Кэрол Дуглас

Черная часовня

© 2001 by Carole Nelson Douglas

© ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

* * *

Посвящается Клэр Эдди, с благодарностью за ее орлиную зоркость редактора и за научный подход к искусству создания книги.

У нее железный характер. Да, да, лицо обаятельной женщины, а душа жестокого мужчины.

Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии[1]

От редактора

Выход в свет этой книги стал большой радостью. Коллеги в академических кругах за глаза прозвали меня «редактором вне закона». В каком же преступлении меня обвиняют? Лишь в том, что мне потребовалось несколько лет на подготовку издания следующей, пятой части дневников Пенелопы Хаксли, описывающих жизнь единственной женщины, которой удалось перехитрить Шерлока Холмса, – якобы покойной Ирен Адлер, персоны, достойной всяческого уважения. Даже мой издатель и читатели присоединились к мольбам об очередном томе.

Ходят слухи, будто задержка публикации доказывает, что содержание дневников – не более чем выдумка, и что мне становится все труднее продолжать обманывать общественность.

Однако шумиха и слухи, как всегда, далеки от истины. Причиной задержки является поразительная природа изложенных ниже событий, на проверку достоверности которых у меня ушли годы.

Кроме того, разбирая материалы мисс Хаксли, я столкнулась с еще одним документом из совершенно чужеродного источника, если можно так сказать. Эта записная книжка или тетрадь в переплете желтого цвета, по-видимому, была изъята или, скорее, просто попала в руки лиц, упомянутых в дневнике. Текст написан не на английском, поэтому мне пришлось искать квалифицированного переводчика, знакомого с особенностями языка девятнадцатого века, который согласился бы дать подписку о неразглашении информации как об источнике, так и о содержании переведенных им записей.

Пусть мои критики знают, что я самоотверженно тружусь над тем, чтобы подготовить к выходу в свет следующий том дневников, непосредственно связанный с данным изданием, представляемым наконец вниманию широкой публики.

Фиона Уизерспун, доктор наук

апрель 2000 года

Действующие лица

Ирен Адлер Нортон. Примадонна родом из Америки, единственная женщина, умудрившаяся обвести вокруг пальца самого Шерлока Холмса в рассказе Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии». Главное действующее лицо серии книг, начинающейся романом «Доброй ночи, мистер Холмс!».

Шерлок Холмс. Всемирно известный лондонский сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.

Годфри Нортон. Британский адвокат, ставший мужем Ирен незадолго до того, как они бежали в Париж, спасаясь от Холмса и короля Богемии.

Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника, спасенная Ирен от нищеты в Лондоне в 1881 году. В прошлом – гувернантка и машинистка; делила квартиру с Ирен и работала у Годфри, до того как пара поженилась. Сейчас проживает вместе с ними близ Парижа.

Квентин Эмерсон Стенхоуп. Дядя воспитанниц Нелл в пору ее службы гувернанткой; в настоящее время британский агент в Восточной Европе и на Среднем Востоке, вновь появляется в романе «Железная леди».

Джон Х. Уотсон. Доктор медицинских наук; бывший сосед и настоящий компаньон Шерлока Холмса в расследовании преступлений.

Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Наследный монарх Богемии, в прошлом ухаживавший за Ирен Адлер и опасавшийся, что та расстроит его свадебные планы. Нанял Шерлока Холмса, желая заполучить компрометирующую фотографию, на которой запечатлен вместе с примадонной. Ирен ускользнула от Холмса, пообещав никогда не использовать фотографию против короля. Судьба свела их вновь в романе «Новый скандал в Богемии».

Инспектор Франсуа ле Виллар. Сыщик из Парижа. Поклонник Шерлока Холмса, автор перевода монографий Холмса на французский язык. Сотрудничал с Ирен Адлер Нортон по делу Монпансье в романе «Авантюристка».

Барон Альфонс де Ротшильд. Глава крупнейшего отделения международного банковского альянса; владелец широкой сети агентурной разведки в Европе, наниматель Ирен, Годфри и Нелл для выполнения различных заданий, большей частью описанных в романе «Новый скандал в Богемии».

Вступление

Едва заметные точки света… похоже, окна крошечных хижин в глубине леса. «Возница, остановите на минутку у тех хижин, вон там, где светятся окна». – «Окна? Это волки!»

Кэт Марсден

Из желтой тетради

Сегодня вечером он голоден.

Он вернулся домой, хоть и сложно назвать это место домом: изможденный, потерянный, одетый не в ту рубашку, что была на нем, когда он уходил. Я требую, чтобы он помыл руки. (Никак не приучится мыть руки.) Стекая, вода пузырилась розовым: что это было, он не мог объяснить.

Он бродяга, как и я. Бездомный и свободный, словно волк в лесах, словно ястреб в небе.

Иногда я думаю, что он бог, а я дьявол.

Иногда – что он дьявол, а я бог.

Что победит, добро или зло?

Кто победит, Господь или дьявол?

Мне нравится этот неуклюжий язык – источник богопротивных забав: убираем «о» из слова «добро», и получаем «бог». Теперь убираем «д» из слова «добро», приставляем ее к слову «зло» и получаем «дьявол»[2].

Еще одна игра в слова: англичанам, как наиболее противоречивым созданиям Господа (или дьявола?), она особенно понравится. Если прочитать слово «бог» задом наперед, на английском, конечно (ведь для любого англичанина нет другой страны, кроме Англии, и нет большего повода для чванства, чем все английское), то получим слово «пес»[3].

И вот мы получаем еще одну игру: слова «бог» и «дьявол», заменяем на «господин» и «зверь».

Так что я – его господин.

Так что он – мой зверь.

И кто из нас двоих в большей мере бог или в большей мере дьявол, чем другой? Он, она. Ты, я. Добро или зло? Когда пишешь на чужом языке, можешь творить с ним все что угодно. Когда живешь в чужом краю, тебе все прощается. Отсутствие бога уничтожает и дьявола, так что к нам мораль неприменима.

Я веду эти записи: я пою торжество зверства, падение богов и ангелов, триумф дьяволов.

Это мой эксперимент. И последний вопрос: что сильнее, жизнь или смерть?

Ответ не так очевиден, как хотелось бы думать цивилизованному миру.

Глава первая

Однажды в Париже

Мне снится женщина, безвестна и мила,

Всегда одна и та ж и в вечном измененье…

Поль Верлен. Сон, с которым я сроднился[4]

Из дневника. 18 мая 1889 года, суббота

Надо быть сильной. Надо зафиксировать свои впечатления, пока они не потускнели.

И все же… немудрено, что мои записи больше напоминают неверные старушечьи каракули, а ведь мне нет еще и двадцати пяти. Я не могу унять трясущуюся руку, как не могу унять и дрожь во всем теле, несмотря на жаркий огонь, пылающий в камине, у которого я сижу.

Я надеялась, что чуждая всем условностям жизнь, которую я вела до сих пор, подготовит меня к встрече с неприятными вещами – теми, которые людям, ведущим жизнь размеренную и обыденную, покажутся отвратительными и странными. Дикими. Шокирующими.

Но такое… как начать рассказ о таком?

Начни сначала, говорю я себе. Я горжусь тем, что внутри совсем не похожа на ту неопытную девчонку, которую видят во мне старые подслеповатые глаза окружающих. А ну-ка, выше нос, малышка! Ты же королева перевоплощений! К тому же мир должен узнать правду. Когда-нибудь.

Как странно: когда на тебя сваливается невыносимое, ум зацикливается на посторонних вещах.

Вот я стою одна на пороге, никем не замеченная, и вижу, что в центре этой ужасной комнаты стоит самый странный предмет мебели, из когда-либо виденных мной. Нечто вроде кресла цирюльника в версальском стиле.

Кресло цирюльника. Фраза вызывает воспоминания о Суини Тодде[5], «демоне-парикмахере», убийце с Флит-стрит в Лондоне – последнем городе, посещенном мной до того, как я оказалась здесь.

А мысль о Суини Тодде, в свою очередь, превращает кровавые разводы, покрывающие обивку кресла, в нечто большее, чем… зловещий вышитый узор.

Я принуждаю свой разум зарегистрировать увиденное и, не позволяя себе отвести взгляд, внимательно рассматриваю фигуры, находящиеся в кровавом кресле.

Мне не забыть своих первых мыслей – настолько они были несвойственны для меня, повидавшей много мерзостей на своем коротком веку:

Только бы не потерять сознание!

Только бы не стошнило!

Только бы не сойти с ума!

Только бы не…

Глава вторая

Однажды во Франции

Жаргона не узнав,

Во Францию не суйся,

Не то английский нрав

Забудешь, как и я.

Томас Гуд. Французский и английский (1839)

Тайны похожи на камешки. Поднимешь такой и думаешь: «Хм, совсем не тяжелый. Зато какой интересный!»

Некоторое время ты носишь камешек с собой, и однажды тебе кажется, что он стал тяжелее. Но ведь нельзя его просто взять и выбросить, а вдруг кто-нибудь найдет? Поэтому ты продолжаешь таскать его с собой. Везде. Всегда. Потом, в какой-то момент, приходит осознание того, что ты уже не сможешь выбросить этот камень, даже если очень захочешь. И тогда наступает миг прозрения: подобранный тобой камешек, оказывается, тяжелее целого мира.

Каждый из нас носит с собой тайны, подобранные почти невольно. Почти, но не совсем невольно. Какие-то из этих тайн – простая галька. Другие – настоящие магниты.

И все они весят намного больше, чем стоят.

Недавно я поймала себя на том, что пытаюсь определить вес одного из таких камней, самого тяжелого из всех, что я ношу с собой. Я рассматривала его, взвешивала, раздумывая: а не передать ли его кому-нибудь другому? Разделенная тайна обретает крылья и становится общим секретом. Но бывает, что для иного непрошеные откровения превращаются в неподъемный груз.

Поэтому я продолжаю нести свой камень – одна.

Нет ничего милее женскому сердцу, чем тихий вечер, по собственному выбору проведенный за рукоделием.

Эта мысль пришла ко мне за вязанием симпатичного чехла для настольного колокольчика, который мы используем для вызова нашей прислуги на все руки, Софи. Зачем колокольчику вообще нужен чехол, остается для меня загадкой. Разве что для защиты от пыли. Хотя бы.

В другом конце гостиной, на кушетке, Ирен читала книгу – увы, очередной французский роман. Она была бы польщена, узнав, что выглядит не менее декадентски, чем Сара Бернар на одном из ее величественных портретов.

На жердочке у старинного рояля наш попугай Казанова попеременно грыз то свою покрытую чешуйками лапку, то уже порядком объеденную виноградину. (Затрудняюсь сказать, какое из этих занятий выглядело более отвратительно.) Время от времени птица хрипло выкрикивала какое-нибудь слово, но две дамы, погруженные в свои мирные занятия, не обращали на нее ни малейшего внимания.

Этот тихий вечер в Нёйи-сюр-Сен, уютной деревушке близ Парижа, был так не похож на вечера в бурлящем жизнью Лондоне, где мы с подругой снимали квартирку в районе Сефрен-Хилл.

С тех пор как восемь лет назад я встретила Ирен Адлер, свойственное мне душевное спокойствие не раз подвергалось серьезным испытаниям. Впрочем, было бы не совсем верно сказать, что я встретила Ирен. Скорее, это она избрала меня объектом, пригодным для спасения. Пролистывая дневники, куда я записывала все события тех лет, я легко улавливаю запашок отчаяния, исходящий от желтеющих страниц, – словно клубящиеся миазмы, непременные атрибуты запруженных лондонских улиц. В Париже куда больше свежего воздуха, но это делает его гораздо менее уютным, чем старый добрый Лондон. Именно этот том моих дневников лежал сейчас на столике около меня.

Когда опускается тьма, сквозь туман начинают мерцать горящие газовые фонари, а булыжники мостовой блестят, словно начищенные сапоги, отчего Лондон становится похож на сказочный город из «Тысячи и одной ночи». С рассветом волшебство рассеивается, и город вновь возвращается к обыденности – по улицам грохочут экипажи, а люди спешат куда-то по делам.

Однако этот обыденный, дневной Лондон мог показаться куда более страшным и пугающим, чем его ночная ипостась. По крайней мере, так представлялось мне – молодой девушке, перебравшейся сюда весной 1881 года. Я бродила по улицам среди толп незнакомых мне людей, держа в руках саквояж со своим нехитрым скарбом, и поражалась, как же меня сюда занесло. Я была одна-одинешенька, без друзей, и впервые за всю свою двадцатичетырехлетнюю жизнь голодна. Идти мне тоже было некуда[6].

Так все и случилось на самом деле: юная и совершенно потерянная, я бродила по улицам, таская за собой не груз тайн, а всего лишь простой саквояж, да и тот едва не был вырван из моих ослабевших пальцев уличным беспризорником. Я осталась бы ни с чем, если бы не Ирен, обрушившаяся на мальчишку, словно гневная богиня Диана-охотница, а вовсе не как богиня мира, чьим именем была названа[7]. Она прогнала чумазого воришку (правда, сначала сунув ему в ладошку монетку) и настояла на том, чтобы угостить меня чаем (который, как оказалось впоследствии, был для нее почти такой же непозволительной роскошью, как и для меня).

Почти сразу же я поняла, что Ирен Адлер была самозванкой. Впрочем, лучше выразиться помягче: она была начинающей оперной певицей, которая, приехав в Англию из Америки, перебивалась небольшими гонорарами за свои услуги детективному агентству Пинкертона, а также любыми другими средствами, которые позволял добывать ее предприимчивый ум.

К примеру, тот роскошный костюм из шелковой тафты медного цвета и шляпка к нему в тон, так поразившие меня при первой нашей с Ирен встрече, были состряпаны из обносков, купленных за бесценок на уличном рынке. Так будущая примадонна умудрилась составить разношерстный гардероб, подходящий к любой роли, которую она намеревалась играть в зависимости от того или иного случая.

Моя спасительница была не только ограничена в средствах, но также оказалась человеком-хамелеоном, не признающим никаких ограничений порядочного общества. Совсем никаких! Бывало, при необходимости она даже позволяла себе наряжаться в мужской костюм! Хотя она с презрением отвергала самый легкий путь к успеху, по которому так часто следуют начинающие актрисы, – покровительство того или иного богатого воздыхателя, готового обменивать банкноты и драгоценные безделушки на знаки женского внимания, – во всех остальных вопросах Ирен придерживалась пугающе расплывчатых нравственных принципов. Лучше всего этический кодекс моей подруги можно описать любимой детской присказкой «что найду – то мое».

Достаточно быстро мне стало ясно, что Ирен нуждается во мне как в моральном компасе. Конечно, ее расчетливость и умение выживать были полезны такой девушке, как я: воспитанной в тепличных условиях, потерявшей место гувернантки и не сумевшей выжить в жестоком мирке служащих универмага.

Мы делили квартирку в итальянском квартале Лондона, Сефрен-Хилл. В то время я ходила на курсы машинописи, где пыталась приручить механического монстра, захватывающего одну за одной все конторы Лондона. Я стала представительницей нового молодого поколения девушек-машинисток и первой женщиной в истории, принятой на работу в адвокатскую ассоциацию – благодаря Годфри Нортону, адвокату, набравшемуся смелости для введения столь революционного новшества, как пишущая машинка.

Годфри. Мое путешествие в глубины прошлого и мысль о Годфри оказались настолько приятными, что внезапное чувство вины за самодовольство заставило меня вздрогнуть, в результате чего я уколола указательный палец вязальным крючком.

– Вот безобразие!

– Что такое, Нелл? – подала голос Ирен.

Я и не подумала признаться в том, что поняла, насколько мало я скучаю по Годфри – ее мужу и своему прошлому работодателю, человеку, который стал мне почти за брата в этой юдоли слёз.

– Вязальный крючок взбунтовался и решил наказать меня за невнимательность. Ерунда. Даже крови нет.

– Будем надеяться, что ты не уснешь теперь на сто лет в ожидании Прекрасного принца.

– Никогда не могла понять, что Прекрасному принцу так понравилось в лежащей бревном Спящей красавице. – Чувствуя, что поймана на эгоизме, я поспешила покаяться: – Вообще-то я размышляла о том, как дома не хватает Годфри. (То, что лично я этой нехватки совсем не ощущала, подруге было не обязательно знать.)

Ирен вздохнула, заложила пальцем страницу, на которой остановилась, и опустила книгу на колени:

– Он уехал совсем недавно. И вернется еще не скоро.

– Как это неприятно! Ротшильды воображают, что могут выдернуть Годфри из дому без предупреждения, когда бы им ни вздумалось.

– Очень неприятно, – Ирен печально улыбнулась, – но очень прибыльно. Да и ему самому нравятся сложности заграничных заданий.

В подрагивающем сиянии лампы, выгодно освещавшем ее лицо, подруга выглядела такой же молодой, как и в день нашего знакомства восемь лет назад. Насколько годы отразились на моих чертах, я не знала. Красавицей я никогда не была, и никто не следил за изменениями в моей внешности, включая меня саму.

Но Ирен, которой недавно исполнилось тридцать, была награждена столькими дарами, что с лихвой хватило бы на нескольких женщин. Видимо, феи-крестные стаями кружили вокруг ее колыбельки, в каких бы диких землях Америки она ни раскачивалась, и щедро осыпали младенца подарками: умом, несравненным голосом, несгибаемой волей и, разумеется, красотой. К счастью, Ирен перепало и несколько недостатков, в которые я при необходимости могла ткнуть пальцем. Один из них не замедлил проявиться.

– Эта деревенская жизнь – такая скукотища, Нелл! – воскликнула примадонна, швырнув ни в чем не повинную книгу на пол. (Впрочем, я бы не назвала указанную книгу невинной, уже хотя бы потому, что написала ее эта ужасная женщина, Жорж Санд, так что, пожалуй, на полу ей было самое место.) – Я просто не знаю, чем себя занять все эти недели, пока Годфри будет в Праге.

– Не думаю, что тебе хотелось бы снова встретиться с королем Богемии.

– Годфри не одобрил бы такую встречу. Он никогда не любил приключения с той же страстью, как я.

– Именно поэтому на важные задания отправляют его, а не тебя. Я не сомневаюсь, что барон Альфонс прекрасно осведомлен о твоих богемских авантюрах.

– Авантюрах! – передразнила меня Ирен, хотя по ее тону было понятно, что слово ей нравится. – Уверена, что, кроме нас самих, никто и не помнит о наших похождениях. Я согласна с тобой, Нелл: Годфри заслуживает, чтобы Ротшильды высоко ценили его способности, ведь он намного больше, чем простой адвокат. Время от времени, знаешь ли, я не против сыграть роль простой спутницы жизни, гордящейся своим супругом.

– Вот именно – сыграть! Для тебя жизнь – не более чем череда ролей. Если тебе прискучил образ оставленной жены, советую вернуться к твоему предыдущему занятию.

– Я уже не та свободная женщина, что прежде. Приведись мне снова выступать, я не буду знать, как и представиться. Ведь Ирен Адлер умерла, по мнению некоторых газет и большей части общества. Разве можно ее воскресить?

– Почему бы не петь под именем Ирен Нортон?

– Потому что она иностранка. Без репутации. Без истории.

Я задумалась. При всей силе воли, когда речь заходила о собственных интересах, Ирен становилась такой же нерешительной, как и любой из смертных. Б́ольшая часть самоуверенности артистических натур – лишь защитная броня.

– А что насчет той дамы, скрипачки?

– Какой такой скрипачки?

– Ну, у нее еще двойная фамилия, через дефис. Первая часть – что-то феодальное, а вторая – индийское, вест-индское.

Ирен посмотрела на меня с тревогой, словно заподозрила, что я внезапно повредилась умом. Затем лицо ее прояснилось.

– Норман-Неруда[8]. Феодально-индийское… ты серьезно, Нелл? Все-таки ты британка до мозга костей! По-моему, она – урожденная Вильгельмина Неруда, вышла замуж за шведа по фамилии Норман. Если я последую ее примеру, то стану Ирен Нортон-Адлер.

Теперь нахмурилась я:

– Ты никогда не следуешь чужому примеру, Ирен. Ты станешь Ирен Адлер Нортон.

Подруга надолго замолчала, пока ее ум был занят обыгрыванием своего нового воплощения. Она никогда не могла устоять перед новой ролью. Или новым обличьем.

Я кивнула в сторону попугая:

– У нас есть пианино для твоих занятий вокалом.

– Да. – С задумчивым видом Ирен подперла лицо сжатой в кулак рукой – мальчишеская повадка, за которую я наказала бы любого из своих подопечных, хоть и не работала гувернанткой уже много лет. Стоит недолго потрудиться воспитателем, и привычка к исправлению чужих ошибок остается на всю жизнь. Однако мне удалось удержаться от замечания.

– А что толку, Нелл, как бы я себя ни назвала? – снова заговорила Ирен. – Я знаю, насколько ухудшились диапазон и тональность моего голоса. Опера не признает любителей. Чтобы оставаться профессионалом, нужно постоянно проходить прослушивания, все время выступать. Если голос не поддерживать в форме, он быстро портится.

– А по мне, твой голос хорош, как и всегда.

– Это потому, что тебе медведь на ухо наступил.

– Да он почти всем на ухо наступил! Ты слишком требовательна к себе. Почему бы не последовать совету Годфри и не попробовать себя на драматической сцене? Карьера актрисы, в отличие от карьеры оперной певицы, не требует постоянной тренировки голоса.

– Не верится, что ты предлагаешь мне заняться столь аморальным ремеслом! – поддела меня подруга.

– С годами я стала более терпимой. К тому же ты теперь замужем… мадам Адлер Нортон.

– Несмотря на твое внезапное благоволение к сцене, она слишком требовательная госпожа. А лучшей актрисой Парижа остается Сара Бернар, и, признаться, я не спешу помериться с ней силами.

– Ты ведь американка, а французы, по одной им известной причине, находят вас занятными. При этом у тебя британская актерская выучка, даже Божественная Сара[9] не может таким похвастаться. К тому же ты куда красивее ее.

– Боже мой, Нелл, ты хвалишь мои способности, американское происхождение, внешность: столько восхищения вредно для меня.

– Не сомневаюсь, но тебя нужно как-то подбодрить. Не спорь! Почему бы тебе не почитать вслух письмо Годфри, пока я занята вязанием? Вот тебе и возможность поупражнять голос. Да и мне это очень нравится.

– Что именно: письма Годфри, или то, как я их читаю?

– И то и другое. Если какие-то отрывки будут слишком… личными, можешь их просто опустить. Я впечатлена способностями Годфри к повествованию. Для адвоката он весьма красноречив. Когда ты читаешь его письма, кажется, будто он сам находится с нами в комнате. Пожалуйста, почитай!

Ирен милостиво согласилась и взяла толстый почтовый конверт со стоящего рядом с ней столика, напрочь забыв о богопротивном романе месье/мадам Санд, который остался валяться на турецком ковре на полу, как и подобает всем произведениям такого сорта.

– Я сама только один раз прочла это письмо, – пробормотала Ирен, бросив на меня странный взгляд из-под черных как вороново крыло бровей. – Могу спотыкаться о неразборчивый почерк.

– Бедняжка Годфри! Писать в поезде – не самое легкое занятие, знаю по собственному опыту. Но он оказался прилежным – составил послание в первый же день путешествия. Оно заслуживает прочтения вслух!

Подруга загадочно улыбнулась, держа в руке письмо, как актриса обычно держит сценарий:

– Приветствие я пропущу, оно слишком цветистое для твоего вкуса.

– От Годфри? Цветистое? Ты меня заинтриговала.

Ирен расправила страницу и начала читать:

– «Моя… дорогая».

Я заметила, что ее взгляд перескочил почти на середину первой страницы, к тому времени как она произнесла «дорогая».

– Ты права, исключительно витиеватое начало для юриста, – вполголоса заметила я наполовину довязанному мной чехлу.

– Это первое его письмо ко мне после женитьбы, – тоже тихо ответила Ирен.

– Если там что-то очень личное, я не хочу слушать дальше.

– Да нет же. – Примадонна отмела мои возражения элегантным взмахом руки.

Мне показалось, в глазах ее при этом появился озорной блеск. При определенном освещении глаза Ирен становились чистого золотого цвета. Одна из крестных-фей наделила ее карие глаза таким теплым оттенком, что сам Мидас мог позавидовать им.

Ирен прочистила горло, привлекая мое внимание: она явно намеревалась превратить чтение письма в театральную декламацию.

– «Моя дорогая, – повторила она, принимаясь за дело. – Хотя я уже проделывал это путешествие раньше, во второй раз дорога кажется мне намного интереснее. Похоже, одиночество является очень наблюдательным, хотя и не слишком веселым попутчиком».

– Очень хорошо сказано, про одиночество.

Ирен подняла взгляд от письма и кивнула в знак согласия.

В течение следующих минут я была погружена в превосходное описание горной местности, лугов и коров, которые я несколько лет назад сама могла наблюдать во время путешествия в Богемию, когда в одиночку отправилась на выручку Ирен.

Повествование Годфри было таким живым и ярким, что я могла, закрыв глаза, легко представить себе описанный им пейзаж.

К сожалению, память также оживила и богемскую эскападу Ирен (о которой я предпочла бы забыть), закончившуюся до появления на сцене Годфри, но приведшую к тому, что король Вильгельм фон Ормштейн преследовал нас с подругой до самого Лондона, где нанял известного сыщика в надежде изъять у примадонны фотоснимок, запечатлевший ее вместе с будущим монархом. Снимок был сувениром, напоминающим о тех днях, когда Вилли был только кронпринцем, а Ирен – звездой оперы. Но прежде всего она была дерзкой американкой, вообразившей себе, что влюбленный правитель европейской страны, пусть даже и крохотной, осмелится жениться на талантливой, умной и энергичной красавице, несмотря на то что она без роду-племени и без гроша за душой.

В тот момент Ирен рассуждала как наивная дурочка, а я – как человек, умудренный опытом, хотя такое распределение ролей мне совсем не по душе.

Одно хорошо: эта история столкнула нас с личностью куда более значительной, чем общепризнанный красавец король: с сыщиком-консультантом Шерлоком Холмсом.

Проницательность Холмса сразу же подсказала ему, что королю Богемии не стоит доверять. Когда Вилли начал стенать, какой Ирен «была бы восхитительной королевой» и как жаль, что «она ему не ровня», Шерлок Холмс оказался достаточно мудр и хитер, чтобы ответить королю: «Из того, что я узнал об этой даме, могу заключить, что вам, ваше величество, она действительно не ровня».

Его реплика навсегда останется в моей памяти, так как я слышала ее из первых уст, когда Вилли с Холмсом пожаловали к Ирен, чтобы попытаться забрать у нее фотокарточку, но нашли дом пустым. Эти слова, хоть и произнесенные при странных обстоятельствах, все равно греют мне сердце. Сколько бы презрения я ни питала к господину, высказавшему похвалу в адрес Ирен, должна признать, что детективных способностей Холмса хватило на то, чтобы разглядеть достоинства моей подруги.

– Нелл, ты слушаешь?

Я вздрогнула, вырванная из воспоминаний окликом Ирен, которая, будучи актрисой до мозга костей, не удержалась, чтобы не проверить, какое впечатление оказывает на меня ее чтение.

– Ну конечно. Очень интересно, – пробормотала я. – Продолжай, пожалуйста.

– «Должен сказать, – вновь заговорил Годфри устами Ирен, – что, лишенный роскоши бесед с попутчиками, я поддаюсь странному очарованию окружающей меня сельской местности. Возможно, все дело в нескончаемой извилистой дороге, ведущей все выше, к ослепительным белым вершинах, чуть подкрашенным заходящим солнцем. Чувствуешь себя лилипутом, дерзнувшим взобраться на тело Гулливера, хотя мелькающие за моим окном луга, конечно же, куда плодороднее под мягкой кожей земли, чем кости и сухожилия спящего гиганта».

– Надо же, ну прямо мистер Теннисон[10], – прокомментировала я, размеренно работая крючком.

Разве может быть что-нибудь уютнее домашних посиделок с чтением вслух в теплом свете лампы? Я вздохнула с чувством совершенного умиротворения.

– «Наш поезд, – повествовал Годфри далее, – состоит всего из одиннадцати пассажирских вагонов и паровоза темно-зеленого цвета, украшенного множеством позолоченных завитушек. Этот прилежный механизм тянет состав в гору с упорством быка, атакующего тореадора: опустив упрямую голову так низко, что рога – или, в данном случае, решетка локомотива – касаются путей; мощные легкие (сиречь топка) работают во весь размах, так что мимо окон проносятся клубы пара. Мы слышим шумное дыхание зверя (чух-чух) и не можем сдержать волнения, чувствуя, как он тянет нас все выше и выше, в Альпы. Мы чувствуем, как наши спины вдавливает в обитые плюшем спинки сидений. Мы тяжело дышим, будто двигаем паровоз собственными силами. Каждый мускул напряжен, и вместе с поездом мы поднимаемся вверх, почти вертикально, словно собираемся пронзить само небо…»

– Боже мой, – перебила я. – Я проезжала несколько крутых склонов по пути в Богемию, когда ринулась спасать тебя от вероломного короля, но не могу припомнить, чтобы они привели меня в такое напряжение, как описывает Годфри. У меня сердце колотится от его рассказа.

– Да уж, – пробормотала Ирен, не сводя глаз со страницы. – Возможно, я декламирую слишком драматично.

– Не исключено, – согласилась я, – но не останавливайся! Похоже, этот несчастный паровоз от напряжения может свалиться с горы вместе со всеми своими пассажирами.

Ирен снова начала читать:

– «И вот мы оказываемся в укутанной белой шалью гористой стране. Сверкающий снежный покров кажется мягким и прохладным, как пуховое одеяло, и манит нас скорее достичь вершины. Из окна мы видим розовые отблески заходящего светила на ослепительных вершинах.

Наш паровоз работает изо всех сил, будто стараясь опередить солнце, – стальной таран, полный решимости пробить надменную гору, розовеющую в последних лучах заката.

То ли клубы пара, то ли обычные облака, заплутавшие в горных вершинах, проносятся мимо наших окон. Все, что мы можем слышать, – это монотонный, но неудержимый перестук поршней.

И все же движение вверх замедляется, будто мы зависли над пропастью, не уверенные в том, что у нас достаточно сил, чтобы изменить баланс и перевалить на другую сторону.

А потом длинный стальной таран проходит последнее препятствие: туннель, пробитый в камне и снегах Альп. Тьма окутывает нас, в то время как свисток паровоза заходится в триумфальном кличе. С ревом мчимся мы сквозь толщу сплошного камня, выровнявшись и набирая скорость: все быстрее и быстрее, вниз.

Когда мы показываемся с другой стороны, ослепительная белизна снега и пара кажется отблеском рая, иного мира. Будто лучи закатного солнца, снисходят на пассажиров умиротворенность и спокойствие; из лесистых долин под нами поднимаются сумерки.

Напряжение осталось в прошлом, и мы позволяем себе задремать в мягких креслах, касаясь лбами холодных стекол, безучастные к великолепному пейзажу, разворачивающемуся за окнами подобно декорациям на сцене.

Мы покорили гору, мы приручили ее, и все остальное – не важно».

В тишине, наступившей за последним отрывком, я перевела дыхание и обнаружила, что, оказывается, на время забыла о вязании.

– Даже не знаю, кому аплодировать: тебе или Годфри! Захватывающий отрывок. Даже волнующий. Я чувствую себя вымотанной.

– Я тоже, – призналась Ирен, уставившись на язычки пламени, пляшущие в маленьком камине нашей гостиной. – Выступления всегда требуют такого напряжения…

– Никогда бы не подумала, что поездка на паровозе в гору может быть настолько увлекательным занятием, а я ведь путешествовала по той же дороге.

– Одна, – добавила Ирен.

Я кивнула.

– А также не одна, – мимоходом заметила подруга.

– О чем это ты?

– Я хочу сказать, что обратно ты ехала в компании Квентина Стенхоупа. Ты и тогда не заметила волнующих сторон железнодорожного альпинизма?

– Ах, не в той степени, как их описывает Годфри. Возможно, подобная реакция – результат путешествия в одиночку. Когда не с кем поговорить.

– Тебе лучше знать, – произнесла Ирен, обмахиваясь письмом, как веером. В отблесках огня ее лицо выглядело раскрасневшимся.

– Это и все письмо?

Подруга бросила взгляд на последнюю страницу:

– Как ни странно, да. Очевидно, путешествие пробудило в Годфри талант… к описаниям.

– Говорят, что странствия расширяют кругозор.

– И правда говорят. – Ирен посмотрела на меня: – Я уверена, что ты тоже так считаешь, Нелл.

Глава третья

Нелл и ночные посетители

– Месье ле Виллон, если не ошибаюсь, из парижской полиции высоко отзывается о ваших поразительных дедуктивных способностях…

– Месье ле Виллар, – поправил меня мистер Холмс.

– Да, вы правы! Эти французские имена так похожи.

Кэрол Нельсон Дуглас. Железная леди[11]

Ночью в деревне темно, как в загробном мире, и тихо, как в исповедальне. Всякому ясно, что его дом – не более чем искусственный островок, затерянный в океане бескрайних полей, полном невероятных диких существ, что рыскают вокруг.

Яростный стук посреди ночи в дубовую дверь по звуку очень похож на залп мушкетов под открытым настежь окном.

Я резко села в постели; сердце летело вскачь, как карета, запряженная четверкой лошадей. Луна почти не светила, и прямоугольник окна в моей спальне был совершенно черным.

В дверь снова заколотили. Кажется, кто-то решил взять приступом наш скромный коттедж.

Очередной шквал стука заставил меня опустить ноги на холодный пол, пока руки хаотично двигались в кромешной темноте, нащупывая спички и зажигая свечу.

Я схватила домашний халат, впопыхах стараясь попасть в просторные рукава, когда увидела свет, пробивающийся в щель под дверью спальни.

Шаги на лестнице!

Кто-то забрался в дом?

Перебросив косу за спину, чтобы она не вспыхнула от огонька свечи, я схватила оловянный подсвечник, намереваясь при необходимости использовать его как оружие, и выбежала в коридор.

Я едва успела увидеть, как мелькнули длинные каштановые волосы Ирен, горным потоком струящиеся по ее парчовому халату. Через секунду она исчезла вслед за пятном света, мерцающим перед ней по лестнице.

Не думая об осторожности, я поспешила вниз, позабыв обо всех прочих страхах, кроме страха за подругу.

Она уже была у широкой входной двери, стараясь открыть задвижку свободной рукой.

– Нелл! Хорошо, что ты здесь. Подержи-ка.

Теперь я была вылитая Леди со Светильником[12], с той только разницей, что во второй руке у меня был тяжелый подсвечник.

Ирен снова набросилась на задвижку.

– Нельзя никого впускать, Ирен, – предостерегла я. – А вдруг это грабители? Да наверняка грабители!

– Грабители не стучатся!

– Значит, хулиганы придумали какую-нибудь мерзкую выходку. Софи сегодня осталась у себя. Мы с тобой одни в целом доме.

– Не совсем одни. – Ирен зловеще улыбнулась и показала на рукоять небольшого револьвера, выглядывавшего из кармана ее халата.

В тот момент, когда подруга наконец одолела задвижку, а я открыла было рот для очередного возражения, стук повторился и дверь буквально распахнулась настежь.

Ирен сделала шаг назад и выхватила масляную лампу у меня из рук, приподняв ее над головой так, чтобы рассмотреть посетителей.

Так я и думала: это были незнакомые мне мужчины. Двое.

Темные фигуры в плащах, проскользнувшие в нашу гостиную воплощениями самой тьмы, заставили отступить даже Ирен.

Ее маленький испытанный револьвер показался мне в тот момент уж совсем крохотным. Я быстро огляделась в поисках чего-нибудь такого, что могло послужить в качестве дубинки. Увы, взгляд наткнулся только на корзину с зонтиками, да и то между мной и ее содержимым сейчас стояла Ирен.

– Мадам, мадемуазель, – произнес один из незнакомцев, скорее кивая в нашу сторону, чем кланяясь.

Как я и подозревала, французы! Чем дальше, тем хуже. При этом незваные гости осведомлены о том, что одна из нас замужем, а другая в девицах. Они, должно быть, следили за нами.

– В доме есть кто-нибудь еще? – требовательно спросил незнакомец, заглядывая в комнату поверх наших плеч.

– А вы как думаете? Что мы принимаем гостей в такое время, в ночь-полночь? Только француз мог задать подобный вопрос! – Ирен отступила еще на шаг и вытащила из кармана револьвер.

– Мадам Нортон, – с упреком воскликнул говоривший и снял наконец свою шляпу с обвислыми полями.

– Инспектор ле Виллар, – произнесла в ответ примадонна, возвращая револьвер обратно в карман. – В этом плаще и шляпе вы выглядите как настоящий злоумышленник. Почему же вы сразу нам не представились? Прошу вас, проходите.

Я поплотнее запахнула домашний халат.

– Прошу прощения за то, что потревожил вас в такой час, – продолжал полицейский с ужасным французским акцентом. – Мы делаем это не из прихоти, но только потому, что не имеем другого выхода. Когда сильные мира сего отдают приказ, серым мышкам вроде нас остается только повиноваться.

– О, вы не похожи на мышь, – засмеялась Ирен. – Да и я тоже. – Она повернулась ко мне: – Нелл, ты можешь пойти наверх и одеться, пока я устраиваю наших посетителей в гостиной. Судя по всему, они пожаловали со срочным делом, так что тут не до формальностей.

Я поспешила вверх по лестнице, благодарная за то, что могу избавить гостей от ужасного вида моего дезабилье. С другой стороны, мне не терпелось узнать, что привело инспектора французской полиции и его спутника в наш сельский домик в такой час.

Но Ирен, как всегда, права: хотя бы одна из нас должна быть прилично одета и готова встретить любые обстоятельства достойно. В спешке и почти полной темноте я натянула нижние юбки и корсет, кое-как завязала шнурки на ботинках и застегнула платье, перепутав все пуговицы.

Пока я переодевалась в холодной спальне, озябшие пальцы дрожали в такт мерцающему огоньку свечи и упорно отказывались меня слушаться.

Наконец я посчитала, что выгляжу достаточно прилично, и поспешила вниз.

В гостиной Ирен уже зажгла две масляные лампы. Господин, пришедший с инспектором ле Вилларом, склонился над почерневшими дровами в камине, стараясь воскресить уже давно погасший огонь.

Свой револьвер Ирен небрежно оставила на столике рядом со своим креслом, как я могла бы, например, бросить без присмотра вязальные спицы.

Впрочем, моего рукоделия нигде не было видно, а инспектор не только водрузил на мой рабочий столик свою промокшую насквозь шляпу, но и занял мое излюбленное кресло.

Мне пришлось, словно попугаю на жердочке, примоститься на обитой гобеленовой тканью скамеечке рядом с креслом Ирен.

– Поверьте, что я был категорически против этого, – говорил Франсуа ле Виллар, когда я зашла в комнату. Мое появление он проигнорировал, да и на Ирен старался не смотреть. Инспектор выглядел щеголеватым типом, в основном благодаря пристрастию к воску для усов, но мне было приятно, что он ведет себя как приличествует джентльмену, и не пялится на даму, одетую в домашний халат.

Ирен же ее внешний вид мало беспокоил. Несомненно, сказывались ее театральные привычки: актеры и певцы вечно ходят полуодетые, что на сцене, что за кулисами. Это искажает их понятия о приличиях.

То, насколько неприличным ее внешний облик кажется мне, интересовало подругу еще меньше. Ее пальцы барабанили по столу рядом с револьвером. Будучи в рассеянном или беспокойном настроении, она частенько безмолвно выстукивала пальцами ту или иную мелодию.

– Инспектор, вы изложили все возможные аргументы, по которым вам не следовало сюда приходить, а тем более оставаться здесь, – кивнула Ирен. – Теперь, когда возражения против исполнения вами служебных обязанностей исчерпаны, не могли бы мы перейти к сути вопроса? Кто из сильных мира сего взвалил на вас столь неприятное поручение? Если вы, конечно, осмелитесь назвать его имя вслух.

Пока инспектор ле Виллар прикидывал, с чего начать, Ирен повернулась ко мне:

– Возможно, господа захотят чего-нибудь выпить.

– Нет! – почти вскрикнул ле Виллар. – На угощение нет времени. Вы немедленно должны сопровождать меня в Париж. Это дело сложно объяснить, вам лучше все увидеть самой.

Мужчина у камина выпрямился и начал что-то быстро говорить по-французски.

По мере того, как он говорил, Ирен слегка подалась вперед, потом выпрямилась в кресле, затем вытянулась в струнку, будто марионетка, которую невидимая рука дергает кверху за ниточку. Она всем своим видом демонстрировала внимание, а я даже не понимала причины ее озабоченности!

Каждый раз, когда кто-нибудь тараторит на иностранном языке, словно зачитывая список покупок, мне кажется, что голова у меня вот-вот лопнет! Ирен болтала по-французски не хуже лондонской горничной, в то время как я могла разобрать только отдельные слова, не улавливая смысла разговора.

Ле Виллар сидел в моем кресле, понурившись и опустив глаза. Собеседники несколько раз упомянули «abbot noir»[13]; что бы ни значили эти слова, на лице Ирен я читала беспокойство и недоверие.

Мне в голову пришла мысль, что непримечательный господин, сопровождающий ле Виллара, не его помощник, как я подумала вначале, но, напротив, выше инспектора по званию.

– Придется поехать, – пробормотала Ирен сама себе; я лишь чудом ее расслышала. Вдруг она резко встала, стряхнув с себя странное оцепенение. – Мне нужно одеться.

Мужчины нетерпеливо переглянулись.

– Это займет не более четырех минут, господа, – сухо добавила Ирен, разгадав их опасения. – Можете засечь время…

Не закончив предложения, она уже взлетала вверх по лестнице со скоростью породистого скакуна на бегах.

Инспектор ле Виллар и вправду полез под свой насквозь промокший плащ и, вытащив из кармашка жилетки золотые часы, со щелчком открыл крышку.

Я перебралась в кресло Ирен, но так и не представленный нам незнакомец по-прежнему не пожелал садиться, даже на свободный шезлонг возле потрескивающего теперь камина.

Казанова в клетке под покрывалом вдруг издал каркающий звук, напугав обоих гостей.

– Попугай, – объяснила я.

– Le perroquet, – перевел инспектор для своего начальника.

Тот важно кивнул.

Шум в передней возвестил возвращение Ирен… одетой, как я и опасалась, в мужской костюм.

Инспектор вскочил с кресла; я последовала его примеру.

– Время? – требовательно спросила примадонна.

– Четыре минуты, мадам, – признал он.

Ирен сгребла револьвер со стола и сунула его в карман сюртука.

Ее волосы были забраны наверх в прическу, небрежность которой только придавала хозяйке очарования. Вообще-то, на этот раз она и не старалась походить на мужчину, хотя однажды я уже была свидетельницей блестящих способностей Ирен к подобному перевоплощению. Однако теперь ее костюм служил не для обмана, а лишь для скорости и удобства – или так мне тогда показалось. Даже я в глубине души признавала, что женская версия мужского костюма, например вроде той, что Сара Бернар надевала для работы над скульптурами в своей студии, была не лишена определенного обаяния. Но Бернар предпочитала светлые тона, как американский писатель Марк Твен, в то время как Ирен была одета в черное: сюртук и брюки из тонкой шерсти, изящные ботинки на достаточно высоком каблуке. Облик смягчал лишь повязанный на шее шелковый шарф цвета слоновой кости.

Инспектор ле Виллар посмотрел на нее настороженно:

– Знаете ли вы, мадам, что вас могут арестовать за появление в таком виде в общественных местах?

– Неужели? Уверена, что в компании инспектора и самого префекта полиции я смогу заниматься делом, не отвлекаясь на подобные пустяки. Думаю, что для места преступления подойдет именно такой костюм. Предлагаю вам самим проверить, права ли я. – Она повернулась ко мне: – Нелл, не жди меня. Я могу вернуться нескоро.

– Разумеется, я и не собираюсь ждать, – твердо ответила я. – Я еду с тобой.

Даже не понимавший ни слова по-английски мужчина сообразил, что я собираюсь делать. Не будь сложившаяся ситуация настолько напряженной, меня бы позабавило наблюдение за последовавшей реакцией французов, почти такой же возмущенной, как и при появлении Ирен в ее непривычном для дамы костюме.

Они заговорили разом, по-французски, сначала друг с другом, потом обращаясь к Ирен и, наконец, ко мне. Они приказывали, они умоляли. Убеждая и бранясь, они дошли до грани истерики, что весьма свойственно французам, когда они достаточно распалятся.

Думаю, своими бурными излияниями они хотели сказать только одно: мое присутствие не потребуется. По крайней мере, так Ирен перевела для меня их тарабарщину.

Между тем я незаметно переместилась к выходу. Одно из многих достоинств женского платья заключается в том, что в нем можно скользить, будто не касаясь пола. А преимущество в любой ситуации остается на стороне того, кто умеет плавно передвигаться. Я научилась этому у Ирен, которая была непревзойденным мастером как в искусстве незаметных перемещений, так и в умении навязать свою волю другим.

– Вздор! – Я взирала на собравшихся со всей твердостью, на какую была способна. – Ирен, ты собираешься отправиться неизвестно куда… посреди ночи… в компании двух мужчин, лишь с одним из которых ты знакома: это совершенно неприлично! Я должна сопровождать тебя. Объясни им это.

Ирен так и сделала, явно забавляясь. Полицейские снова начали увещевать меня, еще громче прежнего, так безбожно мешая английские и французские слова, что я совершенно перестала понимать их.

– Если мы на самом деле торопимся, – перебила я инспектора ле Виллара, – то не следует ли продолжить спор по пути в Париж?

Будто не веря своим ушам, полицейские уставились на Ирен.

Та пожала плечами: типично галльский жест.

– Она англичанка, – произнесла моя подруга, будто это все объясняло.

Возможно, так оно и было.

Глава четвертая

Дом, немилый дом

Хозяйке приказано было брать только тех девушек, чья внешность выдавала в них молодых особ не менее семнадцати лет от роду…

Циркуляр (1842)

Через некоторое время мы с Ирен сидели напротив друг друга на обитых кожей диванах экипажа, пока возница щелкал кнутом над холками измученных лошадей, тащивших трясущуюся пролетку по темным проселочным дорогам.

Блики от светильника экипажа плясали по нашим лицам, и за всю дорогу мы не обменялись ни словом, по крайней мере до тех пор, пока копыта лошадей не застучали по мостовым Парижа, а пространство вокруг не наполнилось туманом вперемешку с сиянием газовых уличных фонарей, похожим на жидкий лунный свет.

Я чувствовала ароматы реки и вечерней сырости, дым костров, слабый запах навоза.

Ирен попыталась завести негромкий разговор по-французски с нашими провожатыми, спросив их о чем-то. Те ответили коротко, почти резко. Тогда она повернулась ко мне:

– Было совершено ужасающее преступление. Нам не сообщают всех деталей, потому что меня позвали в качестве переводчика, а излишняя осведомленность может помешать мне непредвзято исполнить свою роль. Они нашли очевидца преступления, молодую девушку-американку: ее-то я и буду допрашивать.

– Инспектор ле Виллар говорит по-английски достаточно хорошо, чтобы провести допрос свидетеля-американца.

– Неужели, Нелл? А вот префект так не считает, и в данном случае я с ним соглашусь. Женщине проще завоевать доверие незнакомого человека.

Я с сомнением посмотрела на костюм подруги.

– Если преступление и вправду настолько жестокое, как его описали, бедное дитя даже не заметит, как и во что я одета, – отмахнулась она.

– Так очевидец ребенок? Тогда хорошо, что я поехала с тобой. Английская гувернантка способна ладить с детьми как никто другой.

– Пожалуй.

Я насторожилась, как делала всякий раз, когда Ирен соглашалась со мной.

– Ты прихватила с собой блокнот и карандаш, Нелл?

– Я никогда не выхожу без них. Я и еще кое-что с собой прихватила.

– Вот как?

Я наклонилась поближе к подруге и прошептала ей на ухо, до которого теперь, когда волосы были забраны кверху, оказалось намного проще добраться:

– Шатлен с брелоками. Разве ты не заметила цепочку у меня на талии? Она производит столько шума!

Губы Ирен сложились в усмешке, которую она тут же постаралась спрятать. Подозреваю, что у нее было меньше веры в возможности моего шатлена – серебряной цепочки с прикрепленными к ней полезными мелочами, подарка Годфри, – чем у меня. Но для меня он был не менее важен, чем для Ирен – ее пистолет: без него я чувствовала себя обнаженной. Какое гадкое выражение! Разумеется, я никогда не чувствовала себя обнаженной – немыслимое состояние для любой порядочной женщины.

Когда Ирен помогала мне выбраться из экипажа, я увидела, что остановилась мы позади величественного здания одного из шикарных отелей Парижа. Большинство крупных гостиниц столицы размещались в зданиях роскошных городских домов, которые веками принадлежали благородным фамилиям Франции и поменяли хозяев только в наш новый индустриальный век. Я не понимаю, зачем французы вносят путаницу в понятие гостиницы, называя «отелями» и другие здания, не предназначенные для постоя широкой публики[14].

Я приподняла юбки, чтобы не вымарать подол сажей, глиной и прочими еще менее приятными разновидностями грязи, покрывающими улицы города. Вскоре мы уже спешили через лабиринт служебных комнат, которых всегда так много за массивными фасадами подобных шикарных зданий.

В полутемной каморке нас ожидал мужчина, одетый в изрядно помятый костюм. Инспектор взял с грубо сколоченного стола лампу и пошел вперед, освещая нам путь.

Мы стали подниматься по узкой черной лестнице, впитавшей в себя запах пота многих и многих работников, а также… ох, неизменную чесночную вонь, угольную пыль и другие отвратительные субстанции, присущие любому дому, но тщательно изгоняемые из парадных залов.

Все мое внимание было направлено на то, чтобы не запутаться в собственных юбках на узкой крутой лестнице. Так и не представленный мне француз довольно крепко держал меня за локоть, уверенно направляя мои шаги.

Мы оказались на третьем этаже, где нас провели по извилистому коридору, то поднимавшемуся на несколько шагов вверх, то снова опускавшемуся до привычного уровня, откуда мы выбрались в холл, достаточно широкий, чтобы все четверо могли идти по нему в ряд.

Однако вскоре я обнаружила, что трое из нашей компании действительно шагают плечом к плечу, тогда как я осталась семенить сзади. Мои попутчики возобновили разговор на французском, шепотом обмениваясь фразами, которые я при всем желании не смогла бы перевести, даже если бы расслышала. И снова не раз всплыл «черный аббат».

Благодаря годам работы в опере Ирен с легкостью осваивала иностранные языки. В бытность свою гувернанткой я не раз замечала, что обладатели музыкального слуха обычно были одарены и в таких дисциплинах, как математика и языки. Впрочем, моя подруга до сих пор не проявляла особой склонности к цифрам – если только цифры не были прописаны на векселях, разумеется.

Когда мы поравнялись с закрытой дверью, мужчины встали по обеим сторонам от прохода, а инспектор предупредительно распахнул перед нами створки.

Не колеблясь ни секунды, Ирен вошла в комнату. Я было замешкалась, но тут же испугалась, что этот ужасный человек захлопнет дверь у меня перед носом: оставаться в коридоре в компании двух французов вовсе не входило в мои планы.

Поэтому вслед за Ирен я вошла в самую необычную комнату, которую мне приходилось видеть в своей жизни. А после посещения покоев мадам Сары на бульваре Перейр, заполненных павлиньими перьями, медвежьими шкурами, змеями и гепардами, я могу с уверенностью утверждать, что некоторый опыт по части необычного у меня имеется.

Комната оказалась теплой и светлой, и только теперь я поняла, насколько меня утомила дорога сюда.

По полу голубого мрамора, словно острова в океане, были разбросаны обюссонские ковры. Их нежные розовые, голубые и золотистые тона переплетались в причудливые узоры, напоминая вытканные акварели. Мебель по богатству не уступала коврам. Комната была заставлена обитыми декоративной тканью стульями и диванами с резными позолоченными подлокотниками и ножками. Казалось, предметы обстановки одеты в придворные наряды, отделанные золотым кружевом. Блики свечей отражались в хрустале канделябра, по ценности не уступающего знаменитому Бриллиантовому поясу Марии-Антуанетты, который мы с Ирен и Годфри в свое время спасли от мрака исторического забвения.

Увы, та история по большей части не знакома миру. Уже тогда, в первые месяцы нашего знакомства, я собирала секретную информацию для Ирен, ибо не было никаких сомнений в том, что она спасла меня от участи куда более страшной, чем столкновение с уличным беспризорником. Ирен была убеждена в том, что Годфри Нортон знает местонахождение пропавшей реликвии королевы Марии-Антуанетты, который примадонна пыталась разыскать по заданию американского ювелира мистера Тиффани. Поэтому мне была отведена роль шпионки при Нортоне и, по совместительству, его машинистки.

Стоит ли упоминать, что под конец истории мистер Тиффани выкупил у Ирен обнаруженные ею драгоценности французской короны, Ирен и Годфри поженились, и мы втроем обосновались во Франции, причем на тот момент и моя подруга, и мой бывший наниматель считались погибшими в железнодорожной катастрофе!

И вот теперь я в Париже, веселом и грешном сердце Франции, разглядываю сообщников Марии-Антуанетты в ее преступлениях против народа: картины, изображающие бледных, красноносых, разодетых в пух и прах французских аристократов давно минувших лет. Портреты этой изысканной компании в накрахмаленных париках, сплошь в резных позолоченных рамах, покрывали почти все стены, нарядные, словно подарки ко Дню святого Валентина.

Посреди всей этой – что ж, французы иногда умеют метко подобрать словечко (в конце концов, кому как не им знать толк в излишках) – посреди всей этой frou-frou[15] я наконец заметила живого человека из плоти и крови, юную девушку.

Она одиноко сидела посередине очень длинного, обитого гобеленовой тканью дивана в стиле Людовика Четырнадцатого с таким количеством позолоченных ножек, будто это был не диван, а гусеница, случайно пробежавшая по столу мастера сусальной позолоты.

Меня поразили огромные, глубоко посаженные глаза на овальном лице с выразительным подбородком и густыми бровями. Ее темные локоны были уложены в прическу куда более замысловатую, чем забранные вверх волосы Ирен, а по-девичьи тонкую фигуру обтягивал корсаж нежно-розового вечернего платья с глубоким вырезом и почти без рукавов. Она выглядела свежо и бодро, как любая английская девушка восемнадцати лет. Помнится, одна из моих бывших воспитанниц, милая Аллегра Тёрнпенни…

Разумеется, примадонна в своем темном мужском костюме не преминула прервать мои воспоминания, испортив идиллическую картину.

– Меня зовут Ирен Адлер Нортон, – представилась она в той деловитой американской манере, к которой обычно прибегала при общении с пожилыми влиятельными мужчинами. Чем больше была разница между положением моей подруги и статусом тех, к кому она обращалась, тем меньше формальностей она соблюдала. Кое-кто подумает, что подобная манера могла сыграть против Ирен, но на деле ее всегда принимали снисходительно и с любопытством. Без сомнения, годы, проведенные примадонной на сцене, научили ее не только тонко чувствовать человеческую природу, но и манипулировать ею. – А это – моя подруга Пенелопа Хаксли, – продолжила Ирен отрывисто, хоть и негромко. – Мы здесь для того, чтобы помочь вам.

На фоне роскошной обстановки мрачная фигура подруги напоминала злодея из мелодрамы, если бы не ее явно женское лицо и буйные локоны.

Она опустилась на стул рядом с девушкой так, чтобы быть к ней лицом, а мне досталось кресло с противоположной стороны дивана, в целых десяти футах[16] от них.

– Хотя мы с мисс Хаксли и жили раньше в Лондоне, теперь поселились недалеко от Парижа. И разумеется, до того как перебраться в Европу, я много лет обитала в Америке.

Никогда еще я не слышала, чтобы Ирен так охотно болтала или сообщала столько деталей о нашей жизни и перемещениях совершенно незнакомому человеку.

Тут я заметила, что девушка, внешне представлявшая собой образец самообладания, сидит очень тихо, будто позирует для мистера Уистлера[17]. Ее сложенные на коленях руки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели, а на приятном лице застыло неестественное выражение спокойствия, скорее напоминающее маску из греческой трагедии.

На столике на серебряном подносе я заметила графин с какой-то темной жидкостью, окруженный хрустальными бокалами на коротких ножках. Один из бокалов был наполовину полон. Зная экстравагантную привычку французов наполнять стакан только до половины, а потом ждать, пока напиток «подышит», я предположила, что из бокала еще не пили.

Девушка, казалось, не замечала странного костюма Ирен, как и не слышала обращенных к ней слов.

– Как ваше имя? – спросила примадонна самым добрым тоном из всех возможных.

В первый раз за все время девушка подняла на нее глаза. Она была похожа на испуганную птаху.

– Имя? Э-э…

– Здесь, заграницей, меня зовут Ирен, – сообщила моя подруга, – но раньше в Штатах, конечно, я была просто Эрин. А вот мисс Хаксли именовалась Пенелопой. Во всяком случае, пока не встретила меня, потому что я зову ее Нелл. Ну так как ваше имя?

Болтовня Ирен дала девушке возможность собраться с мыслями, которые явно были у нее в большом беспорядке.

– Здесь меня зовут Розой, – наконец ответила она неуверенно, будто бы сомневаясь в собственных словах.

Я вмешалась в разговор, желая приободрить девушку:

– Роза. Какое милое имя! Очень английское.

Серо-голубые глаза метнулись в мою сторону.

– Вообще-то так мое имя переводят французы. Дома… на самом деле… меня зовут Пинк[18].

– Пинк? – повторила я, озадаченная таким неуместным именем.

– Пинк, – с одобрением откликнулась Ирен. – Розовый – прекрасный цвет как для девушки, так и для садовых роз. – Она улыбнулась девушке: – Он вам очень идет! А теперь, Пинк, как вы видите, сюда прислали не полицейских из участка, а нас с Нелл, поскольку мы надеемся, что вам будет легче говорить на родном языке и со своей соотечественницей-американкой, женщиной.

Девушка (язык не поворачивается назвать ее Пинк!), вздохнула так глубоко, будто хотела разорвать шнурки, стягивающие ее корсет.

– Вы должны простить меня. За всю свою жизнь я не видела ничего настолько ужасного.

– Пока вы прожили совсем недолго, – заметила моя подруга.

– Но мне уже девятнадцать! – ответила девушка с вызовом.

– С кем вы прибыли в Париж? – продолжала Ирен.

– Ни с кем. Одна. – Весь ее запал куда-то вдруг подевался. – Я живу здесь.

– Здесь – это в?..

Простой вопрос поверг нашу собеседницу в глубокую задумчивость. Она обвела взглядом богатое убранство зала, дотронулась до вышитой бисером ткани своего платья, будто бы удивляясь увиденному, и снова вздохнула:

– Это в maison de toĺerance[19].

У меня все внутри похолодело. Я знала, как по-французски будет «дом», а слово «терпимость» звучало почти одинаково на обоих языках. Сейчас оно казалось мне синонимом той гадкой ситуации, в которой я оказалась. Значит, мы в заведении, по-французски называемом «бордель». О, это был очень элегантный бордель, рассчитанный на посетителей голубых кровей и исключительно богатых, но тем не менее – бордель.

Ирен же, услышав жуткое откровение, даже ухом не повела.

– Вы уже пили бренди? – кивнула она в сторону бокала.

Девушка покачала головой.

– Вам непременно стоит сделать глоток, сугубо в медицинских целях. Нелл, не могла бы ты?..

Теперь я поняла, что молодая женщина находится в шоке… а кто не был бы, окажись он вдруг в борделе, пусть и шикарном?

Я переместилась на диван и села рядом с нашей новой знакомой. Держа хрупкий бокал, как медицинскую склянку, я поднесла его к губам девушки:

– Пригубите. Знаю, невкусно, да и запах ужасный, но вам станет легче.

Девушка странно посмотрела на меня, но повиновалась. Сделав крошечный глоток, она потянулась к бокалу и взяла его за хрустальную ножку. Передавая напиток, я почувствовала, как дрожат пальцы у бедняжки, но была рада тому, что она, по крайней мере, расцепила сведенные судорогой руки.

Вернувшись в свое кресло, я заметила, что Ирен одобрительно мне кивает.

– Не увлекайтесь, – посоветовала она девушке. – Вам нужно прочистить разум, а не утопить в алкоголе воспоминания. Ну вот и славно. Знаете, нам ничего не рассказали о том, что здесь произошло. Мы целиком полагаемся на вас.

Эффект от бренди превзошел наши ожидания. Пинк встряхнула очаровательной головкой, будто после долгого сна, и требовательно спросила:

– Зачем вы здесь? Вы не из полиции. На континенте женщинам не позволяется вмешиваться в подобные дела.

– А в Соединенных Штатах позволяется? – удивилась я.

– Разумеется, Нелл! – Ирен даже не посмотрела на меня, полностью сосредоточившись на девушке. – Я ведь работала на агентство Пинкертона, когда жила в Америке, а потом и в Англии, хотя и недолго.

Наша собеседница ухватилась за знакомое название:

– Пинкертон? К Пинк прислали агента Пинкертона? Просто безумие… впрочем, тут все – сплошное безумие. Да к тому же я только начала учить язык.

Пинк вдруг засмеялась так резко, что расплескала бренди, а потом закашлялась – до слез на глазах, до икоты.

Я узнала начинающуюся истерику и уже было поднялась, чтобы успокоить бедняжку, когда Ирен жестом остановила меня.

– Значит, поэтому вы одеты как мужчина? – спросила Пинк сквозь слезы и икоту. – Я чувствую себя Алисой в Стране чудес, как если бы вы были Белым кроликом, а не леди Пинкертон в мужском костюме… Простите меня. Обычно я не такая идиотка. Но это было так ужасно! Самая ужасная вещь на свете. Ужасная до тошноты.

Я уже не горела желанием услышать подробности дела, которое должна была расследовать Ирен.

– Рассказывайте, – велела примадонна и откинулась в кресле, вынимая из одного кармана свой элегантный портсигар, а из другого – спички.

Когда Ирен доставала одну из тонких сигарет, на восхитительной синей эмали портсигара, будто небесное созвездие, сверкнула выложенная бриллиантами буква «И». Каждый раз вид этой бесценной работы Фаберже заставлял меня содрогнуться. Он напоминал мне о двух людях, которых я ненавидела больше всего в жизни: о русской шпионке по кличке Соболь, подарившей Ирен эту безделушку, снабженную отравленным механизмом, и о Шерлоке Холмсе, распознавшем и обезвредившем смертоносный подарок. Я до сих пор не могла понять, почему Ирен не только пользуется злосчастным портсигаром, но и очень дорожит им.

Округлившимися глазами Пинк наблюдала, как Ирен прикуривает сигарету.

– А это вкусно? Мне хотелось бы попробовать.

– Значит, вы обязаны попробовать. – Примадонна наклонилась к девушке и протянула той сигарету. – Просто… втяните дым.

Бедняжка приложила курящийся цилиндрик к своим нежным губам и осторожно втянула воздух. И сразу же зашлась в новом приступе кашля, после чего я посмотрела на подругу с неодобрением.

– Тут все дело в привычке, – заметила Ирен, забирая сигарету обратно. Она сделала затяжку и задумчиво выпустила вверх тонкую струйку дыма: – Теперь, когда вы достаточно отвлеклись, возможно, вы сможете объективно рассказать нам о том, что здесь произошло.

Пинк, прижимая ко рту мой носовой платок, кивнула:

– Я всегда гордилась своим умением непредвзято судить о вещах, мадам Нортон, – я правильно запомнила ваше имя? – Она выпрямилась: спина напряженная, как тетива лука, но руки больше не дрожат. – Я обнаружила убитых женщин. В этом самом здании, двумя этажами ниже. Я была первой, кто нашел их и предупредил всех здешних обитателей. Боюсь, что мне не удалось удержаться от крика.

– Вы уверены, что женщины были убиты? – спросила Ирен.

Девушка непонимающе уставилась на нее:

– Их не просто убили. – Пинк отхлебнула еще бренди. Ее голос зазвучал звонко и резко, даже зло. – Их разделали, словно туши на Центральном рынке Парижа. Я смогла узнать жертв только по обрывкам одежды, прилипшим к… к тому, что от них осталось.

И вдруг на меня снизошло озарение. Я разгадала назойливую фразу, преследовавшую меня всю ночь: несколько раз прозвучавшее французское выражение «abbot noir», в дословном переводе на английский – «черный аббат». Как же глупо с моей стороны было думать, что в деле обязательно замешано церковное лицо. Я даже вообразила себе, что речь идет непременно о служителе католической церкви, и непременно в черной сутане. Но, как оказалось, инспектор и Ирен вовсе и не думали судачить о загадочных монахах. Не «abbot noir» говорили они, а «abattoir» – слово, которое я знала, хоть и не ожидала услышать в приличном обществе.

«Abattoir».

«Скотобойня».

Место, где потрошат тела.

Глава пятая

Черный аббат

Здесь, как и полагается, все оставалось в неприкосновенности, и по-прежнему царил хаос.

Эдгар Аллан По. Двойное убийство на улице Морг[20]

Спустя какое-то время бренди был допит, а сигарета Ирен превратилась в пирамидку серебристого пепла, венчавшую коричневый окурок, в одном из пустых хрустальных бокалов.

При всем моем отвращении к дурному запаху и грязи, неизменно сопутствующим процессу курения, и при всей моей ненависти к спиртным напиткам, должна признать, что эти мужские пороки в тот вечер помогли нам справиться с захлестывающими эмоциями.

– Оставайтесь здесь, – приказала Ирен мисс Пинк, которая теперь, поделившись с нами своим ужасным грузом, чувствовала себя спокойнее.

Что касается меня, предложи мне кто-нибудь бокал с содержимым того графина, я бы охотно согласилась – а меня, как известно, не так-то легко заставить пить.

Мы вышли из комнаты. Мужчины, так и стоявшие по обе стороны двери, подались нам навстречу. Выражение крайнего нетерпения на галльских лицах делало полицейских похожими на взволнованных пуделей.

Я бы непременно рассмеялась, не будь ситуация настолько удручающей.

Ирен не стала терять время, повторяя уже известные всем подробности:

– Это был ее первый день… первая ночь в этом доме. Она не знакома с убитыми – или не смогла опознать их. Это вполне можно понять, как я полагаю. – Оба мужчины кивнули, отводя взгляд. – Судя по всему, имело место ужасное преступление, по жестокости сравнимое с двойным убийством на улице Морг. Вы понимаете, о какой истории я говорю?

Инспектор ле Виллар кивнул:

– Как вы знаете, я изучал методы работы иностранных сыщиков, особенно те, которые применяет соотечественник мисс Хаксли.

Я вздрогнула при упоминании о том господине, вездесущем проныре с Бейкер-стрит.

– Это касается и выдуманных детективных историй? – переспросила Ирен.

– Действие рассказа мистера По происходит в Париже, а его главный герой – французский следователь, Огюст Дюпен, – ответил инспектор с таким удовольствием, будто перекатывал во рту глоток бренди богатой выдержки. – Ваше сравнение с этой старой историей на удивление верно. То, что здесь случилось, действительно очень напоминает обстоятельства…

– Верно, – перебила его Ирен. – Я должна увидеть место преступления. Мисс Хаксли может остаться здесь и присмотреть за мадемуазель Розой.

– Но, – в этот раз инспектор опередил мои возражения, – такая сцена не для женских глаз. Вам туда нельзя!

– Чтобы вытащить из девушки все известные ей сведения, я должна увидеть то, что видела она. Я должна знать, какие вопросы ей задавать. Она могла заметить намного больше, чем сама осознает из-за шока.

– Вы совершенно правы, и, однако, вы же слышали обо всех кошмарных деталях… Даже своих жандармов я постарался бы по возможности оградить от подобного зрелища.

– Весьма похвально, но я – не один из ваших жандармов, – отрезала Ирен.

– Мы привезли вас сюда не для того, чтобы осматривать место преступления.

– Но я уже здесь, и теперь мне необходимо содействие в выполнении работы, которую вы попросили меня сделать… Нет – потребовали. Вы и ваш анонимный «сильный мира сего».

При этих словах инспектор вздохнул и похлопал своей промокшей фетровой шляпой по колену. Его начальник быстро заговорил на французском. Перекинувшись с ним парой фраз, ле Виллар снова повернулся к Ирен:

– Можете идти посмотреть, но только потому, что мы должны отчитываться перед вашим… покровителем. Если с вами случится истерика, меня не вините.

– Истерики не будет.

– Конечно не будет, – встряла в разговор я, – потому что я иду с тобой.

Французы снова закудахтали.

Даже Ирен уставилась на меня с недоверием.

Я поспешила объясниться:

– Я видела тело утопленника на обеденном столе Брэма Стокера, а еще я была с тобой в парижском морге, помнишь? Я не могу позволить подруге столкнуться с подобным ужасом в одиночку. К тому же я обещала Годфри, что у тебя всегда будет соответствующее приличиям сопровождение.

Примадонну не одурачила апелляция к приличиям – извечный предлог из моего небогатого арсенала аргументов. Она дотронулась до моей руки:

– Со мной все будет в порядке, Нелл.

– Разумеется, с тобой все будет в порядке – я же рядом! – Подумав, я добавила: – Очень жестоко с твоей стороны держать меня в неведении, когда даже это дитя в розовом платье смогло пережить увиденное.

– Не без помощи бренди…

– Если понадобится, и я прибегну к силе бренди.

Если у Ирен и были в запасе другие аргументы, она оставила их при себе. Она понимала: раз уж я готова выпить спиртного, значит, мой настрой крайне серьезен.

На лице инспектора застыла гримаса неодобрения и обреченности.

– На вашем участии в этом расследовании настояло одно очень важное лицо. Мы не видим возможности отговорить вас от действий, о которых вы сами потом пожалеете. Я лишь надеюсь, что вы не станете перекладывать вину за возможные последствия на других.

Ирен бросила на меня быстрый взгляд.

– У меня нет привычки перекладывать вину на других.

Я вздохнула столь же глубоко, как мисс Пинк несколько минут назад. Надо подготовиться к тому, что я так рьяно стремилась увидеть. У меня не было ни тени сомнения, что нас ждет адская картина.

Неодобрительно хмурясь, французы медленно, словно под похоронный марш, повели нас обратно к лестнице на первый этаж. Их мрачные силуэты, будто вытравленные светом ламп, которые они несли перед собой, казались уродливыми, как фигура Квазимодо, и я невольно подумала: уж не превратились ли они в чудовищ, едва повернулись к нам спиной? Узкая лестница и ритм шагов, монотонный, как удары молотка по крышке гроба… и упоминание об американском писателе Эдгаре Аллане По, чьи леденящие душу истории были моим единственным развлечением в Шропшире, – все это обостряло мой естественный страх оказаться свидетелем смерти, а в данном случае еще и смерти в особо отвратительном обличье.

И все же я была дочерью приходского священника, которая, ухаживая за больными, и молодыми и старыми, видела много такого, что было бы в новинку жителю большого города, где уродливая правда жизни часто прячется за красивым фасадом общественных учреждений.

На первом этаже мы снова пересекли широкий холл. Богатые обои с восточным узором поблескивали позолотой в свете наших ламп. Драконы извивались в мерцающем полумраке, а крыши пагод, казалось, устилала не черепица, а копошащиеся блестящие жуки.

К тому времени, как мы подошли к выкрашенной золотой краской двери, у которой стояли на страже два жандарма, я с силой сжимала перед собой продрогшие руки. «Совсем как… Пинк», – подумалось мне. А ведь я в отличие от нее еще ничего не видела.

– Первым не так страшно, как всем остальным, – прошептала мне на ухо Ирен.

Я обратила внимание, что она бледна и на лице ее застыла та же фальшивая маска спокойствия, какую мы видели у бедняжки Пинк.

Не представившийся нам полицейский кивнул охраннику, и тот отточенным жестом распахнул дверь, избегая заглянуть внутрь даже одним глазом.

Встретившей нас зловонный запах был мне знаком, хотя я и не думала, что он бывает настолько сильным. В склепе воняло кровью и внутренностями.

Все непроизвольно отшатнулись от двери.

Мрачный инспектор ле Виллар протянул нам лампу:

– Еще не поздно передумать.

Вместо ответа Ирен приняла светильник из его рук и шагнула внутрь. Я последовала за ней, обеими руками стараясь нащупать в кармане свой серебряный талисман.

– И снова мы на берегах Сены, Нелл, – пробормотала Ирен.

Я сразу же поняла смысл ее слов, и перед моим внутренним взором предстал образ насквозь промокшего тела матроса, источающего миазмы смерти и сырости. Тогда нам пришлось дышать ртом.

Однако сейчас мне претила даже мысль о необходимости впустить в легкие здешний зловонный дух… Я передала Ирен предмет, который мне удалось отыскать в кармане юбки: небольшой стеклянный флакон, с обеих сторон оправленный в серебро.

– Приложи отверстием к носу.

Подруга невольно отшатнулась от сильного запаха. Я ответила на ее немой вопрос:

– Нюхательная соль. Несколько минут ты не сможешь воспринимать никакие другие запахи.

Ирен вдохнула с азартом, словно денди, втягивающий понюшку табака, и я последовала ее примеру. Я заметила, как позади нас французы обменялись удрученными взглядами, и повернулась к ним, чтобы протянуть спасительный флакончик с солью. Но мужчины хорошо известны своей боязнью совершить что-нибудь женственное, поэтому они отклонили мое предложение сдержанным кивком.

Нюхательная соль не только перебила все запахи, но и помогла мне прояснить разум и даже распрямить плечи. Теперь мне было под силу присоединиться к Ирен в созерцании картины, на которую немногим ранее наткнулась Пинк.

Особенно ярко мне запомнилось странное кресло цирюльника, о котором упоминала девушка. Теперь лампа, будто соучастник преступления, услужливо выхватывала из темноты завитки позолоченного дерева, открывая нашему взгляду причудливую форму этого предмета мебели.

Золотые отблески окружали нас со всех сторон. Комната была столь же богато, даже избыточно декорирована, как и та, в которой мы побывали наверху.

Опустив взгляд, Ирен рассматривала деревянный паркет между лежащими перед мебелью коврами мануфактуры Савонри. Необычный черный фон, по которому был выткан традиционный цветочный узор, придавал комнате сдержанный вид, хотя на его фоне изысканная мебель смотрелась еще более яркой.

И она поражала, даже по парижским меркам! Туалетный столик с массивным зеркалом в стиле рококо. Шезлонг. Обитые гобеленами стулья и изящные пуфики. Комната была обставлена как спальня… за исключением того, что в ней не было кровати.

Будучи не замужем, я мало смыслю в мирских делах, и, однако, даже я понимаю, что в борделе, пусть и самого высокого класса, навряд ли можно сыскать спальню без кровати.

– Вы уже сделали фотоснимки? – спросила Ирен мужчин, заглядывающих во все еще открытую дверь.

– Это не та картина, которую хотелось бы запечатлеть, мадам.

– Неужели вы полагаетесь только на свою память и записи?

– Мы сфотографируем тела в морге, где будут видны все нанесенные раны.

Пока они разговаривали, я сосредоточилась на том, чтобы достать блокнот и карандаш из другого кармана. Это помогло мне отвлечься от зловещего предмета в центре комнаты.

– Пожалуйста, оставьте нас одних, – попросила Ирен, когда я приготовила письменные принадлежности.

– Невозможно! – возразил инспектор ле Виллар.

– Очень даже возможно, – принялась убеждать она, – и даже необходимо, если мы хотим осмотреть место преступления без постороннего вмешательства.

Инспектор дернулся как от ушата холодной воды, услышав, что его назвали статистом в пьесе, где он привык играть главную роль.

– Первый джентльмен Европы[21], настоявший на нашем участии, хотел, чтобы мы собрали все факты, – продолжала Ирен. – Мы сможем выполнить его пожелание только в спокойной обстановке.

И хотя я понятия не имела, кто такой первый джентльмен Европы, инспектор ле Виллар был очевидно впечатлен словами моей подруги.

– Это возмутительно, мадам! – все же продолжал он сопротивляться. – Дамам не пристало быть свидетелями подобной резни…

– Дамам не пристало быть предметом подобной резни! Спешу заверить вас, что ни я, ни мисс Хаксли не собираемся падать в обморок и не будем ничего трогать на месте преступления.

Смелая отповедь! Но при этом я заметила, что Ирен слегка позеленела, и поспешила снова нащупать в кармане нюхательную соль.

Второй из французов что-то прошептал инспектору, и оба, недовольно бурча, отступили в коридор.

Как только за ними закрылась дверь, подруга повернулась ко мне.

Она было вздрогнула, увидев протянутый к ней пузырек, но сразу же с облегчением кивнула. Мы обе от души вдохнули спасительные испарения соли.

– Нет фотографий! – продолжала возмущаться примадонна. – Разумеется, нет: они не хотят компрометировать аристократа, который развлекался с этими дамами.

– Дамами? Разве тут не одно тело? Сколько же – два? Как ты определила? – Я бросила косой взгляд на уродливый предмет мебели, где были свалены в кучу изувеченные конечности вперемешку с обрывками одежды и сочащимися кровью ошметками плоти, которые разум отказывался идентифицировать.

Юная Пинк была права, сравнив представшее ее взгляду зрелище с мясными рядами городского рынка. Я сама не раз бывала там и проходила мимо ощипанной дичи и разделанных свиных туш. В Шропшире же мне, как дочке викария, приходилось ухаживать за немощными прихожанами, страдавшими от пролежней или даже умиравшими от гангрены. Я справлюсь и сейчас… если не буду вглядываться слишком пристально.

Ирен указала на причудливый предмет мебели, который почему-то напомнил мне о туфлях на высоких котурнах, которые носили женщины в эпоху Средневековья, чтобы уберечь подол платья от уличных нечистот.

Пожалуй, моего скромного таланта не хватит для описания этой конструкции. Как и говорила Пинк, она напоминала «кресло цирюльника в версальском стиле», но столь извилисто-дикой формы, что его будто купили на базаре гоблинов[22]. Поверхности перетекали одна в другую, словно цепляясь друг за друга резными деревянными усиками. Из обитой тканью верхней части кресла выдавались два подлокотника, но в отличие от обычных кресел эти были загнуты назад. На лицевых углах сиденья торчали сделанные из бронзы скобы.

И поверх этой мешанины дерева, парчи и металла можно было различить обрывки шелковой одежды, из-под которой то тут, то там выглядывали изуродованные части тела, вернее – нескольких тел.

Когда я подняла взгляд от записной книжки, в которой набрасывала краткое описание сцены преступления, лицо Ирен было мрачнее тучи.

– Видишь нижние бронзовые стремена, на уровне пола?

– Да… но почему ты называешь их стременами? Это что – деревянная лошадка? Детская игрушка?

– Недетские тут были игры. – Подруга посмотрела на меня с беспокойством, а затем без предупреждения опустилась на четвереньки на дорогой савонрийский ковер.

– Ирен!

– Нужно тщательно изучить следы, прежде чем вся французская префектура начнет топтаться по уликам, как стадо индийских слонов.

– От тебя ждут настолько детального расследования? – Я с возмущением разглядывала неприличную позу Ирен, частично скрытую баской ее мужского сюртука. – Но зачем?

– Помнишь ли ты случай с отравленным портсигаром в Праге?

– Разумеется. «Подарок» той мерзкой русской.

– А ты заметила, как внимательно мистер Холмс его осматривал, будто само недремлющее око?

– Этот господин уверен, что он и есть Божье око, – буркнула я. – Отпетый богохульник.

– Но благодаря его методу и я смогла обнаружить отравленный шип в футляре портсигара! Обычно я смотрю на мир как на театральную сцену, как бы сверху. Вижу заполненное актерами пространство, отделенное от столь же заполненного зрителями зала лишь подковой авансцены. Зрелище, полное силы и славы, но слишком уж многолюдное. Он же изучает вещи как ученый, через микроскоп своего глаза. Мельчайшие детали могут рассказать ему целую историю. И мы должны поступать так же. Опускайся на колени. Посмотри. Если правильно посветить лампой, на черном фоне ковра можно увидеть отпечатки ног, подобно тому, как на черном бархате платья видны отпечатки пальцев.

Я повиновалась, добавив:

– В подобном месте встать на колени совсем не сложно, Ирен. Молитва здесь нужнее, чем где бы то ни было.

– Пока молишься, Нелл, проверь заодно, нет ли на твоем поясе волшебной линзы.

– Волшебной линзы?

– Увеличительного стекла!

– Не думаю… – Подавленные близостью жуткой картины смерти, едва осмеливаясь дышать, мы принялись рассматривать ворсинки ковра. – Но в мое пенсне вставлены увеличительные стекла.

– Слава богу, что ты близорука! Давай его сюда.

Отцепив пенсне от лифа платья, я протянула его Ирен. Она схватила пенсне, даже не удостоив меня взглядом.

– Ага! – произнесла она через мгновение, приставив стекла к глазам.

– Что такое?

– Пока не знаю. Но что-то тут есть. Нет ли в твоих бездонных карманах какой-нибудь… емкости? И еще – щипчиков или пинцета? Я нашла интересные крошки, которые явно не к месту в такой комнате.

– Емкости? Разве что сам карман…

– Не годится. Крошки и так маленькие, а в кармане они превратятся в прах.

Я принялась лихорадочно размышлять. От природы не будучи пригодной к тому, чтобы украшать собой мир, я всегда стараюсь, по крайней мере, приносить пользу и очень болезненно переживаю каждый случай, когда мне не удается помочь.

– Придумала! Мой, ах… etui[23]!

– Ты чихаешь от пыли?

Я удивилась, сообразив, что хорошо знакомое мне слово Ирен может воспринять как бессмысленный набор звуков. Несмотря на окружающую нас зловещую обстановку, у меня вырвался нервный смешок.

– An etui – вовсе не чих, Ирен, – возразила я. – Это то, о чем ты меня попросила.

– Прошу прощения, но такое слово не принадлежит ни к одному из известных мне языков, – пожаловалась она в ответ. – Будь так любезна, объясни мне, что оно означает, если это действительно реальный предмет, а не какая-нибудь тарабарщина.

Даже различая несвойственную Ирен раздражительность, я уже почти давилась смехом, что, в свою очередь, было несвойственно мне. Несмотря на стыд, сдерживаться было выше моих сил.

– Прости. Я не могу. Не могу… – Голос у меня звучал так, будто я на самом деле собиралась чихнуть.

Пальцы Ирен впились мне в плечо.

– Держись! – почти прикрикнула она на меня.

К этому моменту слезы уже застилали мне глаза и неудержимо катились по щекам.

– Тихо, тихо, – прошептала примадонна. – Мы же обещали обойтись без истерик.

– Это не… – выдавила я из себя, – не истерика. Я просто смеюсь… правда, не знаю почему.

Она ответила вполголоса, делая ударение на каждом слове:

– Так и выглядит истерика, когда не можешь сдержаться.

Я взглянула на подругу, но увидела только размытый слезами силуэт.

– Не понимаю, почему я смеюсь при таких мрачных обстоятельствах, – наконец удалось пролепетать мне.

– Потому что обстоятельства, в которых мы оказались, абсурдны, Нелл. – Бросив внимательный взгляд на ковер, Ирен позволила себе сесть. – Мы ищем иголки в стоге вычурной мебели, на четвереньках, в присутствии кошмарной смерти, не будучи уверены, что найдем хоть что-нибудь.

– Я даже не знаю, смеюсь ли я сейчас, или плачу, – пожаловалась я, вытирая щеки ладонями, на которых отпечатались дорогостоящие завитушки ковра.

Ирен посмотрела на меня внимательно, даже с опасением:

– Как ты считаешь, почему греческие маски, символизирующие трагедию и комедию, всегда изображаются рядом, будто парочка приятельниц-сплетниц? Когда я выступала в миланском «Ла Скала», мне довелось познакомиться с Леонкавалло[24], который в то время как раз работал над арией грустного клоуна в опере «Паяцы». Вот уж виртуозное упражнение в смехе сквозь слезы!

Я покачала головой. Какое отношение опера имеет к моему непростительному поведению?

Ирен сжала мне запястья и силой отвела от моего лица руки, будто усмиряя капризного ребенка. Только я не капризничала: я была в ужасе.

– Нелл, смех и слезы живут бок о бок в нашем сердце, это тебе любой актер скажет. А любой тенор, когда-либо исполнявший заглавную партию в «Паяцах», подтвердит, что и смех, и рыдания можно вызвать сокращением одних и тех же мышц горла. Гениальность этой арии заключается в неразрывном переплетении бурного веселья и невыносимого отчаяния.

Пока подруга рассуждала о восторгах сценического искусства, слезы перешли у меня в тихую икоту, и я с облегчением кивнула, поняв, что неудержимый смех уступил место усталой меланхолии, куда более уместной в данной ситуации.

– Итак, что это за предмет, как бы он ни назывался? Если речь не о розе, – слабо улыбнулась Ирен.

Я узнала намек на произведение Шекспира[25]. Как ни странно, все эти разговоры об актерском мастерстве помогли мне отстраниться от кошмарной сцены, в которой мы сейчас играли такие нелепые роли.

– Игольник, – ответила я четким голосом. – Вот. – Из кармашка на поясе я вытащила узкий продолговатый футляр и стала вынимать из него иголки, одну за одной втыкая их в жесткую саржу своей юбки, пока не опустошила футляр полностью. – Эта коробочка предназначена для хранения иголок, шпилек и зубочисток, но может сгодиться и для других целей. Как ты считаешь?

– Восхитительно! – обрадовалась Ирен, рассматривая футляр через стекла своего – моего – пенсне. – А пинцет?

Я протянула ей маленькие серебряные щипчики:

– Обычно я пользуюсь ими при работе с нитками или бисером.

– Отлично. – Не теряя ни секунды, подруга наклонилась и, подняв с ковра несколько желтовато-бурых крошек, опустила их в игольник. Затем остановилась, чтобы посмотреть на меня. – Ты как?

– Как я?! До чего же американское выражение! Да никак! Просто пытаюсь представить, что на самом деле нахожусь в другом месте и дышу другим воздухом. Такой ответ сойдет?

– Сойдет, – улыбнулась Ирен. – Вот ключ к разгадке того, как мистер Холмс творит чудеса дедукции даже в самых нечеловеческих условиях. Он смотрит на то, что у него под носом, тем самым спасая себя от душевных страданий.

– Значит, надо разглядывать все через микроскоп?

– Именно. Как врач или ботаник. Мы сосредоточимся на мелких деталях, чтобы не дать полной картине ошеломить нас и сбить с толку. Понимаешь?

– Ага. – Оставаясь на четвереньках, я проползла еще немного вперед. – Как же унизительно!

– Так и должны чувствовать себя свидетели подобного обращения с человеческими душой и телом! Не напоминает ли тебе все это что-нибудь еще, кроме рассказа Эдгара По про улицу Морг?

– Напоминает, Ирен. – Я почувствовала, что голос у меня дрожит, и бросила быстрый взгляд вверх, к небесам, которые в этой комнате были представлены потолком, расписанным голыми херувимами и дамами – сочетание, смысл которого я никогда не могла понять. – Несмотря на время и расстояние, разделяющие эти события, я не могу не заметить сходства данной ситуации с бесчинствами, произошедшими в Лондоне прошлой осенью.

Ирен встала на колени, в своем мужском костюме напомнив мне вздыбившегося кентавра. В дрожащем свете лампы казалось, что ее небрежно уложенные локоны извиваются подобно змеям Медузы Горгоны.

– Похоже, Джек-потрошитель переключил свое внимание на Париж.

– Тут нет никакого смысла, – возразила я.

– Зато тут есть убийство, – ответила она. – И политика. И жуткая, жестокая головоломка.

Глава шестая

Братец Жак, вы спите?

Ну что ж, говорю я, вот и декабрь прошел, и январь, а февраль с мартом поджидают своей очереди, а я из тех растений, что не выносят стужи. Хотите взглянуть на мои ноги? Тогда я говорю: заходите. Внутри так уютно и тепло, что сразу же хочется раздеться до нижней рубашки да так и ходить. Всего каких-то пара недель, и продуваемые ветрами перекрестки будут совершенно забыты, и даже вид промокшего под дождем пальто будет казаться чем-то удивительным.

Каролина Отеро. Мои дни и ночи

После осмотра места преступления нас отвели в другую залу и попросили подождать. Инспектор ле Виллар, казалось, был удивлен нашим самообладанием.

Я заняла себя тем, что стала делать наброски обнаруженных нами на месте преступления отпечатков ног в своей крошечной записной книжке.

– Четыре вида следов, – отметила я. – Довольно элегантные домашние туфли. Затем следы большого размера, должно быть, мужские, щегольски сужаются в районе каблука и носа. Также имеется массивный отпечаток, по форме напоминающий бок бутылки. И множество следов мужских ботинок, все одинаковой формы, хоть и разного размера.

Ирен кивала, изучая наброски из-за моего плеча:

– Дамы, полицейские в своих стандартных форменных ботинках, и двое мужчин: один хорошо обут, а другой – плохо.

– И что плохо обутому человеку делать в таком месте?

– Отличный вопрос, Нелл. Нужно узнать, не вызывали ли сюда доктора, хотя это сомнительно. Чиновники наводнят место преступления только после того, как наше высокопоставленное лицо окажется далеко от этой бойни.

Ее последние слова вдруг заставили меня оторваться от символического микроскопа, через который мой разум взирал на мир, и увидеть картину реальности во всем ее масштабе. При этом желудок у меня рванулся к горлу, а голова закружилась.

Единственным спасением было снова сосредоточиться на том, что я делала в данный момент. Не оттого ли меня привлекает рукоделие, подумалось мне.

Я решилась на куда более трудную задачу: сделать набросок кресла цирюльника.

Ирен изучила плод моих усилий:

– Просто замечательно.

– С чего это ты вдруг расщедрилась на похвалу?

Подруга поджала губы.

– Ты действительно отлично справилась, дорогая.

– Обычно ты лишь бросаешь мне «хорошо, Нелл»[26], будто щенка хвалишь.

Она устало рассмеялась:

– Виновата! Признаю, что недооценивала тебя. Но ведь ты не росла в Америке, где процветают грубость и жестокость.

– А, ты про краснокожих индейцев?

– Я про белых дьяволов.

– Разве это не название пьесы британца Уэбстера[27]?

– Как всегда, ты права, Нелл. Но я всего лишь хочу сказать, что ты не так часто сталкивалась с темной стороной жизни, как, например, я или Пинк…

– Это дитя!

Ирен посмотрела на меня так пристально, что я покраснела.

– Она взрослая не по годам, – пробормотала я.

– Возможно, ей пришлось повзрослеть раньше времени, – ответила примадонна и добавила рассеянно, словно разговаривала сама с собой: – Уж он-то наверняка довел бы дело до конца. Нет смысла видеть знаки, если не умеешь их читать.

Я не стала спрашивать, кого Ирен имела в виду.

– Игольник все еще у нас, как и его содержимое, – утешила я ее, доставая футляр из кармана.

– Содержимое, которое кажется мне очень знакомым, хотя я уверена, что видела его в иной форме.

Нахмурившись, Ирен взяла покрытый эмалью футляр и пересела к столику из белого мрамора, на котором стояла лампа с большим абажуром. Открыв игольник, она вытряхнула светло-коричневые кусочки на ослепительно сверкающий мрамор.

– Крошки, как ты и говорила, – заметила я, подходя к импровизированной лаборатории. – Но зачем кому-то понадобилось есть в той комнате?

– Крошки иногда прилипают к обуви ранее, а потом осыпаются на пол на месте убийства.

– Тогда их могли принести с собой несчастные жертвы.

Я поспешила прогнать воспоминание о женских ногах, одной из немногих оставшихся в кресле узнаваемых частей тела, на которые до сих пор были надеты съехавшие шелковые чулки и атласные туфли с вышивкой. Мне вспомнились туфельки Золушки, а потом сказка братьев Гримм о королеве, которая не могла снять башмаки с окровавленных ног и вынуждена была танцевать, пока не упала замертво.

Ирен снова поднесла к лицу мое пенсне на манер лорнета, пристально разглядывая одну из крошек:

– Коричневое и рассыпчатое, но на хлеб не похоже. Что же это мне напоминает? Ну ладно. – Мизинцем она загнала крошки обратно в украшенный восточным орнаментом футляр для иголок, который я снова про себя назвала «etui». Сама мысль о том, что мой скромный игольник служит хранилищем для улики с места преступления, вызывала у меня дрожь. – Полиция права в одном, – произнесла Ирен.

Я ждала, когда она продолжит говорить.

– Они не смогут разобраться в том, что здесь произошло, пока не осмотрят тела в морге.

– То есть нам не придется?..

– Осматривать останки самим? Полиция нам и не позволит, а что касается нашего анонимного… мм, клиента, то ему наше мнение на этот счет будет неинтересно.

Ирен выпрямилась и машинально прикрутила фитиль лампы, как мы обычно делали из соображений экономии в Нёйи, где масло для ламп привозилось и расходовалось бочонками.

Но здесь, посреди окружавшего нас роскошного упадка, ее жест был не более чем инстинктивной попыткой приглушить яркий свет и сгладить резкие тени, делавшие комнату похожей на черно-белую иллюстрацию к сенсационной статье в газете.

– Что ты знаешь об убийствах, совершенных Джеком-потрошителем в Лондоне, Нелл? – спросила она.

Чувствуя себя виноватой, я начала говорить. Мне вспомнилось, что ту же вину я ощущала несколько часов назад (хотя сейчас казалось, будто с того момента прошли годы), когда обрадовалась отсутствию Годфри и нашему с Ирен уединению.

Воистину, сейчас мы с ней были совсем одни.

И еще я чувствовала себя виноватой потому, что прошлой осенью испытывала непреодолимый интерес касательно серии зверских убийств, происходивших в городе, который сама я покинула лишь за несколько месяцев до того. Любопытство было столь велико, что я буквально поглощала все англоязычные газеты, попадавшие мне в руки. К моему удовольствию, Годфри регулярно покупал прессу, чтобы быть в курсе новостей политики и юриспруденции. Немудрено, что после стольких черно-белых набросков отвратительных сцен из Уайтчепела[28], виденных мной в газетах, теперешнее место преступления представлялось мне словно нарисованным углем на дешевой серой бумаге.

– Я спрашиваю только потому, – сказала Ирен, – что, признаться, не слишком интересовалась этой историей: просто порадовалась, что мы вовремя уехали из злополучного города.

– Значит, ты не в курсе? – Такое случалось не часто. Хотя я подозреваю, что Ирен вообще не интересовалась газетами, если только речь в статьях не шла о ее успехах. – А я везде натыкалась на истории о тех зверствах. Поистине их совершал безумец. Случалось, его почти ловили, но каждый раз ему удавалось ускользнуть, словно людоеду из страшной сказки, поедающему детей, с той только разницей, что тех женщин, его жертв, никто не назвал бы невинными. Не имеющая причин, бессмысленная жестокость. Совершенно не в духе Англии.

– Разве? – Взгляд Ирен пронизывал меня насквозь. – Тогда что ты скажешь о Балаклаве?[29] Или о Майванде?[30]

– Ну, то было во время войны. Мужчины убивают мужчин, привычное дело. А те бедные женщины, кем бы они ни являлись, были беззащитны.

– И бедны в прямом смысле слова, – вздохнула Ирен и протянула мне игольник: – Пускай пока побудет у тебя. Нам пора снова наведаться к Пинк. Теперь, когда мы увидели все собственными глазами, она сможет быть с нами более откровенной.

– Почему ты так считаешь?

– Совместно пережитые испытания сплачивают даже незнакомцев.

– И зачем, скажи, нам сплачиваться с той, кто избрал путь к погибели?

Ирен наклонилась к моему уху и прошептала, делая ударение на каждом слове:

– Потому что мы можем помочь ей сойти с этого пути, Нелл. Разве это не благородная цель?

– Но тогда нам придется иметь дело с падшей женщиной…

– А как же ей спастись, если даже праведники не желают с ней яшкаться?

– Полагаю, никак. Но мы подвергнемся разным искушениям…

– Ты хочешь сказать, что праведность слаба?

– Я хочу лишь сказать, что порок заразителен.

– Как и безразличие! – возразила Ирен. – Я знаю одно: если нам удастся выяснить, почему кто-то убил этих женщин таким зверским образом, мы гораздо лучше поймем категории греха и добродетели.

– Ох, у меня голова идет кругом! Не место нам здесь. Нельзя нам копаться в этих отвратительных вещах и, уж конечно, нельзя поощрять совсем юное создание жить безнравственной жизнью.

Ирен отстранилась, строго глядя на меня:

– Само это место безнравственно, уверяю тебя, Нелл. – При виде моего смятения она смягчилась: – Девочке будет полезно поделиться с нами кошмаром, который она пережила. Как знать, может, это несчастье излечит ее от ее роскошного порока, – добавила она сухо.

– Ты права. – Приободрившись, я поспешила вслед за Ирен. – Одна из теорий касательно Джека-потрошителя заключалась в том, что своими нападениями он старался отвадить женщин от их ужасной профессии.

– Думаю, ежегодная рента возымела бы больший эффект, – бросила через плечо подруга. – Как удачно, что ты знакома с предыдущими деяниями этого монстра.

Это был один из тех случаев, когда реплика примадонны выглядела обоюдоострой, как самый смертоносный меч, хотя я не понимала ни причины ее желчности, ни того, кому она адресована – Джеку-потрошителю или мне.

За все время нашего отсутствия Пинк не сдвинулась с места. Она вполне могла сойти за портрет, который и напоминала, когда мы впервые ее увидели.

Девушка подняла голову навстречу нам, и я вдруг поняла, что наши сожженные аммиаком ноздри уже не улавливают зловонного запаха скотобойни, пропитавшего нашу одежду.

Бедняжка закрыла лицо руками:

– Вы видели!..

– Все, что смогли разобрать, – кивнула Ирен, садясь в свое прежнее кресло.

– Вы обе там были? – спросила Пинк, выглядывая поверх все еще прижатых к лицу ладоней, как делают иногда балованные дети. Она с недоверием уставилась на меня.

– Обе, – подтвердила я. – Не только тем, кто курит, хватает смелости встретиться лицом к лицу со смертью.

– Но с курением все выглядит намного драматичнее, – не преминула вставить Ирен, как раз доставая сигарету и поднося к ней спичку. – Например, закурить сигару – обычное дело перед расстрелом.

Ее манипуляции отвлекли Пинк. На самом деле девушка была очаровательной, и мне с трудом верилось, что она столь безнадежно испорчена. Потом я с удовольствием подумала, что дым сигареты Ирен перебьет все остальные неприятные запахи, принесенные нами в комнату.

– Вы – самый драматичный человек из всех, кого я знаю, мадам! – пылко воскликнула Пинк. – Я так понимаю, что вы и мисс… Фоксли…

– Хаксли, – поправила я.

– Я так понимаю, что вы обе и раньше видели свежие трупы?

– И свежие, – согласилась Ирен, – и не очень. Не так ли, Нелл?

– Всего дважды, – отозвалась я. – И очень надеюсь на этом остановиться.

– Что ж, – продолжила Пинк, – вы держитесь молодцом. Думаю, я и сама не настолько раскисла бы, случись мне вместо востока отправиться на запад и собственными глазами увидеть жизнь фронтира[31]. Приношу свои извинения, дамы, что вела себя как увядшая фиалка.

Я и сама завяла как фиалка, услышав расцвеченную американизмами речь молодой женщины. Но даже после этого она все еще казалась мне слишком спокойной и хорошо воспитанной для распутницы.

– Я бы испугалась за вас, не раскисни вы от такой картины, – возразила Ирен. – Но расскажите, почему вы решили поехать на восток, и как получилось, что вы занимаетесь подобным ремеслом? – Примадонна задавала вопросы так непринужденно, будто болтала с портнихой, а не с пересекшей полмира женщиной легкого поведения.

– Я была тринадцатым ребенком в семье, где было пятнадцать детей, – начала Пинк.

– Святые угодники! – воскликнула я. – Пятнадцать!

Девушка продолжала, пропустив мою реплику мимо ушей:

– Отец умер, когда мне было всего шесть, а моя мать, прежде уже похоронившая одного супруга, снова вышла замуж, чтобы спасти от нищеты шестерых детей, которых она нажила с моим отцом. Хоть папаня и был по профессии судьей, он покинул нас без завещания, и все его имущество было поделено между родичами. Матери же достались кое-какая мебель, лошадь с повозкой, корова да одна из собак, так что, ясное дело, прокормить такое «наследство» было еще труднее, чем ораву детей.

– Значит, вы оправдываете свое ремесло бедностью, – предположила я скорее сочувственно, чем осуждающе.

Но мое великодушие пропало втуне. Карие глаза Пинк потемнели от гнева:

– Ничего я не оправдываю и ни за что не извиняюсь! – Она снова перевела взгляд на Ирен и уже спокойно продолжила: – Года через три после смерти отца нам пришлось продать и лошадь, и телегу, и корову. А еще у нас появился отчим – ветеран гражданской войны.

– Чудесно, – снова перебила я в надежде на счастливый (и скорый) конец истории. – Солдат – лучший пример для сироток. Дядя одной из моих воспитанниц – некоторое время я работала гувернанткой – воевал в Афганистане и вернулся оттуда настоящим героем.

Пинк одарила меня бесстрастным взглядом:

– Джек Форд был злобным неотесанным пьянчугой. Сам не приносил домой ни цента, а маму вечно попрекал деньгами и называл ее такими словами, о существовании которых ни одна английская леди знать не знает. А однажды, в канун Рождества, когда мать повела нас в церковь против его воли, Джек угрожал пристрелить ее на месте.

– Военная жизнь идет на пользу не всем мужчинам, – запинаясь, пробормотала я.

– Но скоро этому пришел конец, не правда ли? – спросила Ирен.

– Откуда вы знаете?

– Подобные истории непременно заканчиваются кровавым убийством. А ваша история, я полагаю, как раз с убийства и началась.

Пинк передернула плечами:

– Как-то за ужином, месяцев через девять после того Рождества, он снова взбесился: опрокинул на пол кружку кофе…

Мне подумалось, что никто в здравом уме не обвинит человека, разлившего столь гадкий напиток, но я промолчала.

– …швырнул в маму кость и вытащил из кармана пистолет. Мы с братишкой Альбертом вскочили, чтобы преградить ему путь и дать матери возможность убежать с остальными детьми.

– И вы еще сетуете, что не пожили на Диком Западе, – горестно заметила я.

Еще один ничего не выражающий взгляд:

– Единственные дикие существа в Пенсильвании – это индюшки, мисс Хаксли.

Казалось, я не могла и рта открыть, чтобы не вызвать раздражение этой молодой женщины со столь грубыми манерами, поэтому я воздержалась от ответа.

– Их браку наступил конец, – предположила Ирен.

– Точно. – Щеки Пинк приобрели тот же розовый оттенок, что и ее платье. – Джек Форд наглухо забил гвоздями двери и окна первого этажа, так что в дом можно было попасть только по приставной лестнице. Когда неделю спустя матери удалось пробраться внутрь, вся домашняя утварь оказалась поломана и разбита. Маме не оставалось ничего иного, как пойти на крайние меры. Подать прошение о разводе.

Я ахнула. Да, я обещала себе больше не встревать в разговор, но развод являлся скандалом такого немыслимого масштаба, что должен быть потрясти даже захолустный городок в Пенсильвании.

Пинк и ухом не повела, словно привыкла к подобной реакции за прошедшие годы.

– На процессе я выступила свидетельницей, как и Альберт.

– Сколько же вам было лет? – спросила Ирен.

– Достаточно. Мне исполнилось четырнадцать. Материно прошение стало одним из пятнадцати прошений о разводе, заслушанных в округе в том году, но только пять из них были поданы женщинами. Соседи под присягой подтвердили, что Джек Форд был вечно пьян, никогда не приносил в семью денег, поломал всю мебель в доме, ругал и проклинал мою мать, угрожал ей заряженным пистолетом, а также бил ее – или, как они выразились, «применял насильственные действия». Они также заявили, что она всегда стирала и гладила его рубашки – причем мне не раз случалось видеть, как отчим швыряет только что выстиранные рубашки на пол, топчет их или поливает водой, чтобы ей пришлось все начать сначала, – что мама на свои деньги покупала ему белье и ему слова против не сказала, как бы плохо он с ней ни обращался. – Ее тон становился все более едким. – Развод она получила, но все равно это был такой позор, что ей пришлось уехать из города.

– А вы, Пинк? – тихо спросила Ирен.

– Я решила, что сама выберу свой путь, и замужество в мои планы не входило.

Я было открыла рот, чтобы указать ей на тот очевидный факт, что, занявшись своим аморальным ремеслом, она, по сути, «вышла замуж» за многих мужчин, но Ирен так выразительно посмотрела на меня, что мне пришлось притвориться, будто я зеваю – реакция, которой история юной Пинк никак не заслуживала.

Впрочем, на меня все равно никто не обращал внимания.

– Поистине печальная повесть, – сказала Ирен примирительно. – Теперь мы знаем, что с ранних лет вам приходилось подмечать и запоминать подробности жестоких событий. А сейчас прошу вас в точности описать нам то, что здесь произошло, не опуская ни малейшей детали, ни единого впечатления. В конце концов, все мы женщины и знаем, как нелегко порой приходится в этой жизни, – добавила она в конце со значением.

– Да. Мы все – женщины. – Кажется, эта фраза придала девушке сил. – Все было вот как: поскольку я тут совсем недавно, то решила прогуляться по дому, чтобы немного освоиться.

– Значит, вас не ждали специально в той комнате?

– О нет, от меня вообще ничего не ждали, только велели переодеться (мне помогала французская горничная) и ждать последующей проверки… Но я всегда была нетерпеливой.

– Я тоже, – заметила Ирен.

– Терпение – высшая добродетель, – не удержалась я.

Пинк посмотрела на меня:

– Может быть, в вашей профессии, если она у вас есть. Но не в моей.

Девушка стала очевидно смелее с момента нашего возвращения.

Она возобновила свой рассказ, обращаясь исключительно к Ирен:

– Так вот, я осматривалась, заглядывая в разные помещения: старалась составить представление о том, как тут все расположено. Потом я попыталась открыть дверь в ту комнату.

– Попытались?

– Да, мадам! Сначала она не поддавалась: ручка никак не хотела поворачиваться. Но я толкнула сильнее, и дверь распахнулась, как по волшебству.

– Вам удалось определить, почему дверь не открылась с первого раза?

– Нет, я забыла обо всем, как только переступила порог. Я из Западной Пенсильвании и не раз бывала на скотном дворе, но такой вони не припомню.

– Разве что в мясных рядах, – пробормотала я.

– О, туда я больше ни ногой. Вся эта свиная требуха…

– Это обычный рынок, где торгуют честные люди, – возразила я.

В моих словах ей послышался намек, и щеки девушки залились пунцовым цветом. Я вдруг поняла, почему ей дали такое прозвище.

– Обойдусь без нотаций, – резко проговорила мисс Пинк. – Я сама себе хозяйка и готова на все, чтобы выжить.

– И вы уже делали это «все»? – небрежно спросила Ирен. – Здесь?

Румянец на щеках Пинк стал еще ярче.

– Вас это не касается, миссис Адлер Нортон. Хотя на самом деле меня только успели ознакомить со здешними правилами, прежде чем я приступлю к работе. Я просто хотела сориентироваться в планировке, осмотреться. Я не рассчитывала обнаружить такой кошмар, хотя поначалу вообще не поняла, что к чему.

– Комната была освещена?

– Да, было светло как днем. Если бы не запах… впрочем, я почти сразу же увидела кровь и поняла…

– Что вы поняли?

– Что это его рук дело. Потрошителя. Из-за способа, каким он разделал тела тех двух женщин, буквально расчленил.

– Вы хорошо все осмотрели?

– Я прокралась на цыпочках как можно ближе, чтобы только не… ну, чтобы меня не стошнило. На самом деле там мало что можно было разобрать.

– К нашему счастью. – Ирен затушила вторую изящную сигарету рядом с первой. – Мне хотелось бы, чтобы вы поехали с нами.

– К вам домой?

Увидев возможность спасти заблудшую душу, я ринулась в бой:

– Мы живем в премилом коттедже, в Нёйи – деревушке недалеко отсюда. Конечно, это только во Франции наш дом считается коттеджем, тогда как в Англии его назвали бы загородным особняком. У нас живут попугай, кот и даже мангуст. А раньше у нас еще были… змеи. – Я уже исчерпала список преимуществ, а в карих глазах мисс Пинк не появилось ни намека на заинтересованность.

– Мне уже случалось видеть змей, мисс Хаксли. У Крукед-Крик их водилось целое множество.

– Крукед-Крик? Кривой Ручей? – переспросила я.

– Уж всяк не хуже, чем Пондхам-он-Рай – «море ветчины во ржи» – или дюжина других английских деревушек, которые по названию скорее похожи на еду, чем на местожительство. Я родилась в Западной Пенсильвании и горжусь этим.

– А я из Нью-Джерси, – заявила Ирен, как бы скрепляя признанием альянс между двумя американками. – Старого доброго Нью-Джерси.

– Нью-Джерси? В самом деле? Как же вы оказались в Париже?

– Если вы примите предложение пожить в нашем роскошном коттедже, – при этом Ирен бросила на меня язвительный взгляд, – я с удовольствием вам расскажу.

– Нет. – Пинк покачала кудрявой головой. – Я слишком многим пожертвовала, чтобы пролезть сюда, и теперь не могу вот так взять и уехать.

Я сделала последнюю попытку:

– Но вы, конечно же, не захотите здесь оставаться после столь чудовищного убийства! Тем более что вы даже еще не… не… – Я запнулась, не в силах подобрать приличные слова для описания того, что Пинк не успела совершить в этом доме.

Девушка встала, схватила бокал с бренди и залпом осушила его.

– Сожалею, мисс Хаксли, если моя временная слабость ввела вас в заблуждение. Уверяю вас: я убежденная грешница и не собираюсь оставлять выбранную профессию. Благодарю за приглашение. – Она перевела взгляд на Ирен, потом снова на меня и дерзко улыбнулась. – Меня ждет работа, а вот без спасения я как-нибудь обойдусь.

С этими словами она профланировала к двери и покинула нас.

Глава седьмая

Женщина-загадка

Часами она без сна лежала в постели, а ее воображение без устали плело истории, создавая героев и героинь… По обыкновению, она собирала в кружок девушек городка и рассказывала им эти истории…

Неизвестный автор

Из дневника

Сегодня я встретила выдающуюся женщину! Разумеется, она оказалась американкой. Красавица. И одета как мужчина! А еще она курит прелестные крохотные сигареты.

Внезапное появление на сцене этого интригующего создания вытряхнуло меня из необычного состояния анабиоза, в котором я находилась. Я вообразила себе, что хочу познать все стороны жизни, какими бы низменными и отвратительными они ни были. Однако шок, испытанный мной при виде мертвых женщин в первую же ночь моего пребывания в maison de rendezvous[32], заставил меня всерьез задуматься, хотя за прожитые годы я повидала нищету, грязь и унижения.

Роскошь, с которой было обставлено место преступления, привнесла налет драматического декаданса в сцену кровавой бойни.

Казалось, что сам дух смерти все еще носится по изысканной зловонной комнате, и его невидимые пустые глазницы с безжалостным холодом наблюдают за мной. А я, разодетая, как французская кукла, в корсете из китового уса и в рюшечках с головы до пят, чувствовала себя поданным к чаю марципановым пирожным.

Пишу эти строки, и меня пробирает дрожь. Убийца может все еще находиться в доме. Я в замешательстве, хотя след сам привел меня сюда – я просто шла за ним.

От сточных канав лондонского Уайтчепела до роскошных борделей Парижа: кажется невероятным, чтобы Джек-потрошитель смог совершить такой прыжок в пространстве и времени и столь радикально поменять декорации.

Кроме того, мерзавец мертв.

Во всяком случае, так утверждает полиция Лондона.

Я сделала довольно подробный набросок моей новой знакомой и соотечественницы. Она обладает тем редким типом лица, красоту которого невозможно отрицать, но невозможно и описать: от таких черт трудно отвести взгляд. Я недурна собой, но кажусь бледной простушкой рядом с ней, сама не знаю почему. Представляю, как ее красота действует на мужчин. Она же к своей физической привлекательности относится достаточно равнодушно, хотя, я полагаю, временами использует красоту в качестве прикрытия.

А вот ее спутница – совсем другой фрукт. После недавнего посещения Лондона, где я вдоволь насмотрелась на английских шлюх, считавших себя выше всего остального мира, мне нет нужды терпеть чисто британские выходки компаньонки моей красавицы-американки. Даже самые безобидные представительницы этой гнилой породы охотно маршируют под «Правь, Британия, морями!»[33] и светятся чванливой уверенностью, будто они посланы на землю с единственной целью: наставлять других на путь праведный. Этого домашнего диктатора с мышиной душонкой зовут, подумать только, Нелл, словно какую-нибудь затюканную бесхребетную героиню мелодрамы. Женщины, которых Бог одарил красотой, похоже, всегда предпочитают компанию простушек. Или наоборот. Любопытно, каков из себя ее муж. Муж красавицы, а не компаньонки (все всякого сомнения, старой девы). «Ирен Адлер Нортон», – так представилась курящая богиня. Это значит, что у нее есть муж, хотя как он мог позволить своей жене в одиночку заниматься расследованием такого зловещего дела, остается выше моего понимания.

Я слышала о подобных забавах среди некоторых состоятельных европейских дам – татуировки, сигары, фривольное нижнее белье, – но не ожидала встретиться с одной из таких женщин лицом к лицу. А к этой прислушивается полиция, и она работала на Пинкертона. Нельзя ее недооценивать.

Не идет ли она по тому же следу, что и я? Ее спутница упомянула, что они жили в Лондоне, но это было много месяцев назад, так что навряд ли относится к делу.

Или относится?

Учитывая то, как обстоят дела, мне даже не верится в собственное везение. На такую удачу я и не рассчитывала. И не последним представляется мне тот факт, что полиция приостановила работу этого дома свиданий. На время здесь поселится не Эрос, а Танатос. Смерть обоснуется там, где жила любовь.

А я признаюсь: для моих целей Смерть представляется куда более желанным постояльцем.

Глава восьмая

Зовите ее Мадам

Как самодовольны те, кто носят дорогое нательное белье, принимают справедливые законы и читают бесконечные проповеди о добродетельной жизни… Но как только свет уличных фонарей начинает блекнуть, они спешат нанести нам визит.

Амели Хели, известная как Златовласка

– Что за своевольная, упрямая девчонка! – воскликнула я, едва Пинк скрылась за дверью.

– Не расстраивайся, Нелл. По крайней мере, мы дали ей возможность уехать отсюда. А в силу постоянных визитов полиции деятельность этого заведения будет на некоторое время приостановлена. – Ирен бросила завистливый взгляд на графин с бренди. – Боюсь, мне придется допросить Мадам.

– Кого?

– Женщину, которая присматривает за порядком в доме терпимости, Нелл, называют Мадам.

– Присматривает за порядком? Ты хочешь сказать, что там есть место порядочности?

– Связи в подобных заведениях напрасно называют «беспорядочными», – ответила она с горькой усмешкой.

Я слишком запуталась, чтобы требовать дальнейших пояснений.

Мы вернулись в холл, где на посту стоял жандарм в красивой темно-синей форме.

– Господин инспектор? – спросила Ирен по-французски.

Полицейский проводил нас к лестнице, а потом на первый этаж, в величественную гостиную – еще более обширную и даже более шикарную, чем покои наверху.

Когда мы входили в открывшиеся перед нами двойные двери, мимо нас проскользнули укрытая белой фатой невеста в сопровождении одетой во все черное монашки.

Разумеется, я воззрилась вслед этой нелепой паре, но Ирен не обратила на них ни малейшего внимания. Вернее, это они не удостоили вниманием примадонну, которая осматривалась вокруг, зорко отслеживая каждую деталь убранства гостиной и всех находившихся в ней людей.

Мне вспомнился наказ подруги: «Все примечать, оставаясь незаметной».

