Пётр Разуваев

Путь самурая

© П. Разуваев, 2011

© ООО «Астрель СПб», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Предпоследний летний день 1997 года выдался особенно жарким и душным, и даже наступивший вечер не принёс Парижу долгожданного облегчения. Зыбкая, плывущая духота поднялась с поверхности Сены, плотным покрывалом легла на площадях, заполнила узкие центральные улочки и просторные бульвары.

В этот поздний час на Place Vendome царило спокойствие, уже не нарушаемое голосами вездесущих туристов и досужих горожан, заглянувших в эти кварталы в поисках дорогой безделушки. Закрылись фешенебельные магазины, и лишь изредка мимо колонны, возвышавшейся над площадью, пролетали автомобили, унося прочь из центра респектабельных парижан, выбравшихся этим августовским вечером в один из множества ресторанов, расположенных по соседству. Покой и размеренность Place Vendome нарушались присутствием на ней группы людей, столпившихся неподалеку от входа в отель «Ритц». Постоянное движение, резкие перемещения с места на место, громкие разговоры и общее возбуждённое состояние сразу же выделяли эту компанию. Обвешанные фотоаппаратурой, суетливые и говорливые люди казались совершенно чуждыми, неуместными в этом царстве спокойствия и солидности. Было очевидно, что именно отель является целью для фотографов, но стоявшие у входа в «Ритц» высокие швейцары в ярко-красных с золотом ливреях одним своим видом удерживали суетливую орду на почтительном удалении.

Подойдя ближе, можно было расслышать отдельные фразы, доносившиеся из толпы репортёров: «…прилетели сегодня…», «…аэропорт Бурже…», «Вы слышали? Диана беременна!», «Ерунда…», «…свадьба…», «Конец ноября, не раньше…», «…англичане в шоке…», «…сто тысяч за плёнку с поцелуем…» и так далее и тому подобное.

Незаметно покинув своих коллег и отойдя на приличное расстояние, средних лет мужчина, с ног до головы увешанный профессиональной фототехникой, внимательно огляделся. Убедившись, что за ним никто не последовал, он вытащил из кармана «разгрузочного» жилета сотовый телефон, быстро набрал номер и закурил, прикрывая рукой огонёк зажигалки. Ответа не было долго, и лицо человека стало принимать раздражённое выражение. Наконец, услышав знакомый голос, он заговорил, тихо и торопливо:

– Нильс? Чёрт возьми, где ты был? Тебе удалось узнать, как они поедут?

Ответ собеседника, очевидно, порадовал его, и мужчина довольно усмехнулся.

– Отлично. Плачу как договорились. Если получатся хорошие кадры – можешь рассчитывать на «Максим». Я ещё перезвоню тебе.

Позднее французская прокуратура напомнит фоторепортёру Фабрису Шасери о его переговорах с Нильсом Сежелем, владельцем небольшой автомобильной фирмы, накануне уступившей «Мерседес-280С» в лизинг отелю «Ритц». Но Эрве Стефан, судебный следователь, которому будет поручено расследование причин смерти Дианы Спенсер, бывшей принцессы Уэльской, никогда не узнает о том, что содержание каждого из четырёх звонков Фабриса Шасери сразу же становилось известно ещё одному человеку.

* * *

Несколько раз прослушав записанный разговор, мужчина потянулся и наконец-то позволил себе отвести взгляд от экрана ноутбука. Перехват телефонных звонков Шасери оказался не более сложным делом, чем вторая часть порученного ему задания. Проникнуть в компьютерную сеть Службы движения и отключить все видеокамеры, установленные на центральных улицах Парижа, для профессионального хакера, каковым являлся этот человек, было легче лёгкого. Сбросив наушники и подойдя к окну, он отодвинул шторы и усмехнулся, заметив пёструю кучку репортёров на противоположной стороне площади. Где-то там сейчас находился Фабрис Шасери и не подозревавший о той важной роли, которая отводилась ему в этой операции. Вернувшись к столу, человек набрал известный только ему номер и кратко сообщил:

– Автомобиль будет ждать у запасного выхода, на rue des Capucines. Цель поездки в XV районе. Думаю, их будут сопровождать семь-восемь папарацци на мотоциклах.

– Хорошо, – голос собеседника был намеренно искажён. – Вы сделали своё дело. Деньги уже переведены на известный вам счёт.

Услышав короткие гудки, человек за столом довольно улыбнулся и взялся за стоявшую на столе бутылку бурбона. «Теперь, имея такие деньги, с „делами“ можно будет покончить навсегда», – подумал он. Делая первый глоток, человек вдруг со всей ясностью представил себе райский уголок где-нибудь на Багамах или Гавайях… Отпуск, растянувшийся на всю оставшуюся жизнь. Его улыбка стала ещё шире, и он сделал ещё один глоток, затем ещё, наслаждаясь ощущением теплоты, разливающейся по всему телу.

Этот человек не мог знать, что уже завтра, на борту самолёта, совершающего рейс Париж – Каир, ему внезапно станет плохо, и сердце, никогда ранее не подводившее своего хозяина, остановится раз и навсегда. Египетский врач, внимательно осмотрев тело пассажира, придёт к выводу, что смерть была вызвана естественными причинами. Тяжёлый случай инфаркта. И никому даже в голову не придёт поинтересоваться личностью молчаливого темнокожего человека, занимавшего в салоне самолёта место рядом с покойным.

* * *

Хасан Саджи, молодой албанец, родившийся в Косово, но вот уже несколько лет проживающий во Франции, был чрезвычайно недоволен. Хасану не нравился его спутник, молчаливый человек неизвестной национальности, говоривший по-албански с сильным акцентом. Хасану не нравился автомобиль, подержанный «Фиат-Уно» белого цвета, за рулём которого он сейчас сидел. Но больше всего Хасану не нравился толстый американец, расположившийся на заднем сиденье, в окружении каких-то странных приборов. От американца несло застарелым запахом пота, он шумно дышал, поминутно поправляя сползающие с носа очки, а минуту назад он осмелился потребовать, чтобы Хасан выключил музыку. Этой американской свинье не нравились песни Абдель-Азиза эль-Мубарака! Конечно, Хасан, который за свои неполные двадцать пять лет успел два раза побывать в итальянской тюрьме и своими руками убил троих человек, не стал обращать внимания на жалкий лепет какого-то трусливого американца. Он даже хотел прибавить громкость, но что-то подсказало ему, что этого делать не стоит. Лицо молчаливого человека, сидевшего рядом с Хасаном, не выражало никаких эмоций, но почему-то молодому албанцу было не по себе от такого соседства. «Если бы не воля Аджима Гахи…» – думал Хасан, с невольным страхом вспоминая свирепые лица телохранителей своего босса. Аджим Гахи поклялся на Коране, что в случае малейшей провинности Хасана будет убит не только он сам, но и все члены его многочисленной семьи, рассеянной по всему краю Косово. И молодой албанец был уверен, что Гахи выполнит своё обещание.

Лежавший на коленях у молчаливого человека сотовый телефон разразился мелодией, показавшейся Хасану знакомой. Наверное, учитель пения ставил им эту пластинку в школе, много лет назад…

– Понял, – кратко ответил молчаливый человек и, убирая в карман телефон, приказал Хасану: – Вперёд. Они выезжают. Мы должны зацепиться за их машину не позднее чем на rue Cambon. – Обернувшись к американцу, он спросил: – У вас всё готово?

– Думаю, что… – Толстяк суетливо поправил очки, но молчаливый человек не дал ему договорить:

– Будет лучше, если ваша аппаратура сработает, – сказал он холодно, и этот холод показался американцу ледяным дыханием смерти.

«Боже, зачем я ввязался во всё это?» – уже в тысячный раз тоскливо подумал Джеймс Эйли, сотрудник одной из лабораторий Массачусетского технологического института. В течение многих лет он спокойно занимался проблемами воздействия инфразвуковых волн на деятельность человеческого мозга, до того самого дня, пока ему не было сделано предложение, показавшееся тогда Эйли очень и очень выгодным. «Провались они в преисподнюю, эти полмиллиона», – обречёно вздохнув, подумал американец и торопливо ответил:

– Не надо волноваться. Всё будет в полном порядке.

Повинуясь умелым рукам Хасана, белый «Фиат-Уно» рванул с места и устремился в сторону La Madeleine.

* * *

Выходя из лифта, Анри Поль машинально поправил очки. В последнее время глаза всё чаще стали ему изменять, и очки теперь приходилось носить даже на работе. Это да ещё язва желудка, заработанная во время службы в армии, были единственными неприятными моментами, иногда омрачавшими настроение заместителя шефа службы безопасности отеля «Ритц». Все прочие части тела работали замечательно, и за последние сорок минут Анри Поль имел возможность дважды в этом убедиться. Если бы не этот кретин – водитель, который должен был вести автомобиль молодого аль-Файеда… И как его угораздило заболеть в этакую жару? Испортить такой вечер!

«Потрясающая женщина!» – подумал Анри Поль в тот момент, когда двери лифта распахнулись. Довольная улыбка не успела сойти с его лица и была замечена Лораном Тюранжем, сотрудником службы безопасности, дежурившим в этот вечер. Тюранж и Анри Поль познакомились много лет назад, ещё в Иностранном легионе, и, когда у приятеля наступили трудные времена, Анри Поль лично рекомендовал его шефу отдела секьюрити.

– Тебя ждут, – предупредил Тюранж и, видя довольную улыбку на лице друга, поинтересовался: – Что, она всё так же хороша?

В отличие от других сотрудников, Тюранж был осведомлён о бурном романе, возникшем у Анри Поля с богатой вдовой шведского миллионера. Эта женщина уже месяц жила в отеле «Ритц» и услаждала месье Поля так, как это доступно лишь гуриям в райском саду мусульман. Вместо ответа Анри Поль с чувством поцеловал кончики своих пальцев и, подмигнув приятелю, быстро сбежал по ступенькам на первый этаж. Ещё спускаясь по лестнице, он заметил недовольное выражение на лице телохранителя Доди аль-Файеда, рыжего здоровяка со звучным именем – Тревор Рис Джонс. В ожидании отъезда телохранитель топтался возле поста безопасности, бдительно поглядывая во все стороны. Усмехнувшись, Анри Поль небрежно кивнул ему головой. Несмотря на общего хозяина (им обоим платил старший аль-Файед), один из них был французом, а другой – англичанином, и это решало всё. Сегодня за ужином Анри Поль, позабыв о своей язве, специально выпил два бокала «бордо». Исключительно ради того, чтобы досадить сидевшему напротив педантичному Джонсу. Месье Поль испытал истинное наслаждение, исподтишка наблюдая за недовольной гримасой, появившейся на веснушчатом лице англичанина. Правда, затем, уже в номере «гурии», после пылких объятий и расслабляющего массажа, он позволил себе ещё один бокал… Язва вела себя тихо, но Анри Поль чувствовал странную слабость и поймал себя на том, что, спускаясь по лестнице, едва не поскользнулся. «Ну, возможно, один бокал был всё же лишним», – неохотно признался сам себе француз, торопливо приближаясь к стоявшим возле дверей Диане Спенсер и Доди аль-Файеду. Заметив его, бывшая принцесса Уэльская, по своему обыкновению, мило улыбнулась, зато аль-Файед недовольно поморщился и, взглянув на часы, оправленные в золото, предупредил:

– Мы торопимся, Анри. Придётся ехать быстрее.

– Нет проблем, месье, – покладисто согласился француз и, с улыбкой проскользнув мимо Дианы и египтянина, выскочил на улицу. Открывая дверцу «Мерседеса», он машинально взглянул на часы. «Ноль часов, девятнадцать минут, отлично, в такое время Париж словно вымирает», – подумал он, привычно занимая водительское место.

– Полетим, словно ветер, месье, – сообщил он аль-Файеду, оборачиваясь назад. Молодой египтянин был в этот день необычайно задумчив, даже раздражён и на реплику Анри Поля ответил резким кивком головы.

– Не слишком отрывайтесь от земли, месье Поль, – улыбнулась Диана, в то же время чуть касаясь руки Доди, словно желая успокоить своего спутника.

– Репортёры, – сухо сказал Тревор Рис Джонс, усаживаясь на переднее сиденье и тут же пристёгиваясь ремнём безопасности. – На мотоциклах. Сзади.

В смущении отвернувшись от сидевшей позади пары, Анри Поль сразу же заметил в зеркальце появившихся в начале улице мотоциклистов.

– Замечательно! – Срывая «Мерседес» с места, француз даже засмеялся от удовольствия. – Сейчас папарацци узнают, как нужно ездить по Парижу.

Почти сразу ему удалось оторваться от основной группы репортёров, но двое или трое особенно упрямых мотоциклистов намертво вцепились в выбранную жертву, и Анри Полю никак не удавалось скинуть их со своего «хвоста». Вдобавок ко всему, уже на набережной, «Мерседесу» перекрыл дорогу тёмно-синий «Рено», тащившийся со скоростью древесной улитки. Сбросив скорость и едва не выругавшись от досады, Анри Поль заметил в зеркальце нагонявших его мотоциклистов и белый «Фиат-Уно», с тупым упрямством идущий на обгон. До тоннеля под мостом Альма оставалось не более сотни метров, когда «Рено», неожиданно рванувшись, ушёл далеко вперёд, и на его место вылетел юркий белый «Фиат», вновь загородивший дорогу «Мерседесу». Уже въезжая под мост, Анри Поль внезапно удивился, как-то вдруг осознав, что это он, Анри Поль, всегда считавшийся отменным водителем, не успел среагировать на резко изменившуюся ситуацию и самым дурацким образом выпустил из виду «Фиат»! Мелькнула ещё какая-то мысль, касавшаяся лишнего бокала вина, и уж совсем некстати в памяти француза возникло смеющееся женское лицо…

Это было подобно удару молнии. Француз ощутил внезапный, панический ужас и вслед за ним непереносимую головную боль; казалось, череп Анри Поля разлетелся на части, мгновенно онемели конечности, ослабли сфинктеры, сердце в его груди буквально взорвалось, и всё перед его глазами затянуло белой пеленой… Испуганный женский крик был последним звуком, который Анри Полю довелось услышать в своей жизни. Вильнув влево, «Мерседес» со страшным грохотом врезался в опору моста, ломая и круша своё металлическое тело и перемешивая его с беззащитными телами людей.

* * *

Позабыв о своих мотоциклах, восемь или девять человек с фотоаппаратами в руках рваным кольцом окружали развороченные останки «Мерседеса»; мерцали вспышки, летели в сторону пустые коробки от новых кассет, вставляемых в камеры, и вновь – вспышки, вспышки, вспышки… Из остановившегося на соседней полосе «Ауди» выскочил пожилой мужчина и, помедлив несколько секунд, с внезапной яростью бросился к разбитому автомобилю, кулаками пробивая себе дорогу сквозь ряды папарацци, не обращающих на него ни малейшего внимания. Лишь когда к этому человеку присоединились ещё несколько людей, оставивших свои автомобили, и послышался приближающийся с каждой секундой звук полицейской сирены, обезумевших от своей древнейшей профессии папарацци удалось оттеснить в сторону. В этой суете никто не обратил внимания на то, как изменилось поведение человека в чёрном глухом шлеме, одетого в поношенную кожаную куртку. Ещё секунду назад он вместе с другими репортёрами неистово метался рядом с разбитым автомобилем, и вот он спокойно подходит к своему мотоциклу, убирая в чехол фотокамеру. Прошло ещё мгновение, и нет уже в тоннеле ни этого человека, ни его мотоцикла. Впоследствии прокуратурой Парижа будут изъяты все фотографии, сделанные в ночь с 30 на 31 августа на месте аварии, в злосчастном тоннеле под мостом Альма. Но даже после многократных допросов всех участников этих событий судебному следователю Эрве Стефану так и не удастся установить личность фоторепортёра, одетого в чёрную кожаную куртку.

Вылетев из тоннеля, одинокий мотоциклист притормозил, остановился на мгновение и, утвердительно кивнув кому-то, вновь рванулся с места, уносясь прочь по набережной Сены. Сидевший в запаркованном поодаль тёмно-синем «Рено» молодой человек с облегчением вздохнул и, выбросив только что зажжённую сигарету, набрал номер на панели телефона.

– Подтверждение получено, – сообщил он, едва дождавшись, когда на том конце линии возьмут трубку. – Объект закрыт.

– Вы знаете, что делать, – ответил ему странный, до неузнаваемости искажённый голос. – Никаких следов, вам ясно?

Месяц спустя этот молодой человек скончается от передозировки наркотиков. Его тело будет обнаружено в туалете одной из лондонских дискотек. Английской полиции так и не удастся установить личность покойного.

Море внешне безжизненно, но оно

полно чудовищной жизни, которую не дано

постичь, пока не пойдёшь на дно.

Иосиф Бродский

Глава первая

Море исподтишка подглядывало за мной, оглаживая мелкие камешки пляжа, море удивлялось, море было взволновано. Я ловил на себе его настороженный взгляд, ощущал свежее, с привкусом соли и воли, дыхание. Но, даже вслушиваясь, помимо своего желания, в испуганный шёпот белопенных барашков, я не задавал вопросов и не желал слышать ответов. А море плутовало, ластясь к моим ногам, пока его глубины, полные загадок и тайн, торопливо скрывались под стайками игривых волн. Глупое, глупое море. Оно никак не могло понять, что мне не было никакого дела до его тайн и сокровищ. Прозрачная поверхность, блестящая, словно зеленоватое подвижное стекло; гладь моря, насквозь пронзённая острыми лучами солнца – вот что манило и радовало мой взгляд. В этот миг я ощущал себя единственным человеком на Земле, и мне было удобно и хорошо в этом одиночестве.

В сотый раз бессмысленно усмехнувшись, я достал из кармана пачку сигарет. Пусто. Смял, поискал взглядом урну. Не нашёл. Цепь закономерностей продолжала тянуться. Сегодняшнее утро началось с подгоревших тостов, а если день не задаётся, то обычно он не задаётся по всем правилам и до самого вечера. Молвив слово, само собой напросившееся на язык, взглянул на часы. Варкалось… Наверняка где-то поблизости пырялись хливкие шорьки, но они, как обычно, ловко и небанально прятались. Всем известно, что шорьки – это помесь барсука, ящерицы и штопора, вьющие гнёзда в тени солнечных часов и пожирающие сыр. С таким комплексом полноценности у шорьков просто не было другого выхода, кроме как прятаться на широком и пустынном пространстве Брайтон-бич. Всё, повторяю всё, было обыденно и знакомо. Великобритания. Брайтон. Начало весны одна тысяча девятьсот девяносто девятого года. Четыре часа пополудни. Время, когда пора уже варить обед.

Рыжий англичанин лет пяти от роду уже давно подкрадывался ко мне, изо всех сил стараясь остаться незамеченным. Судя по охотничьей повадке и огромному надувному молотку в руках, намерения у мальчика были самые паскудные, но его целеустремлённость подкупала, и я стоически дожидался, пока он не приблизится на расстояние удара. Даже послушно отвернулся, прикрывая глаза…

– Бобби! Будь так любезен, отойди от джентльмена! Разве ты не видишь: он вовсе не расположен с тобой играть!

Мама юного молотобойца вмешалась как раз вовремя. Сокрушённо вздохнув, рыжий Бобби одарил меня долгим и многообещающим взглядом и, волоча по каменистому пляжу свой молоток, отправился на поиски новой жертвы. Не менее рыжая мама Бобби, сидевшая за столиком в небольшом пляжном заведении «Fish and Chips», с улыбкой развела руками, словно бы говоря мне: «Не правда ли, он такой милый! Ну что я могу с ним поделать?» При этом её впечатляющих размеров грудь, обтянутая белой футболкой, всколыхнулась как-то особенно завлекательно и весело, мгновенно вышибив меня из душевного равновесия. Некоторое время я безуспешно пытался отодрать взгляд от тугих округлостей молодой англичанки, нахально подпрыгивавших на расстоянии десяти вытянутых рук от меня. А когда мне это всё же удалось, я буквально наткнулся на понимающий взгляд взрослой рыжей женщины, смотревшей на не менее взрослого мужчину, который отчего-то вёл себя как последний идиот. Взгляд этот был одновременно и оценивающим, и настороженным, кокетливым, любопытным, призывным и ещё чёрт знает каким. Пугающим он был, этот её взгляд! Криво улыбнувшись, я отвёл глаза и торопливо зашагал прочь по мелким камушкам пляжа, спеша удалиться как можно дальше от рыжего Бобби, от его надувного молотка, и в особенности от его грудастой и глазастой мамы. «Похоже, сэр, у вас давно не было женщины?» – ехидно поинтересовался кто-то, сидящий внутри меня. И я не нашёл достойного ответа этому паршивцу.

У меня действительно давно не было женщины. Прошло более полутора лет с тех пор, как мы расстались с Паолой, и за всё это время мне так и не повстречалась женщина, с которой хотелось бы познакомиться, а не переспать. Хотя вначале я честно пытался экспериментировать. Смутно помню какую-то Мишель, потом ещё была Сандра… Или Сара? Кроме безудержного кувыркания в постели, во всех этих знакомствах не было ни малейшего смысла, а сводить общение человека с человеком к сплошному «траху»… Оказалось, что для меня куда проще не общаться вовсе. Постепенно я пришёл к простой истине: чтобы как следует «любить» женщину, её нужно как минимум просто любить. А коль этого нет и не предвидится, то к чему тогда все эти трудности? Так в моей жизни осталась всего одна женщина, которая в данный момент трудилась на кухне, которая была расположена на первом этаже моего дома, который находился в самом центре города Брайтона, города, который построил Джек. Или Джон. Или они оба, но точно в пятницу. Больно уж улицы кривые.

Дом этот я купил сразу, не раздумывая и не сомневаясь. Пожилой, обильно потеющий агент повернул ключ в замочной скважине, дверь передо мной тихо распахнулась, и… Я ощутил себя всеми почитателями Диккенса и Джерома одновременно. Любовь к старой Англии била во мне ключом с самого детства, а этот уютный двухэтажный домик на Prince Albert Street воплощал буквально всё, что смог бы припомнить иностранец о туманном Альбионе. Здесь имелась гостиная со стенами, обшитыми морёным дубом, и большим камином в углу; светлая спальня на втором этаже, окна которой выходили в маленький ухоженный сад. Рядом со спальной комнатой был просторный кабинет с деревянными балками под потолком и старинной печкой, украшенной изразцами. Внизу, на первом этаже, размещалась большая ванная комната, где пол был выложен пентелейским мрамором, а в окно заглядывали чайные розы, растущие в саду. Рядом находилась небольшая комната, предназначавшаяся для прислуги, а чуть дальше по коридору – роскошная кухня с жаровней и прочими профессиональными вещами вроде огромного разделочного стола с небольшой раковиной посередине и газовой плитой на шесть конфорок. Кухню оборудовал бывший владелец этого дома, не то шеф-повар, не то просто большой любитель посидеть за обеденным столом, и мне даже в страшном сне не пришло бы в голову что-то здесь менять. Словом, в этом доме было всё, что нужно для тихого и не слишком дорогостоящего счастья.

Когда все формальности были улажены, а дизайнер интерьеров, которого мне пыталось подсунуть агентство, с позором изгнан, я столкнулся с Проблемой. Впервые в жизни у меня появился Свой Дом. Не казарма, не комната в ленинградской коммуналке и не парижская квартира на Avenue Foch, подаренная отцом, а Дом, который я выбрал для себя сам. Состояние домовладельца было непривычным, вопрос – сложным, и над всем этим стоило поразмыслить всерьёз. Так я и поступил. Приготовив к вечеру бутылочку «Lagavulin» и лёд, я развёл огонь в камине, поскольку до Брайтона лондонские запреты ещё не докатились, и, расположившись в кресле, доставшемся мне вместе с домом, крепко задумался.

Следующим утром я уже твёрдо знал, чего именно моей душеньке хочется. Ей хотелось: а) холодного пива, б) тарелку хаша и с) оставить в доме всё как есть, внеся улучшения на уровне замены кранов в ванной. Единственное, с чем я никак не мог примириться в этой стране, так это традиционная английская сантехника – два крана без единого смесителя.

Как говорил один мой приятель, главное – это принять решение, а потом придут рабочие и всё сделают. Я быстро нашёл в Лондоне не слишком модную строительную фирму, которая взялась привести мой дом в порядок, руководствуясь при этом моими требованиями, а не своим художественным вкусом. На следующий день прибыли рабочие, а ещё через пару часов чёрный «кэб» – традиционное британское такси, увёз меня в аэропорт Хитроу. Путь мой лежал в Японию, где в небольшом городке Харамати каждое лето проходил «Праздник охоты на диких лошадей». Детство и отрочество я провёл в Осаке и по настоянию старого Коцукэ-сан всегда участвовал в этом состязании. Один раз я даже умудрился выиграть первый приз. Мне тогда было тринадцать лет, и я на полном скаку первым заарканил дикого чёрного жеребца, опередив девятерых взрослых наездников. С тех пор прошло двадцать лет. Давно умер Ёсида Коцукэ, научивший меня бросать ременную петлю, скакать на лошади, стрелять из лука и многому, многому другому. Я не был в Японии семнадцать лет, но каждый год в поместье отца из Харамати приходили приглашения на имя «Уважаемого господина Дюпре». Слуги аккуратно складывали эти красивые конверты с выведенным чёрной тушью адресом на мой письменный стол, чтобы «уважаемый господин Дюпре» имел возможность лично ознакомиться со своей корреспонденцией, когда он в очередной раз удосужится посетить родительское гнездо. Лишь в этом году отец счёл нужным переслать приглашение в Брайтон. А ведь я намеренно не сообщал ему о своём новом местонахождении. Что ж, папа лишний раз продемонстрировал возможности своей службы безопасности.

Вернувшись в Брайтон через полтора месяца, я нашёл свой дом полностью пригодным к проживанию. Единственное изменение, не санкционированное мною, заключалось в биде, установленном в ванной комнате. Ничего смертельного в этом не было, но понять, на кой чёрт сдалось мне это биде, я самостоятельно так и не смог. Отловив шефа рабочих, рослого усатого мужчину в синем комбинезоне, который наблюдал за вывозом мусора, я задал мучивший меня вопрос. В ответ «прораб» задумчиво оглядел меня с головы до ног, засунул руки ещё глубже в карманы и, пожевав кончик длинного уса, заявил:

– У вас большая спальня, сэр. Я подумал, что вы когда-нибудь найдёте ей применение. И тогда без биде вам никак не обойтись, уж поверьте моему опыту.

Он отвернулся, потеряв ко мне всяческий интерес. Немного подумав, я решил смириться с настоящим. В конце концов, была бы вещь, а уж, как её использовать, я наверняка придумаю. Один мой знакомый, например, утверждал, что у биде крайне удобно чистить зубы.

Таким образом я стал домовладельцем. Для полного счастья мне не хватало только одного: с детства засевший в памяти светлый образ миссис Хадсон настойчиво требовал воплощения. В конце концов, кто-то же должен говорить мне по утрам: «Ваша овсянка, сэр!» Поразмыслив над этим, я позвонил мистеру Роджеру Л. Грину, потному агенту, торгующему недвижимостью, и рассказал ему о своей проблеме.

– Думаю, сэр, я смогу вам помочь, – ответил мистер Грин. – Тетушка одного моего знакомого как-то изъявляла желание устроиться экономкой у одинокого молодого джентльмена. Правда, вы не англичанин… Но ведь вы джентльмен, сэр?

Я подтвердил, что безусловно являюсь джентльменом, и через пару дней в мою гостиную вошла пожилая дама, совершенно, прямо-таки абсолютно не похожая на миссис Хадсон. Удостоив меня церемонного кивка, она молча обошла весь дом, недовольно сморщила нос при виде двух укиё-э работы Китагавы Утамаро, висевших на стенах гостиной, и, завершив обход, заявила:

– В это время года топить камин не принято, сэр. Я принимаю ваше предложение.

Так в моём доме появилась миссис Дакворт, экономка, чудная женщина с чудовищным характером и манерами викторианской леди. Помимо дикого количества недостатков у неё было три достоинства: она не мешала мне жить так, как мне хочется, она каждый день ровно без пятнадцати пять оставляла меня, чтобы до шести часов пить чай со сконами – излюбленными плюшками английских старушек, в заведении на Duke Street в компании своих подружек, и, наконец – миссис Дакворт не давала мне забыть о том, каким же ещё, в сущности, молодым и глупым джентльменом я являюсь. В данный момент моя экономка наверняка готовила свой фирменный торт, который в итоге каждый раз уносила домой нетронутым, и ждала меня к ужину, до которого оставалось ещё три часа.

Поднявшись на набережную, я в последний раз оглянулся на игривые морские воды и, расстегнув куртку, неторопливо двинулся в сторону East Street. Дувший с моря сильный ветер в городе был не так заметен, зато солнце припекало совсем по-весеннему, и очень скоро мне стало по-настоящему жарко. В другой раз я бы скинул куртку не задумываясь, но сейчас это было бы не совсем удобно. Согласитесь, что вид мужчины, прогуливающегося по тихому Брайтону с «Береттой 92F» в плечевой кобуре, не слишком обрадует окружающих. Хотя у меня, между прочим, имелось официальное разрешение на ношение оружия, добытое весьма непростым способом.

К дурной привычке не расставаться с пистолетом я вернулся два дня назад. Всё началось в пабе «Красный лев», куда я иногда заходил выпить маленькую пинту сидра. В разгар трудового дня узкий длинный зал был почти пуст, лишь несколько посетителей сидели на высоких стульях у стойки. Двое молодых людей заигрывали с румяной барменшей, мужчина в деловом костюме лениво цедил своё пиво, а у дальнего края стойки сидел человек в синих джинсах и линялой рубашке, надетой прямо на голое тело. Этот посетитель читал газету, и его лицо я видел лишь мельком, да и то вполоборота, однако оно сразу показалось мне знакомым. Вот только вспомнить, где именно я мог его видеть, мне никак не удавалось. Отсчитав три фунта и получив сдачу, я с бокалом сидра в руке направился в дальний конец зала и, проходя мимо мужчины с газетой, как бы случайно подтолкнул его плечом, одновременно уронив на пол несколько монеток. Фокус был старым как мир, но всегда срабатывал безотказно. Я нагнулся, бормоча извинения и поднимая упавшую мелочь. С шуршанием складывая газету и добродушно ухмыляясь, он спросил:

– Вам помочь, приятель?

– Нет-нет, не стоит, благодарю вас, – торопливо ответил я. И сразу поспешил отойти в самый дальний конец зала, где сел за столик так, чтобы оказаться спиной к этому доброхоту.

«Спасибо, „приятель“, – думалось мне, – и да спасут меня Боги от твоей помощи, потому что более короткого пути в ад я не знаю». Честное слово, в этот миг я искренне пожалел, что вообще вышел сегодня из дому. Этот рыжеватый, голубоглазый человек с бледным лицом и фигурой профессионального борца, спокойно пьющий «Guinness» в самом центре Брайтона и не скрывающий своего ирландского акцента, был не кто иной, как Патрик О’Каллагэн, которого я девять лет назад знал как бригадного генерала ВИРА – Временной Ирландской Республиканской Армии в Белфасте. Вот дерьмо, угораздило же меня так вляпаться!

В начале 1990 года, сразу после успешной ливийской командировки, я выехал в Северную Ирландию. Вряд ли руководство ПГУ КГБ знало о моей миссии. В те времена режим Горбачёва был более заинтересован в сохранении добрых отношений с Великобританией. Думаю, что это задание явилось следствием противоречий внутри КГБ, где в начале 90-х годов существовали две противоборствующие фракции. Одна группа стремилась удержать СССР от окончательного развала, другая тупо шла на поводу у Горбачёва и его компании. Наверняка меня посылали люди, противившиеся политике сближения с Западом. Возможно, они рассчитывали на мой провал. Доказанный факт участия сотрудника советской спецслужбы в операциях террористов мог бы надолго охладить отношения СССР и Великобритании. Точно лишь одно – я четыре месяца учил боевиков ВИРА управляться с телескопической осколочной гранатой AP FN «Телгрен» и попал в самую неприятную переделку в своей жизни. Оперативникам SAS (Special Air Service), которых честные католики ненавидели всеми силами своей души, удалось выйти на след О’Каллагэна. Группа спецназовцев взяла с поличным его группу, готовившую покушение на судью графства. Редко, но такие неудачи всё же случались. От потерь на войне страховки нет, поэтому руководство ВИРА было не слишком обеспокоено арестом своего генерала. Но вдруг произошло то, чего никто не ожидал: О’Каллагэн заговорил! Всю верхушку ВИРА в Белфасте взяли за одну ночь, но ещё в течение месяца по всей Северной Ирландии катилась волна обысков и арестов. Мне удалось избежать знакомства со спецкомандой SAS по чистой случайности. В ту ночь я принял радушное приглашение журналистки из Германии, вконец озверевшей от национального ирландского колорита. В Великобритании я считался корреспондентом французской TF-1, и белокурая немка отдалась мне как коллега коллеге, демонстрируя недюжинную сноровку и профессионализм. Ночь прошла в атмосфере дружбы и взаимопонимания, а в это время доблестные британские «томми» разыскивали меня по всему графству с автоматами наперевес.

В конце концов я сумел выбраться из Северной Ирландии, счастливо избежав тюрьмы «Мейз» или же скорой расправы специалистов из Херфорда. Моим бывшим коллегам по ВИРА повезло куда меньше: О’Каллагэн дал показания в суде, и все обвиняемые отправились в тюрьму на долгие годы. Оставшиеся на свободе члены боевых групп вынесли предателю смертный приговор, не имеющий срока давности. Более того, я лично читал в газетах, что им удалось привести приговор в исполнение, выследив О’Каллагэна в графстве Йоркшир, где его скрывали британские власти. В дом, где под охраной полиции проживал О’Каллагэн, врезалась машина, до отказа начинённая взрывчаткой. Обычная тактика ВИРА, в результате остаётся лишь светлая память о жертвах и свободное место для нового дома. И вот этот «невинно убиенный» сидит в трех шагах от меня, пьёт пиво и спокойно почитывает «Сан».

О мести я даже не помышлял. Среди осуждённых боевиков были вполне приличные ребята, с некоторыми из них я пил виски и играл в бильярд, получая от этого массу удовольствия. Но эти люди боролись за свои убеждения и получили то, что обычно достаётся проигравшей стороне. Всё было по-честному, без обмана. Меня это не касалось, но – О’Каллагэну всё равно надлежало умереть. Я его вспомнил, значит, он может вспомнить меня. А объяснять британской контрразведке причины, по которым я девять лет назад решил заняться боевой подготовкой членов ВИРА? Благодарю покорно, только этого мне не хватало. Приняв решение, я осторожно оглянулся, ожидая увидеть мирно сидящего у стойки О’Каллагэна… И обнаружил пожилого джентльмена, с видимым неудовольствием взирающего на мой светло-зелёный пиджак. Прошло не более минуты с того момента, как я толкнул ирландца, но этого времени оказалось достаточно, чтобы он буквально испарился из паба. В тот же день, вернувшись домой, я первым делом вытащил из сейфа пистолет, как следует почистил его и, как в былые времена, начал всюду таскать с собой.

Самое противное заключалось в том, что ирландец меня действительно узнал. Вчера, проходя мимо «Guinness Pub», расположенного в двух шагах от моего дома, я случайно заметил О’Каллагэна, мирно беседовавшего с барменом. Секунд тридцать понадобилось мне для того, чтобы оказаться внутри паба. Но увы, ирландца у стойки уже не было, а бармен Джерард, с которым я здороваюсь уже больше года, имел бледный вид и упрямо старался меня не замечать. Говорить с ним было бессмысленно, я и так знал, что О’Каллагэн расспрашивал обо мне и, узнав всё, что ему было нужно, спокойно ушёл через запасной выход. По всему выходило, что этот тип возомнил себя великим охотником на меня. В противном случае я бы уже давно сидел в полиции, периодически получая по шее и отвечая на неприятные вопросы. Что ж, охота так охота. Дело было за малым – мне надлежало притвориться маленькой хоботковой собачкой и спокойно ожидать прихода страшного серого волка. А когда он соизволит явиться, съесть его к чёртовой матери. Вот и всё. Я даже глушитель навернул на «Беретту», хотя чертовски не любил удлинённые стволы. Всё во имя народа, всё на благо народа, чисто английская пословица. Главное – чтобы тихо.

Неторопливо шагая по многолюдной пешеходной улице, я искренне наслаждался окружающим меня миром и благоденствием. Где-то глубоко внутри сознания сидела настороженная маленькая хоботковая собачка с большим пистолетом, но это было неважно. Сейчас меня занимала совсем иная сторона жизни. Поверьте, быть простым английским наблюдателем – величайшее удовольствие, нужно просто уметь его получать.

Вот стайка симпатичных туристок из Японии изумлённо щебечет, застыв перед японским рестораном, в котором работают одни вьетнамцы. Европейцам, как правило, наплевать, кто готовит заказанное ими суси, а цены в японском заведении всегда в два раза выше, чем во вьетнамском. Вот и выкручиваются маленькие человечки, как могут. Чудакам японцам подобных тонкостей никогда не понять, не та закваска. Кстати, хозяйка этого заведения училась в Харькове и теперь точно знает, как нужно строить трактора. Она мне сама рассказывала.

Ловко обогнав двух мамаш, выгуливавших своих малышей, я свернул на улочку, ведущую к моему дому. Поравнявшись с углом здания, мамаши за моей спиной с жаром продолжали обсуждать последний матч «Манчестер Юнайтед», прямо передо мной молочник вывозил из лавки тележку с пустыми ящиками, улыбаясь мне по-соседски… Я уже успел сделать пару шагов навстречу молочнику, когда позади раздался истошный крик. Одному из карапузов, похоже, надоело постоянно переставлять ноги, и, вместо того чтобы чинно шлёпать по выложенной камнями мостовой, он со всего маху врезался в неё лбом. После чего сказал миру всё, что он думает об этих «прогулках». Рёв стоял такой, что не обернуться было невозможно. Я обернулся. Мама в чёрном утешала своего падшего сына, её подруга в красном утешала их обоих. Второй малыш, которому было от силы года два, смотрел на это шоу с задумчивой улыбкой на румяной физиономии. А ещё дальше стоял О’Каллагэн, укрытый до пояса переносным рекламным щитом, и рука его была вытянута в мою сторону.

Ноль целых, семьдесят две сотых секунды нужно лично мне, чтоб выхватить пистолет и произвести первый выстрел. Но даже этой малости у меня сейчас не было. Тело среагировало само, и я нырком ушёл с линии огня, изо всех сил стараясь не подставить под выстрел детей и их разноцветных мамаш. Мой взгляд был прикован к фигуре ирландца, я даже уловил момент, когда его палец надавил на спусковой крючок, и пуля рванулась в мою сторону. В следующее мгновение я больно ударился всем телом о камни, как-то немыслимо извернулся, выхватил из кобуры пистолет… И на меня обрушилась тележка молочника. Синие пластиковые ящики сыпались как получится, не разбирая – где я, а где мостовая. Один из них больно стукнул меня по лбу, и на мгновение я упустил из виду фигуру ирландца. А когда через долю секунды поднял глаза, за рекламным щитом уже никого не было. Надпись, выведенная мелом на щите, гласила: «Магазин рыболовных принадлежностей. Сезонная распродажа. Скидки до 50 %».

Добро пожаловать на большую рыбалку, мистер Дюпре…

О’Каллагэн использовал глушитель, и никто из находившихся рядом людей не понял, что заставило прилично одетого джентльмена внезапно наброситься на тележку молочника и обрушить все ящики себе на голову. Не менее загадочным выглядело поведение молочника, который неподвижно лежал на мостовой, неловко подвернув под себя ноги и не делая ни малейшей попытки подняться. Судя по всему, на пистолет в моей руке никто не обратил внимания. Спрятав его в кобуру, я вскочил на ноги, ещё раз огляделся, убеждаясь, что поблизости нет О’Каллагэна с гранатомётом, и подошёл к распростёртому на мостовой молочнику. Проверил на всякий случай пульс, хотя всё было ясно с первого взгляда. Пуля вошла ему прямо в сердце, и крови почти не было. Бедняга умер мгновенно. Только маленькое отверстие в плотной рабочей куртке, как раз напротив сердца, наводило на мысль, что этот человек умер не своей смертью. Его смерть предназначалась мне.

Полицейская машина возникла из пустоты и, скрипнув тормозами, остановилась в двух шагах от меня. Хлопнула дверца, и крепкий «бобби» с привычной улыбкой шагнул в мою сторону. Его напарница тоже покинула машину, но подходить не спешила, оставаясь на месте и используя автомобиль как прикрытие. Вечная история – вроде бы нет в округе ни одного «стража порядка», а чуть что не так – и «бобби» вырастают словно из-под земли. Сегодня, впрочем, это самое «не так» получилось чересчур сильным. Замерший рядом офицер был мне знаком, я частенько встречал его в пабе «The Old Crown», где он любил посидеть в свободное от службы время. Полицейский также узнал меня, и на мгновение его улыбка стала искренней. Но уже в следующий миг глаза «бобби» настороженно замерли, а лицо приобрело профессионально-неприятные черты. Ага, заметил молочника. Не выпуская меня из виду, он быстро шагнул к трупу и коснулся его шеи. Диагноз был ясен как день.

– Добрый день, сэр, – с вопросительной интонацией заметил полицейский, выпрямляясь. – Сержант Локсли. Мистер Дюпре, не могли бы вы сообщить мне, что здесь произошло?

– Кто-то застрелил молочника, – честно ответил я, указывая на труп.

– Это я вижу, сэр.

Вокруг нас понемногу собиралась толпа зевак, в том числе и давешняя парочка «разноцветных» мамаш. Мальчуган, проверявший лбом крепость каменной мостовой, стоял тут же, крепко держа за руку своего приятеля. Он уже успел отрастить качественную шишку и теперь сильно смахивал на маленького носорога.

– У вас есть при себе оружие, мистер Дюпре?

– Да, – честно ответствовал я, – при себе у меня «Беретта» и разрешение, выданное на этот пистолет полицией графства.

Глаза Локсли заледенели, и его правая рука недвусмысленно легла на расстёгнутую кобуру. Я вздохнул. Напарницей Локсли была симпатичная молодая девушка, блондинка с большими зелёными глазами. Возможно, она была чуть более полной, чем стоило бы, но с другой стороны – полнота лишь добавляла ей аппетитности. Честно говоря, я бы с удовольствием… Повинуясь сигналу сержанта, девушка выхватила пистолет и навела его на меня. М-да… По крайней мере я честно пытался расслабиться и получать удовольствие. Всё это было знакомо мне до отвращения. Сейчас они начнут меня хватать…

– Сэр! Медленно подойдите к машине и положите руки на капот!

* * *

– Простите, сэр, но таков наш долг, – торжественно говорил лейтенант Рокси, возвращая мне пистолет, портмоне с кредитками и всё остальное имущество, изъятое у меня его бдительными подчинёнными. – Вы – свидетель преступления, и мы были обязаны взять у вас показания. Кроме того, сэр, в НАШЕЙ стране не принято носить оружие, и действия сержанта Локсли…

– Я принимаю ваши извинения, – прервал я разглагольствования лейтенанта. – Что же касается моего пистолета, то вы своими глазами читали официальное разрешение, выданное мне властями ВАШЕЙ страны. Не так ли, сэр?

– Простите, сэр?

Лейтенант Рокси был худшим из зануд, которых я когда-либо знал. Даже Рихо Арвович Эвер, шеф службы безопасности в Империи моего отца и по совместительству мой приятель, был куда приятнее этого английского «бобби». Хотя нужно признать, что и лейтенант Рокси был не в восторге от моих манер.

– Надеюсь, сэр, вы скоро забудете об этом недоразумении. В конце концов, погиб человек, и наш долг…

О, Боги! Я молча кивнул лейтенанту и торопливо зашагал к выходу. Ещё одной порции этой галиматьи я точно не выдержу.

Полицейский участок находился рядом с вокзалом, по меркам Брайтона, это всё равно что «у чёрта на куличиках». Идти домой пешком мне было лень, кроме того, часы показывали, что до ужина оставалось всего пятнадцать минут. Достаточно один раз пообщаться с миссис Дакворт, чтобы навсегда отбить у вас охоту опаздывать к ужину. Во всяком случае, лично я не собирался искушать судьбу и взял такси. «Кэбов» на стоянке не оказалось, а водителем голубого «Мерседеса», который мне достался, был какой-то непонятный юноша с золотыми колечками в обоих ушах. В левом ухе было три колечка, а в правом – семь. Такой расклад был мне в новинку, и весь путь, а это добрых семь минут, я безуспешно гадал – мистер меня везёт домой или всё-таки – мисс? В конце концов мне пришлось согласиться с классиком – есть ещё много такого, что и не снилось нашим мудрецам. Я дал этому чуду природы на чай больше, чем стоила сама поездка, и почти бегом преодолел несколько метров, отделявших меня от дома. Когда я торжественно вступал в свой «Дюпре-холл», часы показывали без пяти семь.

– Мистер Дюпре? – Миссис Дакворт встречала меня в гостиной.

Посторонний человек мог бы подумать, что спокойнее этой женщины только камни, вмёрзшие в ледник одновременно с мамонтами. Но я-то знал свою экономку уже больше года, поэтому с первого взгляда определил, что миссис Дакворт взволнована необычайно. Ничего удивительного в этом не было: слухи в Брайтоне распространялись со сверхзвуковой скоростью, и моя домоправительница уже наверняка была наслышана о недавнем происшествии.

– Кто-то застрелил мистера Джонса, молочника. Я был рядом в тот момент, когда это произошло, и сержант Локсли попросил меня, как свидетеля убийства, дать показания в полиции, – поспешно доложил я.

Реакция миссис Дакворт была, как всегда, свежа и парадоксальна.

– Это ужасно, сэр! – фыркнув, заявила она. – Мне сказали, что вас обыскивали прямо на улице? Боже, куда катится эта страна? Мало того что честных граждан убивают прямо перед их собственным домом! Теперь любой констебль может позволить себе оскорблять джентльмена, подвергая его унизительным проверкам!

– Уверяю вас, миссис Дакворт, это обычная процедура, принятая во всех странах, – попытался я охладить праведный гнев женщины. Но где там…

– Во всех странах, сэр, но не в Соединённом Королевстве! Нет, я этого так не оставлю! Я сегодня же позвоню миссис Локсли и скажу ей всё, что думаю о поступке её сына!

– О нет, только не это! Я часто встречаюсь с сержантом Локсли в пабе, иногда мы даже играем с ним партию в дартс, и мне бы совсем не хотелось…

Я лихорадочно пытался сообразить, какие ещё причины можно привести, дабы оправдать полицию в глазах миссис Дакворт и не допустить развития скандала, но – тщетно. Миссис Дакворт остановила меня величественным движением руки:

– Мой муж, мистер Дакворт, погиб на войне, защищая свободу и демократию! Это – дело чести любого англичанина, и я не позволю распустившимся полицейским посягать на личные права граждан! Только так, сэр, только так!

Гордо вскинув сухой подбородок, она прошествовала в сторону кухни. Уже на пороге миссис Дакворт обернулась и заявила тоном мирового судьи:

– Что же касается мистера Джонса, сэр, то я ничуть не удивлена тем, что его застрелили. В прошлом месяце он обсчитал меня на четыре фунта и сорок два пенса, а когда я уличила его в этом гнусном мошенничестве, он обозвал меня… Даже вспоминать об этом противно! Поверьте мне, мистер Дюпре, Бог видит всё, и ни один грешник не уйдёт от его карающей десницы!

Тут миссис Дакворт грозно потрясла указательным пальцем, суля безвременную кончину тем грешникам, которых ещё не успела настигнуть «божья кара» в лице О’Каллагэна. После чего вполне мирно закончила:

– Ваш ужин будет подан через четыре минуты, сэр.

Миссис Дакворт вырастила двоих сыновей и была твёрдо уверена в том, что настоящему джентльмену четырёх минут достаточно, чтобы переодеться к ужину и помыть руки. Когда бряцание посуды возвестило о том, что она уже добралась до кухни, я быстро достал пистолет и переложил его в другую кобуру, закреплённую под крышкой обеденного стола. Не дай бог «кара небесная» заявится ко мне в гости в присутствии миссис Дакворт. Вот смеху-то будет…

Кофе мне пришлось варить самому. Едва успев вымыть посуду, миссис Дакворт стала лихорадочно собираться домой. Пожилую леди буквально потряхивало в предвкушении той выволочки, которую она сейчас устроит по телефону матери сержанта Локсли. После солидной порции тушёной баранины с грибами мои взгляды на мир изменились в лучшую сторону, мне хотелось быть добрым и великодушным, помогать ближним и вообще благодетельствовать напропалую. Поддавшись этим бредовым идеям, я зачем-то попытался ещё раз убедить миссис Дакворт в том, что сержант Локсли – отличный парень, а его почтенная матушка и вовсе достойна всяческих похвал… Но моя экономка была непоколебима.

– Порок должен быть наказан, сэр!

Мне оставалось лишь пожать плечами и согласиться. Распрощавшись с ней до завтрашнего утра и прихватив в баре лёд и бутылку «Lagavulin», я поднялся по лестнице на второй этаж. Едва оказавшись в кабинете, я первым делом достал из сейфа ещё одну «Беретту». Этот пистолет был точной копией того, что оставался сейчас в гостиной. Даже серийные номера совпадали. Всего у меня имелось три таких пистолета, и определить разницу между ними можно было только при помощи баллистической экспертизы. Само собой разумеется, что третий экземпляр, характеристики которого были записаны полицией при оформлении разрешения на оружие, никогда не покидал сейфа.

Закурив и плеснув в свой стакан немного виски, я удобно расположился в кресле и попробовал придать своему лицу умное выражение. Обычно это здорово облегчало мыслительный процесс, но сегодня всё шло наперекосяк, и вместо дельных и значительных мыслей в голову лезла исключительно какая-то чушь. Весёлые груди рыжей девицы с пляжа, тренировочный деревянный меч, который нужно было заказать в лондонском магазине взамен сломанного вчера, мальчишка с шишкой на лбу, японцы, скидки в магазине рыболовных принадлежностей… Дребедень какая-то. Дерьмо! Дерьмо, дерьмо и ещё раз дерьмо! Моя спокойная и размеренная жизнь, которую я с таким трепетом и осторожностью выстраивал все эти полтора года, летела ко всем чертям, помахивая мне на прощание драной панамкой цвета хаки. И наплевать мне на то, что меня хотят убить. Жизнь – мгновение, имеющее начало и конец, и всё однажды родившееся движется только в одну сторону. Достаточно по-настоящему осознать это, и страх смерти уйдёт в небытие навсегда. Причина моей бессильной ярости была в ином – очередной виток жизни вновь отбрасывал меня в мир, из которого я, казалось бы, уже вырвался. Полтора года я пытался стать тихим, скромным и ничем не примечательным буржуа, и вот на тебе! Является какой-то кретин, и живущий-то исключительно по милости недоумков из ВИРА, взорвавших не тот дом, и все мои старания – скоту под хвост. Обидно, да?

Я никак не мог взять в толк, отчего вдруг О’Каллагэн, бывший руководитель ВИРА, профессионал высочайшего класса, начинает вести себя как юный и до смерти напуганный правонарушитель. Почти десять лет ему удавалось водить за нос «истребительные отряды» Ирландской Республиканской Армии, что попросту невозможно без помощи полиции и военной контрразведки. Так почему же он хватается за пистолет, а не бежит к «бобби» и не сдаёт меня со всеми потрохами? Впрочем, и в том и в другом случае моему спокойному существованию приходит конец. Что я мог сделать в этой ситуации? Разыскать первым О’Каллагэна и пристрелить его? Нереально. Нет, прикончить-то его я смогу голыми руками, а вот найти… Разве что переговорить с барменом из «Guinness Pub»? Да нет, глупости это всё.

Мысли поплелись по второму кругу. Я налил себе ещё виски, бросил в широкий бокал несколько кубиков льда, встряхнул его, устроив маленькую янтарную бурю… Какого чёрта он делал позавчера в пабе? Насколько я помню, О’Каллагэн не выглядел человеком, забежавшим на пару минут выпить пинту пива и пролистать свежую газету. Да и не бывает в этом пабе свежих газет. Значит, он принёс её с собой. Зачем? Знал, что предстоит провести там немало времени, а хозяин паба не выкладывает утренние газеты на стойку? Возможно, ирландец заходил туда уже не первый раз? Но и постоянным посетителем он не был, за это я мог ручаться головой. Самым разумным казалось наиболее простое объяснение: в этом пабе у ирландца была назначена встреча, причём встреча не конкретная, а с плавающей датой. После дождичка в четверг или что-то типа этого. Меня он знал в прошлом как инструктора ВИРА, приехавшего в Белфаст с очень серьёзными рекомендациями, и наверняка был в курсе того, что в 1990 году поймать меня не удалось. Естественно, что, повстречав меня в пабе, он тут же решил, что я член «истребительного отряда» и явился сюда за его ушами. Но зачем самому-то стрелять, чёрт бы его побрал?

Нет, опять что-то не клеилось. Если бы не сегодняшняя попытка О’Каллагэна пристрелить меня среди бела дня на людной улице, я подумал бы, что на меня охотятся британские братья по разуму. Очень это похоже на военную контрразведку. Они подсылают стукача туда, где я часто бываю, мы друг друга узнаём, я пытаюсь его убить, словно из-под земли появляются бойцы с автоматами – и меня торжественно ведут в кутузку, а ребята из контрразведки потирают ладошки и принимают поздравления. В худшем случае я бы пристрелил О’Каллагэна, а на него им плевать. Очень похоже, но… Опять что-то не так.

Промучившись таким способом минут сорок, я сдался. Вместо логических выкладок получались сплошные вымыслы и домыслы, и на правду они походили не более чем ворон на старинную конторку. Лишь одно обстоятельство казалось мне практически бесспорным: неважно, какие силы повлияли на нашу встречу в пабе, но сегодня О’Каллагэн действовал на свой страх и риск. А раз так, глупо ожидать от него чего-то сверхъестественного, типа засады снайперов или вертолётной атаки. Материальная база не та. Одно дело добыть в Англии пистолет с глушителем, и совсем другое – разыскать и купить приличный снайперский комплекс. У него ствол, но и у меня тоже ствол, а при равных шансах я любого ирландца сделаю как мальчика, потому что круче меня бывают только варёные яйца и гора Джомолунгма. Каждый день себя в этом убеждаю, чтобы не забыть по запарке.

Сидеть дома мне надоело. Жизнь сегодня располагала к хождениям и общению, тем более что в движущуюся мишень попасть из пистолета гораздо труднее, чем в ростовую. Если, конечно, эта мишень не выходит из дома на ярко освещённое пространство. Осторожно выглянув в окно, я не увидел ничего подозрительного, но это ещё ни о чём не говорило. Будь я на месте ирландца, чёрта с два бы он меня заметил. Да, хочешь не хочешь, а придётся изворачиваться. За углом на East Street находилась дешёвая китайская забегаловка, работавшая до поздней ночи. Рядом было расположено несколько отелей, и неразборчивые туристы частенько заказывали «китайскую еду» прямо в номера. Доставкой в «China City» занимался молодой «бой» по имени Чэн, весьма ловкий и сообразительный парень. В своё время Чэн сбежал из Китая в Гонконг, а когда коммунисты пришли на остров, он умудрился перебраться в Англию и с тех пор здесь вполне освоился. Пару раз я ради интереса пользовался услугами этого заведения, но еда там оказалась просто ужасной, и двух попыток мне хватило навсегда. Зато я познакомился с Чэном. Теперь за небольшую плату он охотно выполнял мои поручения, если такая необходимость возникала. Сегодня, похоже, был тот самый случай. Взяв телефонную трубку, я нашёл на столе желтую визитку и набрал номер – 01273-728827.

– «Чайна-сити» силюшаета вас, – ответил мне писклявый женский голос. Вот интересно – готовить по-китайски они не могут, говорить по-английски – не умеют. Какого чёрта они вообще там делают?

– Я хотел бы говорить с Чэном. Скажите, что это его знакомый с соседней улицы.

– Ждите одна минута, пожалуюста, – ответила мне «Чайна-сити». Чэн и впрямь нашёлся мгновенно.

– Мистер Дюпре? Могу ли я чем-то помочь вам?

– Привет, Чэн. У меня к тебе большая просьба. Возьми какую-нибудь еду из вашей кухни, упакуй всё это в ваш фирменный пакет и отнеси ко мне домой. Прямо сейчас. О’кей?

– Нет проблем, сэр. Что бы вы хотели заказать? Что-нибудь из того, что понравится кошкам миссис Хиггинс?

Миссис Хиггинс была моей соседкой, питавшей слабость к кошкам, котам, котятам – словом, ко всему, что имеет хвост и мяукает. Чэн был прекрасно осведомлён и об этом, и о моём отношении к его фирме. Знал он и то, что миссис Хиггинс убьёт первого, кто предложит её подопечным отведать китайской еды. Он просто шутил.

– На твоё усмотрение. И главное: когда ты будешь идти ко мне, внимательно приглядывайся ко всему, что происходит вокруг дома. У меня есть сильное подозрение, что один мой старый знакомый сидит неподалёку с пистолетом в руках и ждёт, когда я к нему выйду. Ты понял?

– Да, сэр. Как он выглядит?

– Высокий, худощавый, рыжие волосы, голубые глаза. Говорит с ирландским акцентом. Не вздумай умничать, Чэн, он очень опасен.

– Я вас понял, мистер Дюпре. Буду минут через пятнадцать. Вас это устроит?

– Да, вполне.

На мгновение он замолчал, словно не решаясь продолжить, а потом как-то очень осторожно предложил:

– Если хотите, мистер Дюпре, я могу познакомить вас с людьми, способными оказать вам более существенную помощь.

– Спасибо, Чэн. Ответ отрицательный. Это моё дело. Я жду тебя через пятнадцать минут.

– О’кей, сэр, – ответил Чэн и положил трубку. Я машинально потёр кончик носа и усмехнулся. Всё складывалось одно к одному. Сначала – ИРА, теперь вот китайская мафия. Просто праздник какой-то, честное слово.

К приходу Чэна я успел должным образом снарядиться, надев под рубашку бронежилет и спрятав второй пистолет в кобуру на голени. Личная безопасность – вовсе не та штука, которой стоит пренебрегать, а эта маленькая стрелялка выручала меня во многих неприятных ситуациях. Молодой китаец позвонил в мой дом ровно через семнадцать минут. (Похоже, пунктуальность миссис Дакворт оказалась заразна, и я подхватил её в самой тяжёлой форме.) Открывая ему дверь, я изо всех сил старался стать невидимым, испортив тем самым предполагаемому противнику весь праздник. Судя по тому, что мы с Чэном остались живыми и неповреждёнными, эти труды не пропали даром. Правда, мой китайский приятель придерживался иной точки зрения. Аккуратно поставив на столик в прихожей фирменный жёлтый пакет, от которого за милю несло свининой в сладком соусе, он коротко доложил:

– Его нигде нет, сэр. Я смотрел очень внимательно. Даже крыши домов проверил. Что делать с вашим заказом, мистер Дюпре?

– Если тебе не трудно, Чэн, выкинь его где-нибудь подальше от моего дома, – попросил я, вкладывая ему в нагрудный карман двадцать фунтов.

– Я оставлю его у дома миссис Хиггинс, сэр, – усмехнулся Чэн. – Могу я сделать для вас что-то ещё?

– Можешь, Чэн. Я хочу, чтобы ты проводил меня.

– Сэр?

– Это недалеко. У тебя есть телефон?

Он молча продемонстрировал мне новенький «Ericsson». В ответ я сунул ему свою визитную карточку и ещё пару двадцаток.

– Отлично. Сейчас ты выйдешь и направишься в сторону Duke Street. Как только свернёшь за угол, перейди на другую сторону улицы и жди, пока не появлюсь я. Пропустишь меня метров на сорок вперёд и пойдёшь следом. Если заметишь что-нибудь необычное – позвони на мой сотовый, номер на карточке.

– Что именно может показаться мне «необычным», мистер Дюпре? – серьёзно спросил он.

– Рыжий мужчина с пистолетом в руке, – уточнил я. – Голые красотки с арбузами вместо сисек и летающие тарелки меня не интересуют. Когда я благополучно войду в… Словом, если я доберусь до паба «The Old Crown» и буду уже внутри, ты должен подождать ещё десять минут и, если не заметишь ничего… гм… необычного – можешь считать себя свободным. Договорились?

– Вы очень щедры, мистер Дюпре, – серьёзно ответил Чэн. – В Гонконге это обошлось бы вам по десять долларов в день.

– Мы не в Гонконге, Чэн. Думаю, моя жизнь стоит гораздо дороже, чем шестьдесят фунтов.

Эта мысль пришла совершенно внезапно и буквально ошеломила меня. Парень-то был прав – я только что доверил ему своё существование, заплатив за это всего шестьдесят английских фунтов… Дешёво. С другой стороны, в Гонконге моя жизнь пошла бы по десять американских долларов. М-да… Я молча достал ещё две двадцатки и впихнул их в карман Чэна. Всё-таки цифра «сто» звучала как-то солиднее.

Закрыв за молодым китайцем дверь, я терпеливо выждал десять минут, но тревожного звонка не было. Неужели мистер О’Каллагэн взял тайм-аут? Во всяком случае, на игровом поле его пока не наблюдалось. Стараясь двигаться без лишней суеты, я вышел из дома, запер дверь и направился в сторону Duke Street.

Всё получилось именно так, как я и планировал. Мы спокойно прошли центральный квартал, сравнительно небольшой даже для английского городка таких размеров, как Брайтон, и, миновав Часовую Башню, вышли на Western Road. В городе царила атмосфера пятницы, начала уик-энда, праздника, который англичане без устали отмечали каждую неделю. Подгулявшие горожане небольшими группками перемещались из паба в паб, то и дело мимо меня проскакивали дрожащие от холода девчушки, совсем не по сезону одетые в коротенькие футболочки. Долгое время я относил подобную форму одежды к национальным английским причудам, вызванным многовековой практикой проживания в домах без отопления. Прямым следствием этого могла стать поголовная морозостойкость всех британцев. Но позже мне кто-то объяснил, в чём тут дело. Всё оказалось гораздо прозаичнее. Просто в пабах и на дискотеках всегда жарко, а такая услуга как гардероб – отсутствует. Поэтому юные англичане ещё много лет назад пришли к выводу, что гораздо проще добежать до паба в футболке, чем потом весь вечер пытаться пристроить свою куртку. Выяснив всё подробно, я совершенно успокоился на этот счёт, и, когда в эту пятницу синие от холода английские толстушки пробегали мимо меня, традиционно одетые в символические юбочки и маечки, я лишь поёживался в своей толстой куртке и искренне желал им всего самого-самого тёплого.

Чэн тенью следовал за мной, придерживаясь точно отмеренной дистанции. Этот парень нравился мне всё больше и больше. Он не пытался строить из себя Пинкертона и действовал совершенно естественно, ничем не выделяясь среди других прохожих. Кроме того, Чэн умудрился где-то раздобыть бейсбольную кепочку с длинным козырьком и вывернул свою двухстороннюю куртку наизнанку. Теперь он уже ничем не напоминал рассыльного из китайской забегаловки, заходившего недавно в мой дом.

У дверей нужного мне заведения было шумно. Только что на улицу из паба вывалилось несколько крепко подвыпивших мужчин, которым было никак не расстаться друг с другом. Расположившись прямо перед входом, вся компания весьма эмоционально обсуждала промах какого-то сэра Ричардса. Промах этот, насколько я понял по отдельным репликам, случился лет десять назад. Судя по весьма специфической терминологии, звучавшей из уст спорщиков, речь у них зашла о крикете, который издавна считался в Англии спортом истинных джентльменов. Следовательно, всё это ток-шоу вряд ли могло закончиться дракой. «Вот и ладненько», – с облегчением подумал я, живо вспоминая прошлогоднюю драку в другом пабе, когда стенка на стенку сошлись футбольные болельщики. В тот день я едва не получил бильярдным кием в глаз, но и сам весьма удачно приложился к парочке фанатов «Ньюкасла». Да, славная была заварушка… Осторожно обогнув группу любителей крикета, я потянул на себя тяжёлую дверь со вставленным в неё толстым цветным стеклом и вошёл внутрь.

Так уж было заведено, что «The Old Crown» считался старейшим пабом в Брайтоне. По крайней мере мистер Норман Армор-старший, хозяин заведения, уверял меня в этом с пивной пеной у рта. Но главным достоинством данного паба был не его почтенный возраст, ибо не существует в Англии пабов, основанных позже Рождества Христова. Главное – это публика, которая собиралась в нём на уик-энды. В начале века «Старая корона» служила местом сбора ветеранов прославленного 4-го Королевского гусарского полка, осевших после службы в Юго-Восточной Англии. С той поры прошло много лет, но эта традиция была жива и поныне. Кое-кто из стариков, и сегодня попивавших своё пиво за дубовыми столами, любил после второй пинты прихвастнуть личным знакомством с сэром Уинстоном Черчиллем. «Да, сэр, это был великий человек! А ведь я помню его простым лейтенантом!» – убеждал меня как-то мистер «Тёмное пиво», набивая ароматным табаком свою старую прокуренную трубку. Придя в тот вечер домой, я не поленился порыться в Интернете и выяснил, что сэр Уинстон Черчилль поступил на службу в 4-й гусарский полк в 1895 году. На вид мистеру «Тёмное пиво» никак нельзя было дать больше сотни лет, и, произведя в уме нехитрые расчёты, я пришёл к выводу, что старикан слегка загибает. Естественно, я не стал делиться своими выводами ни с кем из завсегдатаев «Старой короны».

Сегодня посетителей в просторном зале было намного больше, чем в обычные дни. В воздухе витал аромат множества сортов трубочного табака, пиво лилось белопенной рекой, оживлённый гул голосов перекатывался над столами. По телевизору шла прямая трансляция матча по крикету, играли сборные Англии и Австралии, и весь паб в едином порыве прильнул к экрану, громкими криками подбадривая своих любимцев. Впрочем, толку от этого шума не было никакого. Я не силён в правилах крикета, но легко смог понять, что англичане продували с треском и грохотом. Пожилые джентльмены за столами вели себя как дети, разве что, вместо того чтобы утирать слёзы горечи платочками, они обильно смывали их виски и пивом. Словом, вечер был в самом разгаре. Заметив у стойки сержанта Локсли, одетого в яркую красную рубашку, я приветливо помахал ему рукой, получив в ответ ослепительную, хотя и несколько виноватую улыбку. Не вставая со своего места, Локсли при помощи рук и мимики изложил мне последние новости. Как и следовало ожидать, моя суровая экономка сдержала своё слово и не преминула уведомить миссис Локсли о проступке её сына. После чего бедняга сержант, похоже, получил от матушки по тридцать первое число. Я прикладывал много сил, стараясь влиться в местное общество, даже начал посещать здешнюю церковь, а на прошедшее Рождество разослал небольшие подарки всем своим соседям. Миссис Локсли достался набор садовых инструментов, и с той поры её мнение обо мне улучшилось до возможного предела. Неудивительно, что её сыну было неудобно меня арестовывать.

С сожалением пожав плечами, я ещё раз улыбнулся сержанту и начал протискиваться к своему любимому столику в дальний конец зала. По пути мне приходилось несколько раз останавливаться и выслушивать соболезнования знакомых по поводу дневного происшествия. Мистер Армор-старший, лично стоявший сегодня за стойкой, даже предложил налить мне порцию виски в качестве утешительного приза. Наконец мне удалось добраться до заветного столика, уютно стоявшего в углу под картиной, в красках изображавшей героизм 4-го гусарского при взятии Малакандского перевала. Как это было на самом деле, история умалчивает, но физиономии у туземцев, противостоящих гусарам, на картине получились просто зверскими. С облегчением плюхнувшись на стул, я стянул с себя тёплую куртку и поправил пиджак, скрывая проступившую из-под тонкой ткани кобуру.

– Добрый вечер, Эндрю, – приветствовал меня уже сидевший за столиком человек, с мягкой улыбкой наблюдая за моими манипуляциями. – Мне кажется или вы и впрямь носите с собой пистолет?

– Вам кажется, Чарльз, – улыбнулся я в ответ. – Добрый вечер.

Пожилой улыбчивый джентльмен, сидевший напротив меня, был, пожалуй, единственным человеком в этой стране, которого я смог бы назвать своим приятелем. Чарльза Л. Доджсона я знал уже год, и за всё это время его общество мне ни разу не прискучило. На вид этому человеку было около шестидесяти лет, и выглядел он для своего возраста совсем неплохо. Высокий, крепкий, скорее жилистый, нежели мускулистый, загорелое лицо, густые седые волосы, острый, проницательный взгляд. Профессия и социальный статус этого человека оставались для меня загадкой, но в том, что он именно «сэр Чарльз», сомневаться не приходилось. Достаточно было послушать, как он говорит. Этот мягкий выговор, свойственный лишь выпускникам Итона, отметал последние сомнения в наличии у него «старого школьного галстука». Одевался он очень скромно, но эта обманчивая простота мало кого могла ввести в заблуждение. Я неплохо разбирался в подобных вещах и мог спорить на медный пенни, что сегодняшняя сорочка Чарльза была родом из «Turnbull and Asser» и стоила не меньше пары сотен фунтов.

Познакомились мы с Чарльзом благодаря моему увлечению литературой. Примерно год назад, когда я всерьёз решил покончить с прежним образом жизни и стал подыскивать себе какое-нибудь занятие, под руку мне попались «Кентерберийские рассказы» Чосера. Затрудняюсь сказать, о чем именно я тогда думал и где в тот день блуждал мой здравый смысл, но факт остаётся фактом – я твёрдо решил перевести Чосера на японский язык. Рассуждал я примерно так: японский, наряду с русским и французским языками, является для меня родным. Английский я также знаю практически в совершенстве. Наличие литературного таланта даже не обсуждалось, и воплотить эту идею в жизнь казалось мне делом элементарным. Во всяком случае, до тех пор, пока я не приступил к этому делу вплотную. Дальше начались сложности, после них – трудности, а затем наступил этап, который обычно характеризуется ненормативной лексикой. Целыми днями я слонялся по дому, изводя миссис Дакворт и грязно ругаясь на всех языках, которые так недавно казались мне родными. После недели, проведённой подобным образом, меня осенила ещё одна мысль (забегая вперёд, скажу, что эта мысль оказалась на поверку гораздо лучше первой). Я решил, что в моих неудачах виновато отсутствие вдохновения. А где можно вдохновиться духом и поэтикой Чосера сильнее, чем в Кентербери? В результате я, как последний турист, весь следующий день прошлялся по этому бесспорно красивому, но удивительно скучному городку; с риском для жизни пообедал в мексиканском ресторане; посетил Кафедральный собор, на ступенях которого был убит Томас Бекет, и послушно обошёл местный музей восковых фигур, следуя за группой французских школьников. После чего на меня снизошло просветление. Навсегда покинув музей, я скорым шагом направился в ближайший паб, дав себе твёрдое обещание никогда в жизни не притрагиваться к переводам. Я как раз собирался заказывать вторую пинту, когда рядом со мной к барной стойке подсел высокий пожилой англичанин. Традиционно обменявшись соображениями насчёт погоды, мы разговорились, и где-то между второй и третьей пинтой пива мой сосед решил поинтересоваться моим мнением о Чосере и его «Кентерберийских рассказах». Тут-то и наступил «момент истины»! Долго сдерживаемое мною разочарование хлынуло на беднягу проливным дождём.

Вот так, жалуясь на творческий кризис и запивая несостоявшуюся карьеру переводчика пинтой доброго английского эля, я и свёл знакомство с Чарльзом Л. Доджсоном. В немалой степени нашему сближению способствовало хобби пожилого англичанина – он оказался страстным садоводом. Хотя понятие «садовод» не совсем точно определяет увлечение Чарльза. На самом деле его интересовали только бонсай – живые маленькие деревца, сохраняющие все пропорции оригинала. Нужно сказать, что я неплохо разбирался в этом искусстве. Старый Ёсида Коцукэ, служивший у нас в Осаке садовником, считался одним из лучших в Японии мастеров бонсай. Коцукэ-сан стал моим Учителем, когда мне было всего пять лет, и как-то само собой получалось, что учил он меня всему, что умел сам. В том числе – выращивать миниатюрные криптомерии, тисы, гинкго и сливы умэ. Уже в десять лет я мог с одинаковой лёгкостью убить человека и вырастить классический бонсай в любом стиле. И хотя все последующие годы я в основном совершенствовался как «терминатор», кое-что из искусства созидания бонсай ещё хранилось в моей памяти. Этого багажа оказалось вполне достаточно, чтобы дать несколько полезных советов мистеру Доджсону, завоевав тем самым его признательность и вызвав искренний интерес к моей персоне. А когда я сказал, что в настоящий момент проживаю в Брайтоне, Чарльз и вовсе расцвёл. Оказалось, что этот городок является для него едва ли не главным во всём Соединённом Королевстве. Его покойная жена была уроженкой Брайтона, здесь они познакомились и провели самое лучшее время в своей жизни. После смерти жены Чарльз унаследовал дом на Eastern Road и, несмотря на то что уже много лет проживал в Лондоне, старался как можно чаще приезжать в Брайтон. «В погожие весенние дни нет ничего лучше, – утверждал мистер Доджсон, – чем сидеть в плетёном кресле на набережной, закутавшись в тёплый плед, и, попивая горячий чай, смотреть на нескончаемые шеренги волн».

– Знаете, Эндрю, – сказал он как-то, – мне думается, что в этом вечном движении куда больше величия, чем в наших Тауэре, Виндзоре и Сити. Мы, англичане, разучились повелевать морями, мы вернулись на сушу и стали обычными «земноводными». Сколько веков мы гордились своей славой! Британия, владычица морей! А море просто обманывало нас, хитрило, играло с нами в «поддавки». Оно уступило на время, дожидаясь, пока мы успокоимся и начнём мирно почивать на своих лаврах. Мы разнежились в лучах своей славы, и вот море вышвырнуло нас прочь и вновь заперло на этом острове. А мы по-прежнему пытаемся тешить себя глупыми иллюзиями, не желая замечать очевидного.

* * *

В нашей сегодняшней встрече не было ничего необычного. Уже почти год я каждую пятницу приходил в этот паб. Узнав об этом, Чарльз тут же выразил готовность составить мне компанию. Когда это будет возможно и в том случае, если я не против. Я был двумя руками «за», а возможность приехать в Брайтон на уик-энд выпадала мистеру Доджсону не реже чем пару раз в месяц. Сегодня был как раз такой день, и я знал об этом ещё две недели назад.

Обычно наши беседы крутились вокруг искусства бонсай, так как все прочие темы мало интересовали моего собеседника. Иногда мне всё же приходилось рассказывать о Японии, поясняя те или иные особенности стилей бонсай. Чарльз предпочитал делиться со мной собственными теориями о сходности многих национальных черт у англичан и японцев, что, по его мнению, позволяло говорить об однотипности островных наций. Обычно я соглашался с ним, хотя некоторые из его идей выглядели весьма и весьма экстравагантно, иногда мы спорили, но и в том и в другом случае наши беседы доставляли мне массу удовольствия. Чарльз был интереснейшим собеседником, казалось, что его мозг до отказа начинён самой разнообразной информацией, которой он всегда готов поделиться. За одним лишь исключением: мы никогда не говорили с ним ни о профессиональной деятельности, ни о нашем личном прошлом. Так получилось само собой, но я был этому только рад. Моя жизнь была битком набита событиями, о которых обычно упоминают лишь в криминальной хронике, а лгать без необходимости я не любил. У Чарльза, судя по всему, также были причины не говорить о себе, хотя навряд ли его причины были столь же вескими, как и мои. Это скорее походило на скромность, чем на боязнь наговорить лишнего. Учитывая аристократические манеры Чарльза и стоимость его пиджаков, я для себя решил, что мой приятель является либо членом палаты лордов, либо близким родственником королевы. Хотя было бы гораздо интересней, окажись мистер Доджсон, к примеру, резидентом китайской разведки. Или же шефом английской МИ-6. Вот весело-то… Впрочем, подобные варианты я рассматривал исключительно в порядке бреда.

– Как поживает ваш можжевельник, Чарльз? – поинтересовался я, окончательно утверждаясь за столом и делая первый глоток ароматного «Lagavulin», виски, которое мистер Армор держал в своём баре специально для нас с Чарльзом.

– Вы не поверите, Эндрю, – оживился мой собеседник, – но ему гораздо лучше! Хотя, если бы не ваш совет… Не знаю, что бы я и делал. Ну разве пришло бы мне в голову поливать можжевельник зелёным чаем?

Пожилой англичанин с истинно британским упрямством уже второй год пытался вырастить бонсай в стиле кэнгай – «каскад». Подобные растения по традиции символизируют дерево, одиноко растущее на крутой скале и противостоящее всем известным природным напастям, включая ураганы, обвалы и землетрясения. Стиль кэнгай считается знатоками одним из самых сложных, и неудивительно, что у моего приятеля одна проблема сменяла другую с частотой барабанной дроби. Миниатюрный можжевельник, специально доставленный в Англию из питомника, расположенного на острове Окусири, категорически не желал приживаться на британском валуне, выбранном Чарльзом, и каждый раз давал нам обильную пищу для разговора. В последнюю нашу встречу я посоветовал использовать в качестве подкормки слабую заварку зелёного чая, как это делал в своё время Ёсида Коцукэ. Слава Богам, мой совет оказался кстати.

– Теперь осталось решить проблему со мхом, а там всё пойдёт гораздо легче, – делился между тем своими планами Чарльз.

– Что значит – решить проблему со мхом? – не понял я.

– Мне сказали, что этот вид можжевельника в природе крайне редко соседствует с тем мхом, который я использовал для закрепления грунта, – пояснил Чарльз. – Поэтому я решил заменить этот мох на нужный вид, а он встречается исключительно в Японии, и только на северных островах.

– Я надеюсь, Чарльз, вы не собираетесь лично лететь в Японию ради редкого вида мха?

– К сожалению, мой друг, к сожалению. С огромным удовольствием съездил бы сам. Честно говоря, я предпочитаю добиваться результата, проделывая своими руками максимум работы, от самого начала и до победного конца.

– Что ж, мне остаётся лишь позавидовать вашему стилю, – совершенно искренне сказал я.

– А разве вы думаете иначе?

– Нет, наверное. Знаете, Чарльз, я согласен с вами, но ведь это так редко удаётся – сделать всё самому от начала и до победного конца.

– Возможно, возможно… Но подумайте сами, друг мой, – ведь это же и есть настоящий стиль. Всё остальное попросту неспортивно.

– «Не крикет», как говорят англичане? – усмехнулся я, крутя в руках тяжёлый стакан.

– Мне всегда казалось, что так говорят только в Оксфорде, – улыбнулся в ответ Чарльз. – Да, Эндрю. Всё остальное – это, по меньшей мере – не крикет. Вы не обидитесь, если я задам вам один вопрос?

– Разумеется, – удивился я.

– Ваш пистолет… Эндрю, что-то случилось? – Он внимательно смотрел на меня, и на миг мне показалось, что Чарльз знает гораздо больше, чем даже ответ на свой вопрос, и любопытство его вовсе не праздное. Очень странное ощущение, словно я на миг заглянул в замочную скважину и увидел сквозь неё намного больше, чем сумел осознать и идентифицировать. – Если хотите, можете не отвечать, – быстро добавил он, видя моё удивление.

– Нет, вы меня не так поняли, – легко сказал я. – Дело в том, что сегодня на улице застрелили человека. Я в этот момент стоял в двух шагах от него. Согласитесь, это не слишком приятно?

– Да, – задумчиво протянул он. – Стоять рядом действительно не слишком приятно. Но при чём здесь вы?

– Ни при чём, – я пожал плечами. – Но когда рядом со мной что-то происходит, я всегда стараюсь как можно лучше подготовиться к любым неожиданностям.

– А вам не приходило в голову, что это, возможно, и есть самый простой способ навлечь на себя неприятности?

– Но… Нет, об этом я как-то не думал, – вынужденно признался я. – Но если не пытаться противостоять неожиданностям, что же тогда делать?

– Всё зависит от того, чего вы хотите добиться.

– Ничего, – честно ответил я. – Я ничего не хочу добиваться.

– Тогда ничего не нужно делать, – усмехнулся Чарльз. – Разве не так?

– Пожалуй, я не совсем точно выразился, – поправился я. – Я просто хочу жить спокойно.

– Рано или поздно мы все обретём покой.

– Если вы имеете в виду вечный покой, то это слишком много. Мелкие житейские радости меня вполне устраивают.

– Именно о них я и говорю.

– Боюсь, что мне никогда не дождаться этого счастливого момента.

– Отчего же? Всё имеет своё начало, и всё когда-нибудь заканчивается. Нужно лишь набраться терпения и ждать, ждать достаточно долго, пока не завершится этот этап вашей жизни. Подумайте сами – ведь если идти достаточно долго, то в конце концов ты обязательно куда-нибудь придёшь, верно?

Я молча пожал плечами. Где-то мне уже доводилось слышать нечто похожее. И там, кажется, также присутствовала чья-то широкая улыбка.

– Знаете, Чарльз, «где-нибудь» я уже был. Честно говоря, мне там совсем не понравилось.

– А вы не пробовали сменить направление движения?

– Пробовал. Никакой разницы. Идёшь ты слева направо или справа налево, всё равно в итоге оказываешься в центре, а там на тебя обязательно что-то падает. Тяжёлое, больно и всегда по голове.

Внимательно поглядев на меня, Чарльз молча покачал головой и погрозил мне пальцем.

– Да вы закоренелый пессимист, Эндрю. Раньше я этого за вами не замечал. Ладно, раз житейские мудрости нам с вами не даются, давайте поговорим о премудростях иного рода. Давно хотел спросить у вас: когда, по-вашему, можно будет вынести мой можжевельник на открытый воздух? Боюсь, отапливаемая оранжерея – не самое удачное место для северного растения. Как вы думаете?

Остаток вечера прошёл вполне традиционно. Можжевельник, черенки, ветки, древесная зола и рыбная мука – да мало ли тем для разговора может найтись у двух достойных джентльменов? А если учесть, что свою беседу они ведут под стаканчик доброго шотландского виски, в тепле и уюте «самого старого паба в городе»? Наконец мистер Армор-старший громогласно возвестил о «последней кружке», что означало скорое закрытие паба. Трансляция матча по крикету закончилась, и огорчённые болельщики поспешили воспользоваться предложением мистера Армора. Как я и предполагал, Великобритания позорно продула своей бывшей колонии.

Время и впрямь было позднее. Посетители паба, залив горечь поражения последней пинтой «Guinness», постепенно начали расходиться по домам, мистер Армор ушёл из-за стойки, и лишь несколько засидевшихся за соседним столом «гусаров» никак не могли закончить какой-то спор. Стали собираться и мы с Чарльзом. Сославшись на усталость, он решил доехать до дома на такси и предложил подвезти меня, благо это было по пути. Поблагодарив, я отказался, справедливо рассудив, что более неудачного попутчика моему английскому приятелю в этот вечер уж точно не сыскать. Сердечно распрощавшись, мы расстались до следующих выходных. Уже выходя из паба, Чарльз вдруг замешкался на мгновение, затем вернулся и, покопавшись в добротном бумажнике, протянул мне свою визитку:

– Здесь мой телефон. Я ничего не знаю о ваших проблемах, Эндрю, но если вам понадобится моя помощь… Вы смело можете обращаться ко мне.

Правила вежливости требовали, чтобы я ознакомился с визитной карточкой на глазах у Чарльза. Как я и предполагал, он оказался именно «сэр Чарльз», что означало наличие у него как минимум рыцарского звания.

Сэр Чарльз Л. Доджсон

Кроме имени на визитке был лишь номер сотового телефона. Очень лаконично.

– Спасибо, Чарльз.

– А, пустое. Ума не приложу, почему я не сделал этого раньше. Спокойной ночи, Эндрю. Увидимся.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру Чарльза, я твёрдым шагом отправился в туалет. В данный момент это помещение могло сослужить мне добрую службу. И не одну, а целых три. Во-первых, его нужно было использовать по прямому назначению. Лишь покончив с этой частью, я приступил ко второй и третьей фазам: надел поверх пиджака кобуру с пистолетом и, убедившись в доступности «Беретты», натянул сверху тёплую куртку. А затем, грубо поправ все приличия, выбрался наружу через окно, которое выходило на соседнюю улицу. Если старина О’Каллагэн с нетерпением ждёт меня у входа в паб, то это его личное террористическое дело. Мне никогда не нравились традиционные решения, зато сюрпризы и весёлые беззлобные шутки я просто обожаю. Вот сейчас мы и будем шутить. Где, говорите, у вас кувалда?

Время уже перевалило за полночь, и на улицах было безлюдно. Сделав небольшой крюк, я снова вернулся к недавно покинутому мною пабу. Мистер Армор как раз выпроваживал последних клиентов, не слишком уверенно стоявших на ногах.

– А я тебе говорю, что после Дональда Брэдмана в Королевстве не было ни одного приличного игрока!

– Ну, ты хватил! Сэр Брэдман, он… ик… ик…

– Доброй ночи, ребята. Поторопись, Дик, сегодня прохладно, твоя жена может замерзнуть одна в постели.

– Ха! Сейчас я её… ик… ик… Согрею! Ик…

Парочка подгулявших завсегдатаев, наконец, стронулась с места и, вяло переругиваясь, двинулась вверх по улице. Сокрушённо покачав седой головой, мистер Армор запер за ними входную дверь и отправился в зал, где уже вовсю трудились его жена и невестка. Прижимаясь к стене, я осторожно выглянул из-за угла. Луна, фонари, тишина – идиллия, не подыскать дурного слова. По соседству с залитой голубоватым светом витриной китайской лавки оставался случайный пятачок затенённого пространства шириной не более трёх метров. Насколько я мог судить, больше на этой улице скрыться было негде, если только О’Каллагэн не овладел искусством трансформации себя в урну для мусора, стоявшую неподалёку. Спрятавшись обратно за угол, я наскоро прикинул возможные варианты. Выбор был достаточно скудным: либо я дурак, либо мой ирландский приятель сидит сейчас в тенистом уголке рядом с китайским магазином и с нетерпением потирает потной ладошкой свой любимый пистолет. Причём на лице его должно ясно читаться недоумение, замешанное на нетерпении и замешательстве. «Уж полночь близится, прошла уж полночь-то давно, а этого Дюпре всё нет и нет. Прирос он там, что ли?» Примерно так мог бы рассуждать бедняга О’Каллагэн.

Моя позиция весьма располагала к размышлениям об ирландцах и их национальных привычках, об их характере и образе действия. Всё равно заняться было абсолютно некем. Куда бы ни пошёл О’Каллагэн, устав от долгого и теперь уже бессмысленного ожидания, он так или иначе должен был наткнуться на меня. Вот я и стоял, продуваемый всеми ветрами, как указатель на перекрёстке, в ожидании тёплого времени года. Предусмотрительно надетая тёплая куртка сделала моё ожидание вполне сносным, а предвкушение хорошей взбучки, которую я собирался задать ирландскому агрессору, согревало тело получше иной красавицы. Наконец послышались торопливые шаги. Где-то в уголке моего сознания мелькнула мысль: вдруг не тот? Но весь накопленный жизненный опыт подсказывал совершенно иное: бей, а уж потом разберёмся. Невидимый прохожий поравнялся с «моим» углом, резко свернул – и, получив сильнейший удар по обеим ногам ниже колен, зарылся лицом в немытую мостовую. Классический «хвост дракона», примитивнее этого бывает лишь «комплекс номер один» рукопашного боя, разработанный для особо тупых бойцов Советской армии. На всякий случай я добил незнакомца коротким ударом в затылок, отчего его физиономия приняла рельеф асфальта. Коротко хрюкнув, он потерял сознание. Счастливый и довольный, я перевернул пострадавшего на спину и мысленно поставил себе жирный «плюсик». Передо мной во всей своей красе валялся Патрик О’Каллагэн, вооружённый пистолетом «Глок 21» и безопасный, как оральный секс в презервативе. Оставалась самая малость: нужно было срочно решать, что же теперь делать с этаким сокровищем?

Наилучшим выходом из сложившейся ситуации было бы просто свернуть ему шею. После чего следовало отправиться домой и помянуть грешную душу ирландца стаканчиком шотландского виски. Честное слово, именно так я собирался поступить, и единственное, что помешало мне воплотить эти планы в жизнь, так это негромкие голоса быстро приближавшихся ко мне людей. К счастью, я успел вовремя сориентироваться. Когда из-за угла выскочили двое полицейских, я уже изо всех сил пытался оказать лежавшему на земле О’Каллагэну первую медицинскую помощь. Луч фонарика ударил мне в глаза, я постарался придать лицу огорчённое и встревоженное выражение, начал было вставать…

– Сидеть! Руки за голову! Лечь! Шире ноги! – Почему-то они совсем не хотели со мной разговаривать.