Это казалось невозможным в огромном, сверкающем позолотой салоне с изысканной мебелью, которая, словно гигантские лилии на поверхности пруда, была разбросана по мраморному полу голубого цвета.

Оказалось, что в этом непомерных размеров пруду имеется и своя жаба: в центре помещения, словно паук на золотой паутине, сидела затянутая в платье зеленого шелка самая отталкивающая женщина, которую мне когда-либо приходилось видеть.

Ее завитые рыжие волосы походили на дешевый парик. Рыхлая белая плоть декольте, казалось, вот-вот перельется через край слишком туго затянутого лифа, как тесто через край кадушки. Острый нос нависал над невыразительным подбородком, терявшимся в жирных складках шеи, похожей на воротник из заливного.

Инспектор ле Виллар поспешил к женщине, чтобы объяснить ей, кто мы такие.

Ее крошечные глазки тараканами заметались по рыхлому пудингу лица, изучая нас.

– Entrez[34], – наконец пригласила она, поманив нас короткими толстыми пальцами, унизанными гирляндами колец.

Рассматривая пестрое собрание разнообразных людей, сидящих и стоящих группками в салоне, я с удивлением заметила взрослую женщину с забранными в легкомысленные хвостики волосами, которая была одета в детское платьице с передником, а в руках держала ведерко и совок, будто только что вернулась с прогулки на пляж в сопровождении няни. Еще я видела морщинистого старика с жутким косоглазием и несколько дородных женщин в форме горничных.

Ирен вошла в гостиную и остановилась в ожидании инспектора, который наконец нехотя приблизился к нам.

– Все эти люди – работники заведения? – тихо спросила Ирен по-английски.

– Да, мы собрали всех и уже допросили почти каждого.

– А как насчет клиентов, находившихся в здании в момент преступления?

Казалось, даже усы инспектора ле Виллара побледнели от такого вопроса.

– Клиентов? Их было немного. Убийство произошло в тот час, когда господа обычно отдыхают дома между ужином и выходом в свет.

– И где же эти господа? – Ирен была непреклонна.

– В другой комнате. Мадам Портьер готова ответить на ваши вопросы.

– Неужели? – Примадонна направилась к женщине, восседающей посреди залы подобно султану в окружении своего гарема, и мне подумалось, что так оно и есть на самом деле – за тем лишь исключением, что сама она не пользуется услугами населяющих ее гарем рабынь.

Я последовала за подругой, понимая, что меня окружает еще большее зло, чем в комнате, где было совершено преступление.

Поросячьи глазки Мадам, изучавшие Ирен, просияли при виде ее мужского костюма, словно оценив особенно забавную проказу.

– Браво, мадам, – нет, месье! Вы с вашим изысканным одеянием пришлись бы к месту на Монмартре. – Отягощенная кольцами пухлая рука похлопала по небесно-голубой софе, на которой восседала ее хозяйка.

Трудно описать словами, насколько ее желтушно-зеленое платье плохо сочеталось с бледно-голубым цветом обивки сиденья.

– Этот костюм очень удобен для прогулок по городу, – согласилась Ирен, непринужденно садясь и закидывая ногу за ногу. – Я полагаю, произошедшее наверху поломало ваш привычный распорядок дня.

Женщина выразительно закатила свои крошечные глазки к потолку, будто призывая Небеса в свидетели истинности этих слов. Впрочем, сомневаюсь, чтобы Небеса согласились иметь дело с любой из забот этого развращенного места.

– Префект был непреклонен: мы закрыты впредь до дальнейших распоряжений. Тем временем все наши работники будут допрошены. – Она кивнула в направлении разбросанных по комнате группок людей, в центре каждой из которых проводил опрос жандарм.

– Какая неприятность для дома терпимости! – сочувственно поддакнула Ирен. – Хотя в наши дни подобные заведения принято называть домами свиданий. Будем надеяться, что преступника скоро поймают, а вы сможете вернуться к работе.

– Ха! – раздраженно фыркнула женщина. – В Лондоне его не смогли поймать.

– Вы думаете, Потрошитель перебрался в Париж?

– А кто еще, по-вашему, мог совершить такое ужасное преступление?

Ирен небрежно окинула взором огромную залу:

– Может, удастся найти подозреваемого среди ваших работников?

– Очень надеюсь, что нет! – хрюкнула в ответ Мадам.

– А как насчет клиентов?

– Разумеется нет! Об этом не может быть и речи. Мы обслуживаем самых благородных, самых богатых и самых высокопоставленных господ Европы – мужчин с тонким вкусом.

Я могла бы возразить, что самые благородные господа Европы, обладающие тонким вкусом, не стали бы прибегать к услугам столь отвратительного заведения, но решила держать язык за зубами.

Мне так и не предложили сесть, и я осталась стоять, будто прислуга. Я была никем, меня совершенно не замечали. Подобное случалось довольно часто, поэтому я уже знала, что незаметные люди могут намного свободнее и пристальнее наблюдать за… обстановкой. Ирен тоже это знала.

Она изо всех сил старалась не смотреть на меня, пока допрашивала Мадам в своей обманчиво небрежной манере, так ловко перепрыгивая с одного предмета на другой, что сведения струились из жабьего рта подобно воздуху из проколотого шарика.

Наконец глаза Ирен прекратили пристальное наблюдение за находящимися в зале людьми и обратились ко мне.

– Нелл, я не вижу в комнате инспектора ле Виллара. Не могла бы ты разыскать его? Мне хотелось бы задать ему несколько вопросов.

Само собой, я послушно бросилась выполнять ее поручение. Подруга же возобновила болтовню с кошмарной женщиной, будто та была ее давно потерянной любимой тетушкой.

В вестибюле я почувствовала растерянность – состояние, которое неизменно выводило меня из себя.

Я понятия не имела, куда мог сбежать инспектор, но подозревала, что он был только рад избавиться от нас с Ирен. Впереди простирался длинный коридор со множеством дверей бежевого цвета с позолоченными завитушками: ни дать ни взять выстроившиеся в ряд солдаты в поблескивающей пуговицами парадной форме.

Все двери были закрыты. И я не собиралась проверять каждую из них в поисках исчезнувшего полицейского.

Но, возможно, мне удастся узнать что-нибудь полезное, просто подслушивая?

Я медленно направилась вдоль широкого коридора, переходя от одной двери к другой и стараясь уловить какие-нибудь признаки жизни за ними.

Однако мне не везло.

Уверена, отправься Ирен на подобное задание, ей стоило бы всего лишь дотронуться до ручки первой попавшейся двери, и та распахнулась бы подобно снабженной пружинкой крышечке яйца Фаберже, щедро раскрывая все свои секреты.

Мне же на пути не встречались неожиданности и поводы для судьбоносных открытий.

Погруженная в эти невеселые размышления, я остановилась у последней в ряду двери, внешне ничем не отличавшейся от всех остальных, и вдруг услышала, что она со скрипом отворяется.

Я не смогла рассмотреть того, что находилось в комнате, потому что проем заграждала массивная фигура человека в вечернем костюме, возвышавшаяся не менее чем на шесть футов.

На секунду мне показалось, что передо мной предстал сам король Богемии. Но нет, у короля были льняные волосы, в то время как этот человек, родись он викингом, носил бы имя Рыжебородый.

Я охнула. Но не потому, что приняла его за короля. И не потому, что он был намного крупнее меня. И уж точно не потому, что его внезапное появление напугало меня.

Нет, я охнула потому, что наконец узнала его.

– О, – выдавила я из себя, – ради всего святого, мистер Стокер, что вы здесь делаете?

Глава девятая

Нечаянная встреча

К нему я безусловное доверье

Всегда питал.

Уильям Шекспир. Макбет[35]

Инспектор ле Виллар возник из-за внушительных размеров спины Брэма Стокера, словно кукла из-за кулис в пьесе с Панчем и Джуди[36]. Я почти что ожидала, что он вот-вот начнет колотить мистера Стокера французским батоном.

– Вы узнаете этого мужчину? – строго спросил инспектор.

Я перевела взгляд на застывшую между нами фигуру. Бледное ранее лицо мистера Стокера теперь постепенно заливалось краской. До сих пор мне не приходилось видеть такой реакции у взрослого мужчины, хотя я не раз замечала подобный румянец на щеках десятилетних мальчишек, пойманных с ложкой в руках возле банки с вареньем.

– Разумеется, – ответила я.

– Я не знаю вас, мадам, – поспешно возразил мистер Стокер. – Я не сомневаюсь, что местные гости находят забавным общество женщины, переодетой английской гувернанткой, с ее умением поощрять и наказывать, но могу заверить и вас, и любого, кто меня спросит, что я не являюсь поклонником такого сорта развлечений.

– Я действительно англичанка, но я – мисс, – холодно поправила его я. – И будь я на самом дела вашей гувернанткой, мне пришлось бы наказать вас за вызывающее поведение и забывчивость.

Мои слова заставили мистера Стокера покраснеть еще сильнее. Казалось, он потерял дар речи.

– Мы на самом деле встречались, – продолжала я. – И не однажды.

– Вы служите в этом заведении? – Он был явно смущен. – Не кривя душой, я не знаю вас…

Инспектор потерял терпение:

– Сейчас важно то, сэр, что вас знает дама.

– Не очень близко, боюсь, – перебила я, глядя, как лицо мистера Стокера становится пугающего пунцового оттенка, – в конце концов, весь Лондон знает Брэма Стокера. Он – самый известный человек в театральных кругах, – продолжала я, гордая тем, что могу впечатлить инспектора ле Виллара успехами Британии в области, первенство в которой Божественная Сара Бернар закрепила исключительно за Францией. – Импресарио знаменитого английского актера, сэра Генри Ирвинга. Вы, разумеется, слышали о мистере Ирвинге?

По мере того как я говорила, высокая фигура Брэма Стокера, казалось, съеживалась, подобно тому как никнет первый крокус под весенним снежным штормом. Должно быть, несчастному было крайне неловко оттого, что он не узнал меня, хотя мы неоднократно встречались в течение восьми лет, проведенных мной в Лондоне.

Я же, вопреки обыкновению, чувствовала себя совершенно непринужденно. Я и не ждала, что меня станут узнавать люди знаменитые, богатые или благородного происхождения; тем более я не ожидала быть узнанной человеком, сочетающим все три из вышеназванных качеств.

Напротив, я посчитала своим долгом просветить инспектора французской полиции насчет того, какое важное положение в обществе занимает мистер Стокер, потому как сам он, очевидно, был слишком скромен, чтобы хвалиться своими достижениями. Мы, англичане, всегда чрезмерно сдержанны в признании собственных добродетелей, поэтому я решила не пропустить вниманием ни одной заслуги мистера Стокера.

– Кроме того, из конфиденциальных источников мне известно, что мистер Стокер пишет книгу – хотя кто в наши дни не пробует писать, – добавила я, вспомнив о приятеле-враче одного моего (к счастью, неблизкого) знакомого. – Но у мистера Стокера есть все шансы быть напечатанным, принимая во внимание его глубокие познания по части театральных пьес.

Родная мать не могла бы гордиться Брэмом Стокером больше меня. Я не сомневалась, что он осыплет меня благодарностями, как только вспомнит, кто я такая.

Во всяком случае ле Виллар был благодарен:

– Премного обязан, мадемуазель Хаксли. Я пребывал в неведении касательно жизненной истории и достижений вашего друга. Видите ли, я решил, что жестокое преступление, картину которого вам и восхитительной мадам Нортон недавно пришлось наблюдать, было совершено именно таким крупным мужчиной, как мистер Стокер.

– Мистер Стокер?! Да как вы могли подумать такое?

– Возможно, – инспектор ле Виллар отвесил мне еще один ненужный поклон, – это было вызвано тем, что он назвался чужим именем. Именем некоего Адама Идена, как сообщила нам мадам Портьер.

Я перевела взгляд на мистера Стокера. Пока я пела свои хвалебные оды, его румянец снова уступил место мертвенной бледности, отчего казалось, что ярко-рыжая шевелюра и борода, подобно пламени, пожирают его лицо.

Наконец я поняла, чт́о натворила, и почувствовала, что сама бледнею.

Инспектор ле Виллар с вежливой улыбкой обратился к мистеру Стокеру:

– Вы продолжаете утверждать, что не помните эту даму? Похоже, она знает о вас немало.

– Ну конечно же, – поспешила вставить я, – известные люди часто путешествуют инкогнито. Нет ничего удивительного в том, что мистер Стокер предпочел назваться другим именем на континенте.

– Или в доме свиданий, – пробормотал инспектор. – Поверьте мне, мадемуазель Хаксли, в полиции Парижа уже давно не удивляются поведению англичан, которые хорошо известны здесь эксцентричностью своих привычек.

Теперь настал мой черед покраснеть, потому что мог существовать лишь один ответ на вопрос, который я удивленно выпалила, когда увидела мистера Стокера. В каком еще качестве он мог находиться в подобном заведении? Только в качестве клиента.

Я больше не могла смотреть на него с невинным недоумением, поэтому уперлась взглядом в пол.

Именно тогда я заметила, что, несмотря на высокий рост и массивную фигуру мистера Стокера, ступни у него среднего размера. А туфли, отполированные до обсидианового блеска, элегантно сужаются к носу, и я могла побиться об заклад, что так же скроена и пятка.

Именно такой отпечаток я тщательно зарисовала в своем блокноте, аккуратно подписав длину и ширину, измеренные с помощью крошечной вытяжной мерной ленты, которую я носила на поясе.

Интересно, что показала бы моя лента, упади я сейчас с пламенными извинениями в ноги мистеру Стокеру и измерь исподтишка его туфли?

Но, разумеется, я не могла позволить себе ничего настолько непристойного.

О боже!

Глава десятая

Через край

Жизнь в разъездах предоставляла множество возможностей для флирта, но, судя по отсутствию даже намека на сплетни, Стокер был либо очень скрытен, либо не заинтересован в подобных интригах.

Барбара Белфорд. Брэм Стокер

Покидая дом свиданий, мы с Ирен обнаружили, что нас ожидает не полицейская карета, в которой мы сюда приехали, а сверкающий черный экипаж, запряженный четверкой покрытых попонами лошадей.

Я вздрогнула и остановилась на крыльце. Мне, снедаемой виной и сожалением, экипаж показался похоронной повозкой. Ирен успокаивающе сжала мне руку:

– Боюсь, вечер еще не окончен. Необходимо встретиться с нашим покровителем.

– Покровителем?

– Да, с тем, кто послал нас в этот чудовищный бедлам.

– И ты не знаешь, кто он такой?

– Напротив. Я всегда знала, кто он. Вот чего я не знала, так это зачем ему понадобились здесь свои агенты.

Лакей в белом парике и атласных бриджах протянул мне руку, чтобы помочь забраться внутрь.

Мне не хотелось принимать помощь подобного пижона, но, не видя возможности отказаться вежливо, я позволила подсадить себя в обитый парчой салон, куда за мной сразу же последовала подруга.

– Должно быть, лакей привык к куда более дородным дамам, чем я, Нелл, – пробормотала она. – Он буквально зашвырнул меня внутрь. Держу пари, здесь ездят одни вдовствующие герцогини.

– Ох, Ирен, я в ужасе!

– Так, значит, Брэм Стокер не узнал тебя? Думаю, все дело в месте, где мы оказались.

– Ах, я не удивляюсь, что мужчины меня не замечают, когда в комнате находишься ты. Ничего страшного. Я переживаю не из-за того, что он не узнал меня, но из-за того, что раскрыла его инкогнито и буквально отдала в руки французского инспектора. Мистер Стокер не мог убить тех несчастных женщин.

– Боюсь, что как раз таки мог, если мы говорим о физической способности. Внушительные габариты делают его одним из немногих возможных подозреваемых в подобном двойном убийстве.

– Тогда что мешает приплести сюда, например, и короля Богемии?

– Король Богемии не здесь, не в Париже.

– Ты в этом так уверена? Вилли уже путешествовал под псевдонимом, когда гнался за тобой до самой Англии. Он – король и может поступать как ему заблагорассудится. Почему бы ему не посетить дом терпимости в Париже? О как мне ненавистно это выражение! Будто эти заведения созданы для оказания самых обычных услуг населению, а не для возмутительно аморальных вещей.

– Возмутительно аморальные вещи зачастую преподносятся как обычные услуги, Нелл, – печально улыбнулась Ирен. Она запустила пятерню в волосы и изогнула шею, словно кошка, вылизывающая грудку. – Знай я, что сегодня нам придется посетить не только бордель, но и барона, – оделась бы по-другому.

Барона! Значит, это все-таки экипаж Ротшильда!

Герб на дверце кареты был укрыт бумазеей, но с тем же успехом можно было спрятать под куском марли скульптуру Микеланджело. Забираясь в салон, я провела пальцем по резной дверце. Сомнений быть не могло.

– Ох, для такого визита я тоже одета неподобающе.

– Ты хотя бы в платье. Думаю, барон Ротшильд еще не осведомлен о моих методах работы, – засмеялась подруга. – Впрочем, пора ему с ними познакомиться. И не тревожься за Брэма Стокера, Нелл. Многие из так называемых добропорядочных мужчин используют вымышленные имена в местах, подобных этому. То, что он назвался чужим именем, доказывает, что он способен устыдиться своих поступков, не правда ли? Значит, его еще можно спасти.

– Верно, и это утешает. Вот только я не понимаю, почему такое количество моих или твоих знакомых попадают под определение «их можно спасти».

– Наш мир жесток, Нелл, а мы к тому же исследуем его темные стороны. Хотя что еще имеет смысл исследовать? И… боюсь, ты прирожденная ищейка, Нелл, с носом, способным учуять любой проступок. Иначе ты не знала бы стольких деталей преступлений в Уайтчепеле. До сих пор не пойму, как оказалось, что ты так хорошо осведомлена.

– Ну… Годфри. Английские газеты. От новостей было трудно укрыться.

– Как удачно! Милый Годфри. Сейчас я даже рада, что он уехал и находится далеко от всего этого.

– Ты считаешь, что Годфри справился бы с потрясением хуже меня?

Она пожала плечами:

– Подобные ужасы мужчины принимают слишком близко к сердцу. Мы, женщины, привыкли к своим ежемесячным хворям, и к схваткам, и к родам – всем этим маленьким смертям. Как и к другим… вещам. Мужчины же посчитали бы такие мелкие неудобства насилием над их драгоценными персонами.

– Не могу сказать, что и как воспринимают мужчины: я не слишком хорошо их знаю.

– Но ты быстро учишься, Нелл. Взять, например, встречу с Брэмом Стокером. Впрочем, он всего лишь мелкая рыбешка, ненароком попавшая в сеть. Меня же интересуют Левиафаны, которым удалось ускользнуть.

Глава одиннадцатая

Королевская улица

Тем, кто двадцать лет подряд стенал, что если семья Ротшильдов не наденет желтую метку гетто, это придется сделать нам, христианам.

Эдмон де Гонкур

– К чему такая секретность? – спросила я Ирен. – Ведь раньше мы встречались с нашим покровителем-бароном открыто?

– Моя вина: я выразилась неточно, и ты своим вопросом указала мне на ошибку. Как ты сама понимаешь, у нас больше чем один покровитель, отсюда и секретность. С одним из них мы уже встречались: с бароном Альфонсом Ротшильдом. Другого видела только я.

– Так ты знаешь, кто он? Но каким образом?

– Внимательно штудируя определенные статьи в газетах – хоть ты и упрекаешь меня в недостаточном интересе к прессе, – статьи о жизни высшего общества. Хотя, судя по всему, мне стоило сосредоточиться не на суете парижской богемы, а на шедеврах маньяка-убийцы, орудовавшего в Лондоне прошлой осенью.

– Туше, как сказали бы в фехтовании, хотя мое самое страшное оружие – игла. Если моя осведомленность о преступлениях в Лондоне окажется полезной, я буду только рада.

– Обязательно. – Ирен осмотрела внутреннее убранство кареты. – Неподходящее место для сигаретного пепла.

– Только не говори мне, что мы в такой час направляемся в Ферьер, загородное поместье Ротшильда!

– Боже упаси! Думаю, нас везут в городской дом барона, что на улице Святого Флорентина, а это близко.

Я с трудом подавила зевок:

– По крайней мере, мы останемся в Париже. Я бы не вынесла долгой дороги до Ферьера.

Ирен откинула голову на стеганую обивку кареты. Небольшие масляные лампы освещали внутреннее убранство, делая его уютным, словно номер в маленьком, но комфортном отеле.

– До рассвета нам домой не попасть, – предрекла она, достав часы из кармашка сюртука и стараясь рассмотреть циферблат в прыгающем свете ламп.

Прибыть в чей-нибудь дом, пусть даже такой большой, с визитом в час ночи – дело неблагодарное. Как только мы остановились, лакей перепоручил нас еще одному слуге, который в свою очередь, проводив нас вверх по широким ступеням к огромным позолоченным дверям – за которыми оказалась лестница из резного мрамора столь величественная, что ей было бы самое место в Лувре, – сдал на руки третьему лакею, державшему светильник. Все они были одеты в вышитые ливреи в стиле восемнадцатого века, и я вдруг почувствовала себя сказочной принцессой в волшебном замке, населенном лишь заколдованными немыми слугами, многочисленными, как муравьи в лесу.

Так как на Ирен был мужской костюм, а я ограничилась плотным платьем в клетку, руки слуг, протянувшиеся было принять нашу верхнюю одежду, быстро и почти разочарованно испарились.

К нам подошел дворецкий и, после секундного замешательства, поклонился Ирен:

– Мадам Нортон? – Он нахмурился, переведя взгляд на меня. Дворецкие всегда хмурятся при виде меня. К счастью, я довольно редко оказываюсь в поле их зрения.

– Моя спутница, мисс Хаксли, – представила меня подруга.

– Мы не ожидали, что с вами будет кто-то еще.

– Неожиданное подчас оказывается самым интересным.

Мажордом снова замялся. Поначалу он показался мне высокомерно-безликим, какими обычно бывают все отменные дворецкие, но я быстро разглядела, что ему, должно быть, уже под шестьдесят. В резком свете ночных ламп были видны следы усталости на его бесстрастном лице.

Видимо, мое присутствие поставило его в затруднительное положение, но наконец он согласно кивнул.

– Прошу следовать за мной, – сказал он, поворачиваясь.

Точнее, следовали мы не за ним, а за лакеем, который нес впереди нас лампу.

Мы шли, вытянувшись в цепочку, я позади всех, и эхо шагов гулко разносилось над мраморными полами.

Поднявшись на несколько пролетов лестницы, мы вслед за провожатыми пересекли темный и тихий холл, где звук наших шагов наконец перестал преследовать нас, заглушенный толстым турецким ковром.

Везде нас сопровождал запах нагретого в лампах масла и лимонного воска: словно благовония на пути к святилищу.

У великолепных, инкрустированных мозаикой дверей дворецкий остановился, а лакей приподнял светильник повыше. Наш провожатый повернул отполированную латунную ручку и вошел в комнату вперед нас.

– Мадам Нортон и мадемуазель Хаксли, – провозгласил он на безупречном английском.

Ирен шагнула внутрь первой, заставив меня выдохнуть с облегчением: мне ничего не грозило, пока я держалась позади ее юбок. Вернее, брюк.

Мы оказались в огромной, слабо освещенной зале. Лишь на столиках у дивана горели лампы да бушевал огонь в огромном камине. В темноте, подобно тусклым звездам на безлунном небе, мерцали золотые всполохи – без сомнения, блики на позолоченных корешках книг и рамах картин.

Но мы приехали сюда не для того, чтобы разглядывать изящные безделушки или писанные маслом портреты прародителей. Все наше внимание было сосредоточено на стоящем у камина человеке в простом костюме черного цвета.

Перед нами был сам барон Альфонс де Ротшильд – хотя точнее было бы сказать, что это мы предстали перед ним, впервые с момента нашего знакомства в поместье Ферьер.

Французская ветвь международного финансового дома Ротшильдов была самой богатой и влиятельной. И каждым дюймом[37] своей фигуры барон отражал богатство и влиятельность своей семьи – правда, этих дюймов в его невысокой фигуре было не очень много. Это был аккуратный человек с достаточно неприметной внешностью, если бы не белоснежные усы и бакенбарды размером с крылья купидона, отвлекающие внимание от его пронзительного взгляда.

– Моя дорогая миссис Нортон, – обратился он к Ирен по-английски, изогнув седую бровь, – вы одеты весьма богемно. – В его голосе слышалось плохо скрытое удивление, даже разочарование.

– В подобном костюме была необходимость. – Даже в мужском наряде Ирен держалась с таким изяществом, будто на ней было лучшее платье от Ворта[38]. – В том месте. При известных нам обстоятельствах.

Барон отвел взгляд, как если бы хотел избавить себя от лицезрения деталей открывшейся перед ним картины.

Я была поражена. Этот человек, обладающий огромной властью, не скрывал нежелания даже думать о том, что довелось лицезреть нам – двум слабым женщинам без сколько-нибудь значительного положения или состояния. Возможно, именно такую привилегию дают богатство и могущество: привилегию избегать того, что не хочется видеть.

– Мисс Хаксли. – Он кивнул мне, стоящей немного позади Ирен, будто мальчик-прислужник во время проповеди, старающийся держаться в тени.

– Сэр, – пискнула я в ответ. Я не знала, как обращаться к французскому барону, да и не хотела знать.

Мы словно потерялись в необъятном пространстве этой роскошной залы, хотя стояли всего в нескольких шагах друг от друга в круге света от подрагивающих ламп, как на необитаемом острове посреди океана.

Я вдруг обратила внимание, что в комнате не осталось никого из прислуги. Как странно.

– Вы опросили свидетелей? – обратился барон к Ирен.

Та кивнула, но поспешила поправить его:

– Свидетельницу. Молодую американку.

Ротшильд вздрогнул и огладил усы нервными пальцами:

– Мне крайне интересно ваше впечатление от этой молодой американки, а также от увиденного на месте преступления. Прошу вас, садитесь. – Он указал на софу с огромным количеством пухлых подушек, обтянутых чуть ли не гобеленом из Байё[39].

– Пусть мисс Хаксли присядет, – слегка улыбнулась Ирен. – Собственно, вам бы я тоже посоветовала сесть. Я же… слишком возбуждена. Мне лучше оставаться на ногах.

– Значит, вы из тех людей, кто чувствует особый прилив сил в критических ситуациях. Я той же породы, мадам Нортон. – Он посмотрел на меня и снова кивнул в сторону софы, после чего опустился в величественное кресло с позолоченными подлокотниками.

Я села, куда мне было велено, но продолжала с вожделением поглядывать на пару массивных кресел с подголовниками, стоящих перед камином футах в двадцати от нас. Пальцы ног у меня сильно озябли в тесных ботинках. Должно быть, я уподобилась бы Алисе в Стране чудес, утонув в одном из этих огромных кресел и не дотягиваясь до пола своими продрогшими пальчиками…

– Полагаю, вы слышали о жестокости преступления? – спросила Ирен барона.

Тот важно кивнул и поинтересовался:

– Все действительно было так ужасно, как говорят?

– Возможно, еще хуже, но всего масштаба преступления мы не поймем, пока тела жертв не будут детально изучены в морге.

– Я бы никогда, – медленно начал Ротшильд, – не решился послать туда женщину, даже столь отважную, как вы, но…

Я всей душой была согласна с бароном, но Ирен отмахнулась от этих слов снисходительным жестом, спросив:

– С чего бы вы хотели начать?

– С мадемуазель американки. Была ли она соучастницей преступления?

– Она лишь случайный невинный свидетель. Будучи новенькой в заведении, она, по всей вероятности, по ошибке забрела в ту комнату.

– Несчастное дитя.

Я не была уверена, сожалеет барон о том, что Пинк стала свидетелем кровавой сцены, или же о том, что она вообще оказалась в подобном заведении. Таковы уж были Ротшильды: семейный бизнес и браки по расчету за много поколений подняли семью из крайней нищеты к неслыханному богатству. Как и всякий добрый христианин, я знала, что евреи распяли Спасителя, давшего имя нашей вере, но со времен первой встречи с бароном в поместье Ферьер я стала рассматривать эту библейскую историю скорее как исторический факт, чем как оскорбление христиан. Одно я могу сказать о Ротшильдах наверняка: никто не смог бы уличить их в распутстве.

Не отреагировав на сочувственное замечание барона, Ирен вдруг перестала мерить шагами комнату и остановилась прямо перед ним:

– Какой вопрос вы на самом деле хотите задать?

Барон ответил сразу же:

– Возможно ли, что убийство – дело рук лондонца, прозванного Джеком-потрошителем?

Ирен медленно кивнула:

– Такое допустимо. Хотя есть факты, противоречащие этой теории.

Не дослушав ее до конца, барон нервно запустил пальцы в редеющие волосы на висках, будто совершенно забыв о нашем присутствии.

– Очень плохо. Знаете ли вы о склонности жителей Лондона обвинять во всех своих несчастьях «иноземцев», под которыми неизменно подразумевают евреев?

Ирен, знакомая с обычаями Лондона куда хуже меня, ничего не ответила, а вот я не могла не кивнуть, соглашаясь. Этот жест не ускользнул от внимания хозяина дома.

– Вы тоже это заметили, мадемуазель Хаксли, не правда ли?

Я не могла признаться, что на самом деле не во всем с ним согласна, поэтому просто снова сдержанно кивнула. Ирен посмотрела на нас со смесью удивления и досады, но промолчала. Я всегда восхищалась ее умением обернуть себе на пользу даже самое невыгодное положение.

Молчание примадонны позволило барону снова заговорить о своих страхах.

– Очень плохо, – повторил он. – Недавние погромы в России. Обвинения в Лондоне прошлой осенью. А теперь скверна распространяется и на Париж… Я говорю не только о кошмарном убийстве, но и о мерзком злословии.

Пока он говорил, Ирен успела собраться с мыслями, поняв, что значили для барона события в Лондоне:

– Вы боитесь еврейских погромов?

– Обычно хватает пустяка, чтобы спровоцировать отдельные случаи насилия. А столь зверские убийства вполне могут привести к настоящей бойне.

– Пока что в Париже совершено только два убийства.

– Пока что. Но я был бы благодарен, если бы вы продолжили расследовать произошедшее.

– Если эти преступления как-то связаны с резней в Лондоне, то, боюсь, я в трудном положении. Мне очень мало известно о тех событиях, так как в то время я была в путешествии по отдаленным уголкам Европы.

Барон безапелляционно тряхнул головой:

– Моя семья в Англии пришлет вам курьером все газеты и полицейские отчеты, касающиеся лондонских убийств. В течение двух дней они будут у вас.

– По официальным каналам?

– По наиболее подходящим в данном случае каналам. Если вам нужна информация, стоит лишь попросить, и вы ее получите.

– А как насчет отчетов полиции здесь, в Париже?

Барон на секунду задумался, поглаживая бакенбарды:

– Тут потребуется более тонкий подход.

– Вы не доверяете французской полиции?

– Скорее наоборот: французская полиция не доверяет мне, как, впрочем, и любому другому Ротшильду. Уже многие десятилетия они собирают досье на всю нашу семью. А в последнее время отношение к нам лишь ухудшилось: сплетни, ложь, ненависть. Город кишит дешевыми газетенками и антисемитскими журналами. Ситуация в России была очень серьезной, и, боюсь, в Париже тоже назревают массовые погромы. Мы, евреи, слишком успешны. – В голосе барона впервые прорезалась обида.

– Прямо как тот случай в Милане, – криво усмехнулась Ирен, сунув руки в карманы сюртука, будто старалась нащупать револьвер, – когда я пела в «Ла Скала», и завистливая сопрано подсыпала толченого стекла мне в пудреницу.

– Не может быть! – воскликнул Ротшильд, возмущенный и потрясенный мелочной враждой оперных див.

– Чужой успех всегда вызывает неприязнь и подозрительность людей, не наделенных особыми талантами.

После этой фразы в комнате повисла тишина, которую я лично не собиралась нарушать.

– Успешные люди встречаются не только среди евреев, – наконец тихо проговорил барон. – И не одни лишь евреи попадают под подозрение.

– Вы совершенно правы. – Ирен повернулась в сторону массивных кресел, которые привлекли мое внимание в начале разговора. – Может быть, теперь его королевское высочество соизволит присоединиться к нашей беседе, вместо того чтобы просто подслушивать.

Глава двенадцатая

Семейное сходство

Впоследствии я неоднократно имел удовольствие встречаться с ним, но никогда не видел в нем того чванства или ненужной деловитости, которую так часто можно заметить в самых ничтожных чиновниках даже в нашей дорогой, всеми восхваляемой демократической республике.

Уильям Ф. Коди, известный как Буффало Билл

От правого кресла у камина донесся сдавленный смешок, который, впрочем, можно было бы принять за вежливое покашливание.

Затем с кресла медленно, подобно призраку из рассказов Шеридана Ле Фаню[40], поднялась неизвестная фигура.

Однако это оказался не призрак, а человек, назвать которого дородным было бы комплиментом. Я никогда не видела настолько толстых людей, разве что на иллюстрациях в газетах.

Не отрываясь, я смотрела, как размытая фигура приобретает знакомые черты: дружелюбный и в то же время высокомерный взгляд прикрытых тяжелыми веками, будто сонных глаз; аккуратно подстриженные усы и седеющая борода.

Только одна деталь оказалась мне незнакомой: голову принца Уэльского украшали огромные залысины. Внезапно меня как громом поразило осознание: я лицезрею принца не на публике, а в довольно интимной обстановке, как если бы он был моим другом или членом семьи. Также мне пришло на ум, что все его фотографии, которые я видела, были сделаны на улице, где на его высочестве всегда была шляпа, стильная морская фуражка либо спортивное кепи. Исходя из этого, я всегда считала его не только наследником престола, но и просто тщеславным человеком, хотя последнее вполне могло вытекать из первого.

Прищурив и без того полузакрытые глаза, принц уставился на Ирен:

– Вы выглядите, используя язык фотографов, как негатив Сары Бернар в ее светлом брючном костюме. Значит, вы – та самая мадам Нортон. Мы уже встречались, не так ли? Я не забываю красивых женщин, даже если они потом предстают передо мной в мужском сюртуке.

Ирен подошла к нему, протянув руку.

Принц Уэльский оказался первым человеком, которому она не посмела навязать свое американское рукопожатие. Он склонился к протянутой ему расслабленной руке, а примадонна присела в самом изысканном реверансе, который мне приходилось видеть, хоть исполнен он был фигурой в мужском костюме.

– Это случилось много лет назад, – сказала Ирен. – Как любезно со стороны вашего королевского высочества сохранить эти воспоминания.

– Впрочем, я не припомню, где и когда это произошло.

– К счастью, ваше высочество, я никогда не смогла бы забыть о нашей встрече.

В глазах принца промелькнул огонек:

– Смею надеяться. – Он наклонился к Ирен так близко, насколько позволяла его необъятная фигура, ожидая подробностей.

– Это было во время ужина в доме Уильяма Гильберта, сэр, я тогда пела в комической опере «Иоланта: Пэр и пери» по его сюжету. После выступления мистер Гильберт пригласил дам провести некоторое время в кругу великих.

Надеюсь, только я заметила, что моя подруга не уточнила, кого именно считала великим человеком: Уильяма Гильберта, прославленного либреттиста, или же принца Уэльского. Берти[41], конечно же, принял эту лесть на свой счет и жадно проглотил, словно любимый шпиц королевы, прыгающий через обруч за кусочек жаркого. Возможно, монархи совсем не едят жаркого, но я не сомневалась, что и шпиц, и старший сын и наследник ее величества охотно скачут по ее команде.

Меня пронзила секундная зависть к американцам с их дерзким нравом и любовью к свободе.

Впрочем, сейчас, улыбаясь принцу, Ирен казалась воплощением роялизма, ничем не выдавая своих республиканских настроений.

– Конечно, я помню вас. – Принц фамильярно дотронулся своим пухлым пальцем до галстука моей подруги. Только я заметила, как напряглась при этом спина Ирен. – Очень прямолинейная мисс, как мне тогда показалось. Настаивала на частной аудиенции.

– Которую его высочество столь великодушно мне предоставили.

Моржовьи глаза принца загорелись:

– Помню прекрасно! Так, значит, теперь вы замужем?

– Верно, – ответила Ирен. – И мне снова выпала удача встретиться с королевским высочеством в надежде оказать вам небольшую услугу в благодарность за ту аудиенцию.

– Что вы, моя дорогая! Это я ваш должник за красоту, которой вы одариваете мир. Вы все еще выступаете? Я хочу сказать, кхм, поете?

– Увы, нет, сэр. Теперь все мое время посвящено частным поручениям. Как вы можете себе представить, сильные мира сего тоже нуждаются в защите.

– Представить… не то слово! Меня замучила полиция Парижа: ее шпики следуют за мной повсюду, где им удается пролезть. Но вы, как мне помнится, умная девочка. Не присутствовало ли при нашей прошлой встрече некое неприятное обстоятельство, в котором были замешаны пэр Англии и певичка?

– Неприятное убийство, ваше высочество, как и здесь.

Напоминание заставило принца отшатнуться, словно он услышал дурное пророчество.

– Да. Опять убийство. То было пустяковое дело, в опереточном жанре. Нам удалось его замять. Но нынешний случай…

– Нынешний случай слишком серьезен, чтобы его можно было замять, – согласилась Ирен.

– А как вы догадались о моем присутствии?

– В резиденции барона? В этой комнате? В Париже?

– Везде…

– Мне было известно, что вы прибыли в Париж на церемонию открытия Эйфелевой башни; все газеты трубили об этом. Поэтому было нетрудно догадаться, что ваше высочество будет очень обеспокоено ужасным убийством, произошедшим… по соседству с вами. Чем еще я могу помочь, кроме допроса американки, случайно оказавшейся на месте преступления?

– Вы слышали об опасениях барона. – В первый раз за все время беседы в голосе принца слышалось беспокойство о чьих-либо интересах, кроме собственных.

– Да, но меня не было в Лондоне прошлой осенью во время событий в Уайтчепеле. Ваше королевское высочество также обеспокоены тем, что парижские убийства могут повлечь за собой новую волну насилия против евреев?

– Именно.

Берти резко развернулся и отошел к камину, откуда уже обратился ко всем находящимся в комнате. Меня поразило, что его взгляд при этом скользнул поверх наших голов, как если бы он выступал с речью перед огромной аудиторией.

– Я уверен, вы знаете, что мнение общественности обо мне не слишком высоко, – начал принц. – О, меня любят, конечно же, – поспешил прибавить он, будто мы собирались оспорить его слова, – но по большому счету просто не принимают всерьез. По-настоящему все обожают мою мать и восхищаются моей женой. Меня же лишь терпят. «Добрый старый Берти». – Он пожал массивными плечами. – А я люблю хорошее застолье, хорошую компанию, хорошую игру, хорошую охоту, хорошие яхты, хорошие сигары, хороших друзей и хороших женщин.

Ирен вежливо слушала, как и подобает всякому, когда вещает особа королевской крови, а я вдруг почувствовала возмущение, да такое сильное, что для его усмирения мне пришлось засунуть руку в карман и до боли сжать пальцы вокруг острых брелоков на шатлене.

Ничего удивительного, что принца Уэльского, как он сам изволил выразиться, лишь терпели! Он был бездумным искателем удовольствий, только и всего.

– Меня критикуют за любовь к заморскому климату, – продолжал тем временем принц. – Париж, Вена, Баден-Баден, Мариенбад. Я общаюсь со всеми: с евреями, жокеями, простолюдинами и аристократами. Время не стоит на месте, мадам, и я двигаюсь в ногу с ним.

«Ты двигаешься в ногу с деньгами», – произнес у меня в голове тоненький злобный голосок, о существовании которого я даже не подозревала. А у кого больше денег, чем у Ротшильдов? Конечно, и Ирен, и Годфри, и даже я сама получали выгоду от покровительства этой семьи, но мы зарабатывали их благосклонность честным и тяжелым трудом.

Разумеется, всякий еврей – и бедный, и наделенный властью – в любой момент рисковал подвергнуться гонению со стороны общества. Я не могла не восхищаться стремлением барона Альфонса оградить от несправедливости своих самых уязвимых соплеменников. Очевидно, барон заслужил и восхищение принца Уэльского – весьма сомнительное достижение.

– Сэр, – подал голос барон, – заверяю вас, что моя семья безгранично ценит вашу поддержку.

– А я – вашу, – ответил принц, слегка хохотнув. – Вы, банкиры-мошенники, не раз вытаскивали коронованные головы Европы из финансовой и политической петли. Кроме того, вы устраиваете лучшую охоту и подаете лучшие сигары в своем замке Ферьер.

Барон скромно потупился. Я поняла, что мне довелось услышать о делах, прознать о которых не мечтают даже журналисты.

Ирен, однако, проявляла все больше нетерпения, слушая этот обмен любезностями, пусть даже он и происходил между принцем и бароном. Она не имела привычки робеть в присутствии особ королевской крови еще со времен первого визита в Богемию.

– Господа, – перебила она, – если вы хотите избежать антисемитских волнений, убийцу необходимо остановить до того, как публика начнет подозревать, что Джек-потрошитель снова в деле. Преступник должен быть пойман и опознан.

– Хорошо сказано, но это будет не так просто сделать, – заметил барон.

Ирен посмотрел на Берти непреклонно, как матери смотрят на непослушных детей. Опыт оперной дивы и в этот раз пригодился ей.

– Ваше королевское высочество! – Таким тоном гувернантка могла бы обратиться к шаловливому малолетнему баронету. – Правда ли, что вы находились в доме свиданий в момент совершения убийства и что именно вас, а не Джека-потрошителя, ожидали две ныне покойные жертвы преступления?

– О Всевышний, да, – прошептал в ответ Берти, после чего, спотыкаясь, направился в сторону камина и тяжело опустился в кресло.

Но Ирен насела на него, как королевский прокурор в парламенте:

– Но в сам момент преступления вас… развлекали в других покоях.

– Да. – Он посмотрел на нее с покорностью разоблаченного преступника. – Кто вам сказал?

– Никто мне не говорил. С первой минуты, как мы зашли в тот дом, было очевидно, что там пытаются скрыть следы присутствия человека очень высокого положения. Я просто представила себе самое высокое положение, какое доступно моему воображению.

Берти моргнул:

– Б-б-бедняжки. Такие м-м-молодые и красивые. Обе такие жизнерадостные. Очаровательные создания.

Мне показалось, что, несмотря на жаркий огонь, полыхающий в камине, принц дрожит.

Ирен перевела взгляд на барона Альфонса, вместе со мной наблюдавшего, как она вытягивает признание из принца:

– Барон, вам первому сообщили об этом.

– Его высочество ужинал со мной, перед тем как отправиться в то заведение. Мой кучер все еще находился в конюшне, когда принц сбежал.

– Я не сбежал, мой дорогой Альфонс. – Взгляд Берти был прикован к пламени. – Я ретировался со всем возможным достоинством.

– Вы поступили правильно.

– После этого вы, – снова обратилась Ирен к барону, – послали за мной, чтобы я допросила молодую женщину, Пинк, обнаружившую жертв вместо принца? Или же она обнаружила их после принца? – Она перевела взгляд на явно смущенного наследника престола.

– Я ничего не видел, хвала Всевышнему. И я восхищаюсь вами, мадам, если вы сумели выдержать то, что, как мне описали, там творилось… Я бы не смог… вынести подобное. Такие очаровательные, такие юные. Ах!

– Вы чего-то не договариваете. – Черты лица Ирен заострились. Как всегда, когда ей нужно было получить точный ответ, она повернулась к барону Ротшильду.

Тот медленно кивнул:

– В Лондоне. Не так давно. Ходили слухи.

– Слухи, которые делают присутствие принца в доме свиданий еще более опасным?

– Да. Изощренные лживые обвинения, столетиями преследовавшие мой народ. Только на этот раз их жертвой стал принц Уэльский – возможно, из-за дружественных связей с нашей семьей, а также из-за нашего благосостояния. – Барон поджал тонкие губы. – Ничто из сказанного не должно выйти за пределы этой комнаты: я надеюсь на ваше понимание и на благоразумие вашей спутницы. – Ротшильд бросил быстрый взгляд на принца, после чего, почти шепотом, поведал нам кошмарную правду: – Появились слухи, что в истории с Потрошителем замешана королевская семья. А именно – принц Эдди.

Не успела я прошептать: «Принц Эдди», как Ирен уже произнесла вслух:

– Принц Эдди. Наследник наследника престола.

В смущении я посмотрела на принца Уэльского. Совершенно сломленный, он пробормотал:

– Просто милый, славный, обычный мальчик, как говорит о нем моя матушка.

Признаться, я не особенно внимательно следила за перипетиями жизни королевской семьи, хотя всегда энергично поддерживала королеву Викторию и ее преемника. Но это было до того, как я познакомилась с принцем Уэльским лично. Если он служит примером для своего сына, как и полагается всякому отцу, то что мог натворить его «милый, славный, обычный мальчик»?

Оба мужчины с искаженными от волнения лицами смотрели на Ирен, когда она немилосердно подвела итог услышанному. Судя по всему, «яблочко от яблони» недалеко упало, и за принцем Эдди, как и за его отцом, закрепилась репутация сердцееда. Возможно, даже слишком буквальная.

Глава тринадцатая

Проказы королей

Казалось, сам воздух Парижа способствовал распутству. Иностранные знаменитости, проезжая через столицу, спешили засвидетельствовать свое почтение самым известным куртизанкам.

Джоанна Ричардсон. Куртизанки

Птицы уже вовсю распевали на ветках, когда мы наконец отправились домой в карете барона.

Сидя в салоне, Ирен одну за другой вытащила шпильки из волос, глядя, как восходящее солнце освещает влажные листья высоких тополей. С распущенными по плечам локонами она выглядела не старше милой Аллегры Тёрнпенни, когда я укладывала ту в постельку на Беркли-сквер более десяти лет назад.

Как мне хотелось столь же уютно устроиться на чистых простынях и ни о чем не думать! Но в голове у меня роились образы, звуки и запахи кошмарной ночи, проведенной нами в Париже.

Ирен наклонилась вперед и, уперев локти в обтянутые брюками колени, закрыла лицо руками и стала тереть пальцами виски и лоб.

– Немудрено, что у тебя разболелась голова, – заметила я, – после всего, что нам довелось увидеть сегодня.

– Что на самом деле преследует меня, Нелл, так это то, чего нам не довелось увидеть.

– Ты о Джеке-потрошителе?

– Его не видел никто, кроме его жертв.

Я согласилась:

– Мы как те несчастные свидетели из Уайтчепела или констебли, которые натыкались на еще теплые окровавленные тела. Ты считаешь, нам стоит постараться поймать убийцу во время совершения преступления?

– Только если не останется иного выбора. А в подобном деле, боюсь, так и есть. – Она выпрямилась, снова переполненная энергией. – Нелл, ты много читала об этом чудовище. Скажи, чем преступление в Париже отличается от лондонских убийств?

– Есть несколько отличий, – тут же ответила я. У меня куда лучше получается просто констатировать события, нежели проникать в их смысл. – Во-первых, наше убийство произошло внутри здания, в то время как все лондонские зверства были совершены на улице, за исключением последнего из них – убийства Мэри Джейн Келли. Да и в том случае бедная девушка была убита у себя в крохотной комнатушке, тогда как здесь все случилось в большой зале огромного, полного людей здания.

– Которые, однако, ничего не видели и не слышали.

– Так же было и с Мэри Джейн Келли. Соседу показалось, что он слышал одиночный вскрик: «Убивают!», но при этом он ничего не предпринял.

– По крайней мере сосед согласился дать показания. А обитатели дома свиданий изо всех сил стараются замолчать детали происшествия. Уверена, никто и словом не обмолвится о визите принца.

– Вот это мне совершенно непонятно, Ирен.

– Только это?

Я решила не позволять втянуть меня в спор:

– Я говорю про принца. Он собирался… посетить обеих женщин сразу.

– Да, Нелл.

– Обеих? Одновременно?

– Да, Нелл.

– А я слышала, что он очень галантен с дамами…

– Он распутник, Нелл. Слышала о таких?

– Да, конечно. – Я почувствовала, как щеки заливает краска. – Клуб адского пламени[42]. Королева Виктория посвятила всю свою жизнь искоренению подобных аморальных сообществ.

– Без особого успеха. Ее дядюшки, сын и внук – яркие представители тех самых кружков, которое она так старается искоренить.

– Распутник общается со многими женщинами.

Ирен взмахнула рукой в сторону окна экипажа, за которым слышался радостный птичий щебет:

– Со столькими, сколько птиц на деревьях.

– Разве это не… проявление жадности?

– О, принц Уэльский – очень жадный мальчик.

– И я не совсем поняла ваш с ним разговор. Был в нем какой-то нездоровый подтекст. Я не улавливаю твоего отношения, Ирен! Ты всеми силами старалась сохранить репутацию, когда дело касалось короля Богемии, но с принцем Уэльским позволяешь себе намного больше. Будь добра, объясни мне, в чем разница?

Ирен улыбнулась несколько натянуто:

– Разница в том, что король Богемии находится в Праге, в то время как Берти живет в Лондоне и часто бывает в Париже.

– Все равно не понимаю…

– Король Богемии, подобно каждому мелкому князьку, считал, что имеет право на любовницу. Его ошибка состояла в том, что он ожидал моего согласия сыграть эту роль. Роль любовницы, Нелл. Он не распутник, он всего лишь высокородный болван, который рассчитывает на свои королевские привилегии.

Берти же, с его ребячеством, тщеславием и терпимостью к людям, с которыми особа королевской крови не должна иметь ничего общего, включая евреев и опереточных певичек, является настоящим распутником. Он не остановится ни перед чем, чтобы завоевать женщину. Впрочем, завоеванием это трудно назвать. Он получает на одну ночь любую, на кого упадет его взгляд, будь то уличная девка, жена молочника или супруга герцога. Вот так обстоят дела.

– Но тебя-то он не получил! Хотя его манеры были настолько гнусными…

– Берти уверен, что он… что мы… хм.

– Нет! Вы же не… хм?

– Он уверен в обратном – потому что я хочу, чтобы он так думал.

– Но зачем?! Это безумие, Ирен! Ты отказалась компрометировать себя ради весьма реального романа с королем Богемии. Но принц Уэльский…

– С принцем Уэльским мне придется идти на уловки: подкармливать его тщеславие и аппетит, не жертвуя при этом собственной добродетелью. Помнишь, как несколько лет назад принц случайно подслушал беседу об убийстве по новой телефонной установке сэра Уильяма Гильберта – той, что передавала звук прямо с театральной сцены к драматургу домой?

– Конечно, ты была приглашена к нему на ужин вместе с другими исполнителями. Я тогда не смогла сопровождать тебя и теперь ужасно об этом жалею. Ты поняла, что принц оказался свидетелем разговора об убийстве хористки ее высокопоставленным любовником, и применила гипноз, которому научилась в Штатах, где, похоже, сплошь и рядом преподают способы выведывания секретной информации у будущих королей. Не могу сказать, что одобряю сам факт гипноза наследника короны, но…

– Я приказала Берти забыть обо всем, что он мне рассказал, а также внедрила в его сознание одну мысль, которую он не сможет забыть, даже когда чары гипноза рассеются.

– И что это за мысль? Мир во всем мире?

– Нет. Я заставила его поверить, что он получил желаемое в отношении меня, однако при этом мы договорились больше никогда не встречаться подобным образом.

– Ирен! Ты дала ему понять, что с тобой он добился своего? Но зачем?

– Потому что он не в силах устоять перед искушением использовать свою власть, чтобы получить любую женщину, которая придется ему по вкусу. Меня же, с моего позволения, он считает завоеванной территорией и потому оставит в покое до конца дней моих. Так устроены принцы.

– Но твоя репутация! Барон наверняка подумал…

– Если барон так подумал, то придал этому не больше значения, чем отношениям принца с Сарой Бернар или его визитам к герцогине Саган.

– Или к двум безымянным девушкам в том доме свиданий, – добавила я, вздрогнув, но не от упоминания о недавних смертях, а от распущенности, ставшей предметом нашего с Ирен разговора.

– Во многих домах свиданий, Нелл. Альберт Эдуард не особо разборчив. Что горничная, что графиня, что оперная дива – ему все равно.

– Но как ты можешь смириться с тем, что о тебе думают всякие гадости?

– Такой метод избавляет меня от необходимости напрямую отвергнуть человека, который однажды станет королем. Мне достаточно навести его на определенную мысль и мило улыбнуться. И все! Не сомневаюсь, многие из тех женщин, кого принц осчастливил своим ночным визитом, пожелали бы освоить мой метод.

– А что говорят их мужья – ведь среди них есть замужние дамы?

– Многие из них действительно замужем. Но у супругов связаны руки: для мужчины считается привилегией, если будущий король воспылает страстью к его жене.

– Какой вздор! А как же Годфри? Что будет, если он узнает? – вдруг испугалась я.

– Не узнает. А если и узнает, то поймет мою стратегию.

– Но не смирится с ней.

– Нет, однако дело уже сделано: семя посажено, принц введен в заблуждение. Я тогда была молода, и гипноз казался мне практичным выходом из ситуации, особенно приведись мне снова увидеться с принцем. И видишь, что получилось, Нелл? Намеки Берти слышали только вы с бароном. И ни один из вас не станет думать обо мне хуже, потому как вы сможете разглядеть обман, – улыбнулась подруга.

– Даже барон?

– Как ты думаешь, сколько барон уступает принцу, безмолвно и беспрекословно, чтобы сохранить его дружеское расположение? Возможно, «уступает» даже свою английскую красавицу-жену Леонору.

– Баронессу? Значит, он один из тех услужливых мужей, о которых ты говорила?

– Слухи не всегда оказываются правдивы, поэтому я не доверяю им. Пойми, Нелл, мужчины измеряют свой жизненный успех, завладевая тем, что принадлежит другим мужчинам: делами, ставками, лошадьми, женщинами. А женами аристократов торгуют на брачном рынке, словно породистыми скакунами на бегах. И все, что от них требуется, это вынашивать наследников и хорошо одеваться. Поэтому они находят удовольствие в сплетнях о мелких и крупных передрягах, изменах и всяческих скандалах. Это спасает от скуки. Помнишь Алису Гейне, наследницу крупного американского банкира? На ее счету брак с французским герцогом, а затем и с принцем Монако, не считая менее известного джентльмена, оказавшегося негодным материалом для супружества. Так что нет, я не сомневаюсь, что барон пожертвовал очень многим ради тех привилегий, которые дружба с принцем приносит ему и всем, о ком он заботится, а этот круг включает в себя не только членов его огромной международной семьи, но и многие миллионы его соплеменников. Вот и я решила принести скромную жертву на алтарь большой западноевропейской игры. Пусть все думают, что будущий король Британии воистину могуч.

– «Будущий король Британии воистину могуч», – звучит как строка из комической оперы Гильберта и Салливана.

– Точно! – в восторге засмеялась Ирен и повторила фразу еще раз, с безукоризненным английским акцентом. – Потрясающе, как хоровое пение развивает дикцию.

– Приятно слышать столь чистое исполнение, хоть мне и не по нраву мелодия, которую ты напеваешь: будто власть принца абсолютна, и мы, послушные подданные империи, должны склониться ниц даже перед развратником.

Ирен ничего не ответила на это, и я тоже замолчала, слушая, как рессоры кареты барона Ротшильда слегка поскрипывают на неровностях дороги.

Если им под силу хранить так много секретов, то и я смогу.

Мы вызвали негодование нашей горничной Софи, прибыв домой как раз в тот момент, когда она поднялась, чтобы приготовить нам завтрак. Неведомым образом одобрение нашего поведения высокой ширококостной служанкой приобрело большее значение, чем наше одобрение ее работы. Так как Софи была явно недовольна нами, и принимая во внимание, как сложно удержать хорошую прислугу в деревне, особенно в таком небольшом хозяйстве, как наше, мы с Ирен позволили ей накрыть нам завтрак и притворились, что этот день ничем не отличается от любого другого.

После завтрака я занялась домашним зверинцем: уход за питомцами незаметно превратился в мою обязанность, главным образом потому, что никто другой не хотел этим заниматься.

Сначала я занялась Казановой – попугаем, который пережил хозяина-сквернослова, научившего его разговаривать; когда и следующая хозяйка от него отказалась, мне поневоле пришлось взять над птицей шефство. Еще с нами жил огромный черный персидский кот Люцифер. Конечно же, имя ему давала не я: Ирен представила мне его, когда я прибыла в Париж, чтобы присоединиться к супружеской чете Нортонов. Тогда мои друзья спасались от преследования человека, избегать которого у Ирен были все причины. Следующей была Мессалина, проворный мангуст, названный в честь императрицы варваров. Отважная воительница с кобрами досталась нам после истории с неудачным покушением на жизнь доктора Уотсона и была особенно дорога мне как напоминание о Квентине Стенхоупе, о котором я не имею права больше здесь говорить.

К счастью, хотя бы птица была ограничена в передвижении – по крайней мере, б́ольшую часть времени, когда сидела в клетке.

Так что я совершала свой утренний обход, чтобы убедиться, что все накормлены, в клетках у них чисто и никто не старается съесть или покусать других.

Впрочем, наши питомцы содержались на достаточном расстоянии друг от друга и вряд ли могли кому-нибудь нанести вред, разве что зазевавшемуся рядом с ними человеку. А уж я всегда была начеку.

Пока Софи хлопотала по дому, прибираясь и вздыхая, мы притворялись, что тоже заняты: я вышивала, а Ирен читала или наигрывала гаммы. Наконец, приготовив нам непритязательный ужин, Софи удалилась в свои комнаты штопать белье.

Мы с Ирен даже не посмотрели на еду и еще до заката отправились спать.

И снова мне было суждено проснуться посреди ночи в кромешной тьме французской деревни, так далеко от Шропшира, что самой верилось с трудом. Однако на этот раз меня разбудили другие звуки.

Я услышала не оглушительный стук в дверь, как прошлой ночью, а всхлипы и хныканье, будто плакал обиженный ребенок. Во мне мигом проснулась гувернантка, заставив вскочить с постели. Коснувшись голыми ступнями ледяных половиц, я проснулась окончательно и потянулась за подсвечником – как и в прошлый раз, не для того, чтобы зажечь его, а скорее чтобы использовать в качестве оружия.

Раздался еще один вскрик, и я заметалась в темноте, стараясь на ощупь найти дорогу, стукнулась о дверной косяк и наконец выбралась в коридор, потирая ушибленный локоть.

Звуки доносились из спальни Годфри и Ирен.

Не разобравшись, сначала я со всего размаху впечаталась в закрытую дверь и только потом потянулась к ручке. Думаю, шума от меня было не меньше, чем от стада слонов, но, несмотря на мои неуклюжие попытки попасть в комнату, плач за дверью не прекращался.

Наконец мне удалось повернуть холодную ручку, и дверь распахнулась.

Приглушенное всхлипывание прекратилось, и я услышала крик Ирен – пробирающий до костей вопль всего в десяти футах от меня.

Бросившись к кровати, я увидела, что под сбитыми простынями кто-то есть. Неужели грабители, которых я напрасно испугалась вчера, все-таки наведались к нам сегодня?

И тут, словно одержимая демонами, из темноты на меня набросилась фигура.

Я не собиралась сдаваться, и мы, повалившись на простыни, принялись бороться. У меня не было времени рассмотреть кто – или что – является моим противником. Я слышала только наше прерывистое дыхание. А потом что-то острое полоснуло меня по руке, и я вскрикнула.

При звуке моего голоса темная фигура замерла.

– Нелл? – прозвучал хриплый голос моей подруги.

– Ирен!

– Значит, это ты напала на меня?

– Я решила, что ты грабитель!

– Нам нужен свет! – постановила Ирен с уверенностью Бога в первый день творения.

Она задвигалась, и я услышала, как один за другим переворачиваются предметы на ночном столике. Наконец чиркнула спичка и, сопровождаемый запахом серы, показался крохотный огонек, от которого Ирен зажгла свечу.

Мы сидели на кровати, уставившись друг на друга поверх смятых простыней.

– Ты одна? – Я была удивлена.

– И ты одна! – воскликнула Ирен, облегченно рассмеявшись.

Я заметила, что на лице примадонны залегли серо-бежевые тени, как на постельном белье сурового полотна, а в смехе слишком много того, что сама она описала бы как «тремоло».

– Но почему ты кричала? – спросила я.

Подруга робко посмотрела на меня – такого выражения мне еще не доводилось у нее видеть.

– Я… мне приснился плохой сон, Нелл.

– Плохой сон! Но за все те годы, что мы провели вместе на Сефрен-Хилл, у тебя не было ни одного кошмара.

Ирен перебросила несколько подушек к старинному деревянному изголовью кровати и села, подтянув колени к груди и прикрыв голые ступни подолом ночной рубашки.

– Твоя правда. Но за все те годы, что мы провели вместе на Сефрен-Хилл, я ни разу не встречалась с деяниями Джека-потрошителя.

Я тоже облокотилась на гору из подушек (по непонятной мне причине у Ирен с Гофри их водилось великое множество), снова чувствуя себя молоденькой гувернанткой, прибежавшей среди ночи к кроватке подопечного, чтобы успокоить его после тревожного сна.

– Сцена и в самом деле была жуткая, – согласилась я. – Нам повезло, что худшее скрывалось под обрывками одежды.

– А у тебя не было кошмаров?

– Нет, пока нет. Не понимаю, Ирен, ты ведь намного отважнее меня. Ни разу я не видела тебя такой расстроенной. А нам ведь и раньше случалось лицезреть трупы.

При этом слове Ирен начала бить дрожь. Она поправила почти съехавшее на пол одеяло и натянула его почти до самого носа.

– Это все мое проклятое воображение, Нелл. Обычно у меня получается использовать его себе во благо. Какой бы… невыносимой ни была ситуация, я представляю себе, что это всего лишь сцена из «Отелло», или «Лючии ди Ламмермур», или «Травиаты», а я – только исполнитель, которому придется провести несколько часов среди жутких декораций. Те двое утопленников, о которых ты говоришь, – они стали жертвами естественной стихии, хоть одного из них и держали под водой силой. Но та комната – воплощенная бойня. Да, платье скрывало многие детали, но все равно я не могла не догадаться, что раны чудовищны.

– Значит, обычно для тебя это лишь игра: все эти убийства и преступления?

– Нет, такого я не говорила. Однако свое участие, свою роль наблюдателя я воспринимаю как игру на сцене. И я должна отдаться роли до последней капли крови. Ох, какая ужасная метафора! Притворяясь, что я на сцене, мне легче перенести шок от картины того или иного преступления, ты понимаешь, Нелл? Но ночью, во сне, я не могу притворяться. – Она закусила губу. – И еще меня мучает сожаление о том, что мы оставили Пинк в том доме.

– Меня тоже! И даже не из-за убитых женщин! Я не верю в призраков, Ирен, хоть и люблю читать истории о привидениях. Но я верю в грех, а мы оставили девушку не просто в доме смерти – в доме порока!

Ирен, казалось, не столько слушала меня, сколько вглядывалась в мое лицо с некоторым недоверием:

– Значит, тебя не… вывело из равновесия случившееся прошлой ночью?

– Еще как! Совершенно вывело! Только представь: встретить Брэма Стокера в подобном месте! А принц Уэльский? Вообразил себе, что вы… что он… просто невероятно! Я была так расстроена, что с трудом заснула. Должно быть, не менее получаса ворочалась с боку на бок, пока не сбила простыни еще хуже, чем ты.

Несколько секунд Ирен молчала, потом вдруг улыбнулась:

– Я скучаю по нашей каминной решетке в квартире на Сефрен-Хилл. Как здорово было бы сейчас согреть чаю и поджарить несколько булочек.

– За чаем и булочками пришлось бы спускаться на кухню, а мы босиком.

– У окна стоит графин с бренди…

Я с неодобрением глянула в указанном направлении:

– И не подумаю морозить ноги ради спиртных напитков!

– Ох. – Ирен поплотнее закуталась в одеяло, как и я, не готовая покинуть тепло постели, нагретой нашими телами. – Наверное, меня мучают кошмары, потому что Годфри уехал.

– И в самом деле. Мы ведь совершенно беззащитны в этом крохотном домике. Я почти жалею, что мы не поселились в самом Париже, а ты же знаешь, насколько трудно мне признаться в подобной слабости.

– Да уж, Париж – самое место для слабых людей, – отозвалась Ирен насмешливым тоном, и я поняла, что к подруге возвращается ее обычное самообладание. – Мы вляпались в грязную историю, Нелл, – продолжала она уже серьезно. – Намного хуже любого из дел, за которые мы брались в прошлом.

– По-твоему, почему я целых полчаса не могла заснуть сегодня? Я все понимаю.

– Не стоило мне втягивать тебя в эту интригу. – Еще одна несвойственная Ирен эмоция отразилось на ее лице: чувство вины.

– Я не маленькая и могу сама принимать решения.

– Теперь тебе приходится не только защищать меня, но и утешать. Но поверь, я знаю о жизни куда больше тебя, и мне хотелось бы, чтобы все так и оставалось.

– Мне бы тоже этого хотелось, хоть я и ненавижу пребывать в неведении, пусть даже ради своего же блага. А незнание может быть благом, как я теперь отчетливо вижу. Например, я предпочла бы не знать, что принц Уэльский предположил, подумал, осмелился поверить, будто ты не устояла перед его королевским нижайшеством, подобно десяткам других женщин!

– Я была молода, когда мне пришлось сделать этот выбор. Теперь бы я поступила по-другому. Но ты должна понять: в той ситуации я предпочла меньшее из двух зол.

– Пожертвовала репутацией…

– Репутация может быть погублена и клеветой. Я по крайней мере сама выдумала историю с соблазнением. И знаю, что это лишь выдумка. Прежде чем Ротшильды получили титул баронов, честное имя их семьи не раз подвергалось сомнению. И подвергается до сих пор.

– Но им же не приписывают столь омерзительные грехи, как твоя мнимая связь с принцем Уэльским!

– Неужели? А как насчет слуха о том, что у барона Альфонса есть внебрачная дочь, прижитая им с любовницей?

– Полагаю, это может быть правдой, – потупилась я.

– И что он оставил мать и ребенка без средств к существованию, и те в конце концов очутились в борделе? И что барон, будучи клиентом, сознательно пользовался услугами своей невинной дочери?

– Барон Альфонс?! Я довольно неплохо разбираюсь в людях и скажу одно: это невозможно. Какая низкая, гнусная ложь!..

– Вот видишь, мой трюк с Берти теперь кажется достаточно мелким обманом. Принц Уэльский – безобидный тиран. Стоит простить ему самообман, и в ответ он простит ваш.

– Но это безнравственно! Все общество развращено!

– Именно! – Ирен напоминала профессора, довольного правильным ответом студента. – От этого я и хотела тебя оградить, а ты мне не даешь.

Между нами повисла тишина.

– Меня не мучают кошмары, – наконец промолвила я.

Ирен помолчала, а потом вздохнула так тяжело, будто этот вздох вырвался из самой глубины ее души:

– Пока… не мучают.

Глава четырнадцатая

Цыганская доля

Он так же безудержен в плотской любви, как и в питие; всё для него – чувственные поиски некой ускользающей трансцендентности. Он требует избытка во всем, даже в излюбленной цыганской музыке, когда скрипки воют, словно волки-оборотни.

Заметки для себя

Из желтой тетради

Сегодня я брожу среди цыган.

Лагерь провонял собачьим дерьмом и старой мочой, пролитым вином, дымом и колбасами, но музыка и смех звучат в моих ушах подобно симфонии.

Париж, Лондон, Рим, Вена, Варшава, Прага, Санкт-Петербург… в этих городах есть дворцы и династии, театры, оперные сцены и музеи, университеты и министерства, но все эти величественные, прекрасные здания – не более чем карточные домики, кишащие тщеславными людишками.

Старая цыганка Тасарла достает свою потрепанную колоду таро, чтобы заглянуть в мое будущее. Фигуры на картах истерлись и выцвели. Но, кажется, цыганка узнает их не столько глазами, сколько на ощупь. Я наполняю ее ладонь (линия жизни змеится вокруг ее большого пальца, поднимается к браслетам на запястьях и убегает на тыльную сторону кисти) чужеземными серебряными монетами, и она снова и снова раскладывает карты, забавляя меня все новыми вариантами моей судьбы.

Одни предвещают несчастья, другие – триумф, но все они неоднозначны, и каждый странно подходит мне.

Для людей из больших городов и шикарных дворцов цыгане – не более чем далекое зловонное облачко на забытом краю цивилизованного мира, где крестьяне, надрываясь, добывают дрова и пшеницу для сияющих огнями столиц.

По большей части мир – грубая материя, управляемая еще более грубыми эмоциями, но великим в их городах не дано этого видеть. Мне приходилось ступать по мраморным полам и обюссонским коврам, но нигде я не чувствую в себе столько жизни, как здесь, сидя на куче старых турецких половиков, погрузив ступни в покрывало из сухих листьев.

Цыгане медленно дрейфуют вдоль окраин больших городов и, подобно росе, опускаются на поля между деревушками, продают свои незамысловатые поделки, раскидывают таинственные карты, танцуют и поют вокруг костров под музыку скрипок и вой волков, и снимаются с места, прежде чем их мелкие проделки будут обнаружены.

Они нечестивое племя попрошаек, слишком гордых, чтобы просить, и воров, слишком искусных, чтобы красть настоящие ценности.

Молодые цыганки с равным достоинством носят и золото, и въевшуюся в кожу грязь. Браки здесь заключают еще в детстве, промеж собой, так что девушки познают мужчин сразу же, как видят свою первую кровь. Цыгане за медяк отдают своих женщин чужакам из больших городов, но подобные сделки всегда скоротечны и оборачиваются в пользу продавцов, не принося особого удовольствия покупателю.

Конечно же, он уже здесь, пьяный в стельку.

Со временем мною заслужено право свободно ходить среди цыган, и я продолжаю щедро платить за эту привилегию, редко предоставляемую чужакам, – а вот с него не берут ни гроша.

Подобно молодому волку, он появляется в лагере в любое время и гадит где вздумается.

Его чужеродная неукрощенная жизненная сила пленяет цыган не меньше, чем меня.

Он приносит собственное пойло – крепкий напиток из краев более диких, чем способно нарисовать самое живое воображение. Однако опьянение никогда не сбивает его с ног, лишь приводит в еще более восхитительное буйство.

Когда языки костра взметаются высоко и скрипки воют волчицами, он танцует вместе с цыганами. Его грубые ботинки, кажется, разбивают землю в прах, не прикасаясь к ней. Цыгане танцуют подобно демонам, он же – сам дьявол. Мне доводилось видеть безумный вихрь тарантеллы на юге Италии и кружащихся дервишей Афганистана, но ничто не сравнится с его танцем. Его неистовством. Лихорадкой. Нечеловеческой энергией. Он пляшет в одиночку, пока скрипачи стирают руки в кровь и, обливаясь п́отом, замолкают один за одним.

А он продолжает плясать. Когда наконец он падает в изнеможении, к нему подбегают девушки, чтобы напоить водой. Он лапает каждую и, окруженный целым гаремом, требует еще вина и еще женщин.

Он просто берет их и никогда не платит за удовольствие, а цыгане позволяют и даже поощряют такое нарушение законов любого приличного общества и их собственного древнего, жестокого и практичного кодекса.

К примеру, пока Тасарла выбрасывает для меня карту Повешенного, он, словно султан, возлежит на куче ковров с расстегнутыми штанами и по очереди распускает шнуровку на корсажах трех молоденьких цыганок, обнажая их груди, словно домохозяйка, придирчиво выбирающая на рынке яблоки.

Ему нет и двадцати, но, как и все мужчины, он требует девушек моложе себя, даже если им всего двенадцать лет.

Хотя однажды мне довелось наблюдать, как он подобрался сзади к одной из цыганских матрон, лет сорока, возившейся у костра, и неуклюже обнял ее, шаря в бесчисленных слоях домотканых юбок. Мужчины смеялись, скрипки визжали и стонали, а золотые монетки на платках звенели от вожделения.

Даже меня поражают смелость и безрассудство, на которые толкает его алкоголь.

Цыгане – грубый народ, подчиняющийся только законам клана, странным и диким. А дикость невозможно изучать, не попав под ее очарование. За время долгих путешествий мне стало ясно, что цивилизация – не более чем бархатная перчатка, натянутая на стальной кулак, которого так жаждет человечество.

Я еще не знаю, как именно использую его, но не сомневаюсь, что найду ему применение.

Глава пятнадцатая

В розовых тонах

Обитательницы заведений вставали очень поздно… Они проводили дни за… разговорами, пением, игрой на рояле и чтением. (Паран-Дюшатле[43]… ожидавший с их стороны интереса к порнографии, был удивлен тем, что девушки предпочитали ей дешевые романы.) После раннего ужина они готовились к вечернему приему посетителей в салоне.

Джил Харсин. Полицейский надзор за проституцией в Париже XIX века

Смятая записка из Парижа лежала на моем рабочем столике.

Ирен швырнула ее туда, когда бросилась перерывать дом в поисках монетки для вознаграждения посыльному, доставившему записку.

Думаю, глуповатый на вид верховой получил неплохие чаевые: путь из Парижа был неблизким и оплачивался хорошо. Я постаралась разобрать незнакомый мне почерк: «Мадам! Ваше присутствие требуется в заведении, но вы не должны афишировать свое прибытие. Вызовите меня под каким-нибудь предлогом, пока не могу придумать каким. Здесь по-прежнему творится нечто очень странное! Спешите! Ваша „американская кузина“, Пинк».

– Нелл, ты держишь записку с таким ужасом, словно это французский роман, – заметила Ирен, возвращаясь в гостиную.

Я отбросила листок бумаги, будто он был заражен чумой. В конце концов, записка адресовалась не мне.

– Она лежала на моем рабочем столике, – пробормотала я в свое оправдание.

– И что же там сказано?

– Ты знаешь, что она от мисс Пинк, или как там ее зовут по-настоящему.

– О, мелодрама вполне в американском духе. Я только что допросила посыльного, поклонника Пинк. Она сбросила ему записку из окна, завернутую в шелковый платок. Этот туповатый малый – сын работника прачечной, но ему так не терпелось поиграть в рыцаря, что он тайком взял клячу из двуколки отца и прискакал сюда на всех парах, даже не прихватив седла. Настоящий Дон Кихот – высокий, тощий, и в полном заблуждении касательно чувств своей прекрасной дамы. Я дала ему су[44] за страдания: их ему точно не избежать, когда он вернется к отцу.

– Вот же кокетка эта девчонка! Уверена, она флиртовала с бедным парнем без зазрения совести, чтобы убедить его пойти на обман. Молодой человек его сословия, разумеется, не может и вообразить себе, чем она занимается в том доме.

– Нелл, его отец работает в прачечной борделя. Уверена, что столь быстрый оборот постельного белья даже его лошадей навел бы на подозрительные мысли.

– Вот как. – Почему простыни могут стать уликой, мне осталось непонятным, но признаваться в неведении я не собиралась. – Значит, мы обязаны мчаться в Париж по одному лишь мановению руки безнравственной особы?

Ирен подняла записку и внимательно изучила ее:

– Мы обязаны мчаться в Париж, чтобы узнать новые факты, которые пропустила полиция, но обнаружила Пинк.

– Так вот почему ты не возражала, когда она решила остаться в борделе?

– Она не поехала бы с нами ни при каких обстоятельствах. Так что я лишь надеялась, что она поделится с нами, если обнаружит какие-нибудь свежие детали. Мы же, в конечном счете, «кузины».

– У меня нет кузин, тем более американских, – поспешила возразить я. – Девушка слишком самонадеянна, но я начинаю думать, что это национальная черта. Я полагаю, нужно ехать сейчас же?

– Возможно, ты предпочла бы остаться дома…

– Возможно, предпочла бы, – важно ответила я, – но долг обязывает меня поехать. Ты чересчур доверчива в отношении этой американки. Она ненамного моложе нас, но при этом, очевидно, слишком хорошо разбирается в мирских делах для девушки ее возраста.

– «Две молодые няни мы с тобой»[45], – пропела Ирен парафраз из Гильберта, хитро улыбаясь, и присела в чопорном реверансе, – именно в таком качестве мы и вернемся в заведение!

Время от времени Ирен любила помучить меня, заставляя по необходимости надевать тот или иной предмет из ее бесчисленных нарядов, но сейчас она переворачивала вверх дном мой скромный гардероб – тоже с явным удовольствием.

– Темно-коричневый, серая верблюжья шерсть, джерси медного цвета, темно-синий шелк… ах, и даже черная отделка: она катастрофически вышла из моды. Как раз подойдет для меня. А тебе лучше надеть платье из верблюжьей шерсти. Простенькие манжеты и воротнички и в довершение – чепцы без всяких украшений. – С этими словами она лишила два моих чепца и без того малоприметных лент и перьев.

Через час мы стояли рука об руку перед зеркалом в моей спальне. Мои юбки оказались немного коротковаты для Ирен, но это только добавило достоверности ее образу скромной дамы в стесненных обстоятельствах. Я была поражена трансформацией примадонны. Одно дело – разодеться в пух и прах и держаться павой, что Ирен частенько делала, и совсем другое – сыграть неприметного серого воробышка. Невероятно, как скромный наряд подруги сумел погасить страстность ее натуры.

– А вот и мы, – пропела она радостно, – две бедные, но честные женщины: возможно, попечительницы брошенных младенцев, приехали в заведение обсудить с новенькой девушкой возможные затруднения, о которых все хотят забыть.

Смутившись, я одернула платье.

– Все будут сторониться нас, Нелл, – в голосе примадонны звучало торжество, – как сторонятся поборников трезвости в таверне, и поэтому мы сможем заняться нашим маленьким секретным дельцем, оставаясь совершенно незамеченными.

– Почему ты считаешь, что дело будет секретным?

– Иначе Пинк нас просто не позвала бы.

– Какое гадкое имя. Может, подыщем ей другое, более подходящее?

Ирен улыбнулась и надвинула позаимствованный у меня чепец еще глубже на глаза. Она напомнила мне сумасшедшую торговку цветами в Ковент-Гардене.

– Не стоит. Имя – одна из немногих частиц правды, которые юная особа изволила сообщить нам о себе.

Я осмелилась принять участие в этом безумном маскараде только потому, что верный кучер Андре сам отвез нас в город и, со всеми возможными предосторожностями, встретил нас после операции, чтобы в целости и сохранности доставить домой.

Впрочем, назвать нашу поездку маскарадом было бы не совсем верно. Ирен оказалась права в том, что я и сама подозревала, исходя из прошлого опыта: выбери простой костюм, и никто тебя не заметит. Особенно в борделе. Меня лишь несколько расстроило, что мой повседневный гардероб оказался более чем подходящим для роли серой мыши.

Мы несмело постучали в дверь служебного входа. Когда женщина с лицом старой ведьмы рывком распахнула ее перед нами, Ирен, запинаясь, изложила наше дело на весьма грубом французском. (Впрочем, по моему мнению, все французское куда грубее чего бы то ни было английского, но я понимаю, что нелегко во всем следовать моим высоким стандартам.)

В сбивчивой речи подруги я распознала упоминание «молодой мадемуазель Розы».

Чего можно требовать от языка, в котором для стольких оттенков розового цвета нашлось только одно слово? Немногого, если вы спросите меня. Только умоляю, спрашивайте по-английски.

Нам позволили подождать в провонявшей чесноком и луком кухне. Полки были уставлены многочисленными стеклянными банками с непонятным содержимым, способным, судя по внешнему виду, вернуть к жизни монстра Франкенштейна. Соленые грибы вместо ушей? Корень имбиря вместо носа? Лук-порей вместо… ну не знаю. Может, бородавок?

В тусклом освещении Ирен представляла собой достаточно унылую фигуру. Не могу точно сказать, в чем тут было дело – в сутулых плечах, простенькой прическе или лишенном всякого выражения лице, – но в первый раз в жизни она казалась непривлекательной.

Внезапно в комнату влетела мисс Пинк в платье соответствующего ее имени цвета и настолько яркими щеками, что сразу стало понятно: тут не обошлось без кроличьей лапки, отделенной от несчастного животного и использованной в качестве кисточки для румян… Руж![46] Почему бы не использовать французский перевод ее имени? К сожалению, так уже прозвали танцовщиц с Монмартра, причем крайне неуместно, на мой вкус[47].

С полминуты Пинк, нахмурившись, разглядывала нас, а потом воскликнула:

– Ха! Вот так парочка замарашек! Подумать только! Что ж, приступим, дамочки, как говорят в водевилях. Сейчас я притворюсь, будто я вся такая расстроенная своей оплошностью, и тогда вы обе выведете меня отсюда; там, за кухней, есть маленькая деревянная дверь – мы пройдем через нее и спустимся по лестнице. Внизу темно и сыро, но я уже припрятала в укромном месте свечу, так что если у вас есть спички… о, конечно, у мадам Нортон они найдутся. Ну тогда все в ажуре. – Она улыбнулась, как шаловливое дитя.

Должна признать, что чувствую сентиментальную привязанность даже к вполне взрослым девушкам, которые напоминают мне бывших воспитанников. Какое все-таки грациозное и милое создание эта Пинк! Однако находится в столь гадком месте и занимается столь гадкими вещами! А как ужасно она говорит по-английски – на языке королей! То есть теперь это язык королевы. Впрочем, Пинк, увы, не чтит ни королей, ни королев.

Пока я предавалась этим размышлениям, мисс Пинк начала рыдать и стенать, будто мы сообщили ей новость о кончине любимой бабушки. Само собой, нас вместе с заламывающей руки притворщицей выпроводили прочь из кухни, подальше от цивилизованных ушей.

Как только за нами захлопнулась дверь в подвал, громкие стенания Пинк сменились неразборчивыми восклицаниями, пока мы пробирались вниз по совершенно темной лестнице, держась за стены, покрытые то ли мхом… то ли слизью.

Только чудом мы не сломали себе шеи на крутых ступенях. Достигнув основания лестницы, Ирен, как и обещала, чиркнула спичкой.

Пинк, похожая на увешанного безделушками сорванца в юбке, достала свечу.

Через мгновение трепещущий огонек уже освещал наши лица.

– Что вам удалось обнаружить? – деловито спросила Ирен.

– Нечто очень странное – и жуткое.

– Хорошо, – кивнула примадонна. – Не хотелось бы устраивать весь этот маскарад впустую. Рассказывайте.

– Это винный погреб, – начала Пинк. – Как мне сказали – один из лучших в Париже. Сюда спускается только сомелье, да и то нечасто. Те вина, которые собираются подать в скором времени, хранятся наверху, в более приятном глазу месте, но б́ольшая часть запасов находится здесь.

Пока она говорила, я почувствовала прохладное дуновение сквозняка у себя на щеке.

Ирен подняла свечу над головой. Свет выхватил из темноты низкие арки старинного погреба и непроницаемую тьму за ними. На каменном полу рядами стояли огромные деревянные бочонки. Вдоль стен тянулись деревянные полки, на которых тускло поблескивали донышки бутылок. Здесь все дышало стариной и кладбищенским спокойствием, будто вино не просто хранилось, но было похоронено здесь, глубоко в недрах холодной, испещренной меловыми отложениями и устричными раковинами земли.

И хотя я не являюсь почитательницей спиртных напитков, здесь я почувствовала присутствие некоего особого духа: духа самой Франции, впитавшего в себя века виноградарского искусства, многие поколения простых и благородных семей, революций и битв за свободу, равенство и братство.

– Здесь. – Пинк устремилась куда-то в темноту. – Я нашла это здесь.

Посмотрев на грубые каменные плиты пола, еще хранившие следы вытесавших их кирок, я вспомнила о том, что во многих монастырях производили редкие спиртные напитки, и мое воображение тут же услужливо нарисовало фигуры монахов, прохаживающихся вдоль винных рядов со светильниками в руках.

Ирен поскребла камни под сводом носком башмака:

– Битое стекло. У кого-то не хватило терпения дать вину подышать.

Я посмотрела вниз и, к своему ужасу, увидела на полу пятна темно-бордового цвета.

– Вино, Нелл, – успокоила меня подруга. – Просто вино.

Мы прошли под еще одной широкой аркой и оказались в подобии ниши. Пинк присела на корточки, словно мальчишка, разглядывающий головастиков в мутном пруду:

– Здесь, миссис Нортон, мисс Хаксли!

Мы склонились над ней в пятне света от свечи Ирен.

Небольшие пятнышки воска… кляксы красного, черного и золотистого воска покрывали каменный пол, похожие на смазанные именные печати.

Еще я увидела грубые отметины, будто по камню скребли чем-то острым. Я увидела…

– Ах! – Ирен подняла с пола бледный рыхлый объект, зажав его между большим и указательным пальцами, словно кусочек плоти. – Игольник у тебя с собой, Нелл?

Как всегда, шатлен был на мне, поэтому я быстро извлекла его на свет.

Мисс Пинк нахмурилась, глядя на меня, но когда я пинцетом достала из игольника крошку, подобранную на месте преступления, рот у девушки открылся от изумления.

– Что это? – спросила она.

– Фрагмент улики из комнаты, где произошло убийство, – ответила Ирен. – А это источник, из которого улика и появилась, если я, конечно, не ошибаюсь. – При этом она посмотрела на Пинк с выражением дружеской теплоты, вызвавшей у меня недоумение.

– Да, конечно! – просияла Пинк. – Какое странное место, не правда ли? Такое мрачное, будто кто-то страшный прошел здесь всего за несколько секунд до нас.

Мне очень не хотелось с ней соглашаться, но, снова почувствовав сквозняк на щеке, я невольно вздрогнула.

– Я так думаю, – задумчиво произнесла мисс Пинк, – что отсюда есть ход в канализацию Парижа. Разве не чудесно?

Глава шестнадцатая

Жак-потрошитель

Почва под городом не состояла из сплошной твердой глины, как в Англии. Словно соты, она была изрыта заброшенными каменоломнями, вековыми речными отложениями… прослойками стоячей воды, неизбежно превращающей грязь в слякоть.

Тамара Хоуви. Париж подземный

Даже Ирен Нортон, урожденная Адлер, не решилась ринуться в подземные катакомбы в моих лучших юбках, хвала Всевышнему.

Мы стояли у края еще большей тьмы, чем та, что окружала нас, и смотрели, как отражается мерцание свечи на ровной черной поверхности воды, которая, казалось, дрожала под порывами невидимого и неощутимого ветра.

– Сейчас у нас недостаточно снаряжения, чтобы исследовать этот канал, – произнесла Ирен с сожалением, – но я не готова пустить полицию по этому следу, пока сама не получу больше сведений. Вам придется остаться здесь еще на некоторое время, – повернулась она к Пинк. – Присмотритесь, проявляет ли кто-нибудь из слуг или гостей интерес к винному погребу.

Мы вернулись к входу в подвал.

Теперь, после сырого кислого воздуха подземного озера, мой нос легко уловил мускусный запах пролитого вина.

Ирен прошлась вдоль бочонков и полок с бутылками, указывая на не замеченные нами ранее осколки зеленого стекла и пробки:

– Кто-то без спросу пробовал вино. Я думаю, что события, предшествовавшие убийству, начались здесь.

– Джек-потрошитель проник в здание через канализацию? Возможно, это объясняет, как ему удавалось так быстро скрываться в Уайтчепеле, – заметила я.

– Подземные коммуникации Парижа намного длиннее и обширнее, чем каналы Лондона, – возразила Ирен. – Но, возможно, это объясняет убийство, произошедшее в этом роскошном доме. Канализационные ходы – система, растянувшаяся под всем Парижем. Будто мощеная дорога для любого, кому захочется совершить убийство.

– Ну спасибо! – откликнулась Пинк. – Теперь, зная это, я буду спать как мормон, миссис Эн.

– Можете называть меня Ирен, – ответила та.

У меня вырвался возмущенный вздох.

– А миссис Хаксли предпочитает имя Нелл, – предупредила Ирен уже готовое сорваться с моих губ замечание касательно моих истинных предпочтений.

– И еще я предпочитаю, – остановила я этот поток любезностей, – называть вас именем, которым вас нарекли при крещении. – Я уставилась в глаза мисс Пинк.

Ресницы девушки затрепетали, словно крылья бабочки, но за годы работы гувернанткой я развила в себе властность – пусть и не столь заметную, как авторитет Ирен, но не менее действенную.

– Элизабет, – пробормотала малышка, будто стыдилась этого имени.

– Чудесное имя, Элизабет, со множеством уменьшительных форм… Элиза, Бет, Бесс, даже американский вариант Бетси, хоть он и напоминает кличку лошади старьевщика…

– Меня вполне устраивает Пинк, – упрямо возразила она вопреки моим щедрым похвалам. – Но вы можете звать меня Элизабет, раз уж по-другому никак.

Если честно, мне было не по себе от мысли, что придется называть девушку именем всеми почитаемой английской королевы-девственницы, но выбирать не приходилось.

Я вспомнила замечание Ирен о том, что прозвище Пинк – единственная правдивая вещь, которую девушка рассказала нам о себе. Интересно, имя Элизабет – тоже правда или еще одна ложь?

Я не могла понять, почему Ирен включает в наш круг эту особу – не более чем свидетеля, да еще и предлагает называть друг друга по имени! Да, история детства Пинк печальна, но не оправдывает ее нынешнего распутного образа жизни. Меня беспокоило, что американское происхождение двух женщин создает спонтанное и неверное ощущение близости между ними. Однако я понимала, что Ирен не настолько слепо очарована девушкой, и это немного успокаивало меня.

Еще больше подняло мне настроение, что мы вскорости оставили Элизабет, Берти и Джека-потрошителя в Париже и вернулись в нашу спокойную деревушку Нёйи-сюр-Сен.

Мы легли спать поздно, как и всегда в последнее время, а когда я проснулась, за окном уже вовсю пели птицы.

Лежа в постели, я смотрела, как по широким половицам ползет солнечный луч. Я не ленива, но этим утром решила вовсю насладиться преимуществами жизни в деревне, вдалеке от города со всеми его грехами.

Даже присутствие Люцифера, растянувшегося у стены и наблюдающего за игрой света на половицах, не могло испортить мне настроения.

Внезапно огромный пушистый кот прыгнул вперед и зажал что-то промеж лап. Пылинку? Солнечный лучик? Или какое-то насекомое, видимое только его хищному глазу? Если так, то Люцифер мог делать с добычей все, что пожелает. Чем меньше у меня на полу всякой гадости, тем лучше.

Однако мысль о паразитах вернула меня туда, куда мне меньше всего хотелось бы возвращаться: обратно в дом свиданий, к ужасу странной спальни и пропитанным сыростью тайнам винного погреба.

Мне не верилось, что юная американская куртизанка случайно оказалась на месте убийства, несмотря на невинность ее платья и манер. Мне вспомнились два странных создания, которых мы видели в том доме, монахиня и невеста – совершенные образцы чистоты, идущие бок о бок и хихикающие. Меня пробила дрожь при мысли о том, как подобные заведения могут взять благую вещь и превратить ее в нечто извращенное. Разве возможно, чтобы девушка, крещенная именем Элизабет, теперь прозывалась Пинк? Это было совершенно непредставимо, поэтому, думаю, Ирен была права: самые невероятные вещи имеют дурную привычку оказываться правдой, включая, например, тот факт, что принц Уэльский является волокитой самого низкого пошиба.

Подобно любой доброй англичанке, я старалась видеть в тех, кто выше меня по положению, только хорошее и светлое. Теперь я узнала, что первый из моих соотечественников оказался худшим из них. Я не хотела размышлять об аморальной природе того, что происходило – или вот-вот должно было произойти – той ночью в заведении, но впервые посмотрела на Джека-потрошителя с иной точки зрения: совершив зло, он, возможно, предупредил зло иного рода.

Потом мои мысли, совсем как то насекомое, с которым до сих пор возился Люцифер, перескочили к единственному случаю, когда я сама оказалась в компрометирующем положении: наедине с Квентином Стенхоупом во время путешествия по железной дороге почти через всю Европу во Францию. Разумеется, ситуация была неподобающей, и все же я не могла противостоять восхитительному трепету, который вызывали во мне наши ежедневные разговоры и взаимные знаки внимания. Поистине мы начали хорошо узнавать друг друга, настолько хорошо, что расставание оказалось потрясением – по крайней мере, для меня. Я не осмеливаюсь даже надеяться, что человек, выполняющий секретное задание королевы в опасных краях на самой восточной окраине империи, будет скучать по обычной дочери приходского священника, которая недолгое время служила гувернанткой в доме его сестры.

Я села в постели, будто бы проснувшись от кошмарного сна. Годфри! Мои размышления о Квентине напомнили мне о дорогом и таком знакомом лице Годфри…

Он появился в нашей жизни, как вспышка молнии, ворвавшись в скромную квартирку, которую мы снимали в лондонском квартале Сефрен-Хилл. Тогда молодой Нортон прознал, что Ирен интересуется Бриллиантовым поясом Марии-Антуанетты, по слухам, оказавшимся у его покойного отца. Как неоднократно потом поступал Шерлок Холмс, Годфри обвинил примадонну в том, что она сует свой нос куда не следует. В тот раз Ирен реагировала на это обвинение ничуть не более утонченно, чем она сделала бы сейчас. В конце концов, она принимала заказы на частные расследования все то время, пока делала карьеру оперной певицы, и кто скажет наверняка, какое из этих занятий было основным?

Как бы то ни было, я подслушала яростную тираду Годфри в защиту чести его семьи и, главным образом, несправедливо оклеветанной матери. Немудрено, что он адвокат по призванию: Годфри особенно красноречив в гневе. И разумеется, не менее привлекателен.

Когда я отправилась (Ирен наверняка скажет, что это она послала меня) работать в Темпл в качестве машинистки, я узнала Годфри с другой стороны: он оказался внимательным и сдержанным джентльменом – человеком, которого любая женщина была бы счастлива назвать братом.

Да, братом, ведь Годфри адвокат, а я – всего лишь сирота, дочь приходского священника, и никогда не осмелилась бы представить его в иной роли. Должна признать: в тот момент, когда обстоятельства снова свели Годфри с Ирен для дальнейших поисков Бриллиантового пояса, я и не думала, что события будут развиваться с такой скоростью и что для моей подруги молодой адвокат станет более чем братом! Думаю, во всем виновато ее американское воспитание. Не имея возможности повлиять на ход событий, я была поражена тем, что их незапланированное путешествие в Париж в погоне за драгоценной реликвией настолько изменит равновесие сил в наших незамысловатых отношениях.

Я затрудняюсь сказать, когда это произошло, и даже – что именно произошло, но знаю, что к тому времени, как Шерлок Холмс стал преследовать Ирен по поручению короля Богемии, Годфри уже занимал надежное место в ее сердце. Они поженились и сбежали, а король и Шерлок Холмс так ничего и не узнали о бриллиантах.

Мне пришлось самой завершать все дела, связанные с квартирой на Сефрен-Хилл. Представьте мое удивление, когда во время моего визита к молодоженам в Нёйи – деревушке недалеко от Парижа, где они обосновались в целях избежать дальнейших преследований, – Нортоны принялись настаивать на том, чтобы я перебралась жить к ним. Я поначалу оказывалась, но они были непреклонны.

Я благодарна, что мне нашлось постоянное место в домашнем кругу Нортонов, даже если это и означает ссылку во Францию. Нет на свете создания более одинокого, чем осиротевшая старая дева, поэтому я прилагаю все усилия, чтобы оставаться полезной, подчас и вопреки пожеланиям хозяев. Уверена, немногие молодожены приютили бы в своем доме компаньонку, с которой они даже не состоят в родстве, но ни Ирен, ни Годфри не разу не дали мне повода почувствовать себя нежеланной гостьей.

И что мне оставалось делать, когда мой устоявшийся домашний мирок оказался в опасности из-за вездесущего мистера Шерлока Холмса? (Чьими дедуктивными способностями, я признаю, Ирен по-своему восхищается.)

Вот мы и подошли к самой темной из моих тайн, подобно тяжелому камню лежащей на дне колодца непрошенных знаний, полученных к тому же неправедным путем ухищрений и уловок.

Все дело в том, что, преследуемая королем Богемии, Ирен стала объектом внимания еще одного англичанина, друга и компаньона упомянутого детектива, некоего доктора по фамилии Уотсон, который, как я впоследствии узнала, страдает тягой к литературному творчеству.

С этим открытием и связана тайна, причиняющая мне невыразимое беспокойство. Тем не менее леденящие кровь слова, прочитанные мной несколько месяцев назад, не позволяют мне просто изгнать из головы мысли, тревожащие меня с тех самых пор, как я пролистала личные записки доктора Уотсона и узнала страшную правду – или то, что он считал правдой.

Мною двигали самые благородные побуждения… настолько благородные, насколько возможно при проникновении в кабинет доктора посредством обмана и притворства. Я пошла на это с намерением спасти его жизнь, но в конечном итоге сама чуть не потеряла рассудок.

На рабочем столе доктора Уотсона я наткнулась на рукопись, судя по всему предназначенную для публикации, в которой он описывал события в Богемии с точки зрения Шерлока Холмса. (Мое собственное и весьма точное повествование об этом деле подробно изложено в моем дневнике и, пока я жива, ни за что не увидит свет.)

Но этот Уотсон, этот так называемый доктор, у которого, очевидно, слишком много свободного времени, выложил на бумагу свою запутанную версию произошедшего и намеревался опубликовать ее. Воистину нет человека настойчивее, чем тот, кто, имея талант к одному делу, старается самоутвердиться совсем в ином.

Во всяком случае, у этого недалекого докторишки хватило ума заявить, что Ирен погибла, хотя в ходе ее внезапных встреч с детективом Холмсом уже после событий в Богемии любой, даже не наделенный проницательностью человек понял бы, что Ирен не может быть мертва. (Впрочем, конечно, я рада, что и Холмсу хватило ума держать доктора в неведении и не ставить его в известность об удивительной живучести моей подруги.)

Однако встревожила меня совсем не тайная рукопись доктора, излагающая его близорукий взгляд на известные нам события, но его, несомненно, правдивый взгляд на иные материи. Те слова навсегда впечатались в мое сознание: «Для Шерлока Холмса она всегда оставалась „Этой Женщиной“. В его глазах она затмевала всех представительниц своего пола»[48].

Как друг и компаньонка Ирен я не могу отрицать, что она на самом деле выдающаяся женщина… но я содрогаюсь при одной мысли о том, что этот гадкий человек, по недвусмысленному свидетельству доктора пристрастившийся к опиуму, осмелился сосредоточить свое внимание и восхищение на моей подруге, жене другого мужчины! Более того, этот невозможный господин в переодетом виде присутствовал на венчании Ирен, вроде как в целях расследования! Неужели он совершенно лишен чувства стыда?

Доктор назвал «чувством, близким к любви», то, что это чудовище Холмс испытывал к Ирен, подчеркнув, что «все чувства, и особенно любовь были ненавистны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму». Меня совсем не удивило, что детектив всегда отзывался о нежных чувствах с презрением и насмешкой. Впоследствии мне довелось поближе познакомиться с господином Шерлоком Холмсом, и я убедилась в том, что он и вправду очень высокого мнения о себе и о «логическом механизме», который с гордостью называет своим разумом.

Но мне понравились заключительные слова мистера Уотсона: «Холмс вечно подшучивал над женским умом, но за последнее время я уже не слышу его издевательств. И когда он говорит об Ирен Адлер или вспоминает ее фотографию, то всегда произносит как почетный титул: „Эта Женщина“».

Превосходно, коли Ирен сумела преподать ему урок! Все, что от него теперь требуется, это держаться от нас подальше и всячески препятствовать попыткам доктора опубликовать свою рукопись. И тогда мы все сможем жить тихо и мирно, наслаждаясь заслуженной безвестностью.

Я, например, очень надеюсь, что все неприятные «загадки» – именно так и примадонна, и мистер Холмс называют таинственные происшествия, которыми, на мой взгляд, должна заниматься полиция, а не они, – остались в прошлом. В таком случае я даже соглашусь жить во Франции.

Однако, несмотря на все оговорки, доктор Уотсон с уверенностью утверждает: «И все же для него существовала одна женщина, и этой женщиной была покойная Ирен Адлер, особа весьма и весьма сомнительной репутации».

Да как смеет он возводить напраслину на мою подругу, когда она даже не мертва! Этот глупец понятия не имеет, что Ирен, и я, и Годфри, и даже Квентин Стенхоуп, дядя моих бывших воспитанниц, перевернули небо и землю, чтобы спасти его нелепую жизнь! С успехом, к сожалению! Видимо, наши усилия не пропали даром лишь затем, чтобы докторишка смог написать свою бессмысленную рукопись. И чтобы мой… чтобы дорогой Квентин был вынужден вступить в смертельную схватку с искусным шпионом и охотником по имени Себастьян Моран.

Но я не позволю себе поддаться эмоциям. Я даже не рассказала друзьям о неопубликованной (да останется она таковой во веки веков!) рукописи доктора, которая все равно не представляет интереса ни для издателей, ни для читателей.

Что сказал бы или сделал Годфри, узнай он, что другой мужчина испытывает столь неуместные чувства к его жене?

Спору нет, по-своему лестно, что величайший детектив нашего времени считает Ирен самой восхитительной женщиной в мире. Но как подобное восхищение повлияет на и без того высокую самооценку моей подруги, которую я, ежедневно и неустанно, стараюсь спустить на грешную землю?

Успокаивает меня лишь то, что доктор Джон Х. Уотсон, несмотря на все доверие, которое испытывает к нему его друг-сыщик, очевидно, не знает всех деталей истории. Судя по всему, у мистера Холмса есть тайны, которыми он не может поделиться даже со своим компаньоном; как доктор сам признается в своих записках, этот господин – не самое болтливое существо на свете.

И все же меня беспокоит, что я оказалась единственной хранительницей секрета, который Шерлок Холмс предпочитает держать при себе, подобно тому как другой, менее ярый приверженец строгой логики хранил бы бутон розы, выпавший из букета любимой дамы.

Ведь, по словам доктора Уотсона, мистер Холмс отказался принять от короля Богемии перстень с изумрудом, попросив в качестве единственной награды за свои труды фотографию Ирен, оставленную ею для Вилли… Вот что смущает меня больше всего.

О, если бы только я могла поделиться своими опасениями с Годфри! Ведь он заслуживает моей исключительной преданности. Возможно, потому, что нам приходилось работать вместе, Годфри всегда стоял на страже моих интересов и даже принимал мою сторону, когда Ирен вела себя уж слишком… «иренисто».

На глазах у меня выступили слезы, и я поняла, что всхлипываю. Годфри лучший среди мужчин! Интересный собеседник, мудрый советник, сильный и проницательный человек, настоящее благословение для любой женщины.

Как могла я всего несколько дней назад вообразить себе, что рада нашему с Ирен возвращению к домашней жизни исключительно в женском кругу? Если я так сильно скучаю по Квентину (когда позволяю себе думать о нем, конечно же), то насколько же, должно быть, Ирен скучает по своему мужу! Я была непозволительно, по-глупому эгоистична, и осознание этого угнетало меня.

Пока я предавалась размышлениям и испытывала муки совести, Люцифер, все это время продолжавший бороться со своей добычей, загнал ее под кровать и теперь возился там.

На лестнице кто-то запел отрывок из арии, и я поняла, что Ирен уже встала, что она полна энергии и вот-вот вытащит меня из кровати. Действительно, дверь распахнулась и я увидела свою подругу, одетую на манер кельнерши из немецкой оперы, с подносом в руках.

– Завтрак? – спросила я, садясь в постели и натягивая одеяло до подбородка в попытке незаметно вытереть слезы. – В постель? Для меня?

– Так точно. Ты проспала целых двенадцать часов, чего вполне заслуживала. Не двигайся, дай-ка я поставлю это на кровать. Ну вот! Чайник очень тяжелый и полон кипятка – только что с печи.

Я осмотрела предложенное мне изобилие. Горячая овсяная каша со смородиной и свежими сливками, источающий соблазнительный запах бекон, дольки лимона, похожие на маленькие желтые улыбки, белоснежная салфетка… Подобная забота выглядела ужасно подозрительно.

– Ты в приподнятом настроении, – заметила я.

– Вот. – Ирен, словно Люцифер мошку, схватила что-то с моего ночного столика. – Надень очки, чтобы как следует рассмотреть предстоящее пиршество.

– Они нужны мне только для работы и чтения, – возразила я. – Я уверена, что мои манеры за столом достаточно хороши и без очков.

– Ну конечно! Но, – Ирен похлопала по карману надетого на ней фартука (а она никогда не носила фартуки), – Годфри прислал еще одно письмо.

– Повод для праздника, но не для завтрака в постель. Да и Софи не понравится, что ты посягнула на ее территорию, хоть ты и хозяйка этого дома.

– Небольшой домашний бунт время от времени пойдет Софи на пользу. А то она что-то слишком раскомандовалась. С утренней почтой пришло кое-что еще… – Ирен замолчала.

– И?..

– Нас срочно вызывают в Париж.

– Снова?

– Пока ты будешь завтракать, я переоденусь, а потом вернусь и помогу одеться тебе. А пока что можешь развлечь себя письмом Годфри. Я его уже прочла: кажется, мой дорогой супруг всерьез заболел описательной лихорадкой. Адье!

С этими словами примадонна испарилась, оставив меня один на один с удивлением и тревогой.

Разумеется, я проглотила горячий завтрак со всей возможной поспешностью, с сожалением поглядывая на листы, исписанные рукой Годфри. Ирен оставила мне его безобидное письмо, но ничего не сообщила о послании, требующем нашего присутствия в Париже.

И разумеется, она подождет с подробностями до нужного момента, когда я буду накормлена, одета и погружена в экипаж.

По крайней мере, размышляла я, осторожно отхлебывая горячий чай, она готова взять меня с собой. А принимая во внимание, с какими персонажами ей, скорее всего, придется встретится, я бы и не позволила ей поехать одной.

Глава семнадцатая

Кошмарная башня

Насмешки… могут убить только нечто слабое или фальшивое. Башня продолжала царапать постоянно меняющееся небо своей позолоченной макушкой; ее кружевной силуэт стоял прямо, как воплощение самого желания…

Скульптор Раймон Дюшан-Вийон

Одной из интересных и полезных вещей, которые можно увидеть в Лондоне, является шар точного времени недалеко от Трафальгарской площади – цинковая сфера диаметром в шесть футов, которая ежедневно падает по шпилю вниз ровно в час пополудни. Это устройство служит не только местной достопримечательностью, но имеет и сугубо практическое применение, потому как по нему можно подводить часы под стандарт среднего времени по Гринвичу – еще одно английское изобретение.

В Париже, в свою очередь, 1889 год от Рождества Христова оказался также и годом Всемирной выставки, а значит, и годом Эйфелевой башни.

Вот вам, по сути, вся разница между двумя столицами, двумя странами, двумя народами. Интересное и практичное в Лондоне – в противовес кричащему и бесполезному в Париже.

На мой взгляд, конструкция, возвышающаяся теперь на протянувшемся вдоль Сены Марсовом поле, – это современная Вавилонская башня. Железный гигант был выкрашен в алый цвет, вполне подходящий богу войны, в честь которого было названо поле, где он стоял, и символизирующей его красной планете. Ну по крайней мере, башню хотя бы не сделали розовой! Никогда еще чрезмерная гордыня в форме груды искореженного металла не поднимала свой уродливый кулак к небесам с подобным вызовом.

На сей раз я была не одинока в своем презрении к новой французской достопримечательности – мое мнение разделял комитет разгневанных местных художников и выдающихся лиц страны. Не могу даже представить себе, что подумают об этом чудовище будущие поколения, хотя, уверена, в самом скором времени башню снесут. Описывая ее, мои единомышленники использовали такие меткие эпитеты, как «варварское нагромождение» и «фабричная труба». Мне особенно понравилась фраза «отвратительная куча листового металла, инкрустированная болтами».

Вопреки самой себе, я постепенно учусь если и не свободно говорить, то хотя бы читать по-французски. Особенно хорошо мне даются слова, которые французский язык заимствовал из английского, как, например, выражение «exposition universelle»[49]. Конечно, французам просто необходимо выпендриться, поэтому они произносят слова не как положено, а по-своему, добавляя фривольное окончание к слову «universal».

Но теперь я наловчилась переводить с французского настолько хорошо, что несколько месяцев назад смогла пересказать Ирен и Годфри новость: комитет, руководящий конкурсом проектов, которые будут представлять Францию на Всемирной выставке, посчитало дизайн господина Эйфеля «более подходящим к дикому нраву Америки, где хороший вкус еще не успел развиться».

Ирен была невозмутима: «Именно поэтому Америка и процветает, моя дорогая. К тому же нам хватило хорошего вкуса принять от французов статую Свободы. Как я понимаю, согласно первоначальному плану, конструкция, представленная на парижской выставке, должна была символизировать гильотину высотой в триста метров – в честь столетия Французской революции. Поэтому не вижу причин поносить мистера Эйфеля, чье творение они все равно в конечном итоге одобрили, раз изначально задумывался памятник организованной резне».

Действительно, дурной вкус победил, и свидетельством этому стала башня Густава Эйфеля, возвышающийся над городом символ Всемирной выставки, который был призван собирать на Марсовом поле миллионы зевак вплоть до начала ноября.

Каким бы ни являлось мое мнение по поводу этой неуклюжей башни, она всегда будет привлекать взгляды, как влекла моряков былых времен Полярная звезда. Высотой в триста метров (теперь, благодаря рассказу Ирен, я обречена представлять себе на ее месте колоссальную гильотину), она стала самой протяженной конструкцией в мире, выше шпилей самого высокого собора, – чванливая демонстрация превосходства современной технической мысли, оставившей позади тесаные вручную храмы средневекового благочестия.

Когда наш экипаж остановился, мы с Ирен не смогли противостоять искушению и, высунувшись в окно, уставились на башню, словно пара крестьянок. Сооружение нависало над нами подобно огромному красному гвоздю, вбитому в серое полотно парижского неба, нелепое, как китайская пагода для циклопа.

На самой макушке развивался французский триколор, прикрепленный к почти невидимому с земли громоотводу.

Но, при всей своей высоте, башня оказалась не единственным излишеством, представшим нашему взору. Купола, минареты, палатки, домики, пагоды и колоннады, подобно причудливой деревне, покрывали все пространство около Дома инвалидов рядом с участком, где разместилась башня. Позади разномастных строений возвышался массивный павильон с куполом, за которым можно было разглядеть множество труб с висящими над ними кляксами дыма. В конце концов, выставка была посвящена промышленным достижениям, а промышленность, как известно, это монотонный труд, механизмы и дым.

Ошеломленно разглядывая наводненный рабочим людом пейзаж, мы заметили стоящую неподалеку от нас группу жандармов в униформе.

Увы, жандармы тоже нас увидели.

Трое из них быстро приблизились к экипажу и велели нашему кучеру свернуть на одну из боковых улиц.

Ирен, одетая сегодня в платье, воплощающее собой все французское великолепие (а именно: прогулочный костюм от Ворта из ажурного шелка сливового цвета, украшенный водопадами черного стекляруса, и велюровая шляпа с недавно вошедшими в моду широкими полями, несущими на себе целую флотилию перьев), выскочила из экипажа, как Афина изо лба своего отца Зевса, с решительным видом, обещавшим всем окружающим мужчинам немалую головную боль.

Она сыпала именами принцев и финансистов, словно метала бисер перед свиньями, но стражи порядка отреагировали на ее гневную тираду лишь в тот момент, когда с ее губ слетело невыразительное «ле Виллар».

Заслышав это имя, наши надзиратели мгновенно превратились в эскорт и, минуя строящиеся павильоны, вывели нас прочь с территории выставки. Пока мы двигались, я держала зонтик раскрытым, стараясь оградить себя от вида чудовищной конструкции, нависающей над нами. Ирен же, напротив, сложила зонтик и использовала его то в качестве трости, то в качестве указки.

Не думала, что когда-нибудь обрадуюсь усатому инспектору с его шляпой-котелком, но сейчас я была счастлива его видеть.

Нервно приглаживая завитые усы, он стал извиняться за суровый прием, оказанный нам жандармами, и ему было за что просить прощения.

Он пригласил нас следовать за ним вниз по плохо освещенной лестнице, ведущей куда-то под землю. Признаю, вид башни вызывал у меня отвращение, но перспектива оказаться в сточных каналах под ее основанием вдохновляла еще меньше.

Внизу, в узком проходе с низким потолком, инспектор остановился, чтобы зажечь масляную лампу.

– Прошу прощения, мадам, мадемуазель, – наконец перешел он на английский. – Должен предупредить, что впереди нас ожидает весьма отталкивающее зрелище. К тому же вентиляция здесь не такая хорошая, как в доме свиданий. Я бы не допустил присутствия дам в подобном месте, но коли вы сами, по собственному желанию, осмотрели предыдущее место преступления, нам было бы интересно узнать ваше мнение о том, что вы увидите сейчас. С вашего позволения, разумеется.

Пока Ирен рассыпалась в заверениях, что мы действительно хотим сопровождать инспектора, я копалась в карманах юбки в поисках своего шатлена и конкретно флакона с нюхательной солью. В этот раз я была подготовлена: пропитав содержимым флакона два льняных платочка, я протянула один из них Ирен, а второй прижала к собственному носу.

Несмотря на ошеломляющий эффект импровизированной маски, я все-таки уловила не только вонь тухлой застоявшейся воды, но и странный, достаточно неприятный металлический запах, источником которого, как я решила, служат окружающие нас железные конструкции.

Я услышала доносившееся издалека тиканье часов, но потом подумала, что это слишком маловероятно. Возможно, пустой темный тоннель отражал тиканье моих собственных часиков, прикрепленных к лифу платья; на самом деле, здесь я могла расслышать даже учащенный стук своего сердца.

Проход шел под уклоном, и мы спускались все ниже в свете лампы, отражающемся от земляных стен. В тесном тоннеле я ощущала себя как в склепе, и что-то подсказывало мне, что это место действительно совсем недавно стало пристанищем мертвых.

Ирен была на удивление молчалива. Без сомнения, она сожалела, что оделась в женское платье, доставляющее столько неудобств в узком тоннеле, предназначенном для чернорабочих. Инспектор ле Виллар, я подозреваю, тоже испытывал сожаление: о том, что ему приходится вводить нас в курс дел местной полиции.

Вдруг металлический запах, пробивавшийся сквозь мой носовой платок, изменился… такая вонь могла исходить только от большого количества свежей крови. Я снова почувствовала себя как на месте первого преступления – посреди элегантной комнаты, ставшей сценой для столь неэлегантной смерти.

Лампа инспектора высветила естественное углубление в каменном тоннеле, и я с удивлением увидела… человеческие кости. Останки рук и ног, сложенные рядами, словно рулоны свитков на полках библиотеки, перемежались вереницей лишенных челюстей черепов, выстроенных в форме креста, – картина, внушающая страх и благоговение одновременно. Я была готова увидеть свежее убийство, но не объедки последнего парижского ужина госпожи Смерти.

– Значит, это часть катакомб, инспектор? – Голос Ирен звучал глухо из-за прижатого к лицу платка.

Катакомбы! Ну конечно!

– Под Парижем простирается не только наша знаменитая канализационная система, – ответил инспектор по-английски, – но и сотни километров гранитных карьеров, разработка которых началась еще при римлянах. Незадолго до революции церковь и полиция настояли на том, чтобы кости тысяч людей, захороненных в Париже, переместили в катакомбы. Город разрастался и захватывал территории, которые ранее принадлежали сельским кладбищам, где были захоронены многие поколения прихожан, иногда даже в общих могилах. Такие участки становились рассадниками инфекции, люди болели, а уровень земли на кладбищах при некоторых соборах поднимался на десять, а то и двадцать футов: такое количество останков там было погребено.

Я глубоко и очень демонстративно выдохнула в носовой платок, давая понять инспектору, что он мог бы и опустить столь отвратительные подробности.

Ле Виллар прочистил горло:

– Б́ольшая часть костей с таких кладбищ была перевезена в катакомбы на южном берегу Сены. О существовании этого места никто не знал до тех пор, пока совсем недавно оно не было обнаружено строителями башни; без сомнения, в Париже все еще остается огромное количество неизвестных захоронений безымянных останков. Как бы то ни было, в последнем прибавлении к здешнему погребению оказалось слишком много плоти. – Он повел лампой в сторону, осветив лежащую на полу кучу тряпья.