– Послушайте, офицер, я проходил мимо и увидел…

– Молчать! – Далее последовал чувствительный удар по рёбрам. Я обиделся:

– Что вы себе позволяете? Я требую…

В этот момент на моих запястьях защёлкнулись наручники, и четыре могучие руки вздёрнули моё тело, придавая ему вертикальное положение. Прямо передо мной стоял молодой человек, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Ну как же, как же! Семь золотых колечек в правом ухе и три – в левом, короткие волосы, похабная улыбочка… Водитель голубого «Мерседеса», подвозивший меня сегодня от вокзала до дома. Уж теперь-то его сексуальная ориентация не вызывала у меня ни малейшего сомнения.

– Привет, сестричка! – радостно приветствовал я окольцованного юношу. – Ты даже не представляешь, как расстроится лейтенант Рокси, когда узнает…

Договорить я не успел. Именно в этот момент у меня, что называется, от радости в зобу дыханье спёрло. Пока я честно пытался быть вежливым, один из полицейских приставил к моим, простите, чреслам электрошокер. Так себе ощущение, от неожиданности я даже прикусил себе язык.

– Заткнись, кретин, – неожиданно низким голосом посоветовал мне юноша. – А впрочем… Билль, закройте месье Дюпре рот. Пусть смотрит, только молча.

Теперь я уже был готов ко всем неожиданностям, и потому новый удар шокера пришёлся не в пах, а на вовремя подставленное бедро. Особой радости это, впрочем, не принесло. Вдобавок из-за этакой шокотерапии я пропустил мощный удар по голове, от которого у меня подкосились ноги. В самом прямом смысле этого слова. Получив вдогонку по шее, я мешком осел на асфальт, преклонив колени в нескольких дюймах от лежавшего навзничь О’Каллагэна. Воспользовавшись удобным случаем, один из полицейских вцепился мне в волосы и, грубо запрокинув голову, заклеил рот скотчем. После чего ещё раз врезал по моей многострадальной голове дубинкой. Если бы внутри моего черепа нашлась хотя бы капелька мозгов, я бы уже наверняка заработал сотрясение.

– Надеюсь, ты уже понял, что к чему? – лениво поинтересовался юноша. Пнув меня ногой, он, не оборачиваясь, протянул назад руку с требовательно раскрытой ладонью. Один из полицейских тут же отдал ему мою «Беретту».

– Смотри внимательно, придурок. Думаю, это последнее шоу в твоей жизни, – сказал «кольцеухий» с ехидной усмешкой. И, направив ствол пистолета в голову неподвижно лежащего ирландца, медленно спустил курок. Исправно сработал глушитель, «Беретта» тихо тявкнула, и что-то мокрое и горячее обрызгало моё лицо. Тело О’Каллагэна несколько раз конвульсивно дёрнулось и замерло навеки.

– Оглушите его, Пат. Нам понадобятся чёткие отпечатки пальцев месье Дюпре, чтобы у суда не возникло и тени сомнений в его вине…

И это было последнее, что я слышал.

Глава вторая

Очнулся я от удара. Если допустить, что я благополучно впал в детство и нынче мы с друзьями играем в «пятнашки», то после такой плюхи я бы стал, как минимум, почётным «водящим».

– Дюпре? Ты слышишь меня?

– Да пошёл ты… – С трудом подняв голову, я увидел перед собой всё ту же мерзкую физиономию с колечками в ушах.

– Ответ неверный. Билль, вы готовы?

Страшная боль пронзает всё моё тело. Кричу, давясь собственным криком, Кажется, что глаза готовы выскочить из орбит, каждый нерв вопит от боли, и какая-то жидкость, солёная и горячая, стекает по подбородку. Неужели кровь? Так и есть, нижняя губа прокушена насквозь. Боль уходит так же внезапно, как и появилась, оставив на память ощущение судороги во всех мышцах. Сердце судорожно бьётся, отбивая рейв в каждой клеточке моего тела. Тяжело дыша, роняю голову на грудь. Делаю вид, что опять потерял сознание, пытаясь хоть как-то оттянуть новый приступ боли.

Мне не раз доводилось видеть, как происходит пытка электрошоком. И в Афганистане, и в Эфиопии мои коллеги вовсю пользовались «телефончиком», желая узнать что-нибудь интересное. Но там мы работали в полевых условиях и вынуждены были обходиться подручными средствами. Теперь же мне достался классический вариант – металлическое кресло, босые ноги погружены в тазик с водой. К груди, паху, подмышкам прикреплены электроды. Яркий свет бьёт в глаза. Излишне говорить, что, кроме собственной кожи, на мне ничего нет. Да и та, кажется, пребывает в весьма плачевном состоянии.

– Не придуривайся, Дюпре. Ты здоров как бык, и напряжение слабенькое. Пока. Считай, что это была разминка.

– Я… Требую моего адвоката.

– Извини, старик, но здесь нет телефона. Ты будешь продолжать валять дурака? Или мы побеседуем?

– Пошёл ты… Пидер.

Он лениво усмехается, пальцами оттопыривает свои окольцованные уши и показывает мне длинный язык:

– Дюпре, Дюпре… Уж кому, как ни тебе, знать, что в спецслужбы не берут геев. Это, дурачок, мой имидж. Рабочая одежда. А впрочем… Прошу вас, Билль.

Снова волна боли. Но на этот раз я готов к ней, и я жду, я хочу её, я мечтаю об этой боли! Крик сам вырывается из плотно стиснутых губ, но это неважно, нет, это хорошо, это просто прекрасно! Жаль только, что боль так слаба, но я заставлю её стать ещё сильнее, я растворюсь в ней, я…

– Стоп! Ах ты, скотина! Сделайте ему укол, быстро! Живей, я вам говорю!

На меня выливают ведро ледяной воды, кто-то в белом халате суетливо мечется слева, вода, смешавшись с потом и кровью, заливает глаза… Ничего не вижу… Яркий свет. Тени людей. Лампы горят прямо под воспалёнными веками… Нет, не на что здесь смотреть.

– Думаешь, я не знаю этих штучек? Ошибаешься, Дюпре. Ты у меня не первый.

– Что… Что вам от меня нужно?

– А вот это уже лучше. Ты быстро учишься, Дюпре, очень быстро. Но нужно ещё быстрее!

Внезапно мне на голову натягивают плотный полиэтиленовый пакет, и чьи-то твёрдые пальцы стягивают его горловину у моего подбородка. Одновременно кто-то бьёт меня в солнечное сплетение, заставляя выдохнуть остаток воздуха из лёгких. А вдыхать мне уже нечего. Очень быстро наступает удушье, прозрачный пластик липнет к губам, я инстинктивно пытаюсь дышать, перед глазами идут красные круги…

Первое, что я ощущаю, придя в себя, это воздух. Его много, и я дышу, дышу жадно, словно пытаясь заполнить лёгкие до отказа.

– Теперь ты понял? Я не дам тебе умереть, и не пытайся. Ты будешь мучиться вечность, и даже когда ты на коленях…

– Что. Вам. От меня. Нужно?

– Имена. Адреса. Связи. Всё, что ты знаешь. Но больше всего я хочу, чтобы тебе было очень больно. Так больно, чтобы ты сам захотел умереть, понимаешь меня, ты, ублюдок?

– А ты… ты и впрямь… не пробовал секс с мальчиками?

– Ах ты, дерьмо! Билль!

Всё это продолжалось очень долго. Я исправно кричал, пару раз терял сознание, меня опять приводили в чувство, и всё начиналось сызнова. Если со стороны моё поведение может показаться героическим, так тому и быть. Отпираться и отнекиваться я не стану. Хотя на самом деле героизма тут было ровно ноль целых и фиг десятых. Ещё в годы моей ранней юности Ёсида Коцукэ убедил меня в том, что пыткой можно сломать любого. Вопрос только во времени и в квалификации дознавателя. Малюсенький шанс остаётся лишь у человека со слабым сердцем, которое может не выдержать болевого шока. Но при грамотном подходе и это перестаёт быть проблемой. Ещё есть ряд способов отключить сознание, пережечь нерв, уйти в медитацию, но в реальной ситуации такие вещи достаточно сложно исполнить. Мне это, во всяком случае, не удалось. Честное слово, я не испытывал ни малейшей тяги стать героем посмертно и с удовольствием был готов отвечать на любые разумные вопросы. Но в том-то и дело, что подобных вопросов мне никто не задавал. Из меня просто выбивали дух всеми возможными и невозможными способами, даже не пытаясь прибегнуть к простейшим медикаментам, после которых говорить начинают и глухонемые. Допрос вёлся на уровне первобытно-общинного строя, даром что каменными топорами никто не размахивал. Так что весь мой псевдогероизм шёл от полнейшей и абсолютной безысходности.

Наконец что-то изменилось. Хлопнула дверь, и в помещение вошёл ещё один человек. Лица его я не видел, мешали слепящие лампы, направленные в глаза, но поведение окружающих сразу стало иным. Некая расслабленность появилась в их позах и движениях, словно бы они наконец покончили с полезным, но утомительным делом и теперь собираются передохнуть и выпить чашечку кофе. Стоявший за моей спиной «белый халат» закурил, Билль, отвечавший за включение рубильника, с облегчением присел на стул, а «кольцеухий» юноша направился к вошедшему в дверь человеку.

– Что здесь происходит? – громко и требовательно спросил тот.

– Допрос арестованного, сэр.

– Вы это называете допросом? Немедленно выйдите все отсюда. Я сам с ним поговорю.

С плохо разыгрываемым недовольством компания моих мучителей направилась к дверям. Уже стоя на пороге, «кольцеухий» одарил меня свирепым и многообещающим взглядом. В ответ я послал ему улыбку, исполненную нежности и доброты. Судя по тому, как вело себя моё бедное лицо, вместо улыбки получилась типичная козья морда, но тут уж он сам виноват, нечего было так усердствовать. Начиналась вторая часть нашей неофициальной встречи: «следователь злой – следователь добрый». Если эти кретины думают, что я в жизни не читал детективов и не знаю этого дешёвого приёмчика, то они сильно ошибаются. Но это их дело. Я был только рад возможности передохнуть и перейти на время от истошного крика к более связной речи. Пока мой новый собеседник готовился произнести вступительное слово, я перехватил инициативу на себя:

– Прикажите вашим костоломам вылить на меня ещё одно ведро воды. Я словно в дерьме искупался. И дайте сигарету.

Проглотив заранее отрепетированный монолог, человек в костюме недовольно поморщился:

– Вам не кажется, что вы чересчур торопитесь? В вашем положении глупо предъявлять требования.

– А я и не требую, – устало ответил я. – Пока что я всего лишь прошу.

Отвернув в сторону одну из слепивших меня ламп, «костюм» подошёл к двери и, приоткрыв её, что-то сказал. Войдя следом за ним в комнату, один из подручных «костоломов» подхватил с пола ведро с водой и ловко выплеснул его прямо мне в лицо. Покончив с этим, он с наигранной предупредительностью промокнул мой лоб бумажной салфеткой и, отступив в сторону, услужливо спросил:

– Что-нибудь ещё, сэр? Кофе, десерт?

– Пшёл вон, скотина, – фыркая и отплёвываясь, ответил я не менее вежливо.

– Уберите эту воду у него из-под ног, – приказал «костюм», выходя из тени. – И прикройте его, наконец, чем-нибудь! Терпеть не могу смотреть на голых мужчин.

– Странно, – заметил я. – А вашему коллеге они, похоже, нравятся.

«Костюм» вновь едва заметно поморщился. С видимой неохотой Билль оттащил пластиковый тазик с водой в сторону, кинул мне на бёдра мокрую тряпку и, стараясь не смотреть в мою сторону, молча удалился. Проводив его задумчивым взглядом, мой новый «собеседник» произнёс:

– Начнём, пожалуй.

– Сигарета? – напомнил я.

Пошарив по карманам, он достал смятую пачку дешёвых сигарет и, сунув одну из них мне в рот, щёлкнул одноразовой зажигалкой.

– Андре Дюпре – это ваше настоящее имя?

– Да, – согласился я, заранее зная следующий вопрос. Сейчас он поинтересуется, как же я докатился до такой жизни? Потом посочувствует моему отцу, затем спросит об Андрее Боброве. Дальше начнётся лёгкий забег по моей биографии, начиная со знакомства папы с мамой и заканчивая событиями в Италии. Минимум два раза мне уже приходилось слышать нечто подобное. Первым был тот француз, которого Рихо взорвал в Париже. После него – Дейв Стеннард, любитель устриц и лояльный сотрудник ЦРУ. Интересно, какая сволочь сдала меня на этот раз?

– Франсуа Мишо – это имя вам знакомо?

Стоп себе думаю, а не дурак ли я? Ещё бы не знакомо! Под этим именем девять лет назад я приехал в Белфаст в качестве французского тележурналиста. Только… Какое это имеет отношение к Андре Дюпре? Отрицательно покачав головой, я целиком сосредоточился на сдувании пепла со своей сигареты. Когда обе руки прикованы к металлическому креслу, этот пустяк превращается в настоящую проблему.

– Дюпре? Вы поняли мой вопрос?

– Дело в том, милейший, что я не собираюсь на него отвечать. Я вообще не привык разговаривать с незнакомыми мне людьми. Вы меня знаете, согласен, но я-то вас вижу впервые.

– Правда? Прошу прощения. Можете называть меня мистер Хампти.

– Да? – удивился я. – Надо же. А этот гей с колечками в ушах, очевидно – мистер Дампти?

Ухмыляясь, он согласно кивнул. Хампти-Дампти. Шалтай-Болтай, если уж совсем точно. Кусочек хвалёного английского юмора.

Вздохнув, «костюм» поудобнее устроился на краешке металлического стола, стоявшего как раз на границе света и тени. Закурил. Покачал ногой, обутой в поношенный коричневый ботинок. Снова вздохнул.

– Слушайте, Дюпре. Вы, как мне кажется, человек умный.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил я.

– И, как умный человек, вы должны понимать, что в данный момент все права находятся у нас. Вам, к сожалению, сегодня достались сплошные обязанности. Если вы собираетесь напомнить мне о Хартии Вольностей и снова потребовать своего адвоката, то никакого разговора у нас не получится.

– Это почему же? – удивился я. – Мы тут с вашим коллегой очень мило беседовали. Правда, я так и не понял, что именно ему было нужно, но темперамент у юноши просто бешеный.

– У него есть для этого весьма веские причины, – пояснил Хампти. – Его старший брат несколько лет назад погиб при патрулировании в Дерри.

– А в Китае осенью было наводнение. Утонуло больше сотни китайцев. В этом тоже я виноват?

– Заткнитесь, Дюпре! – резко оборвал он. – Заткнитесь и слушайте. У нас есть неопровержимые улики, доказывающие, что вы имели мотив и убили Патрика О’Каллагэна. В нашем распоряжении два свидетеля и отпечатки ваших пальцев на оружии. Кроме того, из найденного рядом пистолета был застрелен ещё один человек, и при желании это убийство также может быть приписано вам.

– Засуньте ваши неопровержимые улики в ближайший мусорный бачок, – ласково посоветовал я. – Присяжные вынесут меня из зала суда на руках, осыпая цветами, а вас утопят в дерьме по самое дальше некуда.

– Возможно. Но это в том случае, если дело дойдёт до суда. А если не дойдёт? Вам известно, сколько людей пропадает в нашей стране бесследно? Несколько сотен в год. Вас просто не найдут, только и всего.

Такая, понимаешь, постановка вопроса. По всему выходило, что я попал как кур в ощип. Эти парни не имели ни малейшего представления, кто такой на самом деле Андре Дюпре. Они искренне полагали, что отловили очередного ирландского террориста, и обращались со мной согласно отработанной методике. Сажать – долго и проблематично, гораздо проще пристрелить без суда и следствия. Какая-то военная «зондеркоманда»? Очень похоже.

– На кого вы работаете?

– Штаб разведки министерства обороны, – усмехнулся Хампти. – Если уж быть совсем точным – Департамент войсковой разведки.

– В жизни бы не догадался. Вам самое место где-нибудь в Северной Корее. Или в Ираке. А парламент и британские налогоплательщики в курсе ваших методов? Я уж и не вспоминаю о её величестве.

– Между прочим, Северные графства являются неотделимой частью Королевства, а вы обвиняетесь в террористических действиях, направленных на расчленение страны. Так что… не стоит упоминать её величество.

– Обвинения нужно доказывать, – напомнил я. – Даже если не хочется доводить дело до суда. Иначе наша беседа теряет смысл.

По инерции продолжая надувать щёки, я уже прекрасно понимал, что выбора у меня, в сущности, нет. Так называемые «неопровержимые улики» могли сработать лишь в одном случае – если я чистосердечно признаю свою вину, а во время судебного заседания буду молча плакать и время от времени просить прощения у присяжных. Да при этом ещё адвокат должен оказаться полным кретином. Только тогда у прокурора появится малюсенький шанс засадить меня лет на пятнадцать. Ситуация абсурдная, и мистер Хампти понимал это не хуже меня. Если я соглашаюсь участвовать в подобном фарсе, из меня вытягивают всю информацию, обещая в итоге посадить как убийцу О’Каллагэна и молочника, «позабыв» о событиях 1990 года. Вместо этого коллеги мистера Хампти аккуратно зальют меня бетоном, а получившийся кубик утопят в море, раз и навсегда покончив с проблемой по имени Андре Дюпре. Если же я отказываюсь – меня выжимают безо всяких тонкостей, не отходя от этого металлического стула, а всё, что останется в результате этой беседы от моего здорового мужского организма, опять-таки прямым ходом отправится в море. Отпускать меня после этих шуток с электричеством было бы просто глупо. Спрашивается – между чем и чем должен я выбирать? Смешные люди, право слово. Если я расскажу им, кем являюсь на самом деле, эти Хампти-Дампти с перепугу прикончат меня прямо сейчас. Самым разумным мне виделось следующее – плюнуть в лицо мистеру Хампти и спокойно начинать готовиться к смерти. По крайней мере это был бы выбор, достойный самурая. Но увы, маленький гайдзин внутри меня был пока ещё полон сил и всерьёз собирался помучиться.

Насмешливо взглянув на меня, мистер Хампти поинтересовался:

– Вам нужны доказательства? Извольте. Мы знаем, что в 1990 году вы участвовали в подготовке как минимум трёх террористических актов и были инструктором боевиков ИРА. Есть свидетели, есть оперативные данные. Есть ваши фотографии, наконец! Вот, полюбуйтесь, – он бросил мне на колени несколько фотокарточек. Качество снимков оставляло желать лучшего, но узнать самого себя было нетрудно. Вот я иду по улице. Сажусь в машину. А вот ваш покорный слуга в компании какой-то блондинки. Грудь у неё такая… выдающаяся. А лица не помню. Хотя нет, позвольте! Это же та самая немецкая «коллега»! Как же, помню… Славно покувыркались.

Нужно признать, что девять лет назад я выглядел моложе лет на девять. Волосы носил не в пример длиннее. И шрама на правой щеке тогда ещё не было. Его я заработал позже, в Азербайджане, во время той неудачной операции в Баку, когда нас подставили собственные руководители. «Руками-водители», мать их за ногу…

– Узнаёте? – напомнил о себе «костюм».

– Кого?

– Себя, Дюпре, себя, – сердито рявкнул он. – Эти фотографии были сделаны в 1990 году, в Белфасте.

– Вы можете смеяться, уважаемый, но я никогда не был в Северной Ирландии, а уж тем более в Белфасте. Хотя должен признать, что этот парень, – тут я кивнул на фотографии, – чертовски на меня похож. Просто одно лицо. Может быть, какой-то дальний родственник? Причуды крови, знаете ли…

– Вы там были, Дюпре, равно как был там и О’Каллагэн. Но в отличие от вас он сумел осознать свои заблуждения и в результате оказал правосудию неоценимую помощь. А вы его сегодня за это убили, помните?

– Это вы судье будете рассказывать, – холодно парировал я. – Не нужно делать из меня идиота. Хотите договориться – предлагайте условия. Нечего предложить – зовите своих костоломов. Как человек, проживший большую и неинтересную жизнь, я вам прямо скажу – плевать я на вас хотел. Мне терять нечего.

– Хотите кофе? – неожиданно предложил он.

– Не хочу, – угрюмо ответил я. – Хочу воды. Только не ведро, а стакан.

Он поднёс к моим губам стакан с водой и терпеливо дожидался, пока я не напьюсь.

– Сигарету?

– Нет.

– Как хотите. Давайте начнём ещё раз? Вы были в Белфасте в 1990 году, это бесспорно. Ваше появление странным образом совпало с резким увеличением хорошо спланированных акций ВИРА, при этом техническая оснащённость «времяков» заметно улучшилась. Это два. В-третьих: насколько нам известно, вы поселились в Брайтоне около двух лет назад. Приобрели дом в центре города, а это требует немалых средств. Живёте на широкую ногу, ни в чём себе не отказываете. Я просмотрел список ваших покупок за последние полгода – получается весьма кругленькая сумма, а ведь у вас нет постоянного источника дохода?

– Я живу на проценты с капитала.

– Вот мы и подошли к самому главному. У меня есть все основания полагать, что вы, мистер Дюпре, являетесь одним из казначеев ВИРА и снабжаете деньгами самые радикальные группы, до сих пор не отказавшиеся от террора. Что вы на это скажете?

– Вздор, – я пожал плечами. – Вы безумны, как Мартовский заяц. Я не имею ни малейшего отношения к ИРА, а этот ваш О’Каллагэн был таким же сумасшедшим, как и вы.

– Не исключено, – радостно согласился со мной мистер Хампти. – Он столько лет прятался, что вполне мог свихнуться на этой почве. Но не настолько, чтобы не узнать бывшего соратника по борьбе, встретив его случайно в пабе.

– Случайно?

– Вот видите, вы уже не отказываетесь от вашего знакомства.

– Отказываюсь не отказываюсь – какая разница, – устало буркнул я. – Всё равно мистер Дампти ждёт за дверью. Лучше объясните, какого чёрта он начал стрелять на улице? Я уже догадался, что для вас закон не имеет значения, но ведь не настолько же!

– Это была ошибка, – закурив, сознался Хампти. – Должен признать, что вышли мы на вас совершенно случайно. Прошла информация, что в Брайтоне видели человека, похожего на другого активного члена ВИРА, за которым мы гоняемся уже несколько лет. К операции решено было привлечь О’Каллагэна, который раньше знал этого парня в лицо. Знал, естественно, в одностороннем порядке. Сами знаете – конспирация, а О’Каллагэн был видной фигурой в Белфасте, и его самого мало кто мог видеть без маски. Разве что ближайшее окружение. Казначей, например. А, Дюпре?

– Идите к дьяволу, – огрызнулся я. – Не знаю я никакого О’Каллагэна.

– Как скажете. А вот он вас знал хорошо. Настолько хорошо, что, встретив через девять лет, перепугался до крайности. Решил, что вы пришли по его душу. Получив от него сообщение, мы запустили обычную схему, перекрыли вам пути для отхода и стали ждать.

– Чего?

– Когда вы проявите себя. Кстати, кто такой сэр Доджсон? – словно бы невзначай поинтересовался Хампти. И пояснил: – При вас была его визитная карточка.

– На карточке есть его номер. Позвоните и узнайте, – отрезал я.

– Обязательно узнаем, – пообещал Хампти. – А пока могу вам сообщить, что это не настоящая его фамилия. Мы проверили и выяснили, что в настоящее время такого человека в Британии просто не существует.

О, Боги! И так-то мне уже плохо, а становится всё хуже и хуже. Неужели Чарльз и в самом деле окажется китайским резидентом? Только этого мне не хватало.

– Так почему ваш сотрудник открыл стрельбу на оживлённой городской улице? – напомнил я.

– Не хотите говорить на эту тему? – усмехнулся тот. – Что ж, время у нас есть. Вернёмся к мистеру Доджсону позже. А что касается стрельбы? Хотите – верьте, хотите – нет, но на О’Каллагэна нашло временное помешательство. Оглушив нашего сотрудника, под охраной которого он находился, ирландец забрал у него оружие и отправился сводить с вами счёты. Слава богу, что у него ничего не вышло, иначе мы бы тут с вами не сидели, – тут Хампти довольно ехидно улыбнулся. – Когда мы его нашли, он был уже почти невменяем. Пришлось с ним расстаться. Заодно мистер Дампти организовал прекрасную улику. Вот и всё, дорогой мой мистер Дюпре. Я удовлетворил ваше любопытство?

– И вы хотите, чтобы я поверил в этот бред?

– Воля ваша, – равнодушно пожал он плечами. – Иного объяснения я вам дать не могу.

Весь мой опыт подсказывал, что Хампти либо врёт, либо не говорит всей правды. Но докапываться до сути, когда самому осталось жить не так уж долго, – нет, увольте. И старина О’Каллагэн был мне не друг, и истина мне вовсе не дорога. Продолжать беседу было бессмысленно, ничего интересного Хампти не скажет, а я и подавно не собирался с ним откровенничать. Буду говорить, не буду говорить – всё равно убьют, а коли так – чего ради унижаться? Древний самурай внутри меня уже победил маленького и ничтожного гайдзина. Последним усилием воли я выбросил из сознания всё лишнее, всё то, что мне уже никогда не понадобится. Наступало время Вечной Охоты. Пора было собираться обратно.

– Я ответил на все ваши вопросы, Дюпре, – возник где-то рядом странно приглушённый голос Хампти. – Пора бы и вам…

– Пошёл ты, – ответил за меня самурай, – я требую своего адвоката.

* * *

Удача или неудача – понятия весьма относительные. Не зная точно, что именно уготовано тебе судьбой, трудно, а зачастую и просто невозможно давать оценку происходящему.

Только представьте – торопясь на собственную свадьбу, вы опаздываете в аэропорт и не успеваете на свой рейс. Ваш самолёт уносится в светлую даль, а вы остаётесь на земле. Вы в отчаянии, и вдруг… самолёт взрывается прямо в воздухе, дотла сгорая на ваших глазах. Трагедия? Да, разумеется. Но это общая оценка события. А лично для вас – что оно означает? С одной стороны – несомненная удача, согласитесь. Ведь вы остались целы и невредимы, улетели следующим рейсом к любимой, которая терпеливо ждала вас всё это время, и благополучно на ней женились, в отличие от оставшихся на лётном поле двухсот человек, которые уже никогда никуда не прилетят.

Но ведь можно взглянуть на это и с другой стороны. Проведя в браке тридцать с хвостиком лет, вы в один прекрасный момент осознаёте, что жена вас давно не любит, её мама (редкая дура) не любила вас никогда, а её папа отписал дом в Ницце и ранчо в Техасе нелюбимому племяннику лишь для того только, чтобы досадить ненавистному зятю, то есть – вам. Дети уже выросли и смотрят на вас с жалостью, называя за глаза неудачником, ваш бизнес разваливается на глазах, дом за долги отбирает банк, вас мучает простата, и медицинская страховка уже не покрывает расходы на врачей. Вам почти семьдесят, и вся долгая жизнь была одним неудавшимся праздником. Так не лучше ли было тогда, тридцать лет назад, уйти из жизни солнечным майским утром, навсегда оставшись светлым образом в памяти ваших близких? Кто знает, кто ответит…

Словом, в тот день смерть обошла меня стороной. Память не сохранила всего того, что предшествовало моему спасению. Наверное, это и к лучшему. Приняв решение и найдя в себе силы воплотить его в смерть, я медленно начал регулировать своё дыхание, постепенно всё больше и больше замедляя его. Мистер Хампти по-прежнему бродил вокруг, что-то рассказывая и убеждая, но я не обращал на него внимания, мысленно пытаясь представить, как бьётся моё сердце, бьётся всё реже, реже, реже… Прошло совсем немного времени, и дыхание успокоилось; я делал не более трёх вдохов в минуту, не испытывая от этого ни малейшего неудобства. Тогда я начал отключать от реальности само тело. Сначала потеряли чувствительность пальцы ног, затем ступни, голени, и так до полного избавления от телесной оболочки. Не обладая подготовкой настоящих дзенских монахов, изо дня в день совершенствующих практику медитации, я, тем не менее, прошёл в своё время неплохую школу в монастыре секты Сато. То, что никак не удавалось мне под воздействием элетрошока и «злого» мистера Дампти, стало получаться теперь, в компании «доброго» мистера Хампти, который по-прежнему не понимал сути происходящего. Бедняга всё ещё пытался достучаться до моего здравого смысла, а я уже стоял на пороге просветления, с равнодушным любопытством разглядывая какое-то тело, прикованное к железному креслу и залитое потом и кровью; человека в дешёвом костюме, раздражённо расхаживающего перед этим телом, тёмный бетонный пол, брошенный окурок, мокрые пятна… Сердце замедляло свои удары, и где-то в отдалении глухо звучали уже совершенно бессмысленные слова: «Вы сами вынуждаете меня применить к вам иные методы, Дюпре…» О ком это он? Зачем всё это? Находясь в состоянии дзадзен, я и в самом деле мог заставить остановиться своё сердце, потому что этому меня тоже учили. Монахи делали это легко, по своему желанию прекращая деятельность сердца на две, три, четыре минуты. Я же собирался остановить его навсегда. И, видимо, сделал это.

* * *

Сознание возвращалось не сразу. Вначале, едва приоткрыв глаза, я увидел свет. Но это был уже не тот слепящий свет, которым пользовались Хампти-Дампти. Напротив, этот свет был мягким и рассеянным, с лёгким зеленоватым оттенком. Вновь прикрыв глаза, я мысленно позвал своё тело, и оно немедленно откликнулось, давая понять, что с ним всё в порядке. Всплыли слабые отголоски боли, когда-то бушевавшей во мне, слегка побаливал копчик, ушибленный о металлический стул во время «электрических» судорог, тупо ныла прокушенная губа, но и только. Судя по ощущениям, я лежал на чём-то мягком, под головой была подушка, а сверху меня укрывал тёплый шерстяной плед. Насколько я мог припомнить, последним моим намерением было перестать жить. Но, если мне это удалось, и я благополучно отправился в мир иной, то почему же здесь так по-земному воняет? Меня окружал стойкий запах дешёвого табака, мужского одеколона, носков, кофе, пепельниц – вполне бытовая атмосфера, нечто среднее между местом для курения и комнатой отдыха. Ни на один из описанных богословами потусторонних миров это место явно не походило. «Следовательно, – подумалось со свойственной не мне проницательностью, – слухи о моей смерти были несколько преувеличены». Решительно открыв глаза, я резко соскочил со своего лежбища и тут же едва не взвыл от боли. Рапортуя о своём состоянии, тело моё слегка погорячилось и выдало желаемое за действительное. Болело всё, а уж как болело то, что у нормальных мужчин заменяет одновременно ум, честь и совесть, – слова бессильны передать эти ощущения. Как в том старом анекдоте – «чудо сильно распухло и мешало ходить». Обернув вокруг себя клетчатый плед и стараясь не задеть дико болевший копчик, я осторожно вернулся обратно на кровать. И только теперь обнаружил, что кроме меня в комнате присутствует ещё один человек. Всё это время он спокойно сидел в кресле, стоявшем в дальнем углу, и внимательно наблюдал за моими телодвижениями. На первый, второй и третий взгляд в облике незнакомца не обнаруживалось ничего примечательного. Абсолютно непритязательная внешность. И одет он был так, что выделить какую-либо деталь его костюма было бы чертовски трудно. Светло-серые брюки, тёмно-серый свитер, рубашка, носки, ботинки. Волосы – каштановые, глаз – не видно, черты лица – не мелкие и не крупные, словом – типичный шпион. Сливается с местностью до полного в ней растворения. Заметив, что его с интересом разглядывают, он отложил в сторону газету, закинул ногу на ногу и, внимательно осмотрев меня с головы до пят, спросил:

– Как вы себя чувствуете, месье Дюпре?

– Как бефстроганов, – честно ответил я. – А вы, насколько я понимаю, местный шеф-повар?

Мягко улыбнувшись, мужчина отрицательно покачал головой.

– Я не имею отношения к тем людям, которые вас допрашивали. Я представляю совсем другое ведомство, и поверьте, мы искренне сожалеем о произошедшем. Я работаю на МИ-6. Моя фамилия Келлерман. Рой Келлерман.

– Бонд, – кивнул я. – Джеймс Бонд. Знаете этот анекдот?

– О девушке в ресторане, которая ответила ему: «Off. Fuck off»? – улыбнулся Келлерман. – Разумеется. Он уже года полтора гуляет по Интернету.

– А теперь представьте, что я – та самая девушка. Так как, говорите, вас зовут?

– Я понимаю ваши чувства, месье Дюпре, – начал было он.

Но я резко оборвал его:

– Мои чувства, мистер Келлерман, ничто по сравнению с моими ощущениями. Вы никогда не пробовали переспать с камнедробилкой? Поверьте, мне сейчас кажется, что последние сутки я занимался именно этим! Если вам под силу объяснить, кому или чему я обязан этим приключением, то не медлите, сделайте это, в противном случае я за себя не ручаюсь!

Мне и в самом деле чертовски хотелось выбить из кого-нибудь дух, размазать по стенке, стукнуть, врезать, треснуть… Всё равно кого, лишь бы сильно. А поскольку наручники с меня крайне неосмотрительно сняли, я имел не только желание, но и возможность проделать с мистером Келлерманом всё вышеперечисленное, даже невзирая на сильную боль во всём теле. Он это, судя по всему, понял. Примирительно подняв руки, Келлерман с ноткой беспокойства в голосе спросил:

– Надеюсь, вы не собираетесь бросаться на меня с кулаками? Как ни крути, а ведь именно мне вы обязаны своей жизнью. Если бы мы нашли вас чуть позже, врачу вряд ли удалось бы вытащить вас с того света. Кстати, если не секрет, как вы это проделываете? Местный доктор клянётся, что никогда в жизни не видел ничего подобного.

– Я бы с удовольствием никогда в жизни не встречался с местным доктором, – сердито ответил я. – Да и с вами тоже.

Вспышка гнева прошла, и теперь я уже мог рассуждать логически, пользуясь тем, что ещё оставалось в моей голове после весёленькой ночи. Явление мистера Келлермана не слишком вписывалось в стройную картину моих взаимоотношений с Департаментом войсковой разведки. С другой стороны, англичане почти не отличаются от всех остальных людей, и ничто человеческое им не чуждо. В том числе – соперничество между различными спецслужбами. Армейская контрразведка подчиняется министерству обороны, а МИ-6 – непосредственно премьер-министру. Следовательно, МИ-6 писает на стенку выше, чем вояки, ей и карты в руки.

– Ладно. Раз уж судьба свела нас в этом месте, значит, это кому-нибудь нужно, – уже более покладисто сказал я. – Только давайте сразу определимся с позициями договаривающихся сторон. Мне до смерти хочется вернуться домой, принять душ и несколько суток не подниматься с постели.

Он молча кивнул, соглашаясь, и тогда я поставил вопрос ребром:

– Теперь ваша очередь – выкладывайте, что нужно от меня вам?

– Лично мне, – улыбнулся Келлерман, – от вас не нужно ровным счётом ничего. Мне было поручено найти вас, что я и сделал. Сейчас мой коллега уладит все вопросы с… Словом, договорится о том, что вы поедете с нами, и мы…

– Куда?

– Что – куда? – не понял он.

– Куда и зачем я должен с вами ехать? – уточнил я. – И с чего вы взяли, что меня интересует ваше ведомство? Вам же было ясно сказано – я хочу домой.

Он даже опешил от такой наглости.

– Но… Насколько я понимаю, вы сейчас не в том положении…

– О’кей, – обрадовался я. – И вы туда же? Что же, давайте обсудим моё положение. Насколько я понимаю, спецслужбы Великобритании пытаются обвинить меня, гражданина Франции, в преднамеренном двойном убийстве и ещё бог знает в чём, не сообщив об этом моему адвокату и не поставив в известность посольство моей страны. При этом сотрудники спецслужб оперируют заведомо ложными сведениями и собственноручно сфабрикованными доказательствами. В ходе так называемого «следствия» я был похищен и в течение нескольких часов подвергался пыткам, что по британским законам уже является серьёзным уголовным преступлением. Так? Или я что-то упустил?

Мистер Келлерман имел весьма бледный вид и явно сожалел о том, что вообще получил это задание. Я не телепат, но прочитать его мысли было совсем нетрудно. «Теперь придётся объяснять прописные истины этому идиоту-французу, который думает, что весь мир должен вертеться вокруг его персоны».

– Вы абсолютно правы, месье Дюпре. Так же как и вы, я считаю совершенно недопустимыми методы наших… коллег. Но с другой стороны… Насколько мне известно, отнюдь не все обвинения против вас были построены на заведомо ложной информации?

– Не понимаю, о чём вы говорите, – ответил я, пожимая плечами.

– Я говорю о том, – уточнил Келлерман, – что, зная достаточно много о вас и о вашей прежней деятельности, моё ведомство всё же сочло возможным пойти вам навстречу. Согласитесь, мы вправе ожидать с вашей стороны ответной любезности.

– Всё это общие фразы. Меня интересует другое: куда и зачем я должен с вами ехать?

Теперь настала его очередь пожимать плечами:

– Приказано доставить вас на один из наших объектов. Это недалеко от Лондона. Насколько мне известно, с вами желает побеседовать кто-то из самых верхов. О чём именно пойдёт речь, не знаю. Подобные вопросы находятся в компетенции руководства.

– То есть мне просто предлагается сменить одну тюрьму на другую? – продолжал я гнуть своё. В ответ Келлерман устало вздохнул:

– Да нет же, месье Дюпре. Вы абсолютно свободны. Вас просят об одолжении, только и всего. После этой беседы, независимо от её результатов, мы с радостью доставим вас туда, куда вы пожелаете. Могу сказать вам вполне определённо – в настоящее время у правительства Великобритании нет к вам, месье Дюпре, никаких претензий.

– Зато у меня есть. И не одна, – буркнул я, но буркнул уже скорее по инерции, прекрасно понимая, что мои претензии к правительству Великобритании идут по цене туалетной бумаги.

Настораживала загадочная фраза насчёт «компетентного руководства». Обычно после подобных заявлений я начинаю пристально вглядываться в небо, ежесекундно ожидая падения сверху тяжёлого пыльного мешка. Кстати сказать, эти предчувствия меня никогда не обманывали, и «мешок» каждый раз обрушивался на мою голову с завидной точностью, придавая жизни свежесть и аромат прошлогодних анчоусов. Жаль только, что поделать с этим я ничего не мог. За последние сутки меня один раз пытались убить, отмутузили до потери сознания, и я чуть было самолично не свёл счёты с жизнью. Парень я, конечно, крепкий, но для одного дня это всё же многовато.

– Послушайте, Келлерман, раз уж вы решили сыграть роль доброй феи, так сделайте это побыстрее. Если вам нравится сидеть здесь и нюхать чужие носки, это ваше дело. Лично я устал и хочу домой.

– Прошу прощения, месье Дюпре, – серьёзно ответил он, – боюсь, что вы не совсем понимаете пикантность сложившейся ситуации. Между моим ведомством и министерством обороны сложились не самые тёплые отношения, и вытащить вас отсюда не так легко, как вам кажется. Именно этим сейчас и занимается мой коллега, а нам с вами остаётся только ждать. И надеяться на лучшее.

Последние слова Келлермана мне не понравились. Пикантность ситуации меня волновала меньше всего, и возвращаться на электрический стул я не собирался ни под каким видом. Что же, если гора не желает идти к Магомету, Магомет с чистой совестью может снести эту гору бульдозером. Келлерман не выглядел опытным бойцом, и у меня были все шансы одолеть его в нечестном поединке. Правда, я был выше на пару дюймов, и его костюм оказался бы мне маловат, но это лучше, чем бегать голышом неизвестно где. А вдруг за дверью дамы?

Сделав вид, что замерзаю, я начал заново обматывать вокруг себя плед, незаметно высвобождая ноги и руки. От кресла, которое облюбовал симпатяга Келлерман, меня отделяло не более трёх метров, и я гарантированно смог бы достать его одним прыжком. Даже после всей этой утомительной ночи. А уж там будь что будет. К тем, кто ждёт у моря погоды, в гости частенько приходит буря, этот урок я усвоил твёрдо.

К счастью для него, Келлерману так и не суждено было узнать, какую неприятность я ему готовил. В тот момент, когда в моём мозгу начался «предстартовый отсчёт», дверь резко отворилась, и в комнату вошли три человека. Один из них был мне незнаком, зато остальных я смог бы узнать даже на ощупь – Хампти-Дампти, собственными персонами. Их лица выражали столько отрицательных эмоций, что я сразу понял: вопрос мой решён положительно, и, несмотря на явное неудовольствие армейской разведки, расстаться нам с ними всё же придётся. Причём незамедлительно.

Выступив вперёд, «кольцеухий» Дампти швырнул мне картонную коробку с моими вещами.

– Одевайтесь, мистер Дюпре, – сказал он зло. – Вам повезло. Наша игра отменяется. На время.

Незнакомый мужчина в расстёгнутой тёмной куртке, из-под которой выглядывал уютный вязаный жилет, посмотрел на мистера Дампти с укоризной. Затем он улыбнулся мне и, сделав шаг навстречу, протянул руку:

– Рад с вами познакомиться, мистер Дюпре. Меня зовут Джерри Сен. Мне и мистеру Келлерману поручено забрать вас отсюда. В коробке ваши вещи, всё в целости и сохранности, я проверил по описи. За исключением пистолета. Если вы не против, я верну вам его позже, в машине. Мы вас сейчас оставим, одевайтесь, пожалуйста. Можете не торопиться, мы подождём.

За всё это время мистер Хампти не проронил ни слова, старательно делая вид, что его это совершенно не касается. Похоже было, что бедняга крепко обиделся. Молча развернувшись, он первым вышел из комнаты, не удостоив меня на прощание даже взглядом. Остальные последовали за ним. Дверь уже закрывалась, но я всё же услышал, как Келлерман спрашивает своего напарника:

– И как это было? Я начал думать, что тебе придётся поднять с постели самого Тони.

– Ты почти… – И дверь захлопнулась, отсекая от меня окончание фразы. Видят Боги, я человек недоверчивый, но если эти ребята меня разыгрывали, то у них были все шансы отхватить за своё исполнение «Оскара». Возможно, говоря о «Тони», они имели в виду Тони Блэра? Что же, эта мысль немало польстила моему самолюбию. Хоть и мелочь, а приятно.

Вещи мои и впрямь оказались в полной сохранности, сотовый телефон работал, и даже вышеупомянутая визитная карточка Чарльза Л. Доджсона вернулась в портмоне. С большим трудом натянув брюки и надев рубашку, я доковылял до боковой двери, за которой обнаружилась туалетная комната с зеркалом, раковиной и неизменными двумя кранами для холодной и горячей воды. С наслаждением умыв физиономию, я, наконец, решился взглянуть на своё отражение. Против ожидания выглядело оно вполне прилично, если не считать распухшей нижней губы. Круги под глазами, нездоровая бледность, но в целом очень даже неплохо. Приятно всё же иметь дело с цивилизованными людьми. Где-нибудь в Афганистане мне бы давно звёздочки на лбу вырезали, и ушей бы я наверняка лишился. А эти Хампти-Дампти даже в морду лишний раз заехать остерегаются. Европа, одно слово. Шипя и ругаясь, я натянул пиджак и, подхватив под мышку куртку, вышел из комнаты. За дверью обнаружился длинный серый коридор, явно относящийся к шедеврам казематной архитектуры. От одного вида этих унылых серых стен любому узнику уже должно было захотеться к маме. Снаружи меня поджидали представители МИ-6 в компании мистера Дампти, ожесточённо расхаживавшего по коридору с сигаретой в зубах. При моём появлении Сен и Келлерман прервали свою беседу и с облегчением шагнули навстречу, всем своим видом выражая готовность двинуться в путь. Похоже, что им тоже было не по себе в этой обители скорби. Окинув меня с головы до ног сочувствующим взглядом, Джерри Сен спросил:

– Возможно, вы захотите показаться врачу? Сейчас ещё довольно рано, но мы можем…

– Благодарю вас, мистер Сен, – вежливо ответил я, – это излишне. Если вас не затруднит, ответьте мне на один вопрос?

– К вашим услугам, – серьёзно кивнул разведчик.

– В данный момент я свободен?

– Разумеется. Ваш арест – это досадное недоразумение. Всё уже улажено, я получил на этот счёт письменное распоряжение, подписанное лично мистером Робертсоном.

– То есть – министром обороны Великобритании? Забавно. Это означает, что у правительства нет ко мне никаких претензий?

– Разумеется, месье Дюпре, – вмешался Келлерман. – И я уже говорил вам об этом. Лейтенанту Либби поручено принести вам официальные извинения за ужасную ошибку, которую допустило его ведомство.

И, усмехнувшись, он кивнул в сторону «кольцеухого» юноши, с независимым видом застывшего чуть поодаль.

– Спасибо, джентльмены, – с чувством произнёс я. – Это всё, что я хотел узнать.

И, резко развернувшись, я изо всех оставшихся сил врезал лейтенанту Либби тыльной стороной кулака по физиономии. Удар получился неоднозначным – с одной стороны, я ударил гораздо слабее, чем мне бы того хотелось, но в то же самое время – намного сильнее, чем требовалось этому ублюдку. Его буквально впечатало в стену, и фонтаном хлынувшая из разбитого носа кровь внесла приятное разнообразие в серость коридорного пейзажа. Невнятно урча и всхлипывая, завзятый палач-любитель и просто крутой парень с педерастическим имиджем сполз по стене на бетонный пол.

– Вставь ещё одно колечко, сестрёнка, – посоветовал я, не обращая внимания на суету, поднявшуюся за моей спиной. – В нос. Будешь походить не только на педика, но и на барана. И постарайся больше мне не попадаться, потому что в следующий раз я тебя просто убью.

Оправившиеся от изумления Сен и Келлерман с трудом сдерживали натиск двух охранников, рьяно желавших поучаствовать в рукопашной. Мне показалось, это были те самые Пат и Билль.

– Пойдёмте, джентльмены, – предложил я коллегам из МИ-6, старательно не замечая злобных физиономий Билля и его напарника. – Я уже выслушал извинения лейтенанта Либби и нахожу их вполне удовлетворительными.

* * *

Пост службы безопасности с бдительными охранниками в военной форме остался позади, и наша машина безо всяких затруднений покинула подземный гараж. К моему величайшему изумлению, оказалось, что за то время, пока я пребывал в бессознательном состоянии, господа из армейской разведки успели перевезти моё тело из центра Брайтона почти в самый в центр Лондона. Насколько я помнил курс теоретической подготовки, некогда в этом здании на Нортумберленд-авеню располагался отель со звучным названием «Метрополь». Ныне же здесь прописались различные службы министерства обороны, в том числе и штаб разведки, с которой я это ночью свёл весьма близкое знакомство. Между прочим, о подвалах с электростульями и о вредных привычках обитателей этих подвалов в том самом курсе ничего не говорилось. Наверное, поэтому он и назывался «теоретическим».

Было около девяти утра, и в этом районе, вплотную примыкающем к деловой части города, уже вовсю бурлила жизнь. Взглянув на часы, я очень кстати вспомнил о миссис Дакворт. Последние два года мне в основном удавалось вести оседлый образ жизни, и, приходя каждое утро в мой дом, миссис Дакворт привыкла заставать меня именно там. Сегодняшнее утро было редчайшим исключением, и милая женщина вполне могла связать моё отсутствие со вчерашним убийством молочника. Последствия подобной догадки предугадать было трудно, поэтому я молча вытащил из кармана телефон и набрал свой домашний номер. Сидевший рядом со мной Джерри Сен при этом демонстративно отвернулся, сделав вид, будто никогда в жизни не видел здания Черинг-кросс, а Келлерман на переднем сиденье и вовсе уткнулся носом в какие-то бумаги. Когда миссис Дакворт ответила, я как можно безмятежнее справился о её здоровье. Выяснилось, что на здоровье моя экономка как раз не жалуется. Зато на меня она была готова пожаловаться кому угодно.

– Ваш завтрак готов, сэр, – сообщила миссис Дакворт тоном, лишённым даже намёка на эмоцию. – Думаю, предупредив меня о своём отсутствии, вы поступили бы правильно, мистер Дюпре.

– Э-э… Видите ли, миссис Дакворт, – начал я жалобным голосом, – вчера вечером мне позвонил старый друг и пригласил провести этот уик-энд вместе. У него свой домик в Сандвиче, и я подумал, что это неплохая мысль…

Трубка хранила презрительное молчание.

– Вчера было уже поздно, и мне было неудобно звонить вам… Миссис Дакворт, имейте в виду, я вернусь не раньше воскресенья, и вы можете быть свободны… Алло, миссис Дакворт, вы меня слышите?

Экономка выслушала это сообщение молча, ничем не выдавая своих чувств, но я от всей души порадовался, что в эти минуты нахожусь достаточно далеко от своего дома и не могу видеть выражения её лица. Ничего хорошего это молчание не предвещало, и я уже предчувствовал неизбежную лекцию о поступках, «неподобающих истинному джентльмену». Сухо попрощавшись, миссис Дакворт положила трубку.

Хорошо ли, плохо ли, одно дело было сделано. Оставались сущие пустяки. Окинув взглядом салон машины и убедившись, что никто из присутствующих не собирается выдирать из моих рук трубку сотового телефона, я набрал ещё один номер, и, когда на том конце линии проснулся автоответчик, быстро продиктовал координаты бывшего отеля «Метрополь», номер нашей машины, фамилии Рея Келлермана, Джерри Сена и – кого бы вы думали? Правильно, лейтенанта Либби. Вот теперь были сделаны все дела, и, отключив телефон, я закурил, с облегчением откидываясь на спинку сиденья. Обернувшись со своего места, Келлерман с обидой в голосе сказал:

– Дело ваше, месье Дюпре, но мне кажется, что у вас нет повода подозревать нас в нечестной игре. Мы ни на йоту не отступили от данных вам обязательств и не собираемся делать этого впредь.

– Боги, мистер Келлерман, помогают тем, кто сам может о себе позаботиться, – ответил я. – Если вам когда-нибудь придётся оказаться на моём месте, думаю, вы меня поймёте.

В ответ Келлерман демонстративно сделал пальцами рожки, словно оберегая себя от сглаза, и, одарив меня сердитым взглядом, отвернулся.

Таинственная резиденция «высокого начальства» и в самом деле была расположена совсем недалеко от Лондона. Проехав район Хаммерсмит, шофёр увеличил скорость, и уже через полчаса наша машина свернула с основной магистрали на узкую дорогу, ведущую куда-то в лес. Прошло ещё несколько минут, и слева от дороги замелькала старинная ограда, временами едва различимая среди деревьев и густого подлеска. Судя по протяжённости этой металлической конструкции, поместье, находящееся за ней, занимало не самую малую часть Великобритании. Насколько мне было известно, отношение английского правительства к своей секретной службе было далеко от слепого обожания, и подразделения МИ-6, по большей части, ютились на том минимальном пространстве, которое доставалось им после удовлетворения нужд Форин офис, министерства финансов и прочих столпов государственной власти. Здешняя «явка», в отличие от всех прочих, легко могла соперничать с замком Флорс в Шотландии или Osborne House на острове Уайт. А уж охранялось поместье так, словно оно и впрямь являлось национальным достоянием. В этом я убедился, едва автомобиль миновал древние ворота, снабжённые вполне современной системой охраны. Несколько крепких молодых джентльменов, одетых в одинаковые серые комбинезоны, были предельно вежливы и ужасно любопытны одновременно. После тщательной проверки, которой подверглись не только мои документы, но также удостоверения Сена и Келлермана, нашего шофёра за рулём сменил один из охранников, и машина медленно покатила по тенистой аллее, образованной двумя рядами мощных дубов. Каждое из этих деревьев имело в талии не менее восьми футов, и обнять такой дуб было бы не под силу даже весьма длиннорукому мужчине, не говоря уже о слабом женском сословии. Мощь этих деревьев впечатляла, и, когда перед нами открылись краснокирпичные стены замка, я ни чуточки не удивился. В самом деле, если бы под сенью этаких лесных исполинов приютилась современная избушка на бетонных ножках, это выглядело бы куда как более странно.

С архитектурной точки зрения всё выглядело отменно. Меня одолевали сомнения, касавшиеся начинки всей этой красоты. Уж больно хороша была охрана, и слишком уж внимательно юноши в серой униформе проверяли документы моих спутников. Когда один из охранников садился за руль нашего автомобиля, под его серой курткой явственно проступило не что иное, как девятимиллиметровый пистолет-пулемёт «Узи», вещь не слишком удобная для постоянного ношения, но весьма эффективная при скоротечном огневом контакте. Всё это напомнило мне о том, что, по уверениям Сена и Келлермана, «в настоящее время правительство Великобритании не имеет к Андре Дюпре никаких претензий». Глядя по сторонам и представляя, какие сюрпризы можно при известном навыке раскидать в этом лесу, а также имея перед глазами спину хорошо обученного человека с «Узи» под мышкой, я всё меньше и меньше склонен был доверять словам моих новых знакомых. Тем более что и сами они, похоже, не пользовались в этом замке большим авторитетом. Система охраны поместья сильно напоминала мне дом моего отца вблизи Бордо. Начальник службы безопасности Империи Дюпре, бывший капитан Советской армии, бывший наёмник и бывший легионер Рихо Арвович Эвер, устроил в нашем родовом владении нечто вроде линии Маннергейма, преодолеть которую можно было только после превентивного ядерного удара, да и то не с первого раза. Но там, в Бордо, под защитой Рихо Эвера и нескольких сотен его подчинённых жил мой отец, один из двухсот «самых-самых» людей мира, сердце и мозг многомиллиардной Империи Дюпре. А здесь кто? Если это МИ-6, то я сам себе снюсь, а на самом деле я – это не я, а шахматная пешка, идущая на Д4. Грустно. А я-то надеялся, что чёрная полоса уже закончилась… Оставалось последнее средство, самое банальное и бесхитростное. В конце концов, господа из МИ-6 сами объявили, что грядущее свидание – дело сугубо добровольное. Вот мы сейчас и выясним, насколько это соответствует действительности. Тяжко вздохнув, я обратил свою речь к подозрительно притихшим Сену и Келлерману:

– Простите, господа, что настаиваю… Будем считать, что мне приятно слышать эти слова снова и снова. Итак – скажите, пожалуйста: действительно ли в настоящий момент я свободен и могу делать всё, что мне заблагорассудится?

Коллеги-шпионы слегка растерянно переглянулись, а мистер Келлерман даже пожал плечами.

– Разумеется, – удивлённо ответил мне Сен. – Если, конечно, вы не собираетесь стукнуть кого-нибудь из нас по физиономии. Я же говорил вам: вы абсолютно свободны, месье Дюпре.

– Отлично. В таком случае, прошу извинить меня. Ехать дальше нет необходимости. Я передумал. Если вам не трудно, довезите меня до ворот.

– Что значит – вы передумали? – спросил Сен с искренним недоумением. – Мы же договорились!

– Да, – согласился я. – Мы договорились. Но, как следует взвесив все «про» и «контра», я решил отклонить ваше предложение. Мне не о чем говорить с вашим руководством, да и ему незачем тратить на меня время.

– Но позвольте… Вы хорошо подумали, мистер Дюпре? – вмешался Келлерман. – Я не знаю, что послужило причиной, но поверьте – это не шутки и не наша прихоть. От вашего поведения зависит…

– От моего поведения, смею вас заверить, не зависит практически ничего. А если вы имеете в виду мои взаимоотношения с английской Фемидой, то это вообще не проблема. Мне всё равно где жить, и Франция с этой точки зрения ничуть не хуже Великобритании. Так вы подбросите меня до ворот или мне придётся добираться туда самому?

За это время машина успела преодолеть небольшой холм и, въехав в просторный двор, остановилась перед широким зелёным газоном, отделявшим дорогу от входа в замок. В дверях уже маячил очередной «серый» юноша, всем своим видом символизирующий покой и безопасность. Вот уж без чего я легко смогу обойтись, так это без подобных символов, торчащих поблизости.

Одарив меня неприятным взглядом, Келлерман отвернулся. Мне показалось, что при этом он сказал что-то неприличное.

– Вы твёрдо решили отказаться от нашего приглашения? – спросил он, не оборачиваясь и глядя прямо перед собой.

– Да, – мило улыбаясь, заверил я. – И поверьте, искренне об этом сожалею.

– Хочется надеяться, – буркнул он и коротко бросил водителю, терпеливо ожидавшему указаний: – Разворачивайтесь. Довезёте этого господина до ворот. Нашему шофёру я сейчас позвоню.

– Зря вы так, – мягко посетовал Джерри Сен. – Впрочем, вам виднее. Может быть, хотя бы позавтракаете вместе с нами? Здесь замечательно готовят омлет с грибами.

– Спасибо, но после ночи, проведённой с вашими коллегами, у меня почему-то пропал аппетит. Впрочем, если он когда-нибудь вернётся, обещаю – я вам позвоню, и мы где-нибудь пообедаем. Как насчёт «The Enterprise»?

– Разве что за ваш счёт, – усмехнулся Сен. – Вы неправы, но вас, видимо, уже не переубедить.

– Гражданин свободной страны имеет право совершать ошибки, – заметил я. – Разве не так?

– Во всяком случае, это право декларируется, – неожиданно серьёзно ответил Джерри Сен, протягивая мне плотный объёмистый конверт. – Вот, возьмите. Это ваш пистолет. Надеюсь, что сегодня он вам не пригодится.

Словно повинуясь внезапному порыву, он вытащил из кармана визитную карточку и протянул её мне:

– Захочется поболтать – звоните. Желаю удачи.

Мы с Сеном обменялись рукопожатием, и он вышел из машины. Молча кивнув, Келлерман последовал за ним. Пройдя несколько шагов, они остановились, Сен помахал мне на прощание рукой, зато Келлерман, прижавший к уху телефонную трубку, скорчил сердитую гримасу. Машина мягко тронулась с места и, описав почётный круг по двору, неторопливо двинулась в обратный путь. Обернувшись, я увидел, что оба англичанина медленно идут к дому, при этом Келлерман раздражённо говорит что-то своему напарнику, время от времени энергично взмахивая правой рукой.

У ворот охранника в сером молча сменил за рулём прежний водитель, уже получивший, по-видимому, указания от Келлермана. Тяжёлые металлические створки бесшумно разъехались в стороны, пропуская нас, и так же бесшумно сошлись, отсекая от внешнего мира таинственный замок, от экскурсии по которому я отказался столь решительно. Может быть, зря? Может быть… Когда машина покинула гостеприимное поместье и, набирая скорость, понеслась по дороге в сторону Лондона, лишь тогда я окончательно поверил в счастливый финал своего приключения. По всему выходило, что правительство Великобритании и впрямь не имело ко мне претензий. Во всяком случае, пока не имело.

Не знаю, какие именно инструкции получил от Келлермана молчаливый шофёр, но ехал он прямиком в сторону Брайтона. Подумав, я решил отказаться от подобной роскоши, тем более что тратить деньги английских налогоплательщиков мне было как-то неудобно. Они, бедняги, и так уже раскошелились на электроэнергию, напрасно изведенную на меня этой ночью военной разведкой. Хватит, погуляли. Остановив машину у первого попавшегося кафе, я поблагодарил водителя и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. «Rover 600» – не та машина, где нужно прикладывать физическую силу. Нормальной координации движений обычно бывает вполне достаточно.

Есть мне и вправду не хотелось, а вот чашка крепкого кофе пришлась бы сейчас весьма кстати. Кряхтя и стеная, я уселся за столик, стоявший в дальнем углу зала, и, дождавшись официантку, попросил принести мне кофе. Без молока и сахара, но крепкий и горячий.

– Что-нибудь ещё, сэр? – спросила страшненькая толстая негритянка, зарисовав мой заказ какими-то каракулями в свой блокнотик.

– Да. Ещё один кофе, – подумав, ответил я.

В этот час в заведении было совсем немного посетителей. Двое рабочих в синих комбинезонах, с ног до головы увешанные молотками, рулетками и прочими орудиями своего труда, пили молоко из высоких стаканов, да ещё какой-то юнец терзал игровой автомат у окна. Откуда-то из внутренних помещений долетала музыка, что-то знакомое, если не сказать – популярное. Я прислушался. Так и есть, «U-2», Боно. Вива, Ирландия! Ни с того ни с сего на память пришёл убиенный О’Каллагэн, и мне стало совсем грустно. Удивительное всё-таки существо – человек. Не так давно я лично собирался свернуть ему шею, и вот, на тебе. Сижу грущу. Парадокс.

Помянув беднягу глотком кофе (дрянного, кстати), я принялся обдумывать свои дальнейшие действия. Несмотря на любовь к уюту и естественную тягу к теплу домашнего очага, тащиться прямо сейчас в Брайтон мне не хотелось. Давали о себе знать последствия шуток Хампти-Дампти с электричеством, бессонная ночь и всё остальное нехорошее. Более всего меня привлекал следующий вариант: найти поблизости какой-нибудь захолустный отель, снять номер с ванной и провести день в тишине и покое. Заодно хорошо бы побриться, чтобы прохожие на улице проходили, а не шарахались от меня в стороны.

Подозвав официантку, я завёл с ней приватную беседу, насыщенную улыбками и комплиментами, и уже через пару минут обладал всей нужной мне информацией. На соседней улице нашёлся маленький отель, в котором были номера не с душевыми кабинами, а именно с ваннами, и, что самое приятное, в этом отеле принимали наличные. В моём бумажнике лежало штук шесть различных кредиток, но здравый смысл и житейский опыт подсказывали, что лишний раз светиться с кредитными карточками мне сегодня не стоит. А ста с лишним фунтов, нашедшихся в кармане, с избытком должно было хватить на всю задуманную программу.

Хозяином отеля был чернокожий господин лет семидесяти от роду, который явно доводился официантке из бара близким родственником. Наверняка они приплыли в Британию с одного острова. На лицо он был не менее ужасен, чем та девушка, но внутри оказался таким же добрым и отзывчивым человеком. Уже через несколько минут этот старикан бодро ковылял по коридору, а ещё через мгновение я оказался в том самом номере, о котором так мечтал. Против ожидания здесь было вполне прилично, а когда я заглянул в ванную комнату и обнаружил там европейского типа смеситель, моя мечта обрела реальные черты.

– Ремонт завершили только неделю назад, – хвастался хозяин. – А видели бы вы, что творилось в этой гостинице раньше! Прежний владелец был родом с Ямайки, а там сами знаете, что за люди! Но теперь всё пойдёт по-другому, я уже нанял двух горничных, заключил контракт с двумя русскими агентствами, а они обещают привозить двести туристов в месяц, и…

Закрыв за ним дверь, я, едва переставляя ноги, добрался до кровати и рухнул, отринув приличия. Раздеваться, чистить зубы и всё остальное тело не было ни сил, ни смысла. «Наивный человек, – мелькнула уже полусонная мысль, – как можно строить бизнес опираясь на договор с русскими? Всё равно что лететь на самолёте, пилот которого дал вам честное слово не падать вниз, но не заправился горючим…» Видимо, вслед за этим перлом мозг мой отключился, и я заснул. А может быть, мозг отключился намного раньше? Да и включался ли он…

Проснулся я уже к вечеру, а проснувшись, ощутил себя отдохнувшим и полным сил. Приняв ванну и выпив чашечку кофе, для чего в любой английской гостинице есть все условия в виде электрочайника и пакетиков с кофе, сахаром и сливками, я выскреб одноразовым станком свою физиономию, после чего твёрдо решил, что быть бедным – плохо. Честно говоря, я уже и забыл, каково это – не иметь возможности бриться нормальной бритвой. Закончив с водными процедурами, я почистил «Беретту», проверив заодно, не вытащили ли коварные британские шпионы какую-нибудь важную деталь из моего пистолета. Всё было на месте, и даже патроны выглядели вполне работоспособно. Тут я очень кстати вспомнил, что бронежилет и карманную стрелялку мне так и не вернули. Жаль, они были мне дороги и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Но не настолько, чтобы возвращаться в штаб военной разведки и требовать назад своё имущество. Пусть подавятся, кровопийцы. Настроение пришло в норму, состояние здоровья приблизилось к этой норме, и я был готов к возвращению домой. Там меня ожидал камин, пластинка с концертом Синатры, хорошая сигара, тёплая постель… Интересно, чем всё это кончится?

В этот момент в дверь постучали. Не горничная и не хозяин, это я понял сразу. Стук в дверь может быть робким, вежливым, просящим, извиняющимся. Человек, стоявший с той стороны, постучал властно, не допуская даже мысли, что этот стук может остаться без ответа.

– Да? – спросил я, быстро пересекая комнату и замирая поодаль от двери. Щелчок, и пистолет в моей руке снят с предохранителя. Кто бы ни пришёл ко мне в гости, на этот раз сдаваться без боя я не собирался. Хватит, побаловались электричеством. Теперь будем играть по моим правилам. Настроен я был весьма решительно, но… Тихий ответ, донесшийся с той стороны, смешал все мои планы.

– Добрый вечер, Эндрю. Сегодня утром вы отклонили моё приглашение…

Глава третья

От удивления я даже забыл как следует выругаться, а, когда нужные слова сами собой пришли на ум, время уже было безвозвратно упущено. На пороге моего номера стоял сэр Чарльз Л. Доджсон, человек, которого, по мнению мистера Хампти, в Великобритании просто не существовало. Теперь-то я понимал, отчего у военной разведки возникло такое мнение.

– Добрый вечер, Эндрю, – повторил Чарльз, сияя приветливой улыбкой. – Вы позволите мне войти?

– Знаете, Чарльз, – буркнул я, делая шаг в сторону и уступая ему дорогу, – воля ваша, но, по-моему, это просто свинство! Вы почти год терзали мою память, извлекая из неё секреты выращивания бонсай, вместо того чтобы честно признаться в своих коварных замыслах. Это не крикет, Чарльз, настоящие джентльмены так не поступают.

С некоторым удивлением осматривая скудную обстановку комнаты, служившей мне приютом, седовласый англичанин согласно покивал головой:

– Вы безусловно правы, Эндрю. Но имейте в виду: мой можжевельник и в самом деле растёт только благодаря вашей измученной памяти. Что же касается коварных замыслов… Вы не хотите прогуляться, друг мой? Я допускаю, что этот отель обладает массой достоинств, но говорить здесь о серьёзных делах было бы неразумно. Кстати, я не зря приглашал вас в свой дом. Там подобная проблема просто не могла бы возникнуть.

– Здешние обитатели не интересуются выращиванием бонсай, – упрямо заметил я, – и наши секреты им вряд ли будут любопытны.

Не глядя на меня, Чарльз медленно подошёл к окну и, слегка отогнув жалюзи, выглянул на улицу. Если англичанин рассчитывал узреть там что-то необычайное, то он явно просчитался. Некоторое время назад я проделал то же самое, но, кроме арабской лавки на углу улицы, ничего интересного не заметил.

– Поверьте, Эндрю, нам есть о чём поговорить, – сказал Чарльз, не оборачиваясь. И я вынужден был ему поверить.

Чуть поодаль от входа в отель нас ожидала машина. Не «Роллс-Ройс» с золотыми ручками и не коллекционный «Бентли», как это принято в шпионских фильмах, а самая обычная японская машинка, каких на улицах Лондона попадается девяносто девять штук на каждую сотню.

– У вас есть при себе телефон? – поинтересовался Чарльз, когда мы оказались внутри автомобиля.

Повинуясь молчаливой команде моего спутника, шофёр ловко вписал нашу машину в густую череду прочих «авто», и уже через мгновение нас целиком поглотил вечерний поток лондонских автолюбителей. Кстати, за рулём сидел не кто иной, как Джерри Сен, сменивший свой легкомысленный утренний наряд на тёмный деловой костюм. Я молча кивнул.

– Некоторое время он не будет работать, – предупредил Чарльз. – В этой машине стоит оборудование, позволяющее не опасаться современной электроники. Но, увы, при этом оно глушит всё подряд, в том числе и сотовые телефоны. Я уже дважды попадал из-за этого в неловкое положение.

– Чарльз, – перебил я его, – оставьте в покое мой телефон. Для начала давайте познакомимся заново. Мне не слишком многое о вас известно, и теперь я уже не знаю, какая часть того, что вы о себе рассказывали, является правдой. Кто вы, Чарльз?

Сложив перед собой ладони, он задумчиво потирал кончик носа указательными пальцами, при этом искоса поглядывая на меня. Извечная проблема всех шпионов, привычка к недомолвкам и таинственности, которая со временем становится второй натурой. Вот и сейчас он явно решал, какую именно часть правды надлежит мне сообщить, чтобы, не обидев меня, не наговорить при этом лишнего.

– Моё настоящее имя вам ничего не скажет, – прервал, наконец, молчание Чарльз. – То имя, которое вам известно, ничуть не хуже, да и я к нему привык за это время. Вы, вероятно, уже догадались, что я имею отношение к МИ-6?

– По-моему, самое непосредственное отношение, – подтвердил я. – Возможно, вы даже руководите этой службой. Или мне показалось?

– Ну нет, – засмеялся Чарльз. – Скорее, я стою во главе, наряду с другими, куда более влиятельными людьми. Скажем так: я возглавляю один из отделов нашей разведки, который занимается наименее известными широкой общественности делами.

– Слишком туманно, – заметил я. – Под этим может скрываться всё что угодно, начиная с организации антиправительственных заговоров и заканчивая гаданием на кофейной гуще.

– Именно так, – серьёзно кивнул Чарльз. – Вы, мой друг, весьма точно охарактеризовали весь диапазон нашей деятельности.

– Тогда я не совсем понимаю, при чём здесь моя скромная персона. Раз вы на меня вышли, то вам должно быть известно, что я уже давно отошёл от дел? В настоящее время я добропорядочный гражданин без вредных привычек, и самое рискованное занятие, которое я могу себе позволить, – это давать бесплатные советы по выращиванию бонсай. Кстати, меня такое положение устраивает.

– Да, да, – согласился Чарльз, – это мне известно. Мне также известно, что сейчас на территории Соединённого Королевства найдётся не больше десятка специалистов, равных вам по уровню подготовки. Ваше происхождение, родственные связи, служба в КГБ… Афганистан, Эфиопия, Ливия… Наши Северные графства, наконец. Эндрю, вы же прекрасно знаете, что люди нашей профессии не отходят от дел до тех пор, пока они востребованы. А вы нам сейчас нужны, очень нужны.

Так-с… Мои детство, отрочество, юность, зрелость и прочую гадость мы, похоже, уже обсудили. Слава Богам, что моему собеседнику хватило ума не вдаваться в детали. И так понятно, что ему известно обо мне всё. Век господства информации, будь он неладен… Теперь наступало время для главного вопроса всех времён и народов: на кой чёрт всё это нужно?

– Чего вы хотите от меня, Чарльз? – спросил я, проникновенно глядя в его глаза.

Ничуть не смутившись, англичанин ответил:

– Сотрудничества. У нас возникла серьёзная проблема. Вы можете помочь в её решении. Точнее, только вам известно, как именно можно решить эту задачу.

«Ничего себе!» – мысленно присвистнул я. Всё шло к тому, что мне назначена роль почётного спасителя человечества наряду с Суперменом, Бэтманом и, простите, Горбачёвым. Интересно, а моё мнение при этом учитывалось?

– Простите, Чарльз, но всё это звучит несколько… несерьёзно. Я представляю себе возможности секретных служб Великобритании, рядом с которыми моя скромная персона выглядит просто смешно. Чем я могу помочь вам?

– Вы можете опознать человека, которого не могут найти все европейские спецслужбы. Да и американцы пока только говорят о своих успехах.

– Да о чём вы? – едва не взвыл я. – Кого я могу опознать? Мне известен только один террорист, за которым гонялись все спецслужбы мира – Ильич Рамирес Санчес, иначе говоря – Шакал! Но Шакал уже несколько лет сидит во французской тюрьме, пишет статьи в толстые журналы и изучает биржевые операции. О чём вы говорите?

Мне показалось, что даже невозмутимый Сен, сидевший за рулём, заметно напрягся, столкнувшись с таким бурным всплеском эмоций. Однако на Чарльза моя звучная тирада не произвела ни малейшего впечатления. Задумчиво глядя на меня, он с сожалением констатировал:

– Такова цена добровольного затворничества, мой друг. Вы отстали от жизни.

– Вот только давайте без этого, – огрызнулся я. – Вспомните о своём можжевельнике.

Никак не отреагировав на мой выпад, Чарльз спросил:

– Вам что-нибудь говорит имя – Абу аль-Хауль?

– Естественно. Насколько я помню, по-арабски это означает «Отец Ужаса». Так на Востоке называют Сфинкса.

– Да, – согласился Чарльз. – Так было раньше. До тех пор, пока не появился человек, который, с точки зрения тех же самых арабов, оказался вполне достоин этого имени.

– Не знаком, – твёрдо заявил я. – Слышу впервые в жизни.

– А вы не спешите, – заметил англичанин. – Сейчас я вам кое-что покажу.

Жестом попросив меня отодвинуться, он откинул часть спинки заднего сиденья. За ней обнаружился небольшой сейф, составлявший с машиной единое целое, поскольку он был вмонтирован непосредственно в её корпус. Набрав код, Чарльз маленьким блестящим ключиком открыл дверцу и, покопавшись во внутренностях сейфа, достал оттуда тоненькую чёрную папку. Найдя среди прочих бумаг то, что искал, Чарльз с коварной ухмылкой спросил у меня:

– Насколько мне известно, на память вы не жалуетесь?

Салон был неважно освещён, но и этого света оказалось достаточно, чтобы узнать на старенькой любительской фотографии самого себя. «Что-то в последнее время мне стали часто встречаться старые фотографии, – подумал я, разглядывая группу товарищей, изображённую на снимке, – ой, не к добру это…» Интересно, кто это нас тогда щёлкнул? Кто-нибудь из инструкторов? Сами-то вряд ли бы додумались, мы тогда были чрезвычайно дисциплинированными курсантами.

– Ну как, узнаёте? – спросил Чарльз, отдавая мне фотографию. – Насколько я понимаю, это снято в 1987 году? Или раньше?

– Честно говоря, не помню, – признался я. – Наверное, в 1987-м. Да, тренировочный лагерь ПГУ КГБ, Средняя Азия, конец лета… Нас готовили к работе в пустыне. Откуда это у вас?

– Времена меняются. Сегодня русское КГБ из разряда наших противников перешло как минимум в ранг союзников. Но вы можете не волноваться, к вам эта история не имеет никакого отношения. Я и сам был удивлён, узнав вас на этой фотографии.

– Тогда зачем вы мне её показываете?

– Человек, который на этом снимке стоит слева от вас, сегодня известен нам под именем Абу аль-Хауль, – очень серьёзно, со внезапно прорезавшейся в голосе усталостью ответил Чарльз.

Я помнил этого человека. Алексей Рябов, кажется, так его звали. Настоящие имена были известны лишь очень высокому руководству, так что эти имя и фамилия сейчас безнадёжно устарели. Высокий смуглый парень, вечно крутивший в руках всякую дрянь – всевозможные ножи, патроны, ручки и тому подобную мелочь. Он утверждал, что это здорово развивает моторику и к тому же повышает гибкость пальцев. Потом эти упражнения заметил кто-то из инструкторов, и Рябову настучали по пилотке за «потакание стойкой привычке, выделяющей его из окружения», а проще говоря, за привычку, которая могла бы послужить особой приметой. В нашей группе он был лучшим во всём, что касалось взрывов, поджогов и прочей экзотики. Иногда мне казалось, что он может собрать взрывное устройство из часов «Полёт», пустой пивной бутылки и кучки собачьего дерьма, причём эта штука будет способна разнести Белый дом. Вот и пригодились Алексею Рябову полученные знания. Интересно всё-таки жизнь складывается.

– Вы узнаёте этого человека? – снова спросил Чарльз, о котором я, признаться, успел позабыть.

– Да, – честно сказал я. – Узнаю. Но с тех пор мы никогда не встречались. Я даже не знаю, что он делал все эти годы.

– Ничего хорошего, – усмехнулся Чарльз. – Насколько нам известно, в 1988 году он находился в Афганистане, где сознательно перешёл на сторону моджахедов. Тогда же с ним побеседовал человек из пакистанской контрразведки, одновременно являвшийся сотрудником ЦРУ. О своей специальной подготовке ваш знакомый умолчал, а обычный армейский офицер не представлял для американцев никакой ценности. Уже потом, когда им удалось сложить два и два и выяснить, кто стоит за многими громкими преступлениями, они спохватились и начали искать его следы. Выяснилось, что в плену этот человек принял ислам, причём сделал он это, судя по всему, совершенно осознанно. Затем он вступил в ряды моджахедов, а когда русские ушли из Афганистана, примкнул к организации «Аль-Каэда», составленной из ветеранов афганской войны, в основном неафганцев по происхождению, приехавших из Саудовской Аравии, Судана, Иордании и других мусульманских стран. Организовал и возглавил «Аль-Каэда» некий шейх из Саудовской Аравии, которого звали Усама бен Ладен. А уж это имя вам наверняка знакомо, о нём уже несколько лет кричат все службы новостей.

– Тот самый шейх, который взорвал базу американских ВВС в Саудовской Аравии? – удивился я.

– И два посольства США в прошлом году, – уточнил Чарльз. – Два, Эндрю. В Кении и в Танзании. Всего погибли более трёхсот человек, ещё несколько тысяч были ранены. Американцам удалось установить, что под прикрытием «Армии освобождения исламских святынь», которая взяла на себя ответственность за взрывы в Африке, действовал ваш бывший соратник, которого теперь исламские террористы называют «Отцом Ужаса».

– Видимо, он пользуется у них большим авторитетом, – тонко подметил я.

Чарльз скривился:

– Это не смешно, Эндрю. Вы помните историю с нашим военным спутником, контроль над которым месяц назад захватили хакеры?

– Разумеется.

– Этот спутник контролируется с военной базы в Гемпшире и работает в режиме поддержки связи со всеми подразделениями британских вооружённых сил за рубежом. Официально.

– А неофициально?

– Лучше вам этого не знать, – махнул рукой англичанин. – Так вот. Нам удалось выяснить, что за неизвестными хакерами, которые якобы решили заработать, шантажируя правительство, также стоят члены радикальной исламской группировки. А за ними опять всплывает тень Абу аль-Хауля, «Отца ужаса». И это уже совсем не смешно.

– Если через спутник можно получить доступ к ядерным зарядам, то да, – согласился я. Чарльз кивнул.

– Теперь вы понимаете, насколько важно остановить этого человека?

– Я понимаю и другое. Поймать Абу аль-Хауля можно, но это не снимает проблемы. На его место придёт другой, всё повторится заново, и на этот раз вы не будете знать, кого ловить. Хотя вы правы, вопросы нужно решать по мере их поступления. Только я никак не могу взять в толк: если у вас есть все данные на этого человека, то зачем вам я?

– У нас нет на него ничего.

– То есть – как это? – удивился я. – А фотография?

– В 1994 году этот человек прибыл в Судан, – сообщил Чарльз скучным голосом. – Там, в Хартуме, ему была сделана пластическая операция. Узнать его теперь смог бы лишь хирург, сделавший эту операцию. Если бы этот хирург остался жив. (Я поймал себя на том, что понимающе киваю.) С тех пор никто и никогда не видел аль-Хауля, никто не знает, как он выглядит, и вообще вся информация о нём равняется нулю. Но все опрошенные нами специалисты утверждают, что никакая операция не может стопроцентно изменить человека. Меняется лицо, фигура, походка, даже голос. Тем не менее остаются неуловимые черты, по которым его можно узнать. Какие-то мелочи поведения, привычки, характерные жесты, манера одеваться, говорить. Достаточно простой наблюдательности, если раньше вы очень хорошо знали этого человека. Но здесь возникает другая проблема. Из его прежних знакомых вы единственный, кто теоретически способен пойти на сотрудничество с нами. Все остальные либо уже умерли, либо являются фанатиками-исламистами, говорить с которыми не только бессмысленно, а даже опасно.

– А что по этому поводу думают американцы? – спросил я на всякий случай. – Или ваши русские «союзники»?

– Эту фотографию мы получили от французской DST (Direction de la Surveillance du Territoire). Они лучше, чем кто бы то ни было, могут общаться с русскими разведчиками. Но досье на Абу аль-Хауля явно устарело. Русские заняты своими проблемами, французы – своими, а что касается американцев… Иногда мне кажется, что среди янки нет ни одного нормального человека. Они одержимы манией величия, и аль-Хауль для них, видите ли, слишком мелок. Вот Усама бен Ладен – это достойная мишень для ЦРУ. Американцы уже несколько раз пытались достать его на территории Афганистана, где он в настоящее время скрывается, но пока безрезультатно. Бен Ладен женат на дочери шейха Мохаммада Омара, лидера движения «Талибан», и Афганистан для него сейчас – страна обетованная. Выходит, что ваш знакомый интересует только нас, британцев.

Сказав это, Чарльз грустно улыбнулся и забрал у меня фотографию. Некоторое время мы ехали молча, погружённые в задумчивое созерцание картинок, мелькавших за окнами автомобиля. Идея была ясна, но что-то мешало мне сделать следующий шаг. Абу аль-Хауль, угроза безопасности, интересы Великобритании – всё это так, но почему же тогда мне явственно чудится запах дохлого медведя? Что-то важное по-прежнему оставалось за кадром, но я никак не мог сообразить, где именно скрыт подвох, о чём умолчал мой улыбчивый седовласый собеседник?

– Теперь вы знаете, какого рода помощь нам нужна, – нарушил молчание Чарльз. – Есть ещё целый ряд деталей, но сейчас я хотел бы услышать от вас принципиальный ответ – Эндрю, вы согласны помочь нам? Да? Или нет?

– Не знаю, – честно ответил я. – Мне нужно подумать. Кстати, мне показалось или вы действительно ничего не сказали о вознаграждении? Что я выиграю, согласившись помогать вам?

– Ничего, – так же честно признался Чарльз. – А чего бы вам, собственно говоря, хотелось? Деньги?

Я отрицательно покачал головой. Меня трудно было переоценить в долларовом эквиваленте, но доходы от ливийской сделки, заключённой в 1989 году отцом при моём невольном посредничестве, давали мне пять сотен тысяч фунтов в год. Эта сумма позволяла мне не думать о деньгах как о чём-то крайне необходимом.

– Денег у вас достаточно. Аудиенция у Её Величества? Орден Бани? Титул? Я не вправе делать подобные предложения. Что же остаётся?

– Ну, вы могли бы пообещать, что навсегда забудете моё имя, – предположил я с надеждой. В ответ Чарльз откровенно рассмеялся:

– Нет, Эндрю, как раз этого я вам обещать не могу. Одному, без вашей помощи, мне с можжевельником никак не справиться, так что и не мечтайте.

– Надежда умирает последней, – пробормотал я.

Судя по всему, беседа зашла в тупик. Заманчивое предложение уже прозвучало, слово было за мной. А я никак не мог вычислить, где же в этой истории притаились кусты, из которых так явственно несёт гнильцой… Нет, будем поспешать медленно. Как сказал один литературный персонаж – «иногда нужно бежать со всех ног, только для того лишь, чтобы остаться на прежнем месте». Оглядевшись по сторонам, я с сожалением констатировал, что эта часть Лондона мне неизвестна.

– Где мы сейчас находимся, мистер Сен? – поинтересовался я у притихшего за рулём англичанина.

– Ноттинг-Хилл, сэр, – ответил он.

– Звучит неплохо. Пожалуй, джентльмены, здесь мы с вами и расстанемся. Мне нужно подумать, а это занятие располагает к одиночеству.

– Если хотите, мы можем поужинать вместе, – предложил Чарльз. – Вы, кажется, обещали мистеру Сену «The Enterprise»?

– В другой раз. Сегодня у меня был слишком долгий день.

– Может быть, отвезти вас в Брайтон?

– Спасибо, но в этом нет необходимости. Остановите вон у того телефона, пожалуйста. Всего доброго, Чарльз. Увидимся.

– Надеюсь, – серьёзно сказал Чарльз, и на этой оптимистической ноте мы расстались.

Проводив взглядом удаляющуюся тёмно-вишнёвую «Тойоту», я зябко передёрнул плечами и поспешно застегнул тёплую куртку на все пуговицы. Вечер выдался прохладным, и после тёплого салона свежий ветерок мгновенно прохватил меня до самых костей. «Несчастных костей, даже не прикрытых бронежилетом», – мстительно посетовал я. Жадность – плохое чувство, но подлый поступок английских военных разведчиков задел самые тёмные стороны моей души.

Мысль о хорошем стейке, сдобренном пинтой славного английского эля, пришла в голову кратчайшим путём, непосредственно из желудка, и, следовательно, была мыслью полезной и здравой. Оглядевшись, я заметил неподалёку вывеску ресторанчика, которая сулила усталому путнику наслаждение «истинно английской кухней». «Во всяком случае, – подумал я, – пиво и стейк мне гарантированы». Но, прежде чем попасть в это гостеприимное заведение, пришлось преодолеть заслон из семейства еврейских ортодоксов, которое включало в себя молодого папу-хасида, его супругу и двух смешных маленьких хасидиков, отличавшихся от папы лишь размерами да отсутствием пейсов. Вся компания неподвижно стояла на тротуаре, не обращая внимания на снующих мимо прохожих, и вдумчиво изучала вывеску облюбованного мною ресторанчика. На лицах папы и мамы легко читались терзавшие их сомнения: кошерно или не кошерно? Искренне посочувствовав беднягам, я толкнул дверь и, сопровождаемый завистливыми взглядами маленьких хасидиков, решительно устремился навстречу хвалёной «английской кухне».

Приветливо кивнув человеку за стойкой, я прошёл мимо бильярдной, где несколько молодых людей обоего пола азартно гоняли разноцветные шары, и оказался в небольшом уютном зале, стены которого были украшены изображениями собак разнообразнейших пород и расцветок. Вполне ожидаемый интерьер для заведения, на вывеске которого написано: «Собака Баскервилей». Подошедшая официантка была понятлива и миловидна, а принесённая ею пинта крепкого эля – прохладна и свежа на вкус. За элем последовала огромная тарелка, на которой едва хватило места для куска телятины, зажаренного с кровью. Некоторое время мозг мой отдыхал, предоставив трудиться рукам, зубам и желудку. Хотя называть это удовольствие трудами даже язык не поворачивается. Когда дело дошло до кофе, я лениво задымил сигареткой, развалился на стуле и, блаженно жмурясь, принялся рассматривать висевшие на стенах «собакины портреты». Честно говоря, многие из представленных здесь собак выглядели гораздо умнее своих хозяев, и их морды имели куда больше прав называться «лицами», чем те неприятные физиономии, которые мы изо дня в день видим, едва успевая включить телевизор. Тут мне почему-то вспомнился один седовласый российский лидер. Неожиданная ассоциация, я и сам слегка удивился.

Кроме меня в зале находилось ещё человек десять – двенадцать. Сыто помаргивая и отдуваясь, я, тем не менее, успел внимательно изучить лица всех присутствующих. Слишком часто за последнее время меня удивляли незнакомцы, чтобы я мог позволить себе расслабляться. Поиграв в только что придуманную мною игру «Кто похож на шпиона?», я решил, что более всего на эту роль подходит немолодой господин, сидевший в дальнем от меня конце зала. Причин тому была масса. Во-первых, он вошёл сразу же после меня. Во-вторых, его столик был почти пуст, он ничего не заказывал, и вот уже полчаса перед ним стоял полупустой стакан с апельсиновым соком. В-третьих, одет он был настолько неприметно, что это само по себе уже могло сойти за примету. И потом – я сижу напротив него, и волей-неволей мы хоть раз, но должны были бы встретиться взглядами, но этот господин словно нарочно смотрел куда угодно, лишь бы не в мою сторону. В конце концов я решил, что у меня от усталости и переедания разыгралась паранойя, и эти шпионские игры легко могут закончиться в частной психиатрической клинике где-нибудь близ Женевского озера. Оставив в покое потенциального «шпиона», я подозвал милую официантку и рассчитался, оставив ей на чай десять фунтов. Красота, друзья мои, это страшная сила, особенно если ты относительно молод, сыт и готов к подвигу. Кстати, когда я выходил, подозрительный господин в углу спешно подзывал к себе официантку, явно желая оплатить счёт. Бред какой-то.

На улице за это время стало ещё прохладнее, зато семейка хасидов уже не перегораживала тротуар, откочевав, вероятно, туда, где было «кошернее». Наглухо застегнувшись и засунув руки в карманы, я медленно двинулся в ту сторону, где, по моим расчётам, должен был находиться Kensington Gardens. На самом деле мне было абсолютно всё равно куда идти, потому что передвигаться пешком я рассчитывал только до тех пор, пока это занятие мне не прискучит. Затем можно было взять «кэб» и с чистой совестью отправляться в Брайтон, навстречу любимому креслу, камину и прочим приятным мелочам.