Ткань была грубой – такую могли пустить на паруса или использовать в качестве основы для живописи маслом, как мне сначала показалось. Но вдруг Ирен резко вдохнула, еще сильнее прижав платок к лицу, и я поняла, что на самом деле я вижу брошенные в беспорядке нижние юбки из дешевой льняной материи.

– Еще одна женщина? – спросила Ирен.

– Еще одна жертва, – мрачно ответил инспектор.

– Кто?

– Впору только догадываться. Возможно, торговка хлебом, но не исключено, что проститутка.

Ирен отняла пропитанный нюхательной солью платок от лица.

Я неосознанно потянулась, чтобы остановить ее, понимая, сколь зловонный воздух сейчас ворвется в ее легкие. Но примадонна нарочно сделала такой глубокий вдох, что я увидела, как ее ноздри затрепетали, словно у гончей.

– Ирен! В закрытом помещении вроде этого запах должен быть непереносимым.

– Твоя правда. Наверное, так пахнет на поле битвы. Кровь и… внутренности. И слизь. А еще… – Она сделала шаг вперед, жестом приказывая инспектору посветить ей.

Подруга мигом сняла перчатки и, присев на корточки, дотронулась пальцами до темной лужи на полу.

Я отпрянула, с ужасом глядя на алые пятна, в полной уверенности, что это кровь.

– Вино, – изрекла она. – Красное вино. – Теперь она провела пальцами по камням и поднесла руку к глазам, чтобы получше рассмотреть. – И кое-что покрепче.

– Мадам не стоит изображать из себя ищейку, – сказал инспектор, с отвращением наблюдающий за экзерсисами Ирен. – Сюда вот-вот доставят собак.

– Неужели? – Примадонна поднялась, вытирая испачканные пальцы о мой белоснежный носовой платок. – Ищейки – это очень увлекательно, инспектор, но я сомневаюсь, что от них будет прок. Лично я послала бы за сомелье.

С этими словами она повернулась, снова прижала платок к носу и зашагала прочь из этого жуткого места.

– Сомелье? – переспросила я Ирен, как только мы выбрались на свежий воздух и на минуту остались одни. – Человек, подающий спиртное? Я знаю, что французы предельно серьезно относятся к своему вину, но зачем ты предложила инспектору такую дурацкую идею?

– Идея вовсе не дурацкая! Если здесь, под Эйфелевой башней, было пролито то же вино, что хранится в погребе дома свиданий, нам весьма полезно об этом узнать.

У меня не было времени переварить услышанное: к нам снова приблизился инспектор ле Виллар, да в такой спешке, что даже забыл поклониться.

– Теперь, когда вы все увидели, вашего присутствия ожидают в отеле «Бристоль». Ваш кучер сможет вас туда отвезти? Это на улице Фобур-Сент-Оноре.

– И я, и наш кучер – мы оба знаем, где находится улица Фобур-Сент-Оноре, – сказала Ирен. – Нас примут в любое время?

– В любое время, – мрачно подтвердил инспектор. – Дело вышло далеко за пределы полицейских кругов. Мне очень жаль, мадам и мадемуазель, что вам пришлось стать свидетелями подобной сцены, но все мы не более чем пешки в руках высших сил.

Он резко поклонился на прощание и вернулся к своим жандармам, которые уже столпились у входа в катакомбы с лампами в руках. Неподалеку ожидали похоронные дроги; запряженные в них лошади так низко повесили головы, будто оплакивали свою будущую пассажирку.

– Скоро эта несчастная присоединится к своим более элегантным сестрам в холодных постелях парижского морга, – уныло проговорила Ирен.

– А к кому присоединимся мы в отеле «Бристоль»?

– Там обычно останавливается принц Уэльский, когда приезжает в Париж.

Я подняла брови, но никто не обратил внимания на этот жест возмущения. Между тем я жаждала встречи с Берти не больше, чем личного свидания с Джеком-потрошителем.

Отель «Бристоль» выглядел пристанищем, достойным принца. Даже английского принца.

Неброский элегантный фасад из серого камня и фойе с ковровым покрытием нежной расцветки, напоминающей картину с лилиями Клода Моне: один из тех дорогих ковров савонри, ступать по которым казалось преступлением. Полы и колонны из мрамора должны были хорошо отражать звуки и создавать эхо, но толстые мягкие ковры, шелест шелка и бархата, приглушенные разговоры неторопливо прохаживающихся постояльцев, казалось, окутывали фойе легкой дымкой тишины.

Не могу сказать, кто встретил нас в холле отеля: дворецкий или конюший. В какой бы должности ни состоял этот человек, он заранее ожидал нас, сразу узнал, едва мы прошли через двери, и перехватил, не дав сделать и четырех шагов по выложенному мрамором полу.

Вернее, он узнал Ирен.

Он отвесил такой церемонный поклон, что мне послышалось, как щелкнули каблуки:

– Мадам Нортон, мне велено немедленно проводить вас и вашу спутницу наверх к обеду.

Высокий рост и прямая спина встречающего напомнили мне о кронпринце Вилли, который теперь уже стал королем Богемии, и я подумала, что дворецкий, наверное, из немцев. Несмотря на военную выправку и манеры, он был одет в добротный сюртук, который выглядел вполне к месту в импозантном холле гостиницы.

Хотелось бы мне сказать то же самое и о своем наряде, хотя я редко позволяю себе беспокоиться о том, достаточно ли хорошо я одета для того или иного случая. Впрочем, простое удобное платье придется к месту где угодно. И если меня примут за няню, дуэнью или, как в данном случае, за компаньонку – что ж, это не слишком далеко от моего прошлого и нынешнего статуса.

Я замерла, увидев, что нам придется подняться к месту назначения в кабине лифта. Хотя то был во всех отношениях достойный и полезный агрегат, двигающийся вертикально, а не под углом, как те два жутких паровых лифта, которыми оборудована Эйфелева башня (по моему мнению, напоминающие скорее механических драконов), я замешкалась перед темной щелью, отделявшей надежный мраморный пол холла от лакированной деревянной двери этой движущейся коробки.

– Дамы, – поторопил наш сопровождающий. Это был редкий случай, когда любезность мужчины подтолкнула женщин первыми пойти на риск.

Ирен, конечно, преодолела пропасть изящно, словно кошка, перепрыгивающая лужу. Я последовала за подругой, чувствуя не меньшую тревогу, что и на месте убийства меньше часа назад. Представьте себе мое волнение, когда раздвижная металлическая решетка отрезала нас от остального мира! Едва лифт взлетел вверх, в животе у меня запорхали бабочки, и пришлось притвориться, будто я кашляю, прижимая ко рту пропитанный спасительной солью платок. На глаза мгновенно навернулись слезы, но зато мысли прояснились.

Холл на этаже, где остановился лифт, был застлан дорожкой толстого турецкого ковра. Наш провожатый подвел нас к двойным дверям, позолоченным с обеих сторон.

Честно говоря, меня не удивила роскошь помещения, даже когда нас провели в приемную, которая могла бы составить гордость любого лондонского особняка.

А ведь это был всего лишь Париж.

Дорогие писанные маслом картины висели на высоких стена в два, а кое-где даже в три ряда: портреты аристократов через всю ширину приемной взирали на деревенские пейзажи. Позолоченные рамы поблескивали в тон дорогим безделушкам на столиках с мраморными столешницами, расставленных тут и там по комнате рядом диванами и креслами, которых было так много, что на них уместился бы целый полк солдат.

В одном из таких кресел сидел обычный рабочий, видимо недостаточно воспитанный для того, чтобы встать при нашем появлении. Вместо этого он лишь фамильярно кивнул нам и улыбнулся практически беззубым ртом.

Ирен, склонив голову набок, разглядывала огромный портрет семьи, одетой по моде восемнадцатого века.

– Ирен, тут сидит какой-то странный мужчина, – прошептала я ей на ухо.

– Знаю. Его я заметила первым.

– А стоило заметить последним! Что этот невежа здесь делает?

– Возможно, он свидетель? Разве мы приглашены сюда не для того, чтобы дать показания о том, что узнали за последние два дня?

– Дать показания? Мы не видели ничего такого, о чем могли бы давать показания. А этот человек, по моему мнению, должен был пройти через вход для прислуги.

– Мне не хотелось пялиться на него, когда мы зашли, Нелл. Может, ты опишешь мне его, а я постараюсь определить, что он здесь делает?

– Значит, тебе нельзя пялиться на других, а мне можно?

– Ты умеешь очень незаметно рассматривать людей. А твой дар к описанию изрядно развился от привычки все заносить в дневник.

Подруга была права, так что я достала и снова спрятала платок, повозилась с шатленом, сверилась со своими часиками и совершила еще с десяток других совершенно бесцельных движений, стараясь создать впечатление, что я занята чем угодно, только не наблюдением за нашим соседом.

Он, казалось, чувствовал себя раскованно – насколько может так чувствовать себя всякий обладатель поношенной домотканой одежды, сидя на столь изящной, обтянутой гобеленом мебели.

– Типичный французский уличный разносчик или рабочий, – начала я вполголоса набрасывать словесный портрет, пока мы обходили помещение, рассматривая картины. – Ботинки рабочего, со сбитыми подошвами и потертые. Кепка с жестким козырьком. Грубые штаны. Дурацкая короткая курточка вроде тех, что носят матросы.

– А его черты, какие-нибудь особенности? – почти беззвучно спросила Ирен. Оперные певицы умеют говорить не громче падающего снега.

Мне пришлось посмотреть на лицо мужчины.

– Французский нос.

– То есть?

– Большой.

– Ах, значит, английский нос.

Я была слишком поглощена своим занятием, чтобы возражать.

– Костлявые грубые руки. Он потирает колени.

– Возможно, они у него болят.

– Либо он нервничает, оттого что оказался в такой роскошной обстановке.

– Что еще интересного в его лице, кроме носа?

– Чисто выбрит, если не считать неопрятных густых усов; впрочем, чего можно ожидать от рабочего. Из-за усов не могу рассмотреть рот. А уши… как уши.

– Возраст?

– Около пятидесяти. Брови и усы наполовину седые, хотя волосы совершенно черные. Это так странно, Ирен. Почему так случается, что растительность на лице мужчины не соответствует по цвету шевелюре?

Она пожала плечами, но ответить не успела: звук открывающихся створок заставил нас обернуться. Двери в дальнем конце приемной отворились, и в проеме показался наш провожатый. Он кивнул рабочему, и тот, рывком встав с места, прошел внутрь, не сказав ни слова.

– Ирен!

– Да, Нелл?

– Этот… этого грязнулю приняли вперед нас.

– Увы, Нелл.

– А нам придется ждать?

– Возможно, Нелл, но не долго.

– Не понимаю, как даже такой пропащий человек, как принц, может пригласить к себе французского чернорабочего, когда его приема ожидают две респектабельные английские дамы.

– Ты забыла, Нелл: я не англичанка и вовсе не респектабельна.

– А могла бы быть, родись ты в Англии и не увлекись сценой. Возмутительно! Значит, вот как Берти обращается со своей воображаемой… любовницей? У него даже манер нет, не говоря уже о морали.

– В точку, Нелл. Но мы ждем не Берти. Что там показывают твои миленькие часики?

Ирен никогда не согласилась бы приколоть часы к лифу своего платья от Ворта, несмотря на очевидную пользу знания точного времени.

– Час и одиннадцать минут пополудни.

– Хм… Значит, наш скромный рабочий находится там уже около трех минут. Я думаю, нас позовут в течение следующих шести минут, плюс-минус тридцать секунд. Присядем?

– Нет уж. Я останусь стоять, пока эти двери не примут меня с той же легкостью, как того… землекопа.

Я сделала несколько кругов по комнате, пока Ирен наблюдала за мной из того самого кресла, где всего несколько минут назад сидел злополучный рабочий.

Поэтому, когда дверь снова скрипнула, я оказалась к ней спиной.

– Прошу вас, проходите, – сказал кто-то на идеальном английском. Голос был высоким и немного напыщенным. – Я польщен тем, что две такие выдающиеся женщины согласились пообедать со мной.

Челюсти у меня непроизвольно сжались: я сразу же узнала голос. Нас принимал не кто иной, как тот господин с Бейкер-стрит.

Ирен медленно поднялась, будто услышала долгожданный вызов на сцену. Именно так она двигалась во время дуэли на рапирах с виконтом Д’Энрике в Монако. У меня мелькнула мысль, что оружие предстоящего поединка будет не таким грубым, но от этого не менее опасным.

– Благодарю вас, мистер Холмс, – сказала она. – Я уж думала, что не дождусь приглашения.

Глава восемнадцатая

Неаппетитное меню

Вы же знаете, что я думаю об этих печальных событиях, Уотсон. Потрошитель из Уайтчепела – скорее всего, просто разочарованный неудачник, который пытался привлечь к себе внимание.

Кэрол Нельсон Дуглас. Новый скандал в Богемии[50]

Хотя в своем воображении я уже успела населить комнату за спиной нашего хозяина людоедами и опиумными наркоманами, на деле это оказалась небольшая гостиная, посередине которой стоял квадратный стол, накрытый на три персоны.

На белоснежной скатерти был сервирован обманчиво простой, но при этом изобильный ланч, состоящий в основном из холодных закусок. К моему удовольствию, не было видно ни рубца, ни гусиной печенки, ни других так называемых деликатесов.

Было довольно странно разделить трапезу с Шерлоком Холмсом, но, полагаю, даже папа римский должен когда-то есть. Между тем Ирен не подозревала, о каких подробностях частной жизни мистера Холмса мне довелось узнать – в особенности о его специфических и опасных романтических представлениях, – когда я наткнулась на рукопись его друга, доктора Уотсона, который, по всей очевидности, воображал себя Босуэллом, а своего друга-сыщика – Джонсоном[51].

С тех самых пор как я прочла его откровения, мне пришлось взять на себя новую, тайную роль: живого щита между Ирен и этим странным господином, который был чрезмерно очарован ею. И хотя любой мужчина, встречавшийся с моей подругой хоть раз в жизни, неизбежно оказывался очарован, я была достаточно умна, чтобы понять, что мистер Шерлок Холмс – не чета остальным. А его предполагаемое пренебрежение к женщинам не облегчило мою тревогу ни на йоту. Ведь и Ирен не была обычной женщиной.

Если бы не его репутация человека, который с легкостью разгадывает самые сложные головоломки, я бы и не удостоила его повторным взглядом. К тому же обычно на улице он встречался мне то в каком-нибудь дурацком костюме для маскировки, то в шляпе, с тростью и с невыносимо самоуверенным видом. На мой вкус, мы пересекались с ним даже слишком часто. В первый раз я увидела его, когда он ворвался в офис Годфри в Темпле, засыпая меня вопросами, пока сам адвокат был в отъезде. Тогда мистеру Холмсу ничего не удалось из меня вытащить. Во второй раз я, загримированная подругой под старенькую служанку, открыла дверь Брайони-лодж перед сыщиком, его другом доктором и королем Богемии лишь для того, чтобы объявить: гнездышко опустело, а молодожены Нортоны упорхнули. В следующий раз я увидела этого господина, когда он прервал наш с Ирен завтрак на террасе «Отеля де Пари» в Монако, высокомерно посоветовав не связываться с делом, которое мы к тому времени практически раскрыли. Но, пожалуй, самая драматичная встреча с мистером Холмсом произошла в гримерной Ирен в Национальном театре Праги, когда детектив спас мою подругу от ядовитого прощального подарка коварной русской танцовщицы Татьяны. И конечно, не забудем тот случай, когда мы с примадонной, переодетые, пробрались в самое сердце Бейкер-стрит, – маскарад, после которого у меня в волосах появилось несколько седых прядей.

Теперь, в помещении и без шляпы, сыщик выглядел достаточно невзрачно: лет тридцати пяти, в расцвете сил, но покинувший пору молодости, высокий, худой, с чисто выбритым лицом, в котором не было ничего примечательного, кроме острого носа и пронзительных серых глаз. В общих чертах Шерлок Холмс и Годфри Нортон были бы похожи, если бы не мелкие детали, менявшие всю картину. Годфри был не только намного привлекательнее, но и намного приветливее сыщика-консультанта, хотя все трое – и Холмс, и Годфри, и Ирен – имели одну общую черту: на сторонний взгляд они очевидно обладали исключительной уверенностью в себе, как и все, кто привык бывать на публике. Я говорю «на сторонний взгляд», потому что тот, кто без смущения выступает на людях, часто может оказаться болезненно застенчивым в некоторых вопросах. Ирен была права по поводу «брони», которую многие надевают, чтобы скрыть свои истинные страхи и переживания.

Не без грусти подумав, что сама я никогда не обладала уверенностью в себе, я с огромным аппетитом, но не теряя достоинства, принялась за суп из артишоков и вареных крабов.

За трапезой мне не удалось удержаться, чтобы не прокомментировать изобилие на столе и не напомнить о вреде чревоугодия.

– Преследование обостряет аппетит, – сразу же нашелся мистер Холмс. – Возможно, потому, что оставляет так мало времени для его удовлетворения. Когда я иду по следу, то не могу есть совсем. – Он переключил свое внимание на Ирен: – Как вы поняли, что рабочий в приемной – это я?

– Я знала, что вы находитесь в Париже.

– И как вы узнали об этом?

– Если принц Уэльский пошел даже на то, чтобы среди ночи вызвать меня и Нелл из Нёйи в Париж, то он непременно должен был телеграфировать и в Лондон, чтобы попросить помощи у знаменитого Шерлока Холмса.

– Зачем? Я не занимался расследованием дел Потрошителя в Лондоне.

Ирен проигнорировала последнее замечание и стала со скромным видом очищать скорлупу с яйца, хотя каждый ее жест выражал скептицизм.

– Это правда, – кротко подтвердила я. – Газеты никогда не писали о его участии в расследовании. Ни разу.

Снисходительный взгляд подруги встретился с моим.

– Всего лишь недомолвка в официальной версии, и к тому же – ключ к реальной истории.

– То есть? – опередив меня, спросил мистер Холмс. Грубиян до мозга костей.

– О чем меньше всего пишут, то и правда, – заявила Ирен. – Я сужу по тому, как обычно ведут себя полиция и газеты, когда дело принимает серьезный оборот. Если даже вам каким-то образом удалось избежать участия в расследовании самых нашумевших убийств нашего времени, вряд ли вы сможете увильнуть, когда наследник престола вашей страны имел неосторожность оказаться на месте нового подобного убийства.

– Как Уотсон не раз утверждал, мадам Нортон, практически любую загадку можно разрешить при помощи простого здравого смысла, имеющегося у каждого человека.

– Вот уж не сочла бы здравый смысл распространенным явлением. Кстати, я надеюсь, что на цепочке ваших часов найдется достаточно места для су, который я дала вам вчера, хотя, конечно, это и менее достойная монета, чем золотой соверен, который вы получили от меня в день моего венчания.

– Ха! – Его то ли восторженный возглас, то ли смех прозвучал настолько резко, что я чуть не подавилась и была вынуждена сделать несколько больших глотков столового вина, которого ранее преисполнилась решимости избегать.

Детектив бросил салфетку на скатерть, хотя почти ничего не съел:

– Вы видите меня насквозь, мадам, как никто другой.

– О, ваша маскировка была великолепна, мой дорогой мистер Холмс, просто все дело в том, что я ждала вашего появления. Пусть и не так близко к нашему дому. Зачем вам понадобилось доехать до самого Нёйи?

– Однажды и вы, мадам, пришли к моему порогу, чтобы пожелать мне доброй ночи. Я лишь хотел вернуть долг, пожелав вам доброго утра.

– Хм-м-м… – Его слова не убедили Ирен.

Мистер Холмс вынул часы и показал нам цепочку. Золотой соверен сиял на ней, будто утреннее солнце. Рядом с ним холодной бронзовой луной отсвечивал потертый французский су.

– Если бы я был способен перелететь Ла-Манш подобно чайке, вместо того чтобы тащиться по морю в Кале, а потом поездом в Париж, вам не пришлось бы осматривать жуткую сцену убийства в доме свиданий. – Он будто одновременно извинялся и выказывал пренебрежение нашими способностями.

– Однако мы видели то, что видели, – коротко возразила Ирен. – А вы?

Сыщик покачал головой:

– К моему прибытию служба безопасности уже очистила дом. Но это не важно. Они так натоптали в комнате, что никаких улик было уже не найти, хоть я и провел немало часов, ползая по ковру. Я нашел лишь несколько крошек, которые, к сожалению, не очень мне помогли.

Он пил вино с легкостью француза. Я добавила «алкоголик» к своему все удлиняющемуся списку холмсовских пороков. Это качество весьма уместно смотрелось рядом с «опиумным наркоманом».

– Значит, вам неинтересны наши наблюдения с места убийства? – не сдавалась Ирен.

– Уверен, вы заметили детали, которые обнаружил и я: что в доме столь ненадежной репутации необходимы точный расчет времени либо невероятная удача; что убийца обладал неким влиянием на жертв; что погибли они быстро и лишь после этого были расчленены, также быстро. Похоже на почерк Потрошителя из Уайтчепела, но при этом есть важные отличия. Второе убийство, возле Эйфелевой башни, по стилю больше напоминает Дерзкого Джеки[52], но оба случая слишком отличаются от резни в Уайтчепеле, чтобы считать их продолжением серии, если это вообще была серия.

– Вы сомневаетесь, что резня в Уайтчепеле – работа Джека-потрошителя? – удивленно спросила я.

Пронзительный взгляд метнулся в мою сторону. О боже.

– А вы, видимо, в этом не сомневаетесь, мисс?..

– Хаксли.

– Машинистка из Темпла, – произнес мистер Холмс с удивлением, вспоминая о нашей первой, достаточно неприятной встрече. – Яростный сторожевой пес отсутствующего адвоката.

– Я рада служить сторожевым псом для моих друзей.

– Немудрено, что британцы выбрали своим талисманом бульдога, – пробормотал он, несколько смущенный моей прямотой. – Значит, вы убеждены в существовании Потрошителя?

– Разумеется, сэр. Любой человек, следящий за новостями…

– …читает слишком много газет и слишком многому верит. Уверяю вас, мисс Хаксли, я мог бы составить не менее дюжины убедительных дел, в каждом из которых фигурировал бы новый Джек-потрошитель, от дворника до премьер-министра.

– Почему вы сомневаетесь в существовании Потрошителя? – спросила Ирен.

Сверлящий взгляд детектива снова обратился к примадонне, и я с облегчением вздохнула, хотя и обещала себе сделать все возможное, чтобы защитить подругу от этого господина.

Она же встретила его взгляд с тем неопределенно-примирительным выражением лица, с которым она обычно выигрывает партию в шахматы или слушает объяснения постановщика оперы по поводу того, как она должна исполнить свою партию. Примадонна выглядела очень покладистой, но я знала, что внутри она упряма, как сам сатана.

– У меня есть правило: не пугать лошадей на улице и дам за обедом, – ответил мистер Холмс. – Но, раз вы настаиваете, давайте вспомним события восемьдесят восьмого года в бедном квартале Лондона. Вы, без сомнения, в курсе, что жертвами Потрошителя были женщины средних лет из самых низов. Любой знает их имена: Мэри Энн Николз, Энни Чэпмен, Элизабет Страйд, Кэтрин Эддоус и Мэри Джейн Келли. Они знамениты почти как жены Генриха Восьмого.

– И так же мертвы, – пробормотала Ирен будто про себя.

– Ха! Почему никто не написал оперу про эти события? Вы бы восхитительно сыграли любую из жен короля.

На секунду Ирен утратила хладнокровие:

– Какая блестящая идея, мистер Холмс!

– Тогда я надеюсь, что вы увлечетесь ею и предоставите расследование смертей несчастных женщин тому, кто привык иметь дело с самыми низменными человеческими страстями. Я раскрыл множество криминальных тайн и могу сказать одно: то, что сцена лишилась столь великолепного голоса, как ваш, – самое страшное из известных мне преступлений.

Мне редко – да что там, ни разу! – не приходилось видеть, чтобы у Ирен не нашлось слов для ответа. Она молчала, и лишь глаза ее подозрительно блестели. Тогда решила заговорить я:

– Чтобы сохранить прекрасный голос, мистер Холмс, нужна постоянная практика, которая оставляет очень мало времени для нормальной жизни.

– «Нормальная» жизнь и правда встречается очень нечасто, мисс Хаксли, – резко ответил он. Казалось, он тоже внезапно утерял равновесие. – Разве что у вас и у доктора Уотсона, – добавил он печально, но при этом с некоторой завистью.

Я поспешила переменить тему разговора, который, казалось, тяготил всех троих:

– Не совсем поняла, что вы хотели сказать до этого, мистер Холмс. Убийства каждой из названных вами женщин были совершены недалеко друг от друга, в одной манере, в течение двух с половиной месяцев. Потом были послания, подписанные именем «Джек-потрошитель», где автор признавался в совершении преступлений. Он даже предупреждал о двух из своих убийств еще до того, как они произошли.

– Все верно. – Внимание сыщика снова вернулось ко мне и к теме кровавых преступлений, оставив в покое Ирен и ее оперную карьеру. – Вы на удивление хорошо информированы по этому делу, мисс Хаксли.

– Убийства гремели на весь мир. И притом… это все же были новости из дома, – добавила я неуверенно.

– В восемьдесят восьмом году поступали и другие новости из дома, на которые мир не обратил внимания. – Детектив оглядел стол, словно желая убедиться, что мы съели и выпили достаточно. После этого он поднял кисть правой руки, принявшись один за другим загибать пальцы, начиная с мизинца. – В феврале того года тридцативосьмилетняя вдова из Спиталфилдз была ранена в паховую область неизвестным мужчиной, вооруженным складным ножом.

В марте тридцатидевятилетняя женщина получила два удара в горло от неизвестного мужчины, также вооруженного складным ножом. В апреле на вдову сорока пяти лет из Спиталфилдз напал неизвестный мужчина. В августе тридцатидевятилетняя продавщица из того же района, которая торговала не только товаром, но и собой, была обнаружена в Уайтчепеле с тридцатью девятью ножевыми ранениями. А тридцать первого августа на Бакс-Роу в Уайтчепеле было найдено изуродованное тело Мэри Энн Николз. – Он загнул последний палец на руке и снова раскрыл ладонь, чтобы продолжить подсчет. – Дальше: Энни Чэпмен, Элизабет Страйд, Кэтрин Эддоус и Мэри Джейн Келли, список жертв так называемого Потрошителя. – Мизинец так и остался торчать кверху. – Мэри Джейн Келли похоронили двенадцатого ноября. А в декабре Роуз Миллет, которую все описывали как пьянчужку, была найдена мертвой, хотя и не изуродованной. Дело признали убийством.

Ирен встрепенулась:

– Вы хотите сказать, что в Лондоне совершались кошмарные преступления еще до появления Потрошителя и что они не остановятся после его исчезновения?

– В деле Джека-потрошителя примечательны не жертвы и даже не жестокость, с которой совершались убийства, но фурор, произведенный ими в обществе. Заверяю вас, что если бы вместо интересных дел я брался только за сенсационные, то появлялся бы в газетах каждые две недели с деталями новых злодеяний.

– Вы бы вообще предпочли отказаться от громких дел, если бы не страна и королева, – понимающе произнесла Ирен.

Наш визави вздохнул и посмотрел на нас обеих:

– Не будете ли вы возражать, если я закурю?

– Если вы не будете возражать против того, что закурю я, – ответила Ирен.

Я добавила «курильщик» к длинному списку грехов этого господина.

Мы переместились в аванзалу, где дым от сигарет моих собеседников терялся под потолком среди гипсовых херувимов, которые, должно быть, недоумевали, стоило ли подниматься на небеса, чтобы вдыхать испарения ада.

– Доктор Уотсон не во Франции, – заметила Ирен, одновременно с сыщиком пуская кверху струйку дыма.

Меня не обманешь: хоть дуэль и перенеслась в другое помещение, выпады не стали менее яростными. Впрочем, я чувствовала себя спокойнее, когда подруга сражалась с сыщиком, чем когда она соглашалась с ним.

– Нет, как не было его и Уайтчепеле. Я не мог позволить ему участвовать в деле, где люди с его образованием и профессией вызывали подозрения. Вся эта болтовня о том, что Потрошитель имеет медицинские навыки…

– Разве это не так?

– То была работа не хирурга, а мясника, мадам. Хотя даже мясник придерживается определенных правил разделки туш. Но вы будете поражены, узнав, скольких уважаемых и добропорядочных людей подозревали в тех убийствах.

– Возможно, – сказала я, – хотя все подозреваемые, о которых писали в газетах, были из низших слоев общества.

– Козлы отпущения, – возразила Ирен. – Значит, и великие мира сего не были застрахованы от подозрений, хотя события происходили в бедном квартале?

– Великие мира сего, бывает, опускаются ниже простых людей. – Мистер Холмс затянулся и нетерпеливо покачал головой. – Это чрезвычайно грязное дело, дамы. Я не могу обсуждать его с вами во всех подробностях. Вам повезло, что у вас есть другие занятия, кроме отвратительных эксцессов сумасшедших убийц.

– Тогда с какой же целью вы пригласили нас… если, конечно, не считать удовольствие от ланча и вашего общества? – Голос Ирен был мягче шелка, но я знала, что за ним скрывается отточенное лезвие бритвы.

– С целью сообщить, что его королевское высочество благодарен вам за преданность. И поскольку теперь я здесь, в ваших услугах более не нуждаются. Что дела подобного рода не предназначены для дам. Что я держу расследование под контролем и вы можете быть свободны и заниматься более приятными вещами. Что ваш принц ценит, с какой смелостью вы брали на себя неприятные поручения. И что вы можете возвращаться к размеренной жизни, избавленной от жестокости и убийств.

– Благодарю вас. – Ирен поднялась, затушив сигарету в хрустальной пепельнице. – Я признательна вам за то, что вы указали мне мое место. Желаю удачи в охоте за новым убийцей, не-потрошителем, и я рада, что дала вам тогда монету в один су, – пусть это будет мой, хоть и скромный, вклад в дело поимки преступника.

О боже! Этот господин мнил себя признанным мастером разгадывать кровавые загадки, но даже не догадывался о том, как опасна ярость униженной женщины. Уж если Ирен Адлер использовала слово «скромный» применительно к себе… он и глазом моргнуть не успеет, как она его обставит!

– Благодарю вас, и прощайте. – Надменный господин встал и поклонился нам обеим.

Я полностью разделяла возмущение подруги. Мы не напрашивались на это дело, и нам действительно пришлось увидеть много такого, чего женщинам видеть не полагается, и никакие королевские благодарности не сотрут эти ужасы из нашей памяти.

Ирен направилась к выходу, но перед самой дверью остановилась, позволяя хозяину открыть ее для нас.

Он на секунду заколебался. Казалось, сейчас он схватит руку Ирен и запечатлеет на ней поцелуй.

Но он не сделал этого, и мы направились вниз по коридору. Лишь оказавшись вне поля зрения мистера Холмса, мы обе глубоко вздохнули.

– Какая поразительная беседа, Нелл, – глубоким голосом произнесла примадонна. – По крайней мере, мы узнали от мистера Холмса намного больше, чем он от нас.

– Неужели?

– Разумеется.

– Так или иначе, нам дали от ворот поворот. Было бы намного приличнее, вырази нам принц свою благодарность лично.

– О, это не принц отправил нас в отставку, – желчно откликнулась Ирен.

К своему удовлетворению, я услышала нотки ярости в ее голосе, но все же уточнила:

– Не принц?

– И не Ротшильды.

– Барон тоже никак не объявился, – признала я.

– Вот и нас не должно быть видно.

– Мы возвращаемся домой в Нёйи?

– Конечно. Чтобы собраться для переезда в один из отелей Парижа.

– Мы переезжаем в Париж? – Я была не на шутку встревожена. – Но зачем?

– Если Джек-потрошитель в Париже, значит, и мы должны быть здесь.

– Но Шерлок Холмс только что заявил, что Джека-потрошителя не существует.

– Шерлоку Холмсу скоро будет преподан урок. Джеком-потрошителем. И мной.

Глава девятнадцатая

Передвижной праздник

Париж – самый изменчивый из городов. И в то же самое время – один из самых затворнических: качество, проявляющееся только со временем.

Розамонд Бернье

Как и Сара Бернар, Ирен была привычна к масштабным театральным постановкам с труппами в сотни человек и неисчислимым количеством костюмов и декораций, которые могли быть собраны и перевезены на новое место в течение считаных дней. На самом деле, я считаю, оперная примадонна, в качестве которой Ирен подвизалась несколько коротких блистательных лет, приспособлена к Геркулесовым подвигам даже лучше актрисы. В конце концов, именно оперным певицам приходится исполнять роли, таская на себе костюм весом в сорок, а то и шестьдесят фунтов[53], да еще и заливаться при этом соловьем. Другими словами, и актрисы, и оперные певицы привыкли передвигать горы вместе со всеми населяющими их мелкими людишками.

Поэтому такое простое мероприятие, как переселение двух женщин из деревни в самое сердце Парижа за один день, было для Ирен сущим пустяком. Она находилась в одном из тех настроений, когда возражать ей бесполезно. Легче было бы свернуть с намеченного пути Брунгильду[54], чем Ирен. Возможно, Годфри удалось бы повлиять на супругу, но писать ему не было времени, да и он, скорее всего, еще не доехал до Праги.

На первый взгляд могло показаться, что Ирен с такой силой жаждет незамедлительных действий из-за своего эгоцентризма. Но за годы, проведенные рядом с ней, а также из опыта наблюдения за требовательными условиями мира сцены, я поняла, что это совсем не так. Ведущий актер или оперная дива – это двигатель, от которого зависит любое грандиозное предприятие по воплощению фантазии в искусстве. Ответственность за работу всей труппы, а также за то, чтобы достойно исполнить произведения великих мастеров, падает именно на исполнителя. Только уверенный в себе, мужественный и глубоко преданный своему делу человек осмелится ступить на сцену, когда столько поставлено на кон. Неуверенность и колебания – верная смерть на сцене. Как только занавес поднимается, спрятаться уже негде.

Так было с Ирен и в обычной жизни. После ее вынужденной отставки, в которой Шерлок Холмс неумышленно сыграл известную роль, распространив слух о смерти примадонны, сценой для нее стал весь мир, где она могла ежедневно исполнять разные роли: драматурга, дирижера, ведущей актрисы, костюмера, суфлера, рабочего сцены и, случалось, даже уборщицы. Только теперь она применяла свои усилия и таланты для постановки драм, развертывающихся на страницах газет и в судах. Она стала ведущей актрисой трагедии преступлений и наказаний.

И как у всех ведущих актрис, у моей подруги были свои странности. Слава богу, она не спала в походном гробу, как поступала Сара Бернар. Но Ирен привыкла путешествовать на манер труппы Шекспировского театра в одном лице, таская за собой невероятное количество костюмов. После того как мы заселились в отель, Андре пришлось совершить несколько поездок в Нёйи, чтобы привезти весь наш багаж. (Софи, конечно, дулась на нас за то, что мы бросили ее, но на самом деле была рада на несколько дней остаться в доме одна.)

Должна признать, что предвкушение интересного и, возможно, опасного путешествия заставило трепетать сердце даже такого домоседа, как я. Все равно что приехать на премьеру новой загадочной пьесы, не зная даже, чего ожидать: трагедии или водевиля. Или всего понемногу. Хотя воспитание и наклонности не позволяли мне терять голову, своенравное сердце билось быстрее всякий раз, когда я следовала за Ирен в том или ином ее приключении.

Деревенька Нёйи находится всего в нескольких милях от Елисейских Полей, излюбленного места променада, куда весь Париж – легендарный tout Paris – выбирается на прогулку: себя показать и людей посмотреть. По дороге к гостинице Ирен наконец объяснилась:

– Я ценю твою готовность совершать действия, которые тебе, должно быть, неприятны, Нелл, – сказала она. – Нельзя терять ни минуты. Шерлок Холмс, безусловно, умен, но совершенно непригоден для поисков этого убийцы. Неудивительно, что Потрошитель улизнул из Лондона невредимым.

– Ты была достаточно проницательна, чтобы перехитрить этого так называемого детектива и в Лондоне, и после. Уверена, его репутация раздута. Я лично считаю его непригодным ко многим вещам.

Подруга посмотрела на меня с недоумением:

– Я знаю, что ты предана мне душой и сердцем, Нелл, но я никогда не держала зла на Шерлока Холмса за то, что он выполнил поручение короля Богемии. К тому же очевидно, что он сразу разглядел, каков Вилли на самом деле. В этом смысле он оказался намного умнее меня.

– Ты женщина, и твоими действиями руководило сердце.

– Боюсь, что моими действиями руководило тщеславие, но с твоей стороны очень мило думать обо мне хорошо. – Она покачала головой в чепце. Думаю, она оделась поскромнее, чтобы уменьшить мои опасения по поводу нашего не совсем обычного переезда в Париж. – Признаю, что была ослеплена влюбленностью Вилли. Теперь я знаю, что иногда сердце может сильнее всего желать того, что пойдет ему только во вред, и что самый малообещающий человек может оказаться гораздо более достойным, чем все остальные.

– Годфри никогда не был малообещающим, Ирен. Просто поначалу он тебе не понравился.

– Поначалу я ему не доверяла, потому что его отец был замешан в той афере с поясом Марии-Антуанетты. Я была несправедлива к Годфри. Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь преподал Холмсу такой же урок, какой получила я. К сожалению, блестящий детектив совершенно не искушен в делах сердечных, что делает его абсолютно непригодным для расследования последних убийств. Если я не вмешаюсь, будут еще жертвы.

– Я согласна с тем, что мистер Холмс вряд ли сможет разгадать эти кошмарные преступления, но почему так считаешь ты?

Примадонна снова посмотрела на меня:

– Меня беспокоит, Нелл, что тебе придется участвовать во всем этом, хоть и по твоему же собственному настоянию. Это самые извращенные, самые бесчеловечные убийства, которые только можно себе представить. Пока мы не поймем и не признаем, что бесчеловечность является неотделимой частью человеческой натуры, мы не сможем узнать Потрошителя, даже если столкнемся с ним лицом к лицу. Увы, это не «Убийства на улице Морг» господина По: нам не удастся свалить вину за кровавую резню в Париже и Лондоне на человекообразную обезьяну. Да, преступления совершил зверь, но этот зверь – человек.

– Признаю, что готова пойти против собственной природы, лишь бы увидеть, как ты еще раз утрешь нос этому господину с Бейкер-стрит… но почему ты считаешь его непригодным именно для этого дела?

– Он не женщина.

– А женщина?..

– …моментально поняла бы, что эти преступления наносят удар по самой женской сути.

– О. – Будучи сама представительницей слабого пола, я не решилась признать, что не поняла, к чему клонит подруга. – Разумеется.

– И ты сама видела сегодня: в своем высокомерии он допускает ту же ошибку, что и в первый раз, когда мы с ним повстречались в Монте-Карло. Он пренебрегает результатами наших наблюдений. Он не желает знать, что мы могли увидеть и что мы думаем.

– Точно так же он пренебрегает отчетами парижской полиции.

– Ты права. Очевидно, его опыт работы с полицией, как и опыт общения с женщинами, доказал, что на подобные источники нельзя полагаться. Однако его опыт общения со мной мог бы и удержать его от повторения ошибки: не стоило снова недооценивать меня.

– И кто теперь ведет себя как примадонна?

Подруга пожала плечами и рассмеялась. У нее был самый музыкальный и самый искренний смех из всех, которые я когда-либо слышала. Будто дудочка гаммельнского крысолова, он так привлекал мужчин, женщин и детей, что, уверена, смог бы и крысу завести прямо в пасть кошачьего короля. Каким, возможно, является наш Люцифер.

На секунду я ужаснулась участи нашего зверинца, оставленного в неласковых руках Софи. Так всегда случается, когда заводишь слуг: постепенно они начинают считать себя лучше хозяев. Возможно, потому, что узнают слишком много деталей их жизни.

– Что касается целей нашего переезда в Париж, мне нужно твое согласие по крайней мере с одной из них, Нелл, – прервала мои размышления Ирен.

– Что ты хочешь сделать?

– Вытащить Пинк из борделя.

– Замечательно! Я приложу все усилия, чтобы помочь ей осознать греховность выбранного ею пути.

– Это не совсем то, что я имела в виду, Нелл, но, уверена, твой подход тоже заслуживает внимания.

Ирен настояла на том, чтобы самой забрать Пинк – или, вернее сказать, Элизабет. Моим первым шагом на пути перевоспитания юной американки будет искоренение ее инфантильного прозвища.

Мне казалось неприемлемым, что Ирен отправится в бордель без сопровождения, но она возразила, что на обратном пути с ней будет Пинк. К тому же приличия стояли далеко не на первом месте в списке вопросов, волновавших мою подругу.

Помимо того, я была озадачена и даже оскорблена тем, что Ирен планирует обременить нас соседством с незнакомкой, в то время как мы заняты расследованием беспрецедентных убийств, затрагивающих как самые высокие, так и самые низкие слои общества.

Саму Пинк, я полагаю, можно было отнести к среднему классу. Наверное, мне стоило беспокоиться о том, что в нашем кругу появится падшая женщина, но все еще живущая во мне гувернантка с восторгом предвкушала работу по спасению заблудшей души. Она была неглупа и достаточно хорошо воспитана для американки, и мне казалось, что я смогу оказать на нее большее влияние, чем на Ирен. Если откровенно, Пинк весьма отличалась от обыкновенных падших женщин, но, полагаю, шикарные заведения, клиентами которых являются исключительно аристократы, предпочитали нанимать девушек из среднего класса, каким бы странным это ни казалось.

Бедняжка Пинк! Какая ужасная семейная история! Разве ждала ее в жизни иная стезя? А потом мне пришло на ум замечание Ирен о том, что в словах Пинк были лишь крохи правды… Пинк!..

Как же я была слепа! Ну конечно, само прозвище намекает на род ее занятий! Она приехала из Америки. Как и Ирен много лет назад. И, как и Ирен, она тоже тайный агент Пинкертона! Может ли молодая женщина быть одновременно проституткой и сыщиком? Думаю, получилось бы весьма эффективное сочетание… профессий. Представьте себе, какие тайны государственной важности мог бы выведать подобный агент, какие финансовые секреты!

Как же мне теперь к ней относиться? Не стоит показывать, что я догадалась о ее тайне. Все должно идти своим чередом, как и прежде. Хоть меня и расстроило, что Ирен не поделилась со мной столь важной информацией касательно нашей будущей протеже – возможно, из опасений, что я проболтаюсь. Что ж, я докажу, что ее страхи напрасны, и буду относиться к Пинк исключительно как к девице легкого поведения, которой она притворяется.

Ирен выбрала гостиницу в центре, на улице Риволи, откуда можно было быстро добраться в любой из районов Парижа, которые французы называют округами. Отель «Лувр» оказался очень приличным: у нас был большой номер с приемной, столовой и двумя спальнями, не считая отгороженного от столовой алькова с кроватью, что меня успокоило, поскольку поначалу я не понимала, где будет спать Пинк.

Прислугу мы с собой не привезли, но мы с Ирен давно привыкли помогать друг другу. Будучи американкой, она отказывалась от горничной, положенной ей как примадонне. Если только в этом не было крайней необходимости, моя подруга никогда не прибегала к посторонней помощи, надевая оперные костюмы. А после, выйдя замуж за Годфри, она чаще играла роль моей горничной, чем я – ее, потому что любящий супруг взял на себя заботу о таких вещах, как, например, расшнуровывание корсета, что обычно трудно сделать самой. Мне кажется, мужчине с его физической силой легче выполнять эту неприятную работу. Хотя вообще-то я стараюсь не думать о таких вещах.

Однако я никогда не забуду свою встречу с Квентином Стенхоупом в купе поезда, следовавшего из Праги в Париж. Я упала в обморок, не сразу узнав своего переодетого друга, и он поспешил оказать помощь, ослабив шнуровку моего корсета: ситуация довольно неприличная, но удивительно волнующая.

Впрочем, пожалуй, любое из событий, участницей которых я стала, помогая Ирен в ее работе частного сыщика, можно назвать довольно неприличным, но удивительно волнующим.

Я никогда не встречала столько негодяев, убийц и падших женщин, пока не была «спасена» Ирен Адлер от голодной смерти на улице! А теперь одна из таких падших женщин будет жить с нами. Девушка выглядела совершенно невинной, но кто присягнет, что это не притворство? Не могу сказать, что была в восторге от перспективы постоянно находиться в компании Пинк, однако я не имела права не попытаться спасти несчастную: ведь однажды спасли и меня саму.

Пока Ирен отсутствовала, я достала бумагу для эскизов, на которой обычно набрасываю схемы рукоделия, и стала делать копии уменьшенных зарисовок отпечатков ног, которые мы обнаружили на ковре в комнате убийства. Должна признать, что мне доставило огромное удовольствие увидеть очертание следов в натуральную величину. Подумать только! Возможно, я смотрю на подошву Джека-потрошителя!

Если честно, мне нравилась роль художника при Ирен – не меньше роли автора записок о ее приключениях, хотя никто никогда и не прочтет мой дневник. Возможно, мои записи представляли определенный интерес в том, что касалось расследований преступлений, но я бы все равно не согласилась на публикацию дневников, слишком личных для меня и слишком неинтересных для всех остальных.

Могу только надеяться, что Джон Х. Уотсон, доктор медицинских наук, не менее разумен и скромен, чем я.

Время пролетело незаметно, и вот на пороге нашего номера появились Ирен и Пинк, а также мальчик-портье с багажом. Я была приятно удивлена, увидев, что американка захватила с собой один-единственный сундук.

Мисс Пинк (лучше бы мне отныне называть ее исключительно Элизабет, даже в мыслях) не стала тратить время на ненужные церемонии и сразу же подскочила к моему рабочему столу:

– А вот и я! Сладкоречивая дива убедила меня принять ваше предложение бесплатного проживания и питания без необходимости принимать другие, более интимные предложения, что, возможно, разовьет во мне новые таланты кроме тех, какие пользуются спросом в доме терпимости. Я вижу, мисс Хаксли занята бумажными делами! Мне сказали, что я многому смогу у вас научиться. Какая искусная работа! Надо же: еле заметные следы ног, которые мы видели на ковре, лежат перед нами четкие и ясные, будто отпечатанные в горячей смоле. Вы могли бы делать иллюстрации для газет.

– Ну что вы. Эти неловкие наброски годятся только для нашего использования. Да и какая газета захочет опубликовать эскиз отпечатка ботинка?

– Как какая? Полицейская газета! – воскликнула она, без приглашения усаживаясь на соседний стул – должно быть, американская привычка. – Если бы вы с миссис Нортон ползали по Уайтчепелу в поисках отпечатков ног, вам бы щедро платили за каждый такой набросок… а вот этот похож на отпечаток моих лучших домашних туфель на каблуке.

С этими словами девушка подбежала к своему сундуку и, отперев крышку, начала один за другим извлекать из него предметы одежды. Наконец с торжествующим видом, словно принц из «Золушки», она извлекла из глубин сундука туфельку – правда, не хрустальную, а атласную.

Прискакав на одной ножке обратно к столу, девушка вывалила свою находку грязной подошвой прямо на мой рисунок. Отпечаток совпал идеально.

– «Кличут Золушкой меня!» – пропела она (хотя ее голос скорее напомнил мне хриплый крик Казановы). – Отменная работа, мисс Хаксли! Это значит, что все остальные ваши наброски тоже тип-топ.

– Тип-топ?

– То есть очень хорошие. Превосходные, как говорят в старушке Англии. Я была там не так давно и узнала кое-что интересное об этом мерзком Потрошителе. Уверена, что смогу помочь вам преследовать злодея здесь, в Париже.

– Мое милое дитя, мы здесь для того, чтобы помочь вам.

– Значит, все мы тут заодно! Я слышала, что вы встречались с Шерлоком Холмсом. В Нью-Йорке только о нем и болтают. И еще я слышала, что вы ведете дневник. Я тоже!

– Неужели? Не думала, что ваш вид деятельности предполагает подобную… практичность.

– Ох, практичным можно считать все, что позволяет бедной девушке оставаться живой и независимой, мисс Хаксли. Признаю: мало что может остановить меня. Если я покажусь вам слишком самоуверенной – просто скажите мне об этом.

– Даже не знаю, с чего начать…

– С ужина, – донесся голос Ирен из ее спальни. – Ужин был бы очень кстати. – Она уже сняла плащ и капор. – Думаю, втроем мы можем посетить ресторан гостиницы, не вызвав при этом скандала. Конечно, можно заказать еду и сюда, но, думаю, имеет смысл отпраздновать наш альянс выходом в свет.

Альянс? Значит, так теперь называют благотворительную деятельность?

Я уже начинала жалеть, что вместо нынешнего альянса мы не заключили союз с Шерлоком Холмсом.

Глава двадцатая

Дурное семя

Некоторые увидят лишь то, что лежит на поверхности: неуправляемого грязного мальчишку, сексуально распущенного и безнравственного, развитого не по годам во всем, что касается грехов и проказ, выскочку в глазах мудрого мира.

Заметки для себя

Из желтой тетради

Он сопротивляется моим попыткам сопровождать его во время его ночных вылазок.

Я слишком долго предоставляю ему свободу действий, сначала в Лондоне, теперь здесь. Пришло время, когда он должен посвятить меня в свои секреты.

Мне пришлось указать ему, что он зависит от меня во всем: еде, питье, одежде. Особенно в питье.

Его способность пить невероятна. Я напоминаю себе, что он все еще молод, несмотря на его грубые черты и неухоженные волосы, его ненасытную страсть ко всему чувственному. Впрочем, «чувственный» – слишком изысканное слова для его страстей, и здесь куда лучше подойдет слово «плотский»: каждый его инстинкт идет вразрез с тем, что ценится в цивилизованном мире.

Когда я смотрю на него, то мне кажется, что я стою на границе страны, населенной гуннами и вандалами. Или викингами. Народом, само имя которого звучит синонимом насилия и разбоя. Его дикий требовательный взгляд напоминает мне о Нероне-мучителе[55], Чингисхане-завоевателе, Владе Дракуле, Торквемаде-палаче[56], Иване Грозном.

О, он великолепен. Не существует того, на что он оказался бы неспособен, а это значит, что в завтрашнем мире он может стать великой, могучей силой, если его должным образом обучить. Если его укротить.

Но он похож на одну из тех яростных северных собак с бледно-голубыми глазами и силой, во много раз превышающей их габариты. Он рыщет в одиночку и никому не служит. Он бежит ради жажды бега, жажды ледяного воздуха в легких, жажды грубых алкогольных паров, жажды охотиться, спариваться и драться.

Но его великолепное животное естество сковано, словно узами, сотнями лет гордыни и вины. Христианству и его изувеченному на кресте Богу есть за что ответить.

Противоречия разрывают его на части, как и всех, кто имеет с ним дело.

Мне надо проявить осторожность.

Надо проследить за ним и понять, что он делает.

Надо нежно обращаться с моим зверем, моим господином и зверем.

Мой ключ к свету и тьме, добру и злу, жизни и смерти.

Мое создание, мой мясник.

Мой ключ к будущему империи и всему тому, что это будущее несет.

Глава двадцать первая

Женщины Уайтчепела

Каждый человек, подобно луне, имеет свою неосвещенную сторону, которую он никому не показывает.

Марк Твен

– Самый загадочный аспект парижских преступлений, – сказала Ирен следующим утром, пока мы изучали мои зарисовки следов, – это кардинальные различия мест, где они были совершены. – Она посмотрела на нас с Элизабет. – Вы обе впитали в себя куда больше сенсационной газетной чепухи о зверствах в Лондоне, чем я. Честно говоря, не представляю себе, как я могла пропустить целую серию убийств.

– Нет необходимости представлять, Ирен; я могу напомнить: ты была занята тем, что пыталась завести дружбу с этой жуткой Бернар и каталась в модный дом Ворта на рю де ля Пэ.

Мой упрек в адрес Ирен Элизабет восприняла как чистой воды похвалу.

– Бернар! Дом Ворта! Рю де ля Пэ! А вы повидали Париж, миссис Нортон! Ах, нельзя ли снова поехать посмотреть на все эти чудеса?

– Вы обещали называть меня Ирен, помните? И – нет, мы не можем позволить себе никаких развлечений, пока дело Потрошителя не будет закрыто.

– Конечно, – покаянно пробормотала Элизабет. – Я на секунду забылась.

– Больше так не делайте, – сардонически заметила Ирен. – К тому же вам слишком многое придется забыть.

При этих словах Элизабет в очередной раз доказала справедливость своего прозвища и залилась краской.

– Может быть, сенсации меня попросту не привлекают. – В голосе Ирен звучало сожаление. – Наверное, я уже пережила свою долю волнений на оперной сцене. Знаете, а это действительно превосходная идея!

– Какая? – Должна признаться, я была немного раздражена.

– Создание кантаты или оперы о жизни Генриха Восьмого, где я могла бы исполнить все женские партии. Конечно, для этого понадобится отменный композитор и сильный бас в качестве партнера по сцене.

– Тогда в ходе одного спектакля тебе придется проститься с головой дважды.

– И при этом петь как ангел до самого горького, последнего момента. Возможно, исторические факты можно будет совместить с легендой о Синей Бороде, чтобы добавить немного французского привкуса, так сказать.

Если честно, я была рада, что подруга снова задумывается о сцене. Небольшая постановка, опера в стиле «portmanteau»[57], которую можно было бы исполнять где угодно с маленькой труппой и минимумом костюмов и декораций, была бы на данный момент идеальным решением для Ирен. И какая разница, что автором идеи послужил Шерлок Холмс, хотя при мысли об этом челюсти у меня непроизвольно сжимались, сама не знаю почему. Возможно, потому, что я поймала себя на использовании в своих мыслях французского словечка «portmanteau».

Неужели я становлюсь… континентальной?

– Я тоже делала кое-какие заметки, – вмешалась Элизабет, доставая записную книжку, заполненную странной мешаниной обычного рукописного текста и непонятного шифра. – Это моя собственная система, мисс Хаксли, – пояснила она, заметив, что я рассматриваю странные символы.

Загадочная форма стенографии только укрепила меня в подозрении, что Элизабет оказалась в нашем кругу исключительно благодаря своей службе у Пинкертона. Почему же Ирен решила не сообщать мне об этом? Конечно, в том, что касалось лондонских бесчинств Джека-потрошителя, примадонна и сама оказалась в роли, которую всегда переносила с трудом: в полной неосведомленности.

– Вы умеете стенографировать? – многозначительно спросила я.

– Ну, не то чтобы стенографировать… – ответила Элизабет и тут же заговорила о другом: – Короче, подозреваемых была целая куча, и большинство – из низшего класса, обитатели трущоб. Хотя с самого начала поговаривали, что убийца может быть выше своих жертв по социальному положению: все зарезанные женщины покорно шли на заклание словно агнцы, и какими бы жалкими или пьяными они ни были, любая из уличных девиц легко отличила бы неимущего проходимца от денежного клиента.

Секунду девушка изучала свои собственные записи, словно они были написаны чужой рукой, затем продолжила.

– Мэри Энн Николз, – медленно произнесла она, будто произнесение имени убитой должно было воскресить все обстоятельства преступления.

– Первая жертва в Уайтчепеле, – подбодрила я ее. – Иногда ее называли Полли Николз. Я тоже читала газеты.

Элизабет выпрямилась и продолжала свой отчет, не отрывая взгляда от записной книжки:

– У ее мужа был роман с повитухой, которая принимала их пятого ребенка.

Я только охнула, услышав о столь жестоком предательстве. Бесстрастностью и пронырливостью девушка напомнила мне Шерлока Холмса.

– Он забрал детей себе и выплачивал ей по пять шиллингов в месяц, пока не узнал, что она занялась проституцией. Мэри Энн любила выпить. Вернее будет сказать – пила постоянно. Она была невысокой женщиной, не больше пяти футов ростом, сорока трех лет.

Ирен кивнула:

– Вы хорошо осведомлены.

Я не могла понять, обычный это комментарий или же насмешка. Знает ли примадонна, кем Элизабет является на самом деле? Неопределенность сводила меня с ума, но пока я не осмеливалась спросить подругу напрямую. К тому же я медлила, поскольку боялась обнаружить, что Ирен сознательно держала меня в неведении.

– Лондонские газеты очень подробно писали о жертвах Потрошителя, – заявила Элизабет. – Я всегда считала, что информация – ключ ко всем жизненным проблемам, хотя теперь я в этом не уверена. Как бы то ни было, тридцатого августа, Мэри Энн была пьяна и без пенни в кармане, чтобы заплатить за ночлежку, но при этом у нее было хорошее настроение и чепец веселой расцветки.

К половине третьего утра она еле держалась на ногах и сообщила товарке, что собирается скоро пойти спать. Примерно через один час и сорок минут ее тело обнаружил извозчик на Бакс-Роу. Горло было перерезано, а живот вспорот так, что торчали внутренности.

Я невольно поежилась.

– Энни Чэпмен, – продолжала юная американка монотонно, словно читала панихиду, – была даже меньше ростом, чем Мэри Энн, – ниже пяти футов – и старше, сорока семи лет. Мать троих детей: дочь умерла в двенадцать лет от менингита, сына сдали в приют для калек и еще одна дочь была отправлена в учреждение во Франции.

Я только покачала головой, а Ирен напряглась, услышав упоминание о Франции.

– Муж платил Энни еженедельное пособие в десять шиллингов вплоть до своей смерти в восемьдесят шестом году. После этого женщина оказалась на улице, стала пить, ночевала в ночлежках. Восьмого сентября ее видели живой, с мужчиной, в половине шестого утра. А уже в через четверть часа ее тело было обнаружено извозчиком, жившим в доме двадцать девять по Ханбери-стрит. Горло было перерезано, юбки задраны выше коленей, кишки вынуты из вспоротого живота и уложены на правое плечо наподобие орденской ленты. Вырезанный желудок лежал над левым плечом, а матка полностью отсутствовала.

– Первый из случаев, когда преступник вырезал внутренние органы, – заметила Ирен.

Я кивнула.

– Элизабет. – Прочитав это имя, наша Элизабет вздрогнула. – Долговязая Лиз, так ее называли. Долговязая Лиз Страйд, ростом пять футов и два дюйма. Уроженка Швеции, сорока четырех лет, была замужем за англичанином по фамилии Страйд, который умер в восемьдесят четвертом году, за четыре года до ее собственной смерти. Позже она утверждала, что муж и дети погибли во время знаменитого происшествия на Темзе, когда столкнулись пароход «Принцесса Алиса» с углевозом «Байвел-Касл» и погибло более шестисот человек.

– Столкновение судов, – задумчиво произнесла Ирен. – Полагаю, бедняжка искала сочувствия.

– Но ей не верили, и правильно делали. Ночью двадцать девятого сентября ее видели много раз, и всегда с мужчиной, которого, впрочем, описывают по-разному. Говорят, что он был одет во фрак.

– Фрак, – повторила я, желая подчеркнуть, что очень немногие подозреваемые в этих убийствах так хорошо одеты.

– Именно. Ее нашли в час ночи на Бернер-стрит с перерезанным горлом, но в остальном тело не было изуродовано. Кэтрин Эддоус, которую обнаружили через сорок пять минут после Долговязой Лиз, повезло меньше. Она была сорока шести лет, ростом пять футов. Вечером двадцать седьмого сентября она была арестована за пьянство, но снова отпущена в час ночи. Тюремщику она назвалась фальшивым именем Мэри Энн Келли. Она вышла из тюрьмы как раз в тот момент, когда было обнаружено тело Элизабет Страйд. Саму ее нашли спустя сорок пять минут с перерезанным горлом, задранной юбкой и выпущенными внутренностями.

Я поморщилась, слушая сухое описание Элизабет, похожее на полицейский отчет, лишенный цветастых выражений, с помощью которых живописали происходящее газеты.

– Сначала Потрошителя прервали, – предположила Ирен, – но потом он отыгрался на второй жертве.

– Так же решила и полиция, – ответила Элизабет. – Тогда же, около трех часов утра, была обнаружена антисемитская надпись на стене дома по Гоулстон-стрит «Эти ивреи – это такие люди, что не будут обвиненными зазря». По крайней мере, говорят, что слова были именно такими. Уже через два с половиной часа надпись была смыта по приказу сэра Уоррена[58].

– Он опасался антисемитских волнений?

– Возможно. Слово «евреи» было написано с крайне маловероятной ошибкой, даже если надпись сделана малограмотным. Тот, кто ненавидит ближнего из-за его расы, обычно знает, по крайней мере, как пишется ненавистное имя. Возможно, послание вовсе не относилось к еврейскому вопросу?

– Он порезал ей лицо. Эддоус. – Голос Элизабет дрогнул в первый раз. – Кэтрин. Отрезал ей веки и кончик носа. Больше пресса ничего не сообщала, но ходили слухи о том, что из всех тел это было изуродовано сильнее всего.

– Как странно, – заметила Ирен. – Будто рассечение тела на куски для убийцы было своего рода достижением.

– Это было самое сильно изуродованное тело до Мэри Келли, – вставила я. – Я имею в виду настоящую Келли, Мэри Джейн, а не Мэри Энн, которой назвалась Эддоус.

Ирен заинтересовалась моим замечанием:

– Почти идентичные имена и одинаковые фамилии, связанные с двумя разными женщинами – жертвами одного и того же убийцы. Случайное совпадение?

– Не знаю, – сказала Элизабет. – Газеты и читатели говорили только о смертях этих женщин. Меня же больше интересовали детали жизни несчастных, а не их жуткая кончина.

– Так что там насчет настоящей Мэри Джейн Келли?

– Иногда называла себя Мари Жаннетт Келли, – отозвалась Элизабет. – Она хвасталась тем, что в прошлом году один богатый клиент возил ее в Париж.

Услышав это, Ирен нахмурилась. Слово «Париж», употребленное в любой связи с делом Джека-потрошителя, действовало на нее похлеще красной тряпки на быка.

– Ее первый муж погиб при взрыве на чугунолитейном заводе, – продолжала тем временем Элизабет. – Мужчина, с которым она сожительствовала в Уайтчепеле, Джозеф Барнетт, не хотел, чтобы она занималась проституцией, но они задолжали тридцать шиллингов за однокомнатную лачугу, которую снимали в Миллерс-корт, а он при этом не работал. Что еще ей оставалось делать?

Мари Жаннетт, она же Мэри Джейн, была хорошенькой женщиной двадцати пяти лет, блондинкой с голубыми глазами. – Голос Элизабет снова дрогнул, словно она могла видеть жертву своим мысленным взором и ее молодость тронула американку. – Стройная девушка, ростом в пять футов и семь дюймов, она была выше большинства мужчин, подозреваемых в убийствах, за исключением одного высокого джентльмена, которого видели в компании Лиз Страйд.

Двое слышали в четыре утра крики: «Убивают!» – оттуда, где находилась ее комната, но при этом несколько свидетелей видели ее между восемью и десятью часами следующего утра. Агент арендодателя пришел за просроченным платежом в десять сорок пять утра, заглянул в окно комнатки и с воплями убежал, в ужасе от того, что он впоследствии описал как «дело рук не человека, но самого дьявола».

Мэри Джейн Келли освежевали, изувечили, выпотрошили и расчленили, – закончила Элизабет.

Мы все замолчали на некоторое время, представляя себе крошечную комнатку, забрызганную кровью и ошметками внутренностей.

– Они не страдали, – прервала молчание Ирен. – Хоть это нам известно.

Элизабет побледнела и вдруг разразилась страстной речью:

– Да разве может кто-нибудь понять, как страдали эти женщины, даже до Джека-потрошителя? Все, чего они хотели, – заработать пару пенсов, чтобы было где провести ночь. «Колыбельки», вот как они их называли, – отвратительные грязные койки, стоящие рядами в дешевых ночлежках. Большинство из этих женщин овдовели, или были вышвырнуты из дома мужьями, или же сами сбежали от постоянных побоев. Они не заслужили того, чтобы их последним клиентом оказался убийца.

Я молчала, вспоминая короткие, но полные отчаяния часы, когда я сама лишилась крова после несправедливого увольнения из лондонского универмага много лет назад. Если бы мне не повстречалась Ирен… вернее, если бы Ирен не увидела моего бедственного положения и не спасла меня… И все-таки мысль о том, что жертвы продавали себя, была мне противна.

– Клиентом! – повторила я с презрением. – Вы так говорите, будто эти несчастные занимались почтенным делом.

– Почтенным – нет, – ответила Элизабет, – но неизбежным, учитывая их жизненные обстоятельства. Дерзкий Джеки не имел права «охотиться на шлюх», если это действительно он написал те записки, опубликованные в газетах[59]. Чем он был лучше своих жертв?

– А почему вы считаете, – перебила Ирен, – что Потрошитель не был автором тех писем?

– Потому что иное бессмысленно, – твердо сказала Элизабет. – В газеты вечно пишут всякие выскочки, чтобы взять на себя ответственность то за одно, то за другое. Во всяком случае в Штатах. – Она быстро заморгала и снова уставилась в свои записи.

– Интересное наблюдение, – произнесла примадонна, – потому как если письма являются подделками, значит, б́ольшая часть того, что мы знаем о Джеке-потрошителе, – неправда. – Она откинулась назад и посмотрела на нас, словно гувернантка на своих учениц. – Итак, давайте обобщим все, что было прочитано вами об убийце.

Мы с Элизабет обе начали говорить одновременно, запнулись, посмотрели друг на друга и снова заговорили вместе.

Наконец порядок восторжествовал, и я начала перечислять наши совместные выводы.

Незадолго до полудня в дверь постучали.

Я в недоумении вздрогнула: кто мог знать о нашем нахождении в этой гостинице? Разве что тот господин с Бейкер-стрит…

Пока я представляла себе худшее, Ирен поднялась, чтобы открыть дверь.

На пороге стоял курносый мальчишка-посыльный в короткой курточке и берете и, улыбаясь во весь рот, протягивал записку.

– Он сейчас поднимется, – протянул он на таком примитивном французском, что даже я поняла его.

Ирен достала монетницу из кармана юбки и положила блестящий кругляшок в не слишком чистую открытую ладонь паренька.

– Ты хорошо поработал. И быстро, – похвалила она его, перед тем как закрыть дверь.

По крайней мере, отметила я про себя, посыльный мелковат, чтобы оказаться переодетым Шерлоком Холмсом.

– Кто сейчас поднимется? – спросила я, пока Ирен, удовлетворенно кивая, читала содержимое записки.

– Брэм Стокер.

Я замолчала. Когда-то это имя и этот человек воплощали в себе все то, что заслуживало доверия и восхищения в ветреном мире актеров, художников и писателей, где вращалась Ирен в пору ее первых лет в Лондоне, еще до того как ее карьера оперной певицы начала набирать обороты. Теперь же я думала о нем с разочарованием и горечью.

Подруга моментально заметила мою реакцию и принялась спорить:

– Ну с кем еще я могу посоветоваться насчет оперы о женах Генриха Восьмого, если не с непревзойденным импресарио Генри Ирвинга, который, в свою очередь, является непревзойденным английским актером нашего времени? Нам повезло, что Брэм наш старинный знакомый, Нелл.

Я ничего не ответила.

Примадонна взглянула на Элизабет:

– У вас есть записи и воспоминания, а еще вам надлежит достать сохраненные Нелл выпуски прошлогодних лондонских газет из сундуков, которые мы вчера привезли с собой из Нёйи: материала для изучения хватает. Отнесите все бумаги в мою комнату. Если хотите, можете остаться и встретиться с мистером Стокером, но мне необходимо обсудить с ним кое-какие театральные дела, и было бы лучше, если бы нам никто не мешал.

– Все в порядке, – ответила Элизабет, – я не против удалиться. Мистер Стокер часто бывает в Америке, когда мистер Ирвинг приезжает туда с гастролями, так что я много читала о нем. Кроме того, я обожаю иллюстрированные газеты, где пишут о преступлениях. Всегда такие сногсшибательные и полны сногсшибательного вранья. Как будто читаешь грошовый бульварный романчик.

И девушка принялась энергично переносить стопки листов в спальню примадонны.

– Ирен, – начала я, когда Элизабет закрыла за собой дверь, – мне очень не хотелось бы снова видеться с мистером Стокером. Только представь, насколько неловкой для нас обоих была прошлая встреча в доме свиданий.

– Именно поэтому новая встреча с ним должна стать очень информативной, Нелл. Ты же не думаешь, в самом деле, будто я собираюсь просить его совета в театральных вопросах, хотя он и является лучшим экспертом в этой области? Я намерена узнать, как и почему он оказался в месте, где произошло убийство.

– А я не намерена! У него есть молодая жена, одна из трех самых красивых женщин Лондона, если верить этому карикатуристу из «Панча»[60], Джоржу Дюмюрье, а также премилый сын, всего семи или восьми лет. Не представляю себе, чт́о человек с такой прекрасной репутацией и чудесной семьей мог делать в подобном заведении!

– Да брось, очень даже хорошо представляешь, именно поэтому ты так расстроена. Но подумай: мы находились в том доме по вполне невинным причинам. Возможно, аналогичные причины были и у Брэма?

– Очень надеюсь, но боюсь, что это не так.

Ирен кивнула, соглашаясь:

– Ты начинаешь понимать, как устроен мир. Он частенько разочаровывает.

– Большего разочарования, чем недавние события, я в жизни не припомню. Мне говорили, что люди по натуре своей аморальны. И вдруг я обнаруживаю, что моя лучшая подруга посчитала целесообразным прослыть аморальной! Получается, если ты хороший человек, живущий в плохом мире, необходимо притворяться плохим – для того лишь, чтобы сохранить то хорошее, что в тебе есть! Это безумие!

У Ирен хватило совести немного смутиться.

– Мы живем в обществе, Нелл, а общество часто бывает лицемерным. Богатство и власть развращают.

– Брэм Стокер не богат и не обладает особой властью, – возразила я. – К тому же… он всегда мне нравился.

Подруга пересела на стул рядом с моим и обняла меня за плечи:

– И пусть нравится и дальше, Нелл! В конце концов, Брэм – один из самых симпатичных мужчин в Лондоне и, осмелюсь предположить, в Париже тоже! Вспомни, что говорится в Завете: «Не судите, да не судимы будете».

Услышать слова Писания из уст Ирен было столь же странно, как если бы их цитировал наш кот Люцифер. Я засмеялась, хотя голос все еще дрожал от недавнего негодования.

– Но как можно решиться никого не судить, когда богатые и известные мужчины ведут тайную жизнь, предавая жен и соблазняя каждую даму на своем пути – или, в лучшем случае, заставляя ее притворяться соблазненной!

– Не каждый мужчина таков, Нелл. Принц Уэльский – признанный распутник. И потом, чем еще ему занять себя? Его мать, кажется, доживет до ста лет, но не позволит ему занять приличный пост в правительстве.

– Ты пытаешься его оправдать.

– Потому что у всех наших поступков, и хороших и плохих, всегда есть причина.

– Даже у Джека-потрошителя?

– Даже у Джека-потрошителя.

– Значит, понять причину его безумия будет равносильно раскрытию его преступлений.

– Ты права. А что касается Брэма – помнишь, я как-то говорила тебе, что считаю красавицу Флоренс слишком холодной? Без сомнения, Брэм того же мнения.

Увидев, что я нахмурилась, примадонна тут же заговорила доверительным шепотом:

– Многие женщины выходят замуж, производят на свет ребенка или двух, после чего отказываются выполнять супружеский долг. Ты понимаешь меня, Нелл?

Я неуверенно пробормотала:

– И Флоренс Стокер…

– …весьма вероятно, относится именно к таким женщинам. Генри Ирвинг занимает все время ее гениального мужа, и днем и ночью. Поэтому Флоренс нашла себе другого мужчину в качестве сопровождения: того, кто не так обременен работой, как ее супруг, – Уильяма Гильберта.

– Не может быть! Гильберт – это же тот распутник и хам, в доме которого состоялся памятный званый обед с принцем Уэльским, где выступали хористки из труппы Д'Ойли-Карта[61]… когда ты внушила Берти, будто ему удалось тебя соблазнить!

Ирен кивнула:

– Однако я уверена, что отношения между Гильбертом и Флоренс не имеют ничего общего с соблазнением. Начнем с того, что она и не захотела бы серьезного романа.

– Почему тогда он крутится вокруг нее?

– Гильберт стремится поддерживать свою репутацию дамского угодника, появляясь на людях под руку с красивой женщиной. Флоренс же получает возможность выходить в свет, чего раньше не могла себе позволить, дожидаясь, пока у мужа появится свободное время. К тому же ей приятно купаться в непрекращающихся похвалах ее красоте без опасения, что кто-нибудь посягнет на нее саму. Идеальное соглашение для них обоих.

– А как же мистер Стокер?

Ирен загадочно улыбнулась:

– О, теперь, когда мы повстречали его в парижском борделе, это настоящая загадка для меня. Случайно ли он там оказался? Часть его работы – быть везде, особенно в кругу сильных мира сего, чтобы продвигать интересы Ирвинга. Либо он просто искал там то, чего не дает ему жена? Признаю, что я не могу с уверенностью сказать, в чем тут дело. Если Флоренс лишь формально называется его женой, он должен чувствовать себя вправе искать удовлетворения на стороне, не особо волнуясь о том, что может принести домой грязную болезнь. Хотя опасность заразиться всегда присутствует в жизни тех, кто любит приключения подобного сорта.

– И поделом им! Фу, Ирен, неужели обязательно обсуждать наших хороших знакомых в таком вульгарном ключе? Не хочу даже думать об этом.

– Вот и не думай. Но ты должна понимать, что большинство людей носит маски, иногда много масок – на все случаи жизни. В разное время и при разных обстоятельствах они ведут себя по-разному. Никто из них не играет одну-единственную роль.

– Ты судишь по людям из мира театра, как, например, этот гадкий хлыщ Оскар Уайльд. Ох! Только не говори мне, что и он изменяет своей хорошенькой жене, Констанции, с другими женщинами!

На лице Ирен на секунду мелькнуло непонятное выражение.

– Нет, думаю, можно с уверенностью утверждать, что Оскар не изменяет ей с другими женщинами.

– Удивительно! Такой самовлюбленный ломака – и остается верен жене!

– Ты видишь лишь броню, которую Оскар тщательно создал и в которой наглухо укрылся, чтобы защитить себя, потому что на самом деле он очень чувствительный человек. Как и Шерлок Холмс.

– Этот господин? Он слишком высокомерен, чтобы притворяться.

– Он бы согласился с тобой, но это не так. Человек логики. Одиночка. Человек, которому якобы не нужны женщины. Что ж, – вдруг лукаво улыбнулась подруга, – по крайней мере, мы можем быть уверены в том, что не встретим Холмса в доме терпимости, Нелл. Если, конечно, ему не придется пробраться туда, преследуя какого-нибудь злодея.

– Что же это получается: все люди – фальшивки? Я – точно нет!

– Ну как же, Нелл, в твоем репертуаре есть несколько ролей, которые ты играешь с завидным постоянством.

– Роли? Какие роли? – возмутилась я.

– Дочь приходского священника. – Ирен так метко изобразила гримаску самодовольной праведности, что я невольно рассмеялась. – Возмущенная гувернантка. – И снова выражение ее лица стало одновременно смиренным и горделивым, будто у героини дешевой мелодрамы. – Невинная старая дева. – Подруга поднесла невидимые очки к глазам и подслеповато заморгала. Пока я хохотала, она добавила: – Или лучше сказать: неискушенная старая дева?

Я перестала смеяться, прикидывая, не стоит ли обидеться, но Ирен уже продолжила:

– А я примадонна. Светская дама. Разочарованная артистка. Замужняя женщина. Искательница приключений. Раскрывательница тайн.

– Неужели среди наших знакомых нет никого, кто не играл бы никаких ролей?

Ирен ответила не сразу, в задумчивости глядя в никуда. Потом вдруг повернулась ко мне с загадочной улыбкой Моны Лизы:

– Конечно есть, Нелл. Есть такой человек.

– Кто?

– Годфри, – просто ответила она, разводя руками, словно для того, чтобы подчеркнуть, что другого ответа и быть не могло. – Годфри.

Пока я ошеломленно обдумывала ее ответ, в комнату снова вошла Элизабет, и мне опять пришлось скрыться за маской «неискушенной» старой девы. Ирен была права в одном: маски подчас действительно оказывались полезными.

Глава двадцать вторая

Приговор Парижу

Все сходились во мнении о том, что Флоренс была очаровательной хозяйкой и создавала уютный дом для своего мужа и его друзей. Во всех смыслах она была женщиной, одобряемой обществом. Согласно стандартам Викторианской эпохи, их брак, пусть и лишенный страсти, был успешным.

Барбара Белфорд. Брэм Стокер

Через десять минут снова постучали. Когда Ирен распахнула дверь, я увидела высокую, внушительную фигуру мистера Стокера. Его рыжая борода и усы были безукоризненно подстрижены, а серые глаза – серьезны.

Человек с энергичной и приветливой натурой, сейчас он выглядел подавленным. Подозреваю, он страшился этой встречи не меньше меня, под каким бы предлогом Ирен ни зазвала его сюда.

Переступив порог, он посмотрел на примадонну, потом на Элизабет и в конце концов перевел взгляд на меня, и я почувствовала в нем нечто такое, чего не замечала раньше: сдержанность, а также странное волнение.

– Общество прекрасных дам, – приветствовал он нас в своей обычной манере, рывком снимая шляпу, словно сэр Фрэнсис Дрейк перед королевой Елизаветой. Он был неизменно галантен с женским полом, но его любезность никогда не отдавала развязностью.

Теперь, поймав взгляд импресарио, я поняла, что его дружелюбие может быть напускным и что он, похоже, смущен или даже напуган нашим присутствием, словно у нас троих была некая власть над ним, подобная власти муз или фурий.

Я постаралась посмотреть на нашу компанию его глазами. Ирен, как всегда, выглядела изысканно в бледно-голубой шелковой юбке и отделанной рюшами блузе, эффектно украшенной на шее, талии и манжетах синими атласными лентами. Элизабет, как я внезапно осознала, была на удивление хорошенькой и явно умела преподнести себя так, чтобы мужчины ни на секунду не забывали об этом. Сейчас ее красоту подчеркивало шерстяное платье в розовую и кремовую клетку с широким кушаком на талии. Белые воротничок и манжеты создавали впечатление невинности. Впрочем, возможно, даже я казалась привлекательнее, чем на самом деле, из-за расставленных повсюду в комнате живых цветов. На мне было платье из тонкой шерсти шафранного цвета, отделанное аккуратными защипами, с бесчисленными крохотными пуговками и оторочкой медного цвета по горловине, поясу и лифу.

Как бы то ни было, мистер Стокер краснел и кланялся, будто и не он провел полжизни в окружении шикарных театральных див.

Возможно, после того, как я «поймала» его в борделе два дня назад, он чувствовал себя неловко в присутствии женщин, даже таких респектабельных, как мы. Ну как большинство из нас. Судя по всему, ему не довелось увидеть Пинк в доме свиданий, потому что он обращался к ней, как пристало обращаться к хорошо воспитанной, порядочной девушке.

Тем не менее нервозность в его поведении была очевидной, и он чуть ли не волчком вертелся, поворачиваясь то к одной из нас, то к другой, будто все мы были одинаково неотразимы и одновременно пугающи.

Странно было видеть неуверенность этого светского господина. Я не могла понять, почему Ирен так настаивала на моем присутствии, выпроводив при этом Элизабет, которая, извинившись, опять исчезла в комнате, о чем втайне мечтала и я сама. Как и она, я узнала о мистере Стокере много лет назад, когда ему было около тридцати и он еще не стал известным путешественником и писателем. Так что мы обе могли бы судить, как его поведение и характер изменились за годы.

И тут, словно удар хлыста, ко мне пришла новая мысль: театральный импрессарио Брэм Стокер всегда работал допоздна, вечерами и даже ночью. Мог ли он быть кандидатом в убийцы по делу о резне в Уайтчепеле? Если его считали подозреваемым здесь, в Париже, значит, стоило задуматься и о его возможной роли в лондонских происшествиях.

Я сидела у большого круглого стола, где еще недавно лежали мои наброски. Туда и подошел мистер Стокер, чтобы поприветствовать меня, избегая при этом моего взгляда. Я вспомнила замечание мистера Холмса о том, что в убийствах в Лондоне подозревались представители среднего и даже высшего классов. Я также вспомнила, что детектив не стал привлекать к расследованию своего компаньона из опасения, что тот навлечет на себя подозрения уже тем, что обладает навыками хирурга. Если даже Шерлок Холмс не в силах защитить своего ближайшего друга от возможных наветов, значит, сеть поисков раскинута куда шире, чем писали газеты.

А если Потрошителем может быть кто угодно, значит, под подозрением каждый.

– Поразительная мысль, Ирен!

Брэм, импресарио до мозга костей, так загорелся идеей оперы, что совершенно забыл о своей неловкости.

Он примостился на краю небольшого французского стула, как мисс Маффет[62] на скамеечке, с азартом потирая колени крупными ладонями.

– Такая постановка может путешествовать повсюду, и вы, конечно, будете менять костюмы, чтобы сыграть разных королев, так что получится своеобразный показ мод, дамам должно понравиться. О, в вашем исполнении, разумеется, понравится и дамам, и джентльменам. Самое главное – правильно выбрать композитора. Англичанина, разумеется. Возможно, Салливан подойдет. Ему не терпится заняться чем-нибудь посерьезнее песенок. Такая постановка будет очень хорошо воспринята в Америке. А история о вас, уроженке Штатов, вернувшейся в родную страну после головокружительного успеха в Европе, будет продаваться на ура. Я всем сердцем поддерживаю идею и сделаю все возможное, чтобы воплотить ее в жизнь.

– Я очень рада и благодарна вам, – сказала Ирен, – но не смогу приступить к работе немедленно. Дело в том, что мне необходимо закончить небольшое расследование для одного именитого клиента здесь, в Париже.

– Вы все еще занимаетесь частным сыском? Я думал, что вы вышли замуж за успешного адвоката и оставили как сцену, так и ремесло плаща и кинжала.

– Единожды певица – навсегда певица, – отшутилась Ирен, не сочтя нужным упоминать тот факт, что Годфри стал успешным адвокатом в чужой стране только потому, что брался за деликатные поручения, связанные с банкирами, чиновниками и аристократами многих стран. – Я беспокоюсь, – добавила она, – за вас, Брэм.

По мере того как Ирен продолжала, вдохновенное выражение лица мистера Стокера постепенно сменялось озабоченностью.

– То недоразумение с полицией Парижа пару дней назад: скажите, вас все еще подозревают?

– Как знать? – ответил он смущенно и, поднявшись, отошел к выходившему на улицу окну, сунув руки в карманы брюк. – Я приехал в Париж с Флоренс. Она всегда рада, когда мы можем вместе походить по магазинам, ведь в основном я путешествую один… то есть с театром «Лицеум», а не один. Флоренс отказалась сопровождать меня в поездках через океан, после того как они с нашим сынишкой Ноэлем чуть не погибли в той трагедии с пароходом «Виктория». Это произошло почти два года назад недалеко от Дьеппа, когда моя супруга направлялась в Париж. Впрочем, ей хотя бы хватает смелости переправляться через Ла-Манш и Северное море. Они с Ноэлем вернулись в Ирландию. Конечно, со мной осталась моя сестра Матильда. Она замужем за французом, знаете ли.

– Нет, я не знала, – ответила Ирен. – Немудрено, что вы с Флоренс так часто наведываетесь в Город Огней.

– И в Амстердам, и в Нюрнберг. Впрочем, Флоренс – городская бабочка и не любит сопровождать меня во время моих пеших прогулок. Блуждаю я всегда в одиночестве.

– Да, это верно. Вы неисправимый ходок.

Я поняла, что подруга подчеркнула этот факт для того, чтобы я обратила на него внимание и сделала пометку в блокноте. Наши знакомые привыкли видеть меня вооруженной карандашом и обычно совсем забывали обо мне в присутствии Ирен. А я уже знала по опыту, что подчас самые праздные наблюдения могут оказаться наиболее ценными.

Она продолжила ненавязчивый допрос нашего общего друга, мистера Брэма Стокера:

– Вы, наверное, чувствовали себя в Лондоне взаперти в прошлом году, занимаясь той монументальной постановкой «Макбета». Я слышала, Ирвинг превзошел сам себя в главной роли, сыграв кавдорского тана[63] не как жаждущего славы воина, но как трусливого убийцу. Довольно смелое прочтение персонажа, но разве от изобретательного Ирвинга можно ожидать другого? Однако в результате все вы намертво увязли в шотландской трагедии, пока Джек-потрошитель, еще один трусливый убийца, наводил ужас на обитателей Уайтчепела.

– Мы были так заняты, что почти не заметили тех событий. Премьера состоялась двадцать девятого декабря, на пороге Нового года. Спектакль обошелся нам в шестьдесят шесть тысяч фунтов и почти год непрерывных усилий.

Названная сумма ошеломляла, но Ирен сосредоточилась на другой цифре.

– Двадцать девятого, – пробормотала она, снова зыркнув на меня.

Благодаря нашему обсуждению сегодня утром я вспомнила, что последнее из убийств, приписываемых Джеку-потрошителю, было совершено двенадцатого ноября. Брэм Стокер находился в Лондоне в течение всего периода времени, когда Потрошитель исполнял главную роль на темной сцене закоулков Уайтчепела. Подавив дрожь отвращения, я сделала для себя в записной книжке напоминание: сопоставить время каждого из убийств с расписанием театра «Лицеум». И все же подозревать кого-либо из знакомых было просто непереносимо.

Моя подруга внимательно смотрела на мистера Стокера поверх чайной чашечки мейсенского фарфора. Она послала за чаем, пока мы ждали визита импресарио, и теперь мы все угощались крошечными французскими закусками и выпечкой. Я виновато подумала об Элизабет, сидевшей без десерта в спальне Ирен, но эта мысль не помешала мне потянуться за очередным глазированным пирожным.

– Шотландская пьеса не доставила вам неприятностей? – спросила Ирен.

Даже я, не особенно сведущий в театральных делах человек, знала, что в течение столетий все постановки «Макбета» преследовал злой рок и что суеверные актеры отказывались произносить вслух название пьесы за кулисами или вне театра, пока она шла на сцене.

– Никаких, – быстро отозвался театральный антрепренер, – если не считать пренебрежительного отзыва Джоржа Бернарда Шоу. Впрочем, чего ожидать от профессионального брюзги? Хотя и Шоу не мог не похвалить декорации нашего нового художника, Джозефа Харкера. Мы даже побывали в Шотландии, чтобы изучить место действия пьесы, и я настолько очарован теми краями, что собираюсь обязательно вернуться туда для длительных прогулок.

– Конечно, – улыбнулась Ирен. – Ведь это ваш любимый способ путешествий: пешком и в одиночку.

– По роду деятельности я вынужден постоянно находиться среди людей, в некоем контролируемом столпотворении, если можно так назвать театральную жизнь. Поэтому я наслаждаюсь редкими моментами одиночества и возможностью размяться на фоне пустошей и обветренных скал. Картины Харкера, изображающие почерневшие шотландские замки и форты, очень точно передают обстановку тех мест. Я помог ему арендовать мастерскую в театре ее величества, и Ирвинг настаивает, чтобы мы и в будущем привлекали его к работе. Нет, пьеса имела потрясающий успех! Ставить «Макбета» сразу после «Фауста» оказалось верным решением. А репетиции даже воодушевили меня на то, чтобы оставить написание коротких рассказов и заняться чем-то более серьезным. Скоро я завершу работу над моим первым романом.

– Романом! В нем будет что-нибудь о Джеке-потрошителе?

– О моя дорогая, нет! Должен признаться, мастерское исполнение Ирвингом роли Макбета вдохновляет меня куда сильнее, чем любое настоящее кровопролитие. Но там будут сокровища и настоящая любовь, злодейства и много старинных суеверий моей родной Ирландии, и, быть может, совсем чуть-чуть крови. Публике это нравится. Вы, надеюсь, знакомы с последней написанной мной сказкой под названием «Скво», где действуют безжалостный американец, «железная дева» и мстительная мама-кошка?

– Не хотелось бы мне встретиться с кем-нибудь из них, – пошутила Ирен с притворным содроганием. – Ни с типичным безжалостным американцем, ни со смертоносным средневековым орудием пытки, ни с обиженной матерью любого вида. «Скво»… Какое американское название. Будто написано Буффало Биллом.

– Довольно славный малый. Я познакомился с ним на трансатлантическом рейсе. Пока я развлекал пассажиров чтением абзаца-другого из своих работ, он читал их мысли.

– Буффало Билл читал мысли? – рассмеялась Ирен. – А я думала, что он эксперт совсем в других делах.

– О, его представление «Дикий Запад» снискало ему славу международного шоумена. Так что он, пожалуй, умеет все на свете. Даже избалованный Париж был очарован его стрелќами, искусными наездниками и краснокожими, хотя все это – лишь зрелищный спектакль о днях давно минувших. Ваша Америка уже не тот дикий мир, каким представляется нам, европейцам.

– Пожалуй. Дикие края теперь не так уж легко отыскать. Как и Шотландию времен Макбета. Может, последние остатки дикого нрава теперь живут только в наших сердцах и умах.

– Очень верно подмечено.

Наступило молчание, во время которого я почти могла расслышать, как крутятся шестеренки у Ирен в голове, пока она готовится сменить тему разговора.

– Надеюсь, мы не сильно смутили вас в ту ночь, когда встретили вас в сопровождении полицейского, – произнесла она, наклоняясь немного вперед.

– Вы засвидетельствовали мои достоинства как гражданина. – Он выразительно посмотрел прямо на меня, чего обычно не случается в присутствии Ирен. – Особенно мисс Хаксли. Мне ужасно жаль, что я не узнал вас. Обстановка была несколько…

– Непривычной, – закончила его мысль Ирен.

Мистер Стокер отставил в сторону хрупкое блюдце, где еще недавно громоздилась целая гора выпечки, которую он поглотил за время нашего разговора. Время обеда уже давно прошло, но он не осмеливался покинуть нас без разрешения моей подруги, а она не собиралась давать таковое, пока не выжмет из него все сведения до последней капли.

Наш гость был достаточно умен, чтобы понимать необходимость объяснить свое присутствие в доме терпимости, но при этом достаточно мудр, чтобы оттягивать признание, пока его не спросят напрямую.

– А увидеть там вас… – начал было он и остановился на полуслове.

– По роду своих занятий частным сыском я помогаю некоторым высокопоставленным клиентам, – ответила Ирен с открытой улыбкой. – Такие люди предпочитают, чтобы их агенты оказывались на месте расследования будто бы случайно – как, например, произошло и с вами.

Стокер серьезно кивнул.

– «И эта случайность нас в трусов превращает», – перефразировал он поэта[64]. – У меня тоже есть именитые партнеры, и иногда мне приходится сопровождать их… в сомнительные места.

Я вздохнула с облегчением. Он намекал, что его присутствие в борделе было лишь неприятной производственной необходимостью. Возможно, он даже принадлежал к свите принца Уэльского, но спросить его об этом я не осмелилась.

Не стала рисковать и Ирен.

Вместо этого она хитро ухмыльнулась:

– Ах да. Помнится, мне рассказывали, что когда вы сопровождаете Генри Ирвинга в его поездках в Париж, то в первую очередь обычно посещаете городской морг. Видимо, Генри очень впечатлен причудливым французским обычаем наряжать трупы и выставлять их напоказ для опознания?

– Это правда. Он считает морг одним из лучших развлечений в Париже. Впрочем, большинство мертвых остаются неодетыми. Как раз напротив. Но когда находят тело ребенка или того, у кого больше шансов быть опознанным в одежде, их наряжают и усаживают на стулья, словно живых людей. Впрочем, Ирвингу все равно, одеты они или нет. Его завораживает выражение, застывшее на мертвом лице; он утверждает, что может по одному этому выражению определить характер человека. После этого мы идем в суд, чтобы понаблюдать за лицами обвиняемых. Ирвинг уверяет, что может отличить преступника от невиновного человека.

Мистер Стокер, казалось, был рад тому, что разговор переместился – в буквальном смысле – из борделя в морг. Я же затруднялась сказать, какое из этих мест мне более омерзительно.

Однако нашему гостю были неведомы такие сомнения:

– Парижский морг бесконечно завораживает, подобно лучшей театральной пьесе, хоть «актеры» и не двигаются. Ирвинг предпочитает его даже музею восковых фигур.

– Это говорит о кровожадности населения в целом, – размышляла Ирен, – Обычное дело для парижской толпы. Всего лишь столетие назад горожане были заняты обезглавливанием своих аристократов. Думаю, что именно так начинала мадам Тюссо: делая восковые слепки отрубленных королевских голов. Французы выглядят слишком цивилизованными для подобной дикости, но, я полагаю, все мы на такое способны.

– Способны казаться цивилизованными? Или способны на дикость?

– И на то, и на другое, мой дорогой Брэм. И уж если об этом зашла речь, не могли бы вы сопровождать меня и Нелл в парижский морг?

– Вы тоже хотите посмотреть на парад трупов?

– Нет, мы хотим увидеть тела жертв убийства, совершенного той ночью.

– Их не выставят для опознания. Полиция уже знает имена погибших и не захочет, чтобы детали смертей стали известны широкой публике. Я мог бы познакомить вас с парой чиновников… но, Ирен, сегодня наш разговор начался с создания оперы с участием шести давно почивших жен Генриха Восьмого и закончился возможностью посетить мертвых парижских куртизанок. Вы кажетесь мне не менее кровожадной, чем парижская толпа.

– Не я, а кое-кто другой. Я уверена, что Джек-потрошитель, подобно нам, пересек Ла-Манш.

Лицо мистера Стокера слегка побледнело.

– Вы так считаете?

– Шерлок Холмс тоже придерживается этого мнения.

Конечно, ничего подобного и в помине не было: Ирен приплела Холмса исключительно для пущей важности.

И это сработало: на сей раз мистер Стокер побелел как полотно:

– Шерлок Холмс, сыщик-консультант, находится здесь? В Париже?

Ирен только кивнула, внимательно рассматривая собеседника, будто специально давая ему понять, что за ним наблюдают.

– Я и не думал, что полиция задержала меня всерьез. Я принял это за ужасную, неловкую ошибку.

– Возможно, так и было, хотя полиция Парижа совершает «ужасные, неловкие ошибки» гораздо реже, чем полиция Лондона.

На слове «возможно» глаза мистера Стокера широко раскрылись да так и остались выпученными.

Внезапно он провел руками по лицу:

– Это ужасно. Меня приводит в отчаяние то, что вы, дамы, знаете о моем присутствии в таком месте, а если об этом услышит кто-нибудь еще…

– Например, Флоренс. – Ирен была рада дать подсказку.

– О боже. Флоренс. Заклинаю вас!..

– Конечно, Брэм. – Ирен перегнулась через стол и похлопала его по одному из сжатых кулаков. – Я обещаю вам приложить все усилия для того, чтобы с вас были сняты любые подозрения и вы избежали общественного порицания. К счастью, я хорошо знакома с инспектором ле Вилларом, который ведет дело. Как и с Шерлоком Холмсом.

– Слава богу!

– Но вы должны помочь мне помочь вам.

– Как?

– Как вы уже начали. Рассказывая мне факты. Факты, которые не хотели бы обсуждать ни со мной, ни с кем бы то ни было еще.

Он постарался убрать руку, но Ирен сжала его кулак с силой и настойчивостью, свойственными далеко не всем женщинам.

– Шерлок Холмс не раскроет загадки Джека-потрошителя, – произнесла она тоном врача, оглашающего окончательный диагноз. – Будучи убежденным холостяком, он посвятил свою жизнь умственным занятиям. Его логика является лучшим преимуществом при распутывании клубков несвязных событий, приведших к преступлениям на почве жадности или мести, но логика бессильна в расшифровке вновь и вновь повторяющихся убийств Потрошителя. Шерлок Холмс никогда не стал бы посещать дома свиданий; поэтому он не в силах разглядеть пугающей связи между удовольствием и болью. А недавние убийства связаны именно таким образом. Вы светский человек, Брэм. Более того, вы человек с богатым воображением и натурой художника. Вы знаете, что я говорю правду.

– Я никогда не видел вас такой, – прошептал мистер Стокер, пораженный уверенностью и настойчивостью Ирен.

– Мужчины редко понимают женщин, – отозвалась она. – И наоборот. По крайней мере, в нашем лицемерном обществе. Но я должна знать то, что знаете вы, и вам не следует бояться рассказать мне обо всем.

Возможно, Ирен и загипнотизировала Брэма Стокера, но, думаю, только своей откровенностью. Он, вне всякого сомнения, попал к ней в плен.

Потом его серые глаза взглянули на меня с таким выражением, будто я была ребенком, которому собираются рассказать, что Санта-Клауса не существует.

– Мисс Хаксли, – произнес писатель, но не обращаясь ко мне, а просто напоминая Ирен о моем присутствии.

– Она моя правая рука. Вы правы: она не заслуживает того, чтобы выслушивать ужасные детали, которыми вы собираетесь с нами поделиться, но, к сожалению, это необходимо. Вы знаете, о чем я говорю, не правда ли? Вы знаете, что те изуродованные женщины – работа не какого-то чудовища, но мужчины, и что подобное зверство происходит не в первый раз.

Импресарио достал платок, вытер пот со лба, а затем прикрыл платком глаза от нас обеих. Я приготовилась писать со всей возможной скоростью, надеясь на то, что услышанное не парализует мне руку.

– Был один разговор в Бифштексной комнате…

Ирен метнула в мою сторону быстрый, как удар меча, взгляд:

– Вы говорите о столовой в театре «Лицеум», где поклонники Ирвинга собираются на торжественные обеды? Только мужчины, разумеется, которые делятся друг с другом историями посещений домов терпимости по всей Европе.

– Откуда вы знаете? – поразился мистер Стокер.

– Я тоже человек с богатым воображением и натурой художника, – ответила примадонна, сухо улыбнувшись. – Кто-нибудь заводил разговор об убийствах в Уайтчепеле или о Потрошителе?

– Напрямую нет, никогда. Там мы… дистанцированы от внешних событий, в этом и вся суть. Тогда мы обсуждали писателя-декадента. Потряс нас всех до глубины души. Немец.

Я записывала так быстро, насколько могла. Столько времени проведя среди декадентов-французов, я сочла шокирующего немца приятной переменой.

– Грязная философская книжонка. Рихард фон Крафт-Эбинг. Называется «Половая психопатия». Я не могу рассказать вам о содержании – прочтите сами, если нужно. Но там обсуждалась потребность причинять боль как удовольствие. Без сомнения, Потрошитель – просто умалишенный. Психически больной. Воображает себе демонов и убивает их. Копается в мертвых телах, как крот копается в земле.

– Какими бы ужасающими ни были увечья женщин в Уайтчепеле, – медленно проговорила Ирен, – я уверена, что зверства, происходящие сейчас в Париже, окажутся еще хуже. И единственное место, где мы сможем подтвердить или опровергнуть мои опасения, это парижский морг. Он и будет нашим следующим шагом. – Подруга поднялась. – Спасибо, что пришли, Брэм. Завтра мы встретимся с вами у здания морга, за собором Парижской Богоматери, в одиннадцать утра.

Он нервно кивнул, поклонился, взял шляпу и трость со столика у двери и вышел, не попрощавшись.

Никогда еще я не видела человека, который настолько спешил бы покинуть общество Ирен.

Как только мистер Стокер исчез, я не удержалась и цокнула языком: настолько я была разочарована в нашем знакомом.

– Значит, эти досточтимые господа собираются в своей Бифштексной, чтобы хвастать друг перед другом похождениями по борделям.

– Любопытно, что смог бы рассказать на таких собраниях сэр Ричард Бёртон[65], – отозвалась Ирен.

Я обнаружила, что краснею, потому что имя смелого британца – исследователя чужих земель – напомнило мне о другом соотечественнике, работавшем под прикрытием, – Квентине Стенхоупе, а я ни при каких обстоятельствах не хотела бы связывать его с мыслью об экзотических иностранных борделях.

– И все же неприятно поражает, – сказала я, – что мужчины, чьи имена упоминаете вы с мистером Стокером, – корифеи нашего времени, многие из которых посвящены в рыцари королевства, как тот же сэр Ричард Бёртон.

– Мне известны куда более достойные рыцари королевства! И один из них – Годфри: рыцарь, принц и король, если сверяться со списком подлинных мужских достоинств!

– Я знаю, знаю! – поспешила успокоить я подругу.

– А стыдно должно быть не только богатым покровителям борделей. Клиенты бедняжек в Уайтчепеле должны бы давать девушкам несколько пенсов из милосердия, а не в обмен на аморальные услуги. Говорю тебе, Нелл, у нас с тобой намного больше общего с женщинами Уайтчепела, чем с мужчинами Бифштексной комнаты. Будь то Уайтчепел или Уайтхолл, презрение мужчин к женщинам не имеет границ. В Уайтхолле их, по крайней мере, презирают в ответ. Скажи, чем отличается Лилли Лэнтгри[66] от той же Лиз Страйд, кроме того, что ее развращенность не только вызывает восхищение, но и приносит ей хорошие гонорары? Троих очень состоятельных поклонников она даже довела до банкротства. Впрочем, эта тема вдохновляет меня на слишком длинные монологи, а они никогда не воспринимаются хорошо на сцене. – Она нахмурилась и посмотрела на меня. – Ты записала это имя, Нелл?

– Мм… Лэнгтри?

– Нет, имя человека, которого упомянул Брэм. Крафт-Эбинг. Если книга действительно такая… неприятная, как он намекает, ее будет сложно раздобыть. По крайней мере, я читаю на немецком: пришлось научиться для нужд оперного искусства. Стоит посетить киоски книготорговцев на левом берегу Сены, как только у нас появится время – а точнее, завтра, до того как мы увидимся с Брэмом.

Лилли Лэнтгри, английская проституция, немец Крафт-Эбинг и парижский морг: после всего этого мне как никогда хотелось отправиться на долгую, прочищающую мысли и чувства прогулку. И совсем не в том декадентском направлении, которое указала Ирен.

Глава двадцать третья

Смертельное манит

Многие молодые чувствительные создания… умоляют своих отцов, мужей или братьев отвести их в морг; они медлят на пороге и выглядят бледнее обычного, но каждый раз находят в себе силы сделать шаг вперед и пройти через это испытание.

Газета «Лондон морнинг адвертайзер»

– Не понимаю, зачем нам потребовалось сопровождение Брэма Стокера, – заметила я, когда мы с Ирен пересекали мост, ведущий от собора Парижской Богоматери на острове Сите к так называемому Rive Gauche, или Левому берегу.

Утро было прохладным. Над Сеной, подобно дыханию речного бога, повис туман, но бледные лучи солнца уже касались верхушек каштанов.

– Мы ведь и раньше бывали в морге Парижа, – добавила я, – вместе с Годфри.

– Я хочу посмотреть на реакцию Брэма, когда он увидит тела, – ответила Ирен. Ее юбки шуршали в такт ее быстрым шагам.

Перед выходом из отеля примадонна подумывала о том, не надеть ли мужской наряд, но, вспомнив, как много женщин приходило в морг для опознания тел, решила, что традиционная одежда привлечет меньше внимания. Поэтому светлый пиджак, который был на ней утром, сменило платье из золотистого шелка в рубчик, с отделкой из коричневого бархата на лифе, рукавах и отворотах юбки. Одетые в скромные капоры, на фоне модниц-француженок, на голове каждой из которых цвел целый сад, мы выглядели не менее респектабельными, чем дамы из Армии спасения.

– Но он уже много раз видел тела, выставленные в морге, – возразила я, – в компании Генри Ирвинга.

– Да, видел, но не после резни на улице де Мулен и не после убийства у Эйфелевой башни. Личности куртизанок известны, так что их опознание не требуется, а вот тело, найденное у башни, будет выставлено напоказ, в этом я уверена.

– Труп есть труп, – сказала я и сама удивилась собственной черствости. – Если мистер Стокер уже привык к зрелищу мертвых в морге, не понимаю, почему сегодня он будет реагировать на тела иначе… Ох.

Ирен остановилась, чтобы посмотреть, как я сама найду ответ на этот вопрос.

– Считается, – продолжила я, – что убийца испытывает непреодолимое желание снова взглянуть на дело рук своих?

– Особенно, когда его творение так кстати выставляют на всеобщее обозрение. Убийца практически ничем не рискует, разве что он знаком с кем-то из друзей или семьи покойных, а я уверена в том, что Потрошитель не знал ни одну из своих жертв. Французские власти вот уже почти сто лет разрешают подобные публичные просмотры, исходя из тех соображений, что каждый житель должен исполнить свой гражданский долг и помочь опознать безымянные трупы. Но также они считают, что в каждом случае преступник обязательно появится в толпе у морга.

– В толпе у морга? И сколько же ищущих сенсации людей проходит через здешние стены каждый день?

– Сотни, а возможно, и тысячи, в зависимости от того, насколько громким оказывается дело. Например, человек, который убил свою любовницу, а потом разрезал тело на две части и сбросил в Сену, произвел настоящий фурор. К счастью, слухи о наших жертвах еще не просочились в прессу, поэтому и толпа будет небольшой, так что любая подозрительная личность окажется заметнее.

Я шагала рядом с Ирен по неровной мостовой. Впереди протянулись знаменитые самодельные лотки книготорговцев, располагающиеся здесь уже много десятилетий, если не веков. Позади нас высилась рукотворная гора серого камня, увенчанная гаргульями и арками, каменная паутина мастеров Средневековья, дворец римского католицизма, со всеми его жуткими историями и суевериями: собор Парижской Богоматери – Нотр-Дам. И между этими двумя точками, словно третий угол треугольника, за дальним краем острова виднелась приземистая крыша парижского морга: юдоли зловония, разложения и недостойных демонстраций.

Эта часть Парижа напомнила мне о моем последнем визите в Прагу, где мы с Годфри исследовали древние улочки Старого города в поисках ожившей легенды – Голема, еще одного монстра, повергшего в ужас все население. Мы нашли его, и он оказался совсем не тем, кого мы ожидали увидеть. Сколько же всего на свете чудовищ?

Из-за обуревавших меня мрачных мыслей мне совсем не хотелось рыться в бесчисленных томах, выставленных на продажу на лотках перед нами. Какие еще ужасы мы повстречаем, охотясь на книгу, само латинское название которой, казалось, дышало злом: «Psychopathia Sexualis»[67]?

Не самые достойные место и занятие для дочери приходского священника из Шропшира.

– Возможно, во время визита в морг тебе будет достаточно компании мистера Стокера? – спросила я, когда Ирен подошла к первому стенду и, склонив набок голову, стала рассматривать книги. – Я там буду лишней.

– Разумеется, ты не будешь там лишней! – повернулась ко мне подруга, уже держа в затянутой в перчатку руке открытый том. – Меня интересует не только реакция Брэма, но и другие возможные посетители, которые проявят чрезмерное внимание к убитой женщине. К тому же я надеюсь, что когда мы распрощаемся с Брэмом, нам позволят наконец взглянуть на тела девушек из борделя.

– Разве в этом есть необходимость? – спросила я. – Ведь их уже опознали.

– Но характер смерти и количество ран были определены только во время вскрытия. – Ирен положила книгу обратно, к большому разочарованию старого, лохматого и не очень хорошо пахнущего торговца.

Я покорно вздохнула.

Взяв меня под локоть, примадонна зашагала вдоль реки.

– Ты помнишь, что именно здесь мы видели тело матроса, вытащенного из воды?

– Помню. Он был в… очень плохом состоянии.

– А если бы мы не увидели его, а позже не посетили морг, мы никогда не узнали бы о старой татуировке, которая оказалась ключом ко всем последующим событиям, одинаково загадочным и кровавым.

– Ты права.

– А ты должна признать, что, распутав ту головоломку, мы сделали очень много хорошего. – Подруга улыбнулась так, словно мы были заговорщиками. – И еще ты должны признать, что знаешь о Джеке-потрошителе намного больше меня, что делает тебя незаменимым экспертом в ужасных событиях, которые произошли в Лондоне прошлой осенью…

Я было собиралась возразить, отрицая свой интерес и осведомленность, но Ирен только сильнее сжала мой локоть и потащила меня дальше.

– Есть в тебе нечто такое, чего я раньше не замечала: тебя привлекают чудовища. Помнишь, много лет назад, когда мы только познакомились, тебе очень хотелось собственными глазами увидеть Лилли Лэнгтри, хоть ты и не одобряла ее порочной жизни; а точнее, твое желание увидеть ее росло прямо пропорционально твоему неодобрению.

– Ну…

– Также признай, что насколько неприличным ни был тот факт, что ты находилась наедине с Квентином Стенхоупом во время всего долгого путешествия из Праги в Париж, эта поездка оказалось самым приятным неприличным событием твоей жизни, о котором ты ничего никогда и никому не расскажешь, даже своей лучшей подруге.

– Не расскажу чего? – Я постаралась вырваться, но Ирен вцепилась в меня так, будто я была беспризорником, пытавшимся обокрасть пасторскую дочку много лет назад. Так Фейгин мог вцепиться в Оливера Твиста, если бы тот задумал припрятать для себя часть дневной выручки, заработанной попрошайничеством. – Я… Мне… – Наконец я освободилась из железной хватки примадонны и остановилась. – Мне нечего рассказать, Ирен. Ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать. Это было самое… обычное путешествие. Поезда, станции, бесконечные пейзажи за окном.

– Ничего такого? О чем же вы говорили все эти «обычные» дни?

– Говорили? Я… не помню. Точно не помню. А если бы и помнила, тебя это не касается!

– Ага! Значит, не помнишь? Однако ты помнишь достаточно, чтобы использовать забывчивость как отговорку. Как Годфри говорит в суде, «мне нечего добавить к сказанному»! Нелл, я не преувеличиваю, когда говорю, что даже Шерлок Холмс, при всей его хитрости и поразительных дедуктивных способностях, хуже ориентируется в таких делах, чем мы с тобой. Только нам под силу остановить убийцу, хотя при этом и придется столкнуться с такими ужасами, которые потом много лет будут преследовать нас в ночных кошмарах. Да, у меня есть некоторое преимущество, потому что я всегда ожидаю от жизни подвоха, но я знаю, что и ты способна противостоять любым испытаниям, через которые заставит нас пройти этот злодей. И, – она совсем отпустила мою руку, – я просто не справлюсь одна.

Если бы я не задержала дыхание на все время монолога Ирен, я бы ахнула, услышав последнее признание. Глаза подруги цвета русского янтаря смотрели на меня не отрываясь.

– Мы можем продолжить начатое и сразиться с чудовищем, которое убивает и уродует девушек, или же мы можем оставить все в руках жандармов и Шерлока Холмса и отойти в сторону, как поступали все женщины до нас.

Я сжала затянутые в перчатки руки. Одно дело – корпеть над набросками с места преступления и иллюстрированными газетами. И совсем другое – бросить вызов прямо в мертвенно-бледное лицо смерти. Я вспомнила ночной кошмар Ирен – первый, свидетельницей которого мне довелось стать. Она просила меня принять решение. Еще не поздно отступить. Мы все еще можем встретиться с Брэмом Стокером, прогуляться по жуткой выставке мертвых тел, как делали тысячи людей еженедельно, и вернуться в Нёйи: лакомиться булочками и кормить Казанову виноградом.

Или же мы с головой погрузимся в грязные книги и кровавые убийства.

И возможно, спасем чью-то жизнь.

Мои пальцы, будто в поисках утешения, сами собой нащупали шатлен в кармане юбки, перебирая брелоки, как если бы это были ключи от царства или неизменные четки католика. В первый раз я поняла, что передо мной стоит вопрос веры: во что или в кого мы верим.

С тех пор как восемь лет назад Ирен спасла меня от нищеты на лондонских улицах, я всегда верила в свою подругу и рассчитывала на нее. Теперь мы были в Париже, и настал ее черед верить в меня и рассчитывать на мою поддержку.

И я кивнула. Мрачно.

А еще мне очень хотелось перехитрить самого Шерлока Холмса. Лично.

Глава двадцать четвертая

Морг обреченный

Если столы пусты и не на что поглазеть, они начинают ныть, что смерть взяла нынче выходной, совершенно не думая об их развлечении.

Виктор Фурнель

Если что-то и могло подтолкнуть меня к пересмотру своего опрометчивого решения, так это единодушное неодобрение, которое у книготорговцев вызывало одно только упоминание о книге «Psychopathia Sexualis».

Впервые в жизни я пожалела о том, что не знаю латыни, хотя и без этого понимала, что определение «sexualis» имеет весьма сомнительный подтекст, что делает слово «psychopathia» еще более зловещим и загадочным.

Наконец один из стариков-торговцев, покопавшись у себя под ногами, поставил перед нами заплесневелую картонную коробку. Оттуда он вытащил скандальный томик с таким видом, с каким, наверное, бургомистр Гамельна извлекал на свет божий дохлую крысу.

Сама книга оказалась в удивительно хорошем состоянии, учитывая ее дряхлого хозяина и грязное хранилище. Ирен раскрыла ее наугад и стала читать первый попавшийся отрывок. Потом нахмурилась и перевернула страницу, а затем еще и еще одну, хмурясь все сильнее.

Похоже, мои опасения подтверждались.

– Тебе сложно понять, что там написано? – спросила я.

– Да, – сказала она, вдруг с резким хлопком закрывая книгу.

Примадонна протянула старику несколько монет и засунула томик под мышку.

– Я думала, ты хорошо читаешь по-немецки.

– Книга напечатана одним из раздражающих немецких шрифтов наподобие того, что можно увидеть в Келлской книге[68]. Позже разберусь, – решила она. – А теперь, Нелл, что там показывают твои часики? Боже мой! Почти одиннадцать. Скорее в морг, лучше всего через мост Архиепархии!

Как будто это самое обычное дело для живых – спешить в морг.

В садах вдоль причалов резвились дети: какое это было радостное зрелище! Французские малыши – очаровательные создания, сохраняющие серьезное выражение лица даже во время игр. Английские няни были здесь в такой же моде, как французские горничные в Лондоне, и я вздохнула с чувством ностальгии, пока мы проходили мимо распускающихся цветов и пышущих здоровьем парижских семей.

Прелестная картина все еще стояла у меня перед глазами, когда мы окунулись в суматоху, царившую у здания морга. К счастью, наш сегодняшний эскорт был высоким мужчиной, и мы с Ирен одновременно заметили его, меряющего шагами мостовую перед главным зданием. А здание глубоко впечатляло, как и всякий раз.

Морг Парижа, подобно французскому флагу или национальному девизу, тоже состоял из трех частей. Из предыдущего опыта я знала, что тела в здание заносят через задние двери – те, что выходят на реку. Публика же стекалась поглазеть на смерть к парадному входу.

Этой части здания я еще не видела. Фасад был прост, как сама смерть: главное здание и два крыла, представляющие собой точные реплики основного строения, украшенного греческим фронтоном. Массивные колонны фасада напоминали обелиски военного кладбища, а над ними на центральном портике были выбиты слова: «Свобода, Равенство, Братство». Из крыш боковых построек торчало несколько узких печных труб, словно винтовки на параде.

Меня поразило, насколько подходит французский революционный девиз для места, где хранятся мертвые тела, ибо где можно увидеть более абсолютные свободу, равенство и братство, чем в смерти?

И разумеется, над зданием развивался национальный триколор.

Как известно, я питаю некоторые предубеждения против всего французского и должна сказать, что это исключительно местная, и исключительно парижская затея: поднять смерть до уровня зрелища. На одном берегу реки Сены, в тени Эйфелевой башни, на Марсовом поле раскинулся цыганский балаган Всемирной выставки. На другом берегу, укрывшись за готической громадой собора Нотр-Дам, состоящее, подобно Троице, из трех частей здание морга служило покойницкой, мавзолеем и местом, куда приходил в поисках развлечения весь Париж.

Город Огней временами мог быть очень темным.

Брэм Стокер заметил нас и подошел, слегка поклонившись и дотронувшись до полей шляпы.

Толпа впечатляла. За исключением единственного конного омнибуса – высокой конструкции с блестящими колесами (задние намного больше передних) и винтовой лестницей в хвосте, ведущей на второй этаж (как всего пара-тройка лошадей умудряются сдвинуть с места такую махину с дюжиной пассажиров, лежит за гранью моего понимания), – люди приходили к моргу пешком, хотя я и заметила один кэб и пару велосипедистов.