Неторопливо гуляя по вечернему Лондону, в меру освещённому и многолюдному, я честно пытался рассортировать полученную сегодня информацию. Но, увы, стройной системы не получалось, то и дело вместо логических цепочек выходили рваные полотнища, зияющие лакунами. Начать хотя бы с того, что, по словам Чарльза, ЦРУ США не интересовалось личностью Абу аль-Хауля. А, собственно говоря, почему? Не считая себя профессиональным разведчиком, я всё же имел некоторое представление о целях и методах работы ЦРУ. Да, часто они допускали откровенные ляпы, но в целом нужно отдать американцам должное: работают они профессионально. А уж если дело касалось жизни американских граждан, то эти ребята готовы были землю носом рыть, лишь бы достать тех, кто посмел покуситься на толстые американские задницы. Если аль-Хауль причастен к взрывам в Саудовской Аравии, Кении и Танзании, то это автоматически означает для него подписанный смертный приговор. Без суда и следствия. Так почему же его не ищут? Непонятно.

С другой стороны: история со спутником, о которой упоминал Чарльз, действительно прошумела по всем средствам массовой информации. Но, насколько я понял из этого мутного словесного потока, всё было проделано довольно неумело, и англичанам даже не потребовалось прикладывать особых усилий, чтобы свести на «нет» работу неизвестных хакеров. Добраться таким образом до системы управления ядерным оружием и противоракетной обороной было невозможно, а выводить эти системы из строя – бессмысленно, потому что тогда нужно делать следующий шаг и обрушивать на головы британцев свои ракеты, которых у арабов нет и быть не может. Так зачем тогда столько эмоций?

Нет, что-то здесь не так. Должна быть другая причина, по которой МИ-6 жаждала бы крови Абу аль-Хауля. Чем-то он им здорово насолил, раз один из шефов этой сверхсекретной британской разведки вынужден был лично идти ко мне на поклон. «Но мы знакомы с Чарльзом уже больше года», – напомнил я сам себе. Значит, что-то очень важное должно было произойти за последние несколько месяцев, нечто такое, что заставило бы Чарльза резко ускорить мою вербовку. Или же его подтолкнули действия военной разведки, которая по незнанию вмешалась в тщательно спланированную МИ-6 игру? Или, или… Сплошные вопросы, остающиеся без ответов.

Одна дельная мысль меня всё же посетила. Для того чтобы выяснить причину интереса британской контрразведки к этому самому «Отцу Ужаса», достаточно было просто влезть в Интернет и некоторое время побродить по информационным сайтам. Наверняка всплывёт что-нибудь интересное. Кроме того, Лондон всегда был просто набит различными радикальными исламскими группировками, и добрая половина из них имеет размещённые здесь интернетовские серверы. Англичане традиционно лояльно относятся ко всяким мусульманским движениям, за что нередко получают резкие отповеди от своих европейских соседей, зато каждый, кто желает найти «своего» исламского террориста, смело может начинать поиски с Лондона. Так что идея прошерстить информационное пространство английской столицы была вовсе не такой уж наивной.

Сам того не замечая, я уже давно уклонился от первоначального маршрута и теперь следовал какими-то кривыми, глухими, окольными тропами. На фешенебельный Кенсингтон это было не слишком похоже, да и количество прохожих вокруг сократилось практически до нуля. Впору было кричать «ау» и начинать искать грибы да ягоды, благо зелёные насаждения окружали меня теперь со всех сторон. Позади замаячили какие-то фигуры, смутно различимые в свете уличных фонарей, проехала машина, но, увы, это был не «кэб». К стыду своему, я понял, что окончательно заблудился, чего раньше со мной никогда не бывало. Можно было бы позвонить и вызвать машину прямо сюда, однако для этого нужно как минимум выяснить, где же я нахожусь. Получался красивый, но абсолютно замкнутый круг. Люди, шедшие позади, приближались, уже были слышны голоса, и я с надеждой двинулся в их сторону. Шагов через десять мне пришло в голову, что, если бы я сейчас спал, этот эпизод можно было бы назвать «сон в руку». Двое мужчин, шедших мне навстречу, были одинаково стройны и черноволосы, обладали густыми чёрными усами и просто до неприличия походили на коварных арабских террористов. Усмехнувшись собственной наивности, я шагнул к ним и, вежливо поздоровавшись, спросил: не знают ли господа, как называется эта улица? То, что произошло в следующую секунду, стало для меня самой большой неожиданностью за эти сутки.

Молча, не сбавляя шага, один из арабов, одетый в длинную синюю куртку, выхватывает из кармана тускло блеснувший предмет и делает глубокий выпад в мою сторону. Я едва успеваю откачнуться назад, и, пробив куртку, узкое лезвие ножа проходит вскользь, лишь слегка царапая кожу. Резко отпрыгнув, блокирую удар второго «террориста», в руке которого тоже блестит нож. Шок, вызванный неожиданностью нападения, проходит, и теперь я уже полностью контролирую ситуацию. «Лишь бы не вмешивалась полиция», – мелькает странная мысль. Блок левой, разворот, снова блок, я ныряю вправо и одновременно вколачиваю левый кулак в рёбра араба. Короткое движение вверх той же рукой, разворот – основание моей ладони прилипает к его челюсти, я слышу хруст зубов и сдавленный не то всхлип, не то крик. Справа меня теснит тяжёлое дыхание второго «бойца», от него остро пахнет луком и ещё какой-то дрянью. Тусклой змеёй мерцает нож, и я ногой, коротким хлёстким круговым ударом выбиваю оружие из его руки. От такого удара рука завтра повиснет плетью, если он доживёт до завтра… Отбиваю удар ногой, нанесённый в пах, прогнувшись назад, пропускаю мимо летящий кулак и коротко бью в незащищённый бок, раз, второй, третий! Отпрыгнув, долю секунды жду его реакции и, поймав момент, когда его тело начинает оседать вниз, почти без замаха опускаю ребро кулака на его ключицу, чувствуя, как ломается под моей рукой хрупкая кость. Первый араб ещё стоит на ногах, он низко согнулся и обеими руками держится за своё изуродованное лицо. Машинально я делаю шаг вперёд, легко, почти вальсируя, приближаюсь к нему – удар в основание черепа, нанесённый сверху вниз локтем, бросает его на тротуар. Всё. Кроме двух безжизненных тел, никого рядом нет. Я один. И разбитое зеркало – луна, рассечённая пополам тонким стволом дерева.

Быстро оглядевшись по сторонам, я убедился в том, что мой ратный подвиг прошёл незамеченным. Это было весьма кстати, ибо дешёвая популярность всегда мне претила. Присев на корточки над неподвижным арабом, я коснулся пальцами его шеи. Пульса нет. Перевернув тело, быстро обшариваю карманы. И удивлённо таращу глаза, обнаружив под курткой кобуру, а в ней «Walther P88 Compact» с глушителем. В левом кармане куртки – связка ключей с брелком, сигареты, зажигалка, во внутреннем – солидный кожаный бумажник. Все вещи, кроме пистолета, я распихиваю по своим карманам и перехожу ко второму человеку, лежащему чуть поодаль. Он ещё дышит, но, похоже, ему осталось уже недолго: все рёбра с левой стороны превратились в кашу, плюс сломанная ключица, минус медицинская помощь… Стараясь не испачкаться в крови, расстёгиваю молнию куртки, уже догадываясь, что я сейчас обнаружу. Да, и у этого тоже был пистолет. Карманы араба девственно-чисты, если не считать трубки сотового телефона. Его я тоже забираю с собой.

Умеренно быстрым шагом преодолев несколько десятков метров, которые отделяют меня от уходящей влево улицы, я сворачиваю, предварительно убедившись, что вокруг нет ни одной живой души. Дома в этом районе отделены от дороги небольшими полосками земли, на которых густо разросся кустарник вперемежку с невысокими деревцами. Всё произошло слишком быстро и почти бесшумно, так что не думаю, что наша «ссора» привлекла к себе чьё-то внимание. Но – Боги любят осторожных, и я ещё с полчаса торопливо удаляюсь от этого места, стремясь выбраться на оживлённые многолюдные улицы. Бумажник араба жжёт карман, меня просто раздирает на части от любопытства. В моей памяти хранится много забавных случаев, но так глупо меня не пытались убить ещё ни разу, и мне не терпится узнать, кем же были эти два идиота, набросившиеся на меня с ножами тёмным лондонским вечером.

Лишь добравшись до Holland Park Avenue, я позволил себе идти медленнее. Вокруг было много людей, машин, взад и вперёд сновали автобусы, жизнь била ключом, и я надёжно затерялся в оживлённой толпе. Наконец-то наступил волнующий душу момент осмотра добычи. На ходу изучив трофейный телефон, я без сожаления выкинул его в ближайший мусорный бак. Толку от него не было никакого, ни единого номера в памяти, ни одного повтора, никакой информации. Сигареты и зажигалка отправились следом по той же самой причине. Сигареты – «Camel», лежат в любом магазинчике, рядом с такими же одноразовыми зажигалками. Зато брелок на ключах изображал «Большое Яблоко» и, скорее всего, был куплен в Нью-Йорке, потому что только там, и больше нигде, я видел россыпи именно таких брелков. Один из ключей был от «Ниссан», остальные – от дверных замков; где искать эту машину и эти двери я понятия не имел, так что ключи в итоге тоже оказались в помойке. Неохваченным оставался лишь бумажник, но он требовал к себе особого внимания. Пришлось зайти в какую-то забегаловку, выпить там стакан сока и посетить местный туалет, где я наконец-то получил возможность в тишине и покое покопаться в чужом бумажнике.

Как я и предполагал, мой «араб» на поверку оказался американцем. Это подтверждала карточка аккредитации при пресс-центре «Международного Инвестиционного Форума», выданная сотруднику журнала «The Wall Street Journal», мистеру Якубу Каддуми. Кроме этой карточки в бумажнике присутствовал набор кредиток, характерный для американцев среднего уровня достатка, и случайно затерявшаяся в глубоком кармашке штрафная квитанция, выписанная в городе Вашингтон, округ Колумбия, за парковку автомобиля в неположенном месте. Запомнив все данные мистера Каддуми, я аккуратно засунул бумажник вместе со всем его содержимым в узкую щель между стеной и сливным бачком. И, разумеется, стёр с него отпечатки пальцев, как стирал их со всего трофейного барахла, выброшенного чуть ранее. Хотя… если подходить к вопросу уж совсем серьёзно… мог бы и не стирать. В свете современных технологий – для того чтобы убрать свои следы качественно, всё это дерьмо нужно было бы как минимум прокипятить.

Уже сидя в удобном салоне «кэба», с каждым километром приближавшего меня к Брайтону, я с удовольствием прокручивал в мозгу стройную картинку, сложившуюся в результате знакомства с мистером Каддуми и его спутником. Одно из недостающих звеньев встало на своё место, и теперь я в общих чертах представлял, отчего американцы не желают ловить таинственного Абу аль-Хауля.

Как это уже неоднократно с ними случалось, работники ЦРУ в данном случае заблудились в трёх соснах. Левая рука не имела ни малейшего представления о том, что творит правая. Наверняка Абу аль-Хауль в той или иной форме, возможно сам того не ведая, работал в интересах кого-то из высших чинов ЦРУ. Примеров тому в истории Лэнгли была тьма. Два года назад, во время событий в Италии, я совершенно случайно узнал, что секретные фонды американской разведки по-прежнему пополняются за счёт различных махинаций вроде торговли наркотиками и прочих тёмных делишек. А рядовые сотрудники об этом даже не подозревают и честно делают своё дело, защищая интересы Америки там, где её левая пятка пожелает. По всей видимости, Абу аль-Хауль был задействован в сверхсекретных акциях ЦРУ, в силу чего на его поиски было наложено высочайшее табу. Когда английская МИ-6, по неизвестным пока мне причинам, решила самостоятельно добраться до «Отца Ужаса», американцы всполошились и повели себя как типичные представители державы, претендующей на мировое господство, то есть – начали, не подумав, размахивать кулаками. Теперь двое из них пожинают плоды необдуманных действий своего руководства, лёжа на металлических столах морга, а я ломаю голову, как бы половчей отказаться от дальнейшего участия в этих игрищах, потому что до призовой игры от моего места – как до Вьетнама на четвереньках, зато до смерти – считаные микроны. В глубине души я всегда оставался фаталистом, но это было уже чересчур.

Одновременно выявились причины столь странного поведения мистера Каддуми и его коллеги, которые при встрече со мной зачем-то принялись размахивать ножами, хотя каждый из них имел при себе пистолет. Опять та же самая ошибка – не зная брода, полезли в воду. Целью нападения было не просто устранить опасного конкурента, ЦРУ очень хотелось обставить мою смерть так, чтобы всё походило на случайное ограбление. За последнее время в Лондоне произошёл целый ряд подобных случаев, жертвами бандитов стали известные и состоятельные люди: лорд и леди Дадли, телемагнат Майкл Грин, жена Фрэнка Уильямса, одного из «отцов» гонок «Формула-1», и многие другие. Грабители действовали дерзко и решительно, были хорошо информированы и никогда не применяли огнестрельного оружия. Что и требовалось доказать. Смерть Андре Дюпре, единственного сына французского миллиардера Дюпре, прочно заняла бы своё место в ряду жертв банды, которую газетчики окрестили «Who is Who». Если бы не одна маленькая деталь, которую не учёл местный руководитель американской разведки, поспешно готовивший акцию, – я никогда в жизни не бывал жертвой. Начиная с пяти лет, когда судьба свела меня с японским садовником Ёсидой Коцукэ, и до сего дня я прилежно учился лишать жизни других, оставаясь при этом в живых сам. И когда Чарльз, желая польстить, определил моё место в «десятке лучших» специалистов, я промолчал исключительно из вежливости, потому что отлично знал – там, где смогу победить я, любой другой будет озабочен лишь проблемой собственного выживания. В этом не было ни бравады, ни излишней самоуверенности – только опыт, помноженный на силу и знание своих возможностей.

За Чарльзом следили, в этом уже не было никаких сомнений. Я также не сомневался в том, что американцам хорошо известна причина, по которой один из шефов МИ-6 решил обратиться ко мне за помощью. То, что формально ЦРУ и МИ-6 являлись союзниками, не играло в данном случае никакой роли. Тарелка с едой может быть одна на всех, но каждый является к столу со своей ложкой, и дальнейшее зависит лишь от размера ложки и наглости едока. А с наглостью у янки всегда всё было о’кей. Сегодня они поспешили и промахнулись, значит, завтра удар может быть нанесён вновь, и уже с гораздо большей силой и ловкостью. «Придётся уезжать», – с грустью подумал я. Глупо было бы надеяться, что после всего случившегося меня оставят в покое, а участвовать в этой истории на правах игрока я по-прежнему не собирался. Слишком тёмная игра, чересчур много игроков, и у каждого на руках своя колода карт. Пять взяток на мизере – это минимум из того, что я мог поиметь при таком раскладе.

Остановив машину за пару кварталов от дома, я расплатился, оставив водителю почти всю свою наличность, и неторопливо зашагал по многолюдной в этот час улице. Воздух вечернего Брайтона был исполнен бодрящей прохлады, едва ощутимый запах моря витал над мощёнными камнем тротуарами, где-то невдалеке звучала музыка Вивальди, под которую обычно демонстрировали свой номер местные уличные артисты. Всё это так разительно отличалось от примет того мира, в котором жили Хампти-Дампти, мистер Каддуми, Чарльз… Мне не хотелось возвращаться в их мир, больше похожий на войну.

А война, похоже, уже стояла на моём пороге. Из окон дома, который я привык считать своим, сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался свет. Стоя на противоположной стороне улицы, я с изумлением констатировал, что свет в гостиной – это ещё далеко не всё. Вдобавок кто-то внаглую, по-хозяйски разжёг камин, и сейчас дым из трубы лёгкой струйкой уносился в небо, ставя крест на моём намерении мирно провести остаток этого вечера. Зная привычки и характер миссис Дакворт, я ни на секунду не усомнился в том, что моя экономка сейчас мирно сидит у себя дома и увлечённо смотрит по телевизору две тысячи какую-то серию любимой мыльной оперы. Но если она – у себя дома, то кто же тогда окопался в моём? После всего случившегося у меня не было никакой надежды на мирное разрешение этой загадки. Вызывать полицию было не только глупо, но и опасно, поэтому я с тяжёлым вздохом вытянул из-под куртки пистолет и, оснастив его глушителем, двинулся навстречу неизвестности.

Как я и ожидал, парадная дверь оказалась незапертой. Подтолкнув её ногой, в следующую секунду я прыгнул вперёд, на лету разворачиваясь и приземляясь уже на спину. Гладкий деревянный пол в прихожей позволил мне прокатиться таким образом почти до противоположной стены, держа пистолет перед собой наготове и контролируя каждый дюйм окружающего пространства. Если кому-то придёт в голову, что это неплохой способ приходить к себе домой – рекомендую попробовать. Гарантирую массу новых ощущений, в особенности если вас застанут за этим занятием ваши соседи.

В прихожей не обнаружилось ни одного врага, и я плавно переместился в коридор, который вёл непосредственно в гостиную. До двери оставалось не больше двух шагов, когда, не веря своим ушам, я услыхал характерный щелчок… Тут моё негодование достигло точки кипения. Этот звук издавала дверца нижнего отделения бара, которое по сути являлось обыкновенной морозильной камерой и содержало в себе лёд для коктейлей. Судя по всему, незваный гость уже полностью освоился и чувствовал себя как дома, сидя возле моего камина в моём кресле и дегустируя моё же собственное виски! Свинья! Пнув дверь, я на одном колене въехал в комнату, держа пистолет наготове и страстно желая увидеть перепуганную физиономию этого наглеца…

– Занято, занято! Мест нет! – сообщил Рихо Арвович Эвер, глядя на меня сверху вниз и ехидно улыбаясь.

В одном я был прав – эта свинья действительно пила моё виски.

– Если ты уже закончил, – доверительно сказал Рихо, прикрывая дверцу бара и задумчиво разглядывая свой бокал, – то ты можешь встать с колен и обнять, наконец, старого друга, которого не видел уже два года.

Я огляделся в поисках чего-нибудь тяжёлого. Врезать ему кочергой? А, всё равно бесполезно…

– В следующий раз я точно прострелю тебе голову, – предупредил я, поднимаясь на ноги и пряча «Беретту» в кобуру.

– Тогда научись ходить тише, – пожал плечами Рихо. – Я уже минут пять жду, когда ты соизволишь припасть к моим ногам.

Я слишком устал, чтобы спорить, и мы просто обнялись. Рихо было уже за сорок, но годы словно обходили его стороной. У меня давно возникло подозрение, что он каким-то образом сумел договориться не то с небесами, не то с преисподней и теперь пожинает плоды вечной юности, полученные в обмен на свою бессмертную душу. Круглые щёки его горели по-детски свежим румянцем, на пухлых губах играла радостная улыбка, и голубые глаза глядели на меня с почти искренней наивностью. При этакой физиономии Рихо был почти под два метра ростом, имел узкие плечи и несуразно длинные руки и ноги. Люди, которые видели Рихо Эвера впервые, редко воспринимали этого нескладного эстонца всерьёз, что его вполне устраивало. Обычно в таких случаях он с удовольствием подыгрывал, изображая чудака, который явно занимается не своим делом. За долгие годы ему удалось довести этот образ до истинного совершенства. А между тем более опасного человека я в своей жизни ещё не встречал. Под маской добродушного растяпы скрывался холодный, жёсткий и решительный человек, обладавший железной волей и потрясающей интуицией. При этом он был слепо предан моему отцу, который, в свою очередь, платил ему очень большой мерой доверия. Рихо возглавлял службу безопасности корпорации Дюпре уже много лет, а это само по себе говорило о его деловых качествах.

– Ты один? – спросил я, когда мне удалось вырваться из цепких эстонских лапок. Эвер прекрасно говорил на нескольких европейских языках и знал три или четыре африканских, но со мной почему-то предпочитал говорить по-русски. В ответ на мой вопрос Рихо коварно усмехнулся.

– Почти. Сам увидишь, – тут его взгляд упал на отверстие, оставленное ножом мистера Каддуми в моей куртке. Отставив в сторону свой бокал и внезапно посерьёзнев, он оглядел меня с головы до ног.

– Так-с… – протянул Рихо, закончив осмотр. – Ясно. Мне передали твоё сообщение, но я и не предполагал, что у тебя тут так… весело. Что это значит?

– Потом, – отмахнулся я. – Дай ты мне в себя прийти.

– Да пожалуйста… – Рихо вновь ухватился за бокал. – Кстати, я у тебя весь бар перерыл, но нормального виски так и не нашёл. Вот, дрянь какая-то…

Нормальным виски, по мнению Рихо Арвовича, являлось «Glenfiddich» восемнадцатилетней выдержки, которого действительно в баре не было. А то, что он изволил обозвать дрянью, на самом деле называлось «Oban» и обошлось мне почти в триста фунтов. Между прочим, более дорогого сорта в баре просто не было. Паршивец, одним словом.

– Так кого ты с собой притащил? – повторил я свой вопрос. Рихо хихикнул:

– Тут по дому блуждает некий Дмитриев, Виталий Борисович. В конце концов, это ты мне его подсунул, так что я имел все основания сделать ответный жест.

– Ага, – сказал я витиевато.

С Дмитриевым, тогда ещё майором ФСБ и одновременно сотрудником таинственной организации, которую он предпочитал именовать «Структурой», мы познакомились два года назад в Италии. В результате этой встречи Виталий Борисович потерял работу в ФСБ и получил подписанный смертный приговор, вынесенный ему «Системой». А в качестве аванса – пулю в грудь от снайпера, после чего майор лишь чудом остался жив. Чувствуя себя в некотором роде ответственным за судьбу этого человека, я рекомендовал его Рихо Эверу, который уже много лет возглавлял службу безопасности в Империи моего отца. Рихо принял Дмитриева к себе и, судя по его игривому настроению, не прогадал. Насколько я успел заметить, бывший майор был неплохим аналитиком, знал несколько европейских языков и был готов работать на новых хозяев сутками, служа верой и правдой, потому что иного выхода у него просто не было.

– И где же он? – поинтересовался я, озираясь по сторонам.

– Минут десять назад он начинал осваивать твою кухню, – ответил Рихо. – Взгляни, возможно, он уже закончил.

Одарив его долгим взглядом, я двинулся в сторону кухни. Против ожидания там царила тишина, нарушаемая лишь мелодичным звоном столовых приборов. Бывший майор восседал за широким дубовым столом, целиком поглощённый лежащим перед ним на тарелке куском холодной телятины. Рядом стояла початая бутылка вина, левой рукой Виталий Борисович как раз подносил к губам бокал, в другой руке он держал вилку с наколотым на неё куском мяса, обильно сдобренного французской горчицей. Рассудительный Виталий Борисович предпочитал не терять время зря и за едой самым внимательным образом изучал разложенную перед ним на столе «Гардиан». Всё вышеперечисленное настолько захватило его внимание, что он даже не заметил моего появления.

– Приятного аппетита, Виталий Борисович, – вежливо сказал я.

– А, Дюпре! – обрадовался майор. – Рад видеть вас живым и здоровым! Мы с шефом…

– Я тоже рад вас видеть, майор, живым и здоровым, – сказал я, не сильно покривив душой.

Он в ответ лишь махнул рукой и тут же поинтересовался озабоченно:

– Послушайте, Дюпре, зачем вы запираете этот сундук с вином? Это же неудобно, каждый раз нужно искать ключ…

– Это миссис Дакворт, моя экономка, – ответил я нехотя.

С этим «сундуком», как обозвал майор винный погреб, я в своё время намаялся так, словно копал его своими руками. Признаюсь, в числе прочих эта идея тоже витала в моём воспалённом мозгу, но поскольку уже имевшийся в доме подвал не позволял по целому ряду причин превратить себя в классический винный погреб с постоянной влажностью и температурой 11 градусов Цельсия, то мне пришлось идти другим путём. Найдя во Франции соответствующую фирму, я за 6000 долларов купил у них огромный шкаф, рассчитанный на полторы сотни бутылок и снабжённый уймой всякой электроники, которая должна была следить за тем, как живёт моё вино. А сколько было проблем у рабочих, которые пытались впихнуть эту громадину в дом? Кончилось всё тем, что пришли другие рабочие и разобрали одну из кухонных стен, чтобы после вноса «сундука» построить её заново. Зато своей коллекцией вин я мог по праву гордиться, а уж как ею гордилась миссис Дакворт… Она и ввела это правило – запирать шкаф на ключ.

– Вот-вот, – проговорил Рихо, вальяжно входя в кухню и обращаясь ко мне. – Видишь? Что я тебе говорил? От хорошей жизни у Виталия Борисовича стала развиваться тяга к роскоши. Что попало он не пьёт, предпочитает «Chateau Lafite-Rothschild», да ещё какого-то года… Как вы говорите, полковник, какой год особенно хорош?

– 1976-й, – радостно сообщил Дмитриев, отправляя в рот очередной кусок телятины. – А что касается этого вина, – он ткнул освободившейся вилкой в стоявшую перед ним бутылку, где от вина оставались одни воспоминания, – вы уж меня извините, Дюпре, но вас явно обманули.

– Фигляры. Оба, – сказал я, подводя итог всему увиденному. – Дешёвые фигляры, вот вы кто.

– Ничего себе – дешёвые, – обиделся Рихо, направляясь прямым ходом к холодильнику. – Мы очень даже недешёвые, правда, полковник?

– Очень дорогие фигляры, – подтвердил тот и озабоченно спросил у меня: – Надеюсь, вы не хотите есть? Мы, знаете ли, уже поужинали.

– Почему – полковник? – спросил я у Рихо, который с брезгливой миной изучал содержимое холодильника.

– Я его произвёл сегодня, – пожал плечами эстонец. – Надоел, понимаешь, куррат райск. Пусть будет полковником. – И пожаловался: – Представляешь, он ещё медаль требовал. Слушай, а пива у тебя нет?

– Пива у меня нет, – сказал я холодно. – Более того. Терпение у меня тоже закончилось. Слушайте меня внимательно, дорогие гости: сейчас я иду наверх, переодеваюсь и привожу себя в порядок. А когда я спускаюсь вниз, мой кофе уже стоит на столике в гостиной, рядом с моим креслом, а вы оба смирно сидите рядышком и ведёте себя как рядовые Советской армии первого периода службы. Вопросы есть?

– Никак нет! – хором рявкнули эти клоуны. – Разрешите выполнять, гражданин генерал?

– Разрешаю, – махнул я на них рукой.

* * *

Когда я спустился в гостиную, горячий кофейник действительно стоял на столике. Правда, на моём месте вольготно устроился Виталий Борисович, но зато рядом были придвинуты ещё два кресла. Все вместе они образовывали правильный полукруг перед камином, в котором весело потрескивали сухие дрова.

– Совсем как у нас на даче… – тихо произнёс Дмитриев, невидящими глазами глядя куда-то сквозь огонь. – Отец любил, когда мы собирались перед камином. Мама, сестра… я.

– Андре? – позвал меня Рихо из кухни.

Я подошёл к Дмитриеву и молча положил ему руку на плечо. Что я мог сказать этому человеку, что мог сказать я, никогда не знавший до конца, что это такое – Родина? Он всё потерял, я – ничего не имел…

– Вы живы, майор. Живы ваши дети, а значит, будут жить дети ваших детей. Это – важно, и это – много.

– Дети… Дети – это… Всё. – Голос его дрогнул, и он отвернулся, пряча глаза. – Идите, Дюпре. Вас зовут.

Когда мы с Рихо вернулись в гостиную, нагруженные кофейными чашками и бокалами, Дмитриев как ни в чём не бывало изучал висевшие на стене укиё-э Китагавы Утамаро.

– Симпатичные картинки, – сообщил он доверительно. – Только почему такие маленькие?

– У них в Японии всё маленькое, – серьёзно сказал Рихо, наливая себе кофе. – Мужчины, женщины, картинки. Островная психология.

Я почёл за благо промолчать. В комнате воцарилась тёплая, насыщенная дыханием камина тишина, настолько плотная и густая, что её хотелось потрогать руками. В такие минуты хочется молча сидеть, глядя в огонь, и нет никакого желания думать, говорить, двигаться…

– Ну? Долго ты ещё собираешься отмалчиваться? – буркнул Рихо. И, закурив, я начал свою историю.

* * *

– Забавно… – протянул эстонец, когда я закончил. – Очень забавно.

Виталий Борисович промолчал, его глаза были полузакрыты, и лишь по трепетанию век можно было догадаться, что он не спит.

– «Забавно»… – передразнил я Рихо. – И это всё, что ты можешь сказать?

– Я много чего могу сказать, – ответил он задумчиво. – Почему ты не сообщил о нападении американцев Чарльзу?

– Не успел. А сейчас думаю, что это и к лучшему. Англичане и американцы формально являются союзниками, так что впутывать сюда МИ-6 совершенно необязательно.

– Хотя бы предупреди его, что за ним следят, – посоветовал Рихо. – Мало ли что.

Я кивнул. Эстонец кинул на меня косой взгляд, пожевал губами, скривился.

– Как ты понимаешь, мы не совсем случайно здесь оказались, – начал он. – Даже не знаю, с чего начать… Давай-ка для разминки выслушаем нашего аналитика. Эй, полковник, расскажете нам сказку?

– А… Я и не думал спать, – встрепенулся Дмитриев. – Я слышал всё, что вы тут говорили.

– Рассказывай сказку, – потребовал Рихо, – и поторапливайся. Не то опять заснёшь.

– Сказку? Пожалуйста: жили-были три сестрички. Звали их Элси, Лэси и Тилли, и жили они на дне колодца…

– А в морду? – ласково поинтересовался Рихо.

– Так бы сразу и говорили, – обиженно пробормотал Дмитриев. И пожаловался, обращаясь ко мне: – Видите, в каких условиях приходится работать?

После чего он вновь прикрыл глаза, помолчал несколько секунд и начал говорить:

– Базовая информация по объекту «Абу аль-Хауль»: настоящее имя – Городков Виктор Мамиконович. Дата рождения: десятое августа 1962-го. Место рождения: Ленинград. Служба в армии, Группа советских войск в Германии, в/ч 13662, воинская специальность – сапёр, уволен в звании старшины. Два высших образования: Университет им. Жданова, филологический факультет, и Военно-дипломатическая академия Советской армии. Прошёл специальную подготовку в отряде «Каскад» ПГУ КГБ. С 1987 года – нет информации. В 1988 году – Афганистан. Перешёл на сторону афганских боевиков. Принял ислам. Проходит подготовку на базе Джавора под Хостом, затем становится инструктором. С 1989 года активно участвует в деятельности организации Усамы бен Ладена «Аль-Каэда». Участвовал в разработке и реализации следующих акций: 1993 год: Нью-Йорк. Международный торговый центр. 1996 год: Саудовская Аравия. База ВВС США. 1998 год: Кения. Посольство США. 1998 год: Танзания. Посольство США. 1999 год: Подозревается в организации ещё 27 террористических актов. В 1994 году в Судане ему сделана пластическая операция. Данные по оперативным разработкам спецслужб ряда стран, которые занимались аль-Хаулем, имеются в нашем распоряжении. Продолжать?

– Отдохните, – кивнул Рихо и повернулся ко мне: – То, что ты сейчас слышал, известно всем. А сейчас я расскажу тебе то, о чём знают считаные единицы.

– Секундочку, – остановил я его. – Если честно, то я уже давно не проверял свой дом…

Рихо и Дмитриев обменялись понимающими улыбками.

– Ты и впрямь думаешь, что мы занимались исключительно кухней? – с интересом спросил Рихо. – Ты, когда входил в дом, ничего не заметил?

– Нет, – искренне удивился я. – А что я должен был заметить?

– У соседнего дома стоит наш микроавтобус с аппаратурой, – пояснил майор. – Плюс три человека, которые прикрывают этот дом со всех сторон, – насмешливо поглядывая на меня, добавил Рихо.

– Это мало похоже на визит старых друзей, – заметил я.

– Наверное, – кивнул Рихо. – Хотя… Кто тебе сказал, что нам с Виталием Борисовичем противно видеть твою физиономию?

– Вот только не надо… – отмахнулся я. – По-моему, ты хочешь сделать мне нескромное предложение, только не знаешь, с чего начать.

Рихо кивнул. Ну, естественно. Разве можно наслаждаться покоем, имея таких друзей и такую биографию. Чёрта с два они от меня отстанут.

– За истекшие сутки твоё предложение будет третьим по счёту, – сообщил я. – Между прочим, твои предшественники были куда более убедительны. Демонстрировали мне разные любопытные фотографии, чтобы я не слишком упирался.

– Фотографии? – удивился Рихо. Тень сомнения промелькнула на его лице, но тут же исчезла, сменившись ясной улыбкой «рубахи-парня». – Да пожалуйста! Чего не сделаешь, чтобы порадовать старого друга…

Он картинным жестом вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его мне. Внутри действительно лежала фотография, но запечатлён на снимке был вовсе не я. Подтянутый седой человек в тёмных очках отталкивал от пирса небольшую моторную лодку, в которой уже сидела молодая миловидная блондинка. Теоретически я мог бы не узнать Виктора Викторовича Стрекалова, генерала ФСБ, который, по официальной версии, два года назад погиб в Москве, но его жену Дашу спутать с кем-либо было трудно. Слишком многих нервов стоила мне комбинация, которую они разыграли тогда в Италии.

Внимательно наблюдавший за моей реакцией Рихо разочарованно скривился.

– Ты знал! Ай, коварный… И когда?

– Тогда же. Ещё в Генуе. Он прислал мне открытку.

– Вот старый… Ловко он всех провёл. И какую девицу отхватил, а? Кобель легавый…

– Откуда у тебя эта фотография? – спросил я. Насколько мне было известно, у Стрекалова имелись все основания, чтобы инсценировать свою смерть. Его крови тогда жаждали многие, как в Москве, так и в Лэнгли. А такие приговоры не имеют срока давности.

– Правильно мыслишь, – понимающе кивнул Рихо. – Но поспешно. Стрекалов в безопасности. Мы его засекли в начале января, на Гавайях, тогда же Босс приказал мне восстановить контакт с твоим генералом. Так что теперь мы вновь, как в старые добрые времена, работаем бок о бок.

– Он продолжает работать? – удивился я.

– Ещё как, – кивнул Рихо. – Этот старый конь такую борозду пропахал – никаким бульдозером не заровняешь. Кстати, я ему на днях дал твой e-mail. Жди привета.

– Что-то вы темните, Рихо Арвович, – подозрительно сказал я. – Стрекалова приплёл… Не нравится мне это. Давай выкладывай, с чем пожаловал?

– Действительно, давайте перейдём к делу, – неожиданно поддержал меня Дмитриев. – За последнюю неделю мне удалось поспать часов десять в общей сложности, так что боюсь, долго в вашем темпе я не выдержу. Вы сами расскажете или можно мне?

– Сам, – отрезал Рихо. – Андре, ты помнишь историю с Дианой Спенсер? Бывшая принцесса Уэльская?

– Я даже знаю, что французский судья в начале года закрыл это дело.

– Имелось в виду официальное расследование, – кивнул Рихо. – На самом деле всё ещё только начинается. Согласно нашей информации, это не было случайным столкновением. И осуществил эту акцию всё тот же неуловимый Абу аль-Хауль.

– Бред, – искренне фыркнул я. – Зачем бен Ладену нужна была смерть Дианы Спенсер?

– А разве я говорил, что мишенью была Диана? – заметил Рихо с усмешкой. – Она была идеальным прикрытием, только и всего. Уже через месяц после катастрофы девяносто процентов европейцев не могли вспомнить имя человека, который ехал с ней в одной машине.

– Доди аль-Файед?

– У тебя хорошая память, – похвалил Рихо. – Да, его звали Доди аль-Файед. Интересная штука – жизнь. О его отце, Мохаммеде аль-Файеде, известно всё: и то, что он родом из Египта, и то, что в юности он торговал швейными машинками и кока-колой, и даже то, что впоследствии он сделал большие деньги на перевозке паломников, направляющихся в Мекку…

– Да-да, – перебил я этот исторический экскурс. – У меня хорошая память, и я помню, что он живёт в ОАЭ, является владельцем парижского отеля «Ритц», в 1985 году приобрёл «Хэрродз» и давал взятки члену британского парламента. Что я упустил?

– Почти всё. Тебе известно, что на самом деле крупный бизнес Мохаммеда аль-Файеда начинался не с кока-колы и не с перевозки паломников? Его звезда взошла, когда в 1953 году он встретил некоего Аднана Кашоги, который уже тогда был одним из основных посредников в мировой торговле оружием. В 1954 году аль-Файед женился на сестре Кашоги, Самире, которая и родила ему мальчика по имени Доди. А в 1957 году аль-Файед и Кашоги расходятся из-за якобы «финансовых разногласий». Но это так, к слову. Что же касается Доди, то, судя по анализу посвящённой ему прессы, который провёл Виталий Борисович, принято думать, что Доди был этаким плейбоем, «золотым мальчиком» со слабенькими мозгами.

– А на самом деле? – поинтересовался я. – Ты что, был с ним знаком? Откуда тебе известно, что представлял собой младший аль-Файед?

– Откуда я знаю? – прищурился Рихо. – В деле, которое вёл Эрве Стефан, фигурировал неустановленный звонок по телефону. С кем говорил Доди, французы выяснить так и не смогли. (При этих словах Дмитриев тихо фыркнул.) Дело в том, малыш, что именно я звонил ему тридцатого августа в одиннадцать часов вечера. Доди аль-Файед ехал на встречу с человеком, которого я привёз в Париж специально для него, когда их машина врезалась в опору моста.

– Ага, – изрёк я глубокомысленно. Если Рихо собирался меня удивить, то ему это удалось. – И что это за человек?

– Так, один серб… Какая разница, его уже нет в живых. Слушай и не перебивай меня, – возмутился Рихо. Но, немного подумав, предложил: – Или нет, лучше ты спрашивай, а я буду отвечать. Возможно, так до тебя быстрей дойдёт.

Закурив, я попробовал собрать разбежавшиеся мысли. Ладно, начнём по порядку…

– Чем занимался Доди?

– Он работал на Объединённые Арабские Эмираты. Фактически Доди представлял интересы Абу-Даби в Лондоне, поскольку со старшим аль-Файедом здесь никто не желает разговаривать.

– И какая связь между Эмиратами и убийством?

– Глубокий вопрос, – съехидничал Рихо. – На первый взгляд, никакой. Но на самом деле связь есть, причём прямая. В июле – августе 1997 года Доди аль-Файед по поручению Эмиратов вёл в Италии и Греции секретные переговоры с неким Вуком Дратковичем, одним из лидеров югославской оппозиции. Осенью 1997 года в Югославии должны были состояться президентские выборы, и шансы на победу у коалиции «Заедно», которую возглавляли Вук Драткович, Зоран Джинджич и Весна Пешич, были очень велики. В особенности с той финансовой помощью, которую обещал им от имени президента ОАЭ Доди аль-Файед.

– А взамен?

– Подумай сам. Слободан Милошевич уходит, у Югославии появляется новый президент, более склонный к дружбе с Западом. В страну щедрым потоком начинают стекаться американские и европейские инвестиции, а это миллиарды долларов, и потенциальным инвесторам нужны гарантии стабильности. Но тут возникает проблема: есть область Косово, населённая мусульманами-албанцами, которые не желают жить в одной стране с христианами-сербами. Как быть с ними? И тогда на сцене появляется шейх Зайед бен Султан ан-Нахьян, президент ОАЭ, который, оказывается, уже давно договорился с НОВЫМ президентом Югославии о своих правах на все инвестиции, сделанные в Косово. Область при этом остаётся в составе Югославии, но под протекторатом ОБСЕ и – Саудовских Эмиратов, что хорошо для всех сторон. Для косовских албанцев – потому что ОАЭ не только богатая, но и мусульманская страна. Европейским странам такой вариант также удобен, потому что ОАЭ последовательно выступают против радикальных течений в исламе и более других арабских стран ориентированы на сотрудничество с Западом.

– Что получили бы югославы, я понимаю. Но в чём здесь выгода Эмиратов? Вкладывать деньги в отсутствующую экономику? Кормить косовских албанцев?

– В Косово находятся богатые залежи каменного угля и меди, это можно прочитать в любом справочнике. Все эти месторождения не слишком удобны для промышленного использования, и до последнего времени мало кто ими интересовался. Но не так давно сразу несколько источников сообщили, что помимо угля и меди в Косово существуют обширные запасы урана. Мировые цены на уран пока не слишком высоки, но, кто знает, что будет в дальнейшем…

– Не знаю… Слишком уж это всё… зыбко, – заметил я. – Меня твоя «урановая» теория не слишком убедила. Хотя, не зная всех деталей… Где сейчас производится большая часть урана?

– В Канаде, – ответил за Рихо Дмитриев. – В Конго, в Южной Африке, в Казахстане. Знаете, Дюпре, если учесть исламский фактор, то мне «урановая» версия кажется весьма реальной. Месторождение в Косово – одно из немногих, которое со временем могло бы оказаться под контролем мусульман. Среди лидеров исламских государств тоже есть люди, которые думают на много лет вперёд.

– Ладно-ладно, – сдался я. – Убедили. Уран, значит, уран. Но, насколько я понимаю, это всё теории. Вернёмся к фактам: Доди вёл переговоры с этим, как его… Дратковичем. До чего они договорились?

– Они не договорились. Драткович всё это время вёл себя очень странно. Он не отказывался от переговоров, но каждая встреча заканчивалась с нулевым результатом. Формально у аль-Файеда не было оснований обращаться со своим предложением к другим лидерам оппозиции, а Драткович тем временем продолжал юлить, изворачивался и категорически не желал давать каких-либо гарантий. Создавалось впечатление, что серб просто тянет время. Так продолжалось в течение всего июля, и в августе Босс приказал нам разобраться в этой ситуации…

«Боссом» Рихо Эвер называл только одного человека в мире – моего отца.

– Стоп, – твёрдо сказал я. – Вот теперь, пожалуйста, медленней.

Наши отношения с отцом были, по меньшей мере, сложными. Он не принимал моего Пути, а меня категорически не устраивала Империя Дюпре, которая стала для отца делом всей жизни. В прошлом я неоднократно сталкивался с надводными частями того айсберга, который представляла собой эта Империя. О той её части, которая оставалась скрытой от моих глаз, можно было лишь догадываться. Папа не зря уже много лет входил в число двухсот самых богатых людей мира. Везде, где возникал запах денег, незамедлительно всплывало имя «Дюпре». В том или ином контексте. Я наверное знал, что отец сотрудничал со всеми возможными спецслужбами мира, точно так же, как и со многими преступными синдикатами. Хотя слово «сотрудничал» в данном случае не слишком уместно, отец работал с этими организациями, причём работал до тех пор, пока ему это было выгодно. Не зря его собственная служба безопасности, которую возглавлял Рихо Эвер, насчитывала несколько тысяч служащих и была подготовлена и обеспечена почище иной государственной спецслужбы.

Но каждый раз, когда мой жизненный путь пересекался с дорогами отца, я в результате оказывался в таком дерьме, что дальше было просто некуда. В Ливии я фактически предал доверившегося мне человека, в Амстердаме меня подставили, а два года назад в Риме я вообще чудом остался жив, несмотря на все уверения Рихо, что мне «абсолютно ничего не угрожало». Вспоминая свой недавний разговор с Чарльзом и подозрительный запашок этой истории, который мне тогда почудился, теперь я уже точно мог сказать, кто именно заложил «дохлого медведя» в соседние кусты. Одним словом – «здравствуй, папа».

– Почему отца интересовали эти переговоры? – напрямик спросил я.

Но Рихо лишь покачал головой.

– Понятия не имею. Босс желал, чтобы миссия Доди увенчалась успехом, но зачем, почему… Это меня не касалось.

– И что было дальше?

– Он снова послал меня в Италию. И не просто в Италию, а на Сицилию! – Рихо грязно выругался, что было ему совсем не свойственно.

Насколько я понимал, это задание он получил сразу вслед за событиями в Милане и Риме, в которых я принимал живейшее участие. Рихо просидел тогда в Италии несколько месяцев, возненавидев эту страну всеми силами своей эстонской души. А вместо заслуженного отдыха его вновь загоняют в ненавистный «сапожок», да ещё в самую жару… Да, Рихо можно было посочувствовать.

– Правда, я там недолго просидел, – продолжал Рихо. – Нашлась масса причин свалить в Геную, съездить в Белград, потом в Париж, затем снова в Белград. Слушай, ты когда-нибудь пробовал виньяк?

– Это ещё что за дрянь? – насторожился я.

– Похоже на бренди, – подсказал Дмитриев и уточнил у Рихо: – Если это тот напиток, который вы привозили мне в клинику?

– А, я и тебя угощал? – обрадовался Рихо. – Эх, Андре, настоящий виньяк гонят только в одной деревне, километрах в ста от Белграда. И я тебе скажу, это такая вещь…

Он мечтательно закатил глаза, а я в этот момент взглянул на Дмитриева. Поймав мой взгляд, майор, которому посчастливилось пробовать это пойло, выразительно скривился. «Редкая дрянь», – прочитал я по его губам. Как хорошо всё-таки иметь живого свидетеля.

– Ладно, отвлекись от воспоминаний, – встряхнул я уплывшего вдаль эстонца.

– Словом, мне удалось раскопать удивительные вещи, – продолжал Рихо. – Оказалось, что этот самый Драткович был подставлен Доди в качестве партнёра по переговорам специально, и сделало это ЦРУ. Почему-то американцам очень хотелось сорвать эти переговоры, но так, чтобы Эмираты ни о чём не догадались. Всех деталей я выяснить не успел, но доказательства того, что Драткович специально затягивает переговоры с Доди, были у меня в руках. В конце августа я попросил разрешения Босса на непосредственный контакт с Доди аль-Файедом. Босс согласился, и 28 августа мы встретились с Доди на Сардинии, где он якобы отдыхал с Дианой Спенсер. Я выложил ему свою информацию. Естественно, он схватился за голову, обещал сделать из Дратковича какое-то восточное кушанье, словом – повёл себя так, как мы и предполагали. Для пущей уверенности я предложил ему встретиться с человеком из ближайшего окружения Дратковича и убедиться во всём лично. Мы договорились, что 30 августа он прилетит в Париж, и я организую эту встречу. Что было дальше, тебе отчасти известно из газет. Доди действительно прилетел в Париж, но встретиться нам так и не удалось.

– Как вы вышли на аль-Хауля? – спросил я.

– Долгая история, – отмахнулся Рихо. – Доди погиб 31 августа, естественно, все переговоры прекратились, а в середине сентября, перед самыми президентскими выборами в Югославии, Драткович неожиданно выходит из коалиции «Заедно». Оппозиция получила удар ниже пояса, от которого так и не смогла оправиться. На выборах победил Милошевич, а около года спустя Драткович неожиданно для всех вошёл в состав его правительства.

– Один момент, – остановил я его, пытаясь одновременно поймать мелькнувшую было мысль, – это тот Драткович, который сейчас возглавляет югославскую делегацию в Рамбуйе?

– Он самый, – кивнул Рихо. – И думаю, он по-прежнему работает на американцев.

Глава четвёртая

Тишину, наступившую в гостиной после слов Рихо, нарушил слабый звук телефонного звонка. Повинуясь отработанному рефлексу, я протянул руку, чтобы достать свой телефон, который лежал на журнальном столике. Одновременно зашарил по карманам своего пиджака встрепенувшийся Дмитриев, и в руке Рихо неизвестно откуда возник миниатюрный телефон, смешно смотревшийся в сравнении со внушительными габаритами его хозяина. Выиграл этот гейм эстонец, потому что зазвонил именно его телефон. Ответив, Рихо пару секунд молча слушал говорившего, затем обернулся ко мне:

– К твоим дверям направляется какой-то китаец. Спрашивают, что делать?

– Успокой своих церберов, – улыбнулся я. – Этот парень иногда выручает меня в щекотливых ситуациях. Кстати, никто не хочет китайской еды?

Лицо Дмитриева выразительно скривилось, и он торопливо покачал головой. Рихо был с ним полностью солидарен, и, пожав плечами, я пошёл открывать дверь, в которую уже стучали. Стоявший на пороге Чэн окинул меня быстрым внимательным взглядом и, убедившись, что со мной всё в порядке, облегчённо вздохнул. Я посторонился, пропуская его в прихожую.

– Добрый вечер, мистер Дюпре. Я вам не помешал? Вы в порядке?

– Вполне, – кивнул я. – Ко мне приехали друзья, так что я немного занят. У тебя ко мне дело?

– Нет, просто… – Чуть поколебавшись, Чэн сказал, понизив голос: – За вашим домом следят, мистер Дюпре. Двое сидят в машине в конце улицы, на крыше «Liberty» тоже кто-то прячется, а у дома миссис Хиггинс стоит какой-то странный микроавтобус. Я его ни разу здесь не видел, и водитель незнакомый. Молодой парень, сэр, и он очень похож на полицейского.

– Возможно, это и есть полицейский, – улыбнувшись, предположил я.

– Вряд ли, сэр, – покачал головой Чэн. – По-моему, он вообще не англичанин.

– Да? А кто же?

– Не знаю, – пожал плечами китаец. – Смуглый, носатый и волосы чёрные… Может быть, француз?

– Может быть, – согласился я. – Мои друзья приехали из Франции, так что, скорей всего, это их охрана. Но всё равно спасибо. Ты молодец, Чэн, я не сомневался, что могу на тебя положиться.

Получив честно заработанную двадцатку, Чэн отвесил мне церемонный поклон, не имевший, впрочем, никакого отношения к китайским традициям, и отправился по своим делам. Запирая за ним дверь, я не утерпел и выглянул на улицу. Почти у самого перекрёстка действительно виднелась какая-то машина, она стояла как раз там, куда не дотягивался свет уличного фонаря, поэтому ни марку автомобиля, ни его цвет разобрать мне не удалось.

Вернувшись в гостиную, я налил себе в стакан немного содовой и уселся в кресло, с видимым удовольствием смакуя каждый глоток. Как я и ожидал, первым не выдержал Рихо.

– Ну и что? – поинтересовался он. – Что было нужно этому косоглазому?

– Ваши расистские выпады когда-нибудь сослужат вам очень дурную службу, – укоризненно пробормотал Дмитриев, старательно избегая встречаться с Рихо взглядами. Эстонец лишь громко фыркнул.

– Говоришь, у тебя работают одни профессионалы? – спросил я у него вкрадчиво. – Интересно, где же водятся подобные специалисты… Этот китаец, который, между прочим, даже и не любитель, засёк твоих профи без малейших проблем. Микроавтобус с водителем-французом, машина в конце улицы плюс наблюдатель на крыше магазина, так?

– Да? – Вид у Рихо и впрямь был удивлённый. – Забавно… Смело можешь дать своему парню дополнительный пирожок, потому что… Потому что на крыше магазина моих наблюдателей нет.

– Ничего себе… – прошипел я, падая на пол и одним движением сдёргивая с кресла опешившего Дмитриева, – кто же тогда там сидит? Учти, с этой крыши простреливаются почти все углы в этой комнате.

– Вот дерьмо! – буркнул Рихо, устраиваясь на полу рядом с нами. – Понятия не имею, кто там сидит, но сейчас мы это выясним.

Видимо, нужный номер был в памяти его телефона, потому уже в следующую секунду Рихо быстро говорил кому-то:

– Эрик? Номер два, крыша «Liberty», быстро! – И через секундную паузу: – Не отвечает? Нет, оставайся на месте, в случае чего – быстро уезжай отсюда. Всё, отбой.

И он с силой ударил ладонью по ковру. Мы с Дмитриевым переглянулись.

– Что случилось? – осторожно спросил Виталий Борисович.

Но Рихо, не обращая на него внимания, словно бы и не слыша заданного ему вопроса, молча смотрел в одну точку. Наконец, стряхнув с себя это странное оцепенение, он взглянул на меня и спокойно поинтересовался:

– Есть в доме запасной выход?

– Нет, – ответил я, – но окна ванной ведут в сад, а оттуда можно перебраться в соседний двор. Может, ты всё-таки скажешь, что происходит?

– Не знаю, – всё так же спокойно сообщил он. – Ты же слышал. В машине было два человека, но машина уже семь минут не отвечает на вызовы. Тебе это ни о чём не говорит?

– Нужно уходить, – подытожил внимательно наблюдавший за нами Дмитриев. – Чёрт, мне даже спать расхотелось. Кто пойдёт первым?

– Да уж не ты, – отрезал эстонец, мягким движением вытягивая откуда-то из-за спины пистолет. И в этот момент вновь зазвонил телефон, но на этот раз уже мой. Мысленно чертыхаясь, я перекатился поближе к журнальному столику, на котором лежал заливавшийся трелями телефон, но, несмотря на все мои старания, ускользнуть от внимательного взгляда засевшего на соседней крыше наблюдателя мне так и не удалось. Одновременно с глухим ударом пули, вздыбившей ковёр рядом с моей ногой, с хрустальным звоном лопнуло оконное стекло, и я пожалел, что в своё время не счёл нужным вставить в окна пуленепробиваемые стёкла. Похоже, сейчас эта ошибка могла обойтись мне очень дорого. Одним движением сдёрнув со столика изнемогавший от прерывистых звонков телефон, я резко метнулся в сторону, под защиту внешней стены, искренне надеясь укрыться от невидимого стрелка за этой добротной английской кладкой.

– Уходите через ванную, – крикнул я Рихо, подкрепляя свои слова энергичным жестом, – я вас догоню.

Кивнув, эстонец в два ловких движения переместился из гостиной в небольшой коридор, ведущий вглубь дома. Дмитриев неуклюже последовал за ним, и, наблюдая за его судорожными движениями, лишёнными даже намёка на изящную лёгкость Рихо, я с трудом удержался от невесть откуда возникшего смеха. Физическая форма майора навсегда застряла на уровне утренней зарядки, и как боец он был по-прежнему безнадёжен. Похоже, наши приключения в Италии его так ничему и не научили.

– Да? – сказал я в телефонную трубку и слегка удивился, услышав в ответ голос Чарльза:

– Эндрю? Почему вы так долго не отвечали?

– Я, знаете ли, немного занят, – честно признался я.

– Эндрю, немедленно уходите из дома! Вы слышите меня? Это очень серьёзно!

– Верю, – согласился я. – У меня была возможность в этом убедиться.

В этот момент пуля ударила в каминную полку и ушла в сторону, угодив в конце концов в люстру. «Ещё триста фунтов», – горестно вздохнул я, констатируя очевидное.

– Дьявол, да что у вас там происходит? – долетел до меня голос Чарльза.

– Какой-то чудак затеял стрельбу по тарелочкам, – ответил я. – Так что ваше предупреждение немного запоздало.

– Сейчас же убирайтесь оттуда! Я позвоню в местную полицию…

– Не надо, – остановил я его, – не хватало только вашего вмешательства. Всё, Чарльз, мне уже припекает пятки. Увидимся.

Сунув телефон в карман, я под прикрытием стены пробрался ближе к заветной двери и, одним прыжком преодолев отделявшие меня от спасительного проёма метры, влетел в узкий коридорчик. За моей спиной со звучным грохотом разлетелась чудная хрустальная ваза начала века, купленная на аукционе в прошлом году. «Семь тысяч фунтов», – кивнул я, прощаясь с замечательной вазой, покупке которой в своё время радовался как дитя. Если бы я знал, что произойдёт в следующий миг, возможно, я бы не был столь бесстрастен. В первый момент мне показалось, будто огромный, пышущий жаром смерч ворвался в только что оставленную мною гостиную. Этот смерч в единое мгновение превратил мирную комнату в бушующее зарево, одновременно мощным пинком отправив меня в самый дальний конец коридора. Больно ударившись о деревянные ступеньки лестницы, которая вела на второй этаж, и попутно врезавшись всем телом в стену, я сполз на пол и ошалело потряс головой. В гостиной бушевало яростное пламя, пожирающее всё на своём пути, с потолка тонкими струйками лилась вода из сработавшей пожарной системы, и густой вонючий дым отчаянно ел глаза.

– Ничего себе, – хрипло сказал невесть откуда вынырнувший Рихо, весело сверкая своими голубыми глазами, – куррат райск, это немного похоже на гибель Помпеи! Ты в порядке, бывший домовладелец?

– Пошёл ты… – простонал я, вспомнив о висевших на стене в гостиной укиё-э Утамаро. Наплевать на деньги, всё равно весь дом застрахован, но потеря двух редчайших работ признанного японского классика задела меня за живое.

– Полковник уже в безопасности. Я дал ему пистолет, пусть отстреливается, – беспечно сообщил Рихо и, радостно улыбаясь, предложил: – Надо поймать этого поджигателя, пока он ещё не удрал. Ты как думаешь?

– Аналогично, – зло бросил я, направляясь в сторону ванной комнаты.

Покинув пылающий дом через окно, мы, не снижая скорости, миновали сад и, перемахнув через невысокую каменную ограду, очутились на территории примыкавшего к моему дому участка. Здесь проживал некий мистер Финн, отставной военный и на пенсии свято соблюдавший привычный распорядок дня. Обычно к этому времени он давно уже видел сны, любуясь родным полком, браво марширующим перед Букингемским дворцом на глазах у Её Величества. Даже если недавний взрыв и сумел вырвать мистера Финна из объятий Морфея, заметить две бесшумные тени, скользнувшие мимо его окон, старому джентльмену было бы чрезвычайно затруднительно. Оставив позади дом, мы с Рихо обменялись несколькими жестами, после чего он побежал влево, ловко перепрыгнув преграждавшую путь внешнюю стену, а я, выйдя через незапертую калитку, торопливо двинулся в сторону Ship Street. Теоретически уже через несколько минут мы должны были оказаться в противоположных концах соседней улицы, по которой, предположительно, и станут уходить люди, стрелявшие по моему дому. Если, конечно, они не умеют летать по воздуху и проникать сквозь каменные стены домов. Я не слишком хорошо знал все окрестные закоулки, но наверняка лучше, чем мои противники, и, по моим расчётам, либо я, либо Рихо обязательно должны были столкнуться с этими снайперами.

Удача улыбнулась Рихо. Я спокойно дошёл до конца улицы и уже успел примириться с поражением, когда из кривого переулка, являвшегося естественным продолжением Ship Street, послышался какой-то странный шум, закончившийся едва различимым хрипом. Прикрывая на бегу пистолет полой пиджака, я торопливо пересёк освещённую улицу и нос к носу столкнулся с Рихо. Сидя на корточках рядом с распростёртым на земле телом, он сосредоточенно осматривал свой указательный палец, силясь разглядеть что-то в слабой полосе света, которую отбрасывали сюда уличные фонари. Лишь моё появление заставило его отвлечься от этого увлекательного занятия.

– Кусаться начал, чурка нерусская, – сообщил эстонец по-русски, поднимая на меня невинные голубые глаза, – пришлось оказать обществу услугу.

Присев, по примеру Рихо, на корточки, я быстро обшарил карманы мертвеца. В том, что это был именно мертвец, не могло быть никаких сомнений. Судя по неестественно запрокинутой голове, Рихо сломал ему шейные позвонки.

– Он что-нибудь сказал? – поинтересовался я. Рихо пожал плечами.

– Аллах акбар, как обычно. Ты на его физиономию погляди.

У лежавшего передо мной человека было типичное «лицо арабской национальности». Как и у тех двоих, что пытались зарезать меня этим вечером в Лондоне.

– Если и это – сотрудник ЦРУ, то я совсем ничего не понимаю в жизни, – сказал эстонец, сплюнув себе под ноги. – Давай-ка я машину вызову, надо уходить отсюда, пока нас не прихватили рядом с этим… алибабаем…

Сообщив кому-то по телефону название улицы и приметы того места, где мы сейчас находились, он спрятал в карман телефон и, прислушавшись, тихо выругался. Теперь и я слышал приближающиеся к нам голоса. Судя по всему, это очередная подгулявшая компания возвращалась из поздно закрывшегося паба. Тело араба лежало довольно далеко от улицы, в глубине проулка, но при желании и его, и нас заметить было можно.

– Ерунда, – сказал Рихо, неожиданно расплываясь в довольной улыбке, – я их отвлеку.

С этими словами он ленивой походкой вышел на свет и, облокотившись одной рукой на стену дома, другой расстегнул ширинку. Бодрое журчание совпало с появлением компании гуляк, которая, на нашу удачу, состояла из крепко подвыпивших девиц нежного возраста. Заметив Рихо, юные англичанки пришли в неописуемый восторг и буквально завалили его всевозможными предложениями и советами, самым толковым из которых являлся совет «полить во-он тот пожар!». Судя по всему, речь шла о моём несчастном доме, горевшем ярким пламенем. Эстонец вяло отшучивался, трогательно изображая в стельку пьяного скандинава, и через некоторое время, всласть повеселившись, щебечущая девичья компания двинулась своей дорогой. Для того чтобы они заметили меня и лежащий на земле труп, потребовалось бы как минимум светопреставление. Едва стихли их голоса, как рядом с нашим переулком остановился чёрный микроавтобус. Быстро перекинувшись с водителем парой фраз, Рихо с его помощью погрузил тело араба в машину, и уже через несколько секунд мы покинули это место, благополучно избежав нежелательных встреч. Внутри небольшого микроавтобуса оказалось довольно просторно, и, уложив труп на полу, мы с Рихо удобно устроились на небольшом диванчике.

– Ты заметил у него ссадину под правым глазом? – спросил Рихо, кивнув на араба.

– Новичок, – согласился я, – прижимался к прицелу, вот и получил. Да, похоже, что ты прав. Как-то не вяжется всё это с ЦРУ… Слишком топорно и слишком много арабов. Кстати, об арабах, – а где Дмитриев?

– Сейчас заберём. Он ждёт нас возле какого-то кинотеатра, Эрик в курсе.

– Так что случилось с теми, кто сидел в машине? – вспомнив, спросил я.

– Мертвы, – скривившись, коротко ответил Рихо. – Детали неизвестны. Там уже полно полиции, Эрик видел, как из машины вынимали тела ребят. – Помолчав, он добавил: – Возле твоего дома тоже весело. Пожарные, «бобби», репортёр какой-то. Может, не всё сгорит, как думаешь?

Я промолчал. Всё не всё – какая разница. Той жизни уже не вернуть, слишком много событий, слишком много крови. Брайтон – тихий городок, и здесь не слишком любят неожиданности. Особенно если они связаны с иностранцами. Бог с ним, с домом, вернусь во Францию, уеду на север, найду тихое место…

– Кстати, а кто тебе звонил, когда началась стрельба? – напомнил о себе Рихо.

– Чарльз. Хотел предупредить… Слушай, а это интересно! Давай-ка я ему перезвоню, а?

– Подожди, – остановил меня Рихо. – И не звони со своего телефона. Дай-ка его сюда, – забрав у меня телефон, он несколькими ударами превратил его в кучу мусора. – На всякий случай. Да не надувайся, я тебе новый куплю. Сам же говорил, что все твои вещи побывали в чужих руках. А затолкнуть «жучка» в телефон – проще только в туалет сходить. Это даже Дмитриев умеет. Вот, кстати, и он.

Сквозь затенённое стёкло я тоже заметил сухощавую фигуру майора, одиноко стоявшего у входа в кинотеатр. Глядя на его невозмутимое лицо, было невозможно предположить, что каких-то полчаса назад этот человек ползал по полу под прицельным огнём снайпера. Спокоен, элегантен, со своей вечной газетой в руках…

– Где вы газету-то отыскали, Виталий Борисович? – спросил я, когда майор присоединился к нашей компании.

– В отеле, – ответил тот, с трудом отрывая глаза от лежавшего перед ним трупа.

– Выбросим по дороге, – пояснил Рихо, без тени почтения к усопшему пнув тело ногой. – Чтобы не усложнять жизнь местной полиции.

И, удобно устроившись на вращающемся кресле, которое было закреплено у длинного стола с различной аппаратурой, он энергично потёр ладони:

– А теперь, господа, давайте попробуем объяснить друг другу, что же такое с нами произошло? Лично я ни черта не понимаю.

С Рихо трудно было не согласиться. Машина уже покинула пределы Брайтона и неторопливо катила по пустынному шоссе вдоль побережья, а поскольку никому и в голову не могло прийти увязать чёрный микроавтобус с моей персоной, тишина и порядок были пока гарантированы. Теперь у нас появилась возможность всласть поломать головы над свалившейся неизвестно откуда задачкой, чем мы и занялись. Но сперва Рихо снял отпечатки пальцев у нашего бедняги-араба, и мы соединёнными усилиями отправили его труп в море.

Последовавший затем «мозговой штурм» не открыл ничего нового, однако он позволил выстроить уже имеющиеся у нас факты в определённой последовательности, которая сводилась к следующему.

а) Дважды в течение дня на меня нападали люди с ярко выраженной арабской внешностью, что в сочетании с заметно непрофессиональным подходом на 99 % отметало возможность участия ЦРУ. По крайней мере официального участия.

б) Интервал между покушениями был не более пяти часов. Следовательно, нападавшие имели доступ к информации. Они также были хорошо организованы и неплохо вооружены, потому что мою гостиную разнесли как минимум из гранатомёта.

с) Неприятности начались сразу же после моей встречи с Чарльзом. И именно Чарльз позвонил недавно, желая предупредить о грозящей мне опасности. Следовательно, Чарльзу должно быть известно, кто и почему на меня охотится.

Лично для меня вывод был очевиден задолго до того, как мы дружно начали ломать головы: мне необходимо было встретиться с Чарльзом, и, чем скорее, тем лучше. Но Рихо был категорически против.

– Спешка хороша после «морского коктейля», употреблённого в дешёвом ресторанчике, – заявил он. – Я уже потерял двоих и десять раз успел пожалеть, что не взял с собой больше людей. Сейчас начало первого ночи, времени довольно. Назначай встречу на вторую половину завтрашнего дня, и тебя будет прикрывать достаточное количество людей. В противном случае я тебя никуда не пущу.

Уж что-что, а «держать и не пущать» Рихо Эвер умел профессионально, у меня не раз была возможность в этом убедиться. Кроме того, я и сам прекрасно понимал, что в свете последних событий лезть напролом будет не только опасно, но и глупо. Выставлять себя дураком не хотелось, зато спать – хотелось, и очень сильно. Только сейчас я осознал, насколько вымотал меня этот «уик-энд». А ведь он ещё не закончился.

– Согласен, – кивнул я. – Вызывай свой легион.

* * *

Встреча с Чарльзом была запланирована на восемь часов, к этому времени затребованные Рихо подкрепления должны были прибыть из Бордо в Лондон, получить оружие и без суеты занять свои места. Место было выбрано мною, и делалось это почти наугад. Я не слишком хорошо знал Лондон, но соглашаться на чужие условия для меня всегда означало заведомый проигрыш. Обращаться за помощью к Рихо и майору тоже не хотелось, и в конце концов я остановил свой выбор на небольшом китайском ресторанчике, расположенном на Lisle Street, почти в самом сердце лондонского Чайнатауна. Прошедшей зимой я немного поучаствовал во встрече китайского Нового года, и этот ресторан показался мне тогда достаточно тихим и уютным. Кроме того, с недавних пор у меня возникла стойкая антипатия к людям с Ближнего Востока, а заметить арабскую физиономию среди множества китайских было бы намного проще. Оставалось лишь поставить в известность Чарльза.

Микроавтобус Рихо, до задних дверей набитый всевозможной аппаратурой, позволял безбоязненно выходить на связь с любым абонентом, что было совсем не лишним. Например, я уже давно знал о существовании простенькой программы, позволяющей засекать любые перемещения владельцев мобильных телефонов, их встречи, продолжительность контактов. При этом необязательно, чтобы данные люди разговаривали по телефону, достаточно, чтобы мобильники просто лежали у них в кармане. Плюс знание номеров, а, как показал пример небезызвестного Кевина Митника, выяснить номера чужих телефонов не составляло для умелого хакера никакого труда. Так что, пользуясь мобильной связью, не стоит забывать о внимательном Большом Брате. Он не спит, не надейтесь.

Едва я успел набрать номер, указанный на визитной карточке, как из динамика раздался голос Чарльза. Рихо и Дмитриев замерли, превратившись в слух.

– Эндрю? Мне известно о том, что произошло. Вы в порядке?

– Думаю, да, – осторожно сказал я. – Нам необходимо встретиться. Вы можете говорить?

– Я назвал вас по имени, – холодно ответил мой собеседник. – Не забывайте, я давно делаю свою работу. Точнее… Делал её.

– Что это значит?

– Это означает пенсию, мой друг. Сегодня меня отправили в отставку.

Интересный поворот. Ряды отставников вокруг меня зримо уплотнялись. Сначала объявился «пенсионер» Стрекалов, а теперь и Чарльз перешёл в эту категорию. Что ж, опыт силе не помеха. Если, конечно…

– Это что-то меняет? – спросил я без особого волнения.

– Нет, – так же спокойно ответил Чарльз. – Я давно ожидал этого и успел подготовиться. Где мы встретимся?

Я назвал адрес и время. А Чарльз почему-то не спросил, один я приду или же приведу за собой взвод охраны. Обидевшись, я тоже не стал выяснять детали и, сухо попрощавшись, отключил связь.

– Как, ты сказал, его зовут? – гаденько ухмыльнулся Рихо. – Чарльз Л. Доджсон? Виталий Борисович, вам это имя ни о чём не говорит?

– Как любой образованный человек… – развёл руками Дмитриев. – А что?

– Да так, ничего, – хмыкнул Рихо, старательно избегая моего взгляда. – Приятно, что в этой машине едут как минимум двое образованных людей.

По-моему, он надо мной издевался.

– Мне этот человек известен как лорд Гренвилл, – бросив валять дурака, сообщил наконец Рихо. – Мы встречались. Ты не ошибся, он действительно долгое время возглавлял МИ-6. Кроме того, он является одним из самых богатых людей на этом острове, так что всё, что ты видел вокруг его поместья, не имеет к правительству никакого отношения. Интересно, почему его убрали? Может, мне стоит пойти с тобой?

– Извини, Рихо, – с коварной улыбкой ответил я, – но мне кажется, что одного образованного человека там будет вполне достаточно.

И уточнил:

– Я, естественно, имею в виду лорда Гренвилла.

– Понятное дело, – покладисто согласился эстонец.

* * *

Часам к трём ночи мы, наконец, прибыли в Лондон. Следуя указаниям Рихо, водитель Эрик привёз нас в Хайгейт, один из самых тихих уголков английской столицы. Здесь обитала весьма обеспеченная публика, этот район считался престижным, что было для нас как нельзя кстати. Скрываясь от преследования и не желая привлекать к себе внимания, ни в коем случае не следует доверять отелям или местам с сомнительной репутацией, ибо там вас будут искать в первую очередь. Лучше всего в такой ситуации иметь про запас квартиру или дом, расположенные в спокойном и богатом районе. Именно в такой дом и привел нас Рихо, лишний раз продемонстрировав возможности своей службы. Здесь нашлось четыре спальни, где было всё необходимое, и, пожелав друг другу спокойной ночи, мы с радостью разошлись по своим опочивальням, торопливо устремляясь навстречу заслуженному отдыху.

Спустившись утром в гостиную, я обнаружил стол, накрытый к завтраку, и сидевшего за столом Дмитриева, который, по своему обыкновению, внимательно изучал «Дейли мейл». Увидев меня, он несколько оживился и, отложив газету, спросил:

– Скажите, Дюпре, вы что, каждый день начинаете с таким энтузиазмом?

Судя по всему, майор имел в виду мою «утреннюю зарядку», продолжавшуюся часа полтора и стоившую конторе Рихо сломанного стула, из ножек которого я изготовил два коротеньких «шеста», и одной симпатичной лампы, стоявшей у изголовья кровати. Её я случайно зацепил ногой во время одной из «ката». Я молча кивнул. Взглянув на меня с уважением, майор погладил свой живот, обещавший в скором будущем превратиться в пухлый животик, и задумчиво сказал:

– Пожалуй, если вставать пораньше, можно было бы…

Что именно предполагал делать по утрам Виталий Борисович, мне так и не довелось узнать. В коридоре послышались шаги, и через мгновение к нам присоединился Рихо. Едва успев поздороваться, он плюхнулся на стул и, подтянув к себе кофейник, тосты и джем, усердно заработал челюстями, не обращая на нас никакого внимания. Отнять у него тосты мне удалось лишь после длительной борьбы, сопровождавшейся возмущёнными жестами и глухим мычанием оголодавшего за ночь Рихо. Наконец он прикончил последнюю коробочку с джемом, полез ко мне за тостами, получил по рукам и, не найдя больше ничего вкусного в пределах досягаемости, спросил у Дмитриева:

– Что пишут в газетах, генералиссимус?

Невозмутимо пожав плечами, майор раскрыл «Дейли мейл» и прочитал первую попавшуюся ему на глаза заметку.

– «Двадцатитрёхлетний Найджел Хорсли, сержант британской армии, был разжалован в капралы и приговорён военным трибуналом к ста сорока дням тюремного заключения за убийство принадлежавшего ему ручного хомяка по кличке Симбу, которое сержант совершил, пребывая в состоянии алкогольного опьянения».

Поперхнувшись кофе, Рихо закашлялся.

– Как… как звали хомяка?

– Симбу, – учтиво наклонив голову, повторил Дмитриев.

– Идиоты, – пробормотал Рихо, вытирая салфеткой рот. – Это самое интересное сообщение в этой газете или есть ещё что-нибудь?

– «Ливийский лидер Муамар аль-Каддафи принял решение выдать двух бывших сотрудников „Либиен араб эрлайнс“. Эти ливийцы, аль-Амин Халифа Фимах, менеджер компании на Мальте, и Абдель Бассет Али аль-Меграхи, глава службы безопасности авиакомпании, обвиняются в организации взрыва самолёта „Боинг-747“ компании „Пан Америкэн“, который произошёл в 1988 году над шотландским местечком Локкерби».

– Уже лучше, – кивнул Рихо. – Хотя информация устаревшая. Мы об этом знали ещё неделю назад.

– Есть ещё экономический обзор, анализ азиатских рынков, светские новости… – с серьёзным видом начал перечислять Дмитриев. Рихо испуганно замахал на него руками:

– Всё, всё, достаточно. Одного убиенного хомяка Симбу мне хватит на целый день. Лучше я вам сообщу парочку новостей. Андре, поставь чашку и возьмись за стул двумя руками, – обратился он ко мне. – Держись крепко, потому что твой вчерашний приятель Якуб Каддуми на самом деле являлся действующим сотрудником ЦРУ.

Упс! Новость действительно была хороша. Выходит, я был прав, и прошлым вечером меня действительно пытались зарезать американцы?

– Это надёжная информация? Ты не ошибаешься? – спросил я у Рихо со слабой надеждой. Но тот покачал головой:

– Увы, мой друг, увы. Зато вторая новость должна тебя порадовать. Мы проверили отпечатки пальцев вчерашнего араба. Ты будешь смеяться, но этот парень оказался самым настоящим террористом. Юсеф Хаватме, палестинец, член исламской группировки «Мухаджиры». С 1996 года разыскивается властями Израиля за участие в деятельности «Хамас». Ну, как тебе такой оборот?

– Ничего не понимаю, – честно сказал я.

– Вот-вот, – заметил Рихо, незаметно пододвигая к себе баночку с вареньем. – О чём я и говорю. Тебе каким-то неведомым способом удалось пнуть под копчик и ЦРУ, и исламистов одновременно. Теперь даже и не надейся легко выпутаться из этой истории. Хочешь ты того или нет, но согласиться на моё предложение тебе придётся.

– Какое предложение? – угрюмо спросил я, отбирая у него варенье. – Пока что я не услышал от тебя ничего дельного.

– Сначала поговори с Чарльзом, – серьёзно сказал Рихо. – Там будет видно. И хватит, наконец, жрать! Дай сюда варенье!

* * *

Покончив с завтраком, я отправился в «свою» комнату, где битый час тупо таращился в телевизионный экран, пока не сообразил, что уже достаточно давно смотрю мультфильм о похождениях Чёрного Плаща. Если бы гадкий эстонец застал меня за этим высокоинтеллектуальным занятием, следующие несколько лет моей жизни были бы наверняка омрачены его сомнительными шуточками. От дальнейшего просмотра телепрограмм пришлось отказаться. Закурив, я развалился на кровати и попробовал себя в непривычной роли мыслителя. Получалось неважно. Мысли в голову приходили, но было бы гораздо лучше, если бы они оставались там, откуда пришли. Собственное будущее рисовалось мне в виде большой задницы, над которой висел красочный транспарант со словами «Добро пожаловать!». Казалось, что все вокруг заключили между собой негласное соглашение, имевшее целью любой ценой втянуть меня в поиски пресловутого Абу аль-Хауля. Отец, Чарльз, Рихо, американцы, арабы и ещё чёрт знает кто – все они настойчиво подталкивали меня к порогу, за которым была война. И самое смешное заключалось в том, что, как бы я ни сопротивлялся внешнему давлению, где-то в глубине души я сам желал перешагнуть этот порог.

* * *

Ресторан назывался «Chung Ying Gardens» и выгодно отличался от прочих китайских заведений тем, что помимо традиционно китайской кухни предлагал своим посетителям также блюда, сработанные филиппинскими и тайскими поварами. В этот вечер зал ресторана был заполнен до отказа. Добрых две трети мест занимали крепкие молодые люди вполне европейской наружности, в меру своих способностей исполнявшие роль обычных посетителей. Понять, кто из них пришёл по моему «приглашению», а кого «пригласил» Чарльз, было решительно невозможно, и, посвятив этой загадке минут десять, я в конце концов вынужден был сдаться. До назначенного времени оставалось ещё минут двадцать, и у меня была прекрасная возможность спокойно поесть до того, как начнётся самое интересное. Круглолицый официант поставил передо мной «Чоу мейн» – овощи, приготовленные с креветками, свининой, грибами и прозрачной филиппинской лапшой, во всяком случае, в меню это расшифровывалось именно так. Насчёт ингредиентов ничего не скажу, «заготовили» их китайцы до полного изнеможения, но пахла эта еда вкусно. Рядом возник ещё один запотевший бокал, наполненный лёгким китайским пивом, и жизнь моя на некоторое время приобрела вполне приемлемые очертания. У русских есть интересная поговорка, мол, «перед смертью не надышишься». Не знаю, как там насчёт дыхания, но наесться и напиться перед смертью можно легко, это я заявляю со всей ответственностью.

Без двух минут восемь я прикончил «Чоу мейн», и ровно в восемь часов на пороге ресторана возникла знакомая худощавая фигура. Задержавшись на секунду, Чарльз обвёл внимательным взглядом зал и, заметив меня, твёрдыми шагами направился к моему столику. Две трети посетителей с новыми силами задвигали челюстями, старательно делая вид, что, кроме китайской еды, в этом зале интересоваться решительно нечем. Привстав из-за стола, я ответил на крепкое рукопожатие Чарльза.

– Добрый вечер, Эндрю.

– Добрый вечер, лорд Гренвилл, – согласился я.

– Признаться, я бы предпочёл, чтобы вы по-прежнему называли меня Чарльзом, – заметил он, чуть поморщившись.

– Как вам будет угодно, – вежливо сказал я. – Хотя мне больше нравится называть вещи своими именами.

– И часто вам это удаётся? – поинтересовался Чарльз.

– Редко, – сознался я. – Почти никогда. Но я не теряю надежды.

– Завидую. А мне вот уже много лет не удаётся её обрести, – усмехнулся он. – Впрочем, мои поиски имеют лишь косвенное отношение к делу. Я хотел бы извиниться перед вами. В прошлый раз я был не совсем откровенен, о чём сегодня сожалею.

Я кивнул. В этот момент возле нашего столика материализовался официант, который положил перед моим собеседником меню и, одарив нас лучезарной улыбкой, вновь куда-то испарился прямо на моих глазах. В круглом лице китайца было нечто кошачье, и я невольно поднял глаза, словно бы ожидая увидеть парящую под потолком улыбку.

– Думаю, я уже не в том возрасте, когда стоит экспериментировать над своим желудком, – сказал Чарльз, решительно отодвигая меню в сторону. – Как вы думаете, они сумеют сварить обычный кофе?

– На вашем месте я бы попробовал заказать чай, – сказал я с сомнением. Чарльз серьёзно кивнул.

– Да, вы правы. В китайской культуре изощрённость соперничает с минимализмом, их каноны признают лишь вершины и пропасти, а умение варить хороший кофе предполагает сочетание поэзии и традиции. То есть качества, более свойственные жителям Ближнего Востока, нежели обитателям Востока Дальнего. Я, разумеется, не говорю сейчас о Японии.

– Давайте поговорим об арабах, Чарльз, – предложил я, возвращая его на землю. – Поверьте, беседы с вами доставили мне немало приятных минут, но сейчас не та ситуация.

– Насколько я понимаю, возможность прослушки исключена? – уточнил Чарльз. Я утвердительно кивнул. По крайней мере такую возможность техники Рихо исключали на 90 %, а это была очень серьёзная гарантия.

– Хотя это не имеет большого значения, – поправился он. – Предмет нашего разговора уже не является тайной.

Заказав себе чай и проводив удаляющегося официанта взглядом, он продолжал:

– Всё, о чём я говорил вам вчера, остаётся в силе. Мне по-прежнему нужен Абу аль-Хауль. Но причин тому несколько больше, чем я упоминал ранее. Взрывы, спутник, всё это достаточно важно, но сегодня на первое место выходит совсем иная мотивация. Вы помните, как погибла Диана Спенсер, бывшая принцесса Уэльская?

– Мне известно о переговорах, которые вёл Доди аль-Файед, – сказал я, внимательно наблюдая за его реакцией. И готов поклясться, что Чарльз ничуточки не удивился моей осведомлённости. Согласно кивнув, он продолжил:

– Мохаммед аль-Файед во всеуслышание обвинил в смерти своего сына британские спецслужбы, и его поддержали многие видные представители исламского мира.

– В этих обвинениях есть доля истины? – спросил я.

– Ни капли, – твёрдо ответил Чарльз. – Мы не имели к смерти Дианы Спенсер никакого отношения. И, желая доказать это, я тогда же, в 1997 году, санкционировал собственное расследование, которое проводилось нашей службой. Итогом этого расследования и явилась моя вчерашняя отставка. Правда оказалась такова, что правительство предпочло о ней забыть.

– Не понимаю, – честно признался я. – Разве Великобритания не заинтересована в установлении истинных причин трагедии?

– Два года назад я бы ответил на этот вопрос положительно, – сказал Чарльз. – Сегодня всё изменилось. Доди аль-Файед был убит, потому что оказался замешан в большой политической игре. Он мог содействовать победе югославской оппозиции, а в 1997 году Милошевич вполне устраивал Америку в качестве президента Югославии, потому что сегодня действия Милошевича дают американцам возможность развязать войну за Косово.

– Правильно ли я вас понял, – решил уточнить я. – Вы хотите сказать, что аль-Файеда убрали американцы?

– Этого я не говорил, – ответил Чарльз. – Я сказал лишь, что ЦРУ могло желать смерти Доди аль-Файеда.

– Разве это не одно и то же?

– С юридической точки зрения – нет, – усмехнулся Чарльз. – Хотя ваша прямота мне импонирует. К сожалению, я никогда не мог этого себе позволить. Меня отправили в отставку за гораздо меньшее вольнодумство.

– Так за что конкретно? – продолжал настаивать я. Чарльз нехотя ответил:

– Выводы, к которым я пришёл, прямо указывали на то, что США ведут двойную игру со своими союзниками. Декларируя свои мирные намерения, США в то же время делают всё возможное, пытаясь вынудить Милошевича дать им повод для начала бомбардировок. Официальная позиция Лондона – полная поддержка всех действий США в рамках НАТО. Но многие европейские страны, в частности Франция, не желают этой войны, прекрасно понимая, чем она грозит Европе.

– Например?

– Усиление американского влияния на европейскую экономику и политику – раз. Возрастает роль НАТО, и одновременно теряет своё значение ООН – два. Кроме того, в случае отделения Косово от Югославии мы, европейцы, получаем независимый, никем не контролируемый мусульманский анклав в центре Европы. Не секрет, что уже сейчас албанская мафия занимает лидирующие позиции в общеевропейской торговле наркотиками, а сложите это с панисламизмом, весьма популярным в среде албанцев, и что получится в итоге? Лет через пятнадцать – двадцать?

– Нынешняя российская Чечня в центре Европы, насыщенная наркотиками, оружием, криминальными деньгами и населённая радикально настроенными мусульманами, которые живут исключительно за счёт преступной деятельности, – подытожил я. – Да, перспектива незавидная.

– Совершенно верно, – подтвердил Чарльз.

Сделав осторожный глоток из чашки с чаем, которую только что поставил перед ним официант, англичанин с недовольной гримасой отодвинул её в сторону. Китайская кухня так и не нашла дороги к желудку моего собеседника. «Что ж, каждому своё», – философски рассудил я, допивая своё пиво.

– Сейчас ведутся переговоры в Рамбуйе, – продолжал англичанин, – на которых решается судьба Югославии. Американцы давно сделали ставку на силу, поэтому всеми способами поддерживают албанцев, подталкивая их к войне. Франция, Россия и ряд других стран пытаются воздействовать на правительство Милошевича, добиваясь смягчения его позиции. Если договор будет подписан – бомбардировки не понадобятся и Америка лишится очень многого. Если переговоры закончатся ничем – начнётся война в Югославии, а эту войну Европа проигрывает в любом случае. Ситуация очень напряжённая, и как раз в этот момент во Франции вновь появляется Абу аль-Хауль.

– Зачем?

– Некоторые сотрудники французской контрразведки допускают, что на него возложена особая миссия. Нечто вроде серии террористических актов во Франции, осуществлённых от имени сербов, физическое устранение албанской делегации в Рамбуйе, взрыв Эйфелевой башни, наконец. – Чарльз устало усмехнулся. – После любой подобной акции война в Косово станет неизбежна.

– Мне кажется, связь исламского радикала-террориста с ЦРУ выглядит слишком нарочито. Американцы не станут так рисковать, – заметил я.

– Я и не говорил, что между ними существует какая-то связь, – согласился Чарльз. – Абу аль-Хауль работает на бен Ладена, для которого США являются врагом номер один. Парадокс заключается в том, что в данном случае цели двух заклятых врагов совпали. Исламские радикалы заинтересованы в создании мусульманского анклава на территории Косово не меньше, чем США. Поэтому вчера вас пытались убить сначала американцы, а затем исламисты.

Поскольку этот вопрос интересовал меня не на шутку, я решил кое-что уточнить:

– Скажите Чарльз, вчера вы знали, что за вами следят?

– Следили не за мной, – немного удивлённо ответил англичанин. – И я узнал об этом уже после того, как на вас напали.

– То есть? – в свою очередь удивился я.

– А как, по-вашему, вышла на вас английская военная разведка?

– Случайно, насколько мне известно, – растерянно ответил я. Чарльз удивлённо приподнял брови.

– Случайно? И вы этому поверили? Вряд ли можно назвать случайностью то, что все материалы на вас военные получили из ЦРУ. У них есть совместная программа по отработке данных на членов Ирландской Республиканской Армии, но вас американцы просто подставили, и сделали это весьма умело. Мне стоило больших трудов убедить в вашей невиновности министра обороны.

– Но почему они решили действовать самостоятельно? Зачем ЦРУ идти на риск, торопясь убрать меня?

– Не могу вам сказать, – покачал головой Чарльз. – Я знаком с резидентом ЦРУ в Лондоне и имел с ним сегодня продолжительную беседу. Он поклялся, что ничего не знал о присутствии в Англии господина Каддуми, и я склонен ему верить.

– Ну хорошо, – согласился я. – Откуда пришли и куда собирались идти сотрудники ЦРУ, неизвестно. Отлично. А арабы, расстрелявшие вчера мой дом? Эти-то откуда взялись?

– Люди Омара Бакри Мухаммеда, лидера исламской организации «Мухаджиры», – невозмутимо ответил Чарльз. – Эта организация входит в «Мировой фронт Джихада», организованный всё тем же Усамой бен Ладеном, так что причин для нападения на вас у них было предостаточно. Другой вопрос, кто снабдил их этой информацией?

– И откуда вам стало известно о нападении? – продолжил за него я.

– МИ-6 занимается всеми радикалами, обосновавшимися в Великобритании, – ответил Чарльз. – Год назад нам удалось завербовать одного из рядовых членов организации Омара Бакри Мухаммеда. Он и сообщил о том, что группа боевиков получила срочное задание, связанное с Брайтоном. К сожалению, ему известно немногое, а все руководители группировки несколько месяцев назад покинули Великобританию.

Чарльз замолчал, выжидающе поглядывая на меня. Если он рассчитывал услышать от меня нечто умное и задорное, то это были напрасные надежды. И так мне было нехорошо, а становилось всё хуже и хуже. За эти полтора часа, проведённые с Чарльзом, я получил смертельную дозу информации, переварить которую мой бедный мозг отказывался наотрез. Хотя и так было ясно, что совокупная практическая ценность всех этих мнений, версий, предположений и размышлений равняется абсолютному нулю. Сведений – море, а дать в морду – некому. Зато желающие отретушировать мою физиономию выстроились в длинную-предлинную очередь, которой не видно ни конца ни края…

– Пожалуй, я хочу выпить, – решительно заявил я, озираясь вокруг в поисках официанта.

– Неплохая идея, – согласился Чарльз. – Мне кажется, я вас немного утомил.

– Никогда не замечал за собой большой любви к теоретическим дисциплинам, – стесняясь, пробормотал я.

– Вы замечательный практик, Эндрю, – улыбнулся англичанин. – Поэтому-то вы мне и нужны.

– В качестве человека, который может опознать аль-Хауля?

– В качестве человека, который поможет установить истину и тем самым избавить Европу от многих проблем.

Венец «спасителя человечества» вновь замаячил над моей головой. Тут очень кстати появился официант с двумя бокалами, где кубики льда соседствовали с двойными порциями виски.

– Вы не преувеличиваете? – осторожно спросил я, с наслаждением вдыхая аромат «Laphroaig». – Спасение Европы – непосильный труд для одного человека.

– Успокойтесь, – усмехнулся Чарльз, покачивая в руке свой бокал. – Вы не останетесь в одиночестве. Есть много людей, которые согласны с моей точкой зрения. В том числе – ваш отец, Эндрю.

– Не уверен, что это – положительный фактор, – с сомнением сказал я. – Отец слишком крупная фигура для любого союза. Похоже на вальс со слоном в качестве партнёра. Рано или поздно, но слон всё равно вас задавит, и лишь оттого, что он – слон, а вы – нет.

– Это время ещё не наступило, – успокоил меня Чарльз. – Впрочем, давайте вернёмся к нашим арабам. В сентябре 1997 года, сразу после акции в Париже Абу аль-Хауль исчез, и почти два года о нём ничего не было слышно. Но три дня назад мы получили от французов интересную информацию. В конце февраля полиция города Марселя арестовала шестерых албанцев из организации Аджима Гахи, действующей на территории Франции и Италии. Основная сфера их деятельности – торговля наркотиками, но они не брезгуют и другими способами заработка. Один из них, Хасан Саджи, на допросе упомянул имя Абу аль-Хауля. Хасан Саджи утверждал, что в августе 1997 года ему было приказано участвовать в одной из акций аль-Хауля, и этот приказ он тогда получил от своего босса. Кроме того, Хасан намекнул, что сейчас «Отец Ужаса» вновь находится во Франции и недавно встречался с Аджимом Гахи в Париже.

– Вряд ли можно доверять словам албанца, арестованного за торговлю наркотиками, – возразил я. – Французская полиция часто работает по старинке, а при желании из человека можно выбить любые показания.

– Дело не только в нём. В числе других подручных Аджима Гахи был задержан один албанец, который был не простым исполнителем. В «семье» Гахи он отвечал за финансы. Большая часть документации попала в руки полиции, и французам удалось установить, что в августе 1997 года на счета подставной фирмы, принадлежавшей Гахи, было переведено пять миллионов долларов. Два месяца назад аналогичным способом было переведено ещё десять миллионов долларов.

– Первая дата совпадает, – признал я, – но где гарантия, что эти деньги действительно получены за убийство Доди аль-Файеда?

С довольной улыбкой Чарльз поднял свой бокал и сделал приглашающий жест:

– Это было довольно сложно, но мне всё же удалось проследить, откуда на счета Гахи поступали деньги. Кстати, удалось не без помощи вашего отца. И в том и в другом случае отправителем был Усама бен Ладен. Бинго?

– Бинго, – я тоже поднял бокал. – Вы хотите, чтобы я нашёл этого Гахи и выбил из него информацию?

– Разумеется, нет. Вы всё время торопитесь делать выводы, мой друг, а ведь я ещё не всё сказал. Французская DST уже давно наблюдает за человеком по имени Робер Сиретт. В настоящий момент они имеют все основания полагать, что этот человек может оказаться Абу аль-Хаулем.

– И что собой представляет месье Сиретт? – спросил я без особого интереса. Пришёл, увидел и ушёл, так получается? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Моя вера в чудеса иссякла очень давно, в тот день, когда умерла мама. Мне тогда было пять лет. С тех пор в моей жизни так и не произошло ни одного доброго чуда.

– Фоторепортёр. Работает на множество изданий, постоянно в разъездах, но иногда подолгу живёт во Франции. Оснований для его ареста у французов пока нет, однако есть ряд совпадений, которые заслуживают внимания. Летом 1997 года Сиретт был в Париже, летал на Сардинию, его видели другие папарацци, преследовавшие Диану Спенсер. Правда, в ночь на 31 августа его не было на месте аварии, но это, как вы понимаете, не имеет особого значения. Зато уже 2 сентября он надолго уезжает в Африку и появляется в Париже лишь недавно. Есть и другие совпадения, чисто физические: рост, вес, тип фигуры… Почему вы улыбаетесь?

– Нет-нет, это я так. Простите, Чарльз, вы можете не продолжать, я уже всё понял. Если для того, чтобы отделаться от арабов, американцев, вас, моего отца и других доброжелателей, мне нужно съездить в Париж и взглянуть в глаза этому папарацци, – я согласен и готов выехать немедленно. Когда отправляется Eurostar?

– В Париже вы должны оказаться завтра, но есть ещё одно обстоятельство… Я уже говорил вам, что эта миссия рассчитана не на одного человека. Непременным условием будет участие… Эндрю, поймите меня правильно: я обещал сделать это и не могу нарушить данного слова.

– Вы хотите подсунуть мне пожилую лесбиянку с собачкой? – усмехнулся я. – Смелее, Чарльз. Жизнь сводила меня с такими персонажами, что бедняга Гойя просто умер бы от зависти.

– Это ливиец, – наконец решился произнести Чарльз. Я едва не поперхнулся глотком виски. Чего-чего, но такого я не ожидал.

– Это что, шутка?

– Нет, вы неправильно меня поняли, – поспешно начал оправдываться Чарльз. – Сейчас я вам всё объясню. Вы, наверное, слышали, что Каддафи наконец согласился выдать двух офицеров своей разведки, которые подготовили и осуществили взрыв американского самолёта в 1988 году? Но среди условий, которые выдвинул Каддафи, значилось непременное участие представителя Ливии в официальном расследовании обстоятельств смерти Дианы Спенсер и Доди аль-Файеда. Я был вынужден дать согласие. Представитель Каддафи приезжал в Лондон, с ним работал Джерри Сен, которого вы знаете. Судя по его рапортам, они легко нашли общий язык…

– Зачем вам это нужно, сэр? – спросил я напрямик. Слишком уж много ненужных слов произнёс мой собеседник, чтобы я не заподозрил какого-то подвоха.

– Понимаете, Эндрю, – ответил англичанин, задумчиво потирая двумя руками бокал, – сейчас Каддафи повернулся к Западу лицом. Если вспомнить историю наших отношений с Ливией, то это очень большой, огромный прогресс. Чёрт с ними, с этими террористами, пусть он оставит их себе. Но портить хрупкие отношения с Ливией… Этого мы себе позволить не можем.

Мысленно я снимал перед ним каску. Государственник до мозга костей, Чарльз, даже будучи выдворен со службы, по-прежнему продолжал думать о благе Соединённого Королевства.

– Замечательно, Чарльз, – кивнул я, пытаясь разглядеть в зале официанта. – Одним арабом больше, одним меньше… В конце концов, у Каддафи тоже хватает проблем с исламистами. Лучше скажите, что вы думаете насчёт двойного виски?

– Эндрю?

– Да, сэр?

– Эндрю, ливиец здесь, – с нажимом сказал Чарльз. Взглянув на часы, он уточнил: – Уже пятнадцать минут он ожидает на улице, в машине.

– Э-э… Да, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Мне кажется, сэр, имеет смысл пригласить его присоединиться к нам?

Чарльз удовлетворённо кивнул. Обернувшись лицом к залу, он нашёл взглядом одного из посетителей ресторана, ранее не вызывавшего у меня никаких подозрений. Прежде всего потому, что этот человек был китайцем. Он сидел через два столика от нас, и последние сорок минут я с удовольствием наблюдал, как этот упитанный господин, придав своему лицу чрезвычайно возвышенное выражение, разделывает «лакированную утку по-пекински». Весьма трудоёмкое занятие, в своё время я так и не сумел освоить эту премудрость. Мгновенно отозвавшись на едва заметный жест Чарльза, китаец отложил в сторону плоский нож, и в его руке появилась портативная рация. Кроме любителя утки на жест Чарльза отозвался ещё один человек. Улыбчивый официант, невесть откуда взявшийся у нашего столика, почтительно замер в ожидании.

– Два двойных… Нет, два тройных виски со льдом. Содовой не нужно, – распорядился я. И уточнил, вовремя вспомнив о грядущем ливийском нашествии: – Будьте добры, ещё стакан апельсинового сока.

– Принесите три тройных виски, – откорректировал мой заказ Чарльз. – Вы, мой друг, напрасно думаете, что все мусульмане игнорируют спиртное.

Я собрался было возразить, потому что в моей малоинтересной жизни встречались разные мусульмане, и некоторые из них легко могли бы перерезать глотку за подобное гостеприимство. Но эта народная мудрость так и осталась непроизнесённой, слова куда-то задевались, а черты моего лица стали внезапно напоминать причудливую смесь масок кобэсими и оотобидэ из театра Но. Правда, в отличие от традиционных значений этих масок, известных каждому японцу, моё лицо таким образом выражало «крайнее удивление, замешанное на мистическом ужасе». Вместе с Джерри Сеном в зал ресторана входил высокий, стройный, смуглолицый и черноусый мужчина лет тридцати, имя которого вот уже десять лет было моим стыдом и позором. Каждый раз, когда я доставал из своего портмоне кредитную карточку, это имя огненными буквами зажигалось в моей памяти. Абдаллах Шериф ад-Дин.

– Весёлые Боги… – пробормотал я растерянно, – я же был уверен, что тебя нет в живых…

– Андре-сан, – весело вскричал ливиец, даже не успев толком приблизиться к нашему столику, – чертовски рад тебя видеть! Мне говорили, что ты давно умер.

* * *

С Абдаллахом Шериф ад-Дином мы познакомились на его родине, в Ливии, ровно десять лет назад. Он в те времена был молодым офицером, удачно продвигавшимся вверх по служебной лестнице. В немалой степени этому продвижению способствовало происхождение Абдаллаха, который был уроженцем клана аль-Хараба, наиболее близкого клану аль-Каддафи, породившему Отца Ливийской Джамахирии. Ко времени нашего знакомства, то есть в конце 1988 года, Абдаллах занимал пост начальника Национального Бюро по внешним связям и безопасности в Бенгази, а я уже несколько месяцев служил инструктором в тренировочном лагере Беида. В мои обязанности входило преподавание рукопашного боя и основ выживания разношёрстным курсантам, среди которых были и ливийцы, и палестинцы, иорданцы, ирландцы, малайцы, латиноамериканцы – словом, полный интернационал. С Абдаллахом мы также встретились на татами, во время посещения лагеря представителями Ливии. Бой он тогда проиграл, но я позволил ему сделать это красиво, не уронив своего авторитета, за что ливиец был мне чрезвычайно признателен. Мы познакомились, а вскоре за тем и подружились.

У нас сразу нашлось много общего. Абдаллах бывал в Токио, где некоторое время обучался в именитом додзё, жил в Париже, получил образование в Сорбонне. Он любил Францию, Париж, виски, скоростные автомобили, красивых женщин, любил стрелять из пулемёта по воздушным шарикам и терпеть не мог свою работу. Несмотря на то что Абдаллах, как и положено мусульманину, пять раз в день возносил молитвы Аллаху, и даже совершил хадж, побывав в качестве паломника в Мекке, хаджи из него был никудышный. Малоубедительная аргументация «Зелёной книги» Каддафи его абсолютно не трогала, и там, где у всех нормальных мусульман должно было проявляться религиозное рвение, Абдаллах проявлял бескрайнее равнодушие.

Иногда инструкторов вывозили из лагеря на «каникулы», обычно проходившие в Бенгази, и в один из таких приездов я узнал от Абдаллаха интересную новость. Испытывая очередной приступ недовольства судьбой, ливиец между делом сообщил мне, что в отдалённом районе Ливийской пустыни голландские геологи нашли признаки крупного нефтяного месторождения. Пикантность ситуации заключалась в том, что этот район не принадлежал ни к одной зарегистрированной концессии. Впоследствии я часто вспоминал этот разговор, пытаясь понять: в тот день Абдаллах проговорился случайно или же он понимал, что делает, и рассчитывал получить вполне определённые дивиденды со своей болтливости? В том, что подобное возможно, он мог быть уверен, ибо к этому времени Абдаллах уже прекрасно знал, чей именно я сын.

Как следует обдумав все детали, я пришёл к простому выводу: Абдаллах стремительно делал карьеру, был весьма близок к Каддафи и лет через десять вполне мог занять пост шефа Национального Бюро. Иметь такого знакомого, да к тому же лично мне обязанного, я почитал за честь и большую удачу. В тот же день я позвонил отцу в Бордо и предложил ему заехать на денёк в Ливию. Буквально завтра. На следующий день отец уже был в Бенгази. Судя по скорости его передвижения и по той лёгкости, с которой он въехал в страну, нетрудно было догадаться, что в Ливии он не впервые. Мы встретились, и я передал ему информацию, касавшуюся района предполагаемого месторождения. Взамен я поставил лишь одно условие: при заключении контракта должны быть учтены интересы Абдаллаха Шериф ад-Дина. Отец согласился.

Закончилась эта история печально. Геолог – голландец, бывший осведомителем Абдаллаха, «случайно» погиб, выпав из окна первого этажа и сломав себе шею. Самого Абдаллаха вызвали в Триполи, что само по себе ещё ни о чём не говорило, но чуть позже я узнал, что моим приятелем заинтересовался лично Каддафи. А это уже говорило о многом. С того дня Абдаллах Шериф ад-Дин бесследно исчез. Отец, вернувшись из Сирта с документами, согласно которым большая часть Ливийской пустыни отходила в концессию дочерней фирме корпорации Дюпре, комментировать эту ситуацию отказался. Именно тогда мы с отцом впервые серьёзно поговорили, после чего наши отношения стали такими, каковы они сегодня. Ещё во время моего пребывания в Ливии я узнал о том, что на территории французской концессии обнаружено крупнейшее за последние пятьдесят лет месторождение. О том, что на моё имя в нескольких европейских банках открыты счета, на которые поступают деньги, составляющие проценты от этой сделки, я узнал лишь спустя несколько лет. К тому времени мы с отцом научились поддерживать видимость добрых взаимоотношений, и я не стал возвращать ему эти деньги, не желая нарушать едва возникшее хрупкое равновесие. А ещё через пару лет, уступив человеческой природе, я начал пользоваться этими деньгами. Но каждый раз, когда в моей памяти всплывало весёлое, смеющееся лицо Абдаллаха, меня огнём прожигал мучительный, тяжкий стыд за себя, за отца; за то, что этот мир таков, каков он есть, и за то, что в этом мире живём все мы, называющие себя людьми. В литературе уже описан подобный человеческий тип: стеснительный воришка, которому воровать невыразимо стыдно, но и не воровать он, увы, не может. Простая замена слов: «воровать» на «жить», а сколько сразу возникает новых сторон и нюансов…

– Рад видеть тебя, Абдаллах, – поднимаясь из-за стола, сказал я. – Где ты прятался столько лет?

* * *

– Джентльмены, – воззвал к нам обоим Чарльз, церемонно поднимая свой бокал: – Ваша встреча состоялась, и на этом я полагаю свою миссию исчерпанной. Хочу лишь пожелать вам успеха. Эндрю, надеюсь, что с вами мы ещё встретимся.

– Боюсь, что да, – придав своему лицу скорбное выражение, подтвердил я. – Могу я обратиться к вам с просьбой, сэр?

– Буду рад оказать вам услугу, друг мой, – с некоторым сомнением в голосе ответил Чарльз.

– Мой дом… Вернее, то, что от него осталось. Не могли бы вы поручить кому-нибудь присмотреть за ним, сэр? По-своему этот дом был совсем неплох, и я успел привязаться к нему…

Успев достаточно хорошо узнать меня за время нашего знакомства, Чарльз был склонен ожидать куда более экстравагантной просьбы, и потому сейчас он вздохнул с явным облегчением.

– Разумеется, Эндрю. Я лично прослежу, чтобы всё необходимое было сделано. Ещё раз желаю вам успеха. Был рад знакомству с вами, мистер Шериф ад-Дин.

С этими словами он встал из-за стола и, учтиво склонив голову на прощание, быстрым шагом направился к выходу. Следом за ним поспешил китаец, едва успевший к этому времени расправиться с уткой, за китайцем последовала компания молодых англичан, совсем юная романтическая пара, два джентльмена в клетчатых пиджаках, словом – добрая треть зала. Когда этот великий исход закончился, половина столиков оказались пустыми. Пересчитав оставшихся в зале «крепышей», я был вынужден констатировать очевидное: в заботе о личной безопасности лорд Гренвилл превзошёл меня не только количественно, но и качественно. Большую часть его «прикрытия» я бы не вычислил ни за какие коврижки.

– Любопытный старикан, – хмыкнул Абдаллах, устраиваясь поудобнее. Придирчиво исследовав содержимое своего бокала, он одобрительно хмыкнул и, осушив его в два глотка, с интересом стал высматривать в зале фигуру официанта. Что ж, по крайней мере в этом он остался прежним Абдаллахом, которого я знавал десять лет назад. На священный для всех мусульман весенний пост ливиец не обращал ни малейшего внимания.

– Вижу, ты по-прежнему игнорируешь волю Аллаха, – заметил я, с интересом разглядывая ливийца. Нет, пожалуй, кое в чем он всё же изменился: черты лица стали жестче, виски тронуло сединой, иными стали взгляд, осанка, манера говорить. И всё же…

– Аллах мудр, а плод мудрости всегда лежит в ладони великодушия, – ослепительно улыбнулся ливиец. – Да и сок виноградной лозы отличается от доброго шотландского виски, как трепещущая юная девственница отличается от зрелой женщины, пылкой в любви. Ты бы кого предпочёл, Андре?

– Прямо сейчас – стаканчик скотча, – не раздумывая ответил я. – А если чуть позже… Нет, всё-таки зрелую женщину.

– Ай, чудак, – восхитился Абдаллах. – Нежность свежего финика ты готов променять на приторную сладость спелого плода? Ты не гурман, Андре, мне жаль тебя.

– Свежесть, мой друг, редко сопутствует качеству, – хмыкнул я. – А недозрелые финики плохо влияют на мой желудок. Ты мало изменился, Абдаллах. Как жил ты все эти годы?

– Ничего не стану говорить, – объявил ливиец, легонько хлопая ладонью по столу. – У меня сегодня праздник! Я встретил старого друга, которого считал мёртвым! Раз в жизни такое бывает. Сейчас поедем ко мне, будем кушать, веселиться, любить женщин. Жизнь одна, и мужчина не должен тратить её мгновения на разговоры!

Это настроение, и прежде частенько навещавшее Абдаллаха, было мне хорошо знакомо. Обычно всё ограничивалось ночным загулом, но так было в Ливии, где за употребление алкоголя запросто можно лишиться головы и где Абдаллаха выручали лишь его высокий пост и тщательная конспирация. Чем всё могло закончиться в Лондоне, в условиях разгула демократии, страшно было даже представить. Видимо, я настолько серьёзно воспринял слова Абдаллаха, что он легко сумел заметить мой испуг. От души расхохотавшись, ливиец уже двумя ладонями прихлопнул по столу:

– Не надо бояться, Андре! – И, внезапно посерьёзнев, тихо добавил: – Я приглашаю тебя в свой дом. Ты же знаешь, отказывать арабу в таких случаях нельзя. Наживёшь смертельного врага. А нам и так есть о чём вспомнить.

Последние слова были сказаны уже абсолютно серьёзно. В них не было угрозы, но… На мгновение в глазах Абдаллаха плеснула холодная ярость, в которой смешались давняя обида, боль, отголоски прежней ненависти. Он уже простил меня, но это прощение я ещё должен был заслужить.

– Я принимаю твоё приглашение, – кротко сказал я.

И глаза Абдаллаха вновь стали прежними.

* * *

Как обычно, я совсем позабыл о некоторых обстоятельствах, которые сами не преминули напомнить о себе. Едва мы успели покинуть ресторан и оказались на улице, как нас окружило двойное кольцо крепких молодых людей. И если во вторых рядах явно доминировали смуглые и черноусые крепыши, то внутренний круг образовывали «лица европейской национальности». Охранники были возбуждены, и конфликт мог разгореться в любую секунду.

– Что здесь происходит? – лениво поинтересовался Рихо, выглянувший из бокового окна припаркованного рядом «Мерседеса». – Откуда эти верблюжатники?

Правые руки ближайших к нему «верблюжатников» как по команде нырнули под пиджаки, нащупывая там «последний аргумент» в давнем споре кочевников и земледельцев. Остальные ливийцы со свирепыми гримасами двинулись к нам. В ответ моя охрана уплотнила ряды, а в машине Рихо опустилось ещё одно стекло, и оттуда недвусмысленно выглянуло дуло автоматической винтовки. Пряча усмешку в усах, Абдаллах что-то резко приказал своим телохранителям, и те медленно отступили, бросая на соперников свирепые взгляды. Рихо демонстративно зевнул, и я подумал, что Дмитриев был не так уж далёк от истины, когда предупреждал эстонца о возможных последствиях его националистических выпадов.

– И долго мы будем так стоять? – спросил я, обращаясь к проезжающему мимо автомобилю.

– Если хочешь, можешь ехать в своей машине, – предложил Абдаллах, смерив презрительным взглядом Рихо. – Там тебе будет удобнее.

– Пожалуй, – согласился я. – Мы поедем за тобой, так что прикажи водителю не торопиться.

– Какому водителю? – удивился Абдаллах, и, проследив за его взглядом, я заметил притаившийся чуть поодаль ярко-зелёный «Ламборджини-диабло». – Езжайте следом за «Роллс-Ройсом», в нём поедет моя охрана.

И демонстративно повернувшись спиной к Рихо (если учесть, что эстонец в этот момент сидел в машине, легко понять, какая именно часть тела ливийца предстала взору Рихо Арвовича), Абдаллах обменялся со своей охраной несколькими словами по-арабски и, улыбнувшись мне, не торопясь двинулся к зелёному чуду итальянской техники. Проводив его завистливым взглядом, я кивнул охраннику, предупредительно распахнувшему передо мной дверцу, и со вздохом полез в чрево бронированного «Мерседеса».

– Может, соблаговолишь объяснить, откуда взялись эти дети пустыни, и куда ты собираешься с ними ехать? – предельно вежливо поинтересовался Рихо, убирая в кобуру пистолет, который всё это время был у него в руке. – Для визита в зоопарк сейчас уже довольно поздно.

Обычно я легко сносил весьма назойливую опеку, которой окружал меня господин Эвер, но сейчас был явно не тот случай.

– Если ты хочешь стать мне родной матерью, то для начала есть смысл попрактиковаться в кормлении грудью, – отрезал я по-русски, не желая травмировать психику водителя. – Либо ты заткнёшься и перестанешь мне мешать, либо можешь смело выматываться из машины.

– Куррат райск, – выдохнул в изумлении Рихо. – Но это же моя машина!

– Тем более, – отбросив логику, решительно ответил я.

Глава пятая

Само собой разумеется, Абдаллах владел домом не где-нибудь, а именно на Хай Кенсингтон. Я был бы удивлён, если бы оказалось, что гордый сын арабского народа нашёл приют в таких районах, как Холборн или, не дай бог, Брикстон. Уже давно поговаривали, что даже чопорный Челси не избежал общей участи, и ныне там запросто можно встретить и «новых русских», и не меняющихся с годами арабских шейхов. А ведь ещё не так давно при появлении подобных персонажей в числе домовладельцев вся улица, которую постигла эта беда, неминуемо утрачивала свой престиж в глазах англичан.

Огромный особняк был оборудован подземным гаражом, и, само собой, Рихо наотрез отказался в него въезжать. Наш «Мерседес» и два чёрных микроавтобуса «Форд» с телохранителями остановились в ста метрах от дома и стояли там до тех пор, пока разгоревшийся между мной и эстонцем диспут не был прерван телефонным звонком. В машине была установлена спутниковая связь, трубка лежала прямо перед нами, и, взяв её, Рихо привычно ответил. Затем глаза его изумлённо расширились, и он с недоумением протянул трубку мне:

– Это тебя…

– Андре, – сказала трубка голосом Абдаллаха. – Десять минут жду, нельзя же так, в самом деле. Заходи в дом скорее, я тебя прошу.

– Иду, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

Когда трубка вернулась на своё место, Рихо растерянно пробормотал:

– Хотел бы я знать, откуда этот бедуин узнал мой номер?

– Можешь поразмыслить об этом на досуге, – усмехнулся я, выбираясь из машины. Да, Абдаллах Шериф ад-Дин оказался совсем не так прост, как это могло показаться с первого взгляда.

Поднявшись по парадной мраморной лестнице, у подножия которой меня встречали молчаливые охранники в одинаковых чёрных костюмах, я в сопровождении двух «молчунов» прошёл насквозь два или три зала, обставленных в чопорном викторианском стиле, и вдруг, сделав всего несколько шагов, разом перенёсся из богатого лондонского дома в роскошный шатёр арабского шейха. Охранник осторожно закрыл дверь, и Абдаллах, до того сидевший на полу посреди зала, обернулся и весело объявил:

– Гость – от Аллаха, как говорят у нас. Присаживайся, Андре. Виски? Водка? Что ты будешь?

– Лучше кофе, – возразил я. – Сегодня я уже достаточно выпил.

– Ты же был на Востоке, – засмеялся Абдаллах. – Угостить гостя кофе – первый долг хозяина. Я сварю тебе кофе так, как это делают на севере Аравии. Настоящий арабский кофе, тебе понравится.

– Не сомневаюсь, – согласился я, не в силах оторвать глаз от царящей вокруг варварской роскоши, удивительно, впрочем, уместной в этом просторном круглом зале. Повсюду были ковры: они висели на стенах и толстым слоем укрывали пол, оставляя свободным лишь небольшой участок в центре зала, где на каменном возвышении был устроен самый настоящий очаг, в котором багровели жаром угли. Правда, над очагом нависла вычурной формы вытяжка, уходящая прямо в потолок, но это был единственный предмет в зале, который напоминал о благах цивилизации. Рядом с очагом стояло несколько закопчённых чайников, кофейник с длинной ручкой, были разложены ещё какие-то предметы. То, что я издали принял за странного вида подушки, при ближайшем рассмотрении оказалось верблюжьими седлами, богато украшенными золотом и шитьём. Подушки также присутствовали в огромном количестве, особенно много их было возле низкого столика на изогнутых ножках, стоявшего недалеко от стены. Умело распложенная подсветка создавала в комнате неяркое освещение, позволявшее глазу воспринимать общую цветовую гамму и искусно скрадывавшее детали. Несмотря на пёстрое разнообразие множества ковров, господствующими всё же оставались традиционные для Востока красный и зелёный цвета. А самым забавным элементом неожиданно оказался сам хозяин, чей безупречный европейский костюм на общем фоне выглядел безвкусным и чужеродным вкраплением.

– Хороший дом, Абдаллах, – не сильно покривив душой, заметил я.

– Пятерня тебе в глаз, – отмахнулся ливиец, при этом совершенно по-европейски сделав пальцами «рожки» от сглаза. – Это дом отца. У меня здесь одна комната, потом покажу, тебе должно понравиться. А этот зал обставляли лет пять назад, когда у нас вдруг вспомнили о своих предках. Быть бедуином сразу стало модно. Ай, да пошли они все!

Абдаллах темпераментно взмахнул рукой и, подхватив с пола небольшой противень с деревянной ручкой, ловко насыпал туда пригоршню кофейных зёрен. Разместив противень над жаровней и время от времени помешивая зёрна деревянной лопаточкой, он продолжал:

– Видит Аллах, Андре, было время, когда я желал твоей смерти. Десять лет назад отец спас меня от очень больших неприятностей, взяв всю вину на себя. Меня же отправил в Саудовскую Аравию, к родственникам матери. Она была из племени шаммар, её отец был шейхом, и они приняли меня как родного… Пять лет. Пять лет, Андре! Ты когда-нибудь жил в пустыне?

Сбросив обжаренные кофейные зёрна на деревянную тарелку, он подхватил закопчённый кофейник. Перелив его содержимое в другой, поменьше, добавил в последний немного воды и поставил его на огонь. Встряхнув слегка остывшие зёрна, ливиец аккуратно высыпал их в медную ступку, взял с подноса тяжёлый пестик и привычными движениями начал перемалывать кофе, выстукивая простую, но неведомую мне мелодию.

– Я много думал в те годы… В конце концов понял, что на тебе нет вины. Ведь это так?

Я молча кивнул, заворожённо наблюдая за плавными движениями его руки.

– Я и не сомневался. Вряд ли бы ты вошёл в мой дом, зная, что когда-то предал меня. В общем, ненависть ушла, а на её место пришло понимание и прощение. Я сказал себе: «Абдаллах, это твоя вина, и ты должен искупить её сполна». Думаю, что за пять лет, проведённых с шаммарами, Аллах простил мне ещё парочку прегрешений. Во всяком случае, я это заслужил.

Кофейник, стоявший на огне, закипел, и Абдаллах с необычайной бережностью пересыпал в его узкое горлышко перемолотый кофе. Перемешав его деревянной палочкой, он вернул кофейник на огонь и подсел поближе.

– Кофе должен подняться три раза, – назидательно сообщил он, подняв вверх деревянную палочку словно указку.

– Как тебе удалось вернуться? – тихо спросил я. Он развёл руками.

– В Сирте сменилась мода. Каддафи разочаровался в арабах, которые много лет раз за разом подводили его. Теперь главное направление нашей политики – сближение со странами Африки. Ушли одни советники, пришли другие. Мой отец стал пользоваться уважением, и, сам понимаешь… А-а, помёт Иблиса!

На третий раз кофе едва не убежал, вырвавшись из узкого высокого горлышка, и несколько горячих брызг долетели до руки ливийца. Виртуозно ругаясь сразу на нескольких языках, он всё же умудрился не уронить кофейник и аккуратно поставил его на резной медный поднос.

– В бедуинском шатре за подобное можно получить плёткой, – усмехнулся Абдаллах. – Ну ладно, главное, кофе не убежал. Говорят, что кофе прислал на землю сам Аллах. Когда пророк Мухаммед тяжело болел, архангел Джабраил доставил ему прямо с небес целебное снадобье, чёрное цветом и горькое на вкус.

– Помогло? – поинтересовался я, наблюдая за действиями ливийца. Тот как раз держал в руке несколько изящных флаконов, сработанных из кумранского стекла, и что-то отсыпал из них на ладонь.

– Про то известно Аллаху, – засмеялся Абдаллах. – Это кардамон, корица и белый перец. Вообще-то в каждом бедуинском шатре свои хитрости, но кардамон в почёте везде. Всё. Осталось перелить кофе в далля, чтобы это было красиво, и – можно угощать дорогого гостя. Между прочим, перед твоим приходом я лично вычистил жаровню! Своими руками.

– Ты варишь кофе с утра до вечера, – учтиво произнёс я положенную фразу, неизвестно откуда всплывшую в памяти. Абдаллах довольно засмеялся:

– А ты делаешь успехи, Андре.

Перелив кофе в красивый кофейник с длинным широким носиком – далля и держа его в левой руке, правой рукой ливиец подхватил с подноса две небольшие изящные чашки и, плеснув в одну из них немного кофе, демонстративно поднёс её к губам.

– Не отравлено, заметь, – сказал он, демонстрируя мне пустую чашку. Я молча улыбнулся. Следующая чашка по традиции полагалась почётному гостю, то есть мне. Делая первый глоток под внимательным и нетерпеливым взглядом Абдаллаха, я искренне надеялся, что это будет не слишком большая гадость. Но, против моего ожидания, кофе оказался просто великолепен, горячий, крепкий, пахнущий специями, умеренно горький, его вкус долго сохранялся во рту уже после того, как был сделан последний глоток.

– Ещё чашечку? – предложил ливиец, с довольной улыбкой наблюдавший за моей реакцией.

– Если можно, – согласился я.

– Кофе обычно предлагают три, иногда четыре раза, – серьёзно заметил Абдаллах. – А затем можно поговорить о делах.

Налив себе совсем немного кофе, он ловко опустился на ковёр рядом со мной и, облокотившись на стоявшее сзади седло, блаженно потянулся.

– Слава Аллаху, что мне не часто приходится принимать дома таких дорогих гостей.

– Тогда, в Ливии, я порвал отношения с отцом, – тихо сказал я. – Но потом… Я взял эти деньги. Если хочешь…

Он жестом остановил меня.

– Оставь, Андре. Это – твои деньги. А мои – у меня, и слава Аллаху, мне их хватает. Помнишь, я мечтал о «Ламборджини»? Теперь у меня есть эта машина. Хочешь ещё кофе?

– Нет, спасибо, – отказался я. – Я уже выпил две чашки. Поговорим лучше о делах.

– Нет проблем, – кивнул он. – Мне поручено найти свидетельства участия англичан и американцев в гибели Доди аль-Файеда. Насколько я понимаю, у тебя немного иная задача?

– В общем-то, да, – осторожно ответил я. – Во всяком случае, мне хотелось бы установить, кто именно стоит за смертью Дианы Спенсер и аль-Файеда.

– Мухаммед аль-Файед обещал вознаграждение тому, кто докажет причастность англичан к этому делу, – прищурился Абдаллах. – Ты знаешь об этом? Приличные деньги.

– У меня есть деньги, – напомнил я с кривой усмешкой. – Мне нужен человек.

– Абу аль-Хауль, – закончил за меня ливиец. – И ты веришь, что он существует?

Это было что-то новенькое. Стараясь не выдать своего интереса, я лениво спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду, – отрезал Абдаллах. – Американцы гоняются за ним с 1993 года, хотя последние пару лет они перестали трубить об этом на всех углах. Теперь в гонку включились англичане, – он презрительно фыркнул. – Андре, это твоё дело, но если хочешь добрый совет…

– Не хочу.

– Извини. Не обижайся. Мне просто жаль того времени, которое ты потеряешь.

– Что тебе известно об аль-Хауле? – напрямую спросил я. Ливиец покачал головой.

– Андре… Я знаю, что тебе приказано найти аль-Хауля, и знаю, что ты будешь его искать, но я не верю, что твои поиски увенчаются успехом. У нас свои источники информации, но даже Национальному Бюро неизвестно, существует этот человек на самом деле или же это миф, придуманный бен Ладеном.

– Что связывает бен Ладена и Национальное Бюро?

Абдаллах демонстративно потёр ладонь о ладонь, повторяя жест Пилата.

– Каддафи никогда не будет иметь общих дел с Усамой бен Ладеном, а тот никогда не станет обращаться к Каддафи за помощью. Мы не друзья, мы скорее враги, хотя война ещё не объявлена.

– У меня другая информация, – возразил я.

– Да? – кисло улыбнулся Абдаллах. – О том ведомо Аллаху. Хотя в чём-то ты прав: в меня недавно стреляли, а неделю назад какой-то псих обложил себя взрывчаткой и попытался войти в мой дом в Триполи.

– Ты его не принял? – улыбнулся я.

– Охрана остановила. Три человека погибли во время взрыва, пришлось набирать новых телохранителей, – с досадой отмахнулся Абдаллах.

– И ты утверждаешь, что война не объявлена?

– Я понятия не имею, кому это могло понадобиться, – развёл руками ливиец. – Можно подозревать и бен Ладена, и американцев в равной степени. Но началось это сразу после моего визита в Европу.

– То есть – в Лондон? – уточнил я.

– Лондон, Париж, – кивнул Абдаллах. – Правда, здесь я имел несколько встреч…

– «Мировой фронт Джихада»? – наугад предположил я. И попал точно в цель. Ливиец настороженно вскинул на меня глаза, словно пытаясь понять, что мне ещё известно.

– Ну хорошо, – согласился он. – Признаю. У нас были проблемы. Вооружённые исламские группы в Ливии, они базировались на востоке страны. Но всё это уже неактуально. Мы с ними покончили. Ну, почти покончили. Усама бен Ладен поклялся на Коране, что не имел к ним никакого отношения. Что тебе ещё нужно?

– От тебя? Ничего, – искренне сказал я. – Разве что… Скажи, пожалуйста, какого чёрта ты собираешься делать в Париже?

– А ты? – быстро перебил он.

– Ну нет. Так дело не пойдёт. Если мы собираемся работать вместе, то нужно хоть немного доверять друг другу.

– Вообще-то я планировал начать с «Lido», – хитро ухмыльнувшись, признался Абдаллах. – А дальше… Верю, что Аллах направит меня в нужную сторону.

Мои призрачные догадки на глазах обретали плоть и кровь. Прикрываясь красивыми фразами, на самом деле ливийцы под шумок пытались решать свои собственные проблемы.

– Я тебя верно понял: ты не собираешься делать ровным счётом ничего?

Внимательно поглядев на меня, Абдаллах промолчал. Дотянувшись до сигарного ящика, обнаружившегося под одной из подушек, и открыв его, он жестом предложил мне сигару. Я покачал головой и полез в карман за сигаретами. Пожав плечами, Абдаллах осторожно, словно величайшую ценность, достал из ящичка сигару, маленькой гильотиной отсёк кончик, затем долго и сосредоточенно раскуривал и, лишь выпустив первое облачко дыма, произнёс:

– Андре, то, что я тебе сейчас скажу, известно многим. Но я могу очень дорого заплатить за эти слова. Не надо, не возражай. Я знаю, что ты хочешь сказать, и верю тебе. Просто я хочу, чтобы ты понимал, насколько я тебе верю.

Сделав паузу, он пристально взглянул мне в глаза. Улыбнулся. И вновь вернулся к своей сигаре.

– Каддафи желал, чтобы мы доказали причастность спецслужб Запада к гибели Дианы и аль-Файеда. Но это было два года назад. Сейчас всё изменилось. Каддафи и сам прекрасно понимает, что попадёт в очень трудное положение, если такая связь действительно будет обнаружена. Но – весь мир знает, что Муамар Каддафи никогда не меняет своего решения. Значит…

– Я понял, – остановил я его. – Значит, твоё ведомство должно сделать всё, чтобы Муамар Каддафи спал спокойно в своём мобильном шатре.

– И поэтому я пальцем не пошевелю, чтоб установить истину, – кивнул Абдаллах. – Но с удовольствием составлю тебе компанию в Париже. Знаешь, я нашёл там одно место, работают только русские девушки, и все из Большого театра. Настоящий русский балет! Они могут такое… Гурии в раю, с бёдрами, подобными чашам нектара, и грудями, крупными, как райские яблоки…

– Тебя обманули, Абдаллах, – улыбнулся я. – У гурий из Большого театра вообще нет грудей. Балеринам это не свойственно.

– Ай, какая разница! – темпераментно воскликнул Абдаллах. – Почему мы сидим? Разве к лицу мужчинам тратить краткую ночь на глупые разговоры? Поехали, я покажу тебе такой Лондон, которого ты никогда не видел!

– А почему бы и нет? – спросил я сам у себя вслух. Действительно, почему?

– Отлично! – Ловко вскочив на ноги, Абдаллах направился к дверям, скрытым за шёлковыми занавесками. В этот момент мягкая ткань чуть заметно качнулась, словно потревоженная внезапным порывом воздуха, и на пороге комнаты возник охранник-ливиец. Я как раз пытался выбраться из груды подушек, на которых до того сидел, поэтому видел его лицо лишь мельком и не заметил ничего необычного. Разве что пиджак на охраннике был расстёгнут… Абдаллах что-то спросил у него по-арабски, и, почувствовав недоумение в тоне, которым был задан вопрос, я машинально вновь поднял глаза. Первый выстрел в замкнутом помещении прозвучал словно громовой раскат, а все последующие слились в одну нескончаемую канонаду. Абдаллах, вероятно сразу получивший пулю в грудь, раскинув руки, отлетел назад и навзничь рухнул на пол. Дальше – больше. Оказалось, что стоявший в дверях охранник держал оружие в обеих руках и оба ствола теперь были направлены в мою сторону. Дальнейшие события сильно напоминали сцену из китайского боевика: отрицательный персонаж с пулемётом и положительный герой, бодро отбивающий ладошкой пули калибра 12,7 мм. Разница заключалась лишь в том, что, проигнорировав дохлый номер с отбиванием пуль, я выбрал классическое перекатывание. У этой комнаты всё же нашлись углы, и, кувыркаясь по полу под грохот выстрелов, я молил всех Богов позволить мне добраться до стены, в которой теоретически могло бы оказаться окно. В противном случае уже через несколько секунд этот сумасшедший должен был превратить меня в решето. Ещё готовясь к походу в ресторан, я оставил свою «Беретту» Дмитриеву, неосторожно положившись на огневую мощь легионеров Рихо. С собой у меня был лишь новенький «Smith & Wesson W9M», но он покоился в пристёгнутой к голени кобуре, и достать его, порхая по комнате под шквальным огнём, было крайне затруднительно. Если говорить совсем честно, то уже после первого выстрела я утратил остатки иллюзий. Существо с двумя автоматическими пистолетами в руках, встретившее вас один на один, безоружным и в замкнутой комнате, – это ваша смерть, и не узнать в лицо её невозможно.

По-видимому, кто-то из Богов меня всё же услышал, хотя божественная помощь проявилась не совсем так, как я рассчитывал. До намеченной мною стены оставалось не более трёх метров, когда выстрелы внезапно стихли, и в помещении воцарилась тишина. Рухнув на пол, я стремительно перекатился, подтягивая ноги к груди, и, ухитрившись выдернуть из кобуры «S & W», влепил в замершую на пороге фигуру все семь патронов. И лишь затем осознал, что эта охота в последний момент оказалась не моей. Печень врага по праву должна была принадлежать Абдаллаху, который, отбросив в сторону пистолет, силился сейчас подняться из груды подушек. В непробиваемых мужчин я уже давно не верил, следовательно, хитрый ливиец носил бронежилет, который его и спас. Подлые Хампти-Дампти, нагло похитившие моё имущество, уже второй раз всплыли в моей памяти.

Перевернув ногой тело охранника, я убедился, что сюрпризов больше не будет, и лишь после этого обернулся к своему спасителю:

– Спасибо, Абдаллах Шериф ад-Дин. Не знаю, заметил ты или нет, но ты только что спас мне жизнь.

– Дьявол, – не совсем по адресу простонал Абдаллах, утверждаясь, наконец, на коленях. – Он же был моим родственником…

– Весёлая у вас семейка, – посочувствовал я, подходя к ливийцу и подбирая с ковра его пистолет. – Думаешь, другие родственники тоже зайдут?

Он бросил на меня яростный взгляд, и, увидав слёзы в его глазах, я пожалел о своей неудачной шутке.

– Извини. Я не хотел делать тебе больно. Давай помогу.

Опираясь на мою руку, Абдаллах кое-как встал и, шипя от боли, начал расстёгивать рубашку на груди.

– Интересно, почему он стрелял тебе в грудь? – Эта мысль осенила меня совершенно внезапно.

Выругавшись по-арабски, Абдаллах, тем не менее, ответил:

– Знал, что я не хотел сегодня надевать бронежилет.

Снаружи раздался топот, полетела в сторону сорванная занавесь, и в зал ворвались несколько человек, среди которых я с большим удивлением признал Рихо Эвера. В руках у сопровождавших его людей было оружие, и, судя по решительному выражению, застывшему на их лицах, ребята были готовы воевать всерьёз.

– Где моя охрана? – держась за грудь, хрипло спросил Абдаллах.

– Писать пошла! – рявкнул на него Рихо. – Верблюжатники, шомпол вам в ж…! Что здесь произошло?

– Рихо, – остановил его я, переходя на русский. – На улице были слышны выстрелы?

– А как, по-твоему, я их услышал? Через три, максимум четыре минуты здесь будет вся полиция Лондона. А у нас четыре трупа!

– Тэк-с… – грустно сказал я. – Приехали. Здесь – один. Кто положил остальных?

– Я – одного, – с сожалением ответил эстонец и, с ненавистью взглянув на Абдаллаха, смачно плюнул на самый красивый ковёр. – Двоим перерезали глотки ещё до нас. Что они тут, с ума посходили?

– Уходим, – сказал я и, взяв за плечо Абдаллаха, вгляделся в его глаза. Горечь, боль, обида, разочарование…

– Абдаллах, это были твои люди. Объясняться с полицией тебе. Когда всё закончится – позвони мне. Пожалуйста.

Кривя от боли губы, он слабо улыбнулся в ответ:

– Баххар ва рух, Андре. Встретимся в Париже.

* * *

Мы успели покинуть дом буквально за минуту до того, как в конце улицы показались полицейские машины. Неторопливо дойдя до «Мерседеса», по-прежнему стоявшего на приличном удалении от «места происшествия», мы имели возможность наблюдать за профессиональными действиями спецподразделения британской полиции, которое в считаные секунды перекрыло все выходы из дома. От всей души пожелав им удачи, мы с Рихо сели в машину, и «Мерседес» плавно тронулся с места, увозя нас прочь от полиции, трупов и бедняги Абдаллаха, которому теперь предстояло расхлёбывать эту кашу.

– В кого из вас стреляли? – деловито поинтересовался Рихо.

– Абдаллах сказал, что его уже дважды пытались убить, – ответил я. – Думаю, это какие-то внутренние проблемы ливийцев.

– У тебя потрясающий дар влезать в чужие «внутренние проблемы», – буркнул эстонец. – Если на сегодня ты уже закончил с делами, будь добр, изложи мне содержание беседы с лордом Гренвиллом. Я сто раз успел пожалеть, что отказался от прослушивания вашего разговора.

Краткого пересказа не получилось, поэтому закончил я уже после того, как мы оказались «дома», расположились в гостиной и к нашему дуэту присоединился заспанный Виталий Борисович Дмитриев. Заодно пришлось доложить о намеченных мною планах «взаимодействия с ливийским коллегой», которые, на мой взгляд, сводились к совместному прочёсыванию злачных мест города Парижа.

– Забавно, – повторил свою излюбленную реплику Рихо, задумчиво потирая нос.

– Это «забавно» я слышу уже второй день, – кротко заметил я. – Больше тебе нечего мне сказать?

– Прошли сутки. Завтра мы возвращаемся в Бордо, – не обращая на меня внимания, продолжал Рихо. – Ты летишь в Париж. Забавно…

– Иди ты к чёрту, – разозлился я и встал из кресла, намереваясь покинуть гостиную.

– Обратиться к тебе лорду Гренвиллу посоветовал месье Дюпре, – не делая ни малейшей попытки меня остановить, проговорил Рихо. – Твой отец и мой босс. Мне лишь поручено тебе сообщить, что определённым кругам, которые он представляет, чрезвычайно необходимо, чтобы правда о смерти Дианы Спенсер открылась именно сейчас. У тебя есть две недели, информация лорда Гренвилла, помощь французской контрразведки и все ресурсы, которые может предоставить корпорация Дюпре. Удачи тебе, Андре.

– И ради этого ты приехал сюда? – усмехнулся я. Рихо молча кивнул. – Очень глупо. Спокойной ночи, Виталий Борисович.

– Я же предупреждал вас: этим всё и закончится, – уже закрывая за собой дверь, услышал я за спиной тихий голос Дмитриева. Я не стал оглядываться, потому что знал: обернувшись, увижу спокойную и уверенную улыбку эстонца.

* * *

Утром выяснилось, что Рихо уехал ещё ночью, забрав с собой Дмитриева и основную часть «воинского контингента». В доме оставалось лишь несколько человек, трое из которых были приставлены месье Эвером лично ко мне. Спорить было бессмысленно, тем более что один из телохранителей, Эйно, молчаливый высокий блондин лет тридцати, во время завтрака без комментариев предъявил мне четыре авиабилета на рейс Лондон – Париж. Как это обычно и бывало при общении с посланцами моего отца, всё уже было решено заранее, и моё мнение никого не интересовало.

Уже заняв своё место в самолёте, я продолжал размышлять над последними словами, сказанными Рихо вчера вечером, пытался понять: на что же они рассчитывали? Неужели отец действительно полагал, что ради «чрезвычайной необходимости», которую испытывали неизвестные мне «определённые круги», я стану сломя голову гоняться за таинственным террористом, которого и в глаза-то никто не видел? Чушь. Да не буду я этого делать. Простые и понятные планы Абдаллаха были куда ближе моему сердцу, да и перспектива обнаружить русских балерин с грудями, подобными райским яблокам, выглядела намного привлекательнее, чем проблематичная возможность отыскать Абу аль-Хауля.

Огромный «Боинг-747» оторвался от земли, и сразу же по проходам покатились тележки, направляемые миловидными стюардессами «British Airways». Каждый раз, летая этим рейсом, я поражался мастерству девушек, которые успевали за сорок пять минут полёта накормить и напоить триста с лишним пассажиров, не прерывая своих действий даже во время взлёта или посадки. Оказавшаяся в этот момент рядом со мной стройная блондинка просто наступила изящной ножкой на тормоз тележки и, держась тонкими пальчиками за кресла, как ни в чем не бывало продолжала вести светскую беседу с глухим и не говорящим по-английски старичком-французом. По-моему, работа этих стюардесс и есть самый высший пилотаж. А сидеть с умным видом в напичканной электроникой кабине и управлять самолётом, летящим на автопилоте, теперь умеют даже в Африке. Хотя там самолёты и падают чаще всего.

Багажа у меня не было, и, беспрепятственно миновав все переходы, тоннели и загородки, я вместе со множеством других пассажиров очень быстро оказался в зале прибытия аэропорта Шарль де Голль. Эйно и двое других телохранителей, до того неотлучно следовавшие за мной по пятам, куда-то испарились, следуя, по-видимому, полученным от Рихо инструкциям. Если так, то с его стороны это было явным проявлением гуманизма. Отвыкнув за два года спокойной жизни от всех этих шпионских игр, я уже начинал понемногу звереть от постоянной опеки.

Самым разумным в данной ситуации было взять напрокат машину, прокатиться с ветерком по Парижу, пообедать где-нибудь в Латинском квартале, после чего с тихой грустью отправляться домой, благо дом у меня в этом городе всё-таки был. Отыскав нужный мне указатель, я бодрым шагом двинулся в сторону офиса фирмы «AVIS», но тут меня окликнул по имени незнакомый мужской голос. Очарование свободы схлынуло, и я сразу вспомнил, что оружия у меня при себе нет. Резко обернувшись, я заметил молодого француза в светлом плаще, который размахивал зажатым в руке журналом, издалека привлекая моё внимание.

– Месье Дюпре! – вновь радостно вскричал он, размашистым шагом устремляясь в мою сторону.

Первоначально нас разделяло метров пятнадцать, и мне подумалось, что с тем же успехом о моём прибытии можно было объявить по внутренней трансляции аэропорта.

– Добрый день, месье! – поздоровался он, подходя ко мне вплотную. – Вы давно прилетели? Я спешил изо всех сил, но вы же знаете Париж… Везде пробки, едва сумел выбраться из города. Ах, да, я забыл представиться! Раймон, Франсуа Раймон.

Минуту назад этот человек назвал моё имя, и я не видел смысла представляться, а потому продолжал молча на него смотреть, ожидая более внятного продолжения. Молодой человек слегка занервничал.

– Э-э… Месье Дюпре, я прошу извинить меня. Обычно я никогда не опаздываю, но эти пробки… Месье Дюпре?

– Месье Раймон, я жду, когда вы сообщите мне имя хотя бы одного общего знакомого, – терпеливо пояснил я. – У меня нет привычки беседовать с незнакомцами, а вас, простите, я вижу первый раз в жизни.

Он даже слегка опешил.

– Но… Разве вас не предупредили? Мне сказали, что вы прилетаете специально, чтобы подключиться к… – И тут, похоже, до него дошло, где именно он прокололся. Ловко выудив из кармана закатанное в пластик удостоверение и протягивая его мне, месье Раймон тихо отрапортовал: – Лейтенант Франсуа Раймон, второй отдел DSТ.

– В конце фразы следует говорить – «сэр», месье Раймон, – назидательно сказал я, забирая у него документ.

Всё вышесказанное действительно соответствовало истине: Франсуа Раймон, сотрудник 2-го отдела DST (Direction de la Surveillance du Territoire). То есть – французская контрразведка. Добро пожаловать во Францию, месье Дюпре. Получайте ваш обед в Латинском квартале, балерин с грудями, ананасы в шампанском…

– Обращаясь к незнакомому человеку по имени, юноша, вы рискуете однажды получить в ответ пулю, – сообщил я, возвращая ему удостоверение. – Имейте в виду. На будущее.

– Простите, – виновато сказал месье Раймон и быстро добавил: – Сэр!

Не могу поручиться, что в этот момент в его глазах не промелькнула озорная искорка. Даже очень взрослые французы иногда бывают похожи на детей: та же милая непосредственность, плавно переходящая в тупую самоуверенность.

Машина Франсуа стояла неподалёку, как раз там, где парковка частных автомобилей была категорически запрещена. Маленький, юркий «Пежо» рванулся с места как пришпоренный мустанг. Понаблюдав несколько минут за манерой вождения, свойственной моему новому знакомому, я твёрдо решил, что нахожусь в этой машине первый и последний раз. С его талантами было гораздо проще попасть в аварию, нежели в дорожную пробку.

– Куда мы едем? – поинтересовался я, когда торговые ангары и транзитные отели, царившие вдоль дороги, сменились городскими пейзажами.

– Наш отдел занимает офис на Boulevard Voltaire, сейчас мы едем туда, – ответил Франсуа. – Если вы не против. Сэр.

Я благосклонно кивнул. Старинная русская поговорка гласила: «Раньше сядешь – раньше выйдешь», – а в России хорошо разбираются в подобных вещах.

– Вы давно живёте в Англии? – поинтересовался между тем Франсуа, искоса поглядывая на меня.

– Два года, – ответил я.

– Сочувствую, – в голосе молодого француза и впрямь звучало искреннее чувство, – жить с этими нелепыми англичанами… Это их пиво, вечное ковыряние в земле, рабочие ботинки, дурацкий крикет – удивительно примитивная нация. Хотя за то, что они придумали виски, им можно простить даже убийство Наполеона.

– Виски придумали шотландцы, – ответил я машинально. Моё внимание целиком поглощали улицы, по которым мы ехали, знакомые места, дома, деревья. Я больше года не был в Париже и сейчас вновь, уже в который раз, убеждался в его неизменности. Время не меняло этот город, и смена одних рекламных плакатов на другие не имела никакого значения, тем более что точно такая же реклама висела в Лондоне, Вене, Москве. Прежними оставались дома, номера автобусов, названия улиц и кафе, люди, идущие по тротуарам, их лица. Я помнил запах кондитерской на углу rue Racine и был уверен в том, что сегодня в ней продают точно такие же круассаны, что и год, два, десять лет назад. Это был мой город, и я каждый раз влюблялся в него с первого взгляда, хотя нашему роману было уже очень много лет.

– Шотландцы, англичане, какая разница, – разглагольствовал между тем Франсуа, словно штопор вкручивая свой «Пежо» в узкую щель между автобусом и синим «Фиатом», – если всё, на что они способны, это пить своё пиво и горланить на стадионах, хотя сами и в футбол играть не умеют.

– Сколько человек в вашем отделе? – спросил я, чтобы хоть как-то укротить этот могучий поток сознания.

– Семь, – быстро ответил француз. – Если не считать шефа. Но двоих сейчас нет в Париже, так что пока нас пятеро.

– Скажите, Франсуа, как вы меня узнали? – поинтересовался я.

– Ваша фотография уже два дня лежит на моём столе, – засмеялся он. – Когда шеф объявил, что к нашей операции подключаются англичане, все очень расстроились. Обидно, ты делаешь всю грязную работу, а за сливками приходят другие. Правда, потом мы узнали, что вы француз, и это немного утешило ребят.

– Вы считаете, что вся грязная работа уже сделана?

– Я не знаю, что скажет вам шеф, – ответил Франсуа, устремляясь к тротуару, где между двумя запаркованными машинами оставался почти несуществующий промежуток. – Но если хотите знать моё мнение – операцию можно заканчивать хоть сегодня.

– Забавно, – повторил я любимую фразу господина Эвера и для полноты картины даже почесал нос. Такуан говорил, что заблуждение и просветление идут вместе. Но заблуждение становится просветлением лишь тогда, когда человек осознаёт их единство. Похоже, что момент истины был назначен на сегодняшний вечер.

Группа французской контрразведки, занимавшаяся делом Абу аль-Хауля, размещалась в офисе фирмы «Pascal Dufour Immobilier» и теоретически должна была вовсю торговать недвижимостью. За бронированной дверью действительно обнаружилось помещение, увешанное фотографиями различных домов, домиков и квартир. Помимо изображений были также макеты, стол, пара кресел, компьютер, факс, телефон, настольная лампа и секретарша. Именно в такой последовательности, потому что поначалу мне показалось, что в комнате никого нет. Лишь когда Франсуа удивил меня, собираясь целоваться, как мне показалось, с компьютером, я заметил миниатюрное существо, сидевшее за столом. Рост – полтора метра плюс каблуки, очки – минус сто, судя по толщине стёкол; возраст – от пятнадцати и до сорока пяти включительно. Очень приятный, глубокий голос. Имя девушки – Мария-Луиза. Профессия – автоответчик. Она же открыла нам следующую бронированную дверь, за которой и обнаружилось то, ради чего затевался весь этот маскарад, – рабочее помещение группы DST-2F.

* * *

– Ещё кофе? – Радушный хозяин, месье Клод Лагард, имевший чин майора и родившийся в Бордо, что автоматически делало нас «земляками», мог выпить очень много кофе. За те два с половиной часа, которые мы провели в его кабинете, эта чашка была уже восьмой. Я отрицательно покачал головой. Пять чашек кофе, выпитые мною до того, согласно булькнули, отказываясь принимать к себе шестую.

– Тогда продолжим, – бодро сказал месье Лагард. – Теперь вы представляете общий круг задач, которые стоят перед нашим отделом. Думаю…

– Прошу прощения, месье Лагард, – прервал я его, пытаясь сохранить на лице заинтересованное выражение, – если вы не возражаете…

– О да, разумеется. Это в конце коридора, последняя дверь.

Закрыв за собой дверь туалета и делая своё дело, я тихим шёпотом изрыгал всё проклятия, которые существовали в известных мне языках, и в конце концов скатился на классический русский мат. Последние полтора часа формулировать свои мысли с помощью какой-либо иной лексики я был просто не в силах. Месье Лагард оказался совершеннейшим, законченным кретином. Если его группа и смогла добиться каких-то успехов, то произошло это явно вопреки стараниям руководителя. Изложив в первой части нашего разговора своё мнение о продукции Шато-Марго, этот знаток бордоских вин перешёл к обобщению задач, стоящих перед его отделом, и прочитал мне целую лекцию, посвящённую истории борьбы с исламским терроризмом, начиная, ни много ни мало, с крестовых походов. Думаю, если бы я вовремя не догадался спрятаться в туалете, я бы его уже убил. Теперь-то я понимал значение сочувствующих взглядов, которыми провожали меня сотрудники группы, когда мы с месье Лагардом входили в его кабинет.

Шеф отдела DST-2F приветствовал моё возвращение, восседая в своём кресле с очередной чашкой кофе в руке.

– Если позволите, я продолжу, – сказал он, жестом предлагая мне сесть.

– Если вы не против, месье Лагард, – решив на время позабыть о вежливости, прервал я его, – мне бы хотелось ознакомиться с материалами, которыми вы располагаете. В другой раз я вас выслушаю с удовольствием, но сейчас у меня слишком мало времени.

Вздрогнув от неожиданности, Лагард обиженно поджал губы. Затем, аккуратно поставив чашку на стол, он снял свои очки и, вытащив из специального футляра бархатную тряпочку, начал тщательно протирать в них стёкла. Всё это проделывалось молча и явно имело целью поставить наглеца, то есть меня, на положенное ему место. Всем своим видом месье Лагард демонстрировал крайнее неудовольствие, и было понятно, что на добрых отношениях с этим человеком смело можно поставить крест. Терять мне было нечего, и я одним махом вбил этот крест по самую перекладину:

– Вряд ли мне необходима ваша помощь, но было бы гораздо лучше, если бы именно вы взяли на себя труд представить меня сотрудникам отдела. Думаю, лучше сделать это прямо сейчас.

– Мне с самого начала не нравилась эта идея, – глядя на меня с откровенной неприязнью, заявил Лагард. – Если бы не указание директора Департамента…

– Я обязательно сообщу о вашем особом мнении месье директору, – пообещал я.

Представляя меня личному составу отдела, оскорблённый в лучших чувствах Лагард не преминул сократить церемонию представления до нуля. По сути, он ограничился невнятным произнесением моей фамилии, а о цели моего визита было сказано примерно следующее: «Присутствие при заключительной стадии операции». На мой взгляд, это означало нечто среднее между обзорной экскурсией и стажировкой с целью обмена опытом. Каким, интересно, опытом я могу меняться с этим кретином? Зато «личный состав» был в совершеннейшем восторге. Выдавив из себя положенные в таких случаях слова, господин майор ретировался обратно в кабинет, оставив меня выслушивать честно заработанные дифирамбы.

– Давно мечтал увидеть, как кто-нибудь утрёт Лагарду нос, – добродушно пробасил пожилой здоровяк по имени Шарль, с чувством пожимая мне руку. – Несчастный зануда двадцать лет перекладывал бумаги с одного стола на другой, и, когда до пенсии оставалось два года, начальство вдруг решило дать ему шанс отличиться…

– Лучше бы ему дали третий стол, – вмешалась стройная рыжеволосая девушка. Окинув меня откровенно оценивающим взглядом, она с милой улыбкой закончила: – Меня зовут Жюли. Простите, вы женаты, месье Дюпре?

– Мм… По-моему, нет, – неуверенно ответил я, старательно уводя взгляд от груди мадемуазель Жюли, вызывающе обтянутой светлым пуловером. Интересная штука – оптика: даже глядя вверх, я всё равно видел лишь её острые соски, агрессивно выпирающие из-под тонкой ткани.

– Имейте в виду, сегодняшний вечер у меня свободен, – очаровательно улыбнувшись, Жюли вернулась к своему столу, на ходу виртуозно покачивая стройными бёдрами.

– Вертихвостка, – буркнул длинноволосый молодой блондин, провожая её скептическим взглядом. Юноша был одет с изящной небрежностью клошара, знававшего лучшие дни. Светлые волосы собраны в хвост и стянуты на затылке резинкой, поношенная красная джинсовая куртка, короткие штаны цвета хаки, футболка с фотографией Че Гевары, тонкая шея укутана дорогим кашне. Очень живописно смотрелся его левый ботинок, обмотанный серебристым скотчем. Очки, впрочем, у молодого человека были от «Ray-Ban».

– Николя, – представился он, когда нам обоим удалось оторвать глаза от соблазнительных бёдер мадемуазель Жюли, – сектор технической разведки. Компьютеры, фрикинг, пароли, кодированные файлы – это ко мне.

– Как насчёт APRAnet? – наугад поинтересовался я.

Николя пренебрежительно усмехнулся.

– Пройденный этап. Первый раз я взломал их пароли, когда мне было девятнадцать.

– Простите, а сколько вам сейчас? – удивился я.

– Двадцать пять, – ответил юноша. – Сразу после Ecole Normale Superiere – сюда. Честно говоря, тоска смертная.

– Попробуйте поработать с сетью Национального Бюро безопасности Ливии, – посоветовал я. – Возможно, это вас развлечёт.

– Ливии? – удивился юноша. – А что, в этом что-то есть…

Пятый сотрудник отдела 2F, всё это время сидевший за соседним столом, молча наблюдал за нашей беседой, внимательно разглядывая меня живыми тёмными глазами. Это был худощавый мужчина лет сорока, с тонкими чертами лица, истинным украшением которого являлся хищно изогнутый нос. Судя по той спокойной уверенности, с которой держался этот человек, он-то как раз и являлся настоящим руководителем группы.

– Жан-Луи Дорман, – представился он, когда поглощённый новой задачкой Николя с задумчивым видом скрылся за дверью. – Заместитель месье Лагарда.

– Задачи, стоящие перед вашим отделом, мне уже известны, – поспешно предупредил я его. – Равно как и роль крестовых походов в борьбе с исламским терроризмом.

Дорман снисходительно усмехнулся:

– Вам повезло. Обычно он успевает дойти до Алжирского периода.

– Я не столь терпелив, как это может показаться, – улыбнулся в ответ я. – Вы давно работаете по аль-Хаулю?

– С 1993 года. Я начинал разрабатывать его параллельно с Санчесом, а когда Шакал был арестован, полностью переключился на аль-Хауля.

– Следовательно, русские выдали личное дело аль-Хауля по вашему запросу? – спросил я.

– Если это можно назвать личным делом, – пренебрежительно скривился Дорман. – Они вытащили из него всё, что смогли. Анкета, физические параметры – два листочка бумаги. Всю остальную информацию нам пришлось восстанавливать самостоятельно. Хотя… Один русский мне всё же помог.

– Генерал Стрекалов? – уверенно предположил я и не ошибся. Дорман кивнул:

– Да. Вы с ним знакомы?

Я не спешил с ответом. Судя по тому, как разговаривал со мной Лагард, моя истинная биография оставалась тайной для шефа отдела. Что же касается Дормана, то тут дело обстояло совсем иначе…

– Что вам известно обо мне? – спросил я прямо.

– До 1983 года – всё. Но после вашего отъезда в Россию – сплошной туман, – покачал головой тот. – Знаю, что вы работали на русских. У вас характерная внешность, и вас легко узнать на фотографии, которую передал мне генерал Стрекалов. Хотя вы и изменились за эти годы. В то же время указание подключить вас к операции пришло с самого верха, следовательно, там вам доверяют.

– У них нет выбора, – заметил я. – Остальные сотрудники в курсе моей биографии?

– Разумеется, нет. Фамилия Дюпре достаточно распространена во Франции. Все, не исключая Лагарда, думают, что вы работаете на английскую контрразведку.

Это известие меня немного успокоило. В моём прошлом нашлось бы немало эпизодов, знать о которых рядовым сотрудникам DST было совершенно ни к чему.

– Введите меня в курс дела, – попросил я Дормана. – Время идёт, не хотелось бы тратить его впустую.

– Согласен, – кивнул француз. – На сегодняшний день ситуация примерно такова: у нас есть подозреваемый, наши люди наблюдают за ним двадцать четыре часа в сутки, а в его ближайшее окружение внедрён наш сотрудник.

– Как вы на него вышли?

– Он был в числе людей, которых допрашивали в связи со смертью принцессы Дианы.

– Бывшей принцессы, – машинально поправил я. – К этому времени она уже была лишена титула.

– Как вам будет угодно, – покладисто согласился Дорман. – Имя объекта – Робер Сиретт. Согласно официальным данным, родился в 1964 году в Гамбурге. Отец – азербайджанец, мать – француженка, погибли в автокатастрофе в 1986 году. Скорее всего, взята подлинная биография. Мы проверяли – всё сходится, за исключением фотографий.

– А что с фотографиями? – спросил я.

Дорман довольно улыбнулся.

– Вы не поверите, но в 1994 году на Робера Сиретта было совершено нападение. Обычный грабёж, если бы не одно обстоятельство: ему тогда буквально размозжили лицо. Врачи кое-как собрали то, что осталось, он долго лечился, и сейчас шрамы не слишком заметны, но черты лица изменились очень сильно.

Во Францию Робер Сиретт приехал в 1995 году. Сразу же начал активно публиковаться, его фотографии пользуются успехом. Некоторое время работал в «Пари Матч», с 1996 года – свободный фоторепортёр, сотрудничает с самыми разными изданиями. Часто бывает за границей, преимущественно в Северной Африке и на Ближнем Востоке. В 1997 году активно включился в охоту за принцессой Дианой, бывал в Англии, Италии. Одним из его близких знакомых был некто Фабрис Шасери, также фоторепортёр. Следствие установило, что накануне аварии Шасери по телефону получал данные о передвижении Дианы и Доди аль-Файеда от Нильса Сежеля, хозяина фирмы, у которой был арендован «Мерседес-280С». Также в период с июля 1995 по ноябрь 1996 года Сиретту принадлежал автомобиль марки «Фиат-Уно», белого цвета, который, по его словам, он впоследствии продал маленькой фирме. Мы установили, что такая фирма действительно существовала в течение шести месяцев, и в декабре 1996 года была закрыта.

– Слишком много совпадений, – заметил я. – Где он был в момент аварии?

– Его допрашивали в прокуратуре, и, согласно его показаниям, в ночь с 30 на 31 августа 1997 года Робер Сиретт находился в своей квартире. Свидетелей у него, правда, не было, но и у отеля «Ритц» его в тот день никто не видел. Сами понимаете, отсутствие Сиретта на месте происшествия не имеет особого значения. Скорее, это даже минус для него. Мы могли бы арестовать Сиретта уже давно, но у нас не было полной уверенности, что этот человек и Абу аль-Хауль – одно и то же лицо. Пластическая операция, сделанная в 1994 году, могла изменить его до неузнаваемости. Нам был необходим свидетель, который смог бы опознать в подозреваемом Абу аль-Хауля.

– Этот человек перед вами, – нетерпеливо сказал я. – Скажите, как вы представляете себе эту процедуру? Практически. Ведь не только я могу узнать аль-Хауля. Если это действительно тот, о ком я думаю, то с тем же успехом и он сможет узнать меня.

– К сожалению, прокуратура прекратила дело о смерти принцессы Дианы, – задумчиво произнёс Дорман. – Жаль, было бы гораздо проще вызвать его во Дворец Юстиции для повторной дачи показаний…

– И что же остаётся?

– Есть два варианта, – ответил Дорман спокойно. – Во-первых, мы могли бы показать вам его на улице. Оставаясь в машине с затенёнными стёклами…

– Нет, это не годится, – отказался я. – Последний раз мы встречались одиннадцать лет назад, да ещё эта пластическая операция… Мне нужно видеть его вблизи и понаблюдать за ним хотя бы час-полтора. У вас есть приличный гримёр?

– Гарантирую вам лучшего гримёра Парижа, – улыбнулся Дорман. – Что же, это можно будет устроить. К счастью, у этого человека множество постоянных привычек. Например, находясь в Париже, он почти каждый вечер проводит в кафе на rue du Temple. Там не очень большой зал, но заведение пользуется успехом, и, кроме завсегдатаев, бывает много случайных людей. Думаю, этим вечером он будет там. Один из наших сотрудников внедрён в окружение Сиретта, так что мы сможем организовать вам дополнительное прикрытие. Если, конечно, к этому времени они успеют вернуться из Рамбуйе.

– Они? Ваши сотрудники? Из Рамбуйе? – удивился я. Дорман развёл руками:

– Мало кто из начальства верит, что Робер Сиретт и Абу аль-Хауль – это один и тот же человек. Мне разрешили разрабатывать эту версию, но взамен подсунули ещё несколько дел. В том числе – установочные данные на участников переговоров в Рамбуйе.

– Со стороны албанцев?

– Естественно, – Дорман удивлённо поднял брови. – С сербами мы разобрались ещё во время прошлой войны. А что? Вас что-то интересует?

– Нет-нет, – поспешно отказался я. Только этих проблем мне сейчас недоставало для полного счастья… – Значит, договорились, – подвёл я итог.

Подобный вариант меня вполне устраивал. Один вечер напряжённого сидения в кафе – и все мои обязательства будут выполнены. Честно говоря, я и не предполагал, что это будет так просто. Вдобавок ко всему прочему судьба давала мне отличный шанс совместить полезное с приятным!

– Как вы думаете, Дорман, – словно невзначай поинтересовался я, – может, мне стоит взять с собой спутницу? Одинокий посетитель привлечёт к себе больше внимания.

– Разумно, – согласился француз. – У вас есть кто-нибудь на примете?

– Недавно мадемуазель Жюли говорила, что как раз этот вечер у неё свободен, – скромно заметил я. – Кроме того, она работник вашей службы, а это существенно упрощает дело…

Дорман откровенно расхохотался, явно наслаждаясь моим смущением.

– Ничего не имею против, – отсмеявшись, согласился он. – Только имейте в виду: Жюли на самом деле ещё опаснее, чем это может показаться с первого взгляда. Она хищница, месье Дюпре, и охота на мужчин – её призвание.

– Ну, мне уже давно пора расстаться со своей невинностью, – развёл я руками.

* * *

Дорман пообещал сообщить мне, когда всё будет готово, и на этом деловая часть моего визита была исчерпана. Оставалось лишь сделать предложение мадемуазель Жюли. Я застал девушку за занятием, которое с трудом можно было внести в «круг задач, стоящих перед отделом». Приняв изящную позу, призванную максимально подчеркнуть её несомненные достоинства, мадемуазель Жюли внимательно изучала содержание электронной странички модного журнала. Если она всегда работала таким образом, то у её шефа, месье Лагарда, были достаточно веские основания для недовольства. Заметив меня, девушка очаровательно улыбнулась. Сочтя это за добрый знак, я поспешил задать девушке простой и понятный вопрос:

– Мадемуазель Жюли, как бы вы отнеслись к предложению поужинать со мной сегодня вечером?

– Это вопрос или уже само приглашение? – грациозно поднимаясь, спросила Жюли. – Если это вопрос, то он бестактен, месье Дюпре. А приглашение… Что ж, я готова его рассмотреть.

– В таком случае, мадемуазель Жюли, позвольте мне пригласить вас на ужин. Я знаю одно замечательное кафе на rue de Tеmple, – сказал я, пытаясь не обращать внимания на её упругую грудь, внезапно оказавшуюся в паре миллиметров от моей груди. – Обещаю, что скучно не будет.

Насмешливая улыбка скользнула по губам девушки. Очаровательной сотруднице отдела 2F было несложно понять, о каком именно кафе идёт речь.

– О! Я вижу, вы весьма расчётливы, месье, и умеете находить приятные моменты в своей профессии.

– Я в совершенстве овладел этим искусством, мадемуазель, – скромно ответил я. – Но я хороший учитель и с радостью готов преподать вам несколько уроков. Поверьте, такая красивая девушка, как вы, с лёгкостью одолеет эту науку.

– Не сомневаюсь, – ответила Жюли, даря мне лукавую улыбку, – месье Дюпре, я принимаю ваше приглашение. Если вы и впрямь так хороши, как говорите, то два-три урока могли бы стать неплохим началом нашего знакомства. Возможно, затем и я смогу показать вам нечто новенькое.

– Вы обещаете мне много больше, чем я мог рассчитывать, – учтиво ответил я. И действительно, её глаза обещали такое, что лёгкий румянец расцвёл на моих щеках.

– Месье Дюпре? – Оклик Жюли застал меня уже в дверях.

– К вашим услугам, мадемуазель, – с готовностью отозвался я.

– Спасибо вам.

– За что? – искренне удивился я.

– Вы могли бы просто приказать, – спокойно сказала Жюли, испытующе глядя на меня. – Обычно это так и бывает.

– Вы очень красивы, Жюли, – честно ответил я. – Признаюсь вам по секрету: глядя на вас, я вообще не могу думать о работе. Наверное, в этом всё дело?

Дальнейшее пребывание в офисе не имело смысла, и, учтиво распрощавшись, я без особого сожаления покинул своих новых «коллег». Пришлось огорчить Франсуа, ответив твёрдым отказом на его предложение отвезти меня домой. Слава богам, племя парижских таксистов и поныне благополучно здравствовало, а водительскими способностями Франсуа я уже был сыт по горло. Взгляд миниатюрной Марии-Луизы сверкнул мне вслед, подобно лазерному лучу, бронированная дверь плавно захлопнулась, и я наконец-то очутился на улице. Париж лукаво подмигнул мне ярким солнечным глазом, и я с удовольствием подмигнул ему в ответ. «Остался один вечер, всего лишь один, и я навсегда буду освобождён от этой грязной суеты», – думалось мне тем солнечным весенним днём.

Париж для меня – отнюдь не город, и даже не географическое понятие, скорее, это состояние предметов, тяготеющих к неизменности, которое распространяется не только на Елисейские Поля, собор Парижской Богоматери и башню Эйфеля, оно охватывает все без исключения площади, сады, улицы, переулки и закоулки этого города. Фешенебельная Avenue Foch являла собой образец подобной стабильности, её дома словно замерли в плотном киселе времени, лениво прислушиваясь к приглушённому шелесту пролетающих мимо автомобилей круглыми ушами-блюдцами спутниковых антенн. Отпустив такси на площади, я медленно двинулся пешком, изо всех сил стараясь удержать в себе удивительное ощущение покоя, внезапно снизошедшее на меня. Ещё издали я увидал дом номер 27, окружённый цветущими деревьями, веткам которых едва хватало места за высокой металлической оградой. Жалюзи в окнах третьего и четвёртого этажей были опущены и, несмотря на все старания, мне так и не удалось приметить цветочные горшки с красной геранью, выставленные на все подоконники. Даже опытный разведчик вынужден был бы признать – явка чиста. Мне не оставалось ничего другого, как войти в калитку и, поёживаясь под бдительным глазом телекамеры, открыть парадную дверь своим ключом. Дело в том, что в доме номер 27, как раз на третьем и четвёртом этажах размещалась моя собственная квартира.

Эта квартира была подарком отца, преподнесённым на моё семнадцатилетие. В те времена отец ещё надеялся крепче привязать меня к Парижу, где с избытком хватало элитных учебных заведений. Как и любой родитель, он желал создать все условия для поступательного движения по жизни единственного наследника миллиардов семьи Дюпре, что само собой подразумевало моё обучение как минимум в Ecole Normale Superiere и так далее, далее, далее… Если бы всё случилось так, как рассчитывал Серж Дюпре, то сейчас я наверняка был бы одним из уважаемых граждан Франции. Но всё получилось совсем не так.

– Добрый день, месье Дюпре, – подчёркнуто вежливо поздоровался консьерж, вышедший мне навстречу. Под светлым пиджаком этого молодого человека легко угадывалась кобура, а в комнате по соседству дежурили ещё трое-четверо не менее крепких «консьержей». После гибели Этель Рихо сделал определённые выводы. По большому секрету эстонец сообщил мне, что два года назад отец распорядился выкупить у прежнего владельца этот дом, и теперь весь первый этаж был отведён людям из службы Рихо, которые охраняли здание круглосуточно. Больше всех повезло семействам мэтра Понте, модного парижского адвоката, и владельца сети магазинов д’Арсье, которые являлись моими соседями.

– Ваша почта, месье. – Консьерж протянул мне несколько газет и конвертов.

– Как вас зовут? – спросил я, принимая из его рук пачку совершенно ненужной мне макулатуры. Слишком давно я был здесь в последний раз. Никому не придёт в голову прислать по этому адресу что-нибудь путное, а газеты я бросил читать ещё лет восемь назад, вконец отчаявшись научиться отличать в них правду от лжи.

– Гаспар, месье, – он вежливо склонил голову. – Что-нибудь ещё?

– Скажите, Гаспар, где сейчас моя машина?

– И машина, и мотоцикл находятся в подземном гараже дома, месье. Господин Эвер счёл, что держать их на прежнем месте было слишком рискованно.

Так я и думал. Огромный зелёный «Бентли» выпуска 1959-го и мощный мотоцикл «Харлей» прежде содержались в гараже компаниии «Ламборджини», офис которой размещался на соседней rue Paul Valeri. На эту улицу вёл запасной выход из дома, что в некоторых случаях создавало дополнительные удобства для меня и всегда служило дополнительным неудобством для охраны. К сожалению, и «Бентли», и «Харлей» были малопригодны для езды по большому, но тесному Парижу, так что известие об их «переселении» меня не слишком расстроило.

По неведомой мне причине в этом доме отсутствовали лестницы, за исключением разве что пожарных. Лифт доставил меня на третий этаж, и, открыв могучую бронированную дверь простеньким на вид ключиком, я наконец-то оказался в квартире. Два этажа, более трёхсот квадратных метров – видимо, отец предполагал, что со временем я придумаю, чем и как занять это пространство. Забавно, как любит говорить Рихо. Комната в ленинградской коммуналке в доме 2/9 по улице Херсонской, служившая мне приютом в течение долгих шести лет, была не более двадцати метров, но почему-то в ней я чувствовал себя гораздо уютнее.

На первом этаже всё осталось по-прежнему. За два года, прошедшие с тех пор, как я в спешке покинул эту квартиру в последний раз, изменения произошли лишь на втором этаже. Там, где погибла Этель. Огромная спальня была полностью перестроена, но все работы велись без меня, о результате я мог судить только по первоначальному проекту и фотографиям, которые строительная фирма исправно высылала мне в Брайтон. И, если уж совсем честно, никакого интереса ко всему этому я не испытывал. В огромном, прекрасном, нежно любимом мною Париже нашлось одно место, которое и по сей день оставалось мне совершенно чуждым, – и это была моя собственная квартира.

С удовольствием сбросив туфли, я медленно двинулся по дому, словно заново знакомясь с ним. Гостиная, огромная, пустая, холодная. На полу – большие шары-светильники. Мягкие диваны, кресла. Стеклянный столик, сделанный по эскизам Паскаля Мурга. Чтобы оживить это место, нужна очень большая и очень весёлая компания, вечер, музыка, красивые девушки… Нет, сейчас входить в гостиную мне не хотелось совершенно.

Кабинет. Множество книг на пяти языках расставлено на стеллажах таким образом, что попытка найти нужный том заранее обречена на неудачу. Массивный сейф, наполненный… Не помню, чем. Будет время – взгляну, слава Богам, код намертво впечатан в мою память. Большой письменный стол, и чуть поодаль – компьютерный столик, на котором гордо возвышается монитор, некогда считавшийся последним достижением науки и техники. Было очевидно, что с той поры наука и техника ушли очень далеко. Про себя я отметил, что неплохо было бы заменить устаревший агрегат, за несколько лет превратившийся в антикварную редкость. Или подождать ещё лет десять и подарить его Биллу Гейтсу как экспонат для домашнего музея? На всякий случай я привёл это электронное чудовище в рабочее состояние. Мой адрес был известен заинтересованным лицам, так что вполне можно было рассчитывать на получение письма. В почте опять поднакопилась кучка спама, чистить его было лень, а новых писем не нашлось. О’кей, откладываем до лучших времён эту кучу…

Покинув кабинет, я грустно побрёл дальше, и ноги сами привели меня в зал, который архитектор упрямо предпочитал именовать «спортивным». На самом деле это место имело со спортом очень мало общего и было полностью скопировано с додзё в Осаке, откуда меня когда-то с треском выставили за «неумение вести себя достойно». Мне тогда было пятнадцать лет, и я тайком от своего Учителя, Ёсиды Коцукэ, пришёл в эту школу карате-до, желая сравнить своё «мастерство» с тем, что могут и умеют мои ровесники. В Японии иностранцы никогда не пользовались большой любовью. Я говорил по-японски, как японец, и жил в Осаке с пяти лет, но это не имело для учеников школы никакого значения. Шутки, пакости, подножки – нормальная ситуация, японская традиция подразумевает беспрекословное подчинение младшего старшему, и мне было положено сносить все проявления «национального характера» с благодарностью. Закончилась эта идиллия, когда ученики старшей группы в очередной раз решили подшутить над «этим гайдзином». Шутки не получилось. Найдя свою одежду на полу насквозь мокрой, с японской аккуратностью завязанной множеством узлов, и вдобавок получив оплеуху от старшего ученика, я на несколько минут утратил контроль над собой. Этого времени оказалось достаточно. В итоге десяток ребят моего возраста, которые уже несколько лет обучались в этом додзё, получили в общей сложности одиннадцать переломов. Руки, ноги, челюсти и даже один сломанный нос затесался в этот печальный список. Скандал замяли лишь благодаря тому, что старший ученик, также оказавшийся среди пострадавших, виновниками случившегося назвал себя и своих товарищей. Узнав обо всём, Ёсида Коцукэ несколько месяцев не желал видеть меня. Из этой истории я тогда сделал два вывода: «Искусство», которому учил меня Коцукэ-сан, было во сто крат совершеннее, чем всё, чему обучали в именитых и прославленных додзё. Ёсида Коцукэ происходил из старинного самурайского рода, корни которого терялись в эпохе Хейан, и навыки, которые передавались в его роду из поколения в поколение, служили только одной цели: уносить жизни врага, сохраняя свою жизнь для дальнейшего служения господину. Что же касается второго вывода…

«Запомни, – сказал мне Коцукэ-сан в день нашего примирения, – цапля ловит лягушку не из любопытства. Она отнимает чужую жизнь для того, чтобы сохранить свою. Таков и Путь Меча – лишая жизни, он сохраняет её. Твоё тело – меч, твой разум – ножны меча. Осознай свой Путь, и тогда в твоей жизни не останется места недостойным поступкам».

Эти слова я запомнил на всю жизнь.

В брайтонском доме было слишком мало места для зала, поэтому четыре-пять раз в неделю я ходил на тренировки в школу, принадлежавшую корейцу по имени Чо Сун Сэн. До моего появления кореец не без оснований считал себя мастером кендо, но первый же поединок на деревянных мечах надолго поверг его в изумление. Помня наставления Ёсиды Коцукэ, прежде я всегда старался избегать публичных поединков, поэтому схватка с корейцем была едва ли не первым боем на мечах, проведённым по всем правилам. Бой длился пару минут, и за это время был нанесён только один удар, оказавшийся одновременно первым и последним. Удар нанёс я. Выяснилось, что кореец даже не подозревал о возможности существования той техники иаидзюцу, которую я привык считать единственно возможной и правильной. Движение, которым вынимается меч, заканчивается нанесением удара, но это одно движение, которое занимает доли секунды. Я оттачивал его годами, стоя, сидя на коленях, и даже лёжа, учась поражать мечом до пяти целей за время, равное одному вдоху стоявшего за моей спиной Ёсиды Коцукэ. Если Учитель успевал вдохнуть воздух и выдохнуть его, деревянный меч обрушивался на мои плечи и рёбра. За долгие годы тренировок я успел позабыть о том труде, с которым давалось мне когда-то искусство кендо, и первое время никак не мог взять в толк, почему Чо Сун Сэн, которому я десятки раз показывал свой вариант «удара в четыре стороны», раз за разом не может его повторить. И лишь потом, через несколько месяцев, я вдруг понял, в чем причина его неудач. «Цапля ловит лягушку не из любопытства». Кореец был мастером, но это было спортивное мастерство, в котором больше внешней эффектности, чем внутренней решимости. Его учили выступать и побеждать, меня – сражаться, убивать и оставаться живым. Нанося «удар в четыре стороны», кореец стремился поразить четыре мишени. А я убивал четырёх врагов. В этом и заключалась вся разница.

Осторожно ступая босыми ногами по гладкому деревянному полу, с внезапно нахлынувшей радостью я буквально кожей вспоминал это ощущение упругости прохладного дерева, знакомое с раннего детства, особый запах, царивший в додзё, утреннюю свежесть воздуха, вливавшегося через раздвинутые перегородки… На стене висело полотнище с изречением Мусаси, которого мой Учитель считал величайшим воином Японии. Искусно вышитые чёрным шёлком иероглифы гласили:

«Очистите две стороны своего духа: сердце и ум. Проясните две стороны своего видения: зрение и восприятие. Когда ваш дух не будет замутнён, облака заблуждения развеются, и вы постигнете подлинную пустоту».

Буддизм учит, что Пустота и есть природа всех вещей.

Раздвинув лёгкие ширмы сёдзи, затянутые белой рисовой бумагой, я набрал код замка сейфа, вмонтированного прямо в стену. Дверцы узкого, вытянутого сейфа распахнулись, автоматически включилась подсветка, и я, не задумываясь, склонился в низком, почтительном поклоне. Среди пространства, ограниченного алым шёлком обивки, на чёрной лакированной подставке, покрытой мелкими трещинками, говорящими о её возрасте, лежал меч. В современном мире этому мечу, сделанному в четырнадцатом веке великим Мурамасой Сэндзо, не было цены. Он и ещё пара сотен ему подобных были занесены в специальный свиток, хранящийся во Дворце Императора. Впрочем, и возраст, и ценность меча играли очень малую роль для меня лично. Дело было в ином.

Этот длинный меч, катана, был родовым мечом Ёсиды Коцукэ, моего Учителя, и веками передавался в его семье от отца старшему сыну. Семья Коцукэ погибла во время войны, под бомбами американской авиации, и так уж случилось, что спустя много лет я заменил ему сначала сына, а затем и наследника. «Всё, что у меня было, – теперь твоё, – сказал он во время нашей последней встречи, неожиданно поднявшись с циновки и снимая со специальной подставки меч. – Это – последнее. Бери и владей». И едва справляясь с охватившим меня волнением, шестнадцать лет назад я впервые бережно взял в руки этот Меч. Согласно верованиям древних японцев, мечи, подобные этому, являются обиталищем духов предков, ками. А значит, сейчас на меня глядел воплощённый в сталь дух Ёсиды Коцукэ – Учителя, друга и человека, ставшего для меня вторым, духовным отцом.