Тут были чернорабочие в грубых бархатных штанах и блузах свободного покроя. Жандармы в строгих синих куртках с рядами латунных пуговиц. Старушки, сжимающие корзины, как дамы обычно держат крошечные ридикюли. Дети в коротких штанишках или пышных юбочках – ожившие пастельные зарисовки с Монмартра. И респектабельные дамы, среди которых попадались даже молоденькие девушки, под руку с сопровождавшими их мужчинами: отцами, братьями, мужьями, – все они неторопливо шли ко входу на жуткую выставку.

– Я не знаю, чего ожидать, – пробормотала я, когда мы обменялись приветствиями.

Мистер Стокер прочистил горло:

– Я еще никогда не посещал эту экспозицию мертвых в сопровождении женщин. Флоренс, конечно же…

Ирен продолжила его мысль:

– Я помню, как она расстроилась, когда вы принесли домой на Чейни-Уок в Челси человека, вытащенного вами из Темзы.

– Утопленника. Мертвого, несмотря на все усилия моего брата Торнли вернуть его к жизни. Никогда не забуду, как брат бился над этим несчастным, лежащим на нашем обеденном столе… Флоренс так и не смогла избавиться от мысли, что место, где мы ели, послужило кому-то больничной постелью, а вернее будет сказать – похоронными дрогами. Она настаивала на том, чтобы мы переехали, и нам пришлось это сделать.

– Наверное, хорошо иметь брата врача, – заметила Ирен, бросив мне многозначительный взгляд.

У меня в голове снова зазвучали слова Шерлока Холмса: «Я не мог позволить ему участвовать в деле, где люди с его образованием и профессией вызывали подозрения».

Уж если друг Шерлока Холмса попадал в поле зрения полицейских в деле об убийствах в Уайтчепеле, просто потому что был медиком, то что говорить о брате этого гиганта, работающего по ночам и, возможно, являвшегося клиентом по крайней мере одного французского борделя?

Мог ли Брэм Стокер перенять у брата достаточно знаний, чтобы суметь нанести раны, обезображивающие тела жертв Потрошителя?

Не собираемся ли мы теперь исследовать парижский морг с тем самым человеком, который совершил известные на весь мир страшные преступления?

Вне зависимости от того, что ожидает нас внутри, мне впору наблюдать не столько за жуткими картинами смерти, сколько за нашим именитым провожатым.

В толпе чувствовалось праздничное возбуждение. Французская речь смешивалась с английской, и я заметила среди людей множество девушек, столь же розовощеких, как Пинк. Слава богу, что сегодня ее не было с нами! Какие бы ужасы ни пришлось ей пережить в доме свиданий в тот день, когда она обнаружила место преступления, – да, впрочем, и в любой другой день, – ни одна девушка не должна по собственному желанию посещать этот зоопарк смерти. Брэм Стокер шел позади нас – крепкая стена, облаченная в английский твид, и я была рада этой защите, пока мы пробирались сквозь толпу в главную залу.

Люди в пять рядов стояли вдоль стеклянного барьера, рассекавшего помещение на две части подобно разрезу, сделанному скальпелем умелого хирурга.

Брэм – то есть мистер Стокер – уверенно прокладывал путь в толпе, так что мы оказались среди немногих «счастливчиков», кому повезло подойти к самому стеклу.

Я увидела, как закрывавшая вторую половину комнаты зеленая занавеска разъезжается в стороны, а там… ах, мне кажется оскорбительной даже попытка описать увиденное на бумаге: двенадцать каменных столов в два ряда, на каждом из которых лежало тело, полностью обнаженное, если не считать обрывка ткани, прикрывающего низ живота.

Невозможно описать, насколько шокирующим было зрелище. Меня словно окатили ледяной водой, а затем подожгли. Стучало ли у меня сердце? Так сильно, как будто по грудной клетке изо всех сил барабанили ладони дикарей. Гул в ушах превращал звучащие вокруг меня французский и английский в какое-то тарабарское наречие. Казалось, ноги у меня оторвались от земли, а макушка уперлась в потолок.

Раньше столько наготы мне приходилось видеть только на картинах, поэтому я быстро отвела взгляд. Не знаю, какие тела поразили меня больше, женские или мужские; могу только сказать, что все они были белыми как бумага. И такими же неподвижными. Некоторые выглядели так, будто могли подняться и заговорить в любую секунду. Другие же, казалось, не разваливаются на части только благодаря усилиям похоронных дел мастера.

И все же… лицо и форма смерти были настолько завораживающими, настолько ужасающими, что я была не в силах не смотреть. Что разделяло меня и их кроме стекла? Минуты? Скорее, часы. Или дни. Еще совсем недавно они были одеты и ходили, дышали, смеялись, плакали, сквернословили. А потом умерли. И теперь лежат на всеобщем обозрении, беззащитные, окруженные любопытными зеваками.

Смотреть на них казалось кощунством. Отвернуться было бы трусостью.

Рука Ирен сжала мой локоть.

Я увидела ее горящие глаза и поняла, чт́о она хотела мне сказать.

Повернув голову, я взглянула на Брэма Стокера.

Его лицо пылало странным удивлением, как будто он открыл книгу, которой никогда до этого не читал.

– Благодарю вас, Брэм, – сказала Ирен, натягивая перчатки, когда мы вышли из лабиринта мертвых и остановились на тротуаре возле здания морга.

Вокруг нас бурлил людской поток, распространяя запахи сырой ткани, чеснока и лавандовой воды.

– Могу ли я чем-нибудь еще быть вам полезен? – спросил писатель в замешательстве.

– Нет. Мы с Нелл зайдем в Нотр-Дам, а оттуда кучер отвезет нас в гостиницу. Я уверена, что у вас много своих дел.

– Да. – Он вздохнул, нахмурившись. – Надеюсь, визит в морг оказался полезным.

– Ах, новые впечатления всегда полезны для наблюдательного человека. – Примадонна склонила голову набок, словно малиновка, рассматривающая червяка.

Стокер почувствовал, что в словах Ирен есть скрытый смысл, но не понял их значения, поэтому только покачал своей рыжеволосой головой. Каким милым, безобидным медведем казался этот человек! Я содрогнулась, вспомнив выражение его лица, когда мы случайно столкнулась в доме свиданий. Но если подумать: а как выглядит принц Уэльский, подчиняя своей воле очередную добродетельную женщину или попросту отнимая ее у мужа? Сколько демонов обитает внутри самых респектабельных из нас? Сколько демонов обитает внутри меня самой?

Когда наш спутник ушел, я позволила себе вздохнуть.

– Всегда намного полезнее, – медленно проговорила Ирен, – наблюдать за живыми, чем за мертвыми. – Она испытующе посмотрела на меня. – Как ты себя чувствуешь?

– Потрясена. Я еще никогда не видела, чтобы с телами обращались настолько недостойно. Даже самые откровенные зарисовки жертв Потрошителя выглядят не такими ужасными. Возможно, все дело в отсутствии одежды.

– Одежды… Я не могу даже передать тебе, Нелл, насколько важна для людей одежда. Это наш панцирь, наша защита. Я актриса, певица. Все считают меня фривольной. Тем не менее я утверждаю, что костюм – это доспехи души. Взгляни-ка на ту старую женщину, торговку. Засаленный дырявый чепец, побитая молью шаль, несуразные ботинки, юбка волочится по земле. Она не скрывает того, кем она является, не скрывает своей профессии или места в жизни. Хватит лишь мгновения, чтобы точно понять, кто она, чтобы увидеть ее историю. Возможно, мы купим тряпку-другую, только из жалости. Или пройдем мимо, не заметив ее и не беспокоясь о том, где ей придется ночевать сегодня. А она все так же будет идти, толкая перед собой тележку. Какой-нибудь художник может запечатлеть ее на картине маленьким размытым пятном в правом нижнем углу. Или даже написать портрет бедной женщины, сделав ее бессмертной. Пока ты жив и одет, может произойти что угодно. Но когда ты мертв и наг, ты покинут. Мертвый человек – не более чем эпитафия других людей о нем. Жертва. Заблудшая душа. Неопознанное тело. Я думаю, именно поэтому люди так стремятся сюда. О, они думают, что приходят из любопытства или за сенсацией, но на самом деле они хотят напомнить себе, что живы. Им кажется, что движение создает иллюзию жизни и надетый на них костюм отделяет их от беспомощности и смерти.

Я принялась размышлять о словах подруги, а она небрежно продолжила:

– Кстати, об одежде: ты заметила высокого усатого полицейского рядом с единственным телом, которое было накрыто простыней от подбородка до щиколоток?

– Нет. Но укрытый труп я заметила. Что может быть причиной такой неожиданной скромности со стороны полицейских чиновников?

– Дело не в скромности. То была женщина, убитая возле Эйфелевой башни.

– Надо же! В тусклом свете я не смогла разглядеть ее лица, – призналась я.

– И я тоже. Но я уверена, что это она и что простыня предназначена для того, чтобы скрыть от публики увечья, нанесенные убийцей. Полиция Парижа действует методично, но не грубо. Хотя они и выставляют напоказ разлагающиеся тела (ведь даже охлаждение не может навечно задержать распад тканей), они не стремятся показать внешние признаки смерти. Как не показывают и зверств, сотворенных с несчастными жертвами.

– Вот как. Значит, они поставили жандарма у трупа, чтобы он мог заметить убийцу, если тот вдруг появится в морге.

– Нет, они его не ставили, – покачала головой Ирен. – Это сделал Шерлок Холмс.

– Странно, что парижская полиция послушалась кого-то, пусть даже и знаменитого детектива-консультанта.

– Полиция его и не послушалась, поэтому ему пришлось встать на стражу у трупа самому.

Я повернулась к окну, через которое можно было разглядеть смутные очертания двигающейся толпы и жандарма в фуражке с козырьком. На его форменном костюме посверкивали пуговицы, а на боку висел короткий кинжал.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

– Уверена, что это он.

– Он нас заметил?

– Наверняка. И нас, и нашего сопровождающего.

– Ты думаешь, ему удалось обнаружить еще кого-нибудь подозрительного?

Ирен пожала плечами:

– Этого я не могу сказать. Как жаль, что сама я не могу использовать маскировку и присоединиться к нему: он уйдет к тому моменту, когда я переоденусь и вернусь к моргу. Боюсь, что в этом деле нам придется использовать более традиционные методы, Нелл. Мы придумаем, как нам поступить с мистером Холмсом.

– Меня радует, что ты отказываешься от игр с переодеванием. По моему мнению, подобные уловки скорее сбивают с толку твоих друзей, чем твоих врагов.

– Очень может быть, – ответила Ирен, дружески беря меня под руку. – Теперь давай пройдемся вдоль реки к собору. Я хочу услышать эхо своих шагов внутри этого величественного здания и подумать о не менее величественной музыке, наполнявшей его каменные своды в течение веков.

– Я никогда не стану отговаривать тебя от похода в церковь, пусть даже римско-католическую.

– К тому же религиозная обстановка послужит хорошим противоядием смертельному ужасу, свидетелями которого мы только что стали, – добавила примадонна.

Глава двадцать пятая

Танец с мертвецами

В его дикой, потакающей любой прихоти душе под грубостью чувствуется особая чистая энергия: извечная схватка святого и грешника; Михаил и Люцифер, заключенные в одном теле кружащегося дервиша.

Заметки для себя

Из желтой тетради

Его светлые глаза сияли тем неотвратимым блеском убежденности, который порой так восхищает меня.

В такие моменты легко забыть о его более чем скромном происхождении, грубых манерах, даже о его грязной одежде или неграмотной речи.

Он говорит, что возьмет меня на церемонию. В святая святых его странного мира.

А потом я вспоминаю, какой он на самом деле мальчишка, хотя он и жил самостоятельно с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Он хвастается своими запоями, кражами и другими дешевыми подвигами, которые он совершил, женщинами, которых он совратил. Он то гордится своими грехами, то мучается приступами покаяния. А еще он упоминает о головных болях, таких сильных, будто его мозг временами распухает.

Как если бы две противоположности уживались в его теле и разуме, непрестанно стремясь захватить власть. Своей по-детски примитивной религиозностью он обязан крестьянской среде, из которой вышел. А его жажда жизни коренится в физической и умственной выносливости, какая мне не встречалась ни в одном другом человеке, а мне не раз приходилось видеть и неутомимых непальских солдат-гуркхов, и кружащихся дервишей Афганистана.

Я знаю, что при должном стечении обстоятельств он когда-нибудь станет значительным человеком. Вопрос заключается лишь в том, будет ли он служить добру или злу. И кто может судить, что есть добро и что есть зло? Я так часто бываю то по одну, то по другую сторону линии, разделяющей эти понятия, что различия между ними стали для меня безвозвратно размыты.

Его потенциал восхищает меня.

Мы говорим на одном языке, хотя его слова грубы и безыскусны. Кроме родной речи, у нас с ним нет больше ничего общего.

Теперь, когда он согласился поделиться со мной своей тайной, его охватывает возбуждение.

Мне следует одеться в рясу монаха.

Я говорю, что плаща с капюшоном будет достаточно.

Нет. Только ряса монаха. Я уступаю и приказываю Чарли раздобыть нужное одеяние. Не знаю, как он его найдет. Я никогда не задаю ему вопросов. Меня устраивает, что все мои прихоти исполняются, и я не желаю знать, каким образом.

Он говорит, что мне надо спрятаться и оставаться в укрытии, что бы ни произошло.

Он говорит так, будто в том случае, если я ослушаюсь его, я превращусь в камень подобно герою старой волшебной сказки, поэтому я торжественно соглашаюсь и даю клятву, положив руку на грубое деревянное распятие, которое он достал специально для этой цели; заноза, засевшая у меня в ладони во время церемонии, потом воспалится, и ее будет практически невозможно вытащить.

За время своих путешествий мне удалось собрать коллекцию разнообразных распятий: серебряных, аметистовых, малахитовых и хрустальных; это любопытные безделушки, часть из которых представляет ценность, но не более того. Я уже давно не ощущаю интереса к распятиям.

Но не к крестным мукам.

Он волнуется, как невеста, натягивая грязную крестьянскую рубаху и свободные штаны, будто это свадебный наряд. Я предлагаю ему новую одежду, но его, как зверя, тянет к собственному запаху.

Он обожает крайности, даже в выборе костюма.

Какая жалость, что мне присуща брезгливость. Возможно, опустись я до уровня животного, то смогу понять его лучше. Но я господин, а он зверь, и, находясь на разных уровнях, мы только дополняем друг друга.

Перед тем как выйти из дома в десять вечера, он заставляет меня встать на колени и помолиться. Он складывает мои ладони в молитвенную лодочку и оборачивает вокруг них оловянные четки.

По его настоянию я клянусь не снимать рясы. Клянусь, что, подобно монаху, буду не более чем молчаливым свидетелем. Он смеется и заставляет меня дать зарок сдержанности и послушания.

– То есть бедности? – переспрашиваю я.

Он качает неопрятной головой. Только сдержанности и послушания, и только этой ночью.

Приходится признать, сердце у меня бьется учащенно. Соглашаться на его дикие требования для меня в новинку. У меня нет привычки подчиняться желаниям других людей. Пристальный, ласковый, безразличный взгляд его светлых глаз неодолим. Предчувствие того, что я не смогу контролировать события, будоражит меня больше любого из моих предыдущих дел.

Обычно я прячусь и подглядываю, тайно управляю событиями.

Но события сегодняшнего вечера, это я знаю наверняка, будут неуправляемыми. Они будут безумно случайными. Сумасшедшими.

Во мне клокочет возбуждение.

Он видит нетерпение в моем взгляде и вырывает четки у меня из рук, будто срывая оковы.

Он молод, необразован, груб и, вне всякого сомнения, ненормален.

И тем не менее он чувствует себя равным мне.

Какой восхитительный зверь!

Он принадлежит мне – как все остальные принадлежат ему.

Мы идем. Долго. Я следую за ним в своей готической рясе монаха.

Камни мостовой влажные; он пробирается окружными путями, по маленьким узким улочкам. До меня доносится застоявшийся аромат реки. Запах жарящихся колбасок и сточных канав. Я чувствую вонь отсыревшей шерсти собственной робы, и ее капюшон в буквальном смысле вынуждает голову – благопристойно? – склониться, будто макушку подчинившегося судьбе животного.

Этой ночью я буду молчать, как бессловесное животное, что бы ни случилось. В этом я клянусь себе – единственному богу, которого знаю.

Ладонь пульсирует болью. Щепка от распятия, которая вонзилась в кожу, причиняет страдания. Из меня вышел отличный монах: я подвергаю себя пыткам за святое дело, за безбожное ликование, которое испытываю в роли смиренного наблюдателя загадок жизни.

Я останавливаюсь, заметив впереди стены Нотр-Дама. Вот я, согбенный Квазимодо, одетый в колючую шерстяную рясу матери-Церкви, иду, подобно христианскому Калибану, под сенью самого святого из святых соборов христианского мира… во Франции, по крайней мере.

На мгновение страхи религиозного детства вновь охватывают душу. Я страшусь, что полчища мстительных ангелов явятся с небес, чтобы поразить меня, нечестивую душу… но это лишь сказки, как я понимаю теперь, а реальность заключается в том, что люди творят зло, а Бог и ангелы не обращают на это никакого внимания. Такова моя религия.

Он тянет меня за широкий рукав рясы, увлекая за собой в лабиринт улочек под нависающей громадой собора. Мы одни в целой вселенной, и от него разит несвежим пивом.

– С этого момента ты не произнесешь ни слова. И будешь там, где я укажу тебе.

– И где же?

– У них есть какое-то название для этого места, здесь, в городе. – Он выплевывает слово «город», как худшее из ругательств. – В моем краю нам приходилось зарываться в бездушную землю, чтобы проводить церемонии. Здесь у нас тоже есть нора.

Я молча киваю.

– Там, внизу, наша часовня, – продолжает он. – Мы сложили ее своими руками, своими сердцами. – Он указывает плохо выбритым подбородком на возвышающиеся за нами башни. – Она древнее того крашеного гроба из камня, воняющего ладаном и развратом. Это наш собственный собор, где мы призываем нашего собственного бога. И он отвечает нам. Ты увидишь.

Я следую за ним внутрь древнего строения из дерева и камня.

Он проходит в еле заметную дверь, я иду по пятам. Моя ряса цепляется за шероховатое дерево, и кажется, что это попрошайки тянут меня за подол. Я никогда не подаю милостыню.

Снова и снова я высвобождаю свое одеяние и слышу, как рвется шерсть, и вдруг… прохладный воздух подземелья. Спотыкаясь, мы начинаем спускаться по грубым каменным ступеням.

Здесь темно. Я следую за ним по запаху.

Потрясающе! Привыкнув к цивилизованным ароматам, а здесь я иду по следу, словно гончая. Я чуть не смеюсь вслух, но вспомнил, что он приказал мне сохранять молчание.

Теперь я не более чем чистое восприятие в раздражающем шерстяном коконе. Я не знаю ни где нахожусь, ни что произойдет, когда мы наконец будем на месте. Это восхитительно! Какая находка, этот мой зимний оборотень! Если бы только Тигр мог видеть меня сейчас – в самом сердце дикости в сердце самого цивилизованного из городов: Париж, mon amour[69].

Мне приходится сдерживаться, чтобы не захохотать подобно гиене, почувствовавшей добычу.

Темнота, теснота и тайна опьяняют.

Ступени заканчиваются, и я останавливаюсь.

Он снова хватает меня за рукав, тянет вперед на несколько шагов, а затем толкает в нишу стены.

Камни подаются под моими ногами, ворочаются, сухо стуча, словно кастаньеты.

– Стой здесь! – шепчет он хрипло. – Ты статуя. Святого. Святого… Вороньего Глаза[70].

Тот факт, что я буду только наблюдать, возбуждает его не меньше, чем меня.

В запретных фолиантах есть подходящие к этому случаю слова, но я предпочитаю читать лишь великую книгу жизни и смерти.

Я слышу, как где-то бьется бутылка: стекло звенит сонмом маленьких колокольчиков.

В темноте вспыхивает огонек спички. Зажигают восковую свечу, и вокруг распространяется дух святости. Святой дух.

И я снова оказываюсь в часовнях своего детства; выражения лиц темноликих мадонн неуловимо меняются в свете сотен пляшущих огоньков свечей.

Пляски. Здесь будут танцевать.

С той стороны, откуда мы только что пришли, слышится шарканье грубых деревянных подошв.

Чиркают спички, порождая запах серы и огонь. Млечный путь толстых кривых свечей освещает пещеру.

Я смотрю под ноги. Я стою не на камнях: пол устилают черепа и берцовые кости.

Я нахожусь в склепе. В одной из ниш древних катакомб. Ноги покоятся на костях римских католиков. Вот почему он смеялся, называя меня статуей святого.

Я стою на останках иных времен, так глубоко под землей, что кажусь себе не более чем тенью умершего.

А они собираются передо мной, появившись бог весть откуда. Цыгане, бродяги, кочевники и крестьяне, пришедшие за тысячи миль, выползшие из грубых землянок, выкопанных глубоко в недрах родных деревень, о которых он мне рассказывал.

Здесь почва была изрыта много веков назад. Здесь они оказались в древнем амфитеатре, где до них столетиями поклонялись богам римским, и христианским, и кто знает каким еще.

Это место наполнено странным кислым запахом и необузданной силой.

В свете множества чадящих свечей я вижу, что каждый человек принес с собой по бутылке. Бутылки всех цветов и размеров, даже грубые глиняные сосуды. Мой зверь не терял времени. Он воткнул оловянную терку в древнюю деревянную стойку, поддерживающую каменный свод, подобно стволу дуба.

Мужчины сгрудились вокруг нее, чтобы соскрести восковые пробки со своих бутылок.

И какие это мужчины! Многие из них босы, как животные, и бородаты. Одеты в потертые штаны из грубой ткани и рваные блузы, через прорехи которых виднеется похожая на грязный пергамент кожа; стоптанные сандалии подчас просто привязаны к ногам бечевкой.

Они атаковали терку, как самцы на гоне. Скоро красный воск с бутылок покрывает ее, словно запекшаяся кровь.

Один из мужчин отходит с бутылкой в сторону и с силой хлопает по донышку, напоминая повитуху, оплеухой побуждающую к жизни новорожденного.

Пробка пулей вылетает из горлышка и ударяется о низкий каменный потолок.

Голова мужчины уже запрокинута назад, и чистый жидкий огонь утоляет его жажду, в то время как дурманящий, приторно-сладкий запах наполняет каменный грот.

Мне приходится ухватиться за камень и кости, чтобы только устоять на ногах.

Отвлекшись на зрелище открывания бутылок, я не сразу замечаю, что в черную часовню под собором вошли женщины.

Они облачены в белое – наверняка переоделись в узком проходе за склепом.

На них платья с широкими рукавами, почти как у друидов, хотя эти люди находятся за тысячи верст от друидов и от Ирландии. На талии у каждой повязан цветной пояс, и когда они становятся в круг и идут в хороводе справа налево, при этом затянув какую-то песню, мне кажется, что я вижу подземное отражение труппы русского балета. Их движения полны смысла.

Мужчины присели на корточки по кругу, прислонившись к грубым каменным стенам. Они пьют, хлопают себя по коленям и подбадривают танцовщиц хриплыми голосами.

Женщины двигаются все быстрее; белые целомудренные одежды развеваются все сильнее. Сперва я вижу монашек, а через секунду передо мной предстают нимфы. Девственные весталки в мгновение ока превращаются в храмовых проституток.

Мужчины, похоже, чувствуют то же самое, что и я.

Они поднимаются, перемешиваются с танцующими, отрывая полосы ткани с их рубах и все быстрее раскручивая тела женщин, чтобы подстегнуть к еще большему неистовству. Губы мужчин то и дело тянутся к бутылкам, как младенцы тянутся к материнской груди.

Воздух нагревается от испарений кружащихся тел. Я задыхаюсь в своей рясе, но не решаюсь сорвать ее.

В теплом свете свечей видно, что лица женщин покрылись красными пятнами и лоснятся от пота.

Мужчины теперь танцуют вместе с ними; мой протеже мелькает то тут, то там, глаза и руки каждой женщины протянуты к нему, будто он центр вселенной.

Это неистовый экстаз танца. Голоса вздымаются все выше. Мужчины и женщины начинают падать, содрогаясь всем телом.

На каменном полу они извиваются, как змеи, и, подобно змеям же, начинают появляться оголенные конечности… руки, ноги, мужские органы. И сливаются. Они бросаются друг на друга, словно волки. Это римская оргия, на которую ни у одного римлянина не хватило бы воображения. Воздух наполнен зловонием греха и спасения, спиртного и горящих свечей. Экстаз чувственный и религиозный.

Я стою в своей потайной нише, под завесой из мокрой шерсти; меня никто не видит, не ощущает, не трогает.

Этот танец – более величественный и более низменный, чем пляски цыган. Это балет примитивной души. Бессмысленные возгласы и восклицания эхом отражаются от костей мертвых мучеников.

Один из мужчин стоит в стороне от остальных. Но он наблюдает за толпой лихорадочно горящими глазами и вдруг хватается за штаны в паху и разрывает их.

Зияющие раны открываются взгляду там, где должны быть его половые органы.

– Ecce homo![71] – выкрикивает кто-то на почти неузнаваемой латыни, единственном из языков вавилонских, который я слышу во время этой безумной церемонии.

Се муж. Муж, лишенный мужественности, думаю я, глядя на кастрата. Дрожь пробегает у меня по телу.

Демонстрация увечий и его гордость ими только подстегивают толпу к еще большему неистовцу. Я слышу удары хлыста и закрываю глаза.

Мне казалось, что меня ничто не может поразить, но сейчас получаю доказательство обратного.

Мой зверь превзошел и самого себя, и меня.

Возможно всё.

Я стискиваю зубы, желая отгородиться от звуков, стонов, крови, зловонных жидкостей, от чрезмерного, безумного, властного – от великого.

Я подожду, пока все это закончится и мой зверь проводит меня домой.

Тогда я смогу сделать с ним все, что захочу.

Или нет.

Я все еще господин, даже если мой слуга – само безумие.

Глава двадцать шестая

Двойная смерть

Женщины всегда были на передовой.

«Лондон морнинг адвертайзер»

Из дневника

К счастью, я всегда сплю очень чутко.

Услышав, как в главной зале скрипнула половица, я поднялась с постели и выбралась из-за разделительной шторы, открыв ее совершенно беззвучно.

Представьте себе мой испуг, когда в тусклом свете, проникающем через окна, я увидела крадущуюся по комнате темную фигуру в брючном костюме.

Хотя по настоянию Ирен мы и отправились в кровать пораньше, мне было неспокойно, и я никак не могла заснуть. Их с Нелл рассказ о посещении морга меня расстроил. Как нехорошо с их стороны было не взять меня в такую увлекательную экспедицию! Никакие стенания Нелл по поводу увиденной ими кошмарной сцены не могли насытить моего любопытства. Я уже начинала жалеть, что присоединилась к ним, и была готова сбежать. Я привыкла существовать одна. Я привыкла быть ведущей, а не ведомой.

А теперь, возможно, мне придется возглавить борьбу с грабителем, не имея в арсенале никакого оружия, кроме собственного остроумия.

Обычно я полагалась на безобидные современные аксессуары, которые в руках мудрой женщины превращаются в оружие: зонтик и шляпную булавку. Экипировавшись таким образом, можно безбоязненно ходить по улицам в любой части мира и быть готовой к любой ситуации.

Увы, но ночная рубашка не предполагала никаких аксессуаров, поэтому мысли заметались в поисках домашнего эквивалента женского оружия. Единственное, что пришло на ум и оказалось под рукой, – бронзовая лампа на столике, у которого я находилась.

Я схватила ее, приготовившись к сражению, но случайно задела безделушки, стоявшие рядом с лампой.

Фигура замерла. Пока я снова искала ее взглядом, рука в кожаной перчатке крепко обхватила мне запястье, словно наручники.

– Ш-ш-ш! – приказал голос. – Вы разбудите Нелл.

Темная фигура потянула меня обратно по направлению к алькову, где забрала лампу, которую я до сих пор сжимала, и водрузила ее на письменный стол.

Занавески в моем закутке были задернуты не так плотно, как в главной зале, поэтому я сразу же смогла узнать Ирен Адлер Нортон, несмотря на ее мужской наряд.

– Миссис Нортон! Ирен.

Она повернулась, чтобы задернуть за нами разделительную штору, после чего, уперев руки в боки, уставилась на меня со строгой гримасой французской няни, отчитывающей избалованного ребенка или непослушного пуделя.

– Ну что мне с вами делать, мисс Пинк? – вопросила она.

– Куда вы собрались? – в свою очередь поинтересовалась я, также полушепотом.

– Не ваше дело.

– Боюсь, что мое, раз уж мне посчастливилось застукать вас в такой безбожно поздний час.

– Да сейчас только одиннадцать часов!

– Так куда вы собрались?

– Может быть, у меня задание.

– А Нелл распиналась о вашей преданности чертовски привлекательному, но при этом святому Годфри. Жду не дождусь, когда смогу увидеть сей ходячий парадокс.

– Когда это вы успели узнать о Годфри?

– Когда уделила момент для того, чтобы послушать вашу подругу, которая только и делает, что нахваливает своих знакомых и говорит гадости про моих.

– Неужели. – На секунду между нами повисла тишина. Наконец Ирен проговорила: – Вы не та, за кого себя выдаете.

– Не могу не признать. Но и вы часто устраиваете маскарад. В чем разница?

– Разница в том, что я работала агентом частного сыска, а вы нет.

– Нет. Пока еще нет.

– Нелл права, называя вас кокеткой.

– Принимаю как комплимент.

– Вы никому не расскажете об этой вылазке.

– Разумеется. Если вы возьмете меня с собой.

Она прошипела какое-то бранное слово на французском, но так тихо, что я не расслышала, какое именно.

– Вы же понятия не имеете, куда я иду и зачем!

– Именно поэтому надеюсь на отличное приключение.

– Я решила не брать с собой Нелл, с которой мы бывали в подземных склепах Праги и видели двух утопленников. Почему я должна брать вас?

– Потому что я поймала вас с поличным и меня надо умаслить, чтобы я не проговорилась? – невинно предположила я. Я до сих пор умею разговаривать как маленькая девочка. Это мое третье по счету самое эффективное оружие.

– Бесстыдная кокетка!

– Благодарю вас.

– Вы одеты неподходящим образом.

– Просто скажите мне, как одеться.

– В самый темный, самый скромный костюм из всех, что у вас есть. Такой, в котором вас могли бы принять за Нелл.

– У меня как раз есть вещица из шерстяной шотландки скромной расцветки: в черную и бежевую клетку.

– Очень хорошо. Только быстро!

С этими словами она повернулась и вышла, оставив меня самостоятельно затягивать корсет и зашнуровывать ботинки. Пальцы у меня так и порхали, справляясь с нелегкими задачами, а сердце возбужденно билось. Я была уверена, что Ирен Адлер Нортон направляется туда, куда приличные дамы в такой час не ходят. И она собиралась пойти туда одна. Какая женщина!

Если бы таких было больше, моя работа стала бы намного проще.

Я выскользнула в главную залу, где Ирен уже ждала меня у двери. Тогда я заметила, что все занавески плотно задернуты, чтобы не пропустить в комнату ни единого лучика света. Примадонна распланировала операцию до мельчайших деталей.

Не учла только моего беспокойного ума и чутких ушей.

Оказавшись в коридоре отеля, Ирен повела меня к служебной лестнице.

– Постарайтесь ступать тихо, – сурово приказала она.

И в самом деле, лестница для слуг не была покрыта ковром, так что мы спускались по бесконечным поворотам на цыпочках, словно замыслившие проказу дети. Наконец мы оказались на влажной ночной мостовой, окутанные прохладным туманом.

– Куда вы едете? – осмелилась спросить я, когда мы отошли от отеля на достаточное расстояние и Ирен взмахнула тростью, чтобы подозвать кэб.

С примадонной в ее цилиндре и шарфе, не говоря уже о походке и движениях, которые стали выраженно мужскими, мы вдруг превратились в обычную парижскую пару, возвращающуюся домой из оперы или кабаре.

– Туда, где ваша кровожадная американская душа будет чувствовать себя как дома, – ответила она грубым мужским голосом. – В парижский морг.

Пока Ирен помогала мне забраться в кэб, сердце у меня колотилось, как у дебютантки перед выходом на сцену. Парижский морг! Разве есть более захватывающая достопримечательность для посещения!

Годы борьбы за выживание в Америке научили меня тому, что вкалывать день-деньской, пытаясь заработать несколько долларов, бессмысленно. Я привыкла называть себя «маленькой сиротой», хотя моя бедная овдовевшая мать была еще жива. На деле же с самого раннего возраста мне приходилось обеспечивать и себя, и ее. Когда я работала на фабрике, единственным просветом в веренице дней, наполненных каторжным трудом, для моих товарок служила сомнительная радость «подцепить кавалера». Многие из фабричных девушек знакомились на улице с каким-нибудь мужчиной, шли с ним в бар, напивались допьяна и «теряли честь» – только для того, чтобы в следующие выходные повторить все сначала. Когда сидишь без денег, приходится полагаться на милость других людей. Мне и самой чуть не выдрали гланды в больнице сиротского приюта ни за что ни про что. Когда я жила в приюте Магдалены для обездоленных – сиречь падших – женщин, условия были вполне сносными, но никакой свободы. А вот во французском заведении – хотя многие, включая мисс Нелл, и посчитали бы мою жизнь там отвратительной, – я наслаждалась не только комфортом, но и красивой одеждой и в придачу отличной кормежкой. Теперь же, когда Ирен «спасла» меня, я ночевала в первоклассном отеле и имела возможность познакомиться с известными людьми. А кроме того, мне посчастливилось присоединиться к охоте на зверя, который не просто попирал добродетель женщин, но уродовал их тела, наказывая бедняжек за то, что они использовали свой пол для выживания в жестоком обществе. Поэтому – да, я принимала зверства Джека-потрошителя очень близко к сердцу.

Силуэт собора Парижской Богоматери горой возвышался на фоне поднимавшегося от Сены тумана, в котором тонул свет уличных фонарей. Теперь, когда электричество постепенно вытесняло газовое освещение, в Париже встречались фонари и одного, и другого видов. Ирен приказала высадить нас у собора, откуда мы дошли до парижского морга и приблизились к заднему, служебному входу.

Моя сопровождающая умела командовать не хуже любого мужчины. Упоминание имени инспектора ле Виллара заставило скучающего, но при этом высокомерного увальня-дежурного ринуться на поиски своего еще более высокомерного начальника.

Наконец один из вышестоящих чинов в поношенном черном костюме и монокле подошел к нам:

– Мадам Нортон. Меня предупредили, что ваш визит будет не совсем обычным.

Когда Ирен кивнула, служащий перевел взгляд на меня.

– Моя помощница, мисс Хаксли, – сказала моя спутница.

При этих словах я полезла в карман юбки и извлекла оттуда записную книжку и карандаш, которые всегда носила с собой. Я была очень довольна, что предусмотрительность позволила мне стать великолепной заместительницей Нелл. Мысль об этой напыщенной, хоть и невинной дамочке чуть не вызвала у меня смешок, совершенно неуместный в морге. Истерический смех – еще туда-сюда, но не хихиканье.

Чиновник поднял бровь – ту, что не удерживала над его глазом монокль.

– К сожалению, я не смогу показать вам тела двух files de joie[72].

Files de joie. Девушки для удовольствия. Только чьего удовольствия? Уж точно не их собственного.

На лице Ирен появилось выражение протеста, а человек тем временем продолжал говорить:

– Жандармы и хирурги уже осмотрели их и были обязаны вернуть останки семьям для достойных похорон. Тем не менее женщина, убитая возле Эйфелевой башни, еще никем не востребована, так что вы можете взглянуть на нее. Должен предупредить: зрелище ужасное, – добавил он с садистской ухмылкой.

Ирен только кивнула в ответ.

Чиновник повел нас вперед по промозглым коридорам.

– Электрическое охлаждение, – прошептала мне на ухо примадонна, и в ее тоне, казалось, тоже был лед. Несмотря на искусственно созданный холод, в воздухе чувствовался запах разложения.

Наконец мы остановились у раскрытой настежь двери, которая вела в небольшую пустую покойницкую, где на каменной плите лежала обнаженная женщина.

Я была готова увидеть смерть во всей ее наготе.

Но я оказалась не готова к тому, как скажется такое зрелище на моих чувствах.

Из глаз у меня хлынули слезы. Пол тяжело закачался под ногами. Ирен вцепилась мне в предплечье – то ли желая поддержать меня, то ли чтобы не упасть самой.

Месье чиновник, уже удаляющийся, чтобы оставить нас в одиночестве в этом жутком месте, казался мне размытым, словно капелька дождя на стекле.

– У вас, видимо, есть влиятельные знакомые в префектуре? – Я попыталась сконцентрироваться на мелочах, чтобы представшая перед нами картина не подавила меня окончательно.

– Не слишком много, – через силу ответила Ирен. Ее глаза встретились с моими. – А вы, очевидно, достаточно искушены в мирских делах.

– Скорее, ваша мисс Хаксли, Нелл, не от мира сего.

– Вы правы. Я не могу подвергнуть ее испытанию подобным зрелищем. Она намного сильнее, чем кажется, но мне не хотелось бы лишать ее последних иллюзий.

– У нее есть некоторая склонность к готике и страшным историям, если вы не заметили.

– Заметила. – Ирен убрала от лица шарф и улыбнулась. – Но то, что мы видим здесь, намного серьезнее обычных страшных историй. Понять это сможет только по-настоящему искушенная в жизни женщина вроде вас, не так ли?

– Именно так, – ответила я. И не солгала. В этой жизни я видела намного больше, чем многие дамочки смогут себе вообразить. Но при этом потеряла куда меньше, чем кому-либо покажется.

Удивительные золотисто-карие глаза Ирен Адлер Нортон, казалось, горели ярче электрических ламп, освещавших коридор, пока она пристально изучала мое лицо, взвешивая правду и ложь, которые всегда являлись неизменными спутниками моей души.

– Как вам ни обидно, Пинк, но я отвечаю за вас, и мне необходимо знать, что у вас хватит сил выдержать осмотр тела. Так как – хватит?

– Не знаю. Могу попытаться.

– Честный ответ. – Примадонна глубоко вздохнула. – Искусственное охлаждение частично убирает неприятные запахи, так что нюхательная соль Нелл нам не понадобится. Но неплохо бы иметь средство, которое защитит наше восприятие от увиденного, подобно тому как нюхательная соль защищает нос от зловония. – Она осторожно взяла меня за запястье. – Вы многое знаете о Джеке-потрошителе. Но я знаю больше. Я изучила целое сочинение о подобных типах и знаю, что самого смелого воображения недостаточно, чтобы понять его омерзительные цели и разгадать смысл зверских убийств. Я уверена, что раны жертв олицетворяют собой еще большее зло, чем то, что приписывается преступлениям в Уайтчепеле. У нас есть возможность увидеть правду лицом к лицу и остановить зверя, убивающего с такой жестокостью. Я надеюсь, что вы сможете выдержать то, что способно свести с ума многих мужчин и женщин. Сможете?

– Я… не знаю.

– Наконец-то вы говорите правду.

– Да, наконец-то я говорю правду.

Я сглотнула. Когда-то я решила, что хочу видеть жизнь во всем ее уродстве. Я не раз становилась свидетельницей таких событий, с какими большинство людей не встречается даже в ночных кошмарах. Ирен Адлер Нортон предлагала мне испытать новый сорт кошмара, и я понимала, что, столкнувшись с ним, мы уже никогда не будем прежними.

Но какой прок от жизни, если человек не может посмотреть в лицо смерти?

В тщетной попытке приободриться, я распрямила плечи и кивнула в направлении покойницкой. В направлении нагой женщины, которая уже никогда не почувствует холода чудесной системы охлаждения парижского морга.

Я же, в свою очередь, продрогла до костей… До самой души.

Ирен повернулась и вошла в комнату, а я последовала за ней.

Как и несколько дней назад, когда я обнаружила трупы в доме свиданий, я первым делом заставила себя внимательно осмотреть помещение, перед тем как перевести взгляд на предмет нашего ужаса и сострадания.

Маленькие размеры и убожество покойницкой поразили меня сильнее всего. Из-за арочного потолка она напоминала тоннель или склеп, или даже винный погреб, если не считать того, что и потолок, и стены были покрыты грязно-белой известкой.

Высоко на одной из стен крепился черный деревянный поручень с металлическими крюками, на которых висели друг за другом предметы одежды жертвы, словно в прачечной самой смерти. Высокие ботинки бок о бок с чулками, грязные панталоны рядом с нижней юбкой и фартуком, лиф из ткани в полоску и штопаный жакет. Весь костюм несчастной вытянулся в ряд: одновременно жуткое и жалкое зрелище. Красно-коричневые пятна, покрывавшие панталоны и корсет, на первый взгляд казались цветочным рисунком на ткани, но краской для этого узора послужила кровь.

В помещении стоял почти неуловимый запах разложения. Я порадовалась, что рядом с нами нет свидетелей, которые заметили бы, как я дрожу от холода и от вида центрального «украшения» склепа, на которое я, изучив все сторонние детали, наконец решилась обратить взгляд.

Тело лежало на спине на каменной столешнице, возвышающейся на два фута над полом, укрытое несвежей льняной тканью от плеч до коленей.

Лицо женщины было бледным, как я и ожидала. Но я не ожидала, что она будет выглядеть так обычно, так буднично – будто готова в любой момент зашевелиться, открыть глаза, сделать вдох… потревоженная моим присутствием.

Она не отличалась ни красотой, ни уродством. Лицо обрамляли прямые каштановые волосы, забранные назад. Темная полоса у основания шеи напоминала шнурок вроде тех, на которых носят дешевые побрякушки. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы признать в ней тонкую грань между жизнью и смертью, проведенную безжалостным стальным лезвием.

– Горло перерезано, как у всех жертв Потрошителя, – заметила Ирен.

По ее тону я поняла: пока я изучала покойницкую и тело, примадонна в свою очередь изучала меня.

– Разрез выглядит таким… чистым, – сказала я.

– Без сомнения, они стерли кровь, перед тем как сделать фотографии. Но мне интересно, вымыли ли жертве лицо.

– Почему?

– Она похожа не на уличную девку, а скорее на прачку или работницу фабрики. Проститутки обычно используют яркую дешевую косметику, и в случае насильственной смерти власти обязаны оставить лицо нетронутым, чтобы жертву могли легко опознать.

– Вы хотите сказать, полиция не желает, чтобы ее опознали?

– Я лишь говорю, что интересно бы узнать, была ли на лице убитой косметика. Но у мужчин странное отношение к подобным вопросам: они запросто могли умыть жертву в попытке вернуть ей достоинство, приличествующее мертвым, и даже не задуматься о том, что уничтожают главные отличительные признаки, по которым ее можно опознать. Конечно, мое предположение имеет смысл только в том случае, если она вообще работала проституткой и имела привычку краситься.

– А как насчет… ран?

Ирен молча указала на простыню, которая пересекала тело женщины, превращая его в подобие «распиленной» на сцене ассистентки фокусника: мертвенно-белые ступни и колени с одной стороны; обнаженные плечи, шея и голова – с другой.

Какой же неведомый фокусник распилил это тело и каким образом?

Примадонна наклонилась вперед и приподняла край полотна.

Я сжала кулаки с такой силой, что ладони обожгла боль, будто у меня из рук вырвали невидимые поводья. И услышала сдавленный стон. Свой собственный. У женщины не было грудей: на их месте зияли открытые раны.

Я подумала о медиках и полицейских следователях, которые смотрели на эти увечья и поражались их жестокости, хотя люди их профессий постоянно сталкиваются с ужасами, терзающими человеческое тело. И все же лишь женщина могла понять опустошающую трагедию, когда нечто, присущие только ее полу, было столь бесчеловечно изуродовано.

Неожиданно в голове у меня снова промелькнул корсет с распущенной шнуровкой, который болтался теперь над головой женщины, и кровавые розы, украшающие его верхний край. Если бы бедняжка выжила в нападении, этот предмет гардероба стал бы для нее не более чем насмешкой.

На лице Ирен застыла непроницаемая маска. Она бросила быстрый взгляд в мою сторону, желая убедиться, что я тоже держу себя в руках, после чего вернула простыню обратно с такой бережностью, что ткань опустилась на изуродованное тело, словно легчайшая вуаль.

Руки примадонны взялись за нижний край простыни, а глаза вопросительно посмотрели на меня. Посчитав, что немого вопроса недостаточно, она уточнила:

– Вы в состоянии продолжать?

– Ей таких вопросов не задавали. Я готова.

Но Ирен уже снова заглядывала под полотно.

Такое неуважение к интимной жизни человека было очень трудно перенести. Но я напомнила себе, что на этом самом месте уже стояли доктора и делали то же самое, чем сейчас заняты мы, а то и больше. Что тело уже проинспектировано мужчинами. И что мы тоже женщины, как и несчастная жертва, и сейчас осматриваем ее лишь с одной целью: сохранить жизни таких, как она.

Однако… простыня уже была поднята, и я подошла поближе к Ирен, чтобы увидеть то, что видела она.

Примадонна вдохнула и задержала дыхание так надолго, что я уже стала опасаться, как бы она не потеряла сознание. Я же, мне казалось, и вовсе перестала дышать. Меня одолело бешеное головокружение. Вешалка с одеждой то уплывала, то приближалась, норовя вонзить пустые крюки прямо мне в глаза. Ослепить меня в наказание за то, что я посмела увидеть…

– Травмы, судя по всему, внешние, – наконец произнесла Ирен, снова начав дышать.

У меня задрожали ресницы, и я еще сильнее вонзила ногти в ладони.

– Очень странно, Нелл, – продолжала моя спутница. Ее голос будто доносился до меня со дна глубокой бочки.

Я была не в состоянии реагировать даже на то, что она назвала меня чужим именем.

Внезапно я почувствовала, что она крепко схватила меня за локоть:

– Не вздумайте хлопнуться в обморок; здесь негде присесть, кроме стола, и негде лечь, кроме пола.

Я покачала головой, стараясь прогнать стаю мух, которые упорно жужжали у меня в ушах, и крепко ухватилась за запястье Ирен.

– Думайте о картине в целом, – уже мягче продолжала она. – Что все это может значить. Интимные части тела этой женщины… не удалены хирургическим путем, а просто-напросто отрублены. В целом же тело осталось нетронутым, если не считать нескольких ссадин. Нет выпущенных кишок, глаза не выколоты. Почему Потрошитель изменил стиль? У лондонских жертв всегда были вырезаны внутренние органы. Я уверена, что если мы как следует расспросим работников морга, то узнаем, что с женщинами из дома на улице де Мулен обошлись так же, как с этой.

Мысль о том, что подобные страшные увечья таились под кровавой пеной шелка и кружев в зале, ожидающей посещения принца Уэльского, чуть было снова не привела меня к обмороку.

Но потом я подумала, что мне выпала честь – да-да, честь! – узнать об этих зверствах и противостоять им, чтобы другим женщинам города не пришлось с ними столкнуться. И я сделала глубокий вдох. Странно, что в воздухе не чувствуется тяжелого металлического запаха крови и что мне так жарко, будто я опустилась на низшие круги ада, хотя в комнате стоит холод. Странно, что гул в ушах прекратился, что я все еще стою на ногах и что простынь снова опускается мягким снежным пологом, скрывая из виду чудовищные раны…

– Вы ожидали чего-то подобного? – спросила я.

– Я ожидала увидеть результат кровавой резни. Но не такое. Похоже, перед нами уникальное явление в истории бесчеловечности.

– Сначала она была убита, а изувечена позже, как все жертвы Потрошителя?

– Я в этом не уверена. – В голосе Ирен звучала тревога, которой мне не доводилось слышать раньше. – Я в этом совершенно не уверена.

Если бы я намеревалась упасть в обморок, теперь было бы самое время. Но момент прошел; я снова черпала силы в обещании, которое когда-то дала самой себе: ничто в этой жизни, как и в смерти, не смутит меня. Я не позволю себе ни минуты блаженного забытья – ни сегодня, ни когда бы то ни было в будущем.

Такова страшная цена стремления быть женщиной, знающей жизнь не понаслышке.

Глава двадцать седьмая

Череп под кожей

Отвратительная очарованность моргом, присущая уму женщин – как местных, так и иностранок, – является одним из тех феноменов, которые приходится наблюдать в жизни, но невозможно объяснить.

«Лондон морнинг адвертайзер»

Из дневника

Много минут спустя мы стояли бок о бок, прислонившись спиной к стене снаружи покойницкой. Холодный камень вытягивал тепло из наших тел, но мы не могли заставить себя пошевелиться.

– Так, значит, ни одно из лондонских убийств не может по жестокости сравниться с тем, что сделали с этой женщиной? – спросила Ирен.

Мне подумалось, что стена, на которую я опираюсь, так же холодна и тверда, как плита, на которой лежит тело. Сама я чувствовала себя пустой и лишенной эмоций, словно ходячий труп. Однако послушно принялась перебирать в уме факты о смертях, которые произошли в Лондоне не так давно.

– Ну, сама я, конечно, ничего не видела. Но из разговоров было понятно, что по природе своей убийства можно назвать самой настоящей резней: все равно что вскрытие, проделанное обезьяной. Здесь же мы видим спокойное, умышленное нанесение увечий, что, по моему мнению, гораздо страшнее.

– Значит, я была права, оградив Нелл от такого зрелища. Но не ошиблась ли я, решив, что вы сумеете справиться лучше нее?

– Тут дело не только в крови, Ирен, но в природе нападений. Они стали более…

– Более мучительными для женщин, которые оказались их свидетелями. Тем не менее в каждом случае горло перерезано.

– В Лондоне, по крайней мере, это был удар милосердия. Увечья наносились лишь после смерти жертвы.

Ирен кивнула:

– Джек-потрошитель чудовище, но он увечил только мертвых женщин. Верьте или нет, но и раньше такое случалось. Если он на самом деле перебрался в Париж, то стал еще более жестоким. Я не хирург, но мне кажется, что раны этой женщины и, возможно, первых двух были нанесены до гибели жертв или послужили ее причиной.

Я закусила губу и сделала глубокий вдох – один из тех, какие Ирен использовала, чтобы успокоить свои эмоции, – и постаралась говорить ровным тоном:

– В то время как лондонского Джека-потрошителя привлекали внутренние органы, парижский убийца сосредоточился на внешних. Груди отрезаны, а между ног…

Ирен кивнула, останавливая меня:

– Удары направлены исключительно на женские органы: источник как наслаждения, так и боли для каждой особи нашего пола.

– Конечно! Он атакует органы деторождения.

– Либо просто наиболее женственные части тела жертвы как до материнства, так и после. У многих из уайтчепелских жертв были дети, но не у Мэри Джейн Келли?

– Вы правы.

– Она была самой молодой и самой привлекательной?

– Господи, да. – Голос у меня невольно сорвался. Ей было всего двадцать пять, ровно столько же, как и мне сейчас. Я стиснула кулаки и обратилась к тому, что всегда вызволяло меня из душных коварных объятий сентиментальности: к холодным фактам. – У остальных уже не хватало зубов и вообще износ был лет на двадцать побольше, хотя одна из них все же могла находить удовольствие в «развеселой жизни», несмотря на сопутствующие ей тяготы. Я говорю о Кэтрин Эддоус. Та считалась почти хорошенькой, с каштановыми волосами и светло-карими глазами. Она даже одета была со вкусом: в черный жакет с манжетами и воротником из искусственного меха и капор, отороченный зеленым и черным бархатом и украшенный черным бисером. Уверена, она выглядела куда «веселее», чем Мэри Энн Николз.

– Но при этом стала жертвой самого зверского убийства, последней перед Мэри Джейн Келли. И разве Кэтрин Эддоуз не назвалась именем Мэри Энн Келли, когда была арестована?

– Да. Она жила с мужчиной по фамилии Келли.

– А предыдущую жертву звали Мэри Энн?

– Первую жертву. Мэри Энн Николз. Вы думаете, что преступник просто перепутал имя жертвы? Что он искал конкретную женщину, и как только нашел ее, убийства прекратились?

– Не знаю. Подробности преступлений Потрошителя все равно что дьявольская симфония. В ней есть все: развитие и основная тема, мотив и репризы, но дирижирует сам сатана, а мы должны танцевать под его безумную музыку. – Ирен оттолкнулась от стены и выпрямилась. – В гостинице у меня есть словарь этого сатаны, и я покажу его вам. Вы узнаете то же, что узнала и я: подобные преступления и подобная жестокость не являются редкостью, хотя и не часто становятся достоянием публики. Даже мерзкое письмо Потрошителя о том, что он съел почку жертвы: «Было очень вкусно», – по-моему, так он заявил, – и такой прецедент уже был.

Она пошла было по коридору, но я ухватила ее за рукав:

– Миссис Нортон. Ирен. Вы не спросили, почему или откуда я так много знаю о лондонских преступлениях.

Она посмотрела на меня ясными глазами:

– Мы же заперли вас в комнате, чтобы вы изучали газеты и полицейские отчеты, пока я разговаривала с Брэмом Стокером. Вы быстро учитесь.

Это было великодушное, но неверное представление обо мне. Я не могла такого допустить:

– Я жила в Лондоне. Поехала посмотреть мир. И поработать в заведении Вест-Энда. Там было совсем неплохо. Я полагала, что мы находимся за тридевять земель от «бездны», как один американский писатель совсем недавно характеризовал Ист-Энд. Однако всех нас, девушек… буквально раздавили уайтчепелские убийства. Пусть мы были бесконечно далеки от них, стояли неизмеримо выше бедных проституток из Ист-Энда, жили в тепле и безопасности, в полном довольствии и даже при кое-каких деньгах, но…

– …вы были не менее уязвимы. – Ирен убрала мою руку, но не из-за отвращения, а в силу искреннего безразличия к моей роли профессиональной падшей женщины и деталям моей жизни, о которых я ей рассказывала. – Вряд ли Джек-потрошитель действительно «охотится на шлюх», но он знает, что общество ими пренебрегает, благодаря чему они могут стать беззащитными жертвами его нечеловеческого аппетита. А теперь он гуляет где-то среди французов, которые зовут его на свой манер: Жак-потрошитель.

– Вы думаете, что это один и тот же человек?

– Я думаю, что это одна и та же мания. – Она посмотрела на циферблат карманных часов. – Уже поздно. Нужно поспешить обратно в гостиницу. Скоро даже такой респектабельной паре, как мы, будет сложно поймать кэб.

С этими словами она замотала нижнюю часть лица шарфом, надела шляпу и предложила мне взять ее под руку.

Как странно! Я всегда считала себя независимой девушкой, типичной американкой, не нуждающейся в помощи или сопровождении джентльменов. Но теперь я была рада компании этой удивительной женщины в мужском костюме, которая помогала мне возвратиться в мир живых, в тепло и свет нашего отеля, – особенно после того, что нам довелось увидеть.

Охранник скупо кивнул нам, когда мы покидали морг.

Снаружи здания слышался плеск Сены о каменную набережную, будто где-то гигантский невидимый кот лакал сливки. Стремительно летящие облака цеплялись за башни собора Парижской Богоматери.

Мы пошли вдоль Сены в тумане, поднимавшемся от реки подобно прозрачной вуали. В этой дымке уличные фонари напоминали размытые звезды. Какая красивая, мирная картина лежала перед нами и какой ужас мы оставляли позади!

Я думала о том, что мне придется вернуться в дом свиданий, чтобы узнать имена и возраст убитых женщин, а также подробно расспросить об их привычках и особенностях. Музыкальный ум Ирен изо всех сил старался разглядеть закономерности в безумных действиях убийцы, и даже мне теперь было понятно, что в самых ненормальных проявлениях человеческой натуры должна заключаться та или иная логика.

Отзвуки наших шагов над тротуаром были похожи на стук медленно падающих градин. Анданте, анданте.

Мы не разговаривали. Через каждые четыре шага трость Ирен со стуком упиралась в камни мостовой. Словно звон треугольника в оркестре, легчайший звук терялся в бескрайней ночи, но вновь и вновь повторялся, размеренный, как бой часов на каминной полке.

Приблизившись к возвышающемуся бастиону собора Парижской Богоматери, мы услышали шорох шагов за нами.

– Я чувствую внезапную, но настоятельную потребность совершить религиозный обряд, – вдруг шепнула Ирен. – Скорее! В объятия святой матушки-Церкви!

Через боковые двери она втащила меня в гранд-даму всех готических соборов.

Я не была абсолютно уверена в том, что мы зашли сюда лишь в поисках укрытия. Внутри действительно было темно, за исключением крошечного огонька лампады за алтарем, похожего на красный глаз ночной крысы, да восковых свечей, горящих перед статуями святых.

В нос мне ударили запахи расплавленного пчелиного воска и обугленных фитилей, а также немного выдохшийся, но все еще едкий дым ладана, наполнявший эти своды в течение семисот лет.

Ирен тянула меня дальше, в боковой проход.

Наши шаги звучали как набат, но даже сквозь шум я слышала поступь человека, следовавшего за нами.

Ирен подвела меня к массивному главному входу, где мы проскользнули через крохотную дверцу в больших воротах. На открытом пространстве перед главным входом в собор теснились разнообразные постройки – древние и приземистые, – своеобразное архитектурное столпотворение.

Примадонна схватила меня за запястье и потащила за собой к темной массе строений.

В этот момент что-то с громким визгом ударило в стену здания перед нами, выбив град каменных осколков. Несколько камней царапнуло меня по щеке.

– Пуля, – прошептала Ирен и сунула мне в руку свою трость. – Внутри спрятан кинжал. Потяните за набалдашник, если придется использовать его. Скорее. Сюда.

Добежав до ближайшего здания, она толкнула то, что в неверном свете выглядело как сплошная стена, но оказалось дверью. Мы нырнули в абсолютную темноту.

Я потянула за резной набалдашник трости и услышала, как лезвие выскользнуло из ножен с резким металлическим свистом, словно бросая вызов тишине и темноте вокруг нас.

– Где мы? – прошептала я.

– Внутри, прячемся от того, кто в нас стрелял. Это все, что я знаю. – Примадонна снова подтолкнула меня вперед.

В темноте мы то и дело натыкались на непонятные поверхности и углы, но, к счастью, все препятствия были неодушевленными. Запах в помещении стоял сырой и затхлый. Несмотря на наше медленное и болезненное продвижение вперед, мы не производили ни малейшего шума, хотя с улицы до нас доносились какие-то звуки.

Ирен то толкала меня вперед, то тянула за собой. Очередная дверь подалась под ее напором, и наши каблуки застучали по истертым узким ступеням ведущей вниз лестницы.

И тут же мне в нос ударило два несовместимых запаха: прохладный поток подземного воздуха и тяжелый дух горячего воска. Обычно последний из них смешивается с ладаном и благовониями и наводит на мысли об алтарях и великих соборах Европы и Англии, воплощающих для меня само понятие Старого Света.

– Скорее же! – прошептала Ирен. – На этот раз медлить нельзя.

Я послушно поспешила за ней, вовсе не уверенная, что действительно хочу успеть туда, куда мы сейчас направлялись.

Но вскоре предвкушение неизведанного заставило меня забыть о страхе. В конце концов, я прибыла в Старый Свет именно за этим: узнать его тайны.

Наши подошвы скрипели по песку и пеплу, занесенному с улицы. Кто-то побывал здесь до нас: д́ухи свечей не зажигают.

Впрочем, мой американский скептицизм ни на мгновение не позволил бы мне поверить в духов…

Мы на ощупь пробирались в темноте. Почувствовав внезапный порыв еще более холодного воздуха, мы обе резко остановились, будто балансируя на краю пропасти.

Я услышала шорох одежды Ирен, затем чиркнула спичка и маленький огонек с шипением разгорелся, словно миниатюрный фейерверк для лилипутов.

– Вон там! Подайте мне огарок свечи.

Я заметила восковой цилиндр на влажной земле и бросилась вперед, чтобы поднять его, прежде чем спичка догорит.

Я схватила свечу как раз в тот момент, когда крохотный огонек погас.

Воск в моей руке был пугающе… теплым.

Снова чиркнула спичка, и я подошла к Ирен. В пляшущем свете она напоминала Мефистофеля: высокий цилиндр отбрасывал на каменную стену рогатую тень и делал мою спутницу выше, чем она была на самом деле.

Примадонна поднесла шипящую спичку к закрученному фитилю, который загорелся неохотно, будто бы устав от тяжелой работы прошлой ночью. В результате мы получили источник такого слабого света, что он скорее освещал нас, чем пространство вокруг.

– Посмотрите. – Ирен начала обходить помещение округлой формы. Наклонившись, она поднесла свечу к неровному земляному полу. – Расплавленный воск. Здесь горело множество свечей, а потом их унесли.

Она двинулась дальше и, подняв свечу, стала рассматривать что-то на грязной каменной стене.

Я подошла поближе.

– Красный свечной воск? Как будто кто-то так резко повел свечой, что брызги заляпали стену.

– Кровь, – возразила она. – Хотя действительно разбрызгана, как вы и описали.

– Значит, здесь кого-то убили?

– Не знаю. Здесь не так сильно пахнет кровью, как в борделе. Запах крови перебивается ароматом воска и чего-то еще.

– Вина?

– Нет, чего-то более едкого.

Ирен продолжала осматривать помещение по кругу, продвигаясь от одного темного участка к другому с отвагой солдата, бросающегося на врага.

Я была рада, что она взяла на себя роль ведущего. Обычно я предпочитаю командовать сама, но дух этой поразительной женщины совершенно пленил меня. Она не только одевалась как мужчина, но и вела себя столь же смело, как и любой из них.

Она снова опустила свечу, и я заметила в ее левой руке небольшой пистолет. Это зрелище привело меня в такой восторг, что я на мгновение пожалела, что не стала агентом Пинкертона, а выбрала ту профессию, которой занималась в последнее время.

Однако разве можно предугадать, куда приведут нас те или иные обстоятельства? Я оказалась здесь именно благодаря тем решениям, которые приняла в жизни, а нынешние приключения я не променяла бы ни на какие богатства, несмотря на пули, летающие среди каменных арок!

– Разбитое стекло, как и раньше, – заметила Ирен, поводив носком ботинка по земле. – Но ни запаха вина, ни пятен. Странно.

– Здесь же не винный погреб, – возразила я.

Она на секунду замерла.

– Очень хорошо, Пинк! Вино лишь отражает обстановку первого убийства, не более того. Оно просто оказалось под рукой. А земляные работы у Эйфелевой башни могли выполнять пьяницы, которые оставляли там пустые винные бутылки. В то время как здесь…

Внезапно она сделала быстрый шаг к стене. Я ахнула, когда свет выхватил из темноты что-то похожее на скелет.

– Там тоннель? – спросила я.

– Ниша. – В ее голосе слышалось удивление.

Я осторожно приблизилась. Если костлявый страж не встревожил Ирен, то и мне не стоит беспокоиться.

Тут я обнаружила, что череп, кости рук и берцовые кости перемешаны самым невероятным образом. Уложи их кто-нибудь в правильном порядке, и перед нами в самом деле предстало бы чудовище: монстр, сложенный из останков многих десятков людей.

– Это катакомбы, Пинк, – пробормотала озадаченная Ирен. – Возможно, перед нами склепы древних римлян или, что более вероятно, ранних христиан. Мы, должно быть, находимся прямо под собором. А это старинное место захоронения, на котором собор был построен.

– А власти знают об этом месте?

– Возможно, нет, но кто-то определенно знает и использует его для очень странных целей. – Ирен внезапно дернула рукой, в которой держала свечу, и та оставила длинный ряд капель расплавленного воска на каменной стене ниши. Он почти в точности повторял след брызг крови, который мы обнаружили раньше.

– Огарок становится слишком горячим, – сказала примадонна. – Нужно поскорее найти путь наверх, на улицу.

– А как же наш преследователь?

– Возможно, ему надоело за нами гоняться. – Она мрачно улыбнулась мне поверх слабого дрожащего огонька. – А возможно, он встретится нам на обратном пути. Будем решать проблемы по мере их поступления. А пока что я хочу лишь поблагодарить нашего таинственного преследователя за то, что посвятил нас в тайны этого подземелья.

Она взяла меня за локоть и безошибочно направила в сторону темного проема, из которого мы попали в склеп.

Свеча погасла у самого входа в тоннель. Я услышала, как огарок глухо ударился о землю, будто живое тело, только что испустившее последний вздох.

– Я пойду вперед, – прошептала Ирен в кромешной темноте. – У меня есть пистолет.

Глава двадцать восьмая

Оборотень в Лондоне

Я берусь за расследование, чтобы способствовать торжеству правосудия и помочь работе полиции.

Шерлок Холмс[73]

На следующее утро за завтраком в общей гостиной я смотрела на своих спутниц.

Ирен и Элизабет выглядели уставшими, но, что вызывало еще большее подозрение, обе старались не встречаться со мной взглядом. Нет ничего хуже любопытства, которое невозможно удовлетворить!

Я побарабанила пальцами по скатерти и потянулась за простой булочкой, хотя Ирен и заказала обильный английский завтрак: яйца, бекон, сосиски, шампиньоны, тушеные бобы и нечто вроде кровяной колбасы – видимо, исключительно в мою честь.

– Надо ускорить события, – заявила Ирен, подливая себе и Элизабет кофе.

Я продолжала пить свой чай.

– Нелл, именно ты можешь в этом помочь.

Я поперхнулась горячим «эрл греем»:

– И как же я «ускорю события»? Я совершенно ничего не понимаю в этих отвратительных убийствах.

Ирен расплылась в улыбке, уставившись на меня поверх своей чашки:

– Именно поэтому ты пойдешь к Шерлоку Холмсу и отдашься на милость его превосходных интеллектуальных способностей.

– Ничему я не отдамся! И вовсе не такие уж у него способности!

Подруга хлопнула в ладоши, захваченная новой идеей:

– Это замечательный план! Ты понесешь все свои записи мудрецу с Бейкер-стрит. Хотя сейчас он проживает… где? Скорей всего, в «Бристоле», чтобы быть поближе к принцу. Очень важно, чтобы ты отвлекла его, пока я буду вести собственное расследование.

– Вместе с Элизабет? – многозначительно спросила я.

– Возможно. Но твоя роль намного важнее. Только осведомленный и обладающий тонким умом человек сможет отвлечь великого сыщика. Однозначно, это придется сделать тебе! Помни, каждый момент, который ты продержишь его в заблуждении, ты подаришь мне и несчастным жертвам. Дело становится все хуже и хуже. Ты видела тело в морге, накрытое покрывалом. Только представь себе, что могло скрываться под этой простыней!

Ирен передернула плечами, будто на сцене, но я знала, что внутри она испытывает настоящий ужас. Моя дорогая подруга склонна чересчур драматизировать, но причины, лежащие в основе ее актерских трюков, неизменно серьезны. И искренни.

Я пристально посмотрела на Ирен. Выражение ее глаз было одновременно вопросительным и умоляющим.

Сложив салфетку, я бросила ее прямо поверх французского круассана, воздушного и пропитанного свежим маслом. Значит, мне предстоит принести в жертву свои убеждения и вступить в сговор с детективом-консультантом.

Но уж лучше с этим господином встречусь я, а не моя бедная подруга, обычно такая проницательная, но в данном случае находящаяся в полном неведении касательно того, как сыщик относится к ней на самом деле.

– Ты хочешь, чтобы я поделилась с ним своими записями? – спросила я, надеясь, что Ирен ответит отрицательно.

– Ну конечно! Они послужат приманкой. Он ведь не подозревает о многих очень важных деталях, знаешь ли.

– Знаю. – Я поднялась из-за стола. – Надеюсь, ты понимаешь, в какое невозможное положение меня ставишь. А еще я надеюсь, что за то время, пока я отвлекаю детектива, ты не совершишь ничего такого, что не пришлось бы по вкусу Годфри.

– Конечно, Нелл. Только то, что одобрил бы Годфри. – Она клятвенно приложила одну руку к сердцу, а затем прихлопнула ее другой рукой.

Однако ямочка в углу ее полуулыбки напомнила мне о том, что Годфри обычно одобряет куда больше вещей, чем я.

Мне всегда нравилась «Повесть о двух городах» Диккенса, поэтому, возможно, я и оказалась в роли жертвующего собой Сиднея Картона, высадившись из конного омнибуса у дверей отеля «Бристоль», готовая сдаться на милость Шерлока Холмса.

Сдаться в рамках военной хитрости, разумеется.

Но при этом я предпочла бы сравнивать себя с Квентином Стенхоупом, также известным под кличкой Кобра и участвующим в шпионской операции.

После секундного колебания я назвала свое настоящее имя портье у стойки регистрации и тут же была проинформирована, что гость под именем Шерлок Холмс в их гостинице не останавливался.

Что ж.

Я повернулась лицом к оживленному фойе, украшенному сверкающими люстрами вверху и сливками общества внизу.

Ладони у меня стали липкими от пота под темными хлопковыми перчатками.

Как же теперь быть? Не успела я начать и уже потерпела неудачу. Что я скажу Ирен?

Что детектив оказался невидимкой? Что мне не удалось найти его?

Вот уж нет!

Я отошла от стойки и возвышавшейся за ней позолоченной пагоды с отделениями для корреспонденции каждого из гостей отеля.

Не желая показывать своей растерянности, я стала подниматься по мраморной лестнице на второй этаж. Там у меня появится возможность собраться. «Собраться» – что за выражение! Как будто речь об отрезе ткани, которая вот-вот распустится, если ее аккуратно не подшить. Я решила во что бы то ни стало не распускаться.

Поднявшись, я пошла в том направлении, где на первом этаже находились двери гадкой лифтовой машины.

Табличка на стене оповещала, что доступ в эту своеобразную тюремную камеру есть и со второго этажа.

Итак. В лифте я смогу подняться наверх и найти номер, где два дня назад нас с Ирен развлекал мастер маскировки Шерлок Холмс.

Согласна, поступок крайне неприличный.

Но кто о нем узнает?

Я распрямила плечи и нажала на перламутровую кнопку вызова лифта.

Он управлялся оператором в униформе, который даже не посмотрел на меня. Судя по всему, в тех отелях, где останавливался принц Уэльский, персонал уже привык к дамам, разгуливающим без сопровождения.

Только представьте себе – меня приняли за падшую женщину! Впрочем, оно и к лучшему. Должна признаться, в безнравственном образе жизни есть и свои преимущества.

На пятом этаже я вышла из лифта и направилась к дверям, которые запомнила по нашему прошлому визиту.

К своему удивлению, я услышала, что из-за тяжелой деревянной двери доносятся нечеловеческий вой и крики. Они не прекратились и тогда, когда обладатель даже самых могучих легких должен был бы выбиться из сил, и я сообразила, что безумные завывания обладают некоей структурой и могут даже сойти за отвратительную музыку. Волынка? Нет. Скрипка, попавшая в руки умалишенного. Хотя верхний регистр этого инструмента под пальцами виртуоза способен воспроизводить мелодии неописуемой красоты, в неумелых руках скрипка издает звуки, очень напоминающие визг пилы по дереву.

Именно такие звуки, милосердно приглушенные дверью, доносились до меня. Как перекричать такой шум и объявить о своем присутствии, я не имела ни малейшего представления.

Не обнаружив звонка, я подняла зонтик и изо всех сил постучала в дверь.

Кошачий концерт продолжался. Впрочем, он звучал гораздо хуже воя нашего Люцифера, созывающего по ночам своих подружек. Наконец наступила пауза, и в блаженной тишине я подняла было руку, чтобы снова постучать, но тут дверь внезапно распахнулась.

Мой кулак, не встретив препятствия, чуть не врезался со всей силы во внушительный клюв, которым Господь вместо носа наградил мистера Шерлока Холмса, сыщика-консультанта.

– Ах! Вы напугали меня! – сказала я обвиняющим тоном.

– Вы стучали, – возразил сыщик.

– Прошу прощения, – автоматически извинилась я.

– И я прошу прощения. Мисс… Хаксли?

Мне выпало редкое удовольствие наблюдать изумление на лице самого известного сыщика в мире.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

– Используете силу дедукции и догадаетесь сами? – парировала я.

Мой вопрос, казалось, вернул ему обычное самообладание.

– Я догадываюсь, что вы присланы сюда с определенной целью, – решительно начал он. – Вас склонили к этой поездке во время завтрака, и вы подчинились, но без желания. Поговорив с портье, вы чуть было не ушли, но, поднявшись на второй этаж, решили не отступать. Вам не нравится жить во Франции, впрочем, вам нигде не нравится. Ваш отец был деревенским священником, но он уже умер. Вы близоруки, презираете роскошь, а также меня.

– Впечатляюще, – произнесла я ледяным тоном. – Могу я войти? – Я нарушала все мыслимые правила приличия, но решила, что готова на такую жертву ради подруги.

Шерлок Холмс резко рассмеялся и сделал шаг в сторону от двери:

– Вы эмиссар неотразимой мадам Ирен, которая, без сомнения, уже отвела соответствующие роли столь незначительным персонам, как мы с вами.

– Вот как! Вы признаете, что можете быть менее значимым, чем другие?

– Я самый смиренный из людей, мисс Хаксли, – ответил сыщик с улыбкой и поклоном, – до тех пор, пока не оказываюсь среди людей, которые сами забыли о смирении.

– Хм. Отлично. Ирен решила, что вас стоит ознакомить с моими записями и набросками с места убийства в доме свиданий. Хотя я не одобряю ее решения.

– Я тоже его не одобряю, – быстро отозвался Шерлок Холмс. – А вы, надо думать, вообще редко выказываете одобрение чему бы то ни было? – тут же предположил он, вздернув бровь.

– Возможно, вы будете столь любезны и объясните мне, как вы пришли к подобным выводам о моей персоне? Кстати, не то чтобы они верны.

Он кивнул и предложил мне присесть на стул у квадратного столика для игры в карты.

– В вашей манере держаться видна неуверенность. Мне жаль, но я не могу предложить вам более конкретного объяснения. Иногда достаточно простого наблюдения, чтобы многое понять. У вас на рукаве я увидел подсохшее пятнышко от яйца, что означает завтрак. Ботинки зашнурованы лишь до щиколотки, а не целиком – я заметил это, когда вы приподняли юбку, переступая через порог. И шнуровка, и ваш настрой в момент прихода сюда говорят о спешке и о том, что вы рассержены. Левый рукав запачкан чернилами, которые используют для книги регистрации отеля, а это значит, что вы разговаривали с портье, но, без сомнения, ушли озадаченной, поскольку я остановился здесь не под своим именем.

Я также заметил, что к вашему подолу пристало несколько волокон турецкого ковра яркого цвета, которым выстлан пол мезонина, а это указывает, что вы поднялись на второй этаж по лестнице, что, в свою очередь, говорит нам о вашей боязни пользоваться лифтом. Одежда и аксессуары исключительно английского производства указывают на то, что Францию вы не любите, хотя и прожили здесь уже несколько месяцев, о чем мне известно из моего визита в Брайони-лодж еще до побега вашей подруги Ирен Адлер. А раз уж вам не нравится в Париже, самом красивом из иностранных городов, то не понравится нигде. Ваш отец был деревенским приходским священником, что видно по папке, которую вы держите в руках: такую кожу дешевой выделки очень любят в сельских приходах Англии. То, что он умер, понятно по вашим перчаткам – настолько немодным, что их можно носить лишь в знак траура. Я подозреваю, что это последний из оставшихся предметов траурного гардероба, который вы носили по отцу, но вы намерены придерживаться этого стиля всю жизнь. К тому же такие перчатки практичны и на них не видно грязи. Также я заметил следы от пенсне на вашем римском носу, следовательно, вы близоруки. Весь ваш облик кричит о ненависти к роскоши, а то, что вы чуть не поприветствовали меня кулаком в нос, красноречиво говорит и об аналогичном отношении ко мне. Вопросы есть? Нет. Теперь давайте обсудим, под каким притворным предлогом вы сюда явились.

– Я не притворяюсь.

– Неужели? – удивился он. – Вам действительно не терпится поделиться со мной деталями преступления?

– Не совсем. Но Ирен на этом настаивала.

– А противиться ей невозможно, насколько я могу вообразить.

– Воображайте и дальше.

– Всенепременнейше. Впрочем, я весьма устойчив к женским чарам, мисс Хаксли, хоть вы и не спешите расточать их на меня.

– Ага, наконец-то вы попали в самую точку! Впечатляющая проницательность. – Я водрузила на стол свою папку. Вообще-то это была сделанная во Франции папка для эскизов из марокканской кожи – единственный предмет роскоши, который я позволила себе купить в Городе Света. Меня изрядно позабавило, что Шерлок Холмс решил, будто она принадлежала моему почившему отцу. Возможно, ему и в голову не приходило, что женщина способна купить себе что-нибудь для работы.

Мистер Холмс развязал тесемки на папке своими длинными пальцами. Небось возомнил себя Паганини, иначе каким же наглецом надо быть, чтобы втайне возжелать женщину, не принимая во внимание ее совершенную недоступность! Я оглянулась в поисках несчастного музыкального инструмента, но не увидела ни смычка, ни скрипки. Видимо, хозяин музицировал в спальне. Я поскорее прогнала мысли о спальне и скрипке из головы.

При первом же взгляде на мои эскизы мистер Холмс откинулся в кресле, поднес сложенные домиком костлявые руки к лицу и поднял брови:

– Это ваши наброски?

– Разумеется. В этом вопросе Ирен зависит от меня.

– Так я и подумал. – На его губах появилась тонкая ухмылка. – Как я завишу от Уотсона.

– Старина доктор наверняка желает только добра. – Уж я-то точно должна быть благодарна ему за информацию о неестественном интересе сыщика-консультанта к моей подруге. – Почему он не с вами?

– Если помните, я говорил вам, что любой врач может попасть под подозрение в деле об убийствах в Уайтчепеле?

– Конечно помню. Я ничего не забываю, потому что заношу все события в дневник. Но, в отличие от констеблей Лондона, парижская полиция не склонна обвинять в убийствах любого человека с медицинскими навыками.

– Это верно. – Он отвел взгляд, будто защищая меня от того, что ему довелось увидеть. – Здесь увечья не настолько… хирургические. Внутренние органы не… извлечены, как это было при убийствах в Уайтчепеле. – Сыщик посмотрел на меня прищуренным, настороженным взглядом, словно Люцифер. Я имею в виду нашего кота, а не Ангела тьмы. – Знаете ли вы о том, какие именно раны были нанесены жертвам в Париже?

– Разумеется, – смело ответила я. Если не слишком много болтать и при этом внимательно слушать, можно многое узнать. – Довольно жуткие.

Детектив забарабанил пальцами по скатерти. Мне было неприятно видеть, что привычка, которую я до сих пор считала исключительно, если можно так выразиться, адлерианской, имеет воплощение и в шерлокианской форме. У них не было ничего общего, у этих двоих, кроме естественного соперничества, все равно как у кошки с собакой. Разумеется, Ирен была элегантной, аккуратной и загадочной кошкой, в то время как мистеру Холмсу я отвела бы роль слюнявой и шумной ищейки с отвратительными манерами.

– Я думаю, Уотсон действительно мог бы приехать, – вдруг заявил он с легким сожалением. – Но от меня требовало секретности столь высокопоставленное лицо, что даже старый добрый доктор был сочтен угрозой делу. – Он снова скользнул по мне взглядом – будто бритвой по ремню для правки. – Вы хоть представляете, каких людей может привести в ярость ваше с этой оперной авантюристкой вмешательство в расследование этих страшных убийств?

– Не представляем, – призналась я. – Но у нас тоже есть высокопоставленные клиенты, перед которыми мы в ответе.

– В самом деле? – Он подался вперед. – Скоро я узнаю, что это за клиенты, хотя догадки у меня уже есть. Я уверен, что наши покровители имеют одинаковые причины беспокоиться. Служить сильным мира сего всегда нелегко. Они требуют преданности, в то время как сами от природы не способны к ней, как ваша подруга поняла из истории с королем Богемии. Итак. Она по-прежнему настаивает на том, чтобы непрофессионально вмешиваться в чужие дела, вместо того чтобы дарить миру свой великолепный голос, не так ли?

– Она долгое время работала частным сыщиком, возможно, даже подольше вас, начиная с агентства Пинкертона в Америке. То, что к ее услугам прибегают высокопоставленные лица, – вполне закономерно. Что же касается ее привычки «непрофессионально вмешиваться» в чужие запутанные дела, то и вы беретесь за работу как частный детектив, а не официальное лицо. Вы тоже, не побоюсь этого слова, любитель.

– Хотел бы я посмотреть, как вы обсуждаете эту тему со стариной Уотсоном, мисс Хаксли. Даже не знаю, который из вас стал бы энергичнее защищать своего компаньона.

– Вряд ли я когда-нибудь буду заниматься чем-то таким, на что вам захочется посмотреть, мистер Холмс. А что касается Ирен и ее вокальных данных, то это истинное призвание, сродни духовному, и очень тяжкий труд. Оперная сцена отняла бы у нее всю энергию и время, но теперь это невозможно, поскольку ей приходится жить инкогнито благодаря вам и королю Богемии!

– Может быть, вы и правы, но ведь она простила его. Возможно, она сможет простить и меня.

– Сомневаюсь. Лично я вас не прощу.

Детектив засунул большой палец в кармашек жилетки и приготовился возразить мне. Судя по всему, он ошибочно решил, будто я пришла сюда исключительно для того, чтобы обеспечить его материалом для его любимых упражнений в искусстве спора.

– Так это события, произошедшие прошлой весной, помешали ее оперной карьере? Или тот факт, что она вышла замуж за Годфри Нортона? – прищурился он.

– Годфри призывает ее продолжить сценическую карьеру! Как вы могли предположить обратное?

– Ах вот как, призывает? Значит, он не просто симпатичная мордашка. Не сомневаюсь, Нортон весьма дальновиден в том, что касается женщин. В конце концов, нанять машинистку для конторы в Темпле было по тем временам очень смелым шагом.

– Годфри взял меня на работу скорее из доброты, чем из смелости, хотя он не испытывает недостатка ни в физической силе, ни в силе характера. Я еще не встречала джентльмена, обладающего таким набором достоинств: он благородный, мудрый и – да, галантен с дамами, как рыцарь Круглого стола. Редкое качество, особенно в наши дни, – с вызовом бросила я.

– Действительно, нечасто встретишь того, кто заслуживает столь высокой оценки здесь, на грешной земле. Удивительно, что вы сами не вышли замуж за такого достойного человека.

– Что за возмутительное предположение, сэр! Годфри бы такое и в голову не пришло, в то время как я, осиротевшая дочь священника, и вовсе не могу мечтать о ком-то настолько превосходящем меня по положению.

– А опозоренная оперная певичка, значит, подошла ему по положению?

– Нет никакого позора в том, чтобы ожидать от людей лучшего, чем они могут предложить, – горячо вступилась я за подругу. – Король был человеком, желавшим замуровать Ирен в четырех стенах для собственного удовольствия и лишить ее радости пения. Годфри же, напротив, поощряет ее возобновить оперную карьеру.

– А почему ей вообще необходимо поощрение? Возможно, теперь ей больше не хочется посвящать долгие часы упражнениям, репетициям и выступлениям, раз уж она познала семейное счастье. Ведь, как я полагаю, ее поспешное замужество привело к семейному счастью?

– Замужество было поспешным лишь из-за ваших грязных уловок и козней этого гадкого богемского кронпринца! – Меня переполняло возмущение. – Ирен лишилась настоящей свадебной церемонии в присутствии друзей и… мм… близких друзей только потому, что вы измотали ее погоней за той фотографией. А фотография, между прочим, была сделана исключительно по настоянию короля. Ирен хранила ее лишь как напоминание о своей неуместной увлеченности сей высокородной особой. Только человек с нечистой совестью мог подумать, что она использует вещественное доказательство их прошлых отношений, чтобы расстроить свадьбу короля и несчастной Клотильды.

– И мадам Адлер никогда не ставила этот брак королю в вину?

– Совсем наоборот! Она была в восторге, что ей наконец открылась правда: король готов отказаться от настоящих чувств ради брака по расчету и при этом ожидает, вопреки всем понятиям чести, что она вступит с ним в порочащую ее связь.

– Раз уж на то пошло, как такая достойная женщина вообще могла увлечься этим человеком?

– Вы не видели их вместе, мистер Холмс. Он боготворил ее. Любая женщина, которой выказывают столько почтения, может ошибиться.

– Вот именно – любая! Но мы с вами говорим о женщине непревзойденного ума, обладательнице ангельского таланта. Как она могла, пусть на секунду, позволить себе обратить внимание на такого человека, как кронпринц Богемии? В этом нет никакого смысла.

К этому времени детектив уже сидел, подавшись вперед, и забрасывал меня вопросами, как адвокат, допрашивающий заключенного.

Я сделала глубокий вдох. Ловко же он вытащил из меня оправдательную речь в пользу Ирен! В своем рвении защитить подругу я выболтала намного больше о ее прошлой и настоящей жизни, чем позволено знать таким господам, как Шерлок Холмс.

Я смотрела в его прозрачные серые глаза, горящие огнем спора, и понимала, что попала в его ловушку.

– Никакого смысла, мистер Холмс? – Я позволила своему гневу поулечься и добавила в голос льда. – Человеческие существа не умеют жить в соответствии с чистыми законами логики, хотя, возможно, сыщики-консультанты именно так и поступают. Уже тот факт, что вы задаете подобный вопрос, означает, что ответа вы никогда не поймете. У вас поразительный ум, но совсем нет сердца, поэтому в этом мире вам постоянно будут встречаться загадки, которые вы, со всей вашей логикой и дедукцией, разгадать не сможете.

Он откинулся на спинку стула и перевел дух, будто только что преодолел гонку с препятствиями против невидимого соперника. Не осмеливаюсь предположить, что соперником выступала я. Похоже, на самом деле он спорил с Ирен – через меня, какой бы скромной заменой я ни являлась. Я заметила, что у меня дыхание тоже стало неровным. Удивительно, что различия в понимании мира могут вызывать столь сильные эмоции.

Когда мой собеседник вновь подал голос, тон его был холодным и отстраненным.

– Я соглашусь с вами в том, что мы действительно говорим на разных языках. Итак. Покажите мне ваши школьные этюды, мисс Хаксли. Я так понимаю, что вы были присланы сюда в качестве отвлекающего маневра? Что ж, отвлекайте меня. – Однако выражение лица сыщика говорило о том, что очень немногие вещи в этом мире на самом деле способны отвлечь его.

– Я не утверждаю, что обладаю талантом художника, – несколько резко ответила я, – но, по крайней мере, я всегда стараюсь точно передать детали. – Из папки я вытащила пять набросков, выполненных на картоне. – Та комната в доме свиданий, где произошли убийства, была застелена ковром с довольно необычным черным фоном. Его поверхность хорошо сохранила отпечатки всех ног, мистер Холмс, не хуже, чем если бы кто-то прошелся по влажной земле. Поэтому я зарисовала все отпечатки, записала их размеры, а потом воспроизвела их в натуральную величину.

– Размеры! Отпечатки! На коленях в комнате ужасов, делая зарисовки! – Его голос триумфально звенел, но глаза буквально пожирали мои неказистые «школьные» наброски. – Вы совершенно новая порода ищейки, мисс Хаксли, – пробормотал он. – Так уж повелось, что я считаю следы ног краеугольным камнем искусства сыщика, особенно если такие следы можно каким-то образом сохранить. Я написал небольшой труд под названием «Изучение отпечатков ног с заметками об использовании парижского гипса для их сохранения». Парижский гипс на самом деле – самый обычный гипс. Как вам возможно известно, под гранитным основанием города находятся богатые залежи этого материала, именно поэтому его называют парижским. Что касается моей монографии, ле Виллар переводит ее на французский язык, чтобы полиция этого города также могла найти хорошее применение своему гипсу. Это инспектор обратил ваше внимание на отпечатки в комнате? – Как обычно, перед тем, как задать вопрос, Шерлок Холмс забросал жертву ненужными сведениями, чтобы сбить ее с толку.

– Увы, нет, – с радостью возразила я. – Это Ирен догадалась, что на черном ковре могут остаться следы ног, подобно тому как на черном бархате остаются следы легчайшего прикосновения пальцев; любая женщина, которой хоть раз приходилось иметь дело с бархатом, поняла бы это моментально.

– Разумеется. Мое собственное знакомство с черным бархатом не простирается дальше оконных гардин, которые делают из более жесткого материала: на нем не так заметны отпечатки. Я разочарован, что ле Виллар пропустил настолько интересную улику. Дилетанты! Вся парижская префектура успела пройтись по ковру, прежде чем ле Виллар остановил их и задолго до того, как я прибыл во Францию. Я изучил отпечатки, когда осматривал комнату, но к тому времени их было не меньше, чем на поле для игры в регби.

Я заинтригован тем, что вы увидели, пока следы были еще свежими, – продолжал он, вытаскивая еще один из моих набросков, которыми еще несколько минут назад был готов пренебречь. Теперь же он рассматривал мои работы с трепетным почтением, словно это были потерянные этюды самого Рембрандта. – И когда именно вам и вашей подруге удалось оказаться на месте преступления?

– Примерно через три – пять часов после совершения убийства, я так полагаю.

Детектив поводил указательным пальцем по одному из рисунков:

– Я видел несколько следов от женской обуви, но здесь изображен отпечаток ноги полицейского, прибывшего на место преступления одним из первых, как мне кажется. И это не ле Виллар: он изучал мои методы работы и достаточно умен, чтобы не топтаться по уликам. Хотя он и был связан по рукам – или, в данном случае, по ногам. А это чей? – Он приподнял следующий набросок.

– Той, кто обнаружил жертв. Мисс Пинк. Это отпечаток ее домашней туфли.

– Я знаком с мисс Пинк и обеими ее туфлями. – Холмс откинулся на спинку стула и стал похлопывать себя по карманам, будто бы что-то искал. – Что вы думаете о ней?

– Я? Вы желаете знать, что я думаю? А я полагала, что думать – это ваша работа, – не удержалась я от язвительной реплики.

– Так оно и есть. Но вы оказались на месте преступления одной из первых, а я всегда внимательно отношусь к показаниям свидетелей. Часто они замечают намного больше, чем сами осознают.

– Я все прекрасно осознаю. Мисс Пинк – дерзкая молодая особа из Америки, которой нравится вести скандальный образ жизни. Судя по всему, она происходит из довольно приличной семьи, за исключением злобного отчима, поэтому мне непонятно, как она могла по собственной воле избрать для себя столь отвратительный путь.

– На самом деле, мисс Пинк – загадочный персонаж, хотя на месте убийства она оказалась по чистой случайности. А это?

– Ботинок рабочего. Не могу сказать, как или когда этот след там появился. Если только…

– Если только что?

Я замялась. Оживленные вопросы детектива навели меня на не совсем приятную мысль. Я хотела бы поделиться этой мыслью только с Ирен, но она была далеко, проворачивая какие-то секретные дела с Элизабет. Сколько у нее еще секретов от меня?

– Если только что, мисс Хаксли? Да ладно вам! Вы неплохой наблюдатель. Поделитесь же вашими догадками.

Неплохой наблюдатель! Школьные рисунки!

– Если только, мистер Холмс, кресло, на котором нашли свою смерть обе женщины, не было доставлено в ту комнату в сам день убийства, специально для… мм… церемонии, запланированной на вечер. Чтобы установить этот предмет мебели, понадобился бы по крайней мере один рабочий.

Вездесущие пальцы Холмса забрались под отворот моей папки и достали эскиз того самого кресла, о котором мы говорили.

– Рабочий или даже двое. – Он изучал рисунок, который дался мне так нелегко. – Признаюсь, мне не хватает Уотсона. Он наверняка смог бы сообщить нам что-нибудь по поводу этого устройства.

Я вспомнила, как много месяцев назад тайком читала в приемной доктора Уотсона его рукопись, где он описывал Шерлока Холмса как мыслящую машину, чуждую любым эмоциям, даже любви между мужчиной и женщиной. Освобождает ли это детектива от похоти, которая правит многими мужчинами? Если мужчина, неспособный любить женщину, все еще может желать ее, то, возможно, он будет готов и убить?

– Это хорошо для вас и плохо для него. – Я с ужасом поняла, что проговорила вслух свою мысль: признание сыщика в неведении относительно назначения кресла, которое может быть известно его другу, говорит в его пользу. Как это глупо – высказывать одобрение человеку, который и без того придерживается о себе столь высокого мнения!

Шерлок Холмс одарил меня таким холодным и властным взглядом, что тот мог бы остановить Аттилу на полном скаку. К счастью, я дочь английского викария, и менее впечатлительна, чем гунны.

– Я была очень разочарована в принце Уэльском после всех этих событий, – решительно заявила я. – Важно не высокое положение, которое кто-то занимает, а приверженность высоким идеалам в жизни.

– И в смерти, – добавил он, подразумевая убийства, которые послужили поводом для нашей встречи. – Знание, мисс Хаксли, – продолжал он сурово, – всегда превосходит невежество, и не важно, каким путем это знание получено. Впрочем, я согласен с вами: чем меньше человек подвержен невоздержанности и всяческим страстям, тем полнее он может посвятить себя служению науке, мыслительным упражнениям и борьбе с теми порочными душами, что разрушают жизнь, возмущают общество и даже убивают.

– В самом деле? Вы согласны со мной? И кто же эти порочные души, которые вы подозреваете в парижских убийствах?

– Среди нас ходят люди, столь увлеченно сеющие зло, что их необходимо остановить любой ценой. – Он приподнял мой эскиз гадкого кресла. – Даже если придется узнать предназначение вот этого.

– Вы правы, – поспешно согласилась я. Хоть мне и был неведом способ использования дьявольского «кресла цирюльника», я не сомневалась, что он мне не понравится.

Детектив снова посмотрел на рисунок, не видя его, потом поднялся:

– Вы на самом деле оказались отчасти полезны. Можете сказать мадам Ирен, что я поблагодарил вас за возможность ознакомиться с эскизами.

Я тоже встала, убирая свои скромные подношения обратно в папку:

– Могу сказать, а могу и не сказать. Я не прислуга. Ни ее, ни ваша, сэр.

– Прошу прощения, на любезности не осталось времени. – Он продолжал стоять. – А теперь, если позволите, у меня много работы.

Я собралась было уйти, чувствуя себя подмастерьем композитора, которого великий маэстро ласкает одной рукой и наказывает другой, мучимый страхом, что ненароком выдал ему секрет «Неоконченной симфонии»[74].

Потом я остановилась:

– Вы не рассказали мне о том, кого подозреваете, сэр. Я уверена, что самый известный сыщик-консультант должен иметь кое-какие идеи.

– Вы хотите знать имена подозреваемых, мисс Хаксли? – Он начал потихоньку оттеснять меня к выходу. – В деле Джека-потрошителя, этого обделенного воображением мясника, подозреваемых было больше, чем нот в симфонии. В их числе находились и обычные люди, и сумасшедшие. Кожаный Фартук, так называли одного из подозреваемых, – самый известный из них. Он действительно вселял ужас в детей и читателей сенсационных газетенок. Кроме того, ходило множество слухов, что преступления совершили «иноземцы» – в данном случае, евреи, поляки или русские. Крестьяне-иммигранты из Восточной Европы заполонили Ист-Энд и принесли с собой обычаи, значение которых часто понималось местными жителями совершенно неправильно. Так что среди подозреваемых числились и сапожники, и ритуальные палачи. Некоторые были связаны с Америкой и Россией. И с Францией.

Помимо того, существуют традиционные подозреваемые, о которых полиция вспоминает в первую очередь, когда совершаются жестокие, но непонятные преступления: религиозные фанатики, борющиеся с грехом, либо сбежавшие сумасшедшие.

В данном случае есть вероятность, что мы имеем дело с подпольным врачом или же с тем, кто владеет медицинскими навыками: другими словами, с человеком, имеющим какое-то образование и умения, а такие люди обычно не становятся подозреваемыми в убийствах.

Развивая эту захватывающую тему, необходимо упомянуть о многочисленных слухах, которые крутятся вокруг людей, намного превосходящих обычных врачей по званию: аристократов и даже особ королевской крови.

Я только цокнула языком, привыкши верить, что кровь королей заслуживает некоторого почтения. Но потом я подумала о Берти и об этом его столике или диване – как его назвала Ирен, «ложе любви», – а также вспомнила слухи о его сыне.

– Особы королевской крови не всегда заслуживают восхищения, – признала я с чувством гадливости.

– Без сомнения, вы поняли это после знакомства с королем Богемии, – отозвался сыщик. – Я имел честь общаться с представителями многих королевских семей, мисс Хаксли, в ходе своих расследований. Некоторые из них достойны восхищения, некоторые нет. В этом они не слишком отличаются от обычных людей.

Но давайте вернемся к личности господина, которого называют Потрошителем. Я признаюсь вам, что не понимаю, зачем ему понадобилось расчленить стольких несчастных ночных обитательниц Уайтчепела. Будто он совершал убийства лишь для того, чтобы попасть на первые полосы газет. Его преступления – просто бессмыслица, и я уверен: когда я поймаю Потрошителя, в моих руках окажется неизлечимый сумасшедший, не менее жалкий, чем его жертвы.

Но кто именно является этим сумасшедшим… свидетели расходятся в показаниях. В соответствии с их взволнованными рассказами, это человек около сорока лет, ростом немного выше пяти футов, темноволосый, выглядит и говорит как иностранец, одет в потрепанную одежду. Кожаный Фартук, например, был евреем-сапожником, ростом пять футов четыре дюйма, с темной шевелюрой и усами. В ходе долгого допроса оказалось, что у него неоспоримое алиби, после чего он был назван «безумным евреем» и отпущен.

Потом полиция опросила свидетелей, которые видели в Уайтчепеле мужчину тридцати семи лет, ростом пять футов семь дюймов, с темными усами и бородой, в пиджаке, жилетке, брюках, шарфе и шляпе. И с иностранным акцентом.

Элизабет Страйд перед смертью видели в компании мужчины пяти футов и пяти дюймов, со вкусом одетого в, заметьте, визитку и черную шляпу. Меньше чем через час после этого ее встречали уже с другим мужчиной, ростом пять футов шесть дюймов, по виду мелким служащим, в сюртуке и брюках, средних лет, крепко сбитым и чисто выбритым.

А еще спустя полчаса ее видели в третьем месте с человеком, которого полицейский констебль описывает как мужчину двадцати восьми лет, ростом пять футов шесть дюймов, смуглого и с небольшими усиками. Он был одет в черное пальто, под которым виднелись белый воротник и галстук, на голове у него была жесткая фетровая шляпа, а в руках он нес завернутый в газету предмет.

– О мистер Холмс! Это так напоминает сцену из «Алисы в Стране чудес», – не смогла удержаться я. – Все так странно и так зловеще, как Морж и Плотник[75], которые ведут устриц на съедение. А описания мужчин, настолько различные, все равно имеют много общего.

– Дальше будет «всё страньше и страньше»[76]. – Проницательные серые глаза детектива сияли. Я поняла, что ему, как и Ирен, нравится – нет, необходима – увлеченная аудитория, пусть даже состоящая из одного человека. – Дайте мне еще минуту, мисс Хаксли.

Пока он упражнялся, пытаясь запутать меня, я с удовольствием впитывала новую информацию, которую потом смогу передать Ирен. Я только надеялась, что мне удастся связать эти новые данные с репортажами в газетах и увидеть более полную картину произошедшего.

– Главным свидетелем по этому делу является человек по имени Израэль Шварц, – продолжал рассказ Шерлок Холмс. – Ему повезло, что его не включили в список подозреваемых, но показания были настолько интригующими, что он избежал обычных наветов, ложащихся на плечи его соплеменников в Уайтчепеле. Через пятнадцать минут со времени последнего свидетельства он видел женщину, которую он потом опознал как Элизабет Страйд, разговаривающей с мужчиной на углу Бернер-стрит. Мужчина был возрастом около тридцати лет, ростом пять футов и пять дюймов, бледной кожей лица…

– Бледной! – воскликнула я.

– Именно! В первый раз встречается такое описание. Темные волосы, небольшие каштановые усы…

– Каштановые!

– Да. Круглолицый и широкоплечий. Он был одет в повсеместно распространенные темный жакет и брюки и носил кепку с козырьком. Он схватил женщину и потащил ее куда-то, но ей удалось вырваться, хотя при этом мужчина и толкнул ее на землю. Она вскрикнула пару раз, но негромко.

Сердце у меня колотилось. Я представила, как лежу на холодной сырой земле; дыхание прерывается от удара о мостовую, так что я могу лишь негромко скулить.

– Пока все это происходило, Шварц заметил человека, стоящего на противоположной стороне улицы. Пять футов одиннадцать дюймов…

– Просто гигант, – заметила я.

Шерлок Холмс нахмурился, недовольный тем, что я перебила его повествование. Ему, похоже, было необходимо пересказать этот инцидент, так как его разум, по всей видимости, прокручивал его снова и снова, как сцену из пьесы.

– Мужчина, толкнувший Элизабет Страйд на землю, крикнул: «Липски!» – высокому мужчине на противоположной стороне. Шварц решил, что тот предупреждает сообщника о его, Шварца, присутствии, и убежал. Но, по его словам, никто за ним не погнался.

– Ох. Звучит как приключенческий роман.

– Газеты подумали точно так же, – язвительно заметил Холмс. – Примите во внимание, что в то же самое время портовый рабочий по имени Джеймс Браун видел мужчину и женщину на Фэрклоу-стрит, рядом с Бернер-стрит. Мужчина прижал женщину к стене и стоял, склонившись над ней, с поднятым кулаком. Он был пяти футов и семи дюймов ростом, крепкого телосложения, одет в длинное темное пальто.

Через пятнадцать минут Браун доходит до своего дома и слышит крики: «Полиция!» и «Убивают!». В это же время Луис Дымшитц, еврей-ювелир из России, заметил, что его верная лошадка, которую он направил в один из дворов на Бернер-стрит, чего-то боится. Он увидел на земле кучу тряпья, пригляделся получше и понял, чт́о перед ним. Тотчас же он поднял шум. Когда прибежали полицейские, тело было еще теплым.

Я вздрогнула:

– Помню, что читала об этом в газетах. Лошадка, наверное, почувствовала смерть, а ее хозяин был убежден, что убийца все еще находился на месте преступления, когда он обнаружил тело. Этот безумец знает, как оставаться невидимым, либо же умеет хорошо менять внешность.

– А свидетели – все равно что облака, заслоняющие собой луну. Их восприятие неустойчиво, поэтому и образ убийцы постоянно меняется. Это дело печально известно тем, что подозреваемых в нем куда больше, чем жертв. Полиция нашла слишком много людей, подходящих под все возможные описания убийцы. – На мгновение на лице сыщика будто бы отразились все мучения и разочарования лондонской полиции. Потом выражение его поменялось, и он посмотрел на меня с некоторой лукавинкой: – Этого будет достаточно, чтобы занять вас и ваш дневник на некоторое время. Хорошего вам дня, мисс Хаксли. Благодарю вас за крайне любопытный визит. Перечисление целого хора подозреваемых прояснило мои мысли. И разумеется, если вы все еще охотитесь за наиболее вероятным из невероятных кандидатов, прошу не забывать и о вашем покорном слуге – обо мне.

С этими словами он захлопнул дверь, оставив меня задыхаться от возмущения в коридоре.

Глава двадцать девятая

Заблудшая душа

Еще одна его страсть – необходимость постоянного перемещения, движения, цыганская любовь к бродяжничеству. Он хвастается тем, что совершил много великих переходов пешком – это за его-то недолгую жизнь. Даже в Париже он, бывает, иногда просто встает и уходит, чтобы бесцельно бродить часами, а то и днями. Кажется, он так же легко и бездумно мог бы ходить на протяжении месяцев и даже лет.

Заметки для себя

Из желтой тетради

Он покинул отель.

Я замечаю это, едва проснувшись.

Ему никогда не нравилось спать под лепными потолками.

Преисполнившись отчаяния, я бросаюсь в парижское утро.

Куда может податься волк в человечьей одежде?

Странно, что существо, столь великолепно оснащенное для жизни в примитивнейших условиях, может оказаться таким беззащитным в самом цивилизованном из городов.

Я знаю, что он беззащитен. Я чувствую это спинным мозгом.

Я удивляюсь себе: веду себя как мать-медведица, чей детеныш случайно выбрался из берлоги.

Я хожу, я ищу, я скрежещу зубами и взываю к небесам. Мой заблудший детеныш, такой сильный, такой слабый. Ничто не должно навредить ему.

Никогда и ни к кому не было у меня родительских чувств, отчего моя безумная паника кажется еще более нелепой.

Утренний Париж бурлил вокруг меня: консьержки подметали пороги и перебрасывались приветствиями с попрошайками и продавцами хлеба. Конные омнибусы, запрудившие улицы, то и дело останавливались, чтобы подобрать или высадить пассажиров.

Где? Где?

И вдруг я понимаю. Я разворачиваюсь и быстро шагаю к реке. Лишь одно место в Париже близко его расколотой на части душе. Лишь в одном месте соединяются святость и язычество, столь необходимые для его существования.

Шагая, я осознаю, что теперь мои мысли созвучны мыслям зверя. Теперь я не могу потерять его, потому что наконец понимаю его, наконец думаю – нет, чувствую – как он.

Чувство безграничной власти опьяняет, как абсент, как опиум. Как безумие.

Наконец я могу спустить зверя с поводка.

Глава тридцатая

Джек-потрошитель

Но главнейшая особенность аномалий церебрального происхождения заключается в том, что они необычайно часто ведут к безнравственным и даже уголовным деяниям.

Рихард фон Крафт-Эбинг. Половая психопатия[77]

Из дневника

– Вот, Пинк. – Ирен Адлер Нортон вышла из спальни тяжелым шагом и с таким же выражением лица.

Горничная уже прибрала остатки завтрака, и на столе осталась лишь скатерть бельгийского кружева. На эту элегантную поверхность примадонна и положила книгу, столь тонкую по сравнению с другими, что я приняла ее за томик стихов.

Я потянулась к книге, но Ирен предупреждающе накрыла ее рукой:

– Это опасное чтение.

Я могла лишь предположить самый зловещий вариант:

– Пособие по черной магии?

От моего ответа строгое выражение ее лица смягчилось скупой улыбкой:

– Разве все мы не мечтаем, чтобы жизнь была такой простой? Чтобы можно было встретить трех макбетовских ведьм и услышать предсказания своего будущего? Нет, в этой книге сокрыто большее зло, но едва ли хоть отчасти сверхъестественное. Мне почти хочется, чтобы оно было таковым. – С этими словами она выдвинула боковой стул и села за стол.

Я пристально изучала ее лицо:

– Вы отослали мисс Хаксли… Нелл, чтобы показать мне эту книгу с глазу на глаз?

Примадонна медлила с ответом. В ее настроении чувствовалась все та же трезвая сосредоточенность, какую я заметила прошлой ночью, когда, изучив тело неизвестной жертвы, убитой возле Эйфелевой башни, мы стояли за дверями покойницкой парижского морга. Ирен была необыкновенно энергичной и ловкой женщиной, но сейчас, как и в тот момент, она казалась такой подавленной, что я чувствовала гораздо более глубокие черты ее натуры.

Это приводило меня в замешательство. Я никогда раньше не встречала женщину, которой бы так восхищалась и на которую так сильно хотела бы походить. Однако в тот момент я поняла, что совсем ее не знаю. Да и знает ли ее вообще кто-либо?

И конечно, я испытывала легкую зависть. Почему я не подошла для столь захватывающего поручения, как встретиться со знаменитым и самым лучшим сыщиком и попытаться перехитрить самого Шерлока Холмса? Без сомнений, я лучше годилась для такой работы, нежели славная, но прискорбно оберегаемая мисс Пенелопа Хаксли! Желание Ирен защитить свою английскую подругу почему-то вызывало у меня негодование. С другой стороны, меня бы никогда так просто не впустили в парижский морг без связей Ирен, хотя в конечном счете я пробралась бы туда как-нибудь по-своему. Мне всегда удавалось преодолеть любую преграду, сколь бы трудной она ни была.

– Мисс Пинк, – наконец со вздохом сказала Ирен, используя имя, как умелый наездник – кнутовище: слегка касаясь нервного скакуна, но добиваясь большего результата, чем приносят все те жестокие удары, которые этим животным пришлось вытерпеть за историю человечества.

О, она была даже лучше, чем я могла себе представить!

– Вы помните жуткие раны, что были нанесены той несчастной женщине? – продолжала она тихим и нежным, словно колыбельная, голосом. И вновь ее необычная сдержанность предупредила меня, что мы вступаем на опасную территорию. – Нам выпала возможность увидеть те ужасы, которые скрывают от большинства женщин – для их же блага, как нам говорят. Теперь вам придется узнать еще больше и много хуже. Мы не можем двигаться дальше, пока вы не прочитаете эту книгу. Но хотите ли вы этого после всего увиденного?

Я привыкла сразу бросаться в атаку и искать ответы, лишь потом обдумывая последствия. Но из-за мрачного тона Ирен и выражения ее лица подобное поведение выглядело безнадежно глупым.

Я раздумывала. Моя безрассудная погоня за знанием жизни во всей ее красоте и уродстве привела меня в это место и к этому моменту. Причиной тому, несомненно, была моя самостоятельность с ранних лет. Но, даже обладая живым умом, женщины мало что могут предпринять, оставшись без покровительства отца или мужа. Это вынудило меня опуститься до образа жизни, способного внушить отвращение большинству женщин. Там я нашла неожиданную свободу и способ обеспечить себя без вечного рабства на фабриках и за прилавком.

Теперь мне представилась возможность узнать такое, о чем даже не подозревает большинство женщин и что известно лишь немногим мужчинам. Хочу ли я этого?

Да, хочу. Я бросила взгляд на истрепанную и покрытую пятнами картонную обложку, оберегаемую изящными пальцами Ирен, будто созданными играть полонез на бидермейеровском рояле.

По словам примадонны, под ее ладонью лежало абсолютное зло. Зло, готовое ринуться сквозь порталы моих глаз и заполонить разум. Я столько всего повидала, так почему бы не узнать больше? Воинствующая наивность Нелл, закрывающая восприятие, словно свадебная фата до пола, не для меня! Я потянулась к книге, и пальцы Ирен расслабились.

Меня охватило чувство неистовой силы. Однако, подвинув к себе книгу и открыв ее, я ощутила гораздо большее потрясение, чем ожидала. Дьявольский том был написан на немецком! Как и большинство американцев, я знала только один язык: разговорный английский. В смятении я подняла взгляд.

– Немецкий мало чем отличается от английского, – уверила меня Ирен. – Позвольте буквам, словам и воображаемым звукам струиться сквозь глаза и разум. Вы начнете понимать отдельные слова и фразы. Потом я переведу, чтобы вы поняли все остальное. К злу лучше приближаться исподволь, смотреть на него краем глаза.

Я кивнула и последовала ее совету.

Записи были короткими, только в один абзац, иногда в два или самое большее в три; все пронумерованы. Но даже в рунах иностранного языка проступал смысл. Начиная понимать его, я оценила метод, каким Ирен собиралась подвести меня к немыслимому. Она медленно подвинула стул ближе, пока мы не оказались бок о бок, словно сокурсники. Указывая пальцем на слово, она произносила его по-английски. Смысл становился все яснее. И не успела я опомниться, как всё поняла.

Я откинулась на спинку стула. Мой голос нарушил тишину:

– Ваша способность быстро понимать иностранный язык поразительна! Вам, несомненно, под силу… помочь Нелл разобраться в этом.

– По смыслу – да. В плане эмоций – нет. Она действительно старая дева. Я замужем, а вы… вы женщина, которая заставила себя погрузиться в темную сторону жизни по причинам, которые мне трудно понять, но которые кажутся мне неоспоримыми. Мы обе умудренные жизнью особы.

Я опустила взгляд, не желая оспаривать ее оценку и все же сожалея о ней.

– Старая дева. То есть деятельная, но довольно несведущая. Сможет ли Нелл когда-либо превозмочь свое невежество?

– Она уже немного опоздала, хотя и не осознает этого. Думаю, нужен достойный джентльмен, чтобы исправить ситуацию. Я не хочу насильно знакомить ее с вещами, к которым ее не подготовили воспитание и натура.

– Мы действительно по-прежнему зависим от достойного джентльмена – в наше время и в нашем возрасте? Вы поэтому и вышли замуж за Годфри?

Ирен пожала плечами:

– Недостойные джентльмены не приносят пользы никому, кроме самих себя. Я когда-то, как и вы, Пинк, заблуждалась, осмеливаясь жить вне «подобающих» женщине рамок. В ходе погони за оперной карьерой я попала в артистические круги. Когда все думают о тебе самое худшее лишь потому, что ты стремишься преуспеть в своем искусстве, быстро учишься жить без оглядки на чье-либо мнение, кроме собственного. Это и есть настоящая свобода. Я не искала богатых спонсоров, когда пела, и вышла за Годфри не из-за статуса жены.

– Почему же вы тогда вышли за него?

– Потому что… он принимает меня не только такой, какой я была, но и какой я буду.

– Сомневаюсь, что какой-либо мужчина вообще сможет принять меня такой, какая я есть, – сказала я довольно мрачно, поскольку была достаточно юной, чтобы по-прежнему мечтать о хрустальных туфельках, даже если они ужасно неудобные.

– Возможно, кто-нибудь сможет, – улыбнулась Ирен, – когда вы будете собой.

Я посмотрела на нее хмуро, желая спросить, что она имеет в виду, и испытывая соблазн тоже исповедаться… но подобная откровенность была опасна, учитывая мое положение. Склонившись над столом, примадонна похлопала меня по руке:

– Что касается пути, на который вы решились, но пока не особо его стыдитесь, к несчастью Нелл, – возможно, сначала надо встретить множество недостойных джентльменов, чтобы распознать достойного.

Я покраснела. Ничего не могу с этим поделать. Я с детства заливалась краской, даже не испытывая стыда. Причем я ненавидела эту реакцию организма всю свою жизнь, но она оказалась весьма полезным качеством. Женщину, неспособную краснеть, сложно недооценивать, а быть недооцененной – это мое главное оружие в мире, полном недостойных джентльменов и даже некоторых недостойных леди.

Я с шумом захлопнула книгу.

– Прояснилась одна ужасная вещь. Джек-потрошитель – не выдумка. Он реален. Обычный преступник, помоги нам Господи. Признаюсь, я и раньше видела его тень в домашних деспотах, аферистах, во всех низких и развратных мужчинах, но никогда в столь смертоносной форме.

– Если он не один в своем роде, вам должно быть очевидно кое-что еще.

Я задумалась. Хотя я продолжала вести себя как ни в чем не бывало, прочитанное до сих пор вызывало у меня внутреннюю дрожь, тем более что каждая новая жертва была похожа на меня все сильнее. Однако Ирен нащупала нить разгадки, и будь я проклята, если мне не хватит ума понять ее.

– Если он не один в своем роде, – повторила я медленно, словно доказывая математическую теорему, – есть причина и шаблон его поведения. И об этом говорится в книге. Если он… не единственный, значит – если знать, как на это смотреть, – его действия можно предсказать.

– Браво, Пинк! Каждый, кто приближался к Джеку-потрошителю, воздвигал его на пьедестал как самого ужасного монстра, которого когда-либо видел мир. Но он лишь последний по счету монстр, которого видел мир. Как только мы осознаем это, мы поймем, что он не так уж непобедим.

– И вы думаете, что мы, две женщины… три женщины, можем поймать его?

Наши глаза встретились: шутки закончились.

– Думаю, мы должны его поймать, потому что никто больше этого не сделает.

Нелл вернулась к нам через час. Ее ключ скребся в замке, словно коготки изгнанного из комнаты пуделя.

Ирен бросила на меня взгляд и побежала открывать дверь.

Нелл ворвалась в гостиную, как тот самый воображаемый пудель. На этом сходство и закончилось, хотя ее шляпка была повязана немного криво, а щеки – то ли от свежего воздуха, то ли от волнения – горели тем густым оттенком, из-за которого я получила свое детское прозвище. Ее руки были голыми – перчатки, что она надела утром, висели на поясе в специально предусмотренном для них кольце.