Осторожно касаясь пальцами гладкого дерева, я дотронулся до ножен меча. И резко отдёрнул руку, повинуясь внезапно пронзившему меня импульсу. Мечи Мурамасы, по преданиям человека вспыльчивого и гневного, пользовались дурной славой. Не стоило сейчас обнажать этот меч. Легенды гласили, что, выйдя из ножен, мечи Мурамасы никогда не возвращались в них, не напившись крови врагов. Ещё раз поклонившись, изо всех сил сдерживая странную торопливость, охватившую меня, я осторожно закрыл тяжелые двери сейфа, надёжно скрывая за ними кровожадный клинок. Я не хотел идти его Путём. Ножны разума крепко держали меня в себе. Превозмогая внезапное наваждение, я стремительным шагом покинул зал, но, закрывая за собой дверь, с трудом удержался, чтобы не оглянуться. Казалось, что в спину мне упирается острый, стальной взгляд родового меча Ёсиды Коцукэ. Боги, боги, неужели я ошибся, и этот вечер – не финал, а только начало кровавой истории? У мечей Мурамасы Сэндзо дурная слава…

Дверь захлопнулась, словно отсекая то, что было за нею. Вряд ли кто-то осмелился бы упрекнуть меня в излишней суеверности, но иногда я чувствовал нечто такое, что затруднялся назвать. Предчувствие, прозрение, третий глаз, восьмая пятка – не знаю! Но это чувство не раз спасало меня, и сбрасывать его со счётов я не собирался. Боги любят тех, кто сам о себе умеет позаботиться, – эта фраза исчерпывающе описывала моё отношение к жизни.

Захотелось кофе, вдруг и сильно. Пять чашек бурды, любезно влитые в меня месье Лагардом, уже забылись, зато вспомнился настоящий арабский кофе, который так искусно варил вчера вечером Абдаллах. Как он там, интересно? Английская полиция очень не любит находить трупы в фешенебельных районах, а четверо мёртвых ливийцев могли всерьёз выбить «бобби» из колеи. Размышляя о незавидной участи Абдаллаха, я методично перерывал содержимое множества кухонных шкафов. Однако постепенно ливиец и его проблемы отошли на второй план, сменившись гораздо более животрепещущими вопросами. Например: кому понадобилось до отказа начинять продуктами двухметровый холодильник, горой возвышавшийся в дальнем конце кухни? А все эти макароны, дрессинги, соусы, конфитюры и прочая ерунда? Кофе, который я в конце концов отыскал в самом верхнем отделении шкафчика, битком набитого специями? Кто этот доброхот? Я лично платил по счетам фирме, которая раз в месяц присылала в квартиру уборщицу, но в договоре ни слова не было сказано о продуктах. Равно как и о сроках «завоза» этих самых продуктов. Судя по ассортименту и датам, проставленным на упаковках, всё было закуплено максимум три дня назад, то есть тогда, когда я ещё и не помышлял о поездке в Париж. В сочетании со словами Рихо, сказанными им вчера вечером, это гастрономическое изобилие наводило на весьма паскудные мысли. Судя по всему, меня ловко подвели к мысли о крайней необходимости заглянуть в Париж, и даже успели всё подготовить к моему приезду. Очередной раз – «здравствуй, папа»? Да, похоже, что так. Чёрт, да что же это такое!

Разволновавшись, я просыпал кофе мимо кофейника, выругался и – уронил на пол всю пачку. Какое-то сказочное, просто феерическое свинство! Ругаясь вполголоса, я кое-как сварил себе кофе и с чашкой в руках отправился в кабинет. На экране монитора болтался звоночек, извещавший о том, что на мой адрес поступило «электронное письмо». Удивительно архаичная машина.

В лучших традициях жанра краткое послание оказалось без подписи и имело крайне подозрительный обратный адрес. Однако угадать личность автора не составляло никакого труда, она на полметра выглядывала из содержания. Письмо гласило:

«Лондон – отличный город. Всё закончилось хорошо. Буду в Париже через два-три дня. Вынужден задержаться дома. О причинах можешь прочесть в любой газете. Желаю удачи».

Сие означало, что Абдаллах благополучно отбился от британской полиции и сейчас находится в Ливии, где его задерживают какие-то дела. Интересно, какие? Очень кстати вспомнив о газетах, которые мне вручил консьерж, я вышел в прихожую и после недолгих поисков обнаружил всю стопку, которая была аккуратно втиснута в причудливую подставку для тростей работы Жана Пруве. Эту подставку мне когда-то подарил Филипп, личный секретарь отца, и я быстренько приспособил её для хранения счетов и прочей ерунды. Случайно узнав впоследствии, сколько в среднем стоят «шедевры» этого автора, я был искренне потрясён. Оказалось, что в моей прихожей стояло порядка пятидесяти тысяч долларов, облечённых гением творца в кованый металл. Словом, самое подходящее место для мусора.

Вытащив всю стопку, я вернулся в кабинет и первым делом взялся за «Фигаро». На первой странице ничего интересного не нашлось, но, дойдя до четвёртой страницы, я сразу же заметил нужный мне заголовок: «Погиб руководитель спецслужб Ливии». Содержание статьи вкратце сводилось к следующему: в результате полученной при падении с лошади черепно-мозговой травмы скончался Абдессалям Азадма, один из руководитель спецслужб Ливии, в последнее время занимавший ответственный пост в личной охране М. Каддафи. Ранее А. Азадма руководил операциями по уничтожению воюющих исламских групп на востоке Ливии, за что был приговорён исламскими радикалами к смерти.

Такие вот вести из Африки… По всей видимости, покойный господин Азадма являлся шефом Абдаллаха, и теперь тот вынужден был задержаться, дабы уладить текущие дела Национального Бюро. Обвинять лошадь, с которой упал ливиец, в принадлежности к радикальной исламской группе было бы глупо, да и в газете ни слова не говорилось о возможности покушения. Обыкновенный несчастный случай. Жаль человека, но ещё более мне было досадно, что Абдаллах задерживается, и мне придётся развлекаться в гордом одиночестве. Автоматически продолжая перебирать почту, я среди прочего хлама, который тоннами рассылается фирмами в надежде на наивных покупателей, наткнулся на конверт, содержавший в себе очень странный счёт.

Некий китайский магазинчик извещал меня о том, что все заказанные мною товары уже доставлены по указанному мною же адресу. К сему прилагался счёт на десять тысяч франков. Десять тысяч! Эта сумма меня удивила больше всего. Дело даже не в том, что я никогда в жизни не покупал в китайских магазинах ничего дороже пяти долларов. Я никак не мог взять в толк: что же нужно купить в китайской лавке, чтобы заплатить такие деньги? Не поленившись дойти до кухни и заново перерыть все шкафы, я лишний раз убедился в том, в чём и так был уверен: в моём доме не было ни единого предмета, купленного у китайцев. Потрясающая наглость.

На всякий случай я позвонил консьержу и поинтересовался: кто и с какой стати занимался наполнением моего холодильника?

– Мы следовали указаниям, полученным от месье Эвера. Все счета отправлены в Бордо, месье Дюпре, – чётко ответил Гаспар.

«Отлично, – обречённо подумал я. – С этим вопросом мы разобрались». Да и трудно было не понять очевидного: меня опять провели как последнего… Дьявол, даже слово-то не подобрать. Подобные трюки отец проделывал с завидной регулярностью, и каждый раз они имели оглушительный успех. Вывод, который можно было сделать из сложившейся ситуации, выглядел неутешительно: или отец очень умён, или же я совсем дурак. И в том и в другом случае гордиться мне было нечем. Досадно.

Между тем пауза затягивалась, и Гаспар осторожно спросил:

– А в чём дело? Что-нибудь не так, месье?

– Нет-нет, всё в порядке. Просто я хотел кое-что уточнить. Вы не имели раньше дел с магазином… Чёрт, как же его? «Золотой Дракон»?

– Никогда, месье. Впервые слышу это название.

Положив трубку, я вновь тупо уставился на счёт. Десять тысяч, сантим к сантиму. Набрал телефонный номер, указанный на бланке, но, несмотря на разгар рабочего дня, на том конце линии никто не отзывался. Нашёл адрес магазина: rue de Tourtille. Судя по всему, это где-то в китайском квартале. Ничего не понимаю. Машинально я снова набрал номер, и случилось маленькое чудо: через мгновение мне ответил мужской голос. По-французски незнакомец говорил без акцента, тщательно выговаривая слова и не допуская ни малейшей вольности в речи. Обычно так говорят иностранцы, очень хорошо владеющие чужим языком:

– Добрый день, месье, – поспешно сказал я. – Простите, я не ошибся? Это магазин «Золотой Дракон»?

– Добрый день, месье, – вежливо ответил он. – С вами говорит Ван Линь, управляющий магазином. Чем я могу вам помочь?

– Моя фамимлия – Дюпре. Я только что получил счёт на десять тысяч франков из вашего магазина. По всей видимости, произошла какая-то ошибка, потому что я никогда не был вашим клиентом.

– Одну минуту, – попросил Ван Линь, – я проверю по компьютеру.

И через минуту он подтвердил:

– Действительно, счёт был выслан на указанный вами адрес четыре дня назад. Что-нибудь ещё, месье Дюпре?

– Я знаю, что вы выслали счёт, – взорвался я. – Речь идёт о том, что я не стану его оплачивать, потому что никогда и ничего не покупал в вашем магазине. Я достаточно ясно выражаюсь?

– Месье Дюпре, – по-прежнему вежливо, но уже с прохладцей в голосе заметил китаец, – я мог бы вам напомнить, что по закону вы обязаны оплатить счёт или же вернуть купленный вами товар. Но будет лучше, если вы заедете ко мне и лично ознакомитесь со всеми документами. Буду ждать вас завтра, после двух часов дня. Всего доброго, месье Дюпре.

Когда в трубе раздались короткие гудки, я не сразу поверил своим ушам. Проявив неслыханную, невозможную для китайца дерзость, Ван Линь первым положил трубку.

Глава шестая

Сообщение от Дормана пришло в шестом часу. Меня с нетерпением ожидали в офисе отдела 2F, где всё, включая «лучшего в Париже» гримёра, было уже готово для вечернего бала-маскарада. Немного поколебавшись, я всё же вскрыл третий и последний в моей квартире сейф, находившийся в прихожей. Реальность превзошла все мои ожидания: за большой бронированной дверью обнаружилась настоящая оружейная комната, оборудованная в лучших традициях американского кино. Разве что тяжёлого вооружения здесь пока ещё не было, но я не сомневался, что вскоре стану хозяином пулемёта и даже, возможно, обрету нечто вроде переносного зенитного комплекса. Два года назад я совершил колоссальную ошибку, доверив код замка господину Эверу, который не замедлил этим воспользоваться. Прежде в этом сейфе хранился «Узи» и два пистолета, на которые у меня не было разрешения. Смешно было вспоминать об этом сейчас, глядя на две автоматические винтовки, несколько аккуратных чемоданчиков с пистолетами и револьверами, «калашников» калибра 7,62 китайского производства, снайперский комплекс фирмы «Баррет» и ещё с десяток единиц другого оружия, аккуратно разложенного по полкам. Естественно, что, помимо самого оружия, мне досталось немало коробок с боеприпасами к нему, десяток гранат и аккуратная упаковка «Семтекса». Потеряв дар речи, я изумлённо таращился на открывшееся мне великолепие. Очень хотелось сказать нечто вроде «Сезам, закройся!» или произнести тет-а-тет благодарственное слово господину Эверу. Его стараниями меня могли упаковать в тюрьму лет на сто, по самым скромным подсчётам. Достаточно было просьбы случайного полицейского: «Месье, будьте любезны открыть и этот шкафчик». Я ни на секунду не усомнился в том, что ни один из стволов не имел легально оформленных документов. Да и какой идиот даст разрешение на 12,7-мм снайперскую винтовку «М82А2»?

Ругаясь вполголоса, я не без труда отыскал среди представленного ассортимента чемоданчик с надписью «Беретта» и, подобрав подходящую кобуру, с облегчением захлопнул тяжёлую дверь. С таким количеством оружия победа в любом локальном конфликте была мне обеспечена. Жаль только, что воевать я ни с кем не собирался. Зазвонил телефон.

– Вас спрашивает какой-то месье, господин Дюпре, – сообщил консьерж. – Его фамилия – Раймон.

– Скажите ему, что я уже спускаюсь, – ответил я, с трудом подавив скорбный вздох. Любезность Дормана не знала границ, хотя я предпочёл бы обойтись без услуг Франсуа.

Молодой человек действительно ожидал меня в машине, запаркованной у соседнего дома. Ещё в лифте у меня созрел коварный план, и, устраиваясь на заднем сиденье, я с невинным видом поинтересовался:

– Франсуа, вы не знаете, где находится ближайший салон фирмы «Порше»?

– По-моему, на Boulevard Diderot, – отозвался молодой человек. – А что?

– Если нетрудно, подвезите меня туда, – попросил я. – Я собираюсь задержаться в Париже и не хочу быть для вас обузой. Гораздо проще приобрести свою машину.

Поглядев на меня с немым изумлением, Франсуа молча покачал головой и, не найдя нужных слов, в конце концов просто кивнул. Сначала квартира на Avenue Foch, затем – «Порше»… Искренне считавший меня своим коллегой, сотрудник французской контрразведки теперь явно терялся в догадках. Автомобиль подобного класса стоил не менее пятисот тысяч франков, и выложить такую сумму мог далеко не каждый преуспевающий бизнесмен.

– У меня была богатая бабушка, – попытался я развеять его сомнения. – Езжайте, месье Раймон. У нас мало времени и много дел, нужно поторапливаться.

Время для поездки мы выбрали неудачно, разгар часа пик, и вечерний Париж был до отказа наполнен автомобилями возвращающихся со службы парижан. Потрясённый Франсуа был непривычно молчалив, и лишь однажды, когда мы в очередной раз плотно увязли в пробке возле Porte de Sevres, он не выдержал и задал мучивший его вопрос:

– Но почему «Порше», месье Дюпре? Это спортивный автомобиль, в городе он неудобен.

– Дело в том, Франсуа, что я не собираюсь жить в городе, – честно ответил я, и моё воображение мгновенно нарисовало небольшой уютный домик где-нибудь на севере, в Нормандии… Старинный сад, стены, увитые плющом, большой камин, скрипучая лестница, ведущая на второй этаж, и – ни одной живой души кругом. Сказка. – Живя в глуши, по-другому начинаешь оценивать возможности, предоставляемые цивилизацией. 250 километров в час – это два часа пути до Парижа почти из любой точки Франции, месье Раймон, – назидательно сказал я. – А по городу можно перемещаться и на такси.

В салоне меня встретили с некоторым унынием. Импозантный менеджер заметно приободрился, лишь узнав, что я не собираюсь претендовать на самую последнюю модель. Мало того что дорого, так ведь ещё и бессмысленно. «Порше Бокстер», едва успев появиться на свет, сразу стал одним из самых модных автомобилей, и очередь из желающих его приобрести была расписана на два года вперёд. Даже в ранней юности я не считал себя представителем «золотой молодёжи», и классический «Порше 911» устраивал меня целиком и полностью. Тем более что как раз этим утром один из покупателей (русский бизнесмен, по словам менеджера) отказался от ранее сделанного заказа, и ключи от ярко-красного автомобиля были вручены мне сразу после оформления документов. Взамен мой счёт в банке «Лионский кредит» полегчал на полмиллиона франков, и я твёрдо решил в дальнейшем вести более умеренный образ жизни. Во Франции, как нигде в мире, принято считать деньги, и, будучи наполовину французом, я в полной мере был подвержен этой национальной привычке. Хотя иногда неожиданно начинала доминировать моя вторая, русская половина, в результате чего в моём хозяйстве и появлялись вещи, подобные красному «Порше». Слава Богам, такое случалось со мной довольно редко.

Вся операция заняла чуть более часа. У цивилизации всё же есть свои примущества. Оказавшись за рулём, я, разумеется, тут же позабыл обо всех нелестных эпитетах, которыми награждал беднягу Франсуа, и выжал из новенького автомобиля почти всё, на что он был способен, благо пробки постепенно стали рассасываться. В результате красный «Порше» наверняка засекли все камеры слежения, установленные полицией на парижских перекрёстках, и в недалёком будущем мне предстояло нудное объяснение с представителями полиции. Зато без труда удалось оторваться от машины Франсуа, который подъехал к офису спустя ровно семь минут, ужасно раздосадованный тем, что его обыграли на родном поле. Крошка Мария-Луиза приветливо улыбнулась, на миг показавшись из-за монитора, я улыбнулся в ответ, и вот уже мы с Франсуа стоим в коридоре, нос к носу с господином Лагардом, на лице которого ясно читается: «Как же вы мне все надоели!»

– Добрый вечер, месье Лагард, – вежливо заметил я. – Думаю, скоро вас можно будет поздравить с успехом?

Не найдя достойного ответа, номинальный шеф отдела 2F молча кивнул и, с опаской обойдя меня стороной, скрылся за дверью, в которую мы с Франсуа вошли минуту назад. В правой руке месье Лагард держал потёртый кожаный портфель, что навело меня на очень странную мысль: возможно ли, чтобы этот господин был вообще не в курсе происходящего? Уходить домой в момент, когда решается судьба операции?

– А, месье Дюпре! – Оклик Дормана отвлёк меня от размышлений. – Хорошо, что вы здесь, гримёр уже замучил нас своими жалобами. Пойдёмте скорее. А вы, Франсуа, зайдите к Жюли и узнайте, всё ли у неё готово?

– Скажите, Дорман, а месье Лагард, он…

– Он – пустое место, – с предельной ясностью отрезал француз. – Час назад мы окончательно выяснили отношения. Лагард попытался запретить операцию. Мне пришлось обратиться непосредственно к директору Департамента.

– И как? – с интересом спросил я.

– Отлично, – улыбнулся Дорман. – Перед вами – новый начальник отдела 2F. Лагарда отправили в отставку. Правда… Мне прозрачно намекнули, что наверху весьма заинтересованы в успехе. В противном случае участь Лагарда ничто в сравнении с тем, что ждёт неудачников.

– Ну, дальше Корсики вас не сошлют, – ободрил я его.

– Вообще-то говоря, месье директор упоминал Африку, – весело ответил Дорман, распахивая передо мной дверь.

Наблюдая за ним, я видел: Дорман совершенно уверен в успехе и не допускает даже мысли о том, что Робер Сиретт может оказаться самым обыкновенным фотографом, с безукоризненным прошлым, настоящим и будущим. На мгновение тревожное предчувствие вновь охватило меня. Не имея на то никаких оснований, тем не менее, я с каждой минутой всё сильнее начинал сомневаться в удачном завершении поисков Абу аль-Хауля. Слишком уж просто. Кто-то словно специально подносил нам на блюдечке голову человека, которого до сих пор не могла отыскать ни одна разведка мира…

– А вот и наша Лилит, – произнёс Дорман, отступая в сторону. И мне сразу же нестерпимо захотелось выйти вон, плотно закрыв за собой дверь.

– Жан-Луи, милашка, где ты отыскал такого красавчика? – воскликнула Лилит нежным мужским голосом, подходя ближе и ласково похлопывая меня по щеке. Следующий вопрос был задан с чарующей непосредственностью: – Надеюсь, ты не занят сегодня вечером, дорогой?

– Боюсь, до конца года все вечера у меня расписаны, – содрогаясь от ужаса, пробормотал я.

Мало того что «красотка» Лилит оказалась мужчиной. Это был ослепительно-чёрный мужчина, около двух метров ростом, что отнюдь не мешало Лилит носить жёлтые туфли на высоченной платформе, примерно 44–45 размера. Добавьте к этому волосы, выкрашенные во все цвета радуги и затейливо уложенные на макушке, а также короткое кожаное платье цвета ультрамарин, обтягивающее внушительную грудь, которая никак не могла принадлежать мужчине. Завершали картину кольцо с бриллиантом, длинные ногти, покрытые жёлтым лаком, и обильный макияж, в котором преобладали синие и фиолетовые тона. Я не пугливый человек, но мне не стыдно признаться, что в первую секунду я дико перепугался.

– Жаль, – ничуть не смущаясь, заметила Лилит. Или «заметил», чёрт их разберёт, эти меньшинства. – Ты не мог бы повернуться? Так, теперь в другую сторону… Жан-Луи, ты уверен, что это именно тот парень, который тебе нужен? Такую физиономию будет трудно изменить до неузнаваемости. Да ещё этот шрам…

– И всё же тебе придётся этим заняться, Лилит, – твёрдо отрезал Дорман. – Он мне нужен через сорок минут, изменённый до такой степени, чтобы даже родная мама не смогла бы его опознать. Простите, месье, я не хотел… – добавил он, сообразив, что напрасно упомянул о моей матери.

– Ну, раз ты так настаиваешь… Не в моих правилах отказывать мужчинам. Эй, красавчик, – указывая на стоявший в углу гримёрный столик, Лилит кокетливо подмигнула мне фиолетовым веком, – присаживайся. Нам с тобой предстоит изрядно потрудиться, чтобы не огорчить милашку Дормана.

Дорман оказался прав – Лилит действительно была мастером своего дела. Прошло полчаса, и, глядя на своё отражение, я с трудом мог поверить, что аккуратно подстриженный светловолосый мужчина в очках, смотревший на меня из зеркала, – не кто иной, как я сам. Длинный шрам на правой щеке скрыть было невозможно, и тогда Лилит подчеркнула его. Получился этакий прусский дворянчик начала века, выпускник Гейдельберга, с лицом, изуродованным ударом дуэльной рапиры. В те годы в Германии считалось весьма престижным иметь такие шрамы.

– Представь, что это последствия автокатастрофы, – ворковала Лилит, хлопоча возле меня. – Знаешь, сколько симпатичных мужчин гибнет на дорогах Франции каждый год? Слушай, а ты хорошо подумал насчёт завтрашнего вечера?

Грим состарил меня лет на десять, а очки и вовсе сделали лицо неузнаваемым. При этом Лилит сумела обойтись минимальными средствами, и я мог надеяться, что не окажусь в неловкой ситуации, оставив на случайно поднесённой ко рту салфетке половину «щеки».

– Краска для волос смывается только горячей водой и вот этим составом, – поучала меня Лилит, выставляя на столик высокий флакон. – Лицо тоже можно умывать, но без излишнего усердия. Стёкла в очках немного меняют естественный цвет глаз. У тебя они зелёные, но при нормальном свете будут казаться гораздо темнее, почти карими. На мой взгляд, сейчас ты здорово похож на преуспевающего бизнесмена из Скандинавии. Знаешь, где это?

Я кивнул. Физиономия в зеркале и впрямь непостижимым образом сочетала в себе мужественную невозмутимость, свойственную нордическим расам, и умственную ограниченность, доходящую до тупости, что свойственно отдельным представителям всех народов мира. Словом, именно то, что нужно для сегодняшнего вечера.

– Спасибо, Лилит, – искренне сказал я.

«Оно» кокетливо отмахнулось:

– А, пустое… Всегда приятно иметь дело с интересным материалом. Кроме того, здесь неплохо платят. Милашка Жан-Луи ценит крошку Лилит.

– Ценит? – Вошедший в комнату Дорман окинул меня испытующим взглядом и шутливо погрозил Лилит пальцем: – Да я почти влюблён в тебя! Потрясающая работа! Твои руки, Лилит, настоящее сокровище.

– Ты удивительно галантный мужчина, Жан-Луи, – с печальным вздохом заметила Лилит, собирая в элегантный кожаный саквояж свои инструменты, – но лишь до тех пор, пока речь не идёт о сексе.

– Ты же знаешь, – развёл руками Дорман с почти искренним сожалением, – я люблю женщин, а они любят меня. К чему что-то менять, когда тебе уже сорок?

– Всего сорок? – удивилась Лилит. – В таком случае я подожду ещё пару лет. Вдруг ты всё-таки передумаешь…

* * *

– …и всё же прошу повторить ещё раз, где должен находиться каждый из вас после того, как месье Дюпре и Жюли войдут внутрь, – твёрдо сказал Дорман, внимательно оглядывая всех присутствующих. Инструктаж длился уже час, но Дорман вновь и вновь повторял одно и то же, буквально вдалбливая информацию в головы своих коллег.

– Шарль? – взгляд Дормана упёрся в плотного, тяжеловатого с виду Шарля.

– Остаюсь в автобусе вместе с Николя.

– Франсуа?

– Наблюдаю за входом в кафе из машины. В случае опасности прикрываю отход.

– Николя?

– Ну сколько можно повторять… Сижу в автобусе, курю, слушаю всякую чушь, которую мадемуазель Жюли будет нести в микрофон, закреплённый на её плоской груди…

– Ты придурок, Николя! – взвилась Жюли. Молодой человек пожал плечами:

– Ты же не станешь утверждать, что твоя грудь…

– Николя, – голос Дормана не предвещал ничего хорошего. – Если ты снова ошибёшься, как тогда, в Сен-Клу, я лично подберу тебе место в одном из наших африканских посольств. Ты меня хорошо понял?

– Да ладно вам, шеф, – несколько смущённо пробормотал Николя, – кофе и в самом деле был очень горячий, и потом – я же поскользнулся…

– И что? – поинтересовался я.

– И вылил чашку кофе на аппаратуру! – выпалила Жюли. – Устроил короткое замыкание. А меня в это время чуть не изнасиловали эти чёртовы арабы!

– Вряд ли это могло тебе повредить, – вполголоса пробормотал молодой человек, и Жюли с угрожающим видом начала подниматься со стула.

Дорман с силой хлопнул ладонью по крышке стола.

– Молчать! Повторяю, Николя: ещё одна ошибка, и я загоню тебя в самую глухую дыру, которая отыщется в Африке! Понятно?

– Нет проблем, капитан, – с покорным видом согласился Николя и тут же украдкой показал Жюли язык.

Девушка гневно фыркнула, но сдержалась. Мысленно я от всей души посочувствовал Дорману. Если бы это были мои подчинённые, я бы уже давно свихнулся от подобных выходок.

– Хорошо. – Взгляд Дормана обратился ко мне. – Вам всё ясно, месье Дюпре?

– Вы говорили о человеке, внедрённом в окружение Сиретта…

– Забудьте об этом, месье Дюпре. Пока что мы не в силах вам ничем помочь.

– Зовите меня просто Андре, – предложил я, обращаясь не только к нему, но и ко всем присутствующим. – Так будет намного проще. Моя задача: не привлекая к себе внимания, войти с мадемуазель Жюли в кафе и провести там некоторое время, наблюдая за… «Объектом». В случае непредвиденной ситуации – уходить по согласованному маршруту.

– Верно, – Дорман кивнул и неожиданно спросил: – У вас есть оружие?

– Разумеется.

– Дайте сюда, – он требовательно протянул руку. – Я никогда не работал с вами раньше и не могу рисковать.

– А если в меня будут стрелять? – задумчиво спросил я, глядя ему в глаза. Как я и ожидал, Дорман не стал увиливать и честно ответил:

– Я готов пожертвовать вами, но аль-Хауль не должен уйти. Отдайте оружие.

– Нет, – коротко отрезал я. – И спорить с вами я не собираюсь.

Некоторое время он сверлил меня взглядом, но затем сдался:

– Приказать я вам не могу… Ладно, чёрт с вами. Помните только, что объект нужен живым. Всё, если ни у кого нет вопросов, начинаем. Мы выезжаем немедленно, Андре и Жюли – через десять минут. Вперёд, господа. Если этот день закончится нашим успехом, с меня – ящик шампанского.

– А с меня – ванна, – тихо пробормотал я. Интересно, почему не продают шампанское ваннами? Я бы купил даже несколько штук, лишь бы скорей покончить с этой обузой.

* * *

– Это – ваш? – удивлённо спросила Жюли, когда мы подошли к ярко-красному «Порше». Мысленно чертыхнувшись и распахивая перед ней дверцу, я нехотя объяснил:

– Подарок моей бабушки. Старушка была ужасно эксцентричной миллионершей.

Окинув меня заинтересованным взглядом, девушка хотела было что-то сказать, но передумала и промолчала. Про себя я отметил, что в её взгляде проявилось нечто новое, незамеченное мною раньше. Опытный Дорман был прав: Жюли и в самом деле принадлежала к породе женщин, питающихся мужчинами.

Поток машин окончательно поредел, и мы быстро доехали до места. Оставив машину недалеко от Центра Помпиду, мы не торопясь дошли до rue du Temple и уже через несколько минут стояли у входа в интересующее нас кафе. Одного взгляда на яркую вывеску мне было достаточно, чтобы понять: о нормальном ужине в этом заведении нечего и думать. Место, которое Дорман именовал «кафе», на самом деле больше походило на бар, шумный и многолюдный. Внутри явственно звучала «живая» музыка, то и дело раздавались взрывы хохота. С профессиональной точки зрения подобное местечко было гораздо удобнее, нежели тихое и традиционное заведение, но я-то, дурак, пообещал Жюли ужин… Не самая удачная ситуация. Приглядевшись, я заметил «Пежо», принадлежавший Франсуа. Автомобильчик ничем не выделялся среди прочих своих собратьев, вытянувшихся в длинный ряд вдоль всей улицы, и стоял метрах в двадцати от входа в кафе. Чуть поодаль, на противоположной стороне улицы притулился небольшой синий микроавтобус, в котором должны были сейчас находиться Шарль и Николя. Новоиспечённый шеф отдела, месье Дорман, как и положено в таких случаях командиру, в данный момент «восседал на боевом коне» где-то неподалёку, в окружении специально приданной для этой операции группы спецназовцев из ГИГН (Groupe d’Intervention de la Gendarmerie Nationale).

Жюли чуть крепче сжала мою руку, и, взглянув на неё, я согласно кивнул:

– Да, дорогая. Самое время слегка расслабиться. Если ты не забыла, я пригласил тебя на ужин.

– Мы уже перешли на «ты»? – улыбнулась девушка. – Я думала…

В этот момент телефон, до того смирно лежавший в небольшом рюкзачке Жюли, разразился мелодией, сразу показавшейся мне ужасно знакомой. Пока я мучительно напрягал память в тщетной попытке вспомнить название оригинала, девушка успела раскрыть рюкзачок и, отыскав среди прочих полезностей телефон, протянула его мне.

– С какой стати? – удивился я.

– Это – служебный, – быстро ответила Жюли. – Номер известен только сотрудникам отдела. Ты – старший группы. Ответь.

Какого хрена я – старший… тут я вспомнил, где слышал мелодию, показавшуюся мне такой знакомой. Это был марш Иностранного легиона. Очень странный выбор, и весьма редкий. Я взял из рук Жюли трубку и в следующую секунду услышал раздражённый голос Дормана:

– Дюпре? Это Дорман. Мне только что звонили из управления. Пришло указание с самого верха – всё отменяется. Вы слышите меня? Немедленно, сейчас же уходите! Дюпре?

– Извините, месье, но я совершенно ничего не слышу, – спокойно ответил я. – Попробуйте перезвонить.

С расширившимися от изумления глазами Жюли наблюдала за чёрным тельцем телефона, стремительно падающим на асфальт. На всякий случай я вдобавок раздавил его каблуком. В ярком свете фонарей по-детски удивленное и обиженное лицо Жюли выглядело просто прелестно. Прижав палец к губам, я молча указал на микрофон, закреплённый за лацканом её пиджачка, и сокрушённо заявил:

– Надо же – уронил телефон. Простите, Жюли. Честное слово, я куплю вам новый.

– Мне показалось или недавно мы перешли на «ты»? – заметила она и, прикрыв микрофон ладошкой, спросила одними губами: – Ты уверен, что мы всё делаем правильно?

– Что может быть правильней, чем провести вечер в обществе прекрасной девушки? – ответил я рассудительно, распахивая дверь перед ней и пропуская Жюли вперёд.

* * *

Бар назывался «Эклектика» и полностью оправдывал своё название. По углам зала размещалось целых три стойки – классическая деревянная, модерновая металлическая и каменная, со впечатляющей достоверностью стилизованная под гранитную глыбу. За этой, последней, стойкой стояла девица, небрежно обёрнутая медвежьей шкурой, а по соседству почти обнажённый волосатый «самец» на примитивном костре жарил куски мяса, насадив их на деревянные прутья. Столы, стулья, посуда представляли собой полнейшую мешанину разнообразнейших стилей и направлений. Осветительное оборудование было представлено не менее широко, начиная с программируемой системы фонарей, разбросанных по всему залу, и заканчивая пылающим очагом и свечами, с трогательной наивностью мерцающими на одном из столиков. Впрочем, об ужине при свечах, который я обещал Жюли, в данной ситуации лучше было даже и не заикаться. Мельком взглянув на меню, написанное мелом на доске при входе, я лишний раз в этом убедился. Выпивка одинакова всегда и везде, но кушать тут не стоило в любом случае. Опасно не только для жизни, но и для кошелька. Салаты в этом заведении стоили от сотни долларов. Для сравнения – салат с ромейном и кукурузной заправкой, маслинами и козьим сыром в ресторане «Максим» стоил примерно столько же, но между баром и рестораном была колоссальная разница. «Максим», по крайней мере, гарантировал качество. Однако, несмотря на запредельно высокие даже для Парижа цены, в большом, причудливо оформленном зале было не протолкнуться. На углублённой в пол (не приподнятой, а именно опущенной метра на полтора ниже уровня пола) эстраде затейливо музицировали пять или шесть странного вида личностей. Множество людей с бокалами, рюмками и стаканами в руках оживлённо перемещались между тремя барными стойками, все столики были заняты, и почти за каждым из них сидело не два-три, а по восемь – десять человек, шумно общавшихся между собой. Средний возраст посетителей бара колебался между двадцатью пятью и сорока годами, хотя изредка встречались представители предыдущих и последующих поколений. Словом, местечко было модное, шумное и оживлённое.

– Нужно попытаться найти место. «Наша» компания сидит возле каменной стойки, – сообщила Жюли, окинув зал быстрым взглядом. – У постоянных посетителей здесь свои столики, правда, стоит это недёшево.

– А мы – постоянные посетители? – поинтересовался я. Жюли засмеялась.

– Английский юмор? Ты полагаешь, что Департамент способен оплачивать столик в баре стоимостью пять тысяч в месяц? Ха! Ты же видел Лагарда…

– Пожалуй, – согласился я уже на ходу, пересекая дорогу человеку в бархатном камзоле и оранжевых лосинах и стремительно увлекая за собой Жюли. Судя по пластиковой карточке, приколотой к лацкану его камзола, этот юноша являлся чем-то вроде метрдотеля. Заступив ему путь и минуя обычные формальности, я сразу же перешёл к самой сути:

– Месье, мне нужен столик. Желательно возле очага. Увы, я забыл его заказать.

Опешив от такого нахальства, юноша негодующе фыркнул:

– Вы сошли с ума, месье? Взгляните вокруг! У нас огромная очередь из желающих, все столики расписаны на три недели вперёд…

Демонстративно вытащив из кармана несколько пятисотфранковых купюр, я молча отсчитал четыре и вложил их в расшитый золотом камзольный карман. На полуслове прервав гневную тираду, юноша картинным жестом поправил кружевной воротник и учтиво предложил:

– Следуйте за мной, месье. Вам чрезвычайно повезло. Один из постоянных клиентов отказался от заказанного столика и…

Стараясь не потерять из виду бархатную спину любезного юноши, я на ходу меланхолично размышлял над причудами, свойственными Тихе, богине удачи. Сегодня мне повезло как минимум дважды: русский, отказавшийся от «Порше», и неизвестный клиент «Эклектики», «уступивший» нам свой столик. В первом случае везение стоило полмиллиона, что же касается второго – стартовая цена в две тысячи предвещала немало неожиданностей. Оказывается, дородная греческая богиня, никогда не расстающаяся с Рогом Изобилия, совсем по-человечески не брезговала брать взятки…

Робера Сиретта я узнал, едва успев заметить его. Слишком часто мне сегодня попадались на глаза фотографии человека с изуродованным лицом. Неизвестные грабители, напавшие на Сиретта в 1994 году, оказались настоящими профессионалами. Даже опытный хирург не сумел бы нанести его лицу большего ущерба. А тут – подручным инструментом, на улице… Ерунда какая-то. Был неприятный момент, когда мне показалось, что метрдотель ведёт нас прямо к столику, за которым расположилась компания «объекта». Но везение по-прежнему не оставляло нас с Жюли, и, не доходя метров десяти до каменного бара, «камзол» замер, церемонным жестом указывая на деревянный стол, грубо сколоченный из толстых досок. Как наблюдательный пункт, это место подходило мне идеально: я мог видеть Сиретта, оставаясь достаточно далеко от него. И самое главное: я сидел так, что ни сам «объект», ни его спутники не смогли бы заметить шрама на моей правой щеке, единственной неизменной детали моей физиономии. Что ж, если богиня Тихе и брала взятки, то она, по крайней мере, честно соблюдала свои обязательства.

– Ты видишь его? – с нежной улыбкой спросила Жюли, когда мы заняли свои места.

– Я вижу всю группу, – ответил я, поглаживая её ладонь. Мимолётно удивившись тому, что руки у Жюли оказались просто ледяными, и продолжая изображать горячего финского парня, сгорающего от страсти к своей девушке, я вернулся к прежнему занятию: изучению оперативной обстановки.

Робер Сиретт оживлённо беседовал с молодым черноволосым мужчиной со смуглым лицом, одетым довольно скромно: белая футболка, джинсы, синяя вязаная кофта. К их разговору внимательно прислушивалась худенькая, симпатичная, смуглая до черноты девушка в очках. В ней не было ничего особенного, зато её приятельница сразила меня наповал. Мадемуазель обладала просто потрясающей фигурой. Честно говоря, это было единственное открытие, которое мне пока что удалось сделать. Вряд ли моя находка имела прямое отношение к делу, но так уж случилось, что именно на ней я сосредоточился целиком и полностью. Видимо, до того девушка куда-то отлучалась и в этот момент, вернувшись, как раз подходила к столику. У меня была отличная возможность оценить все достоинства подруги нашего «объекта», и должен признаться: мысленно я ему аплодировал. Окинув зал ленивым взглядом, красавица брюнетка надела тёмные очки, и я сразу вспомнил, на кого она была похожа! В одной из популярных компьютерных игр по пещерам и подвалам бегала красотка, которую звали не то Лора, не то – Лара… Чёрт, надо же! Удивительное сходство! Даже пропорции те же – узкие бёдра, но зато бюст…

– Андре, ты слышишь? – донёсся до меня голос Жюли. Кажется, я слегка отвлёкся.

– Вы будете заказывать, месье? – Вопрос шёл откуда-то сбоку и прозвучал с такой интонацией, словно он задавался уже в десятый раз. Не увидев зависшего над столом официанта, я с недоумением повернул голову и… Заметил его. Рядом с нашим столиком стоял маленький человек, так, кажется, они себя называют. Не карлик, не урод, ничего подобного. Обычный человек. Просто очень маленький. Не больше метра.

– Простите, месье, – извинился я. И спросил у Жюли, которая наблюдала за мной широко раскрытыми от удивления глазами: – Дорогая, ты…

– О, нет-нет, – девушка протестующе покачала головой. – Я не хочу есть. Какой-нибудь коктейль, возможно?

– Тогда – «Маргарита» для мадемуазель и виски со льдом для меня. У вас есть «Lagavulin»?

Маленький человек откровенно поморщился.

– Может быть, месье прежде ознакомится с картой вин и затем…

– Нет необходимости, – прервал я его. – Месье давно не был во Франции и успел привыкнуть к грубому напитку шотландских пастухов.

– Шотландских козопасов, – уточнил официант и, подхватив под мышку меню, с воистину королевским достоинством удалился. Жюли расхохоталась, прикрывая лицо ладошками.

– Согласен, этот гейм – за ним, – покорно согласился я. И, указав глазами на столик Сиретта, спросил: – Кто эти люди? Друзья, знакомые, коллеги?

– Знакомые, – ответила Жюли. – Мужчина – Ахмед Агани, журналист из Италии.

– Албанец?

– Да, этнический, но родился и вырос в Неаполе. Рядом с ним сидит Фатима Мухаммад аль-Хамили. Ёё муж занимался перепродажей французских подержанных автомобилей на Ближний Восток. Он погиб несколько лет назад, и мадам Мухаммад аль-Хамили унаследовала его дело.

– Странно, – заметил я, – на Арабском Востоке подобное не принято. А кем был её муж?

– Кажется, египтянин или иорданец… Какая разница, Андре? Я не помню. Улыбнись и возьми меня за руку. На нас смотрят.

– Дорогая, ты обворожительна, – заявил я, поглаживая её мягкую ладошку. – Эти небесно-голубые глаза, эти волосы цвета меди… Между прочим, на Востоке голубые глаза считаются особенно пронзительными. Арабы утверждают, что взгляд таких глаз сулит беду.

– Те арабы, с которыми я сталкивалась, ничего не имели против цвета моих глаз, – ответила Жюли. – Скорее наоборот. Этим скотам не терпелось поскорей добраться до меня своими потными лапами.

– Я не хотел напоминать тебе об этом, – вспомнив разговор в кабинете, я смутился. – Извини.

– Ничего. Это было давно, – невесело усмехнулась девушка. – Улыбайся же мне, Андре, ну? Толстяк у стойки уже минут десять строит мне глазки. Ещё немного, и он придёт сюда знакомиться.

– Сомневаюсь, – заметил я, оборачиваясь к стойке с угрожающим видом. Улыбка на лице рыхловатого молодого человека разом увяла.

– «Маргарита» для мадемуазель и напиток шотландских козопасов – для месье, – громогласно возвестил маленький официант, явившийся словно из-под земли.

– По крайней мере вы честно говорите то, что думаете, – признал я неохотно и, положив сто франков на его поднос, пояснил: – Это не чаевые, месье. Это плата за то, чтобы я вас здесь больше не видел.

– Говорить правду – одно из немногих удовольствий, доступных мне в вашем мире, – заметил маленький человек. – Я скажу мэтру, что вы затребовали более рослого официанта. Всего доброго, мадемуазель. Вы очаровательны.

– Отлично, – улыбнулась Жюли, когда официант степенно удалился, – Сначала – толстяк, теперь этот малыш. Твои замашки свирепого викинга отпугивают всех моих поклонников. Кстати, твоё прежнее лицо нравилось мне гораздо больше.

– Если честно, – ответил я, – мне тоже. К счастью, это ненадолго. Скажи, а кто эта девушка рядом с ливийкой?

– Понравилась? – прищурилась Жюли. – Не отпирайся, я видела, какими глазами ты на неё смотрел. Это любимая женщина Николя, он готов наблюдать за ней часами, хотя обычно его не интересует ничего, кроме компьютера.

– Кажется, я догадываюсь, почему она его заинтересовала, – пробормотал я тихо, вспомнив о микрофоне.

– Её зовут Лара Литтон. Англичанка, двадцать один год, фотомодель. Время от времени участвует в отдельных показах, но такое случается редко. Не представляю, как с её бюстом можно найти работу. Разве что в порно.

– Она любовница Сиретта?

– Иногда спит с ним. Как и со многими другими. На самом деле карьера модели для неё – один из способов убить время. Её отец – лорд Литтон, граф и пэр Англии. Четыреста миллионов фунтов, нефтяные скважины в Луизиане, поместье в Саффолке и тому подобное…

– Весьма обеспеченная особа, – усмехнулся я.

– Во всяком случае, особой нужды в деньгах эта мисс не испытывает.

Последние слова Жюли произнесла с плохо скрываемым раздражением. Похоже, её оскорблял сам факт существования дочери лорда, у которой было всё: деньги, красота, свобода и независимость. Забавно, как любит повторять Рихо Эвер. Если задуматься, между мной и этой Ларой можно было бы найти много общего. Хорошо, что Жюли неизвестна истинная биография Андре Дюпре. А с другой стороны – я мужчина, и это способно изменить в её глазах минусы на плюсы.

– Если мы уже закончили с мисс Ларой, – сказала Жюли с невинным видом, за которым явственно проступала ехидная насмешка, – возможно, месье обратит своё внимание на Робера Сиретта? В конце концов, мы пришли сюда ради него.

– Месье уже давно обратил своё внимание на Робера Сиретта, – с нежной улыбкой ответил я.

– И?..

– И – ничего.

Всё это время я ни на секунду не выпускал Сиретта из поля зрения, вспоминая, сравнивая, анализируя. Пытался сопоставить реального человека, сидевшего за столиком в пятнадцати метрах от меня, с образом «Алексея Рябова», который двенадцать лет хранился в моей памяти. Безусловно, между ними было очень много общего. Рост, тип фигуры, форма черепа, даже осанка. Но дальше… Я помнил Рябова – курсанта, бойца спецподразделения, человека, основной задачей которого было – максимально эффективно уничтожать своих противников. Сдержанный, хладнокровный, молчаливый, он ничем не отличался от других членов нашей группы – идеальная машина для убийства, обладающая быстрым и изощрённым умом, прекрасно обученная и тренированная.

Но Сиретт был совсем другим. Он то и дело что-то ронял, громко и часто смеялся, откидываясь на стуле и хлопая руками по бёдрам, всё время что-то говорил, азартно жестикулируя; он провожал горящим взглядом каждую девушку, проходившую мимо. Нельзя было не заметить, что Робер Сиретт хотел жить, любил жизнь и ценил её приятные стороны. Так уж получилось, что мой жизненный опыт включал в себя шесть долгих лет работы в театре, и я наверняка знал, что есть вещи, которые в жизни сыграть невозможно. Чудеса случаются только на сцене, где даже самый незаметный, забитый жизнью актёр может вдруг сотворить Роль. Но – лишь на время спектакля. Играть роль абсолютно чуждую твоему темпераменту, опыту, навыкам в течение двенадцати лет? Я не верил, что такое возможно.

– Ты не хочешь посетить дамскую комнату? – поинтересовался я.

Жюли удивлённо вскинула брови:

– Зачем?

– Поправить макияж, причёску… Откуда я знаю, что ещё делают женщины в подобных местах? Мне нужно, чтобы ты случайно уронила что-нибудь рядом с Сиреттом. Или толкни его, в конце концов. Только сделай это, когда будешь идти туда, а не обратно. Сможешь?

– Попробую, – неуверенно ответила девушка. – Но зачем?

– После объясню. Иди и ничего не бойся. В любом случае я успею тебя прикрыть. Всё, ступай.

Когда Жюли «оступилась» и, пытаясь удержаться на ногах, едва не выбила своей косметичкой бокал из руки Сиретта, в моей голове всё окончательно встало на свои места. Девушка гениально сыграла свою роль, всё было проделано максимально чётко, и реакция фотографа оказалась именно такой, какой можно было ожидать от нормального, среднестатистического человека, – половина содержимого его бокала выплеснулась на брюки, при этом Сиретт, отпрянув, едва сумел удержаться на своём стуле. Далее последовали взаимные извинения, Жюли кокетничала, Сиретт громогласно вызывал официанта и требовал ещё одну порцию «Кровавой Мэри» – словом, жизнь пошла своим чередом. Откинувшись на спинку корявого деревянного стула, оказавшегося на самом деле удивительно удобным, я залпом осушил свой бокал. Наверняка Дорман будет утверждать, что я напрасно рисковал и мог раскрыть его сотрудника, но теперь это уже не имело значения. Операция закончилась полным и сокрушительным провалом. Сиретт был именно тем, за кого его принимали окружающие: обыкновенным фотографом, с лицом, случайно изуродованным какими-то ублюдками. Теперь я в этом не сомневался.

Есть вещи, которые нельзя предугадать. Неожиданные, мгновенные изменения ситуации мозг не успевает оценить, и тогда тело человека действует рефлекторно, так, как ему подсказывают инстинкт самосохранения, благоприобретённые навыки и собственно мышечная память. Мне известен случай, когда Учитель одной из школ карате-до лишь чудом не убил своего маленького сына, который неожиданно, в шутку, набросился на него сзади. Точно так же отреагировал бы на его месте и я. Алексей Рябов – или, как его теперь называли – Абу аль-Хауль, всегда считался отличным бойцом, он был охотником, убийцей. А Робер Сиретт на поверку оказался дичью, с мягкими, дряблыми мышцами и никудышной реакцией.

– Ну, как тебе моё выступление? – спросила Жюли, вернувшись за столик. Её нетерпение было столь сильным, что девушке не удавалось его скрыть. Непонятно, как ей вообще удалось выдержать в дамской комнате положенные десять минут.

– Ты была неподражаема, – с чувством ответил я и, перегнувшись к ней через столик, раздельно произнёс прямо в микрофон, обращаясь к Николя, Дорману, ко всем тем, кто сейчас внимательно следил за нашими похождениями:

– Можете расслабиться, господа. Робер Сиретт – это не тот человек, которого мы ищем. Мне очень жаль, господа, но ваша операция закончена.

Ласково улыбнувшись Жюли, я осторожно снял микрофон, закреплённый за лацканом её пиджака, и, уронив маленькую чёрную горошину на пол, наступил на неё каблуком. Мне было что ей сказать, но к работе отдела 2F это не имело никакого отношения. Ненавижу афишировать личную жизнь…

* * *

– Больше всего я хотела бы видеть лицо Николя в тот момент, когда ты раздавил микрофон, – со смехом призналась Жюли, когда бар «Эклектика» остался далеко позади. – Наверняка он лопнул от злости.

– Ты к нему явно неравнодушна, – улыбнулся я.

Жюли не ответила. Некоторое время она шла молча, опустив голову, и лишь однажды я поймал задумчивый взгляд, пробившийся сквозь длинные пряди волос, скрывавшие лицо девушки. Наконец она тихо сказала:

– У нас с Николя был роман. Знаешь, он из очень богатой семьи и привык, что девушки всегда вешались ему на шею… Однажды он решил, что я тоже живу с ним из-за денег. И так совпало, что как раз тогда я познакомилась с другим человеком. Это вышло случайно, но Николя обо всём узнал, и… Словом, теперь он меня ненавидит.

– А тот, другой? – спросил я. Хотя, если бы немного подумал, вряд ли стал бы задавать этот вопрос.

– Другой? – Жюли жёстко усмехнулась. – Уехал. Он был… Иностранцем. Так что в настоящее время я одинокая, свободная и никому не нужная женщина.

– Ну, я бы так не сказал, – пожалуй, в галантные кавалеры я всё же не годился, хотя это туманное высказывание Жюли поняла совершенно верно.

– Знаешь, на самом деле я ужасно хочу есть, – заявила она, энергично размахивая своим рюкзачком.

Остановившись, я развёл руками от удивления.

– Прости, а что мешало тебе сказать об этом хотя бы полчаса назад?

– Не знаю, – она лукаво взглянула мне в глаза, – хочешь, я угощу тебя яичницей? Честно говоря, это единственное, что мне удаётся приготовить, не испортив.

– Яичница, – повторил я задумчиво, – знаешь, а в этом что-то есть. Ты приглашаешь меня в гости?

– Ты же обещал мне несколько уроков?

– А ты собиралась показать мне нечто новенькое… Надеюсь, ты не имела в виду яичницу?

– Я имела в виду вот это, – тихо сказал Жюли, прижимаясь ко мне. У неё были мягкие, нежные губы, и, целуясь, она зачем-то закрывала глаза. На всякий случай я тоже зажмурился. Вдруг теперь так принято?

– Дева Мария, – вздохнула девушка, когда наши губы потеряли друг друга, – да сними же ты эти дурацкие очки!

* * *

К сожалению, нашими благими намерениями мостят пути в самые разные стороны. Кроме той, куда вы, собственно говоря, собирались отправиться. Рядом с моей машиной стоял уже знакомый синий микроавтобус, а по тротуару нервно расхаживал злобный и непреклонный Жан-Луи Дорман. Завидев нас, он остановился, засунул руки глубоко в карманы плаща, чуть склонил голову и замер, напоминая разъярённого быка, готового к атаке.

– Всё, сдаюсь, сдаюсь, – испуганно объявил я, приподнимая руки. – Никакой корриды.

– Какая, к дьяволу, коррида?! – взорвался Дорман. – Что вы вытворяете?! Дюпре, я же вам ясно сказал – всё отменяется!

– Да? – удивился я. – А-а! Это, по-видимому, тогда, когда вы не смогли до меня дозвониться?

– Не валяйте дурака, – уже более миролюбиво буркнул Дорман. – За кого вы меня принимаете? Всё вы прекрасно слышали, но всё равно поступили по-своему. Вы упрямец, Дюпре.

– Мне уже говорили об этом, – кивнул я. – Почему отменили операцию?

– Понятия не имею, – пожал плечами Дорман. Тут он словно впервые заметил стоявшую рядом со мной Жюли. Глаза его удивлённо расширились. – А вы почему здесь, мадемуазель? Я же ясно сказал: после завершения операции все сотрудники отдела встречаются в офисе. Ждите меня в машине.

– Но, господин капитан… – На скорбное лицо Жюли нельзя было смотреть без жалости. Она растерянно взглянула на меня, словно ища поддержки. В ответ я чуть заметно пожал плечами. Дорман по-прежнему оставался её шефом, и тут я был бессилен.

– В машине, мадемуазель, а не здесь, – раздельно повторил Дорман. И Жюли, склонив голову и опустив плечи, медленно двинулась в сторону микроавтобуса. Проводив её взглядом, Дорман зло сплюнул:

– Кающаяся грешница, клянусь Богом!

– Напрасно вы так, – осторожно сказал я. И получил в ответ вызывающий взгляд Дормана. Фыркнув, он сердито ответил:

– К сожалению, вам я приказывать не могу. Что же касается мадемуазель Жюли… Прежде всего, она офицер разведки. Если вам некуда пристроить вашего друга в штанах, могу дать несколько адресов. А впрочем, это ваши проблемы. Меня интересует только одно: вы совершенно уверены…

– Да, – твёрдо ответил я. – Я абсолютно уверен в том, что Робер Сиретт и Абу аль-Хауль – разные люди. И готов отвечать за свои слова.

– Но почему? Откуда у вас такая уверенность? – Похоже, Дорману нелегко было смириться с провалом версии, над которой он столько работал. Я тяжело вздохнул.

– Вы опытный человек, Дорман. Офицер. Наверное, служили в армии, да? По степени своей подготовки вы в несколько раз превосходите обычного гражданина, не так ли? Смотрите внимательно, капитан…

Одно молниеносное движение, и в моей ладони, раскрытой перед его лицом, лежат три пуговицы, только что сорванные с его плаща.

– Видите? С той же лёгкостью я мог бы сломать вам руку. Человек, которого вы считаете Абу аль-Хаулем, способен проделать то же самое. А Робер Сиретт не сможет этого, даже если ему очень захочется. Теперь понимаете?

– Думаю, что – да, – медленно произнёс Дорман, задумчиво рассматривая пуговицы, которые перекочевали в его ладонь. – Вы очень… убедительны в своих доводах.

– В таком случае желаю вам счастливой охоты. Не обижайте Жюли, Дорман, в ней что-то есть, – кивнув ему на прощание, я неторопливо направился к застоявшемуся в ожидании «Порше».

– Мы ещё увидимся с вами, Дюпре, – мягко сказал мне вслед Дорман. В его словах не было даже намёка на угрозу. Спокойная уверенность, ничего более.

– Вряд ли, – ответил я, не оборачиваясь. Как и богиня Тихе, я всегда честно соблюдал условия сделки. Вы просили опознать Сиретта? Я это сделал. Так что теперь, господа, будьте любезны оставить меня в покое.

* * *

Всю первую половину следующего дня я провёл в зале для тренировок, через пот выгоняя немалое количество виски, которое было выпито за последние несколько дней. Разминка, ката, макивара, боевой шест и наконец – меч. Лишь добившись полного единства катаны и шото, слившихся в одно целое с моим телом, я разрешил себе остановиться. Наскоро приняв душ и позавтракав, я позвонил вниз, консьержу. Личных посланий сегодня получено не было, а все газеты я настоятельно посоветовал выкинуть в помойку. Электронная почта также решила воздержаться от неприятных сюрпризов, погода в этот день стояла просто отменная, и, наслаждаясь чашечкой кофе в кресле у окна, я окончательно уверовал в то, что чёрная полоса моей жизни наконец-то закончилась. Самое время было подумать о повседневных делах. Например, о башмаках и сургуче, капусте, королях… Да мало ли дел может найтись у джентльмена, который пытается себя хоть чем-нибудь занять?

Для начала можно было сменить компьютер. Отыскав в Сети соответствующую страничку и выбрав фирму, показавшуюся мне достойной, я заказал самую распоследнюю модель и тут же оплатил её по кредитной карте. Доставка гарантировалась в течение трёх часов, и, перезвонив консьержу, я предупредил его о грядущем нашествии. Затем, после некоторых раздумий, я обратился к адресам фирм, занимающихся продажей недвижимости. Но, увы, привлекательный образ домика в Нормандии, созданный моим воображением, развеялся, едва только я ознакомился с существующими ныне ценами. Даже учитывая страховку, которая полагалась мне за сгоревший в Брайтоне дом, результат всё равно выглядел плачевно. Имеющихся в моём распоряжении средств едва хватало на полуразрушенное строение где-то в районе Лилля. Фирма любезно прилагала фотографию «избушки», и одного взгляда на неё было достаточно, чтобы я отказался от этой затеи. Лишь фанатик-археолог мог согласиться на подобное жильё. Всё остальные дома, выставлявшиеся на продажу, находились либо в небольших городках, что меня никак не устраивало, или же в такой глуши, что сама возможность выбраться оттуда казалась проблематичной. Любовь к одиночеству, свойственная мне, была далека от тяги к отшельничеству, и от мечты о домике со скрипучей лестницей пришлось отказаться.

Не преминув по пути заглянуть на какой-то порнушный сайт, я ненадолго там задержался, истратив ровно восемь долларов и вдоволь наглядевшись на привлекательных молодых особ всех цветов и размеров. После чего мои мысли устремились по вполне понятному пути. Вчерашняя неудача с Жюли со всей очевидностью показала: длительное воздержание не способствует ровным счётом ничему. Долгий поцелуй, волнующее прикосновение упругой маленькой груди, стройные ноги Жюли, её бедро, оказавшееся именно там, где это соприкосновение было максимально эффективно, – всё это подействовало на мой организм единственно возможным способом. И когда после подобной увертюры я внезапно остался в одиночестве, мои разбушевавшиеся гормоны полезли во все стороны, в том числе туда, где им и делать-то, по правде говоря, было нечего. Был момент, когда мне искренне казалось возможным трахнуть даже фонарный столб, если тот умудрится принять соответствующую позу. Вот интересное было бы зрелище… Исколесив весь Париж и выпив чашку кофе в кафе на бульваре Клиши, куда меня занесли всё те же гормоны, я наконец немного пришёл в себя. Идея подцепить проститутку оказалась настолько противна моему естеству, что я даже не стал её рассматривать. А знакомых девушек в Париже у меня уже давно не было. Разве что Таня… Но, вспомнив все обстоятельства, которые сопровождали наше знакомство, я счёл эту мысль неудачной. Два года назад, во время «русских сезонов в Париже», мне удалось совершить невозможное: я дважды смертельно оскорбил девушку, которую искренне любил. И что-то мне подсказывало, что в те времена мои чувства к Тане не были безответными. Однако всё получилось так, как получилось, и теперь я мог лишь сожалеть о том, что вернуть, увы, было невозможно. К тому же Таня тогда работала на министерство юстиции, а меня и без того в последнее время окружали сплошь диверсанты да шпионы. Что же касается Жюли… Загнав на место гормоны и честно глядя правде в глаза, я вынужден был признать: только секс, и ничего больше. Жюли относилась к породе хищниц, а я терпеть не мог этот тип женщин. Один раз, говорят, не считается… Возможно, но в том-то и дело, что я искал не партнёршу по койке, а женщину, одинаково желанную не только «до», но и «после». А для этого мало одного физического влечения, нужно нечто большее, в душе должно быть то, что люди привычно называют словом «любовь». Не знаю, как у других, но в моём случае это было именно так.

Словом, я не стал звонить Жюли. Лишние встречи, долгие проводы… Лучше поищу свой праздник на соседней улице. Тут мне на глаза попалась вчерашняя почта и, в частности, вскрытый конверт, лежавший поверх газеты. Мгновенно вспомнив о счёте на десять тысяч франков, я едва не потёр руки, предвкушая грядущий скандал. Тоже своего рода неплохая разрядка, если под рукой нет никого, кому стоило бы начистить физиономию. Месье Ван Линь ожидал меня после двух? Отлично, часы показывали половину третьего. Быстро одевшись и вновь (уже в который раз) вошедшим в привычку движением вложив в кобуру пистолет, я покинул квартиру и спустился в подземный гараж дома.

Как я и предполагал, магазин «Золотой Дракон» находился в самом сердце китайского квартала. С шиком подкатив к этому захудалому на вид заведению на новеньком ярко-красном «Порше», я послужил причиной небывалого в этих краях ажиотажа. Судя по ошеломлённым взглядам владельцев соседних лавок, до сих пор покупатели «Золотого Дракона» подъезжали к магазину чуть ли не на самокатах. Мысленно я поставил эту рекламную акцию в счёт, который собирался предъявить месье Ван Линю в качестве возмещения за нанесённый мне моральный ущерб. Пинком отворив дверь, я вошёл внутрь магазинчика. В маленьком душном помещении, насыщенном ароматами множества приправ, не было заметно даже признаков деловой активности. За кассой сидел молодой китаец, по части раскосых глаз переплюнувший всех своих соотечественников. Мало того что его глаза были раскосыми, они были просто косыми, и их фокус находился где-то в районе коротенького носа молодого человека. Что ничуть не влияло на остроту его зрения. Между нами ещё оставалось добрых двадцать – двадцать пять сантиметров, а глазастый юноша меня уже заметил. Ему бы в снайперы пойти, цены бы не было такому специалисту. Кстати, в Средние века в Европе существовала мода на косые женские глаза. Их взгляд считался неотразимо привлекательным.

– Где Ван Линь? – рявкнул я грозно. Никакой реакции. Молчание, «неотразимый» взгляд и – подобострастная улыбка. Он ещё и глухонемой вдобавок?

– Вы меня слышите? Мне. Нужен. Месье. Ван. Линь. Мать твою так! – на всякий случай добавил я по-русски. Это подействовало. Понимающе кивнув, китаец с неожиданной ловкостью соскользнул со стула и мгновенно исчез за бамбуковой ширмой. Проводив его взглядом, я мысленно присвистнул: судя по отточенным, изящным и выверенным движениям, этот красавчик мог оказаться весьма умелым бойцом. Да и руки у парня были подходящие: даже с виду ладони твёрдые, словно выточенные из дерева. Плюс взгляд, направление которого невозможно уловить… Очень неприятное сочетание.

– Месье Дюпре? – Неслышно появившийся из-за ширмы китаец едва не застал меня врасплох.

Молча окинув незнакомца взглядом, я удовлетворённо кивнул. Именно таким и представлялся мне месье Ван Линь, бросивший вчера телефонную трубку. Лет около сорока, среднего роста, подтянутый, худощавый. Волосы аккуратно подстрижены, ухоженное лицо, почти лишённая желтоватого оттенка кожа. И совершенно бесстрастные, холодные чёрные глаза, наблюдающие за мной безо всякого выражения. Так сытый удав смотрит на глупую, беззаботно щебечущую птицу. Весёлые Боги, неужели я опять во что-то вляпался?

Молча протянув китайцу левой рукой счёт, правой я небрежно расстегнул пуговицу на пиджаке. Кобура без замка, и если сделать это прямо сейчас…

– Нет нужды доставать оружие, месье Дюпре, – холодно произнёс китаец. По-прежнему глядя мне в глаза, он спокойно разорвал счёт и аккуратно убрал клочки бумаги в карман.

– Будьте добры, следуйте за мной. Вас уже ждут.

С этими словами Ван Линь скрылся за ширмой. Окончательно заинтригованный поведением китайца, я осторожно «проследовал» за ним. Судя по всему, первоначальная догадка оказалась верна, и я действительно вступал сейчас во что-то весьма… плохо пахнущее. Совсем некстати вспомнился стальной блеск клинка Мурамасы Сэндзо, и, исчезая словно утренний туман, моё утреннее хорошее настроение помахало мне на прощание ладошкой. Шедший впереди Ван Линь распахнул какую-то дверь, я заглянул в открывшуюся за дверью комнату и…

– Елки зелёные, Андрюха, ну сколько можно тебя ждать?

– Здравствуйте, Виктор Викторович, – с грустью ответил я, разглядывая мощную фигуру бывшего генерал-майора ФСБ, а ныне почётного «покойника» Виктора Викторовича Стрекалова. – А я так надеялся, что вы умерли.

* * *

– Представляешь, – рассказывал спустя полчаса Стрекалов, развалившись на изящном китайском диванчике, – сижу я в баре, потягиваю свой коктейль, а надо мной – здоровенное дерево, под которым ещё Роберт Льюис Стивенсон любил джина тяпнуть… с тоником.

– Прямо в баре дерево? – уточнил я на всякий случай.

Стрекалов широко развёл руки, словно собираясь охватить ими всю комнату:

– Вот такое, блин! Ни одна пилорама не переварит. Япошки, стервецы, когда этот отель строили, не стали его рубить, а прямо вокруг ствола стены возвели. Красиво, удобно, необычно – туристы писаются от восторга. Представляешь: до океана – сто метров, дерево это, коктейль и ни одной русской рожи на всём острове! Нет, Андрюха, мёртвый сезон на Гавайях – это сказка.

Он задумался, почесал в затылке, возвёл глаза к потолку. Наблюдая за мечтательным выражением, появившимся на его лице, я решил, что на Гавайях генералу и впрямь понравилось. Он уже минут двадцать описывал мне все прелести этого райского уголка и останавливаться, похоже, не собирался. Темнит, темнит Виктор Викторович…

– Короче, тут они меня и сцапали, – неожиданно закончил Стрекалов. – Твой приятель Эвер, между прочим. Так что накрылся мой бессрочный отпуск драной панамкой. А жаль.

Поймав его быстрый взгляд, я недоверчиво хмыкнул. Со Стрекаловым мы были знакомы много лет, и этот номер я видел уже не раз, и не два, и даже не двадцать два раза. Очень он любил прикинуться этаким деревенским валенком с большими и тёплыми ушами. К моему величайшему сожалению, за этой маской скрывался жёсткий, хитрый, умный и очень опасный профессионал. Стрекалов проработал в разведке почти сорок лет, прошёл весь путь от лейтенанта до генерал-майора, долгое время был нелегалом, служил в КГБ, ФСБ, СВР – словом, ладно скроенная овечья шкура скрывала матёрого волка, который играючи перекусывал пополам таких горе-разведчиков, как я. И была у Стрекалова ещё одна черта, многое определявшая в наших отношениях: так же, как и я, генерал не продавался. Только в отличие от меня он служил идее, которая была стара как мир: Родина превыше всего. Стрекалов беззаветно любил Россию. Не то жалкое подобие Советского Союза, которое осталось после горбачёвской перестройки, а истинную, великую Россию. Он любил эту страну даже такой, какой она была сейчас, но рисковал жизнью ради той России, о которой мечтал.

– Удивительно интересная история, – вежливо сказал я. Он кивнул.

– Я знал, что тебе понравится. Два дня репетировал. Ты вчера работал с французами?

– Осматривал местные достопримечательности, – ответил я. – Ребята из DST ошиблись. Это не тот человек.

– Знаю, – ответил Стрекалов. – Это не имеет значения. Я хочу, чтобы ты пригляделся к окружению Сиретта.

– Зачем? – удивился я. – Есть там, правда, одна милая девушка…

– С весёлыми сиськами? – усмехнулся Стрекалов. – Ну, к этой мисс лучше присматриваться лёжа. Или на ощупь.

– У меня такое ощущение, что вы всё это время за мной подглядывали, – сознался я.

– Так и есть, – согласился он. – Только не подглядывал, а приглядывал, так будет правильней. Помнишь Чэна?

– И он тоже? – удивился я. – Надо же. Никому верить нельзя. А у вас, я вижу, сложились тёплые отношения с китайцами?

– Не только с китайцами. С Кэрроллом я знаком уже лет двадцать. В своё время он выставил меня из Англии.

– Кто такой Кэрролл? – удивился я. Стрекалов расхохотался.

– Твой приятель, лорд Гренвилл. В молодости у него был оперативный псевдоним: Кэролл.

– Ага, – сказал я.

Только сейчас я осознал, почему всё это время имя Чарльза казалось мне знакомым. Чарльз Латуидж Доджсон – настоящее имя Льюиса Кэрролла. Теперь понятно, почему Рихо так развеселился.

– Так, – рассердился я. – Всё мне надоело, жизнь стала немила, и вы, генерал, мне больше не указ. Тоже хотите поймать Абу аль-Хауля? Вам-то он зачем, вы же теперь покойник, да ещё с двухлетним стажем?

– Дурак ты, Андрюха, – серьёзно сказал Стрекалов. – Ни хрена не понимаешь. Сколько лет я с тобой мучаюсь, и каждый раз одна и та же прелюдия. Пока тебя не растолкаешь, пока тебе морду пару раз не набьют, толку от тебя – как от поросёнка – сала.

– Так объясните, – буркнул я. Стрекалов усмехнулся.

– Тебе как, попроще? Тогда расклад такой: сейчас в России делят власть. Между одними ворами и другими ворами. Поскольку я официально не существую, у меня развязаны руки. В отличие от тех людей, которые думают так же, как и я, но остались в России и ни черта сделать не могут. Денег у меня достаточно. За последние десять лет из России вывезено сотни миллиардов, и мне хорошо известно, кто владеет этими счетами. Пока ещё ни одна сволочь не отказала.

– Рэкет, – констатировал я. – Вы – уголовник, генерал.

– Я – экспроприатор, – жёстко ответил Стрекалов. – Ты же знаешь: говорить с этой мразью на языке закона можно, но очень недолго. Не смогут купить – убьют. Мы начали говорить с ними на их языке, и теперь к нам прислушиваются.

– Кто это – мы?

– Ты что же, думаешь, я герой-одиночка? Угоняю машины, продаю, а деньги раздаю по детским домам? Я ещё не сошёл с ума. В России достаточно людей, которые хотят жить в стране, а не на задворках Запада. Кто-то работает там, кто-то, как я, – здесь. Никаких переворотов, никаких революций – медленное и планомерное выдавливание сволочи из верхних эшелонов власти.

– А флаг у вас есть? – поинтересовался я. – В таком деле без флага нельзя.

Стрекалов даже не поморщился.

– Тебе знакомо такое понятие: «мондиализм», Андрюша?

– От французского «мир», насколько я понимаю, – я пожал плечами. – Впервые слышу.

– Тогда заткнись и слушай, – резко ответил Стрекалов. – Больше никто тебе такого не расскажет. «Мондиализм» является одним из наиболее влиятельных направлений в политике истеблишмента Запада. Если совсем коротко, это означает постепенный переход политической власти от традиционных государственных форм, типа президентской республики, к прямому правлению Мирового правительства. То есть – к крупнейшим финансовым структурам Запада. А уж если совсем точно – Америки.

– И что в этом нового? – улыбнулся я. – Если Сержу Дюпре покажется, что ему мешает президент Франции, то Ширак будет переизбран, и на его месте окажется нужный отцу человек, даже если он будет гомосексуалистом и клятвопреступником. Уж вам-то это должно быть известно.

– Ты это знаешь. Я это знаю. Все остальные будут уверены, что смена президента произошла в рамках конституции. Реально все решения в мировой политике принимаются узкой группой людей, в руках которых сосредоточено 90 % мировых финансов. Организационно эта структура состоит из различных неправительственных организаций. Основные из них – «Council on Foreign Relations», «Trilateral Commission» и «Бильдербергский клуб». Даже в России хвостик есть – Институт системных исследований.

– Виктор Викторович, вы мне объясните, чем вам не нравится идея объединённого Мирового правительства? – прерывая Стрекалова, напрямик спросил я. – Никаких проблем, никаких войн, и мусульмане поутихнут – тишь да гладь. По-моему, это вполне приемлемый вариант.

– Никаких войн, говоришь, – зло усмехнулся Стрекалов. – Война может начаться уже завтра, но это отдельная тема. А что касается будущего… Ты знаешь, что больше трети капиталов твоего отца, Сержа Дюпре, размещено в военной промышленности? Он владеет пакетами акций «Евромиссайлс», «Бритиш аэроспейс», «Аэроспасьяль», «Мицубиси», «Макки»… Это миллиарды долларов. По-твоему, он смирится с потерей этих денег? Следующий президент США гарантированно будет республиканцем, а это – Калифорнийская финансовая группа, это «Бэнк оф Америка», это «Локхид» «Рокуэлл» «Макдоннел-Дуглас» «Нортроп». Уже разработана новая программа военных расходов США. Полная замена «F-15» на «F-22», каждый стоимостью 188 миллионов. Тридцать новых подводных лодок и два авианосца – ещё 74 миллиарда долларов. Ты что же, считаешь, что кто-то способен отказаться от всего этого? Чёрта с два! Войны будут вестись до тех пор, пока это выгодно.

– Вам бы литературой заняться, Виктор Викторович, – демонстративно зевнув, заметил я. – Или политикой. Мы как-то застряли в мотострелковом полку под Кандагаром, так там был один замполит, который бойцов каждый вечер на политинформацию сгонял. Этот капитан за водку готов был собственный «калаш» продать, но до чего же красиво говорил, подлец… Почти как вы. А бойцы в это время отсыпались.

– Вот и проспали всю страну из-за таких мудаков, как этот капитан, – зло ответил Стрекалов. – Когда был Союз, сохранялся паритет. Американцы знали, куда им можно лезть, а где они могут и по сусалам схлопотать. А теперь? Россия имеет особое мнение? Да плевать на неё. В новом мировом порядке России отводится место сырьевого придатка и помойки. А мы хотим, чтобы с нашей страной считались, и не только потому, что у неё есть несколько тысяч ядерных боеголовок, а потому, что это богатая и развитая страна.

– Фантастика, – искренне сказал я. – Вы подумайте насчёт литературы, у вас должно получиться.

– Дурак ты. Такого шанса, как сейчас, у нас ещё никогда не было. Западу крайне выгодно привести к власти в России людей, которые начнут развивать производство и одновременно наведут порядок в финансовой сфере, ограничив перекачивание западных кредитов на швейцарские частные счета.

– Вы только что сказали, что России отводится место помойки, – напомнил я.

– А она в ней и останется, согласно их планам. Все ведущие аналитики мира сегодня сходятся в одном: самое гибельное для экономики страны – это пытаться сейчас что-то производить. Корейцы уже обожглись на этом. А в России пока ещё есть огромная научная и производственная база для развития именно высоких технологий, а не производства чайников со свистком, способных конкурировать с чайниками, которые клепают на Тайване.

– То есть вы собираетесь изобретать программируемые чайники с тремя свистками, затем – программы к ним и продавать всё это тем же американцам? – спросил я. – Креативненько. На госпремию тянет. Только для всей этой лабуды нужны деньги, а в России денег – нет.

– Деньги дадут американцы. Те же самые «мондиалисты», если нам удастся их обмануть, – ответил Стрекалов. – Западу в любом случае придётся вкладывать в Россию деньги, потому что это рабочие места и стабильная тихая ситуация в стране. Кому охота иметь у себя под боком помойку с ядерными ракетами и голодающим населением? Не ровён час – рвануть может. А так – всё тихо, все работают, жрут импортные гамбургеры, смотрят мыльные оперы, чайники клепают.

Помолчав, он неожиданно рассмеялся.

– Смешно ведь, честное слово. Я призываю тебя, сына миллиардера Дюпре, принять участие в крестовом походе против «мондиализма». Бред собачий.

– Вы прекрасно знаете, что у нас с отцом очень мало общего, если не считать фамилии, – ответил я.

– Его фамилия прикрывает тебя железобетонным колпаком, Андре. Если ты до сих пор этого не заметил, значит, головка у тебя совсем слабенькая.

– Родителей не выбирают, – буркнул я. – Вы бы согласились быть моим папой?

– На полчасика, – мгновенно ответил Стрекалов. – Отодрать тебя ремнём, чтоб ты неделю на задницу сесть не мог, и обратно, в друзья-приятели.

– Это мы-то с вами – приятели? – обомлел я. – Да с такими друзьями никаких врагов не нужно. Забыли, как вы два года назад вместе с отцом чуть меня не угробили?

– Только не строй из себя девушку. Во-первых, ты сам кого хочешь угробить можешь, а во-вторых, я тебя честно предупреждал: есть два варианта – либо убьют, либо – нет. Кстати, Дашка двойню родила. Пацаны.

– Поздравляю, – совершенно искренне сказал я. – Как она?

– Толстеет, – довольно улыбнулся Стрекалов. – Помнишь, какая тощая была? Зато теперь – глаз не отвести.

На мой вкус, девушке Даше лишние килограммы были совершенно ни к чему, но не спорить же со Стрекаловым ещё и по этому поводу?

– А как мальчишек назвали?

– Данила и Андрей, – ответил он, бросив на меня косой взгляд.

Я промолчал. Чёрт его знает, может, у генерала дедушку Андреем звали?

– Ладно, о личных делах поговорили, – Стрекалов встал с диванчика и стремительно прошёлся по комнате. – Вернёмся к общественным. Американцам очень нужна война в Югославии. По ряду причин, опять-таки исключительно финансового свойства. Подошёл срок годности крылатых ракет, в следующем году их нужно будет разряжать, а это невыгодно. Гораздо проще разнести пол-Югославии к чёртовой матери, потому что потом можно будет инвестировать деньги в восстановление экономики. О европейских проблемах тебе уже наверняка говорил лорд Гренвилл. Твой отец разделяет его точку зрения. В данном случае интересы европейских финансовых магнатов вошли в прямое противоречие с интересами американских корпораций.

– А вам-то что? Решили поиметь пару рыбок в этой газировке? – поинтересовался я.

– России не нужна война в Югославии, – отрезал Стрекалов. – Потому что Россия вынуждена будет выступить против этой акции, и тогда её на глазах у всего мира пошлют подальше. Сейчас нужно восстанавливать престиж страны, а не терять его. Если удастся доказать, что ЦРУ ещё два года назад готовило почву для нынешнего конфликта, случится большой скандал. И Дюпре, и Гренвилл гарантировали, что в Европе им удастся раздуть эту историю до небес. Военная операция НАТО будет отменена. После всей этой грязной истории с ЦРУ, Дратковичем, смертью Доди аль-Файеда югославы и слышать не захотят о других посредниках в переговорах, кроме России. А в этом направлении мы активно работаем, и думаю, нам удастся добиться мирного разрешения косовского конфликта.

– Один момент! – Внезапно меня осенила забавная мысль. – Как фамилия нынешнего русского премьера? Примаков? Не тот ли это Примаков, который был директором Службы внешней разведки, где вы сделали столь впечатляющую карьеру?

– Вот в эту сторону, Андре, тебе лучше пока не думать, – очень серьёзно ответил Стрекалов. – Это тема для отдельной беседы.

– О’кей, – кивнул я покладисто. Стрекалов скривился.

– Замечательные люди американцы, – заметил он. – Добрые, отзывчивые. Туповатые немного, зато непосредственные. Ничего против народа не имею, всё понимаю, но саму Америку – терпеть не могу. От этого твоего «окея» у меня аж скулы сводит.

– Больше не буду, – пообещал я. – Давайте-ка закругляться, товарищ бывший генерал-майор. Я – существо примитивное, привык много размахивать кулаками и совсем немножко думать. От ваших «мондиализмов» у меня уже голова раскалывается. Насколько я сумел понять, всё европейское сообщество, то есть вы, мой отец-«мондиалист» и лорд Гренвилл, желает, чтобы я отыскал для вас неуловимого Абу аль-Хауля, чтобы доказать причастность США к смерти бывшей принцессы Дианы и Доди аль-Файеда. Так?

– Так, – согласился Стрекалов, с подозрением глядя на меня.

– Отлично, – смиренно сказал я. – Подождите секундочку. Сейчас я схожу, посмотрю в багажнике. У меня там этих аль-Хаулей – пруд пруди. Мать вашу так! Где я его буду искать? Вы сами-то понимаете, чего требуете?

– Ша, Андрюша, ша! Спокойненько. Подыши, водички выпей, мозг включи. И – заткнись, пожалуйста, – миролюбиво попросил Стрекалов. – Я же не зря советовал тебе приглядеться к окружению Сиретта. Он явно имеет какое-то отношение к аль-Хаулю. Его так искусно подставляли французам, что это не может быть простым совпадением. Ты заметил, что нам с огромным трудом удалось вытащить тебя сюда целым и невредимым, чтобы ты всего один раз взглянул на этого человека? А ведь люди, которые пытались организовать твою смерть, наверное знали, что Сиретт не является Абу аль-Хаулем. Кому-то очень нужно было сохранить эту маскировку любой ценой. Значит, настоящий Абу аль-Хауль где-то совсем рядом, и они боятся, что мы сможем до него добраться. Понимаешь?

– Понимаю, – мрачно сказал я. – А французы?

– Всё. Время истекло. Видимо, американцы надавили на них, к тому же вчера ты дал им прекрасный повод. Сегодня дело было закрыто. Правда, капитан Дорман – упрямый человек. Обратись к нему за помощью, не думаю, что он тебе откажет.

Генерал тяжело вздохнул и устало опустил голову. За эти два года он здорово изменился. Похудел, вроде даже помолодел. Но – я никогда ещё не видел его настолько измотанным и уставшим. Частная инициатива давалась ему ничуть не легче, чем государственная служба. Пожалуй, даже наоборот.

– Честное слово, я хотел бы сделать это сам, – Стрекалов пожал плечами, – но это бессмысленно. Уже просто появившись во Франции, я рискую всем. Дашку я спрятал, до неё им не добраться, а что касается меня… Сам понимаешь, с моей биографией в Европе невозможно укрыться. Каждая собака знает. А других людей под рукой нет. Да и были бы – времени слишком мало. Не успеть.

– Я подумаю, – ответил я осторожно. – Слишком уж всё запутанно. Рихо Эвер в таких ситуациях обычно говорит, что эти чёртовы русские способны даже палку запутать в узел.

– Да уж, – Стрекалов грузно откинулся на спинку дивана, – юморист хренов. Кстати, привет тебе от него. Я с ним сегодня разговаривал.

– Да? И как он?

Рихо успел крепко допечь меня всего за одни сутки своей неуёмной опекой, обильно приправленной дурацкими шуточками. В ближайшие полгода я планировал воздерживаться от встреч с ехидным эстонцем и мало интересовался подробностями их бесед со Стрекаловым.

– Уже лучше, – ответил Стрекалов. – Врачи говорят, что только с правой ногой потом будут проблемы. Легко отделался.

– Какие врачи? – не понял я. – От чего отделался?

Стрекалов с недоумением взглянул на меня, словно не понимая, о чём я говорю. Потом осторожно спросил:

– Ты серьёзно? Ничего не знаешь?

– Да не знаю я ничего, – я почти кричал, – что случилось?!

– Ну конечно! – Стрекалов едва не хлопнул себя по лбу. – Чёрт, как я мог забыть… Ты по-прежнему не читаешь газет?

– Что с Рихо? – Мне хотелось как следует встряхнуть его, чтобы он, наконец, сказал хоть что-нибудь!

– Жив. Обе ноги прострелены, в правой повреждена кость. Ночью, в воскресенье, их обстреляли. В порту, когда они уже подъезжали к яхте. Две машины из трёх сгорели. Погибли шесть человек.

Я молчал, изо всех сил сдерживая рвущийся с губ вопрос… Боялся услышать то, о чём уже почти догадался. Стрекалов обязательно сказал бы, если…

– Да, – он понял, о чём я хочу спросить. – Среди них – Дмитриев.

Глава седьмая

Стремительно набирая скорость, перед самым носом у тёмно-синего «Ситроена» я перестроился в левый ряд и, прижимая «Порше» к тротуару, резко остановился. Видимых причин для подобного хамства не было, просто в какой-то момент я вдруг чётко осознал, что ехать дальше не могу. Нет сил. Лучше остановиться, пока ещё не поздно. Чуть притормозив и азартно жестикулируя, сидевший за рулём «Ситроена» молодой человек в красочных выражениях высказал всё, что он думает о моих манерах. Молча пожав плечами, я отвернулся. «Ситроен» рывком сорвался с места, унося обиженного француза прочь по бульвару Бомарше. Закурив, я выбрался из машины, дошёл до автобусной остановки и присел на пластиковую скамейку, не обращая внимания на снующих мимо меня людей.

Дмитриев погиб. Это известие обрушилось на меня, словно бетонная плита, раздавив, расплющив сознание. Мы никогда не были с ним друзьями. Мы не общались семьями, не ходили вместе в баню, не пили водку из одного стакана и не делились самым сокровенным, но – вдруг его не стало, и я отчётливо понял, что вместе с ним ушла какая-то часть меня. Что-то изменилось в душе, треснуло, надломилось… Но – что? Нас всё разъединяло с этим человеком, всё было разным – возраст, жизненный опыт, привычки, характеры – всё, от самого начала и до самого конца! Он был русским до мозга костей, а я? Не русский, не француз, не японец – никто, «безродный космополит». У Дмитриева осталась семья, жена, трое детей – у меня не было никого, кроме отца, которого я любил, но странною любовью… Виталий Борисович был профессионалом – я любителем; он служил – я развлекался; Дмитриев работал, для того чтобы жить, а я просто жил. Всё, всё было разным, и казалось, ничто нас не объединяет, но – Весёлые Боги, отчего же мне тогда так больно?! Выкинув окурок, я зажег новую сигарету. Напиться? Глупо, бессмысленно, я знал, что станет только хуже. Пить нужно в радости, всё остальное – от лукавого. Медленно поднявшись, я побрёл по бульвару, даже не понимая толком, куда я иду, зачем? Когда в часах ломается маленький винтик, часы перестают быть часами. Человек – более надёжная конструкция, но ему нужно время, чтобы вновь обрести себя после поломки. Время и дело.

У меня теперь было дело. На прощание Стрекалов вновь задал свой вопрос, и я, не раздумывая, ответил ему. Этот ответ предназначался им всем – Стрекалову, Чарльзу, отцу… Всем этим людям я говорил – да. Я найду Абу аль-Хауля. Но не потому, что этого хочется европейцам. Не потому, что это поможет предотвратить войну в Югославии, и даже не потому, что это нужно России. Я найду и убью эту сволочь потому, что из-за него погиб человек, который был мне дорог.

Наверное, я устроен как-то не так. Создавая меня, Весёлые Боги позабыли оставить в своём творении место для идеалов, заколотили гвоздями тот чердачок, где у всех нормальных людей должны храниться твёрдые убеждения и вера во что-то высокое, чистое, нужное всем, кроме тебя самого. Я жил так, как жилось, дрался за то, что считал правильным, и не желал слушать людей, точно знающих дорогу в светлое будущее, если они зазывали идти туда вместе с ними. Слишком часто среди таких «провожатых» встречаются дураки или подлецы. Знаешь дорогу – иди сам. А когда вернёшься, расскажи другим и не забудь прихватить с собой сорок хлебов и корзинку с рыбой, чтобы не быть голословным. Лишь пастухам нужно стадо, нормальным людям достаточно спутников, чтобы разделить с ними поровну тяготы странствий.

Эта мысль поразила меня. Кажется, я даже остановился на полушаге, остановился слишком резко, толкнув кого-то, или же кто-то толкнул меня… Машинально пробормотав слова извинения, я продолжал невидящим взглядом всматриваться в витрину, даже не осознавая, что именно вижу перед собой… Наконец-то я понял, кем являлся для меня погибший майор. Дмитриев был моим спутником, человеком, с которым мы шли бок о бок по дороге жизни, делили хлеб, вино, друзей и врагов. Перед нами было добро – и мы делились этим добром друг с другом. Со злом – боролись, подставляя спутнику плечо тогда, когда оно было необходимо ему больше всего. Но в этот раз, помогая мне, Дмитриев погиб.

Люди, убившие его и других сотрудников службы Рихо, совершили ошибку. Хитрый эстонец ожидал неприятностей и сумел обвести боевиков из организации «Мухаджиры» вокруг пальца. Нападавшие были убеждены, что в одном из трёх бронированных автомобилей, отъехавших глубокой ночью от дома в Хайгейт, находится Андре Дюпре, в целях безопасности отплывающий во Францию на яхте, зафрахтованной корпорацией Дюпре. Именно на это и рассчитывал Рихо, когда приказал вывести одного из своих людей из дома под прикрытием специальных пуленепробиваемых экранов. Те, кто следили в ту ночь за домом, имели все основания полагать, что этим человеком был я. Засада в порту была устроена профессионально, боевики вели огонь из гранатомётов и автоматического оружия, и противопоставить им было нечего. В результате шестеро наших людей, включая майора Дмитриева, погибли, а Рихо, последним выпрыгнувший из автомобиля, получил четыре пули в грудь и ещё три – в ноги. От смерти его спас бронежилет, но правое колено оказалось раздроблено, и теперь от его былой подвижности останутся лишь горькие воспоминания.

Англичане, раздосадованные этой бойней, поставили исламистскую организацию «Мухаджиры» вне закона, объявив её членам войну по всем правилам. Но кому это могло помочь сейчас? Мне? Рихо? Какое дело теперь до этого Дмитриеву и тем пятерым, чьих имён я даже не знал?