Не говоря нам ни слова, она прошла к столу и с шумом швырнула на него свой портфель из искусственной кожи.

Я никогда раньше не видела ее такой хорошенькой; она выглядела лет на десять моложе, совсем как школьница.

– Ох, Ирен, я писала всю поездку в омнибусе от самой гостиницы «Бристоль», стараясь ничего не упустить. К счастью, у меня прекрасная память еще с дней в Темпле с Годфри.

– Дней в Темпле с Годфри? – спросила я, изумленная фразой.

Она замолчала, отцепляя маленький блокнот в серебряной оправе от цепочки на поясе.

– Скорее! Мне нужна ручка, карандаш, что угодно! – воскликнула она почти повелительно, извлекая свое пенсне из маленького серебряного футляра на другой цепочке.

Ирен бросилась к столу у окна, в то время как Нелл открыла портфель и выложила на стол свои заметки.

Наконец она по-учительски посмотрела на меня поверх очков:

– Я несколько месяцев работала у Годфри машинисткой в Иннер-Темпле. Кстати, это было до того, как он начал встречаться с Ирен.

– Вы работали в Темпле? – Я не могла сдержать изумления в голосе. – Вы, должно быть, стали одной из первых женщин на этой должности.

– Я была самой первой машинисткой в Темпле, – уточнила она без особой гордости. – И то лишь благодаря проницательному уму Годфри, который понял, что пишущие машинки скоро станут обычным делом. К тому же он был единственным адвокатом, решившимся нанять меня, а не клерка-мужчину.

Ирен ушла в свою спальню в поисках письменных принадлежностей. Проверив, не возвращается ли она, Нелл доверительно произнесла:

– В то время у Ирен были свои причины интересоваться передвижениями Годфри: она думала, что он имеет отношение к ее расследованию.

Так, значит, Ирен не впервые посылала мисс Хаксли разузнать об интересующем ее человеке! Но Нелл в качестве шпиона?.. Она мне казалась совершенно неспособной на ухищрения, однако, возможно, в этом и была вся суть.

Ирен впорхнула в гостиную, сжимая в руке целый букет из ручек и карандашей.

– Замечательно! – Нелл повернулась ко мне. – У вас есть под рукой газетные сообщения о преступлениях?

Настала моя очередь спешно нырять в чемодан, где я хранила объемную стопку газет.

Когда мы все втроем вновь собрались за нашим круглым столом (я начинала чувствовать себя рыцарем), Нелл уже сидела и листала тонкие страницы своего оправленного в серебро блокнота.

– Я так полагаю, визит в отель к мистеру Холмсу оказался успешным, – сказала Ирен, глядя, как ее подруга тянет чистый лист бумаги из своего портфеля и начинает переписывать заметки из крошечного блокнота.

– Успешным, но я не осмелилась делать заметки в его присутствии. Он монотонно перечислял весь длинный список мужчин, которых видели с женщиной, убитой в Уайтчепеле. Очевидно, что он знает все до мельчайших подробностей, и в придачу много такого, о чем не писали газеты.

И еще он сказал, что подозреваемые в убийстве связаны с другими странами, включая Францию. Меня поразило, насколько близки, хоть кое в чем и отличаются, описания возможного преступника в разных странах. Если составить список всех особенностей подозреваемого, можно было бы сделать портрет, который указывал бы на единственного человека, – объявила Нелл.

Я уже вытряхивала тонкие журналы, где были зафиксированы ужасы Уайтчепела со всеми подробностями и иллюстрациями. Впрочем, после визита в парижский морг отвратительные изображения мертвых женщин казались мне детскими рисунками.

– И… – Нелл оторвала взгляд от своей работы; ее лицо раскраснелось от энтузиазма. – Напоследок он упомянул, что сам стал подозреваемым! Все может быть.

– Шерлок Холмс? – спросила я, не в силах поверить.

Ирен присела к нам.

– Его могли видеть на улицах переодетым, когда он выслеживал Потрошителя. Сомневаюсь, что он поделился бы с тобой, если бы его действительно подозревали всерьез.

– Ага! Считаешь, он хотел ввести меня в заблуждение? – спросила Нелл. – Но я не уверена на все сто, что он не волк в овечьей шкуре. Кому легче совершить набег на стадо, чем не его предполагаемому пастырю?

Даже я к этому времени поняла, что у мисс Нелл имеется сильное предубеждение против Шерлока Холмса по какой-то пока скрытой от меня причине.

Ирен добродушно засмеялась, показывая, что ей знакома эта странная предвзятость:

– Шерлок Холмс, несомненно, испытывает легкое презрение к женщинам, свойственное его полу, но, к счастью, редко встречающееся у мужчин в относительно молодом возрасте и с хорошим состоянием здоровья. Шерлок Холмс в качестве Потрошителя… это был бы мировой скандал – боюсь, слишком дикий, чтобы оказаться правдой. Но в книге говорится, что мужчины, не пользующиеся популярностью у женщин, гораздо опаснее самых отъявленных распутников.

– В какой книге, Ирен? – спросила Нелл, оторвав взгляд от копирования.

– В немецком томе, что мы купили в книжном киоске возле собора Нотр-Дам. С тех пор я успела немного с ним ознакомиться.

Нелл очаровательно сморщила свой высокомерный римский нос:

– «Psychopathia Sexualis». Даже латинское название звучит по-научному, занудно и претенциозно. Почему бы не сделать название на немецком, как и весь текст?

– Полагаю, что психиатрия, которая изучает эту область, описывает феномен латинскими терминами, чтобы врачи и ученые всего мира могли понять проблему.

– И никто, кроме них, конечно же! – Мисс Хаксли была возмущена: судя по всему, она стала настоящим асом в искусстве возмущения еще задолго до встречи со мной. – И что же они говорят, эти всемирные мудрецы с их тайными сообществами, секретными книгами и терминологией?

Ирен посмотрела на меня, как бы намекая, что пришла моя очередь отвечать на язвительные вопросы Нелл. Сама примадонна откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. Я догадалась, что она надеется что-нибудь почерпнуть из нашего дальнейшего разговора. Она действовала как военачальник, который, расположив войска, наблюдает за сражением с высокого холма и видит такую объемную картину, какая едва ли доступна пехотинцу.

Итак. Как прикажете рассказывать совершенно невинной женщине, старше меня на несколько лет, об извращениях, описанных в невразумительной и, без сомнений, справедливо очерненной книге мистера Крафт-Эбинга?

– Книга исследует поведение кровожадных безумцев, – начала я.

– Вы читаете по-немецки? – спросила Нелл ревниво. – Я лично читаю только на английском, – заявила она, демонстрируя всем своим видом, что этого вполне достаточно для любого здравомыслящего человека.

– Не очень хорошо, – призналась я, – но в книге нашлось несколько интересных моментов. Похоже, какими чудовищными ни были действия уайтчепелского Потрошителя, многие мужчины совершали подобное и раньше. И вот что важно: хотя эти мужчины чрезвычайно, отвратительно безумны и способны на нездоровые зверские деяния, большинство из них весьма успешно прячутся среди других людей, будучи последними, кого стали бы подозревать.

– Как Шерлок Холмс!

– Я бы не сказала, что он прячется. Нет, эти мужчины выглядят настолько обычными, что почти незаметны. Они не обладают большим умом, но очень коварны, когда поглощены своей манией. В женском обществе они чувствуют себя неуверенно. Тем не менее, когда они решаются на свои отвратительные преступления, ничто не способно их сдержать. Даже… помните ужасное письмо, предположительно от Джека-потрошителя? Где говорится, что он съел почку жертвы?

– Да, – сказала Нелл с содроганием. – Он неправильно написал слово «почка». Кажется, «почька», вот где ужас! Даже ребенок не сделал бы такой грубой ошибки.

– Верно, Нелл, – отметила Ирен. – Но, думаю, Пинк обратила внимание не на грамотность Потрошителя, а на его каннибализм. Что, как следует из этой интереснейшей книги, не такая уж редкость у подобных мужчин.

– Но… те, о ком говорится в книге, должно быть, из Германии. Между подозреваемыми в уайтчепелских убийствах и этой страной нет никакой связи, в отличие от Америки, – тут Нелл осуждающе посмотрела на нас, – России, Польши и Франции.

По тону мисс Хаксли было понятно, что все четыре страны она считает варварскими по сравнению с исключительностью Британской империи.

– Как интересно, – иронично заметила Ирен. – Мне как раз доводилось бывать в Америке, Польше и Франции.

– Послушайте, – произнесла я. – Вынуждена оспорить ваши предположения, что Америка кишмя кишит порочными убийцами.

– О, а как насчет ваших диких краснокожих?

– Почти все они сегодня трудятся на Буффало Билла, – парировала я шутливо, – и неплохо на этом зарабатывают. Но не нужно верить во все эти фальшивые погони и перестрелки шоу «Дикий Запад». Для Соединенных Штатов все это далекое прошлое.

– А разве дикари индейцы не снимали скальпы невинных женщин и детей, как и белых мужчин, которые сражались с ними? И разве они не мастера пыток? Я слышала истории об этом.

– Истории… – начала я, готовая защищать свою родину, но Ирен Адлер Нортон неожиданно выпрямилась.

– Это правда. Несколько лет назад в Америке несколько женщин из приграничной области погибли ужасной смертью от рук индейцев. – Она посмотрела на меня. – Пострадав от ран, похожих на те, что мы видели у женщины в морге.

Нелл уткнулась носом в свои записи, сжав губы в ученическом старании; иначе она поинтересовалась бы, откуда нам с Ирен известно, как выглядят эти раны.

Я поняла, что наш разговор принес внезапные дивиденды, которых и ждала Ирен: совершенно новый взгляд на убийства, заразившие Лондон, словно чума, а теперь, очевидно, переместившиеся в Париж.

– Брэм Стокер, – сказала Нелл, сосредоточенно делая записи, – упоминал, что пересек Атлантику с Буффало Биллом. А вдруг вместе с ними в том путешествии был какой-нибудь краснокожий?

Ирен размышляла вслух о настоящем, а не о прошлом:

– Павильоны Всемирной выставки вокруг Эйфелевой башни соседствуют с иностранными экспозициями. Как вы думаете, там есть индейская выставка?

Пока Нелл ломала голову над неожиданным вопросом, Ирен наклонилась ко мне, прошептав:

– Нельзя упускать из виду те выстрелы в нас возле Нотр-Дам. Конечно, стрелявший промазал, но сейчас я думаю: что, если это было сделано специально? Хотел ли он приманить нас или, наоборот, отогнать от катакомб? В любом случае это лишь ставит нас перед новым фактом: павильон с ковбоями, индейцами и стрельбой – это главное в шоу Буффало Билла «Дикий Запад». Разве оно сейчас не в Париже? Когда труппа была в Лондоне?

У меня перехватило дыхание. Трудно вообразить краснокожего, разгуливающего по улицам Лондона и Парижа! И все же я выросла на леденящих душу историях о злодеяниях индейцев против колонистов Дикого Запада, о невинных женщинах и детях, подвергшихся самым жестоким пыткам и зверствам перед смертью и после нее.

Правда, та эпоха в истории Америки почти закончилась, но мог ли какой-нибудь странствующий воин сойти с ума, как мужчины из книги герра Крафт-Эбинга? Как быстро мы забываем совершенно дикие привычки примитивного человечества, сохранившиеся в нашем цивилизованном мире, несмотря на все наши усилия искоренить подобную порочность! Пусть на Восточном побережье Америки и появилась цепочка крупных городов, способных конкурировать с европейскими столицами, мы не могли забыть дикое сердце западных штатов и центральных прерий, по большей части завоеванных и усмиренных, но еще поколение назад необычайно свирепых.

При наличии подобной вероятности подозрения, что столь цивилизованные люди, как Шерлок Холмс или Брэм Стокер, могут оказаться Потрошителем, превращались в абсурд, каким и выглядели с самого начала.

– Брэм Стокер, – задумчиво произнесла Нелл, – в любом случае наименее вероятный кандидат, несмотря на его присутствие в том дискредитирующем доме, где произошло первое парижское убийство. Большинство подозреваемых на роль Потрошителя были заметно ниже пяти футов и пяти дюймов.

– Как и жертвы, – напомнила нам Ирен. – Кроме Мэри Джейн Келли, женщины ростом пять футов и семь дюймов, которая временами называла себя Мари Жаннетт и утверждала, что один из клиентов возил ее в Париж.

– Келли, – повторила Нелл, старательно переписывая свой запутанный список. – Был подозреваемый по имени Келли. Он приехал во Францию незадолго до смерти Мэри Джейн, и полицию особенно заинтересовали его перемещения. Он был драпировщиком по профессии, обойщиком мебели, но стал жертвой ничтожной работы и дурных привычек. – Она наконец оторвала взгляд от своего списка и взглянула на наши ошеломленные лица. – Что? В чем дело?!

Пенелопа Хаксли, возможно, была самой раздражающе невинной женщиной во всей Франции и, может быть, даже на всей планете, но дурой она не была.

– Ох, – сказала она наконец, понимая, что едва не упустила дьявольскую связь с пресловутым «ложем любви». Она прижала руки к покрасневшим щекам.

Во всяком случае, у меня появился партнер в мучительном девичьем искусстве заливаться краской.

Глава тридцать первая

Грехи сына

Состояние его представляло пеструю смесь первичного бреда преследования (черти, антихрист, преследователи, бред отравления, преследующие голоса) и величия (воображает себя Христом, искупителем мира), рядом с этим совершенно импульсивные нелепые поступки.

Рихард фон Крафт-Эбинг. Половая психопатия

Я нахожу его под статуей Девы Марии, промокшего и дрожащего, после первой церковной службы и незадолго до следующей.

Вокруг нет ни души. Огромные кафедральные колонны возвышаются вокруг нас, словно сталактиты и сталагмиты, слепленные в просторной пещере веками из застывшего воска, обратившегося камнем в жалкое подражание Мидасу.

Мне выпало жить в этом мире благовоний, восковых свечей и ханжества, но в моих венах – дикость степей и неугомонность наездников Востока. Теперь моя святая вода – кровь, а не вино.

– Что случилось? – мурлычу я, обнимая его, как матерь-Церковь – грешников.

Зубы у него стучат; пресловутая сила превратилась в ошметки. Так и Бог христиан умножает слабость.

– Я распят, – шепчет он на знакомом нам обоим языке.

Трудно дать духовный совет демону.

– Расскажи, что тебя беспокоит. – Мне наплевать на всех. Ну, почти. Кроме одного человека. Но с этим отклонением я разберусь потом. – Расскажи, что тебя беспокоит, – ласково повторяю я. В конце концов, он животное, и реагирует на простые вещи. Простые грехи. Простой обман, простую ложь.

– Я разрываюсь! Я разрываюсь, – плачет тот, кто заставлял плакать других. Он в смертельном ужасе.

– Ш-ш… Почему?

– Я летел с охотником. Над деревянными крышами, над золочеными куполами церкви, над болотом и елями, горами и башнями, над крышей мира. Я видел, как парю над куполом Храма, и Дьявол искушал меня упасть на камни, впасть в грех. Я видел, как парю над куполами, величественными золочеными куполами в большом золоченом городе, я держался благодаря собственной святой силе и сбрасывал Дьявола на камни и в вечное пламя. Я попаду на Небеса или в ад? Что есть святость? Что есть сила?

– Они едины. Сила есть святость. Святость есть сила.

– А грех?

– Грех – это… спасение.

– Да, да! Мы чувствовали это в моей родной деревне. Мы должны грешить, чтобы спастись.

Я пожимаю плечами. Мне знакома только первая часть этого высказывания, которому все мы служим на протяжении всей жизни. Мы должны грешить или терпеть грехи других. Всё остальное – заблуждение.

Он запускает свои руки – когти – в спутанные волосы на висках, глаза безумные, как у дикого жеребца.

– Я пришел из глухомани, я месяцами бродил в поисках спасения. Я явился в этот каменный город и другие подобные города в поисках таких же грешников и святых.

Но их в́ина слабы, как и их желудки. Их лошади скованы, а женщины… женщины отказывают им или требуют плату! В моей деревне было совсем по-другому, – добавляет он заплетающимся языком. – Никто не напивается сильнее, не скачет быстрее и дальше, не поет громче, не танцует дольше, не ругается крепче и не любит сильнее женщин, податливых женщин, женщин, которые не могут отказать…

Мой взгляд скользит вверх, к самодовольной улыбке Девы Марии. Она тоже отвергала его, но он этого не видел.

– Это чужеземный город, – успокаиваю я его. – Ты пришел изучить чужеземные города и понять, чего ты можешь в них достичь.

Как и я.

– Я пойду в самый лучший чужеземный город. Я достигну большей власти, чем у любого правителя. Я вознесусь так высоко, что низвергну их всех вниз.

Он неуклюже прислоняется к стене и делает долгий глоток из пузатой керамической бутылки. Он пьет, словно там вода, но я знаю, что даже маленький глоток обратится обжигающим жидким пламенем.

– Я должен пойти к цыганам, – говорит он, – стегать их лошадей, слушать их скрипки, спать с их женщинами. Мой разум кричит от тишины этих городов, от этой каменной брусчатки, храмов Господних и публичных домов. Я согрешил. – Он зарывается бритым мальчишеским лицом в огрубевшие руки, которыми сжимал грубый деревянный крест. Самое интересное, что его страдание неподдельно.

Он очень молод, с широкими набыченными плечами, среднего роста, но наделенный грубой силой, которая возрастает от его изменчивых эмоций и неизменно крепкого пойла. Даже он сам не знает, сколько ему лет. Он думает, что около двадцати, плюс-минус несколько лет.

Крестьяне так забавны, так неиспорченны.

Глава тридцать вторая

Шерлок-разрезатель

Э. не обнаружил ни малейших следов душевного волнения и не дал никаких объяснений относительно мотивов и подробностей своего ужасного злодеяния. Это был психопатический субъект, у которого по временам отмечались подавленное настроение и отвращение к жизни.

Рихард фон Крафт-Эбинг. Половая психопатия

Свет проникал в мою комнату узкой полоской из-под двери, но благодаря луне и фонарю за окном я могла рассмотреть время на своих карманных часах: два часа ночи.

Хотя сердце у меня бешено стучало, разум говорил, что сей феномен необходимо исследовать.

Нырнув ногами в ледяные домашние туфли и надев хлопчатобумажный халат, я медленно открыла дверь.

Тяжелые петли не скрипнули. У меня было время, чтобы увидеть всю картину: Ирен с распущенными волосами сосредоточенно изучала документы о Потрошителе и мои записи при свете масляной лампы.

Я шаркнула ногами на пороге, и она подняла глаза, одновременно прижимая палец к губам.

Меня пронзило удовольствие: она не хочет, чтобы здесь была Элизабет. Когда я скользнула в пустое кресло рядом с подругой и подняла брови, вернулось наше прежнее равновесие.

На столе лежал не только мой старательно составленный список подозреваемых и их особенностей, но и новые листы, исписанные крупным петляющим почерком Ирен.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

Она ответила тоже шепотом:

– Пытаюсь определить, кем из подозреваемых был Шерлок Холмс.

Я поджала пальцы ног в домашних туфлях. Мало того, что Ирен доверилась мне, а не этой выскочке Элизабет-Пинк, она еще и пыталась втянуть Шерлока Холмса в ужасы Уайтчепела!

Я не могла вообразить более счастливого момента, разве только если бы Квентин Стенхоуп вошел в дверь и присоединился к нам.

– Рост – это ключевой момент, – сказала Ирен. – Кроме последней женщины, на которую, очевидно, напали, когда она лежала в постели, все жертвы были невысокими. Ты понимаешь, что это значит?

– Конечно, на них было проще наброситься.

– На улице. И, – добавила она для себя, – во время акта.

Акт. Я была достаточно информирована, чтобы знать: речь идет не об отделении театрального представления. Большего я знать не хотела, но, возможно, все-таки придется.

– Я не понимаю, Ирен.

– Ты же поняла мои… выводы о странной мебели в доме свиданий?

Я кивнула, как студентка, отвечающая выученный урок:

– Это было нечто вроде кровати, предназначенной для аморальных целей, чтобы… джентльмену, – в этот момент я подумала о толстом Берти и едва не поперхнулась, – не приходилось ложиться. Или чтобы он мог опереться на поверхность и не напрягаться. Чрезмерно. В любом положении.

– Замечательно! В любом случае ты уловила суть. Но в Уайтчепеле, где люди ранга принца Уэльского обычно не появляются, женщины в большинстве случаев не ложатся. Ты понимаешь, что я имею в виду? – Она посмотрела на меня с легким беспокойством.

– О! Ты хочешь сказать, как овцы. В Шропшире. Почему ты не говоришь об этом прямо? Они всегда… стоят.

– Я не знала, но, очевидно, ты в курсе. Овцы. Да. Но в Уайтчепеле Потрошитель опускал женщин на землю, уже перерезав им горло. Они были мертвы еще до того, как падали, и, слава богу, ничего не чувствовали, когда он приступал к своей настоящей работе.

– Расчленению.

Она кивнула.

– У нас в деревнях есть люди – мужчины, я полагаю, – которые время от времени расчленяют животных. Бедных тварей находят в полях. На них нападают мужчины того же сорта, что убивают женщин?

– Не знаю, Нелл. Крафт-Эбинг отмечает, что юные мальчики, которые мучают и убивают животных, часто переключаются на уничтожение высших форм жизни.

– Я рада, что не читаю по-немецки, – сказала я с содроганием.

– Но ты жила в Шропшире, и, очевидно, тебе уже доводилось мельком видеть работу того или иного «потрошителя».

– Верно. В Шропшире всякое бывает. Так что ты, Ирен, думаешь о Шерлоке Холмсе в Уайтчепеле?

– Только то, что он был в явно невыгодном положении. Как и у Годфри, его рост намного выше среднего.

– Как и у Квентина, – заметила я самодовольно.

– Но Квентина не было в Уайтчепеле. Как и Годфри. Однако мы знаем, что Шерлок Холмс там был, потому что он сам тебе сказал. Зачем, как ты думаешь?

– Хотел поставить меня в тупик?

– Он хотел и меня поставить в тупик. И предупредить нас, что занимается этим делом с самого начала. И дать понять, что круг подозреваемых на роль Потрошителя больше и шире – и выше, – чем мы можем подумать.

– Таким образом?..

– Таким образом, я ищу Шерлока Холмса в Уайтчепеле. Уверена, что он ходил туда в гриме. Возможно, даже несколько раз. Подозреваю, в переодетом виде его действительно описали в качестве возможного убийцы. И подозреваю, что это его сильно позабавило. Я также подозреваю, что, если мы определим, где и когда он был опознан, пусть и ошибочно, мы узнаем намного больше о более вероятных подозреваемых в преступлениях.

– А как насчет безумного драпировщика, который сбежал во Францию?

– Мы, безусловно, должны его найти, но пока не знаю как.

– Значит, ты не считаешь, что Шерлок Холмс действительно виновен? – Я не смогла скрыть разочарования в голосе.

Подруга наклонила голову, обдумывая идею с той же беспристрастностью, с какой сам Шерлок Холмс размышлял над имитацией отпечатков пальцев.

– Этого нельзя исключать. Мистер Холмс демонстрирует столь же необычное отсутствие эмоций, какое необходимо для совершения таких мерзких деяний. Он человек, гонимый бешеным энтузиазмом, но способный впадать в глубочайшую меланхолию. Во многих смыслах он типичный актер, как Генри Ирвинг. Бедный Брэм! Посвятил себя этому монстру тщеславия, талантливому, но жестокому ко всем вокруг. Только Эллен Терри[78] смогла выдержать его чудовищное потакание собственным слабостям, и она весьма изящно с ним справляется.

– Не думаю, что все эти театральные люди имеют отношение к делу, хотя меня бы очень развеселило привлечение Сары Бернар к числу подозреваемых.

Ирен засмеялась, зажав рот ладонью:

– Сара в поисках жертвы в Уайтчепеле. Вот это комедия!

– Она иногда одевается в мужскую одежду, как и ты.

– Кстати, – Ирен вновь посмотрела на меня, – женщина, переодетая мужчиной, тоже могла совершить преступления. И в этом случае с ростом не было бы проблем! Слава богу, что точно известно наше местонахождение, мое и Сары, во время осеннего кошмара. Ведь ты видела нас обеих в то время? Ты и есть наши алиби.

– Хм-м, – протянула я, как всегда, если не могла помочь ничем более существенным.

Ирен передвигала страницы, как части головоломки:

– Нет, Нелл. Как ни увлекательны спекуляции на эту тему, я предпочитаю вернуться к строгим фактам. И они совершенно прозрачны. Есть лишь один подозреваемый, который может оказаться Шерлоком Холмсом, и он имеет отношение к делу третьей жертвы, Элизабет Страйд.

– Она единственная была просто убита.

– Да, если перерезанное горло можно назвать «просто убита». – Подруга снисходительно улыбнулась мне. – Впрочем, в деле уайтчепелского Потрошителя это действительно было благом. – Она порылась в записях и положила два листа поверх друг друга. – Если помнишь, Нелл, Лиз Страйд в ночь ее смерти видело больше всего людей.

– Занятых в ее отвратительной профессии, ты имеешь в виду.

– Послушай, Нелл. У этих женщин была собственная жизнь и помимо способа, которым они зарабатывали свои гроши. Кстати, Лиз получила в тот день шесть пенсов, прибравшись в нескольких апартаментах на Флауэр и Дин-стрит. Женщина, присматривающая за гостиницей, где убирала Страйд, заплатила ей, когда они выпивали в пабе «Голова королевы».

– Честно заработала шесть пенсов и тут же пропила их.

– Это были дружеские посиделки с женщиной, давшей ей работу. Мужчины точно так же каждый день обмывают подобные сделки, и никто их за это не порицает.

– Только не я.

Ирен вздохнула: я прервала ее речь.

– В любом случае в шесть часов вечера Лиз Страйд была в «Голове королевы».

– Которой королевы? Я имею в виду голову. Одной из жен Генриха Восьмого, которую ты собираешься играть?

– Я не знаю, в честь какой обезглавленной королевы назван бар! – нетерпеливо воскликнула подруга. – Это не относится к делу. Важно, что следующими, кто видел Лиз Страйд, были цирюльник и поденщица, знакомые с ней. Они встретили ее в ночлежке на углу Флауэр и Дин-стрит в семь или восемь вечера. Лиз позаимствовала щетку для одежды, так как собиралась выйти в город, и оставила поденщице отрез бархата, чтобы та им занялась.

– Бархата?

– Бархата. У Мэри Энн Николс была дамская шляпка. У Энни Чэпмен – два гребня, отрез красного муслина и что-то наподобие конверта с двумя сигаретами в кармане, который Потрошитель вспорол, как и ее тело. Пропали два или три медных кольца, которые были у нее на пальцах. Он взял кольца явно не с целью наживы, поскольку они не имели ценности. Этот убийца вторгся в каждый закоулок их жизни. У бедняжек почти ничего не было, но они ценили то, что имели. Включая жизнь, полагаю.

Я ничего не могла сказать в ответ. Пошелестев бумагами, я посмотрела на раздвижной занавес в алькове Элизабет.

– Она спит как убитая, – сообщила Ирен едва различимым шепотом. – Она страдает от свойственных юности перепадов энергии, когда силы быстро заканчиваются, если событий слишком много.

Я кивнула. Мы не настолько юные, а значит, теперь снова работаем вдвоем, как это было в Лондоне и, надеюсь, снова будет здесь, в Париже.

– Смотри, – сказала я, вновь возвращаясь к своей роли ищейки. – В этой газете говорится, что в одиннадцать вечера Лиз Страйд видели два разнорабочих возле «Герба каменщика». С ней был мужчина в черной визитке, котелке и с густыми черными усами. Боже мой. Они обнимались и целовались под дождем. Ужасно неуместно.

– Дождь? Или объятия и поцелуи?

– И то и другое. – Мне не хотелось показаться предвзятой, выделяя что-то одно.

Ирен бросила на меня свой самый ироничный взгляд:

– А потом был продавец фруктов с подходящим именем Пэкер[79]. В течение следующего часа он что-то продал женщине, которая выглядела как Лиз Страйд, и мужчине среднего роста со смуглым лицом.

– О! – сказала я, забежав глазами вперед по строчкам. – Верно. Именно Лиз Страйд мужчина сделал странное замечание.

– Которое случайно услышал второй разнорабочий на Бернер-стрит незадолго до полуночи. – Ирен принялась водить указательным пальцем по написанному, цитируя хриплым мужским голосом: – «Пара целовалась, и затем он произнес: „Болтай что угодно, только не молись“». Такое странное замечание, почти угроза. Действительно очень театрально.

– Говоривший это мужчина, – напомнила я ей, – был ростом около пяти футов и шести дюймов, среднего возраста, крепкий и гладковыбритый. По-моему, это была другая пара. Мужчина вроде был знаком с ней, хотя все эти мужчины кажутся хорошо знакомыми со всеми этими женщинами… Я имею в виду в интимном смысле.

– Но что нам дает его похожая на клерка внешность: маленькая черная визитка, темные брюки и котелок с козырьком?

– О, я не знаю! Все эти мужчины, замеченные со вскоре погибшими женщинами, одеваются в самом странном стиле: отчасти как джентльмены, отчасти как грубые рабочие.

– В течение сорока пяти минут констебль видел мужчину и женщину на Бернер-стрит, причем спутник был не старше тридцати, со смуглым лицом и черными усиками. На нем была черная визитка с расходящимися спереди полами, с белым воротничком и галстуком, он нес зловещий сверток как раз подходящего размера, чтобы спрятать набор скальпелей. У женщины к жакету был приколот красный цветок.

Я прижала руки к вискам:

– Проще простого. Потрошитель путешествует со средневековой дыбой и просто вытягивает себя, становясь каждый раз выше.

Ирен улыбнулась и продолжила:

– В половине первого ночи на Бернер-стрит находился Моррис Игл, который посещал еврейский социалистический клуб. Он ничего не видел – один из немногих свидетелей, у которых, к счастью, нет сбивающих с толку показаний.

– Но потом пришел Израэль Шварц. Можно понять, почему барон Ротшильд обеспокоен. Похоже, все еврейское население Уайтчепела толпилось вокруг места преступления. Вот бы мистер Израэль Шварц сейчас оказался с нами за этим столом – у него были самые интересные показания.

Я искоса глянула на пустовавший третий стул возле нашего стола. Мне не хотелось видеть рядом никаких странных уайтчепелских свидетелей, пусть даже совершенно невинных и не причастных к любым преступлениям.

– Он видел женщину с цветком и мужчину, ростом пять футов и пять дюймов, около тридцати лет, с черными волосами, маленькими усиками, с полным лицом, одетого в темный сюртук и брюки, и в черной кепке с козырьком. Этот мужчина пытался толкнуть свою спутницу на землю, и ему это удалось. Она закричала, – отметила Ирен.

– Думаю, она была единственной кричавшей жертвой Потрошителя.

– Похоже, ты права. Но с этого момента история становится поистине удивительной. Мистер Шварц также видел мужчину, который наблюдал за происходящим с другой стороны улицы. Он был ростом пять футов и одиннадцать дюймов, примерно тридцати пяти лет, и курил трубку. Бледная кожа, светло-каштановые волосы и усы. Темное пальто и старая тяжелая фетровая шляпа с широкими полями.

– Это самый высокий человек в этом деле.

– Действительно. Мужчина, который приставал к Лиз Страйд, крикнул ему: «Липски».

– Значит, он знал его, – заключила я.

– Израэль Шварц тоже так подумал. Он решил, что они сообщники в ограблении, и убежал, испугавшись, что им не нужны свидетели и первый мужчина предупредил своего напарника Липски, чтобы тот позаботился о Шварце. Но никто не бросился за вспугнутым разнорабочим, который скрылся за ближайшей железнодорожной аркой.

– Вот оно! Смотри, Ирен! – воскликнула я. – Случай опубликован в «Полис газет» за девятнадцатое октября восемьдесят восьмого года. Но описан только мужчина, который приставал к Лиз Страйд. Нет упоминания о человеке по имени Липски, стоявшем на другой стороне улицы. Думаешь, газеты предпочли молчать о какой-либо связи дела с евреями, опасаясь нападений на общину?

– Возможно. – Ирен сжала губы. – Действительно, в течение нескольких часов сэр Чарльз Уоррен прикажет стереть поразительную надпись, что «Эти ивреи – это такие люди, что не будут обвиненными зазря», обнаруженную в тот вечер рядом с телом второй жертвы, Кэтрин Эддоус. Она, кстати, жила с грузчиком по имени Джон Келли на углу Флауэр и Дин-стрит.

Но ты должна понимать, в связи с чем тогда в том квартале употреблялась фамилия Липски. Помню, как в одной из газет Годфри я читала о человеке по имени Израэль Липски, еврее, который годом раньше убил женщину по имени Мириам Энджел. Без сомнений, в Ист-Энде это стало именем нарицательным для любого еврея, которых часто обвиняли в убийстве христиан, – «липски».

– Я думала, что ты чураешься газетных новостей о сенсационных убийствах, – заметила я.

– Не чураюсь, Нелл, просто предпочитаю быть подальше от подобного насилия. Да и Ротшильд снабдил нас всей необходимой информацией.

Я опустила взгляд на свой список подозреваемых:

– Значит, мужчина, пристававший к Лиз Страйд, выкрикнул имя печально известного еврейского убийцы, и Израэль Шварц бросился бежать?

– Он тоже еврей. Он знал, что это имя служит предвестником дальнейших неприятностей.

– Но человек, которого он испугался, второй мужчина, не побежал.

– Нет. Было ли дело в том, что он являлся сообщником, или в том, что он не был евреем и поэтому не встревожился? Газетчики даже не побеспокоились назвать его в качестве подозреваемого.

Я поразмышляла над тем, что сказала Ирен:

– Всё потому, что второй мужчина слишком высокий, чтобы быть Потрошителем. Все очевидцы описывают человека не выше пяти футов и семи дюймов или значительно ниже, а те, кого видели с Лиз Страйд, были в среднем пяти футов и шести дюймов.

Ирен ободряюще кивнула. Я знала, что она дала мне достаточно подсказок, чтобы я пришла к собственному умозаключению, потому что она приняла решение еще до того, как я появилась. Но ей нравилось проверять свои выводы при помощи чужого ума.

Меня и в самом деле воодушевляла мысль, что я смогу найти ту же разгадку, что и Ирен.

Я взглянула на свой новый список:

– Значит, ты в этом уверена.

Ее палец пригвоздил описание курильщика с трубкой, высотой почти в шесть футов.

– Это Шерлок Холмс. И я должна спросить себя: почему, если он был там, он не смог предотвратить убийство Лиз Страйд пятнадцатью минутами позже.

– Возможно, он прогнал пристававшего к ней мужчину и… – что ж, он мне никогда не нравился, – и сам ее убил!

Глава тридцать третья

Затаив дыхание

Женщинам никогда нельзя доверять полностью, даже лучшим из них.

Шерлок Холмс[80]

Я проснулась с обрывочными воспоминаниями о высоком, похожем на цаплю мужчине, который преследовал меня по бесконечным катакомбам, пока мы не добрались до канализации, чьи темные воды отливали красным.

Там я увидела плывущую над потоком женскую фигуру, руки которой были сложены, как у католической святой.

Когда я обернулась, за спиной уже никого не было, лишь аллея с белыми мраморными статуями, какие стоят в садах, но с размытыми лицами.

К счастью, открыв глаза, я увидела перед собой лишь безмерно вычурную лепнину на потолке, что встречается во всех французских гостиницах, независимо от уровня респектабельности.

Игривые купидоны вокруг потолочной розетки напомнили ряд статуй в моем сне, но этих улыбающихся херувимов едва ли можно было истолковать как дурное предзнаменование.

Я услышала позвякивание фарфоровой посуды в соседней комнате и поспешила надеть халат.

Когда я вышла в общую гостиную, Ирен и Пинк уже пили кофе; вокруг на столе лежали парижские газеты. В них не было никаких заметок о Потрошителе, и Ирен поприветствовала меня, подняв чашку, словно предлагая тост:

– Добро пожаловать, лентяйка. У нас есть для тебя чай в той фарфоровой чашке, скромной, как шропширская овца, а еще адресованное тебе письмо от Годфри, не говоря уже об ассортименте выпечки.

– Письмо от Годфри? Мне? Почему?

– Я не знаю, Нелл. Видимо, он решил написать тебе для разнообразия. По крайней мере, он прибыл в Прагу. Слава богу, наша почта добралась из деревни на наш городской адрес.

– Я поражена, что почтовой службе удается следовать за нашим постоянно меняющимся адресом, – пробормотала я, сев, развернув салфетку и взяв чашку чая, которую Элизабет так любезно приготовила для меня.

– Молока? – спросила она.

Я кивнула, и она налила немного в мою наполовину полную чашку, словно уже зная мои предпочтения после столь поверхностного знакомства. Я добавила два кусочка сахара и сделала глоток, чтобы успокоиться. От их чашек разносился горький аромат кофе – настоящая отрава.

Рядом со мной действительно лежал пухлый конверт, и я была так взволнована, что открыла его ножом для масла, убедившись перед этим, что взгляды Ирен и Элизабет опущены в газеты.

Моя дорогая Нелл!

Приятно снова быть в Праге и вспоминать наши интересные прогулки в этом городе золотых шпилей.

Я отправлю письмо Ирен в следующем почтовом отделении, не беспокойся; просто хотелось послать тебе приветствия из этого города, который был для тебя единственным иностранным пейзажем, кроме Парижа и Монако.

Также я подумал, что тебе будет очень интересно, что некоторые люди здесь верят, будто наш друг Голем[81] вновь воскрес.

На этот раз его предполагаемое появление всколыхнуло еще больше волнений, чем раньше, потому что люди приписывают этому бездушному чудовищу чрезвычайно кровавое убийство.

Конечно, мы с тобой (как и несколько других участников той истории) знаем, что предыдущее появление Голема таило в себе совсем не то, что предполагают все остальные, поэтому совершенно неправдоподобно, чтобы эта средневековая легенда пробудилась, дабы снова сеять ужас в сердцах местных жителей.

В общем, город сохраняет прежнее очарование: он обернут в собственные легенды, как древняя мумия в свои бинты. Пусть нам – тем, кто знает больше, – и смешны своеобразные суеверия местных.

Мои деловые встречи довольно скоро приведут меня в Пражский замок. Я с нетерпением ожидаю возможности вновь увидеть королеву, а то и короля. Уверен, что Ирен потребует подробностей об обоих, поэтому я поберегу руку для более полного отчета, который больше подобает адвокату в командировке.

Это просто записка, призванная напомнить тебе о нашем пребывании в Богемии и уверить, что все обстоит благополучно, хотя я очень скучаю по твоей бесценной компании.

Неизменно твой

Годфри

– О боже, – сказала я.

– Что случилось, Нелл?

Мне не хватило духу признаться, как ужасно я себя почувствовала из-за того, что Годфри даже издалека беспокоится обо мне, в то время как я сижу себе в Париже и пытаюсь доказать, будто Шерлок Холмс и есть Джек-потрошитель, и ни капли не скучаю по своему дорогому другу.

– Годфри благополучно добрался.

– Я поняла это по почтовому штемпелю.

– Он пошлет тебе письмо со следующего же почтамта.

– Надеюсь. А что он пишет в этом?

– Только то, что несчастные суеверные жители Праги по-прежнему сплетничают, будто злобный Голем снова объявился в городе. Также Годфри пишет, что у него скоро будут деловые встречи.

– Они касаются замка?

– Я… так поняла, что да.

– Жаль, что мы не можем послать тебя, чтобы описать все события непосредственно на месте, но здесь от твоих талантов гораздо больше пользы.

– Правда?

– Конечно. – Она улыбнулась и лениво намотала длинный каштановый локон на палец.

Элизабет смотрела на нее во все глаза, как и я. Если примадонна ведет себя так благодушно, жди беды.

– Я определилась с планом сражений. – Ирен отодвинула свой кофе, словно вдруг осознав всю горечь ужасного напитка. – Ты можешь закончить свой поздний завтрак, Нелл, – добавила она, бросая взгляд на мою пустую тарелку. – Но как только доешь, мы разделим наши силы и рассеемся, как голуби по мостовым Парижа.

– Рассеемся? – спросила я робко.

– Мы с Пинк направимся к Эйфелевой башне и к иностранным павильонам Всемирной выставки, чтобы разузнать об индейцах.

– А я? – спросила я еще более робко, потому как уже было понятно, что рисковать мне предстояло в одиночку, самостоятельно и вновь без сопровождения.

– Обратно в бордель, разузнать как можно больше об этом siège d’amour[82].

– Они не захотят меня слушать или не ответят на вопросы, которые могут у меня возникнуть.

– Глупости. Я верю в твою способность убеждать, Нелл. Тебе нужно лишь узнать имя создателя… кресла и адрес его мастерской. Они знают, что в прошлый раз ты приходила со мной и что я – мы – работаем на людей, занимающих слишком высокое положение, чтобы можно было их игнорировать.

– Они и не вспомнят, что раньше я была с тобой, Ирен! Меня никогда не помнят. Мне придется подвергнуться унижению, будучи выставленной за дверь дома с дурной репутацией!

Подруга молча рассматривала меня несколько долгих мгновений:

– Если ты действительно не желаешь идти в одиночку, есть альтернатива.

– Правда?

– Сомневаюсь, что она покажется тебе более приятной.

– Что угодно! Я согласна взять в спутники даже инспектора ле Виллара, если придется! Знаю, что ты способна убедить его, Ирен.

– О, у нас нет необходимости подвергать тебя столь суровому испытанию.

– Тогда ты наверняка думаешь о Саре Бернар. Но ты же знаешь, что я ее терпеть не могу, хоть она и твоя подруга. – Я вздохнула и села так прямо, будто пила чай в присутствии королевы. – Но я, так и быть, потерплю ее, если она расчистит путь для моих неловких вопросов в том ужасном месте.

– Нет, я бы никогда не отправила тебя туда в компании особы, которая и без этого кажется тебе скандальной.

– Я чувствую облегчение. Но кто остается?

– Совершенно никого, вот почему, боюсь, придется вновь привлечь к нашему делу Шерлока Холмса.

– Его! Но он может быть… – Я вовремя осеклась и взглянула на Элизабет. Она следила за нашим разговором жадным стреляющим взглядом кошки, увлеченной порханием канарейки в клетке. – Он может оказаться конкурентом в нашем расследовании. Мы же не хотим ставить его в известность о наших действиях.

– Вот почему я уже послала записку в его гостиницу, советуя ему ожидать тебя с некоей уликой, которая его, возможно, заинтересует.

– Уликой? Какой уликой? Разве что с доказательством твоего умопомешательства и моего полного замешательства.

– Ба! Нелл, это всего лишь небольшая тренировка, – пальцы правой руки Ирен наигрывали беззвучное глиссандо на безупречно чистой скатерти, – по использованию конкурента в наших целях. Ты принесешь ему емкость с той субстанцией, которую мы подобрали на ковре в… мм… доме свиданий.

Она искоса глянула на Элизабет, избегая слова «бордель», хотя девушка все равно соизволила покраснеть. Мне уже становилось интересно, действительно ли Элизабет так стыдлива или краснеет исключительно от досады.

– Полагаю, – продолжила Ирен, – что мистер Холмс не способен устоять даже перед самой малой уликой, поэтому содержимое твоего игольника должно занять его на некоторое время. А я уверена, что он достаточно известный авторитет, чтобы попросить его помощи, когда ты будешь выспрашивать у Мадам подробности о siège d’amour.

– Я уже начинаю думать, Ирен, что мне лучше самостоятельно справиться с этой задачей.

Она покачала головой:

– Не стоит опасаться, что ты снабдишь сведениями нашего главного противника. Судя по тому, что ты рассказала о вашей вчерашней беседе, он уже признал, что от нас мало толку. Что еще мы можем обнаружить, кроме странного кресла? Одной только Мэри Джейн – или Мари Жаннетт, как она себя почему-то называла, – было разрешено умереть в собственной кровати: единственная жертва Потрошителя, убитая в помещении и лежащая на спине. Таким же образом были убиты и две женщины в Париже: в помещении и на спине. Лондонская полиция считает, что Потрошитель тут уже ни при чем: убийство Мэри Джейн Келли настолько превосходит его предшествующие зверства, что они думают, будто злодей или убил себя, или совершенно спятил и был заключен в сумасшедший дом.

Однако они недооценивают чудовищность этого монстра. Я думаю, что убийство Келли только возбудило его вкус к дальнейшим злодеяниям. – Подруга улыбнулась и протянула мне булочку с маслом. – А теперь завтракай!

Конечно, у меня не было аппетита после всех разговоров об убийствах.

– Тебе понадобятся силы, – заверила меня примадонна, – если ты намерена перехитрить Шерлока Холмса в его собственной игре.

По крайней мере, я знала дорогу к его гостинице, насколько бы ни было неприличным подобное знание и само путешествие. И по крайней мере, я уже ездила одна в омнибусе. И до того мне было непривычно сидеть в одиночестве среди французской болтовни и едва различимого запаха конского навоза, что я начала время от времени подслушивать разговоры вокруг себя. Фрагменты предложений ярко вспыхивали, словно камешки на дне мелкого ручья под солнечными лучами. Сначала слова прятались в общей мешанине чужих звуков, среди которых попадалась только пара понятных мне сочетаний, но как только я узнавала их и переводила на английский, иностранные фразы складывались в понятную речь.

Я старалась не думать о том, как Ирен и Элизабет изучают павильоны Всемирной выставки и, в частности, шоу «Дикий Запад» мистера Буффало Билла.

Буффало Билл! Одно только имя показывало всю незрелость и смехотворность американских нравов. Что это за имя для человека, на изображениях которого присутствуют длинные седые волосы и снежно-белая козлиная бородка, как у какого-нибудь тщедушного Санта-Клауса?

Представьте, чтобы какого-то англичанина звали… Херефорд[83] Гарри! Или Гернси[84] Годфри! От одной только мысли я засмеялась, в результате чего другие пассажиры прервали болтовню и уставились на меня.

Я взяла себя в руки, достав носовой платок и сделав вид, что чихаю. А потом я подумала о Джерсийской Лилии, Лилли Лэнгтри, хотя уж ее-то я, конечно, никогда раньше не представляла коровой[85]!

И на меня вновь накатили волны смеха.

На встречу я оделась почти с такой же тщательностью, с какой обычно наряжается Ирен. Мой дорожный костюм из золотистого вельветина с похожим на плотную вязку тиснением и отделкой из черного атласа на юбке и жакете заявлял обо мне как о серьезной деловой женщине. Лиф и рукава блузки были отделаны кружевной, но без вычурности, оборкой. К поясу я пристегнула меньше брелоков, чем обычно. Они болтались на виду на шатлене длиной почти в два фута вместе с маленькой записной книжкой, оправленной в серебро, – самой заметной деталью.

На этот раз, попав в гостиницу, я точно знала, куда идти, поэтому в вестибюле сразу вошла в лифт. Поездка была такой пугающей, что мне захотелось выскочить еще до того, как мы успели подняться на один этаж. Но вскоре я уже стучала в дверь Шерлока Холмса, напомнив себе, что моя задача заключается в том, чтобы вытянуть из него как можно больше сведений, но при этом не позволить ему получить хоть малейшую выгоду от встречи со мной.

Должна признать, что парижский стиль был очень к лицу мистеру Холмсу. Возможно, дело было в орлином носе, доставшемся ему от предков. Но, как бы то ни было, он выглядел достаточно цивилизованно в городском костюме.

– Парижский стиль вам к лицу, мисс Хаксли, – прозвучало его раздражающее и сбивающее с толку приветствие. – Вижу, омнибус был переполнен.

Я не собиралась потакать его самолюбованию в умении определить, как прошло мое путешествие. Все равно что иметь дело с заносчивым двенадцатилетним подростком, который полон тщеславия и ложных представлений о себе. Держись строго и достойно, велела я себе, и он ничем не сможет тебя расстроить.

– Я здесь не по своей воле, – сказала я.

– Как и я, – ответил он, улыбнувшись. – Тем не менее полагаю, мы извлечем максимум из сложившейся ситуации. И я уверен, что мадам Ирен свела нас сегодня не бесцельно… по крайней мере, не без своих целей.

– Почему вы так ее называете?

– Как я ее называю?

– Мадам Ирен. Неподходящее обращение даже с точки зрения французского языка, и это довольно грубо.

– Пусть я англичанин, мисс Хаксли, но в жилах моих предков текла французская кровь, поэтому я говорю «мадам». Что касается имени, поверьте, я употребляю его из уважения, а не в силу фамильярности. Как вы хорошо понимаете, мы с ней почти не знакомы, несмотря на ряд… мм… неудачных пересечений.

Я пожала плечами: бестактный жест, доставшийся мне от Ирен и, возможно, от распихивания плечами слишком большого количества французов в омнибусе. В то же время нельзя придумать более лаконичного и подходящего жеста для того, чтобы уйти от прямого ответа.

Кроме того, эта уловка позволила мне обойти стороной упоминание о тех случаях, когда Ирен сталкивалась с Шерлоком Холмсом и он не узнавал ее. Я смотрела на сыщика, внимательно изучая его и придя к некоторым заключениям, которые могли бы его удивить.

Когда я вошла, его рост показался мне очень близким к пяти футам и одиннадцати дюймам. Из-за крайней худобы он казался еще выше, возможно, выше шести футов, но я была уверена, что легкая сутулость мгновенно убрала бы два-три дюйма.

Я обратила внимание на его руки: худые, но гибкие и сильные. Мне случалось видеть пальцы пианистов той же гибкой силы. Его лицо было достаточно бледным, как у англичанина. А волосы – темными, но хватило бы чуть-чуть пудры, чтобы осветлить их. При этом неестественно пышные усы могли бы скрыть угловатость лица и даже смягчить ястребиную резкость носа.

Я была уверена, что именно о нем рассказывал Израэль Шварц: это Холмс стоял на другой стороне улицы, наблюдая, как Лиз Страйд толкают на землю.

Я также была уверена, что мой спокойный оценивающий взгляд удивил сыщика. Он оглянулся и пошел за трубкой, лежащей на приставном столике.

– Вы не возражаете, мисс Хаксли?

– Я решительно возражаю, хотя понимаю, что зловонный дым, судя по тем, кого я знаю, способствует обострению когнитивных функций.

Он затолкал несколько неопрятных щепоток табака в чашечку трубки, утрамбовал их, затем чиркнул спичкой и раскурил трубку, попыхивая, словно отъезжающий со станции паровоз.

– Это верно, – сказал он между затяжками, выпуская дым с той же регулярностью, что и локомотив Большой Западной железной дороги. – Мадам Ирен предпочитает сигариллы.

– Только когда она глубоко озадачена.

– И часто она глубоко озадачивается?

– Только когда вмешивается в чужие запутанные дела.

– Ха! – Сыщик издал тот же странный кашляющий смешок, что я уже слышала от него раньше, и направился к окну: то ли чтобы повернуться ко мне спиной, то ли чтобы посмотреть на улицу, я не могла понять. Впрочем, оба варианта были оскорбительны. – Как она выносит ваше неодобрительное отношение к ее привычкам?

– Вы имеете в виду курение или вмешательство в чужие дела?

– И то и другое.

– Очень хорошо, – сказала я прохладно. – Как и все прочее.

Он вновь закашлялся от смеха и повернулся ко мне:

– Должен сказать, что восторгаюсь одной из ваших привычек.

– Моих привычек? У меня их нет.

– Напротив, я никогда не видел более подверженной привычкам женщины. Я имею в виду эту дамскую безделушку, что вы носите. Очевидно, от нее есть своя польза.

Мне потребовалось время, чтобы понять, что он имеет в виду мою верную цепочку-шатлен на поясе. Я так давно привыкла к ее присутствию, что забыла о ней, как мужчина забывает о карманных часах.

Я считала этот серебряный набор принадлежностей, свисающих с центрального сегмента, пристегнутого к поясу, элегантным женским аксессуаром. Однако, избегая всяческих безделушек, предназначенных лишь для кокетства, никогда не рассматривала шатлен как украшение. Возможно, причина была в любви к рукоделию, но я так привыкла иметь при себе повседневные инструменты, что считала их наличие обычным жестом практичности, как мужчины носят карманный нож. И действительно, одним из брелоков на моей цепочке было маленькое, но острое лезвие.

Я отделила от остальных аксессуаров на серебряной цепочке эмалированный футляр с гравировкой – игольник с восточным орнаментом.

– Ирен хотела, чтобы я отдала это вам, – сказала я, протягивая детективу наживку и зная, что он не сможет перед ней устоять.

Он шагнул ко мне, его лицо озарилось любопытством.

Ранее этот странный предмет принадлежал его бывшему врагу, Ирен Адлер. Он был маленьким и загадочным. И его предлагал соперник – или, возможно, коллега. Подарок пришел к нему по приказу красивой женщины, которой он восхищался гораздо больше других представительниц ее пола.

Он шел ко мне, как рыба на живца, и я испытала триумф рыбака.

Да, у всех нас есть свои слишком предсказуемые привычки. Даже – или в особенности – у мистера Шерлока Холмса.

Глава тридцать четвертая

Девочки Буффало

Девочки Буффало, приходите сегодня вечером

Танцевать при свете луны.

Американская народная песня

Из дневника

– Жаль, что Нелл должна заниматься делами дома свиданий, – сказала я Ирен, когда мы тряслись на открытом втором ярусе конного омнибуса, направляясь к покрытому красной краской железному кружеву Эйфелевой башни. Заплатив несколько сантимов, мы получили возможность потолкаться в толпе деловых людей и гостей Парижа. – Она могла бы насладиться прогулкой по Всемирной выставке.

– Сомневаюсь. С нее хватит и экзотических личностей в доме терпимости. Ковбои, индейцы и стада буйволов ей совершенно чужды и могут доставить еще больше беспокойства. – Ирен окинула меня проницательным взглядом, будто обращаясь к человеку, скрытому под моей нынешней маской. – Лучше, чтобы мы, американцы, всё разузнали о шоу «Дикий Запад». К счастью, сегодня здесь дается представление для баронессы Ротшильд, и мы будем гостями в их ложе.

Я едва не задохнулась от этой оброненной вскользь информации. Я даже не мечтала оказаться рядом с Ротшильдами!

– После представления, – продолжила Ирен, – я взяла на себя смелость организовать тайную экскурсию для британского «разведчика».

– Серьезно?

– Для Брэма Стокера.

Я быстро моргнула:

– Мне всегда было интересно: Брэм – это сокращенное от Абрахама?

– Возможно. Я об этом не думала. Мы всегда зовем его Брэмом. Иной раз интересоваться такими вещами – все равно что спрашивать, почему «Пинк» заменяет «Элизабет» или почему Элизабет никому не говорит своей фамилии.

Я почувствовала, как краснею. Какими бы ни были эмоции – гнев, тревога, негодование, – я всегда в ответ краснела. Единственная эмоция, от которой я не заливалась краской, был стыд, потому что я никогда его не испытывала. Факт, который привел бы в изумление мисс Пенелопу Хаксли.

– Кокрейн, – сказала я резко.

– Ирландка, – задумчиво ответила Ирен. – Благословенная нация.

– Благословенная на то, чтобы миллионами умирать от голода не более чем сорок лет назад.

Она внимательно посмотрела на меня, словно я только что созналась в чем-то таком, что должна была хранить в секрете.

– Вам присуща тяга к справедливости, Элизабет Кокрейн, это очень необычное качество для обитательницы борделя.

Я еще сильнее покраснела, злясь, но не в силах ответить.

– Мне тоже присуща тяга к справедливости, – призналась она. – Это удивляет меня саму, но так и есть. Я потрясена, что лондонская полиция столь легко махнула рукой на Джека-потрошителя, посчитав его мертвым. Если он жив, еще многие женщины умрут ужасной и бесполезной смертью.

– Вы ведь понимаете, полиция надеется, что эти убийства были последним жестом сумасшедшего.

– А вы думаете?..

– Я видела жестокую сторону жизни. В каждой стране есть много бесполезного страдания и слишком много тех, кто его причиняет. Подобные злодеяния – не редкость, и обычно они прекращаются так же просто и внезапно, как в Лондоне.

Ирен кивнула. На нашу прогулку она надела ансамбль а-ля амазонка, однако более практичный, чем красивый, но ограничивающий движения английский костюм для верховой езды.

Например, вместо длинного шлейфа, грациозно драпирующего дамское седло, на ней была юбка с расходящимися полами удобной для прогулок длины, доходившая до верха ботинок. Котелок надо лбом был задрапирован вуалью, которая крепилась к украшенной перьями кокарде. Кроме того, мне показалось, что Ирен специально подбирала юбку, жакет, обувь и шляпку так, чтобы они не сочетались друг с другом.

Глядя на ее одеяние, я с изумлением поняла, что своей неподражаемой парижской элегантностью оно в каком-то смысле напоминало наряд мисс Энни Оукли[86], Малютки Меткий Глаз, как прозвал ее вождь Сидящий Бык, которая выступала под своим вторым именем, а в действительности звалась мисс Фиби Моузи. Я улыбнулась. Женщины, выступавшие на сцене, редко используют свои настоящие имена, как Ирен Адлер.

Женщины-стрелки из шоу «Дикий Запад» купались в восхищении как среди труппы, так и за ее пределами. Моя спутница тонко присвоила их уважаемое положение, сымитировав их манеру одеваться.

Я задумалась о своем универсальном платье-пальто в клетку, аккуратном и практичном. Конечно, оно заслужило бы одобрение Нелл и пришлось бы ко двору на вытоптанной земле шоу «Дикий Запад» но, в отличие от меня Ирен Адлер Нортон неизменно будет выглядеть здесь своей среди чужих. Она приготовилась к этому походу, как актриса к спектаклю.

Мне оставалось лишь гадать, ждет нас мелодрама или трагедия. Или же просто выставка.

Купола, шпили, мансарды, заостренные крыши, пагоды и верхушки палаток сгрудились вокруг основания Эйфелевой башни, словно яркие цирковые фургоны вокруг ярко-красного центрального столба шатра, сотканного из пасмурного парижского неба.

Башня Гюстава Эйфеля поражала своей смелостью и была у всех на устах. Ее широкое изогнутое основание стояло, широко расставив ноги, над сливками французской архитектуры, затмевая все своими тремястами метрами высоты, увенчанными пятидесятиметровым цельнометаллическим фонарем на самой верхушке.

Короче говоря (если подобное выражение вообще можно применить к храму современного высокомерия вроде Эйфелевой башни), она была самым высоким строением в мире и служила гигантским громоотводом для Парижа. И эта роль становилась буквальной, когда ночью освещение загоралось по всей высоте конструкции. Башня мерцала красным отсветом тлеющих углей с золотыми огнями вокруг каждого из трех уровней и четырех сводов у основания. Мощный луч на вершине светил вверх, в облака, и вниз, на сверкающие купола и стеклянные потолки выставочных павильонов. Я часто смотрела на нее из окон нашего отеля, когда не могла уснуть.

Темой выставки был Жюль Верн и предсказанные его романами индустриальные изменения: механические киты в океане и прочие чудеса.

Ирен стояла на набережной реки, глядя на волнующуюся перед нами толпу. Она привыкла к пасторальному спокойствию деревни, подумала я, и приезжает в Париж только по особым случаям.

Затем взгляд примадонны привлекла выставка «История человеческих поселений», расположившаяся вокруг основания башни.

– Это работа великого архитектора Гарнье, – сказала она восторженно, почти мечтательно. – Он спроектировал Парижскую оперу, совершенно необычайное здание. Хочется петь от одного лишь взгляда на него. И это только если смотреть снаружи! Мы должны увидеть выставку.

– А как же мистер Стокер?

– О, он достаточно высокий, чтобы мы его заметили или чтобы он заметил нас. У нас есть время осмотреться.

Она взяла меня за руку, и скоро мы уже бродили под привезенными издалека пальмами, разглядывая суданские лачуги, а всего мгновения спустя проходили мимо низкорослых азиатских деревьев рядом с китайскими и японскими строениями, замысловатыми, как бумажные фонарики.

Только что мы осматривали грубую пещеру первобытного изготовителя стрел, а в следующее мгновение – трехмерный макет элегантной этрусской виллы или персидского особняка.

Рядом с этими архитектурными красотами соседствовали покрытые грубыми шкурами лачуги саамов и эскимосов, камышовые хижины африканских племен…

Мы остановились полюбоваться простым высоким треугольником индейского вигвама.

– Совсем не похоже на дом свиданий, – пробормотала Ирен, пока мы рассматривали сооружение из палок и шкур, которое тем не менее излучало простоту и силу, способную посоперничать с самой Эйфелевой башней. – Предполагается, что это дикий мир, а башня – мир цивилизованный. Подумайте, Пинк, какому обществу было бы легче выследить Потрошителя?

– Ну вот опять, – буркнула я.

– Что «опять»?

– То, на что жаловалась Нелл.

– И что же это?

– Вы рифмуете имена: «…хорошо, Нелл», «…подумайте, Пинк»[87].

– Я и правда так делаю?

Я кивнула.

– Возможно, я привыкла петь в рифму или, по крайней мере, в созвучии. В любом случае меня интересует ваше мнение: мания Потрошителя берет начало в излишней дикости или излишней цивилизованности?

– Ответ кажется очевидным.

– Да, но очевидные ответы всегда опасны. Ага! – Она задрала подбородок, словно изящная гончая, учуявшая добычу. – Вот и знаменитая рыжая голова Брэма. Скоро у нас появится шанс встретиться с дикостью лицом к лицу.

Я послушно бросилась за примадонной, поскольку она поспешила к очень высокому и очень рыжебородому человеку в костюме и шляпе, который озирался поверх голов публики, словно искал кого-то.

У меня была возможность рассмотреть его, чего я не могла сделать в нашем номере в гостинице. Это был солидный и крепкий мужчина среднего возраста, не тучный, как принц Уэльский, но впечатляющих размеров в ширину и в высоту, довольно привлекательный в своем роде, с аккуратно подстриженной бородой и серыми глазами, которые засияли от удовольствия при виде Ирен.

Но в его поведении и выражении лица не было ничего предосудительного, только легкая дружелюбность, так часто встречающаяся у крупных спокойных людей, которым удалось избежать самодовольства.

Взяв ее руку, он слегка прикоснулся к ней губами.

– Моя дорогая Ирен, – пробормотал он радостно, затем вежливо повернулся ко мне.

И замер от ужаса.

Я тотчас поняла, что он тоже по-новому оценил меня и что, должно быть, он видел меня в доме свиданий, поскольку на первый взгляд во мне нет ничего такого, что внушало бы ужас любому мужчине – если только тот не догадывается, на что я способна, а такой проницательностью мужчины не страдают. Меня часто называют маленькой, хотя мой рост – пять футов и пять дюймов, но я стройная и достаточно миловидная. Мужчины неизменно со мной галантны, и я никогда не возражаю, ибо это выгодно.

– Вы уже встречали эту юную леди в моей гостинице, хоть я и забыла представить ее, – быстро сказала Ирен. – Мисс Элизабет Кокрейн из Пенсильвании.

– Действительно. – Брэм Стокер не сводил с меня глаз. – Я бывал в ваших краях во время гастролей Ирвинга, прекрасное место.

– И Генри Ирвинг – превосходный актер, – сказала я, – так что они хорошо подходят друг другу. – Я протянула руку, которую он мягко пожал. – Вы его импресарио?

Он кивнул, излучая одновременно гордость и скромность, что казалось мне очаровательным, ибо гордился он Ирвингом, а скромность испытывал в отношении себя. Я видела, что своевременная реплика, которой Ирен представила меня ему, полностью нивелировала его страх. С прежней приветливостью он повернулся к ней:

– Вы хотите познакомиться с Буффало Биллом, как я понимаю?

– Боже мой, нет, дорогой Брэм! Я бы хотела встретиться… – Ирен сделала вид, что пытается вспомнить, однако на сей раз ее спектакль показался мне наигранным. – С Красной Рубашкой, верно? Или с мистером Плоский Утюг?

Брэм Стокер разразился громогласным ирландским смехом. Благословенная нация, как Ирен нас назвала; что ж, возможно, смех – наше единственное благословение.

Я улыбнулась вместе с ними, неожиданно для себя.

– Буффало Билл – простой человек, – продолжил Стокер, – но представляю, как он расстроится, что две такие красивые леди больше хотят познакомиться с парой индейцев, чем с самым известным скаутом Запада.

Ирен взяла Брэма Стокера под руку:

– Если вы сможете отыскать это американское чудо, уверена, он с радостью покажет нам все экзотические диковинки своего всемирно известного шоу.

Мистер Стокер предложил мне другую руку. Теперь он чувствовал себя непринужденно. Я же пыталась понять, как он успел заметить меня во время моего короткого пребывания в доме свиданий. Я точно его там не видела. Это с одинаковой долей вероятности могло означать, что его присутствие там было совершенно невинным либо что он был там по самой ужасной причине, – в зависимости от того, находился ли он все время за закрытыми дверями, или нет. Немногие мужчины посещают подобные места в невинных целях, но я всегда готова принять во внимание исключение из правил.

– Вы действительно познакомитесь с этим «американским чудом», – весело продолжал мистер Стокер. Я была уверена, что ему приятно вести двух красивых женщин под руки. Пусть я и в подметки не гожусь Ирен, но и сбрасывать меня со счетов не следует. – Однако прежде я проведу вас в ложу Ротшильдов. Представление заканчивается, и вы, должно быть, хотите поприветствовать баронессу и ее гостей.

Я слышала частую стрельбу револьверов и стук копыт, сопровождаемые аплодисментами и хриплыми возгласами одобрения. Но к тому времени, когда мистер Стокер провел нас вокруг трибуны, окружающей широкую арену под открытым небом, там остались лишь дрожащая завеса пыли и огромные участки земли, развороченной колесами и копытами двух неистовых противоборствующих сторон в ежедневных реконструкциях военных действий и набегов.

Ложа Ротшильдов была задрапирована американским и французским флагами, а также красными, белыми и синими бархатными занавесами – цвета обеих стран.

Вообразите мое удивление, когда меня представили барону и баронессе де Ротшильд, которые затем повернулись к довольно тучному джентльмену с сонными глазами спаниеля, представленного баронессой как Эдвард Альберт, принц Уэльский.

Ирен, очевидно, была знакома со всеми, кроме баронессы, которой она низко поклонилась. Этот жест учтивости от незнакомого, но равного по положению человека показался мне интересным. Как и во мне, в примадонне не было раболепия. Чего я не могла сказать о Нелл.

Тем не менее впервые в своей жизни я совершенно не знала, как себя вести! При упоминании имени принца я неожиданно для себя протянула руку, затем отдернула ее и вновь протянула, не зная, рассчитывать на поцелуй (если принц вообще целует руку женщинам незнатного происхождения) или на рукопожатие.

– Должно быть, вы американка. – Смех зажег искру жизни в глазах с тяжелыми веками. – В прошлом году, когда шоу Буффало Билла приехало в Лондон, все американские леди-стрелки пожали руку моей матушке: ужасающее нарушение придворного этикета, к которому королева и моя жена Алекс отнеслись с великодушием. Даже не чаял увидеть, как матушка обойдется без церемоний, и за это я должен поблагодарить внесших освежающую струю американских леди! – Принц взял и довольно мягко пожал мою обтянутую перчаткой руку, не спеша отпускать ее, пока спрашивал у Ирен позади меня: – Это ведь?..

– Не моя обычная компаньонка, мисс Хаксли. Это мисс Элизабет Кокрейн из Пенсильвании.

– Еще одно очаровательное американское название, и посланница столь же красива, какой может похвастаться Нью-Джерси, – ответил Альберт, кивая Ирен.

К этому моменту моя рука отчаянно стремилась вырваться из-под правления Британии, но не находила возможности для вежливого отступления. Поэтому я проделала старый добрый американский школьный реверанс и мимоходом отняла руку под предлогом необходимости приподнять подол юбки в процессе приседания.

– Всегда приятно видеть вас вновь, ваше высочество, – отметила Ирен во время моего маневра.

Принц любезно кивнул. Он казался человеком дружелюбного характера.

– Особенно во время моего текущего визита в Париж, который проходит так… спокойно благодаря вам. Чего не могу сказать о представлении, которым мы все здесь сегодня наслаждались, хотя для меня никогда не будет более захватывающего шоу «Дикий Запад», чем позапрошлый июнь в Лондоне. Тогда вместе с королями Дании, Бельгии, Греции и Саксонии я совершил оглушительную поездку в деревянном экипаже под вой и стрельбу атакующих индейцев. Довольно захватывающе. Потом я сказал Буффало Биллу: «Полковник, вы ведь никогда не собирали четырех королей вот так всех вместе, верно?» – «Я никогда не собирал четырех королей, – ответил он, – но четыре короля и принц Уэльский – это уже флеш-рояль[88], и это беспрецедентно».

Принц засмеялся при воспоминании о находчивом и лестном ответе шоумена. Признаюсь, сообразительность нашей американской легенды впечатлила меня не меньше, чем легкость, с которой он держал себя с иностранной аристократией.

Ирен тоже были присущи подобное остроумие и сметливость. Я оглянулась и увидела, что она отошла переговорить с бароном, невысоким мужчиной с седыми баками, характерными для его поколения.

К этому времени баронесса подошла спасти меня от принца – или, возможно, принца от меня. Я бросила на нее вежливый взгляд и уперлась в холодные оценивающие глаза женщины, воспринимающей всех прочих дам как соперниц, по крайне мере, при первой встрече.

Мне подумалось, что Эдвард Альберт мог быть ее близким другом, поэтому, прежде чем присоединиться к Ирен, я послала ему на прощание ласковую улыбку, только чтобы досадить баронессе.

– Ваши теории очень интригуют, – говорил барон. – Если я что-нибудь еще могу сделать, только скажите.

Ирен пробормотала благодарности, беря меня под локоть, и мы оставили ложу со всеми ее обитателями и формальностями.

– Что вы теперь думаете о Брэме Стокере, вновь увидев его? – спросила меня примадонна, когда мы ушли.

– Самый милый англичанин, которого я когда-либо встречала, даже не считая принца, который довольно неплох для наследника престола.

– Вы еще не видели Годфри, – сказала она с довольной улыбкой женщины, относительно недавно вышедшей замуж. Впрочем, я относилась к счастливому супружеству с сомнением, помня тяготы моей матери в браке. – Но мне интересно: как по-вашему, может ли Брэм быть, как выражаются французы, завсегдатаем борделей?

Я долго обдумывала свой ответ:

– Если так, то ему там были бы рады.

Ирен все еще смеялась над моим ответом, когда джентльмен, о котором шла речь, действительно невинный в этом вопросе, как агнец, вновь присоединился к нам, чтобы провести нас за арену на обширную площадку, где расположились лагерем участники шоу.

Целый палаточный городок устремил свои непритязательные пики в едкий воздух. Люди и животные сновали туда и сюда большими группами, и все они, кроме лошадей, выглядели необычно с точки зрения жителя любого европейского города.

Мистер Стокер остановился рядом с огромным шатром, который он назвал столовой для труппы. Мимо нас прошли индейцы с раскрашенными белой, черной, зеленой и красной красками лицами, с перьями и косами на головах. Мистер Стокер извинился, сказав, что должен найти знаменитого индейского воина и шоумена.

Теперь я могла по-настоящему распрямить плечи! Я-то видела постановки Буффало Билла несколько раз, а вот Ирен Адлер Нортон была тут явным новичком. Еще только подходя к огромной палатке, она взирала на нее с почти детским изумлением и любопытством.

– Меня вынудили пропустить этот спектакль, когда я жила в Лондоне, – призналась она наконец.

– Вынудили? Не могу представить, чтобы вас могли вынудить сделать что-либо.

– О моя дорогая Пинк! Всех нас, так или иначе, вынуждают к чему-то на протяжении нашей жизни. Мы просто не замечаем давления, особенно со стороны одной из четырех властей.

– Четыре власти. Это значит аристократия, духовенство, сословия и… газеты – это четвертая власть?

– Думаю, вы заслуживаете высокой оценки за этот ответ. – Она искоса посмотрела на меня. – Здесь, в Париже, четыре власти немного другие, как и всё в Париже: модное или клубное общество, пресса, художники и даже морг. Итого мы имеем: общественность, сенсация, воображение и смерть. Заметьте, что парижская пресса – вторая власть. Англосаксонский «старый порядок» – дворянин, священник, торговец, журналист – распространяется только на Англию и Соединенные Штаты.

– Но у нас в Америке нет аристократов, – запротестовала я.

Мистер Стокер вернулся как раз вовремя, чтобы услышать мое мнение.

– Конечно же, есть, мисс Кокрейн. Они зовутся нуворишами и промышленными магнатами. Они поднимаются скорее благодаря черным чернилам, чем голубой крови. Некоторые называют это плутократией, но я бы назвал это Мидасократией.

– Мне нравится, – согласилась я.

– Это потому что в нас троих не так уж много голубой крови, как и в этой компании грубых наездников, – сказала Ирен.

Я оглянулась и посмотрела на труппу, напоминавшую лагерь солдатского сброда без мундиров, и заметила:

– Пусть это лишь спектакль под открытым небом, но он служит напоминанием о большом кровопролитии в недалеком прошлом.

– Я в восторге от шоу! – признался мистер Стокер, оборачиваясь и рассматривая огромное скопление палаток, между которыми служители водили массивных животных и сновали дрессировщики. – Я полагал, что спектакли в «Лицеуме» грандиозны. В одном только четвертом акте «Фауста» было задействовано двести пятьдесят колдунов, демонов, бесов и гоблинов. Но это… привезти через океан сто животных-актеров и несколько сотен людей, исполнителей и рабочих – поразительно! Ирен, я рад, что вы дали мне возможность продолжить знакомство с полковником Коди, – добавил он с низким поклоном. – Генри Ирвинг и Эллен Терри участвовали в его чествовании по случаю приезда шоу «Дикий Запад» в Лондон в прошлом году, но, боюсь, я затерялся среди таких личностей, как Оскар Уайльд и другие знаменитости. Поэтому я рад новой возможности увидеть работу полковника. Я могу многое узнать у Буффало Билла о животных, реквизите и статистах для «Лицеума». А вот и он.

– Стокер! – закричал высокий экстравагантный человек, который шел к нам, словно ожившая афиша.

Длинная желтая бахрома на его рубашке и брюках из оленьей кожи развевалась в такт энергичной походке. Голову венчала небрежно надетая светлая фетровая шляпа с лихо загнутыми полями. И что за гордая и удивительная это была голова – почти исполинская, словно косматые головы бизонов, охотой на которых был известен полковник и которых он привел почти на грань вымирания. Хотя он щеголял усами и козлиной бородкой, длинные волнистые волосы ниспадали по спине совсем как распущенные женские локоны.

Но горе любому, кто решил бы усомниться в мужественности шоумена, известного по всему миру как Буффало Билл! Благодаря нескончаемым бульварным романам Неда Бантлайна я слышала и читала о полковнике всю свою жизнь: в двенадцать лет он стал курьером у американских поселенцев, в пятнадцать – наездником почтовой службы «Пони-экспресс», в двадцать – разведчиком американской кавалерии и охотником на бизонов; он был обладателем медали Почета, проводником на охоте для особ королевских кровей, а с семидесятых – звездой постановок о собственных приключениях.

Известное на весь мир шоу «Дикий Запад» всего лишь увековечило память о жизни человека, который лично изменил будущее континента, некогда черного от стад пасущихся бизонов. За шестнадцать лет косматые животные и охотившиеся на них индейцы фактически исчезли; крупный рогатый скот и белые люди наводнили прерии, когда-то знавшие больше дерева, чем стали. Долгая, горькая и жестокая борьба индейцев за свои территории теперь, похоже, тоже закончилась. Прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как всего через неделю после самого громкого поражения в войне с индейцами Уильям Ф. Коди убил вождя Желтую Руку и снял с него скальп, мстя за гибель офицера Кастера и разгром Седьмого кавалерийского полка. Теперь индейцы подвизались в качестве артистов в гастролирующем шоу. Я читала газетные статьи, в которых Буффало Билл утверждал, будто индейцы сиу не виноваты в смерти Кастера, что они были лишь искусными воинами, вставшими на защиту своих семей и своей земли. Герой войны стал миротворцем.

Признаюсь, от приближения знаменитого скаута у меня по спине пробежала дрожь, подобная ознобу, что две ночи назад пробирал меня во время нашего с Ирен посещения неисследованных катакомб под собором Парижской Богоматери.

Но на сей раз причиной озноба был не ужас, а гордость за свою страну. В отличие от Ирен, я покинула Штаты совсем недавно. Хотя я видела шоу «Дикий Запад» на Мэдисон-сквер-Гарден и знала Буффало Билла как превосходного актера и руководителя огромной труппы мужчин, животных и нескольких достойных женщин, я никогда лично не сталкивалась с исключительным магнетизмом этого человека. А он был необоримым. Даже Ирен стояла молча, безоружная перед лицом явления такого масштаба.

Это был принц прерий во плоти, и гораздо более представительный, чем тучный принц Уэльский.

Буффало Билл прищурился, когда мистер Стокер представил его Ирен:

– У вас боевой вид, мэм. Вы стреляете?

– Только для самообороны. – Брови полковника взлетели от ее предельно серьезного тона. – Но я фехтую, – добавила она.

– Вы ездите верхом?

– Не так много, не так хорошо и не так далеко, как хотелось бы, но я… отличный пешеход.

Буффало Билл рассмеялся.

– Боюсь, что я закоренелый городской житель, полковник Коди, но я работала на Пинкертона, – при этих словах полковник вытянулся то ли от удивления, то ли намереваясь отдать честь, – и я пришла к вам в поисках информации, касающейся ужасных преступлений.

– Вы агент Пинкертона?

– Была когда-то. Теперь я живу в Европе и занимаюсь частными расследованиями для собственной выгоды и развлечения. – Ирен подошла ближе и прикоснулась к его обтянутой оленьей кожей руке. – И по просьбе состоятельных людей. Моим клиентом был Тиффани. И… – почему-то она едва не поперхнулась следующим именем, но затем швырнула его, словно средневековую латную рукавицу, – король Богемии. И… прочие, кого я не осмеливаюсь называть.

Глаза с прищуром, видевшие диких животных и племена, исчезнувшие с американского Запада, оценивающе смерили Ирен. Она не вздрогнула, даже не моргнула.

– Что ж, мэм. – Полковник снял шляпу с тем же щегольством, с каким отвешивал поклоны в конце четырехчасового шоу «Дикий Запад». – Если вы друг Брэма и утверждаете, что вам нужна моя помощь, я к вашим услугам. Во всяком случае, я смогу уделить вам сегодня полчаса. Как видите, в Париже я гвоздь программы и по восемнадцать часов в день бегаю с одного торжества на другое, не говоря уже о двух ежедневных шоу.

– Я очень благодарна за ваше драгоценное время и вашу помощь. – Ирен взяла его под руку, словно они вдвоем направлялись на ужин в Кенсингтонский дворец.

На моих глазах опытный дрессировщик зверей попал в руки опытной дрессировщицы хомо сапиенс.

– Извините нас, Брэм, – сказал полковник нашему проводнику, который кивнул и остался стоять на месте.

Меня же никто не остановил, поэтому, когда пара направилась на вытоптанную центральную арену, я пошла за ними, как ребенок, пытающийся хотя бы подглядеть, если не подслушать разговор взрослых. Я заметила, что Ирен, несмотря на глубокую увлеченность разговором с шоуменом, умудряется не наступать на навоз, который животные оставляли на своем пути – буйвол есть буйвол.

Я старалась ступать по ее чистым следам. Воистину она «отличный пешеход»! Не удивительно, что Буффало Билл почувствовал расположение к примадонне. Она ни на что не претендовала, но и ни за что не извинялась.

Надо и мне запомнить этот прием на будущее.

– Вы меня извините. Я переехала в Европу, когда мне было восемнадцать лет, – начала Ирен.

– Несомненно, это случилось лишь недели две тому назад, мадам.

– Вы слишком много переняли у французов, полковник!

Он засмеялся и все же продолжил:

– Я имею дело со стадом животных, но знаю каждого из них. У каждого свои шрамы, поступь, очертания. Свое клеймо. Простите, что говорю с такой грубостью, но и на вас есть клеймо, какого нет ни у кого. Я видел вас раньше. Давно. На востоке Штатов. Сумеете переубедить старого разведчика?

Она молчала, пока они петляли мимо кучек навоза, словно прогуливаясь в дворцовом парке.

– Вы полагаете, в конце семидесятых, полковник?

Он кивнул:

– Я тогда выступал на восточном побережье в постановках по бульварным романам о моих приключениях.

– Возможно… разве что вы вспомните русалку Мерлинду и «Сокровища Черной Бороды».

Они остановились. Буффало Билл пристально смотрел на Ирен Адлер. Затем он снял шляпу, отвесил низкий кавалерийский поклон и щелкнул окаймленными бахромой штанин каблуками, подняв облачко пыли. Его смех был столь же громким, как оглушающий рев стада.

– Будь я проклят! Задерживать дыхание целых пять минут в огромном резервуаре с водой; волосы длиннее моих, волнистые, словно морские водоросли, и этот причудливый блестящий хвост, изгибающийся, словно луговая трава во время бури! Пять минут под водой, глаза открыты, вся на виду. И все это время таскать на себе тонну драгоценных побрякушек… Я засекал время, мадам Русалка. Аттракцион действительно длился пять минут. Как вам это удавалось?

– А как вам удалось снять скальп с Желтой Руки?

– В угаре сражения, – вздохнул он. – Я не отрицаю некоторой кровожадности, но Запад тогда и впрямь был диким. Мужчины способны на большее, чем могут себе представить.

– На хорошее? Или плохое?

– И на то и на другое, мэм. Женщины тоже, полагаю.

Она кивнула, словно он прошел устроенное ею испытание, и неожиданно вернулась к прежней теме:

– Я много работала, чтобы стать оперной певицей. Мне нужны были деньги для уроков. А в опере главное – это владеть дыханием. Мерлинда помогла мне стать женщиной, которая поет, а не плещется в бадье ради ужина, и с тех пор критики всегда отмечали мое несравненно долгое дыхание.

– Гранд-опера или родео «Дикий Запад». Всё это шоу, не так ли?

– Да, так и есть, но сейчас я вовлечена в дела слишком реальные, чтобы рассматривать их как представление. И жертвами кровожадности, о которой вы только что упоминали, сейчас становятся беспомощные женщины.

Полковник вновь остановился:

– Вы стреляли в целях самозащиты?

Она кивнула.

– Кого-нибудь убили?

– Из людей – пока нет. Но прошлой ночью в нас самих стреляли возле собора Нотр-Дам.

Билл Коди оглянулся на меня; его глаза метко сфокусировались на моих, словно поймав цель. Все это время он знал, что я здесь и подслушиваю. Я поняла, что он замечал каждый мой шаг, каждый вдох. Ни на секунду он не забывал о моем присутствии.

– Две женщины, совсем одни, ночью? – произнес он скептически.

– Я была одета как мужчина.

Молчание стало оглушительным.

– Мы были в парижском морге, – добавила Ирен, водружая одну нелепицу на другую.

– Я и говорю: на вас есть клеймо, – наконец процитировал себя Буффало Билл. – Вы преследуете собственную Желтую Руку.

– В некотором смысле. Но мне нужна справедливость, а не скальп.

– На самом деле его звали Желтые Волосы. Это газетчики переделали имя в Желтую Руку. Полагаю, они посчитали, что индейца не могут звать Желтые Волосы. До странности уместное имя, учитывая, что Кастер был известен длинными светло-рыжими волосами.

Я вздрогнула от сравнения: мертвый офицер кавалерии со светло-рыжими волосами. Индеец, известный под именем Желтые Волосы, участвует в битве, а позже его убивает и скальпирует белый скаут, охотник на бизонов и гроза индейцев, который теперь ведет всемирно известное шоу с участием бизонов и индейцев…

– Я давно живу в Европе, – повторила Ирен, возвращаясь к своему окольному вступлению. – Я не знаю обычаев приграничных территорий, которые так хорошо знакомы вам. Поэтому мне придется задать вам несколько дилетантских вопросов. Вы мне их простите?

– Вот что я скажу: да, если в следующем месяце русалка Мерлинда появится в моем представлении для французского президента.

– Полковник Коди, это было очень давно! Я даже в опере уже не пою!

– Старые навыки не забываются.

– У меня нет костюма и резервуара.

– Если я способен переправить свое шоу через Атлантику, то могу достать и стеклянный ящик с несколькими сотнями галлонов воды. – Полковник глянул на нее, словно осматривал коня. – И готов поспорить, что ваши волосы все так же длинны, а владение дыханием бесподобно, как и раньше. Это была самая невероятная вещь, которую я когда-либо видел.

– Хорошо, – сдалась Ирен, – но вам не понравятся мои вопросы.

– Вопросы еще никого не убили. Но прежде я должен кое-что спросить у вас.

– Да?

– Касательно той стрельбы у Нотр-Дама. Это же было ночью? Там до сих пор газовые лампы? Не электрические фонари?

Примадонна кивнула.

– Дымка, даже туман, густой, как козья шерсть, идет с реки?

Она опять кивнула.

– Вас обеих нельзя было узнать. Только силуэты в тумане.

– Если только стрелявший не знал, кто мы…

– То есть вы имеете в виду, что он шел за вами от морга. Мне показывали тамошнюю «экспозицию». Теперь из нее устроили шоу. А еще говорят, будто моя труппа воспевает смерть. Гм. Морг находится в задней части кафедрального собора. Оригинальная система: церковь, а затем морг, так сказать, с черного хода. Вы заметили кого-нибудь, идущего за вами?

Ирен покачала головой.

– А вы смотрели?

– Внимательно, насколько могла, чтобы не оглядываться слишком очевидно.

Буффало Билл хмыкнул:

– Стреляли не из пистолета. Не из револьвера. С таким оружием пришлось бы подойти достаточно близко, чтобы оказаться на виду, а вы при этом никого не заметили, верно?

Она вновь кивнула, внимательно слушая.

– Винтовка. Единственное вероятное оружие. Вы слышали, куда попали пули?

– В стену. Они оставили отметки на камне. Возможно, я могла бы найти нужное место днем, хоть и с трудом.

– Не вижу никакого смысла, мадам Русалка. Совсем. В таких условиях никто не смог бы попасть в цель, даже мисс Энни Оукли.

– Значит, это было предупреждение?

– В прерии обходятся без предупреждений.

– А здесь?

Он кивнул, соглашаясь, и вернулся к прежней теме:

– Так что это за тварь, на которую вы охотитесь?

– Вы выступали в Англии в восемьдесят седьмом?

– Это был триумфальный год: три шоу по специальному заказу королевы Виктории. Именно поэтому мы теперь здесь, на Всемирной выставке в Париже.

– А на следующий год, в восемьдесят восьмом? – небрежно поинтересовалась примадонна.

Коди усмехнулся:

– Через триста лет после того, как Непобедимая армада[89] пыталась завоевать Британию и не смогла, мы покорили англичан на их же территории и снова вернулись в Штаты, выступая на побережье, где чуть более века назад Англия потеряла Америку. История полна уроков и иронии. Это было еще одно триумфальное турне. Почему вы спрашиваете?

– Именно той осенью Джек-потрошитель терроризировал лондонский Уайтчепел.

– Он настоящий дикарь.

– Но он не снимал скальпы, – возразила Ирен.

– Он отнимал у жертв намного больше.

– В Париже были новые смерти.

– Снялся с места и продолжил, верно?

Примадонна кивнула, сверля полковника пристальным взором американского орла с эмблемы США:

– Здесь тела тоже расчленяли. После смерти. Увечья менее… анатомические, но более жестокие.

– Ага. – Буффало Билл сгреб рукой свою козлиную бородку, задумавшись. – Многие из моих индейцев приглашены через агентства по найму. Иногда за ними трудно уследить, но то же самое можно сказать и о лошадях, и о бизонах, да и в некотором смысле о ковбоях.

– Кто-нибудь из индейцев покидал ваше шоу, пока вы были в Англии?

– Вы идете по ложному следу. Об индейцах пишут много чепухи. Да, у них свои обычаи, не похожие на наши. Но какие обычаи у нас с вами? Насколько я и вы похожи? Или я и та девушка? Или французский граф и индейский вождь? Кто бы ни стрелял в вас, он не был индейцем.

– Пусть так, но нападавшему нужна была смелость, чтобы практиковаться в стрельбе по парижским прохожим. Либо же счастливое неведение. Возможно, кто-то достаточно цивилизованный использует человека, принадлежащего другой культуре с диким прошлым, в своих корыстных целях.

– Это было бы не в первый и не в последний раз. – Коди вновь задумался. – Было двое дезертировавших индейцев, если только сбежавших актеров можно назвать дезертирами. Вот кто мы теперь. Актеры. Как и вы. Опера. Шоу «Дикий Запад». Два индейца не вернулись с нами в Штаты после того британского турне в восемьдесят седьмом году.

– Вы помните их имена?

– Свое-то я пока не забыл. Неистовый Лис и Длинный Волк. Длинный Волк был настоящей знаменитостью. Носил цилиндр из шкуры черного бобра со всеми своими обычными регалиями. Англичане подняли вокруг него настоящую шумиху. Он заявил, что никогда не видел такой большой деревни и хотел бы узнать ее пределы. Неистовый Лис – это другая история. Он страдал пристрастием к алкоголю. Не могу его винить в этом: сам не без греха. – Ветеран-разведчик засмеялся и покачал головой. – Вы действительно думаете, что Джек-потрошитель мог быть индейцем? Как насчет тех писем в газеты? Они были полны американизмов, но писал их не индеец.

– Письма мог сочинить кто угодно, не только сам Потрошитель.

– Кто же?

– Например, журналисты, надеясь продать больше газет. В Америке, Англии и Франции между изданиями идет непрекращающаяся борьба в попытке превзойти друг друга в сенсационности и грязных подробностях, – пояснила Ирен.

– Репортеры действительно соперничают за материал. И, дав несколько сотен интервью, могу вам сказать, что эти ребята всегда преувеличивают одно и преуменьшают другое. Хотя обычно это только мне на пользу: ложь лишь укрепляет легенду. Оскар Уайльд понял это, когда приехал в Штаты. Они с женой принимали нас во время наших гастролей в Лондоне. Мне нравится, что англичане и французы теперь приезжают к нам. Мы выросли как страна, миссис Нортон. Приобрели значимость.

Она улыбнулась:

– И в самом деле. Значит, вы утверждаете, что индейцы… полностью укрощены. Они не стали бы возвращаться к своим диким обычаям на чужой земле?

– Их обычаи не такие уж дикие по сравнению с нашими. Я понял это, когда снял скальп Желтой Руки. В прериях есть только ветер, Бог и деяния человека, и далеко не все они хороши. Но для дикости есть причины, вы должны это понимать. Индейцы поклоняются своим богам, принося им определенные жертвоприношения. И, так или иначе, поклонение всегда требует человеческих жертв. Мы славим муки Богочеловека на кресте. Чем эта история отличается от той, когда двести лет назад на руках индейцев-гуронов погиб иезуит?[90] Некоторые индейцы равнин расчленяют тела мертвых врагов. Мы считаем это дикостью. Мы бальзамируем убитых и хороним целиком. Гораздо цивилизованнее, верно? Но некоторые индейские племена считают, что, разрезая мертвую плоть, они освобождают умершему путь к Великому Духу и не позволяют злым призракам ходить по земле. Дикость? Или духовность?

– В отношении индейцев духовность кажется довольно странной концепцией.

– Как знать. Сидящий Бык был воином, но, прежде всего, он духовный вождь. Однажды он остановил битву, усевшись на открытом пространстве между воюющими индейцами и силами армии. Они стреляли друг в друга, но ни одна пуля не попала в Сидящего Быка. Спустя какое-то время обе стороны, к своему немалому удивлению, собрались рядом с Сидящим Быком и заключили договор.

– Впечатляет, – сказала Ирен. – Однако, живя в Америке, я слышала, что женщины, попавшие в руки индейцев…

– Краснокожие могут проявлять жестокость к пленным, но так же поступали и римляне. И некоторые бледнолицые в плену приняли индейские обычаи. Индейцы потеряли свои земли, и в какой-то степени я тоже в этом виноват. Я бы хотел, чтобы они получили некоторую компенсацию. Индейцы, участвующие в моем шоу, это вожди вроде Сидящего Быка, которых правительство предпочло бы запереть под замок как врагов. Посмотрите на мои плакаты. – Он показал на стоящие повсюду железные щиты, увешанные цветными иллюстрациями. – В своих выступлениях я говорю: «Бывший враг – друг президента, американец». Невозможно сказать точнее. Индейцы равнин – лучшая легкая кавалерия на планете. Мне нравится с ними работать. Они были моими врагами, но они прекрасные воины. Я знаю индейского вождя, чье чувство собственного достоинства не уступает величию королевы Англии, которая приветствовала американский флаг на одном из трех наших представлений в Лондоне. А ведь королева Виктория правит куда дольше, чем я жил в прериях. Откуда бы у индейца взялось столько ненависти, чтобы выслеживать и убивать иностранок?

– Эти женщины были проститутками. Возможно, индейцу трудно понять подобную городскую порочность, – пожала плечами Ирен.

– Допустим, у индейцев нет борделей, но у некоторых есть рабы или военнопленные, и с этими беднягами могут обращаться довольно жестоко, будь они бледнолицыми или краснокожими, мужчинами или женщинами. И кое-какие племена, например, апачи, насилуют с той же легкостью, с какой убивают. В то время как белые мужчины тоже использовали индианок. Слово «скво» стало означать то же, что и «Джейн» или «Мэнди». В приграничных землях эти имена означают проститутку.

– На Западе проституток называют Джейн и Мэнди? – удивилась примадонна.

– Только не говорите об этом Бедовой Джейн[91], а то не поздоровится, – засмеялся Буффало Билл.

Ирен тем не менее размышляла вслух:

– Мэнди. Джейн. Мэри Джейн. Мэри Энн. Энни. Предоставленный сам себе индеец в Лондоне мог услышать эти имена, особенно в таком богатом на проституток округе, как Ист-Энд, и решить, что ему наконец доступна привилегия белого мужчины.

– Вряд ли! Индейцы не думают в категориях «око за око, зуб за зуб».

– Но если один из них сошел с ума?

– Душевнобольной? Думаю, это возможно. Такое может случиться, если индеец останется в одиночестве в большом европейском городе. Или пустится в запой. Но это маловероятно. Они всегда держатся сами по себе. Это то, чего они всегда хотели, и единственное, чего белые люди не могли им позволить.

– Исходя из того, что вы слышали о работе Джека-потрошителя, могут ли подобные увечья быть делом рук индейца?

– Я путешествовал по восточному побережью, когда этот парень, Джек, совершал свои злодеяния, но газеты я читал. Некоторые женщины были выпотрошены. Апачи делают подобное. Вернее, делали. Но они предпочитают живых, а Дерзкий Джеки сначала убивал жертв, перерезая горло. Он расчленял уже мертвых. Шайены и сиу поступают так во время битвы или сразу же после нее. Они могут перерезать горло после смерти или снять скальп, но это исключительно военный ритуал.

Правда в том, что солдаты и жители приграничных территорий, узнав о посмертных увечьях, взяли их на вооружение. – Разведчик бросил на меня быстрый взгляд, словно переживая, что я услышу подобные вещи. – Вы работали на Пинкертона, миссис Нортон, а эта девчушка выражала сочувствие тысячам бизонов, которых я убил. Поэтому я расскажу вам всё: белые мужчины, солдаты или поселенцы, совершали такие же или еще более ужасные злодеяния. Я не раз слышал, как они хвастались «трофеями» – сумками, сделанными из грудей индианок, ожерельями из отрубленных пальцев, причем некоторые принадлежали детям.

Я ахнула, и полковник повернулся ко мне со стремительностью атакующей змеи:

– Слава богу, подобные времена закончились. Выжившие индейцы стали диковинкой, по крайней мере за пределами Штатов. В прошлом году в Лондоне королева и некоторые ее леди щекотали подбородки индейских малышей из нашей труппы, и дети смеялись, а смех не знает языковых границ. Мы посланники мира, и мы возвращаем краснокожим их законный титул: американцы.

– Похоже, – сказала Ирен, – что недавние неприятности на границе почти закончились.

– О, возможно, мы все еще выглядим дикарями, мэм, но мы прогрессивные люди. Я горжусь тем, что я друг Теодора Рузвельта и мы вместе планируем важные дела. Города в Америке растут как грибы, но прежде чем мы замостим прерии улицами и пустим по ним трамваи, я планирую сохранить некоторые земли и их обитателей для будущего. И, – добавил он, по очереди глядя каждой из нас в глаза, – женщины в моем шоу зарабатывают наравне с мужчинами. Я поддерживаю стремление суфражисток дать право голоса всем и каждому.

– Я восхищаюсь вами, сэр! – воскликнула я и смутилась своей горячности.

– Я поверю в равноправие, только когда увижу его собственными глазами, – добавила Ирен с печальной улыбкой.

– Действительно, благими намерениями вдову не накормишь, – вежливо ответил Буффало Билл, – но идея всеобщего избирательного права не исчезнет, подобно тому как исчезли бизоны. Помяните мое слово. Я действительно хочу распространить американский образец независимости и предприимчивости по всему миру, – добавил он. – Я планирую в скором времени создать труппу из самых лучших в мире наездников: арабов, немецких кирасиров, мексиканских гаучо, русских казаков, индейцев и кавалеристов, кубинцев и тихоокеанских островитян. С Запада, с Востока или откуда-нибудь посредине, все они прекрасные наездники, и между ними больше сходства, чем различий.

– Больше сходства, чем различий, – медленно повторила Ирен. Она подождала, пока внимание Буффало Билла не вернулось к ней. – Значит, силы, создавшие Джека-потрошителя, могут брать начало в любой культуре. Западной. Восточной. Или между ними. То есть там, где мы находимся. В Европе.

Он перенес вес с ноги на ногу, загребая навоз шпорами, и кивнул:

– Да, мэм. Можно и так сказать. – Полковник глубоко вздохнул. – Возможно, ваш уайтчепелский убийца – спятивший индеец. Но можно ли их винить за сумасшествие? Представьте себе: они веками живут на американских просторах. Потом появляется первый белый человек с небольшим отрядом. И с несколькими лошадьми. Индейцы забирают лошадей и забывают о наездниках. А через несколько десятилетий появляется еще больше белых людей. И еще больше лошадей. А потом и солдаты на лошадях. И поселенцы. Сначала индейцы думают, что пришлых всего горстка, и их легко победить. Но из-за оружия белых людей сокращается поголовье бизонов, с бесчисленных миллионов до каких-нибудь нескольких тысяч. Еда, одежда, оружие – все исчезло. А белые люди продолжают прибывать, со своими женщинами, детьми, скотом, лошадьми и оружием. Наконец индейцы видят, что вместо прерии, которую они всегда знали, теперь есть другая земля, непонятная им, населенная другими людьми, тоже им непонятными, и не хватит воинов остановить новую волну, что поглощает их родину. Должно быть, жители Европы чувствовали себя подобным образом, когда с востока пришли гунны. Европейцы вдруг стали чужими на собственной земле. Поэтому я думаю, что индеец, столкнувшийся с подобным в своей жизни, может отчасти спятить. Все возможно.

Если вам еще понадобится моя помощь, дайте знать. Я больше не разведчик. Теперь нет нужды в том человеке, которым я был раньше. И сейчас моя мечта – создавать будущее, хоть я и погребен под собственным прошлым. Но я помогу вам, если потребуется. – Буффало Билл усмехнулся. – И мне не терпится представить европейской аудитории русалку Мерлинду.

Глава тридцать пятая

О кушетках и пробках

Девушки, населяющие заведения для проституток, почти поголовно были бы неспособны управлять своими расходами самостоятельно; они оказались бы в состоянии крайней нищеты, если бы их финансами не занимались матроны.

Доктор Жульен Жаннель. О проституции

Никогда не стоит недооценивать силу игольника.

Глядя, как Шерлок Холмс рассматривает под светом лампы мой крошечный подарок, можно было решить, что он поймал невероятно редкую южно-американскую бабочку.

Приложив увеличительное стекло к правому глазу, словно огромный монокль, он наколол на иголку, рассмотрел и даже понюхал жалкую коричневую крошку, что я носила при себе с того самого момента, как мы с Ирен посетили дом свиданий.

– Если бы только у меня были мои химикаты и пробирки с Бейкер-стрит! – посетовал он больше самому себе, нежели мне. – Или более крупный образец. Несомненно, это пробка. Вино, вероятно, было испанским. Знаете ли вы, как много требуется загадочных процессов, чтобы сделать простую пробку для бутылки, мисс Хаксли?

– К счастью, нет. Я мало что знаю о вине, сэр, и еще меньше – о процессе, который, так сказать, высвобождает злого духа из бутылки.

Он проигнорировал мою благочестивую речь, как и большинство людей, но, будучи дочерью священника, я чувствовала себя обязанной время от времени напоминать окружающим о преимуществе трезвого образа жизни.

– Думаю, что вижу на крошке оттиск части буквы «с», – продолжил сыщик. Этот человек явно привык разговаривать сам с собой или с каким-нибудь послушным компаньоном, который бы только кивал и поддакивал. – Она может быть частью «бодегас», испанского слова, означающего винный погреб. И вы утверждаете, что нашли этот фрагмент на ковре в комнате, где произошло убийство? Разве вы не говорили, что в другой раз посещали подвал, где хранится вино?

– Сначала Ирен нашла крошку от пробки. А следующей ночью мы спустились в подвал.

– Для человека, избегающего спиртных напитков, вы в последнее время зачастили в винные погреба Франции.

– Только потому, что Ирен настаивала.

– Она требовательна, не так ли? И вы всегда подчиняетесь?

– Ее распоряжения кажутся мне как минимум интересными.

– Ха!

Не знаю, была ли это реакция на мои слова, или сыщик что-то увидел сквозь свое увеличительное стекло.

– Жаль, вы не испытываете интереса к вопросу происхождения пробок для бутылок, мисс Хаксли. Их производство требует долгих и напряженных усилий. Как и во всех подобных случаях, богатая история означает изобилие информации, которую можно получить, изучая конечный результат процесса. На создание скромной пробки для бутылки уходит больше времени, чем на изготовление вина, которое она запирает.

Я выразила свое удивление. Это откровение меня и вправду поразило: прожив некоторое время во Франции, я уже покорилась необходимости считать искусство виноделия самым древним и священным занятием, затмевающим все прочие.

– Действительно, – подтвердил Холмс, воодушевленный предметом обсуждения, – пробковое дерево, чаще всего произрастающее на сухих и горячих равнинах Португалии, находится под защитой с тринадцатого века. До плодоношения оно растет целых двадцать пять лет, а собирать урожай можно лишь один раз в каждое десятилетие. Но даже тогда, чтобы добраться до подходящего слоя пробки, нужно минимум дважды стесать топором кору дерева. Наружная кора используется для изготовления досок и черепицы. И только самые глубокие и плотные слои подходят для винных пробок.

По какой-то причине описание процесса показалось мне довольно… тревожащим.

– Я думала, что все вещи, имеющие отношение к вину, придумали французы, – сказала я довольно едко. Ничто так не успокаивает расстроенные чувства, как едкое замечание.

– Французы именно так и думают, но при этом используют португальские пробки. На самом деле первым закупорил горлышки бутылок пробкой известный монах Дом Периньон.

Я нахмурилась.

– Да, он был французом и придумал шампанское, – поспешил пояснить детектив. – Тут они правы, но все-таки Португалия остается самым крупным производителем пробок.

– Тогда почему вы считаете, что вино испанское?

– Кроме характерной «с»? Вижу, вы не особо верите моим методам, но в отличие от меня вы не изучали винные бутылки.

Я испытывала искушение высказать очевидный вывод, но вовремя вспомнила о своей роли шпиона и диверсанта.

Детектив принял мое молчание за согласие. Ирен была права: по части женщин он был младенцем, особенно в отношении наших способов справляться с мужской самоуверенностью.

– Вы говорите, что винный погреб был практически нетронут? – спросил он.

– Да. Мне сказали, что обычные вина хранятся наверху. Только редкие марочные вина приносили из погреба.

– Возможно, для особо высокопоставленного клиента?

Об этом я не подумала.

– Вы имеете в виду Берти. – Теперь, когда я знала, каким скверным мальчишкой был принц Уэльский, для меня не составляло труда называть его детским прозвищем.

– Я должен сам осмотреть винный погреб.

– Это кажется мудрым решением.

– И вы пойдете со мной, чтобы отметить, если он окажется в большем беспорядке, чем был во время вашего недавнего визита.

– Я? Но как я пойму?

– Мои вопросы освежат вашу память. Кроме того, – Холмс замолчал, перемещая кусочек пробки обратно в мой футляр, который он затем присвоил, положив в карман пальто, – я надеюсь, что вы разузнаете имя… э-э… мебельщика принца у хозяйки этого места. Подобные разговоры лучше оставить женщинам.

И лучше оставить женщинам долгое, как время, что пробка закрывает изысканное вино… молчаливое негодование.

И все же не стану отрицать удовлетворение от возвращения в дом свиданий в сопровождении Шерлока Холмса.

Привратник поприветствовал его по имени и низко поклонился. Нас незамедлительно провели в личную приемную Мадам, которая сразу же предложила нам херес.

Ни один из нас не поддался искушению.

– Я здесь, мадам Портьер, – сказал Шерлок Холмс, отказавшись присесть, – по делам нашего общего благородного клиента.

Она открыто меня рассматривала, явно позабыв, что я уже бывала в ее учреждении вместе с Ирен.

– Мой… э… секретарь, – пояснил сыщик. – Она будет сопровождать меня в винный погреб, а потом я попрошу вас ответить на все ее вопросы. Понимаете ли, от успеха нашего расследования зависят международные вопросы огромной важности.

– Похоже, принцу Уэльскому грозит видеть свое имя в газетах чаще, чем ему того хотелось бы, – ответила Мадам с французской прямотой, при этом ее подбородки дрогнули от удовольствия. – А ведь он так любит Париж. Было бы très triste[92], если бы ему отказали в единственной возможности сбежать от утомительных государственных дел. Поэтому, – она хлопнула толстыми, унизанными кольцами руками, – я ни в чем не могу отказать его эмиссарам. Даже, – тут она неодобрительно глянула на меня, – если один из них одет как продавщица.

Я предпочла промолчать.

– Если после своих расследований, – снова обратилась Мадам к сыщику, – вы хотели бы получить еще какую-либо услугу в этом доме, мистер Холмс, я буду рада предоставить вам… ее. Или их.

Выражение лица моего спутника стало напряженным, будто отразив и мое внутреннее возмущение.

– Нет, благодарю вас, мадам. Удовольствие от расследования – вполне достаточное вознаграждение. А теперь я вас покину, но мисс Хаксли скоро вернется.

Хозяйка разочарованно вздохнула и взмахнула накрашенными ресницами.

Шерлок Холмс наблюдал за ней, словно за дергающейся на булавке букашкой.

– До свидания, – бросил он с коротким поклоном, направляясь вон из комнаты и вынуждая меня поспешить за ним.

В коридоре он остановился перевести дыхание и переложить в другую руку докторский саквояж, который взял с собой.

– Мисс Хаксли, я должен извиниться за ваше вынужденное знакомство со столь бессовестной особой, как мадам Портьер.

– Это не страшно, – сказала я, – для человека, вынужденного общаться со столь бессовестным типом, как принц Уэльский.

Он глянул на меня, подняв бровь:

– Вы явно смелая особа. Видите ли, благодаря моему знаменитому клиенту я обладаю некоторым авторитетом. И здесь я бы посоветовал вам держать свое мнение о нем при себе, потому что я полагаюсь на вас и надеюсь, что вы добудете необходимую мне информацию у этой невыносимой женщины. Это неподходящее для леди задание, но, надеюсь, вы понимаете, что это необходимо.

Я смогла лишь кивнуть, потеряв дар речи. Он назвал меня леди, что свидетельствовало о наличии некоторого представления о благовоспитанности с его стороны! Этот господин никогда не перестанет меня удивлять.

Я провела его к черной лестнице и направила к винному погребу, хорошо помня, как мы спускалась этой дорогой с Ирен и Пинк. То есть Элизабет. Прислуга наблюдала за нами, но не пыталась воспрепятствовать. Подозреваю, что высокая и подвижная фигура сыщика была знакома во всех частях этого просторного дома. На кухне он взял со стола масляную лампу и сообщил, что собирается одолжить ее на время. Никто не стал протестовать, хотя все смотрели на нас, как цепные мастифы.

По узкой каменной лестнице мы спустились в винный погреб.

– Трудно представить принца, посещающего эту преисподнюю, – заметил Холмс, когда мы нырнули в сырое и темное королевство монаха Дома Периньона.

Обстановка напомнила мне о князьях тьмы из готических романов, о собирающихся в подземельях людях в капюшонах, о камерах пыток и богопротивных церемониях…

Ничто не нарушало тишину, кроме случайно прошуршавшей крысы, и я снова подумала о Берти.

– Почему вы считаете, что принц спускался сюда?

– Он известен тем, что посещает места, в которых редко бывают особы королевских кровей… варьете на Монмартре, художественные студии или заведения вроде этого. Признаюсь, я не уверен, не опередил ли его королевское высочество мисс Пинк на месте преступления. Конечно, он ни за что не признался бы в этом.

– В самом деле? Вы осмеливаетесь подозревать собственного клиента? Не говоря уже о том, что он ваш будущий король?

– Я служу своему призванию, а не какому-то отдельному мужчине. Или женщине, – добавил детектив мрачно. – Вы не в курсе и, возможно, не поверите, но я испытывал неприязнь к королю Богемии с самого начала и до конца.

Будучи знакомой с заметками доктора Уотсона об этом деле, я не удивилась, но признаться в этом не могла.

– Однако же вы взяли его вознаграждение, – заметила я.

– У него был повод для недовольства.

– Вы ему не верите?

– Я верю записке, которую ваша подруга оставила мне: что он поступил с ней нечестно и что она лишь защищалась. Король сам в итоге признал неоспоримость ее слов. Уже один этот факт противоречит его изначальному описанию ее как презренной женщины и бессердечной авантюристки. Я бы добыл для него фотографию, если бы мог. Но и без этого… я доволен результатом, как, впрочем, и сам король.

– Ирен оставила для короля другой снимок, – затаив дыхание, напомнила я.

Наблюдательные глаза Шерлока Холмса рассматривали тускло освещенный погреб. Я мельком увидела ироничную улыбку, которая в свете лампы в его руке показалась слегка зловещей.

– Да, оставила, и что это был за портрет! Невероятно привлекательный.

Его реакция напомнила мне слова доктора, которые зафиксировались у меня в памяти (а позже и на страницах моего дневника, на случай если я забуду хоть слово): «И когда он говорит об Ирен Адлер или вспоминает ее фотографию, то всегда произносит как почетный титул: „Эта Женщина“». Интересно, насколько часто у мистера Шерлока Холмса возникает потребность говорить об этой фотографии и почему?

– Я уверена, что король был рад получить маленький сувенир на память о женщине, которой никогда не смог бы обладать, – сказала я сухо. – Ирен умеет прощать, но она никогда не забывает.

Меня удивило странное выражение, появившееся на костистом лице Шерлока Холмса. У нас в Шропшире сочли бы его смущением. Но, должно быть, виноват обман зрения из-за дрожащего света лампы. Этот господин был слишком самоуверенным, чтобы испытывать смущение по поводу чего бы то ни было, а тем более показывать его.

– Ага! – Сыщик опустился на колени, глядя на едва различимые разводы на холодном грязном полу. – Сильно ли он истоптан с вашего последнего визита?

– Вовсе нет, на мой взгляд.

– Вот! Французский каблук из комнаты, где произошло убийство. Американская jeune fille[93], полагаю.

– Нет необходимости говорить со мной по-французски, даже если каблук придуман в этой стране.

– Трудно описать мисс Пинк, – начал было он, но замялся. – Действительно, очень трудно. Я знаю, что некоторые грубые представители моего пола принуждают женщин к отчаянным действиям. Мне хотелось бы думать, что мисс Пинк – именно из таких девушек.

– Мне тоже! – ответила я с жаром.

Мистер Холмс уставился на меня.

Странно, я ведь вовсе не собиралась соглашаться с ним.

– Я так понимаю, что сейчас она находится под крылом мадам Ирен, – сказал он.

– Несомненно. Мы обе не могли допустить, чтобы она осталась в этом рассаднике… свиданий.

– И смерти, – добавил он желчно. – Свидания редко оказываются фатальными, насколько я разбираюсь в вопросе.

– Конечно, мы также не хотели, чтобы она подвергалась физической опасности.

– Весьма разумно, – похвалил он, – хотя, возможно, позже мне понадобится поговорить с ней лично. Что ее изящная ступня здесь делала?

– Она позвала нас в подвал показать беспорядок.

– А что привело ее сюда изначально? – прищурился детектив.

– Не знаю. Она очень деятельная девушка. Возможно, ее послали за бутылкой вина.

– Ни одну здешнюю девушку не попросят о таком. Для этого есть сомелье. Не только высокопоставленные клиенты рассчитывают тут хорошо поесть и выпить, но и самим обитателям предлагают первоклассную кухню и напитки. Мне говорили, что это поощряет их получать удовольствие от своей работы.

– Ох! Что за отвратительная тема! Я не желаю ничего знать о привычках обитателей этого дома.

– Однако привычки – погибель любого преступника, чей путь пересекался с моим по сию пору. – Холмс опустил саквояж на пол.

Мне стало интересно, не позаимствовал ли он инструменты доктора Уотсона, но на медной табличке не было монограммы. Я вновь задумалась о мужчине со зловещим свертком в Уайтчепеле. А что, если «Липски» нес неприметный докторский саквояж? Может быть, этот самый?

– У меня здесь есть работа, Хаксли, – пробормотал сыщик рассеянно.

Я вздрогнула, словно от укола.

– Ваше задание ждет наверху, – напомнил он мне, не понимая, что меня может задеть подобная бестактная и обезличенная манера обращения по одной только фамилии и что она больше подойдет для слуг или для беседы в мужской компании. – Помните, что у вас есть полное право на любую информацию, какая вам потребуется. Вы временно стали моим агентом, а я работаю на принца Уэльского. Вы ведь не позволите себя запугать?

– Конечно нет!

Получив подобные наставления, я потопала назад по лестнице и сквозь служебные помещения, пока вновь не оказалась в парадной части дома.

Представьте мой ужас, когда, постучав в дверь Мадам и получив приглашение войти, я оказалась в комнате, полной падших женщин.

Не просто падших, но и валяющихся тут и там в чулках, корсетах, распахнутых пеньюарах, с растрепанными, как птичьи гнезда, волосами и едва прикрытой грудью.

Мгновенно лишившись дара речи, я первое время даже не могла разглядеть фигуру мадам Портьер – горы разукрашенного топленого сала, скорее похожей на подтаявший восковой экспонат посреди толпы девиц в дезабилье.

Я совершенно не знала, куда спрятать глаза: куда ни глянь, кругом были сплошные непотребства. Можно только гадать, что сделал бы Шерлок Холмс среди подобного сборища. Я чувствовала себя новичком-учительницей в странной женской академии. А мадам Портьер была директрисой!

Quel[94] кошмар, сказали бы французы, будь у них слово «кошмар» – возможно, у них оно и было, но я его не знала. К счастью.

– Великий сыщик роется внизу? – послышался голос Мадам откуда-то из недр этой живой выставки нижнего белья.

По крайней мере, она говорила по-английски. Я последовала на звук голоса и нашла хозяйку возлежащей на кушетке в пеньюаре и ослабленном корсете.

Шерлоку Холмсу придется как следует ответить за то, что он послал меня в это логово непристойности! Но делать было нечего, и я направилась к женщине, пока ее команда кокеток наблюдала за мной и хихикала.

– У меня конфиденциальное дело, – сказала я ей.

– Как и у нас. – Достаточно девушек знали английский, чтобы засмеяться. Я подумала, что их, должно быть, направляют к англоязычным клиентам. – Тогда садитесь рядом. – Мадам похлопала рукой по кушетке.