Высокая и грязная политика, проблемы косоваров, случайная смерть бывшей принцессы Уэльской и политическое убийство Доди аль-Файеда, интересы отца, нужды России, сволочи ли американцы – какая разница? Я нечаянно, против своей воли погрузился в морскую пучину, где страшные чудовища пожирали друг друга, ведомые своими, им одним понятными мотивами и инстинктами. Мне не было дела до причин их вражды, и я наверное знал лишь одно – вся эта подводная, глубинная, мерзкая и противоестественная жизнь породила круги на поверхности воды, на той самой водной глади, где я и миллиарды других людей пытались просто жить и давать жить другим. Обитатели глубин породили волну, унесшую жизнь близкого мне человека, и это перевешивало для меня все возможные причины и последствия.

– Ты понимаешь, чем это может обернуться? – тихо спросил Стрекалов, услышав моё яростное – «да».

– Ваш косноязычный президент станет европейским миротворцем, – в сердцах ответил я.

– Да не для президента, дурья твоя башка, – сердито отмахнулся он. – Лично для тебя? Пятьдесят на пятьдесят – это правило здесь не работает. Ставки в этой игре таковы, что выиграть в ней – подобно смерти. Есть совершенно реальные и очень могущественные люди, которые зарабатывают на косовском кризисе многие миллионы долларов. Ты собираешься разрушить их планы и думаешь, что они тебе это простят?

– Меня воспитывали как воина, генерал. Что вам ещё нужно? – Мне не было нужды раздумывать над ответом. Нужные слова были впечатаны в моё сознание намертво. И это были не просто слова.

«Если каждое утро и каждый вечер ты будешь готовить себя к смерти и сможешь жить так, словно твоё тело уже умерло, ты станешь подлинным самураем. Тогда вся твоя жизнь будет безупречной, и ты преуспеешь на своём поприще.

Я постиг, что Путь Самурая – это смерть».

Дано ли вам что-то добавить к этому, мой генерал?

* * *

Дорман поднял трубку сразу же, словно он в нетерпении ожидал моего звонка.

– Дюпре? Замечательно, что вы позвонили. Мне необходимо…

– Мне тоже, – прервал я. – Где?

– Учитывая последние события… Вам знакома несчастная шотландская королева?

– Думаю, что уже встречался с нею.

– Тогда жду вас где-нибудь поблизости, через… сорок минут.

Повесив трубку, я отошёл от телефонного автомата. Учитывая специфику организации, в которой служил Дорман, смешно было рассчитывать на конфиденциальность нашего разговора. Да и уловка с королевой… Удивительно наивно. Впрочем, он не оставлял мне выбора.

Погода в этот день расстаралась на славу, и, греясь под лучами весеннего солнца, сквозь тёмные стёкла очков я безразлично наблюдал за жизнью Люксембургского сада, жизнью ленивой, размеренной, сытой. Даже пожилой клошар, сидевший на соседней лавочке, выглядел совершенно умиротворённым. Сначала я, правда, принял его за профессора, отдыхающего душой среди мраморных фрагментов былых времён в перерыве между лекциями в Сорбонне. Но очень скоро имел возможность наглядно убедиться в том, что передо мной всё же клошар. Не двухдневная щетина на его лице, и даже не то, что ботинки мужчина предпочитал носить на босу ногу, сыграли тут свою роль. Просто даже самые экстравагантные французские профессора не позволяют себе средь бела дня мочиться, зайдя за скамеечку и стыдливо отвернувшись от проходящих мимо людей. Что же касается одежды… Дай бог некоторым соотечественникам Виктора Викторовича Стрекалова одеваться так, как это делают парижские клошары.

От статуи Марии Стюарт меня отделяло метров тридцать – тридцать пять, и со своего места я прекрасно видел все подходы к «несчастной шотландской королеве». Дорман появился шестью минутами позже условленного времени, что по французским меркам вообще не считается за опоздание. В правой руке он держал обёрнутый бумагой «багет», из которого в разные стороны высовывались зелёные листочки салата. Дорман на ходу энергично обкусывал эту половинку батона, разрезанную пополам и начинённую всякой всячиной, размахивал свободной рукой, заглядывался на девушек – словом, вёл себя точь-в-точь как служащий среднего звена, позволивший себе на несколько минут вырваться из офиса, чтобы слегка развеяться и перекусить. К сожалению, даже среди французов, наиболее убежденных сторонников правила «делу – время, потехе – час», стало появляться всё больше «трудоголиков», одержимых демоном работы. На мой взгляд, французская нация многое проиграла, поддавшись натиску ритма, свойственного американскому бизнесу. Прямая параллель с русскими, для подавляющего большинства которых слова «отдыхать» и «пить» являются синонимами. Классическая российская формула: вкалывать до потери пульса, затем пить водку до потери сознания, затем опять вкалывать до потери пульса. В результате водка является основой национального валового продукта, а алкоголизм – национальной болезнью. Впрочем, у каждого своё понимание красоты. Даже у слепых от рождения.

За нашей встречей могли наблюдать с тысячи самых разнообразных позиций, поэтому соблюдать осторожность было бессмысленно. Дорману это было известно не хуже, чем мне.

– Чертовски неудобное местечко, – признался он, поздоровавшись. – Но это было первое, что пришло мне в голову.

– Мне нужны рекомендации, которым мог бы поверить Робер Сиретт, – минуя условности, напрямик сказал я. – И все данные по албанским контактам аль-Хауля.

Подарив мне задумчивый взгляд, француз едва заметно усмехнулся:

– Я думал, мне придётся вас уговаривать. Вы неважно выглядите, Дюпре. Какие-то проблемы?

– Это личное, – коротко ответил я. – Скончался один… один из членов моей семьи.

– Простите. Примите мои соболезнования, – он чуть склонил голову. – Возможно, вам захочется отложить этот разговор?

– Напротив. Давайте перейдём к делу.

– Что ж, к делу так к делу. Вы сказали: албанские контакты… Нет, это само собой, просто я подумал о другом. Как вы относитесь к нынешнему югославскому кризису? Следите за событиями?

– Я очень давно бросил читать газеты, – сознался я. – А вся информация, которой я располагаю по этому вопросу, носит немного… специфический характер.

– Понимаю, – он улыбнулся. – Думаю, это не имеет значения. Мы сделаем вас писателем, работающим над темой конфликта в Югославии. Большинству людей свойственно больше говорить, чем слушать. У писателей обычно всё наоборот, они предпочитают слушать, на этом вы и сыграете. Умеете делать умное лицо?

– Одно из немногих моих достоинств, – честно сообщил я.

– Отлично. Вы вчера уже видели Ахмеда Агани. Запомнили его? Очень интересный молодой человек. Искренне верит в Великую Албанию и тому подобную чушь. Весьма способный журналист, «бойкое перо», как говорится. Но во Франции Агани публикуется мало, в основном его печатают итальянцы. Ни в чём подозрительном замечен не был, наоборот, считается одним из активных участников молодёжного движения против наркотиков. Хотя, по нашим данным, его родной брат, Фехми Агани, является одним из крупнейших наркобаронов в Косово.

– Ахмед – младший брат? – уточнил я.

– Да, и видимо, всё дело именно в этом. Обычно младшим в семье достаётся всё, что было недодано родителями своим старшим детям. Характер у месье Агани открытый, и вы легко найдёте с ним общий язык. Я дам вам несколько телефонов. Эти люди – французы. Журналисты, писатели, они также занимаются югославской темой, прекрасно знают друг друга. Агани буквально на днях возвратился из Косово, так что все они наверняка порекомендуют вам обратиться к нему. Устраивает?

– Скажите, Дорман… У вас же есть в окружении Сиретта свой человек, почему бы вам…

– Этого человек сейчас нет в Париже. Я рассчитывал, что вся эта суета в Рамбуйе закончится ещё вчера днём, но, как видите, просчитался. Албанцы приезжают, албанцы уезжают… Половина из этих «дипломатов» должна сидеть за решёткой, а мы с ними возимся…

– Ну хорошо. А эти ваши писатели? Их не насторожит мой звонок? Если они хорошо знают друг друга…

– Говорите по-английски, представьтесь начинающим писателем из Великобритании. Обычно у французов это вызывает такое раздражение, что для здравого смысла просто не остаётся места. В конце концов, серьёзной проверки не выдержит ни одна легенда, а для недолгого знакомства эта история вполне сгодится. Вы же не в КГБ идёте наниматься, не так ли?

– Я уже работал там, – без тени иронии напомнил я. – И нисколько об этом не жалею. Недостатки свойственны всем спецслужбам, но у русских есть чему поучиться. Насколько мне известно, за всю историю его существования, в КГБ было меньше двойных агентов, чем во всех прочих разведках мира. За исключением разве что Израиля.

– Никогда не работал с Россией, – признался Дорман. – И если верить вашим словам, то, наверное, для меня это – большая удача.

– Так что с материалами по албанцам?

– Могу передать их вам сегодня вечером, – предложил Дорман. – Или завтра с утра заеду к вам домой. Как лучше?

– Я хотел бы уже сегодня встретиться с месье Агани, – ответил я. – Боюсь, что вечер у меня будет занят. Давайте завтра?

– Нет проблем. Правда, не стоит переоценивать эту информацию. Все фигуранты либо уже на свободе и вне Франции, или мертвы.

– Мне говорили о человеке, через которого проходили большие суммы, предназначавшиеся аль-Хаулю. До него реально добраться?

– Если у вас есть контакты в преисподней, – усмехнулся Дорман, – то нет ничего проще. Итальянцы потребовали передать им всю группу, и мы вынуждены были уступить. Выдали его и ещё троих албанцев из организации Аджима Гахи. К сожалению, итальянцы посадили их всех в одну машину. Что было дальше, нетрудно догадаться. «Несчастный случай». Бедняга успел провести в руках итальянского правосудия всего пару минут.

– Кретины, – мне трудно было сдержаться. Италия была бы чудной страной, если бы в ней совсем не было итальянцев. Во всяком случае, в той её части, что расположена южнее Рима.

– Значит, договорились? – Дорман вытащил из кармана электронную записную книжку. – Записывайте телефоны и имена.

– Диктуйте, – предложил я. – В последнее время я решил тренировать свою память. Говорят, это ужасно полезно.

– Любите бороться с трудностями? Что же, я знавал примеры и похлеще, – согласился француз, – один мой знакомый учил своего пуделя есть за столом из тарелки. В конце концов пёс обиделся и нагадил под стол во время праздничного ужина. Так вы уже готовы?

И Дорман начал диктовать.

* * *

Несколько звонков, сделанных мною уже из дома, возымели нужный эффект, хотя и дались мне тяжким трудом. Версия, на ходу изобретённая Дорманом, трещала по всем швам, и мне то и дело приходилось затыкать появляющиеся в ней дыры. Названные им журналисты и писатели оказались, против всех ожиданий, людьми не слишком доверчивыми и вовсе не обрадовались явлению никому не известного «специалиста» из Великобритании. Изрядно попотев во время этих переговоров, взамен я получил нечто намного большее, чем просто рекомендации: многократно отрепетированную речь, поражающую своей стройностью и логичностью. То есть – превзошёл самого себя. Эта самая «речь» и была преподнесена месье Агани, которого я легко нашёл благодаря имевшемуся у меня номеру его сотового телефона.

Дорман оказался прав: месье Агани действительно обладал лёгким характером и проявил удивительную готовность к общению с незнакомцем, который свалился на его голову неизвестно откуда. Даже не дослушав толком мою повесть, он уже выразил горячее желание встретиться со мной и поведать через меня английским читателям, как же на самом деле обстоят сейчас дела в Косово. Горячность, с которой этот парень излагал свои мысли, заставила меня усомниться в объективности его информации. С другой стороны, будь я даже настоящим журналистом – какое мне было дело до английских читателей? Или до косовских албанцев, которых, судя по словам Ахмеда Агани, живьём поедали сербские головорезы? Сто процентов журналистов, известных мне лично или по «делам их», на каждом шагу позволяли себе отклоняться от истины, работая по принципу: «чистая правда плюс-минус километр». Никогда не забуду залитое слезами, буквально опухшее от слёз лицо пожилого корреспондента, встреченного мною ночью, во дворе общежития, где разместили группу московских журналистов. Этого собкора центральной газеты кабульские кагэбэшники вывезли на место, где за день до этого «духи» расстреляли нашу колонну. Не знаю, что они ему показывали, но, вернувшись в общежитие, он несколько дней беспробудно пил. И рыдал. И снова пил. Он был честным русским человеком с большой душой и добрым сердцем, но, когда через несколько недель я случайно прочёл его статью, в которой описывалось, как наши воины-интернационалисты привозят в афганские кишлаки продукты, и старейшины со слезами на глазах благодарят их за братскую помощь… Ну что тут можно было сказать?

Несколько моих замечаний по части сербского национализма разрушили последние преграды, и в итоге мы замечательно поладили с месье Агани. Он даже предложил познакомить меня со своими друзьями, так как у него уже была назначена встреча в баре «Эклектика». Иного способа встретиться в этот вечер у нас просто не было. Немного поколебавшись, я всё же принял его предложение и, добросовестно выслушав адрес бара и ещё массу полезных сведений, вежливо распрощался. С несказанным облегчением положив трубку, я с трудом поборол естественное желание открыть бар и хлопнуть залпом грамм сто прямо из горлышка. Всё равно чего, лишь бы покрепче. Удивительная страна – Россия! Даже несколько лет, проведённых в ней, уже накладывают свой отпечаток.

* * *

Оставив «Порше» на подземной стоянке, в назначенный час я интеллигентно подъехал к «Эклектике» на такси. Совсем ни к чему было начинать знакомство со столь явной демонстрации своего финансового превосходства. Хотя если сведения Дормана насчёт родственников месье Агани были верны, то в этом пункте я скорее проигрывал, чем выигрывал. Даже не читая газет, я хорошо знал, что именно албанская организованная преступность занимает сейчас ведущее место на европейском рынке торговли наркотиками. Албанцам удалось подвинуть на этом поприще даже традиционных королей рынка – сицилийцев, в основном за счёт удивительной жестокости и неразборчивости в средствах. Албанцы предпочитали сначала стрелять, а уж затем договариваться, что в каком-то смысле делало их похожими на российских бизнесменов с бычьими затылками.

Внутри бара всё выглядело по-прежнему, разве что в «углублении» сцены работала другая команда, избравшая в качестве спецодежды чёрные концертные фраки. Участники группы умудрились объединить в единое целое флейту, гобой, контрабас, банджо, пару гитар и синтезатор, и что самое интересное – согласованное звучание этих инструментов отдалённо походило на музыку. Оглядевшись, я заметил своего старого знакомого – маленького человека, любившего говорить правду. Уже известная мне компания сидела за своим постоянным столиком. Сегодня в зале дежурил другой метрдотель, и, заметив невдалеке фигуру в бархатном камзоле, я решительно устремился в том направлении. Любезность Агани не имела границ, и он обещал предупредить о моём визите.

– Простите, месье, – я был робок как никогда, – у меня здесь назначена встреча… месье Ахмед Агани, журналист. Вы не могли бы…

– Ваша фамилия? – перекрикивая музыкантов, спросил метрдотель. В отличие от вчерашнего юноши, этому месье было далеко за шестьдесят лет, и вид он имел такой важный, что сама мысль о даче ему взятки должна была показаться кощунственной.

– Дюпре! Андре Дюпре, – также напрягая связки, прокричал я в ответ. Похоже, этот пассаж музыкантам особенно удался.

– Пойдёмте, – кивнул седовласый метр, и, удивляясь своей смелости, я вытащил из кармана пятьдесят франков. Длань берущего соединилась с дланью дающего безо всяких приключений. Уж если даже боги принимают взятки… – Месье Агани, к вам месье Дюпре, – и, вежливо представив меня молодому албанцу, метр тихо испарился.

– Рад, что вы пришли, – с искренней радостью в голосе приветствовал меня Агани. – Знакомьтесь, это мои друзья.

– Андре Дюпре, – сообщил я всем собравшимся, дабы не затягивать эту церемонию. – Скромный писатель, пытающийся найти себя на поприще журналистики.

– Прошу прощения, – извинился Агани, взмахом руки приветствуя кого-то на противоположном конце зала. – Я ненадолго отлучусь, а вы пока пообщайтесь с девушками. Ручаюсь, они не дадут вам скучать.

С этими словами албанец торопливо удалился.

– Писатель? – низким, бархатным голосом переспросила красавица Лара. Она сняла свои тёмные очки и разглядывала меня откровенно оценивающим взглядом. – Писатель с такой фигурой? Довольно глупо. Как вы относитесь к анальному сексу?

Едва не поперхнувшись от неожиданности, я почувствовал, что начинаю неудержимо краснеть.

– Не обращайте внимания на Лару, – Сиретт подмигнул мне ободряюще. – Какой-то идиот сказал ей, что она – лучшая модель во всём Париже, и с тех пор Лара одержима манией величия. Мы уже успели привыкнуть к ней. Меня зовут Робер. Выпьете с нами?

– Да, спасибо, – промямлил я. – Собственно говоря, я рассчитывал услышать от месье Агани…

– А, успеете, – Сиретт махнул рукой. – Ахмед – отличный парень, но лишь до тех пор, пока дело не касается Албании. Это его излюбленная тема. Вы же не хотите испортить нам весь вечер?

– Нет, но…

– Вот и отлично! Присаживайтесь рядом с Фэтти, она сегодня совершенно одна и скучает.

– На самом деле меня зовут Фатима, – мило улыбнулась мне темнокожая девушка.

Сегодня на ней были другие очки, стёкла которых совершенно не давали отблеска и были почти незаметны. Приятная улыбка, тонкие черты лица, огромные глаза, чёрные вьющиеся волосы… И вовсе она не худенькая, с чего это мне вчера в голову пришла такая глупость? Лишь оказавшись совсем рядом с Фатимой, я по-настоящему ощутил всю привлекательность этой девушки. У неё были какие-то удивительные, волнующие духи, с пряным ароматом дерева и цветов. Образ красотки Лары мгновенно улетучился из моего сознания. Темнокожая женщина в очках – что же может быть привлекательнее?

– Мы её называем Фэтти, – сообщила Лара, сидевшая напротив. – Верно, толстушка?

– Мне кажется, вы не совсем справедливы к мадемуазель Фатиме, – мужественно заявил я.

– О! Мне кажется, Фэтти, ты сразила его наповал, – расхохоталась Лара. – Обещай, что после поделишься впечатлениями?

– Прекрати донимать месье Дюпре, – вмешался Ахмед Агани, очень своевременно вернувшийся к столику. – Всё, на сегодня с делами покончено, и я весь в вашем распоряжении, Андре.

– Ты не в его вкусе, – заметила Лара, разглядывая крохотный бриллиант, вставленный в ноготь безымянного пальца на её левой руке. – Он уже заинтересовался Фэтти.

– Отстань, Лара, – привычно огрызнулся Ахмед. – Робер называет её Ларой Крофт. Знаете, кто это?

– Что-то, связанное с компьютером? – предположил я.

– У мисс Лары те же самые размеры, – рассмеялся Сиретт. – 96-55-86.

– Идиотская забава, – Лара пренебрежительно фыркнула и потянулась, демонстрируя свою великолепную грудь. – Когда меня впервые так назвали, я специально купила компьютер, чтобы посмотреть, кто это такая. Если бы не мальчик, который пришёл его налаживать…

– Простите за нескромный вопрос, – эта мадемуазель начинала меня раздражать. – А чем ещё вы интересуетесь? Кроме секса, я имею в виду?

– Люблю запускать бумажные кораблики на Сене, – чуть удивлённо ответила Лара. – Обожаю ездить на мотоцикле. А что? Я вас смущаю?

– Немного, – сознался я. – Мне нравится заниматься сексом, но говорить о нём…

– Вы забавный, – девушка плотоядно усмехнулась. – Хотите покататься со мной на мотоцикле?

– Боюсь, что я… – Я судорожно подыскивал вежливый предлог для отказа, но Лара меня опередила:

– Значит, договорились. Жду вас завтра, в двенадцать, на Трокадеро.

– Простите, Андре, – Фатима смущённо улыбнулась. – Вы сказали, что вы писатель… Над чем вы сейчас работаете? Это не секрет?

– Ну что вы, – я был рад избавиться от агрессивного обаяния Лары Крофт. – Я здесь как раз по этому поводу. Один мой приятель из «Гардиан» заказал мне серию статей о Югославии. В частности, меня очень интересует всё, что связано с Косово, и я хотел побеседовать с месье Агани…

– Андре, – простонал Сиретт, прикрывая лицо руками в притворном ужасе, – я же просил, я умолял вас! На что вы нас обрекаете?

– Заткнись, Робер, – албанец сердито сверкнул на него глазами и вновь переключил своё внимание на меня: – Я уже говорил вам, Андре, что только что вернулся из Косово и могу рассказать вам такое…

– Официант! – взревел Сиретт, приподнимаясь со своего места. – Шесть порций «Кровавой Мэри», и – да здравствует Великая Албания от моря и до моря!

* * *

Через пару часов я до мельчайших подробностей был осведомлён о состоянии дел в Косово. Агани, разгорячённый, бледный от волнения, с горящими глазами излагал мне леденящие кровь истории о притеснениях косоваров и зверском истреблении безобидных албанских семей. Все остальные давно махнули на нас рукой и теперь живо обсуждали последние новости из мира высокой моды. То и дело звучали имена Chloe, Fendi, Yohji Yamamoto, Сиретт оживлённо рассказывал о курьёзах на последнем дефиле, и ему заворожённо внимала Фатима. Даже Лара отбросила свою маску «роковой женщины» и веселилась от всей души, вспоминая, как в прошлом сезоне её выставили с отборочного показа у Miu Miu. И хотя эта тема волновала меня ещё меньше, чем «зверства» сербской полиции, тем не менее я искренне завидовал царящему на другом конце стола веселью. Увы, мне это было не дано. Когда Сиретт в последний раз робко предложил Агани поговорить о чём-нибудь более приятном, албанец едва не набросился на него с кулаками. Я уже несколько раз ловил на себе насмешливый взгляд Лары Крофт, и на этот раз мне нечего было ей возразить. Уж если выбирать между проблемой косовских албанцев и сексом, то я решительно ратовал за секс. Устав, наконец, от этого потока голословных, ничем не подкреплённых обвинений, которые обрушил на несчастные сербские головы Ахмед, я решился ему возразить:

– Простите, Ахмед, вы говорите, что албанцы в Косово защищают свою родину, не так ли? Но ведь общеизвестно, что Косовское поле является историческим центром сербской культуры? Разве сербы не имеют прав на ту землю, где испокон веков жили их предки?

– Мой дедушка родился и вырос в Приштине, – запальчиво заявил Агани, – и мне нет дела до исторических корней сербов. Это наша земля, и мы будем сражаться за неё до последней капли крови!

И вдруг произошло нечто неожиданное – в нашу беседу вклинилась Лара, действуя со свойственной ей церемонностью и тактом. Демонстративно игнорируя разбушевавшегося албанца и обращаясь исключительно ко мне, она с язвительной улыбкой сказала:

– Представь себе, что местные вьетнамцы через пару поколений расплодятся настолько, что для французов в Париже просто не останется места. Интересно, что будет делать Франция, когда тысячи вьетнамцев, размахивая своими родословными, потребуют присоединить Париж к Вьетнаму?

– Ты идиотка! – Взбешённый Агани буквально взвился со своего стула.

– Успокойся, Ахмед, – миролюбиво сказал Робер, тоже поднимаясь. – В конце концов, Лара в чём-то права…

– Стадо ленивых тупиц! – бушевал албанец, которого последнее замечание окончательно вывело из себя. – Жирные европейские свиньи, погрязшие в своём сытом мирке!

– Ну, старина, это уж ты хватил через край, – по-прежнему добродушно, но уже с напряжением в голосе заметил Сиретт.

Ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля, и тут вновь вмешалась Лара. Окинув презрительным взглядом разъярённого Агани, она спокойно заметила:

– Если ты такой патриот, Ахмед, и так ненавидишь жирных европейских свиней, что мешает тебе вернуться на родину? Там у тебя будет масса возможностей наслаждаться обществом таких же придурков, как ты сам.

– Шлюха! – прошипел ей в лицо Ахмед.

Терпеть всё это было выше моих сил, и рука сработала автоматически, я даже не успел толком понять, как это произошло. Полный бокал томатного сока был выплеснут в лицо албанца ещё прежде, чем он успел закрыть рот.

– Прошу прощения, – вежливо сказал я, опуская бокал на стол. – Я был так неловок. Можете прислать мне счёт за чистку, месье Агани. Или у вас есть другие предложения?

Был момент, когда албанец почти решился на «другое предложение». Ещё секунда, две, и он бы бросился на меня с кулаками. Но затем здравый смысл осторожно постучался в его голову, и, оценив своё положение, Агани предпочёл промолчать. Окинув всех присутствующих яростным взглядом, он салфеткой стёр с лица багровую жидкость и, демонстративно швырнув её на стол, размашистым шагом двинулся прочь. Учитывая, что даже в весовой категории этот защитник косовских земель проигрывал мне килограммов пятнадцать, его последнее решение было чрезвычайно разумным.

– Ублюдок, – спокойно прокомментировала Лара, провожая взглядом гордо выпрямленную спину албанца. – Маленький человечек с маленькими мозгами и крошечным членом.

Впервые в её взгляде появилось нечто вроде обычного человеческого дружелюбия. Снисходительно улыбаясь, Лара сказала мне:

– Знаешь, этот червяк хотел, чтобы я танцевала голой перед кем-то из его родственников.

– Он сумасшедший? – с надеждой предположил я.

– Нет, почему же, – она всего лишь пожала плечами, а у меня едва не случилось сотрясение мозга. «96» – это просто роскошный размер, честное слово. – Просто глупец. Он знал, что однажды я уже делала это для одного араба, и решил, что его несчастные свинопасы достойны того же.

Она хотела сказать ещё что-то, но в этот момент её перебила Фатима.

– Вы такой смелый, Андре! – восхищённо пролепетала девушка, и искренний восторг, лучившийся из её глаз, заставил меня усомниться в умственных способностях красотки. Впрочем, если Фатима и была дурой, то она была дурой совершенно очаровательной. Встречается ещё в дикой природе подобный тип женщин.

– Прощай, моя статья, – мне не было нужды наигрывать сожаление. Албанец пока что был единственным перспективным объектом, способным вывести меня на след аль-Хауля, и вот я только что, своими собственными руками, обрубил все концы, ведущие к нему. Было от чего впасть в пессимизм.

– Ты и в самом деле собирался печатать эту галиматью? – удивился Сиретт. На его изуродованном лице гримаса изумления выглядела просто ужасно. Залпом допив свой коктейль, он продолжал:

– Этими «подробностями» и так полны все газеты. Я был в Сомали, когда туда вошли «голубые каски». Знаешь, как американцы организовывали сенсационные кадры? Они свозили в одно место все трупы, которые удавалось найти, и…

– Робер! – Фатима умоляюще сложила руки на груди. – Не надо! Лучше расскажите, Андре, какие книги вы уже написали? У моего мужа была большая библиотека, но после его смерти мне пришлось продать дом и все книги…

– Вообще-то я всегда мечтал писать для детей, – этот вопрос был вне программы, и мне приходилось выкручиваться на ходу. – Последняя книга была о мифах Древней Греции, но я так и не сумел найти издателя.

– И неудивительно, – Сиретт скептически хмыкнул. – Когда ты в последний раз видел ребёнка с книгой в руках? Моя приятельница нашла в школьном рюкзаке своей двенадцатилетней дочери противозачаточные таблетки, а ты хочешь, чтобы вместо них девочка таскала в школу книжки про Древнюю Грецию…

– Двенадцать лет? – переспросила Лара. – Поздний ребёнок. Я стала женщиной в одиннадцать.

– А я в двенадцать вышла замуж, – тихо сказала Фатима.

– Я догадывался, что профессия писателя – не самое благодарное занятие, – заявил я. – Но мне и в голову не приходило, что она настолько бессмысленна. Я отказываюсь впредь обсуждать эту тему. Робер, расскажите что-нибудь вы, раз уж месье Агани бросил меня на произвол судьбы.

– Да, кстати, – вспомнила вдруг Лара. – По-моему, я забыла вас поблагодарить!

И перегнувшись через стол (!), она влепила мне сочный поцелуй, надолго припав к моим губам.

– Официант! – в свойственной ему манере «обаятельного монстра» вскричал Сиретт. – Шесть раз «Кровавая Мэри» и тройное виски со льдом для нашего друга!

Похоже, одного я всё же добился: эти люди приняли меня в свою компанию.

* * *

Время уже перевалило за полночь, когда я наконец выбрал удобный момент для ухода. Задерживаться дольше не имело смысла. Красотка Лара вполне недвусмысленно заявила, что этот вечер у неё уже занят, а других телодвижений мне на ум почему-то не приходило. Глядя на себя в зеркало, можно было честно признаться: день прошёл зря.

– Прошу прощения, но мне пора, – объявил я, подзывая официанта.

Робер Сиретт ещё раз доказал, что в его жилах не течёт ни капли французской крови, и разразился бурными протестами, когда я оплатил счёт за всю компанию. Успокоился он, лишь получив от меня клятвенное обещание не прикасаться к бумажнику в следующий раз. И я был уверен, что, в отличие от нормального француза, Сиретт не забудет о данном мною слове.

– Время уже позднее, а мне ещё добираться до отеля, – импровизировал я на ходу. И доигрался, совершенно неожиданно для себя вылетев на дорогу с односторонним движением.

– Хотите, я вас подвезу? – предложила Фатима, глядя на меня взором, начисто исключающим любые двусмысленности. Она имела в виду только то, о чём говорила, и для меня это означало настоящую катастрофу.

– У меня здесь машина, и я почти не пила, – продолжала девушка.

Действительно, в отличие от Лары, которая вливала в себя «Кровавую Мэри» словно обыкновенный томатный сок, Фатима за весь вечер едва притронулась к своему бокалу. Возможно, исламское воспитание было тому причиной? Найти правдоподобную причину для отказа мне так и не удалось, и, «радостно» улыбаясь, я ответил:

– Если это вас не затруднит, мадемуазель, то я…

– Фэтти, – окликнула её Лара, не обращая внимания на мой лепет, – утром я позвоню тебе, и ты расскажешь мне, как это было. Иначе мы поссоримся навсегда.

– Ты с ума сошла, Лара, – смущённо ответила девушка. От волнения она запуталась в длинном платке, который в этот момент пыталась повязать вокруг воротника пальто. – Месье Андре может подумать…

– Не сомневаюсь в этом, – кивнула Лара, окидывая меня с ног до головы быстрым взглядом. – Думать он умеет. Я хочу знать, умеет ли он ещё что-нибудь?

– Всего доброго, мадемуазель, – поспешно сказал я, чувствуя, что краска снова приливает к моим щекам. – Увидимся, Робер.

Я ретировался так быстро, насколько это позволяли правила приличия и расстановка мебели в зале. Мысленно я решил завтра же зайти в магазин и купить там игру с этой чёртовой «Ларой Крофт». Если компьютерная версия хотя бы отдалённо напоминала оригинал, игра должна была оказаться просто потрясающей.

* * *

Откровенно говоря, я с трудом представлял, как буду выкручиваться из сложившейся ситуации. Мне было знакомо множество отелей в Париже, но проблема заключалась в том, что в данный момент я не жил ни в одном из них. Если любезная Фэтти, высадив меня у входа в отель, уедет не сразу, то у неё будет прекрасная возможность проследить, как я буду пытаться объясниться с недоумевающим портье. Разумеется, вариант с отелем мог бы сработать, а могла получиться накладка, и тогда у девушки появится возможность подозревать меня в неискренности, что было совершенно ни к чему. Возможно, я чересчур серьёзно относился к жизни, но эта привычка учитывать все возможные варианты не раз выручала меня из трудных ситуаций. Сама Фатима не вызывала у меня беспокойства. Не слишком умная «женщина Востока» лет двадцати четырёх – двадцати пяти, немного скованная, в силу своего воспитания, но уже вполне освоившаяся с образом жизни «неверных». Однако мало ли какие знакомые могут быть у Фатимы. Одно слово зачастую способно сломать всю игру, а из-за моего собственного просчёта здесь налицо было даже не «слово», а целое «предложение». «Нужно было просчитывать пути отхода, а не пялиться на „Весёлые Сиськи“ Лары Крофт», – ругал я сам себя, идя рядом с Фатимой вдоль нескончаемого ряда машин по rue du Temple.

– А вот и мой верблюд, – смеясь, сказал Фатима, указывая на роскошный «Mersedes SLK» серебристого цвета. – Вам нравится?

– Отличный автомобиль, – искренне одобрил я, – всегда мечтал иметь нечто подобное.

– А у вас есть машина? – поинтересовалась девушка, открывая дверцу.

– У меня их было несколько, – уклончиво ответил я. Терпеть не могу лгать без особой необходимости.

– Если хотите, я могу устроить вам хороший вариант, – предложила она, когда мы уже тронулись с места. – После смерти мужа его фирма осталась мне. Он занимался торговлей автомобилями. У мужа были хорошие связи, и он имел возможность покупать подержанные автомобили из правительственных гаражей, когда государство меняло их на новые. Эти машины всегда в очень хорошем состоянии, и их можно выгодно продать в Африку или на Восток. Когда он умер, этим пришлось заниматься мне.

– Вы ведёте собственный бизнес… Я плохо знаком с восточными обычаями, но, по-моему, там это не очень приветствуется? – спросил я. Она кивнула.

– Это правда. Я родилась в Йемене, но мой муж был иорданцем. Он был умным человеком и никогда не считал меня своей собственностью. Мы любили друг друга, это он помог мне стать настоящей женщиной, а не рабыней, как это принято у нас. Мои родители никогда не интересовались, что стало со мной после свадьбы. Зато родственники мужа с самого начала были против нашего брака, и, когда он умер, во Францию сразу же приехали его братья, чтобы увезти меня в Иорданию и забрать всё, что принадлежало нам обоим. Я отказалась. В то время мы и познакомились с Робером. Он очень помог мне тогда, нашёл хорошего адвоката, даже ночевал в моём доме, чтобы я не боялась.

Она откинула назад густые волосы и улыбнулась, блеснув белоснежными зубами.

– Всё закончилось хорошо. Суд передал все права на имущество мужа мне, и понемногу я привыкла. Теперь я – заправский «бизнесмен».

– Думаю, родственники вашего мужа не слишком обрадовались?

– Да, теперь мне не стоит появляться в Иордании, – грустно подтвердила девушка.

Я спрашивал о чём-то ещё, а она отвечала мне, и постепенно эта игра в вопросы и ответы перерастала в нечто большее, что уже можно было называть беседой, разговором, общением двух людей, в равной степени симпатичных и приятных друг другу. Она рассказывала мне о своей родине, где растёт лучший в мире кофе, где люди уходят к счастью, жуя терпкие листья ката, и где жила некогда царица Савская. Рассказывала об отце, который день изо дня уходил в маленькую кузницу на базаре, где, склонившись над древней наковальней и держа в руках те же самые инструменты, которыми работали его отец, и дед, и прадед, чеканил узоры на серебряных пластинках, украшающих ножны джамбии, кривого йеменского кинжала с широким лезвием. Фатима говорила о своей матери, которая родила четырнадцать детей и умерла, рожая пятнадцатого, и о молодой жене отца, которая была на два года младше его старшей дочери, но всё равно считалась главной на женской половине. О том, как её в двенадцать лет фактически купил богатый иорданец, заехавший по делам в Сану и внезапно решивший жениться. Фатиме несказанно повезло, и её муж, которому тогда было всего сорок семь лет и который казался ей глубоким стариком, оказался умным, порядочным человеком и сумел разглядеть в невзрачной, худой, стеснительной девочке будущую женщину. Он увёз её во Францию, дал ей образование и помог познать настоящую, добрую жизнь, в которой не было ни голода, ни побоев, ни унижений.

Мы уже больше двух часов колесили по ночному, вымершему Парижу, освещённому огнями фонарей, расцвеченному яркой, многокрасочной рекламой, и только редкие машины обгоняли нас, да отключённые светофоры ехидно подмигивали вслед наглыми жёлтыми глазами. Париж опустел, заснул, и во всем этом огромном городе не осталось никого, лишь внутри серебристого «Мерседеса» было двое людей, ставших близкими и понятными друг другу в этот час. Она ни разу не спросила, куда же я хотел попасть, и мне уже не было нужды лгать и изворачиваться. Мы оба знали, что должно между нами произойти, хотели этого и – боялись в то же самое время. Наверное, у каждого из нас были свои причины желать и бояться.

– Вы постоянно живёте в Париже? – спросил я. Фатима покачала головой:

– Нет. Я надолго уезжала на родину, в Йемен, и вернулась совсем недавно. Все знакомые успели за это время растеряться, друзья… Да их и не было никогда. Наверное, кроме Робера и Лары, в Париже у меня нет больше близких людей.

– А разве…

Фатима поняла, о чём я спрашиваю, и смутилась.

– Если вы подумали, что у нас с Робером… роман, то вы ошиблись. Мы были вместе, но… давно. Теперь всё уже закончилось.

– А с Ларой? – лукаво поинтересовался я, но Фатима не приняла шутки, словно даже возможность подобного была для неё оскорбительна.

– Вы сошли с ума? Мы подруги, да… Но Лара никогда не предлагала мне ничего подобного, мы просто…

– Простите меня, – она вела машину левой рукой, правая расслабленно лежала на коленях, и я, не раздумывая, взял в свою руку её тёмную ладошку.

Фатима слабо вздохнула, я почувствовал, как на мгновение напряглось её тело, миг – и её ладонь вновь стала мягкой и безвольной. Тёплой. Нежной. Слабой и в то же время крепкой была эта маленькая рука, и под тонкой шелковистой кожей легко можно было угадать сильную плоть. Нежно, почти невесомо касаясь пальцами её ладони, я выглаживал тончайшие линии и узоры; слегка сжимая, перебирал тонкие пальцы, прижимая свою ладонь к руке девушки, ослабевшей и трепещущей от неведомого, никогда ранее не возникавшего в её теле ощущения. Я и сам не понимал, что со мною происходит, казалось, что каждый нерв, каждая клеточка моего тела собрались в эту узкую щель между нашими ладонями. Уже несколько минут назад сменился сигнал светофора, и мы могли бы продолжать свой путь, могли бы, но… Сжимая её повлажневшую ладошку, я чувствовал, знал, понимал – ещё мгновение, и я наброшусь на неё, потому что истончившаяся от лёгких касаний наших рук перегородка между разумом и чувством неудержимо рушилась, падала, падала… Фатима опередила меня лишь на миг. Сильно сжав мою руку, внезапно она выгнулась всем телом и, глухо застонав, раскрыла широко колени, вдавливая наши ладони между своих ног, туда, в тонкую ткань юбки, сквозь неё, навстречу рвущемуся наслаждению.

«Такого со мной ещё не было», – подумал я, непроизвольным движением утирая холодный пот, выступивший на лбу, когда всё закончилось.

– Такого… со мной… ещё не было, – прерывисто дыша, тихо прошептала девушка. Её сотрясала крупная дрожь и, боясь пошевелить вызвавшей эту бурю рукой, я осторожно привлёк Фатиму к себе. Наши губы встретились.

Свободной рукой я гладил её тело, не то успокаивая, не то возбуждая, теснил её неожиданно упругую, высокую грудь, чувствуя нарождающуюся во мне новую волну животной, неудержимой страсти.

– Нет, Андре, только не здесь. – Она с неожиданной силой оттолкнула меня и, вцепившись в руль «Мерседеса» обеими руками, стремительно рванула машину с места. Весёлые Боги, какая это была гонка!

Бросив машину у дома, мы, обнявшись, не в силах оторваться и разъединить объятия, жадно и ненасытно лаская друг друга, в каком-то сумасшедшем танце взошли по ступенькам. Вновь отпихнув меня, она рванула с плеча свою сумочку и, высыпав её содержимое на каменные ступени, гибким движением подхватила тихо звякнувшую связку ключей. Мгновение, и вот уже входная дверь захлопывается за нами. Я рывком сдёргиваю с Фатимы пальто, а её нетерпеливые, жадные руки буквально растаскивают на части узел моего галстука. Следом за пальто летят туфли, и девушка сразу становится ниже ростом, желаннее, ближе – я пытаюсь найти застёжку её платья, но не успеваю, и мои пальцы просто обдирают его с тонких и беззащитных плеч, в то время как Фатима, всхлипывая, безуспешно борется с ремнём на моих брюках. Треск материи, тяжёлое дыхание, запах цветов и терпкого дерева, возбуждающие касания – путаясь в штанинах, я оставляю упавшие к стопам брюки и всё прочее лишнее, подхватываю на руки невесомое женское тело и наконец-то проникаю в него всей своей страстью, клокотавшей во мне и не находившей выхода. Фатима уже не стонет, она кричит, обвивая мою шею тонкими руками цвета чёрного дерева и с силой сплетая за моей спиной гибкие ноги. Её бёдра сжаты моими ладонями, её бёдра сжимают моё тело, и лишь нескончаемое движение имеет смысл в момент, когда я и она открыты друг другу до самой глубины. Бессильно обняв меня за плечи, девушка вскрикивает в такт ударам, пронзающим её тело, её голос набирает силу и, ощущая приближение финала, я отчаянно врываюсь в эту податливую, истекающую влагою плоть. Наш одновременный крик сливается в одно глухое рычание двух зверей, осчастлививших в этот миг друг друга, и тела сливаются в единое целое…

Нежными, ласковыми поцелуями покрываю я темную кожу девушки, украшенную мелкими капельками пота, и опускаю её лишь на миг, для того чтобы вновь подхватить, прижать её к своей груди, словно ребёнка, жаждущего тепла и ласки. Доверчиво приникая ко мне, Фатима кротким движением утыкается носом в мою шею и, тихо всхлипывая, шепчет что-то на незнакомом мне языке.

– Что ты говоришь, девочка? – спрашиваю я, ещё крепче прижимая и убаюкивая эбеновое тело.

– Я благодарю Аллаха, – шепчет она в ответ, и мне нестерпимо хочется взглянуть ей в глаза, чтобы увидеть, понять, почувствовать – верно ли я её понял?

Глава восьмая

На столе передо мной лежала грубовато сделанная из меди ладонь. Яркий голубой глаз, нарисованный неизвестным ремесленником в центре этой ладони, взирал внимательно, испытующе, словно пытаясь заглянуть в самую глубину моей души. «Ладонь Фатимы», любимой дочери пророка Мухаммеда. Восточный талисман, приносящий удачу. Прощальный подарок, полученный мною сегодня от другой Фатимы.

– Мне было хорошо с тобой, Андре, – сказала она этим утром.

Мы стояли в прихожей, на том самом месте, где всего несколько часов назад бушевали страсти и летела прочь поспешно сбрасываемая одежда. Всего несколько часов, но как всё изменилось… Фатима, закутанная в огромный шёлковый халат, совершенно скрывавший её стройную фигурку, сейчас уже ничем не напоминала страстную, неутомимую в любви девушку, с которой я провёл эту ночь. Ночь прошла, и вместе с ней ушло очень многое.

– Мне было хорошо с тобой, Андре, – повторила она. – Я запомню эту ночь. Но… Больше она не повторится. Нам не нужно встречаться. Я этого не хочу.

– Почему? – Этот вопрос вырвался помимо моей воли, и я сразу же пожалел о том, что задал его. В самом деле, какая разница – почему?

– Это не имеет значения, – тихо ответила девушка. – И к тебе это не имеет отношения. Ты… Прощай, Андре.

Уже на каменных ступенях лестницы меня догнал её оклик, я обернулся… Наверное, даже слишком поспешно. Стоя в дверях, Фатима улыбалась, спокойно и – безразлично, словно между нами никогда и ничего не было.

– Андре? Когда мне будет звонить Лара, я скажу ей, что ты умеешь не только думать.

– Ты окажешь мне неоценимую услугу, – криво усмехнувшись, ответил я.

* * *

Пронзительный взгляд голубого глаза постепенно начинал меня раздражать. Всё в это утро казалось неприятным или бессмысленным. Сделав ещё один глоток из чашки, я невольно поморщился. Крепкий кофе уже давно остыл и явственно отдавал горечью, а мне и без того было совсем несладко. Смахнув глазастую медную ладонь в ящик стола и потянувшись всем телом, я вновь обратил своё внимание на экран монитора. Заказывая вчера новый компьютер, я совершенно позабыл о бдительных «консьержах» из службы Рихо, а они деликатно не стали напоминать о своём существовании. Просто выставили вон представителя фирмы, который считал своим долгом лично установить доставленный компьютер, и вызвали своего специалиста из Бордо. Так что этой ночью, в то время, пока я занимался решением «полового вопроса», спешно прибывший из поместья Дюпре специалист-компьютерщик оснащал моё приобретение всевозможными паролями, кодами и прочей ерундой, которая теоретически должна была надёжно защищать его от «взлома». Вернувшись домой утром, я был зол как тысяча чертей, а узнав от Гаспара обо всей этой эпопее, разозлился ещё больше. Трогательная забота о моей персоне, проявляемая службой безопасности корпорации Дюпре, иногда доходила до абсурда. Исключительно из вредности я позвонил в офис отдела 2F и, когда крошка Мария-Луиза соединила меня с Николя, предложил молодому человеку в порядке эксперимента «взломать» мой компьютер. Чем он в данный момент и занимался с присущим всем профессиональным хакерам энтузиазмом. Благодаря видеокамерам, подключённым к нашим компьютерам, я имел возможность наблюдать сейчас за тем, как Николя с ожесточением барабанит пальцами по клавиатуре. Заодно я ожидал появления на службе Дормана, которого с утра в экстренном порядке вызвали в Департамент. Вместо того чтобы ознакомить меня с материалами по албанским связям Абу аль-Хауля, бравый капитан наверняка получал сейчас очередной разнос от начальства.

– Судя по всему, – заявил наконец Николя, с неохотой отрываясь от своего занятия, – вашей машиной, месье Дюпре, занимался неплохой специалист. Думаю, мне придётся повозиться. Есть, правда, одна программка… Если её слегка доработать, то, возможно…

– Оставьте, Николя, – я уже и сам начинал жалеть о своей дурацкой затее. – Будем считать, что мы добились положительного результата.

– Совершенной защиты не бывает, – Николя упрямо покачал головой. – Вы уж простите, месье, но теперь я просто обязан «взломать» ваш компьютер. Вопрос профессиональной гордости.

– Что, чувство поражения вам незнакомо? – усмехнулся я.

Николя с достоинством поправил очки.

– До сих пор – ни разу. Кстати, я воспользовался вашим советом.

– Каким ещё советом? – удивился я.

– Не помните? Вы мне посоветовали заняться Национальным Бюро Ливии.

– А, вы об этом, – я засмеялся. – И что, неужели получилось?

– Нет, до них мне добраться не удалось, – покачал головой Николя. – Ливийцы – большие хитрецы. Насколько я понял, внутренняя сеть у Национального Бюро, разумеется, есть. Но она локальная, извне к ним не подобраться. Зато я забрался в сеть министерства здравоохранения. Ужасно интересно, оказывается, в Ливии побывало множество западных врачей и…

– Кажется, я не отдавал вам приказа заниматься Ливией, – послышался недовольный голос Дормана, и его фигура возникла за спиной Николя. Заметив мою физиономию на экране монитора, француз кивнул:

– А, это вы, Дюпре… Добрый день. Как ваши успехи?

– Честно говоря, похвастаться особо нечем, – неохотно признался я. – Вы обещали…

– Да-да, я помню, – раздражённо взмахнул рукой Дорман. – Если хотите, подъезжайте. Заодно познакомитесь ещё с одним сотрудником нашего отдела.

– А разве… Что скажет ваше руководство? Насколько я понял, связь со мной не пользуется официальным одобрением?

Лицо Дормана скривилось, точно от зубной боли. С сомнением глядя на затылок сидевшего перед ним Николя, он немного поколебался, но затем решительно взмахнул рукой.

– Да какая теперь разница… Словом, я только что получил выговор от директора за несанкционированные контакты. То есть – за встречу с вами.

– И что вы ответили? – поинтересовался я.

– Подал рапорт об отставке, – усмехнулся Дорман. – Сказал, что, если мне больше не доверяют, другого выхода я для себя не вижу.

– Так вас уволили?

– Чёрта с два! Я им ещё нужен. Мне под личную ответственность разрешили заниматься этим делом. Так что можете смело приезжать сюда. Тогда и поговорим. Все эти ваши телеконференции…

– Я могу дать гарантию… – обиженно вскинулся Николя.

– А вы, Николя, займитесь, наконец, делом! – сердито отрезал Дорман.

С независимым видом поправив съехавшие на кончик носа очки, Николя пожал плечами.

– Увидимся, Николя, – сказал я, поднимаясь из-за стола.

– До встречи, месье, – вежливо ответил молодой человек и, выходя из режима связи, ехидно добавил: – Кстати, у меня для вас есть маленький сюрприз.

И его лицо исчезло с экрана моего монитора, сменившись красочной заставкой. Картинка изображала красотку Лару Крофт, но в слегка «пропатчёванном» её варианте и с лицом мисс Лары Литтон, дочери лорда, графа и пэра Англии. Кроме пары добротных армейских ботинок и ремня, иной одежды на этой Ларе Крофт не было и в помине.

* * *

Взглянув на часы и произведя в уме нехитрые вычисления, я решил, что немедленно срываться с места и мчаться на встречу с Дорманом глупо. Гораздо разумнее было вздремнуть пару часиков. Бессонная ночь давала о себе знать, и удобный диванчик, стоявший в кабинете, так и манил меня в свои кожаные объятия. И заманил ведь, подлец. Устраиваясь поуютнее и закрывая глаза, я успел подумать, что неплохо было бы поставить будильник… Затем перед моим мысленным взором предстала мисс Лара, абсолютно голая, но в высоких ботинках и с громадными пистолетами в руках, её сменил укоризненный взгляд голубого глаза, нарисованного на «Ладони Фатимы»… И я провалился в глубокий сон.

Разбудил меня через три часа всё тот же компьютер. Приятный женский голос сообщил, что «на адрес месье Дюпре получено письмо». Чертыхаясь и поминая недобрым словом человека, снабдившего эту жестянку возможностью издавать звуки, я подошёл к столу. Послание было от Абдаллаха. Ливиец извещал, что будет в Париже завтра. На всякий случай я отправил ответное послание с номером своего сотового телефона и предложил Абдаллаху встретиться завтра, в шесть часов вечера, в кафе на rue Marcadet. Афишировать свою связь с ливийской разведкой, имея таких знакомых, как Дорман, и таких доброжелателей, как ЦРУ, мне не слишком хотелось.

Однако на этом неожиданности не закончились. Я как раз собирался отойти от компьютера, как вдруг случилось нечто. Видеокамера, установленная прямо на мониторе, ожила сама собой, и на экране возникла моя изумлённая физиономия. Пока я пытался понять, что произошло, компьютер издал странный звук, выбросил на почерневший экран охапку каких-то символов и закорючек, а затем окончательно и намертво «завис». Лежавший рядом телефон разразился истеричными трелями, и, поднеся его к уху, я услышал радостный голос Николя:

– Ну как? Вам понравилось? Я же говорил, что совершенной защиты не бывает!

– И как вам это удалось? – довольно кисло спросил я.

– Ваш приятель здорово помог, – засмеялся Николя. – Через его сервер я… Впрочем, вы всё равно не поймёте… Что?

Последний вопрос был адресован явно не мне. Через мгновение Николя сообщил:

– Вам привет от Жюли.

– Спасибо, – усмехнулся я. – А от Дормана у вас нет для меня привета?

– Кажется, минут двадцать назад он справлялся о вас, – немного подумав, ответил Николя.

– Скажите ему, что я скоро подъеду. Кстати, Николя… А что мне теперь делать с компьютером?

– Понятия не имею, – честно признался молодой человек. «Доигрались», – подумал я, со вздохом набирая номер консьержа. Ничего не поделаешь, придётся специалисту из Бордо ещё разок прокатиться в Париж.

* * *

«…уснуть и – видеть сны? Вот в чём разгадка, вот что продлевает несчастьям нашим жизнь на столько лет… А-а, зараза!!!»

Монолог, выплывший из самых отдалённых закоулков моей памяти, так и остался незавершённым. Увлекшись слогом великого англичанина, я едва не проехал мимо приметного здания на Boulevard Voltaire. Лишь в последний момент уловив краем глаза знакомые очертания и резко затормозив, я с деланой небрежностью подогнал ярко-красный «Порше» к подъезду с неприметной табличкой: «Pascal Dufour Immobilier». Мало кто из парижан догадывался, что за этими скромными дверями скрывается отдел 2F, одно из многочисленных подразделений французской контрразведки. К сожалению, я был в числе тех немногих счастливцев, которые знали об этом наверняка.

Широкой улыбкой приветствуя Марию-Луизу, чьи очки на миг блеснули из-за монитора, я скорым шагом миновал помещение офиса и, захлопнув за собой вторую дверь, очутился во владениях Дормана. После позорного изгнания прежнего шефа бравый капитан переехал в «руководящий» кабинет, отделённый от общего зала звуконепроницаемой перегородкой. Сейчас там горел свет, пробивавшийся сквозь опущенные жалюзи, следовательно, Дорман был на месте и в ожидании моего визита коротал время за работой. Зато все остальные помещения словно вымерли, в них не было заметно ни единой живой души, что меня немного удивило. Ещё пару часов назад здесь вовсю кипела жизнь, Николя старательно губил мой компьютер, пользуясь неожиданной поддержкой Жюли, Шарль трудился за своим столом, где-то поблизости блуждал месье Раймон, во всяком случае, всех этих людей я видел утром на экране своего монитора. А сейчас… Мёртвая, не побоюсь этого слова, тишина, и это в самый разгар рабочего дня! Интересно, куда все подевались…

– Я вижу, Дорман, вам удалось разогнать всех ваших подчинённых? – поинтересовался я, входя в кабинет.

– Добрый день, Дюпре, – у сидевшего за столом француза был удивительно кислый вид. – Разве я вам не говорил? Руководство разрешило продолжить поиски аль-Хауля лично мне, но занимать этой проблемой целый отдел месье директор считает излишним.

– Выходит, мы с вами остались вдвоём?

– Почти, – усмехнулся Дорман. – Мне оставили одного сотрудника. У вас ещё будет возможность с ней познакомиться.

– С ней? – удивился я.

– Это тот самый «внедрённый агент», которого вы так жаждали увидеть, – ответил француз. – Прекрасный работник, и вдобавок – чертовски красивая женщина. Правда, замужем и, по слухам, хранит супружескую верность. Так что…

– Умоляю вас, Дорман! – Я вскинул руки, словно защищаясь. – Вы уже второй раз приписываете мне неизвестно что. Неужели я и впрямь выгляжу словно сексуальный маньяк?

– Во всяком случае, женщины от вас без ума, – едко усмехнулся Дорман. – За один день вы покорили сердца сразу двух сотрудниц отдела 2F. Жюли даже примирилась с Николя, узнав, что он занимается именно вашим компьютером. Я уж и не говорю о малышке Марии-Луизе…

– Слава богу, – облегчённо вздохнул я. – Рад слышать, что это не ваша чернокожая подружка Лилит.

– Кстати! – засмеялся Дорман. – Её-то я и забыл посчитать. Да, в итоге получается целых три разбитых девичьих сердца.

– Поговорим о чём-нибудь другом, – вымученно улыбаясь, предложил я. Француз согласно кивнул.

– О другом, значит – о другом. Вы кому-нибудь сообщали о нашей вчерашней встрече?

– Я высказывал подобное предположение, – чуть поколебавшись, ответил я. – До встречи с вами я имел беседу с генералом Стрекаловым.

– Он здесь? – удивился француз. – А впрочем, этого следовало ожидать. Стрекалов настоящий профессионал, он знает, где и когда нужно ожидать большого улова. Но русские сейчас на нашей стороне… Нет, это не то. А чем закончился ваш визит в бар? Вам удалось пообщаться с месье Агани?

– Не совсем, – признался я, в двух словах пересказывая французу подробности вчерашнего вечера, который, благодаря бурному темпераменту Фатимы, плавно перешёл в ночь.

– И после этого вы будете утверждать, что вы не сексуальный маньяк? – ехидно поинтересовался француз. – Вместо того чтобы заниматься разработкой перспективного объекта, наброситься на чернокожую красотку… Да, это действительно высокий класс. Будь вы моим подчинённым…

– Вас бы уже сослали в Африку, – согласился я. – Признаю, был неправ. Больше не повторится.

– Сомневаюсь, – честно сказал Дорман. – Но это уже не имеет значения. Похоже, что вчера вам удалось наткнуться на что-то важное, Дюпре. Хотя вы этого и не заметили.

– С чего вы взяли?

– Сегодня утром меня вызывали в Департамент в связи с вашими вчерашними похождениями. Видимо, кто-то очень сильно надавил на наших чиновников. От меня потребовали впредь не оказывать вам никакого содействия. Поскольку ни вы, ни я никому не говорили о нашей встрече, значит – вчера вечером вы засветились в баре.

– За нами могли следить ещё днём, – предположил я.

– А зачем? Не потому ли, что настоящий аль-Хауль всё это время находился где-то поблизости? Нет, в любом случае тут что-то нечисто.

– Да, наверное, вы правы, – вынужден был согласиться я. – Кому-то очень не хочется, чтобы я продолжал участвовать в этом деле. Американцы?

– Вполне возможно. ЦРУ легко могло найти способ вывести из игры нашу разведку. В конце концов – Франция и Америка являются союзниками по НАТО, если и не в военной, то в политической сфере точно.

– Следовательно, мы имеем дело с ЦРУ? – уточнил я.

– Мы имеем дело с теми, кто прикрывает действия Абу аль-Хауля, – возразил Дорман.

– Хочешь увидеть океан, взгляни на каплю дождя, – вздохнул я. – Старинная японская пословица. Расскажите-ка мне лучше про албанцев, Жан-Луи. Ломать голову – занятие для больших интеллектуалов, а я простой сексуальный маньяк, разбивающий девичьи сердца, и хотел бы войти в курс дела ещё до прихода вашей очаровательной сотрудницы. Не хочется выглядеть в её глазах ещё большим дураком, чем я есть на самом деле.

– Для этого я вас и позвал, – улыбнулся Дорман, перебрасывая мне через стол тонкую прозрачную папку. – Взгляните сперва на это, а я потом кое-что добавлю.

Вкратце суть дела сводилась к следующему: в начале февраля этого года патруль республиканской роты безопасности остановил на выезде из Марселя автопоезд, который перевозил партию подержанных автомобилей. Двое водителей, албанцы по национальности, оказали вооружённое сопротивление и пытались скрыться, но к полицейским подоспело подкрепление, и в итоге оба албанца были задержаны. При обыске у них изъяли оружие и несколько граммов героина, а после досмотра в одном из автомобилей было найдено ещё пятнадцать килограммов наркотика. К делу подключилось спецподразделение Центрального бюро по борьбе с подпольной торговлей наркотиками. В результате проведённой ими операции было задержано ещё шестеро албанцев, среди которых были хозяин фирмы, отправившей автопоезд, трое его помощников и двое людей, находившихся в тот момент в офисе фирмы. Все они оказались членами преступной албанской группировки, руководимой Аджимом Гахи, причём двое последних прибыли в Марсель из Италии, чтобы провести «аудиторскую проверку» французского «филиала». Один из этих людей являлся казначеем группировки Аджима Гахи, а второй, Хасан Саджи, состоял при нём в качестве шофёра и телохранителя.

Именно Хасан Саджи, поняв, что во Франции ему угрожают очень большие неприятности, впервые назвал в ходе допросов имя Абу аль-Хауля. По его словам, Аджим Гахи и Абу аль-Хауль уже встречались в 1997 году, и тогда с помощью албанской группировки была проведена некая террористическая акция. Подробности Хасан Саджи обещал сообщить после того, как с него будут сняты все обвинения, и ему предоставят гарантии личной безопасности. Кроме того, желая заинтересовать следствие, албанец рассказал о последней встрече Аджима Гахи и Абу аль-Хауля, состоявшейся в конце зимы 1999 года в Париже.

Срочно прибывший на место Дорман лично допросил Хасана Саджи и убедился в том, что по крайней мере часть его показаний соответствует истине. Раскрывать все свои секреты албанец упрямо отказывался, требуя гарантий, и, отослав положенный запрос в Париж, Дорман стал дожидаться ответа. Но тут медлительную французскую бюрократию неожиданно опередила обычно ещё более неторопливая бюрократия Италии. Узнав об аресте «своих» албанцев, итальянская прокуратура потребовала срочно выдать их, поскольку имела давние счёты с группировкой Аджима Гахи. В отличие от итальянцев, французской полиции было нечего предъявить казначею и его охраннику, и, несмотря на протесты Дормана, они оба были переданы в руки правосудия Италии. Сразу за тем «не в меру разговорчивый» Хасан Саджи был таинственным образом убит прямо в полицейской машине, и его смерть разом оборвала все ниточки, ведущие к таинственному террористу Абу аль-Хаулю.

– Полиции удалось установить, кому предназначался автопоезд? – спросил я, возвращая документы Дорману.

Француз отрицательно покачал головой.

– Нет. Вымышленная фирма в Париже. Все документы оказались фальшивыми, я лично занимался этим делом, задействовал все наши источники, и всё безрезультатно. Что же касается полиции, то её больше волновало, куда должны были пойти наркотики, и как они попали в Марсель.

– И что?

– Ничего. Остальные албанцы упорно молчали с самого начала, а после того, как был убит Хасан Саджи… – Дорман безнадёжно махнул рукой. – Сами понимаете.

– Понимаю, – согласился я. – Где сейчас Аджим Гахи?

– Три дня назад его видели в Париже, – уныло сообщил Дорман. – Но мы в тот момент ещё надеялись на версию с Робером Сиреттом, ждали вашего приезда и не стали обращать внимания на Аджима Гахи. Им занималась полиция, отдел по борьбе с наркотиками, но ему удалось уйти из-под наблюдения и скрыться. Так что один Бог ведает, где сейчас находится эта свинья. Возможно, сидит где-нибудь под самым нашим носом.

Дорман замолчал, понуро глядя на заваленный ворохами каких-то бумаг стол, но я не обратил на его последние слова никакого внимания. Толстая стеклянная перегородка, отделявшая кабинет Дормана от большого общего зала, гасила все звуки извне, но кое-что всё-таки доходило, и я уже несколько секунд прислушивался к энергичной дроби женских каблуков, доносившейся снаружи. Наконец шаги приблизились вплотную, и, чуть помедлив, обладательница звонких каблучков постучала в дверное стекло.

– Да-да, войдите… – встрепенувшись, отозвался Дорман, дверь широко распахнулась, и…

Взглянув на возникшую передо мной девушку, я машинально отметил, что она ничуть не изменилась за эти два года. Разве что похорошела, хотя куда уж более… Каррамба, не слишком ли часто стали встречаться мне старые знакомые? «Похоже, Весёлые Боги от души веселятся за мой счёт», – подумал я, поспешно поднимаясь со стула, смущённо улыбаясь и сам удивляясь своему смущению.

– Здравствуй, Таня, – почему-то по-русски сказал я, чувствуя, как улыбка на моём лице из «просто глупой» неумолимо превращается в «совершенно идиотскую».

– Рада видеть тебя, Андрюша, – ответила девушка, и в её глазах мелькнули такие знакомые, милые и родные, озорные искорки.

– Я знал, Дюпре, что вы обрадуетесь, – довольным голосом объявил Дорман, и мне почему-то ужасно захотелось его убить.

– Мы решили сделать тебе сюрприз, Андре, – смех Тани всегда напоминал мне звук серебряных колокольчиков.

– Вы добились колоссального успеха, – признал я, украдкой оглядываясь в поисках стула. Мало ли что могло случиться? Ещё один такой сюрприз, и ноги точно перестанут меня держать.

* * *

Мы провели в офисе Дормана не более полутора часов, но мне это время показалось вечностью. Таня сразу же активно включилась в беседу, она сыпала именами, датами, успела поспорить о чём-то с Дорманом… Дурацкая улыбка так и не покинула моего лица, и я не смог бы впоследствии даже приблизительно пересказать содержание этого разговора. Какие-то албанцы, переговоры, сербы, американцы – чушь собачья! Рядом со мной сидела девушка, о существовании которой я пытался забыть более двух лет, сознательно, упорно стирая её образ всякий раз, когда он внезапно всплывал в моей памяти. Лишь над своими снами я был не властен. Таня часто снилась мне, и каждый раз, просыпаясь, я ещё долго пытался вернуться обратно в сон, туда, где не было крови и грязи и всё заканчивалось хорошо. «Они любили друг друга и жили вместе долго и счастливо, а, когда настала пора уходить, они умерли в один день…» Два года – большой срок, но стоило мне сегодня увидеть её лицо, услышать голос, узнать улыбку, и всё вновь вернулось на круги своя.

Наконец все нужные слова были сказаны, «пакт о сотрудничестве и ненападении» – заключён, и, вежливо распрощавшись, Дорман выпроводил меня и Таню из кабинета. Молча, охваченный каким-то дурацким смущением, шёл я за девушкой, помимо своей воли вглядываясь в её ладную фигурку. Настоящий шквал переживаний, чувств, эмоций широким поток хлынул из запретных уголков моей памяти. Мои ладони вспомнили тепло её рук, на губах ожило прикосновение её губ, и моё тело отозвалось на эти ощущения так ясно, словно и не стояло между нами долгих двух лет. Миновав последний рубеж офиса, удерживаемый крохотной Марией-Луизой, и захлопнув за собой дверь, мы неторопливо зашагали вдоль бульвара, охваченного предвечерней торопливостью.

– Ты почти не изменился, – заметила Таня, с улыбкой разглядывая моё лицо.

– А ты совсем не изменилась, – ответил я совершенно серьёзно. – Разве что… Да нет, ты и раньше была самой прекрасной девушкой в Париже. Насколько я понял, за эти два года ты, помимо русского, овладела ещё и албанским языком?

– А также сменила место работы и семейное положение, – добавила Таня, по-прежнему улыбаясь. – Я вышла замуж, Андрюша.

– Жаль, – искренне огорчился я, хотя и знал уже обо всём.

– Не очень-то ты вежлив, – девушка внимательно взглянула на меня.

– Извини. Поздравляю, желаю… Словом, поздравляю. Твой избранник тоже из этих? – Я кивнул в сторону недавно покинутой нами резиденции контрразведки.

Таня отрицательно покачала головой:

– Нет, конечно. Арман не имеет никакого отношения к «Улью». Он адвокат.

– Поздравляю ещё раз, – усмехнулся я. – Ты счастлива?

– Да, Андре, – не раздумывая, ответила девушка. – Он любит меня, и…

– А ты? Ты сама? Любишь его?

– Естественно, – чуть помедлив, сказала Таня. – Неужели ты думаешь, что я смогла бы выйти замуж не по любви?

– Я вообще не думаю, – честно ответил я, закуривая. – Мне это, увы, не дано.

– Не нужно кокетничать, – мягко укорила Таня. – Тебе это не идёт. Насколько я помню, ты всегда отличался сильным характером. Между прочим, я многому научилась у тебя, Андре.

– Например? – удивился я.

– Ты научил меня принимать решения, – просто сказала девушка. – И никогда не жалеть о том, что уже сделано.

– Сложно учить тому, о чём сам не имеешь ни малейшего представления, – пробормотал я. Закашлялся, отшвырнул прочь сигарету.

Весёлые Боги знают, отчего люди предпочитают видеть несокрушимую скалу вместо песчаной кучи, существующей в действительности. Наверное, так им легче.

– Поужинаем вместе? – спросил я, сам в это не веря и отчаянно надеясь в то же время. Таня мягко коснулась моей руки:

– Прости, Андре. Дома меня ждёт муж, которого я не видела уже неделю, и он будет ждать меня завтра и послезавтра… Всё изменилось, Андрюша. Мне будет легче, если ты поймёшь это. Мы по-прежнему друзья, но… не более того. Правда?

– Нет, – не задумываясь ни на секунду, ответил я. – Я не умею делать вид, Таня. Либо всё, либо – ничего. Какая тут, к чёрту, дружба… Просто будем работать вместе. Удачи тебе. Береги мужа.

Я улыбнулся ей так, как сумел улыбнуться, вскинул руку в прощальном жесте и, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих, быстро, почти бегом двинулся назад, к своей машине. Ошибки, ошибки… За всё в жизни нужно платить, но дороже всего приходится расплачиваться за право быть сильным. Два года назад я своими руками построил стену, веря, что этим ограждаю от бед человека, которого люблю. Сегодня стена остановила меня, и я узнал в ней каждый кирпичик, каждую трещинку, потому что всё это было – я сам. Мысли больно хлестали меня, и не было сейчас места в мире, где можно было бы укрыться от глаз Тани, которая смотрела мне вслед. Она не отвергала меня, сильного и уверенного, умного, красивого и богатого. Она меня просто не брала, как оставляют на магазинной полке симпатичную безделушку, которая уже не помещается в корзинку. Мне нечего было сказать ей в ответ. Разве что – пожелать… И я желал, всеми силами внезапно очнувшейся от долгой спячки души желал ей – будь же ты вовеки счастлива, ты, не взявшая меня женщина…

* * *

– Вам записка, месье, – с этими словами консьерж Гаспар протянул мне обычный конверт, на котором корявыми печатными буквами было выведено: «Передать лично месье Андре Дюпре. Строго конфиденциально».

– Месье, который оставил это сообщение, ожидал вас более получаса, – пояснил Гаспар. – Светловолосый молодой человек в очках. На нём была красная джинсовая куртка.

– Левый ботинок обмотан серебристым скотчем? – уточнил я, догадавшись, о ком идёт речь. Только человек, выросший за клавиатурой, мог выводить рукой подобные каракули.

По всей видимости, Николя отыскал способ восстановить мой компьютер, выведенный им давеча из строя. Странно только, что молодой француз воспользовался таким архаичным способом связи, как обыкновенная записка. Уж кому-кому, а ему бы не составило труда подыскать нечто более современное. Мог бы позвонить на мобильный телефон, в конце концов. Удивлённо пожав плечами, я вскрыл конверт. Внутри обнаружилась коротенькая записка, написанная всё теми же печатными буквами.

«Ждал тридцать две минуты. Больше не могу. Нашёл нечто странное. Дорману не говорите. Приезжайте ко мне вечером. Буду работать дома.

Николя».

Ниже была приписка:

«Адрес: rue de Tanger, 6-16. Никому ничего не говорите. Орден Почётного легиона нам обеспечен».

Указанная им улица была мне знакома, молодой человек проживал в XIX районе, невдалеке от площади Сталинграда. Не самое удачное место в Париже, особенно для отпрыска богатой фамилии. Меня сильно насторожила фраза насчёт грядущего вручения орденов. Жаждущий славы Николя мог по молодости лет и не знать о том, что было хорошо известно мне: бесплатными пирожными кормят только на презентациях, а в реальной жизни «искателям приключений на свою задницу» достаются в лучшем случае сами приключения, а в худшем – полная задница, если пытаться охарактеризовать это состояние образно. Куда же влез этот дурачок?

– Давно уехал месье, оставивший эту записку? – поинтересовался я у Гаспара.

– Сорок четыре минуты назад, – чётко ответил консьерж, протягивая мне какие-то газеты: – Ваша почта, месье.

Машинально взглянув на пачку вечерней прессы, я заметил лежавший поверх остальной стопки знакомый конверт, украшенный затейливо выписанным иероглифом. Снова счёт из «Золотого Дракона»? Так и есть, только на этот раз сумма оказалась вполне приемлемой, всего сто восемьдесят девять франков. Стрекалов забыл сообщить мне что-нибудь важное? Вполне возможно. Посмотрев на часы, я понял, что сегодня мне уже не удастся отдохнуть. Половина шестого вечера, пока я доберусь до «Золотого Дракона», пока то да сё, затем свидание с Николя, а ведь я ещё планировал посетить «Эклектику»… Жизнь моя просто била ключом, причём ключом разводным-гаечным, то и дело норовя попасть по голове. Вернув стопку макулатуры замершему в ожидании Гаспару, я посоветовал ему:

– Заведите большой мусорный ящик у чёрного входа. Если так пойдёт и дальше, нужно будет сказать почтальону, чтобы он доставлял все эти газеты и китайские счета прямо туда.

– Слушаюсь, месье, – по-военному чётко ответил Гаспар. – Месье собирается провести эту ночь дома?

– Месье понятия не имеет, где он собирается провести эту ночь, – честно ответил я, выходя на улицу. Начать, пожалуй, лучше с китайцев. А уж чем закончится этот день, знали только Весёлые Боги.

– В таком случае, месье, желаю вам доброй ночи, – сказал Гаспар, закрывая за мной дверь.

* * *

Памятуя о том ажиотаже, который был вызван появлением новенького «Порше» на захолустной улочке, в этот раз я оставил автомобиль на бульваре и уже пешком углубился в недра китайского квартала. Впрочем, сугубо китайским этот район назвать было сложно, поскольку рядом с китайскими лавками мирно уживались вьетнамские, турецкие, иранские и тому подобные заведения. Просто китайцев тут пока проживало больше, чем всех остальных «французов». Навстречу мне попалась развесёлая компания, состоявшая из мальчишек лет девяти-десяти, среди которых были и китайцы, и негры, и арабы. Детям, живущим на одной улице, до определённого момента не важно, какого цвета кожа у их приятелей. Главное, чтобы человек был хороший, а всё остальное придумали глупые взрослые, чтобы усложнить себе жизнь. Жаль только, что со временем их взгляды меняются. В Париже, как и во всех европейских городах, молодёжные банды по прежнему строились на этнической основе, и семнадцатилетние китайцы самозабвенно лупили по физиономиям своих вчерашних приятелей-иранцев, если этого требовали «интересы национальной безопасности».

Зайти в гости к господину Ван Линю мне не удалось. Ещё издали, не доходя метров ста до «Золотого Дракона», я заметил плотную толпу людей, скучившуюся возле магазина, и несколько полицейских машин, замерших у самых его дверей. Особенно мне не понравилось присутствие машины «скорой помощи», которую я разглядел, уже подойдя почти вплотную. Дверцы микроавтобуса были закрыты, и, судя по спокойствию сидящего в кабине человека в голубом халате, медицина здесь оказалась бессильна. Такое возможно лишь в двух случаях: когда все здоровы и когда лечить уже некого. В сочетании с полицейским оцеплением ситуация явственно склонялась ко второму варианту. Протолкавшись поближе, я поинтересовался у оказавшейся рядом молодой китаянки, что здесь произошло? Девушка не слишком хорошо говорила по-французски, но уже довольно скоро мне удалось понять, что случилась самая банальная в этом мире вещь – вооружённое ограбление. Хозяин магазина и продавец попытались оказать грабителям сопротивление, и те их просто пристрелили, после чего скрылись на машине, в которой поджидал их сообщник. Полицейские, как всегда явившиеся сразу же после того, как необходимость в них отпала, в данный момент опрашивали многочисленных свидетелей.

Выбравшись из толпы зевак, я развернулся и побрёл в обратную сторону. По всему выходило, что лежавший сейчас в моём кармане счёт оказался последним. Интересно, кому могла помешать вялая коммерция господина Ван Линя? Побывав один раз в «Золотом Драконе», я ни секунды не сомневался в том, что «ограбление» являлось не чем иным, как искусно сработанной инсценировкой. В этом магазине просто не могло оказаться денег, заслуживавших внимания вооружённых грабителей, да и сам Ван Линь со своим помощником не произвели на меня впечатления лёгкой добычи. Странная и весьма подозрительная история.

Дойдя до бульвара, я остановился у открытого прилавка, на котором были разложены восточные сладости, закурил, задумчиво оглядывая липкое изобилие, над которым восседал пожилой и усатый не то турок, не то иранец. Мне и в голову бы не пришло покупать, а уж тем более есть эту дрянь, но стоять возле прилавка было как-то уместнее, чем просто застыть посредине тротуара. Отчего-то сегодня мне лучше думалось стоя, а не на ходу. А поразмыслить было над чем. Китаянка, рассказавшая мне о произошедшем, назвала грабителей «турками». С её слов получалось, что, уже выходя из магазина, один из них забыл надеть маску, и все свидетели отмечали явно восточные черты его лица. Это могло оказаться простым совпадением, но в последнее время у меня сложились отвратительные отношения именно с «лицами восточных национальностей», а о моём сегодняшнем визите могло стать известно кому-то ещё…

– Месье Дюпре? – тихо окликнул меня человек, несколько секунд назад остановившийся рядом с «моим» прилавком. Ещё в тот момент я отметил, что это был молодой китаец, но не стал обращать на него внимания. Теперь же знакомый голос заставил меня резко обернуться.

Думаю, Весёлые Боги радовались от души, отмочив очередную удачную шутку, потому что сейчас в двух шагах от меня стоял не кто иной, как Чэн, разносчик «китайской еды» из брайтонской забегаловки. Аккуратно подстриженный, одетый в скромный деловой костюм, который удачно дополнялся дорогим галстуком, нынешний Чэн ничем не напоминал того разбитного малого, которого я знавал в Англии. Модная оправа очков и светлый английский плащ делали его похожим на удачливого бизнесмена, выгодно торгующего китайскими электронными свистульками со всем европейским сообществом.

– Не нужно удивляться, месье Дюпре, – тихо сказал китаец, и я машинально отметил, что этот парень оказался настоящим полиглотом. По-французски Чэн говорил без малейшего намёка на акцент, то есть так же хорошо, как и по-английски.

«Однако хороших шпионов стругают в Поднебесной», – подумал я, отводя взгляд.

– Будьте добры, месье, заверните мне вот эти… колечки, – попросил я просиявшего усатого продавца, указывая на ярко-жёлтые круглые «пончики», даже на вид состоящие из одних калорий. Наблюдая за действиями усача, торопливо набивавшего огромный пакет облюбованными мною сладостями, я тихо заметил, обращаясь к Чэну: – Если ты думаешь, что всё это мне – ты сильно ошибаешься. Я ещё не забыл твоей «китайской еды», дружище. Всю эту дрянь придётся съесть тебе, если ты сейчас же не объяснишь, какого чёрта здесь делаешь.

– Очень смешно, – сухо заметил китаец, на всякий случай быстрым взглядом оценивая размеры пакета. – У вас по-прежнему отменное чувство юмора. Здесь за углом есть вьетнамский ресторанчик, через десять минут я буду ждать вас там. Кухня у них отвратительная, но это всё же лучше, чем то, что вы сейчас купили.

Один «пончик» я всё же рискнул попробовать. Приторная дрянь склеивала зубы почище иного клея и, отойдя подальше, я с лёгким сердцем выкинул в урну весь пакет. Не стану же я, в самом деле, насильно кормить китайского разведчика «восточными сладостями»? Войдя через десять минут в ресторан и с трудом отдирая нижнюю челюсть от верхней, я попросил официантку принести большую бутылку воды. Чем скорее, тем лучше. После чего с независимым видом уселся за столик, где Чэн деловито расправлялся с каким-то салатом.

– Рекомендую, – сказал он, ловко орудуя палочками, – салат-латук, острый зелёный перец и королевские креветки. Если всё это залить рыбным соусом, то получается совсем недурно.

– Кофе, пожалуйста, – распорядился я, почти вырывая у официантки вожделенную бутылку с водой. – Я уже сыт по горло вашими азиатскими изысками, Чэн. В том числе и кулинарными. Тебе был задан простой и понятный вопрос: какого чёрта ты здесь делаешь? Либо ты отвечаешь на него, либо через тридцать секунд я допиваю свою воду и отстреливаю тебе яйца, потому что таинственные незнакомцы начинают меня утомлять.

И я откровенно продемонстрировал ему лежащий на моих коленях пистолет с глушителем, после чего вновь прикрыл его полой куртки. Очевидно, что-то в моих глазах подсказало Чэну, что я уже не шучу.

– Не нужно волноваться, – торопливо сказал он, откладывая в сторону палочки для еды и показывая мне пустые руки. – Мы не враги, месье Дюпре, во всяком случае, в данный момент. Я – ваш союзник. Изначально, ещё в Британии, мне было поручено просто наблюдать за вами. Сейчас операция вошла в заключительную фазу, и вся инициатива перешла к господину Ван Линю, а я…

– К покойному господину Ван Линю, – мрачно заметил я. – Нужно точнее формулировать свои мысли, Чэн.

– Я вышел из «Золотого Дракона» за несколько минут до того, как всё случилось, – сказал китаец.

– То есть всё произошло на твоих глазах? – уточнил я. – И ты не вмешался?

– Прежде всего у нас ценится точное выполнение приказов, месье Дюпре, – спокойно ответил Чэн. – Через Ван Линя шёл основной канал связи с вами, у меня было задание дублировать его и заменить в случае необходимости. Что я сейчас и делаю. Вмешиваться в данной ситуации я не имел права.

– Кто стрелял в магазине?

– Думаю, албанцы. Сейчас они работают под плотным контролем ЦРУ, а американская разведка легко могла вычислить генерала Стрекалова и его связь с Ван Линем.

– А вам-то здесь что нужно? – Этот вопрос с самого начала вертелся у меня на языке. – С каких это пор Европа стала для Китая «зоной жизненных интересов»?

– Слишком большая проблема, она не помещается в голове такого маленького человека, как я, – смиренно ответил Чэн. – Руководство лучше знает, где начинаются границы интересов моей страны.

– Ах, да! – внезапно сообразил я. – У вас же существует проблема с Тайванем… и с Тибетом… и с мусульманами на севере. Зондируете почву? Изучаете общественное мнение?

– Не понимаю, о чём вы говорите, – лицо Чэна потеряло всякое выражение.

Махнув на него рукой, в буквальном смысле этого слова, одновременно я незаметно убрал пистолет в кобуру. Спросил у притихшего китайца:

– Где сейчас Стрекалов?

– Не знаю. Ван Линь должен был передать вам информацию от него. Ван Линь умер, и теперь связь с вами буду поддерживать я.

– Что за информация? – нетерпеливо оборвал я. – Ты в курсе?

– Разумеется. Одиннадцатого ноября 1998 года в Югославии было похищено четыре тонны взрывчатого вещества со склада химического завода по производству ракетного топлива в городе Нови Сад. Есть все основания полагать, что эта акция была осуществлена людьми из организации Аджима Гахи. Взрывчатка морем была доставлена во Францию и сейчас должна находиться где-то в Париже.

– Четыре тонны? – Я скептически усмехнулся. – А что за взрывчатка?

– Гексоген, – ответил Чэн. – В упаковках по одному килограмму.

– Ерунда, – курс по взрывчатым веществам, однажды усвоенный в спецподразделении КГБ, крепко засел в моей памяти. – Гексоген не используется террористами. Слишком дорого и очень неудобно. Его трудно перевозить, он легко может сдетонировать от удара, взорваться от случайной искры… Нет, здесь какая-то ошибка. Существует масса способов…

– Я передал вам то, что должен был передать, – спокойно прервал меня Чэн. – Делать выводы – ваша задача.

– Пожалуй, тут ты прав, – немного подумав, с неохотой признал я.

* * *

Чэн пообещал, что в случае необходимости объявится сам. После сегодняшнего дня мне и в голову не приходило сомневаться в его возможностях. Китайцев в Париже – пруд пруди, и если хотя бы одна сотая их часть проходит по тому же ведомству, что и Чэн… Пока наивные европейцы со страхом ожидали, что их вот-вот завоюют бесчисленные русские орды, китайцы исподволь одержали тихую и бескровную победу над «цивилизованным миром». До сих пор они только наблюдали, оставаясь в стороне, но страшно было даже подумать, что может произойти, если китайцы вдруг начнут действовать. Хуже этого могло быть только зелёное знамя пророка, взметнувшееся над Европой.

Попрощавшись с Чэном, я торопливо вернулся к своему автомобилю и обнаружил его зажатым в узкой щели между стоявшими по бокам «Пежо» и «Фольксвагеном». С трудом выбравшись из этой ловушки, я погнал «Порше» по бульвару, направляясь прямиком к Place de Stalingrad. Вместо запланированного получаса на встречу с «китайцами» ушло более полутора часов, и теперь я зримо выбивался из графика. Дело было даже не в Николя, который нашёл «что-то важное». Не давало покоя смутное подобие догадки, внезапно забрезжившее в моём сознании. Что-то неуловимое витало над всей этой информацией, вложенной за последние дни в мою голову. Я нюхом чуял нечто такое, что могло бы объединить эту груду фактов в стройную систему, пирамиду, на вершине которой возвышался неуловимый Абу аль-Хауль, «Отец Ужаса» и большой любитель взрывчатых веществ. Оставалось отыскать это связующее звено, то самое «нечто», и я был совершенно уверен, что в данном случае самым «грибным местом» является бар «Эклектика». Весёлые Боги знали, откуда взялась во мне эта уверенность.

Нужный адрес отыскался легко: высокий дом на углу rue de Tanger и rue Bellot, за фасадом которого скрывался большой двор, вымощенный крупными камнями. Пожилой консьерж безропотно впустил меня и ушел, даже не поинтересовавшись, к кому я иду. Посторонившись, чтобы пропустить толстую негритянку с выводком разнокалиберных детей, я пожал плечами и двинулся в сторону углового подъезда, где, по моим расчётам, должна была находиться квартира Николя. Там она и обнаружилась, правда, на самом последнем, шестом этаже. Злобно ругаясь, я марш за маршем преодолевал лестничные пролёты, встречая на своём пути то старый, продавленный диван, то целую россыпь использованных шприцев, то пьяного в стельку турка, что само по себе было явлением из ряда вон выходящим. Шёл священный месяц рамадан, и всё правоверные мужественно и женственно боролись с голодом и жаждой от восхода солнца и до его заката, а тут – на тебе, усатый, смуглый мусульманин, и пьяный настолько, что не всякий христианин смог бы его переплюнуть. Вот уж воистину, чудны дела твои, Господи.

Слабый запах газа я почувствовал уже на пятом, предпоследнем этаже. Учитывая, что во Франции счётчики не ставят разве что на окна (дышать воздухом пока ещё можно бесплатно), такой расход газа был возможен только в одном случае. Выдергивая на ходу пистолет из кобуры, я осторожно продолжал подниматься, с каждой ступенькой ощущая, как усиливается запах. На шестом этаже находилась всего одна квартира, и не оставалось сомнений, что газ идёт именно оттуда. «У бедняги Николя явно возникли проблемы», – подумал я, вовремя убирая руку, потянувшуюся было к звонку. Отступив подальше, нажал на дверную ручку. Неудачно. Дверь была заперта на внутренний замок. Но, к счастью, открывалась она также вовнутрь, а замочек на ней стоял из тех, что рассчитаны или на очень честных, или на физически немощных людей. Поскольку ни под одну из этих категорий я не подпадал, ничто не смогло удержать меня от мощного удара ногой в дверь, после которого слабенький замочек «приказал долго жить». Учитывая, что нехорошие люди иногда прилаживают к дверям взрывные устройства и другие гадости, и я, и дверь в данном случае очень легко отделались.

Характерный запах резко усилился, и несколько мгновений меня одолевали сомнения: а стоит ли рисковать? Концентрация газа внутри небольшой квартирки была такова, что для взрыва хватило бы малейшей искры. Но затем я услышал слабый звук, едва различимое шипение, доносившееся с кухни, и решился. В конце концов, умирать страшно только в первый раз, а я уже давно сбился со счёта, и даже цепей у меня не было – нечего было терять. Да пошло оно всё! Осторожно ступая, я вошёл в квартиру и двинулся в сторону кухни…

Выключить газ, поступающий из двух конфорок маленькой плиты, распахнуть настежь окно – считаные секунды, и образовавшийся от открытой входной двери сквозняк начал быстро вытягивать газ на улицу. Рассчитывать на то, что в подготовленной к взрыву квартире меня может ожидать кто-то живой и агрессивный, было бы верхом наивности. Спрятав пистолет, я осторожно прошёл по длинному узкому коридору, со стенами, сплошь заклеенными плакатами Че Гевары, и очутился в достаточно просторной комнате. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить всю «прелесть» сложившейся ситуации. Эх, Николя, Николя… И зачем он тебе понадобился, этот орден Почётного легиона? Открыв балконную дверь, я вышел на узенький балкончик, закурил и достал из кармана свой сотовый телефон. Как я и рассчитывал, Дорман по-прежнему сидел в своём кабинете, ломая голову и перебирая бумажки. Ответил он почти сразу же.

– Дорман? Это Дюпре. Есть у вас кто-нибудь свой в полицейской префектуре XIX района? – спросил я устало.

– Кажется, да, – удивлённо ответил Дорман. – А что случилось?

– Николя убит у себя дома. Пуля в голову. Была попытка взорвать квартиру. Словом, вызывайте своего человека из полиции и подъезжайте. Адрес знаете?

– Знаю, – у капитана была неплохая реакция, и он умел «держать удар». – Буду минут через двадцать. Дождитесь меня, Дюпре.

Выкинув сигарету, я вернулся в комнату. На лице у сидевшего в кресле Николя навсегда застыло удивлённое выражение, его глаза были открыты и из-за стёкол очков казались совсем живыми. Я видел в своей жизни сотни человеческих смертей, но ни разу не встретилось мне двух одинаковых. Неправда, что смерть одна на всех. Их много, и все они разные, как и те жизни, что были прожиты людьми. Жизнь – одна, и смерть – одна, но обе они принадлежат только тебе.

Стоявший на столе компьютер был умерщвлён не менее тщательно, чем его хозяин. Убийца не поленился вскрыть корпус и выдрать из «башни» жёсткий диск. Оглядевшись вокруг, я заметил полное отсутствие в комнате дискет, которых у Николя наверняка должно было быть предостаточно. Значит, их тоже забрал с собой убийца. Присев перед Николя, осторожно взял его руку, безвольно свисавшую вниз, и положил её на подлокотник кресла. Судя по всему, я опоздал минут на сорок, максимум – на час. Тело даже не успело остыть. Что же такого нашёл молодой француз, что ценой этой находки стала его собственная жизнь? Ещё одна загадка, на которую не было ответа…

На всякий случай я спустился по лестнице на тот этаж, где повстречался с пьяным турком. Первое впечатление оказалось верным, турок сидел на том же самом месте и выглядел ещё более пьяным, чем несколько минут назад. Убийцы себя так не ведут. Николя убил человек, которого он знал и которому доверял. Запертая на замок дверь, спокойная поза молодого человека, удивлённое выражение на его лице, и даже выстрел, явно произведённый с очень близкого расстояния – всё это подтверждало моё предположение. Убийца точно знал, где и что нужно искать, а уходя, он закрыл дверь ключом. Кстати, каким? Вернувшись в квартиру, я перерыл карманы красной куртки, висевшей в прихожей, но ключей в них не обнаружил.

* * *

«Человеком» Дормана оказался инспектор полиции, поэтому для меня все формальности закончились достаточно быстро. Отпечатки пальцев, краткие показания, заверенные собственноручно, и вот уже мне вежливо указывают на дверь. Дорман, успевший к этому времени уладить все межведомственные нюансы, также освободился и был готов присоединиться ко мне. Распрощавшись с его приятелем, вежливым пожилым инспектором, мы с облегчением покинули квартиру Николя. Мало радости оказаться на месте преступления, да ещё в разгар работы следственной бригады. Эти люди давно были со смертью на короткой ноге, но, в отличие от меня, полицейские успели привыкнуть к ней и запросто могли пить кофе с булочкой, сидя рядом с трупом и ставя пластиковый стаканчик ему на колени. Смерти не нужно бояться, это так, но относиться к ней с фамильярностью… Вряд ли она этого заслуживает.

– Вы на машине? – спросил я, когда мы оказались на улице.

Дорман отрицательно покачал головой.

– У меня был старенький «Пежо», но при разводе он остался у жены. Вместе с детьми, квартирой и всем прочим…

– Простите, я не хотел вам напоминать, – извинился я.

– О чём вы? – удивился француз. – О разводе? Ну что вы, всё в порядке. У нас прекрасные отношения, этим летом я даже отдыхал вместе с ними. Жена была права, когда решила уйти. Кому захочется жить с человеком, который живёт на службе? Она ещё долго терпела.

– Вы всё ещё любите её? – Этот вопрос вырвался у меня сам собой.

– Конечно, – ответил он. – Она – прекрасная женщина, и она – мать моих детей. Разве этого недостаточно?

– Давайте выпьем по рюмочке, – вместо ответа предложил я. – А потом я отвезу вас домой.

– Честно говоря, у меня было к вам подобное предложение, – грустно улыбаясь, признался Дорман. – Бедняга Николя… Странная штука – жизнь. Ещё утром я накричал на него, прошёл день, и вот его уже нет, а мы с вами собираемся выпить за упокой его души…

– За что вы устроили ему разнос? – спросил я.

– Закончив с вашим компьютером, он снова полез в файлы ливийской службы здравоохранения, а я случайно проходил мимо. Какие-то медицинские карты, ещё что-то, не имеющее отношения к делу. А тут ещё этот мой разговор с директором… Словом, я не выдержал и сорвался.

– Интересно. Во сколько вы отпустили сотрудников?

– Около четырёх, – ответил Дорман, внезапно останавливаясь. – Незадолго до вашего прихода. Вы думаете…

– А вам так не кажется? Дело в том, Дорман, что сразу же после ухода из офиса Николя заезжал ко мне домой. По всей видимости, я в это время как раз направлялся на свидание с вами, и мы с ним просто разминулись. Он ждал меня минут тридцать, затем оставил записку. Вот она.

Выхватив у меня записку, Дорман быстро пробежал её глазами.

– Значит, всё-таки Ливия… – растерянно не то спросил, не то ответил он.

– Выходит, что так. А убил Николя человек, знавший об этом. То есть – либо я, либо вы, либо кто-то из ваших сотрудников. Поскольку мне точно известно, что я не убивал Николя, остаётся кто-то из вас… Спокойно, Дорман! Вы помните фокус с пуговицами? Не нужно соревноваться со мной в скорости, у вас нет шансов.

– Я? Это я – убийца Николя? – Казалось, Дорман не мог поверить своим ушам.

– На самом деле это маловероятно, – согласился я. – Но игра зашла слишком далеко, и сейчас я не могу доверять даже вам.

– Вы с ума сошли, – тихо сказал побледневший от злости капитан, делая шаг вперёд. – Неужели вы думаете, что я…

Внезапно его глаза удивлённо расширились и сразу же помертвели, став похожими на стеклянные зрачки восковых фигур. Уже в прыжке, уходя под защиту стоявших вдоль тротуара машин, я увидел, как оседает на асфальт тело Дормана. Первая пуля вошла ему под правую лопатку, и, скорее всего, предназначалась она для меня. Шагнув, Дорман случайно пересёк линию огня, получил «мою» пулю и дал мне этим возможность отскочить. Только потеряв меня из виду, невидимый стрелок добил раненого капитана вторым и третьим выстрелами.

– Что случилось, месье? – крикнул жандарм, один из тех, что приехали в квартиру Николя. Всё это время он сидел в полицейской машине, метрах в пятнадцати от нас, и наверняка видел, как всё произошло. Сейчас он стоял рядом с подъездом, держа в руке пистолет и настороженно глядя куда-то вверх.

– С вами всё в порядке? – снова крикнул он. – Стреляли откуда-то с крыши, мне показалось, что я видел фигуру человека.

– Вызовите подкрепление, – посоветовал я, устраиваясь на асфальте поудобнее. Дорман лежал ничком, и с моего места было хорошо видно, что затылка у него больше нет. Дорману не было нужды доказывать свою правоту, я и так знал, что не он убил Николя, но извиняться перед капитаном теперь было поздно. Когда-нибудь я тоже отправлюсь в Край Вечной Охоты, и тогда…

– Да уйдите вы дальше в подъезд, ради всего святого, – рявкнул я, обращаясь к полицейскому. – Теперь вы – единственный свидетель, который сможет подтвердить, что это не я застрелил офицера контрразведки.

Глава девятая

Уже в третий раз полицейский инспектор вежливо, но весьма настойчиво предлагал мне воспользоваться защитой полиции. Взамен он рассчитывал получить от меня достоверную информацию, которая могла бы пролить свет на причины, по которым были убиты двое сотрудников DST. В третий раз я вежливо отказывался от услуг полиции, поскольку сообщить мне им было нечего, а надеяться на защиту полиции в этой ситуации было бы верхом глупости. Своим «консьержам» я доверял куда больше, чем всей французской Фемиде вместе взятой. Наша беседа продолжалась уже более двух часов, но пожилой инспектор не выказывал ни малейших признаков усталости. Официально я считался свидетелем, но после смерти Дормана полиция отбросила все формальности и вцепилась в меня мёртвой хваткой, так что повторным снятием отпечатков пальцев и собственноручно заверенными показаниями дело уже не ограничилось. Всё это занудство постепенно начинало меня утомлять, и, когда инспектор в очередной раз стал предлагать мне «любовь и дружбу», я вполне недвусмысленно послал его по кочкам. После чего наотрез отказался отвечать на любые вопросы и потребовал вызвать моего адвоката. Взглянув на визитную карточку упомянутого мною адвоката, пожилой инспектор вздохнул и ушёл в соседнюю комнату, советоваться со своим начальством. Торжествующе поглядывая на стеклянную перегородку, отделявшую меня от невидимых наблюдателей, я едва сдерживался, чтобы не показать им язык. Названный мною адвокат считался одним из доверенных друзей нынешнего президента Франции, и вряд ли полицейскому руководству хотелось связываться с подобным монстром.

– Вы свободны, месье Дюпре, – объявил инспектор, вернувшись в комнату. Он едва не плакал от сожаления. – Но следствие ещё может…

– Буду рад помочь вам, месье, – обнадёжил я его, после чего поспешил покинуть префектуру, задержавшись лишь для того, чтобы получить обратно свой пистолет, изъятый бдительными жандармами. Как и правосудие Соединённого Королевства, правосудие Французской Республики не имело к Андре Дюпре никаких претензий. С чем я себя и поздравил, усаживаясь за руль «Порше». Уже через секунду ярко-красная молния растворилась в парижской суете, оставляя далеко позади плачущих от досады полицейских.

Намеченный мною план был разрушен совместными усилиями неизвестного снайпера и занудного инспектора. Время неудержимо близилось к полуночи, и посещение бара «Эклектика» утратило всякий смысл. К тому же у меня возникла идея, реализовать которую можно было только с помощью сотрудников DST, а они по ночам не работали. Оставался, правда, ещё один вариант. Я мог бы обратиться напрямую к Рихо Эверу, валявшемуся сейчас на больничной койке, но… Что-то меня удерживало от подобного решения. Как бы там ни было, Рихо уже рисковал ради меня жизнью, а я ужасно не любил быть кому-то обязанным. Постараюсь обойтись своими силами, но это завтра, а на сегодня с неистовствами покончено – только отдых, здоровый сон и нормальное питание. Утром всё закрутится с новой силой, к тому же на завтрашний вечер назначена встреча с Абдаллахом, сулившая массу неожиданностей и сюрпризов. Нет, спать, спать и ещё раз спать.

Вернувшись домой, первым делом я постарался вытолкнуть из сознания все мысли о прошедшем дне. Дорман, Николя, Ван Линь и его косоглазый помощник – все они были по-своему неплохими людьми, но они – были, а я – есть. О мёртвых нужно помнить, а не думать, ибо мысли о смерти лишают сил, и лишь спокойное осознание её неизбежности возвеличивает дух воина. Возможно, с точки зрения европейской культуры это – проявление обычной душевной чёрствости, но меня воспитывали иначе, и переделывать себя я не собирался. Они – были, а я – есть, и достаточно об этом.

* * *

Наскоро перекусив, я как раз собирался принять душ и отправиться спать, когда в квартире раздался тихий звонок. Сработала связь с офисом «консьержей», которые с сегодняшнего дня сами по себе перешли на военное положение. Достаточно было мимоходом сообщить Гаспару о неудачном нападении снайпера, и уже через полчаса все сотрудники службы безопасности были приведены в состояние «номер раз». Ближайший монитор оказался у входной двери, и, чертыхаясь и проклиная всех и вся, я направился к нему. Что ещё могло случиться в такое время?

– К вам дама, месье, – возникшее на мониторе лицо Гаспара неуловимо напомнило мне выражение лица миссис Дакворт, моей экономки в Брайтоне.

– Какая ещё дама? – искренне удивился я. Из всех знакомых мне женщин лишь вышеупомянутая миссис Дакворт подпадала под это определение. Неужели… Нет, Весёлые Боги, только не это!

– Мадемуазель Лара Литтон, месье. Она утверждает, что вы с ней – давние знакомые, если можно так выразиться.

– Иными словами, она сказала, что я – её любовник, – со вздохом предположил я. Стоп! А как эта мадемуазель узнала мой адрес? Да что, в конце концов, происходит в этом городе? – Проверьте её, как обычно, и впустите, – распорядился я.

Вокруг меня в эти дни развелось великое множество опасных людей, но Лару проверяли несколько раз, и подозревать красотку в причастности к какой-либо службе не было ни малейших оснований. Хотя этот странный визит… Да нет, нельзя же подозревать всех и вся.

– Оружия при мадемуазель нет, – незамедлительно отрапортовал Гаспар. И, едва заметно ухмыльнувшись, добавил: – Разве что… биологическое.

– Пусть поднимается, – устало кивнул я. «Биологическое оружие…» Если Гаспар имел в виду роскошную грудь мадемуазель Литтон, то употреблённое им определение было вполне уместно. Я бы ещё добавил «…массового поражения». Так получалось как-то внушительнее.

Реальность превзошла все мои ожидания. Фразочка банальная, но лучше тут не скажешь. Уже открывая дверь, можно было предполагать, что за нею притаилось зрелище, достойное Весёлых Богов, но чтобы такое… Гладко зачёсанные назад чёрные волосы, тёмные очки, агрессивный, яркий макияж, идеальная фигура, затянутая в облегающую одежду чёрного цвета и – аквариум без воды, но с какой-то зверюгой, который она держала в руках. Посторонившись, я молча пропустил «Лару Крофт» и закрыл за ней дверь. Маленькое пояснение – молчал я не потому, что мне нечего было сказать, а исключительно от того, что дар речи куда-то испарился.

– Подержи, – распорядилась она, едва удостоив меня взгляда.

Машинально кивнув, я принял из её рук аквариум, в котором сидела здоровенная черепаха, размерами превосходившая большую суповую тарелку. Сантиметров тридцать в диаметре, голова со спичечный коробок, широкие мощные лапы и маленькие глазки, уставившиеся на меня с гастрономическим интересом.

– Папа всегда говорил, что невежливо приходить в гости без подарка, – мельком заметила Лара, сбрасывая туфли, разлетевшиеся в разные стороны, и безошибочно направляясь в сторону кухни. – Где у тебя виски? Я сегодня выпила чёртову уйму всякой дряни, хочется чего-нибудь приличного.

Остановившись на пороге кухни, она обернулась, внимательно оглядела меня с головы до ног, сняла тёмные очки и, небрежно повесив их на дверную ручку, сообщила:

– Несмотря на то что ты порядочная свинья, мой милый, я решила выйти за тебя замуж. Только ради всех святых, не говори, что «ты подумаешь». Думать в нашей семье буду я.

Сказав всё, что считала нужным, Лара грациозно развернулась и скрылась на кухне, откуда уже в следующее мгновение донёсся её возмущённый вопль:

– Так есть в этом доме виски или нет?

Сумрачно взглянув в алчные черепашьи глаза, я молча кивнул. В ответ черепаха пожала хвостом и перестала обращать на меня внимание. Кажется, с ней мы друг друга поняли.

Аккуратно поставив аквариум на шестиногую табуретку работы Паскаля Мурга, я ногой отшвырнул одну из туфель Лары и, усевшись прямо на пол, закурил. Чума случилась в Королевстве Датском, и весь дом Облонских сместился на соседский участок вместе с фундаментом. Лара, черепаха, замужество… Может, я сплю?

– Мадемуазель Литтон? – негромко позвал я.

В ответ из кухни донеслось смачное «бумс-с», что-то упало, что-то разбилось, и на пороге возникла Лара со стаканом скотча в нежной руке. Между прочим, вспомнил я, увесистый аквариум она несла безо всякого напряжения.

– Как зовут это… животное? – поинтересовался я, кивая на активно ворочавшуюся в «стеклянном зверинце» черепаху. Лара на секунду задумалась. Надо отдать ей должное, одетая в чёрный облегающий «топ» и кожаные бриджи, девушка выглядела не менее привлекательно, чем если бы на ней было платье от Gaultier или вообще ничего не было. Это становилось особенно заметно при рассмотрении данного вопроса снизу, как это сейчас делал я.

– Думаю, ей подошло бы имя Лэси, – сказала девушка. – В детстве мне очень нравилась книжка о девочке по имени Лэси.

– Значит, назовём Годзиллой, – подвёл я итог. – Мне в детстве нравилась именно эта зверушка. Откуда вы здесь взялись, мадемуазель? Не помню, чтобы я сообщал вам свой адрес.

– У тебя вообще не всё ладно с памятью, – прокомментировала Лара, обходя меня и скрываясь в гостиной. – О, это Паскаль Мург? Класс! Ты хоть помнишь, что собирался сегодня кататься со мной на мотоцикле?

– Смутно, – признался я. – Кажется, в двенадцать на Трокадеро?

– Я, как полная идиотка, ждала тебя двадцать минут, – беззлобно сообщила Лара, вновь появляясь в прихожей. – И когда поняла, что ты меня просто обманул, то так удивилась, что даже не сразу смогла в это поверить. Потом я решила, что начинаю стареть, впадаю в маразм и перестаю нравиться мужикам. Клянусь, ты первый мужчина, который не пришёл на свидание со мной.

– Честно говоря, я забыл, – смущённо ответил я.

Девушка отмахнулась, от чего её роскошная грудь содеяла нечто совершенно неописуемое, окончательно сбив меня с толку. «Вот уж и впрямь – Весёлые Сиськи», – обречёно подумал я.

– А где здесь ванная комната? – поинтересовалась Лара, тем временем с детской непосредственностью стягивая с себя «топик». Бюстгальтер девушка не носила, и я просто не знал, что делать со своими глазами, которые мигом переключились в автономный режим.

– Ближайшая – прямо перед вами, – ответил я устало. Бороться с естеством – тяжкий труд, скажу я вам по секрету.

– Меня интересует та, что ближе к спальне, – уточнила Лара, и тонкие кожаные бриджи полетели прямо в бессмертное творение Жана Пруве, которое я использовал как корзину для мусора. Когда в том же направлении порхнули невесомые белые трусики, у меня помимо воли вырвался тяжёлый вздох.

– Я понимаю, ты – хладнокровный, рассудительный мужчина, – продолжала она, присаживаясь на пол прямо передо мной, – могу даже допустить, что я тебя совсем не интересую, но не сидеть же мне теперь голой в холодной прихожей из-за такой ерунды? Проводи меня, Андре, ну что тебе стоит?

Уныло взирал я на её загорелое тело. Упругая, тяжёлая грудь с длинными, вытянутыми сосками, золотая серёжка в пупке, маленький дельфинчик, выколотый на гладковыбритой коже там, откуда начинаются ноги, только не совсем там, а… Словом, если бы татуировщик взял на пару сантиметров ниже, ему понадобилось бы совсем иное орудие. Она сидела, скрестив ноги, и умоляюще глядела на меня всеми тремя глазами. Третий глаз располагался как раз между ног, он был розовым, влажным и смотрел особенно убедительно. Взмахнув ушами, моя голова отправилась в свободный полёт. Ужасающая проблема сидела сейчас передо мной. Возможные последствия этой проблемы? Страшно даже представить. Способы решения? Весёлые Боги знают, я же не имел ни малейшего представления. Может, трахнуть её? И рад бы, но не хочется хоть убей. Терпеть не могу, когда меня используют. «Оптимальный вариант – всё переставить с головы на ноги», – подумал я. В очередной раз признавая, что победа силы над разумом неизбежна, и воспрянув духом, я вкрадчиво осведомился у девушки:

– Вас когда-нибудь пороли, мадемуазель?

– По-моему, нет, – настороженно ответила она.

«Маленькую кошечку» словно водопадом смыло. Пружинисто подпрыгнув, она замерла в оборонительной стойке. И её лицо озарила счастливая улыбка.

– Ты решил меня выпороть? Класс! Только давай сначала подерёмся? Последний раз я дралась в Сор Бон, с какой-то индийской княжной, мать её… Ну, давай, Андре!

– Ты удивительная идиотка, – заметил я, лениво поднимаясь на ноги. Кажется, я тоже перешёл с ней на «ты».

Лара довольно засмеялась.

– Знаю, папа мне всё время об этом говорит.

Внезапно рванувшись вперёд, она нанесла вполне приличный прямой удар ногой, через мгновение – разворот и чёткий круговой удар левой ногой, нацеленный мне в голову. Я ещё никогда не пробовал драться с обнажённой девушкой, имеющей размеры фигуры 96-55-86, из которых «96» – верхний. Незабываемые ощущения. Лара ничуть не стеснялась своей наготы, она словно бы не замечала этого, и тяжёлая грудь девушки выделывала такие кульбиты, что мне постоянно хотелось придержать её рукой. На всякий случай. Наконец, Лара начала уставать. Совсем выматывать девушку не входило в мои планы, и, в очередной раз уклонившись от летевшего мне в нос кулачка, я легонько шлёпнул её по солнечному сплетению. Когда Лара замерла, охнув от неожиданности, мне не составило никакого труда обнять её за поясницу и, аккуратно перехватив, уложить к себе на колени попкой вверх.

– Никакого секса, – предупредил я, от всей души прикладываясь ладонью к шелковистой гладкой коже.

От удивления и боли Лара буквально взвыла, попыталась вырваться… Глупенькая. Поняв, что сопротивление бесполезно, следующий удар она снесла уже молча, задумчиво сопя носом и вынашивая планы мести.

– Откуда ты узнала мой адрес? – спросил я, влепив по прекрасной заднице третий шлепок, по силе равный скорее удару по самолюбию.

– Фашист! – буркнула Лара, коварно раздвигая ноги.

Картинка перед моими глазами разительно переменилась. Пришлось шлёпнуть ещё раз, дабы не изменять данному ей слову. Сказал же: никакого секса.

– Ай! – вскрикнула Лара. – Ты что, дурак? Между прочим, я дочь пэра Англии.

– Вот тебе как дочери графа, лорда и пэра Англии, – незамедлительно отреагировал я.

– Ай! Ай, мать твою, Андре, ты сумасшедший! Мне же больно…

– А кто говорил, что больно не будет? – удивился я. – Откуда у тебя мой адрес?

– Чёрт, мне всегда не нравились эти шутки с садомазохизмом, – пробормотала девушка, сдвигая ноги. – Ладно, хватит, сдаюсь. Ты крутой парень, я – слабая и беззащитная девушка. Отпусти, я больше не буду. Ай!

– Откуда у тебя адрес? – Я уже сам себе стал напоминать какого-то гестаповца. «Кто с тобой работает, кто с тобой работает…» Врезав ей в последний раз, я спихнул Лару со своих колен.

Едва не шлёпнувшись на пол, она в последний момент успела подставить руки и замерла, стоя на четвереньках посредине просторной прихожей, залитой красноватым светом, прекрасно гармонировавшим с её порозовевшей попкой. «Весьма сексуально», – холодно отметил я, закуривая. Все гормоны, суетившиеся во мне несколько минут назад, куда-то попрятались, и даже друг в штанах уже не делал ни малейшей попытки подняться. Ну нет во мне склонности к мучительству, что тут поделаешь. Сейчас мне было просто жалко девушку, впервые в жизни столкнувшуюся с человеком, на которого не действовали её чары.

– Цирцея, – усмехнулся я, наблюдая за тем, как Лара, обиженно всхлипывая, поднимается на ноги. И процитировал по-русски:

…Какой-то грязный остров,

кусты, постройки, хрюканье свиней,

заросший сад, какая-то царица,

трава да камни…

– Пошёл ты на х…, – старательно выговаривая слова, по-русски же сообщила мне Лара. Снимая с вешалки моё пальто и закутываясь в него, она уточнила уже по-английски: – Я правильно сказала?

– Правильно, – кивнул я.

– Класс! – Она уселась рядом и, отобрав у меня сигарету, глубоко затянулась. Возвращая мне сигарету, она глубокомысленно заметила: – Ты всё-таки потрясающий придурок, Андре. Когда мы поженимся, я потребую внести в брачный контракт пункт о запрете физических наказаний.

– Да не собираюсь я на тебе жениться, – безразлично ответил я. Спорить с ней мне было просто лень.

Девушка коварно улыбнулась:

– Зато я собираюсь выйти за тебя замуж. Этого достаточно.

– Тебе-то это зачем?

– Мне кажется, ты – хорошая партия, – без колебаний ответила она. – Во-первых, ты – Дюпре. Значит, мои деньги тебе не нужны. Во-вторых, ты мне просто нравишься. И, в-третьих, ты первый мужчина, который не стал плясать под мою музыку. Все остальные либо педики, либо готовы съесть свои туфли, лишь бы трахнуть меня. Моя грудь их с ума сводит. Половина из них кончает прямо в штаны, представляешь?

Я кивнул. Она плотнее завернулась в пальто и, как-то смущённо улыбаясь (!), призналась:

– Знаешь, я едва не кончила, когда ты меня шлёпал.

– Можем продолжить, – предложил я.

Она испуганно отодвинулась.

– Нет уж, спасибо. Я предпочитаю просто трахаться. Ты и в самом деле меня не хочешь?

– Кажется, нет, – я пожал плечами. – Какая разница? Откуда у тебя мой адрес?

– Да что ты так волнуешься? – удивилась она. – Ты что, секретный агент? Сегодня, когда ты не пришёл к Трокадеро, я чуть не лопнула от злости. Разыскала Робера, у него много разных знакомых, попросила его навести справки. Он мне никогда не отказывает…

– Естественно, – ехидно заметил я.

– Дурак, – Лара с достоинством повела плечиком. – Робер – отличный парень. Он обзвонил всех своих приятелей, но никто не знал писателя по фамилии Дюпре. Тогда я позвонила одному своему знакомому, который служит в министерстве юстиции, описала ему тебя, попросила отыскать. Через час он перезвонил, сообщил, что ты – сын того самого Сержа Дюпре, и дал твой адрес. Кстати, он сказал, что пару лет назад у тебя в квартире произошло убийство. Какая-то чернокожая…

Я криво усмехнулся. Ну разумеется, убийство Этель! Тогда я сообщил в полицию, и, хотя дело было сразу же закрыто, всё равно моё имя автоматически попало в полицейское досье.

– Она была моей подругой, – сказал я.

Лара внимательно взглянула на меня и – удивительно – ничего не сказала.

– Пойдём, Лара Крофт, – я поднялся на ноги, протягивая ей руку. – Покажу тебе, где ванная комната, ближайшая к спальне. На эту ночь я великодушно уступаю свою кровать тебе.

– Это мы ещё посмотрим, – заявила девушка, невинно глядя мне в глаза. При этом пальто, в которое была укутана Лара, «совершенно случайно» распахнулось, и маленький весёлый дельфинчик замаячил в опасной близости от моей ширинки.

– Никакого секса, – твёрдо заявил я, втайне удивляясь сам себе.

– Конечно, – очень серьёзно подтвердила она. – Трахаться не будем, просто полежим рядом голенькими, и всё.

* * *

Героически отвергнув коварные и весьма изощрённые происки «Лары Крофт», в итоге я проснулся ранним утром в кабинете и, с грустью ощутив под собою всё тот же кожаный диванчик, ещё некоторое время продолжал валяться на нём, предаваясь самоанализу, переходящему в самобичевание. «Прямо как Ленин, – думалось мне. – Жене сказал, что пошёл к любовнице. Любовницу обманул, сказав, что идёт к жене. А сам в кабинет, и работать, работать, работать…» Идиот. Увы, жизнь складывалась каким-то странным, удивительно подлым способом. Таня, единственная женщина, которая была мне сейчас нужна и близка, женщина, которую я действительно любил, жила в другом измерении, и дотянуться до неё не было никакой возможности. Зато все остальные женщины, самопроизвольно падавшие в мои объятия, были мне совершенно ни к чему. Причём не только мне, но и моему другу в штанах – уму, чести и совести любого нормального мужчины. Может, к врачу сходить? Странно ведь как-то… Наверху, в моей постели спит девушка-мечта, 96-55-86, с волосами цвета ночи, а я тут на судьбу жалуюсь, лёжа на диванчике. Нет, есть в этом какая-то аномалия. Впору записаться в детско-юношеский кружок «Умелые руки», накупить порнухи на Boulevard de Clichy и создать чудную личную жизнь наедине с самим собой. Брр, дрянь-то какая!

Так и не придя ни к какому выводу, я спрыгнул с диванчика и, крадучись, переместился в додзё, где в течение двух часов убивал невидимого противника посредством рук, ног и других твёрдых предметов. Но и здесь мне не удалось добиться особенного успеха. Давно доведённые до автоматизма связки получались сегодня отвратительно, и лишь мечевые комплексы более или менее походили на правду. Окончательно расстроившись, я забрался под душ и долго плескался под острыми струями, чередуя очень горячую воду с очень холодной.

Свежая рубашка, галстук, костюм, чашка кофе со свежим круассаном (с удовольствием съел бы большой бифштекс с кровью, но где его взять…). К девяти утра я уже полностью подготовился к борьбе и лишениям. Дело было за малым – оставалось выбрать верное направление, чтобы не зря расшибать себе лоб в течение дня. Над этим я как раз и ломал голову в тот момент, когда прозвенел звонок в прихожей. «К вам дама, месье», – ухмыльнулся я, сразу вспомнив вчерашнюю кислую мину на лице Гаспара.

– К вам дама, месье, – сообщил Гаспар, едва я успел подойти к монитору и ответить на вызов. – Мадам Дестремо. Она предъявила удостоверение офицера DST.

– Как зовут мадам?

– Таня Дестремо, – уточнил Гаспар. – При ней служебное оружие.

– Наплевать, – усмехнулся я. – Пропустите. Кстати, Гаспар, что с моим компьютером? Днём он мне может понадобиться.

– Не беспокойтесь, месье, – ответил консьерж. – Специалист уже прибыл.

* * *

Сегодня Таня была в строгом светлом костюме, и я невольно подумал, что она чересчур буквально восприняла мои слова о «совместной работе». Дело – делом, но вчерашняя блузка с глубоким вырезом была ей так к лицу… Гормоны вновь выбрались из своего тайного укрытия, и я поспешно попытался переключиться на что-нибудь другое. Например, на «топик» Лары, сиротливо свисавший из «корзины для бумаг». Вот ведь незадача какая…

– Доброе утро, Андре, – мы расцеловались, трижды чмокнув воздух у щёк. Таня выглядела взволнованной.

– Кофе? – предложил я, усилием воли настраивая себя на рабочий лад.

– Да, спасибо, – ответила она и, не выдержав, спросила: – Как это было, Андре?

– Быстро, – коротко ответил я, понимая, о чём идёт речь. – И Дорман, и Николя даже не успели заметить, что уже умерли.

– Ужасно, – сказала она тихо, и её рука дрогнула. Тихо звякнула кофейная чашечка, соприкоснувшись с блюдцем.

– Это было частью их работы, Таня, – мягко сказал я. – Смерть всегда идёт за нами, и все мы знаем об этом.

– Одно дело знать, и совсем другое, когда знакомых тебе людей убивают вот так… Николя был совсем мальчишкой. Я ужасно испугалась, когда узнала, что на вас было совершено нападение. Думала, что ты тоже…

– Не надо, Таня, – я осторожно коснулся её плеча. Хотел обнять, но не решился.

Она взглянула на меня как-то по-детски беспомощно, её губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать… Но не сказала. Закон подлости сработал безукоризненно. Я совершенно забыл о Ларе, остававшейся наверху, и она не преминула о себе напомнить:

– Андре? Да где же ты, мать твою? Ты не видел моих трусиков?

В удивленном выражении, появившемся на лице Тани, мне явственно почудилось ещё что-то. Возмущение, неудовольствие, раздражение… Эх, Лара, и надо же было тебе появиться именно в этот момент.

– Андре… О! Привет, Таня! – удивлённо воскликнула Лара, входя на кухню, и тут же одарила меня нежным поцелуем. – Доброе утро, милый. Это было чудесно.

Лара, скорее раздетая, чем одетая в одну из моих рубашек, на которой были расстёгнуты все пуговицы, произвела на Таню неизгладимое впечатление. Весёлые Боги, я совсем забыл, что они знакомы… Интересно, в каком качестве Таня была внедрена в окружение Сиретта? Надо полагать, переводчица, как обычно?

– Милый, тебе не попадались на глаза мои трусики? – вновь поинтересовалась Лара, хотя теперь она разыгрывала целый спектакль уже специально для Тани. Наверное, в любой другой ситуации заспанная, практически обнажённая, юная Лара показалась бы мне чрезвычайно привлекательной. В другой ситуации, но не сейчас. Однако ничего изменить я уже не мог. Оставалось лишь спокойно «потерять лицо», как говорят китайцы.

– Они в прихожей, – ответил я спокойно. – Я только что видел их в корзине для бумаг.

– Вот как? – удивилась Лара. И, очаровательно улыбнувшись мне, она с невинным видом сообщила Тане: – Мы с Андре вчера немного увлеклись. Он меня порол. Видишь, Андре, я же говорила, что останутся следы. (Место, на котором теоретически могли остаться следы, было тут же продемонстрировано всем присутствующим. Насколько я мог судить, Таня сдерживала себя из последних сил.) Он ещё не сказал тебе, дорогая, что мы решили пожениться?

– Поздравляю, Андре, – холодно сказала Таня, старательно избегая моего взгляда. – Ты сделал прекрасный выбор. А теперь, если ты не против, я подожду тебя на улице, в машине. Возможно, ты забыл, но у нас ещё есть дела. До свидания, Лара.

– Пока, – отставив в сторону пакет с молоком, Лара кокетливо облизнула губы. – Ты могла бы заходить к нам почаще, дорогая.

– Непременно, – сквозь зубы пробормотала Таня, торопливо, судорожно дергая ручку запертой двери. Мягко отстранив её, я открыл замок.

– Таня, я…

– Нет уж! – Она вырвала свою руку из моей ладони, пулей вылетая вон из квартиры. – Только работа, Андрюша. Иди, прощайся со своей невестой. Она перетрахала половину Парижа, но ты оказался единственным кретином, который решил на ней жениться! Идиот!

– Я тебя тоже люблю, – честно сказал я.

Лара встретила меня испуганным взглядом. Наверное, было в моём облике нечто такое, чего стоило испугаться.

– Зачем ты это сделала? – тихо спросил я.

– Я сказала правду, – вся сжавшись, она, тем не менее, упрямо смотрела на меня исподлобья. – Я хочу выйти за тебя замуж. И сделаю это.

– Кофе в кофейнике, – не повышая голоса, сказал я. – Завтрак, душ, макияж – всё что считаешь нужным. И – уходи. Я не желаю тебя больше видеть.

Она не ответила, но что-то во взгляде «Лары Крофт», урождённой леди Литтон, дочери графа, лорда и пэра Англии, натолкнуло меня на мысль о её далёких предках, завоевавших свои титулы холодным, остро отточенным железом. Гены – серьёзная вещь, и проблема с «Ларой Крофт» обещала со временем перерасти в настоящую катастрофу. «Только этого мне не хватало», – подумал я, закрывая за собой дверь.

* * *

Таня, ожидавшая меня в своём «Рено», уже успокоилась, и теперь её лицо не выражало ничего, кроме уверенности.

– Ты не против, если мы поедем на моей машине? – спросил я, подгоняя свой «Порше» к её автомобилю. – Так будет удобнее, да и быстрее.

– Хорошо, – секунду помедлив, она кивнула. – Только мне бы не хотелось оставлять…

– Я попрошу консьержа поставить твой «Рено» в подземный гараж, – улыбнулся я. – Подожди минутку.

– Скажи, что я заберу его после пяти, – сказала она спокойно. – Мы с мужем собирались сегодня в театр, и мне нужно успеть переодеться.

Напоминание о её муже не доставило мне никакого удовольствия, и Таня прекрасно это понимала. Один-один, счёт ровный. Только работа, мадам Дестремо, и ничего личного?

* * *

Вчерашнее убийство Николя являлось делом рук одного из сотрудников отдела 2F, в этом я был убеждён на сто процентов. Дормана можно было не считать, оставались Таня, Франсуа, Жюли, Шарль и – Мария-Луиза. Подумав, я исключил Таню из числа подозреваемых, действуя согласно принципу, благодаря которому «Лара Крофт» вчера вошла в мой дом: нельзя же подозревать всех. А во-вторых, мне просто хотелось ей доверять.

– Тебе когда-нибудь приходилось сталкиваться с гексогеном? – спросил я, когда мы уже миновали Place de la Nation и выехали на бульвар.

– По-моему, да, – немного подумав, ответила Таня. – Взрывчатое вещество, верно? Кажется, оно упоминалось в связи с Марселем. Если так, это легко проверить. А что?

– Существует вероятность того, что четыре тонны гексогена югославского производства находятся сейчас в Париже, – сказал я. – Дорман предполагал, что Абу аль-Хауль готовится к проведению террористических актов, не так ли? Ты не видишь здесь связи?

– Четыре тонны гексогена… – Таня задумчиво взглянула на меня. – Насколько я помню, по мощности он превосходит тротил?

– В два раза, – кивнул я. – Но его сложно перевозить. У меня возникла одна идея, но, чтобы её проверить, нужно иметь доступ к вашей базе данных.

– Нет проблем, – уверенно ответила она. – Дорман погиб вчера вечером, и новый шеф отдела наверняка ещё не назначен. Это довольно долгая процедура. Думаю, нам никто не помешает.

У меня на этот счёт было своё мнение, но я предпочитал держать его при себе. Некоторые утверждают, что чудеса ещё случаются, а наше дело вполне заслуживало маленького чуда.

К сожалению, прав оказался я. Когда мы с Таней вошли в помещение «фирмы по торговле недвижимостью», крошка Мария-Луиза впервые за всё это время вышла из-за стола, и я смог воочию убедиться, что даже очень маленький человек может стать непреодолимым препятствием на пути.

– Доброе утро, мадам Дестремо, – произнесла Мария-Луиза. Её мелодичный голос производил завораживающее впечатление, хотя и шёл почти от самого пола. – Доброе утро, месье Дюпре. Я очень сожалею, но вас, месье, я пропустить не могу. Мне были даны на этот счёт чёткие указания.

– Не говорите ерунды, Мария-Луиза, – недовольно фыркнула Таня. – Какой идиот мог отдать такое распоряжение?

– Мадемуазель Броссар, мадам, – спокойно ответила крошка. – Очень сожалею.

– Жюли? – Казалось, Таня была потрясена до глубины души. – С какой стати?

– Час назад я приняла пакет у посыльного, – сообщила Мария-Луиза. – Согласно приказу директора Департамента, с сего дня и впредь до особых распоряжений исполнять обязанности шефа отдела 2F поручено лейтенанту Жюли Броссар. Первым указанием мадемуазель Броссар было прервать все контакты с месье Дюпре.

– Без объяснения причин, разумеется, – усмехнулся я. – Вы прекрасно выглядите, Мария-Луиза. Этот шарф вам удивительно к лицу.

– Соедините меня с Жюли, – решительно приказала Таня. – Какая-то ерунда. Не понимаю, с какой стати в Департаменте решили поручить отдел именно ей?

Подарив мне очаровательную улыбку, малышка вновь скрылась за своей «баррикадой» и через секунду протянула Тане трубку местного телефона.

– Жюли? – Таня нетерпеливо вырвала трубку из руки Марии-Луизы. – Это Таня. Я в «чистилище», рядом со мной стоит месье Дюпре. Его не пропускают, ссылаясь на твоё указание. Может, ты объяснишь, что это значит?

Некоторое время она слушала молча, и по тому, как менялось выражение её лица, было легко угадать: позиции нового шефа отдела 2F были хорошо аргументированы. Наконец Таня резко ответила своей невидимой собеседнице:

– Хорошо. Пусть пока всё остаётся так, как есть. Я сама позвоню в Департамент. Что? Разумеется, это моё право! Да, я буду через пару минут. Всё.

Стерва! – в сердцах бросила она, возвращая трубку Марии-Луизе. – Пойдём, Андре, нам нужно поговорить.

– Почему бы и нет, – пожав плечами, я послал нежный воздушный поцелуй маленькой секретарше и последовал за Таней на улицу.

* * *

Мне не пришлось долго её уговаривать. Возможно, на девушку сильно подействовала смерть коллег; может быть, причиной послужило несправедливое решение руководства, назначившего шефом отдела не её, а более молодую сотрудницу. Независимо от мотивов, Таня сама предложила мне свою помощь, нарушив тем самым профессиональную этику любой секретной службы. Отыскать необходимую информацию можно было именно в документах отдела 2F, и я надеялся, что Таня справится с этим делом. Покинув «чистилище», мы договорились встретиться с ней в баре «Le Telephone» в час дня. Таня вернулась в офис, а я отправился гулять по парижским улицам, размышляя о низком и гадком. Через пару кварталов мне встретился зоомагазин, сразу напомнивший о вчерашней черепахе, которую Лара наверняка оставит как память о своём визите. Вздохнув, я потянул на себя стеклянную дверь и под звон колокольчика вошёл в магазин, не подозревая, что одним движением обрёк себя на сорокаминутную лекцию о земноводных вообще и о красноухих черепахах в частности. Хозяин магазина оказался большим специалистом в области «черепаховедения» и незамедлительно вывалил на меня целую груду поучительной информации. В итоге я истратил почти две тысячи франков на различные аквариумные приспособления, корма и витамины для Годзиллы. Невысокий, полный месье Плевен, хозяин магазина, любезно пообещал доставить все покупки ко мне домой и даже предложил свои услуги по установке аквариума. Естественно, я согласился. Прямо из магазина позвонил Гаспару и предупредил его о визите «черепашьего папы». В ответ консьерж сообщил, что сейчас моим компьютером занимается приехавший из Бордо специалист, который обещал всё закончить к двум часам. Только спрятав в карман трубку, я сообразил, что забыл поинтересоваться у консьержа судьбой мисс Лары. Вдруг она до сих пор в квартире? Не хватало только, чтобы эта негодная девица развратила спеца из службы Рихо. Да он с меня живого не слезет! Меня так и подмывало перезвонить и выяснить всё доподлинно, но по зрелом размышлении я всё-таки решил этого не делать. Честно говоря, просто постеснялся.

* * *

Бар «Le Telephone», расположенный поблизости от офиса отдела 2F, только что открылся, и пока я был его единственным посетителем. Заказав кофе и обсудив с хозяином бара умеренно тёплую погоду, стоявшую в эти мартовские дни в Париже, я полностью переключил внимание на экран телевизора. Выпуск новостей был посвящён ходу переговоров в Рамбуйе, и уже с первых слов можно было догадаться, что развязка вот-вот наступит. Американцы в лице миссис Олбрайт фактически предъявили сербам ультиматум, суть которого сводилась к следующему: соглашайся или умри. Даже не слишком хорошо зная Югославию, я не сомневался – более неудачное предложение подыскать было бы сложно. Сербы были славянами и, в отличие от всего остального цивилизованного мира, легко покупались на лозунг «Свобода или смерть», которым размахивал Милошевич. Переговоры явно зашли в тупик, и албанская делегация с минуты на минуту должна была покинуть Францию. Европейские страны, члены НАТО, на словах пока что поддерживали позицию Америки, но мне было хорошо известно, что сейчас происходит на самом деле в бездонных омутах европейской политики. Смерть Дормана, Николя и китайцев наглядно продемонстрировала всю остроту схватки, разворачивающейся в этот момент между «подводными чудовищами». Широкие круги расходились по поверхности, и мирная лодочка Европы раскачивалась всё сильнее. А я был одним из тех, кто по своей глупости умудрился свалиться за борт и оказаться в самой гуще глубоководной резни. Не могу сказать, что подобное положение меня сильно вдохновляло.

– Что вы думаете обо всём этом, месье? – спросил я у пожилого француза, хозяина бара, наблюдавшего за телевизионным экраном вместе со мной. Вместо ответа француз смачно высморкался в большой клетчатый платок.

– Вот что я об этом думаю, месье, – сообщил он. – Вся эта большая политика – большое дерьмо. Американцы кричат на всех углах, что радеют за интересы Европы. А когда пару лет назад в Боснии сербы сбили наш «Мираж», его пилотов из плена спасали русские, а американцы в это время лишь грозили кулаками Милошевичу. А эти албанцы? Чего они хотят? Они и так уже захватили весь юг, и теперь там такая преступность, какой нет даже в Париже! Наркотики, детская проституция, кража автомашин… А, да что там говорить! Моя внучка, месье, стала наркоманкой. Они живут в Мариньяне, у сына своя автомастерская, жена – учительница. Трое детей. Мари самая старшая, ей пятнадцать. Прекрасная девочка, добрая, умная, а как она поёт, месье… Мы надеялись, что когда-нибудь она станет певицей. Полгода назад сын случайно нашёл у неё наркотики, а зимой её арестовала полиция. Мари – наркоманка! Она продавала наркотики, чтобы заработать на эту дрянь для себя…

– Наверное, ещё не поздно вмешаться, – тихо сказал я. – Есть специальные клиники…

– Да-да, месье, – кивнул француз. – Мари сейчас лечится в одной из них. Но где тот ублюдок, который подсунул ей героин, я вас спрашиваю? Вот что меня волнует. Я люблю Францию, я воевал с чёртовыми «бошами» в Сопротивлении, и я хочу, чтобы в моей собственной стране был порядок. В моей Франции, а не где-то на краю Европы. Вот пусть правительство этим и занимается, вместо того чтобы плясать под американскую музыку. А если эти чёртовы албанцы не хотят мирно жить с сербами, то это их дело. Пусть они сами разбираются в своей Югославии. Меня всё это не интересует и моего сына тоже. Американцы… Если у Америки много денег, пусть она поможет нам избавиться от наркотиков, а не лезет в чужие дела. Разве я не прав, месье?

– Вы безусловно правы, – искренне ответил я. Старик просто высказал то, о чём я много думал в эти дни.

Таня вошла в бар ровно в час дня, весьма порадовав меня своей пунктуальностью. Глаза её возбуждённо горели, и на щеках выступил лёгкий румянец, словно весь путь сюда она проделала бегом.

– За тобой никто не гнался? – заботливо спросил я, помогая девушке снять плащ. Она весело улыбнулась.

– Представь себе, никто. Хотя сегодня я впервые в жизни сделала что-то противозаконное.

– Всё когда-нибудь случается в первый раз, – философски рассудил я. – Нужно же с чего-то начинать.

– Закажи мне кофе со сливками, – попросила она, заговорщицки улыбаясь. – И коньяк. Мне удалось найти то, о чём ты просил.

– Тогда есть смысл заказать два коньяка, – обрадовался я. – А лучше – четыре.

Моя догадка оказалась верна. Следы украденного в Югославии гексогена отыскались в Марселе. Когда в феврале 1999 года полиция арестовала хозяина авторемонтной мастерской, албанца, принадлежавшего к группировке Аджима Гахи, в одном из расположенных на окраине города ангаров, который арендовал этот человек, было найдено пятнадцать тонн муки, расфасованной в мешки по пятьдесят килограммов. Согласно маркировке и документам, вся мука была произведена в Черногории и вывезена из Югославии во Францию по морю, через торговый порт Бар. Хозяин мастерской объяснял факт появления муки очень просто: мол, он основал небольшую торговую фирму, собираясь поставлять экологически чистые продукты из Югославии в Европу. Но якобы не рассчитал финансовых затрат и прогорел. Полицию насторожила только одна деталь: мешки с мукой явно были сначала вскрыты, а затем вновь аккуратно упакованы. Тем не менее общий вес партии муки до грамма соответствовал весу, указанному в портовых документах, и придраться полиции было не к чему.

Когда в Марселе появился капитан Дорман, он, со свойственной ему дотошностью, обратил внимание на эту деталь и отправил один мешок на экспертизу. Результаты оказались неожиданными. Эксперты установили, что изначально в каждом мешке с мукой находились тщательно запакованные «посторонние вложения», весом до десяти килограммов. Затем эти «вложения» были изъяты, а нужное количество муки, но уже другого сорта – добавлено в мешки, после чего их вновь зашили. Что именно перевозили вместе с мукой, эксперты сказать затруднялись. Следственный судья, который вёл это дело в Марселе, интересовался только наркотиками, а их в мешках не было точно, за это эксперты могли поручиться. В итоге о мешках с мукой забыли, но все копии документов сохранились в файлах отдела 2F. Сегодня Таня нашла то, чего не заметил месяц назад капитан Дорман, увлечённый выслеживанием Робера Сиретта. В заключение своего отчета месье Жан-Лу Триб, технический эксперт префектуры Марселя, указал перечень веществ, которые могли бы перевозиться в мешках с мукой. Первым в этом списке значился гексоген.

– Если мешки по пятьдесят килограммов, – начал высчитывать я, – то пятнадцать тонн – это получается…

– Ты не учился в школе? – поинтересовалась Таня. – Если гексоген был в каждом мешке, значит – всего в Марсель привезли три тонны взрывчатки, в два раза превосходящей по мощности тротил.

– В общем, много взрывчатки, – подвёл я неутешительный итог. – И куда, интересно, всё это добро подевалось?

– Дорман составил список фирм, фигурировавших в документах марсельской автомастерской. Возможно, здесь обнаружится какая-то зацепка. Я переписала его на диск, но проверить не успела, не было времени.

– Что происходит в отделе?

– Честно говоря, не понимаю, – ответила Таня. – Жюли заперлась в кабинете и ведёт переговоры с Департаментом, а все остальные продолжают заниматься текущими делами. Кстати, у меня для тебя ещё одна приятная новость: нашёлся Аджим Гахи.

– Сам нашёлся? – с надеждой спросил я.

– Его опознал полицейский информатор в отеле «Frantour», на Avenue de Clichy.

– Две звезды, – попробовал угадать я. – Четыреста пятьдесят франков в сутки.

– Пятьсот, – поправила Таня. – За двухместный номер. Словом – дыра. Интересно, что он там делает?

– Ждёт меня, – усмехнулся я. – Только Гахи ещё не знает, что у нас с ним свидание. Насколько я понимаю, полиция плотно обложила его, да?

– Вряд ли, – девушка с сомнением покачала головой. – У них ничего нет на Гахи, так что обычно полиция за ним просто наблюдает. Приставили к нему пару агентов, не больше. А что ты собираешься делать?

– Сейчас – двадцать минут второго, – ответил я, взглянув на часы. – Кофе и коньяк мы уже выпили. Мой компьютер наладят через сорок минут. Пока у нас нет возможности заняться твоим диском, предлагаю нанести визит месье Гахи. Вдруг ему не хватает именно нашего общества?

– Сомневаюсь, – скептически заметила Таня, тем не менее послушно выходя за мной из бара.

Что же, первый шаг по соседней с законом дорожке она уже сделала. Дальнейший путь буду указывать я. Весёлые Боги, бедняжка даже не догадывается, как ей повезло с проводником. Уж и не припомню, когда я в последний раз вспоминал о законе.

* * *

Когда «Порше» остановился в ста метрах от обозначенного знаком въезда в подземный гараж отеля «Frantour», Таня взглянула на меня с испугом. Оказывается, всё это время она думала, что я шучу.

– Ты что, серьёзно?

– Естественно, – ответил я, навинчивая на пистолет глушитель и вновь убирая его в кобуру. – А ты что подумала?

– Ты рехнулся, Андре? У Аджима Гахи вооружённая охрана, мы находимся в центре Парижа…

– Ну, не в центре, а на окраине, – поправил я. – XVII район, это уже соседний город. Я всё сделаю сам, от тебя требуется лишь одно: ждать меня в машине на этом самом месте. Думаю, минут за сорок я управлюсь.

– Чёрта с два, Андре, – девушка начала энергично выпутываться из ремня безопасности. – Я пойду с тобой, хочешь ты этого или нет.

– Не хочу, – честно ответил я и, нежно взяв её за руку, защёлкнул на тонком запястье наручники, мгновенно приковав девушку к рулевому колесу «Порше». Дёрнув пару раз рукой, она затихла, яростно буравя меня взглядом.

– Извини, Таня, но ты нужна мне живой и невредимой, – тихо сказал я, покидая автомобиль. Увы, хлопнувшая через пару секунд дверца жирно перечеркнула все мои планы, пронизанные гуманизмом. Наручники были ещё довоенными, в качестве сувенира мне подарил их когда-то Рихо Эвер, и Таня легко открыла замок обычной шпилькой. «Да, пора обзавестись чем-нибудь поприличнее», – подумал я, со вздохом оборачиваясь.

– Включи сигнализацию, – посоветовала Таня, сдувая со лба упавшую прядку волос. – Здесь неважный район.

Изначально я собирался воспользоваться подземным гаражом, но теперь задачу во многом упрощало присутствие Тани. Она должна была отвлекать человека за стойкой до тех пор, пока я не доберусь до лифта. Соберись мы этаким способом войти в «Ритц», нас обоих распяли бы прямо на улице, но Гахи почему-то выбрал дешёвый отель с двумя звёздочками, и здесь мой дурацкий план просто обязан был сработать. За время работы в Камерном Драматическом театре я успел изучить половину захолустных отелей Европы и мог гарантировать, что служба безопасности в них отсутствует как факт. Максимум – видеокамера над стойкой портье, да и та, как правило, не работает.

Согласно информации, которую Таня выудила из полицейской сводки, Аджим Гахи проживал в номере на пятом этаже, окна которого должны были выходить на Avenue de Clichy. Два соседних номера занимали телохранители албанца, люди наверняка свирепые, но вряд ли умные. Никаких сентиментальных чувств я к ним не испытывал, действовать предполагал жёстко и оставлять свидетелей не собирался. Поговорим и разойдёмся, они – на тот свет, я – на улицу. Возможно, один из этих ублюдков вчера пристрелил Дормана, а я буду с ними миндальничать? Чёрта с два, как говорит Таня.

Моя спутница уже несколько минут назад подошла к стойке. Сейчас она что-то выясняла у молоденького портье, кокетничая напропалую и целиком занимая его внимание. Спокойно миновав вытянутый холл, я прихватил со стойки газету, постоял, дожидаясь, когда придёт лифт, и уехал на пятый этаж, никем не замеченный, грустный и одинокий. Пока всё шло удивительно легко. «Бесплатные пирожные бывают только на презентациях» – народная мудрость крайне не вовремя всплыла в моём сознании. Дверцы лифта распахнулись. В длинном коридоре царила мёртвая тишина.

– Месье что-то ищет? – Задавший этот вопрос человек возник предо мною словно из-под земли. Он был безукоризненно вежлив, молод, смуглолиц и одевался согласно моде, присущей всем телохранителям: тёмный костюм, белая рубашка. Галстук. Словом, пижон. Мило улыбнувшись, я шагнул вперёд и врезал ему рукояткой пистолета в висок.

– Таких «телохранителей» нужно в заповедниках содержать, чтобы их, не дай бог, никто не обидел, – бурчал я себе под нос, оттаскивая тело в кладовку, обнаружившуюся по соседству.

Дальше дело пошло веселее. Номер Гахи находился в самом конце длинного коридора, и, едва завернув за угол, я увидел ещё одного «зубра» в тёмном костюме, маячившего возле окна. Тоже, судя по всему, большой специалист. Насмотрелись американского кино, понимаешь… Небрежно взяв под мышку обёрнутый в газету пистолет, я бодро зашагал по коридору, нацеливаясь на номер за пару дверей до номера Гахи. Стоявший до того в ленивой, расслабленной позе «зубр» подобрался, завидев незнакомца, и впился в мою фигуру оценивающим взглядом. Приближаясь к нему, я сильно прихрамывал на левую ногу, в руке моей без труда можно было заметить пластиковый ключ (на самом деле – кредитная карточка, да разве разглядишь на таком расстоянии) – словом, типичный постоялец, возвращающийся с прогулки. «Случайно» встретив его взгляд, я холодно и откровенно наигранно улыбнулся, как мог бы улыбнуться Генрих VIII бухнувшемуся мордой в грязь простолюдину. Обслуживающий персонал очень не любит подобные улыбки, телохранитель невольно отвёл глаза, а когда спохватился, было уже поздно. Пистолет в моей руке тихо тявкнул, и «зубр» мешком осел на застеленный дешёвым покрытием пол.

Гахи занимает номер «592», номера слева и справа отведены охране. Быстро скользнув к двери номера «593», толкаю приоткрытую дверь. Шаг, ещё один – лежавший на двуспальной кровати человек начинает подниматься и тут же падает, отброшенный назад тихим выстрелом. Выключатель перед моим лицом, все клавиши в одном положении, значит, в туалете никого нет. На всякий случай распахиваю дверь – пусто. Шаг назад – я рывком забрасываю в номер развалившегося в коридоре «зубра» и, переступив через него, возвращаюсь в коридор. Никого. На всё ушло не более пятнадцати секунд. Ещё пара лёгких шагов, и я уже стою перед номером «591». Дверь заперта. Стучать, ломиться? Глупо и громко. Подпрыгиваю, гулко ударяя в пол ногами, получается странный, ни на что не похожий звук. Проходит мгновение – дверь открывается, и в образовавшуюся щель выглядывает человек в костюме. Выражение лица – настороженное, в опущенной вниз правой руке – пистолет. Идиот, разве так держат оружие? Я широко улыбаюсь, нажимая на курок. «Костюм» отбрасывает внутрь, он пытается зацепиться рукой за дверь, роняет на пол пистолет… Боком проскользнув в комнату, всаживаю две пули в сидящего перед телевизором человека. Обернуться, глядя удивлённо и даже не пытаясь подняться, – вот и всё, что он успел сделать во имя Аджима Гахи. А как кричат газеты – мафия, мафия… Мафия. Обычные ублюдки с вялой реакцией.

Полицейский информатор сообщил о шести телохранителях, значит, Гахи сейчас в номере один. Прекрасно, теперь можно и пошуметь. Слабый язычок замка не выдерживает мощного удара, дверь распахивается – вот он, Гахи. Что-то услышал или почувствовал, успел вскочить. Дорогой костюм, едва раскуренная сигара валяется на полу, настороженные, злые глаза, костистые волосатые кулаки. Лет сорок, сухощавый, подтянутый, поза уверенная – сейчас бросится…

– Аллах акбар! – зачем-то пронзительно шипит албанец, и его рука змеёй устремляется к моему лицу. Чёрт, а ножа-то я и не заметил…

– Воистину акбар, – соглашаюсь я, чуть отстраняясь, и, плавно поднырнув под руку Гахи, встречаю его коротким, прямым ударом локтя в челюсть. Большего ему и не требуется. Подхватив оседающее тело, осторожно укладываю его на пол, распахиваю пиджак, обыскиваю карманы, взмах ладоней вдоль ног Гахи – чисто. Ствола у албанца не было. Надеялся на телохранителей.

Быстрый звук шагов за спиной, я оборачиваюсь, кувырком ухожу за кровать – в номер вбегает Таня, и в её руке зажат пистолет. На мгновение моё сознание подёргивает пелена. Дежавю. В тот день она была одета в лёгкую белую парку, джинсы, кроссовки… Пистолет в руке… Лёгкий звук шагов… «Пора вызывать полицию, Таня…» Выстрел… Дежавю… Нет, просто это уже было. Два года назад, в Амстердаме.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, возвращаясь к распростёртому на полу Гахи. Девушка колеблется.

– Мне только что звонила… шеф, – кусая губы, наконец говорит она. – Что-то здесь не так. У меня плохое предчувствие. Нужно уходить.

Кивнув, я отбираю у неё пистолет.

– Скоро всё закончится. Выйди. Мне нужно с ним поговорить.

Испуганно взглянув на меня, Таня выходит. Руки албанца уже стянуты за спиной его же собственным ремнём. Прекрасная кожа, отличная выделка, даже разрежешь не сразу. Немного неудобно, но мне всё-таки удаётся вложить в его правую руку свой пистолет, с которого я предварительно удалил все отпечатки. Ствол был чистый. Тот, что вчера столь тщательно «облизывали» в полиции, теперь навсегда упокоился в моей оружейной комнате. Полиция искала повод арестовать Гахи? Если шесть трупов для вас – не повод, то я не знаю, что вам ещё предложить, месье. Бережно откладываю «отпечатанный» пистолет в сторону, рывком поднимаю с пола Гахи, швыряю его в кресло. Хлёсткая пощёчина, другая, третья – албанец приходит в себя, его глаза останавливаются на мне, сужаются, он свирепо оскаливает зубы… Коротким взмахом поднятого с пола ножа я отсекаю ему ухо и наотмашь бью по лицу, забивая крик албанца обратно ему в глотку.

– Ты… покойник! – хрипит он, с ненавистью глядя на меня.

– Знаю, – соглашаюсь я. – Ты – тоже. Понимаешь?

Его взгляд падает на окровавленный нож в моей руке, он смотрит мне в глаза и – кивает. Правильно. Я знаю, что способен изрезать его на куски, а теперь и он это знает.

– Где гексоген? – спрашиваю я безразлично. – Не хочешь, не говори. Так мне будет приятнее тебя убивать.

– Ангар, – кривя губы, отвечает Гахи. Он не боится смерти, просто он слишком хочет жить. Воин не должен думать о жизни, путь воина – Путь Самурая, это дорога к смерти и ничего более.

– Я плюю на тебя, Гахи, – скупо роняю я. – Какой ангар? Где?

– Не знаю, – струйка крови из отрезанного уха заливает ему подбородок, и он всё время сплёвывает на пол. Самурай бы плюнул в лицо врагу. – Я правда не знаю! – кричит он.

Взмах ножа – и крик переходит в тихий вой. Теперь у Гахи будет такой шрам, как и у меня. Надолго ли?

– Где аль-Хауль? – Почему-то этот вопрос вызывает у Гахи приступ безумного, истерического смеха. Короткий удар приводит его в чувство.

– Аль-Хауль? – переспрашивает он. – Ты, ублюдок, спрашиваешь, где аль-Хауль? Нет никакого аль-Хауля, нет его, нет, понимаешь?!

– Полиция! – Таня врывается в номер и замирает, увидев окровавленного албанца. И меня, стоящего перед ним с ножом в руке.

– Внизу… полиция… – внезапно севшим голосом заканчивает она, не в силах оторвать глаза от лица Аджима Гахи.

Албанец вновь свирепо оскаливается, и каким-то неведомым чувством я понимаю, что наступил перелом. Больше он ничего не скажет. Жаль. Легко, чуть кольнув пальцем, касаюсь его шеи, и тело Гахи, обмякнув, оседает в кресле. Он наклоняется вперёд, я лишь чуть-чуть помогаю ему упасть на пол ничком. Ремень действительно хорош, и мне удаётся разрезать его только с третьей попытки. Или просто нож – дерьмо? Сунув куски ремня в карман, вытираю нож о дорогой пиджак Гахи и убираю его в другой карман. Полиции плевать на улики, им нужен лишь повод взять Гахи на «горячем», дальше ему уже ничего не светит. Адвокаты не спасут. В подобных случаях французская Фемида зажмуривает глаза очень и очень качественно.

– Где они? – Таня не реагирует на вопрос, и мне хочется её встряхнуть. – Таня! Где они?

– В холле. Жандармы и ещё какие-то люди в штатском.

Молча взяв её под руку, вывожу из номера, на ходу ускоряя шаг. На пороге она не выдерживает и оглядывается. Мне нет нужды смотреть назад, потому что я знаю – кроме окровавленного албанца, без сознания валяющегося на полу, там никого нет. Разве что ками, духи предков, с довольной улыбкой взирающие мне вслед. Они добились своего и теперь могут гордиться мною. Тусклый блеск ножа – слабая пародия на сияние меча, но кровь одинакова красна всегда и везде. Весёлые Боги, где же вы?

У мечей Мурамасы Сэндзо дурная слава.

* * *

Маленькое чудо всё же случилось. Мы успели уйти до того, как полиция обложила отель по всем правилам. Кроме штатных сотрудников в операции было задействовано специальное подразделение Корпуса национальной жандармерии, а такое происходило лишь в исключительных случаях. Avenue de Clichy перекрыли полицейские кордоны, и только вмешательством Провидения можно было объяснить то, что мой автомобиль оказался за пределами зоны оцепления и нам удалось беспрепятственно к нему пройти. Всё это время Таня держалась молодцом. Она сломалась позже, когда мы были уже далеко от отеля, полиции, трупов, крови. Я остановил машину на Trinite, возле церкви. Некоторое время сидели молча. Мне нечего было сказать, а она…

– Ты не мог иначе? – тихо спросила Таня, отвернувшись к окну, за которым была старинная церковь, ограда, сквер, в котором гуляли женщины с детьми. Люди, деревья, солнце…

– Нет, – просто ответил я.

– Отвези меня домой. Или нет… я возьму свою машину.

– Таня, эти люди – убийцы. С ними нельзя иначе, – негромко сказал я.

– А ты? Кто ты, Андре? Ты – не убийца? – Она впервые за всё это время обернулась ко мне, пристально, испытующе глядя в мои глаза. Слова сами возникли в памяти, и, отвернувшись, я тихо ответил:

– «…И услышал я Ангела вод, который говорил: праведен Ты, Господи, Который еси и был, и свят, потому что так судил; за то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того».

– Не богохульствуй! – Её кулачок ударил меня по плечу. – Ты – не Он! Кто ты такой, чтобы судить?

– Я не судья, Таня, – криво усмехнулся я. – Я – воин, меч, орудие. У меча нет разума.

– Я не хочу больше видеть тебя, – помолчав, сказала Таня.

И мне нечего было возразить ей.

* * *

Красный «Порше» стал слишком приметен. Ещё по дороге домой я позвонил Гаспару и попросил его вместе с «Рено» выгнать из подземного гаража мой «Бентли». Это зелёный английский динозавр 1959 года выпуска, едва появившись на улице, уже приковывал к себе всеобщее внимание, но зато он уже два года стоял в гараже, и у полиции не было повода им интересоваться. Затормозив перед домом, я оставил ключи от «Порше» одному из «консьержей», поджидавшему меня на улице. Сухо попрощавшись со мной, Таня быстро села в свой «Рено» и, резко рванув с места, через мгновение скрылась за углом. Глядя ей вслед, я внезапно сообразил, что диск с информацией остался у девушки, да и вопрос, вертевшийся у меня на языке, так и не прозвучал. Зато в моей кобуре лежал её девятимиллиметровый «SW9C». «16 патронов на ценную информацию – не слишком удачный обмен», – машинально подумал я.

– Что-нибудь ещё, месье? – спросил «консьерж», по-прежнему ожидавший возле «Порше». Несмотря на все старания, ему никак не удавалось скрыть военную выправку.

– Нет, ничего, – я покачал головой. – Передайте месье Гаспару, что я вернусь позже. Все инструкции он получил.

– Счастливого шанса, месье, – охранник вежливо склонил голову. Я кивнул. «Бон шанс»… Именно этого мне сейчас и не хватало. Телефон, лежавший в боковом кармане моего пиджака, разразился простенькой мелодией, сразу напомнив мне о вопросе, который нужно было бы задать Тане. Выругавшись, я приложил телефон к уху.

– Мир твоему дому, Андре! – услышал я знакомый голос Абдаллаха. – Всё ли хорошо у тебя?

– Рад слышать тебя, Абдаллах, – ответил я. – Здоровы ли твои верблюды?

– Последний верблюд, принадлежавший моему отцу, издох года три назад, – весело засмеялся Абдаллах. – Но всё равно спасибо. Я слышал, ты решил жениться?

– Что? – Я не поверил своим ушам. – Что ты сказал?

– Ай, не надо скромничать, – ливиец веселился от души. – Юная девушка, дочь лорда, красавица – что может быть прекраснее?

– Я её убью, – пробормотал я, чуть не плача от злости. – Откуда ты узнал?

– Мои люди не зря едят свой хлеб, Андре, – ответил ливиец чуть серьёзнее. – Да нет, я шучу. В сегодняшней «Сан» была небольшая статья с вашими фотографиями. Тебя в ней назвали «таинственным наследником загадочной финансовой империи». По-моему, звучит неплохо, а? Кстати, тебя снимали совсем недавно. Где-то в центре Парижа.

– Отлично! – Если бы Лара прямо сейчас попалась мне под руку, ей бы точно не поздоровилось. Благодаря этой дурище все папарацци Парижа откроют теперь сезон охоты на «Андре Дюпре, наследника Империи Дюпре». Весёлые Боги, ну за что мне всё это?

– Где ты сейчас находишься? – спросил я, торопливо меняя тему. – Ты уже во Франции?

– Я недалеко от твоего дома, – ответил ливиец.

«То есть – в Ливийском культурном центре», – догадался я. Это действительно было совсем рядом.

– Сейчас я немного занят, – продолжал ливиец, – но думаю, что к вечеру освобожусь. У нас всё по-прежнему? Встречаемся, как договорились?

– Да, так будет удобнее, – ответил я. – Похоже, я становлюсь лакомым кусочком для репортёров. Не хотелось бы, чтобы нас с тобой сфотографировали вместе.

– Власть и слава, что ещё нужно мужчине? – засмеялся Абдаллах.

– Капелька мозгов, – буркнул я. – Постарайся не засветиться.

– Как будет угодно Аллаху, – философски ответил он. – Я во Франции совершенно официально, и у меня нет секретов от репортёров. Кстати, насколько я знаю, ты уже познакомился с Фатимой Мухаммад аль-Хамили?

– Весьма симпатичная молодая особа, – заметил я, твёрдо решив ничему больше не удивляться. В последнее время мне стало казаться, что за моими похождениями присматривают все разведки мира. – Она вдова, ведёт дела со странами Африки. Что-то, связанное с автомобилями.

– Вдова? – переспросил Абдаллах. В его голосе появилась некоторая задумчивость. – Ты с ней общался?

– В некотором смысле – да, – сознался я. – А что, она имеет какое-то отношение…

– Ай, какой ты любопытный! – недовольно перебил меня Абдаллах. – Скажи лучше, ты не заметил у неё маленького шрама на левой руке? Между большим и указательным пальцем?

– Я не присматривался, но… нет, не помню, – ответил я. – А что?

– Мы когда-то сталкивались с её мужем, – пояснил Абдаллах. – После его смерти она исчезла, да и мне было не до того. В прошлый свой приезд я рассчитывал с ней встретиться, но ничего не получилось… Ладно, рано об этом говорить. Мне нужно ещё кое-что проверить.

– Тогда до встречи? – предложил я.

– До вечера, – согласился Абдаллах.

Честно говоря, мне было неприятно вспоминать о ночи, проведённой с Фатимой. Да и вообще вспоминать о ней не хотелось. Ошибка, поддался зову плоти, такое тоже случается. У меня была Таня, то есть не у меня она была, а у своего мужа, но тем не менее… Ай, да к Аллаху всё это! Затолкав в карман телефон, я решительно направился в сторону зелёного «Бентли», стоявшего перед домом. Периодически мозг должен отдыхать. Даже если это совершенно бесполезный мозг. До условленной встречи оставалось достаточно времени, чтобы пообедать, покататься по Парижу, поглазеть на девушек – словом, сделать хоть что-нибудь разумное.

* * *

В половине шестого вечера я уже сидел за столиком в кафе на rue Marcadet. Это заведение как нельзя лучше подходило для намеченного мероприятия. Молодая семейная пара, владевшая кафе, устроила в нём настоящий оазис для парижан и всех, всех, всех. Хорошая кухня, умеренные цены, демократичная атмосфера привлекали обитателей Монмартра независимо от их социального статуса, возраста и вероисповедания. В итоге здесь можно было повстречать кого угодно, начиная с Жан-Поля Бельмондо, с собачкой и любовницей, и заканчивая компанией подвыпивших эскимосов с Аляски. Лучшего места для встречи с Абдаллахом я в Париже не знал. Ливиец ещё не появлялся, и, облокотившись на столик, я лениво изучал уличный пейзаж за окном. Очень удобное место, я всегда старался занять именно его. По левую руку – часть стены и дальше – окно, за спиной – стена, справа – проход на кухню, впереди – вход в кафе. Всё как на ладони, и уходить легко.

Недавний лёгкий обед в «Серебряной башне» и вторая чашечка с крепким кофе, которая стояла сейчас на столике рядом с бокалом коньяка, окончательно примирили меня с суровой действительностью. Жизнь, разумеется, дерьмо, но и в ней есть свои маленькие радости.

Теперь было время подумать о делах насущных. Несколько часов назад Аджим Гахи сказал мне очень мало, и в то же время – очень много. Он действительно ничего не знал о готовящихся террористических актах. Роль Гахи была чисто технической: он предоставил свои каналы для ввоза во Францию партии взрывчатки югославского производства. Конечно, взрывчатку легко можно найти и во Франции, но тогда было бы трудно списать взрывы на сербов. Поскольку организация Аджима Гахи изменила своему основному виду деятельности и вместо транспортировки наркотиков занялась перевозкой гексогена, она терпела большие убытки. В качестве компенсации Гахи и получил от Усамы бен Ладена десять миллионов долларов. Тут всё было ясно.

Зато дальше начинался сплошной туман. Аджим Гахи, единственный человек, реально имевший дело с Абу аль-Хаулем, заявляет, что никакого Абу аль-Хауля не существует. Парадокс: все разведки Европы гоняются за этим террористом, из-за него погибло множество людей, а его, оказывается, – «не существует». Причём я был уверен, что Гахи не солгал. Получалась какая-то ерунда. Не бывает так, чтобы целые груды материалов скапливались на пустом месте. Одно дело – поиски Нэсси в Шотландии, и совсем другое – разведка и контрразведка. В этих службах работают профессионалы, привыкшие опираться на факты, а не на домыслы. Но с другой стороны…

Мой едва отдохнувший мозг начинал потихонечку вспухать от непосильного напряжения. «С одной стороны, с другой стороны…» Сплошные предположения, а в морду дать – некому. Банальная, но до боли знакомая ситуация.

– Андре?

Увлечённый этими горестными размышлениями, я совсем забыл о реальности. Иначе как объяснить то, что сейчас передо мной стояла Фатима, а я даже не заметил, как она здесь появилась. Правда, узнал я её с трудом. Сегодня Фатима была одета в лучших традициях ислама: длинное, до самой земли, полуплатье-полупальто чёрного цвета, на голове национальный платок, скрывающий волосы, – типичная «женщина Востока». Только глаза, загадочно мерцающие за стёклами очков, принадлежали той, другой Фатиме.

– Привет, – воскликнул я, поспешно вскакивая. – Рад нашей встрече. Что тебя привело в это заведение?

– Воля Аллаха, – улыбнулась девушка, присаживаясь за столик. – А ты здесь часто бываешь?

– Захожу иногда, – я пожал плечами. – Если оказываюсь поблизости.

– На этой улице живёт моя подруга. Я собиралась зайти к ней и случайно заметила тебя через окно, – созналась девушка. – Решила, что нужно извиниться. Вчера утром я… немного погорячилась. Мне не хотелось бы расставаться с тобой так… Ведь нам было хорошо вместе, правда?

– Ты действительно хочешь говорить на эту тему? – тихо спросил я. – Подумай, Фатима.

Девушка опустила голову, перебирая тонкими смуглыми пальцами край платка, свисавшего на грудь. Машинально я отметил, что никакого шрама у неё на левой руке нет. Интересно, почему Абдаллах об этом спрашивал? В воздухе повисла долгая пауза.

– Я закажу тебе что-нибудь? – предложил я. Фатима покачала головой.

– Сейчас рамадан, Андре, и солнце ещё не зашло. Мусульманам нельзя даже глотать, потому что слюна – это та же вода. Я многое делала в жизни не так, но всё же стараюсь следовать воле Аллаха.

– Мне трудно тебя понять, – честно сказал я, делая маленький глоток коньяка. – Мои Боги добрее ко мне. Кстати, сейчас сюда явится ещё один мусульманин. Насколько мне известно, он относится к тяготам поста гораздо легче, чем ты. Да вы с ним знакомы, его зовут Абдаллах Шериф ад-Дин, он из Ливии.

– Ливиец? – Фатима удивлённо подняла брови. – Я не знаю его.

– Он говорил, что раньше вёл дела с твоим мужем, – уточнил я.

Девушка равнодушно кивнула.

– Возможно. У мужа было много партнёров, и я знала далеко не всех. Это твой друг?

– Друг? – Я задумался. Если вспомнить всё, что объединяло нас с Абдаллахом, то пожалуй… – Да, Абдаллах – мой друг, – сказал я.

Фатима улыбнулась:

– Ты произносишь это словно символ веры.

– Возможно. Ты говорила с Ларой?

– Да, мы вчера с ней встречались.

– Она уже сообщила тебе, что собирается за меня замуж? – поинтересовался я.

– Да, кажется, она упоминала об этом, – безо всякого интереса ответила Фатима. Сейчас она даже смотрела куда-то мимо меня, хотя, кроме стены, там ничего не было.

– Ты неважно выглядишь, – перегнувшись через столик, я осторожно взял её за руку. – Что-то случилось?

Реакция девушки была неожиданной. Опалив меня взглядом, Фатима с неожиданной силой вырвала свою руку. При этом её платок развязался, одним краем падая с плеч. Подхватив тонкую ткань, Фатима взмахнула ею, едва не задев бокал с коньяком, и торопливо вернула платок на прежнее место.

– Извини, Андре, – она торопливо поднялась. – Наверное, я зря подошла к тебе. Тем более что я уже опаздываю. Подруга не любит, когда я задерживаюсь. Прощай, Андре. И… прости меня. Мне бы хотелось, чтобы всё было по-другому, но я ничего не могу изменить.

– Всегда можно что-то изменить, – ответил я, тоже поднимаясь.

Фатима быстро взглянула на меня и опустила глаза, нервно теребя пальцами платок.

– Это совсем другой случай, Андре, – сказала она тихо. – Волю Аллаха не дано изменить никому.

Резко повернувшись, она торопливо двинулась к выходу. Молодой француз, сидевший за соседним столиком, поймал мой растерянный взгляд и подмигнул ободряюще.

– Такое может случиться с каждым, месье, – он широко улыбнулся – К счастью, в Париже достаточно девушек, и, когда одна вам отказывает, вы всегда можете провести время с другой.

– Это совсем другой случай, – пробормотал я, вежливо улыбаясь ему в ответ.

Я залпом допил свой коньяк и хотел было жестом подозвать официанта, чтобы заказать ещё, но передумал. Даже вкус «Philippe de Castaigne», до того казавшийся мне отменным, сейчас вызывал неприятные ощущения. Нет, Фатима определённо очень странная девушка. Эти постоянные ссылки на «волю Аллаха»… Аллах-то здесь при чём? Какое ему дело до наших взаимоотношений?

Взглянув на часы, я заметил, что Абдаллах опаздывает уже на пять минут. Если и это – «воля Аллаха», то мне нужно будет пересмотреть своё отношение к мусульманам. Ничего не имею против их Бога, но, по-моему, он чересчур злоупотребляет своим правом влезать в частную жизнь людей. Словно отозвавшись на мои поношения, высшие силы смилостивились, и на противоположной стороне улицы остановилось такси. Через мгновение из него вышел Абдаллах, одетый в лёгкое чёрное пальто из тонкой шерсти. На улице было градусов пятнадцать, и я невольно усмехнулся, наблюдая за тем, как Абдаллах зябко пожимает плечами, озираясь в поисках нужной вывески. Наконец он заметил кафе, находившееся перед самым его носом, а через секунду увидел меня, поскольку я сидел у самого окна. Радостно улыбнувшись, ливиец помахал мне рукой и, пропустив машину, промчавшуюся мимо, сделал шаг вперёд. Но только один шаг. Всё еще улыбаясь, он остановился, ноги его подкосились, улыбка потускнела, и Абдаллах ничком упал на мостовую, прижимая обе ладони к груди. Наверное, Бог действительно любит троицу. Абдаллаху было суждено погибнуть во время четвёртого покушения.

* * *

Меня охватила какая-то странная слабость, и, распахнув дверцу «Бентли», я с облегчением рухнул на сиденье. Закурил, бросил зажигалку в бардачок. Вой полицейской сирены, резкие хлопки дверей «скорой помощи», голоса людей – всё это осталось позади, там, напротив кафе, возле тела Абдаллаха. Я не стал подходить к нему, это было бессмысленно. Стреляли из машины, проехавшей мимо, и убийца не мог промахнуться. Вокруг тела быстро собралась толпа, и, покидая кафе, я услышал то, о чём уже догадался: «Убили!» Ещё один спутник, человек, шедший рядом со мной, погиб. А я даже не знал, кому предъявить счёт. Пепел от сигареты упал на брюки, и, машинально стряхивая его, я вновь ощутил приступ непонятной слабости. Руки утратили силу, стали ватными, и веки отяжелели, словно наливаясь свинцом. Встряхнувшись, я потянулся всем телом, повернул ключ, заводя автомобиль.

Сзади послышался звук приближающегося мотоцикла, и возле стоявшего у тротуара «Бентли» притормозил скоростной «Чёрный дрозд», на котором восседал затянутый в кожаные доспехи человек в глухом чёрном шлеме. «Забрало» шлема было поднято, и мотоциклист приветственно улыбался мне, делая какие-то знаки рукой. Потом я заметил на его груди фотоаппарат, объектив которого напоминал телескоп, и тяжело вздохнул, догадавшись, что означает вся эта пантомима. Папарацци просил опустить стекло, чтобы оно не мешало ему фотографировать. Пристрелить его, что ли? Кивнув, я продемонстрировал ему известный даже детям жест: средний палец вытянут, все остальные сжаты в кулак. Обрадованный фотограф мигом запечатлел этот знаменательный момент. Ну конечно, он привык и не к такому обращению. Перестав обращать на него внимание, я осторожно отъехал от тротуара и, нарушая все правила, стремительно завернул, выезжая на противоположную полосу. Мотоциклист легко повторил мой маневр. Огромный «Бентли» раза в два проигрывал «Хонде» в скорости, и устраивать в вечернем Париже гонки с этим папарацци было бы первостатейной глупостью с моей стороны. Но и сдаваться без боя я не собирался. Впереди открывался Boulevard Haussmann, на котором легко можно было как следует разогнаться, чтобы затем свернуть куда-нибудь в боковую улочку. Возможно, там мне удастся отыскать тихий уголок, где уже никто не помешает «таинственному наследнику» начистить физиономию этому мотофотографу.

Проскочив перекрёсток на красный свет, я вылетел на бульвар и начал разгонять свою зелёную громадину, рассчитывая оторваться от мотоцикла. Но все мои планы смешал серебристый «Рено», неожиданно выскочивший откуда-то сзади. С лёгкостью обойдя «Бентли», «Рено» пристроился впереди, и, несмотря на все старания, мне уже никак не удавалось его обогнать. Впрочем, ехал этот наглец достаточно быстро, и я успел мимолётно удивиться, потому что парень явно нарушал правила. Или он тоже от кого-то убегает? Через секунду я позабыл о «Рено», заметив в зеркальце заднего вида быстро приближающийся мотоцикл. В этот момент всё и произошло.

Боль взорвалась сразу во всём теле, сердце рванулось из груди, проламываясь сквозь рёбра, мозг развалился на тысячу мельчайших осколков, глаза перестали видеть, а руки – повиноваться. Такой боли я не испытывал никогда, это было что-то невообразимое, невозможное, дикое. Теряя сознание, я ощутил, что лечу куда-то вбок; в тот же миг земная твердь всей своей массой врезалась в моё тело, расплющивая и отбрасывая его в небытие…

Глава десятая

Сначала возникли звуки. Где-то совсем рядом ходили люди, некоторые – торопливо, другие – медленно, степенно. Я услышал частый перестук каблучков, что-то упало с металлическим звоном, скрипнула дверь. «Нет, ещё не успела, месье Сильвани…» – сказала женщина, и ей ответил отдалённый рокот мужского баса. Затем я ощутил запах и улыбнулся, узнавая его. Чистая, пронзительная свежесть – так пахли духи, которыми когда-то пользовалась Таня. Кажется, что-то японское было в их названии. Кроме этого аромата в воздухе витала ещё тысяча разных запахов, складывавшихся в одну мощную композицию. Её я узнал безошибочно, потому что спутать запах больницы невозможно ни с чем. Лечить принято тех, кто ещё не умер. Значит, дела не так уж плохи. Просто меня в очередной раз пытались убить.

Теперь я мог точно сказать, как именно погибли Доди аль-Файед и Диана Спенсер той далёкой августовской ночью. Кроме того, я знал имя человека, который желал моей смерти. В этой мозаике ещё не хватало нескольких фрагментов, но и без них картина была почти завершена. Лёжа на жёсткой больничной кровати с закрытыми глазами, я отчетливо видел лицо красивой, очень смуглой девушки в очках, которая твёрдо следовала воле Аллаха. Это казалось невероятным, но я знал, что прав: убить меня пыталась Фатима.

Глубоко вдохнув, я потянулся всем телом и открыл глаза. Белый потолок, белые стены, полумрак, на столике слева – какая-то непонятная аппаратура, опутанная разноцветными проводками, которые тянутся к нескольким датчикам на моей груди. Судя по непрерывной волнистой линии, бегущей по экрану одного из этих загадочных агрегатов, сердце «наследника таинственной империи» работает как часы. Или это не сердце?

– Андре? – удивительно знакомый голос. Сидевшая у окна девушка отложила книгу и смотрела на меня с радостным удивлением. Она была прелестна, хотя её длинное вечернее платье тёмно-вишнёвого цвета смотрелось в больничной палате несколько странно.

– Привет, Таня, – улыбаюсь я. – Знаешь, я успел соскучиться. Мы давно не виделись?

– Тебя привезли четыре часа назад, – ответила девушка, подходя ко мне. – Всё это время ты был без сознания. Что случилось, Андре?

– Меня пытались убить, – просто сказал я, приподнимая одеяло и убеждаясь, что одежды на мне нет. – Автокатастрофа, разыгранная словно по нотам. Как ты меня нашла?

– При тебе обнаружили мой служебный пистолет, – сердито ответила Таня. – Я уже была в театре, когда позвонили из префектуры.

– Извини. – Обернув вокруг себя одеяло, я сел на кровати, коснувшись босыми ногами холодного пола. Приятное ощущение. История и впрямь склонна к самоповторению. Совсем недавно я вот так же сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и вёл неприятную беседу с сотрудником МИ-6. Как звали того англичанина? Кажется, Келлерман? Да, точно, Рой Келлерман. Правда, тогда у меня адски ломило всё тело, а сейчас я ощущал себя вполне здоровым. Разве что немного побаливала голова и едва заметно ныло правое колено.

– Извини?! Если ты мне сейчас же всё не объяснишь, – взорвалась Таня, – я… я не знаю, что с тобой сделаю!

– Тысяча поцелуев принцессы? – с надеждой предположил я.

– Чёрта с два! – фыркнула Таня. – Ты и одного поцелуя не заслуживаешь.

– Ты ко мне неравнодушна, – заявил я. – Медики называют это «патологическим влечением». Ай, не надо! (Таня попыталась стукнуть меня по плечу.) Ай! Я болен, меня бить нельзя. Я заслуживаю снисхождения. Ай! Прекратите, комиссар, я всё скажу. У тебя нет сигареты?

– Ты больной, – напомнила Таня. – Врач сказал, что у тебя могло быть сотрясение мозга.

– Не могло. У меня там кость. И я не больной, а душевнобольной, – поправил я. – Это разные вещи. Мне делали анализ крови?

– Разумеется, – ответила Таня. – Алкоголь в пределах нормы. Хотя… Кажется, было ещё что-то. Да, веронал! Ты принимаешь снотворное?

– За всю свою жизнь не выпил ни одной таблетки, – усмехнулся я. – Вообще ни одной, понимаешь? Когда я был ранен, меня кололи какой-то дрянью, но это было очень давно. Веронал, насколько я помню, относится к группе барбитуратов. В очень малых дозах препараты этой группы применяют при допросах. Они ослабляют внимание, без остатка растворяются в алкоголе, с их помощью можно вызвать состояние гипнотического транса. Мне просто подсыпали эту дрянь в коньяк.

Я был уверен, что это сделала Фатима. Уже наивный рассказ о «подруге» должен был бы меня насторожить. Фатима, хозяйка торговой фирмы, перемещавшаяся по городу на новеньком «Мерседес SLK» серебристого цвета, заметила меня через окно (!) кафе, «случайно» проходя по улице? Чушь собачья. Она отлично знала, где меня искать.

Теперь можно было точно сказать, что именно послужило причиной аварии. Ещё десять лет назад я слышал, что российские специалисты, равно как и их западные коллеги, активно ведут разработки в области СВЧ-излучения, ультразвука и инфразвука. Уже тогда основной задачей считалось создание компактных установок, способных вырабатывать мощный направленный сигнал. Давно описаны симптомы и результаты воздействия на человеческий организм механического резонанса упругих колебаний с частотами до 16 Гц и свыше 100 кГц. Веронал, который добавила в мой коньяк Фатима, только упростил задачу неизвестному оператору. Я никогда не принимал снотворного, и даже малая доза повлияла на меня мгновенно, затормозив все реакции. Болевые ощущения, которые я испытывал перед тем, как потерять сознание, скорее всего были вызваны воздействием мощной инфразвуковой волны. Серебристый «Рено» не зря обогнал меня на бульваре. В нём-то и стояла аппаратура, создававшая эти колебания. Все детали легко можно было найти в специальной литературе, но меня это уже не интересовало. Перекладывать бумажки будут специалисты. Я знал способ покушения и имена виновников, этого было достаточно.

– Если бы ты ехал на «Порше», скорость была бы выше, – задумчиво проговорила Таня, выслушав мой рассказ.

– На это они и рассчитывали, – согласился я. – Никто не мог предполагать, что я сменю машину в середине дня. Меня спасла неповоротливость «Бентли» и надувная подушка безопасности, сработавшая во время удара.

– Добавь ещё интерьер магазина, в который ты въехал, – рассмеялась Таня. – Между прочим, он принадлежит Дому Кардена. Они жаждут твоей крови.