У меня не было ни малейшего желания присоединяться к этому сборищу полуодетых женщин, но, видимо, мадам Портьер собиралась пригласить меня на приватный разговор.

Я присела, чувствуя себя окруженной стаей диких кошек или щебечущих птиц, ибо девицы, как мне кажется, выглядели одновременно женственными и хищными.

Я также вообразила, как джентльмены (я использую здесь это слово только из вежливости), притязающие на их благосклонность, подвергаются той же дружной и приводящей в замешательство оценке.

Комната была наполнена невероятным ощущением ленивой женской силы. Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Или же дело в обладании запретным знанием? Может, здесь обитают сивиллы, которых посетило древнее божество, сведя с ума и наделив таким образом силой, доселе им неведомой?

Я чувствовала, что они способны испытывать одинаковое презрение и к пороку, и к невинности. Как и к самим себе.

Пока я рассматривала их растрепанные волосы, ленивые позы и настороженные глаза, я неожиданно для самой себя испытала тоску по стерильной язвительности общества Шерлока Холмса.

Уж лучше на коленях копаться в холодной грязи безлюдного винного погреба, чем сидеть в этом роскошно обставленном курятнике для хищных птиц в женском обличье! Мне впервые стало понятно древнегреческое понятие «фурия».

– И чего же вы хотите, мисс? – лениво спросила Мадам.

– Имя мебельщика, сделавшего… э… кресло, на котором были найдены обе убитые женщины.

– Чтобы заказать такое для себя, несомненно, – заметила матрона.

Я посмотрела в ее насмехающиеся глаза и вспомнила, с какой целью затевался этот разговор.

– Дело серьезное, мадам. Конечно, мистер Холмс мог бы и сам получить у вас эту информацию, но его покровитель будет недоволен, узнав, что знаменитый сыщик был вынужден заниматься подобными незначительными вопросами лично.

Она попыталась приподняться, чтобы опереться на спинку кушетки, но была слишком дородной, чтобы суметь сделать это хотя бы с минимальным достоинством.

– «Его покровитель», – наконец сказала она, – сам заказал эту вещь. И ему может не понравиться, что о нем болтают. Почему бы мистеру Холмсу, этому всезнайке, не спросить у принца?

– Потому что члена королевской семьи не стоит беспокоить по мелочам, мадам. Берти не важно, кто выполнил заказ, пока он его устраивает. Ему важно, чтобы его доверенный агент получил всю возможную поддержку для прекращения череды убийств, прежде чем осень ужасов Уайтчепела превратится в весну ужасов целого Парижа.

Я говорила с высокомерием, которое французы уважали больше любого другого отношения. Оно было мне несвойственно, но у меня нашлись хорошие учителя: Ирен Адлер и Шерлок Холмс.

– Дюран, – выплюнула мадам мерзким ртом, изуродованным помадой и презрением. – На улице Карон. Не понимаю, зачем Шерлоку Холмсу преследовать краснодеревщика.

Я встала:

– Вот почему он – великий Шерлок Холмс, а вы просто… Мадам. Мадам.

Я кивнула и ушла. Девицы курлыкали за моей спиной, как голуби, и я не осмеливалась представить, чем они занимаются многочисленными ночами и на каких экземплярах искусства краснодеревщика.

Глава тридцать шестая

Неоднозначная формулировка

Вызывающе накрашенная женщина портит любую картину и не достойна внимания.

Харриет Хаббард Айер

– Отлично, – сказала Ирен, густо накладывая сажу на ресницы, – тогда я возьму только Пинк.

В комнате воняло серой – так, должно быть, пахнет в аду. На комоде у зеркала, рядом с которым стояла Ирен, лежал длинный ряд горелых спичек.

Я лишь молча всплеснула руками.

– Не понимаю, почему Шерлок Холмс отправил тебя в одиночку собирать сведения о краснодеревщике, Нелл, но я рада, что ты решила утаить от него информацию.

– На самом деле я не в силах соврать даже ему, – призналась я (хотя была не прочь отомстить за его необдуманное «Хаксли»). – Могу лишь сказать, что мой французский жалок и английский мадам Портьер почти так же плох. Ничего не могу поделать, если «Дюран на улице Карон» прозвучало скорее как «Дюрант на улице Капрон», когда я пересказывала наш разговор мистеру Холмсу.

– Бедняга! Жаль вводить его в заблуждение, но я уверена, что у меня лучше него получится разговорить мебельщика. Вопросы, связанные с тайными привычками королевских особ, требуют тонкого подхода.

В подтверждение тонкости подхода, который она собиралась применить, Ирен положила руки на бедра и повернулась ко мне. Ее волосы были завиты, напудренное бледное лицо выглядело одновременно призрачным и прозрачным, губы и щеки были подкрашены красным, а ресницы густо покрывала сажа.

– Ты все еще намного более презентабельна, – заметила я, – чем мадам Портьер.

– Я не хочу выглядеть слишком потасканной, а то никто не примет меня за женщину с изысканной и достаточно широкой клиентурой, которая желает заказать, а тем более сможет оплатить siège d’amour.

– Изысканной клиентурой! – Я посмотрела через комнату на Элизабет, которая расправляла оборки своей желтовато-зеленой юбки из тафты. Ирен завила и начесала темные волосы девушки, соорудив нечто вроде птичьего гнезда, украшенного многочисленными лентами; ее лицо тоже походило на маску с толстым слоем белил, румян и сажи.

– Нелл, прошу, пойдемте с нами, – умоляла кокетка. – Втроем мы будем более убедительны, чем вдвоем.

– Я не сильна в той роли, которую вы обе собираетесь играть.

– Тебе не нужно будет ничего говорить, – успокоила Ирен. – Просто добавь… харизмы.

– У меня нет харизмы, – буркнула я.

– Будет, когда я поработаю над тобой.

Это можно было воспринять как угрозу или как вызов. Я была достаточно раздражена, чтобы справиться как с первым, так и со вторым, но решила, что речь скорее о долге. В то время как опыт Элизабет в доме терпимости был неоспоримым, Ирен, при всей ее осведомленности по части принцев и авансцены, оставалась женой респектабельного адвоката. И так как респектабельного адвоката нет рядом, чтобы обуздать ее капризы, придется мне сделать это за него. Поразительно, в какие ужасные обстоятельства я вынуждена постоянно ставить себя, чтобы просто держать других на прямом и узком пути приличий.

– Отлично, – сказала я с тяжелым вздохом. – Делай что хочешь.

Конечно, позже я сильно пожалела о своих словах.

Единственное, что утешало, – я выглядела совсем на себя непохожей.

После получаса кропотливой работы со щипцами волосы у меня были завиты в многочисленные тугие кудри, а лицо напоминало разрисованную акварелью мордашку фарфоровой куклы.

Наряд также был результатом набегов Ирен на парижские рынки, которые французы называют, как она сказала мне, marchès aux puce[95], где «puce» означает блох, нередко встречающихся в поношенной одежде. Впрочем, подруга уверила меня, что в моем платье нет никаких блох. Оно было из клетчатого шелка: ядовито-зеленого цвета шартрез (французам никогда не лень придумать новое слово для своих упаднических идей), названного так в честь зеленого ликера, который изобрел еще один монах (естественно, во Франции полно монахов-винокуров) – и розового, для которого, как я уже знала, у французов нет отдельного точного слова, видимо, из-за его невинного детского подтекста. Покрой платья весьма напоминал отделанные оборками портьеры, известные как австрийские шторы. Декольте лифа едва подходило для вечернего платья: слово «едва» точно выражает суть. Наносить пудру и румяна на грудь я отказалась, хотя Ирен уверила меня, что принцесса Уэльская использует подобные уловки для вечерних мероприятий.

– Бедная женщина замужем за Берти, – бросила я. – Где уж тут ожидать хоть какой-то рассудительности.

– Конечно, – добавила Ирен, нанося кроличьей лапкой немного румян мне на лоб, кончик носа и подбородок, – подобные хитрости лучше проделывать намного искуснее. Например, китайская тушь и розовая вода для ресниц вместо жженых спичек или пробки. И я не одобряю нарисованные голубые вены на висках, будто бы подразумевающие тонкую кожу. Лицо начинает походить на дорожную карту. Но, возможно, я ошибаюсь, отказываясь от этой «венной инженерии». Мы же не хотим показаться утонченными.

– Я определенно не чувствую себя утонченной.

Шея у меня уже одеревенела, потому что тыльная часть прически оттягивала голову и давила на плечи. От одного этого у меня возникало ощущение полной наготы, хотя на самом деле я была даже чересчур расфуфырена. Странный эффект.

Элизабет завистливо рассматривала меня в зеркале:

– О Нелл, ваш макияж выглядит скорее изысканным, а не кричаще-безвкусным, как мой. – Она судорожно подтянула повыше декольте, но без особого успеха.

Я начала понимать, что экипирована все-таки более благородно, чем она. А поскольку мне было в новинку превосходить других в чем бы то ни было, чувствовала я себя неуютно.

– Возможно, потому, что обычно вы одеты куда приличнее меня, – продолжала Элизабет. – Но вместе мы действительно составляем отменное трио, не так ли? – Она картинно развернулась, подхватив под руки нас с Ирен.

Неужели эта развязная девица – я?! Наша группа в зеркале напоминала трех мушкетеров из «Мулен Руж»: украшенные перьями, рюшами и лентами, готовые к любым приключениям. В то же время наш весьма фривольный вид мучительно напомнил мне о «развеселой жизни» Энни Чапман и драгоценном отрезе бархата Лиз Страйд, который она оставила подруге на хранение. На вечное хранение.

Возможно, эта подруга теперь щеголяет в нем у какой-нибудь стены в Уайтчепеле, следуя за мужчинами, как овца на заклание, в надежде на горстку монет, чтобы оплатить ночлег…

Я оторвала взгляд от наших видоизмененных отражений в зеркале. Это лишь игра в переодевания. Остальное же более чем реально.

– Нелл! Ты в порядке? – Ирен встряхнула мою руку.

– Конечно. Но весь допрос придется проводить тебе.

– Mais oui, mademoiselle[96]. Вы мне нужны только для антуража. Вместе мы представляем целый дом с сомнительной репутацией, и благодаря этому нас примут всерьез.

Тем не менее примадонна провела нас по черной лестнице гостиницы. Мы беспрепятственно миновали горничную и лакея. Они отвернулись, но ничего не сказали и не стали поднимать тревогу. Я поняла, что они привыкли видеть падших женщин, шныряющих вверх-вниз по черной лестнице, и, возможно, останавливающиеся здесь джентльмены хорошо платят слугам, чтобы те держали язык за зубами.

Мир, в который я вошла (а точнее, проковыляла в атласных бальных туфлях Ирен, которые нещадно мне жали), действительно был другим.

Хотя солнце еще не озарило вечерние улицы своим розовым светом, мы были слишком нарядно одеты для этого часа, и многие прохожие смотрели на нас, изумленно подняв брови. Слишком многие кажущиеся джентльменами мужчины касались своих шляп.

– Не тушуйтесь! – прошипела нам Ирен, словно режиссер на сцене. – Помните: даже наши собственные матери не смогли бы нас узнать.

– Я вообще не знала своей мамы, – добавила я.

– Как и я, – согласилась Ирен.

Пинк молчала. Когда я взглянула на нее, она пожала плечами:

– Как вы помните, моя мать дважды становилась вдовой, а потом вынуждена была развестись со своим жестоким третьим мужем. Поскольку я была старшей дочерью, мне пришлось зарабатывать на всю семью.

– Неужели юную девочку насильно толкнули на панель?!

– Нет. Сначала я занималась канцелярской работой, но жалованья было недостаточно. – Тут Пинк отвела взгляд, словно показывая, что больше не хочет говорить на эту тему.

Ирен поймала кэб, вульгарно взмахнув рукой в яркой перчатке. Через несколько минут мы втроем втиснулись на сиденье, предназначенное для двоих, и направились к мебельщику.

– Интересно, что у него за контора? – задумалась я вслух.

– Респектабельная, я полагаю, – сказала Ирен. – Судя по изяществу заказанного для Берти кресла, которое мы видели. Как и все ремесленники, ценящие королевское покровительство, работники будут осторожны и наверняка не станут распространяться о предназначении заказанного королевской особой предмета мебели.

После того как мы вышли из экипажа, Ирен заплатила за проезд. Видавший всякие виды извозчик хлестнул лошадь, даже не оглянувшись на нас.

На пыльной позолоченной вывеске над дверью значилось: «Братья Дюран».

Но мы не увидели ни витрины, ни даже звонка, чтобы оповестить хозяев о нашем визите.

– Без сомнений, братья Дюран ходят к клиентам, а не клиенты к ним, – рассудила Ирен. – А раз уж мы заказчики, чуждые условностям, будем вести себя нагло.

Ее обтянутая перчаткой рука нерешительно замерла над дверной ручкой, потом обхватила ее и повернула.

Дверь беззвучно открылась, и мы вошли, окунувшись во второй по привлекательности запах во всем христианском мире. Первый – это дух свежеиспеченного хлеба: должна признать, что в Париже пекут самый изысканный и ароматный вид этого немудрящего продукта. А второй запах – это не туалетная вода, прославившая какой-нибудь город, но божественный аромат свежеструганного дерева, по крайней мере для меня.

Возможно, притягательность этих двух запахов заключается в том, что их можно одинаково часто встретить на кухнях и в служебных помещениях как самых скромных хижин, так и роскошных замков или великолепных дворцов.

Вдыхая их, каждый вспоминает о доме.

Как ни странно, в тот момент я впервые почувствовала себя настоящей парижанкой, а не беженкой или гостьей.

Нам навстречу поспешно выбежал меланхоличный низенький мужчина в (ох!) кожаном фартуке.

Ирен перевела нам с Элизабет журчащий поток его слов: здесь мастерская, а не магазин.

Примадонна ответила ему собственным потоком, который этот маленький человечек слушал, моргая и по очереди оглядывая нас. В итоге, краснея и кланяясь, он исчез в большой комнате.

Слабый свет падал сквозь приоткрытую дверь, отбрасывая на пол кривую тень от остова стула без обивки. Я будто снова оказалась в чулане любимого дома, в котором служила гувернанткой: у Тёрнпенни на Беркли-сквер, где я играла в жмурки с Аллегрой и ее подружками и, сама о том не зная, с ее очень энергичным дядей Квентином…

Потревоженная пыль кружилась в единственном лучике солнца, танцуя, словно крошечные феи в лунном свете. Я слышала отдаленный стук молотка. Обстановка действовала так успокаивающе, что меня обуяла сонливость, как Алису перед ее прыжком сквозь кроличью нору в Страну чудес.

Наконец гном вернулся; за ним шел человек, настолько похожий на Чарльза Фредерика Ворта – англичанина, одевающего женщин по всему миру, – что я едва не захлопала в ладоши и не засмеялась от восторга.

На нем были бархатный берет, поэтическая блуза и фартук из парчи.

– Я маэстро, – с гордостью произнес он по-английски. Французский акцент в кои-то веки звучал очаровательно, а не глупо. – Желаете поблагодарить меня за какое-либо творение?

– Верно, – сказала Ирен лучезарно. Нарочитый грим таял под ослепительными лучами ее яркой личности. – Вы художник, monsieur. Я видела потрясающее siège d’amour, которое вы сделали для… ну, для весьма видного в англоязычном мире человека.

При этих словах «художник» рассмеялся и обрисовал руками огромный живот:

– Действительно видного, мадемуазель, вот почему понадобилось siège.

– Вам лучше знать. – Ирен захлопала ресницами и улыбнулась, отчего на щеках появились ямочки. Она разве что не подмигивала, играя идеальную кокетку, и я в очередной раз пожалела, что мир потерял такую актрису, когда король Богемии и Шерлок Холмс вынудили подругу подстроить свою вымышленную смерть. – Месье. – Она взяла его под руку, как старого знакомого.

Я заметила, как Элизабет наблюдает за ними, словно видя до странности знакомую сцену. Они немного отошли, но мы с Элизабет по-прежнему могли слышать их разговор.

– Месье. Я… ах, американка в Париже. У меня есть небольшой дом, да?

– Une maison. Mais oui, Mademoiselle[97]. Как у мадам Келли.

– Не такой известный, как у мадам Келли, но, возможно, вы поможете мне сделать его таковым. – Не произнося ни одного слова лжи, примадонна создавала желаемое впечатление на основании его собственных ожиданий. – Мне нужно… такое кресло. Siège. D’amour. Pour ma maison[98].

Таким же тоном она могла бы попросить последний стакан воды для умирающей матушки. Чувствительное сердце художника дрогнуло. Отказ столь очаровательной мадемуазель противоречил парижскому кодексу чести.

– Я слышала, – продолжала Ирен еще более взволнованно, – о… подлом осквернении вашего великолепного произведения искусства в… – Она прошептала название дома ему на ухо. – Можете ли вы создать другое?

– Possible! C’est possible. C’est vrai[99]. – Он был настолько горд своим триумфом, что распахнул настежь дверь в просторную мастерскую, расположенную за пыльным фойе.

Мы все вошли.

– Бриллиантовые подвязки Лиллиан Рассел[100]! – выдохнула Элизабет рядом со мной. – Кто бы мог подумать, что миру понадобится столько разных сидений для любви! Или того, что принимают за любовь.

– Не сидений, а siège, – исправила я ее, как бдительная гувернантка. В конце концов, я была старше. Но меня тоже поразили представшие перед нами ряды странных творений мебельного искусства.

Просачивающиеся сквозь щели лучи по-прежнему играли с пылинками, и насыщенный запах опилок наполнял наши ноздри ароматом сандалового дерева. И вновь меня поразила невозможность описать их – эти санки или салазки, обитые парчой и уснащенные переплетенными позолоченными конечностями, будто паучьими лапками.

Месье принял наш шок за восхищение.

– Это, конечно, очень тайная часть моего искусства. Цена…

– Королевская, – понимающе кивнула Ирен.

Он повел рукой:

– Может быть, вы предпочтете нечто вроде скамейки?

– Нет, нам нужно кресло. – Примадонна обошла одно из них. – Можно ли нам… осмотреть его в одиночестве?

– Конечно. – Маэстро исчез в пылинках; дверь за ним тихо закрылась.

– Я ничего подобного не видела, пока не попала в Париж, – призналась Элизабет, обходя ближайшее siège.

Я попыталась разобраться в извилистых формах предмета мебели. Хотя верхнее «сиденье» мягко изгибалось назад наподобие шезлонга, под поддерживающими завитками из резного дерева на уровне пола находилось что-то вроде встроенного диванчика с маленьким затылочным валиком в одном конце и с двойным хохолком в середине, откуда выдавались рифленые металлические подставки для ног с декоративными чашевидными окончаниями, а далее шел закругленный передний выступ.

Ирен заметила, что я изучаю обитый тканью выступ возле пола:

– Для преклонения коленей, я полагаю.

– Это римско-католический религиозный артефакт?

– Едва ли. Пинк, возможно, вы попробуете устроиться на этой штуковине. Многочисленные юбки убитой женщины наверху не дали нам рассмотреть, в какой позиции лежала жертва внизу.

У меня едва живот не свело, когда Элизабет скользнула на нижний ярус. Протянув юбки сквозь каркас боковых опор, она легла на спину, расположив подошвы туфель на плоских металлических приспособлениях. Ирен назвала их стременами, и они действительно до странности их напоминали. Обтянутые юбкой колени Элизабет торчали в стороны в позе, которая вызвала смутные воспоминания: будучи ребенком, я случайно попала в деревенский дом, где рожала женщина.

– Такое странное ощущение! – воскликнула Элизабет. – На обратной стороне верхнего яруса есть рисунок – полагаю, чтобы нижней женщине было на что смотреть.

– И каков сюжет рисунка? – спросила Ирен.

Я зажмурилась.

– Похоже… Зевс овладевает Европой. Ну, знаете, белый бык…

Я не открывала глаз.

Ирен обошла вокруг мерзкого сооружения. Прекрасный запах свежей стружки превратился вдруг в нечто ужасное.

– Женщины, расположившись на этом «ложе любви», не смогли бы быстро вскочить, если бы кто-то к ним неожиданно подошел.

– Особенно сзади, – указала Элизабет, пытаясь слегка приподнять голову с узорчатой обивки, чтобы показать скованность в движениях. Она была беспомощна, как черепаха, барахтающаяся на спине.

Ирен прислонилась к изящным, но странным верхним рукояткам:

– На этот раз Потрошителю не пришлось ждать, пока его жертвы упадут на землю: обе уже лежали и были готовы.

– Ты думаешь, – спросила я, – что он просто случайно натолкнулся на них?

Она живо кивнула:

– Да. Они пришли на свидание с принцем заранее. Подобные женщины любят изучить декорации, не так ли, Пинк?

– Дайте мне руку, Нелл, – попросила девушка, пытаясь высвободиться из металлических стремян и деревянных опор, которые ограничивали ее движения.

Я осторожно потянулась вниз, опасаясь, как бы металлические приспособления не ухватили меня смертоносными челюстями.

Пинк, закряхтев, наконец поднялась на ноги:

– Они поступили бы, как я. Испытали новую игрушку. А как только они оказались на спине…

– Их шеи были в распоряжении убийцы. – Ирен смотрела на опустевший предмет мебели. – Он мог перерезать им горло простым движением сзади, как цирюльник, превратившийся в хирурга. А вот и подходящее орудие. – Она подняла плоское долото с деревянной ручкой, обычный инструмент, вдруг показавшийся зловещим.

– Он? Кто? – потребовала я ответа.

– Я спрошу, – сказала она таинственно, скользнув к открытой двери.

Я слышала, как она разговаривает с краснодеревщиком в другой комнате:

– Долбежное долото, говорите. Такое… говорящее название для простого инструмента.

Я содрогнулась от скрытого подтекста ее слов. Взаимные перешептывания, означающие переговоры, сменились мурлыканьем, а затем щебетом полного согласия.

– И я надеюсь, – закончила примадонна, ведя художника, словно агнца к не сулящему ничего хорошего алтарю его творения, – на безукоризненно чистую обивку. Не могли бы вы послать кого-нибудь вместе с креслом, чтобы помочь с установкой?

Он нахмурился, словно у него не было для нас хороших новостей, а о плохих он говорить не хотел:

– Увы, мадемуазель! Мы только что потеряли нашего драпировщика и еще не наняли другого.

– Потеряли? Он закатился под диван, как обойный гвоздик?

Месье удрученно пожал плечами:

– Такой блестящий мастер, преданный своему искусству. С почти хирургической точностью владел ножом и гвоздем. Вот почему я нанял иностранца и позволил ему работать над предметом, предназначенным – что ж, вам я могу сказать, мадемуазель, – для члена королевской семьи. Увы, мастер исчез после установки siège d’amour. Я не могу этого объяснить. Возможно, скандальное назначение кресла и заведение, в котором пришлось его устанавливать, слишком сильно расстроили моего работника. Он англичанин.

– Значит, он был в доме свиданий?

– Вроде бы. Но он вообще со странностями: сходил с ума от скрипок и некоторых других вещей, хотя был великолепным драпировщиком. Он сказал, что пришел в Париж пешком с севера. Драпировочному мастерству он обучился к пятнадцати годам, и мне его работа показалась прекрасной, поэтому я поручил ему доделать siège принца Уэльского. Для доставки изделия я нанял двух человек с телегой и послал с ними Джеймса, чтобы гарантировать чистоту ткани после перевозки.

– Чистоту, – повторила я, испытывая отвращение при мысли о столь необычной заботе по поводу предмета разврата.

– Джеймса? – спросила Ирен.

– Келли, – сказал маэстро, – как и небезызвестная вам мадам. – Его тон подразумевал, что все падшие женщины знают друг друга. – Он работал в Ассоциации драпировщиков Восточного Лондона, а мы все наслышаны, как англичане щепетильны с одеждой и обивкой.

– О да, – согласилась Ирен, глядя на меня. – Для англичан хорошее платье – та же обивка, и в этом вопросе они мучительно дотошны. Можно сказать, что мода драпирует женщин. У меня работают американские и английские девушки, – добавила она, снова посмотрев в мою сторону. – Было бы полезно иметь англоязычного драпировщика. Я могу предоставить собственную ткань от Ворта, если это удобно.

Мебельщик выпучил глаза:

– Вы… знакомы с великим кутюрье Вортом?

– Да. В прошлом я оказывала ему некоторые услуги.

– Но… он верен своей жене.

– Только бизнес, месье, если в Париже бывает просто бизнес. Что ж, у вас, конечно же, есть какие-нибудь идеи, где обитает этот одаренный драпировщик-кочевник? Описание также пригодилось бы.

– Восточный Лондон, – сказала Ирен глухо, когда мы втроем покинули «Братьев Дюран».

– Нам придется туда отправиться? – спросила я испуганно.

– Нет, но Джеймс Келли, очевидно, был там. Небольшие темные усы, опрятный, с наружностью клерка, рост пять футов и пять-семь дюймов. Во всех своих особенностях Дерзкий Джеки удручающе неприметен; как это невежливо с его стороны! Половина мужского населения известного нам мира может оказаться Потрошителем!

Мы поспешили по вымощенной булыжником мостовой. Жилье неуловимого драпировщика находилось всего в нескольких улицах от нас. Я устала смотреть на мир сквозь пелену сажи на ресницах и прижала к ним указательный палец. На кремовых перчатках остался темный след.

– Ох!

– С макияжем приходится все время быть начеку, – согласилась Ирен, – но без него на сцене не обойтись.

– Но там он не кажется таким кричащим, – возразила я.

– Потому что свет рампы размывает цвета.

Я наблюдала за людьми, мимо которых мы проходили. Женщины подбирали юбки, чтобы те не соприкасались с нашими. Мужчины смотрели оценивающе.

– Не могу избавиться от опасений, что меня кто-нибудь узнает, – пожаловалась я подруге. – И что тогда прикажешь делать?

– В этой части Парижа, Нелл, мы не встретим ни одного знакомого.

Элизабет казалась непривычно молчаливой, и внезапно я поняла почему.

– Там, – наконец сказала примадонна, хватая меня за руку, чтобы остановить мою рысь: мне казалось, если идти быстрее, никто не заметит моего дискредитирующего внешнего вида. – Та кондитерская, о которой нам говорили, и вон… номер сорок четыре, сине-зеленая дверь. Дюран сказал, что Келли занимает комнаты на первом этаже.

Перед нами было скромное для вычурного Парижа побеленное известкой здание, почти убогое. Вытянутые французские окна были огорожены коваными перилами вокруг крошечных балконов, ширины которых едва хватило бы, чтобы вместить даже одного кота.

– Небогато, – отметила Ирен. – К сожалению, даже для этого района мы слишком неподобающе одеты, чтобы произвести впечатление на консьержа.

Пока мы соображали, что делать дальше, я услышала резкий свист за спиной и оглянулась. Но Элизабет тут же развернула меня обратно к зданию, схватив за плечо:

– Игнорируйте грубый свист, а то мы привлечем к себе еще больше внимания.

– С чего вы взяли, что свист предназначался нам?

– Вам раньше кто-нибудь свистел?

Я покрутила головой, стараясь смахнуть с ресниц еще один слой сажи, раз уж моя перчатка уже была испачкана.

И тут, не дав нам времени решиться на дальнейшие шаги, у нас над головой раздался сильный треск. Одно из окон на первом этаже распахнулось, и оттуда вывалился мужчина. Несколько мгновений пробалансировав на одной ноге в грубом ботинке на балконном ограждении, он спрыгнул на улицу.

От его приземления на мостовую у нас захватило дух. Громко топая, он побежал было мимо нас, но Ирен выскочила вперед, преграждая ему путь обутой в сапог ногой.

Мужчина споткнулся и повалился лицом вниз, так шмякнувшись о булыжник, что я вздрогнула.

– Садитесь сверху! – приказала Ирен. – Задержите его любой ценой!

Я проследила за ее взглядом – она смотрела на окно.

Там стоял человек в длинной черной сутане на пуговицах и с копной снежно-белых волос.

Едва я его заметила, он исчез, а Ирен поспешила к маленькой двери, ведущей к лестнице в здание.

– Нелл! – закричала Элизабет. – Надо сесть на него вдвоем, иначе его не удержать.

Я с отвращением посмотрела на стонущего беглеца на мостовой. Признаться, я скорее расположилась бы на изящном и чистом siège d’amour, чем на этом немытом оборванце. Сдавшись, я позволила себе опуститься на его спину. Воздух со свистом вышел из его легких, словно из кузнечных мехов.

Осмотревшись вокруг, я заметила, что грубые бездельники, свистевшие нам раньше, теперь улыбаются во весь рот, от одного галльского уха до другого.

Ирен и священник, однако, уже спешили нам на выручку.

– Я могу вам помочь, мадемуазель? – спросил старик на прекрасном громоподобном французском. С этими словами он наклонился, безжалостно хватая парня за воротник и подтаскивая к ногам. – Вы могли навредить себе, сын мой.

Священник был представительным жилистым мужчиной, но духовная мощь его одеяния, похоже, подействовала на парня даже больше грубой физической силы: он стал почти подобострастным.

– Мне жаль, отец. Очень жаль, отец. Простите меня, отец, – начал он бормотать по-английски. – Я сам не ведал, что творю.

– Merci, Mademoiselles[101], – сказал священник, кланяясь. – Я отведу несчастного обратно в его комнату. Очевидно, он страдает от слабоумия.

– Мы поможем вам, – предложила Ирен.

Я с силой дернула ее за рукав. Мне совершенно не хотелось подниматься в какую бы то ни было мрачную комнату, находящуюся за зияющим проемом окна.

– Non, non[102]. – Пожилой священник улыбнулся с приятной учтивостью. – У юных леди, должно быть, есть свои дела; оставьте эту заблудшую душу мне.

Он вел себя довольно уверенно, хоть и носил сутану, и мне даже показалось, что за стеклами очков я уловила в его глазах под густыми снежно-белыми бровями нечто похожее на приветливое выражение моего отца-священника…

Ирен вновь заговорила:

– У меня действительно здесь свои дела, отче. – Она многозначительно подчеркнула последнее слово. – И это не первая моя встреча с пожилыми священниками на улице.

Он внимательно осмотрел ее наряд:

– В таком случае вам лучше найти ближайшую церковь и исповедаться. – Он положил руку мужчины себе на плечо и повел его в здание.

– Мы настолько же безнравственны, насколько вы – святы, Père[103]! – крикнула ему вслед Ирен звенящим – иначе не скажешь – голосом. А если уж оперная примадонна-контральто хочет, чтобы ее голос звенел, он затмит бой церковных колоколов. – Мы сопроводим вас.

Мы с Элизабет обменялись быстрыми взглядами. Ирен говорила «сидеть», и мы садились. Ирен говорила «идем», и мы шли.

Все втроем мы шагнули вперед как один.

Лицо человека по имени Келли стало безумным.

– Нет! Не подпускайте их ко мне! Они испорченные. Вы благочестивый священник. Спасите меня от них! – В его речи перемежались английские и французские фразы, словно он создал новый иностранный язык, но я понимала каждое слово.

Уже не пытаясь сбежать из-под опеки пожилого священника, Келли опустился к его коленям и ухватился за края сутаны, словно испуганный ребенок.

– Я покаюсь в чем угодно, – кричал он, – только держите этих адских демонов подальше от меня!

– Думаю, – сказала Ирен священнику по-французски, – мы вам пригодимся.

Его недавно милое старческое лицо стало кислым.

– Ну хорошо, – сказал Шерлок Холмс тоже на французском, не на английском. – Полагаю, вы помогли задержать его, хотя я все равно поймал бы его в кофейне на углу. Я собирался предложить вам сходить за ле Вилларом, но сам пока не готов к встрече с ним. – Он посмотрел на озадаченного мужчину, который стоял на коленях на мостовой и держался за подол его сутаны. – Что ж, пойдемте, если угодно, но там воняет вареной требухой и чесноком.

Глава тридцать седьмая

Три грации

У всех трех были великолепные белые зубы, казавшиеся жемчугом среди рубиново-красных сладострастных губ. В них было нечто такое, что сразу заставило меня почувствовать какую-то неловкость. В душе моей пробудилось какое-то мерзкое желание, чтобы они меня поцеловали своими красными чувственными губами… Тьфу!.. Они – демоны!

Брэм Стокер. Дракула[104]

Омерзительные кухонные запахи и другие вещи, слишком неприятные, чтобы тратить время на их перечисление, окружили нас в маленькой передней, где мы столкнулись со стражем этого места.

Им оказалась женщина с остроносым лицом и волосами того же огненного оттенка, что и на афише какого-нибудь монмартрского заведения сомнительной репутации. Уверена, что мимо нее без объяснений не проскользнул бы даже сам президент Франции Карно.

Но наша процессия – величавый священник, обезумевший постоялец и три размалеванные девицы – захватила ее врасплох, и она пропустила нас, не сказав ни слова. Когда мы проходили мимо консьержки, я услышала серию щелчков. С одинаковым успехом она могла как перебирать четки, так и открывать бутылку абсента. У французов и то и другое – опора для души в моменты неуверенности.

Мы взобрались по темной узкой лестнице по очереди: сначала наш пленник, потом отец Холмс, Ирен, Элизабет и я.

Злополучный Келли жил в комнате на первом этаже, рядом с лестницей.

Послушный, хотя все еще, видимо, обеспокоенный, он пропустил священника в дверь, которая оставалась открытой. Мы последовали за ними, пока все не оказались в убогой маленькой комнатке, обставленной лишь самой необходимой мебелью.

Пока Шерлок Холмс усаживал Келли за стол с кривыми ножками, дополненный парой расшатанных стульев, я обвела взглядом койку с грязным покрывалом, ночной горшок рядом с ней и кресло без спинки в углу. Здесь не было камина, только дверь, окно на улицу и маленькое слуховое окошко высоко на боковой стене.

Комната драпировщика не могла похвастать ни одним предметом, не покрытым грязью и пылью.

Не говоря никому ни слова, Ирен прошла к выходящему на улицу высокому окну. Рамы, удерживающие стекла, делились на две части в стиле, известном как «французские двери».

Примадонна быстро захлопнула распахнутую створку и кивнула, подзывая Элизабет, которая поспешила занять позицию перед закрытым окном.

Я оказалась ближе всех к двери. По кивку Ирен я тоже закрыла ее и встала рядом.

Шерлок Холмс не обращал внимания на наши перемещения, полностью сосредоточившись на пленнике, пока усаживал его на табурет.

Проследовав к креслу в углу, Ирен тоже села.

Глаза Келли, словно под гипнозом, следили за каждым нашим движением.

Я не привыкла внушать ужас кому бы то ни было и подивилась, что мне это удалось только в таком испорченном обличье, хотя и сама отшатнулась бы, повстречав нашу троицу на улице и не зная наших настоящих личностей.

Но в этой комнате присутствовал лишь один человек в своем настоящем обличье, и это был подозреваемый.

– Вы ведь не подпустите их ко мне, отец? – снова захныкал он.

Чем мы могли ему навредить, в самом-то деле? Особенно если он достаточно праведен, чтобы противостоять искушению тем типом женщин, который мы олицетворяли.

Но он продолжал ерзать на табурете, дабы убедиться, что мы не предпринимаем попыток приблизиться к нему. Я видела, что он готов скорее умереть, чем попытаться пересечь охраняемый мною порог.

– Вы Джеймс Келли, драпировщик из Ист-Энда? – спросил его мистер Холмс по-английски.

Келли моргнул; его мутные глаза на секунду прояснились.

– Как странно. Я слышу голоса. Благозвучная небесная музыка, хор, говорящий на множестве языков. Здесь в любом случае два языка. Ваше святое присутствие удерживает тех демонов на расстоянии, отец, и мне теперь позволено слышать ваши французские слова по-английски. Не покидайте меня, умоляю! Они набросятся на меня как очумелые и принудят к распутным действиям.

– Успокойся, сын мой. Вижу, что тебе нехорошо.

– Нехорошо?! Да меня испортили эти дьявольские женщины! Будь они прокляты, те, кто заразил меня сифилисом, невинного юношу, каким я всегда был. Грязный заговор! Прошу, заставьте их исчезнуть, отец!

– Увы. – Шерлок Холмс посмотрел через плечо на Ирен, сидящую в углу, потом глянул, как мы с Элизабет стоим на страже у окна и двери. – Поначалу и я надеялся на подобное избавление, но оно не свершилось. Итак… – Он отстранился, посмотрев вниз на мужчину, и его голос обрел авторитарную уверенность. – Ты по профессии мебельщик, и это твое последнее занятие, но я вижу, что в течение некоторого времени ты был моряком. Ты родился в Ливерпуле, был недолго женат, но опустился до пьянства и распутства. Я вижу кровь убийства на твоих руках.

Мы с Ирен уже были свидетелями умения Шерлока Холмса оценивать прошлое людей по оборотам их речи, одежде и поведению, предательским следам профессии или особенностям анатомии.

Но Джеймс Келли об этом не знал и выпучил глаза, словно фарфоровая кукла. На мгновение он забыл о демоническом присутствии трех падших женщин, две из которых в действительности не были повинны ни в каких грехах.

– В-вы знаете? Но мне явился Господин. Он пришел и собрал паству, пока не снизошел Святой Дух, языками пламени повсюду, и все мы, ученики, молились на неведомых языках и пили кровь нашего Господа. Господь был плотником, а я всего лишь драпировщик, но все же я вбивал проклятые гвозди и должен искупить грех, должен искупить. Я видел Господина, и вы не Он. Как вы можете быть Им, тем, кто спасет меня?

Отчетливое недовольство прошло по загримированному лицу Шерлока Холмса. Хотя его сыскная работа, должно быть, «спасла» несчетное число клиентов от позора и даже смерти, подозреваю, что идея духовного наставления его не привлекала – ни в качестве объекта спасения, ни в качестве спасителя.

Как часто говорила мне Ирен, он полагался на доказательства, логику и науку. Думаю, любые материи за пределами рациональности вызывали его презрение, в том числе и различные тонкие чувства. На свой манер он с той же настойчивостью, что и съежившийся человек на табуретке, держал нас, безнравственных женщин, на расстоянии.

В моем случае я принимала это в качестве комплимента.

Келли вытянул вперед руки, словно пытаясь разглядеть кровь, о которой говорил Шерлок Холмс.

– Они собирались повесить меня, – сообщил он, – но я знаю, что Бог не допустил этого. У него на меня большие планы. Миссия.

– И почему Бог должен выбрать именно тебя? – спросил детектив.

– Я вырос в религиозном доме, отец, все были праведными католиками, и к пятнадцати годам меня обучили ремеслу драпировщика, и я был счастлив в полной мере, пока в один из дней не узнал о своей так называемой удаче. Я унаследовал значительную сумму: в течение десяти лет ею управлял некий Джон Ален, капитан торгового судна, не имеющий со мной родства, но принадлежала она мне.

– Божественная удача действительно осветила тебя, сын мой.

– Нет! Это была сделка самого дьявола! Я внебрачный ублюдок сатаны, оставленный блудной матерью на воспитание моей бабке. Избавившись от меня, мать, будь она проклята, ушла и позже вышла замуж за этого моряка. Ради моего же «блага» меня отлучили от любимого ремесла и отправили в коммерческий колледж, а потом на работу в ломбард, что, как по мне, находится в одном шаге от ростовщичества. Только через четыре года мое страдание убедило тех, кто распоряжался моим грешным наследством, дать мне деньги на возобновление ремесла обивщика. Я направился в Лондон.

– Да-да… – Мистер Холмс, казалось, собирался сказать еще что-то, потом сцепил руки за спиной и стал ходить вперед и назад, словно взволнованный церковник. – Лучше исповедаться быстро, одним долгим порывом. Расскажи мне, что ты делал в Лондоне.

– Работал драпировщиком, отец. Это была хорошая работа. Я любил ее. Всегда любил. Забивать маленькие шляпки гвоздей, красиво и ровно, вдоль кромки. Я часто работал над последними штрихами. Они никому не доверяли мое дело. – Он нахмурился, глянув на дверь, на окно, на нас, троих безмолвных свидетелей. – Я начал пропускать пинту или две после работы. Все так делали. – Его лицо помрачнело. – Потом вокруг появились они. Разрисованные демоны из ада! Куда деваться молодому парню? Я не знал. Выпивка затуманила мне голову! Я был хорошим мальчиком до того момента. А потом они сделали меня плохим. Я пытался сопротивляться, но они всегда находили меня, вечно кружили вокруг, дразня, желая денег. – Он покрутил головой, глядя на каждую из нас, и прижал руки к лицу, чтобы не видеть своих искусительниц. – Я сделал единственное, что было в моих силах. Сбежал. Нанялся на военный корабль, где не было этих демониц.

– Военный корабль? Как тебя туда взяли?

Келли пожал плечами:

– Он был американский. Но мне пришлось вернуться. Корабль не мог стать моим домом. Дом был… на Кертейн-роуд.

– Кертейн-роуд?

– В Ист-Энде. Я там делал мебель, а потом случайно попал на работу рядом с доками, где корабли плавают туда-сюда на материк. Я ведь тоже был моряком. Но выпивка и шлюхи никуда не делись, и дьявол выпил мой дух до дна, а я не мог сопротивляться. Поэтому я подумал, как написано в Библии, лучше жениться, чем сгореть в аду. Я нашел Сару, и мы стали гулять вместе. Но ничего постыдного! Ничего такого, что делают вам подобные. – Он вновь посмотрел на нас и резко прижал руки к ушам: – Не могу выносить их вид! Но приходится зажимать не глаза, а уши. Они так болят, боль живет между ними, и иногда мозги словно гниют, и ужасная вонь и гной сочатся у меня из ушей! – Он зажмурился, причитая и покачиваясь то ли от реальной боли, то ли от воспоминаний об агонии. – Парни сказали, что я поймал… э… заразу от грязной шлюхи, будь они все прокляты! – Келли поднял мутные глаза. – Через год мы поженились. Сара и я.

– Когда это было?

– Когда?

– В каком году, сын мой?

– А… в восемьдесят третьем. Кажется. Плохой год.

– Ты ничего не сказал Саре о своем состоянии, прежде чем вы поженились?

Он покачал головой:

– Как только мы стали мужем и женой, я увидел, что она просто еще одна грязная шлюха. Блудница, которая вовлекла меня в грех. Ей нужны были только мои деньги, как и всем им, но она оказалась достаточно умна, чтобы получить их, женив меня на себе. Может быть, она и заразила меня гноящимся сифилисом, так я ей сказал. И боль у меня в голове, в ушах… Как-то раз я взял перочинный ножик и… и я собирался откопать грязь у нее в ушах, которой она заразила мне уши. Я воткнул нож ей в ухо и копал, копал. Ее мать с визгом бросилась на улицу, но шлюхи не помогли ей. Полицейские оттащили меня от Сары, но я вскрыл зло, и оно сожрало ее, и она умерла через день или два. Поэтому меня арестовали за убийство, хотя каждому ясно, что я пострадавшая сторона. Даже присяжные рекомендовали помилование, но судья приговорил меня к повешению, хотя я говорил им, что Бог простил меня и приготовил для меня миссию.

– Тебя не повесили, – заметил мистер Холмс с легким отвращением.

– Нет, и не повесят, ибо кто стал бы винить меня за убийство шлюх?

Резкий скрип по деревянному полу насторожил меня. Келли вскочил с табурета и, пригибаясь, словно зверь, обогнул мистера Холмса и бросился к двери.

Где стояла я.

Он оказался рядом в мгновение ока и, схватив меня за руку, крутанул и отдернул от двери. Но потом не отпустил меня и не убежал. А прижал к себе и приставил что-то твердое и холодное мне к горлу.

Я почувствовала запах его страха сквозь несвежую одежду, и меня едва не стошнило.

Если бы на мне была моя обычная прогулочная одежда, то высокий воротник уберег бы шею, но распутный наряд не давал никакой защиты.

– Вот, – прошипел он, шумно дыша и брызгая слюной мне в ухо. – Мир не заметит исчезновения еще одной шлюхи, и я снова смогу заняться служением моему Господину.

Все остальные, кто был в комнате, бросились вперед в попытке задержать Келли, но тут же застыли в ужасе.

Он действовал быстро и уверенно.

Я теперь стояла в той же позе, в какой находились жертвы Джека-потрошителя в Уайтчепеле за мгновения до того, как кровь из их горла начинала хлестать на холодный булыжник улицы.

Страх кинжалом вонзился мне в сердце, но я не могла ни двигаться, ни говорить. Меня словно парализовало, как, должно быть, и всех моих защитников, но они в любом случае были слишком далеко.

Ничто не могло предотвратить стремительный удар мастера-мебельщика. Меня поразила мысль, что рука, украшавшая siège d’amour принца Уэльского, может вскоре отправить меня к Создателю.

– Ты ведь не хочешь совершать убийство перед лицом одного из слуг Господних, – сказал мистер Холмс.

Молчание и затем голос у меня возле правого уха:

– Все слуги Господни, если они действительно Его слуги, должны охотиться на шлюх.

Мы не нашли что ответить: выражение «охотиться на шлюх», предположительно из писем Джека-потрошителя, отдавалось эхом у нас в ушах.

Я слышала пульсацию своей крови, словно стремящейся брызнуть из-под кожи вслед за быстрым ударом ножа драпировщика.

Я прижала руку к левому уху, пытаясь приглушить непрерывный гул в венах. Край стального лезвия у меня на горле, тонкий, словно струна скрипки, надавил сильнее.

Шерлок Холмс стоял всего в трех шагах от меня. Ирен – в пяти. Элизабет – в десяти. С тем же успехом они могли находиться в Афганистане.

И вдруг я поняла, что должна сама себя спасти.

– Все жадные лживые шлюхи должны умереть! – вещал безумец Келли мне в правое ухо.

Я задвигала пальцами, осторожно проводя по левой стороне головы, словно прощупывая корзинку для шитья, полную булавок и иголок.

Рукоделие развивает тонкую чувствительность. Вслепую я вытянула за головку шляпную булавку из прически и со всего размаху вонзила длинное стальное острие в грубую руку, что держала меня между шеей и плечом.

Келли взвыл; три фигуры бросились к нам, словно борзые в прыжке, а я позволила себе соскользнуть на пол. Забыв про гордость, я на четвереньках отползла прочь от драки, несмотря на ужасно грязный пол.

Когда я посмотрела вверх, Шерлок Холмс уже крепко держал драпировщика. Для худощавого мужчины сыщик казался невероятно сильным. Но не только благодаря мистеру Холмсу Келли внезапно перестал бороться: Ирен стояла рядом, прижимая дуло пистолета к его виску. Даже безумец понимал, насколько бесполезно спорить с таким аргументом.

Мистер Холмс швырнул Келли обратно на табурет, словно мешок с углем.

– Теперь, сын мой, – сказал он строго, – ты будешь отвечать на мои вопросы без повторных вспышек ярости и перестанешь обращать внимание на этих женщин. Разве ты не помнишь, что в… мм… Библии иногда… э-э… ангелы появляются в малоприятном виде?

Я бы могла ручаться, что мистер Шерлок Холмс очень смутно знаком с Библией и традициями христианской религии.

Глаза Келли задумчиво сузились.

– Я понимаю. Это проверка. Я должен доказать, что достоин идти по следам Христа, слушаясь его прислужника, и не важно, какие искушения меня окружают. – Он молитвенно сложил руки и распрямил плечи. – Да. Я докажу свою способность сопротивляться этим дьяволицам, которые, как вы говорите, на самом деле замаскированные ангелы.

– Замечательно. – Мистер Холмс вновь сделал паузу. – Ты работал над особенным предметом мебели для «Братьев Дюран»?

Келли заерзал на табурете:

– Вещь ангельской красоты для дьявольских актов, но я не знал ее предназначения, пока не привез в дом греха и позора.

– Разумеется не знал, – успокоил парня мистер Холмс, словно действительно был церковником. – Ты послужил невинным орудием. Но когда ты попал туда и понял…

– Я сбежал, отец. Сбежал со всех ног.

– Ты не развлекался там?

– Развлекался? Да кому я сдался в таком месте?

– И не спускался в винный погреб?

Лицо Келли напряглось то ли от отвращения, то ли от попыток выглядеть честным.

– Вино? Признаюсь, я люблю пропустить пинту, другую, но вино – для Господина и для мессы, а не для тех дел, которые вершатся в таких местах, как это. И не для нашего брата.

– Значит, ты утверждаешь, что ушел из дома сразу же, как только… кушетка была доставлена?

– Я работник, отец. Я выполняю работу, а потом ухожу.

От моего внимания не ускользнуло, что Келли и уничтожение падших женщин мог считать призванием или даже долгом.

– Хм, – произнес мистер Холмс с тем же скептицизмом, что охватил меня. – Теперь ты должен рассказать мне о своей миссии, полученной от Бога, и о том, как ты ее выполнял.

Если бы между нашей троицей и этим безумцем не стоял прославленный сыщик, я уверена, ни одна из нас не осталась бы в комнате во время последующих излияний. Во всяком случае, я бы охотно сбежала, особенно после бесконечно долгих мгновений в смертоносных объятиях Келли. Однако, судя по завороженному выражению на лицах Ирен и Элизабет, страх был самым слабым чувством из тех, что они испытывали, хотя у меня по коже бегали мурашки, словно едкая ненависть этого человека превратилась в ядовитые плевки, язвящие мне не только тело, но и душу.

Его идея была проста: женщины – коварные, порочные, больные создания, желающие его денег и принуждающие его к нежеланным связям. Бог поручил ему миссию остановить их ради блага всех добропорядочных мужчин, и он при любой возможности исполнял свой долг. Он был причастен к ужасающему количеству нападений, но его отчеты оказались настолько несвязными и запутанными, что понадобились бы долгие часы допросов, дабы разобрать, где тут правда, а где бред. При этом Келли всё отрицал, когда разговор зашел о лондонских убийствах, хотя, похоже, очень хорошо был о них осведомлен. Впрочем, какой житель Уайтчепела не знал о них?

Во время этого бессвязного повествования я начала понимать, почему лондонская пресса предположила, что Потрошитель скоро умрет или попадет в пристанище для сумасшедших.

Вне всяких сомнений, тут требовался продолжительный и обстоятельный допрос. Мы остались в жалкой комнатушке Келли, пока Шерлок Холмс передавал ее обитателя инспектору ле Виллару и двум жандармам внизу на улице.

На окне не было штор, но Ирен, чтобы выглянуть на улицу, по привычке прислонилась спиной к смежной стене, выцветшей, как и вся обстановка.

– Это всё? – затаив дыхание, спросила Элизабет, не обращаясь ни к кому конкретно. – Мы стали свидетелями задержания Джека-потрошителя?

– Похоже на то, – сказала Ирен. Она многозначительно посмотрела на девушку. – Но было бы преждевременным делать какие-либо заявления для общественности.

– И это… был Шерлок Холмс собственной персоной?

– Не совсем собственной персоной.

– Вот бы с ним познакомиться.

Едва она произнесла эти слова, как узкая дверь в комнату со скрипом открылась и на пороге показалась высокая фигура французского священника.

Мы все обернулись и тут же двинулись к нему. Возможно, великому сыщику частично передалась мания Келли, потому что он, как показалось, растерялся и шагнул назад.

– Он арестован? – уточнила Ирен.

– Он Потрошитель? – спросила Элизабет.

– Он сумасшедший? – добавила я.

Игнорируя наши вопросы, он задал собственный:

– Я узнал командные замашки мадам Ирен Адлер Нортон, – он слегка ей поклонился, – но мне не удалось понять, за каким из этих прекрасных цветков французской женственности скрывается мисс Нелл Хаксли, а за каким – мисс Пинк с улицы де Мулен.

Мы с Элизабет обменялись взглядами – лица у нас были так размалеваны, что мы сошли бы за сиамских близнецов, – и улыбнулись друг другу, довольные, что удалось хотя бы немного сбить с толку Шерлока Холмса.

Протянув друг другу руки, пока они не соприкоснулись, мы улыбнулись и все разом повернулись лицом к сыщику.

– Ха! – выделил он меня длинным обвиняющим указательным пальцем. – Я говорил вам, мисс Хаксли, что нас выдают привычки. Теперь, когда этот безумец избавил нас от своих завываний, я могу безошибочно расслышать позвякивание вашей знаменитой цепочки.

Я машинально скользнула рукой между складками юбки в потайной карман.

– Благодарю вас, теперь я уверен окончательно. – Он повернулся и поклонился Элизабет. – Я неделю не видел мисс Пинк, но должен сказать, что в качестве настоящей куртизанки она выглядела намного лучше, чем в качестве поддельной. Жаль, что при нашем первом разговоре вы так мало знали об убийстве. Возможно, теперь вам известно немного больше. – Детектив бросил взгляд на Ирен. – Вы обе – американки, насколько я осведомлен?

– Верно, – сказала примадонна. – Но вы не ответили на наши вопросы.

– Прошу меня извинить, – произнес он. – Не хочу посещать полицейский участок в таком виде.

Он подошел к закрытым окнам и, используя отражающую поверхность стекла в качестве зеркала, буквально стер со своего лица любое сходство с французским священником.

Впрочем, Ирен была слишком хорошо знакома с театром, чтобы воспринимать акт снятия грима как уважительную причину для молчания.

Приблизившись, она застыла за плечом Холмса, будто призрак в импровизированном зеркале.

– Келли был одним из подозреваемых у лондонской полиции, – заявила она.

– Вы правы. Мистер Келли заинтересовал их больше других, особенно когда исчез сразу после ужасной смерти Мэри Джейн Келли. Полицию заинтриговали его передвижения, но Скотленд-Ярд его потерял. А я – нет, установив в конечном итоге, что он преодолел восемьдесят миль до Дувра, после чего сел на корабль до Дьеппа. Так как были и другие, более вероятные кандидаты, я решил сосредоточиться на них. Один за другим все претенденты на роль убийцы по той или иной причине отпали, поэтому полиция и пришла к официальному заключению, что Джеком-потрошителем был Монтегю Джон Друитт, адвокат и школьный наставник, совершенно сумасшедший, тело которого весьма кстати всплыло в Темзе в самый последний день восемьдесят восьмого года, тридцать первого декабря. Как было установлено, труп пробыл в воде по меньшей мере месяц. Его подозревала в преступлениях даже собственная семья, потому что он давно был известен своими так называемыми «сексуальными отклонениями».

– И вы думаете, что Друитт?.. – спросила Ирен.

– Пришелся кстати и удачно оказался мертв. Вот и всё. – Сыщик снял кустистые белые брови, шевелюру и накладку, которая превращала его английский ястребиный нос в нечто столь огромное, что даже Сирано де Бержерака привело бы в отчаяние.

Сняв белый парик священника, Шерлок Холмс со своим естественным темным цветом волос стал походить на смышленую выдру с птичьим клювом. Когда он принялся расстегивать длинный ряд пуговиц от горла до самого низа сутаны, словно в комнате не было посторонних женщин, я отвернулась.

Но так как со стороны Ирен и Элизабет, которые обладали большей смелостью, не послышалось возгласов возмущения, я повернулась обратно. Под объемной черной сутаной на сыщике была повседневная одежда. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы поправить манжеты и галстук, а затем сложить сутану в тот же кожаный саквояж, что я видела у него ранее.

– В любой стране нельзя слишком долго испытывать терпение полиции, – сообщил Холмс, полностью упаковав облачение французского священника в саквояж. Отвернувшись от своего импровизированного зеркала, он удовлетворенно посмотрел на нас. – Для вашего сведения, леди, у лондонской полиции было еще два главных подозреваемых, которые показались мне маловероятными. Одним был Космински, польский еврей, ненавидевший женщин, особенно проституток. Другим – Михаил Острог, русский доктор и осужденный, интригующее сочетание в любой криминальной истории. Я уже давно говорил Уотсону, что врач, становящийся преступником, способен на самые жестокие деяния. Думаю, того, кто однажды нарушил клятву Гиппократа, уже ничто не способно удержать.

– Почему Острог стал подозреваемым? – спросила Ирен.

– Ну, он страдал манией убийства, такие люди носят с собой хирургические скальпели. И он отличался жестокостью по отношению к женщинам. Готов отдать полиции должное за обнаружение поразительного числа негодяев, но я полагаю, что эти мужчины скорее годились для сумасшедшего дома, чем для виселицы. Как видите, даже такой известный убийца, как Келли, избежал повешения благодаря лечебнице. К счастью, здесь его побег закончился, и вместе с ним, как мы надеемся, и карьера Джека-потрошителя.

Мы молча переглянулись.

Мистер Холмс между тем достал из саквояжа цилиндр, надел его и направился к двери, словно врач, попрощавшийся с выздоровевшим пациентом.

– Думаю, все вы можете считать свое участие в этом деле оконченным. Келли – сумасшедший, который однажды уже был осужден за убийство. Возможно, он избежит судебного процесса в Англии, но он наверняка попадет в сумасшедший дом во Франции. Буйство Потрошителя в Лондоне прекратилось, убийства в Париже успешно раскрыты, так что теперь лучше позволить спящим бешеным псам умереть.

Я не одобряю ваших усилий в этом расследовании, – добавил он, – но признаю, что сегодня ваше появление и присутствие здесь помогло вывести подозреваемого из равновесия и выявить таким образом его мании. Так что в данном случае вы нечаянно оказали мне помощь. Полагаю, что столь опытные дамы смогут найти дорогу обратно в отель «Лувр» без сопровождения, и прощаюсь с вами.

На выходе он посторонился, пропуская нас в открытую дверь.

Элизабет вышла первой.

– Я бы хотела как-нибудь еще побеседовать с вами, мистер Холмс.

– Это крайне маловероятно, мисс Пинк.

Я шагнула следующей, ничего не говоря.

– Советую взять уроки французского языка и географии, – язвительно обратился ко мне сыщик. – Есть улица Капрон, но там нет фирмы краснодеревщика Дюранта, которую я тем не менее нашел достаточно быстро.

В полном смущении я проскользнула мимо него.

Ирен выходила последней и остановилась перед детективом, подняв подбородок и подставив лицо тусклому свету, сочившемуся сквозь незанавешенное окно, из которого не больше двух часов назад на улицу выпрыгнул безумец.

– Мы оказали не просто случайную помощь, мистер Холмс, что, думаю, вы поймете очень скоро. Милости просим к нам в гостиницу, как только мы вам понадобимся.

Несколько секунд он смотрел на нее. На мгновение мне показалось, что сейчас проявятся его настоящие чувства, а не привычное высокомерие, но я ошибалась.

– Увы, боюсь, для подобного частного визита не будет возможности, не говоря уже о необходимости. Я скоро вернусь в Англию.

– О, речь вовсе не о частном визите. Надеюсь, вы так же хорошо предвидите будущее, как угадываете прошлое. – Ирен улыбнулась и проплыла мимо него, как корабль на рейде.

Мы все шумно спустились по лестнице, протопали мимо ошеломленной консьержки и вышли на улицы Парижа.

Глава тридцать восьмая

Послание издалека

Имея возможность выбирать, я, без сомнения, предпочел бы остановку этому ночному путешествию по неведомым дорогам.

Дневник Джонатана Харкера (Брэм Стокер. Дракула)

Мы вернулись в наши комнаты в отеле «Лувр» по той же черной лестнице, по которой уходили.

Полагаю, мы прошли мимо тех же лакея и горничной, встреченных нами несколько часов назад.

И наше появление снова приняли как нечто само собой разумеющееся, что было довольно неутешительно. Маска грешницы оказалась менее опасным опытом, чем я думала.

Как только за нами закрылась дверь номера, мы все попадали кто куда: на ближайшую кушетку, кресло или – в случае Элизабет – на свободное место на ковре.

– Так, значит, он арестован! – Элизабет откинулась назад на локти, само воплощение девчонки-сорванца, которую кому-то приспичило загримировать под проститутку. – Его имя мне что-то смутно напоминает. Но я не могу сообразить.

– Я тоже так подумала, когда мы были у краснодеревщика, – призналась я. – Действительно подозрительно, что он уехал из Англии сразу после убийства Мэри Джейн Келли. Подождите! А как насчет пресловутой мадам Келли? Разве это не Мэри Джейн Келли утверждала, что джентльмен возил ее в Париж? Возможно, она родственница мадам Келли.

– Келли, как видно, такое же распространенное нынче имя, как и Смит, – нахмурилась Ирен.

– Особенно, – мрачно добавила Элизабет, – с тех пор как голод в Ирландии вынудил всех Келли, О'Конноров и прочих ирландцев покинуть свою родину.

– Ей-богу, Пинк, – развеселилась вдруг Ирен, – никак не могу решить, что вас сильнее возмущает: массовая гибель ирландцев, бизонов или падших женщин.

– Меня одинаково возмущают любые подобные акты истребления, – сказала она.

Их обмен репликами, имеющими для меня мало смысла, особенно касательно бизонов, дал мне, по крайней мере, возможность подумать.

– Теперь я поняла. Джеймс Келли был женат, и его первое доказанное преступление было совершено против жены. Возможно, ему уже доводилось сбеѓать в Париж, и тогда он мог взять туда с собой одну из презираемых им уайтчепелских проституток, потому что у них была одинаковая фамилия: будто они молодожены во время медового месяца. В конце концов, Ирен, во время медового месяца Годфри тоже возил тебя в Париж.

– У Годфри нет ничего общего с Джеймсом Келли, – возразила примадонна строго, – но это очень хорошая мысль, Нелл. Она может многое объяснить в цепочке преступлений Потрошителя и в их внезапном прекращении после жестокой смерти Мэри Джейн Келли.

Элизабет смотрела на меня с чувством, похожим на благоговение:

– Отличная работа, Нелл! Наверняка так и есть. Он, возможно, убивал других женщин, пока бродил по улицам Уайтчепела в попытках снова встретить Мэри Джейн Келли. Каким-то странным образом она была зеркалом его первого преступления – нападения на настоящую жену, Сару. Но с Мэри Джейн Келли он смог проделать все те ужасы, которые лишь начал с Сарой за несколько лет до этого.

– Мы прошли через столько злоключений, чтобы найти этого несчастного человека, – посетовала я, – а все лавры достанутся Шерлоку Холмсу.

Сняв перчатки, Ирен развязывала шелковые ленты на шляпке:

– Mais certainement[105]. Все лавры достанутся Шерлоку Холмсу.

– Где бы он был, – спросила я с негодованием, – если бы мы не оказались там и не напугали подозреваемого?

– Да, – задумчиво согласилась подруга, кладя подбородок на ладони и упираясь локтями в колени, – мы разошлись, как овцы, по периметру, чтобы держать волка в страхе. Разве это не противоречит традиционному порядку вещей? Ведь обычно прекрасные пастушки привлекают волка, а здесь получилось совсем наоборот.

– Из нас вышли довольно жуткие пастушки, – возразила я. – Если честно, даже отталкивающие.

– Для нашего пленника так и было, – согласилась Ирен. – Элизабет, вы не могли бы принести нашего Крафт-Эбинга из моей спальни?

– О, эта ужасная книга, – пожаловалась я, когда Элизабет подскочила и бросилась в комнату с задором двенадцатилетней девочки.

– Ты ее не читала, Нелл.

– Ты мне не позволила ее читать, Ирен, но я и без того знаю, что она ужасная.

Подруга посмотрела мимо меня на стол:

– Что это?

Я медленно повернулась, глядя поверх плеча и отводя рукой тяжелый каскад распущенных волос. Маскировка под падшую женщину оказалась утомительным занятием.

На рабочем столе, на прямоугольнике зеленой кожи, белел маленький пухлый конверт.

– Письмо? – предположила я, глядя на него.

– Ты не могла бы принести его? Должно быть, конверт доставили, пока нас не было.

В этом вся проблема проживания в гостинице: разные люди приходят в номер в отсутствие хозяев и делают разные вещи. Впрочем, наша Софи не лучше.

Я заставила себя встать и поковыляла к столу. Из-за тонкой подошвы туфель Ирен стопы у меня горели огнем.

– Почерк Годфри! – воскликнула я, радуясь возможности увидеть что-то знакомое и приятное после нашего погружения в расследование отвратительного преступления. – И очень много страниц. – Я схватила латунный нож для открывания писем и надрезала конверт. Из него буквально выскочили три сложенные страницы иностранной писчей бумаги. – Наверняка тебе захочется прочитать его прямо сейчас, Ирен.

– Нет, Нелл, лучше ты прочти его мне. Я совершенно обессилела.

Я вернулась к своему креслу, вынула пенсне из серебряного футляра на цепочке – каким бы предательским аксессуаром она ни являлась, но кое-чья керамическая трубка тоже послужила уликой в Уайтчепеле, – и со вздохом развернула плотную бумагу.

После всего, что мне пришлось перенести, держать в руках письмо, написанное четким адвокатским почерком Годфри, было подобно возвращению к здравому рассудку.

– «Моя дражайшая Ирен…» О, это, должно быть, очень личное.

Подруга устало взмахнула рукой. После выступлений она часто погружалась в состояние почти заторможенной усталости, когда даже необходимость держать голову прямо казалась слишком трудной задачей.

– Ничего страшного, Нелл.

– «Дражайшая Ирен»… о, «и Нелл». Здесь и я, в скобках. Все-таки письмо адресовано нам обеим. – Я продолжила читать: – «Мой отъезд из Праги был таким внезапным, что у меня не было времени заранее сообщить вам о нем».

Ирен подскочила на кушетке:

– Отъезд?

– «Мне поручили одно пустяковое дело, которое показалось Ротшильду слишком спешным, чтобы отложить его на потом. Поэтому я вновь направляюсь в поезде на восток, в Венгрию. Мне опять предстоит преодолеть столько же миль на восток, сколько я проехал от Северного моря до Праги. Я пишу одно письмо за другим, потому что не знаю, когда будет достаточно длинная остановка, чтобы отправить их, и потому что мне даже не известен в точности пункт назначения.

Очевидно, расстояния на этих миллионах акрах земли между Прагой и Черным морем не рассчитываются столь же тщательно, как в привычных нам цивилизованных частях Европы». – Я остановилась, чтобы перевести дух.

– Бедный Годфри! – воскликнула Ирен, жестом призывая к молчанию Элизабет, которая вбежала в комнату с гадкой книгой в руке.

Примадонна кивком пригласила девушку сесть в ногах кушетки, пока я продолжала читать.

Мне, конечно, был знаком почерк Годфри благодаря нашей совместной работе в Темпле, и читала я гладко, с достаточным выражением, чтобы Ирен не было стыдно за мою декламацию.

– «Первый этап путешествия проходил по следам нашей поездки в Вену, Ирен»… – Я пробежалась взглядом вперед по странице и была вынуждена прервать чтение. – Кажется, здесь несколько слов на австрийском. Или на немецком? Кстати, на каком языке говорят в Вене?

– На языке любви, музыки и выпечки, – сказала Ирен, улыбаясь с ностальгией. – Не волнуйся о переводе этой части. Возможно, там описываются… торты.

Я возобновила чтение:

– «Наш поезд то приближается к широкому голубому потоку Дуная, то удаляется от него, словно копируя зеркально изгибы его течения. Будапешт – не такой величественный город, как Вена, хотя довольно живописный. Я благодарен тебе и визитам в Богемию за то, что они помогли мне хотя бы поверхностно выучить немецкий. В этой древней земле турок и венгров английский услышишь нечасто.

Впрочем, я не поеду вдоль Дуная до Буковины и не подберусь к Черному морю насколько близко, как Бессарабия. Вместо этого из Будапешта, где у меня будет время пообедать до отправления поезда, мой путь свернет на юго-восток через Карпатские горы в Трансильванию. От этого названия веет обширными лесистыми землями. Похоже, теперь я отважусь забраться даже дальше на восток, чем ты, Ирен: Варшава, где ты была, хоть и лежит далеко на север, но все-таки западнее моего места назначения. Если бы не граница Бессарабии, я бы скоро оказался по соседству с российской Украиной, только представь!

Я должен встретиться с каким-то провинциальным сатрапом. Поезд притормозит в лесистых холмах между реками Тиса и Муреш, где находится место назначения: город Клаузенбург, откуда я должен буду добраться до какой-то деревни, названия которой даже не знаю. Там меня встретит агент барона, чтобы провести в родовую усадьбу. Купе поезда по большей части пустые. Никто не разделяет со мной пространство и не мешает писать, хотя от покачивания вагона по рельсам у меня слегка дрожит рука.

По мере того как я продвигаюсь все глубже в леса и чужеземные территории, меня греет мысль, что вы с Нелл находитесь в безопасности и приятно проводите время в Нёйи. Однако вам не следует скучать в деревне: отправляйтесь в Париж посмотреть Всемирную выставку и восхититься ее иностранными павильонами. Не сомневаюсь, что в эти дни в Париже вы сможете посетить более интересные части мира, чем я увижу за все свое долгое путешествие по захолустьям Европы».

Под конец письма мы все уже хихикали, как девчонки, над благонамеренным, но совершенно несоответствующим реальности представлением Годфри о наших текущих занятиях.

– Это всё, Нелл? – вновь немного хмурясь, спросила Ирен, когда мы перестали смеяться.

– Только постскриптум: что он не знает, когда сможет отправить следующее письмо после остановки в Клаузенбурге.

– Зачем Ротшильд послал его в эту дикую страну?

– Видимо, поручение такое пустяковое, что Годфри даже забыл упомянуть цель.

– Пустяковые поручения не забрасывают людей за сотни миль от цивилизации. – Кончики пальцев примадонны постукивали по столу рядом с кушеткой, имитируя звук лошадиного галопа. Возможно, она играла воображаемую тарантеллу на воображаемом пианино. – Отправлю-ка я телеграмму пражскому агенту Ротшильда и спрошу, зачем послали Годфри. И куда. И когда он вернется назад. Об этих важных моментах мой дорогой супруг сообщает раздражающе расплывчато для адвоката.

– Он писал в спешке, – заметила я в его защиту.

– Зачем же спешка, если поручение пустяковое? Мне это не нравится. – Ее пальцы вновь забарабанили по покрытому кружевной дорожкой столу. – Не нравится даже больше, чем тот факт, что нас преследовали от самого жилища драпировщика.

– Преследовали? – встревожилась Элизабет. Она по-ученически держала на коленях раскрытую книгу Крафт-Эбинга.

– А почему, вы думаете, я предложила окольный путь через уличный рынок? – прищурилась Ирен.

– Но ведь ты сказала, что хочешь купить новые ткани, – возразила я, вспоминая, как подруга молниеносно провела нас вдоль переполненных людьми палаток. Она двигалась через беспорядочный лабиринт рынка с непредсказуемой скоростью вихря, взметая отрезы ткани, и уходила, ничего не выбрав. В итоге мы выскочили с рынка, как беженцы с иностранного базара, с пустыми руками и запыхавшись, и повернули в совершенно другом направлении, так что пришлось возвращаться в гостиницу долгим кружным путем.

Ну конечно!

– Я хотела посмотреть на нашего преследователя, – объясняла Ирен Элизабет, – и оторваться от него.

– От него? – спросила Элизабет, еще сильнее встревожившись. – Возможно, Шерлок Холмс…

– Зачем ему теперь за нами следить? Ведь он схватил Джека-потрошителя, верно? Уверена, он забыл о нас, как только сел в экипаж к ле Виллару, чтобы переправить Джеймса Келли в сыскное управление.

– Не думаю, что он забыл о вас, – добавила Элизабет лукаво.

Эта фраза вывела Ирен из задумчивости.

– Ерунда! Глупо лелеять девичьи мечты о мужчине, сделанном из математики и пробирок. Ему нравится мой ум, который не спешит преклониться перед его умом, вот и все!

– Но когда ужасный Келли впал в бешенство от нашего присутствия, – вежливо упорствовала Элизабет, – мистер Шерлок Холмс тоже заметно нервничал. Вы должны признать, Ирен, что в силу характера моего ремесла я владею особыми знаниями о мужчинах различного склада.

– Мисс Пинк! – воскликнула я, забыв о своей решимости искоренить это неподобающее имя. – Здесь неприемлемо хвастать мудростью, полученной за счет тяжелых нравственных пороков.

Девушка перевела на меня огромные карие глаза:

– Вы тоже заставили его понервничать, Нелл.

– Я так не поступаю! – процедила я сквозь зубы, чувствуя, что виски начинает сжимать обручем головная боль, будто одна из гибких домашних змей Сары Бернар.

– Ой. Я не хотела… проговориться, Нелл.

Я закрыла глаза. Головная боль превратилась в боа-констриктора с лицом Божественной Сары.

– Я единственная, – продолжила Элизабет, – кого он фактически не принимает всерьез. Однако я предпочитаю рассматривать это как знак отличия, а не пренебрежения. А также как ошибку. Итак, Ирен, я поверхностно ознакомилась с Крафт-Эбингом, если со столь серьезным материалом можно ознакомиться поверхностно. Вы правы. Если расслабиться и позволить иностранному языку свободно проникать в разум, можно понять больше, чем кажется поначалу. Учитывая реакцию Джеймса Келли на нас, мне кажется интересным описание болезни пациента под номером десять.

Ирен взяла раскрытую книгу из рук Элизабет и положила на стол, под яркий свет масляной лампы. Солнечные лучи не проникали сквозь тяжелые темные портьеры нашего номера.

– Некий неназванный ученик живописца, тридцати лет, – отметила она вслух. – Тоже ремесленник нижнего ранга и практически того же возраста, что и Келли, – подчеркнула она. – Нет сведений о родословной. – Примадонна подняла глаза и кивнула Элизабет. – Он ненавидел женщин.

– Не понимаю, – вставила я, – как мужчина может ненавидеть женщин? Мы прекрасный пол. Мы их сестры, жены, матери, дочери.

Вместо того чтобы ответить мне, Ирен опустила взгляд обратно в книгу и процитировала:

– «Он ненавидел женщин, особенно беременных женщин, ответственных за страдания в мире».

– Но это смешно! Моя мама умерла, прежде чем я достигла достаточного возраста, чтобы помнить ее, но наверняка каждый сын благоговеет перед собственной матерью.

Я услышала горький смешок. Ну ясное дело, Элизабет.

– Вы наверняка единственный ребенок в семье, Нелл, из-за безвременной смерти вашей матери. А я – далеко нет, и могу заверить вас, судя по поступкам моих братьев, что настает время, когда юные мальчики сильно злятся на своих матерей, особенно если те удерживают их своими родительскими узами от проказ и неприятностей.

– Ваша правда, – пришлось признать мне. – Некоторые мои подопечные мальчики время от времени бывали невероятно упрямыми.

Ирен прервала наше обсуждение, постучав указательным пальцем по раскрытой странице «Psychopathia Sexualis»:

– «Будучи ребенком, этот пациент наносил порезы на собственные половые органы. В тринадцать лет он был арестован за попытку кастрировать мальчика, которого завлек в лес. Он ненавидел Бога и матерей за то, что те приносили детей в этот мир, полный страданий и бедности. Сам он по этой причине не мог иметь отношений с женщинами: физический акт не приносил ему никакого естественного удовлетворения».

Перечисление симптомов заставило меня замолчать, утихли даже мысли. Мне было неприятно думать о подобных вещах. Хотя жизнь в деревне дала мне некоторые поверхностные знания о взаимодействии мужских и женских особей более примитивных видов, я никогда раньше не соотносила сведения из этой области с людьми.

Если наблюдаемый под номером десять – боже милостивый, сколько еще их в этой книге? – ненавидел женщин за то, что они рожали детей, а Джеймсу Келли внушали отвращение близкие отношения с ними – очевидно, даже в браке, иначе зачем бы он стал резать собственную жену? – хотя при этом он не мог устоять перед проститутками Уайтчепела… тогда Джек-потрошитель расчленял жертв лишь за одну принадлежность к женскому полу, и не важно, были ли они при этом матерями или шлюхами.

Мысли шатались и запинались, как походка пьяницы. Джек-потрошитель ненавидел плохих женщин, потому что они не были хорошими, а наблюдаемый под номером десять ненавидел хороших женщин за их праведность.

– Крафт-Эбинг, – продолжила Ирен, – называет таких наблюдаемых, как Джек-потрошитель, «убийцами на почве похоти».

– Но разве смысл похоти не в том, – вспылила я, – чтобы ее удовлетворять?

Не скажу, что мне были близко знакомы такие категории, как похоть или удовлетворение. Похоть я считала мужским пороком; ее нельзя приписывать женщинам из Уайтчепела или даже Пинк. Очевидно, их действия обусловлены или необходимостью заработать деньги на самые основные потребности, или, возможно, желанием выпить, или – в случае Пинк – извращенной потребностью узнать все стороны жизни, даже самые низменные.

– Такая похоть… находит другое удовлетворение, – сказала Ирен, пристально меня рассматривая. – Если бы ты прочитала Крафт-Эбинга дальше, ты бы узнала, что подобные мужчины часто руководствуются странными причинами, чтобы не прибегать к привычным для всех методам: женитьбе или проституткам. Они блокируют традиционные импульсы, пока те не находят выражение в необычном порыве, необычном акте. Для таких мужчин убийство и расчленение – то же самое, что бракосочетание для нормальных мужчин.

– И, – сказала Элизабет, подходя к Ирен и заглядывая в раскрытую книгу, – как мы недавно поняли, когда впервые столкнулись с темой этой книги, подобные акты достаточно широко распространены, а не являются такой уж редкостью, как мы думали раньше. Мы видим мертвых женщин в иллюстрированных новостях, качаем головой, говорим: «Кто мог такое сотворить?..», а между тем все это время вокруг нас было множество подсказок, только наша полиция не смогла их разглядеть. А те убийцы, которых ловили, были просто отправлены в сумасшедшие дома.

– Они и есть сумасшедшие! – воскликнула я.

– Но… в их сумасшествии присутствуют закономерности и схожесть, Нелл, – настаивала Элизабет. – Если так, является ли это настоящим безумием? Их действиям есть причина, которую только они знают, чувствуют и понимают. Книга Крафт-Эбинга доказывает, что между ненормальными людьми столько же общего, как и между нормальными.

– Это должно успокаивать?

– Нет, Нелл, но это дает надежду, что можно распознать мужчин, которые отнимают жизни у женщин и детей. Почему-то им обязательно требуются невинные, чтобы искупить собственную вину. – Она повернулась к Ирен. – Может быть, они видят себя в своих жертвах?

– Не исключено, что они презирают собственную слабость и ищут способ доказать себе свою силу, превращая других людей в жертв. Возможно, тех, кто меньше их самих по размеру.

– Мэри Джейн Келли была не меньше Потрошителя, – заметила я, – по крайней мере, судя по большинству описаний свидетелей.

– Однако, – подхватила Ирен, – она была единственной, на кого он напал в постели. Ему, этому убийце, нужны лежащие навзничь, пассивные женщины. Он так быстро наносит удар, что женщины мгновенно слабеют от потери крови и падают на землю. Видит ли он в жертвах мать, которая рожает? Жену, лежащую в супружеской постели? Сестру или дочь, спящую и беспомощную?

– Какая разница, что он видит?! – воскликнула я, испытывая отвращение от кровавых образов, которые поднимались от вопросов подруги, словно призрачные души из мертвых тел.

– Если мы увидим то, что видит он, – ответила Ирен, – мы поймем, кто или что он такое.

Сердце у меня стучало, как барабан Армии спасения. Идеи, образы и догадки бились в голове литаврами. Я посмотрела на Элизабет, не в силах представить ее на ложе проститутки, со склонившейся над ней размытой темной фигурой с лицом… любого мужчины.

Я видела ребенка в лесу; он сжался в комочек при виде ножа. Я видела женщину на улице; ее крик захлебнулся в потоке крови, вырывавшемся из горла подобно рубиновому водопаду.

И каждый раз краем глаза я видела высокую темную фигуру, слышала крик ворона, вздох призрака, смех ужасного чудовища.

Оно всегда было там, а я отказывалась замечать его.

Но теперь оно смотрело прямо мне в глаза.

Теперь оно сочло меня достойной внимания.

И я должна ответить на его взгляд и дать ему понять, что не боюсь.

Теперь либо оно, либо я.

Глава тридцать девятая

Последнее танго в Париже

С ранних лет жизни [он] ясно осознавал, что является человеком с патологическими, извращенными наклонностями… будучи одновременно грубым и красноречивым, лицемерным, фанатичным и святым, грешником и аскетом…

Падени

Из желтой тетради

Всё еще хуже, чем мне казалось.

Что, конечно, еще лучше служит моей конечной цели.

И все же – да, я испытываю потрясение.

Довольно забавно, что меня может потрясти столь простое и низкое создание.

Однако у него есть грубая сила личности, как у цыганской гадалки или убийцы. Чувствуется глубина того, на что он способен; великое добро и великое зло сплелись неразделимо в одну нить.

Даже он не может понять, где начинается первое и заканчивается второе, поэтому находит оправдание и тому и другому.

Мне всегда легче верилось в грешников, чем в святых, но, думаю, в моем звере встретились они оба.

Демоническое сочетание.

Я позволю ему последний… танец в этом Городе Света, а потом мы должны ретироваться. Я начинаю понимать, как использовать его в своих более масштабных планах. Конечно, он привлек внимание нужных персон, которых я больше всего хочу… подразнить.

И отвлек внимание тех, кому придется дорого заплатить за свою ошибку.

Чего еще просить у дикого зверя?

Глава сороковая

Карта убийств

Посетители увидят, что фигуры личностей, занимающих общественное внимание, скрупулезно воспроизведены до мельчайших подробностей.

Каталог-альманах музея Гревен[106]

Из дневника

Я полночи ворочалась на кушетке в алькове, отделенном занавеской от общей столовой.

Когда я наконец заснула, воин-индеец на лошади преследовал меня по Елисейским Полям, а потом погнал к Эйфелевой башне, застывшей на Марсовом поле. Я пыталась убежать в катакомбы, но, спустившись по извилистым тоннелям, обнаружила Джеймса Келли, который истерически смеялся среди груды старых костей и черепов, обивая тканью с узором в стиле Уильяма Морриса[107] стены пещеры, где была найдена одинокая мертвая женщина.

Проснувшись, я все еще слышала неумолимое «тук-тук-тук» его маленького металлического обойного молоточка.

Потом я поняла, что слышимый мной звук намного мягче и доносится из мира яви.

Я отодвинула тяжелые тканые занавеси, отделяющие мое спальное место. Двойные двери в столовую были закрыты, но полоса света позолотой сияла по их нижнему краю.

Я не стала искать домашние туфли, а босиком прокралась на цыпочках по доскам пола и ковру, пока не смогла заглянуть в узкую щель между двумя занавешенными сукном створками двери.

Кто-то сидел за нашим круглым рабочим столом в гостиной, снова и снова постукивая заостренным концом пера по толстому блокноту.

Я скользнула в дверь как была, в одной длинной батистовой ночной рубашке, но даже холод не мог соперничать с моим желанием узнать, кто это мог засидеться так поздно.

Ирен оторвала взгляд от кипы бумаг, освещенных теплым сиянием лампы. Глянув на закрытую дверь в спальню Нелл, она прижала палец к губам.

– Что-то секретное? – прошептала я, подходя к ней.

Под ворохом разнообразных бумаг я заметила большую карту Парижа.

– Не секретное, – прошептала она в ответ, – но Нелл только что заснула. Я слышала, как она долго ворочалась, небось всю постель сбила.

– Меня тоже носило по волнам бессонницы, – призналась я, тихо отодвигая стул рядом с примадонной и садясь.

– Мы все услышали куда больше, чем хотели бы знать об этих порочных преступлениях, – сказала она.

– Только не я. Я бы хотела знать всё! Я просто не могла спать, гадая, что теперь случится с Келли, когда Шерлок Холмс упечет его во французскую тюрьму. Полагаю, наша роль в расследовании закончена. Если английский сыщик прав, хоть я и ненавижу раздутое британское самомнение, Келли сгинет в сумасшедшем доме в Шарантоне и мы никогда о нем больше не услышим. Конечно, французская полиция не допустит публичных судебных разбирательств, ведь они могли бы поставить в неудобное положение самого титулованного парижского гостя, принца Уэльского.

– Вы правы. Все будто сговорились стереть память о Потрошителе столь же тщательно, как он стирал жизни своих жертв. Впрочем, утаивание в этом деле не новость. У меня такое впечатление, что именно так лондонская полиция предпочла бы поступить с Джеком-потрошителем: пожизненное анонимное заключение, чтобы он навсегда остался неразгаданной тайной для всего мира.

– Они ведь наверняка не смогут просто игнорировать любопытство общественности?

– Не успеешь и глазом моргнуть, как общественность переключится на что-нибудь другое, – скривилась Ирен. – Нет ничего более непостоянного, чем толпа, даже когда она требует справедливости и возмездия. Мы находимся в городе, где как раз празднуют столетнюю годовщину подобного непостоянства.

– Действительно. Юбилей Великой французской революции. Я все время о нем забываю.

– Всемирной выставке удается затушевать эту примечательную дату, особенно с того момента, как в качестве памятника все-таки выбрали Эйфелеву башну, а не макет гильотины той же высоты.

Я содрогнулась от жуткого образа.

– Трудно представить, чтобы французы, такие искушенные и восхитительные люди, были настолько кровожадны, – согласилась я, пряча пальцы ног под подол, чтобы спастись от ночной стужи.

Сжимающие перо кончики пальцев Ирен уже побелели, но ей, казалось, холод был нипочем. Она делала набросок карты, отмечая на ней отдельные места.

– Что вы рисуете?

– Карту тайны.

– Но тайна разгадана.

– Нет. Возможно, раскрыто несколько убийств, но не вся тайна.

Должно быть, у меня на лице слишком ясно отразилось сомнение, потому что примадонна посмотрела на меня сурово.

– Кто стрелял в нас возле собора Парижской Богоматери? Сумасшедший драпировщик? Сомневаюсь, что огнестрельное оружие – это его метод. Кто шел за нами от дома этого самого сумасшедшего драпировщика, когда сам он находился под надежной охраной Шерлока Холмса и инспектора ле Виллара? Кто сейчас наблюдает за гостиницей и, в частности, за нашими окнами?

– Не может быть!

– Посмотрите сами, но только осторожно.

Я поднялась и поспешила обратно в свой альков. Тяжелые бархатные портьеры закрывали единственное окно, но я могла опуститься на колени у подножия кушетки, чтобы сбоку бросить быстрый взгляд на улицу… так я и сделала.

Мостовую по колено застилал густой туман, словно струящаяся по булыжнику мутная река. Уличные фонари казались затопленными паводком деревьями. В этот час по городу уже никто не ездил.

Витрины модных магазинов напротив спрятались за ставнями, а окна жилых квартир над ними были темны и затянуты шторами.

Неуверенно глядя в щелку, я заметила, что темная арка одного из входов вдвое темнее. В ее тени прятался человек! Из-за тумана на улице я не могла рассмотреть его ноги и понять, был ли это мужчина в брюках, или женщина в юбке, хотя зачем женщине находиться в этот час в таком безлюдном месте, не поддавалось объяснению. И все же я видела силуэт в плаще и капюшоне, больше напоминающий женщину, чем мужчину в шляпе или кепке… а еще больше похожий на монаха.

Размытое зловещее очертание повергло меня в ужас. Кто-то наблюдал за нами, кем бы он ни был.

Теперь я дрожала не только из-за холодного пола под босыми ногами, но и от ледянящего внутреннего ощущения, что за мной следят, от тревожных мыслей и тумана тайны, который, словно дым, просачивался в наш уютный номер.

На этот раз я задержалась и надела в темноте домашние туфли. Когда я вернулась в гостиную, Ирен успела отметить на своей карте еще несколько мест. Я начинала понимать систему.

– Эйфелева башня.

Примадонна кивнула.

Я показала на знак, расположенный в половине дюйма от первого:

– Не вызывавшие подозрений катакомбы, где была обнаружена третья жертва. Но что вот здесь, над Сеной?

– Собор Парижской Богоматери.

– Где в нас стреляли! Когда в городе появилось шоу «Дикий Запад»…

– Это тоже не ускользнуло от моего внимания, – кивнула она. – Но что еще здесь было – в этом самом месте?

Роль чьей-то мишени так напугала меня, что я не могла думать ни о чем другом, связанным с этим местоположением.

Ирен покачала головой; в свете лампы ее каштановые волосы отливали рыжим и золотистым. Она выглядела не старше двадцати, хотя выражение ее лица было гораздо взрослее.

– Вторые неисследованные и, вероятно, древние катакомбы, – напомнила она мне.

– Конечно, под собором. Но… там ничего не было.

– Разлитый алкоголь, свечной воск. Или вы думаете, что это скелеты собрались на званый ужин?

– Я имею в виду, что мы там никого не видели.

– Нет. Никого.

– А это что значит? – Я ткнула пальцем в другой знак.

– Ваше прежнее местопребывание.

Чернила еще не высохли, и я запачкала кончик пальца.

– Два тела на «ложе любви», – произнесла я.

– И винный погреб со следами беспорядка.

– Но довольно незначительными следами: разбитая бутылка вина могла быть обронена неосторожным слугой даже за несколько недель до этого.

– Или Келли ждал там внизу. После того как установил… кресло принца. – Ирен откинулась на спинку кресла, положила ручку и задумалась. – В каком часу вы нашли женщин?

– Сразу после восьми. Обед обычно тянется до семи вечера.

– Он длится дольше часа?

– Думаете, девочки кому-нибудь позволят торопить их? Угощения столь же изысканны, как и те, что подаются нашим знатным гостям. Работать нам приходится до глубокой ночи. И этому помогают обильная еда и вино.

– Значит, те две женщины могли быть подвыпившими?

Я пожала плечами, не зная, как объяснить жизнь, посвященную служению мужским потребностям, той, кто всегда служит только самой себе, как поступают сами мужчины.

– Не настолько подвыпившими, – сказала я, – чтобы разомлеть. Веселыми, но отчасти отстраненными, безучастными.

– Трудно придумать лучшую формулу для описания идеальной жертвы убийства, – пробормотала Ирен сердито, стараясь не повышать в гневе голос. – Женщины в Уайтчепеле тоже были пьяны. Я могу понять их необходимость притуплять ощущения. Но я не в силах испытывать ничего, кроме неописуемого презрения, к мужчине, который охотится на столь слабых жертв, каким бы нездоровым ни был его ум.

– Но он явно безумен. Благодаря тому, что в вашей книге описаны подобные случаи, мы знаем больше лондонской полиции о методах и мотивах подобных убийц. Не думаю, что даже Шерлок Холмс, хоть ему и довелось увидеть манию Келли своими собственными глазами, до конца понимает его ненависть к женщинам, как понимаем ее мы.

Она встретилась со мной взглядом:

– Мы понимаем больше, чем хотели бы.

Я опустила глаза:

– Я… поражена, что ваше презрение не распространяется на меня.

– На ту роль, что вы играли? Никогда.

Ее ответ не уступал по двусмысленности выражению ее глаз. Примадонна смотрела на меня с такой настойчивостью, какую я никогда не встречала в других людях, словно она знала меня намного лучше, чем я когда-либо знала ее.

Слова «роль» и «играла» эхом повторялись у меня в голове – с насмешкой, которой не было в ее голосе.

Меня не покидало отчетливое ощущение, что в каком-то смысле она действительно питает ко мне скрытое презрение, но по далеко не столь очевидной – во всяком случае, для меня – причине. Мне стало невероятно стыдно и больно, хоть я и не могла понять, почему.

И все же сейчас мы сидели наедине посреди ночи, и она доверяла мне так, как я не могла довериться ей. В результате мне стало еще хуже. Но главная беда заключалась в том, что я не могла в этом признаться.

Ирен вновь склонилась над своими бумагами, делая пометки.

– Что это? – спросила я.

– Мы вернулись к Эйфелевой башне. Это место – всемирная деревня и шоу Буффало Билла «Дикий Запад». Видите связь?

– Вы чертите линию между Эйфелевой башней и собором Парижской Богоматери.

– По сути, не собором, хотя он тоже является остановкой на пути.

– Но эта точка находится именно на месте собора Парижской Богоматери.

– А вот и нет. За собором Парижской Богоматери на острове Сите, в самом его конце, есть сотни разных мест. Это – парижский морг.

Я охнула: я же совсем забыла о морге!

– Но он не имеет никакого отношения к преступлениям. Это всего лишь место, куда отправляют всех мертвых.

– Это место, куда весь Париж отправляется посмотреть на мертвых, – исправила она меня, – как весь Париж ходит в собор Парижской Богоматери, на Эйфелеву башню, Всемирную выставку и шоу Буффало Билла «Дикий Запад». Вы еще не догадались?

– Пока нет, но… На улицу де Мулен весь Париж не ходит.

– Тот Париж, который в нашем случае имеет значение, ходит. Мужчины, руководящие городом, страной и миром.

– А как насчет катакомб – это не то место, которое привлекает общественность.

– Пока нет, – горько улыбнулась Ирен. – Дайте парижанам время понять, что эти отвратительные места достойны эксплуатации. Карты и документы Ротшильда показывают, что большинство из них – не просто христианские катакомбы времен Римской империи. Там находятся кости с кладбищ, которые были перемещены из-за роста населения города в нынешнем веке с нескольких сотен тысяч до двух миллионов. Останки относятся исключительно к семнадцатому веку. Тем не менее это покойники, и они французы, а весь Париж в последнее десятилетие нашего века склонен к нездоровым увлечениям. Возможно, пятна свежей крови в итоге принесут катакомбам общественное признание, которого они заслуживают.

– Это правда, кровь и сенсации привлекают общественное внимание, – согласилась я. – Так было всегда.

– Но раньше кровь и сенсации не занимали такую большую часть общественного сознания, как сейчас, когда газеты трубят о самых ужасных происшествиях на каждом углу.

– Газетчики не придумывают зверства, о которых сообщают.

Она смерила меня столь острым, колючим взглядом, что мне пришлось смягчить свое мнение:

– Некоторые из них действительно… придумывают, полагаю. Иногда.

– Скорее провоцируют, чем придумывают, – признала Ирен. – Если бы люди не были столь жадными на новости о несчастьях других, на сенсационных газетах не делали бы деньги.

– Посещение морга бесплатное, – заметила я.

– Да, однако то, что начиналось как помощь в опознании тел – обычно утопленников из Сены, – превратилось в бесконечную выставку смерти. По крайней мере, в Лондоне нет такой традиции.

– Не могу представить, чтобы чопорные англичане допустили подобное, – ухмыльнулась я. – Слишком многие тела неодеты, хотя благодаря этому те покойники, на которых есть одежда, выглядят куда интереснее.

Ирен рассмеялась в ладошку, приглушив смех и заодно согрев озябшие пальцы.

– Вы правы, Пинк. Когда речь идет о голых покойниках, англичан скорее возмутит неуместная нагота, чем дикость самого процесса разглядывания трупов. Но французы… они посчитают клочки одежды даже более интригующими. А вот американцы… что ж, их потрясет и то и другое.

– Знаете, ваше описание английского характера, который мне кажется таким раздражающим, точно подходит Нелл. Она совсем не возражает против пугающих историй о привидениях, но приходит в ужас от жажды жизни.

– Признаюсь, я удивлена, как хорошо она справляется с реальными ужасами, даже лучше меня. Возможно, у меня слишком богатое воображение. Что касается жажды жизни, разве общество не вынуждает большинство женщин отвергать ее?

– Большинство леди, – пренебрежительно поправила я примадонну.

– Несомненно, вы именно поэтому так усердно стараетесь считаться кем угодно, только не леди. Но в своем роде вы подвержены условностям не меньше Нелл.

– Как могут две женщины с настолько разными опытом и ролью в жизни быть хоть в чем-то похожими? – удивилась я.

– Потому что вы обе представляете собой нечто большее, чем хотите показаться. Но в этом и состоит извечная слабость и сила женщин. Так. Смотрите, я рисую последние линии на нашей карте.

Ирен так и сделала, тем самым эффективно прервав мои возражения, ибо я была сильно заинтригована ее полуночным картографированием.

Я следила за прямой линией, которую она чертила под углом от Эйфелевой башни на север, используя в качестве линейки книгу Крафт-Эбинга «Psychopathia Sexualis». Я, нахмурившись, посмотрела на точку, где закончилась линия: где-то возле улицы Пигаль, за Парижской оперой.

Примадонна взмахнула широким рукавом пеньюара и аккуратно положила книгу с другой стороны карты. Окунув перо в последний раз, она стряхнула лишние чернила и провела линию от парижского морга, которая сомкнулась с другой проходящей под углом линией.

– Видите?

– Вижу, что вы нарисовали треугольник с основанием между Эйфелевой башней и собором Нотр-Дам, или между моргом и южной частью Монмартра.

– Гора мучеников, – сказала она задумчиво, – где все полуночники Парижа веселятся до рассвета, глядя на шокирующих танцовщиц канкана и попивая абсент. И в каких из этих мест вы были?

– В тех, где не были вы. И Нелл. – Я моргнула. – Она сопровождала вас в башню и близлежащие катакомбы, а также в морг. Я ходила с вами в башню и на территорию Всемирной выставки, а также в катакомбы возле собора Парижской Богоматери. Как странно. Здесь есть симметрия… И почему в определенные места вы брали только одну из нас?

– Я хотела понять, кого преследуют: меня или кого-то из вас.

– Все это время? За нами следили везде?

– Сначала нет. Но позже везде. Я так думаю.

– Не верится, что кому-нибудь взбредет в голову преследовать Нелл. Или меня, если на то пошло. И вы разобрались, за кем следили?

Она кивнула:

– За мной.

Я откинулась на спинку стула; в голове не осталось никаких идей – редкое для меня состояние, ведь я очень сообразительная. В моей профессии быстро учишься соображать.

– Что ж. Нелл, наверное, права! – решила я наконец. – Должно быть, это человек Холмса. Он откровенно интересуется вами. Я заметила, что в течение всего допроса Джеймса Келли он не сводил с вас взгляда.

– Вижу, вы приняли на веру романтические иллюзии Нелл. Этот господин состоит из сплошного мозга, в нем нет ни капли горячей крови. Уверяю вас: если мистер Шерлок Холмс исподтишка наблюдает за кем-то, то виной тому не восхищение, а недоверие. Он терпеть не может тех, кто вмешивается не в свое дело, и смирился с нашим присутствием лишь потому, что наш измененный облик с легкостью выявил манию Келли. – Ирен улыбнулась. – В этом вопросе он настолько же не чувствует дна под ногами, как и Нелл. – Она постучала кончиком пера по вершине треугольника. – Не здесь ли находится дом, в котором все мы были, на улице де Мулен?

Я склонилась над картой, присматриваясь:

– В Париже я недавно и пока не знакома со всеми улицами и их особенностями. Вы хотите сказать, что рядом с вершиной треугольника находится бордель?

Она ткнула пером в точку в полудюйме ниже вершины:

– Здесь. В девятом округе. Двенадцать округов Парижа расположены очень искусно, словно концентрические круги раковины улитки, с наименьшими номерами в центре города, которые возрастают по порядку, раскручиваясь наружу, к окраинам. Англичане никогда не прибегли бы к такой схеме. Но сейчас нас интересует прямая геометрия логики, а не окольные пути искусства. И именно она делает убийства и события вокруг них настолько интересными. Двойное убийство в доме свиданий не имело никакой связи с катакомбами и не пополнило выставку тел в парижском морге.

– Вы считаете, что выставка тел – это такая же часть преступления, как и убийства?

– Я считаю, что за ними стоит ритуал, и у этого ритуала, каким бы жестоким он ни был, есть причина. Возможно, первые тела планировалось продемонстрировать где-то еще, но вы нашли их слишком быстро.

Я вновь содрогнулась:

– Вы имеете в виду, что убийца все еще прятался в доме, когда я открыла ту дверь?

Ирен молча кивнула.

– Тогда это, возможно, был не Джеймс Келли! Но ведь он сумасшедший, и как раз такой, кого Крафт-Эбинг счел бы возможным кандидатом.

– На роль Потрошителя, – кивнула моя собеседница. – Однако парижский убийца может и не быть Потрошителем.

Я потерла ноющие виски:

– В таком случае Шерлок Холмс взял под стражу Джека-потрошителя за преступления, совершенные кем-то совсем другим?

– Возможно. Из книги мы знаем, что подобные убийцы – обычное дело или, по крайней мере, не столь редко встречающееся. И в этом случае работа подлой прессы скорее помогала утаивать преступления, нежели разоблачать. С одной стороны, о любом достаточно отвратительном публичном злодеянии трубят всему миру. С другой стороны, если в дело вовлечен кто-то из знати или же если преступление достаточно запутанное, его стараются убрать из поля зрения общественности, как убирают и тела несчастных жертв. Мы получаем весьма выборочный взгляд на происходящее: общество знает лишь то, что власти сочтут нужным сообщить. – Она откинулась в кресле. – Я уверена, что игра еще не окончена. Мы должны вернуться на место преступления.

– Когда?

– Сейчас.

– Почему вы разрешаете мне идти с вами?

– Потому что могу использовать вас в дальнейшем.

– И это всё? – Я ощутила новую волну дрожи, но не от ночного холода, а от непреклонной решимости этой женщины. Такую твердость духа я видела только в одном человеке: Шерлоке Холмсе. Сравнение удивило меня саму: она артистка, он ученый, и все же у них была одинаковая воля и невероятно ясное в́идение цели.

– А разве шанса спасти еще одну душу от ужасной смерти недостаточно? – спросила она меня.

– Да, – согласилась я, хотя мне хотелось, чтобы меня воспринимали ровней в этой охоте. Конечно, Ирен Адлер Нортон, как и Шерлоку Холмсу или Буффало Биллу, не приходила в голову идея, что я тоже охотник и достойна их компании.

– Я тоже пойду, – послышался у нас за спиной голос.

Пенелопа Хаксли, уже одетая в простую темную одежду, стояла в раскрытой двери своей комнаты. Я поняла, что она давно проснулась и слушала нас.

Ирен поднялась:

– Превосходно, Нелл! Прихвати свой шатлен. Я возьму пистолет и быстро оденусь.

– А что взять мне? – спросила я.

– Свою сообразительность, – улыбнулась Ирен. – И я одолжу вам трость со свинцовым набалдашником.

Глава сорок первая

Французская связь

Один раз он объяснил свою жестокость тем, что начитался рассказов о пытках, которым индейцы подвергают своих пленных, и ему захотелось проделать то же самое.

Рихард фон Крафт-Эбинг. Половая психопатия

Я так злилась, что меня оставили спать, пока моя подруга рисовала карту, а Элизабет втиралась в нашу компанию, что даже не стала возражать, когда Ирен решила, что все мы должны облачиться в мужскую одежду.

– Если только там есть карман для шатлена, – сказала я сухо.

– Бросьте, Нелл, – произнесла Элизабет, – у мужчин гораздо больше карманов, чем у женщин. Вы могли бы носить хоть три цепочки.

– Одной вполне достаточно.

Процесс одевания – а в моем случае переодевания – оказался, мягко выражаясь, интересным.

На панталоны и чулки мы натянули грубые неудобные брюки, сшитые Ирен, и она разрешила нам надеть наши прогулочные ботинки, которые, по ее словам, не особо отличались от мужских.

Я оставила корсет, хотя Элизабет и Ирен надели только нижние рубашки. Ну что тут скажешь? Кроме того, подруга решила, что накрахмаленные белые мужские воротнички будут слишком шумными и заметными в ходе нашей операции, поэтому она дала нам темные моряцкие фуфайки, которые нужно было натягивать через голову. Тельняшки Элизабет и Ирен были из гардероба для фехтования. В своей, как мне показалось, я узнала фуфайку, которую давным-давно надевал Годфри, изображая моряка во время приключений в Монако.

Нам не хватало пиджака, так как у Ирен нашелся только один мужской костюм, а пошитая ею короткая куртка в стиле формы Итонского колледжа подходила Элизабет, но не мне. В итоге мне разрешили надеть собственный шерстяной жакет от прогулочного костюма, похожий на мужской. Шарфы, кепки и шляпы дополнили ансамбль – и… я никогда раньше не видела более жалкого трио в высоком трюмо.

– На улице темно, – успокоила меня Ирен, надевая перчатки из черной кожи и натягивая кепку до бровей.

По крайней мере, волосы у нас были скромно собраны и целиком спрятаны под головные уборы, в отличие от безумных причесок нашего предыдущего перевоплощения в падших женщин. Ирен натянула котелок на уши Элизабет и примяла у меня на голове твидовую двухкозырку – ее еще называют шляпой охотников за оленями, – а потом подтянула мне повыше шарф, так что из шерстяного прикрытия остались торчать только кончик носа и глаза.

– Помните, – наставляла она, – главное широкий шаг. Делайте шаги подлиннее. И не сбивайтесь в кучу, как гусыни, а ступайте важно, как гусаки. Ночью бояться нечего.

Меня по ночам многое пугало, но еще сильнее я опасалась, что мое место компаньона Ирен в раскрытии преступлений будет узурпировано Элизабет. Как удалось этой наглой юной американке, будь она хоть трижды Пинкертон, так глубоко пробраться в наш альянс? Вот бы Годфри был здесь, чтобы дополнить привычное трио вместо этой аморальной выскочки! Он добавил бы нашей компании силу и благоразумие, которые может дать только мужчина. И в тот же миг – ах, в тот же миг я подумала о Квентине. Несомненно, мужчина, который нес государственную службу в самом диком и коварном форпосте Британской империи, где даже солнце боится садиться, мог бы, вне всяких сомнений, оказать необходимую нам помощь, не то что эта зеленая девчонка с сомнительной историей и очевидной моральной слабиной.

Тем не менее у Ирен нашлись какие-то причины взять ее в нашу экспедицию. «Потому что я могу использовать вас», – сказала она, и голос ее был холоден, словно она подозревала, что Элизабет при первой же возможности сама ее использует.

Но, должно быть, всему виной мое воображение! Оно беспокоит меня только в одном плане: я всегда воображаю себе худшее. И сейчас мне казалось, что Ирен мечется без поддержки. Годфри или моей.

Джеймс Келли – испорченное создание! – находился в руках французов, которые лучше всех умеют запирать сумасшедших, потому что их здесь хватает. Джек-потрошитель будет офранцужен: на мой взгляд, такая судьба хуже смерти.

Но раз уж он под замком, нынешняя прогулка представлялась мне всего лишь сумасбродной затеей Ирен, в которую она для чего-то вовлекла и нас.

Я почесала шею под колючим шерстяным воротом. Мужчины, видимо, питают особое пристрастие к грубой шерсти. Без сомнений, это благо для шропширских овцеводов, но не для моей нежной кожи.

Я сделала пару шагов, испытывая отвращение, оттого что грубая ткань терлась о внутреннюю часть бедер, практически вынуждая меня ковылять по-гусиному. Ужасно! Неудивительно, что мужчины вроде Келли сходят с ума, раз они вынуждены ходить в подобном облачении весь день.

И все же, если Пинк… то есть Элизабет может носить брюки, значит, я тоже смогу!

– Готовы? – спросила Ирен.

Мы с Элизабет ответили хором, как солдаты, и посмотрели друг на друга.

Я с удовольствием отметила, что плечи Элизабет под шерстяной фуфайкой ходят ходуном. Она потерла нос над темным шарфом, потом почесала ногу. Да, мы были готовы, но ровно в той же степени, в какой готовы гусыни в одеянии гусаков. Ирен повела нас по черной лестнице, и нынче ночью мы никого на ней не встретили.

Служебный вход вел на внутренний двор. Туман покрывал крыльцо.

– Осторожно! – прошептала Ирен. – Там высокая ступенька, помните?

Каменная кладка блестела в приглушенном газовом освещении, словно испаряя влагу. В Париже не так часто идут дожди, как морось, и сегодняшняя ночь была пропитана невидимой сыростью.

Ирен передала мне свою трость. Я узнала вырезанную из янтаря голову дракона – принадлежащая Годфри трость с потайным клинком! Когда я сжала ее рукой в перчатке, мне стало не по себе от мысли, что Годфри блуждает по диким краям без этого средства защиты. В Париже мы, безусловно, находились в большей безопасности.

– Не стучите тростями по мостовой, пока не пройдем мимо следящего за нами человека на другой стороне улицы.

Я и забыла о зловещей фигуре, на которую примадонна ранее указала Элизабет. Ирен направилась вперед проворным, но бесшумным шагом. Я чувствовала себя ребенком, прыгающим по лужам, когда подстраивала под нее свою походку, но наша поступь была столь стремительной и деловой, что уже через минуту мы свернули на улицу, куда выходил фасад гостиницы. Не глядя ни вправо, ни влево, в паре с Элизабет мы проследовали за Ирен мимо пятиэтажных крыльев гостиницы и вышли в пятно света у парадного подъезда с яркими боковыми фонарями и мерцающими внутри люстрами.

Здесь нам удалось поймать кэб – точнее, Ирен удалось, резко подняв руку вверх.

Когда мы отъехали, стук лошадиных копыт на пустой улице показался резким, как внезапные аплодисменты.

Ирен обернулась, выглядывая в крошечное, размером с книгу, заднее окошко:

– Никто за нами не едет. Мы ускользнули от нашего преследователя.

– Вашего преследователя, – поправила Элизабет, стараясь не повышать голос, чтобы извозчик наверху не расслышал женский тембр в беседе пассажиров мужского пола.

Ирен, конечно, могла говорить гудящим басом, если бы хотела, но ни Элизабет, ни я не были подготовлены к убедительному изображению мужских персонажей, разве что при тусклой луне.

– Теперь мой преследователь стал и вашим, – заметила Ирен.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Назад на улицу де Мулен.

– Мы там ни за что не сойдем за клиентов, – запротестовала я. – Внутри слишком хорошее освещение.

– Я не собираюсь заходить внутрь, – сказала Ирен своим самым глубоким контральто. – Я хочу пройти дальше борделя, но по той же оси, что мы начертили на карте.

– Зачем?.. – спросила Элизабет хриплым шепотом.

– Я намерена найти еще один разграбленный винный погреб и, возможно, еще одно место преступления.

– Но как же так? Ведь Джек-потрошитель пойман.

Ирен молчала, пока мы тряслись по влажным камням мостовой. Колеса экипажа, проезжая по брусчатке, издавали легкий чмокающий звук, словно пластырь снимали с раны.

– Барон Ротшильд, – наконец ответила Ирен, – пообещал, что к моим услугам будет все, что он сможет предоставить. Несколько дней назад я послала за картами Парижа.

– Мы не видели, как их доставили, – отметила я с подозрением.

– Я не хотела забегать вперед, но мне сразу не понравилось состояние винного погреба под борделем.

– Там темно, сыро, грязно, полно пыльных бутылок и пахнущих дымом деревянных бочек, – перечислила я с жаром. Хоть и шепотом. – Типичный винный погреб.

– Да… – согласилась подруга достаточно неохотно, чтобы продемонстрировать несогласие.

– Он связан с канализацией, – отметила Элизабет с удовольствием. – Меня это сразу заинтересовало. Вы тоже обратили внимание, Ирен?

– Именно. Правда, я не думаю, что увиденное нами помещение является частью пресловутой канализации Парижа.

– О! – Элизабет казалась озадаченной. – Если бы Джек-потрошитель использовал канализацию Парижа, это было бы так… драматично.

– Джек-потрошитель и без того вполне драматичен со своими исчезновениями на уединенных улочках Уайтчепела. Но я согласна, что подземный Париж – не менее интригующий город, чем тот, что на поверхности. Кстати, строителям, которые роют туннель для новой подземной системы поездов в Лондоне, возможно, тоже не нравится то, что они откапывают. Если я правильно рассчитала, на одной из улиц возле парка Монсо мы найдем еще один странный погреб. Признаюсь, математика не является моей сильной стороной, хотя у меня есть определенный талант в строгой музыкальной логике. Если я ошиблась в своих вычислениях, наша вылазка не имеет смысла. Могу лишь надеяться, что формула окажется точной.

Экипаж качнулся вперед, потом назад – проверенное временем движение, обозначающее прибытие и вызывающего в желудках пассажиров нечто вроде приступа морской болезни.

Ирен выпрыгнула на улицу и, вытащив пятифранковую монету из кармана жилета, бросила ее извозчику, который легко поймал блестящий кругляшок, попавший ему прямо в руку. Поразительно, какими умениями одарила подругу карьера оперной певицы! Я совершенно уверена, что при желании она могла бы стать метким стрелком, как Энни Оукли. Возможно, дело было во всех сыгранных ею мужских ролях, которые подходили ее глубокому контральто.

Даже Элизабет, казалось, лишилась дара речи при виде трюка с монетой.

Конечно, это был жест типичного прожигателя жизни: Ирен швырнула монету в рамках своей роли, а не из-за эгоистичной потребности покрасоваться. Немногие умели ценить это качество в талантливом исполнителе, когда собственную индивидуальность он подчиняет роли, а затем и всей логике постановки. Ирен и примадонну играла лишь в тех случаях, когда ее вынуждали – или она сама себя вынуждала – к этому.

Как только кэб с грохотом унесся на поиски – уверена, весьма долгие, – других пассажиров, бойкие повадки Ирен мигом исчезли. Она сосредоточенно осмотрела пустую улицу.

– Я надеюсь найти другой вход на нижние уровни, – пояснила она. – Давайте пройдемся и посмотрим вверху и внизу. В основном внизу. Кстати, будет полезно притвориться подвыпившими.

Она затопала шаркающей походкой, описывая широкую дугу от одной стороны улицы к другой, спотыкаясь у дверей и незаметно проверяя, не открыты ли они.

Подвыпившими. Я наблюдала, как Элизабет пошла, так сказать, по стопам Ирен, но в другом направлении. Она играла совершенно неубедительно и выглядела скорее калекой, чем пьянчужкой.

Я даже не пыталась совершать подобные глупости. Уж лучше я притворюсь трезвым другом, который надеется довести выпивох до дома.

Нам повезло, что движение транспорта здесь было редким, а жители не высовывали нос на улицу.

Элизабет в очередной раз драматично качнулась, столкнувшись при этом со мной, и мне пришлось «поддержать» ее. Его. Я похлопала «пьяницу» по спине.

– Осторожнее, приятель, – проворчала я самым низким голосом, на какой была способна. – Соскучились по более теплой работе в том заведении? – добавила я шепотом, когда девушка выпрямилась по моей команде.

– Даже горячей, Нелл, – ответила она, постыдно подмигнув. – Я почти надеюсь, что Ирен не найдет путь в холодный погреб внизу.

Я с отвращением оттолкнула ее, как того и требовала роль. Я начинала понимать привлекательность изображения кого-то другого. Это оправдывало честные реакции, которые обычно в приличном обществе приходится душить и скрывать.

Мы услышали звук приближающихся шагов.

– Frère Jacques, Frère Jacques[108], – начала петь пьяным басом Ирен.

Элизабет бросилась к стене, на которую та опиралась, чтобы поддержать примадонну и заставить молчать.

Мимо нас прошел, покачиваясь, плохо одетый мужчина; его небритое лицо расплылось от алкогольного опьянения, рабочие рубашка и штаны были измяты и… воняли.

Песня Ирен стихла, и затуманенный взгляд прохожего вернулся на брусчатку под заплетающимися ногами. Вскоре слышалось лишь тихое шарканье его ботинок вдалеке.

Ирен, хмурясь, прислонилась спиной к очередной зарешеченной двери. Я сдвинула раздражающую охотничью шляпу на затылок, чтобы видеть хоть что-нибудь, кроме ее клетчатого, размером с зонт, козырька, который совершенно не сочетался с узором моего жакета.

– Сомневаюсь, что мы найдем что-нибудь настолько удобное, как дверь, – сказала я.

– Не хочется вести вас обеих в винный погреб через кухню. Вы и комара не обманете.

– Ты имеешь в виду, Элизабет не обманет, – вставила я.

– Это я-то неправдоподобна? – возмутилась та. – Да вы сами даже не можете притвориться пьяной!

Наши поднятые трости были готовы скреститься, как шпаги, пока Ирен не шагнула между ними и между нами:

– Если собираетесь устроить кулачный бой на улице, то, пожалуйста, будьте любезны по крайней мере говорить мужскими голосами. – Ирен глянула на нижние этажи окружавших нас домов, дабы убедиться, что ни одно окно или ставня не открылись. – Итак… – Она натянула шляпы еще глубже нам на головы и поправила трости, расположив их в вертикальном положении с нужной стороны. – Я пришла к выводу, что цель наших поисков должна выглядеть скорее как лачуга чернорабочего, чем как дверь. Ищите нишу, в которую сможет пробраться хотя бы крыса.

Крыса! Неаппетитная идея.

Элизабет наклонилась осмотреть оконные решетки ниже уровня улицы.

– Кухни и посудомойные, – подсказала я ей.

– Возможно, но не везде.

Поэтому мы продолжили движение по безлюдной улице, но теперь уже наклоняясь, а не пошатываясь, заглядывая в темные арки полуподвальных окон, утопленных в фундаменты зданий.

Я услышала скрежет металла и, обернувшись, обнаружила, что Ирен стоит на коленях в грязной сточной канаве. Я не особенно волновалась за ее мужской «прогулочный» костюм, но даже он не заслуживал пережить подобное унижение в парижской канализации.

– Этот погреб пуст, – прошептала примадонна, когда мы поспешили к ней на помощь. – Подсобите мне с решеткой. Она старая и ржавая, но зато не закреплена.

Мы взялись было за металлическую сетку, но сразу же поняли, что необходимо снять перчатки, чтобы лучше ухватиться за края. Вместе мы тянули и кряхтели, как лошади-тяжеловозы. Под грубыми шарфами и шляпами ручейками струился пот, невидимый постороннему глазу. Зуд превратился в пытку.

Наконец я почувствовала, как решетка покачнулась, а затем резко дернулась и в итоге вылетела из ниши. Это произошло так внезапно, что все мы чуть не повалились назад.

Присев, мы какое-то время пытались отдышаться. Должна сказать, что в этот момент я испытывала удовлетворение, которое можно почувствовать, только достигнув невозможного.

– Теперь надо убрать решетку с дороги, – распорядилась Ирен.

Элизабет тихо застонала, но все мы вновь взялись за один край и с трудом передвинули огромную, как каминный экран, решетку к каменному фундаменту здания.

Закончив, мы посмотрели в открывшуюся перед нами пустую дыру.

Какой бы широкой она ни была, забраться в нее достойно не смогли бы даже обладатели брюк.

Ирен спрыгнула в окружающий дыру неглубокий сток:

– Я пойду первой. У меня есть пистолет. Кто будет следующим?

– Я! – опередила меня Элизабет.

– Не знаю, насколько далеко находится пол, – предупредила Ирен, сгибаясь невероятным образом и исчезая в отверстии размером с раму картины.

Мы услышали глухой удар, затем «уф» и «быстрее!».

Элизабет пожала плечами, обменялась со мной взглядом и начала опускаться в дыру ногами вперед. Это было явной ошибкой. Скоро девушка уцепилась за край стока; верхняя часть ее тела все еще торчала снаружи, а нижняя явно молотила ногами в поисках опоры.

– Ой! – Глаза Элизабет округлились. С отчаянием тонущего она уставилась на меня. Резкий рывок – и ее руки разжались, после чего темная дыра поглотила ее целиком.

Я сильно сомневалась, что попытка влезть головой вперед сработает лучше, но оставаться в одиночестве на улице тоже не хотелось. Вдруг я услышала усиливающиеся цокающие звуки и в панике обернулась.

Приближавшийся ко мне рысью тощий облезлый пес остановился и уставился на меня голодными желтыми глазами.

Я прыгнула в сток и присела напротив дыры, гадая, получится ли залезть в нее задом, чтобы не упускать из виду дьявольского пса, который жадно смотрел на меня, словно я была крысой.

Мне кое-как удалось втиснуть заднюю часть в негостеприимную бездну, в то время как руки и ноги по-прежнему находились на земной тверди.

Однако теперь я крепко застряла в отверстии, не имея возможности ни продвинуться дальше, ни отступить назад! Пес вполне мог бы без спешки полакомиться моим лицом или руками.

Наконец у меня получилось протолкнуть в пропасть ногу, но от ощущения подвешенности без точки опоры я едва не потеряла сознание.

– Нелл! – поторапливал голос Ирен снизу.

Дворняга принялась рычать, демонстрируя огромные желтые зубы.

Я сжала плечи и продвинулась немного дальше, пока вновь не застряла.

К этому моменту туловище сложилось пополам, отчего я едва могла дышать, не то что звать на помощь.

Я безнадежно застряла в отверстии. Трость торчала сбоку и была теперь бесполезна.

Вдруг кто-то схватил меня за свисающую лодыжку и потянул. Я стиснула зубы, не давая вырваться крику протеста. Ботинок неумолимо сползал со ступни, несмотря на крепкие шнурки.

Пес подобрался ближе. Я ощущала его горячее дыхание на щеке, чувствовала его запах. Огромная морда ткнулась в меня. Я зажмурилась. Шершавый, влажный и теплый язык принялся облизывать мне все лицо, во всяком случае, его видимую часть.

И тут меня резко дернули вниз за обе лодыжки, и я с приглушенным воплем отвращения провалилась в дыру со скоростью пробки, вылетающей из горлышка бутылки. Трость загрохотала по стенкам стока, следуя за мной.

Я стояла прямо лишь благодаря поддержке моих компаньонов; впереди лежала кромешная тьма, лицо мое покрывала собачья слюна, а вокруг воняло мусором – хорошенькая картина, ничего не скажешь.

– Там была собака! – выпалила я.

– Бедная Нелл, – засмеялась Ирен. – Всегда найдется какая-нибудь собака.

Она потянула меня глубже в темноту, и вдруг послышался резкий царапающий звук… неужели зловещий пес? Но нет, подруга всего лишь чиркнула спичкой о край коробка. Во мраке заплясал блуждающий болотный огонек спички, а затем и свет маленького огрызка свечи, который зажгла Ирен, после чего мы смогли наконец увидеть друг друга.

– Всё в порядке? – спросила примадонна.

Мы кивнули, и она, не теряя ни минуты, повернулась, освещая помещение, в которое мы попали. Пустой погреб с несколькими сломанными деревянными палками, и ничего больше.

– Хорошо, – сказала Ирен. – Давайте пойдем глубже.

Я последовала за ней, тыча тростью в темноту перед ногами, как один из тех слепых, что периодически встречаются на улицах. Ритмичный стук трости по утрамбованной земле и камням успокаивал. Вскоре я услышала эхо трости Элизабет, которая подражала мне, и улыбнулась.

– Нас никто не услышит? – прошептала я неожиданно.

– Надеюсь, что только мертвые, – весело ответила впереди Ирен.

Я могла видеть лишь очертания ее фигуры в ореоле слабого пламени свечи.

Напряжение в лодыжках подсказывало мне, что наш путь идет под углом вниз, как и в катакомбах возле Эйфелевой башни.

Я понимала, что для Ирен это хороший знак, но меня такая перспектива весьма расстраивала. Углубляться в темноту положено шахтерам, а не леди. Но лучше уж принять участие в приключении, чем остаться спать в гостинице, а так бы оно, боюсь, и случилось, если бы я не проснулась, готовая присоединиться к экспедиции.

– Чувствуете какие-нибудь запахи? – спросила Ирен.

– Затхлость, – ответила я. – Пыль. Грязь. Сырость. Крысы и кошки.

– Свечной воск, – добавила Элизабет, – но свеча у вас в руках. И запах какого-то алкоголя, не вина.

– Очевидно, – не удержалась я от колкости, – я провела слишком мало времени в борделях, изобилующих алкоголем и свечами, чтобы натаскать нюх на запах порочности.

– Лучше не поминай порочность, Нелл, – посоветовала мне Ирен язвительно. – Я искренне надеюсь, что именно ее скупые следы мы найдем в конце этого коридора.

– Скупые?

– Ну, если следов не будет совсем, это никак не поможет нашему расследованию.

Кажется, я остановилась. Во всяком случае, Элизабет наткнулась на меня сзади, пересчитав мне ребра своей тростью.

Я протестующе мяукнула – единственный звук, на который я отважилась в данных обстоятельствах. Если наша троица привлечет к себе внимание жандармов, это произойдет не по моей вине!

– Почувствуйте свежий влажный воздух! – Тон Ирен напоминал восторг пассажира быстроходного катера или одного из тех больших двухпалубных пароходов, которые возят экскурсантов и туристов вверх и вниз по изогнутому руслу Сены.

– Мы рядом с канализацией, – предсказала я себе под нос.

Очевидно, мой комментарий был не столь тихим, как я рассчитывала, потому что Элизабет восхищенно повторила ключевое слово вслед за мной:

– Канализация. Ну конечно.

Ирен снова повела нас вперед, воздержавшись от комментариев.

Через минуту шахта расширилась до пещеры, и Ирен остановилась. Ее маленькая свеча давала достаточно света, чтобы как следует разглядеть место, в котором мы оказались.

Вонь была невыносимой: этакий буйабесс[109], в котором главной и самой неприятной нотой служил запах рыбы. В прискорбной смеси ароматов мой нос распознал кровь, пот и мочу – худшее, что можно встретить в деревенском хлеву и в самых ужасных городских трущобах.

И над всем этим парил «свежий» воздух канализации, усиливая сочетание зловонных запахов, как туалетная вода оживляет саше сухих лепестков роз. Только здесь нас окружал запах гниения.

Я покосилась на неровные стены, надеясь, что не увижу никаких аккуратных груд костей и что на полу меня не ждет куча тряпья.

И я была вознаграждена по обоим пунктам! Однако ни с того ни с сего я ощутила необъяснимое разочарование. Если здесь ничего нет, то затея Ирен, какой бы она ни была, не удалась.

Зажглась еще одна спичка с тем своеобразным чиркающим звуком, который так странно походит на царапанье когтей животных. Думаю, он напоминал мне крыс, скребущихся внутри стен.

Теперь у Ирен было два зажженных огарка свечи, и один из них она протянула нам.

Элизабет поспешила присвоить его.

В два раза больше света теперь мерцало на выщербленных каменных стенах, и я с удивлением увидела странные буквы и символы, нацарапанные повсюду древесным углем. До чего же неграмотные каракули! Одна выглядела, как «P» с буквой «X» внутри. Другая напоминала повернутую назад «R». Большинство знаков представляло собой лишь бессмысленные волнистые линии.

– Думаете, это пристанище попрошаек? – спросила Элизабет у Ирен.

Примадонна уже продвигалась в темноте, словно дуэлянт держа в вытянутой руке свечу вместо пистолета. На некоторых участках стен не было ничего, кроме мха и плесени, но волны света на каждом шагу открывали новые символы, подобно тому как салфетка для пыли обнажает царапины на красном дереве.

Каракули были удлиненными и колеблющимися; они располагались примерно на уровне талии и, похоже, были написаны кровью, а не углем.

Ирен подошла ближе, внимательно осматривая знаки, а мы с Элизабет встали у нее за спиной.

Надпись была настолько длинной, что Ирен велела девушке поднести к стене вторую свечу, чтобы проследить фразу до конца. Элизабет остановилась, отойдя на пять футов в сторону. Свою свечу примадонна передала мне, а сама склонилась к стене.

– Les juives[110]… – прошептала Ирен на чистейшем французском. – …sont des gens[111]. – Наклонившись, она читала грубо начертанные буквы. И вдруг выпрямилась. – Mon dieu![112] – Слова надписи, похоже, переключили ее на французский язык. – C’est… – наклонившись, продолжила она, по мере чтения продвигаясь к Элизабет, – que l’on ne blaimera, – бормотала она, – pas pour rien[113], – закончила она нараспев с религиозным пылом священника и выпрямилась рядом с Элизабет.

Возможно, лишь благодаря свечам у меня возникло неправдоподобное впечатление торжественности, потому что Ирен была не склонна к ритуалам или взыванию к божественной сущности на каком бы то ни было языке.

– Вы понимаете, что это? Что означают эти слова? – спросила примадонна в благоговейной тишине.

– Нет, – призналась я. – Скажи нам.

– В построении той фразы явно было что-то иностранное, – продолжила она, разговаривая больше сама с собой, чем с нами. – И та поспешность, с которой ее стерли…

Тихий шаркающий звук шагов в шахте у нас за спиной заставил ее замолчать: тишина обрушилась на нас с неотвратимостью падающего лезвия гильотины. Я заметила, как Ирен сунула руку в карман, шепнув:

– Тушите свечи.

Элизабет потушила свою пальцами. Я через секунду дунула на свою.

При этом я успела заметить тень в проходе.

Широкая полоса света от фонаря плеснула в пещеру, как пролитая из бочонка вода, выхватив из темноты наши силуэты.

Человек с фонарем был сгорблен, как Квазимодо, и носил грязную одежду чернорабочего. На мой взгляд, он не сильно отличался от попрошайки, а из-за щетины на лице и простецкой кепки выглядел представителем самого низшего класса. Возможно, нас обнаружил один из случайных обитателей этого очага эпидемий.

Ирен взвела курок.

Но даже этот холодный зловещий звук не взволновал нашего отвратительного гостя, который стоял, покачиваясь, на булыжнике в конце прохода.

Оборванец потянулся к собственному карману, наполовину оторванному от места крепления на мешковатой грубой ткани.

Ирен подняла пистолет выше, следуя за его жестом.

Из жалкого подобия кармана нищий вытащил маленькую керамическую трубку. Он начал лопотать что-то на французском о chiens и fumering[114]. Возможно, он намеревался закоптить собаку на ужин. Понятия не имею!

Внезапно Ирен пожала плечами в галльской манере, которую отлично освоила, и шагнула назад, разрешая мужчине войти в нашу… пещеру.

Но он остался там, где стоял, поднося к трубке спичку и попыхивая мерзким курительным приспособлением, пока чашечка не озарилась веселым огнем тлеющих угольков. Запах дыма перебил клубящуюся вокруг нас ужасную вонь.

– Весьма неприятное место для леди, – произнес Шерлок Холмс. – Но теперь я вижу, что вы одеты по-мужски. Похвальная предусмотрительность.

– Вы?! – рявкнула Элизабет с возмущением, на какое способны только юные. – Так это вы были тем человеком, который ждал рядом с гостиницей, а потом преследовал нас!

– Если бы мне вздумалось следить за вами, вы бы меня не заметили. И я бы не торчал на виду у вас окнами. Нет. Я был вашим извозчиком. Намного более практичный метод. Зачем преследовать, если я могу вести?

Ирен разразилась впечатляющим арпеджио смеха:

– Вы своего не упустите! Но почему, ради бога, вы были так уверены, что мы куда-то направимся?

– Потому что вы и раньше имели обыкновение выходить в такое время и в такие места, куда леди с хорошей репутацией не сунутся. И потому что я понимал: арест Джеймса Келли не удовлетворит Ирен Адлер, выдающегося агента Пинкертона.

– Бывшего агента Пинкертона, – исправила она его. – Теперь у нас только Пинк… – Она осеклась и посмотрела на Элизабет. Даже в свете лампы можно было увидеть, как та густо покраснела.

Намекала ли Ирен Шерлоку Холмсу, что теперь Элизабет является агентом Пинкертона, или примадонна действительно не догадывалась об этом? Или Элизабет не работает на Пинкертона, как я подозревала? К тому времени, как я начала сомневаться даже в себе самой, разговор продолжился без меня.

– Должен сказать вам, – произнес Шерлок Холмс, – что фрагмент пробки, который вы нашли в погребе на улице де Мулен, в точности такой же, как более мелкие частицы, въевшиеся в подошвы туфель Келли. Он, очевидно, вообще не покидал здание после установки… э-э-э… кушетки, а прятался в погребе до ужина, когда смог незаметно пробраться на верхние этажи.

– И там он наткнулся на двух женщин… хм… сидящих на кушетке, сразу перерезал им горло и совершил последующие ужасные злодеяния? – В голосе Ирен звучало сомнение.

– Вы видели этого человека. Он психически болен, и довольно серьезно. Также он весьма вероятный подозреваемый в уайтчепелских убийствах, особенно после преступлений, совершенных здесь.

– А жертва возле Эйфелевой башни?

– Вероятно, тоже его работа. Между французскими и английскими властями и правительством начнется настоящая борьба за мистера Джеймса Келли. Обе страны будут соперничать за возможность наказать его за самые громкие преступления, совершенные на территории их родины. К счастью, это уже не входит в сферу моей ответственности. – Он помолчал, словно собираясь затронуть неприятную тему. – Несмотря на очевидные доказательства его вины, вы считаете, что Потрошитель все еще на свободе? – обратился мистер Холмс к Ирен.

Я подумала, что необходимость задавать вопросы, вместо того чтобы давать ответы, потребовала от Шерлока Холмса некоторой покорности, которую он не привык проявлять по отношению к кому бы то ни было, а тем более к женщине.

– Именно из-за доказательств я считаю, что кто-то – или что-то – все еще на свободе. Вряд ли человек, способный так легко выйти из равновесия из-за трех падших женщин, как Джеймс Келли, сможет настолько ловко ускользать от полиции, как удавалось Джеку-потрошителю.

– Ускользнуть от полиции в Уайтчепеле проще простого, мадам. Этот хитро закрученный лабиринт улиц, внутренних дворов и обходных дорог прямо-таки создан для быстрого побега. Дерзкого Джеки один раз точно прервали и, возможно, много раз видели.

Кроме того, – продолжил детектив, обводя нас всех суровым взглядом, – покинув приводящее его в бешенство женское общество, Келли во время допроса показал себя достаточно умным человеком. Он упрямо ото всего отпирался, стараясь спасти свою шкуру. Только мое проницательное упоминание о его мертвой жене спровоцировало взрыв, доказавший его сумасшествие французской полиции. Проведенный мною анализ пробки с подошвы его туфель стал неопровержимым доказательством того, что он прятался в погребе дома свиданий.

Ирен отошла в сторону:

– Возможно, Джеймс Келли не единственный, кто прятался в погребе, даже в том конкретном погребе. Смотрите.

– Сейчас, – сказал он, – но кто-то должен подержать фонарь.

– Я подержу! – Элизабет, все еще пунцовая, шагнула вперед, чтобы взять фонарь.

– И кто-то должен взять мою трубку.

– Только не я! – воскликнула я.

Сыщик улыбнулся и, нагнувшись, положил трубку на землю.

– Тогда, возможно, вы достанете блокнот и карандаш из ваших практичных карманов, мисс Хаксли, и сделаете записи. Но держитесь позади меня, пожалуйста. Не стоит и дальше затаптывать улики.

Позади него? Ладно!

– А я, мистер Холмс? – послышался вкрадчивый голос Ирен.

– Вы останетесь охранять проход с пистолетом наготове. Вы были совершенно правы: за вами наблюдали у гостиницы. Я сделал все возможное, чтобы уйти от любого преследования, пока вез вас сюда, но не могу гарантировать, что оторвался.

Шерлок Холмс обвел нас всех взглядом, в котором плясали веселые искорки, совершенно неуместные в этом зловещем месте.

– Бедолага Уотсон! Что он подумает, когда я расскажу ему, что понадобились три переодетые мужчинами дамы, чтобы компенсировать его обычное присутствие.

– Он скажет, – ответила Ирен, – что вы сильно недооцениваете как его самого, так и дам в целом.

– Да, Уотсон всегда был слишком галантен, и это неизменно вредило ему. – Веселье сыщика улетучилось. – Во мне вы не найдете подобного недостатка.

– Зачем, мистер Холмс, – сказала Ирен, – нам так внимательно вас изучать? Мы лучше поищем недостатки в тех, кто нарушает правила приличия.

Оставив последнее замечание без ответа, детектив принялся кружить вдоль стен пещеры. Элизабет держала фонарь над его сутулой фигурой, пока он, достав из кармана увеличительное стекло, изучал царапины на стенах и – как мне казалось – совершенно не впечатляющий пол. Пока он работал и освещение было хорошим, я спешно зарисовывала в блокнот странные метки на стене.

Под грубо начертанными символами и буквами Шерлок Холмс, нагнувшись, нашел кусочки горелого дерева. Достав из кармана конверт, он смел в него рассыпающиеся крошки угольков.

– Это все, что осталось от горелых веток, должно быть, каштана, с помощью которых были сделаны метки на стенах. Костер горел в центре.

Элизабет направила свет фонаря в указанном направлении, освещая угольный блеск и очертания горелой древесины. Она вызвалась на самое трудное задание: держать тяжелый металлический фонарь достаточно высоко, чтобы Шерлоку Холмсу хватало освещения для работы, и в то же время постоянно поднимать и опускать источник света, подстраиваясь под быстрые и непредсказуемые движения сыщика.

Тем временем я расположилась возле входа и, взяв у Ирен спичку, вновь зажгла свою свечу, пытаясь сделать записи в ее слабом колеблющемся свете. Ветки каштанового дерева. Костер в центре.

– Кровь, – произнес Шерлок Холмс, распростершись почти ничком на земле возле сделанных углем пометок. – Капли. С рисунка… Нехорошо.

Он направился дальше, временами напоминая мне воспитанника детских яслей, играющего в разные игры на четвереньках. Казалось, этот господин ни в грош не ставит собственное достоинство. Я вспомнила замечание Ирен о том, что он сосредоточивается на мелочах, чтобы видеть картину целиком, и представила его своего рода микроскопом на человеческих ногах. Теперь действия сыщика обрели смысл.

– Вино, – отметил он. – Красное, конечно, и на его долю приходятся некоторые из этих капель, но они жидкие, а кровь уже успела загустеть.

Я едва не подавилась, старательно записывая ручкой: «Вино. Кровь. Капли. Загустели».

– Ага! – Он медленно поднялся на ноги.

Элизабет, копирующая все его движения, тоже выпрямилась. Она все еще держала фонарь, хотя теперь уже двумя руками.

Наконец Холмс увидел длинный ряд французских слов.

– Вы понимаете, что это значит? – прокомментировала Ирен из прохода. Хотя она особо не повышала голос, ее контральто разносилось по всей пещере.

– Можно было бы подумать, – пробормотал Шерлок Холмс, – что вы сами написали здесь эти слова, чтобы как-то связать местные преступления с убийствами в Лондоне… только где бы вы в таком случае взяли кровь.

– Это кровь? – не удержалась я от вопроса, хотя терпеть не могла прибегать к помощи этого господина.

– Несомненно, кровь, но не обязательно человеческая. – Он снова посмотрел на пол и встал на колени на некотором расстоянии от стены. – Хотя, возможно, очень даже человеческая.

Ползая вдоль всей надписи, сыщик то наклонялся к ней с увеличительным стеклом, рассматривая ее вблизи, чтобы заметить самые мелкие детали, то отстранялся, чтобы увидеть всю картину.

Элизабет старалась держаться позади него, освещая фонарем землю и стену, которую он изучал. Она суетилась, как преданная служанка, подстраиваясь под его движения, между тем как Холмс, словно представитель высшего класса, не обращал ни малейшего внимания на ее исключительные усилия по предвосхищению каждой его потребности.

Наконец он опустился на колени и вздохнул:

– Мадам Нортон, вы действительно раскопали настоящую головоломку. Мне не терпится узнать, какие причины побудили вас проникнуть именно сюда. Признаюсь, я озадачен. Но предупреждаю вас, тут попахивает попыткой обмана, и лучше бы вам и вашей когорте не иметь к нему отношения.

Невзирая на суровые обвинения, я ощутила необоснованный прилив гордости. Меня никогда раньше не обозначали столь грозным титулом: когорта. Даже Сара Бернар, смелая, беззастенчивая женщина, не могла бы войти в «когорту» Ирен.

Детектив повернулся и глянул на Элизабет поверх плеча:

– Поставьте уже наконец этот фонарь, мисс Пинк. Туда, к центру пещеры, чтобы он освещал находку вашего археологического отряда. Возможно, вашей троице под силу откопать нечто вроде потерянной Трои, когда дело касается Джека-потрошителя. А сейчас помолчите и дайте мне подумать.

Когда Элизабет последовала его указаниям, луч фонаря осветил всю французскую фразу длиной пять футов на стене пещеры и очертания фигуры Шерлока Холмса, который сидел перед ней на коленях, словно последователь ислама, обращенный лицом на восток во время утренних молитв.

Фонарь с полностью открытыми шторками озарял тусклым светом все помещение, так что мы наконец смогли увидеть друг друга. Мы обменялись одновременно озадаченными и пронизанными благоговейным страхом взглядами.

Через несколько минут Шерлок Холмс вновь заговорил, и я записала каждое слово, как того требовала моя роль:

– Здесь, где сейчас нахожусь я, стоял на коленях человек не больше двадцати четырех часов назад. Скорее… шести. Его жестоко секли плетьми. Он окунал указательный палец правой руки в кровь на плечах и таким образом писал эти слова. Французский – не его родной язык, но он хорошо его знает. Он двигался по всей длине пещеры, кровь брызгала на камни, как морская вода в бухте, и его продолжали хлестать все то время, пока он делал надпись. – Сыщик в изнеможении замолчал, словно сам проделал безумно болезненное путешествие сквозь огонь, пытки и кровавую каллиграфию.

Ирен нарушила его приказ молчать.

– Евреи, – произнесла она, – это такие люди, что не будут обвиненными зазря.

Конечно, я вспомнила эту фразу, хотя сначала не узнала ее, увидев на французском.

Я затаила дыхание. Какая-то поразительная догадка, узнавание и прозрение крутились у меня в голове, и все же я не могла их ухватить. Я еще раз записала фразу в свой блокнот по-английски: «Ивреи (разве забудешь это до странности неграмотное написание?) – это такие люди, Что не Будут Обвиненными зазря». Я вспомнила причудливое употребление прописных букв, путаницу в отрицаниях, так что трудно было понять, оправдывает автор евреев или же обвиняет. Эта фраза являлась уликой, обнаруженной недалеко от тела Кэтрин Эддоус, – уликой, которая в течение часа была навсегда стерта английскими властями.

– Ротшильд был прав, – сказала Ирен. – Вы это видите, мистер Холмс?

– Конечно вижу, – отозвался он холодно. – Я вижу почти все, что произошло в этой убогой отвратительной пещере. Помимо безумной одержимости Джека-потрошителя существует зло гораздо более древнее и дьявольское, и именно такое зло здесь поработало. И я не уверен, что кому-либо из смертных под силу его остановить!

Тут я поняла, что под его высокомерно-ледяным гневом скрывается страх.

– Довольно тяжело преследовать людей, которые получают удовольствие, причиняя страдания другим, – добавил Холмс. – И практически невозможно преследовать людей, которые причиняют страдания самим себе. – После долгой паузы он продолжил: – Здесь не обошлось и без убийства: я понял это по количеству и расположению брызг крови, которая орошала это вместилище ужаса, будто святая вода из кропила римско-католического священника, как и вы, мадам Нортон, прочтя фразу на стене, наверняка поняли, что французское слово «евреи» – juives, – написанное от руки и с пропущенной точкой над «j», будет выглядеть, как «luwes’» для англичанина, если увидеть его лишь мельком, перед тем как оно будет стерто навечно.

Навечно. То, что здесь случилось, будет длиться вечно. Мы действительно смотрели на неопровержимую связь между тогдашним Лондоном и нынешним Парижем, на дьявольскую работу Джека-потрошителя. Существовало даже два связующих элемента: еврейский, которого так боялся барон Ротшильд, и французский, указывающий на то, что злодеяния в Уайтчепеле были только началом.

Последовавшим за репликой сыщика долгим мучительным молчанием мы все отдавали должное жестокости преступлений, которые свели нас вместе. В эти мгновения пещера превратилась в черную часовню, наполненную фимиамом жертвоприношения в самых его примитивных и страшных формах. А мы стали паствой, полной решимости противостоять тьме.

Наконец Ирен заговорила:

– Кажется, я знаю, куда пропало тело, которое истекало здесь кровью. Поэтому теперь, мистер Шерлок Холмс, будьте любезны следовать за нами, помолчать и дать мне подумать.

Глава сорок вторая

Страшный экспонат

Здесь присутствовала реальность газетных статей, которая большинством обывателей и воспринимается как истинная, хотя факты, изложенные в прессе, всегда приукрашены и приправлены сенсацией.

Ванесса Р. Шварц. Блистательная действительность

Из дневника

Руки у меня так ныли от необходимости держать проклятый фонарь для англичанина, словно я несколько часов кряду гребла на лодке через озеро Эри, но я не смела возражать, чтобы меня не прогнали прочь.

И все же до чего захватывающе участвовать в охоте вместе с Шерлоком Холмсом и Ирен Адлер Нортон! Я и мечтать не могла о лучшем повороте событий.

Невысказанное (а иногда почти высказанное) соперничество между ними приводит меня в восторг. Должно быть, оно возникло задолго до моего появления в расследовании. Вот бы узнать, как и когда оно началось.

Думаю, Нелл в курсе, но она со всякими Пинк и разговаривать не станет!

Мне действительно кажется, что мы, три женщины, довольно хорошо держались в том вонючем погребе. И хотя я предпочитаю одеваться как леди, возможность побродить в мужском одеянии – потрясающая удача! Осмелюсь ли я кому-нибудь рассказать об этом позже… когда все закончится? Независимость хорошая штука, но если зайти слишком далеко и ненароком наступить на мозоль обществу, можно из эксцентричного баловня превратиться в презираемого изгоя.

Так или иначе, вот они мы, четверо мужчин: три почти респектабельных джентльмена и один неотесанный рабочий.

Когда мы спешили за Ирен по сырым темным улицам и, оглядываясь назад и по сторонам, искали знаки преследования, я не могла избавиться от мысли, что мы, три женщины, являем собой отличный пример разных уровней роста, приписываемого Джеку-потрошителю. Ни у одной из нас рост не составлял ровно пять футов – скорее мы были на несколько дюймов выше, в точности как подозреваемые на роль Потрошителя.

А Шерлок Холмс? Что ж, его рост превышал шесть футов по крайней мере на один или два дюйма, будь я проклята! Ясное дело, почему он для маскировки притворяется горбатым: просто не хочет слишком выделяться своим высоким ростом.

А представьте, если бы он носил ковбойские сапоги, как наездник шоу «Дикий Запад»!

Да уж, то еще зрелище.

Я старалась прогнать нелепые мысли, но я очень устала, да и тесное соприкосновение с грубой реальностью побуждало искать спасения в браваде.

По правде говоря, меня изрядно потрясли тот погреб и жестокие события, которые, по предположению мистера Холмса, там произошли. Не сомневаюсь, что мужчина, который использовал вместо чернил собственную кровь, был своего рода пленником. Возможно, приказ написать подобную фразу являлся наказанием. А я совершенно против телесных наказаний для кого бы то ни было.

И кстати о телесных наказаниях – ох, как же у меня ныли руки во время той прогулки! Зачем только я предложила держать «светильник мой у золотых ворот»[115]? Статуя-то Свободы сделана из меди, а не из хрупкой плоти.

И мисс Свобода стоит на крепкой стальной опоре, спроектированной месье Эйфелем. Высота статуи составляет лишь треть от его мощной башни, и подарок к столетию американской революции был установлен всего три года назад, в 1886 году. Слава богу, что французы решили увековечить столетнюю годовщину нашей революции иначе, чем они планировали отметить столетие своей: гигантской гильотиной. Представьте себе иммигрантов, «жаждущих дышать свободно», которые на входе в порт увидят в Нью-Йоркской гавани подобное безобразие!

Я начинала узнавать улицы. Мы были неподалеку от Парижской оперы, продвигаясь вдоль бульвара Монмартр. Справа стоял Театр варьете; два его узких яруса классических колонн с фронтоном наверху блестели, словно фосфоресцируя в подкрашенном уличным освещением тумане. Здесь же, в начале Монмартра, на пересечении с улицей Ришелье находились Театр водевиля, Театр комической оперы и знаменитые кафе, сгрудившиеся на тротуаре, словно стайка голубей: «Caf́e Riche», «Caf́e Anglais», «Maison Doŕee», «Caf́e de Paris»[116]. Прямо впереди сиял пассаж «Панорама», чудесная достопримечательность, где живописные картины искривляли перспективу, создавая причудливое подобие объемного изображения.

Это была знаменитая часть Парижа, и иногда, несмотря на ранний час, мимо рысью проходила везущая кэб лошадь; пешеходов, к счастью, было мало, что затрудняло возможность преследовать нас незаметно.

Мы все перешли на размашистую пьяную поступь, даже Шерлок Холмс, который в действительности оказался самым убедительным выпивохой из всех нас.

– Еще далеко, мадам? – спросил он невнятно.

– Мы уже пришли.

Мы остановились как вкопанные и в недоумении принялись озираться.

– Куда? – спросила я.

Примадонна кивнула на здание по другую сторону бульвара:

– Музей Гревен.

Сообщение погрузило всех в молчание – кроме Нелл, конечно.

– Никогда о нем не слышала, – заявила она. – Какого рода коллекция представлена в этом музее?

– Тела, – пояснил Шерлок Холмс с явным удовольствием. – Восковые фигуры. Многие из них являются копиями знаменитостей, чаще всего покойных. Но вход заперт и зарешечен. Зачем мы здесь?

– Чтобы обойти замки и решетки, – ответила Ирен. – Думаю, кто-то нас уже опередил.

– Это безумие! – пискнула Нелл.

– Идея представляется безосновательной, – поддержал более мягким тоном английский сыщик.

Я не могла не согласиться с Шерлоком Холмсом. Фасад музея Гревен выглядел так внушительно, словно принадлежал одной из самых популярных достопримечательностей города, и даже тусклое газовое освещение не скрывало великолепие здания, перед которым мы стояли.

На красивых металлических штандартах перед ним висели плакаты Жюля Шере[117] с гибкими леди, столь популярными в Париже. Арочный вход увенчивала надпись элегантными медными буквами: «МУЗЕЙ ГРЕВЕН».

Хотя в Лондоне – сначала на Бейкер-стрит, а потом на Мэрилебон-роуд – и существует музей мадам Тюссо, семья которой сбежала из революционной Франции, чтобы открыть дело в другом месте, я читала, что экспозиция Гревен берет начало в тех же истоках, хотя она открылась всего семь лет назад.

В этом музее побывал каждый из жителей и гостей Парижа. Самые зрелищные экспонаты представляют знаменитостей, события и даже газетные иллюстрации своего времени.

Последнее казалось мне особенно интересным. Если печатная газета соединяется с визуальными элементами – не просто живыми картинами с настоящими актерами, но с умершими знаменитостями, отлитыми в воске, – безусловно, в недалеком будущем стоит ожидать еще более причудливого сочетания новостей, повествования и изобразительного искусства. Такого, которое превратится не просто в журналистику или сценическое искусство, но станет гибридом обоих, представляя собственную – вечную – жизнь.

И смерть.

Думаю, именно поэтому Ирен привела нас сюда.

– Можно ли пробраться внутрь? – спросила она Шерлока Холмса.

– Нет, если не хотите привлечь к себе внимание.

– Похоже, на нас просто некому смотреть, – возразила она, глядя на пустую улицу.

– Сомневаюсь, – ответил он. – Но чье бы внимание мы ни привлекли, возможно, в данный момент ему не захочется привлекать внимание к себе.

– Мы с Пинк и Нелл будем топтаться вокруг, – решила она, – чтобы скрыть ваши действия.

Так что мы втроем принялись праздно шататься перед дверью, будто бы споря друг с другом, в то время как Шерлок Холмс достал из рваного кармана несколько маленьких металлических инструментов и приступил к работе, взламывая дверной замок со сноровкой прирожденного грабителя.

Приключение становилось еще более захватывающим, чем я могла надеяться! Как и Нелл после ее сольного визита к мистеру Холмсу, я испытывала безумное нетерпение записать каждую мелочь, пока события еще свежи в памяти. Но так как в отличие от нее я не была известна привычкой делать постоянные записи, ангелу-учетчику[118] у меня в голове придется попридержать коней. Интересно, носит ли он ковбойские сапоги?..

Дверь чуточку приоткрылась, словно почтенная вдова, слегка вздыхающая перед ужином. Меня сковала нерешительность: раньше я никогда и никуда не проникала незаконно. О, я множество раз входила без приглашения или обманом, но никогда… преступно.

В подтверждение того, что среди нас есть опытные сыщики, Ирен, не теряя времени, скользнула в расширившийся проем, и мистер Холмс юркнул за ней по пятам.

Я напоследок осмотрела тихую улицу и нырнула за Нелл в темноту.

И тотчас же столкнулась с Шерлоком Холмсом, который придерживал дверь позади меня.

– Терпение, мисс Пинк, – сказал он с иронией. – Мы всего лишь четыре лисы в курятнике, где прячутся сотни цыпочек.

Хотя аналогия мистера Холмса могла подойти нашей женской компании и американскому происхождению двоих из нас, место, куда мы попали, и близко не лежало со скромным курятником: огромный зал с колоннами скорее напоминал древнеегипетский храм в Карнаке.

– Музей выглядит странно без электрического освещения, – оживленно заметила Ирен. – Благодаря электричеству восковые фигуры лучше сохраняются от порчи, чем в более жарком свете масляных ламп. Это первое подобное здание в Париже, способное похвастать таким современным комфортом. Если бы и театры были так оснащены! Многие страдающие излишком веса теноры едва не плавятся под огнями рампы.

– Сколько ты знаешь об этом месте, – заметила Нелл с легкой подозрительностью. Она очень ревниво относилась ко всем передвижениям Ирен.

– Мы были здесь с Годфри во время одной из поездок в Париж. Посетили музей Гревен.

– Вот как. Ты не рассказывала.

– Да, вот так. Ты не спрашивала.

– Значит, вы хорошо знаете здание? – спросил мистер Холмс почти с той же резкостью, что и Нелл. Интересно, он-то к чему приревновал Ирен? – Я не привык следовать за женской логикой, мадам Нортон. Предполагаю, сюда вас привели некие сведения, которыми вы не хотите делиться.

– Просто обычная интуиция, – ответила она беспечно. – Я всегда находила интуицию величайшим преимуществом на сцене и не вижу причин игнорировать ее преимущества в реальной жизни.

– Признаю, что обнаружил признаки предшествующего взлома входной двери.

– Взломщики все еще здесь? – прошептала Нелл; ее расширенные глаза сияли белками в свете прикрытых шторок фонаря, который снова вручили мне, когда мистер Холмс сосредоточил все свое внимание и обе руки на процессе взлома и проникновения.

– Спросите мадам Интуицию, – буркнул он обиженно.

Полагаю, что великого сыщика, привыкшего работать в одиночку, весьма возмущала компания стаи фальшивых гусаков. А все-таки именно мы привели его на место ужасающего продолжения уайтчепелских убийств. Ведь если та же фраза, которую так быстро стерли на Гоулстон-стрит – после сегодняшнего я предложила бы переименовать ее в «Гулстон-стрит»[119], – теперь появилась на французском языке на каменных стенах похожего на катакомбы парижского погреба… до чего еще додумается наш убийца-извращенец?

– Надеюсь, – сказал Шерлок Холмс, – что мадам Нортон объяснится, когда наш осмотр воскового мира подойдет к концу.

– А я надеюсь, – ответила она, – что после нашего осмотра в моих объяснениях больше не будет необходимости.

Я направила свет фонаря вперед, поощряя своих сообщников больше действовать и меньше болтать. Если в столь мрачном месте нам предстоит повстречаться с чудовищем, я бы предпочла покончить с этим поскорее.

Тем не менее, когда блуждающий луч света выхватил из темноты фигуру мужчины в ботфортах и форме с галунами, у меня едва не остановилось сердце. Жандармы оказались здесь раньше нас! Нас арестуют. Опозорят. Разоблачат. Я задыхалась.

Тут кто-то схватил меня за руку, направив свет фонаря вверх.

Там, высоко над полом, парила фигура в расшитом драгоценными камнями одеянии, увенчанная остроконечным головным убором.

– Его святейшество, – послышался язвительный голос Ирен, – в сопровождении кардиналов. Папский кортеж, призванный приветствовать простых смертных, когда те входят в музей.

– Совершенно неподобающе для священнослужителя, – сказала Нелл, фыркая, как умеют только англичане. – Помпа и подхалимство.

– Скорее всего, это архиепископ Кентерберийский, – вставила Ирен. – Франция – католическая страна.

– Сама вижу, – ответила Нелл таким тоном, словно жалела, что у нее есть глаза.

Я подозревала, что, если экспедиция Ирен окажется столь успешной, как она надеялась – или боялась, – мы все столкнемся с тем, чего не хотели бы видеть.

Направляя свет фонаря то выше, то ниже, я выхватывала взглядом действительно впечатляющие элементы первого зала музея. Многочисленные колонны с основаниями высотой по пояс, украшенными резными узорами, взмывали под темный потолок, где мерцали золотистыми пальмовыми кронами капители в стиле рококо.

За двойным рядом колонн, которые казались своеобразным безмолвным почетным караулом, ведущим в настоящие выставочные залы музея, протянулась галерея зеркал в позолоченных рамах. Поэтому каждая восковая фигура и каждый посетитель из крови и плоти отражались во всех направлениях, пока не превращались в единую сбивающую с толку «массовку». Добавьте блестящий мраморный пол, тускло отражающий восковых и подлинных обитателей, и возникнет эффект путешествия сквозь зеркальный лабиринт. В самом деле, что здесь настоящее, а что постановочное? Я никогда не испытывала такого ощущения нереальности. Даже вид моих компаньонов пугал меня, в первую секунду заставляя замирать сердце и принимать их за фантом. В таком окружении убийца мог спрятаться за любым из зеркал, нанести удар и скрыться еще до того, как прольется кровь его жертвы.

Я мечтала держать в руках небольшой пистолет, как у Ирен, но радовалась хотя бы тому, что среди нас находится выдающийся сыщик-консультант.

Свет фонаря по-прежнему выхватывал детали роскошного убранства – подставки из ротанга под кадками с пальмами, обитые бархатом скамейки. Право, все это больше походило на фойе роскошной гостиницы, чем на музей.

Мой фонарь, миновав основание колонны, осветил непринужденно беседующих мужчину и женщину. Она сидела, в шляпке и плаще; он стоял, держа шляпу в руках и положив ладонь на спинку скамейки.

Я испугалась, что они сейчас повернутся и возмутятся, что мы вторглись в их приватный тет-а-тет, но, конечно, они были из воска и не могли двигаться.

– Ох! – Нелл прижала руки к сердцу – довольно странный жест, когда носишь мужскую одежду. – Они выглядят совсем как мы. Я имею в виду, как мы выглядели бы, будь мы одеты должным образом.

Шерлок Холмс уже приблизился, осматривая пару:

– Отличный трюк – расположить в фойе обычные безымянные восковые фигуры, чтобы вводить зрителей в заблуждение. Подобную уловку можно использовать для более серьезных целей… – Его рука замерла на непокрытой голове мужчины, словно в благословении. Затем сыщик повернулся к Ирен. – Вы знаете, куда идти? Или нам придется насладиться видом каждого экспоната в этом музее, пока мы блуждаем в потемках?

– Знаю, – сказала она. – Но я точно не помню расположение. Если вы будете держаться слева от меня…

Она повернулась и направилась в темноту, обгоняя луч фонаря, который я направила впереди нее. Поразительная, истинно шерлокианская дерзость: она была уверена, что я побегу следом, освещая ей путь, и даже не заботилась, удастся ли мне это.

Я очень надеялась, что музей столь же безлюден, каким кажется. Гулкий пол отражал звук шагов, выдавая наше присутствие с головой.

Мы быстро прошли мимо сцен и картин, которые варьировались от привычных до экзотических. Европейские путешественники в широких шляпах, прячась в тени зонтов, совершали покупки на улицах Каира, запруженных навьюченными ослами, женщинами в паранджах и мужчинами в чалмах, – эта картина пробудила воспоминания о в точности такой же деревне, которую я видела в павильоне Всемирной выставки. В следующий момент мы смотрели на гримерную в Парижской опере: балерина в пачке до коленей и атласных туфельках принимала посетителя в вечернем костюме. Следом шла сцена человеческого жертвоприношения в Дагомее, где почти голые африканцы собирались обезглавить одного из своих соплеменников, связанного и коленопреклоненного. Кожа мужчин блестела, как вакса. Затем следовала картина смерти Марата в ванне. А рядом джентльмены в цилиндрах посещали Эйфелеву башню на стадии строительства. В своих жилетках и с тростями, они стояли возле кучи балок рядом с грациозными угловыми опорами конструкции, а за ними виднелась только панорама чистого неба.

Эти мимолетные сценки, будто сменяющие друг друга картинки в стереоскопе, пробуждали яркие чувства, а благодаря скорости, с которой мы мчались мимо них, создавалась иллюзия, что восковые фигуры движутся. Они действительно были пугающе похожи на живых людей.

– Ах! – Ирен остановилась.

Я посветила в комнату, маленькую и неубранную.

У самых наших ног лежал свалившийся с кровати мужчина; его голени все еще находились на покрывале, а торс в ночной рубашке лежал на полу, истекая кровью; из груди торчал кинжал, похожий на чахлый росток.

Его убийца что-то искал в шкафу позади него.

– Как ужасно, – сказала Нелл.

– Кровь просто не могла попасть на бумаги в таком направлении, – заметил Шерлок Холмс с презрением.

– Экспонат называется «История преступления», – произнесла Ирен. – Думаю, если мы изучим его, то полностью раскроем историю другого преступления.

– Хватить темнить! – провозгласил мистер Холмс. – Я привык предсказывать невозможное, но не думаю, что на это способна оперная дива в отставке.

– Однако на это способен частный детектив в отставке, – парировала Ирен. – Я раскрою перед вами все улики. Этот экспонат состоит из семи сцен. Позволю вам самостоятельно представить себе тему следующих шести, а также угадать, какое отношение они могут иметь к одному из убийств, недавно произошедших в Париже.

– Только к одному? – спросил он резко.

– Прямо – к одному, но опосредованно ко всем трем – если их по-прежнему три, хотя мне кажется, что теперь их уже больше.

Примадонна двинулась вперед, я рысью бросилась следом, направляя свет на вторую сцену. В этой комнате убийца на восточном ковре был схвачен жандармами в плащах и кепках. На заднем плане таращила глаза служанка, и за всем происходящим наблюдали мужчины, одетые в точности как инспектор ле Виллар: в сюртуки, жилетки и мягкие галстуки.

– Арест, – объявил Шерлок Холмс.

Ирен уже двигалась дальше, так что я пошла за ней.

И ритм моего сердца замер, а потом бешено ускорился, когда фонарь высветил сцену, в точности похожую на ту, где я присутствовала. На секунду мне даже показалось, будто все последующие события были лишь галлюцинацией, и на самом деле я никогда не покидала то кошмарное место.

За моей спиной Нелл подавила судорожный вздох.

Я чувствовала, как Шерлок Холмс подошел и остановился позади нашей троицы, с легкостью заглядывая поверх наших голов.

Эта комната была не больше предыдущих, но когда я смотрела на нее, она будто раздувалась, заполняя пространство, пока не заслонила собой весь обзор: кирпичный пол, бледные сводчатые каменные стены и куполообразный потолок, как в подвале. На высоком, длинном и узком поручне с крючками висел печальный ряд предметов одежды: туфли, чулки, жилет, нательная рубашка, брюки, куртка, шляпа – всё, что носила жертва, лежащая на низкой каменной плите.

По левую сторону от тела стояли двое мужчин в цилиндрах. У одного из них была обвиняюще поднята рука. Другой делал лихорадочные записи, напоминая мне Нелл в пещере этой самой ночью.

Справа обвиняемый мужчина отворачивался от своей обнаженной жертвы, в то время как жандармы в форме и инспектор в котелке и костюме стояли рядом, готовясь взять его под стражу.

Тело на плите лежало ногами к нам, живым зрителям. Плоть выглядела бледной, с сероватым оттенком. Простыня закрывала труп от шеи до коленей.

Все мы стояли в оцепенении, но не от вида восковой фигуры, изображающей смерть, а от ее пола. Мертвый мужчина из первой комнаты превратился в мертвую женщину. Единственное, что виднелось со стороны головы, – нижняя часть подбородка и кончик носа, утонченный и женственный и в то же время совершенно ужасающий.

– Замечательно! – произнес Шерлок Холмс.

Я впервые услышала ноту благоговения в его голосе.

Он шагнул в комнату и склонился над телом, закрывая его от нас.

Я моргнула. Несколько минут сыщик не шевелился, и мне показалось, что его поглотила восковая картина, и он больше никогда не выйдет оттуда и не оживет.

Когда он наконец выпрямился и шагнул назад, лампа осветила его лицо, такое же бледное, как и у трупа.

– Женщина мертва, – объявил он.

– Конечно, она «мертва»! – запротестовала Нелл. – В этом вся суть сцены. Она представляет собой комнату в морге, верно?

– Да, – подтвердила Ирен. Ее голос был очень серьезным. – Мне интересен ваш диагноз, мистер Холмс.

– Мне жаль признать, но ваша интуиция полностью себя оправдала, мадам, – сказал он резким, строгим тоном. – Это не восковая фигура, которая находилась здесь раньше. Женщина умерла всего несколько часов назад, не здесь; она убита и при этом – или, возможно, следует сказать «после того как» – была ужасно изуродована.

Мои опасения подтвердились: холодную фальшивую восковую плоть заменили настоящей человеческой плотью. Какой демон устроит такую сцену для ничего не подозревающей публики? Хотя толпа, которая ежедневно стекается в парижский морг, без сомнений, содрогнулась бы от вестей о новом расчлененном теле, которое появилось в музее, посвященном подражанию жизни. Но благодаря Ирен кошмарный экспонат наверняка сохранят в тайне.

– Теперь, – мистер Холмс повернулся к нам с таким каменным лицом, что мне показалось, будто оно пойдет трещинами, едва он заговорит, – не будете ли вы так любезны оставить меня наедине с фонарем и моим делом. Я должен собрать оставшиеся улики, прежде чем оповещу полицию и разрешу им топтаться по всему музею, что стадо верблюдов из сцены о Каире. Советую вам присоединиться к восковой паре на скамейке в главном зале, пока я не закончу.

– Вам не нужна помощь? – недоверчиво спросила Ирен.

– Вы ничем не можете мне помочь, и я вынужден настоять на том, чтобы вы избавили себя от близкого знакомства с этой сценой, которая несет на себе метку самого дьявола. В таком деле я бы не решился просить помощи даже у доктора Уотсона.

Он повернулся к нам спиной, словно нас и не было, словно мы превратились в три восковые фигуры, и он остался единственным живым существом в музее Гревен.

Глава сорок третья

Календарь преступлений

За тревожной, но увлекательной мелодией сексуального насилия, окутывающего убийства подобно шерлокианскому туману, преступления по-прежнему остаются интригующими, потому что виновного так и не нашли…

Максим Якубовский, Натан Браундт. Антология «Джек-потрошитель»

Взошло солнце, но едва ли стало светлее. Парижское небо раскрылось моросящим серым зонтом над бульварами и улицами. Город отражался в тусклом блеске мостовых.

Я украдкой выглянула из окна в алькове Элизабет, но не увидела фигуры нашего преследователя: по улице сновали лишь сгорбленные пешеходы.

Я переоделась из тяжелой мужской одежды в свою ночную рубашку и домашний халат. Привычный мягкий хлопок окутал меня нежным коконом, защищая от жестокой реальности прошлой ночи. Казалось, что от грубой шерстяной ткани все тело у меня покрылось синяками, а разум пришел в такое смятение, из которого я боялась никогда не выбраться.

Никто из нас не отправился спать.

Элизабет, очарованная своим мужским одеянием, ходила в нем еще пару часов, прежде чем переодеться в обычное комфортное ночное облачение. Оно поразило меня: простая белая сорочка из хлопчатобумажной фланели с начесом, окантованная кружевом, и клетчатый шерстяной халат.

Ирен удалилась в свою комнату и вышла оттуда в шелестящем пеньюаре из темно-зеленой тафты, который окутывал ее, как блестящий панцирь экзотического тропического жука. Творение Ворта, безусловно. Мне показалось странным, что она стала искать убежище в таком наряде после всего увиденного и после того, как она привела всех нас – включая прославленного детектива-консультанта – к завершающей страшной находке.

Примадонна заняла мягкое кресло перед камином, где по просьбе Элизабет развели огонь. Не произнеся ни слова и даже не достав свои отвратительные маленькие сигары, Ирен сидела, как императрица на троне, словно ее царское одеяние было слишком тяжелым, чтобы пошевелиться, и только разум продолжал работать за бесстрастной маской лица. Ее черты сковало то же жуткое холодное выражение, что и у Шерлока Холмса, когда тот отправил нас в фойе музея Гревен нынче ночью.

Она напоминала мне театрального актера, который занял положенное место на сцене и ждет, когда откроется занавес и начнется следующий – заключительный – акт драмы.

И неожиданно я поняла не только Ирен, но и, Господи помилуй, Сару Бернар. Обе впитали убежденность и силу неординарных героинь, которых так часто изображали на сцене: библейской Юдифи или византийской императрицы Феодоры. Они не отказывались от трудных ролей и в реальной жизни, не позволяя себе трепетать, кланяться и пресмыкаться. Уж если и воспринимать жизнь как драму, то, по крайней мере, они собирались исполнять в ней ведущую партию, и не важно, насколько сдержанно примет их ханжеское общество. Прежде я даже не задумывалась, что, возможно, сила театра влияет не только на эмоции зрителей, но и на характеры самих актеров, прививая им вкус к необычным судьбам.

Наконец через час Ирен встряхнулась. Она попросила Элизабет заказать завтрак по внутреннему телефону. Давая инструкции работникам кухни далеко внизу, Элизабет встретилась со мной взглядом. Ни у одной из нас аппетита не было и не ожидалось в ближайшее время.

Но Ирен оказалась права. Когда официант доставил накрытые подносы с дымящейся едой и на нашем круглом столе появились овсянка с изюмом, сосиски, рыба, омлет и выпечка вдобавок к кофе, чаю и горячему шоколаду, в нас будто щелкнул переключатель, и в трагически искривленной вселенной восстановилось подобие порядка.

Я с неожиданностью для себя согласилась выпить горький черный кофе, в то время как Элизабет добавила в свой напиток сливки. Сегодня утром нам всем хотелось сломать привычный ритуал.

Мы ели сосредоточенно, в полном молчании. Ни одна из нас не смогла осилить выбранное блюдо целиком.

Наконец Ирен поднялась и, шелестя тафтой, словно стая грачей крыльями, вернула полупустые тарелки на подносы и сдвинула их к письменному столу, а я убрала кружки с напитками.

– Теперь, – сказала она, возвращаясь за пустой стол, – мы должны решить, каким будет наш следующий шаг.

– Следующий шаг?! – возмущенно повторила я. – Ирен, сегодня ночью нас снова попросили убраться с дороги. Ты можешь втайне гордиться, зная, что лишь благодаря тебе Шерлок Холмс оказался на месте преступления, но дело должно оставаться в руках полиции и такого профессионального сыщика, как мистер Холмс. Ты говоришь, что за нами уже следили. Самое мудрое решение – вернуться в Нёйи и оставить распутывание серии убийств жандармам.

– Тайную гордость сильно недооценивают, Нелл, – ответила она с беспощадным блеском в глазах.

– Я согласна с Нелл, – вдруг произнесла Элизабет подавленным в кои-то веки тоном. – Не понимаю, как вы узнали, где искать места преступления сегодня ночью, но вижу, что головоломка чересчур усложнилась. В ребусе слишком много элементов. У одних привкус лондонских ужасов прошлой осени; другие кажутся частью отдельной таинственной системы.

– Головоломка, как вы ее назвали, совсем не сложная, – возразила Ирен. – Как и все логические заключения, мой путь прошлой ночью показался бы вам довольно прямым, если бы вы поняли, по какой дорожке из «хлебных крошек» я следовала. Шерлок Холмс, возможно, способен различить след из настоящих крошек, или кусочков пробки, или капель крови, как в данном случае. Мне же остается довольствоваться собственной головой, а не носом, глазами или увеличительным стеклом.

Ирен поднялась и, прошелестев в другую комнату, вернулась с парижской картой, над которой работала нынче ночью. Она разложила карту на столе, пока та не закрыла всю скатерть, как большая измятая белая салфетка. Я смотрела на линии на карте и не могла отделаться от мысли о неизвестных созвездиях на небе, состоящих из точек и соединяющих их черточек.

– Головоломка не настолько удивительная, как может показаться, – настойчиво повторила Ирен. – Все три убитые женщины в итоге оказались в парижском морге, хотя только одна, последняя, попала на настоящую выставку. Власти слишком беспокоились об известных персонах, посещавших дом свиданий, чтобы позволить публике увидеть первых двух убитых, к тому же их личности уже были известны. Однако полиция решила, что неизвестную жертву из катакомб возле Эйфелевой башни достаточно безопасно выставить в морге… что с ней и сделали, хотя горло у нее было перерезано в точности так же, как и у первых двух женщин. И все же ее накрыли простыней, чтобы замаскировать характер увечий. – Ирен посмотрела на меня. – Нелл, ты читала описания бесчинств Джека-потрошителя?

Я кивнула, проглотив жалкие оправдания своего болезненного любопытства. Я выросла, читая темными деревенскими ночами истории о привидениях. Возможно, из-за них у меня и появилась необъяснимая тяга к ужасному.

– Разве он, – продолжила Ирен, – этот лондонский монстр, не оставлял тела на виду, не пытаясь спрятать их? Разве он не позволял им лежать там, где он их бросил, выпотрошенными, с лежащими вокруг тел внутренностями?

Я еще раз кивнула.

– Разве он при случае не забирал жалкое имущество этих бедных женщин, роясь в их карманах, как рылся в их телах?

Я вновь кивнула, жалея, что за завтраком не ограничилась кофе и даже что вообще попробовала этот напиток, который жег теперь горло и желудок, как невысказанное извинение.

– Значит, можно сказать, что демонстрация тел после убийства является немалой частью потребностей и стремлений убийцы, его шаблоном поведения? – продолжала она.

На этот раз Элизабет тоже кивнула, присоединяясь ко мне.

– Однако есть нечто такое, чего Джек-потрошитель не делал в Лондоне, но практикует в Париже. Угадаешь, что именно? – Подруга требовательно уставилась на меня.

– Он никогда не перемещал трупы, – сказала я медленно, вспоминая бледное голое тело, найденное этой ночью: даже будь оно из воска, а не из настоящей плоти, оно все равно вызывало бы ужас. – Насколько нам известно.

– Верно. Он никогда не перемещал трупы, хотя его последнее убийство выглядит отступлением от шаблона: оно случилось не на улице, а в помещении. Возможно, перемещение тел – всего лишь следующая ступень… его ритуала. И?..

Я глянула на Элизабет, которая только покачала головой.

Ирен строила свое доказательство с проницательностью адвоката, удовлетворенного замешательством свидетелей. Она шагала перед нами взад-вперед, спрятав руки в широкие рукава халата, и наконец остановилась в шуршании струящейся тафты:

– Единственное, чего Потрошитель никогда не делал, – он никогда не перемещался под землей.

– Судя по тому, что мы знаем о нем на данный момент, – возразила Элизабет. – Но он мог ускользнуть от полиции через какую-нибудь подземную систему.

– Какую подземную систему? – спросила Ирен. – Лондон не может похвастать доступной сетью канализации, как в Париже. Там нет удобных и в то же время большей частью заброшенных катакомб, а тоннели для подземки слишком хорошо охраняются. Тем более там нет облицованных камнем ходов, которые, подобно сотам, испещрили более сорока процентов подземной территории Парижа.

– Потрошитель просто использует то, что предлагает новый город? – произнесла Элизабет.

Ее предположение заставило Ирен замолчать.

– Возможно, – сказала она тихо чуть погодя. – Но я считаю, что совершенные в борделе убийства женщин не соответствуют почерку Джека-потрошителя. И вы видели, что кто-то проник в винный погреб того здания. Еще одно место под землей.

Теперь вернемся к пещере, которую мы нашли этой ночью на одной линии с борделем. Возможно, они даже связаны. В доме свиданий мы видели винный погреб, который, как нам тогда показалось, вел в канализационную систему города. Теперь же мне представляется, что это был затопленный гранитный проход. А найденные в пещере символы? Никакие надписи не украшали места преступлений в Лондоне.

– За исключением загадочной фразы о евреях, которая повторилась здесь, во Франции, – напомнила Элизабет.

– Да. Можно лишь гадать, почему. Особенно, когда понимаешь, что лондонское написание слова «евреи» выглядит как «Juwes», то есть французское существительное женского рода и множественного числа, так что предложение в действительности гласит: «Еврейки – это люди…» Что ж, Нелл, знаю, что ты зарисовала метки, найденные нынче ночью. Мистер Холмс попросил твои записи, прежде чем ушел искать жандармов, чтобы поднять тревогу в музее Гревен. Полагаю, тебе удалось сделать копии, когда он велел вырвать листы и отдать ему?

– Нет…

На лице подруги не осталось никаких эмоций, кроме ужаса.

– …но я начала копировать их более аккуратным почерком, когда мы, как мне показалось, долгие часы торчали в фойе с колоннами по приказу мистера Холмса. Не могла же я терять время, разглядывая папский кортеж! Поэтому, когда этот господин появился перед нами и в своей высокомерной манере потребовал мои записи, я отдала ему… первую версию.

– О Нелл! – Ирен подскочила ко мне и схватила за локти, словно в ликовании собиралась пуститься со мной в пляс. – Превосходно! Мне пришлось прикусить язык, чтобы не выдать беспокойства, когда ты по его команде вырвала страницы из своей записной книжки. И все же я знала, что ты найдешь способ утаить от мистера Холмса то, что ему так хотелось получить.

– Ну, я дала ему сокращенную версию. Я ведь не работаю на него, ты же знаешь.

– Как и я. Давай посмотрим на те каракули со стен пещеры. Это могут быть тайные знаки, оставленные сборищем нищих, которые посещали то же место, или же они относятся непосредственно к последнему убийству.

Я направилась в свою комнату за блокнотом, который бросила на стол, достав из кармана жакета.

Пока меня не было, Ирен зажгла лампу, чтобы как можно лучше рассмотреть мои нехитрые наброски.

Я хмуро уставилась на символы:

– Эта «P» с пересекающей ее вертикально «X» по какой-то причине напоминает мне посох пастыря. Почему в комнате с написанным на стенах кровью странным предложением о евреях находится знак пастыря?

Ирен резко подняла голову, словно вздрогнув не от внезапной мысли, а от натяжения невидимого поводка:

– А почему бы и не знак пастыря?

Элизабет приподнялась и посмотрела на символ:

– Папский кортеж в музее Гревен… Я видела вышивку именно этого символа на церемониальной одежде. Помню, что подумала, насколько папская корона – она называется тиара, верно? – напоминает головной убор Верхнего и Нижнего Египта в древние времена и что это, – она постучала по рисунку, – показалось мне почти иероглифом.

– Говорите, это религиозный символ? – Меня терзали сомнения. – Как мог религиозный символ оказаться в пещере, залитой кровью, – вероятном месте убийства? Трудно поверить, даже если речь о папистском символе.

Ирен, не обращая внимания на мою обычную англиканскую неприязнь ко всему католическому, нависла надо мной:

– Пастырь – это такая же ветхозаветная фигура, как и новозаветная, его можно рассматривать как еврейский и как христианский символ, хотя эта «X» напоминает крест, а значит, ближе к христианству, чем к иудаизму, если, конечно, это не просто буква. Я видела такое раньше… Знаю! Возле склепа в катакомбах, где была найдена бедная девушка. Знак был очень бледным. Я приняла его за какую-то древнюю метку, но парижские катакомбы не такие уж и древние, за исключением, возможно, тех, что находятся под собором Парижской Богоматери.

– Надо показать эти рисунки священнику, – сказала Элизабет.

И тут раздался стук в дверь, достаточно резкий, как от удара трости. Или полицейской дубинки.

Глава сорок четвертая

Бумажный сообщник

Я человек опытный и знаю, что женское непосредственное чутье может быть иногда ценнее всяких логических выводов.

Шерлок Холмс[120]

Обменявшись с нами испуганными взглядами, Ирен сделала шаг вперед и распахнула дверь.

За ней оказался Шерлок Холмс с тростью в руках, уже занесенной для того, чтобы постучать снова. Во фраке и цилиндре он выглядел самым настоящим щеголем, не хватало разве что гвоздики в петлице, но, к счастью, сыщик не додумался до подобного легкомысленного украшения.

Он выглядел удивленным: то ли тем, как быстро мы откликнулись на его стук, то ли ослепительным халатом Ирен (шедевр от Ворта походил скорее на бальное платье).

– Уже полдень миновал. – От неожиданности сыщик констатировал очевидный факт, о чем, судя по выражению лица, тут же пожалел.

– Блестящее дедуктивное заключение, – согласилась Ирен. – Не могу с вами поспорить. Однако ни одна из нас не носит часов, и мы были слишком заняты, чтобы сверяться с хронометром на каминной полке.

– Я хочу сказать: вы поздно поднялись.

– А также мы поздно отправились спать, если вы изволите вспомнить события прошлой ночи.

– Прошу простить меня за несвоевременный визит. Я так увлекся делом, что забыл о привычках, свойственных дамам.

– Наши «привычки», – ответила Ирен, разводя широкими рукавами, – как вы и сами видите, вполне домашние. На самом деле, мы обсуждали детали «дела», как вы его называете.

Сыщик сделал шаг назад.

– Я спущусь обратно в холл и вернусь попозже.

– На это нет времени. – Ирен оставила свой шутливый тон. – Заходите. Возможно, вы сможете ответить на некоторые наши вопросы, а мы сможем ответить на ваши.

– У меня только один вопрос, сударыня, – сказал сыщик. Английское вежливое обращение, произнесенное его едким тоном, звучало куда более требовательно и менее уважительно, чем французское «мадам». – Мне необходимо знать личность вашего сообщника, который снабжает вас информацией по этому делу!

– Сообщник?! – выпалила Элизабет. – Разве что только мы с Нелл.

Его холодные серые глаза скользнули по нам, как будто мы были невидимыми.

– Я имею в виду вашего тайного сообщника. – Он продолжал обращаться только к Ирен. – Сначала я заподозрил вашего мужа, но в соответствии со сведениями, которые мне удалось наспех собрать, он благополучно устроился в Праге, вернее, был там всего несколько дней назад. К сожалению, он покинул город настолько недавно, что просто не мог оказаться в Париже так быстро, разве что у него есть пара крыльев.

Ирен быстро шагнула в холл мимо сыщика и огляделась.

– Такие вопросы не обсуждают в коридоре. Заходите, мистер Холмс, и допрашивайте нас сколько угодно, но только внутри.

Он замялся, словно переступая порог нашего номера, пересекал Цезарев Рубикон, между тем сыщик не был похож на человека, которому приходится часто колебаться. Видимо, ему не каждый день доводилось общаться с дамами в халатах.

– Вы не одеты для того, чтобы принимать посетителей, – возразил он.

– Готова поспорить, что вы провели много полезных часов у себя дома, сидя в халате, мистер Холмс. Очень сомневаюсь, что одежда сильно влияет на мыслительные способности хозяина. Как вы сами сказали, у нас мало времени. Заходите же! Элизабет, принесите мистеру Холмсу чашку кофе. Думаю, напиток еще не успел остыть и будет достаточно горячим, если наш гость обойдется без сливок. Нелл, освободи стол от бумаг. Сейчас мы все спокойно сядем и поговорим об искусстве кровопролития.

Я сразу же поняла, что Ирен не хочет, чтобы сыщик увидел наши карты и рисунки, поэтому проворно унесла их в альков Элизабет и при этом не спешила задернуть штору, чтобы он смог разглядеть, что это за комнатка. Ни один джентльмен не рискнет зайти в спальню дамы без разрешения, и в данном случае благовоспитанность Шерлока Холмса сослужит ему плохую службу. Я не сомневалась, что он не остановится перед тем, чтобы позже вернуться под видом грабителя, но сейчас ему придется придерживаться правил, навязанных ему ролью посетителя.

Детектив и в самом деле отхлебнул ужасного черного кофе, поданного Элизабет, и упрямо продолжал отводить глаза от окружавшего его со всех сторон дезабилье.

Его поведение навело меня на мысль о непритворном страдании сумасшедшего Келли от нашего присутствия во время его задержания. Потом я вспомнила, с какой тревогой смотрел на нас Брэм Стокер, а ведь он был не только женатым мужчиной, но и человеком театра, привыкшим к виду полуодетых женщин. Когда мы были наряжены уличными девками, Шерлоку Холмсу, пусть и с трудом, но удавалось сохранять видимость мужского превосходства, а здесь и сейчас, когда мы вновь вернулись к образу респектабельных дам, каковыми и являлись на самом деле (я не говорю об Элизабет, которая, впрочем, была подозрительно изысканной для распутной женщины), мы, казалось, заставили его чувствовать себя неловко уже тем, что облачились в домашнее платье и распустили волосы. Меня поразила новая догадка: чем скандальнее выглядит женщина, тем, похоже, б́ольшую власть она имеет над мужчинами. Как странно.

– Итак, – сказала Ирен; полы ее халата захлопали, будто крылья птицы, когда она садилась за стол, – буду очень вам признательна, если вы расскажите мне последние новости о передвижениях моего мужа; почта доставляет письма с большим опозданием.

Шерлок Холмс прочистил горло.

– У меня есть связи в Министерстве иностранных дел в Праге. Мне сообщили, что ваш муж три дня назад внезапно покинул город на поезде, идущем в направлении Вены.

– Это мне известно. Больше ваше министерство ничего не может сообщить?

– В данном случае, – он снова замялся, – мне не хочется тревожить вас, но ни агенты Ротшильдов в Праге, ни наши люди во дворце не знают, куда ваш муж направился и зачем. Хотя я понимаю, что иногда бумажный след, по которому приходится идти адвокату в процессе работы, может забросить его в самые неожиданные места.

– И в самом деле. – Ирен помешивала ложечкой свой кофе, пока жидкость в чашке не закрутилась крошечным водоворотом, который, как я подозреваю, был точным отражением сумятицы у нее в голове. – Раз уж Годфри теперь вне ваших подозрений и уж точно вне досягаемости, кого еще вы намерены назначить нашим сообщником?

Мистер Холмс поднес остывающий напиток к губам и отхлебнул с тем же видом покорного отвращения, с которым я сама пила кофе часом ранее.

Вдруг он посмотрел прямо на меня со смешанным выражением: обвиняющим и, как ни странно, просительным:

– У меня были основания вспомнить об одном агенте секретной британской разведки, которого нам стоит называть исключительно псевдонимом Кобра.

– И?.. – спросила я, чувствуя, что у меня вдруг перехватило дыхание, как случалось каждый раз, стоило мне услышать имя Квентина Стенхоупа. Новости о нем, даже самые скудные, всегда приводили меня в смятение.

– Кажется, наша кобра исчезла среди камней. О, не беспокойтесь, мисс Хаксли. О тайном агенте стоит беспокоиться, только когда о нем начинают говорить. – Неожиданно ободряющая улыбка сыщика, пусть и мимолетная, одновременно обнадежила и смутила меня. Откуда Шерлок Холмс знал, что мне будут интересны новости о Кобре?

– Что ж, раз кандидатуры Годфри и Кобры отпадают, – снова встряла Ирен, – кого вы подозреваете в помощи нам? Уж конечно, не короля?

– Думаю, теперь король Богемии с радостью сделал бы для вас все, о чем бы вы его ни попросили. То же касается и отношения к вам принца Уэльского. Глядя на них, я испытываю искреннюю благодарность, что в моих жилах не течет ни капли королевской крови, мадам. Было время, когда я недооценивал вас, но это в прошлом. И все же вам была необходима помощь, чтобы повторить мои шаги в этом расследовании.

– Не уверена в том, кто чьи шаги повторяет, – возразила Ирен, – но вижу, что вы не примете никаких отговорок в ответ на ваш вопрос.

– Боюсь, что не приму. – Его черты еще больше обострились, хотя это и казалось невозможным, если судить по его обтянутым кожей скулам. – С сожалением сообщаю вам то, о чем сам только что узнал: Джеймс Келли сбежал от парижской полиции по пути из участка в заведение для умалишенных.

– Сбежал? – повторила Элизабет.

– Когда? – требовательно спросила Ирен.

– Вчера. Во второй половине дня.

– Значит, на свободе он вот уже…

– Б́ольшую половину дня и всю ночь – достаточно, чтобы принять участие в зверствах, следы которых мы обнаружили в погребе.

– Но как ему удалось сбежать? – наконец удалось вставить мне.

Мистер Холмс смущенно глянул на меня:

– Ле Виллар не имеет достаточного влияния. Хоть Келли и проявил изворотливость при допросе, его ненормальное поведение во время ареста убедило охрану в том, что он слишком безумен, чтобы попробовать улизнуть. Этот человек умеет притворяться – не зря же он избежал виселицы. Просто нелепо! Его руки были скованы наручниками, но ноги оставались свободны. По дороге кортеж наткнулся на попавший в аварию омнибус, и Келли воспользовался моментом, чтобы выскочить из полицейского экипажа и затеряться в толпе. А учитывая то, как хорошо он владеет различными инструментами, ему не составит труда снять наручники и снова стать свободным. – Он снова повернулся к Ирен. – Теперь, сударыня, когда вы понимаете всю серьезность ситуации, мне необходимо знать: кто является вашим тайным информатором? – Он откинулся на спинку стула, уверенный в том, что получит ответ.

Ирен встала:

– Я приглашу нашего «информатора» из соседней комнаты.

На лице сыщика было написано удовлетворение. Я бы даже сказала – самодовольство.

Глядя, как Ирен исчезает в своей спальне, я гадала, что она задумала… может быть, Годфри удалось обмануть время и пространство и оказаться в нашем гостиничном номере?

Когда примадонна вернулась в гостиную, пристальный взгляд мистера Холмса был обращен за ее спину в попытке разглядеть таинственного сообщника. Убежденность сыщика в том, что наш приспешник сейчас предстанет перед ним, была настолько сильна, что он даже не взглянул на мою подругу – большая ошибка.

– Вы разыгрываете меня, – разочарованно бросил он, поняв, что за Ирен никто не следует. – Я считал вас выше подобных глупых уловок.

Вместо ответа она швырнула на стол книгу – томик, который прятала в шелестящих складках халата.

– Вот наш «сообщник», мистер Холмс. Как вы видите, он достаточно незаметен и всегда под рукой, вне зависимости от расписания поездов.

Я почти могла разглядеть румянец на изможденном лице детектива – явление, вызванное, возможно, сразу двумя вещами: праведным тоном Ирен и осознанием того, какая именно книга оказалась перед ним на столе.

– Рихард фон Крафт-Эбинг, – пробормотал он. – Я слышал об этой… монографии, но мне еще не приходилось с ней сталкиваться.

– Жаль, что вы не наведываетесь в Бифштексный клуб в Лондоне, – посетовала Ирен. – Не так давно Ирвинг только и делал, что говорил об этой книге.

– Многие из тем, которые поднимает Ирвинг, не годятся для большинства мужчин, – ответил детектив таким строгим тоном, что мне впору было позавидовать. – И женщин, – добавил он, одарив нас пронзительным взглядом. – Я сожалею, что мои предположения оказались слишком поспешными, и благодарю вас за… эту в высшей степени любопытную книгу, которая, по вашему мнению, может иметь отношение к недавним событиям. Я так понимаю, что могу одолжить ее у вас?

– Помилуйте, мистер Холмс. – Голос Ирен сочился иронией. – Оставьте книгу себе. Ведь для нас это такое неподходящее чтение.

Сыщик жадно пожирал томик взором, но взял его в руки с такой небрежностью, будто нашел на улице и не хочет рассматривать в приличном обществе.

– Если эта книга была… – начал он.

– Забирайте ее, – настаивала моя подруга. – Она уже причинила нам весь вред, какой могла, а вам, возможно, сослужит хорошую службу.

Так как он все еще колебался, я не смогла удержаться и добавила:

– В конце концов, это уже не первый сувенир, который будет напоминать вам о… нас.

И снова легкий румянец. Детектив не посмотрел на меня и не решился спросить, откуда мне известно, что он хранит фотографию Ирен, которую та оставила для короля Богемии. Я даже не была уверена, знает ли он, что его друг-доктор описал его слабость в своей рукописи, которую собирался опубликовать, и что мне выпала возможность прочитать сей секретный манускрипт.

– Благодарю вас, – только и сказал он, вполне искренне, без намека на сарказм. – Доброго вам дня.

Мистер Холмс отвесил поклон в нашу сторону, при этом избегая смотреть нам в лицо или на домашние халаты, схватил со стола шляпу и трость и поспешно вышел за дверь.

– Как вы могли отдать ему книгу? – разразилась гневной репликой Элизабет, едва Шерлок Холмс вместе с томиком Крафт-Эбинга исчез в коридоре. – Вы просто взяли и выбросили на ветер наше единственное преимущество!

Моя подруга обрушилась на нее подобно разгневанной богине, напомнив мне ту прошлую Ирен, что спасла меня от воришки-беспризорника много лет назад.

– О чем вы говорите, Пинк? Мистер Холмс – самый известный сыщик в Европе. Он с самого начала вел расследование преступлений Джека-потрошителя в Лондоне, а сюда, в Париж, прибыл по поручению тех же самых покровителей, которые наняли и меня. – Ее голос смягчился, но глаза пылали от негодования. – Что на вас нашло? Здесь не соревнование! Он хочет остановить зверские убийства не меньше нас самих. И потом, это я нашла книгу. Мне и решать, что с ней делать.

Должна признаться, что я едва сдержалась, чтобы не разразиться аплодисментами в конце этой замечательной речи. Я была весьма разочарована, что Ирен ввела в наш узкий круг Пинк, и не понимала, зачем нам эта девчонка. Я утешала себя мыслями о том, что на самом деле Пинк является американским агентом Пинкертона и что Ирен, прознав об этом, взяла ее под крыло как коллегу, пусть и тайную. Но даже в таком случае мне было трудно переносить постоянное присутствие юной выскочки. В какой-то мере она напоминала мне молодую Ирен: не по годам самоуверенная, она вела себя так, будто и не оказывалась в том печальном положении, в котором мы нашли ее в доме свиданий. Но на сей раз ее самонадеянность пришлась не по вкусу ее благодетельнице. Я знала, что Ирен способна простить многие грехи, но своекорыстие туда не входило.

– Простите. – Элизабет посмотрела на меня, ища поддержки, однако не нашла ее. – Я… забылась. А мистер Холмс очень трепетно относится к своему расследованию.

– Так и должно быть. – Ирен еще больше смягчилась, видя раскаяние девушки. – Расследование преступлений – его профессия. В то время как мы всего лишь любители.

– Но разве его высокомерие, его вера в то, что женщина не может быть достойным партнером, не раздражают вас?

– Не так сильно, как жестокие убийства, которые он расследует. Значит, Келли снова на свободе. Это… устрашающие новости. Итак. – Ирен посмотрела на меня и кивнула в сторону алькова. – Быстрее, Нелл, принеси карты. Сегодня вечером на Всемирной выставке мы встречаемся с полковником Коди и неким Красным Томагавком, чтобы организовать частную охотничью экспедицию.

– Вы знаете, где убийца нанесет свой следующий удар! – воскликнула Элизабет.

– Нет. Но думаю, что знаю, когда он его нанесет. А вот где – это нам еще предстоит выяснить.

Я вернулась с листами бумаги и разложила их на столе. Ирен вздохнула и принялась рассматривать схемы.

– У тебя уже есть план, – сообразила я. – Расскажешь нам?

– Я еще не до конца его продумала.

– А вдруг и мы сможем помочь?

– Конечно, сможете, Нелл, но я не решаюсь изложить вам ход своих мыслей.

– Почему? – потребовала я объяснений. – Я уже доказала, что способна вытерпеть самые разные ужасы, с которыми нам приходилось сталкиваться во время расследований, в том числе и частые дозы присутствия мистера Шерлока Холмса!

– В точку, Нелл, – одобрительно сказала Элизабет. – Этот господин – настоящий волк-одиночка и слишком много о себе воображает.

– Волк-одиночка, – повторила Ирен, так выразительно подчеркнув фразу интонацией, как умеют только профессиональные актеры. – Как и Джек-потрошитель.

Я почувствовала трепет, отчасти приятный:

– Значит, ты считаешь, что Шерлок Холмс, возможно…

– Все возможно, Нелл. Шерлок Холмс – Потрошитель? Скажу так: почему нет. Еще я скажу, что и Брэм Стокер находится под подозрением. Как и инспектор ле Виллар. И все-таки, что касается Шерлока Холмса, если он в чем и виноват, так это в том, что не сумел распознать и остановить уайтчепелского убийцу всего за несколько минут до очередного преступления. Я уверена, что он осознает свою оплошность и мучается чувством вины. Кроме того, маловероятно, что он так же зависит от календаря убийств, как наш Джек-потрошитель.

– Наш Джек-потрошитель? – Элизабет быстро научилась улавливать самые тонкие интонации в речи Ирен. – Вы уверены, что парижские убийства совершены другим человеком?

– Да, я думаю, что в Париже орудуют другие убийцы.

– Не один Потрошитель, а несколько? – переспросила я, потрясенная тем, что подруга использовала множественное число.

– В таком случае все, что здесь произошло, не имеет отношения к событиям в Лондоне! – взволнованно воскликнула Элизабет.

– Напротив, это имеет прямое отношение к лондонским событиям. Нелл, напомни мне, пожалуйста, даты пяти убийств в Уайтчепеле, которые полиция приписывает Джеку-потрошителю.

– Я сделала еще одну таблицу, – сообщила я, бросаясь в спальню, чтобы принести свою растущую вширь папку.

Элизабет застонала.

– Факты, – возразила я сурово, вернувшись в гостиную и раскладывая бумаги на столе, – совершенно бесполезны, если не обращаться с ними бережно. Их необходимо расставлять в строгом порядке, как войска, чтобы увидеть взаимосвязи между ними. – Я провела пальцем вниз по своей колонке строго расставленных фактов. – Тридцать первое августа; восьмое сентября; тридцатое сентября, когда были обнаружены две жертвы, Страйд и Эддоуз; и девятое ноября.

– А в октябре ничего, – проговорила Ирен, – полная тишина.

– Возможно, Потрошителя не было в городе или же он сидел под стражей? – предположила Элизабет.

Ирен внимательно посмотрела на мою таблицу:

– Здесь есть закономерность, хотя и приблизительная. Николз убита в последний день августа. Через восемь дней после этого, в сентябре, умирает Чэпмен. Еще через три недели и один день, в последний день сентября, убиты Страйд и Эддоуз. А потом наступает тишина на целые пять недель и пять дней.

– Если это закономерность, – сказала я, – то следующие убийства должны были произойти восьмого октября и тридцатого октября. А потом – восьмого ноября… Но Келли убили девятого.

– Да, всего один день не укладывается в схему, – заметила Элизабет. Даже она склонилась теперь над моей таблицей, которую всего пару минут назад не принимала всерьез, и внимательно изучала даты. – Досадно.

Ирен отошла к письменному столу и достала небольшой пакет, присланный бароном по ее просьбе, а также карты Парижа.

– Предположим, – произнесла она, – что вторая жертва двойного убийства, совершенного тридцатого сентября, может быть отнесена на счет убийства, приходящегося на восьмое октября. Судя по всему, в тот вечер Потрошитель был в большей ярости, чем обычно, видимо, из-за того, что его работе над телом Страйд кто-то помешал. Кроме того, именно в ту ночь появилась странная надпись про евреев.

– Тогда почему пятое убийство не произошло тридцать первого октября, в последний день месяца, как это случилось в августе и сентябре? – спросила Элизабет.

Ирен вытащила из пакета несколько оторванных страниц календаря и разложила веером на столе. Сначала я увидела заголовки каждого листка: август, сентябрь, октябрь и ноябрь прошлого, 1888 года. Потом я быстро пробежала глазами по датам, которые мы обсуждали ранее. Когда взгляд упал на клеточку, предшествующую убийству Мэри Джейн Келли 9 ноября, у меня вырвался невольный крик.

– Что в этом календаре делает имя Годфри? – потребовала я ответа.

Подруга улыбнулась:

– Надень очки, Нелл. Ты на самом деле видишь имя Годфри, но только это святой Годфри. Мы все согласны с тем, что нашему Годфри нет равных, но звание святого он все-таки еще не заслужил. Это церковный календарь.

– Церковный календарь в твоих руках – это что-то новенькое, – заметила я, доставая пенсне из миниатюрного футляра и водружая его на нос.

– Я уверена в том, – продолжала Ирен, – что Потрошитель планировал нападение на восьмое ноября, но ему помешали. По показаниям свидетелей, Мэри Джейн Келли находилась в компании мужчины весь вечер восьмого ноября и почти все утро девятого. Собственно, несколько свидетелей уверяют, что видели или слышали ее в окрестностях Миллерс-корт уже после того, как она, по всем признакам, должна была погибнуть. А вот что делал Потрошитель в октябре, – добавила она. – Отправил возмутительные послания в адрес полиции: открытку и письмо, где хвалился своими деяниями. В тот же самый период полиция получила десятки предполагаемых посланий от убийцы; какую-то женщину даже взяли под стражу по подозрению в том, что написала одну из таких записок.

– При этом не был арестован ни один журналист, – заметила Элизабет.

– Нет. Если журналисты и подделывали письма Потрошителя, то им удавалось хорошо замести следы и не быть пойманными. По крайней мере в разгар расследований. Кто знает, какие тайны откроются со временем?

Пока они обсуждали авторов записок, я занялась изучением календарных листков:

– Какие-то неправильные святые.

– Разве бывают неправильные святые, Нелл? – спросила явно позабавленная моим наблюдением Элизабет.

– Это календарь Римской католической церкви, – объяснила Ирен, – а не англиканской.

Я подняла брови. Мне не пришло в голову, что у папистов имеется собственный набор святых, – ну еще бы, ведь они только и делают, что канонизируют людей направо и налево.

– Ты получила календарь от Ротшильдов? – удивленно спросила я.

– Они ведут дела не только с семьей королевы англиканской страны, но и с членами правящих фамилий католического мира, – заметила Ирен. – Кроме того, информация есть информация, и Ротшильды обещали мне предоставить любые сведения. Они покровительствуют самой разветвленной шпионской сети в Европе.

– А что, если Джеком-потрошителем окажется еврей?

– Я обсудила такую возможность с бароном, и мы пришли к заключению, что шансы крайне невелики. В этом маловероятном случае, думаю, британские власти, принц Уэльский и Ротшильды постарались бы замять дело так же быстро, как если бы убийцей оказался, скажем, принц Эдди.

– Так ты признаешь, что эти чрезвычайно могущественные люди готовы скрыть правду от людей? И все равно соглашаешься работать на них?

– Чрезвычайно могущественные люди испокон веков поступают подобным образом. Сильные мира сего верят, что их обязанность – защищать народ, а не просвещать его. Они хотят только одного: чтобы Джек-потрошитель исчез с улиц и зверства прекратились. Они считают, что в любом случае убийца окажется безнадежным безумцем, поэтому его все равно посадят под замок – либо тайно, либо после открытого судебного разбирательства.

– Однако тебе не понравилось, когда в Богемии тайно посадили под замок дворцовую служанку, – проворчала я.

– Ты права, но ведь она была не умалишенной, а просто достаточно глупой, чтобы служить инструментом в руках людей, которые благодаря высокому положению смогли избежать наказания. И поскольку мне представилась возможность, я вмешалась в богемское дело. Но в истории с Потрошителем даже Шерлок Холмс не сможет добиться справедливости, если власти решат замять историю.

Передернувшись от отвращения к сильным мира сего, я вернулась к изучению календаря и снова начала перечислять известные нам факты:

– Мэри Энн Николз была убита в День святого Аристида, Энни Чэпмен – в день празднования рождества Пресвятой Девы Марии, Лиз Страйд и Кэтрин Эддоуз – в День святого Иеронима. А Мэри Джейн Келли пропустила чествование святого Годфри, чтобы быть убитой в день, когда паписты отмечают посвящение базилики Святого Иоанна в Риме.

– Англиканская церковь не соблюдает дни этих святых? – спросила Ирен.

– Разумеется нет! Мы покончили с идолопоклонством еще при короле Генрихе Восьмом.

– Который, в свою очередь, покончил с изрядным количеством своих жен. Интересно, канонизировала ли Католическая церковь хоть одну из них?

– Только двум из его жен отрубили голову, – напомнила я, – и ни одна из них не сгодилась бы на роль святой уже хотя бы потому, что обезглавили их за грех прелюбодеяния.

– А также за неспособность родить сына, – добавила Ирен, – что, по моему мнению, явилось куда б́ольшим преступлением и настоящей причиной казни.

– Послушайте, дамы, – вмешалась в разговор Элизабет. – Мы здесь не для того, чтобы спорить об истории религии. Кто-нибудь объяснит мне, что означает этот календарь со всеми его святыми?

– Я все думаю о том религиозном символе на стене катакомб, – призналась Ирен.

Я тут же достала из папки свою зарисовку странной буквы Р, перечеркнутой X.

К моему удивлению, Ирен взяла пакет Ротшильдов и вытянула оттуда куда более четкий набросок того же символа.

– Этот знак пришел с Ближнего Востока, и он очень древний, – сказала она. – Он известен как Крест Константина. Этот символ раннего христианства использовался в катакомбах в Риме и был перенят первым императором Священной Римской империи Константином в четвертом веке нашей эры, когда он увидел на небе знамение в виде пылающего креста и обратился в христианство. Знак представляет собой первые две буквы греческого написания имени Христа и называется «Хи-Ро», или хризма. Именно такой символ увидел в небесах император.

– Значит… – Элизабет подтянула листки календаря поближе к себе. – Вы хотите сказать, будто у нас есть все основания думать, что преступления имеют религиозную подоплеку и совершены скорее христианином, чем евреем.

– Либо же они связаны с христианскими ритуалами, а не с иудейской верой.

– Христианские ритуалы не подразумевают убийства! – возмущенно заметила я. – Мы даже животных не приносим в жертву.

– А как же насчет вина и хлеба, используемых в качестве тела и крови Христовой? – прищурилась Элизабет.

– Это папистская доктрина. Ересь! Наша Церковь не признает буквального поедания тела и крови Спасителя. Это просто… омерзительно.

Ирен кивнула:

– Я знаю, что Англиканская церковь отступила от традиционной католической доктрины по многим вопросам, но все же христианство остается единственной религией в мире, чье главное божество приняло человеческий облик, после чего подверглось мучительным пыткам и было зверски убито, как и его апостолы и многие последователи в течение веков. История Церкви – это бесконечная сага о мучениках и святых, вне зависимости от того, сколько из них было вычеркнуто из церковного календаря в ходе религиозного передела, затеянного монархом со сложной семейной ситуацией где-то на крохотном острове в Северной Атлантике.

– Это самая длинная речь на тему религии, которую ты произнесла за все время нашего знакомства, Ирен, и она ужасно несправедлива!

В ответ подруга лишь пожала плечами:

– Я не богослов, Нелл. Теперь я попрошу тебя взглянуть на календарь за май этого года и посмотреть, день какого святого отмечается тринадцатого числа, то есть завтра. Думаю, этого папистского святого ты узнаешь с легкостью.

Так я и сделала, причем Элизабет самым беспардонным образом заглядывала мне через плечо.

Я пролистала календарь до месяца мая, страница которого была богато украшена позолоченной иллюстраций на тему охоты из «Часослова герцога Беррийского»[121].

Элизабет грубо ткнула пальцем в последнюю клетку месяца:

– Жанна Д’Арк! Дева-воительница и мученица, француженка до мозга костей!

Глава сорок пятая

Всемирные радости и печали

Жюль Верн мечтал обогнуть земной шар за восемьдесят дней. На эспланаде и Марсовом поле вам удастся сделать это за шесть часов.

Официальный бюллетень Всемирной выставки 1889 года (22 декабря 1888 года)

– Как жаль, что мистер Шерлок Холмс не сможет присоединиться к нашей охоте, – заметила Ирен на следующий день. – Но я уверена, что он по-прежнему занят весьма увлекательным чтением, особенно если владение немецким языком не является для него длинной мастью.

– Ха! – по-мальчишески вскрикнула Элизабет, хлопнув в ладоши: она наконец сообразила, что передача книги сыщику служила не более чем отвлекающим маневром.

– Длинной мастью? – Я вопросительно посмотрела на Ирен.

– Американское выражение, Нелл: когда у кого-то на руках почти все карты одной масти в игре.

– Но ты говорила, что это не игра.

– Верно, не игра, если только ты не преступник, наблюдающий при этом за ходом расследования.

– Ты считаешь, что для этого… мясника убийства служат развлечением?

– Нет, но подобные деяния содержат элемент извращенного соревнования с силами закона и правопорядка. Если лондонские послания действительно написал Потрошитель, значит, ему нравится дразнить полицию. Здесь же все по-другому. В Париже дразнят не полицию, а неофициальных следователей.

– Нас? Ты правда так думаешь?

– Готова биться об заклад. Сам убийца, возможно, движим исключительно собственными неудовлетворенными потребностями, о которых пишет Крафт-Эбинг, и не интересуется ничем другим, но кто-то за нами все-таки наблюдает.

– Наблюдает за нами?

Подруга кивнула:

– И за мистером Холмсом, возможно, тоже. Поэтому я и хочу, чтобы он держался подальше от нас сегодня целый день, а также вечером.

– Потому что сегодня днем и вечером мы?..

Ирен разложила на столе поверх бумаг карту Парижа. Первым в глаза бросился треугольник, линии которого соединяли парижский морг, дом свиданий и катакомбы возле Эйфелевой башни.

В несколько движений, используя линейку, примадонна нанесла на карту еще один треугольник, на сей раз перевернутый, с вершиной у дома свиданий на улице де Мулен недалеко от Парижской оперы. Новые линии прошли вдоль сторон первого треугольника, но протянулись дальше, до музея Гревен справа и залитого кровью погреба у парка Монсо, обнаруженного нами накануне.

– Видите узор? – спросила она.

– Треугольники, – тут же выпалила Элизабет.

Я закрыла глаза руками, успев, однако, заметить, как на лице Ирен проступило разочарование.

– Постой! Мне кажется, я это уже где-то видела. – Я отняла руки от лица, стараясь посмотреть на карту свежим взглядом. – Так… Все трупы, которые мы осматривали, отмечены на левой стороне карты, в морге и музее восковых фигур: на карте они расположены один над другим, если смотреть по прямой. Места, где были обнаружены тела либо непосредственно произошли убийства, также находятся с левой стороны, с винным погребом, расположенным по прямой над Эйфелевой башней.

– А улица де Мулен как раз посередине. Такой знакомый узор… но что это?!

– Я уверена, что со временем ты бы вспомнила, Нелл, – произнесла Ирен, будто утешая любимую ученицу, чем явно разозлила Элизабет. – Но времени у нас нет, – заключила примадонна и дотронулась кончиком пальца до точки, обозначающей Эйфелеву башню, потом музей Гревен и, наконец, парк.

– Квадрат, как шаги в вальсе, – вырвалось у меня, пока я наблюдала за ее рукой.

– Или же, – поправила она, – если представить себе, что это не замкнутая фигура, но линии с началом и концом…

И, в самом деле чувствуя себя ученицей, я быстро набросала рисунок прямо на карте.

– Четыре точки на схеме – это конечные точки знака «X» в хризме.

Ирен зааплодировала. Уверена, что теперь Элизабет дулась уже на нас обеих.

– Но как, – спросила я, – привязать сюда бордель на улице де Мулен?

– Если ты нарисуешь «P» за буквой «X», Нелл, то увидишь, что дом свиданий расположен как раз посередине буквы «P», там, где начинается дуга.

– Кто-то решил поиграть в игры с картами и календарем? – возмутилась Элизабет.

– О нет, это не игра, – быстро отозвалась Ирен. – Это серьезный и отвратительный ритуал.

– И теперь ты знаешь, – догадалась я, добавив «P» на карту, – где должно свершиться очередное преступление? Куда же мы направимся на охоту за душегубом?

– Как куда? Катакомбы находятся в той стороне, где случились все убийства, рядом с Эйфелевой башней, но не точно под ней. Выходит, что башня – место незавершенного преступления. Но прежде чем начнется охота, Нелл, надо произвести «разведку» неисследованных территорий. Ведь день мы будем наслаждаться чудесами Всемирной выставки вместе со всем населением Парижа.

Даже я была вынуждена признать, что Всемирная выставка представляет собой настоящую сказочную страну, полную экзотической еды, музыки и зрелищ, столь многочисленных и разнообразных, что от одного лишь взгляда на здешнее великолепие кружилась голова.

Не говоря уже о боли в шее, вызванной желанием разглядеть реявшие над толпой объекты, особенно Эйфелеву башню, которая красовалась в вышине в своем наряде алого цвета.

Дом инвалидов протянулся вдоль сверкающей Сены, ставшей зеркалом для лихорадочных красок и бурлящей толпы посетителей выставки, где были представлены павильоны со всеми диковинками французских колоний с их сказочной восточной атмосферой, а также неисчислимого множество прочих стран и городов.

Казалось, лишь поток посетителей, который змеился между киосками, фонтанами и павильонами, не сияет огнями, а вся картина вызвала в моем воображении дикую фантазию о столкновении горы Олимп с Вавилонской башней.

Пока мы пробирались вперед в толчее людей и звуков, никто не обращал на наше трио никакого внимания. Кроме повес во фраках и цилиндрах, среди публики было много мужчин в пиджачных парах, которые становились популярной одеждой для прогулок по городу, а также женщин в нарядных костюмах, юбках и английских блузках и детей в коротких штанишках и пышных юбочках.

Все мы наконец-то оделись привычным для себя образом! На мне было мое любимое клетчатое платье-пальто – как я считаю, практичный дамский аналог мужского ольстера[122], идеально подходящий для осмотра городских достопримечательностей.

Ирен никогда не могла отказать себе в удовольствии выглядеть элегантно, если только не прибегала к маскировке, выбирая в этом случае самые причудливые и вызывающие костюмы.

Сегодня ее темное платье расцветки «буффало ред»[123] было сдержанным: его украшали только узкие рукава до локтя и расширяющийся книзу узор из черного бисера, идущий от шеи до нижнего края платья. Лишь на территории выставки я поняла, что этот похожий на кружево вертикальный рисунок в точности повторяет острые чугунные очертания самой Эйфелевой башни!

Артистическая душа всегда ищет ориентиры даже в самых обычных вещах. И конечно, новый модный во Франции узор ткани являлся данью уважения Буффало Биллу!

Наряд Элизабет выглядел очаровательным напоминанием об английском костюме для верховой езды: диагональный ряд пуговиц на лифе, а поверх белого льняного воротника и манишки – зеленый шелковый галстук, похожий на мужской. Я поделилась своим мнением, когда мы собирались в нашем номере в отеле, но девушка отреагировала со свойственной ей заносчивостью: будто бы стиль, в котором она одета, больше напоминает моду времен французской революции и в нем нет ничего английского.

Ну и ну! Мне не хотелось напоминать ей, что современный английский костюм-амазонка восходит к женскому платью, возникшему после французской революции накануне нынешнего века, который, что гораздо важнее, известен в мировой истории как эпоха английского Регентства. Да, мне не хотелось напоминать, но я все-таки напомнила.

Я оказалась единственной в нашем трио, кто надел скромный капор, напоминающий старый добрый чепец. Ирен и Элизабет красовались в новых шляпах с широкими полями, для закрепления которых требовались длинные, как кинжал, булавки. Гораздо позже я поняла, что ими двигало не веяние моды, а забота о будущей самозащите.

Я упоминаю о наших нарядах, только чтобы подчеркнуть: мы ничем не отличались от толпы одетых подобным же образом женщин, которые гуляли по тем же аллеям, тротуарам и паркам в тот день, – если, конечно, не считать содержимого наших потайных карманов.

В одном кармане я припасла свой самый большой блокнот и ручку, в другом – завернутую во фланель цепочку-шатлен (крайне невежливое замечание Шерлока Холмса о том, что позвякивающий аксессуар выдает мое присутствие, не прошел мимо моих ушей). В правом кармане Ирен лежал ее маленький пистолет. Также она захватила трость Годфри с потайным кинжалом, до сих пор не понимаю, почему он оставил ее дома. Элизабет выбрала элегантную дамскую трость, которая при этом была достаточно прочной, чтобы при необходимости проломить чей-нибудь череп или выбить сустав.

Только эти аксессуары намекали на истинную причину нашего визита на шумную ярмарку.

Сначала мы прогулялись по образовательным выставкам. Мы прокатились на движущемся тротуаре к галерее автомобилей: ехать было гораздо приятнее, чем в лифте, потому что не пришлось забираться в закрытую коробку и тротуар двигался только горизонтально. Я предсказала своим спутницам, что этому облегчающему прогулку устройству суждено гораздо более радужное будущее, чем дьявольским механизмам, которые швыряют людей вверх и вниз в маленьких тесных клетках.

Какой бы впечатляющей ни была выставка машин с ее арочным стеклянным потолком, еще более высоким, чем парящий каменный неф собора Парижской Богоматери, я обратила внимание своих американских подруг на тот факт, что вся эта мода на воздушные крыши с металлическим каркасом, встречающаяся повсеместно, начиная с самой высокой в мире башни и заканчивая французскими универмагами и вокзалами во всех столицах Европы, возникла благодаря изумительному Хрустальному дворцу, который был спроектирован почти сорок лет назад для лондонской Всемирной выставки 1851 года.

И хотя это было неопровержимой правдой, она не особенно впечатлила моих спутниц.

Элизабет, словно взрослому ребенку, не терпелось сменить образовательную выставку на более шумные, многолюдные и, несомненно, более популярные павильоны «всемирных деревень» и киоски с едой и сувенирами. В результате мы все стали обладательницами довольно жутких шелковых шарфов оттенка сепии с изображением «чудовищной башни»[124] на фоне довольно оживленных выставочных сооружений.

Мы также страдали от вездесущих запахов иностранных деликатесов, разносящихся от ларьков и жаровен, как и от едких «контрибуций» экзотических животных, привезенных в столицу цивилизованного мира, если Париж действительно можно назвать цивилизованным.

– О! – несколько обеспокоенно воскликнула я, когда мы завернули за угол и предстали перед печально знакомым видом.

– Действительно «о!», – сказала Ирен. – Музею Гревен удалось воспроизвести эту сцену достаточно точно.

В оригинале, по крайней мере, не оказалось мертвых тел, за что я была безмерно благодарна. Сцена каирского базара перед нашими глазами была заполнена европейскими путешественниками, туземцами в развевающихся одеяниях и навьюченными ослами, только все они были живыми.

Элизабет рассмеялась от удовольствия:

– Теперь я понимаю! Европейцы на немой сцене в музее Гревен являются не частью оригинальной сцены, а посетителями выставки. Если бы мы зашли на этот рынок, то могли бы тоже стать реальной частью постановочной сцены. Это не просто театр, не просто реконструкция обстановки в удаленной части земного шара: на фоне выдуманных декораций одна реальность встречается с другой, совершенно противоположной. Признаюсь, я потрясена!

Ирен рассматривала сцену, поставив трость точно перед собою, словно шпагу, опущенную по завершении – или в преддверии – дуэли или соревнования по фехтованию.

– Так же и действия Джека-потрошителя могут быть слиянием двух отдельных реальностей в одно сбивающее с толку проявление реальности абсолютной. Заключается ли совпадение лишь в том, что убийства переместились из грубых декораций Уайтчепела в более изысканные, но не менее развращенные районы Парижа?

Мне было приятно, что она признает испорченность Парижа. Надоело слышать, как Город Света провозглашают квинтэссенцией современности, хотя слишком многое в нем явно соответствует Городу Тьмы.

Впрочем, сегодня все вокруг было праздничным и ярким.

Заразительные «умпа-па» немецких оркестров соревновались с изысканным звоном колокольчиков и причудливыми утонченными мелодиями японской храмовой музыки, а также голосами французских моряков в полосатой форме, которые распевали «Auprès de ma blonde»[125], весело пошатываясь в толпе.

Прогулявшись к Эйфелевой башне, мы наткнулись на огромный, как мамонт, киоск, посвященный американским изобретениям. Без сомнений, «Трехцветная выставка» – неформальное название этой ярмарки – прославляла красный, белый и синий цвета американского флага наравне с французским.

Сказать по чести, французы и американцы всегда потворствовали друг другу, что создавало неудобства для несчастной Англии. Полагаю, причина заключается в том, что в обеих странах в последней четверти прошлого века разгорелись революции против Богом установленной монархии. В действительности настойчивое желание Франции отметить столетие своей кровавой революции даже заставило несколько стран, в том числе Великобританию, Италию и Россию, отказаться от официального представительства на выставке!

Конечно, в отличие от этих мировых держав у Америки не возникло и тени подобных сомнений. Штаты представляли здесь телефонный павильон. На картах демонстрировалось, как щупальца проводов нового изобретения протянулись от Парижа к самым удаленным провинциям. Вдоль одной из стен стоял ряд телефонов с двумя раковинами трубок, связанных с десятью телефонами в Парижской опере и «Комеди франсэз». За пятьдесят сантимов можно было одновременно послушать происходящее на комической и на оперной сценах, хотя я не могла представить, кому захочется совмещать выступления в двух таких разных местах, да еще и на иностранном языке.

Однако Элизабет и Ирен обе вознамерились испытать приспособление и едва не передрались, словно дети, состязающиеся за новые игрушки. Я пошла вместе с ними, но отказалась, несмотря на все их мольбы, прижать к уху странный инструмент.

– Но, Нелл, – упрашивала Ирен, – помнишь, как несколько лет назад в доме Гильберта я впервые могла следить за звуком с отдаленной сцены? В тот же день Берти по телефону услышал звуки убийства, совершенного в Савойском театре! Это то же самое, только намного лучше. Пожалуйста, попробуй. Ты можешь даже почувствовать, как актеры двигаются по сцене, когда говорят, да и пение необычайно хорошее.

– Я поверю тебе на слово, Ирен. Кроме того, я помню, что во время того ужина у Гильберта ты позволила, чтобы у известного нам персонажа сложилось о тебе весьма неправильное впечатление, и у меня нет ни малейшего желания вспоминать об этой печальной ситуации.

Ирен закатила глаза и прижала трубки устройства к вискам, словно пару механических наушников. Она двигала головой в такт музыке, которую только она и слышала, и выглядела при этом полной идиоткой, впрочем, как и Элизабет и весь длинный ряд простаков, заплативших по пятьдесят сантимов за сомнительное удовольствие.

После экспозиции телефонов, на которой мои спутницы были не просто зрителями, но и участницами шоу, они решили непременно посмотреть и другие чудеса американского павильона.

Поэтому я была вынуждена приобщиться к такой заокеанской культурной достопримечательности, как портреты всех американских президентов, включая текущего, Гровера Кливленда, вырезанные на чашечках пеньковых трубок! Могу себе представить, как эти президентские головы вспыхнут от стыда, когда зажженная курительная трубка запылает вишнево-красным цветом.

Но этим странности не ограничивались: трубки были настолько огромные, что вряд ли их кто-нибудь смог раскурить, даже такой крупный человек, как Брэм Стокер. А одна из трубок показалась мне особенно причудливой.

– Что это за президент? – спросила я. – Тот, что с огромной косматой головой и бородой?

Ирен разразилась мелодичным смехом, отчего все присутствующие в павильоне повернулись к нам:

– Ба, Нелл! Это не президентская голова, а голова бизона. Быстрее достань очки!

Пока я размышляла, что бизон в качестве президента, возможно, принес бы б́ольшую пользу республике, к нашей компании присоединилась какая-то женщина.

– Разве не изумительно? – воскликнула она. – Эту трубку пообещали Буффало Биллу, когда выставка закончится. Он приехал сюда с территории своего шоу, чтобы посмотреть ярмарку, и привязал лошадь прямо к Эйфелевой башне, можете себе представить?

Что я могла себе представить, так это многочисленную публику, которой позже пришлось обходить лошадиный навоз. Едва ли посетители будут впечатлены сувениром, который любезно оставила им лошадь Буффало Билла.

– Жаль, – сказала Ирен с ироничной искренностью. – На мой взгляд, эта трубка была бы прекрасным подарком Шерлоку Холмсу.

– Кому-кому? – переспросила посетительница, неожиданно порадовав меня.

В то время как американский павильон хвастался такими современными чудесами, как телефон, телеграф и фонограф, местное подношение вульгарной склонности к преувеличению тоже цвело пышным цветом. Особенно поражала невероятных размеров Венера Милосская из твердого шоколада, весящая около полутора тонн. Но из какого бы материала ее ни сделали, она была шокирующе обнаженной, и ей по-прежнему недоставало важных конечностей.

Наконец мне разрешили покинуть тень башни и прогуляться по другим строениям, хотя я не увидела ничего, что могло бы сравниться с настоящей смелостью американского изобретения.

Ирен была счастлива, что Льюис Комфорт Тиффани, сын нашего периодически возникающего клиента и благодетеля, всемирно известного ювелира Чарльза Тиффани, выиграл гран-при на выставке серебряных украшений. Я же порадовалась тому, насколько расцвел талант этого юноши с того момента, как несколько лет назад его гордый, но необъективный отец подарил Ирен одну из его ювелирных работ – брошь, выполненную в форме гадкого извивающегося осьминога, украшенного неправильными по форме жемчужинами, янтарем и аквамарином. Совершенно очевидно, что изделие было никудышным и имело ценность только в глазах своего создателя.

К тому времени как мы обошли б́ольшую часть экспозиции и остановились у небольшого павильона, торговавшего едой и напитками, солнце уже клонилось к закату.

– В кафе слишком людно и шумно, – заявила Ирен. – Давайте устроим пикник прямо здесь, а заодно застолбим место на весь вечер.

– Ох, Ирен, я уже вымоталась, – пожаловалась я. – Сколько нам еще тут торчать?

– Пока охота не принесет плодов. До наступления темноты.

– И чего мы достигли нашей прогулкой?

Элизабет состроила недовольную рожицу:

– Но ведь было весело, Нелл! Все имеют право хоть иногда повеселиться!

– Но не на задании. Мы же на задании? – с тревогой спросила я Ирен, потому что ноги у меня гудели, а голова болела от тесного головного убора.

– Да, но сначала я хотела обследовать территорию выставочного комплекса. Буффало Билл попросил нас быть около Дома инвалидов в тот момент, когда на башне зажгутся вечерние огни. Он не может присоединиться к нам, пока не закончится его последнее на сегодня шоу.

– И как он разыщет нас в такой толпе? – поинтересовалась я.

– Думаю, нам самим было бы легче найти его, но… не беспокойся об этом. Он сказал, что пошлет разведчика, который не потеряет нас из виду, если мы будем держаться у входа в секцию колониальной истории.

– Хм-м-м, – протянула я, когда мы кружным путем возвращались к набережной реки. – Есть только одна экспозиция, которую мне хотелось бы увидеть.

– И что же это? – спросила Элизабет.

– Здание панорамы, по форме напоминающее корабль.

– Ну так вот оно, стоит на якоре, прямо по курсу, – произнесла Ирен голосом Долговязого Джона Сильвера[126], указывая пальцем куда-то вперед. Впрочем, на выставке все таращили глаза, тыкали пальцами в разные стороны и перекрикивались, будто сошедшие на берег матросы.

Я различила необычную форму корабля у самой кромки Сены, а также длинную очередь людей, ждущих возможности посмотреть на чудеса внутреннего убранства. Я же была обречена любоваться на вульгарное поведение толпы.

Мы выстояли очередь ко входу на корабль, заплатили за билеты и, переступив через порог, оказались в мире арабских сказок, где каждые несколько шагов, подобно ковру-самолету, переносили нас в разные далекие экзотические страны. Представлявшая все уголки французской колониальной империи выставка каждую минуту поражала видами, звуками и, увы, запахами.

– Я и представить себе не могла, – пробормотала я.

– Что представить, Нелл? – поинтересовалась Элизабет.

– Что Франция имеет колонии в стольких регионах мира, на стольких континентах.

– Не одни только британцы промаршировали в своих ботфортах по всему лицу Земли.

– Нет, хм, но я думала, что после того как мы победили Наполеона…

– Я рада, что вам не удалось победить Вашингтона, – ответила Пинк с улыбкой. – Однако какой вид: эти сцены из Америки и Конго, из Алжира и с острова Ява просто поражают!

– А какой аромат! – добавила я, помахав затянутой в перчатку рукой перед носом, когда нас окутал запах жареного риса и шафрана.

– Эта экспозиция пользуется успехом у всех, кому приелась французская кухня в кафе вокруг выставки, – сказала Ирен. – А здесь подают самые настоящие заморские блюда, потому что все артисты и работники экспозиций живут здесь же.

Я заметила, что все больше людей с корабля-панорамы направляются от набережной к многочисленным иностранным ресторанчикам, перемежающимся с экзотическими шатрами для представлений. Линия крыш со всеми ее зубцами и куполами все четче выделялась на фоне сумеречного неба, а воздух наполнялся вечерней прохладой. В тунисском кафе толпа угощалась разлитым по узорчатым чашкам кофе, таким черным и тягучим, что его тяжелый аромат, напоминающий восточные притирания, перебивал все прочие в округе.

Звуки в сгущающихся сумерках разносились не менее мощно, чем запахи. Я морщилась от завывающих мелодий Египта и Алжира, от колокольного перезвона с острова Ява.

Но вдруг, среди визга и воя, я узнала мелодию европейского погребального пения. Я огляделась вокруг.

Ирен тоже задрала подбородок, стараясь лучше расслышать дикий, но отчасти знакомый диссонанс в какофонии иноземной музыки, заполнившей все пространство между зданиями, садами и кафе.

– Ты тоже слышишь эту мелодию? Что это, Нелл?

– Скрипки, но исполнение ужасное. Вынуждена сообщить, что сыщик с Бейкер-стрит, очевидно, тоже имеет привычку терзать этот несчастный инструмент, когда не занят более наказуемыми преступлениями.

– Скрипка? Шерлок Холмс играет на скрипке?

– Я бы назвала это не игрой, а скорее, пилежкой. Правда, мне не удалось увидеть его за этим занятием: он был один в своем гостиничном номере, если, конечно, его приятель-врач не пробрался тайком в комнату, чтобы вместе с сыщиком измываться над струнами из конского волоса и кишок.

– Нелл! – запротестовала Элизабет. – Не стоит говорить так о бедном скрипаче. И потом, мне не интересно, сколько животных пострадало, чтобы люди могли наслаждаться музыкой.

– Музыкой!

К этому времени мы приблизились к источнику звука, который находился между павильоном Каира и каким-то зданием, настолько узким и богато украшенным, что оно напоминало восточный головной убор.

– Цыгане! – воскликнула Ирен в восторге оттого, что ей удалось узнать открывшееся перед нами зрелище.

И в самом деле это был самый настоящий цыганский табор со стоящими в круг повозками, ревущим костром и даже клячей с прогнутой от старости спиной.

Возле огромного кострища собралась толпа людей, притопывающих и хлопающих в такт музыке, под которую кружились вокруг огня смуглые цыгане, женщины и мужчины вперемешку, в то время как худые, похожие на волков собаки, пробираясь среди ног зрителей, старались ухватить танцоров за края одежды.

Скрипачи, трое мужчин средних лет с темными курчавыми волосами и бородами, были в таком угаре, что пот ручьями стекал с их неухоженных шевелюр прямо на полированную поверхность инструментов. Совершенно неаппетитное зрелище.

– Я уверена в том, что цыгане не являются колонией Франции. – Из-за шума мне пришлось кричать на ухо Ирен.

– Конечно нет. Но они постоянно нарушают правила и границы, и я подозреваю, что на этой выставке они обосновались крепко, – прокричала она в ответ.

Я была уверена, что никто не смог бы подслушать нас в такой толчее и гвалте, а если бы и смог, вряд ли обеспокоился бы тем, что табор прибыл сюда без приглашения. В конечном итоге цыгане всегда так поступают, а на выставке крутилось достаточно денег: даже сейчас из толпы бросали монеты под ноги танцорам.

Казалось, это только подзадоривало цыган, и они кружились все быстрее. Юбки женщин, несмотря на многочисленные слои, задирались в танце так, что открывали грязные босые ноги, некоторые – с золотыми колечками на пальцах!

Мужчины вели себя еще более распущенно, приседая на корточки и снова выбрасывая тело в воздух, распрямив рывком ноги. Один из них, двигаясь в такой энергичной, но отталкивающей манере, приблизился к нашей группе, не сводя с нас пристального взгляда.

Меня заворожила эта примитивная картина, но тут я почувствовала чье-то присутствие за своей спиной и обернулась.

О боже! За мной, подобно статуе в темнеющем воздухе, возвышалась фигура в украшенной костями куртке; темнокожее, освещенное отблесками костра лицо обрамляли черные, смазанные жиром волосы, в которые, словно веточка розмарина в сливовый пудинг, было воткнуто одинокое перо какой-то птицы.

Я застыла от ужаса, и мое состояние, видимо, без слов передалось моим спутницам. Ирен и Элизабет одновременно повернулись, чтобы посмотреть на нашу «тень». Но ни одна из них не испугалась.

– Красный Томагавк, я полагаю? – спросила Ирен с характерным для нее sang-froid[127], как французы называют непоколебимое спокойствие. – Легко ли вам удалось найти нас?

Красный Томагавк. Без сомнения, «разведчик» Буффало Билла. Имена дикарей американских аборигенов ни с чем не спутаешь. Индеец повернулся и посмотрел на Эйфелеву башню:

– Я забрался на холм и посмотрел вниз на множество. Три белые женщины должен был найти я. – Он пожал плечами.

И трех белых женщин он действительно нашел. Холмом же он окрестил лифтовый механизм на башне, чьи вечно забитые народом кабины я так возненавидела. Удивительно, что абориген бесконечных прерий привык к чуду техники намного быстрее, чем жительница мегаполиса.

– Есть великое множество белых женщин здесь, – сказала Ирен, подражая его манере выражаться.

– В былое время великое множество буйволов было в прерии. Я заметил один, или два, или три, и я нашел их.

– Буйволы исчезли, – возразила Ирен.

Красный Томагавк покачал головой:

– Множества повсюду, где я хожу теперь. Много белых людей. Я еще замечаю. Нахожу. Среди многих множеств.

– А есть здесь выставка индейской деревни? – с нетерпением спросила Элизабет. Как она однажды объяснила мне, американцы из Пенсильвании заворожены сказками о фронтире не меньше нас, доверчивых европейцев. Хотя, конечно, Британию нельзя назвать частью собственно Европы, как ни поверни.

Индеец крякнул вроде бы утвердительно в ответ на вопрос Элизабет и уставился, хмурясь, на лагерь цыган, на их кружащийся танец под неблагозвучную музыку, на шныряющих в толпе псов.

– Не здесь, – наконец произнес он. – Рядом с персидским домом у башни.

Меня поразила догадка, что сцена из цыганской жизни в чем-то напоминает жизнь самих индейцев, судя по тому, что мне довелось прочитать о быте, который они вели, когда не выходили на «тропу войны».

– Вы когда-нибудь видели цыган раньше? – спросила я, удивленная тем, как пристально индеец наблюдает за их диким представлением.

Вместо ответа он лишь потянул носом воздух, поморщился, как пижон из шикарной гостиной, и бросил непонятную фразу: «Много огненной воды».

Сказав это, он повернулся и зашагал прочь, не оставив нам иного выбора, кроме как следовать за ним.

– Огненная вода? – спросила я у своих товарок, едва мы отошли от цыганского бедлама достаточно, чтобы расслышать друг друга.

– Крепкие спиртные напитки, Нелл, – охотно объяснила Элизабет. – Так индейцы назвали алкоголь, который привезли для обмена самые первые торговцы на границе. Боюсь, что краснокожие так же склонны к пьянству, как и белые люди.

– Не забывайте, – заметила Ирен, – что и Джеймс Келли был подвержен воздействию спиртного.

Я побледнела, приняв ее слова за предупреждение, что краснокожий все еще находится в списке подозреваемых в преступлениях Потрошителя. Может, именно этот краснокожий?

– Как они получают свои странные имена? – нервно спросила я.

Элизабет улыбнулась в неверном свете факелов:

– Я думаю, имена как-то связаны с их подвигами.

– Насколько я понимаю, томагавк – это индейский топор?

– Именно так.

– Ох.

По крайней мере, фигуру нашего провожатого было трудно потерять из виду даже в здешнем океане людей. Он не был особенно высоким – еще одно подтверждение, что краснокожий мог оказаться уайтчепелским убийцей; с другой стороны, его украшенные бахромой куртку и брюки, не говоря уже о воткнутом в волосы птичьем пере, не назовешь непримечательной внешностью, а ведь она не раз помогала Потрошителю ускользать незамеченным.

Я поделилась своими наблюдениями с подругами.

– Ой, да ну вас, Нелл, – отозвалась Элизабет в своей грубой манере. – Буффало Билл заставляет их одеваться в костюмы для шоу «Дикий Запад», но при этом многие из индейцев приучились к обычной городской одежде. Длинный Волк – тот, что покинул шоу и остался в Англии в прошлом году, – был известен по всему Лондону своим цилиндром из шкуры бобра. Не верьте всему, что видите на выставке. Это же шоу!

Красный Томагавк остановился на набережной и повернулся лицом к длинному ряду выставочных шатров колониальной секции. Костер цыган светился вдалеке угольком, и до нас доносились лишь обрывки музыки.

Я заметила, что потоки людей теперь направлялись к Эйфелевой башне.

– Церемония начинается, – сказал наш проводник. – Буффало Билл скоро будет приходить.

Я поняла, что нам придется ожидать здесь, пока знаменитый скаут не поднимется на «холм», чтобы высмотреть нас в толпе.

Внезапно от дальнего края эспланады послышался приближающийся стук копыт. Ряды конных солдат промчались по опустевшим мостовым – грозное зрелище в надвигающейся темноте.

А потом небо раскололось, будто наверху раскрыли огромный театральный занавес, и всех ослепили желтые и красные вспышки, похожие на отблески гигантского костра.

Красный Томагавк издал долгий глубокий вздох восхищения, когда скакуны пронеслись мимо нас, неся на себе освещенных неземным сиянием чернокожих наездников в костюмах из разноцветных перьев.

Я посмотрела налево, на высокий алый силуэт Эйфелевой башни, сиявшей подобно солнцу на закате. Цепочки электрических огней, как позолоченные косы, обвивали ее ярусы и мощные арки основания.

А над сверкающей конструкцией, с самого верха башни, били в небо яркие белые лучи света, мощные, как сигнал маяка. Блики отражались от бесчисленных скульптур и фонтанов, плясали по поверхности стеклянных куполов и хрустальных крыш огромных зданий автомобильного павильона и других экспозиций, посвященных технике и искусству. Нашему взору предстала волшебная страна электричества.

Тем не менее до колониальной секции выставки доходили лишь отблески этого великолепия. В проходах царил полумрак, и казалось, что все огни и окружающие их толпы людей сосредоточились за много миль от этого места.

Перед нами все еще шли колонны парада, последовавшие за конным авангардом: индийские, китайские и арабские пехотинцы в своей пестрой экзотической униформе шагали в ногу.

Мне стало не по себе от этой демонстрации военной мощи, но тут колонны солдат сменились идущими в продуманном беспорядке труппами артистов.

Фигуры в балахонах и жутких масках качались из стороны в сторону, пугая зевак. Танцовщицы из Алжира, женщины с закрытыми лицами, но обнаженными животами, умудрялись сладострастно извиваться, не отставая от колонны парада. Следующие за ними танцоры с острова Ява, напротив, были наглухо упакованы в жесткие, расшитые драгоценными камнями костюмы и маски, а на голове каждого из них возвышалась странная конструкция не менее двух футов вышиной. Музыка менялась с каждой проходившей мимо труппой, так что какофония получалась оглушительная.

Мимо пронесли паланкины, потом, сопровождаемые барабанами, протанцевали чернокожие артисты из Конго в ярких одеждах и наконец прошла еще одна группа людей, размахивая знаменами, бумажными зонтиками и фонариками. При этом они с такой силой били в гонги, что я была уверена: голова у меня вот-вот расколется, как от удара томагавком.

За ними следовала бесконечно длинная, горбатая, безвкусно выполненная фигура огромного дракона, похожая на гигантского воздушного змея. Им управляла целая толпа кукловодов, укрытых шелковыми покрывалами, из-под которых выглядывали десятки ног, будто лапки гигантской сороконожки.

Когда парад прошел, толпа устремилась вслед за ним, смеясь и подпрыгивая. С криками и танцами все отправились к источнику света и веселья – Эйфелевой башне.

А мы трое – нет, четверо, конечно же: я забыла о нашем молчаливом, сдержанном провожатом – остались на месте, наблюдая, как мимо проходят последние зеваки. Сцена недавнего буйного веселья померкла и затихла.

– Великолепно! – раздался голос позади нас. – Мы бы многое отдали, чтобы заполучить эту сенегальскую кавалерию для своего шоу, а, Красный Томагавк?

– Хорошие лошади, – согласился индеец.

Насколько я поняла, наездники его не особо впечатлили.

Конечно, я обернулась, чтобы посмотреть на последнего экзотического иностранца, запланированного на сегодняшний вечер: Буффало Билла.

На нем были светлая шляпа, рубашка и брюки с бахромой; в пряжке широкого, усеянного шипами ремня отражались красные огни вездесущей Эйфелевой башни, напоминая цветом разбавленную кровь.

– Рада, что вы смогли к нам присоединиться, – сказала Ирен.

– Я получил ваше сообщение позавчера и ответил согласием через газету «Пони экспресс», – отозвался он. – Охота на человека на территории Всемирной выставки: я не мог отказаться от такого интригующего предложения! А кто ваша вторая подруга? Я не думаю, что мы знакомы.

Я была удивлена вежливыми манерами знаменитого разведчика, но Ирен представила меня с такой непосредственностью, будто мы встретились на чайной вечеринке.

– Рад с вами познакомиться, мисс Хаксли, – обратился ко мне человек, которого, к моему облегчению, Ирен представила как полковника Коди. Видимо, у Красного Томагавка не было другого, более приличного имени, так что я собиралась воздерживаться от обращения к нему напрямую. – Я приветствую вас! Мы больше не удивляемся, встречая отважных женщин на границе, но и здесь, в Старом Свете, есть несколько настоящих крепких орешков, способных встретиться лицом к лицу со злодеями вроде Джека-потрошителя.

Я не нашлась, что ответить, и просто вежливо улыбнулась.

Откровенно говоря, я вовсе не горела желанием встречаться со злодеями вроде Джека-потрошителя и надеялась, что отважные рыцари равнин Буффало Билл и Красный Томагавк сделают это за меня. Здесь я находилась лишь в качестве сопровождения и, если честно, только потому, что не смогла бы вынесли неизвестности, позволив Ирен в одиночку отправиться на такое сложное и страшное задание.

– О, прошу вас, не беспокойтесь, мисс Хаксли, – совершенно не к месту стал успокаивать меня полковник. – Если бы хоть на секунду я заподозрил, что нам грозит опасность, то взял бы с собой мисс Энни Уокли. К тому же мадам Ирен не полагается на одну только труппу «Дикого Запада». – Он повернулся к ней. – Когда прибудет подкрепление?

– С минуты на минуту, – заверила она его. – Я решила, что толпе на параде вовсе необязательно их видеть.

– Здесь будет полиция? – с облегчением выдохнула я.

Ирен выдержала долгую паузу.

– Я подумала, что привлекать полицию целесообразно лишь в том случае, если нам не удастся поймать преступника.

– Тогда кто будет нашим подкреплением? – удивилась я.

Она кивнула куда-то мне за спину, и мы все обернулись. В сумерках к нам приближалась группа мужчин в темных пиджачных парах. Я снова посмотрела на подругу.

Она понизила голос и заговорила, обращаясь только ко мне:

– Ротшильды по-прежнему заинтересованы в поимке этого человека. Они хотят быть уверенными, что никто не использует убийства как предлог для разжигания политической ненависти.

Меня только порадовала возможность оказаться в компании вооруженных мужчин, хоть я и удивилась их числу – их было семь или даже восемь человек.

Я огляделась. Кроме нашей группы, вокруг не было ни души. Сердце у меня защемило, когда я увидела, что панорама в форме корабля украшена такими же гирляндами электрических огней, как и Эйфелева башня. Ее сияющее отражение мерцало в зыбких водах реки.

Она выглядел невероятно празднично, но наши дальнейшие планы были весьма мрачными.

Индеец вдруг прошептал несколько непонятных слов Буффало Биллу, который кивнул в ответ, а потом тихо заговорил, обращаясь к Ирен и ко всем, кто стоял достаточно близко, чтобы расслышать его:

– Мы с Красным Томагавком навестили то место, рядом с которым была убита молодая женщина, а также побывали в погребе, о котором вы мне рассказывали. Он видел знаки и теперь говорит, что хотел бы начать оттуда, откуда вы только что пришли. Мне придется объяснить ему, кто такие цыгане.

Цыгане! Какая интересная идея! Они бродят повсюду, эти дикие, своенравные люди. К тому же скрипачи из них посредственные. Почему бы Джеку-потрошителю не скрываться среди людей кочевого племени?

Красный Томагавк возглавил процессию, и мы все тихо потянулись за ним.

Я с удивлением поняла, что цыганского костра больше не видно. Когда мы дошли до места, где он горел еще совсем недавно, вокруг не оказалось никого и ничего, даже угли от костра куда-то исчезли.

Единственным свидетельством того, что здесь стоял лагерем цыганский табор, был выжженный круг на голой земле.

Глава сорок шестая

Выставка ужаса

…В них уже вселился «Святой Дух», и за себя они не в ответе: Дух говорит и действует через них, стало быть, и грех, содеянный по его указке, лежит на нем.

Князь Юсупов

Пока Ирен совещалась с агентами Ротшильда, Элизабет надоедала мне вопросами:

– Кто эти люди с Ирен? Французские детективы? Они говорят по-французски, но выглядят скорее как агенты Пинкертона.

Тебе лучше знать, немилосердно подумала я. Я лишь хотела, чтобы девушка наконец поведала нам правду о себе. Впрочем, не сказать чтобы Ирен всегда была со мной откровенна, хотя я и не винила ее. Службу у Пинкертона заменила ей работа на Ротшильдов, и ее душа актрисы стремилась к большим и захватывающим делам с той же силой, с какой Шерлок Холмс, очевидно, стремился к новым головоломкам и своей курительной трубке, а то и к чему еще похлеще.

Я хорошо понимала, что своим присутствием здесь обязана только Элизабет. Неугомонная, как котенок, она неизменно старалась везде пролезть и во все ввязаться. Она ни за что не позволила бы Ирен улизнуть в одиночку на эту необычную разведку, и по какой-то непонятной причине моя подруга беспокоилась о безопасности Элизабет намного меньше, чем о моей.

В свою очередь, примадонна прекрасно знала, что ей не избежать бесконечных попреков, возьми она с собой Элизабет, а меня оставь дома. Зато хотя бы Буффало Билла нисколько не беспокоило присутствие женщин. Видимо, суровая жизнь на границе приучила американок больше полагаться на самих себя, так что мужчины начали забывать о своей обязанности защищать их от любых неприятностей. Что же касается агентов Ротшильда, если они и возражали против нашего участия, то не подавали виду. Они взяли на себя роль арьергарда, уступая главенствующую позицию странному трио под началом Ирен, а также знаменитому истребителю индейцев и его экзотическому бывшему врагу, а нынче наемному работнику.

Пока двое разведчиков обследовали местность, используя светильники, глаза и носы, остальные почтительно держались в стороне.

Хотя процесс показался мне довольно муторным, им удалось раздобыть информацию там, где, на мой взгляд, не было ничего примечательного. В то время как Красный Томагавк, словно пес, вертелся на одном месте (как я узнала позднее, на то имелись веские причины), Буффало Билл нарезал круги по окраине лагеря.

Он вернулся с глиняной бутылкой, которая выглядела старше Древнего Рима, но при этом могла быть обожжена только на прошлой неделе.

Сначала он показал бутыль Красному Томагавку, который долго обнюхивал горлышко с серьезным видом, будто француз, пробующий новое вино, потом кивнул и сказал Биллу несколько слов, которые мы не смогли расслышать.

Буффало Билл снова отошел к краю площадки, после чего приблизился к нам, неся в одной руке фонарь.

– Красный Томагавк говорит, что здесь была огненная вода, – сообщил он, – хотя это не виски, который я узнал бы по запаху, да и он сам признался, что никогда раньше не встречал подобного напитка. Он говорит, что такой же странный запах он почуял и в пещере недалеко от того места, где нашли мертвую женщину, и в залитом кровью погребе рядом с парком Монсо. Может быть, ваш нюх на спиртное, дамы, превзойдет способности старого разведчика?

Я категорически отказалась играть в ищейку, а вот Элизабет с готовностью кивнула. Ирен первой взяла грубый сосуд и поднесла узкое горлышко к носу.

Наконец она покачала головой:

– Слегка отдает щелочью, но запах я не узнаю. Может быть, спиртное, а может быть, и яд.

– Многие считают, что это одно и то же, – вставила я.

Буффало Билл засмеялся, будто я выдала самую изысканную остроту:

– Воистину так, мисс Хаксли. Я полагаю, что это какая-то грубая разновидность домашнего самогона, еще не очищенного и не выдержанного в деревянном бочонке. Я пробовал много спиртных напитков Англии и Франции, и все они были восхитительными, с отчетливым приятным запахом.

Элизабет нетерпеливо понюхала бутылку, но не смогла прибавить к сказанному ничего нового. Впрочем, никто и не ожидал иного от столь юной девушки.

Сама я отмахнулась от протянутой мне бутылки:

– Я так мало знаю об алкоголе, что единственный напиток, аромат которого смогу безошибочно определить, это качественный английский чай.

Тем временем возвратился Красный Томагавк. Он стал показывать пальцем на различные участки на площадке:

– Фургон уехал, груженый, много людей и собак пешком ушли с ним. Я пойду по следу.

С этими словами он пустился трусцой по дороге, где ранее прошел парад, с фонарем в руке, часто останавливаясь, чтобы рассмотреть лошадиный навоз или обнюхать фундаменты домов вдоль дороги.

– Что он ищет? – спросила Ирен у Буффало Билла, будто тот бежал рядом с краснокожим. – На такой утоптанной земле не должно оставаться следов.

– Я согласен с вами, по всей территории выставки будто стада бизонов промчались, но даже в таком случае хороший следопыт может найти путь. Но Красный Томагавк не ищет отпечатки на земле. Он двигается за самым надежным проводником на планете: цыганскими собаками. Уж они-то пометят любое место, где раньше пробежали псы из других стай. Звери есть звери, ничто их не изменит.

– Вы хотите сказать, – уточнила я, – что на нас работает целая стая невольных проводников?

– Именно так. И наш разведчик идет по их следу.

Вдруг индеец остановился и поднял вверх руку, чтобы подозвать нас. Потом он кивнул полковнику Коди.

– Только мы четверо должны идти на разведку дальше, – заявил тот, будто прочитав мысли Красного Томагавка.

Ирен обернулась и приказала агентам Ротшильда ожидать нас.

Мы подошли к месту в другом порядке: первым шел Буффало Билл, за ним Ирен и Элизабет, а я замыкала шествие, не желая первой увидеть или услышать что-нибудь жуткое.

Индеец и скаут переговаривались на смеси английского с каким-то диким языком, и Буффало Билл переводил сказанное нам, показывая то на один, то на другой, на мой взгляд, непримечательный след на земле:

– Здесь фургон остановился. Видите глубокие следы колес? Из фургона выпрыгнул человек.

– Откуда вам знать, что эти следы не оставил кто-нибудь другой, еще раньше? – спросила Элизабет.

– Потому что парад уже прошел, а цыгане шли в направлении, обратном движению толпы. Поэтому следы табора – самые свежие. Кроме того, Красный Томагавк чует здесь запах такого же спиртного напитка, что был и в бутылке. Он нашел следы ботинок, ведущие к реке по нехоженой земле, в стороне от проложенных тропинок. Еще он говорит, что в том же направлении кто-то прошел и раньше, около трех часов назад.

– Вы хотите сказать, – размышляла Ирен, – что один из цыган оставил табор, чтобы присоединиться к другим людям где-то внизу, у берега реки?

Буффало Билл обратился к Красному Томагавку на том же гортанном языке, после чего вновь повернулся к нам:

– Люди, да, но Красный Томагавк говорит, что среди них было несколько женщин.

– Женщин! – Я не собиралась встревать в разговор, но была слишком поражена, чтобы промолчать. – Если женщины встречались у реки с мужчинами для непотребных целей и если человек, выпрыгнувший из цыганского фургона, последовал за ними, он сможет выбирать из нескольких возможных жертв.

– Почему бы и нет, – сказала Элизабет. – Джек-потрошитель был частым гостем в том района Лондона, где жило огромное число проституток, которые всегда торчали на виду. Если мы наткнулись на подпольное место для встреч с пропащими женщинами, злодею тут самое место, к тому же это объясняет, почему тело одной из жертв было найдено возле катакомб.

– Возможно, – ответила Ирен, хотя в голосе ее слышалось сомнение, – но я думаю, что все не так просто. Полковник Коди, не могли бы вы попросить Красного Томагавка провести нас по следу того мужчины, но незаметно, так, чтобы мы смогли наблюдать за ним?

Буффало Билл усмехнулся:

– Это называется вылазка в стан врага. Красный Томагавк проделал бы ее даже во сне. Но только скажите вашим городским ребятам, чтобы держались подальше от нас и приближались лишь по нашему зову.

Ирен отошла к группе агентов, чтобы выполнить поручение полковника. Пока она по-французски втолковывала им новые указания, я покачала головой.

– Что такое, Нелл? – спросила Элизабет, дрожа от холода пополам с нетерпением и притопывая озябшими ногами, будто молодая лошадка.

– Французы остаются позади, а Пони, или Сью, или как там называются племена краснокожих – возглавляет нашу операцию. Вы когда-нибудь слышали о такой странной охоте?

– Пауни и сиу, – поправила меня Элизабет. – Но ведь и цыгане говорят на румынском диалекте. Хотя мне трудно поверить, что Джек-потрошитель из их числа. Вы видели, как танцевали их женщины? Некоторым девочкам было от силы лет двенадцать-тринадцать. Мужчины-цыгане имеют доступ к огромному числу подруг: они не знают ограничений в таких вопросах. В то время как в книге Крафта-Эбинга подчеркивается, что доступ убийцы к женщинам обычно ограничен, либо же он ненавидит себя за то, что вообще поддается искушению.

– Вы хотите сказать, что у Джека-потрошителя есть совесть?

– Полагаю, можно и так назвать. Но я бы скорее предположила, что у Потрошителя очень специфические понятия о совести.

– Думаю, вы правы, Пинк. – Ирен снова подошла к нам. – Человек со специфической совестью представляет опасность как для себя, так и других. Но посмотрите-ка, Красный Томагавк погасил фонарь и двинулся вниз по насыпи за яванским храмом. Дорожка еле видна и кажется крутой, так что давайте возьмемся за руки.

Призрачный контур отражения корабля-панорамы вытянулся на воде всего в сотне футов от эспланады и озарял местность неверным светом. Меня поразило, что аттракцион, на который еще недавно было не попасть из-за толпы народа, теперь закрыт и оживляется только ночными огнями.

Неяркий отсвет корабля превратил темно-бежевый костюм Буффало Билла в своего рода блуждающий огонь, за которым мы следовали. Вскоре каблуки наших ботинок уже глубоко увязали в мягкой земле: нас несла вперед сила инерции, и держаться вертикально удавалось только благодаря поддержке друг друга.

Головокружительный спуск завершился тем, что мы чуть не уткнулись носом в спины разведчиков, остановившихся на ровной площадке внизу насыпи. Оглянувшись, можно было заметить ощетинившийся темный силуэт группы агентов Ротшильда на набережной наверху.

Красный Томагавк сидел на земле на корточках в слабом свете фонаря и качал пернатой головой из стороны в сторону.

– Камень, – прошептал Буффало Билл. – Следов не видно.

– Не просто камень, – ответила Ирен так же тихо, но с нотками триумфа в голосе, – это гранит! – Она кивнула в сторону основания яванского храма, которое оказалось стеной подземелья, сложенной из твердого камня. – Где-то должен быть проход за эту стену, – сказала примадонна, – и вероятно, по ту сторону находится природная пещера.

Буффало Билл пересказал выводы Ирен Красному Томагавку, который тут же вскочил и, мягко ступая в своих кожаных мокасинах, приблизился к стене и стал ощупывать ее подобно слепому, который шарит по двери в поисках ручки.

Двигаясь таким образом, он постепенно дошел до дикого кустарника у подножия насыпи и вдруг резко выпрямился, зажав в высоко поднятой руке свой трофей.

На какую-то секунду я в ужасе решила, что это скальп, но потом поняла, что вижу всего лишь еще одну грубую глиняную бутыль вроде той, что мы нашли в лагере цыган.

Когда мы на цыпочках подошли поближе, оказалось, что кусты скрывают естественный ход в скале, высотой около четырех футов.

Не говоря ни слова, Буффало Билл быстро взбежал обратно по насыпи и привел за собой агентов Ротшильда.

В ходе тихого совещания родился простой план: жители прерий должны были идти впереди, за ними – женщины, а замыкать колонну поручили агентам с оружием наготове.

Хотя никто не сказал этого прямо, было понятно, что дам решили прикрывать с обеих сторон для их же защиты.

Красный Томагавк, пригнувшись как можно ниже, чтобы не задеть край лаза пером, первым скользнул в тоннель.

Буффало Билл, сняв головной убор, последовал за краснокожим.

Ирен и Элизабет переглянулись. Их широкополые шляпы тщательно крепились к прическе с помощью длинных шпилек, да и просто мешали бы, реши они снять головные уборы и нести их в руках. Поэтому, низко наклонившись, они исчезли в зияющей дыре.

Мой капор не вызвал никаких затруднений, а люди Ротшильда носили котелки, поэтому нам пришлось лишь слегка наклонить голову и сделать шаг вперед, чтобы оказаться в темном проходе. Красный Томагавк и Буффало Билл (почему-то мне было намного легче произносить эти причудливые имена, чем звать Элизабет вульгарной кличкой Пинк, хоть я и понимала, что это не просто уменьшительное для простоты обращения, а намек на невероятную склонность девушки краснеть по любому поводу) прикрутили фитили фонарей.

Первое, что мы почувствовали, попав внутрь, был поток теплого воздуха, означавший, что пещера уходит довольно глубоко под землю. Потом до нас донесся призрачный гул, нечто вроде отдаленного пения. Несколько мгновений слышался один голос, потом к нему присоединилось множество других.

Мелодия напоминала торжественные хоралы католической мессы.

Звук парализовал нас всех, хотя, возможно, по разным причинам. Меньше всего мы ожидали наткнуться на какую-то церемонию, хотя Ирен, казалось, была не особенно удивлена. Не ожидали мы и запаха, который донес до нас поднимавшийся из глубины теплый воздух: свечной воск.

Опять же тут не было ничего неожиданного. Мы уже находили огарки свечей и капли воска на других местах преступления, но решили, что они использовались исключительно для освещения. Теперь же нам приходилось строить новые догадки.

В том согнутом положении, в котором мы находились в тоннеле, было трудно совещаться, поэтому мы просто продолжали осторожно двигаться вперед, один за одним, погрузившись в собственные мысли и переживания.

Я размышляла о том, что думает обо всем этом индейский воин и напомнила ли ему наша операция о стычках на границе… нравится ли Буффало Биллу неожиданное возвращение к прежним денькам разведчика… одобряют ли агенты Ротшильда, городские жители, знакомые как с открытой яростью толпы, так и с тайными интригами, преследование людей, укрывшихся в пещерах для только им известных безбожных дел…

Проход в тоннеле завернул немного кверху, но потом выровнялся. Здесь свод стал выше, хотя и ненамного шире, и мы наконец смогли распрямить спину – все, кроме Буффало Билла.

Впереди показался свет: яркий желто-белый огонь. К этому моменту все мы были уже не в силах сопротивляться притяжению неземного видения глубоко под землей. Тропинка снова стала углубляться, будто устремляясь прямиком в ад, но мы продолжали идти вперед, пока огни перед нами не превратились в сплошное яркое марево.

Между тем пение прекратилось и сменилось дикими воплями и всхрипами, звуками столкновения бьющихся в безумии тел.

Красный Томагавк склонился к самой земле, чтобы разглядеть следы, и подкрался к источнику света, резко свернув направо, как только оказался в проеме. Через мгновение оттуда высунулась его левая рука и поманила нас за собой.

Буффало Билл последовал примеру индейца, в точности повторив его движения одно за другим.

И снова появилась рука, уже в рукаве с бахромой, и позвала нас.

Встав на четвереньки, Ирен поползла вслед за разведчиками. То же самое сделала и Элизабет.

Я колебалась. Крики и стоны впереди, казалось, достигли апогея. Я подумала, что люди, издающие такие звуки, вряд ли заметят наше почти бесшумное появление, особенно если они заняты смертоубийством друг друга, в чем я ни капли не сомневалась.

Я ждала, что в проеме покажется еще одна рука, но ничего не происходило. Тогда я оглянулась на агентов Ротшильда. Один из них сделал шаг вперед и встал рядом со мной.

– Что дальше? – спросил он меня по-французски.

Не зная, что ему ответить, я поняла, что и не узнаю, пока не последую за остальными. Надо только попросить его подождать. «Arrêtez»[128], – в отчаянии прошептала я единственное слово, которое смогла вспомнить, но он понял мою мысль и отступил назад.

Я встала на четвереньки, силясь представить себе, что я в детской и играю в медведя с самыми маленькими из своих подопечных. После чего неуклюже поползла в ожидающие меня впереди свет и жару.

Сначала мои привыкшие к темноте глаза заволокло слезами, и я могла только моргать. Шум заполнял пещеру и метался, отражаясь от стен, так что казалось, что все души проклятых, когда-либо живших в мире, заключены в этом небольшом пространстве.

Потом я разглядела своих спутников, которые, все еще пригнувшись, рассматривали из-за естественного каменного барьера сцену внизу.

Я подползла поближе к Элизабет и осторожно перегнулась через камни, чтобы увидеть пол пещеры.

Повсюду, усеивая бликами темный камень, горели свечи: на полу, на булыжниках, в нишах стен. Костер, полыхающий в центре пещеры подобно огненному столпу, освещал даже высокий потолок.

Около костра стояла одинокая фигура в длинном одеянии и что-то бормотала на непонятном, а то и вовсе неземном языке, задрав руки и голову к… не столько к небесам, сколько к своду дьявольской пещеры.

Вокруг застывшей фигуры плясали и вопили около дюжины обнаженных людей. Они топтались прямо на своей темной одежде, сброшенной на землю; больше половины из них, стыдно признать, были женщинами, на чьих извивающихся блестящих телах отражались блики костра.

С края от танцоров стоял обнаженный мужчина с хлыстом в руках, осыпая ударами всех, кто осмеливался замешкаться хоть на секунду. По трепещущей плоти стекали ручейки крови вперемешку с п́отом, и в конце концов несколько танцующих повалились на пол, невзирая на побои. Сверху на упавших рухнули все остальные и принялись стонать и корчиться. Мне показалось, что передо мной видение из самого ада, красочнее и ужаснее любого полотна лучшего из мастеров Ренессанса.

Лишь троих из находящихся в пещере, казалось, не затронуло царившее вокруг безумие: одетые в монашеские рясы, они стояли у дальней стены пещеры и взирали на действо отстраненно, словно судьи инквизиции.

Исступленные движения, жар и шум не позволяли воспринять картину целиком, но было понятно, что перед нами сцена группового сумасшествия.

В этот момент лидер разорвал на себе рубашку и брюки и бросился на корчащиеся на земле тела, на живой ковер из обнаженных людей. Одна из женщин, придавленная сверху тремя мужчинами, закричала так, будто ее убивают, и тогда двое «инквизиторов» за руки подняли ее с пола и перенесли на плоскую каменную глыбу, стоявшую неподалеку. Тем временем третий мужчина вытащил из сваленной на земле кучи тряпья нож и склонился над женщиной.

Я не поверила своим глазам, увидев, что произошло дальше. Даже теперь, когда я спустя много дней записываю эти события и сама нахожусь в отчаянном положении, перо дрожит у меня в руке и отказывается подчиняться приказу разума зафиксировать все детали случившегося, какими бы невыносимыми они ни были.

Мужчина поднял нож и отсек несчастной грудь.

Мне не удалось с собой совладать: я вскочила и закричала, и мой голос слился со стоном изуродованной женщины. Казалось, весь мир зашелся криком, когда мои спутники тоже поднялись на ноги.

Где-то рядом со мной раздался вопль: леденящий кровь, долгий, дикий вой, перекрывший даже оглушительный гвалт внизу.

Человек с ножом воздел свой кровавый трофей, да так и застыл, парализованный: лезвие топора вонзилось ему аккурат посредине спины. Он упал, но корчащаяся, стонущая, бормочущая масса на полу пещеры никак не отреагировала на происходящее, даже когда Буффало Билл швырнул фонарь в костер, откуда фейерверком полетели горящие щепки и искры.

Кто-то разрядил пистолет в воздух. Это была Ирен. Люди Ротшильда один за другим вбегали в пещеру и в ужасе застывали на месте.

Тут я заметила, что наблюдатели, стоявшие у дальней стены, куда-то исчезли.

Красный Томагавк, не прекращая выть, перемахнул через каменный барьер и приземлился на пол пятнадцатью футами ниже. Буффало Билл последовал за индейцем, а агенты Ротшильда, собравшись наконец с мыслями, побежали вниз по боковому спуску, целясь куда-то из пистолетов, но не стреляя.

Лидер грубо стряхнул с себя обвивавшие его руки и ноги трех женщин с безумными глазами и поднялся во весь рост – единственный из всех готовый вступить в бой.

– Надо помочь несчастной, – пробормотала Ирен, глядя на мужчин.

Еще один человек, отделившийся от свалки на полу пещеры, побежал по направлению к нам. Его зрачки почти не просматривались на дико вращавшихся белках глаз, как у перепуганной насмерть лошади.

И хотя мужчина был едва одет, а волосы его находились в жутком беспорядке, я признала в нем… Джеймса Келли!

И похоже, он тоже узнал меня!

Я видела ребенка в лесу; он сжался в комочек при виде ножа. Я видела женщину на улице; ее крик захлебнулся в потоке крови, вырывавшемся из горла подобно рубиновому водопаду.

И каждый раз краем глаза я видела высокую темную фигуру, слышала крик ворона, вздох призрака, смех ужасного чудовища.

Оно всегда было там, а я отказывалась замечать его.

Но теперь оно смотрело прямо мне в глаза.

Теперь оно сочло меня достойной внимания.

И я должна ответить на его взгляд и дать ему понять, что не боюсь.

Теперь либо оно, либо я.

Ирен тоже заметила Келли, заметила наши пересекающиеся пути, заметила опасность.

Подруга схватила меня и развернула лицом к тоннелю:

– Беги, Нелл! Беги наверх без оглядки и не возвращайся, пока и мы не поднимемся вслед за тобой! А мы скоро придем, целые и невредимые. Не спорь! – Она сунула мне в руку трость – возможно, ту, что принадлежала Элизабет. – Предупреди полицию, если сможешь. Всё намного хуже, чем я себе представляла. Ну же, ради всего святого! – И она с такой силой толкнула меня в проход, что я споткнулась и чуть не упала. – Давай! Ради меня, убирайся отсюда поскорее! Беги!

Не могу передать, какой силой звенел ее голос, сколько было уверенности в ее словах, в ее приказе.

Я бросилась вперед, все еще спотыкаясь и обдирая руки о грубые камни, пока не восстановила равновесие. Я мчалась, то и дело натыкаясь на стены тоннеля, в кромешной тьме, подгоняемая паническими воплями и выстрелами позади меня.

Надо предупредить полицию. Выбраться. Только не оглядываться. А то получится как с женой Лота[129]. Но я не превращусь в соляной столб. Только не я. Бежать. Вперед. Не оборачиваться. Не думать. Не пытаться понять увиденное. Бежать. Бежать.

Глава сорок седьмая

Паранойя

Мы вступаем в эпоху панорамании…

Журнал «Вольтер» (1881)

Чем дальше я бежала, повинуясь приказу Ирен, тем сильнее жалела, что оставила ее в эпицентре битвы и обрекла себя на позицию наблюдателя с безопасного расстояния.

Хоть я и замедлила свой грохочущий шаг, сердцебиение лишь ускорилось. Наконец я остановилась в темноте, еще пронзаемой слабыми вспышками огней за моей спиной. У меня же есть трость. Кто знает – вдруг один удар сможет все изменить?

Никто из нас не ожидал застать дьяволопоклонников за исполнением кошмарного ритуала. Если связать эту сцену, словно взятую прямиком из иллюстрации к Дантову «Аду», с преступлениями Джека-потрошителя – то к каким леденящим кровь выводам можно прийти? Действо, невольным свидетелем которого я стала, отпечаталось у меня в голове, но ясное понимание увиденного еще не проступило, так что до меня пока не дошел весь ужас ситуации.

Я знала лишь, что наша компания обнаружила гнездо гадюк, слишком многочисленных и ядовитых, чтобы с ними можно было справиться, и что мое присутствие стало помехой. Я могла лишь молиться, чтобы Элизабет тоже последовала приказу Ирен, но я сомневалась, что она это сделает. Стуча каблуками по утрамбованной земле, я могла лишь молиться, чтобы Ирен избежала резни.

Единственно, что меня успокаивало, – отвага, с которой Буффало Билл и Красный Томагавк бросились на одичавших безумцев, не испугавшись крови и насилия. Сами разведчики стали воплощением грозной древней силы. Чтобы справиться с подобным примитивным злом, нужен противник, который и сам владеет первобытными приемами битвы, и тут не сгодится рядовой участник цивилизованных европейских сражений.

Агенты Ротшильда на краю пещеры, пусть и вооруженные пистолетами, казались болонками во время травли медведя. Ирен тоже была разжалована до вооруженного наблюдателя. Дай бог, чтобы она им и осталась, но я опасалась, что Джеймс Келли не позволит примадонне последовать за мной.

Тем не менее, когда я достигла горизонтального участка тоннеля и начала подниматься к выходу, выстрелы прекратились. Но я слышала отдаленный топот бегущих ног позади меня. Неужели Ирен и Элизабет решили отступить и присоединиться ко мне как благоразумные леди? Да!

Я обернулась, когда ритмичные шаги зазвучали ближе. Нет! Поступь слишком тяжелая для женских туфель. Это сапоги! Я развернулась и бросилась вперед, стараясь бежать как можно быстрее, и в итоге, задыхаясь, пулей вылетела на открытый ночной воздух, к далекому гулу толпы с ярмарочной площади, пчелиным роем гудящей вокруг огней выставки, которая казалась сейчас не ближе горизонта.

Вновь послышался звук шагов. Убегал ли этот человек, или догонял – мне, находящейся здесь в одиночестве и без защиты, его присутствие не сулило ничего хорошего.

Сена сияла, словно бархатная лента, расшитая блестками. Какая-то преграда затемняла вид передо мной, но ее контур обрисовывался рядами электрических лампочек.

Плавучая панорама! Я находилась ниже уровня трапа, по которому экскурсанты поднимались на борт. Тяжелые шаги сзади поторопили меня взобраться по темным сходням и проникнуть в люк размером с дверь. Тусклый свет падал на скопление громоздких механизмов. Я словно попала в подвал под театральной сценой, где хранились неработающие части «бога из машины»[130] и сваленные в кучу декорации.

Я осторожно пробиралась среди незнакомых очертаний, размышляя о том, что панорама, по сути, та же сцена, только круглой формы, и надеясь каким-нибудь образом выбраться на основную палубу аттракциона. Как там Ирен называла ведущий на сцену люк, придуманный для появления и исчезновения призраков и монстров?.. А, ящик вампира! Надо верить, что здесь есть ящик вампира, с помощью которого я смогу выйти на основную палубу панорамы и ускользнуть в спокойную ночную темноту.

Я по-прежнему не слышала выстрелов, и топот бегущих ног тоже затих.

Тем не менее я старалась идти как можно тише по узкому проходу между перегородками из дерева и металла и вдруг сильно ударилась ногой обо что-то острое и металлическое.

Я сдержала крик от пронзившей ногу мучительной боли. Но радость перевесила страдания, когда я нащупала руками очертания ведущих наверх металлических ступеней.

До меня доносился тихий плеск Сены о борт. Здесь ничего не двигалось, кроме воды: корабль прочно стоял на дне, поскольку являлся лишь имитацией судна.

Я принялась взбираться по узкой крутой лестнице, стараясь удержать трость на покатых перилах.

Наконец я вышла на дощатый настил… никакого ящика вампира, чтобы вылезти наружу, только темные очертания похожей на барабан огромной панорамной комнаты, где я оказалась заперта.

В тусклом электрическом свете по всей окружности стен виднелись фигуры и нарисованные сцены. Освещение было не таким ярким, как во время показа, и ограничивалось тусклым светом дежурной лампочки, оставленной для охраны помещения в ночное время.

При мысли, что сторож может время от времени проверять гулкое от эха помещение, сердце забилось в бешеном ритме. Не выйдет ли хуже, если меня примут за злоумышленника, а не за потерянную душу, нуждающуюся в спасении?

Панорамы, о которых я слышала с самого приезда в Париж, походили на восковые картины в фойе музея Гревен: помпезные сцены из реальной жизни вроде коронации царя или посещения французским президентом российского флота. Они представляли собой гигантские круговые картины со знаменитостями своего времени и толпой зевак, размещенных перед живописными панно на манер выставочных экспонатов из воска.

Поэтому я не испугалась, увидев стоящие и сидящие фигуры по всей окружности помещения, и даже смутно опознала несколько силуэтов.

Новая достопримечательность в честь столетия французской революции на месте бывшей Бастилии представляла собой панораму штурма знаменитой тюрьмы, где были воссозданы само здание, бретонская деревня восемнадцатого века, а также Исторический и патриотический музей с панорамой о жизни Жанны д'Арк. Той, чей день поминовения отмечался как раз сегодня! В продолжение темы панорама «Histoire du siècle»[131] демонстрировала знаменитостей каждой эры.

Конечно, все эти многочисленные выставки повторяли друг друга, но французы – не те люди, чтобы похвалить себя всего пару раз, и наверняка хватало меценатов, готовых оплатить каждую очередную расточительную и полную самодовольства экспозицию.

Я так стремилась «взойти на борт» именно этой панорамы, поскольку она единственная имитировала движение, и, как говорят, весьма убедительно. Секрет заключался в том, что двигался не так называемый корабль, а нарисованные виды, благодаря чему не возникало качки, вызывающей у «пассажиров» тошноту.

Теперь я сама могла подтвердить восхитительную устойчивость корабля-панорамы.

Я принялась ходить по «палубе», морщась от каждого поскрипывания досок под ногами. У меня не было повода подозревать, что мои преследователи проникли сюда вслед за мной, но не было и причин увериться в обратном.

Я не могла не обратить внимания на искусное изображение порта Гавра с маленькими суденышками на нарисованном море. Рядом с восковыми капитанами кораблей, одетыми в элегантную форму пароходного общества, спонсировавшего аттракцион, меня охватило блаженное чувство безопасности.

Значит, так: я проникла сюда снизу через служебный люк. Теперь надо только найти главный вход, чтобы сойти на берег и привести подмогу. Тем временем я забралась на капитанскую палубу на «открытом воздухе», единственный живой человек среди восковых фигур.

И тут, прервав мою привилегированную одиночную экскурсию, внизу раздался металлический лязг. Кто-то в тяжелых сапогах быстро взбирался по железной лестнице, и, судя по приближающемуся дробному грохоту, это был не один человек.

Я в отчаянии оглянулась. Выхода нет, я в ловушке. Оставалось лишь несколько мгновений…

Мысли и сердце пустились вскачь, но в разных направлениях. Как поступила бы Ирен? Как она поступила бы! Она бы… играла!

В два самых длинных и тихих шага, на которые была способна, я достигла восковой фигуры капитана, показывающего виды пассажирке.

Упершись тростью в палубу для устойчивости, я ради большей стабильности просунула руку в сгиб локтя восковой дамы, а потом слегка наклонила голову, с восхищенным вниманием уставившись на капитана.

Человек в сапогах выпрыгнул на деревянную палубу за моей спиной и остановился.

Я не осмеливалась смотреть куда-либо кроме доброжелательного воскового лица. Оно было так близко, что даже мои близорукие глаза могли с легкостью на нем сфокусироваться. Щеки капитана были розовыми, как спелые груши, а на верхней губе даже виднелись крошки табака из трубки, которую он держал в своей жестикулирующей руке!

У меня за спиной послышался долгий и нарочито громкий стук сапог, обходящих сцену.

Я мысленно возблагодарила судьбу, что клетчатое шерстяное платье-пальто вполне сочетается с одеянием восковых фигур на палубе, к тому же на плотном материале не осталось лишних складок от моего недавнего стремительного перемещения – опадая, они могли бы выдать меня с головой.

Сапоги – возможно, две пары, – продолжали медленно обходить сцену.

И вдруг внезапный треск! Сердце от испуга едва не выскочило у меня из груди, срывая прикрепленные к лацкану часы. Но крайнее отчаяние помогло удержать самообладание. У меня не дрогнул ни один мускул.

Человек обогнул меня справа и вышел вперед. Я чувствовала движение между мной и живописным задником панорамы, но в силу близорукости не могла четко разглядеть преследователя. Он казался всего лишь размытым пятном, как и остальные фигуры, и мне не составляло труда не мигая таращиться на капитана.

Возможно, игра моя и была «деревянной», выражаясь театральным языком, но именно это и требовалось в подобной ситуации.

Я услышала, как одна пара сапог спустилась по задней винтовой лестнице. Другая остановился где-то позади меня. И вдруг неизвестный преследователь направился прямо ко мне, пройдя мимо плеча капитана. Я старалась не моргать и задержала дыхание.

Человек потянул руку – я едва подавила желание отпрянуть – и смахнул пыль с капитанского плеча, а потом внезапно выбил трубку из его руки.

Грохот, сопроводивший ее падение на пол, мог бы с таким же успехом прозвучать на другой планете, столь мало я уделила ему внимания.

«Будь абсолютно неподвижной, – приказала я себе. – Ты статуя. Ты не можешь шевелиться».

Еще один удар, и трость, выбитая из моей руки, вращаясь, полетела по деревянной палубе.

Я продолжала усердно обхватывать рукой пустое пространство, изо всех сил стараясь, чтобы пальцы оставались неподвижными.

Напряжение было невероятным.

Мужчина вздохнул, я почувствовала на ресницах его теплое дыхание.

Развернувшись на каблуках, он неожиданно приблизился к паре, возлежащей на шезлонгах на «палубе», и крутанул женщину. Восковая фигура соскользнула и медленно упала на пол.

Человек издал звук, похожий на невнятное проклятье, и исчез. На металлической лестнице вновь послышался звук спускающихся шагов.

Я позволила себе медленно выдохнуть и вдохнуть снова.

Но по-прежнему не двигалась с места.

Зачем они утруждались из-за меня? – пыталась понять я, и не могла. Я не представляла для них никакой угрозы. Разве сообщники внизу не нуждались в их помощи? Однако мужчина, которого мне так и не удалось рассмотреть, искал среди манекенов именно женщину. Может, они приняли меня за Ирен?

Я долго стояла в неподвижности, жалея, что не могу вытащить пенсне из кармана, не потревожив при этом пояс-цепочку. Но я помнила предупреждение Холмса, что в некоторых случаях она издает слишком много шума. Также я сокрушалась, что не надела атласные туфли Ирен, которые носила несколько дней назад: в них можно было бы тихонько ускользнуть от преследователей по деревянному полу. Но на мне были высокие сапожки, слишком сложные застежки которых не позволяли быстро снять обувь и к тому же предательски шумели.

Выход должен был находиться где-то впереди, как и лестница, ведущая вниз на набережную.

Выждав, казалось, целую вечность – хотя на самом деле, возможно, миновало лишь десять минут на моих верных часах, прикрепленных к груди, – я расслабилась и сделала тихий шаг вперед, потом другой.

Третий. Четвертый. Вокруг было тихо. Я сделала еще один шажок, дыша в перерывах.

И вдруг стены начали двигаться. У меня появилось неясное ощущение, что нарисованные корабли гонит ветер. Я моргала как безумная, но движение только усиливалось. Я слышала скрип и треск движущихся механизмов. Это уже слишком! Голова у меня пошла кругом, и я кинулась наутек. Мои шаги грохотали по палубе африканскими барабанами на уличном параде.

Мне показалось, что я заметила проем, отверстие с занавесом вроде тех, что загораживают свет фойе от зрительного зала в театре.

Я ринулась к нему, путаясь в тяжелом бархате, царапаясь и прорываясь на ту сторону.

И тут некто, ждавший за занавесом, схватил меня. Я попыталась вывернуться и броситься назад в панорамную комнату, к задней лестнице, но услышала торопливые шаги поднимающихся по ней через ступеньку людей.

Кто-то ужасающе крепко держал меня за плечи, прижимая другой рукой плотную ткань с отвратительным сладким запахом мне к носу.

Я билась как утопающий. Но лишь глаза оставались свободными от ядовитых паров, удушающих все чувства. Я потянулась к лицу, но рука, добравшись только до маленькой овальной оправы часиков, безвольно упала, словно восковой придаток, мне не принадлежащий.

Массивное темное пятно надвигалось на меня, как великан-людоед из сказки. Когда оно приблизилось и превратилось в человека, я почувствовала запах алкоголя и рвоты, разглядела кровавые полосы на грубой свободной рубахе и наконец четко увидела его сумасшедшие глаза, бледные, как стоячая вода, что погребала меня с головой под тошнотворным приливом…

Безумец, он смеялся, приближаясь ко мне. Джеймс Келли все-таки добрался до меня. Я ощущала, как грубые руки рвут пуговицы моего пальто, но, к счастью, больше не могла ни чувствовать, ни думать, ни видеть что-либо кроме темноты.

Глава сорок восьмая

Пленных не брать

Я увидел вокруг нас кольцо волков с белыми зубами, с высунутыми красными языками, длинными мускулистыми ногами, покрытых грубой шерстью.

Брэм Стокер. Дракула

Из дневника

Трое из людей Ротшильда оттеснили нас с Ирен к твердой гранитной стене, загородив живым щитом от любого нападения.

Мы обе безрезультатно старались ускользнуть из-под ненужной опеки.

Остальные пятеро агентов побежали на помощь разведчикам, которые сгоняли стадо из дюжины пьяных, диких, стонущих мужчин и женщин в угол пещеры, подальше от костра и импровизированного то ли алтаря, то ли операционного стола.

Некоторые из них были настолько изранены, что не могли сопротивляться. Других обуяло пьяное благоговение перед странно одетыми американцами; они падали на колени и обнимали облаченные в брюки с бахромой ноги разведчиков. И все же это были безумные, одурманенные скоты, которые шли на поводу у самых низменных желаний, которые только может вообразить себе человек, а такие вряд ли с легкостью покорятся двум чужакам, пусть и столь прославленным.

Даже мне было понятно, что разведчики не станут убивать свою жалкую нетрезвую добычу, сколько бы зла она ни совершила. К тому же, я полагаю, им и самим приходилось делать куда более ужасные вещи во время войн с индейцами.

По моему мнению, хватило бы одного-единственного скальпа, чтобы моментально подавить любое сопротивление, и никто бы не назвал эту меру слишком кровавой после того, что они сделали на наших глазах с одной из своих же женщин. А если вспомнить о Французской революции со всеми ее гильотинами… впрочем, не думаю, что это пошло бы на пользу репутации шоу «Дикий Запад».

Обдумывая эту тупиковую ситуацию, я услышала какой-то шум в тоннеле.

– Нелл вернулась? – спросила я Ирен.

– Надеюсь, что нет, и мне жаль, что и ты не убежала, пока у тебя была такая возможность, – ответила она, снова стараясь оттолкнуть с дороги своего телохранителя, и снова безуспешно. – Самый опасный из них скрылся! – прорычала она по-французски своему защитнику. – Нужно догнать его!

Но, видимо, агенту было поручено защищать, а не догонять, и мы с Ирен оказались пленницами проклятого французского рыцарства.

Новое действующее лицо вбежало в пещеру. Сперва я подумала, что вернулся один из злодеев, поскольку вновь прибывший был одет в грубые рабочие штаны и рубаху, но потом я поняла, что он значительно выше ростом любого из тех, кому удалось убежать.

Человек остановился на секунду, посмотрел на живописную картину, которую мы собой представляли, потом на основную группу агентов Ротшильда, неуверенно топтавшихся рядом с толпой задержанных, держа их на прицеле.

Он выкрикнул несколько слов по-французски. «Vite!» означало «поторопитесь», а остальную часть предложения я не поняла.

Но из действий французов скоро стало понятно, какой приказ был им отдан. Трое наших телохранителей наконец оставили нас с Ирен в покое, чтобы присоединиться к остальным агентам, которые, образовав живой заслон, оттеснили всех остававшихся в пещере дикарей в самый дальний угол так, чтобы не оставить им возможности для борьбы.

Потом человек поднял с земли забрызганную кровью нижнюю юбку и без видимых усилий разорвал ткань вдоль на полосы, чтобы агенты могли использовать их в качестве пут.

Ирен бросилась вперед, чтобы подхватить несколько полосок ткани и перевязать ими рану женщины, которая до сих пор лежала рядом с чудовищным «алтарем».

– Предполагалось ли, что она переживет этот кровавый обряд? – спросила я, склонившись рядом с Ирен, чтобы помочь ей перевязать пострадавшую.

– Возможно, если бы она не истекла кровью или не заработала заражение, которое потом убило бы ее. Полагаю, они вообще ни о чем не думали, пребывая в исступлении.

– Какова цель всего этого? И имеет ли Джек-потрошитель отношение к мрачному культу, или же он стоит особняком?

– Спросите Шерлока Холмса, – язвительно ответила примадонна, бросив взгляд на долговязого человека, который был увлечен связыванием пленников, пока мы обрабатывали рану пострадавшей. – Думаю, даже ему придется поломать голову, чтобы расшифровать загадку этих смертельных церемоний. С нас хватит и того, что сегодня удалось помешать преступлению, хотя меня беспокоит…

Женщина, с которой мы возились, потеряла сознание, и передышка позволила Ирен задуматься о чем-то кроме того, чем были заняты ее руки.

– Буффало Билл! – позвала она, и разведчик подошел к нам, оставив толпу пленников.

– Мы связали их по рукам и ногам, – заявил он. – Они больше не опасны.

– Но… вы видели, где Нелл?

Не успел он ответить, а глаза Ирен уже впились в спину Шерлока Холмса, который вдруг перестал проверять на крепость путы пленных, будто почувствовав ее взгляд. Он обернулся и посмотрел на нас.

– Вы должны знать, – обратилась Ирен к нему. – Вы прибыли последним. Вы могли встретиться с Нелл в тоннеле по пути сюда либо же снаружи.

– Я никого не видел. – Он выпрямился.

– И как же вы здесь оказались? – спросила она.

– Я вдруг понял, что снова сижу дома без дела в ожидании следующего дня, занятый лишь чтением леденящих душу историй болезни, описанных Крафт-Эбингом. Между тем я уже научен горьким опытом, что промедление в работе с вами, мадам, является фатальной ошибкой. Я сразу же поднялся и направился к вам в гостиницу. Расспросил консьержа, как вы были одеты, покидая отель, я предположил, что вы пошли на Всемирную выставку. Вы постарались отвлечь мое внимание, подарив на прощание головоломку, в результате чего я убедился, что сами вы предполагаете встретиться здесь с живой головоломкой. Я провел всю вторую половину дня и вечер, идя по вашим стопам, опрашивая зевак и даже цыган. След привел меня сюда.

– След! Вы нашли его среди сотен отпечатков ног и копыт на территории выставки?

Шерлок Холмс указал на ноги Красного Томагавка:

– Там были тысячи разных следов, но лишь один от индейских мокасин.

Краснокожий кивнул, и только по его чуть заметно расслабившемуся лицу можно было понять, что сказанное его позабавило.

– Я пришел сюда как охотник, а не как добыча, – бросил он. – Иначе вы не заметили бы мокасин.

– Вне всякого сомнения, – согласился Шерлок Холмс. Он снова повернулся к Ирен. – Но когда и куда направилась мисс Хаксли? Ее необходимо вернуть, пока она не впуталась в неприятности.

– Знаю! – Ирен уже была на ногах. – Надо обыскать окрестности. Я всего лишь хотела уберечь ее от этого кошмарного зрелища. Куда она могла подеваться?

К тому времени двое из агентов Ротшильда уже подняли остававшуюся без сознания женщину, собираясь унести ее наверх. Остальные ушли еще раньше, видимо отправившись на поиски медицинской помощи и жандармов.

Мне очень хотелось расспросить Ирен о ее соображениях по поводу случившегося, но она продолжала озираться с растерянным видом.

– Нелл, скорее всего, выбралась наверх, как я и просила ее, – пробормотала она. – Нам придется пойти той же дорогой и постараться проследить ее путь.

– Она будет ждать нас, – заверила я Ирен. – Теперь, когда здесь полно полицейских, она почувствует себя смелее и обязательно даст о себе знать.

– Весьма вероятно, – сказал Шерлок Холмс, соглашаясь с моими словами. – Мы скоро найдем ее.

И он повел нас прочь из этого вместилища боли и страха.

Глава сорок девятая

Потерянная невинность

Мне четырнадцать лет… Я присутствовала на свадьбе матери с Джеком Фордом… И тогда же в первый раз видела, как Форд схватил ее, пытаясь задушить.

Пинки Э. Дж. Кокрейн, суд округа Армстронг, Аполло, Пенсильвания (1878)

Из дневника

Есть на свете страдания, которые можно увидеть только в сумасшедших домах: страдания настолько темные и настолько глубокие, что одержимый ими живет за непроницаемой стеной, в царстве куда страшнее ада.

Когда-то и я была одной из таких потерянных душ, и никогда не забуду своего опыта.

Как никогда не забуду те страшные часы, когда Ирен Адлер Нортон вошла в число покинутых.

В течение часа блужданий в окрестностях пещеры не было найдено никаких следов Нелл Хаксли. Сначала Ирен была полна решимости продолжать поиски, настаивая на проверке всё новых возможных мест и тропинок. Еще два часа мы метались по всей территории выставки, забираясь повсюду, где еще шумела толпа, опрашивали лоточников, шатающихся зевак и вездесущих жандармов.

А потом примадонна пришла в неистовство, обезумев от тревоги и ярости из-за нашей неспособности сделать хоть что-нибудь для спасения Нелл.

Только после двухчасовых поисков она уступила совместным уговорам Шерлока Холмса, полковника Коди и инспектора ле Виллара, который присоединился к нам позже, вернуться в отель. Там нам предстояло дожидаться результатов изысканий на территории выставки, которые собирались произвести ночью, когда все посетители разойдутся по домам.

Думаю, окончательно убедил ее утвердительный кивок следопыта Красного Томагавка. А также оброненная им фраза: «Меньше ног – лучше след».

Возможно, она также осознала, что ее собственное беспокойство, пусть и далекое от истерики, мешает трезвому безличному процессу поиска, сродни научному исследованию, которое сам бог велел вверить Шерлоку Холмсу.

– Вы поступили правильно, – снова и снова повторяла я ей в экипаже по дороге в отель. – Будь я самым страшным и неуловимым злодеем на земле, я бы дрожала от страха, если бы меня выслеживали трое лучших охотников, известных миру. Не только сам Шерлок Холмс, но и знаменитый скаут Буффало Билл, а также разведчик-индеец! Даже дети знают, что краснокожие – лучшие следопыты на свете. Они охотятся по всей прерии. А тут всего-то пару сотен акров земли и несколько построек – детская игра для такой компании.

– Речь не о детской игре, – бросила примадонна и больше не проронила ни слова.

Что тут ответишь? Когда без вести пропадает мужчина, всегда есть шанс, что он сам решил исчезнуть. Может, отправился на поиски приключений в море или вступил в армию либо же просто перебрался в другой город, избавляясь от обременительных личных или деловых связей. Если же исчезает женщина или ребенок, шансы на добровольное бегство невелики. Если пропавшую не находят быстро и где-нибудь поблизости, с каждой минутой возрастает вероятность того, что она не отыщется вовсе или отыщется много позже и уже неживая.

Инспектор ле Виллар переглянулся со мной и только пожал плечами, пока мы тряслись в неловкой тишине. Ему явно не терпелось вернуться обратно и искать след вместе с остальными, но он понимал, почему Шерлок Холмс настоял, чтобы инспектор проводил нас до отеля.

Только навязав Ирен конвой, можно было увериться, что она станет придерживаться плана, на который так неохотно согласилась. Я бы ничего не смогла поделать, вздумай она вернуться обратно к пещере.

Но, как и в любом деле, чем дальше двигаешься запланированным курсом, тем сложнее переломить ход событий.

К тому времени, как инспектор довел нас до номера и откланялся, состояние Ирен приблизилось к буйному помешательству.

Она принялась метаться взад-вперед по комнате:

– Надо было остаться! Зачем я их только послушала? Мужчины вечно исключают женщин из любого дела. Будто бы ради нашей защиты, а на самом деле они защищают свое мужское превосходство, вот и все.

– Только не в этом случае, Ирен. Мы присутствовали при задержании безумца Келли. И сегодня никто не пытался защитить нас от той ужасной сцены, с которой мы столкнулись.

– Они считают, что раз я воспринимаю исчезновение Нелл настолько эмоционально, мне не под силу размышлять трезво! Я могу думать, даже очень хорошо!

Мои мысли вернулись к кровавой церемонии, свидетелями которой мы невольно оказались. Если Нелл похищена кем-то из участников мерзкого обряда… Боже, трудно даже вообразить, какие ужасы ее ожидают!

Ирен продолжала мерить шагами комнату, как величественная львица в клетке зверинца. Мне всегда было тяжело смотреть на гордых животных в заключении, в бесконечном движении от одной стенки к другой, а в глазах – ярость, боль и еще кое-что, совершенно чуждое этим созданиям: первый отблеск ужаса в душе существа, которое прежде не ведало страха.

Я могла только наблюдать за примадонной. Меня угнетали ощущение собственной беспомощности, отсутствие новостей о Нелл и наше с Ирен вынужденное бездействие вдалеке от основных событий.

– Понятно, почему они хотели избавиться от нас, – сказала она после долгой паузы, делая очередной резкий поворот, чтобы в который раз ринуться в противоположный угол комнаты. – Они не верят, что им удастся найти ее. Почему? Где она может быть? Зачем она понадобилась тем безумцам, которые сбежали из пещеры?

– Может, в качестве заложника? Но, Ирен, мы же не знаем наверняка, что ее похитили дикари. Вдруг она просто заблудилась на выходе из пещеры или ударилась головой, и кто-нибудь отнес ее в безопасное место, чтобы оказать помощь. Наверняка завтра они обойдут все больницы. – Я посмотрела в окно, на предрассветный город, укрытый лилово-серым туманом, словно полутраурным покрывалом. – То есть сегодня.

Я предложила снять прогулочные костюмы и переодеться, и Ирен исчезла в своей спальне. Я вызвалась было помочь ей, как это всегда делала Нелл, но не успела я договорить фразу до конца, как лицо примадонны застыло, превратившись в маску, и она отказалась.

Оставшись в одиночестве в гостиной, я забеспокоилась, можно ли доверять Ирен. В нынешнем настроении с нее станется сбежать из отеля через окно.

Но из-за двери до меня донеслось обнадеживающее шуршание юбок, так что я проскользнула в свой альков, чтобы переодеться самой. Когда я поспешно выскочила обратно в гостиную, дверь спальни Ирен была распахнута настежь.

Сама она, к моему облегчению, стояла на пороге, блистательная, как византийская императрица, в своем халате из зеленой тафты, застыв в позе трагической героини оперы. Взгляд ее был прикован к квадратику бумаги, который она держала в руке.

– Ирен?..

Она не шелохнулась и не ответила. Я подошла к ней с такой осторожностью, будто приближалась к клубку змей. Только когда я прикоснулась к плечу примадонны, она протянула мне конверт:

– Он лежал у меня на подушке.

Конверт был не запечатан, и я открыла его, ожидая увидеть письмо или записку, возможно, с требованием выкупа за Нелл, хоть мне и не верилось, что ее исчезновение было спланировано заранее.

Конверт был пуст. Я снова заглянула внутрь и на этот раз в одном из углов заметила прядь темных, почти черных волос.

– Но у Нелл волосы не такого…

– Это прядь Годфри.

Голос примадонны звучал на удивление невыразительно. Я заглянула ей в глаза и вот тогда и увидела в них ту глубокую, лишенную всего человеческого пустоту, которая встречается лишь у обитателей сумасшедшего дома.

Мне не удастся описать ее, хоть я уже не раз пыталась. Как если бы все жизненные силы человека в один миг вытекли из него прямо в землю, на которой он стоит. И осталась одна пустая физическая оболочка. Видеть, как подобное произошло с Ирен Адлер Нортон, было невыносимо и страшно.

Она позволила мне подвести себя к круглому столику и усадить на один из стульев. И вместе с нами присел призрак – призрак Нелл. Я никогда не встречала Годфри Нортона, поэтому его образ не мог меня преследовать, но я видела его присутствие в тусклом взгляде Ирен, сфокусированном на какой-то далекой точке, которую лишь она могла видеть.

Не знаю, сколько мы так сидели.

У меня в голове одна мысль хаотично сменяла другую: сегодня ночью в одно мгновение исчезла ее подруга и компаньонка. А теперь кто-то оставил на подушке зловещее послание: прядь волос ее мужа, который находится бог весть где.

Некто в наше отсутствие пробрался в гостиничный номер, чтобы передать Ирен немой сигнал о неизвестной и непонятной опасности. Является ли случившееся с Нелл и Годфри чудовищным совпадением, или же эти события связаны? Откуда мне знать? Только Ирен могла распутать этот зловещий клубок, но она пребывала в прострации.

Свет утра пробрался в темную ночь наших душ, постепенно прорисовывая привычные предметы мебели гостиничного номера. И каждая вещь, возвращаясь к свету из ночного небытия, несла в себе память о Нелл, о ее прикосновении. Казалось, стоит лишь протянуть руку, и воспоминания обретут форму, Нелл снова будет с нами.

Но за столом сидела одна лишь Ирен, уронив безвольные руки поверх конверта.

Услышав стук в дверь, я вздрогнула от неожиданности, но примадонна осталась безучастной.

Я поднялась, не зная, что делать, однако Ирен даже не шелохнулась.

Поэтому я просто открыла дверь, за которой оказался Шерлок Холмс.

На нем был деловой костюм: полосатые брюки, сюртук и цилиндр. Так как в последний раз я видела его несколько часов назад в грубой одежде чернорабочего, в нынешнем наряде он напомнил мне директора похоронной конторы.

Лицо сыщика выглядело изможденным, а взгляд сразу же впился в сидящую у столика Ирен.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила я.

Он лишь слегка покачал головой и зашел в номер.

Примадонна медленно подняла на него глаза, и этот взгляд заставил его остановиться.

Потянувшись пальцами к кармашку жилетки, он вытащил оттуда какую-то блестящую вещицу. Не дождавшись от Ирен никакой реакции, детектив подошел к столику и положил предмет на скатерть рядом с ее рукой:

– Мы нашли часы мисс Хаксли в здании панорамы, недалеко от входа. Полковник Коди убежден в том, что она выронила их во время борьбы с кем-то. Я же полагаю, что она сама отстегнула часики от лацкана и бросила на пол специально, чтобы оставить для нас след. Корпус часов немного погнут, и это может служить подтверждением обеих теорий.

Ирен по-прежнему безмолвствовала.

Холмс перевел дыхание, как если бы ему предстояло сообщить нечто ужасное.

– Красный Томагавк, – снова начал он с обычной неловкостью англичанина, вынужденного произнести столь нелепое имя, – очень умелый следопыт. Нам удалось обнаружить следы трех человек рядом с отпечатками ног мисс Хаксли. Покинули панорамное здание лишь три пары ног, но рядом с ними мы увидели след… волочения. Мы также обнаружили остатки хлороформа на бархатном занавесе у входа на экспозицию. Мы полагаем, что ее усыпили и только потом похитили, и это позволяет надеяться, что она до сих пор жива. Красный… мм, Томагавк уверен, что сможет снова узнать след лошади, запряженной в повозку, на которой увезли Нелл, но поиски наемного экипажа займут много времени. К тому же он вполне мог быть частным. Признаю, что я теряюсь в догадках, зачем кому-то вообще понадобилось похищать мисс Хаксли.

Когда Ирен вновь не ответила ему и даже не подняла взгляда, детектив положил шляпу и трость на стол:

– Сегодня утром, несмотря на ранний час, я нанес визит известной вам королевской особе. Он принял меня в халате. Он осведомлен о ваших неоценимых усилиях в расследовании недавних убийств и о том, что… нам удалось сохранить в тайне его невольное участие в указанном деле, которое могло бы привести королевство к не имеющему аналогов скандалу. Он заинтересован в том, чтобы мисс Хаксли была найдена, и задействует все возможные ресурсы как с французской, так и с британской стороны. К сожалению, события прошлой ночи требуют моего возвращения в Лондон. В свете последней информации дело Джека-потрошителя приобрело новый оттенок, и мне необходимо снова пересмотреть все улики с точки зрения того, что нам удалось узнать вчера. Заверяю вас в готовности оказать любую помощь в поисках мисс Хаксли. Будь у меня хоть какой-то намек на то, с какой целью она была похищена…

Ирен казалась статуей, высеченной из камня.

Шерлок Холмс замялся и посмотрел на меня, совершенно обескураженный.

Я кивнула на лежащий на столе конверт.

Он нахмурился, рассматривая чистую лицевую часть, помеченную лишь инициалами «И. А.».

Вдруг в его глазах вспыхнул интерес, а то и подозрение. Он осторожно взялся за уголок конверта, наблюдая за Ирен, будто она была змеей, готовой вот-вот наброситься на него.

Убедившись, что она не двигается, сыщик аккуратно вытащил конверт из-под ее руки и поднес к глазам.

– Бумага немецкая, – заявил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Сделана вручную. Очень дорогая. Дюссельдорф. Его несли в кармане или футляре с подкладкой из бархата. Красного бархата. На бумаге остались крошечные волокна. Чернила… сложно сказать без анализа. И… – Он открыл конверт и заглянул внутрь. Его лицо посуровело, и он снова посмотрел на меня. – И кажется, мы имеем дело со смелым, но весьма неосторожным противником. Сильный враг, но не всемогущий. Не бывает всемогущих врагов. Мои собственные расспросы показали, что мистер Нортон покинул Вену. Мой брат обладает кое-каким влиянием в Министерстве иностранных дел. Точнее, во многих отношениях он и есть Министерство иностранных дел. Я телеграфирую ему немедленно. И я бы посоветовал вам сейчас же известить семью Ротшильдов о… еще одной загадочной истории. Их агентурная сеть покрывает все столицы Европы и не имеет себе равных.

Ирен даже не шевельнулась.

Внезапно Шерлок Холмс с силой швырнул конверт обратно на стол. Я подскочила от неожиданности – но не Ирен.

– Мадам! – требовательно обратился к ней детектив.

Встав позади нее, он резко выдвинул из-за стола стул вместе с сидящей на нем примадонной, показав свою удивительную силу. Взяв Ирен под локти, он заставил ее подняться. Потом он повернул ее лицом к себе, но ее глаза по-прежнему продолжали смотреть в никуда, прямо сквозь него.

Я еще не видела такого сурового выражения на лице Холмса: выражения учителя, проповедующего науку стоицизма.

– Мадам, – повторил он, – во время бегства из Богемии вам удалось пять раз провести лучших агентов короля.

Она отвела взгляд и пробормотала:

– Король Богемии – мелкий князек, его агенты не так уж и хороши.

– Но я весьма хорош, – возразил Шерлок Холмс, – однако вы ни на минуту не поверили моему костюму священнослужителя на Серпентайн-авеню, когда я устроил пожар в вашем доме, чтобы вынудить вас достать фотографию, которой король так боялся.

Она слегка повела головой, словно ленивый зверь, отгоняющий жужжащих вокруг него мошек.

– Вы позаимствовали идею у героя Эдгара Аллана По, Огюста Дюпена, из рассказа «Похищенное письмо», – вяло сказала она. – Эти истории на протяжении десятилетий были популярны в Америке, Англии и Франции. Чтобы разгадать ваш замысел, большого ума не потребовалось.

– Но затем вы проявили беспрецедентную смелость, переодевшись в мужской костюм и проследив за мной до самой двери дома двести двадцать один «бэ» по Бейкер-стрит, и даже имели наглость обратиться ко мне по имени и пожелать доброй ночи!

– Плевое дело для актрисы, к тому же вы и не подозревали, что я вас раскусила.

– А потом вы за каких-нибудь несколько часов обвенчались с Нортоном и улизнули из Англии, не дожидаясь, пока мы с королем вернемся на следующий день, чтобы забрать у вас фотографию.

Примадонна лишь пожала плечами.

– Вы – единственная женщина, которой удалось переиграть меня!

– Вы нечасто имеете дело с женщинами.

– Вы сражались в Монте-Карло на дуэли с виконтом и победили его!

– Меня учили фехтовать для мужских партий в опере.

– Вы спасли трон Богемии… дважды!

– Ничтожный, никому не интересный трон, не стоящий того, чтобы на нем восседать или спасать его.

Мистер Холмс, похоже, полностью исчерпал свой репертуар воспоминаний о прошлых триумфах Ирен.

Пока он молчал, побежденный, она медленно подняла на него взгляд:

– Та женщина, прошлой ночью…

– О ней хорошо заботятся. Кто бы мог подумать: она оказалась француженкой. «Исправившаяся» проститутка, так она себя называет. Бедняжка одержима безумной фантазией, что приносила в жертву некоему «Господину» источник собственной греховности, а также греховности всех мужчин, которые использовали ее.

Взгляд Ирен опять скользнул вниз и в сторону, снова уносясь в недоступные нам дали.

После долгой паузы мистер Холмс бесшумно, будто исполняя пантомиму, подхватил свои шляпу и трость и направился к двери. Я последовала за ним, но Ирен даже не заметила нашего отступления.

– Если бы проблема касалась Уотсона… – прошептал он мне на пороге и лишь покачал головой. – Здесь я больше ничем не могу помочь.

– Почему прошлые преступления в Лондоне кажутся вам более перспективным ключом к разгадке, чем нынешние события в Париже? – выпалила я мучивший меня вопрос.

В ответ я получила взгляд, полный раздражения пополам с удивлением.

– Потому что именно там я впервые осознал, что в жестоких убийствах, совершенных в обоих городах, проглядывает острый и изощренный ум, несмотря на варварскую и грубую природу самих преступлений. – Он посмотрел на меня с неким любопытством. – Уверен, что не страдаю предубеждениями и могу восхищаться мужеством женщин в той же мере, что и отвагой мужчин. И еще мне кажется, что в последние несколько дней вам, трем дамам, довелось столкнуться с такими темными силами и ужасными преступлениями, которые свели бы с ума большинство представительниц вашего пола.

При этом он посмотрел на Ирен, которая снова бессильно опустилась на стул, погрузившись в отрешенное состояние, словно любитель абсента, порабощенный наваждением Зеленой Феи[132]. Грошовые художники, что продают свои поделки на Монмартре, часто изображают именно таких потерянных выпивох. Я видела, что примадонна ни на что не реагирует с того самого мгновения, как Шерлок Холмс отошел от нее.

Детектив понизил голос:

– Видите, к чему приводит вмешательство в подобные варварские дела. – Его темные брови нависли над проницательными глазами. – У меня нет времени строить догадки о цели вашего нахождения здесь, но, полагаю, она у вас есть. Однако теперь она не имеет значения. Вы должны приглядеть за мадам Ирен, потому как больше некому. Хоть я и сочувствую вам в потере доверенного лица и товарища, сам я не обременен тесными связями с кем бы то ни было. Вот мой друг доктор Уотсон, женатый человек, мог бы рассказать о муках, которые переживает человек, когда его супруг находится в опасности. Впрочем, у меня тоже есть родственник, хотя, пожалуй, исчезновение единственного брата – не совсем то же самое, и, если уж откровенно, мой брат умеет постоять за себя едва ли не лучше меня. – Он посмотрел на меня сурово, по-родительски. – Не сомневаюсь, что юные американские авантюристки вроде вас уверены в своей способности вынести любые испытания. Так когда-то полагала и мадам Нортон. Теперь вы видите, какие страдания она навлекла на себя своими действиями: напряжение сил за пределами нормального.

– Вы считаете, что тут замешаны сверхъестественные…

Он приглушенно фыркнул и снова заговорил тихим голосом, будто мы беседовали в палате больного, который, хоть и находится рядом, не способен услышать или понять нас:

– Будет вам, мисс Кокрейн! Если в нашем деле и есть хоть один неземной аспект, он относится не к оккультному злу, а к духовному. Да, я знаю вашу фамилию. Я знаю о вас и вашем окружении намного больше, чем вы можете себе представить, как, впрочем, и должно быть. – Сыщик устало улыбнулся, видя мое удивление. – Не могу утверждать, что уже разгадал все связи в этих преступлениях. Тем не менее мужайтесь. Я убежден, что связь существует. Я почти подозреваю некоего Наполеона преступного мира – человека, который обладает б́ольшим влиянием в Лондоне, чем Уайтхолл и Виндзор[133] вместе взятые, хотя он, пожалуй, слишком рационален для того, чтобы сотворить подобный хаос, являющийся отличительной чертой нашего дела. Но я чувствую под ногами дрожание паутины с неведомым мне пока еще центром. Приходилось ли вам изучать повадки пауков, мисс Кокрейн?

– Нет, – призналась я. – Мне намного интереснее наблюдать за разнообразием мира людей.

– Не стоит пренебрегать скромными паукообразными, богатым на виды и смышленым народцем наземных беспозвоночных, которому редко воздают должное, но часто ругают. Хотя паук может потратить целую ночь, чтобы терпеливо соткать паутину, в тысячу раз превышающую в размерах его самого, у него уходит лишь мгновение, чтобы разобрать свое творение и испариться. Именно это я наблюдал в Париже.

– Прямо как цыгане, – сказала я, вспомнив о странном таборе с выставки.

– Лучше. Их присутствие можно вычислить. А паук следов не оставляет. Если только не смотреть через увеличительное стекло.

– А что вы скажете о безумцах в пещере? Они и есть «следы».

Он покачал головой:

– Жалкое сборище заблудших душ. Отбросы человеческого общества, жертвы суеверий, потакающие собственным слабостям. Некоторые из них – полубезумные религиозные фанатики, подобно Келли. Жаль, что ему удалось сбежать. Слишком многим удалось сбежать. Я должен был участвовать в деле с самого начала. – Он снова взглянул на Ирен, будто сам не знал, обвинять или жалеть ее. Потом резко тряхнул головой и вернулся к анализу ситуации: – Допрашивая этих дикарей, полиции Парижа приходится продираться через дебри иностранных языков – польского, русского, португальского, – хотя некоторые из несчастных оказались их соотечественниками, французами, пусть всего лишь мелкими воришками или проститутками. Тем не менее даже в полубреду эти отсталые люди говорят о некоем божестве, Господине, который поощряет их распущенность во имя веры.

– Я не раз видела, как преступники оправдывали себя тем, что действуют во имя добра, мистер Холмс, но… какое оправдание можно найти тому, что нам довелось увидеть прошлой ночью?

– Да, это безумие, но в его сердцевине существует рациональное зерно, делающее его вдвойне опасным. А исток лежит в Лондоне, в убийствах, приписываемых любимчику сенсационной прессы Джеку-потрошителю.

– О, как мне хотелось бы сопровождать вас в Лондон! – Слова сами сорвались у меня с языка. – Я… прежде чем приехать сюда, я работала в тамошних заведениях – как раз во время и сразу после убийств Потрошителя. У меня могут появиться догадки…

– Мне нужны не догадки, а раскрытие преступлений. К тому же вы необходимы здесь. Или вы готовы покинуть женщину, которая взяла вас под свое крыло? Покинуть именно теперь, в самый страшный для нее час? Неужели вы, американцы, всегда следуете соображениям дела и никогда – голосу сердца?

– Странно слышать рассуждения о верховенстве сердца от столь рационального человека, как вы.

– Отправитесь за мной в Лондон, юная мисс Кокрейн, – произнес он таким ледяным тоном, что я онемела от удивления, – и я добьюсь, чтобы вас арестовали. В отличие от Парижа, в Лондоне проституция вне закона. – Он еще раз сердито зыркнул на меня и надел шляпу. – Доброго дня.

Что за высокомерный, самодовольный англичанишка! Со смешанными чувствами я закрыла дверь за Шерлоком Холмсом. Часть меня жаждала пуститься в погоню за сыщиком и принять участие в расследовании, которое он возобновит в Уайтчепеле. Но наряду с нетерпением я ощущала тяжесть на сердце. Кто мог предвидеть подобную трагедию? Холодок пробежал у меня по спине, когда я вдруг подумала о том, что на месте пропавшей Нелл вполне могла оказаться я сама. Повергло бы мое исчезновение Ирен в такое же отчаяние? Обещал бы Шерлок Холмс свою всестороннюю помощь с тем же пылом?

Ирен даже не взглянула в сторону двери, не заметив ни ухода Шерлока Холмса, ни того, что я снова подошла к столу, за которым она сидела.

Вместо этого она пристально смотрела куда-то в сторону моего алькова.

– Что это? – спросила она мертвым, неестественным голосом.

Я проследила за ее взглядом:

– А, это мой сундук.

Ирен продолжала молча сверлить сундук взглядом, как если бы хотела увидеть сквозь его стенки прячущуюся там Нелл.

– Я и забыла, что попросила горничную подготовить его, – объяснила я. – Столько всего произошло с тех пор.

– Подготовить? – Растерянность в голосе примадонны заставила мое сердце жалобно сжаться.

– Ну да, я собиралась назавтра отплыть. – Я посмотрела на свои часики, пронзенная внезапным чувством вины оттого, что они по-прежнему прикреплены к лифу моего платья, в то время как часы Нелл… нет, лучше не думать об этом! Я вполне могла бы взять билет на поезд и пароход до Лондона, реши я ослушаться Шерлока Холмса, ведь мужчины мне не указ. Время утекало песком сквозь пальцы, и за окном уже рассвело. – Я отплываю… уже сегодня в шесть вечера, на «Персидской королеве». В Америку. Возвращаюсь домой. Я купила билеты много недель назад и совсем забыла в суматохе сообщить вам…

Я не успела произнести больше ни слова, потому что Ирен Адлер дикой кошкой вскочила со стула и, одним прыжком преодолев разделяющие нас несколько футов, схватила меня за запястья. И ее взгляд, и голос звенели холодом отточенной стали.

– Нет, – заявила она. – Ты никуда не уплывешь, пока не отыскались Нелл и Годфри! Сейчас ты нужна мне. Мы найдем их обоих.

– Но Шерлок Холмс…

– У Шерлока Холмса своих дел по горло, и к тому же я не хочу, чтобы он вмешивался.

– Но еще секунду назад вы были совершенно сломлены…

– Пусть он так и считает! Нельзя допустить его участия в этом деле. Ставки слишком высоки.

– Но я не знаю, как я могу помочь…

– Не беспокойся об этом. Я знаю. – Она вцепилась в меня мертвой хваткой.

Впервые я почувствовала, что она внушает мне страх.

– Но у меня есть обязательства… – пролепетала я.

– Да, есть! Обязательства передо мной и Нелл. Ты достаточно долго использовала меня. Теперь я использую тебя, Нелли Блай[134], леди Сенсация, и в итоге ты получишь куда более интересную историю, уверяю, раз уж только сенсации могут заставить тебя быть самой собой!

Ошеломленная, я была готова разреветься как ребенок, пойманный на ужасном проступке и сознающий свою вину. Я не позволяла себе таких эмоций с десятилетнего возраста, с того самого дня, когда Джек Форд впервые разгромил наш дом и избил мать, обзывая ее шлюхой. Я была раздавлена чувством вины. Шоком. Страхом. Но сквозь все эти тяжелые чувства несмело проступало… радостное предвкушение.

– Как вы узнали? Больше никто не догадался. Даже Шерлок Холмс! И давно вы меня раскусили?

– Теперь это уже не важно. Важно то, что мы собираемся делать дальше. Самая главная загадка находится не в Лондоне, а здесь, в Париже… и за его пределами.

Я кивнула. Всего один раз, но изо всех сил. От резкого движения с ресниц сорвалось несколько крупных слезинок.

Ирен Адлер Нортон наконец отпустила мои ноющие запястья. Вид у нее был удовлетворенный и решительный.

Глава пятидесятая

Решение

Да, да, лицо обаятельной женщины, а душа жестокого мужчины. Она ни перед чем не остановится…

Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии

Она была полна решимости сделать то, «чего еще не совершала ни одна девушка».

Брук Крёгер

Из дневника

– Я не могу допустить, – сказала Ирен, снова сев за стол напротив меня, – чтобы моя тревога о Нелл и Годфри отвлекла нас от поиска улик здесь, в Париже. Я много размышляла над событиями двух последних недель, – продолжала она тихим, монотонным голосом. – И чувствую, что ужасы прошлой ночи, эти картины ада, мешают мне быть беспристрастной. У меня в голове то и дело возникают сцены, где жертвами страшных обрядов оказываются дорогие мне люди. Для следователя это верный провал. Я начинаю понимать, почему Шерлок Холмс сторонится любых близких отношений. Так что в этом деле мне придется полагаться на твое хладнокровие репортера.

– О, у меня очень горячая кровь, уверяю вас! Никто не переживает за обездоленных или несчастных больше меня. Но когда я играю роль, проводя свои журналистские расследования, которые американская пресса почему-то называет «детективными», я подавляю естественную способность к состраданию. Как вам удалось понять, кто я на самом деле? Я чем-то себя выдала?

Ее губы дрогнули в некоем подобии усталой улыбки. Она поднялась как старуха, опираясь руками на стол, и заковыляла к своей спальне. Вскоре она вернулась, неся с собой стопку писем и небольшой томик, которые швырнула на стол:

– Чем ты себя выдала? Своей бойкой маленькой книжицей о добровольном лишении свободы.

Я лишь моргнула, узнав усыпанную гирляндами цветов обложку моей книги «Десять дней в сумасшедшем доме», по двадцать пять центов за экземпляр и с именем автора на самом видном месте: Нелли Блай.

– Внутри напечатана твоя фотография, – сказала она, – вместе с красочным повествованием о том, как тебя заставляли принимать ледяные ванны или сидеть по четырнадцать часов кряду на жесткой скамье, запрещая при этом даже разговаривать. Сотрудники Пинкертона держат меня в курсе событий в Америке. Агентство обратило внимание на твой тайный отъезд в Париж и попросило приглядеть за тобой, не сомневаясь, что рано или поздно ты откопаешь что-нибудь сенсационное.

– Я собиралась написать «Десять дней в парижском борделе», – призналась я. – Но никак не ожидала столкнуться с двойным убийством!

– А я не ожидала столкнуться с двойным похищением.

Ее реплика заставила меня замолчать, а меня немногое может заставить замолчать. Я теребила кисточки скатерти, не зная, что сказать, – непривычное для меня состояние.

Всем своим существом я стремилась последовать за Шерлоком Холмсом в Лондон на поиски Джека-потрошителя. События в Париже выглядели слишком бессвязными, слишком запутанными, чтобы я могла охватить картину целиком. Я сомневалась, что даже Ирен Адлер Нортон при всех ее талантах и отчаянной заинтересованности в исходе операции сможет прийти к какому-либо ст́оящему заключению.

И все же… Шерлок Холмс прав. Покинуть эту женщину в такой момент будет непростительно, хоть я и не привыкла, чтобы обстоятельства чужой жизни ограничивали мою свободу.

– Ты же понимаешь, что, если ты останешься со мной, у тебя получится намного более увлекательная история, – мягко добавила Ирен.

Я подняла на нее взгляд, отчаянно краснея:

– Это не единственное, что меня беспокоит.

– О, ты неутомимая маленькая ищейка в облике хорошо воспитанного спаниеля, и именно такой ты мне сейчас и нужна, Пинк. Ведь чаще всего ты пользуешься именно этим именем? Лучшая ложь – крупица правды, преподносимая как драгоценный камень в фальшивой оправе. Я знаю, что американские «Отважные женщины-журналистки» пишут под псевдонимами.

– Меня зовут Пинк, – подтвердила я. – И всегда так звали, да и сама я привыкла называть себя Пинк. Настоящее имя: Пинки… Элизабет… Джейн… Кокрейн.

Она кивнула и стала перебирать принесенные из спальни письма, раскладывая их перед собой на столе, словно карты Таро, способные предсказать будущее. Я содрогнулась, когда увидела, что все послания были от Годфри.

– Вопрос в том, – начала Ирен, – собирались ли последователи этого или другого похожего культа в Уайтчепеле прошлой осенью. Вопрос также в том, участвовал ли в оргиях Келли или один из других подозреваемых в преступлениях Потрошителя.

– Лунатики в Уайтчепеле? Вряд ли: англичане не питают слабости к странным религиозным культам.

– Верно, всех лунатиков они спровадили в Америку два столетия назад.

Проблеск обычного для Ирен остроумия обрадовал меня.

– Религиозных маньяков можно встретить среди представителей любого народа, – продолжала она, – даже среди британцев. Кроме того, власти Лондона с самого начала подозревали, что убийцей окажется кто-то вроде Келли. Обитатели Уайтчепела и бедные иностранцы, бывает, объединяются, чтобы практиковать странные обряды.

– Париж – не Лондон.

– Нет. Но ведь Париж в последние дни сам не свой.

– Сам не свой? – Я подумала, что разум примадонны все еще пребывает в замешательстве, да и кто стал бы ее винить?

– Именно, – настаивала Ирен. – Подумай сама! Всемирная выставка привлекла в сердце Парижа из самых разных земель тысячи людей: тех, кого большинство парижан при обычных обстоятельствах посчитало бы дикарями. Неужели ты думаешь, что грубые совокупления и жестокие увечья, свидетелями которым мы стали прошлой ночью, никогда не случались раньше? Что резня, устроенная Джеком-потрошителем в Уайтчепеле, беспрецедентна? Попроси меня как-нибудь, когда будешь чувствовать себя особенно сильной, рассказать тебе о брачном обряде арабских невест, описанном бесстрашным исследователем сэром Ричардом Бёртоном. Ритуальные увечья, о которых он рассказывает, очень похожи на те, что мы видели у жертв в Париже. Вспомни, что пишет Крафт-Эбинг: преступления на почве страсти происходили и происходят повсеместно, во все времена, и их жертвами становятся не только женщины и дети, но иногда даже мужчины.

Пока я сидела молча, переваривая ее слова, Ирен вытащила письма из конвертов, так медленно и осторожно, как будто они были написаны не на бумаге, а на тончайшем хрустале. Меня обожгла мысль, что ее муж может быть мертв, а не просто похищен. Неужели передо мной сидит вдова, перебирающая милые сердцу воспоминания?

Она с головой погрузилась в собственный мир, скользя взглядом то по одной странице, то по другой. Я не осмеливалась заговорить.

– Вот, – вдруг произнесла примадонна. – Я так и знала, что здесь кое-что есть. В письме, адресованном Нелл…

Ее голос снова затих. Я ждала.

И вдруг она начала читать вслух сильным, ровным голосом, будто со сцены:

– «Также я подумал, что тебе будет очень интересно, что некоторые люди здесь верят, будто наш друг Голем вновь воскрес.

На этот раз его предполагаемое появление всколыхнуло еще больше волнений, чем раньше, потому что люди приписывают этому бездушному чудовищу чрезвычайно кровавое убийство.

Конечно, мы с тобой (как и несколько других участников той истории) знаем, что предыдущее появление Голема таило в себе совсем не то, что предполагают все остальные, поэтому совершенно неправдоподобно, чтобы эта средневековая легенда пробудилась, дабы снова сеять ужас в сердцах местных жителей». Это важно, – сказала напоследок Ирен.

– Я не знакома с вашим Големом.

– Тебе повезло. Это гигантский человек из глины, существо без души, слепленное отчаявшимся раввином в надежде защитить свой народ от нападений: так говорится в старинной легенде пражских евреев. Как и все чудовища, созданные ради благой цели, Голем вышел из повиновения и стал угрожать тем, кого призван был защищать, пока раввин не вытащил у него изо рта бумагу с заклинаниями, таким образом «убив» монстра.

Я пожала плечами.

– Неужели нечто подобное происходит и здесь? – задумалась Ирен, в который раз отвлекшись. Несмотря на проблески былой живости и остроумия, она все еще казалась выжженной дотла случившимся несчастьем.

– В письме упоминается «чрезвычайно кровавое убийство», – заметила я.

– Именно. А Годфри выманили из Праги. Очевидно, в городе ведется расследование. У меня там есть… высокопоставленные знакомые. Туда нам и следует направиться в первую очередь.

– В Прагу?! – воскликнула я. – Но это на другом конце мира от Лондона и Парижа. Вы поедете туда из-за одного только упоминания об убийстве?

– Не только. Видимо, у меня там есть враги. Шерлок Холмс был прав: моя деятельность здесь, в Париже, привлекла внимание некоего человека, который управляет злодеяниями куда более масштабными, чем самое страшное из убийств. Нет сомнений, что смысл послания об исчезновении Годфри очень прямой и очень личный. А вот с пропажей Нелл все не так ясно.

– Ее наверняка похитил Келли. Он сбежал прошлой ночью, а вместе с ним – еще несколько членов группы.

– Она могла быть схвачена человеком, не имеющим никакого отношения к культу, – возразила Ирен. – Эта часть выставки была плохо освещена и безлюдна.

– Ее могли поймать… цыгане. – Я цеплялась за соломинки.

– Да, могли, – с серьезным видом согласилась Ирен. – Они народ кочевой, а мне кажется, что корни нашего дела уходят глубоко во многие эпохи и страны. Еще я думаю, что нас в течение некоторого времени «пасли». Кто бы ни стрелял у собора Парижской Богоматери, надо выяснить, пытался ли он отпугнуть нас от катакомб, или же, наоборот, подталкивал к ним.

– Он?

– Сомневаюсь, что в заговоре участвует Энни Оукли, однако мне известен один серьезный охотник, кому хватило бы наглости и мастерства выстрелить из ружья в кромешной тьме ночного Парижа. И кто запросто пристрелил бы нас, если бы только захотел.

– Мне это не нравится!

– Пусть Шерлок Холмс отправляется на запад, в переулки Уайтчепела. Я же чувствую соль Балтийского моря, которую несет ветер с востока, Пинк… – Ирен запнулась. – Мне не стоит называть тебя «Нелли», чтобы ненароком не выдать.

Ей не стоило называть меня «Нелли», потому что при звуках этого имени она каждый раз будет вспоминать о своей пропавшей подруге. Я кивнула и заметила, что тьма, поселившаяся в глазах примадонны, немного отступила.

– Необходимо, чтобы Буффало Билл осмотрел место, где в нас стреляли, – сказала Ирен. – Также нужно узнать, нашел ли Красный Томагавк ту повозку, следы которой они обнаружили. Инспектор ле Виллар поможет нам, как и Ротшильды. У нас есть кое-какие средства. Без сомнения, найдутся и другие ресурсы. И ты будешь надежным союзником, я в этом уверена. – Она выдавила бледную улыбку. – Полагаю, я могу попросить тебя записывать все, что потребуется?

С тяжелым сердцем я кивнула.

Новый план скорее напоминал детскую сказку с призрачной надеждой на счастливый финал. Но что мне оставалось делать?

Я открыла блокнот и записала все шаги, которые только что перечислила Ирен.

Для меня картина была ясна. Я могла последовать за Шерлоком Холмсом в Лондон, несмотря на его запрет и возражения Ирен Адлер Нортон, а также риск быть арестованной за проституцию. Либо же я могла сопровождать примадонну по всей Европе в поисках потерянных ею близких. В глубине души я не сомневалась в результатах этих поисков: и Годфри, и Нелл скорее всего уже мертвы. Мы добьемся лишь одного: окажемся в совершенно противоположной стороне от убийцы, который однажды должен будет ответить в суде за преступления Джека-потрошителя.

Эпилог

Ящик вампира

Так как в трюме стояли одни только деревянные ящики, то и не оказалось никаких подозрительных углов, где бы мог спрятаться человек.

Корабельный журнал «Дмитрия» (Брэм Стокер. Дракула)

Темнота.

Движение.

Тошнит.

Я плыву на корабле-панораме.

Шаги приближаются!

Нет.

Я стараюсь подняться. Выбраться. Упираюсь в деревянную стенку.

Темно. Совершенно темно.

Сундук.

Я в сундуке. Господи помилуй!..

Я сойду с ума.

Если прежде не умру от тошноты.

Протягиваю руки.

Снова упираюсь в преграду. Я лежу на какой-то грубой материи. Тьма приобретает форму ящика длиной не выше моего роста и чуть шире плеч, не более.

Гроб.

Я сойду с ума.

Если прежде не задохнусь.

Но я дышу.

Спокойно. Надо сохранять спокойствие!

Карманы.

Ткань обернута вокруг меня, возможно, для того, чтобы я не могла двигаться и шуметь.

Под пальцами я чувствую шерстяную материю юбки.

Правой рукой мне удается нащупать острые брелоки на цепочке-шатлене, а левой – корешок записной книжки.

Кажется, я невредима, хотя точно помню, что оказалась в загребущих руках безумца с глазами мертвого дьявола.

Желудок скручивает узлом. Как же мне плохо.

Я сойду с ума.

Если прежде не захлебнусь в собственной рвоте.

Может, удастся забраться пальцем в карман.

Ага!

Может, удастся добраться до миниатюрного ножичка на цепочке, и тогда я смогу проковырять отверстие в деревянной стенке и впустить внутрь немного света. Когда-нибудь.

Я сойду с ума, я не в состоянии дышать в темноте, зажатая со всех сторон!..

Ящик двигается, меня куда-то везут. У кого-то есть план на мой счет.

Ирен! Она придет в ярость.

Она будет искать меня.

Но меня куда-то везут в ящике – по земле или по воде? Куда-то далеко.

Я сойду с ума, если меня сейчас же не выпустят отсюда.

Но… наваливается сон. Неестественный сон. Я страшусь его. Я приветствую его. Во сне я не сойду с ума.

С неимоверным усилием я нахожу прорезь кармана и просовываю внутрь палец.

Пусть я сойду с ума, но запишу все происходящее в подробностях при первой же возможности.

Послесловие

Причина, по которой я медлила с выпуском этого материала, в равной степени научного и художественного, должна быть очевидна вдумчивому и внимательному читателю.

Я могла бы сослаться на огромное количество материала. Дневник Пенелопы Хаксли, который был начат в юности и велся на протяжении всей невероятно долгой жизни (написанный при этом в неторопливом и вычурном стиле девятнадцатого века), состоит из множества рукописных томов. (В связи с этим не могу не упомянуть бисерный, похожий на паутину почерк мисс Хаксли. Неудивительно, что она нуждалась в очках, хотя я подозреваю, что именно близорукость явилась причиной такого почерка.)

Я могла бы обратить внимание читателя на то, что истинные ученые вроде меня, исследуя неразведанные ранее территории, обязаны составлять подробные карты местности, прежде чем приступить к написанию путеводителей для широкого круга туристов. Мне же пришлось изучить и сопоставить в логической последовательности не только ранее неопубликованные дневники мисс Хаксли, но и обнаруженные недавно фрагменты личных записей Пинк, а также обрывки заметок анонимного «наблюдателя».

Однако сколь огромна ни была вставшая передо мной задача, не она послужила причиной задержки. Я должна признаться, что изучаю дневники Хаксли в хронологическом порядке. Поэтому я не менее своих читателей удивлена тем, что открывают и еще откроют перед нами новые тома. А принимая во внимание словоохотливость мисс Хаксли, они преподнесут нам еще немало сюрпризов.

В ходе кропотливого исследования я пришла к заключению, что все детали жизни хорошо известных лиц, упомянутых в настоящем повествовании, совпадают с уже доступными широкой общественности фактами их биографий и привычек. Хотя истина заключается в том, что их точное местонахождение в течение второй половины мая 1889 года не всегда возможно определить со всей достоверностью.

Существует, однако, запись о том, что принц Уэльский являлся клиентом известного парижского заведения мадам Келли, где пользовался сложным siège d’amour, созданным лично для него мастером M. Субрие в 1890 году. Данное ложе, возможно, заменило кресло, оскверненное в ходе событий, которые описаны в дневнике мисс Хаксли. Видимо, после происшествий 1889 года принцу пришлось сменить как краснодеревщика, так и излюбленный бордель.

Рассказ мисс Хаксли о Нелли Блай совпадает с документально подтвержденными событиями в жизни семьи последней, а также с деталями ее профессиональной карьеры. Хотя она и опубликовала немало статей в газете «Нью-Йорк уорлд» весной 1889 года, ей хватило бы энергии и авантюрного духа (да и телеграфная связь в то время была достаточно развита), чтобы ускользнуть в Европу, охотясь за новой сенсацией, какой мог стать репортаж о легальных борделях Парижа. Также она вполне могла провести некоторое время в Лондоне предыдущей осенью, во время активной деятельности Джека-потрошителя.

Известно, что 16 мая 1889 года принц Уэльский вместе с Буффало Биллом и его шоу «Дикий Запад» участвовал в официальном открытии Всемирной выставки. А вот о Красном Томагавке сохранилось совсем немного свидетельств: к сожалению, в тот период действия коренных американцев редко становились предметом интереса и еще реже документировались.

Что же касается деталей, относящихся к работе Джека-потрошителя и к подозреваемым по этому делу, все материалы естественно – или, скорее, неестественно – были зафиксированы и проанализированы тысячи раз. Драпировщик Келли действительно состоял в списке подозреваемых и сбежал в Париж сразу же после заключительного убийства в Уайтчепеле.

Учитывая чрезвычайные события и теории, изложенные в указанных впечатляющих свидетельствах, я решила сделать шаг назад и приготовиться к тому, чтобы принимать и отражать огонь критики тех читателей этого и последующих томов, которые подвергнут сомнению правдивость изложенных в них фактов. «Красный замок», который будет опубликован далее, изобилует еще более поразительными откровениями. Необходимость изучения и тщательной проверки всех описанных событий, не говоря уже об объеме материала, не позволяют мне представить всю историю в одном томе.

Мне представляется уместным закончить работу над первой частью дилогии на границе тысячелетий, хотя и по этому вопросу ученые готовы поспорить и уже спорят. Впрочем, вскоре они оставят свои разногласия еще на одну тысячу лет.

Я подозреваю, однако, что дебаты о деле Джека-потрошителя будут бушевать и тогда.

Фиона Уизерспун, доктор наук

5 ноября 2000 года

Благодарности

Автор во многом обязана неоценимой помощи Дельфин Кресье-Синьяль, профессора Амьенского университета, и ее коллеги Тьерри Мелана, основателя французской шерлокианской научно-исследовательской организации – Центра исследований холмсианы и Викторианской эпохи (http://www.crhv.org).

Благодаря нынешним чудесам электронной почты и Всемирной паутины оба они изучили как современный, так и старинный Париж, предоставив мне изображения топографии и уличных сценок Города Огней конца XIX века.

Дельфин также прочла роман в рукописи, обеспечив мне поддержку, поиск информации и разъяснение тонкостей французской фразеологии.

Если какие-либо из особенностей не соблюдены, это продиктовано лишь традицией обращения англичан с французскими словами или стремлением автора привнести в текст некоторую литературную вольность во имя большей художественности романа.

Дельфин и Тьерри столь упорно и неутомимо разыскивали следы конкретных названий улиц и фактов истории, что произвели бы впечатление на самого Шерлока Холмса.

Также благодарю обоих моих соратников за предоставление мне почетного членства в Центре исследований холмсианы и Викторианской эпохи. Я счастлива, что в конце романа «Доброй ночи, мистер Холмс!» решила переселить Ирен Адлер из Лондона в Париж, где ее так тепло приняли и где книги о ней постоянно переиздаются.

Кроме того, чрезвычайно полезной оказались Барбара Питерс из книжного магазина «Ядовитое перо» (Скотсдейл, Аризона) и Август Пол Алески-младший, исследователь загадки Джека-потрошителя из книжного магазина «Сыщики всех веков» (Форест-парк, Иллинойс). Я глубоко признательна им за помощь.

Кэрол Нельсон Дуглас

Примечания

1

Рассказ цитируется в пер. Н. Войтинской. – Здесь и далее примеч. пер.

2

В оригинале игра слов: good – god, evil – devil.

3

В оригинале игра слов: god – dog.

4

Пер. И. Анненского.

5

Персонаж рассказов середины XIX века, цирюльник, который убивал своих клиентов.

6

Пер. Н. Вуля.

7

Имеется в виду Эйрена, богиня мирной жизни в древнегреческой мифологии.

8

Вилма (Вильгельмина) Неруда-Норман (1839–1911) – скрипачка чешского происхождения.

9

Прозвище французской актрисы Сары Бернар.

10

Альфред Теннисон (1809–1892) – английский поэт викторианской эпохи.

11

Пер. М. Стоговой.

12

Прозвище Флоренс Найтингейл (1820–1910) – британской сестры милосердия и общественного деятеля, которая по ночам обычно обходила палаты больных с лампой в руках.

13

Черный аббат (фр.).

14

Например, Дом инвалидов – L'hôtel national des Invalides (фр.) – служит музеем и военным некрополем.

15

Здесь: мишура (фр.).

16

1 фут – около 30 см.

17

Джеймс Уистлер (1834–1903) – англо-американский художник, мастер живописного портрета в полный рост.

18

Pink (англ.), rose (фр.) – розовый.

19

Дом терпимости (фр.).

20

Пер. Р. Гальпериной.

21

Имеется в виду представитель королевской фамилии Великобритании.

22

Намек на поэму «Базар гоблинов» английской поэтессы Кристины Джорджины Россетти (1830–1894), сестры Данте Габриэля Россетти.

23

Здесь: футляр для иголок (фр.).

24

Руджеро Леонкавалло (1857–1919) – итальянский композитор.

25

«Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет» (У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт II, сцена 2, пер. Т. Щепкиной-Куперник).

26

В оригинале рифма well-Nell.

27

В трагедии английского драматурга Джона Уэбстера (1578–1634) повествуется о жестоких и разнузданных нравах двора времен Медичи.

28

Бедный квартал Лондона.

29

Балаклавское сражение (1854) – эпизод Крымской войны, в котором британцы понесли большие потери.

30

Битва при Майванде (1880) – одно из главных сражений Второй англо-афганской войны.

31

Зона освоения Дикого Запада.

32

Дом свиданий (фр.).

33

Патриотическая песня, традиционно исполняется во время торжеств.

34

Входите (фр.).

35

Пер. С. Соловьева.

36

Персонажи традиционного английского уличного театра кукол.

37

1 дюйм – 2,54 см.

38

Чарльз Фредерик Ворт (1825–1895) – знаменитый французский кутюрье британского происхождения, шил платья для королевских семей и дам высшего света.

39

Памятник средневекового искусства, вышитое льняное полотно, датируемое концом XI века.

40

Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) – ирландский писатель, автор классических рассказов о привидениях.

41

Прозвище (от крестильного имени Альберт) Эдуарда VII (1841–1910), короля Великобритании с 1901 года.

42

Закрытое общество вольнодумцев из либеральных кругов аристократии Англии и Ирландии XVIII века под девизом: «Делай что желаешь».

43

Александр-Жан-Батист Паран-Дюшатле (1790–1836) – французский врач-гигиенист.

44

Мелкая французская монета.

45

Измененная фраза из комической оперы Гильберта-Салливана «Микадо».

46

Rouge – «румяна» и «красный цвет» (фр.).

47

Отсылка к названию парижского кабаре «Мулен Руж».

48

Здесь и далее цитируется рассказ А. Конан Дойла «Скандал в Богемии».

49

Всемирная выставка (фр.); universal exposition (англ.).

50

Пер. М. Орловой.

51

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, автор воспоминаний «Жизнь Сэмюэла Джонсона» об английском литературном критике.

52

Открытка Дерзкого Джеки – одно из посланий, полученных полицией Лондона в 1888 году якобы от Джека-потрошителя.

53

1 фунт – 0,454 кг.

54

Валькирия, героиня скандинавского эпоса.

55

По христианскому преданию, во время правления Нерона в Риме апостол Петр был распят вниз головой.

56

Томас де Торквемада (1420–1489) – основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор.

57

Складной саквояж, нечто портативное (фр.).

58

Чарльз Уоррен (1840–1927) – британский военный, археолог и полицейский офицер, более всего известен своим участием в расследовании убийств, совершенных Джеком-потрошителем.

59

В одном из писем полиции преступник упомянул, что уничтожает шлюх.

60

Британский еженедельный журнал юмора и сатиры, издававшийся с 1841 года.

61

Ричард Д'Ойли-Карт (1844–1901) – английский антрепренер, основатель театра «Савой», где ставились все комические оперы Гильберта и Салливана; труппа его имени исполняет их до сих пор.

62

Героиня шутливого стишка, напечатанного в 1805 году в книге «Песни для детской».

63

Один на титулов Макбета в одноименной трагедии У. Шекспира.

64

«И эта мысль нас в трусов превращает» – строка из монолога Гамлета одноименной трагедии У. Шекспира (пер. Н. Гнедича).

65

Ричард Фрэнсис Бёртон (1821–1890) – британский путешественник, писатель, лингвист, дипломат, автор первого перевода «Тысяча и одной ночи» и «Камасутры» на английский язык.

66

Лилли Лэнгтри (1853–1929) – знаменитая английская певица и актриса, также известна под прозвищем Джерсийская Лилия.

67

«Половая психопатия».

68

Рукописная книга, содержащая четыре Евангелия и созданная кельтскими монахами примерно в 800 году.

69

Любовь моя (фр.).

70

Ядовитое растение.

71

«Се человек!» (лат.), Иоанн 19: 5.

72

Буквально: девочки радости, удовольствия (фр.).

73

А. Конан Дойл. Долина страха (пер. И. Бернштейн).

74

Симфония № 8 австрийского композитора Ф. Шуберта.

75

Персонажи стихотворения из книги Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

76

Реплика Алисы из книги Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

77

Здесь и далее цитируется в пер. Н. Вигдорчика и Г. Григорьева.

78

Эллен Терри (1847–1928) – английская театральная актриса, многолетняя партнерша Генри Ирвинга.

79

Упаковщик (англ.).

80

А. Конан Дойл. Знак четырех (пер. М. Литвиновой).

81

В еврейской средневековой традиции – человекоподобный монстр, лишенный дара речи, созданный из глины и оживленный посредством магических заклинаний.

82

Ложе любви (фр.).

83

Графство в Англии.

84

Остров в проливе Ла-Манш, принадлежащий Великобритании.

85

На острове Джерси в проливе Ла-Манш, родине актрисы Лилли Лэнгтри, также была выведена одна из самых старых и известных пород скота – джерсийская корова.

86

Американка, стрелок из шоу Буффало Билла, прославившаяся своей меткостью.

87

В оригинале игра слов: well-Nell; think-Pink.

88

Комбинация пяти старших карт одной масти в покере.

89

Название военного флота Испании, безуспешно вторгшегося в Англию в 1588 году.

90

Имеется в виду Жан де Бребёф (1593–1649) – иезуитский священник, защитник гуронов, замученный в ходе их племенной войны с ирокезами.

91

Марта Джейн Каннари Бёрк (1852–1903) – скаут американского фронтира, участница шоу «Дикий Запад».

92

Очень печально (фр.).

93

Юная девушка (фр.).

94

Какой (фр.).

95

Блошиный рынок (фр.).

96

Разумеется, мадемуазель (фр.).

97

Заведение. Да, мадемуазель (фр.).

98

Ложе. Любовное. Для моего заведения (фр.).

99

Могу! Такое возможно. Это правда (фр.).

100

Лиллиан Рассел (1860–1922) – американская певица и актриса.

101

Спасибо, мадемуазель (фр.).

102

Нет-нет (фр.).

103

Отец (фр.).

104

Здесь и далее цитируется в пер. Н. Сандревой, А. Хохрева.

105

Ну разумеется (фр.).

106

Парижский музей восковых фигур.

107

Уильям Моррис (1834–1896) – британский художник, декоратор, издатель.

108

«Братец Якоб» – широко известная детская песенка.

109

Французский суп из нескольких сортов рыбы и морепродуктов.

110

Евреи (фр.).

111

Это такие люди (фр.).

112

Боже мой! (фр.)

113

Что… не будут обвиненными… зазря (фр.).

114

Собаках и дыме (фр.).

115

Строка из сонета Эммы Лазарус «Новый Колосс», выгравированного на табличке внутри статуи Свободы (пер. В. Кормана).

116

«Богатое кафе», «Английское кафе», «Золотой дом», «Парижское кафе» (фр.).

117

Жюль Шере (1836–1932) – французский художник, один из основоположников современного плаката.

118

Ангел-хранитель, который ведет запись всех дел и поступков подопечного.

119

От слова «ghoul» – вампир, вурдалак (англ.).

120

А. Конан Дойл. Человек с рассеченной губой (пер. М. и Н. Чуковских).

121

Иллюстрированная рукопись XV века.

122

Длинное двубортное пальто, часто с поясом и накидкой.

123

Традиционная красно-черная клетка.

124

Цитата из петиции против возведения башни, подписанной А. Дюма-сыном, Ш. Гуно, Г. де Мопассаном и другими деятелями искусства.

125

«Рядом с милой» – популярная французская песенка.

126

Пират из романа Р. Л. Стивенсона «Остров сокровищ».

127

Хладнокровие (фр.).

128

Остановитесь (фр.).

129

Библейский персонаж (Быт. 19: 26); обернулась на горящий Содом и превратилась в соляной столб.

130

В античном театре – божество, появляющееся в развязке спектакля при помощи специальных механизмов.

131

«История столетия» (фр.).

132

Одно из названий абсента, популярного среди французской богемы в конце XIX века.

133

Уайтхолл – нарицательное имя британского правительства; Виндзор – летняя резиденция английских королей.

134

Псевдоним Элизабет Джейн Кокрейн (1864–1922) – американской журналистки, писательницы, предпринимателя.

Content

Кэрол Дуглас
Черная часовня

От редактора

Действующие лица

Вступление

Глава первая Однажды в Париже

Глава вторая Однажды во Франции

Глава третья Нелл и ночные посетители

Глава четвертая Дом, немилый дом

Глава пятая Черный аббат

Глава шестая Братец Жак, вы спите?

Глава седьмая Женщина-загадка

Глава восьмая Зовите ее Мадам

Глава девятая Нечаянная встреча

Глава десятая Через край

Глава одиннадцатая Королевская улица

Глава двенадцатая Семейное сходство

Глава тринадцатая Проказы королей

Глава четырнадцатая Цыганская доля

Глава пятнадцатая В розовых тонах

Глава шестнадцатая Жак-потрошитель

Глава семнадцатая Кошмарная башня

Глава восемнадцатая Неаппетитное меню

Глава девятнадцатая Передвижной праздник

Глава двадцатая Дурное семя

Глава двадцать первая Женщины Уайтчепела

Глава двадцать вторая Приговор Парижу

Глава двадцать третья Смертельное манит

Глава двадцать четвертая Морг обреченный

Глава двадцать пятая Танец с мертвецами

Глава двадцать шестая Двойная смерть

Глава двадцать седьмая Череп под кожей

Глава двадцать восьмая Оборотень в Лондоне

Глава двадцать девятая Заблудшая душа

Глава тридцатая Джек-потрошитель

Глава тридцать первая Грехи сына

Глава тридцать вторая Шерлок-разрезатель

Глава тридцать третья Затаив дыхание

Глава тридцать четвертая Девочки Буффало

Глава тридцать пятая О кушетках и пробках

Глава тридцать шестая Неоднозначная формулировка

Глава тридцать седьмая Три грации

Глава тридцать восьмая Послание издалека

Глава тридцать девятая Последнее танго в Париже

Глава сороковая Карта убийств

Глава сорок первая Французская связь

Глава сорок вторая Страшный экспонат

Глава сорок третья Календарь преступлений

Глава сорок четвертая Бумажный сообщник

Глава сорок пятая Всемирные радости и печали

Глава сорок шестая Выставка ужаса

Глава сорок седьмая Паранойя

Глава сорок восьмая Пленных не брать

Глава сорок девятая Потерянная невинность

Глава пятидесятая Решение

Эпилог Ящик вампира

Послесловие

Благодарности

Примечания