– Я занесу их в свой список. Боюсь только, что им придётся долго ждать. Слишком много конкурентов.

– По-твоему, принцессу Диану и Доди аль-Файеда убили таким же способом? – спросила Таня.

– Думаю, да, – ответил я. – Людей подобного уровня нельзя убивать явно. Взрывать и стрелять в таких случаях не положено, это не по правилам. Оптимальный вариант – смерть в результате несчастного случая. Автокатастрофа, падение самолёта, пожар, землетрясение, всемирный потоп…

Уже произнеся эти слова, я внезапно понял ещё одну вещь. Правда, упоминать при Тане об этом не стоило. Дело в том, что юная «Лара Крофт», сама того не зная, спасла мне сегодня жизнь. Ещё пару дней назад меня легко можно было пристрелить на улице, как Дормана и Абдаллаха. Но сегодня Лара во всеуслышание объявила о нашей помолвке, и моя персона разом привлекла к себе внимание всей мировой прессы. Таким образом я оказался VIP, а стрельба и поножовщина стали недопустимой роскошью. Только несчастный случай. Ай да Лара… Удружила, ничего не скажешь.

– Странно только, что меня не добили, – озадаченно заметил я. – Затевать такую сложную акцию и не проконтролировать её результатов – это не похоже на профессиональную работу.

– Когда ты потерял сознание, автомобиль врезался в витрину магазина, – пояснила Таня, – и проехал внутрь метров на пятнадцать. В магазине в этот момент были продавцы, сразу же собралась толпа… До тебя просто не смогли добраться.

Представив себе картину разрушений, учинённых зелёным «Бентли» в модном магазине Кардена, я невольно содрогнулся. Ведь за всё это придётся платить? «Жизнь моя осталась при мне, а вот с деньгами, похоже, скоро придётся расстаться», – подумал я со вздохом. Следующая мысль была ещё более удручающей. Репортёры!

– Э-э… Таня, – я судорожно пытался сформулировать свой вопрос поделикатней. – Мною здесь ещё никто не интересовался?

– Если ты имеешь в виду репортёров, – коварно улыбнулась девушка, – то они сейчас осаждают все входы в госпиталь. Ты же теперь знаменитость, звезда светской хроники! Во всех вечерних газетах вышли огромные статьи о твоей помолвке с мисс Ларой Литтон. Между прочим, на половине фотографий твоя невеста снята в обнажённом виде.

– Меня это не удивляет, – удручённо кивнул я. – Если тебе не трудно, открой, пожалуйста, окно. Спасибо. На каком мы сейчас этаже?

– На втором, – ответила Таня, на всякий случай выглянув из окна. – Надеюсь, ты не думаешь…

– И не надейся, – усмехнулся я. – Подумай сама: ведь меня могут не только убить. Мне угрожает женитьба на мисс Литтон, а это гораздо хуже. Кстати, дай-ка мне свой телефон, пожалуйста.

– Лишившись моего пистолета, ты решил отобрать у меня телефон? – улыбнулась Таня. – Бери, у меня их два: свой и служебный.

– Мне нужен тот, в котором вместо сигнала записан марш Иностранного легиона, – терпеливо разъяснил я. – Ведь он у тебя с собой?

Вместо ответа Таня молча вернулась к креслу, вытащила из маленькой сумочки телефон и, вернувшись к кровати, протянула его мне. Вежливо поблагодарив, я взвесил миниатюрный сотовый телефон на ладони, затем несильно размахнулся и – выкинул его в распахнутое окно.

– Ты сошёл с ума? – поинтересовалась Таня спокойно. – Это собственность Департамента.

Я кивнул, соглашаясь с её диагнозом:

– Точно. Только сумасшедший мог впутаться в эту историю. Во всех служебных телефонах вашего отдела наверняка установлены «жучки». Подумай, откуда взялась полиция в отеле? Сегодня днём, когда мы навещали Гахи.

– Случайно…

– Тебе перед этим звонила Жюли?

– Да, но какое это имеет отношение…

– За полчаса до того, как случилась авария, на моих глазах убили высокопоставленного сотрудника ливийской разведки. Он шёл на свидание со мною. Вчера днём Николя перехватил письмо, в котором я назначал место и время встречи. Рядом с ним в тот момент находилась Жюли. Только она могла видеть, что было написано в письме. Николя убит. Жюли позвонила тебе в тот момент, когда мы оказались рядом с Гахи, и уже через полчаса туда приехал отряд ГИГН, который работает только в исключительных случаях. Кроме того, Николя был убит человеком, которому он доверял и который мог знать, чем занимался Николя в течение дня. Он что-то раскопал в ливийских файлах, и за это его убили. Теперь я хочу знать, что именно нашёл Николя, и очень надеюсь, что мадемуазель Жюли Броссар ответит на мои вопросы.

– А как же – Фатима Мухаммад аль-Хамили? – недоумённо спросила Таня. – Нужно сообщить о ней в Департамент или в полицию…

– Фатиме известно, что убить меня не удалось, – ответил я, плотнее заворачиваясь в одеяло и подходя к стенному шкафу. – Она понимает, что её начнут искать. Полиции этот орешек не по зубам. Слушай, а ты не знаешь, где моя одежда?

* * *

Костюм мой исчез бесследно, и никто из обслуживающего персонала не смог помочь Тане его отыскать. Девушке удалось найти лишь документы, портмоне, сотовый телефон и кобуру, которые и были торжественно вручены мне дежурной сестрой. Особенный трепет у этой пожилой женщины вызвала кобура, она даже зажмурилась, передавая мне столь опасный предмет. Молодой франтоватый врач, явившийся следом за сестрой, подверг меня всестороннему осмотру, после чего твёрдо заявил, что постельный режим в течение трёх-четырёх дней мне обеспечен. Покорно с ним согласившись, я улёгся в постель и пролежал в ней ровно тридцать секунд, до тех пор пока врач не вышел. Покуда он кокетничал в коридоре с Таней, представившейся моей родственницей, я успел натянуть на себя короткую пижаму отвратительно лилового цвета и длинный тёплый халат. Тапочки и носки нашлись в шкафу, а все документы мне с трудом удалось распихать по карманам халата. Оставалась кобура. Покрутив в руках кожаную сбрую, я, недолго думая, сбросил халат и натянул всю эту амуницию поверх пижамы. Вот теперь я выглядел как самый настоящий душевнобольной. Сдавленный хохот Тани, появившейся в этот момент в палате, подтвердил моё предположение.

– Посмотри… Ой, посмотри на себя… в зеркало, – изнемогая от сотрясающего её смеха, выдавила из себя Таня. Пожав плечами, я зашёл в ванную и посвятил пару минут изучению своего зеркального двойника. Вид у него был, прямо скажем, карнавальный. В эту минуту я почти жалел, что здесь нет мисс Лары Литтон. Возможно, увидев меня сейчас, она бы отказалась от своих притязаний. На кой чёрт ей сдался «витязь в лиловой пижаме»?

Когда я вернулся, Таня уже почти успокоилась. Лишь изредка она чуть слышно всхлипывала, вытирая глаза, а завидев меня, торопливо отвернулась.

– Не вижу ничего смешного, – сухо заметил я, надевая халат и подходя к открытому окну.

– Значит, там нет зеркала? – слабым голосом поинтересовалась девушка, и приступ смеха одолел её с новой силой.

«Удивительно несерьёзные существа эти женщины», – с чувством собственного превосходства подумал я. Давясь от хохота и зажимая рот руками, Таня медленно сползала вниз по стенке.

* * *

Прыжок с трёхметровой высоты, короткий марш-бросок через сад, изящное сальто через чугунную ограду (чуть было не потерял портмоне), и я с шумом вваливаюсь на заднее сиденье «Рено». Время близится к полуночи, и парижское предместье вокруг нас словно вымерло, на улице нет ни одной живой души, и некому заметить высокого шатена в казённом халате, воровским образом покидающего больницу. Врачи и толпа репортёров этим вечером остались без сладкого.

– Ты не хочешь заехать домой и переодеться? – спросила Таня, обернувшись.

– Тебя же не смущает твоё вечернее платье, – парировал я. – Кстати, отдай-ка мне пистолет. В конце концов, у меня есть кобура, а у тебя её нет.

– Ты удивительно воинственный мужчина, Андрюша, – по-русски ответила Таня, вынимая из сумочки пистолет и передавая его мне. – Ты не передумал? Мы едем к Жюли?

– И чем скорее, тем лучше, – подтвердил я. – Вдруг она ляжет спать? Терпеть не могу поднимать людей из постели.

Нам понадобилось больше часа, чтобы пересечь весь Париж и добраться до гнёздышка мадемуазель Жюли, которая проживала не где-нибудь, а на rue des Vignes, в самом сердце XVI района. Моя квартира находилась в десяти минутах езды отсюда, и, в некотором роде, мы с Жюли были соседями. Вот уж не думал, что на службе в Direction de la Surveillance du Territoire можно заработать на квартиру в таком месте. Остановившись возле нужного нам дома, мы с Таней приступили к обсуждению плана совместных действий. Мне грядущая операция виделась следующим образом: я выясняю у Жюли все, что меня интересует, а Таня в это время всячески мне мешает, в силу своего дурацкого гуманизма. Само собой, мне бы и в голову не пришло обращаться с Жюли так, как я проделывал это с Аджимом Гахи. Но и церемониться с ней я не собирался. Убийцы не заслуживают жалости, а я был убеждён, что в смерти Николя, Дормана и Абдаллаха повинна именно Жюли. Вполне возможно, что Николя она застрелила собственноручно. У Тани, однако, имелось своё видение этой проблемы.

– Или ты поклянёшься, что не тронешь её даже пальцем, или я сейчас же звоню в Департамент, – заявила девушка.

– Чем клясться? – смиренно спросил я. – Если хочешь, я могу поклясться пижамой.

– Я не шучу, Андре, – Таня сердито нахмурилась. – Достаточно убийств. Если ты опять собираешься устроить бойню, я не желаю в этом участвовать.

– По-твоему, я похож на Джека-потрошителя? – поинтересовался я.

Она в сомнении покачала головой.

– Я не знаю, Андре. Два года назад ты был другим. Я… я стала бояться тебя. Сегодня мне показалось, что ты можешь идти по колено в крови.

– Меня только что пытались убить, Таня, – тихо напомнил я. – Два года назад я был точно таким же. Иной была ситуация. Сегодня в Париже находится три тонны взрывчатки, которые могут взорваться с минуты на минуту, а я потерял двух близких мне людей. Кто-то должен за это ответить? Если в этом виновна Жюли, то…

– Выходи из машины, Андре, – тихо сказала Таня. – И верни пистолет. Я так не могу.

– Да не буду я её трогать, – буркнул я сердито. – Честное слово. Клянусь своей черепахой.

Стеклянные двери были оборудованы кодовым замком, но консьержа поблизости я не заметил, а вскрыть панель замка и слегка подправить его содержимое, оказалось минутным делом. Мне очень хотелось думать, что никто за нами не наблюдал, потому что высокого мужчину в халате и женщину в вечернем платье не запомнить было невозможно. Впоследствии любой свидетель смог бы опознать нас даже в карнавальных костюмах. Быстро миновав внутренний дворик, напоминавший одну большую клумбу, мы вошли в подъезд и поднялись на четвёртый этаж.

– Ты обещал, – шёпотом напомнила Таня, нажимая на звонок. Я прижался к стене рядом с дверью и ничего не ответил. Легко обещать, когда не знаешь, с чем столкнёшься. За дверью послышались быстрые, шлёпающие шаги. Жюли шла босиком. А если она ещё и голая? Хорошая же у нас будет компания: я в лиловой пижаме, Таня в платье от Сони Рикель и обнажённая Жюли. Сюрреализм какой-то…

– Кто там? – послышался из-за двери недовольный голос Жюли.

– Простите, мадемуазель Броссар, – ответила Таня, мастерски копируя манеру говорить, свойственную выходцам из Алжира. – Мадам Бленар просила передать вам, что у нас с потолка капает вода.

Мадам Бленар жила этажом ниже, это я установил по бронзовой табличке с именами жильцов, висевшей в подъезде. Свет в её квартире горел, и я надеялся, что Жюли знает имя своей соседки. А то, что у мадам Бленар может работать горничная из Алжира, предположила Таня. Терять нам было нечего, и я согласился. В противном случае пришлось бы ломать дверь или идти путём героев, потому что ни мне, ни Тане Жюли дверь не открыла бы. Во всяком случае, не имея за спиной взвода парашютистов.

– Какая, к свиньям, вода? – раздражённо переспросила Жюли, и я услышал, как отодвигается язычок замка. – Вы-то кто такая, милочка?

Дверь приоткрылась, и поток света хлынул на лестничную площадку из узкой щели. Жюли даже не успела удивиться, увидев перед собой не смуглую алжирскую горничную, а Таню, одетую в длинное вечернее платье. Жюли просто некогда было удивляться, потому что уже в следующее мгновение к её лбу был приставлен пистолет.

– Вам привет от Николя, – сказал я, отталкивая Жюли и быстро входя в квартиру. – Мы с ним сегодня едва не встретились. Обыщи её, Таня.

Халат Жюли оказался гораздо лучше моего, но зато у неё не было пистолета. От удивления она лишилась дара речи и лишь переводила испуганный взгляд то на меня, то на мою спутницу, явно не понимая, как мы вообще здесь очутились. Под халатом у мадемуазель Броссар не было никакой одежды, а уж тем более оружия. Быстро обыскав свою начальницу, Таня отступила в сторону и кивнула мне.

– Побеседуем? – предложил я, обращаясь к Жюли. – Наверное, нам будет удобнее в гостиной? Как вы считаете, мадемуазель?

Не спуская глаз с пистолета в моей руке, девушка торопливо кивнула. По-прежнему соблюдая дистанцию, мы прошли через большой холл, выстеленный мягким покрытием, и оказались в полукруглой гостиной, в которой царил приятный мягкий полумрак. Одну стену полностью занимало окно, выходившее на соседнюю улицу, и я жестом указал Тане на шторы. Будет неловко, если нашу «беседу» заметят из противоположного дома. В центре гостиной стоял причудливо изогнутый диванчик, вышедший из-под руки какого-нибудь модного дизайнера. Оглядевшись, я заметил ещё несколько подобных вещей, подобранных с большим вкусом, в том числе висевшую на стене картину работы Басквита. Огромный телевизор фирмы «Bang & Olufsen» довершал этот пейзаж, наводивший на печальные размышления. Жалованье, положенное лейтенанту французской контрразведки, составляло сто тысяч в год, не более. Минус плата за квартиру, минус одежда, а Жюли никогда не носила дешёвых вещей, минус прочие накладные расходы – остаток, на мой взгляд, равнялся нулю. Однако в реальности всё получалось наоборот, и остаток, судя по всему, превышал изначальную сумму раз в пятнадцать. Я никогда не интересовался содержимым чужих карманов, но в данном случае были все основания полагать, что Жюли зарабатывает на жизнь, торгуя скальпами своих коллег. А это уже нехорошо.

– Присаживайтесь, Жюли. – Стволом пистолета я указал ей на диванчик. – Я предвижу недолгий, но весьма утомительный для вас разговор. У вас есть диктофон?

Жюли молча кивнула в сторону двери, ведущей в соседнюю комнату, сделала шаг, словно собираясь направиться в ту сторону, но путь ей преградила Таня.

– Не стоит волноваться, дорогая, – девушка говорила очень вежливо, но тон был просто ледяным. – Я сама его принесу.

– Присаживайтесь, мадемуазель Броссар, – повторил я. Она молча повиновалась. За всё это время Жюли не произнесла ни одного слова. Странно, в отличие от Тани, её совсем не забавлял мой внешний вид. Моя напарница скрылась в соседней комнате, и, проводив её взглядом, я тихо сказал:

– Пока мы одни, Жюли, пара слов не для протокола. Вам известно, что произошло сегодня днём в отеле «Frantour»?

– Полиция задержала Аджима Гахи, – так же тихо ответила Жюли. – Они обнаружили несколько трупов… настоящая бойня. Я видела полицейскую сводку.

– Вы не поняли, – уточнил я. – Я спросил: вы знаете, что там произошло?

Со страхом взглянув на меня, рыжеволосая девушка тут же опустила глаза.

– Да… – еле слышно ответила она.

– Очень хорошо. Значит, мне не нужно доказывать серьёзность своих намерений, – удовлетворённо заметил я.

Жюли нервно вздрогнула. Ещё бы, кому же хочется вот так, за здорово живёшь, лишиться уха. Для этого нужно быть гениальным художником и дальтоником одновременно. Это как минимум. В гостиную вернулась Таня. У неё в руке был небольшой диктофон.

– Кассета чистая, – доложила она. – Включать?

– Естественно, – улыбнулся я. – Добрый вечер, мадемуазель Броссар. Меня зовут Андре Дюпре. В присутствии мадам Дестремо я задам вам несколько вопросов. Вы не против? Говорите громче, пожалуйста.

– Нет.

– Я хочу знать, какова ваша роль в убийстве сотрудника DST, отдел 2F, месье Николя Манжино?

– Я… я не понимаю.

– Вам не понятен вопрос? Мадам Дестремо, выключите диктофон. Нужно экономить ленту.

– Нет, не надо! Я отвечу. Мне… приказали.

– Кто?

– Заместитель директора Главного управления внутренней безопасности. Майор Жерар Эрню.

– Майор Эрню не является вашим непосредственным начальником. Почему вы подчинились?

– Жерар Эрню завербовал меня три года назад. Всё это время я выполняла его задания. Эрню интересовала информация о работе отдела 2F. Он говорил, что мы служим интересам Франции.

– Кто ещё участвовал в убийстве Николя Манжино?

– Два человека. Я никогда их раньше не видела. Думаю, это сотрудники ГУВБ.

– Почему было принято решение ликвидировать месье Манжино?

– Я не знаю.

– Мадам Дестремо, будьте добры…

– Не надо! Прошу вас, Андре… Я скажу. Николя нашёл в документах министерства здравоохранения Ливии фамилию врача… По данным, полученным от ЦРУ, этот врач делал в 1994 году пластическую операцию Абу аль-Хаулю и якобы был после неё убит. На самом деле этот человек жив и работает в военном госпитале в Триполи.

– Это всё?

– Да. Я, как обычно, передала эту информацию майору Эрню. Через несколько часов он позвонил мне и назначил встречу. Эрню сказал, что Николя – предатель, работает на русских, и его деятельность способна нанести ущерб интересам Франции. Эрню знал, что мы с Николя были близки, и приказал мне… Таня, пойми, я не могла отказаться! Тогда они убили бы и меня! Я только позвонила Николя и попросила его помочь мне разобраться с программой. Приехала к нему домой, а когда он отвлёкся, впустила в квартиру тех двоих… И сразу ушла.

– Достаточно. Мадам Дестремо, можно выключить диктофон, – я кивнул Тане. – Думаю, этого хватит, чтобы заинтересовать судебного следователя.

– И за это тебя назначили шефом отдела? – тихо спросила Таня. – Какое же ты дерьмо, Жюли!

– У меня не было выбора! – выкрикнула рыжеволосая девушка. – Ты не представляешь, с чем я столкнулась. Эрню – страшный человек…

– На свете много страшных людей, – тихо проговорила Таня, бросив на меня исподлобья короткий взгляд.

Я усмехнулся. По сравнению с тем же Эрню я был белым и пушистым, как котёнок. Эта сволочь работала на американцев, убивая своих же людей, а я… Просто меч. Меч, лишившийся ножен разума.

– Кому вы сообщили время и место встречи, о которой говорилось в моём электронном письме? В том, что перехватил Николя? – спросил я уже без особого интереса.

– Майору Эрню, – устало ответила Жюли. – Я не…

– Человека, с которым я должен был встретиться, убили. Николя мёртв. Дормана застрелили вчера вечером вместо меня, а я несколько часов назад лишь чудом избежал смерти… О да, Жюли, разумеется, вы – ни в чём не виноваты!

Я устал. Хотелось пить, и к горлу подкатывала тошнота. Наверное, врач был прав, и у меня на самом деле было сотрясение мозга. Хотя откуда бы взяться мозгу в моей голове… Взглянув на Таню, я отметил, что с ней что-то происходит. Нервно покусывая губы, стараясь не встречаться взглядом с Жюли, она словно боялась выпустить на волю шквал эмоций, бушевавших в её груди. Не обращая внимания на рыжеволосую девушку, испуганно сжавшуюся на диванчике, я подошёл к Тане и осторожно обнял её за плечи.

– Таня? Ты в порядке?

– Да, – вскинув голову, она взглянула на меня совершенно спокойно. – Я – в порядке. Что делать с этой… мадемуазель?

– Раз здесь замешано ГУВБ… Вызовем полицию. Ворон ворону глаз не выклюет, но шанс есть. В конце концов, ты же сама говорила – мы не судьи. Жюли? Где у вас минеральная вода?

– Там, на кухне, – ответила девушка, приподнимаясь. – Я могу…

– Сидеть! – крикнула Таня.

Жюли замерла на своём диванчике, с испугом глядя на неё.

– Отдай мне пистолет, – распорядилась Таня, обращаясь ко мне. – Я присмотрю за ней. И позвоню в полицию, пока ты пьёшь.

Чуть поколебавшись, я всё же отдал ей пистолет. Очень хотелось пить. Кухня обнаружилась за холлом, вода – в холодильнике. Потом я искал стаканы, решив, что даже воду не стоит пить в одиночестве. Из гостиной до меня долетали приглушённые голоса, очевидно, Таня звонила в «епископство». Или разговаривала с Жюли? Ай, да какая разница… На столике валялись сигареты и зажигалка, и я не смог отказать себе в маленьком удовольствии. Лучше убивать самому себя медленно, чем быстро умирать от чужих рук. Закурив, я присел на краешек стола. Эх, Николя, Николя… Любопытство, конечно, не порок, но и не добродетель точно. Не посоветуй я ему заняться Ливией или – прояви он поменьше рвения, и все было бы иначе. Получалось, что я тоже был косвенно виновен в его гибели.

Врач, якобы сделавший Абу аль-Хауля неузнаваемым, жив, здоров и находится в Ливии. А ведь таких свидетелей убирают всегда, это закон. Раз он жив… Значит, неуловимый Абу аль-Хауль работает под прикрытием ливийских спецслужб? Либо ЦРУ намеренно выдало ложную информацию. Аджим Гахи сегодня сказал, что никакого аль-Хауля не существует…

Мысли ворочались с трудом, словно каменные жернова, перемалывающие самих себя. Огромная гора информации, вложенной в мою голову за эти дни, позволяла сравнивать, предполагать, анализировать. Но результат получался настолько фантастичным, что поверить в него было невозможно. Исходя из того, что я знал на сегодняшний день, можно было сделать один-единственный вывод: Абу аль-Хауля действительно не существует. Он – миф.

Звук выстрела больно ударил по барабанным перепонкам. Отшвырнув сигарету, я рванулся в гостиную, сметая со столика стаканы, воду… Таня замерла у порога, держа в руке пистолет. Жива. Мой взгляд упал на Жюли, и я едва не выругался от досады. На диванчике съежилось худенькое тело, завёрнутое в несуразно огромный, яркий халат. Рыжие волосы, тонкая рука, свисающая плетью… Расплывающееся красное пятно на матовой кожаной обивке.

– Она пыталась бежать, – с вызовом глядя мне в глаза, заявила Таня. – Я не могла иначе.

Не так давно она требовала от меня каких-то клятв… Скептически хмыкнув, я быстро пересёк комнату и коснулся шеи Жюли. Слава Весёлым Богам, девушка была ещё жива.

– В следующий раз клясться будешь ты, – сказал я, осторожно отбирая у Тани пистолет. – Черепаху я тебе, так и быть, подарю.

На наше счастье, Таня не успела вызвать полицию.

* * *

Остановив «Рено» на площади Шарля де Голля, в центре которой возвышалась Триумфальная арка, я нашарил в кармане халата телефон. Голова болела всё сильнее, и сейчас мне хотелось только одного: уснуть и видеть сны. Но для этого нужно было попасть в квартиру, что в свете последних событий становилось сродни подвигу. «Звезда светской хроники»… Чтоб им всем провалиться. Гаспар ответил сразу же, словно ждал моего звонка у телефона.

– Да, месье?

– Добрый вечер, Гаспар, – утомлённо предположил я. – Что у нас плохого?

– Всё в порядке, месье, – невозмутимо ответил «консьерж». – Основная группа репортёров уже уехала. Три фотографа дежурят возле дома, ещё несколько человек периодически проезжают мимо. Час назад один из этих людей пытался проникнуть в дом через пожарный люк на крыше. Мы его проводили до выхода, но он случайно разбил всю свою аппаратуру. Прошу прощения, месье. Если возникнут проблемы с его газетой, я готов лично оплатить все расходы.

«Что было бы вполне естественно», – подумал я. Служба Рихо Эвера, к которой относились мои «консьержи», располагала почти неограниченными финансовыми возможностями.

– Вы потрясающий работник, Гаспар, – искренне заявил я. – Ваш шеф может вами гордиться. Если вам нетрудно, организуйте сейчас небольшую суматоху возле главного входа. А я в это время проскочу через дверь на rue Paul Valeri.

– Нет проблем, месье, – ответил Гаспар, заметно приободрившийся после моей похвалы. – Вас встретят на улице, минут через десять.

«С этим вопросом мы разобрались», – подумал я, убирая в карман телефон. Остальные проблемы также более или менее были разрешены. Минут десять назад я видел, как от дома Жюли отъехала машина «скорой помощи», увозившая раненую девушку в «Американский госпиталь». Для пущей достоверности Таня отправилась вместе с ней, предъявив свои документы. Она же должна была объяснить врачам, что несчастный случай произошёл на её глазах, и ничего криминального здесь нет. Неосторожное обращение со служебным оружием. Обычное дело. Я очень надеялся, что Таня не станет повторять свою попытку и не попробует вновь отправить Жюли в Край Вечной Охоты. Разбираться с майором Эрню предстояло Рихо, а он подобные орешки с лёгкостью «щёлкал» уже много лет. Учитывая сложившуюся ситуацию, мы решили отложить обнародование информации, полученной от Жюли. Хотя бы на некоторое время. Благодаря «помолвке» с мисс Ларой Литтон и недавней аварии, меня теперь окружал один сплошной скандал. Раздувать страсти не было нужды, и так земля горела под моими ногами. Отобрав у Тани кассету с записью и диск с информацией по албанцам, я предпочёл исчезнуть из квартиры перед самым приходом врачей, не желая шокировать их своим видом.

Всё прошло идеально. В тот момент я не знал, какое именно шоу устроили «консьержи» перед домом, чтобы отвлечь репортёров, но шум там стоял оглушительный. Ревела автомобильная сигнализация, слышались крики людей, гул мотоциклов – словом, тихая и престижная улица временно превратилась в кромешный ад. Остановив машину у самого подъезда, я благополучно миновал несколько метров, отделявших меня от двери, и вбежал внутрь, едва не столкнувшись с двумя дюжими молодцами в форменных красных пиджаках, вытянувшихся при моём появлении по стойке смирно. Им с трудом удалось стереть со своих лиц удивлённое выражение, появившееся при виде «месье Дюпре», одетого в махровый халат, из-под которого торчали короткие лиловые штанины пижамы. В холле меня ожидал довольный Гаспар. Вышколенный «консьерж» не моргнул даже глазом, завидев мой экстравагантный наряд.

– Всё хорошо, месье? – поинтересовался он.

– Лучше не бывает, – ответил я, кивая в сторону парадного входа: – Что там происходит, Гаспар?

– Понятия не имею, – позволил себе улыбнуться «консьерж». – Кажется, кто-то обстрелял репортёров из пейнтбольных ружей, проезжая мимо них на машине. Шарики с краской, месье. Грязно, но совершенно безболезненно.

– Отличная работа, – одобрил я, направляясь к лифту.

– Благодарю вас, месье. Позвольте высказать вам свои поздравления…

– Что? – Я резко обернулся. – И вы туда же?

– Э-э… прошу прощения, месье. Очевидно, я что-то не так понял. Рабочие ушли полчаса назад, и мадемуазель уже три раза справлялась о вас.

– Какие рабочие? Какая, к Аллаху, мадемуазель?! Что вы несёте, Гаспар?

– Прошу прощения, месье, – нашёлся охранник. – Кажется, меня вызывают на главный вход. Желаю вам спокойной ночи.

С этими словами он быстро ретировался. Охваченный самыми чёрными предчувствиями, я поднялся на третий этаж и замер перед собственной квартирой, не решаясь в неё войти. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возникла мисс Лара Литон, дочь лорда, графа и наследного пэра Англии. На ней было длинное белое платье из какой-то невероятной, полупрозрачной ткани, на тонкой лебединой шее поблёскивало бриллиантовое колье в форме сердца, но его блеск не в силах был затмить ослепительную улыбку девушки. Только причёска осталась прежней: длинные чёрные волосы, гладко зачёсанные назад и стянутые на затылке алмазной заколкой. Если бы не свет, падающий из прихожей и пробивающий тонкую ткань платья насквозь, и не глубокое декольте, открывающее роскошную грудь почти до сосков, внешний вид мисс Лары легко можно было бы назвать «целомудренным». С шумом выдохнув воздух, я хотел было что-то сказать, открыл рот и – снова его закрыл. Подходящие слова без труда нашлись бы в русском языке, но, увы, мисс «Лара Крофт» его не знала.

– Милый? – В её голосе прозвучало неподдельное волнение. – Что с тобой случилось? Этот халат… Ты себя хорошо чувствуешь?

– Я себя вообще не чувствую, – честно ответил я. – Что ты здесь делаешь, Лара?

– Жду тебя к ужину, дорогой, – радостно улыбаясь, сообщила девушка. – Мне и в голову не могло прийти, что ты так задержишься.

Схватившись обеими руками за голову, я со стоном опустился на холодный пол. За что, ну за что мне такое наказание?!

* * *

– Ну, пожалуйста, съешь хоть что-нибудь, – умоляла меня Лара спустя полчаса. – Мне говорили, что во французских семьях женщина должна следить за тем, как питается её муж. Я заказала этот ужин в «Lasserre», должно быть очень вкусно… Взгляни: крем-суп, кажется, из раков. Соус… Пармезан и ещё какая-то дрянь. Андре, так нечестно, я на тебя обижусь!

– Лара, – я был терпелив и спокоен. – Сейчас почти час ночи. У меня был трудный день, чертовски болит голова, я устал и хочу спать. Сделай милость, отстань от меня, пожалуйста.

Теперь я понимал, о каких рабочих упоминал недавно Гаспар. За один день Лара умудрилась совершить невозможное, и, вместо огромной, совершенно бессмысленной кухни, в моём доме появилась большая, уютная столовая, оформленная в традиционном английском стиле. Вся мебель была вынесена, и на её месте появилась новая, несомненно, лучшего качества. Сейчас мы сидели за длинным столом, сервированным посудой из лиможского фарфора и столовыми приборами от «Chopard» и заставленным разнообразной снедью, приготовленной лучшими поварами Парижа. Мне никак не удавалось отделаться от мысли, что всё это лишь дурной сон: стоит перевернуться на другой бок, и всё разом сгинет, а я наконец-то останусь в одиночестве. Людям вообще свойственно выдавать желаемое за действительное, это гораздо проще, чем преодолевать заведомо неодолимые препятствия. Не мог же я, в самом деле, применять к этой нахалке грубую силу, устраивать скандал, вызывать полицию? А другого способа выставить Лару за дверь, похоже, не существовало. Девушка вела себя так, словно мы действительно обменялись с ней кольцами, и совершенно не реагировала на мои настойчивые попытки прояснить ситуацию. Если в жизни существовали безвыходные ситуации, то мне «посчастливилось» столкнуться с одной из них.

Я уже успел принять душ и переодеться, но голова раскалывалась по-прежнему, и мысли мои блуждали очень далеко от Лары, крем-супа из свежих раков, лиможского фарфора и прочей ерунды. Однако девушка была удивительно упряма.

– Хочешь, я сделаю тебе массаж? – предложила она. – Сразу станет легче.

– Слушай, чего тебе от меня нужно? – уже в который раз задал я свой коронный вопрос.

Ответ Лары прозвучал не менее традиционно:

– Я хочу, чтобы ты сделал мне предложение, – твёрдо заявила она.

– Исчезни из моей жизни, – мгновенно сориентировался я.

Но девушка лишь досадливо отмахнулась.

– Другое предложение, Андре. Я хочу выйти за тебя замуж.

– Но я-то этого не хочу! – возмутился я.

Лара снисходительно улыбнулась. Покинув своё место и выйдя из-за стола, она стремительно обогнула его, подошла ко мне сзади и обняла за плечи.

– Это потому, что ты такой же глупый, как и все остальные мужчины, – прошептала она мне в ухо, нежно касаясь его губами. – Ты всё равно никогда не найдёшь для себя лучшей жены, чем я.

Почувствовав прикосновение её груди, я испуганно сжался. Эта девица пугала меня всё больше и больше. Вот и теперь мне показалось, что я – это не я, а маленький беспомощный мышонок, над которым уже нависла огромная хищная кошачья пасть. Вывернувшись из её неожиданно крепких рук, я выскочил из-за стола.

– Насколько я понял, ты наотрез отказываешься покинуть мою квартиру? – стараясь придать своему голосу невозмутимую холодность, спросил я.

Девушка мило улыбнулась.

– Я не могу оставить тебя, милый. Это было бы нехорошо с моей стороны. Кстати, у тебя, наверное, ещё не было времени подняться в спальню? Тогда ты будешь приятно удивлён, там тоже произошли некоторые изменения.

– Надеюсь, ты не превратила её в детскую? – подозрительно поинтересовался я.

Общая площадь спальни, раскинувшейся на весь верхний этаж, теоретически позволяла подобную реконструкцию, а от этой юной леди я уже готов был ожидать чего угодно. Прежде чем ответить, Лара ненадолго задумалась, обратив глаза к потолку и сморщив комическую гримаску.

– Интересная мысль, – заявила она после непродолжительной паузы. – Мне бы хотелось иметь от тебя детей. Трёх девочек и двух мальчиков.

– Всего получается – пять? – уточнил я со вздохом. – Ты наивное дитя, Лара Крофт. Раз уж ты не собираешься уходить, будь добра, принеси мне подушку в кабинет. Тамошний диванчик меня вполне устраивает.

– Ты сколько угодно можешь притворяться импотентом, – лукаво улыбнулась девушка. – Всё равно я тебе не верю. Фатима мне всё рассказала.

– Очень даже напрасно, – пробормотал я, поспешно выходя из кухни. Может, подкупить какого-нибудь врача? Пусть даст справку, что у меня там вообще ничего нет. Неужели она и тогда от меня не отстанет?

* * *

Закрыв за собой дверь кабинета, я рухнул в кресло, с облегчением переводя дух. Головная боль не проходила, но и не усиливалась, гулко пульсируя в распухшем от мыслей мозгу. Обычно в подобных случаях мне помогала техника медитации, давным-давно освоенная в буддийском монастыре близ Камакура, но сегодня не стоило даже пытаться. Всё равно ничего не получилось бы. Для многочасового сидения в дзадзен прежде всего нужно было избавиться от душевного смятения, изгнав из сознания всё лишнее, а как раз это не представлялось возможным. Лара, аль-Хауль, крем-суп, мать твою так… Зачем я просил её принести подушку? Всё равно же заснуть не смогу.

Потянувшись к нижнему ящику стола, я наугад нащупал там горлышко бутылки и вытянул её на свет. Скотч. «Macphail’s». Десять лет выдержки. Не бог весть что, конечно, но и день сегодня не праздничный. С хрустом скрутив пробку, сделал большой глоток. Жидкое тепло прокатилось по всему телу, сразу стало легче, и барабанная дробь в голове начала утихать. Ободрённый таким почином, я глотнул ещё пару раз и уже через несколько минут почувствовал себя гораздо лучше. Напиток «шотландских козопасов» влиял на мой организм гораздо эффективнее любых таблеток. Удовлетворённо хмыкнув, я закурил и достал из кармана телефон. Звонить Рихо не хотелось ужасно, но иного выхода у меня теперь не оставалось: Фатима скрылась, и отыскать её в таком огромном городе, как Париж, не имея практически никакой информации, было невозможно. В кармане пиджака лежал диск, полученный мною от Тани, но его я приберегал на сладкое, а от Рихо рассчитывал получить что-нибудь из «горячих блюд». Нельзя же всё время питаться одним мороженым?

– Месье Эвер? – вежливо поинтересовался я, когда он ответил. – Как ты себя чувствуешь, подлец? Надеюсь, ноги тебе уже отрезали?

– О, Андре! – обрадовался Рихо. – Ещё не в постели? Слушай, ты очень удачно позвонил, я тут как раз поспорил с одним придурком. Изучили с ним все сегодняшние газеты, но так и не разобрали: что за зверюга выколота на… гм… словом, между ног у твоей невесты? Он утверждает – дельфин, а я же ясно вижу – типичный утконос. Подскажи, а?

– Землеройка, – буркнул я.

– Эй, Эйно! – заорал эстонец, обращаясь к кому-то, кто находился недалеко от него. – Я же говорил, что у неё на… утконос выколот! С тебя две бутылки скотча!

– Тебе бы не ноги, а яйца отрезать, чурка нерусская! – возмутился я. – Что же ты людей обманываешь?

– Это не люди, это – подчинённые, – довольно засмеялся Рихо. – А что касается ног, то с ними всё в порядке, скоро бегать буду. Кстати, прими наши поздравления. У меня и подарок для тебя есть, один профессор специализируется на титановых имплантатах в мужской член. Вот такой поршень получается! Я тебя к нему записал, имей в виду. Ты теперь – молодожён, сам понимаешь…

– Доберусь я до тебя, – пообещал я, – погоди, вот с делами закончу…

– Когда? – быстро спросил Эвер, отбрасывая шутливый тон.

– Скоро. Ты в клинике?

– Был. Два дня. Некогда, работы много. Теперь у меня на службе не кабинет, а палата, вот и вся разница.

– Сегодня застрелили Абдаллаха, – тихо сказал я. – На улице.

– Знаю, – помедлив, ответил эстонец, и мне показалось, что это был уже совсем другой человек.

– А я знаю о… Дмитриеве, – почему-то эти слова дались мне с трудом.

– Не надо, – тихо попросил эстонец. – Не напоминай. Чем я могу тебе помочь?

– Информацией. Мне нужен выход на ливийцев.

– Запоминай, – без паузы ответил Рихо. – Мухаммед ар-Рауи. Общественный центр Ливии в Париже. Проживает: Avenue Peupliers, 2-12. Это резидент Национального Бюро во Франции. Официальное лицо, чисто представительские функции, но вся информация идёт через него. Что ещё?

– Майор Эрню. Заместитель директора Главного управления внутренней безопасности. Работает на американцев. Нужно вывести его из игры – срочно.

– Без проблем. Считай, что он уже кормит пингвинов на далёком полюсе. Ещё?

– Фатима Мухаммад аль-Хамили. Родилась в Йемене, вышла замуж за иорданца. После смерти мужа унаследовала его фирму. Автомобильный бизнес. Сегодня она пыталась меня убить.

– Хорошая женщина, – задумчиво пробормотал Рихо.

Подумав, я решил не обращать внимания на некоторую двусмысленность, явственно звучавшую в его реплике.

– Насколько я помню, у нас ничего на неё нет, – ответил наконец он. – На всякий случай мы проверим ещё раз, но… Ладно, если что-нибудь отыщется, я тебе сообщу. Ты ещё не спишь? С юной…

– Да отстань ты! – взорвался я. – Бред какой-то, сумасшедшая девчонка вбила себе в голову, что хочет выйти за меня замуж, вот и всё!

– Да-да, я в курсе, – ехидно заметил Рихо. – Мне, знаешь ли, докладывают.

– Да пошёл ты! – окончательно разозлившись, я прервал разговор. Всё равно перезвонит, если что-нибудь найдёт. Скотина!

Ругаясь вполголоса, я достал из кармана дискету и подсел к компьютерному столику. С «горячими блюдами» на сегодня покончено. Пора приступать к десерту. С мягким щелчком диск ушёл в дисковод. «Интересно, чего они тут наработали?» – подумал я, открывая первую папку секретных материалов отдела 2F…

* * *

Через два часа я отодвинул от себя наполненную окурками пепельницу и с наслаждением выпрямил затёкшую спину. Многое ещё оставалось неясным, но главное я нашёл. От избытка чувств осыпал воздух градом ударов, имитируя смертоубийство книжного шкафа, и, развернувшись, влепил ногой добротную затрещину швейцарскому сейфу, на пару сантиметров выступавшему из стены. Головная боль бесследно исчезла, но на всякий случай я всё же принял ещё несколько глотков крепкого шотландского «лекарства», смывая неприятный привкус табака во рту. Воспрянувший духом организм потребовал добавки, а получив твёрдый отказ, смилостивился и неохотно согласился на чашечку кофе. Крадучись, я перебрался на кухню и в течение получаса воевал с проблемой, преследовавшей меня всю сознательную жизнь: искал кофе. Ещё никогда мне не удавалось найти его в собственном доме с первого раза, а после переворота, учинённого Ларой, это и вовсе выглядело недостижимой мечтой. В конце концов пачка «Lavazza» обнаружилась на самом виду, и, сварив себе настоящий кофе по-арабски, с солью, белым перцем и корицей, я на цыпочках вернулся в кабинет. Подушку Лара мне так и не принесла, и это наводило на нехорошие подозрения. На всякий случай я старался не шуметь, тихой маленькой мышкой суетливо передвигаясь по собственной квартире. Весёлые Боги, представить только! Двадцатилетняя девушка в течение суток умудрилась довести меня до паранойи… А ведь некоторые господа по-прежнему любят при случае упомянуть о «слабом женском сословии». Наивные люди, честное слово.

Набрав номер Тани, я долго ждал ответа, а когда наконец дождался, то искренне пожалел о том, что вообще взялся за телефон. Крайне раздражённый мужчина изложил мне всё, что он думает о людях, имеющих наглость звонить в три часа ночи, когда «они с женой занимаются любовью». Не извиняясь, я положил трубку. Могли бы автоответчик включить, в конце концов. Любовью они, видишь ли, занимаются! Впрочем, это означало, что у Тани всё в порядке, и я довольно быстро остыл.

Усевшись перед компьютером, я попробовал собрать воедино все, что удалось отыскать в файлах покойного Дормана. Аккуратный капитан загонял в компьютер всю поступающую к нему информацию. Очевидно, именно таким образом в отдельную папку попали документы автомастерской в Марселе, где в феврале этого года были арестованы члены группировки Аджима Гахи. На первый взгляд, в этих документах трудно было заметить нечто особенное. Обычные счета, сметы, накладные, деловая переписка и прочая ерунда. Но зато этого добра было много. Дорман сохранил всю документацию мастерской за несколько лет, что позволяло сопоставлять множество самых разных фактов. Следуя этим путём, я и напал на след.

Главной зацепкой послужили документы на отправку сорока девяти патрульных машин, ранее принадлежавших полицейской префектуре Марселя. В августе 1998 года они были списаны и заменены на новые автомобили, а старые выкупила одна парижская фирма. Затем эта фирма заключила договор с автомастерской албанцев. Согласно условиям контракта, хозяин автомастерской должен был организовать доставку этой партии автомобилей в Париж. Но все сорок девять машин ещё пять месяцев продолжали оставаться в Марселе, и лишь в конце января их переправили в Париж, причём очень спешно, буквально в течение одной недели. Бизнес есть бизнес, и в нём возможны различные совпадения. Автомастерская могла иметь дела с сотнями различных фирм, и эта история наверняка показалась бы мне совершенно безобидной, если бы не одно обстоятельство: фирма, купившая у полицейской префектуры в Марселе сорок девять списанных автомобилей, принадлежала женщине по имени Фатима Мухаммад аль-Хамили.

Это открытие я сделал самым примитивным способом: забрался в Интернет и на страничке, посвящённой парижским фирмам, которые специализировались на торговле подержанными автомобилями, отыскал адрес фирмы Фатимы. Её офис был расположен на rue Pellerport, 19. По этому же адресу, правда, под другим названием и на другого владельца, была зарегистрирована фирма, проводившая «товарообмен» с Марселем. Совпадал только адрес. Если бы Фатима не появилась сегодня в кафе, мне бы и в голову не пришло её подозревать.

Все даты сходились полностью. Гексоген был украден в Югославии в ноябре 1998 года. Чтобы упаковать и вывезти взрывчатку, понадобилось время, и она вряд ли могла попасть в Марсель до Нового года. Затем нужно было перепаковать мешки, вытащив из них взрывчатку, что тоже потребовало времени. Наконец всё было закончено, и с 21 по 30 января албанцы благополучно перевезли в Париж сорок девять подержанных автомобилей с тремя тоннами гексогена «на борту». Фатима говорила, что вернулась во Францию совсем недавно? Теперь понятно, отчего она не слишком торопилась.

Телефонная трель выбросила меня из мира цифр и дат. Торопливо схватив трубку, я услышал спокойный, чуточку усталый голос Рихо:

– Не спишь? Ну и дурак.

– Сам дурак, – ответил я вежливо.

– Эт-та я знаю, – растягивая слова, сообщил эстонец. – Мы проверили твою мадам. Одна зацепка всё же нашлась. В деле, которое вёл судебный следователь Эрве Стефан, есть один любопытный фактик… Эй, ты слушаешь?

– Слушаю, слушаю… Это не тот следователь, который занимался смертью Дианы Спенсер и Доди аль-Файеда?

– Естественно, – сердито буркнул Рихо. – Тебе что, «землеройка» твоей невесты всю память отшибла? Почти все свидетели упоминали белый «Фиат-Уно», перед самой аварией якобы подрезавший «Мерседес» Доди аль-Файеда. Полиция перерыла весь Париж, но так и не смогла отыскать этот «Фиат». Зато им удалось установить имена всех владельцев таких автомобилей. Среди них оказался фотограф Робер Сиретт, с которым ты уже встречался. Правда, к тому моменту он уже продал свой «Фиат». Мои люди тогда работали параллельно с французами и проверяли все данные. Сиретт действительно продал свою машину в ноябре 1996 года. Его белый «Фиат» очень дорого купила маленькая фирма, принадлежавшая какому-то египтянину. Через месяц эта фирма закрылась, а ещё через несколько дней на этом самом месте появилась фирма под другим названием, хозяйкой которой была Фатима Мухаммад аль-Хамили.

– А расположен этот офис на rue Pellerport, 19, – наслаждаясь своей маленькой победой, скромно заметил я. Трубка ответила возмущённой тишиной.

– Интересно, почему я с тобой сейчас разговариваю, если ты такой умный? – оправившись от удивления, спросил Рихо. – Между прочим, мой программист, который дважды за эти два дня прокатился из Бордо в Париж, сегодня ушел в запой. Сказал, что тебе нужен не компьютер, а отбойный молоток с никелированными ручками. Просил больше его в Париж не посылать.

– Передай ему – будет много говорить, я к нему сам в Бордо приеду, – усмехнулся я. – И намекни, что я педик, и что вместо члена у меня титановый поршень.

– С такой кадровой политикой я всех людей растеряю, – подумав, ответил Рихо. – Хотя насчёт поршня ты всё же подумай. Очень, знаешь ли, надёжная деталь.

* * *

В квартире стояла мёртвая тишина, в которой малейший посторонний звук был подобен грому, поэтому тихие, неуверенные шаги я услышал задолго до того, как дверь в кабинет бесшумно растворилась и на пороге возникла мисс Лара Литтон. Этой ночью дочь пэра Англии щеголяла в полупрозрачном пеньюаре, доходившем ей до… Словом, почти до того места, где был выколот весёлый дельфинчик. Шлёпая босыми ногами по полу, она вошла в круг света, который отбрасывала настольная лампа. Скрепя сердце, я был вынужден признать, что эта девушка может быть привлекательной очень по-разному. За это время я встречался с ней трижды: в баре, вчера, когда она заявилась ко мне домой, и сегодня вечером. И каждый раз она была другой, не похожей на себя вчерашнюю. Сейчас передо мной стояла ещё одна Лара Литтон – распущенные волосы, заспанное лицо, полоса на щеке, оставленная подушкой… Весьма трогательно.

– Я соскучилась, – пробормотала она сонно. С уверенностью лунатика девушка дошлёпала босыми ногами до стола и с детской непосредственностью плюхнулась ко мне на колени.

– Вот твоя подушка, – сообщила Лара, прижимая к себе вышеупомянутый предмет. Никакой эротики за этим не последовало. В следующую секунду дочь лорда, графа и пэра Англии просто заснула, уютно уткнувшись аристократическим носиком в мою шею. Честно доставленная по адресу подушка так и осталась в её руках.

* * *

Ранним утром я, подобно вору, под прикрытием целой бригады «консьержей», покидал свой собственный дом. Если бы все эти меры предосторожности предпринимались для защиты моей драгоценной персоны от злобных агентов ЦРУ, бандитов Гахи, майора Эрню и прочих отрицательных персонажей, я бы ещё мог это понять. Но сейчас я был вынужден скрываться от фотообъективов папарацци, а юная дочь пэра Англии, вызвавшая всю эту кутерьму, преспокойно продолжала спать на моём любимом кожаном диванчике. Эта мысль вызывала у меня жуткое раздражение.

Красный «Порше» ещё ночью был выведен из гаража, его оставили на соседней улице. Репортёры, перепачканные краской, почти сразу уехали, но их сменили другие, и лишь с рассветом папарацци сняли свою осаду. Наблюдавший за ними охранник доложил об отъезде репортёров в половине пятого утра, а уже без пятнадцати пять я резво гарцевал по rue Paul Valeri, направляясь к своему автомобилю. Спустя некоторое время я занял пост на Avenue Peupliers и погрузился в тоскливое ожидание, время от времени прикладываясь к термосу с кофе. Около шести утра меня осенила поистине гениальная мысль, и, буквально выдрав из кармана телефон, я торопливо набрал номер Тани. Трубку вновь поднял её муж, но теперь мне уже некогда было с ним церемониться. Когда он недобрым голосом поинтересовался, какого чёрта мне нужно, и опять завёл свою историю о супружеской «любви», мои хорошие манеры испарились окончательно.

– Поверьте, месье, мне глубоко плевать, когда именно вы предпочитаете заниматься любовью со своей женой, – грозно рявкнул я. – Если я немедленно не услышу голоса мадам Дестремо, я привлеку вас к ответственности за измену родине!

Мгновенно проснувшись, месье Дестремо произнёс нечто невнятное, но весьма миролюбивое, и уже через полминуты я услышал в трубке сонный голос Тани.

– Месье Дюпре, вы сошли с ума? – спросила она, узнав мой голос.

– Ты мне очень нужна, Таня, – выпалил я торопливо.

И это было истинной правдой.

На самом деле я вкладывал в эти слова куда больше, чем высказал в последующие пять минут. Не знаю, поняла это Таня или нет?

* * *

Официально Мухаммад ар-Рауи занимал пост атташе по культуре. Фотография дипломата красовалась на интернетовской страничке, открытой «Ливийским культурным центром» в Париже, так что узнать его было несложно. Честно говоря, механизм нашего знакомства я представлял себе слабо. Ливийцы знали, с кем собирался встречаться Абдаллах вчера вечером. После его смерти они могли заподозрить меня в грязной игре и сделать определённые выводы на этот счёт. Весь мой план строился исключительно на нахальстве. «Вряд ли у ливийца есть охрана, – думал я, – а сам „открытый“ резидент никогда не станет носить с собой оружие». Зато мне теперь и шагу нельзя было ступить без чего-либо огнестрельного. Собираясь на «свидание», я натянул на себя бронежилет и, помимо обычного пистолета, прихватил ещё пистолет-пулемёт «Узи». Только после этого я почувствовал себя спокойно.

Мухаммад ар-Рауи вышел из дома ровно в семь утра. Едва появившись на улице, ливиец мгновенно обшарил взглядом окрестности, и я с неудовольствием отметил, что на «Порше» его глаза задержались чуть дольше, чем автомобиль того заслуживал. Возможно, ему просто нравится марка «Порше»? Однако в дальнейшем ливиец повёл себя совсем нехорошо: вместо того чтобы направиться к своей машине, он задержался у подъезда, достал сотовый телефон и несколько минут с кем-то оживлённо общался. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, но, разговаривая, Мухаммад ар-Рауи почему-то избегал смотреть в ту сторону, где стоял мой «Порше». С каждой секундой ситуация нравилась мне всё меньше и меньше, я начал нервно поглядывать по сторонам и на всякий случай переложил поближе к себе «Узи». Ливиец по-прежнему стоял вблизи подъезда, продолжая свои переговоры, и явно не собирался упрощать мне задачу.

Судя по всему, он меня заметил. Красный «Порше» успел примелькаться за последние два дня, а я этого не учёл. Теперь ливиец наверняка вызывал охрану, и мне не оставалось ничего другого, как быстро рвать когти с Avenue Peupliers, потому что прибывшие телохранители запросто могли начать беседу с длинной автоматной очереди. Благодарю покорно, сегодня я уже завтракал, а на свинец у меня аллергия.

Ещё минута, и я бы сорвал автомобиль с места, но внезапно зазвонивший в кармане телефон заставил меня повременить. Поспешно прикладывая к уху трубку, я был готов услышать что угодно, но только не этот хрипловатый незнакомый голос. Человек говорил по-французски с едва заметным акцентом.

– Месье Дюпре?

– Да, – быстро ответил я. – С кем я говорю?

– Меня зовут Мухаммад ар-Рауи, – с лёгким смешком представился говоривший. – Насколько я понимаю, в данный момент нас разделяет метров пятнадцать, не так ли?

Взглянув на ливийца, всё так же стоявшего возле своего дома, я вынужден был согласиться:

– Да, что-то вроде этого.

– Думаю, ваш интерес к моему дому неслучаен, – спокойно заметил ливиец. – Я наслышан о ваших методах. Полагаю, вы собирались беседовать со мной с пистолетом в руках?

– А это необходимо? – осторожно поинтересовался я. – Вообще-то я весьма миролюбивое существо…

– Мне знакомо ваше досье, – холодно ответил ливиец. – Вы не страдаете избытком миролюбия.

– К убийству Абдаллаха Шериф ад-Дина я не имею никакого отношения, – поспешно сказал я. – Он был моим другом.

– Если бы я думал иначе, месье Дюпре, мы бы сейчас с вами не разговаривали, – спокойно заметил ливиец. – Покойный Абдаллах Шериф ад-Дин предполагал, что его могут убить. Он лично собирался вчера довести до вашего сведения некоторые факты, известные нам, поскольку сейчас вы действуете в наших интересах. Теперь это должен сделать я. Но здесь не самое подходящее место для беседы. Если вы не против, мы могли бы встретиться через пятнадцать минут на набережной Сены, возле моста Альма.

– Согласен. Надеюсь, с вашей стороны не будет никаких «сюрпризов»?

– В данный момент нам это просто невыгодно, – честно признался Мухаммад ар-Рауи.

* * *

Наша встреча продолжалась двадцать минут. Два человека почти одновременно подошли к каменному парапету на набережной Сены, постояли возле него, отвернувшись от проезжавших мимо автомобилей, и разошлись, каждый по своим делам. Очень хотелось верить, что расстались мы навсегда, сохранив приятные воспоминания друг о друге.

Мухаммад ар-Рауи оказался весьма конкретным и деловым человеком. Едва успев подойти ко мне, он тихо спросил:

– Что именно вас интересует, месье Дюпре?

– Я хочу знать, почему убили Абдаллаха Шериф ад-Дина, – ответил я.

Ливиец кивнул.

– Он изучал связи человека, известного вам под именем Абу аль-Хауль, и достиг в этом определённых результатов.

– Я вам не верю, – усмехнулся я. – Я вообще не верю в существование Абу аль-Хауля. Я знаю другое имя – Фатима Мухаммад аль-Хамили.

– Вы – умный человек, месье Дюпре, – ливиец слегка поклонился, бросив на меня быстрый, насмешливый взгляд. – Вы поняли то, что никак не могли взять в толк все ваши предшественники: Абу аль-Хауль – это не человек. Это – Имя.

– Что это значит?

– Имя – это видимая, малая часть айсберга. Но большая часть его скрыта под водой и недоступна для взора, не так ли? Все ищут Абу аль-Хауля, но никто не попытался понять, что же таится за этим именем. Например, Усама бен Ладен, которого американцы официально объявили «террористом № 1», – это реальный человек. Но в то же время – это Имя, за которым скрывается множество других людей, организаций, сообществ, не желающих афишировать себя. Их цель – интеграция многочисленных исламских государств в единый мировой халифат, построенный в крайне жёстких традициях ислама, изложенных в доктрине шейха Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба. Этих людей принято называть ваххабитами, хотя правильнее было бы именовать их – интегристы.

– А где связь между Ливией и ваххабитами? – поинтересовался я.

– В данный момент – мы враги. Вы же бывали в Ливии? Наш народ вполне устраивает «Зелёная книга» Муамара Каддафи, и мы не собираемся объединяться с интегристами на их условиях. А они не приемлют наши. Поэтому сейчас мы – по разные стороны баррикад, как принято выражаться у вас, европейцев. Что же касается Абу аль-Хауля… Когда в 1993 году последователи Усамы бен Ладена взорвали бомбу в Нью-Йоркском торговом центре, на самого бен Ладена началась настоящая охота. Все спецслужбы Запада жаждали его крови, и внезапно для себя Усама бен Ладен осознал, что он легко уязвим.

– Это мне известно, – нетерпеливо кивнул я. – Меня не интересует бен Ладен, мне нужно имя убийцы Абдаллаха…

– Вы очень нетерпеливы, месье Дюпре, – поморщился ливиец. – Я ничего не скрываю и пытаюсь описать вам события в той последовательности, в которой они происходили.

На это нечего было возразить. Я молча кивнул, ар-Рауи удовлетворённо улыбнулся и продолжил:

– В 1993 году Усама бен Ладен стал дичью, и ему это не понравилось. Тогда-то и был придуман Абу аль-Хауль, страшный террорист, которого никто и никогда не видел в лицо. У него, разумеется, был реальный прототип – какой-то русский, которого выбирал сам бен Ладен. Затем была сочинена история о пластической операции, якобы сделанной Абу аль-Хаулю в 1994 году. На самом деле этого русского просто убили, а вместо него на свет появился неуловимый «Отец Ужаса», Имя, Миф, которым прикрывались те, кому это было выгодно в данный момент. Имя, месье Дюпре, а не человек. Подумайте сами, разве можно арестовать Имя?

Но бен Ладен просчитался. Его люди подобрали в Судане врача, который якобы должен был сделать операцию Абу аль-Хаулю. После «операции» врача предполагалось устранить, чтобы легенда имела достоверный вид. Однако этот врач работал на ливийское Национальное Бюро, и нашим агентам удалось в последний момент спасти его. Врача заменили на другого человека, за которым всё время велось наблюдение. Его действительно убили в больнице, там же, где был умерщвлён русский. Так нам стало известно, что никакой пластической операции не было, а Абу аль-Хауля не существует. Каким-то образом об этом впоследствии узнали и американцы.

Легенда про Абу аль-Хауля разрабатывалась очень тщательно, был даже найден реальный человек, весьма походивший на убитого русского, некий Робер Сиретт. В 1994 году его изуродовали в соответствии с легендой, а чуть позже к нему приставили соглядатая, который помогал западным спецслужбам «находить» всё новые доказательства того, что Робер Сиретт и Абу аль-Хауль – одно и то же лицо. Этим занималась та, кем вы так интересуетесь, – Фатима Мухаммад аль-Хамили.

– Но как ей удалось занять такое положение? Насколько я знаю…

– Вы можете знать лишь то, что известно всем, – оборвал меня ливиец. – На самом деле это не её имя. Это вообще другой человек.

– То есть? – не понял я.

Мой собеседник терпеливо вздохнул.

– Настоящая Фатима Мухаммад аль-Хамили вместе со своим мужем погибла в подстроенной автокатастрофе. Тогда же её место заняла другая женщина, одна из самых преданных и способных учениц Усамы бен Ладена. Её действительно зовут Фатима, и она родилась в Йемене, но всё остальное – ложь. К сожалению, мы это выяснили совсем недавно.

– А внешность? Она по-прежнему работала с теми, кто знал мужа настоящей Фатимы и встречался с ней раньше, разве не так?

– Муж Фатимы Мухаммад аль-Хамили был правоверным мусульманином и почти во всём следовал традициям ислама, – усмехнулся ливиец. – Его жену могли видеть только самые близкие друзья. Все они, а это семь или восемь человек, скончались по вполне «естественным» причинам в течение полугода после того, как произошла автокатастрофа. Так что новую Фатиму никто и никогда не смог бы опознать. Во всяком случае, в Европе.

Сделав паузу, он продолжил:

– Мы знали, что под именем Абу аль-Хауля действуют совсем другие люди, но нас это не интересовало. Мы не вмешивались в дела бен Ладена, пока он реально помогал нам в борьбе против США. Но затем бен Ладен переступил черту: его организация начала финансировать радикальные исламские группировки, действующие на востоке Ливии. Последние два года им доставляли оружие и снаряжение через Судан и Чад, и Абдаллах Шериф ад-Дин занимался именно этими вопросами. Он установил, что часть поставок проходит через французскую фирму под видом ввоза подержанных автомобилей из стран Европы. Так в его поле зрения попала лже-Фатима, хозяйка этой фирмы. Тогда нам пришлось вспомнить историю с Абу аль-Хаулем, и Национальное Бюро Ливии вынуждено было вплотную заняться ею, потому что к 1997 году место мифического Абу аль-Хауля фактически заняла эта женщина, выступавшая под именем Фатимы Мухаммад аль-Хамили. Несмотря на свой пол и возраст, она оказалась весьма способной ученицей и быстро смогла сконцентрировать в своих руках огромную власть, не привлекая к себе особого внимания.

– Несколько дней назад меня пытались убить агенты ЦРУ, – сказал я. – Раньше я считал, что Абу аль-Хауль действует в их интересах. Но вы утверждаете, что американцы не имеют отношения к этой истории. Зачем тогда им понадобилось нападать на меня? Ведь ЦРУ и бен Ладен – непримиримые противники.

– Это общепринятый взгляд на вещи. Мир меняется, месье Дюпре, – заметил ливиец. – И многое меняется вместе с ним. Я служу интересам Ливийской Джамахирии, а вы… скажем так, вы защищаете интересы Запада. Тем не менее мы сейчас стоим рядом, под охраной моих людей, и я делюсь с вами секретной информацией Национального Бюро Ливии. В жизни нет ничего неизменного, месье Дюпре. Вчера мы были противниками, сегодня наши цели совпадают. Возможно, уже завтра мне прикажут убить вас, и я должен буду выполнить этот приказ. Это метафора, месье Дюпре, не воспринимайте мои слова буквально.

Задумавшись, он некоторое время молча смотрел на ленивые воды Сены. Затем пожал плечами, усмехнулся и закончил:

– Нам ничего не известно о контактах Усамы бен Ладена и ЦРУ США, но мы отнюдь не исключаем саму их возможность. Что же касается покушения на вас… Абдаллах Шериф ад-Дин предполагал, что цели, которые в настоящий момент преследуют люди бен Ладена, совпадают с интересами ЦРУ. Скорее всего, американцы просто следят за тем, чтобы планы бен Ладена были реализованы, поскольку это выгодно не только исламским радикалам, но и Америке. ЦРУ, как всегда, делает грязную работу чужими руками.

– Логично, – кивнул я. – Пожалуй, больше у меня нет к вам вопросов.

– Хорошо, – кивнул ливиец. – Мне тоже больше нечего сказать. Разве что… Не подумайте, что мы, по примеру американцев, хотим сделать вашими руками грязную работу. Со своими экстремистами мы справились сами, но… Мне кажется, было бы справедливо, если бы убийцы нашего сотрудника и вашего друга понесли заслуженное наказание. Мы лишены возможности ответить ударом на удар, но вас прикрывают очень могущественные силы, и вы можете то, что, пожалуй, недоступно сейчас никому, – вы можете ударить по подводной части айсберга. Подумайте об этом, месье Дюпре. Прощайте. Да пребудет с вами воля Аллаха.

Коротко кивнув мне на прощание, ливиец быстро зашагал к своему автомобилю. Проводив его взглядом, я безразлично отвернулся от этого человека, от его интересов и от его правды. У каждого из нас своя правда, и, даже когда моя дорога ведёт в ту же сторону, куда спешит другой путник, это совсем не означает, что вперёд мы пойдём вместе. Долго ещё я всматривался в мутные, спокойные воды Сены. Иногда на поверхности реки возникали сильные и стремительные водовороты, но монотонное течение быстро успокаивало бунтарей, и Сена продолжала свой ленивый нескончаемый путь, так же как и сто, и тысячу лет назад. Пытаясь пробиться взглядом сквозь вязкую толщу воды, я пытался увидеть, понять – какое же оно на самом деле, далёкое дно, скрывающееся под водой? Да и есть ли оно вообще?

Я понятия не имел, чем собирался заниматься этим мартовским утром ливийский атташе по культуре, но зато уже совершенно точно знал, что предстоит сделать лично мне. Остановиться или повернуть я не мог. Передо мной лежал Путь, и не было иных дорог для меча, лишённого ножен разума.

* * *

«Мне довелось провести ночь с Абу аль-Хаулем», – эта мысль пришла совершенно неожиданно, и я невольно усмехнулся, раскусив всю пикантность ситуации. Наверное, это была лучшая шутка Весёлых Богов, а их нельзя обвинять в отсутствии фантазии. На светофоре загорелся жёлтый свет, и, повинуясь моим рукам, шустрый «Рено» послушно рванулся с места, вопреки всем правилам обгоняя жёлтый микроавтобус. Сидевшая рядом Таня недовольно поморщилась, но промолчала. Кажется, мне всё же удалось приучить её к своей манере вождения.

Позвонив ей рано утром, я попросил Таню собрать сведения обо всех складах и мастерских, которые когда-либо арендовала фирма, принадлежавшая Фатиме. Даже при наличии беспрепятственного доступа в любые локальные компьютерные сети, Тане понадобилось почти полдня, чтобы отыскать нужные данные. Зато теперь у меня на коленях лежала распечатка с двумя десятками адресов, из которых мы уже успели проверить больше половины. Таня сама предложила мне свой автомобиль, и после утреннего происшествия с ливийцем я не стал отказываться. Теперь мой «Порше» был не менее популярен, чем его хозяин, а с такой приметой трудно оставаться незамеченным. Другое дело – сама девушка. Я рассчитывал получить от неё чисто техническую помощь и очень удивился, когда Таня с независимым видом уселась на соседнее сиденье и продемонстрировала мне копию списка.

– Если хочешь, – заявила она. – Мы можем заниматься этим параллельно, но мне кажется, что вместе нам будет легче.

Она наотрез отказалась предоставить мне самому разбираться с полученными ею данными. Новыми наручниками я так и не обзавёлся, да и не нашлось бы поблизости подходящей скалы, чтобы приковывать упрямую сотрудницу французской контрразведки, решившую заняться частным расследованием. Подумав, я решил, что в любой момент смогу вывести Таню из игры, если ситуация окажется слишком опасной. В результате мы уже несколько часов колесили по пригородам Парижа, последовательно исключая из списка один склад за другим. Если бы кто-нибудь спросил меня, зачем я это делаю, разумный ответ подыскать было бы трудно. Мы имели достаточно материалов, чтобы поднять на ноги всю полицию Франции и организовать поиски по научно разработанной программе, но… бюрократические барьеры были высоки и многочисленны, а время стремительно заканчивалось. Отчасти и по этой причине я предпочёл заниматься малохудожественной самодеятельностью, а Таня… последовала моему примеру. Наверное, мы оба сошли с ума. Или нам просто было хорошо вместе?

Фатима оказалась неуловимым террористом Абу аль-Хаулем, «Отцом Ужаса». Энциклопедическими познаниями я не обладал, но, тем не менее, вспомнил, что в греческой мифологии у Ареса, бога войны, и Афродиты, заведовавшей Любовью и Красотой, была парочка совместно нажитых детей. Боги-родители назвали их – Фобос и Деймос. Страх и Ужас, проще говоря.

Современные «мифотворцы» смогли превзойти своих предшественников. «Отцом Ужаса» оказалась хрупкая смуглая девушка по имени Фатима. Весьма симпатичный «отец». Не Афродита, конечно, но всё же… Вспоминая ночь, проведённую с Фатимой, я невольно поёживался и бросал косые взгляды на Таню. Наверное, подсознательно я боялся, что девушка сможет прочесть мои мысли. Тяжко признаваться любимой женщине в том, что переспал с террористкой, собиравшейся взорвать в Париже три тонны гексогена. А ведь именно это являлось целью Фатимы. Серия мощных взрывов, за которыми должен был всплыть тщательно подготовленный «югославский след». Никто не будет разговаривать с террористами. И никто не станет слушать, как оправдываются ошеломлённые подобной провокацией сербы. НАТО немедленно начнёт войну.

Долгие переговоры в Рамбуйе ни к чему не приводили, а руководство стран НАТО всё ещё продолжало колебаться, разрываясь между различными точками зрения на дальнейшие действия в отношении Милошевича. Американцам очень хотелось повоевать, и точно такие же цели преследовали косовские албанцы, прекрасно понимавшие, что без боя их из состава Югославии никто не выпустит. Косовары были мусульманами, они хотели воевать, и те люди, которых ливиец называл «интегристами» и чьим «Именем» являлся Усама бен Ладен, готовы были всячески помогать мятежным албанцам края Косово. Возможно, «силы ислама» надеялись прибрать к руками урановые месторождения, предположительно имевшиеся в крае. Или же их гораздо больше интересовала возможность создать в Европе мощный мусульманский анклав, задействовав военную мощь самих европейцев? Мне сложно было разобраться в тёмных мотивах, которыми руководствовались глубоководные чудовища, скрывающиеся на морском дне. Да я и не желал этого. Просто неделю назад меня неожиданно выкинули из уютной лодочки, скользившей по поверхности моря, и погрузили на самое дно, кишащее чуждой и гадкой жизнью. Я хотел обратно, туда, где не было всей этой подводной дряни из «мондиалистов», «интегристов», коммунистов, фашистов и прочих проводников в светлое будущее, которые одним своим существованием убивали моё, Танино, наше общее настоящее. Я стремился к солнцу и выбирался из глубины так, как умел. Так, как меня учили.

Мой отец, генерал Стрекалов, лорд Гренвилл – все они считали, что достаточно поймать убийц принцессы Дианы и Доди аль-Файеда, и можно будет надолго отбить у американцев охоту вмешиваться в европейскую политику. Если бы всё было так просто… Ещё два дня назад я думал так же, как они. Но сегодня, выслушав то, что рассказал мне ливиец, я уже не верил в возможность противостоять тому, что не имеет Имени. Можно убить бен Ладена, Фатиму, сбросить ядерные бомбы на все спецслужбы мира, но всё это будет лишь верхушкой айсберга, мифом. А сами «мифотворцы» по-прежнему останутся недосягаемы в своих глубинах. Невозможно победить то, чего не знаешь, не видишь в лицо, не можешь принять на кончик меча. Но это не значит, что с невидимым, неназываемым злом не нужно бороться. Просто это особый путь. Путь Самурая.

– Если ты и дальше будешь так гнать, – голос Тани вернул меня к реальности. – Мы очень скоро закончим наши поиски. Думаю, в твоей вчерашней палате тебя примут с распростёртыми объятиями.

Резко сбросив скорость, я сменил ряд и поехал медленнее.

Девушка довольно улыбнулась.

– Напомни мне, пожалуйста, следующий адрес, – попросил я, передавая Тане список, лежавший у меня на коленях.

– Rue de Dr. Babinski, 40, – ответила Таня, едва взглянув на распечатку. – Склад арендован в конце прошлого года. По документам здесь должна находиться партия медицинских микроавтобусов, выкупленных у Paris Ambulances. Двадцать штук. Видимо, снова ангар. Можешь радоваться.

Аджим Гахи сказал, что взрывчатка находится в каком-то ангаре, и этим строениям я уделял особое внимание. Довольно хмыкнув, я не сдержался и лихо «сделал» едва тащившийся по дороге тягач. Таня скептически усмехнулась.

– Ты ведешь себя как мальчишка.

– А я и есть мальчишка, – засмеялся я. – Просто немножко крупный. Девяносто килограммов весёлого недоразумения. Ты разве не заметила?

– Ты насмерть перепугал моего мужа, – сердито заявила она. – Луи всё это время думал, что я занимаюсь переводами и состою в аналитическом отделе. И вдруг появляешься ты, кричишь, угрожаешь ему тюрьмой…

– Вчера ночью он сказал, что ты не можешь подойти, потому что вы занимаетесь любовью, – буркнул я. – Когда он заявил в шесть утра, что вы всё ещё продолжаете, я не выдержал.

– Какое тебе дело до моей личной жизни, – возмущённо вскинулась Таня. – Насколько я помню, ты собираешься жениться на…

– Я люблю тебя, – ответил я тихо.

Не закончив фразы, Таня закусила губу и отвернулась. Напрасно, между прочим, потому что ничего интересного там не было. Офисы, старые дома, склады… Дерьмо всякое.

* * *

Складские помещения на rue de Dr. Babinski были уже двенадцатым адресом в нашем списке. К этому времени мы с Таней стали настоящими специалистами по незаконному осмотру чужой собственности. Обычно Таня предъявляла охраннику или менеджеру свои документы, а я стоял рядом с угрюмой физиономией, старательно изображая из себя матёрого контрразведчика. С каждым разом эта пантомима удавалась мне всё лучше и лучше, хотя Таня заявила, что у настоящих сотрудников DST лица гораздо умнее.

Оказавшись на месте, мы, не сговариваясь, начали действовать по уже отработанной схеме. Я подъехал прямо к проходной, а Таня продемонстрировала вышедшему из своей будки охраннику удостоверение. Равнодушно кивнув, он ушёл обратно и через пару минут соблаговолил поднять полосатый шлагбаум. Окинув высокомерным взглядом наблюдавшего из окна стража, я въехал на огороженную забором территорию и притормозил, в растерянности озираясь по сторонам. За двумя ангарами, которые были заметны прямо с улицы, обнаружилось ещё шесть штук. Огромные строения двумя рядами вытянулись в глубину территории, занимая громадное по парижским меркам пространство. Исходя из стоимости земли в окрестностях города, плата за аренду ангаров должна была составлять очень приличную сумму. Если партия подержанных медицинских микроавтобусов стояла здесь с конца прошлого года, фирме Фатимы грозило неминуемое разорение, причём в самом ближайшем времени.

– Какой номер у «нашего» ангара? – поинтересовался я, заметив нарисованные на металлических громадинах цифры. Таня не ответила. Одного взгляда на девушку мне было достаточно, чтобы догадаться, в чём тут дело. Нам явно предстоял нехёмульский труд, потому что номера ангара в списке не оказалось. Почесав в затылке, я огорчённо вздохнул.

– Можно упростить задачу, – предложила Таня. – Давай я съезжу к охраннику и поговорю с ним. Есть же какие-то документы, образцы подписей? Название фирмы мы знаем…

– Попробуй, – согласился я. – Мне поехать с тобой?

– Не надо, – поспешно отказалась Таня. – В прошлый раз твоя кислая физиономия всё испортила. Со мной мужчинам говорить гораздо проще.

– Это я заметил, – согласился я, выбираясь из машины. – Иди, кокетничай. Я пока полюбуюсь пейзажем. Кстати, если у них там есть кофейный автомат, прихвати мне чашечку чёрного кофе без сахара, хорошо?

– Хорошо, – кивнула девушка, выглядывая из-за опущенного бокового стекла. Видимо, мои слова ей о чём-то напомнили, и, улыбнувшись, Таня спросила: – Помнишь, как ты выплеснул кофе на месье Анье? Два года назад, в театре?

– Помню, – ответил я. – Тогда ты меня впервые поцеловала.

Улыбка медленно спала с лица девушки, и, ничего не ответив, она резко рванула «Рено» с места. Не «Формула-1», конечно, но тоже очень и очень приличный старт. Возможно, я зря напомнил ей о первом поцелуе? Хотя… она же первая начала?

* * *

Двигаясь неторопливым, прогулочным шагом, я успел дойти до предпоследнего ряда ангаров, когда позади послышался шум подъезжающего автомобиля.

– Кофе у них нет, – сообщила Таня, останавливая «Рено» рядом со мной. – Садись, нам нужен ангар номер семь, он в последнем ряду. Охранник говорит, что зимой в нём работали какие-то арабы, которых привозили на чёрном микроавтобусе, но уже недели три туда никто не приезжал. Возможно, это то, что мы ищем? Правда, охраны нет…

– А зачем она нужна? – удивился я. – Лишнее внимание. Нет, охраны там и не должно быть.

Дверь, ведущая в ангар под номером семь, была закрыта на замок и опечатана. Судя по полному отсутствию следов перед воротами, охранник не ошибся, и последние посетители побывали здесь достаточно давно. Мне это было только на руку.

– А как мы попадём внутрь? – спросила Таня. Её лицо раскраснелось, глаза возбуждённо горели, и все признаки охотничьего азарта были налицо. Предполагаемое нарушение права частной собственности ничуть её не смущало, и можно было констатировать, что со вчерашнего утра Таня в значительной степени изменила своё отношение к противозаконной деятельности. Что и неудивительно. Я всегда утверждал, что нарушать существующие правила не только легко, но и приятно. Хотя иногда это плохо сказывается на организме.

– Как и все нормальные люди, – ответил я, вынимая пистолет и навинчивая глушитель. – Через дверь.

– Но… у тебя же нет ключей? – удивилась Таня. – Или этой… отмычки?

– У меня целая обойма отмычек, – возразил я, тщательно прицеливаясь. – Только ты отойди в сторону, на всякий случай.

Дверь оказалась обшита очень тонкой листовой сталью, и после десятка выстрелов из девятимиллиметрового «SIG Sauer225» замок окружило десять ровных дырочек. Один хороший удар ногой – и дверь распахнулась, а вывернутый из неё замок, глухо звякнув, упал на асфальт.

– Вообще-то это неправильно, – пояснил я Тане. – Зато очень эффективно. Я бы на их месте здесь всё заминировал, так что ты постой пока снаружи, а я проверю, что за начинка у этого сооружения.

У Тани в багажнике нашёлся мощный фонарь, и, прихватив его с собой, я вошёл внутрь ангара, стараясь передвигаться с максимальной осторожностью. Минут пятнадцать понадобилось мне, чтобы добраться до распределительного щита и тщательно проверить его. Как ни странно, ни малейшего признака того, что пространство вокруг было заминировано, я так и не нашёл. «Или работал большой профессионал, или здесь ничего нет», – решил я в конце концов и, понадеявшись на Весёлых Богов, включил свет. Верной оказалась вторая догадка. Никаких взрывов не последовало, зато вспыхнули мощные лампы, укреплённые под потолком, заливая весь ангар ярким электрическим светом. В глубине обширного помещения ровными рядами стояли двадцать медицинских автомашин, выглядевших с такого расстояния совсем новенькими.

– Таня! – позвал я. – Можешь войти. Здесь есть чем полюбоваться.

Даже после поверхностного осмотра становилось понятно, что каждая из двадцати машин буквально нафарширована килограммовыми упаковками гексогена. И все они промаркированы: «Произведено в Югославии». «Югославский след» во всей свой красе.

– Двадцать машин… – тихо произнесла Таня. – Никто не обращает внимания на медицинские микроавтобусы, если они не несутся по улице с включённой сиреной…

– Их легко можно оставить рядом со школой, загнать в подземный гараж, – невесело усмехнулся я. – Как тебе такая перспектива?

– Ужасно… Я звоню в полицию?

– Да, это лучшее, что мы можем… Что за чёрт!?

Скрип тормозов и хлопки распахивающихся дверей я услышал за доли секунды до того, как прозвучал первый выстрел. Успел потянуться за пистолетом, поднять глаза, заметить человека, стоящего в дверях. Страшный удар отшвырнул меня вглубь ангара, и, падая на бетонный пол, я с отчаянием осознал, что теперь уже не успею, не смогу… Бронежилет спас мне жизнь, пуля шла в грудь и засела где-то между слоями пуленепробиваемой ткани, но у Тани не было ничего, что могло бы её защитить, и та же самая очередь заставила девушку сложиться пополам, уронила на пол, заляпала кровавыми пятнами светлый костюм. Какой-то нечеловеческий, звериный крик вырвался у меня, когда я понял, что произошло. Рывком подбрасывая своё тело вверх и в сторону, я на лету выпустил в стоявшего на пороге человека оставшиеся в обойме патроны, упал рядом с Таней, подхватил её на руки и бросился влево, пытаясь укрыться за рядами микроавтобусов. Мы повалились совсем близко от первых машин, я успел оттолкнуть девушку глубже в проход, за переднее колесо, и лишь после этого перекатился к ней, прикрывая своим телом. Застонав, Таня открыла глаза, улыбнулась слабо и прошептала, с трудом выдыхая слова: «Пистолет… в машине…» Несколько автоматных очередей прошили тонкий металл корпуса, сверху на меня посыпались осколки стекла, я увидел свой пистолет, валявшийся в центре прохода, и ясно понял, что сейчас мы все умрём. Микродозы гексогена добавляют в капсюли патронов для усиления заряда, а вокруг меня лежали сотни, тысячи килограммов этой взрывчатки… Настало время отправляться в Край Вечной Охоты. Таня лежала подо мной, и на фоне пушистых чёрных волос лицо девушки казалось мертвенно-бледным. Весёлые Боги, как же вы могли…

Наклонившись к Тане, я поцеловал её мягкие, тёплые губы, и она вдруг улыбнулась, слабо и очень нежно… Короткая очередь высекла искры из бетонного пола, частый град осколков посыпался сверху, и прикрывавшая нас машина часто задрожала, принимая на себя пулевые удары. «Вот и всё, Таня, – отчего-то счастливо улыбаясь, прошептал я, – нам пора».

– Не стрелять! – Чистый женский голос, выкрикнувший эту команду, был мне хорошо знаком. Сам голос, но не властная сила, звеневшая сейчас в нём. – Не стрелять, идиоты! – резко повторила Фатима. – Всё взлетит на воздух!

Выстрелы мгновенно стихли. Послышались чёткие, уверенные шаги, гулко раздававшиеся в огромном пустом помещении. Фатима шла медленно, и её тонкие каблуки, словно гвозди, били в гладкий бетон. Не выдержав, я выглянул из своего укрытия. Фатима стояла метрах в десяти от нас. Спокойно заложив руки за спину, она вглядывалась в длинный строй медицинских машин, которые теперь превратились в смертельное оружие. Эта Фатима не носила очки, она не куталась в длинное чёрное полупальто-полуплатье и не теребила тонкими пальцами края своего платка. Строгий деловой костюм, светлый плащ, гладко зачёсанные назад волосы, спокойствие и уверенность во всём.

– Андре? – не то приглашение, не то – вопрос. Ни единой эмоции не было в её голосе.

– Да, – коротко ответил я.

– Я не верила, что ты сможешь… – задумчиво сказала Фатима. Помолчав, она неожиданно закончила: – Но я рада, что смог именно ты. Поверь, я не желала твоей смерти. Так было нужно.

– Чего ты хочешь? – спросил я тихо. – Мне всё равно, но здесь есть ещё один человек, она ранена…

– Это неважно, – невозмутимо ответила Фатима. – Теперь это неважно. Мы сейчас уйдём, и ты можешь вызвать полицию. Надеюсь, твоей спутнице повезёт.

– Ты оставляешь всё… это? – Я не мог поверить своим ушам. – Просто уйдёшь?

– Да, Андре, – Фатима безразлично улыбнулась. – Всё это – прошлое. Воля Аллаха уже свершилась.

– Я не понимаю, – признался я.

– В твоём досье указано, что ты не читаешь газет, – спокойно заметила Фатима. – Но сегодняшние газеты тебе всё же стоит прочесть. Возьми, я оставляю тебе свою.

Её рука вынырнула из-за спины, что-то белое мелькнуло в воздухе, и на пол между нами упала сложенная вдвое «Либерасьон».

– Прощай, Андре, – тихо сказала Фатима, и мне почудилось, что в ее голосе мелькнуло слабое подобие какого-то чувства. Сожаление? Досада? Грусть? Или всё это вместе? Едва слышно она закончила: – Жаль, что всё так… Впрочем, это тоже – неважно. Прощай, Андре.

Развернувшись, она быстро зашагала к выходу. Короткая команда, и несколько вооружённых людей, всё это время настороженно наблюдавших за происходящим, по одному покинули ангар. Прежде чем закрыть за собой дверь, последний из них качнул в мою сторону стволом автоматической винтовки и с досадой плюнул на пол. Я хорошо понимал его чувства. Невыносимо обидно выпускать победу из рук.

Мой пистолет лежал на полу, совсем рядом с газетой, которую оставила Фатима, и я случайно заметил броский заголовок, напечатанный на первой полосе. Заинтересовавшись, я поднял газету с пола. «Решение принято» – этот заголовок нельзя было не заметить. Страны Североатлантического альянса отказываются от дальнейших переговоров с правительством Милошевича. Войска НАТО приведены в боевую готовность. Бомбардировки Югославии начнутся в самые ближайшие часы.

Сидя между рядами никому не нужных автомобилей, начинённых взрывчаткой, я всматривался в бледное лицо девушки, которую любил, сжимал в кулаке газету и не понимал, никак не мог понять – плакать мне хотелось или смеяться?

Эпилог

Над Парижем сгущалась ночь. На улице это было не так заметно – горели яркие фонари, и ночная мгла пугливо пряталась под кронами деревьев, убегала в тёмные окна домов, скрываясь там, где некому было включить свет. Вязкая темнота наполняла кабинет, пряча в себе очертания книжных шкафов, письменного стола, дивана, укутывая меня своим покрывалом. Ночь принесла с собой успокоение, и, сидя у окна в глубоком кресле, я слой за слоем избавлялся от твёрдой брони, сковывавшей мою душу.

Победа вырвалась из моих рук. Я сделал всё, что должен был сделать, и всё равно проиграл, потому что невозможно выиграть у того, кто лишён Имени. Абу аль-Хауль сегодня утратил маску, но война в Югославии всё равно началась.

Только что мне звонил отец. Впервые за последние два года я услышал его спокойный, чуточку хрипловатый голос.

– Здравствуй, Андре, – сказал он так, словно мы расстались с ним вчера.

– Здравствуй, отец, – ответил я, чуть помедлив. – Сожалею. Мне не удалось помочь тебе.

– О чём ты? – удивился он. – Насколько я знаю, сегодня ты стал героем.

– Я читал газеты. Решение принято. Лорд Гренвилл и ты… Вы проиграли.

– Проиграли? А, ты о Югославии… Это уже не имеет значения. Всё изменилось, Андре. Ты сделал то, что необходимо было сделать.

– Не имеет значения… – тихо повторил я. – Морские глубины успокоились на время?

– Ты по-прежнему любишь говорить загадками, – я знал, что сейчас отец недовольно морщится. – Впрочем, это неважно. Я звоню, чтобы поздравить тебя. Сегодня мы говорили с лордом Литтоном… Он весьма доволен решением своей дочери.

– Это была шутка, отец, – устало ответил я. – Глупая шутка. Я не собираюсь жениться на дочери лорда Литтона.

– Шутка? – В его голосе явственно звучало недоверие. – Вот как… А мне показалось, что лорд Литтон настроен весьма серьёзно. Полагаю, тебе всё же стоит с ним поговорить. Это была бы неплохая партия…

Наш разговор был недолгим. Не о чем было говорить. Отец всё ещё надеялся увидеть во мне наследника Империи Дюпре. А я не хотел вновь опускаться в тёмные морские глубины.

На моём столе валялась медная безделушка, грубоватая ладонь с нарисованным на ней голубым глазом. «Ладонь Фатимы», дочери пророка. На Востоке говорят, что она приносит счастье. Возможно, что так и есть… На Востоке. Где-то там, в Югославии, люди со страхом всматривались в небо, которое грозило им войной.

Совсем рядом со мной, в парижском «Американском госпитале» на операционном столе лежала сейчас Таня. Девушка, которую я любил. Полчаса назад мне сказали, что она будет жить. Более всего в жизни я бы хотел сейчас быть рядом с ней, но… «В моей жизни есть место только для одного мужчины, Андре», – сказала она.

Рядом с ней сейчас был её муж.

Дотянувшись до книжного шкафа, я наугад взял с полки какую-то книгу, не глядя раскрыл её и, напрягая глаза, прочитал первые попавшиеся строчки.

…Я сижу в темноте. И она не хуже

В комнате, чем темнота снаружи.

Весёлые Боги, склонившиеся над моим плечом, смеялись, радуясь своей шутке.

* * *

Я сидел в кресле, закрыв глаза, и словно наяву видел перед собой гладь морской воды, насыщенной изумрудной зеленью, огромное доброе солнце, песчаный берег, ласковые волны, с шуршанием сбегающие по песку…

Я сидел в кресле, и мне не хотелось открывать глаза.

Content

Пётр Разуваев
Путь самурая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог