Наталия Терентьева

Нарисуй мне в небе солнце

© Н. Терентьева, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Однажды, лет сто назад, когда мобильные телефоны были размером с мужской тапочек, а компьютер казался чудом, я первый раз в жизни увидела на чужом компьютере программу «Переводчик».

Я быстро набрала первую фразу, пришедшую в голову:

«To be or not to be,

That is a question».

Компьютер так же быстро выдал мне корявый и по-своему гениальный, сравнимый разве что с гением оригинала, перевод:

«Чтобы быть или не быть – это вопрос поиска».

Слова показались мне знáковыми. Я пришла домой и написала, словно выдохнула, несколько строк. Прочитала – сама удивилась. О чем это я? О ком?

…Я ищу тебя, и ты ищешь себя, и мы ищем друг друга на этой хрупкой грани между там и здесь, между обманчиво-вечным светом и непроглядной бесконечностью ночи, несовершенные белковые организмы с насмешливо коротким отпущенным нам сроком.

Ищите да обрящете…

…эту странную, эфемерную, ускользающую субстанцию…

…эту единственную, неизлечимую боль…

…эту выдумку, эту глупую несбыточную мечту…

…эту простую репродуктивную программу хитрой природы,

не спросившей, а хотим ли мы появиться в этом мире,

и заставляющей теперь нас с тобой искать друг друга,

чтобы потом кто-то опять спрашивал себя —

а быть ли ему в этом странном мире, в этом прекрасном мире, —

и искал того, без кого – быть – невозможно…

Отложила листочек с удивившими меня саму словами подальше, но не выбросила. Авось да сгодится на что-то. Или просто лет через сто достану и улыбнусь – какая же наивная и романтичная я когда-то была. Я – умная и решительная особа, всегда выглядящая и чувствующая с запозданием лет эдак на… восемь-десять. А то и на двенадцать.

* * *

Был теплый, солнечный июнь. Я сидела дома и маялась от безделья и неопределенности.

– Когда ты устроишься на работу? – Мама только что пришла с работы, устала, восемь часов читала чью-то рукопись.

Мама работала редактором в военном издательстве, правила статьи о разведке в условиях гор, об устройстве новейшей техники, локаторов, подводных лодок, даже секретные работы об испытаниях ядерного оружия. Моя маета была ей непонятна и неприятна.

– Мам… Я салат сделала… Будешь? Ну я не определилась еще, понимаешь?

– Ты для этого заканчивала МГУ, училась у лучших профессоров, чтобы торчать теперь дома и читать всякую белиберду? Что это у тебя сегодня? – Мама мельком посмотрела на обложку моей книжки и тяжело вздохнула: – Господи, ну надо же, «Правда чувств на сцене»! Столько лет учить иностранные языки – редкие языки! – получить диплом, и теперь вот – нá те вам!.. Ну какая правда чувств, Катя! О чем это?

– Мам, вот Ленин, например, девять языков знал. Или шестнадцать. Но он же не работал переводчиком.

– Что ж тогда твой Ленин на знамени революции не написал: «Я в артисты бы пошел… лишь бы не работать!!!» При чем тут Ленин? Еще Александра Македонского вспомни! Убери это все от меня! Вообще куда-нибудь убери! Где ты это находишь? – Мама нервно отодвинула еще две книжки, которые я ей подсовывала, надеясь убедить в серьезности своих намерений. – «Иллюзия реальности», «Живая пластика». Просто ересь какая-то! У тебя что, с мозгами не в порядке? Ты сама этого не понимаешь? Какая пластика, Катя? Ты – и пластика… Ты что, танцами когда-нибудь занималась?

– Нет, к сожалению… Мам, не сердись на меня, а?

– Ты – бездельница, понятно?

– Мам…

– Училась, училась, в школе, в университете, а теперь – что? Ногами дрыгать, лицом хлопотать хочешь? Катя! С чего ты решила, что ты можешь быть актрисой? Ты выступала в студенческом театре? Ты умеешь петь, танцевать, что ты умеешь? Ты знаешь язык, который в нашей стране знают еще семь человек…

– Ну, мам… – Я попыталась взять маму за руку, но она резко вырвалась. – Мам, я не хочу быть переводчицей.

– В школу иди работай!

– Мам, я не хочу в школу…

– А что ты хочешь? Жизнь свою загубить?

– Нет, я ищу себя, мам…

– Все, хватит! Я тебя кормить больше не буду! Устраивайся куда хочешь и кем хочешь, и только после этого залезешь в следующий раз в холодильник.

– Я хочу артисткой в театр, ты же знаешь, мама.

– Нá вот! – Мама швырнула мне какую-то газету с объявлениями. – Выбирай самый нищий театр и иди туда лестницы мыть! Уборщица со знанием трех европейских языков – очень экстравагантно! Этикетки на чистящих средствах сможешь читать в подлинниках!

– Мам, мам, ну не кипятись так… Думаю, меня в билетеры уж точно возьмут, как ты считаешь? Смогу с иностранцами разговаривать вежливо, силь ву пле там… или по-венгерски им что-нибудь скажу, вот они удивятся…

Шутка не удалась. Видя, что мама от ярости уже побелела и стала тяжело дышать, я взяла газету и отправилась на лоджию, подальше от разъяренной мамы.

Мама на самом деле дала мне очень полезную газету. Думаю, она ее купила по дороге с работы, размышляя о том, как же мне помочь в моих метаниях. Я нашла там на последней странице список всех московских театров – больших, маленьких, совсем скромных и неизвестных.

Я была уверена, что меня обязательно возьмут артисткой в какой-нибудь театр, может быть, и не в самый захудалый. Я это знала, потому что… знала, еще с детства. Никому не говорила. И в МГУ училась совсем другому. Но ведь можно получить второе образование, театральное. Сколько известных актеров сначала учились на архитекторов, моряков, инженеров-строителей! Я помнила наизусть эти несколько имен, эти потрясающие истории – как они пришли, уже взрослые, с профессиями, прочитали басню, монолог, спели-сплясали, от души, искренне, и… перед ними открылись двери в тот прекрасный и загадочный мир, который манил, звал меня сильнее всего. Я была уверена – меня точно выберут из сотен абитуриентов, жаждущих оказаться в числе будущих звезд театра и кино, и возьмут в мои неполные двадцать три года учиться прекрасному искусству лицедейства.

Мама не подозревала: я уже пробовала поступать в театральный, этой весной, через год после окончания университета. Год я мечтала – дома мечтала, на работе мечтала, читала об актерах, о методе Станиславского, смотрела спектакли с верхнего яруса, куда билеты стоили как в кино, а к весне, когда начались прослушивания, выучила басню, стихотворений я и так знала много, нашла очень хороший трогательный отрывок из пьесы Чехова, где героиня говорит о бессмысленности своей жизни… В апреле уволилась с работы – с большим трудом, не без вранья – и стала ходить на прослушивания.

Ходила-ходила, стояла по десять часов на улице в толпе возбужденных абитуриентов, слушала истории. Вот тот пятый год поступает… Пришел в пиджаке, с галстуком, все повторяет: «Я бы уже закончил, я бы уже закончил…» Наверно, ему мама так дома говорит, ругает его. Или, наоборот, жалеет. А вот та девочка рассказывает, что ее везде приняли. Зачем же она тут восьмой час подряд стоит – не евши не пивши, и все смеется, смеется, и жмется вместе со всеми поближе ко входу в заветные двери? А вот та некрасивая толстая девушка с косой… Неужели ее возьмут, такую толстую? И кого она будет играть? Сразу бабушек? А кого тогда будут играть настоящие бабушки, прослужившие в театре шестьдесят лет? А вот тот юноша, снимавшийся в кино, – неужели и ему надо поступать на общих основаниях? Все его узнали, все обступили, с завистью повздыхали, кто-то даже автограф взял и отошел…

Я очень робела в этой веселой и взволнованной толпе. Мне казалось – все они вместе, одна я – не пришей кобыле хвост. Тем более такая взрослая… Двадцать два года уже, скоро будет двадцать три… Надевала я на прослушивание мамино красивое платье – сиреневое, которое при определенном освещении становилось зеленовато-голубым, приятное, бархатное. Но крайне неловко себя в нем чувствовала – взрослой старой тетенькой. Мне ведь уже не шестнадцать!!!

Меня никуда не взяли – ни в ГИТИС, ни в Щукинское, ни в школу-студию МХАТ. Я не пошла только в Щепкинское – почему-то мне казалось, что это не мое. Институт при Малом театре, значит – пафосная речь, пьесы Островского, артисты в париках и древних платья, громоздкие декорации… Я привыкла доверять своим непонятным ощущениям и не пошла. Во ВГИК тоже не пошла, потому что не была уверена в том, что в профиль буду красива на экране. Театр – другое. Со сцены все кажутся красивыми.

Во всех институтах я прочитала свою программу и не раз – можно было записываться по два-три раза, слушали разные преподаватели, но… Не взяли и не взяли, я решила ждать следующей весны. Но время шло, и надо было действительно устраиваться на работу. Шутки шутками, а мама, в отличие от меня, человек последовательный. Сказала – кормить больше не будет, значит, не будет. Да и правда нехорошо – мама работает с утра до вечера, а я уже третий месяц сижу дома, играю на пианино, отрывки учу, стихи декламирую.

Я сидела на лоджии, внимательно изучала названия и репертуар новых театров, и мне всё как-то не нравилось. Ну кого я буду играть в «Ричарде III»? Королеву Англии? А кого в «Трех поросятах»? Самого глупого поросенка, который построил дом из веточек и радовался? А в пьесе абсурда «Носорог»? Носорога? С моим-то фамильным носом, который так прекрасно выглядит в фас…

Мне стало грустно, я свернула газету и тут увидела в самом конце афиши московских театров-студий мелкими-мелкими буквами набранный репертуар: «Река с быстрым течением», «Визит Вийона», «По темным аллеям памяти». Мне понравились названия спектаклей, все так красиво, романтично, неглупо, в таких пьесах точно найдутся для меня подходящие роли. Выбор был сделан.

Назывался театр непонятно: Московский драматический театр «Экзерсис», иными словами, театр «Упражнение». Но меня это уже не смущало. «Экзерсис» так «Экзерсис». Наверняка там люди упражняются в прекрасном. Уж очень интересный у них репертуар – мой! Я человек начитанный, думающий, совсем с ума не сошла, зря мама так считает. В театре же – в хорошем – говорят о высоком, о вечном… Как раз о том, о чем я постоянно думаю. Почему мы такие, зачем живем, что такое любовь, что делать, когда она уходит или никак не приходит. Время идет, а ее все нет и нет. Вот как у меня.

Я вышла из метро на другом конце Москвы и остановилась перед огромным, современным зданием ДК.

Был теплый безветренный июньский вечер. Сверкающий дворец культуры с гордой вывеской на втором этаже (я очень обрадовалась, что театр не в подвале) – «Московский театр “Экзерсис”» – показался мне символом моей новой жизни.

Я достала зеркальце, убедилась, что выгляжу нормально, толкнула высокую стеклянную дверь. И оказалась в небольшом, совершенно пустом фойе. Из-за двери, ведущей в зрительный зал, раздавались голоса.

Когда открылась дверь и из зала стали выходить актеры, я сразу обратила внимание только на одного, не слишком высокого, темноволосого человека, мельком взглянувшего на меня. Не знаю, почему обратила. На кого-то он был похож, что ли. На Аль Пачино, или на Челентано, или на обоих вместе…

– Вы к кому, девушка? – спросила меня хрипловатым голосом изящная женщина с седой стрижкой каре.

Я ответила не сразу, чувствуя на себе заинтересованные взгляды остальных актеров.

С каждой секундой мне там нравилось все больше и больше. Кроме седовласой дамы я увидела только одну актрису, некрасивую, невысокую, с унылым крупным носом и редкими светлыми волосами. Остальные были мужчины. Среди актеров не оказалось ни лохматых, ни волосатых, ни грязных, которыми меня всегда пугала мама, отговаривая идти «в эту богему». Обычно одетые, нормальные, чистые на вид, веселые люди.

Молодая актриса с унылым носом покопалась в большой мягкой сумке, достала… настоящую папиросу и закурила прямо в фойе, громко смеясь и при этом неожиданно грустно поглядывая на меня огромными, чуть навыкате светлыми глазами.

– Тася, выйди, пожалуйста, на лестницу, – сказала ей седовласая. – И зачем ты такие крепкие и вонючие сигареты куришь!

Из зала появился еще один человек, и по сразу подтянувшимся актерам я поняла, что это и есть режиссер. Он быстро взглянул на меня и хотел пройти дальше, в кабинет, но седовласая женщина остановила его:

– Марат, к тебе девушка.

Тот замер на полпути, как-то странно повернул одну только голову, стоя ко мне спиной, в этой же неудобной позе еще раз скользнул по мне взглядом и кивнул:

– Хорошо. Пройдемте в кабинет.

В кабинете сидел симпатичный темноволосый человек, похожий на итальянца, тот самый, на которого я обратила внимание, и, склонившись над столом, считал в столбик.

– Присаживайтесь. – Марат пододвинул мне стул и сам расположился напротив.

«Итальянец» от бумажек не отрывался, лишь пару раз весело взглянул на меня, на мои ноги… Я положила руки на колени, потом одернула и без того не слишком короткую юбку. Честно просидев пять лет на лекциях и в библиотеке, я ничего не знала о неотразимой силе длинной стройной женской ноги, так же как мало знала и о себе, и о жизни вообще. Я не кутила, не гуляла, как положено в студенческие годы, студенческая вольница прошла мимо меня. Учиться мне было скучно, но я училась и училась. Как реагировать сейчас на такие откровенные взгляды, я не знала.

– Что вы закончили? – спросил меня Марат.

– Я… Может, я вам что-нибудь почитаю или спою? – ответила я. Жаль, что он начал с вопроса об образовании. Ну да, нет у меня театрального образования… Я не знала тогда главного секрета этого театра, узнала гораздо позже.

«Итальянец» бросил считать, подперся кулаками и лукаво проговорил:

– Лучше станцуйте.

– Здесь? – растерялась я. Кабинет маленький. Я бы могла, конечно, что-то станцевать, если бы включили музыку, сымпровизировать, – что делать, раз решила идти в актрисы, надо себя преодолевать… Но я бы врезалась в них или в стол – места совсем не было!

Режиссер почему-то вздохнул и молча покачал головой. Я отнесла это не к себе – к замечанию «итальянца». Мне и без него было как-то не по себе! Я же первый раз пришла устраиваться на работу в театр, ничего не зная, ничего не умея…

– Очки наденьте, – неожиданно сказал «итальянец». – Уверенней будете себя чувствовать.

Я совсем оторопела. Очки действительно лежали у меня в сумке, но я их надевала только в случае крайней необходимости – чтобы не проехать станцию, например, или вечером, в темноте, или же дома, когда меня никто не видел. Неужели так заметно, что я близорука?

– Так, все, Никита Арсентьевич, пойдите-ка прогуляйтесь пока, – незло сказал Марат.

«Итальянец» легко кивнул, взял какие-то листочки, не торопясь вышел из кабинета. В дверях он чуть задержался, быстро засунул в рот палец и неожиданно раздалось «чпок!», как будто хлопнула пробка от шампанского. «Итальянец» насмешливо обернулся на меня, словно это я валяю дурака, и невозмутимо прикрыл за собой дверь.

«Ну вот, начинается, – подумала я. – Может, мама была права? Издевки, кривлянье… балаган… Пришла!»

– А почему вы наш театр выбрали? – спросил Марат, внимательно меня разглядывая. Манера у него была довольно необычная, к ней надо было привыкнуть: он смотрел исподлобья, низко склонив голову, темными азиатскими глазами прочно зацепляясь за тебя и не отпуская, глазами, в которых гаснет свет и не видно зрачка. – И что вы все-таки закончили?

– Закончила я московский университет, а пришла, потому что мне понравился ваш репертуар.

– Вы смотрели что-нибудь у нас?

– Нет. Но я прочитала названия спектаклей в газете…

Марат без улыбки кивнул:

– А какое название вам понравилось больше всего?

– «Река… Река с быстрым течением», – ответила я, ожидая вежливого отказа, с объяснением в духе моей мамы, что каждый должен заниматься своим делом.

А как быть, если дело, которое записано у меня в дипломе, я выбрала в шестнадцать лет и сдуру? Точнее, даже не выбрала, а… Как-то так получилось. Ходила в десятом классе кругами вокруг театральных институтов, даже записалась на прослушивание в школу-студию МХАТ… Когда никого не было дома, разучивала отрывки для показа, читала перед зеркалом, как положено… Точнее, как не положено, но я это узнала лишь спустя десять лет.

Проза – отрывок из предсмертной записки японского писателя Акутагава Рюноске, он ее написал перед тем, как сделать харакири: «Жизнь в этот последний миг кажется мне такой прекрасной…» Еще отрывок из Лермонтова, из главы «Фаталист», самой загадочной главы «Героя нашего времени»: «Я возвращался домой пустыми переулками станицы…» Печорин возвращался домой ночью, смотрел на звездное небо и размышлял о том, есть ли кто в огромном холодном космосе, кому мы нужны, – или никого нет, и мы одиноки и потеряны, крохотные, слабые песчинки… Благодаря Лермонтову я всю жизнь об этом думаю.

Поэзия – я выбрала отчаянное стихотворение Цветаевой. «Как живется вам с другою – проще ведь? Удар весла, линией береговою скоро ль память отошла Обо мне – плавучем острове – По небу, не по водам…» Я все же прочитала это стихотворение на вступительном экзамене, только несколько лет спустя, уже закончив МГУ и два года проработав в «Экзерсисе». И тогда меня, уже довольно взрослую девушку, спросил народный артист, сидевший в комиссии:

– А вы можете прочесть еще раз и… как-то связать это со своими переживаниями? Ведь у вас уже были такие переживания, я надеюсь?

Представляю, что бы меня спросили в шестнадцать лет… А может быть, ничего бы и не спросили. Посмеялись бы над гендерной путаницей в моей голове и явной женской неразвитостью и взяли бы, красивую, высокую, шестнадцатилетнюю, учиться. Но я тогда, в десятом классе, постояла-постояла под дверью школы-студии МХАТ, послушала, как кто-то лает и лает, а другой то и дело вскрикивает: «А!», и опять: «А!», и еще раз, точно так же: «А!», а тот, кто лаял, все лает – до хрипоты, до изнеможения, – и ушла. Не потому что не хотела лаять и вскрикивать. Просто испугалась, не решилась, не была в себе уверена. Я смело пела и читала стихи только дома, когда меня никто не слышал, даже мама.

Но это было давно. Теперь я была готова и стихи читать, и прозу. Я давно поняла, что читать надо от имени женщины, точно не от имени японского самурая. И петь тоже.

– Ну-с, – сказал Марат. – Знаете что-то наизусть? Почитаете? Пойдемте в зал.

На деревянных ногах я прошла с ним в зал, с нами потянулись и несколько актеров, разговаривавших в фойе. А что делать? Ведь я хочу быть артисткой. Придется как-то терпеть…

Я вышла на маленькую сцену, кто-то включил софит, и я перестала видеть людей, рассевшихся на десяти рядах зала. Я прочитала отрывок из деревенской прозы Федора Абрамова, даже пропела несколько строчек – героиня пела, стоя на берегу реки.

Поскольку меня никто не остановил, я прочитала и монолог из пьесы Чехова, с которым провалилась во все театральные, и «Скифов» Блока, которых мне посоветовал выучить к следующему году один бодрый дедушка из комиссии в ГИТИСе, все улыбавшийся и подмигивавший мне на прослушивании. «Да! Скифы мы! Да! Азиаты мы! С раскосыми и жадными очами!» – читала я, Марат смотрел на меня не мигая, кто-то в зале вздохнул, Марат молча, не оглядываясь, слегка поднял руку. В зале опять стало тихо.

Я прочла еще и Цветаеву, как раз выучила новое стихотворение. «Кабы нас с тобой да судьба свела…» Я увидела, что в дверях зала стоит «итальянец» и, скрестив руки на груди, тоже слушает, как я читаю.

Мне неожиданно очень понравилось стоять на сцене. Волнение прошло, никто надо мной не смеялся. Сцена была маленькая, уютная, волшебная, с темно-серыми стенами, обитыми мягкой войлочной тканью. За плотными шторами по одной стене зала проглядывались высокие окна, они были открыты, воздух был свежий, я слышала, как поют птицы в парке, начинающемся сразу от ДК, и от этого вообще стало приятно и легко на душе.

– Хорошо, спасибо, – коротко сказал Марат, вставая. – Оставьте свой телефон.

– У меня нет телефона, – растерялась я. – Мы живем в новом районе.

– Тогда сами позвоните. Завтра, скажем… после трех.

Я ушла окрыленная. Он сказал «хорошо», «позвоните»! Не то что «Спасибо, вы свободны!»

Мои ощущения оказались верными. На следующий день я снова ехала на другой конец Москвы, уже с трудовой книжкой, в которой до этого успели появиться записи о моей недолгой работе в качестве переводчика. Я ведь не весь год сидела дома, я три месяца работала в «Интуристе» и еще четыре училась там на курсах повышения квалификации. И ушла, не потому что хотела бездельничать, а потому что поняла – сейчас или никогда.

И вот – меня взяли в театр! Несмотря на то что у меня нет образования! Послушали, посмотрели на меня и взяли! Кем? Артисткой! Никаким не билетером и не уборщицей! Настоящей артисткой!

Мне и в голову не могло прийти, что ни сумрачный Марат, ни «итальянец» Никита Арсентьевич, ни седовласая женщина с мужским голосом и тонюсенькими щиколотками, оказавшаяся женой Марата, – тоже не учились! То есть все они где-то когда-то учились, но совсем по другой специальности, не по актерской или режиссерской. Я это выяснила позже, постепенно, подружившись с Тасей, которая работала в театре уже почти год и знала всё про всех.

Тася-то как раз училась, и не где-нибудь, а у самого Олега Табакова! И не с кем-нибудь, а со звездами, про которых она знала всё. Всё вообще. И готова была рассказывать часами. Правда, училась она в школе-студии только год, потом ее Табаков отчислил… Но не бросил. Устроил работать в кукольный театр и учиться где-то на заочном. У актеров тоже есть заочное обучение.

Тася все роли играла, как будто водила кукол. Лицо у нее было при этом смешное, говорила она, как большая трогательная кукла и так же и двигалась – неловко и забавно. Но актрис в театре не было – я, жена Марата да Тася, поэтому Тасе доставались главные роли – и красавиц, и страстных возлюбленных. Жена Марата играла более взрослых красавиц, а я – все остальное. Однажды мне дали даже главную роль, но быстро отобрали.

* * *

…Я аккуратно открыла входную дверь. Ключ провернулся сразу. Я нашла его случайно, когда как-то полезла в шкаф в прихожей за отверткой. Я хотела подкрутить отошедшую от стены розетку, потому что сам он всегда с ужасом смотрел даже на перегоревшую лампочку и признавался:

– Ну не люблю я этого. Не умею.

Я тоже не специалист по электрике, но лампочку заменить могу и в стену гвоздик вбить, если надо.

Я тихо затворила входную дверь и слегка надавила на вторую. Я надеялась, что он поленился ее запереть.

Вторая дверь действительно была не заперта. Я вошла и, стараясь не врезаться во что-нибудь в потемках или не споткнуться о его ботинки, подошла к большой комнате, где он обычно спал.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Я стала различать очертания широко разложенного дивана и спящую фигуру на нем.

Он спал, подложив обе руки под правую щеку, трогательно и беззащитно.

Под ногой у меня что-то зашуршало. Наверно, это он перед сном просматривал какие-нибудь финансовые отчеты и оставил их на полу.

Мне было совсем не страшно. Я даже не думала, что смогу так сосредоточенно и холодно выполнять весь тот безумный план, который зрел у меня в голове столько длинных бессонных ночей подряд… Я подошла ближе к дивану, и тут он вздохнул и стал переворачиваться на другой бок. Обычно в такие моменты он открывает на секунду глаза и, если его что-нибудь спросить, может ответить вполне членораздельно.

Не знаю, открыл ли он глаза. Даже привыкнув к темноте, я все равно плохо видела. Почему я стала плохо видеть в темноте? Какая разница! Ведь на самом деле я давно умерла. Только никто этого не заметил.

В его наглухо зашторенную квартиру – все три окна с плотными, тяжелыми, темными шторами – ни ночью, ни самым солнечным днем с улицы никогда не пробивался ни единый лучик света. А в ту ночь луна была огромная, мерцающая холодным желтым светом. Плохая ночь для разбойников и хорошая для ведьм. Ведьмы веселятся в полнолуние. При чем тут я, крещеная христианка, я ведь никакая не ведьма. Я или – бывшая я…

Я подошла совсем близко и присела. Я ничего не чувствовала в тот момент. Ничего – ни страха, ни ярости, ни жалости. Аккуратно, чтобы не задеть за подкладку куртки, я достала длинную заточенную отвертку. Я долго ее точила, три недели, чтобы она стала острой, как холодное оружие. Привыкла к ней. Сейчас я взяла ее обеими руками и примерилась. Попасть надо с первого раза.

Луна… Как ярко светит луна. Кто-то отдернул шторы? В доме есть еще кто-то?..

* * *

Тася, Марат, Агнесса Григорьевна – жена Марата и «итальянец» Никита Арсентьевич стали каждый по отдельности меня опекать. И в силу своих возможностей учить, что такое театр, как надо искренне жить на сцене и умело притворяться в реальности, где просто не проживешь по тем законам, о которых написаны тома литературы и драматургии. Все наоборот: играй, но искренне, живи – и никому не показывай, что ты чувствуешь на самом деле. Почему? Съедят. Эти веселые, задорные, активные творческие люди – съедят, с потрохами. Учись быть как они. Всё настоящее – только на сцену. Жизнь – это антракт. Главное – там, на сцене.

Я слушала и верила. Все это было внове, после душных, темных залов библиотеки и бесконечных лекций по истории и литературе для меня открылась дверь в новую, нереальную жизнь. Я ведь знала! Я не зря сюда так рвалась! Даже мама смирилась. В театре платили деньги, два раза в месяц, нормально платили – аванс-получка, я одевалась, как прежде, в балахоны и лохмотья не вырядилась, волосы причесывала аккуратно, курить не стала, ночевала дома, – мама немного успокоилась. И в богеме тоже бывают нормальные люди, решила мама. А уж я так просто была на седьмом небе от счастья.

Год пролетел незаметно, почти год. Я успела сыграть тетушку гномов в сказке, женщину-авиатора в малоизвестной пьесе Булгакова, погибающую через полминуты своего появления на сцене, врача, рассуждающего о жизни и смерти в той самой пьесе, название которой стало определяющим при выборе театра – «Река с быстрым течением». Река эта и правда с быстрым течением, и как весело и увлекательно плыть, когда тебе осенью исполняется целых двадцать три года! К своему дню рождения я сделала себе потрясающий подарок. Было это так. Точнее, так начиналось.

Мы ехали на гастроли в далекий город Орск. Я никогда в жизни не представляла себе, что «ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету» – с кофрами, полными костюмов, реквизита, ничего нет лучше, чем приехать в незнакомый город, прийти в театр, расположиться в гримерке, репетировать на большой, неизвестной тебе сцене, где пахнет пылью, старой мебелью, гримом, еще чем-то волнительным и приятным, бегать по запутанным коридорам, полутемным лестницам, ходить по улочкам нового города, вглядываясь в лица – ведь кто-то из спешащих навстречу людей купил билеты на вечерний спектакль… И главное, со страшным волнением ждать вечера, когда откроется занавес… И ты в который раз произнесешь те же самые слова, и все будет так же и по-другому, каждый раз – по другому…

Добирались мы в Орск долго, почти двое суток. Мне дали билеты в одно купе с Тасей. В купе ехали не все – мы с Тасей, Агнесса с Маратом да художница со своим сыном, которого она взяла на гастроли. В купейном вагоне было много пустых мест, и мы ехали по двое, как будто в спальном, в люксе. Я даже немножко жалела, что все остальные – актеры, монтировщики, осветители, костюмеры ехали в плацкарте. И Никита Арсентьевич с ними как главный. Там было веселее. Но и здесь Тася не давала мне скучать.

Она рассказала все самые страшные тайны, которые не успела поведать за год. Об Агнессе – оказывается, та на много лет старше Марата и раньше работала во дворце культуры администратором. Потом познакомилась с Маратом и стала актрисой. А Марат, хоть и без образования, помогал снимать дипломный фильм самому… Костину! Я толком не знала, кто такой Костин, Тася мне объяснила. Внук такого известного человека, просто фамилию себе придумал другую, автор нереально известной песни!.. «В мире, где ветрам покоя нет…» Так вот Марат с ним дружит… И диплом за него снимал… Поэтому у нас такие связи, у нашего театра, поэтому нам дали статус государственного, одним из первых… Еще Тася досказала мне секреты «Табакерки», те, что раньше не рассказывала. Мне казалось, что половину она придумывает на ходу, но все равно было интересно.

– Почему ты не поступаешь? – спросила меня Тася. – Ты красивая, тебя возьмут.

– Не взяли уже! – вздохнула я и поделилась наконец, своей несколько стыдной историей – про то, как меня вообще нигде не взяли.

Про веселого дедушку, посоветовавшего мне выучить «Скифов» к следующей весне, про то, как я приходила в школу-студию МХАТ дважды, и во второй раз меня узнал педагог, а я сказала, что я – это не я, а моя сестра. И что одной сестре – двадцать два, а второй – шестнадцать. И в паспорте подрисовала вместо тройки восьмерку. И паспорт пришлось потом менять, я его разрисовала и в милиции объяснила – малыш-племянник постарался…

– Это ты всё правильно говоришь! – обычной своей присказкой ответила мне Тася. – Слушай, Катька, ты не переживай. Найдется преподаватель, которому ты понравишься. Так всегда бывает. Вот, например, Осовицкая… Она любит таких, как ты. Высокая, гордая с виду… Ты петь умеешь ведь?

– Ну да.

– Вот. И петь умеешь. А казачьи песни знаешь?

– Что-то знаю. Только я тихо пою.

– А ты громко пой. И выучи, знаешь, что… Выучи монолог Медеи!

– Еврипида?

– Еврипида, кажется, да. Когда она детей своих съела. Тебе подойдет.

Я с ужасом посмотрела на Тасю.

– Детей съела? Ну, то есть я историю Медеи знаю, но почему мне это подойдет?..

– Да ты не обращай внимания! – засмеялась Тася. – Никто не думает про этих детей. Просто классный материал, для темпераментной брюнетки. Р-раз, как выйдешь, как заговоришь контральто… Это низким голосом надо читать, как можно ниже… Вот тут… м-м-м… – Тася низко замычала, стуча себя ладонью по груди.

– Я вообще-то в душе маленькая блондинка, – вздохнула я.

– Так никто об этом не знает! Какая ты блондинка, ты что! Тебе надо что-то революционное…

– Жанну д’Арк?

Я зря об этом спросила. Пьесу Ануя про отважную юную француженку как раз поставили в театре-студии Табакова, откуда выгнали Тасю, и играла Жанну д’Арк именно ее подружка, которую я случайно тоже знала с детства – жили на одной улице, учились в одной музыкальной школе. Мы обе тогда не думали с Тасей, что через два года и нашу общую приятельницу из «Табакерки» выгонят и она придет к нам в театр! И будет наравне с нами, чуть лучше – у меня роль отнимут и ей отдадут. Но мы этого знать не могли. Тася расстроилась, вспомнив про свои неудачи, замолчала. Потом сходила в тамбур покурить, вернулась повеселевшая, стукнула меня по спине, плюхнулась на сиденье, завернулась в свой огромный оранжевый палантин с мохнатыми фиолетовыми кистями, приставила кисточки вместо усов и сказала голосом старого аксакала:

– И басню нада, дэвушка, толька сымешную. Шыто ты будешь читать, какую басыню, э?

– Я выучила басню Михалкова, про иностранцев… Там как будто разные акценты… эстонский… еще какой-то…

– Ну, давай прочитай, – проговорила Тася уже своим голосом. – Смелее, не тушуйся, все свои.

Я прочитала.

– Не, не пойдет! Не смешно. Другое учи.

– Все одно и то же читают…

– И что? Вот преподаватели и ждут, чтобы кто-то рассмешил их чем-то до боли знакомом. Классику какую-нибудь возьми, сто раз читанную, и по-своему прочитай. «Мартышку и очки», «Слон и Моську»… Такое что-то.

Тася даже не знала, как она была права и как все вовремя мне подсказала. После замечательных, оглушительных гастролей в Орске (лично для меня оглушительных – огромный зал старого драматического театра, спектакль за спектаклем, весь город обклеен нашими афишами, мне один раз подарили цветы, детский спектакль сыграли больше десяти раз, и дети всегда смеялись, когда моя тетушка гномов пускалась в пляс… Вот это жизнь!) нас отпустили отдохнуть на месяц.

В отпуске я выучила басню «Стрекоза и муравей», монолог Медеи и вспомнила свое любимое стихотворение Цветаевой, которое учила еще в десятом классе, «Как живется вам с другою…» В стихотворении мне нравилась романтическая боль, грусть и резкие перепады строк – как будто упала, встала, снова упала и снова встала и – полетела, полетела… Цветаева знала тайны женской души и умела про них писать, не раскрывая их до конца.

На сей раз я пошла только в Щепкинское, где – вот бывает же так! – набирала в этом году именно Осовицкая, про которую вдруг вспомнила Тася, когда мы ехали в Орск. Алевтина Осовицкая, народная артистка, одна из самых красивых актрис нашей большой страны.

Не знаю почему, но я поверила Тасе. Так убедительно она качала своим крупным мягким носом, с таким знанием жизни и театра выбирала мне репертуар… Песню я, правда, выучила не казацкую, а русскую северную, свадебную, тридцать два куплета «По сеням-сеня-ам…» – тоскливую, красивейшую, протяжную, с брошенным на верхней высокой-высокой ноте криком или стоном – как выйдет, как споется. Веселья там никакого, но красота, сила, отчаяние – этого в наших древних свадебных песнях не занимать. В двадцать три года я не задумывалась – почему, просто пела, как слышала.

Когда я пришла в щепкинский дворик и встала среди абитуриентов, я даже растерялась. Такого количества красивых девушек вместе я не видела никогда. Не знаю, почему их было так много, может быть, потому что к красивейшей Осовицкой, игравшей когда-то казачку в знаменитом фильме, ехали ставропольские да терские казачки – статные, тонкие, с бровями, с яркими глазами, белозубыми улыбками, волосами до пояса… Я среди них потерялась, несмотря на заверения Таси, что Осовицкой я понравлюсь.

Я терпеливо ждала своей очереди, боялась, ни с кем не болтала, повторяла слова. Поработав год в театре, я знала, как можно забыть половину из четырех слов, которые ты должна произнести сегодня на сцене. «А вы…?» – а что дальше, не помню, темнота, у меня так было как раз в Орске, когда мы целую ночь с Тасей не спали, гоняли клопов в старых продавленных матрасах гостиницы.

Никита Арсентьевич приходил к нам в номер, ругал нас, издевался, не верил, что нас покусали клопы, а мы хохотали, плакали, показывали кровавые точки на стенах и матрасах. Особенно хохотала Тася, ей нравился Никита Арсентьевич, и, как мне казалось, она временами задерживалась в его номере слишком долго, почти до рассвета. Но при людях он к ней никак не выказывал особого отношения, даже ругал и сердился больше, чем на других. Никита Арсентьевич был директором нашего маленького театра. Актером и директором, и главным бухгалтером, по совместительству.

Сейчас я стояла во дворике, смотрела на памятник Михаилу Семеновичу Щепкину и понимала: нет, никогда мне не поступить. Это я рядом с Тасей и Агнессой – красотка. А рядом с этими казачками…

Когда меня вызвали, ближе к вечеру, я уже устала волноваться. Думала – прочитаю как прочитаю. Работа у меня есть – не в библиотеке, не в Интуристе – в театре, настоящем! Я ведь уже работаю актрисой. И дальше буду работать. У меня уже есть три роли, в новом сезоне обещали еще. Так что поступлю – не поступлю, жизнь от этого не перевернется. Но я не поступлю, нет шансов.

– Что будете читать? – доброжелательно улыбаясь, спросил высокий брюнет в комиссии.

И я ахнула. Ничего себе! Я же его знаю! Это же народный артист, знаменитый, играл в таких фильмах… Американского шпиона, отважного мушкетера, еще кого-то… Я же его в детстве в спектаклях Малого театра ненавидела… Он везде играл, а я его везде ненавидела! Такой большой нос, тонкие губы, сам крупный… На папу моего чем-то похож. Может, поэтому ненавидела. С папой все было сложно, с красивым, умным, талантливым, ослепительным папой. И те мужчины, которые походили на него, вызывали любопытство и… острую неприязнь.

Но сейчас этот актер показался мне даже милым и симпатичным. Я вспомнила фамилию. Володуев, да, Алексей Володуев. Здорово. А где же Осовицкая? Ну как где – в центре! В самом центре! Красивая до невозможности, в огромном русском платке, наброшенном на открытое платье, да с веером – погода жаркая была, почти ненакрашенная, но нереально красивая…

Я как завороженная рассматривала мэтров. Еще двое, но я их не знаю. Пожилая приятная дама и веселый, как мне показалось, мужчина средних лет, ближе к старости – с точки зрения моих двадцати трех.

– Будете читать? – засмеялся Волобуев. – Или как?

– Да, да, извините, – спохватилась я.

Я быстро проверила кармашек юбки – зеркальце здесь, все хорошо. Оно мне было нужно для образа стрекозы.

– «Попрыгунья… – Я выставила вперед одно плечо, как у меня и было задумано, слегка стянула с него бледно-голубую блузку без ворота. – Стрекоза!..» – Тряхнула я распущенными волосами. Ну и что, что я не казачка. У меня тоже волосы пышные, длинные, блестящие – специально десять дней не мыла, чтобы ярче чистые блестели, способ такой есть индийский.

Кто-то из студентов, из любопытства пришедших поглядеть на вновь поступающих, засмеялся. Волобуев тоже фыркнул и переглянулся с Осовицкой. Та вполне доброжелательно смотрела на меня.

– «Лето красное – пропела. Оглянуться? Не успела!» – так же, в своем собственном рисунке, продолжила я и быстро достала зеркальце из кармашка юбки.

Взглянула на себя, на край лба, где неумолимо вдруг стали расти коротенькие серебряные волосы, на морщинки на лбу, у глаз, у рта, ужас, откуда все это, когда, я ничего не замечала, еще вчера этого не было…

– «Как… зима… глядит в глаза… Помертвело… чисто поле… – Мои ясные глаза, мои пышные волосы, моя гладкая кожа – где все это? – Нет уж дней тех ясных боле, где под каждым ей…» – Как же мне неудобно это было произносить, какой же все-таки Крылов безобразник был!

Я осторожно взглянула на Волобуева – ведь он не подумает, что я это действительно про себя говорю?

– «…под каждым ей… кустом! Был готов и стол, и дом… Все! Прошло! Зимой холодной… нужда, голод настает…» – договорила я басню до конца под общий смех студентов и комиссии и все-таки решилась показать в последней строчке такого неприличного, такого сластолюбивого, такого жадного до чужой, пусть слегка увядшей, но готовой на все молодости, обрюзгшего муравья:

– «Так поди же! – звал мой муравей стрекозу к себе, в свои липкие объятья: – Попляши!»

– Молодец, – сказал мне Волобуев. – Точка оригинальная у вас очень.

– Кто ставил? – спросил четвертый педагог, сильно покраснев за то время, что я читала басню. Рыжеватый с сединой, краснеет по поводу и без, быстро отметила я.

– Точку? – удивилась я.

– Басню – кто вам ставил?

– Никто, – пожала я плечами.

– А всё же? – продолжал настаивать рыжеватый.

– Да никто, я сама.

– Молодец, – опять кивнул Волобуев.

– А кто вы по профессии? Образование уже есть? – допытывался рыжеватый.

– Есть, – тяжело вздохнула я. – Я закончила истфак МГУ и знаю много языков.

– Переводчица? – чему-то очень обрадовался рыжеватый.

– Да нет, почему. Я в театре работаю.

– Как называется театр? – не успокаивался рыжий. Все ясно, я ему не нравлюсь, сильно не нравлюсь.

– «Экзерсис», – негромко сказала я.

– Ка-ак?

– Леонид Иосифович… – посмотрела на него Осовицкая и слегка покачала головой.

– Московский драматический театр «Экзерсис», – повторила я.

– Что еще прочтете? – мирно спросил Волобуев. Приятный все-таки дядька. Почему он мне не нравился в детстве?

– Медею! – ответила я и побыстрее начала: – «О, низкий, о ничтожный, не знаю, как выразить сильнее языком, что ты не муж, не воин, хуже, злее…»

Я читала яростный, полный ненависти монолог Волобуеву, хотя он мне и был симпатичен, но читать Осовицкой я не решалась – все-таки монолог обращен к мужу, изменнику Ясону, из-за которого Медее и пришлось убить своих несчастных детей, а читать рыжему Леонид Иосифовичу, который так меня невзлюбил, я, уже достаточно опытная актриса, не стала. Ничего нет приятного в том, если на тебя смотрят с раздражением или насмешкой.

Волобуев же благосклонно кивал, даже слегка отстукивал в такт тяжелой, волнообразной поэтической строке Еврипида. Я читала, как мне и советовала Тася, низким голосом, как только могла. Зачем это было нужно, я не знала, но Тасе доверяла – сама играть она не слишком умела, но, проработав несколько лет в кукольном театре, про голоса знала все и умела говорить за любого: и за Бабу-Ягу, и за белочек-зайчиков, и за мужчин, и за женщин.

– А лирика есть? – спросила Осовицкая. – Что-нибудь женское.

– Да, свадебная песня, – кивнула я.

– Нет, подожди! – засмеялся Волобуев. – До песен мы пока еще не дошли…

Я знала, слишком хорошо знала – петь просят только тех, кто очень понравился, кого хотят взять.

– «Как живется вам с другою…» – завела я Цветаеву.

И вот тут-то Волобуев и попросил:

– Подожди, пожалуйста, давай сначала, и с личным отношением. Ведь у тебя… у вас уже были наверняка личные переживания?

Я посмотрела в добрые веселые глаза народного артиста. Ну как скажешь при всех, что у меня вообще никаких переживаний еще не было? Вот так сложилась жизнь. Нет, не было любви, не было романов, не было встреч. Влюбленностей – завались, я постоянно влюблялась, с трех лет. Но если нет отношений, то и сильных переживаний не может быть. Так, мечты, вздохи да сплошные разочарования…

Я попыталась прочесть еще раз.

– Ладно! – махнул рукой Волобуев. – Ну что, Алевтина Семеновна, будем песню свадебную слушать? Пусть споет нам абитуриентка… м-м-м… – он посмотрел в свои листочки, – Кудряшова?

Осовицкая благосклонно кивнула, и я побыстрее запела, пока не сказал что-нибудь рыжеватый, который все рвался вставить свое слово.

– По сеням-сеня-ам…

Я пою хорошо, только тихо, но Тася научила меня за год петь по-народному. Ничего другого, кроме этой свадебной песни, у меня так громко не получалось. А это получилось – Тася билась-билась со мной и как-то сказала: «А ты представь, что ты… кукла». – «В смысле?» – удивилась я. «Ну представь – большая, толстая…» – «Тася, давай только не толстая…» – «Нет, толстая, с пшеничной косой, румяная… Глаза закрой, вот, а теперь пой – широко, громко, чтобы Сеня на той стороне речки тебя услышал, за которого тебя не отдали… Только ты не девушка, не играй ничего… Ты – кукла, большая, мягкая, несчастная…» И я запела, Тася только успела уши закрыть. «Молодец! Всё, поешь, как оперная в сарафане! Так все песни теперь пой!»

Комиссия послушала куплетов пять, больше не стала. Леонид Иосифович все же напоследок слово вставил:

– А что вы переводчицей-то передумали быть?

Я совершенно не знала, что ответить, и только развела руками. Ну что мне ему сказать? Что я с детства хотела быть актрисой? Теперь бы я именно так и сказала. Что жизнь такая короткая, и не стоит заниматься тем, что тебе не мило. Но тогда такие простые слова давались мне с трудом. И я промолчала.

– Леонид Иосифович, миленький, закона нет! – обронила непонятную фразу четвертая преподавательница и улыбнулась мне.

В класс уже входил следующий человек, высокий красивый парень, все на него заинтересованно смотрели, забыв про меня.

Я вышла из кабинета.

– Ну что? Кто там? Как слушают? – обступили меня с вопросами.

Я махнула рукой.

– А что так долго? Это ты пела? Понравилась им?

Я пожала плечами и отошла. Нет, не понравилась. Кто меня тянул за язык? Сказала бы, что вообще образования нет, у них нигде не написано – просто фамилии. Теперь приклеено ко мне – «переводчица». Да, я знаю языки, но душа у меня к этому не лежит. Да я и не училась на переводчицу. Так, от скуки, от нечего делать все подряд языки изучала. И слух у меня абсолютный, произношение в любом языке – хоть в разведчики иди, как родное. Но я не хочу – ни в разведчики, ни в переводчики. Я в театре кого угодно готова играть. А ездить в автобусах, рассказывать иностранцам, в каком году были построены наши монастыри и церкви – нет, не хочу, неинтересно.

Через полчаса открылась дверь, и из класса, где было прослушивание, вышла девушка с листочком.

– На сегодня всё! – сказала она. – Кто не успел показаться, тот завтра пусть приходит, педагоги устали. Читаю, слушайте внимательно, один раз читаю, кто прошел на второй тур из всех десяток, так… Кондратьев, Алексеева, Степаненко, еще одна Алексеева, нет, это Алексеев…

Я все-таки слушала, кто прошел на второй тур, хотя была уверена, что стою зря.

– Филимчук, Кудряшова, Олейник…

– Я?!

Я прошла? А вдруг еще есть какая-то Кудряшова? Я протиснулась поближе к девушке, чтобы спросить, и тут открылась дверь, появились педагоги, я встретилась глазами с Волобуевым, он мне кивнул и… подмигнул, да, просто взял и подмигнул! Четвертая, пожилая педагог, тоже увидела меня и махнула мне рукой: «Подойди!» Я с трудом пробралась к ней, она внятно проговорила:

– Революционное! Найдите что-то революционное, призыв какой-нибудь, в огне, на баррикадах, поняла?

Я кивнула. Значит, это я. Я – прошла. Но впереди еще два тура – второй и самый главный, экзамен по мастерству, в большом зале, придет ректор… Но это для тех, кто сумеет пройти второй тур.

На втором туре через неделю меня неожиданно попросили опять прочитать лирику, а я ничего и не учила, искала революционное, с флагами, учила монолог Жанны д’Арк, стихи про Красную Армию, Демьяна Бедного, «Ветры враждебные веют над нами» да «Марсельезу» распевала…

Я снова завела:

– «Как живется вам с другою…»

Волобуев замахал руками:

– А еще что-то есть?

Я не то чтобы сосредоточилась, а просто как будто стеганула себя изнутри – идиотка, учила про революцию, но должна же я что-то знать…

– «Ты запрокидываешь голову, затем, что ты гордец и враль!» – сказала я неожиданно для самой себя. Нет, я не помню конец, я знаю только несколько строф. Но – что делать? Читаю то, что знаю, времени вспоминать другое у меня нет.

Волобуев довольно улыбнулся и откинулся на стуле.

– «Какого спутника веселого привел мне нынешний февраль…»

Я люблю Цветаеву, всегда любила и буду любить. Это женская душа, прекрасная, трепетная, мечущаяся, разорванная, вечная и после смерти – любящая.

– «Позвякивая карбованцами и медленно пуская дым…» – не торопясь, с удовольствием произносила я эти загадочные строчки.

Я никогда не читаю, для чего, когда, почему и кому написаны стихи. Не надо это знать! Ты чувствуешь в них то, что чувствуешь, это и передаешь. И тогда это правда – твоя и Марины Цветаевой, твоя – и великого Пушкина, твоя – и Мандельштама, Волошина, Ахматовой, Рождественского… Не надо, нельзя знать, о чем, о ком думал поэт. Думал – это думал, а писал – это писал. То, что я слышу, я читаю.

– «Чьи руки трепетные трогали твои ресницы, красота, когда, и как, и кем, и много ли – целованы твои уста – не спрашиваю, Дух мой алчущий…»

– Переборол сию мечту… – негромко договорил Волобуев хором со мной.

Рыжеватый цокнул языком, Осовицкая улыбнулась и погрозила Волобуеву пальцем, четвертая, пожилая, сказала: «Да!» – и стала качаться на стуле как школьница.

Я в нерешительности замолчала. Я теперь была уверена, что дочитаю до конца, я вспомнила все. Моя душа вспомнила. Это тоже одно из самых первых цветаевских стихотворений, которое я выучила еще в школе.

– Хорошо! Хватит! – махнул рукой Волобуев. – Да, Алевтина Семеновна? – наклонился он к Осовицкой и еще что-то тихо спросил. Та лишь кивнула. – Все, спасибо!

– А петь? – растерялась я.

– Не надо! – легко улыбнулся Волобуев.

Все. Это все. Это конец. Меня не приняли. Если петь не надо, больше ничего читать не надо…

– И Медею не надо? – убито спросила я. – Я еще «Марсельезу» могу спеть…

– До свидания! – сказал мне рыжеватый.

Я вышла из кабинета, прислонилась к стенке. Ну вот и все. Вот и свободна. Из дворика я не ушла. Сидела, смотрела на счастливых, несчастных, общительных, стеснительных… Какие же это все-таки странные люди – те, кто хотят стать артистами. Денег не будет, нет, не будет. У единиц только разве что. Остальные будут бедны. И неизвестны. Не могут все быть известными. А рвутся. Рассчитывают на славу? Или из-за чего рвутся? Вот я – из-за чего? На сцене я стесняюсь – почти всегда. Чем больше мне роль нравится, тем больше стесняюсь. Иногда бывает – вот как сегодня. Когда становится все равно, волнение проходит, и как будто попадаешь в какой-то поток, невидимый, волшебный. Похоже на влюбленность, очень похоже. Так же меркнет свет вокруг, так же ничего кроме этого сияющего потока нет. И странное волнующее чувство внутри. Забываешь о еде, не хочешь пить. Проходит боль, если что-то болело… Но так бывает не всегда.

Я хотела уже уходить – все понятно, я же слышала, как злорадно сказал рыжеватый «До свидания!» – не в том смысле, что он надеялся меня еще когда-нибудь увидеть. Ко мне подошла маленькая, смешная, некрасивая девушка или даже уже взрослая женщина.

– Ждешь? – спросила она. – Я – Алина, Аля. Прошла, как думаешь?

– Знаю, что нет, – вздохнула я.

– Уже знаешь? А я вот надеюсь, что прошла.

Я отчетливо услышала говор. Да, мне знаком такой говор. Я слышу все области – если когда-то слышала, то определю.

– Ты из Прикарпатья? – спросила я.

– Из Львова, – ответила мне Аля. – Как догадалась?

– Слышу, – опять вздохнула я. А она-то на что рассчитывает? Вокруг – все те же красотки. Их, правда, значительно меньше стало…

– Что смотришь? – улыбнулась Алина. – Какие девицы вокруг, да? Так не возьмет Осовицкая ни одну из них.

– Почему? – удивилась я.

– Во-первых, потому что есть мы, и мы талантливые, – она подмигнула мне. – А во-вторых, главная красавица на курсе должна быть сама Алевтина, а вовсе не они. Усекла?

– Да… – ответила я с сильным сомнением. Ну уж меня и ее точно не возьмут. Других не-красавиц – не знаю.

Из двери вышла та же самая девушка, секретарь приемной комиссии.

– Сюда подойдите! – закричала она слабым, непоставленным голосом, и кто-то из абитуриентов гаркнул: «Народ! Собрались!»

Девушка стала просматривать листочки и с каждого называть по одной лишь фамилии.

– Сколько человек на курсе? Сколько взяли? – заволновался кто-то. – Что, вообще никого не взяли?

– Сегодня пятерых только, – строго ответила ему девушка, – и не взяли, а на экзамен. Еще надо ректору показаться, всей приемной комиссии. Завтра еще сто пятьдесят человек слушать будут, едут и едут… Так…

Маленькая решительная Алина схватила меня за руку и просто подтащила ближе.

– Голованов… Савельев… Иващенко… Ковтун… Кудрянова, нет, Кудряшова.

– Да! – закричала Аля. – Да! – запрыгала и захохотала она. И встревоженно посмотрела на меня: – Что? А ты как?

– Я прошла… – ответила я, не веря своим ушам. – Прошла! Да! Я тоже прошла!

Вот тебе и «до свидания!»! Вот тебе и не попросили спеть!

Мы пошли с Алей гулять по Москве, из ближайшего автомата я позвонила маме – нам как раз месяц назад, после пяти лет неудобной жизни без телефона, его поставили. Мама обрадовалась. Она приняла мое решение, уже давно смирилась и была теперь за меня и за то, чтобы у меня в театре все получилось по максимуму.

– Я знала, дочка. Ты умница и красавица, – сказала мама.

– Мам, я с очень хорошей девушкой познакомилась, с Украины, – сказала я.

– Так приезжай с ней, я вас покормлю.

Но ехать к нам Аля постеснялась, приехала потом только, через два года, когда мы уже стали самыми лучшими подружками и когда столько воды утекло – отовсюду, изо всех щелей…

* * *

Из отпуска я вернулась в театр другим человеком. Я теперь – студентка Щепкинского! И меня приняла на свой курс сама Осовицкая, мне есть чем гордиться. Конечно, можно вылететь и в первый год, нас уже предупредили опытные люди – половина курса меняется к окончанию учебы. Но я не собиралась вылетать, я никогда и ниоткуда не вылетала, я отличница, ответственная, собранная, отчего бы мне вылететь с курса. Нет, я буду хорошо учиться.

– Ну что, как? – спросила меня Тася дня через два после нашего выхода на работу.

До того она о чем-то шепталась с монтировщиками, с которыми дружила, и всё переглядывалась с Никитой Арсентьевичем. Точнее, заглядывалась на него, а он хмыкал и то отворачивался, то начинал напевать что-нибудь неприличное. Наверно, я пропустила какие-то события, но теперь я была уже мыслями далеко.

– Все хорошо, – ответила я.

– Не поступила? Ничего, в следующем году поступишь.

– Почему не поступила? – засмеялась я. – Поступила.

– Куда, в кулёк?

Все, закончившие главные московские театральные вузы, а даже и не закончившие, поучившиеся у знаменитых мастеров, кичатся этим и снисходительно относятся к другим местам, где тоже учат «на артиста». Например, к институту культуры.

– Да нет, зачем в кулёк…

Тася задиралась, я видела, что есть какие-то личные причины, не относящиеся ко мне, поэтому никак не реагировала. Ну, тошно на душе у человека, глаза заплаканные, в руке бычок недокуренной сигареты – затушила, докурит в следующий перерыв, денег нет, счастья нет, поэтому и цепляется ко мне. Я же во многом благодаря ей и поступила в институт.

– А куда? – Тася взъерошила свои почти бесцветные брови, послюнявила палец и разгладила бровки в тонкую ниточку. – Я-а-а-а-а… – спела она арпеджио тоненьким голосом хрупкой ломкой куколки с огромными несчастными глазами.

– В Щепкинское, к Осовицкой.

– К Осови-и-цкой… Вот это да… Катька у нас теперь в Малом театре учится… А еще кто там преподавать будет?

– Еще Волобуев.

– Волобу-уев? Ух ты, красавец-мужчина… Держись к нему поближе…

Тася как будто не слишком обрадовалась, что я поступила. Хотя она всегда притворялась, играла свои собственные роли, без начала и конца, и трудно было понять, какая она настоящая и что она на самом деле думает. Она каждый день меняла то голос, то походку, то ходила расхристанная, нечесаная, то вдруг являлась утром на репетицию в длинном черном платье, то ковыляла на высоченных каблуках, обернутая с головы до ног в свой любимый цветастый оранжевый палантин.

– Сейчас, погоди, надо мне кое-кому пару ласковых сказать… – Тася подхватилась и пошла смешной походкой, как будто крадется большая и не очень ловкая лиса, за директором.

Тот обернулся, вопросительно на нее посмотрел, покачал головой. Она его что-то тихо спросила. Директор молча покрутил ей у виска и пошел дальше.

Тася постояла, покачалась с носка на пятку, вернулась ко мне и сказала:

– Туруру-туруру, потерялось кенгуру! Зайчики с лошадками, белки с медвежатками… – всхлипнула и стала копаться в сумке. – Черт, где моя замазка, вчера была…

Тася замазывала почерневший зуб «штрихом», белым корректором, и покрывала сверху бесцветным лаком.

Неприкаянная, растерянная, чудная Тася стала подругой Никиты Арсентьевича. Сомнений у меня теперь не было. Значит, тогда, на гастролях, все это мне не показалось, – Тася ведь несколько раз уходила перемолвиться с директором парой слов, а возвращалась уже под утро. Но она объясняла это разными удивительными причинами – застряла на площадке на другом этаже, ее там заперли, срочно искала аптеку, помогала кому-то… Я не вдавалась. Не хочет говорить – не надо.

Сейчас же, неделю понаблюдав их переглядки и таинственные исчезновения на пару часов, я была почти уверена – да, Тася стала встречаться с нашим директором и не просто встречаться – кажется, влюбилась в него. После встреч плачет, все рвется чем-то поделиться, но сама себя обрывает, начинает приговаривать кукольным голосом, рассказывая то сказочку, то четверостишие…

Никита Арсентьевич недавно женился. Когда мы уезжали в Орск, жена приходила на вокзал его провожать, невысокая, симпатичная, в огромных трогательных очках. Она сидела дома с маленьким ребенком и часто звонила Нике в театр. Ее тоже звали Таисия, как и нашу Тасю.

Когда ему говорили: «Тася твоя звонит», вторая Тася грустнела и опускала еще ниже свои покатые плечи. А Никита Арсентьевич, победоносно не глядя ни на кого, ловко прыгал через несколько ступенек, держа руки в карманах солдатских штанов-галифе, в которых он всегда репетировал. И очень музыкально напевал свои неприличные песенки.

Возвращаясь после разговора с законной Таисией, он обязательно цеплял каким-нибудь неожиданным словечком вторую, незаконную. Все, в том числе она, смеялись. А мне было стыдно за Никиту Арсентьевича и жалко Тасю, которая, изревевшись и накурившись крепких папирос до головокружения, поджидала потом как ни в чем не бывало директора в коридоре, и они опять вместе уходили куда-то во время перерыва. А потом приходили порознь.

Мне не нравился Никита Арсентьевич, активно не нравился. Меня раздражали своим обманчиво-печальным выражением его арамейские глаза, с опущенными внешними уголками. Глаза, правда, очень необычного цвета – темно-серого. Так мне сказала Тася, я старалась в глаза ему не смотреть. И никогда не называла его Никой, как звала Тася и многие в театре. Что за девчачье имя – Ника? Мне не нравилось его имя, раздражала ладная, правильная фигурка бывшего гимнаста, наглый, хрипловатый дискантик, слишком тонкие запястья смуглых маленьких рук, на которых не было обручального кольца. Меня задевал его показной атеизм и шутки, бесконечные шутки, в которые он ловко переводил любой серьезный разговор.

Я и не думала скрывать неприязнь к директору своего первого театра. Тем более меня удивило, когда Никита Арсентьевич подошел как-то ко мне в конце августа, когда я считала дни до начала учебного года в Щепкинском и приходила на репетиции в «Экзерсис» уже просто так, чтобы помечтать о своей будущей, настоящей жизни в настоящем театре.

После поступления я почувствовала себя уверенно. Меня выбрали из сотен абитуриентов, приняли в числе других восемнадцати счастливчиков! И кто принял! Народные артисты, лучшие, знаменитые, что-то, значит, во мне увидели. Ведь у меня ни знакомых, ни родственников в театре нет, папа – музыкант, но у папы своя жизнь, и моего стремления в театр он пока не понимает. Никто со мной не занимался, программу для поступления мне не готовил, как бы рыжеватый Леонид Иосифович не подкапывался ко мне. Значит, я имею право – и здесь, в нашем маленьком «Экзерсисе», работать. Не по милости Марата я здесь, а вполне даже по праву.

Я сидела за кулисами, ждала своей сцены и вполуха слушала Тасины причитанья о том, какой же подлец этот Ника.

– Ты представляешь!.. – сама себя заводила Тася. – Ой, пойдем, постоишь со мной, я покурю, а то нервов никаких не хватает. Катюшка, пошли, а?

Мы пошли на лестницу. Тася вытрясла всю свою сумку на подоконник и выловила в куче помад, ирисок и бумажек, исписанных ее неровным почерком, две разные сигареты.

– Смотри, а то давай? – Тася протянула мне менее мятую. – Не будешь? Ну и правильно. Ты вообще такая умная женщина, Катерина… – Мои рассказы о том, что я еще не совсем женщина, не произвели на нее никакого впечатления. – Ты будешь большим ученым! – Тася сделала большие грустные глаза, как у игрушечного зайца, и подвигала носом.

Я фыркнула:

– Тась, ты что говоришь? Сама мне посоветовала пойти в Щепкинское, прочитать Медею и не робеть перед народными артистами. Какой большой ученый? С чего вдруг?

Тася покорно кивнула:

– Ну, значит, большой артисткой. Ты красивая как сволочь и голос у тебя как труба иерихонская, возьмут тебя в академический театр потом твои народные, вот увидишь. Будешь там в платьях шикарных ходить… – Тася показала, как именно я буду ходить, прошлась вокруг себя, широко расставив руки и мечтательно заведя глаза. – А вот я… – она присела на корточки и яростно затянулась, – а я так тут и помру… в этом клубе… на краю света…

– Тася, ты что, так его любишь?

– Ко-го? – Моя подружка вполне искренне удивилась, и все равно это получилось у нее притворно. Но я уже привыкла к ее странной манере и почти не обращала внимания.

– Ну кого-кого – Нику, Никиту Арсентьевича.

– А-а-а… Нику… Да нет, я люблю машиниста… Даже двух… А Нику… Ты его со спины видела? Крепкий весь такой, аппетитный, просто хочется подойти, прижаться…

Дальше слушать в моем девичьем положении было бесполезно и противно, я махнула рукой и пошла обратно за кулисы. И сразу же натолкнулась на Нику, который с независимым видом стоял, оказывается, все это время совсем рядом с нами.

– Болтаете, девчонки? – игриво спросил меня директор и строго посмотрел на Тасю.

– Шпионите, мальчишки? – ответила я и обернулась к сопящей на полу Тасе. – Вставай, пошли.

– Пусть посидит, ей полезно, – усмехнулся Ника и взял меня под локоток. – А нам с вами надо кое о чем побеседовать.

– Тась, я тебе потом все расскажу, слово в слово, – громко сказала я подружке и пошла за Никой.

– Вы, Кудряшова, уходить, кажется, от нас собрались? – Ника не дал мне ответить и продолжил: – Собрались. Только вам это совсем не надо.

Я высвободила свой локоть и, наверно, в первый раз близко рассмотрела директора. Он, конечно, был хорош. Понятно, почему одна Таисия то и дело ревела, а вторая каждые полчаса названивала в театр. Смугловатое, точеное лицо, чистая кожа, небрежная мальчишеская стрижка густых темных волос с едва пробивающейся сединой на висках, жесткий подбородок, изогнутый в полуулыбке хищный рот… Я заставила отвести себя глаза от улыбающегося директора. Человек совсем не в моем вкусе.

– Что мне «не надо», Никита Арсентьевич? Учиться не надо? А кому надо? Вам? Или еще кому в вашем замечательном театре?

– Беситесь, Кудряшова? – улыбнулся Ника. – Беситесь. И правильно. Уходить не хочется.

– Мне…

Он перебил меня:

– А так и не надо никуда уходить. Я, как директор, предлагаю вам остаться у нас на разовых, учиться и работать одновременно. Согласны? Конечно, согласны. В октябре на гастроли поедем. Вы хотите поехать на гастроли, Кудряшова?

– Только если вы меня поселите в президентский люкс, Никита Арсентьевич.

– Да нет, Кудряшова, я поселю вас в свой номер.

За спиной раздался Тасин всхлип. Я понадеялась, она не слышала, что говорил ее ненаглядный друг.

– Так как? – Никита Арсентьевич ненароком опять взял меня за руку. – Согласны?

Я молча пожала плечами. Понятно, что он шутит. Но зачем? Чтобы я, как Тася, бегала за ним и преданно на него смотрела? Плакала и ждала? Что за ерунда.

Конечно, ни на какие гастроли я не поехала. Через две недели я пришла к Никите Арсентьевичу и попросила свою трудовую книжку.

– Точно? – спросил, улыбаясь, директор. Он достал из сейфа мою трудовую и держал ее в руках. – Не пожалеете? Не передумаете?

– Точнее не бывает, – ответила я. – Можно побыстрее? У меня еще сегодня занятие.

– Вечером? – удивился Никита Арсентьевич. – А я думал, вот подпишу вам трудовую, и пойдем в парк погуляем. Как, Кудряшова?

– У меня репетиция, извините, Никита Арсентьевич. Мы этюды делаем.

– На какую тему этюды?

– На тему… – Я взглянула на улыбающегося директора. Ну да, конечно, он очень симпатичный мужчина. С харизмой, оригинальный такой. Только зачем мне все это? И раньше не надо было, а теперь – тем более. – На тему зоопарка.

– А! Ну, тогда не смею задерживать. А вы там, извините, кем будете, в… зоопарке? – Никита Арсентьевич смеялся.

Ну и пусть смеется. Ему не понять, он в театральном не учился.

В одном этюде я была гордой ланью, в другом – кенгуру, но говорить этого Никите Арсентьевичу я не стала. Пожала плечами, улыбнулась и ушла. Я знала точно – я навсегда ухожу из этого милого театра на краю Москвы. Для меня это был край Москвы и совсем другой – не мой край. Заводской, индустриальный район, построенный на бывших канализационных полях. Он разросся, местами зазеленел, но… Я живу в самом лучшем районе Москвы на берегу реки, и теперь учусь в самом лучшем, лучшем из лучших театральных институтов, в самом сердце Москвы, в двух шагах от Красной площади, я учусь у народных артистов, добрых, щедрых, талантливых… Что мне теперь театр «Экзерсис»?

* * *

– Катька, у тебя во сколько репетиция заканчивается? Тебя ждать?

Моя подружка Аля стояла в большой белой шапке, завязанной под подбородком, и можно было спорить – ей не больше двадцати лет. У Али уже было театральное образование, среднее, и она приехала в Москву поступать, имея за плечами годы работы во Львовском ТЮЗе. Там она играла и играла девочек, а то и мальчиков – с ее забавной внешностью можно было играть кого угодно, только не взрослого человека.

У нас на курсе ей сразу во всех отрывках стали давать роли бабушек и нянюшек. Малый театр, Островский: тетушек, нянюшек и приживалок – хоть отбавляй. Аля-то, конечно, хотела играть что-то нормальное. Нормальное – это героиня. Бесприданница Островского, три сестры Чехова – любая из них, страстные героини Горького и Толстого, романтичные – Тургенева… Но маленькой, смешной, быстро краснеющей, милой, но совершенно некрасивой Але и в этом семестре досталась роль старой негритянской няньки из американской пьесы. У нас было полугодие зарубежной классики. Я же первый раз попала к Чукачину, тому самому рыжеватому Леониду Иосифовичу, и получила роль королевы Англии в отрывке из «Ричарда III».

– Поиграем в Шекспира? – ухмыляясь, спросил меня Леонид Иосифович на первой репетиции. – Слова знаем?

– Нет еще.

– Идите в коридор, учите. Перерыв пятнадцать минут – на то, чтобы Кудряшова выучила свой текст. Все загорают, спасибо Кудряшовой.

Остальных он не спросил, знают ли они слова. Я быстро кое-как выучила свой монолог и вернулась. Леонид Иосифович весело смеялся с другими студентками. На самом деле я уже почти успела забыть, как он не хотел принимать меня на курс. За два года я к нему ни разу не попадала. Один лишь раз, на первом курсе, он вставил свое слово и очень веское.

Мы делали этюды на свободную тему, на что-нибудь, связанное с физическим действием. На первое занятие я не придумала вообще ничего, сидела и смотрела, как мои товарищи крутятся в фуэте, поднимают несуществующие гири, что-то заколачивают, ловят машину…

Лучше всех этюд сделал студент Сережа Григорьев из Санкт-Петербурга. Он показывал последним. Крупный, крепкий Сережа вышел, поднял вверх руку и вдруг побежал, спотыкаясь, отбиваясь от кого-то… Было полное ощущение, что кто-то очень высокий и настойчивый тянет и тянет вдруг ставшим маленьким Сережу за руку, а он идти не хочет, сопротивляется, капризничает, устал… Все хохотали, Осовицкая очень хвалила Сережу, поставила ему пятерку с плюсом. Меня же поругала – ну как так, я ничего придумать не смогла!

На следующий день я все-таки придумала себе этюд. В этюдах говорить ничего не полагалось. Этюд у меня был такой: мои друзья, уезжая в отпуск, оставили мне… змею. Чтобы я ее кормила. А она у меня дома пропала. Уползла. Змея ядовитая. Или не ядовитая – объяснить это было невозможно. Просто я больше всего на свете всегда боялась змей, по совершенно неизвестной причине. И вот я стояла, с блюдечком, на котором приготовила еду этой змее, а ее в коробке – не было. Я боялась пошевелиться, наступить на нее. Ведь она могла быть, где угодно.

Этюд мой всем очень понравился, его сразу отобрали на полугодовой экзамен, только Леонид Иосифович обронил:

– Кудряшова, вы, знаете, вместо змеи ищите м-м-м… хомяка, договорились?

– Хомяка? – удивилась я. – Нет, не хочу.

– Хомяка ищите, всё.

– Да нет же! Никакого смысла тогда в этюде не будет…

– Всё, кто следующий? Григорьев!..

Со мной говорить никто не стал, Волобуева некстати вызвали в ректорат. На площадку уже вышел Сережа Григорьев и… снова побежал, как малыш, которого тянут за руку. Мы, конечно, смеялись. Осовицкая не очень довольно покачала головой. А Сережа бежал-бежал по нашей большой аудитории, споткнулся – все думали, что специально, – упал и остался лежать.

– Так, ну всё, Григорьев, хорош уже, вставай! – недовольно произнес Леонид Иосифович, который до этого смеялся вместе со студентами. Он любил непосредственного и чуть не от мира сего Григорьева. – Григорьев, да что такое?

А Сережа на самом деле сломал руку. Неловко упал и собственной тяжестью сломал себе кость в предплечье. Про меня и моего хомяка, понятно, все уже забыли, я и сама забыла, так была поражена этим происшествием.

Позже на экзамене я показала свой этюд, искала хомячка, как мне велели мастера, искала без вдохновения – а что его искать? Захочет есть, сам вылезет.

Леонид Иосифович удовлетворенно похлопал себя по животу и сказал:

– А она не ищет ничего! Вы же видите! Двойка, Кудряшова.

Двойку мне, разумеется, не поставили. Осовицкая меня любила, не говоря уже о Волобуеве.

А сейчас, на этой сессии, все зависело от моей работы с Чукачиным. Мне было страшновато. Мы уже успели узнать, какой крутой нрав у нашего худрука. На первой летней сессии Осовицкая отчислила трех студентов. Одного – за прогулы, другого – красивого, высокого Леву – за хамство, третью – тоже красивую, музыкальную, пластичную Нину, чем-то похожую на меня, но только моложе, – за то, что репетировала одно, а на экзамене показала другое.

– Профнепригодна, – бросила Осовицкая. И всё, даже разговаривать не стала.

«Профнепригодность» – это приговор. Плохой характер – это тоже непригодность. Недисциплинированность, вредные привычки – профнепригодность. Я понимала, что меня сейчас очень легко могут отчислить. У меня характер хороший, и дисциплина тоже, но роль не получается никак. Я не могу ощутить себя королевой Англии. Старой – в сравнении со мной, властной, велеречивой, неприступной, несгибаемой. Не понимаю, не могу, не знаю, как это играть, о чем, зачем.

…Я зашла обратно в аудиторию.

– Выучила? – спросил Чукачин. – Вставай в центр. Читай монолог.

– Но сцена не с монолога начинается…

– Читай монолог! – закричал Леонид Иосифович. – Кто ставит отрывок? Ты или я?

– Вы.

Я начала читать, запнулась, потеряла мысль.

– Так, все ясно! – махнул рукой Чукачин. – Слушай, Кудряшова, а что тебе переводчицей не работалось, а? Ну не актриса ты, понимаешь? Не актриса!

– Я в театре работала…

– В каком? В каком театре ты работала? Молчала бы уж лучше… Расплодилось этих студий, что поганок, по всей Москве… Так, остальные, вышли тоже и играют! Играют, я говорю, уже, а не в развалочку идут! Слева двое – сядьте, не маячьте!.. Начинай, Кудряшова! Выходи!

Я вышла на площадку, встала, под взглядом Чукачина мне было не очень приятно.

– Ты видишь, где середина?

– Вижу.

– А что ж встала сбоку, как украла?! Ты – королева Англии. Ты пьесу читала?

– Читала.

– Вот вставай, как королева. С руками что у тебя? Где у тебя руки?

– Вот, – я показала обе руки Чукачину.

– Так сделай что-нибудь с ними! Что они у тебя как неживые!

Я подумала и убрала руки за спину.

– Кудряшова! Ты что, стишок на утреннике читать собралась? Что у тебя с руками? Где они?

– За спиной.

Народ начал смеяться. А мне было не до шуток, потому что я видела, как пунцовеет на глазах Леонид Иосифович. Раздувается, закипает от ярости. Он меня ненавидит. Что мне делать? А тут еще эти руки…

– Начинай!

– «Как! Только что вы…» – начала я монолог.

– Что – «как»? Что «как», Кудряшова? Что такое «как»? Это что – вопрос?

– Да.

– К кому это вопрос? О чем?

– То есть нет… Не вопрос. Восклицание.

– Так воскликни!

– «Как…»

– Что ты блеешь? Что ты блеешь? Воскликни, артистка!

– «Ка-ак!» – изо всех сил прокричала я.

– Что ты так орешь, Кудряшова? Ты какую пьесу играешь? Это Шекспир, а ты орешь, как на ярмарке.

– «Как! Только что вы все готовы были

Друг другу в драке глотку перегрызть…»

– Что сделать?

– Перегрызть.

– Не понял.

– Пе-ре-грызть.

– А-а-а… А то я слышу – водка-перекись какая-то.

– У меня хорошая дикция, Леонид Иосифович, – сказала я, несмотря на умоляющие жесты Альки, зашедшей к нам на репетицию.

Она изо всех сил махала мне руками, прижимала их к груди, закрывала себе уши, затыкала рот. Из чего я должна была сделать вывод, что мне надо молча все глотать и не лезть на рожон.

– А – у – меня – хо-ро-шие – уши, Кудряшова! Я слышу, что ты не то говоришь! У тебя каша во рту! «Водку перекись» я слышу! С такой дикцией в тебя зрители ботинками будут бросать грязными, ясно? Давай сначала!

– «Как!..» – в пятнадцатый раз начала я. И замолчала.

– Что?

– Можно выйти?

– Можно выйти и больше вообще на Неглинную, дом шесть, не заходить! Буду тебе очень признателен. Ясно?

– Ясно.

Я осталась стоять где стояла. Я хотела выйти, потому что чувствовала: подступают слезы, а по моему опыту работы в театре я уже знала: хочешь взбесить режиссера – плачь на репетиции. Но сейчас я сдержала слезы, тем более что Алька всячески меня поддерживала, строила рожицы, успокаивала издалека.

– Ковтун! Ты что там руками машешь? Ну-ка, выходи на площадку! – Чукачин заметил наконец Альку, которую выделял из остальных студентов. – Давай-давай. Так, текст у кого-нибудь возьми. Кудряшова, присядь, отдохни, перетрудилась сегодня. Сделаем маленькую рекогносцировочку… Королевой Елизаветой у нас будет Ковтун.

Алька растерянно оглянулась на меня.

– Давай-давай, смелее, Алевтина! – Чукачин упорно называл Алину Алевтиной, как правило, в отсутствие Осовицкой, которой вряд ли бы это понравилось. И Алька, опытная артистка, с ним не спорила.

– У меня же другой отрывок… – все-таки сказала Алька, видя, как я сижу с опущенной головой. – О’ Нил…

– Ничего не слышу! Уши заложило! – ответил ей Леонид Иосифович. – Начинай!

– «Как! – мягко-мягко и дружелюбно начала Алька. – Только что вы все готовы были друг другу в драке глотку перегрызть…»

– Я понял тебя, Алевтина, – усмехнулся Леонид Иосифович. – Да, ты молодец, Ковтун. Годы тренировок, вижу. Поняла?! – неожиданно заорал он в мою сторону. – Поняла, как подружка твоя словами Шекспира меня сейчас за тебя попросила? Второй план! Он или есть или его нет! Не сыграешь! А у тебя – ни первого, ни второго! Пустые слова! Даже не слова – набор бессмысленных звуков! Блеяние! Спасибо, Ковтун, очень помогла! Жаль, что не ты у меня в отрывке! А эта…

Алька, так же миролюбиво улыбаясь, слегка поклонилась Леониду Иосифовичу, шутливо, но внятно, и подошла ко мне.

– Старайся, – она ущипнула меня за ногу, так, чтобы никто не видел. – Старайся, нюни не разводи. Горелым пахнет.

– Хорошо. – Я тряхнула головой, вышла на середину. – «Как! – закричала я Чукачину, имея в виду, как он надо мной издевается. У меня тоже есть второй план! – Только что вы все готовы были…»

Леонид Иосифович дослушал монолог, кривясь, сопя, трогая до бесконечности нос, уши, теребя лацканы теплого пиджака.

– Ужас, – сказал он. – Бездарно. Убого. Никак. Ни-как. Перекур пятнадцать минут. И следующая сцена. Ковтун, не уходи, еще хочу тебе кое-что дать попробовать. Хорошая ты артистка, Алевтина. Кудряшова! Что ты там смеешься? Как с гуся вода? Не получается пока ничего, поняла? Ни-че-го!!!

Так мы бились-бились два месяца над отрывком, и незадолго до экзамена я поняла – меня отчислят. Выхода – никакого. Что бы я ни делала, как бы ни играла, как бы ни меняла отношение, настроение, интонацию – Чукачин багровел при первом звуке моего голоса. В искусстве только так и должно быть, наверно. Нравится – не нравится. Иногда совершенно неуловимо, непонятно почему. Вот как с первой минуты на первом же прослушивании невзлюбил он меня, так и невзлюбил. Так и трясся, видя меня. И хотел только одного – больше не видеть никогда.

За два дня до экзамена я подошла к Волобуеву.

– Что? Как дела? Что такая грустная, Катя? – Волобуев был старшим преподавателем на курсе и формально, да и не формально, а по-настоящему был главнее Чукачина. И мне симпатизировал, я это чувствовала.

– Мне Чукачин собирается двойку поставить на экзамене. У меня очень плохой отрывок, Алексей Иванович… В смысле, я плохо играю…

– Шекспир?

– Шекспир, – вздохнула я.

– Королева…

– Елизавета. Но только я не королева, Алексей Иванович, ну это совсем, наверно, не мое, никакой королевы у меня не получится…

– Что это вдруг? – прищурился Волобуев.

– Ну какая я королева…

– А кто ты? – засмеялся народный артист. – Зайчик с трогательными ушками, что ли? Плечи расправь, говори пониже, не пищи, в пол не смотри – вот и королева настоящая.

– Я…

– Хорошо, – Волобуев потрепал меня по плечу, – не переживай так, я все понял. Давай сегодня вечером, после последней пары, в девятнадцатую аудиторию приходи. Не задерживайся только. А то у меня завтра утром съемка, рано вставать надо.

– Спасибо, Алексей Иванович!

Я никому не сказала, даже, на всякий случай, Альке не обмолвилась, что Волобуев согласился со мной порепетировать. Почему не сказала, не знаю. Может быть, потому что все без исключения, и Алька тоже, были к нему неравнодушны. У всех были мальчики, или уже мужья, или женихи, или даже два… Но в Волобуева все девочки были влюблены – безоговорочно. Его нельзя было не любить. Он никогда не ругался, его практически никто и ничто не могло вывести из себя, он был остроумный, всегда свежий, выспавшийся, аккуратный, со всеми вежлив и дружелюбен. Но это не повод, чтобы любить мужчину, нет.

Что-то в нем было от идеала, наверно. Высокий, стройный, статный, мужественный, яркий и… хороший. Не вредил, не интриговал, не унижал, на раз-два-три решал все споры и ссоры. Полная противоположность Чукачину, одним словом. Но Волобуев никаких провокаций в свой адрес со стороны студенток не допускал. Он отлично знал, что пользуется успехом, и… никак им не пользовался.

Самая смелая попыталась однажды сесть к нему на колени – мягонько так приподнял и убрал ее со своих колен, пальцем погрозил: «Ай-яй-яй!» Вторая попробовала, выпив лишнего после экзамена, отвести его в уголок и прижаться покрепче, услышала то же самое «ай-яй-яй». Я даже и не пыталась. Во-первых, он народный. Во-вторых, женатый. В-третьих – не в очередь же за «ай-яй-яйями» было становиться.

В девятнадцатую аудиторию я пришла без опоздания, Волобуев чуть задержался.

– Ой, прости, Катя! – Он внесся в класс как юноша.

Я залюбовалась им. Да, жалко, что он женат. Может, и я бы тоже подошла к нему…

– Текст дай мне, – попросил Волобуев. – Что ты улыбаешься? – удивился он.

– Да нет, – смутилась я. – Это я так…

Волобуев пробежал глазами текст.

– О чем речь, понятно?

– В общем, да…

– Ясно. Садись, поговорим.

Мы быстро разобрали отрывок, он вышел, встал рядом со мной – вот уж кто король так король, истинная правда.

– Смотри на меня и делай то же самое, сильно не задумывайся, что да зачем, настройся просто на меня и повторяй.

Я, как завороженная, повторяла за Волобуевым, а он играл королеву Англии Елизавету. Волобуев повышал голос, шептал, резко начинал ходить по сцене, и я следовала его рисунку.

– Как-то все по-другому… – поразилась я, когда мы дошли до конца. – И смысл даже другой получается.

– О, ты даже смысл уловила, – засмеялся Алексей Иванович. – Молодец. Теперь давай сама.

Я встала, посмотрела в его добрые светящиеся глаза – ну что делать, если в них и правда всегда был свет, много света, яркого, солнечного, – растворилась в них и проиграла весь отрывок. Он кидал мне реплики за остальных персонажей. Один раз остановил меня, вышел из-за стола, взял за руку повыше запястья:

– Продолжай, Катя, не обращай внимания на меня.

От его прикосновения мне стало горячо, застучало сердце. Слова говорились сами собой. То были слова ненависти, но меня переполняло совсем другое.

Волобуев вернулся за стол, так же спокойно и дружелюбно смотрел на меня, слегка отстукивая ритм:

– Не забывай, что это стихи. Ну что, Кудряшова, молодец. Не будет у тебя за это двойки. И без всякой двойки или тройки – ты молодец, я в тебя верю.

– Правда?

– Правда, – улыбнулся Волобуев. – Тебе в какую сторону?

– Мне к метро.

– Пойдем, до машины меня проводишь.

Пока мы шли до машины, Волобуев спросил меня, с кем я живу. Я ответила – с мамой.

– Замужем не была? – спокойно спросил он, открывая машину.

– Нет, – покраснела я.

Ну почему же мне так стыдно, что у меня ни одного нормального романа до сих пор не было, а не то что замужества!

– Хорошо, – кивнул Волобуев. – Я так и думал. Все, Кудряшова, иди домой, высыпайся. Главное – режим.

Я неожиданно для самой себя приподнялась на цыпочки и поцеловала народного артиста в гладкую, хорошо выбритую щеку.

Волобуев удивленно посмотрел на меня.

– Ты в этом уверена? – спросил он.

– Нет, – растерялась я.

– Никогда не целуйся, если не уверена! – засмеялся Волобуев. – Все, пока! Иди, Катя, отдыхай.

Он уехал, а я еще несколько минут постояла. Он – не сказал – «ай-яй-яй»! Всем говорит, а мне – не сказал! Может, просто забыл? Да нет, вряд ли. Волобуев не опаздывает, ничего не забывает никогда…

Я летела домой на крыльях – радости, любви, юности.

На экзамене я постаралась зачерпнуть из его глаз все, что могла, и с этим стала играть отрывок.

– Хорошо, – благосклонно кивнула Осовицкая, когда мы закончили.

Я видела, как яростно усмехнулся Чукачин. Брови его изогнулись в подобии греческой буквы мю. Багрово-красный, он дергал себя за ухо. Волобуев молча улыбался.

– Да, хорошо, молодцы все, – высказалась и наша четвертая преподавательница. – Леонид Иосифович просто чудесный отрывок сделал. И Катя Кудряшова так хорошо ведет его…

Другие педагоги, не наши, кто пришел на экзамен, согласно кивали.

Чукачин наклонился к Осовицкой и стал что-то ей говорить. Наша худрук удивленно на него взглянула и отрицательно покачала головой. По тому, какой бешеный взгляд метнул на меня Чукачин, я поняла – обо мне говорили. Просил, наверное, чтобы поставила мне двойку. Или тройку! На худой конец! Хотя с тройкой уже не выгонишь. Профпригоден. Плохо учишься, плохо играешь, но артистом есть шанс стать. Тем более что все так субъективно…

После экзамена я подошла к Волобуеву.

– Спасибо, Алексей Иванович! – искренне сказала я. – Если бы не вы, меня бы выгнали.

Он похлопал меня по спине.

– Спина, взгляд, режим. Договорились?

– И не пищать, – добавила я, растворяясь, растворяясь в светящихся глазах Алексея Ивановича.

– Ни в коем случае! – засмеялся он. – С Алькой не выпивай, поняла? А то они там, в общежитии, позволяют себе. Договорились? – повторил он.

– Договорились, – почти шепотом ответила я. По-другому отвечать от переизбытка эмоций я не могла.

Это было не очень легко на самом деле. Увлекательно, ново, ярко… Но не очень легко. Месяц, два, три я грелась и грелась от своей влюбленности. А потом как-то затосковала. Волобуев был так же ровен со мной, дружелюбен, даже выделял среди других студентов. Всегда помогал, хвалил, спорил с Чукачиным, безусловно побеждая того в спорах, – Осовицкая благоволила к Волобуеву, вместе с ним играла в театре, да и вообще его обаяние распространялось на всех. Он больше не отдавал меня другим педагогам – до самого выпуска я играла только в волобуевских отрывках. Иногда я провожала его до машины после репетиции. Иногда ждала после спектакля в Малом, и мы чуть-чуть прогуливались туда-обратно в скверике перед Большим театром.

Подсаживаться к нему на колени я не решалась. И была права. Все за это время уже попробовали присесть. Результат у всех был одинаковый. «Ай-яй-яй». Пару раз я еще целовала его в щеку. Он только смеялся. И ничего не говорил. И я знала – так хорошо, как есть. И не должно быть ничего другого. Но…

К концу года я стала маяться. Ну как же так? Либо мне надо разлюбить его, либо… Разлюбить не получается. Но и другого ничего тоже не получается. Я загрустила. Он первый это заметил.

– Катя, задержись-ка, – кивнул он мне как-то после репетиции. – Иди сюда. Что?

– Ничего.

– Садись, говори. Дома что-то?

Неужели он ничего не видит? Ничего не понимает? Как я измучилась, как он мне нужен. Я подняла глаза.

– А! – сказал Волобуев. Неожиданно он погладил меня по голове. – Вот я так и думал. Ты хорошая девочка, Катя.

– Но вы меня…

– Но я женат. И тебе желаю только счастья. Мы бегать с тобой по углам не будем. Хорошо?

Что я могла сказать?

– Плохо! – ответила я.

– Глупая. – Волобуев слегка притянул меня к себе и, едва коснувшись губами моих волос, встал. – Все хорошо. Гораздо лучше, чем ты даже можешь себе представить.

Я ничего не поняла. Но маяться почти перестала. Волобуев ко мне относился так же. Я его любила, как любила. И жила, зная – все будет хорошо и все еще впереди. И это впереди – совсем недалеко. Надо только терпеливо дождаться его. А пока – режим, спина, взгляд… И – «не пищать»!

Мои педагоги активно уговаривали меня говорить на несколько тонов ниже, мне это было трудно, на некоторое время это заняло все мои помыслы. Ну как это – говорить не своим голосом? У меня голос мамин – легкий, светлый, высокий, переливчатый. А меня просят говорить «из груди», и не только на сцене, но и в жизни, чтобы привыкнуть, чтобы голос своим стал. И я с утра до ночи боролась со своими разными голосами, уже не понимая, где мой голос, где не мой, как мне говорить…

А тут и лето подошло, экзамены, мне дали отрывок из «Бесприданницы». Волобуев неожиданно выбрал отрывок, где Лариса только сидит и молчит, и лишь в конце поет, а всё играет мама ее, Огудалова, «тетенька», как зовет ее у Островского Паратов. И маму дали играть мне. Маму! Не бесприданницу! Вот тут я растерялась.

Это значит, вот для чего они меня заставляли спину держать, ноги ровно ставить, в узел не сплетать, и говорить на пол-октавы ниже – чтобы давать мне играть матушек и тетушек? Я расстроилась, но делать было нечего. Алька была со мной солидарна, мы ходили и бубнили, бубнили – ей, как обычно, ничего играть не дали. А что сыграешь с такой внешностью? Сильно постаревшую Дюймовочку разве что. Или веселую няньку.

На мое счастье, девушка, Тоня Кошкина, которой дали Ларису, с ролью, даже молчаливой, никак не справлялась. Ее только что взяли на курс, на третьем году обучения, все шептались, что взяли по какому-то звонку, чего у нас обычно не бывало. Учились все абсолютно с улицы, как я, – не было ни детей народных артистов, ни каких-то известных фамилий.

– Кошкина! – расстраивался Волобуев. – Что же ты так стоишь, животом вперед? Втяни, пожалуйста, живот, ну что же такое! Ты же Лариса Огудалова, красавица, в которую влюблены все купцы в городе и не купцы, и красавец Паратов, ну, что ты?

Тоня смотрела на него грозно из-под густых бровей и переваливалась на другой бок полным неловким телом.

– Ты на танец ходишь?

– Хожу.

– А что с пластикой тогда? Ну встань как-то, пожалуйста… Да, вот так, например… Или сядь… Кать, ну а ты, какая ты Огудалова? Что ты смотришь несчастными глазами? Огудалова знает, что ей нужно. Ей нужно выдать дочку нормально замуж, понимаешь?

– Нет.

Волобуев только разводил руками.

– И что мне с вами делать?

Мы с Алькой, кажется, догадались, почему они взяли такой отрывок – чтобы я поиграла, сцена была очень драматичная, а Тоня спела – она пела грудным, довольно крепким голосом, как раз подходящим для романсов. Осовицкая, сама отменная певица, очень любила, чтобы обязательно кто-то пел на экзамене.

– Так, всё, – сказал как-то Волобуев, – меняемся! И отрывок другой берем. Давайте-давайте, на раз-два-три! Была дочка, стала мама, и наоборот. Довольна, Кудряшова?

Я была очень довольна, потому что в то время смириться с ролью матери, у которой третья дочь на выданье, даже в учебном отрывке не могла. Тоня, кажется, не слишком расстроилась, – ей все равно дали спеть, она пела романс бесприданницы, а я Ларису играла. Тоня пела лучше меня, а я была внешне похожа на Ларису Огудалову и играла ее с удовольствием. Вот это – мое! Большая, всепоглощающая любовь, надежда до последней секунды, трепет, просто как будто Островский все про меня знал!

На экзамене Чукачин, который до этого не видел отрывок и был не в курсе всех наших перипетий, шумно крутился, дергал себя за уши, крякал. Поставили мне пятерку с минусом, минус за то, что пела не я. Но я уж зато всё сыграла, что могла в тот момент, – всю свою неизрасходованную любовь к прекрасному далекому Волобуеву, подтянутому, дисциплинированному, сияющему, звездному. И очень тепло относящемуся лично ко мне. Лучше, чем к кому бы то ни было на курсе. Кто-то уже даже начал подтрунивать, говорить лишнее. Как мне было обидно – ведь на пустом месте! Не было не только того, о чем судачили злые языки, – не было вообще ничего. Кроме моих вздохов, коротких прогулок вокруг фонтана на Театральной площади, теплой улыбки Волобуева и его всяческой поддержки. Но этого же мало! Этого же совершенно мало, когда в окно звенит поздняя весна, когда такие теплые долгие ночи в июньской Москве, так не хочется отпускать его руку, так долго ждать до утра, когда снова в класс войдет стройный, улыбающийся, сдержанный и совершенно недосягаемый Волобуев.

Пришло лето. Каникулы. Я обнаружила, что у меня совершенно нет денег. Мне хотелось куда-то поехать, на море, например. Но это было нереально. Можно, конечно, провести все лето в парке, ездить к маме – я теперь жила отдельно, и по старой памяти гулять по берегу реки, по сто раз хоженым дорожкам… Нет. Я думала-думала и надумала. Я должна пойти работать. Куда? Ясно куда – в театр.

Я стала звонить по театрам и спрашивать, можно ли им показаться. Услышав, что я только закончила третий курс, мне советовали сначала доучиться, получить диплом, а потом уже устраиваться на работу. Кто-то уточнял, сколько мне лет. «Двадцать… пять», – отвечала я, сбавляя себе полтора года. «У нас семь человек сидят без ролей. И всем двадцать пять только что стукнуло. Вот было бы вам семнадцать… Нам молодая героиня нужна». Как – семнадцать? Неужели кто-то в семнадцать приходит в профессиональный театр, и его берут? И что – я уже не молодая?

Я еще подумала и позвонила в «Экзерсис».

– Приходите, – коротко сказал мне Марат.

Я подготовила отрывок, монолог, но он ничего слушать не стал.

– Нравится учиться? – спросил он, закурив прямо в зале и открыв пошире окно.

Опять лето, как тогда, когда я пришла первый раз. Только теперь я уверена в себе, теперь я знаю актерские секреты, я победила Чукачина, я полюбила Волобуева, мне благосклонно улыбается Осовицкая, у меня самая лучшая и верная в мире подружка Алька, я успела сыграть бесприданницу, королеву Англии, Елену Трубецкую – пусть в отрывках, но примерила на себя такие роли!

– Нравится, – кивнула я.

– Будете успевать учиться и работать?

– Буду.

– Хорошо, – Марат затушил сигарету и на мгновение поднял на меня темные глаза. – Идите к Никите Арсентьевичу, отдавайте трудовую. Репетиция в следующий понедельник, будет читка, Булычев нам пьесу написал.

Я не стала спрашивать, есть ли там роль для меня. Наверняка есть – теперь будет, так уверенно он мне сказал: «Репетиция – в понедельник».

– Вы изменились, – обронил напоследок Марат, замерев, повернувшись ко мне спиной и по-птичьи вывернув шею.

Я молча кивнула, потому что не знала, что на это сказать. Я сама чувствовала, что изменилась. Но в театре мне было хорошо. Знакомые стены, я же здесь целый год проработала, знакомые запахи, волнующее ощущение, когда из зала ступаешь на маленькую деревянную сцену, расположенную прямо вровень с первым рядом…

– Вернулись? – без лишних предисловий спросил меня Никита Арсентьевич. – Что так?

– Деньги нужны, – коротко и тоже без особых церемоний ответила я.

– Грубо, Кудряшова, грубо.

Я успела увидеть, что среди фотографий в фойе появились две новые – две актрисы, одна совсем взрослая, другая чуть старше меня.

– Нам, конечно, нужна героиня, скромная и незаносчивая… – проговорил директор, ненароком оглядев меня.

– Таких не бывает, – ответила я, удивляясь, как я хорошо теперь себя ощущаю с Никой и вообще в театре. Теперь, когда у меня за спиной – народные артисты и заветный щепкинский дворик.

– Бывает, Кудряшова, бывает… – приговаривал Ника, быстро заполняя мою трудовую книжку.

Я смотрела на аккуратные, какие-то слишком затейливые буквы, которые выписывал Ника, и не могла понять, отчего у меня такое хорошее настроение. Ведь все пока идет не так, как я думала. Я ушла из этого театра насовсем! И вот я опять здесь. И мне совершенно не грустно. Наоборот!

– Что? – поднял он на меня глаза, и я тут же вспомнила Тасины рассказы, что у Ники совершенно необычный цвет глаз. Темно-серые. Да, правда. Удивительно. Очень красиво.

– Ничего, – пожала я плечами и независимо отвернулась.

Так и правда ничего. Что мне Никины глаза? У меня любовь. Заменить Волобуева не может никто. Самая верная любовь – платоническая. Откуда я это знаю? Ведь я не испытывала другой любви. Знаю. Мы многое знаем, чего с нами не было и быть не могло. Живем-живем и как будто вспоминаем – за кого-то другого.

Ника тоже изменился за эти три года. Больше молчал, меньше шутил, замкнулся, сменил штаны-галифе и растянутую матроску на неброскую, но довольно приличную одежду, приобрел машину, новенькую, темно-вишневую, и, главное, больше не обжимался в углах с Тасей. Потому что Тася вышла замуж и уехала с мужем из Москвы.

У Ники теперь была новая пассия, крошечная гримерша, похожая на чумазого кукленка. Хорошенькая, с быстрыми глазками, острым носиком, взбитыми пепельными кудряшками. Про директора с Полей знали все, хотя их отношения никак не проявлялись. Тася-то поджидала всюду Никиту Арсентьевича, ковыляла за ним по коридорам, плакала, не таясь, а гримерша даже не смотрела в его сторону, а он в ее, но молва упорно твердила: навещает наш директор гримершу в ее съемной квартирке рядом с театром. И не по профсоюзной линии навещает – совсем по другой.

На первой же читке я поняла – да, точно, мое положение в театре изменилось. Мне дали хорошую роль, я уверенно читала, мне были понятны вопросы других актеров, вообще я больше не была растерянной выпускницей МГУ, над которой подтрунивали и посмеивались опытные актеры. Я чувствовала себя спокойно. Если бы не внимательный взгляд директора, мне бы было совсем хорошо. Я не могла понять, почему он так пристально наблюдает за мной, невзначай заходя в зал на каждой моей репетиции. Поначалу я не придала этому значения. Но заметили другие.

– Невзлюбил тебя что-то директор, Кудряшова… – говорил мне полный Валера Спиридонов, недавно пришедший в театр и ставший на долгое время фаворитом Марата. Весь пышный – с рыжими кудрями, курчавой бородой, пухлыми белыми пальцами, он стал играть все главные роли, даже если роль не подразумевала таких габаритов актера, и по совместительству исполнял обязанности зав. труппой.

– Почему? Смотрит себе и пускай смотрит.

– Он не просто смотрит, он… – Валера усмехнулся, – изъяны выискивает… Будь осторожна с ним.

Я поначалу верила в искренность Спиридонова, толстые люди часто кажутся обманчиво доброжелательными и беззащитными, мне, по крайней мере.

– Почему осторожна? Какие изъяны?

– Я тебе добра хочу, как старший товарищ говорю. Не расслабляйся.

Я действительно постоянно чувствовала на себе пристальный неласковый взгляд Никиты Арсентьевича, но мне это неожиданно стало нравиться. Я, конечно, хорошо помнила, как три года назад он мне казался законченным подлецом – Тася там, Тася тут, там еще дитя грудное в придачу, здесь – вечно мокрый унылый нос и несчастные глаза с белесыми ресницами, преданно смотрящие на ускользающего Нику…

Но я ничего не могла с собой поделать. Сейчас несчастным казался мне он. Несчастным и одиноким. Он часто приводил своего маленького сынишку в театр. И смотрел на женщин, красивых и некрасивых, смотрел насмешливо, иронически, как будто знал что-то такое про них, что не давало ему возможности иначе к ним относиться. А на себе я иногда ловила как будто даже враждебный взгляд.

Что тут могло нравиться? Почему несчастным? Я видела, что это маска, интересная маска, двойная. Зло-ироническое отношение к женщинам скрывает какую-то тайну, что ли, какую-то душевную боль. Что-то там дальше, за этой болью еще – очень притягательное, что-то непростое, и так хотелось заглянуть за эту маску, увидеть настоящего Нику. Ну и вообще. До института был почти целый месяц. Сколько можно мечтать о Волобуеве, который сейчас где-то на Гоа, как написала мне Алька, а ей по секрету рассказала еще одна наша однокурсница, а той – сама Осовицкая!

* * *

У нас отменился спектакль, потому что во дворце культуры, где располагался наш театр, на большой сцене устроили концерт популярной группы, и в нашем маленьком зале была слышна громкая музыка, играть было невозможно. Наших немногочисленных зрителей Ника провел в большой зал на концерт.

Все артисты уже разошлись домой, а я все никак не могла собраться, мне было ужасно жалко, что не состоялся спектакль, я так готовилась, сосредотачивалась, это была моя первая роль после перерыва, большая, хорошая, с любовными переживаниями, так мне теперь понятными. Я волновалась, не спала всю ночь, уснула только под утро, и вот – нá тебе, ничего не сыграли.

Я вышла из зала последней. Ника разговаривал в фойе по телефону.

– Подождите, пожалуйста, пару минут! – сказал он мне.

Я села в кресло и, пользуясь тем, что он стоял ко мне боком, принялась ненароком его разглядывать. Что в нем так изменилось? Сколько ему на самом деле лет? Тридцать? Тридцать пять? Прошло всего три года, а мне кажется, что он стал старше лет на пятнадцать. Спросить вроде неудобно.

– Скажите мне, Катя, как у вас теперь с деньгами? – без обиняков начал директор, присаживаясь рядом.

– А сколько вам нужно, Никита Арсентьевич?

– Не остроумничайте, Кудряшова. Вы говорили, что у вас плохо с деньгами.

– Я получила аванс, спасибо.

– Может быть, у вас какие-то проблемы, вам не нужно помочь?

Я не понимала, к чему он клонит.

– У меня все хорошо.

– Вас не обижают у нас в театре?

– Нет.

– Хорошо. Если будут обижать, обращайтесь ко мне. Вам идут очки, зря вы их все время снимаете.

– Спасибо, – я машинально поправила очки, хотя они и так нормально сидели у меня на носу. – Глаз не видно из-под очков.

– Кому надо – увидят, – усмехнулся директор. – Подвезти вас?

– Я живу на противоположном конце Москвы.

– Могу подвезти в центр, я еду на Сретенку.

Мне не было никакого смысла ехать с директором до центра. Моя станция метро находилась ровно с другой стороны ветки метро – села и поехала, без пересадок.

– А как же Поля? – спросила я Никиту Арсентьевича.

Маленькая гримерша как раз уже пару раз выглядывала из буфета, но окликать директора не стала, не решилась. Только остренько взглянула на меня.

– Поле-поле-полюшко-о… – пропел Ника. – Пойдемте, Кудряшова. У меня со всеми актерами контакт налажен, с вами только что-то никак. Поговорим, расскажете, чему вас учат народные артисты… Забавные у вас сапожки…

«Сапожками» Никита Арсентьевич назвал мои ботинки – удобные, из мягкой синей кожи, в которых можно часами ходить по Москве.

Я взглянула на директора, но отвечать ничего не стала. Какой-то странный разговор.

– Почему вы так одеваетесь? – продолжал он, и я никак не могла понять, что он на самом деле хочет спросить. Его действительно интересует, почему я ношу ту или иную одежду и обувь?

– Как?

– Вы не похожи на артистку.

– Это плохо?

– Это забавно. Нет, не плохо. Но вам бы пошли каблучки, я думаю. Высокие, острые. У вас как раз очень тонкие щиколотки.

Никогда ни с одним мужчиной я на такие темы не разговаривала. С Алькой – да, только недавно обсуждала, что носила бы каблуки, да из-за высокого роста не решаюсь. К тому же на них часами гулять не будешь. А я люблю ходить пешком, мечтать, размышлять…

– Я люблю гулять, – объяснила я директору. – На каблуках неудобно.

– На каблуках неудобно… – повторил он, явно думая о чем-то другом. – Садитесь, – он открыл дверь чистой аккуратной машины. – До Сретенки, да? – спросил он, как будто это я просила его подвезти меня.

Я пожала плечами. Не понимала саму себя. Что мне нужно в этой машине? Почему я села? Я ведь то и дело ловила настороженный и ревнивый взгляд Поли, я знала про жену Тасю, хорошо ее помнила – милую, серьезную; я видела маленького Егора – сына директора, трогательного мальчика с большими задумчивыми глазами. Конечно, я ничего плохого не делаю… Почему только у меня так стучит в голове и совершенно не хочется уходить?

Директор включил зажигание, а я открыла дверцу, чтобы выйти.

– Вы что, Кудряшова? – удивился Никита Арсентьевич.

– Я лучше пойду, – ответила я.

– Оставьте дверь в покое, – он мягко снял мою руку с дверной ручки и, перегнувшись через меня, сам захлопнул дверцу. – Мне Марат поручил контакт с вами наладить. А то вы в коллектив не вписываетесь, сторонитесь всех.

Я точно знала, что это неправда. Точно! Но осталась сидеть в машине. Сколько раз я потом об этом жалела…

Директор молча, без улыбки, смотрел на меня, и меня как будто захлестнула горячая странная волна, пробежала по всему телу, до самых кончиков пальцев ног, и отозвалась в голове приятным теплым звоном. Я помотала головой. Это что? Наваждение какое-то.

– Нет, я пойду, – я снова открыла дверь машины.

– Глупости! – улыбнулся Никита Арсентьевич, так же легко захлопнул дверцу, на сей раз сильно прижав меня к сиденью, и автомобиль тут же тронулся с места. – Кудряшова, давайте вы не будете выпрыгивать на ходу, договорились? Ну, рассказывайте, – он сказал это так, как будто я на секунду прервала свой интересный рассказ.

– О чем? – спросила я, не зная, как мне реагировать. Не очень люблю такого насилия. Но это же игра? Это же все не по-настоящему? Мне нечего бояться, нечего стыдиться… Меня предупреждал Валера Спиридонов, но ведь о чем-то другом?

Директор не ответил. Я тогда еще не привыкла к этой его удивительной манере, удобной для него и совершенно неуловимой для неподготовленного человека. Если Ника не хотел отвечать, его невозможно было заставить сказать ничего путного.

Сейчас директор стал что-то напевать, как будто не обращая на меня никакого внимания. Так мы и ехали. Я терялась в догадках – и насчет него, и насчет себя, что такое со мной, почему я подчиняюсь этому человеку, – а он негромко напевал. Пел директор хорошо, почему-то по-украински. Я не стала спрашивать, слушала неизвестную мне красивую мелодию.

– Как у вас в личной жизни? – легко спросил директор.

– Все хорошо в личной жизни, – постаралась без заминки ответить я.

Не говорить же мне с ним было, как когда-то с Волобуевым – откровенно и искренне. Нет, здесь все совсем по-другому. Да и что я могла сказать? Что живу теперь одна, в бабушкиной квартире, немного тоскую от одиночества, но к маме обратно не переезжаю, привыкаю к самостоятельности, а то у меня и так детство затянулось… Что я люблю народного артиста, а он мне покровительствует, да и только? Смотрит добрыми глазами и не дает в обиду? Интересно, что бы Ника ответил. Но я о Волобуеве даже не обмолвилась. К чему? Это мое тайное, точно не с директором этим делиться.

– Я-я-сно… – протянул директор и снова стал напевать.

– А у вас как в личной жизни? – спросила я через некоторое время.

– У меня? – засмеялся Никита Арсентьевич. – Ты, что, Кудряшова?

– Мы на «вы», – напомнила я.

– Вы что, Кудряшова, – тут же поправился директор, – разве вы не знаете, что я счастливо женат?

Я не нашлась что ответить. А зачем тогда я еду с ним? Но ведь я не для того еду, чтобы… Чтобы – что? На прямой вопрос, поставленной самой себе, ответа у меня не было. Даже если он где-то глубоко внутри меня и прятался, я его наружу не пустила. От этого мне стало нехорошо.

– Открыть окошко? – покосился на меня директор. – Вы что-то бледная. Не беременная?

Он спрашивал серьезно.

– А что, Кудряшова, как вы думаете, я же должен знать. Вот вы не пьете, не курите. А почему? А вдруг Марат вас взял на работу, а вы нам р-раз – и в декрет ручкой помашете. А мы на вас рассчитываем. И придется вам три года ни за что деньги платить.

Директор говорил легко, как будто несерьезно, а я по-прежнему не могла понять, шутит ли он или на самом деле хочет что-то обо мне узнать. Может быть, я неверно поняла его приглашение? А как я его поняла? Как признание в… В чем? Какое слово тут подойдет?

На мое счастье, мы подъехали к Сретенке. Добираться отсюда до дома мне было крайне неудобно, но я говорить ничего не стала.

– Спасибо, – кивнула я, открывая дверь.

– На здоровье, – кивнул мне в ответ директор. – Мне, конечно, отсюда очень неудобно возвращаться, но раз уж вам так надо было на Сретенку…

Я во все глаза смотрела на Нику. Он издевается надо мной?

– Мне?

– Шучу, Кудряшова. Ну, как вы не можете привыкнуть к моим шуткам. Ничего, будем работать в этом направлении. Хотите, я завтра вас на репетицию подвезу?

Я точно знала, что директор живет где-то возле работы, значит, очень далеко от моего дома.

Я покачала головой.

– Тогда договорились, – улыбнулся Никита Арсентьевич, как будто я согласилась. – Я как раз буду забирать партитуру у композитора, он, кажется, на соседней с вами улице живет. Маршала Конева, есть ведь рядом с вами такая улица?

– Есть.

– Вот и отлично. Репетиция в два, я буду у вас в… двенадцать. Не рано?

Он это сейчас придумал или все заранее рассчитал? Я не успевала за ним, я так не привыкла, я не понимала, что он от меня хочет. Может быть, ему и правда Марат поручил со мной пообщаться? Ведь я ничего о них не знаю. И когда работала в первый раз, не успела ни в чем разобраться. Я упивалась тем, что я артистка, радовалась ролям, волновалась, дружила с Тасей, слушала ее бесконечные россказни и совершенно не задумывалась о чем-то другом.

Я вообще ничего не ответила директору, помахала рукой и ушла, чувствуя на себе его спокойный и непонятный мне взгляд. Приедет так приедет. Знает, значит, куда ехать. Посмотрел мой адрес. Ну да, ведь у него в документах все про меня написано. Все да не все. Про Волобуева там точно ничего не сказано! Я сама себе напоминала про свою верную любовь, и чем больше напоминала, тем несерьезнее мне все это казалось. Вот ходит сейчас Волобуев по Гоа со своей красавицей женой Натальей… Почему красавицей? Ее никто не видел, она не актриса, но уж наверняка красавица.

Мы как-то звонили ему с девчонками, хотели отпроситься с мастерства, чтобы сходить на спектакль. Трубку со смехом передавали друг другу, пока она не оказалась у меня. К телефону подошла его жена.

– Слушаю, – сказала она крайне доброжелательно.

– Можно попросить Алексея Ивановича? – как можно спокойнее произнесла я, а девчонки, как назло, стали хихикать и фыркать в трубку.

Жена Волобуева неожиданно тоже весело засмеялась.

– Леша! – крикнула она, все так же смеясь. – Тебя тут девочки, иди!

Так я ее с тех пор себе и представляла – легкая, веселая, наверняка ослепительно красивая – ну не может быть другой жены у солнечного Волобуева.

Простившись с директором, я не сразу поехала домой, погуляла немного по центру Москвы. Тогда еще по Москве можно было гулять, не рискуя отравиться угарным газом, и было это на самом деле не сто лет назад, гораздо меньше.

«Простите, Алексей Иванович! – придя домой после непонятного разговора с директором, сказала я маленькому портретику Волобуева, который стоял у меня на книжной полке. – Вот вы нежитесь под солнцем на далеком Гоа со своей Натальей, а я, кажется, влюбилась. Не могу сказать, что очень удачно. Думаю, совсем не так, как вы мне желали. Может быть, мне все это и вправду только кажется».

Ничего этого не нужно, – объясняла я сама себе вечером, ложась спать. Нужно уйти завтра до того, как приедет директор, если он действительно приедет. Не нужно даже ничего такого начинать. Не такой ведь любви я ждала столько лет. Кто мне говорил о любви? Никто. Но сердце мое стучало, в голове было горячо, когда я вспоминала серьезный, без улыбки взгляд Никиты Арсентьевича и его случайное прикосновение, когда он, перегнувшись через меня, закрывал дверцу.

Может, мне действительно как-то по-другому одеваться? Неожиданная мысль прогнала сон. Я привыкла с детства одеваться как мальчик. Может, поэтому у меня и кавалеров мало? Точнее, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня – так, кажется, раз и навсегда написал поэт Евтушенко в то время, когда моя мама еще только ждала своей любви.

Учась в университете, я одно время пыталась переводить стихи, женскую лирику. Сейчас в голове, занятой чем угодно, только не отходом ко сну, сами собой всплыли четыре строчки из одного стихотворения венгерской поэтессы. Мне очень нравился поэтический стиль, оригинальность рифм, не нравилось только беспроглядно упадническое настроение.

И с тоской – в невозвратное – «рано!»

Кто же гнал это время так рьяно,

Кто столкнул с наивностью пьяной,

В канаву проигранных лет…

Почему всплыло это четверостишие? Как предостережение? Или какое-то знание того, чего еще не было? А так бывает? Еще ничего не было, но ты уже знаешь, как будет потом. Вообще-то я не пессимист, верю только в хорошее. И не трус. Так откуда такие настроения? Слишком это не похоже на ту любовь, которая должна была ко мне прийти. Светлым январским утром, когда на улице мало народу. Воскресенье, все спят. Я иду по заснеженной улице. Деревья в пушистых белых шапках. Солнце неяркое, небо чуть затянуто дымкой. Я иду и знаю – там, впереди, меня ждет счастье. Хорошее, светлое, настоящее.

Почему утро не весеннее, не летнее, даже не осеннее, я ведь очень люблю осень? Не знаю. Но эту картинку я вижу с детства.

Сейчас же август. Москва пыльная, вечера уже темные, но еще лето. Лето – во всем. На улицах мало детей, не вернулись пока к школе, я езжу иногда купаться на реку. От реки до маминого дома – семь минут пешком. Я плаваю, иду к маме и ничего не говорю ей о своих сомнениях. Как об этом скажешь?

На балконе у меня цветут яркие оранжевые бархотки. У них терпкий горьковатый запах и пышные твердые шапочки соцветий. Лето. Все не так, как я думала. И тревога, которая не проходит. Ведь Ника женат. Зачем он так пристально на меня смотрит? Пристально и неласково. Зачем подвозил? И как мне быть с тем, как горячо и тревожно мне становится под его взглядом? Тревожно и радостно, и волнительно.

Я постаралась прогнать так некстати всплывшие строчки про канаву, в которой пропали чьи-то годы, и уснула.

* * *

На четвертом курсе Университета у меня появились шансы узнать о жизни больше. То ли я загорела в то лето, то ли как-то повзрослела. Мне неожиданно пошел загар, хотя у нас в семье всегда был культ «беленьких» – белокожая мама, красавица бабушка с нежнейшей кожей, словно только выпавший снег где-нибудь очень далеко от Москвы, загорать было не принято. А тут я поехала в стройотряд собирать алычу и волей-неволей загорела.

От загара я стала чуть старше на вид, гораздо меньше похожа на мальчика-вундеркинда, который поступил в Университет в двенадцать лет, именно так обычно и думали, не веря, что мне уже восемнадцать, девятнадцать, а скоро будет двадцать… Исчезли веснушки, выгорели и отросли волосы, мама купила мне красивое джинсовое платье с кокетливыми вставками из цветастого ситчика.

И за мной стали ухаживать трое. Друг о друге они, скорей всего, не догадывались. Народу у нас училось много, если за ручку ни с кем не ходить, так и непонятно, просто так ты пьешь кофе вместе с восточным мальчиком, от взгляда которого зажигаются спички в руках у поварихи, или же он хочет тебе рассказать что-то исключительно интересное и – «ттолко тебе адыной!».

Из моих троих ухажеров как раз один был такой, второй тоже был с Кавказа, но иной природы, флегматичной, третий был наш, русский, из Подмосковья.

Второго звали Гоги Кушнадзе, он был сыном главного архитектора города Тбилиси; мальчика выгоняли и снова принимали раза три, он совсем не хотел учиться.

Зажигал же спички и девичьи сердца Аслан Тумаев, комсомольский активист, аспирант, горячий кабардинец, зарастающий бородой от ключиц до самых глаз. Щетина росла у него так быстро, что к пяти часам его тщательно выбритое ранним утром лицо становилось все темнее и темнее от пробивающейся бороды.

Третий был тоже аспирант, Витя Плакин, дружелюбный, улыбчивый, его портили лишь крупные рябинки на милом простоватом лице.

Мне были симпатичны все трое, в разной степени, но больше всех – Гоги.

Кушнадзе был высокий, белокожий, ходил как князь – вальяжно, никуда не торопясь. Во всей его фигуре была царская нега и уверенность во всем – в себе, в жизни, в своих победах. Но девушек у него не было, по крайней мере, на курсе, хотя заглядывались на него многие. Тонкие черты лица, трепетные ноздри, ясные глаза, прекрасно одет, ничего не боится, никуда не спешит, много не говорит… Плохо учится – но не от глупости, а по юношескому легкомыслию и избалованности.

Когда Гоги пригласил меня прогуляться, я удивилась. Мне казалось, что он вообще ходить не любит. Мы часто видели с девчонками, как он подкатывает до забора нашего гуманитарного корпуса на такси, и потом неспешно идет к главному входу, как будто гуляет в жарком солнечном саду, наслаждаясь пением птиц и ароматами цветов, даже если все остальные бегом бегут, боясь опоздать на лекцию.

Мы действительно прошлись с ним по огромной зеленой территории МГУ, а потом Гоги предложил:

– Хочешь попробовать аджарули?

– А что это?

– Мне мама прислала вчера, – сказал Гоги. – И аджарули, и сациви, и ачма… Вино есть домашнее.

– Я вино не буду, – предупредила я.

– Хорошо, – кивнул Гоги. – Поехали.

И я поехала, хотя обещала маме никогда не ездить в гости к мужчинам. Поехала, потому что он так трогательно сказал: «Мне мама прислала». Плохой человек бы так не сказал. А моя мама всегда слишком беспокоится обо мне и все преувеличивает. В любовь она, кажется, не слишком верит и говорить об этом не любит.

Гоги снимал квартиру недалеко от метро «Киевская» в сталинском доме с высокими потолками и газовой горелкой в ванной комнате.

Помыв руки и зайдя в гостиную, я слегка опешила. Большой стол был уже уставлен тарелками с едой, бутылками. Я осторожно взглянула на Гоги. Он ведь не мог успеть накрыть на стол, пока я была в ванной? Он что, знал, что я приду к нему? Или это все осталось со вчерашнего дня? Тарелок грязных вроде нет…

– Садись за стол, Катя, – улыбнулся Гоги и налил мне полный бокал вина.

Вино я лишь попробовала и пить не стала. Оно было кислое, непрозрачное, и вообще я не собиралась пить вино, я же его предупредила. Гоги сам ел с аппетитом, отхлебывал вино и подкладывал мне всякие диковинные разносолы. Еда пахла вкусно, но непривычно. Маринованный чеснок, острый сливовый соус с кусочками лука, масляный салат, лежавший тяжелой разноцветной кучкой в глубокой тарелке, темное копченое мясо с фиолетовыми прожилками.

– Намазывай на аджарули, вот, возьми, называется «пхали», – Гоги протянул мне большой кусок пирога с сыром и баночку с чем-то непонятным – то ли мелко нарезанным салатом, то ли густым соусом.

Я сделала бутерброд и осторожно попробовала.

– Нравится? Я люблю пхали!

Когда Гоги произносил грузинские слова, я сразу вспоминала, что ведь он человек совсем другой культуры. Говорит дома наверняка по-грузински. И в голове у него все по-другому.

– Ешь, ешь, – улыбался Гоги. – Моя мама вкусно готовит.

– Я ем…

Спокойно есть мне мешали не только острые запахи и незнакомые названия блюд, но и разложенная большая кровать, которую Гоги не заправил с утра. Кровать стояла прямо рядом со столом. Я старалась не смотреть на смятые простыни и небрежно брошенное одеяло.

– Потанцуем? – спросил Гоги и включил музыку. Он подошел ко мне, протянул руку.

Мы потанцевали. Музыка была французская, Шарль Азнавур пел негромко о чем-то хорошем, я слышала слова «любовь», «прости», «помню»… Танцевал Гоги так же, как ходил, – лениво, слегка только перебирая крупными тяжелыми ногами. Танцевать с ним мне было приятно, немного волнительно. Я бы и дальше танцевала.

– Пойдем, – сказал Гоги и с неожиданной сноровкой переместил меня в сторону кровати.

Я не поняла, как очутилась уже в горизонтальном положении, и смотрела со страхом снизу вверх на Гоги. Как-то все пошло не так…

Гоги не очень ловко меня обнял, оказавшись очень грузным, и попытался поцеловать. И я испугалась. Меня мама предупреждала, и не раз: «Принесешь в подоле – домой не пущу!» Откуда у моей интеллигентной мамы было это деревенское выражение «принести в подоле» – не знаю, скорей всего, из прочитанных книг, оно ей нравилось, мама любила яркие выражения, если они были кстати.

Мама начала уроки нравственности очень рано, когда я точно не понимала, почему дети получаются похожими не только на маму, но и на папу. И я так с самого детства и представляла: вот стою я у порога, в легком летнем платье, бело-голубом или светло-бежевом, в цветочек. Платье длинное, до середины икры. Я подол приподняла, чтобы завернуть в него младенца. Больше завернуть не во что. Другой рукой надвигаю платье, пытаюсь прикрыть ноги. Мне горько и стыдно. Я звоню в дверь. А мама открывает, подбоченивается и говорит: «Не пущу!» И захлопывает дверь. И я не знаю, куда мне идти.

– Нет! – сказала я Гоги, вознамерившемуся меня страстно поцеловать, и отпихнула его.

Мой кавалер яростно взглянул на меня и воскликнул:

– Я бы тебя раньше убил, когда был моложе!

Думаю, что тогда ему было года двадцать три.

– А сейчас – иди! Иди! – Гоги слегка подтолкнул меня.

Я побыстрее встала с душно пахнущей кровати – не думаю, что он слишком часто менял на ней простыни и наволочки, – и ушла. С тех пор мы с Гоги даже не здоровались.

Второй мой кавалер Аслан Тумаев ухаживал красиво, как положено. Провожал до дому, хотя ехать в наш новый район из университета было очень далеко. Иногда дарил цветы и шоколад. В ресторан не приглашал, мы пили с ним кофе с пирожными в буфете на нашем факультете и говорили о чем-то интересном. Аслан изучал историю КПСС, но был начитанным и остроумным. Мне, к сожалению, он не очень нравился, меньше, чем Гоги. И из-за его мгновенно отрастающей бороды иногда мне казалось, что я вижу, как лезет, лезет эта его иссиня-черная щетина, вот только ничего еще не было, а глядишь – уже скулы потемнели, и я вижу толстые коротенькие волоски, яростно пробивающиеся сквозь смуглую кожу.

Еще мне мешал его сильный акцент. Вроде серьезно разговариваем, а вроде и нет, так неправильно Аслан говорил. Его семья осталась в Кабардино-Балкарии, а в Москве Аслан жил у родственников, поэтому, наверное, домой меня не звал. А может, потому что относился ко мне хорошо, я не знаю. Хорошо-то хорошо, но норовил прижимать на лестнице к стене, если никто не видел, пытаясь быстро поцеловать – то в щеку, то в шею.

Мне было не очень приятно, когда я видела разгоряченное лицо Аслана слишком близко, его горящие черные глаза, в которых гас свет, не отражался совсем, и я не понимала – то ли он любит меня, то ли ненавидит, он становился страшен в эти моменты. И мне не хотелось, чтобы он меня обнимал. К тому же он был маловат ростом, кряжист и довольно коряв.

Однажды, когда Аслан в очередной раз пригласил меня в буфет выпить кофе с белковыми пирожными, от которых через полчаса снова хочешь есть, и протянул большую плитку моего любимого горького шоколада, я отказалась – и от кофе, и от шоколада.

– Почему? – только лишь спросил Аслан.

– Не хочу, – коротко ответила я.

– Почему не хочешь?

– Не знаю. Не хочу.

– Раньше хотела.

– То было раньше.

Он тяжело взглянул на меня, помолчал, резко развернулся и ушел. Больше он ко мне не подходил. Звонить он мне не мог, телефона у нас в новостройке не было долгих пять лет. Мобильные телефоны в Европе уже появились, стоили, по слухам, четыре тысячи долларов, но у нас никто еще их не видел, и некоторые в них даже не верили.

Аслан смотрел на меня по-прежнему, но теперь только издалека. Если я чувствовала мрачный полыхающий взгляд, который обжигал и холодил одновременно, – значит, где-то там, в глубине нашего длинного, всегда темноватого коридора стоит Аслан. Стоит и смотрит, и ненавидит меня.

Тумаев был одним из главных комсомольцев нашего факультета. А друг его, Слава Куприянов, – самым главным партийцем.

Когда наша группа летом собралась на практику в Венгрию, нам надо было пройти собеседование, чтобы руководство факультета убедилось, что мы достаточно грамотные и идейно подкованные для поездки за рубеж. Я училась хорошо и в себе не сомневалась в этом смысле. В другом каком-то, может, и сомневалась, а на собеседование шла спокойно.

Мне задали легкие вопросы, Слава Куприянов, сидевший во главе комиссии, спросил меня, почему Будапешт называется Будапештом. Я с радостью рассказала про Буду и Пешт и речку Дунай, разделяющую их, удивляясь, какие простые и очевидные вопросы мне задают.

– Хорошо, – сказал симпатичный Слава, – идите, Кудряшова. У вас все хорошо.

– Спасибо! – улыбнулась в ответ я.

В Венгрию меня не пустили, с формулировкой – «морально неустойчива». И точка. Мама мне советовала не связываться, да я и сама не решилась бы пойти в партком и спросить – а в чем проявляется неустойчивость моей морали? В том, что я не люблю Аслана Тумаева? Или еще в чем-то?

Слава Куприянов стал потом, после крушения социализма и всей казавшейся мне незыблемой партийной системы, выдающимся политиком и известным политологом. Его всегда приглашают на телевидение, когда назревает какой-нибудь очередной международный кризис. Он объясняет, просто и доходчиво, в чем дело, что было и что будет, никого не пугает, уверенный в мощи страны и правильном курсе нынешнего правительства.

Слава великолепно пишет, я уже второй год читаю его потрясающую монографию о России – полторы тысячи страниц мелким шрифтом. Он, наш бывший парторг, оказался настоящим патриотом. Слава не боится честно писать о девяностых. Такого, за что можно навсегда сесть за решетку или получить пулю в спину около собственного подъезда, он, конечно, не пишет, умело обходит самые скользкие темы, увязывая все узелки с совсем незаметными пропусками – как будто и не было этого события, как будто чуть-чуть все было по-другому. Но родину он, очевидно, любит, Слава Куприянов – за Россию, за царя. Я – тоже.

Поэтому зла на Славу за несостоявшуюся поездку в Венгрию я не держу. Он за друга отомстил! У девушек не бывает такой дружбы. Вся наша дружба до первого неподеленного мужчины. А мужчины, даже уведя у товарища женщину, умудряются как-то оставаться верными друзьями. Руки жмут, помогают колесо поменять, деньгами ссужают.

Аслан Тумаев тоже стал политиком, выбрав, в отличие от Славы, не правящую партию, а коммунистов. Я иногда вижу его по телевизору и вспоминаю его маленькие горячие руки, толстую упрямую щетину под глазами, мягкие волосатые уши, чистые белые воротнички, под которыми через два дня будет густая шерсть, если Аслан поленится или забудет побриться, – ведь шею ему тоже приходилось брить. А без рубашки я его никогда не видела. А видела бы – наверняка испугалась бы.

Почему так настойчиво пугает шерсть, буйная борода, темные пылающие глаза? Не знаю. Где-то у меня лично это заложено. Где-то есть маленький ген, в котором начинается паника, когда ко мне подходит сильно восточный человек. Может быть, какую-нибудь мою двоюродную прабабушку украл когда-то чеченец или осетин и зарезал от ревности? Или заточил в темницу, подозревая в неверности, и бил плеткой, худую, высохшую, обреченную… Или изнасиловал, и через поколения в нашем роду вдруг снова появляются чуть более крупные ровные носы, летящие жгучие брови, бешеный темперамент, смугловатая кожа, необъяснимый, тревожный интерес к малым и большим народностям Кавказа, а главное – их тяга к нам, нежным славянкам с легкой восточинкой в вовсе не черных глазах.

Я-то их боюсь, а вот мой ген, оставшийся от того горячего человека, волнуется, активизируется и заставляет меня с непонятным мне самой любопытством приглядываться к ним, прислушиваться, знакомиться… И близко не подпускать.

Третий мой кавалер, Витя Плакин, имел в какой-то момент больше всего шансов. Мне не очень нравилась его фамилия – просто так, ни отчего, такие фамилии не дают. Плакали, ныли, канючили, значит, все его предки. Или один какой-то, из-за которого их род так и прозвали. Еще мне была неприятна его неровная, рябоватая кожа с оспинами, болячками. Но Витя так влюблено на меня смотрел, дарил цветы, книжки, не зарастал шерстью, по крайней мере, на видимых участках кожи, и довольно оригинально шутил, не всегда смешно, но сложно и не пошло. Потом выяснилось, что он, как и я, увлекался китайской поэзией.

Витя предложил мне сходить на лекции известного китаеведа Вячеслава Масавина. Высокий, весь устремленный в полет, светловолосый Масавин мне понравился необычайно, на первой же лекции я в него влюбилась, в его безграничный интеллект, огромные серые глаза, умные и беззащитные, в ироническую манеру говорить, в его аскетичную худобу. Влюбилась и попросила Витю после занятий меня больше не поджидать.

Я послушала еще три лекции Масавина, на третьей разглядела кольцо у него на пальце. К тому же я случайно узнала, что один его бывший друг написал повесть, где судьба главного героя очень похожа на масавинскую. Я книжку купила, прочитала, удивилась, как беззастенчиво автор описывает некоторые подробности личной жизни своего хорошего товарища. И все-таки подошла к Масавину после последней в том цикле лекции.

– Я учусь на четвертом курсе истфака, – сказала я. – Вы у нас читали одну или две лекции, но я на них не была.

Масавин взглянул на меня с интересом. Вблизи он оказался чуть старше. И не такой неземной. Но очень симпатичный. Светлые брови, высокий лоб, тонкие раковины ушей. У нас учился один мальчик на курсе, бурят, который по ушам мог определить, кем ты был в прошлом перерождении. Мне он сказал, что я всегда была только женщиной, ни мужчиной, ни свиньей, ни кузнечиком не была. По ушам Масавина я могла бы с уверенностью предположить, что раньше, в прошлой жизни, он был ангелом, – такие нереально правильные, красивые у него были уши.

– Вам понравились мои лекции? – спросил Масавин.

– Да, очень. Очень!

– Подождите меня, я иду к метро.

– Я тоже! – обрадовалась я.

Сегодня у него опять не было кольца. Может быть, я на прошлой лекции все-таки обозналась? Увидела то, чего нет? Тем более в повести было написано, что с женщинами у героя все как-то непросто, жену свою он не слишком любит, она старше его на пятнадцать лет, заботится о нем, как мать, покупает одежду, выполняет все прихоти… Что-то непохоже, что он такой уж ухоженный. Криво застегнутый воротничок, не очень подходящий к пиджаку галстук. Масавин был необычайно поэтичен и на вид совершенно не приспособлен к нормальной жизни. Мне трудно было себе представить, что он сядет сейчас за стол, зачерпнет ложкой борщ, с хрустом откусит зубчик чеснока или возьмет и обнимет женщину… В нем был только высокий прекрасный дух.

Мы поговорили по пути к метро о китайской поэзии, о поэте Жуань-Цзи. Масавин предложил мне прийти на другие его лекции в Институте востоковедения и попросил номер телефона.

– У меня нет телефона, – развела я руками.

– Тогда сами позвоните! – улыбнулся он. У него оказались желтоватые, сильно разъехавшиеся зубы. Издалека это заметно не было. Не могу сказать, что это совсем его портило, но не очень шло. На ангела он стал похож чуть меньше.

Несколько раз я звонила Масавину домой, но не знала, о чем с ним говорить. Пару раз он отвечал сдержанно, мне показалось, что он не один. На лекции я больше не пошла. Влюбленность моя легким облачком пролетела и унеслась к другим девушкам, сидящим на десятом ряду, ныряющим вместе с вдохновенным молодым профессором в загадочные бездны китайской философии и не задумывающимся о том, кто ждет его дома. Какая в сущности разница!

Я спросила как-то у него, знает ли он про ту повесть.

– Знаю, – ответил Масавин. – Мой друг написал. Только он, к сожалению, кроме цвета ботинок и примитивных инстинктов ничего описать не может.

– Друг? – уточнила я. – Или бывший друг?

– Почему? Самый лучший друг! – подтвердил Масавин. – Мы с ним с трех лет дружим. А что?

Я купила его монографию про Жуань-Цзи, поставила на полку над своим столом и решила больше Масавину не звонить.

Витю Плакина я иногда видела в университете, он учился тремя этажами выше, на философском факультете, и старалась, чтобы он меня не замечал. Как-то мы столкнулись на улице лицом к лицу. Была осень, холодно, дождь, все шли в капюшонах, замотанные. Я сразу не узнала Витю, разглядела только краешек красноватой неровной кожи из-под глубоко надвинутого козырька шапки.

Витя неожиданно остановил меня, схватил крепко за правую руку. Так крепко, что я даже испугалась, думала, он хочет переломать мне пальцы.

– Нет кольца? – облегченно вздохнул Витя и отпустил мою руку. И даже засмеялся.

Оказывается, он щупал безымянный палец сквозь перчатку, ничего плохого не имел в виду.

– Не вышла замуж? Я видел тебя с этим китайским перестарком…

– С Масавиным? – переспросила я. – Почему китайским, почему перестарком…

– Ладно! – сказал Витя. – Все равно я женат.

– Женился, поздравляю!

– Да ладно, Катя! Я был женат, когда мы встречались.

– Был женат? – удивилась я.

– Ты что, не знала? Я не скрывал этого.

Не скрывал, но никогда не говорил. А я-то еще жалела, что так неожиданно жестоко с ним поступила! Я молча обошла Витю и поспешила к метро.

Вот тогда, на четвертом курсе, я и стала переводить венгерские стихи о любви. Но строчки той поэтессы о «канаве проигранных лет» я никак к себе не относила. Все мои годы были еще впереди. И проигрывать никому и ничего я совершенно не собиралась.

На следующее утро я не знала, что сказать Никите Арсентьевичу, когда он позвонит. Решила просто и спокойно объяснить, что ему не для чего ко мне приезжать. Но он не позвонил, сразу поднялся ко мне – видимо, посмотрел номер квартиры в своих документах. Я уже была готова к выходу, услышала звонок в дверь, взяла сумку, чтобы не впускать его в квартиру, надела уличные туфли и только тогда открыла дверь.

– Ой… – только и сказала я.

За дверью, пошатываясь, с большим букетом совершенно пожухлых астр стоял вовсе не Ника. Я на всякий случай заглянула за спину этого человека. Нет, он был один.

– Эт-то… вам… – он протянул мне букет, чуть не упав от этого движения.

– Александр Шалвович… вы ко мне?

Александр Шалвович Лоперишвили, наш композитор, год как сбежавший из Тбилиси от нищеты, наступившей после развала Союза, имел на меня серьезные планы. Это я знала и игнорировала. Он был стар, многократно женат, в Москве за ним присматривала какая-то сердобольная женщина. Выражалось это в том, что она считала себя его женой, кормила, одевала, обстирывала, он жил в ее квартире, но ощущал себя абсолютно свободным и вдобавок интересным во всех отношениях мужчиной.

В Тбилиси он работал в хорошем театре, писал музыку для спектаклей и кино. Но переезд в Москву его надломил. Не знаю, пил ли он дома, в Грузии, возможно, и пил, но что-то другое, что не мешало ему быть приличным человеком и плодотворно работать. У нас же он по большей части увлекался водкой и частенько не мог приехать на репетицию по причине чрезмерной крепости и убойной силы нашего национального напитка.

Ко мне он стал подкатываться с самого первого дня, как я вернулась в «Экзерсис», крайне меня этим раздражал, для меня он был стар, совершенно неухожен, да и вообще. Если ты любишь солнцеподобного народного артиста, да еще и с недавних пор влюблена в молодого симпатичного директора театра, как можно всерьез воспринимать ухаживания такого человека, как Лоперишвили! Какая мне разница, что в Тбилиси он был известной личностью, у нас он тоже известен, только в другом смысле.

– П-пардон… – сказал Лоперишвили и попытался пройти в мою квартиру, беря меня при этом под руку и тяжело наваливаясь боком. – К-красавица!.. Катерина…

Мне пришлось отодвинуть композитора от двери, при этом он пошатнулся и чуть не упал. Я побыстрее захлопнула дверь, заперла ее на один замок и сбежала вниз по лестнице. Я понимала, что если он ринется за мной – будет беда, он точно упадет, но понадеялась на обычное для пьяных удивительное чувство самосохранения и общую размягченность их организма, позволяющую им падать со второго этажа и оставаться при этом в целости и сохранности.

Я услышала, как хлопнула наверху тяжелая металлическая дверь нашего лифта. Скорей всего Лоперишвили сел в лифт. Этого лифта – с двумя комплектами дверей – я боялась с детства, когда здесь еще жила моя бабушка, потому что однажды застряла в нем. Одни двери, деревянные створки, закрывались вовнутрь, а большая решетчатая дверь открывалась наружу, со страшным грохотом потом захлопываясь. Створки во время поездки часто сами распахивались, и лифт застревал.

Я успела сбежать вниз раньше того, чем приехал лифт. Лоперишвили в лифте, к моему сожалению, не застрял, благополучно добрался до первого этажа, увидел, как я выбегаю из подъезда, и попытался меня догнать.

– Куда же вы так спешите, Катерина! – кричал он, размахивая полуобсыпавшимся букетом цветов.

Я очень надеялась, что внизу стоит машина Никиты Арсентьевича и что это была лишь не очень умная шутка директора. Ведь он говорил, что должен заехать с утра к Лоперишвили. Откуда композитор мог узнать мой точный адрес? Номер квартиры, этаж…

Но машины у подъезда не было. Пока я оглядывалась, ко мне, отдуваясь, подошел довольно злой Александр Шалвович.

– Что же вы так!.. – укоризненно сказал он, хватая меня за руки. – Я вам цветы принес, а вы от меня убегаете!

Удивительная мужская логика. Я высвободила руки, потому что мой маленький ген, не дающий мне отвечать взаимностью внятно восточным мужчинам, сейчас возмутился до предела. Ну ладно еще Гоги! Он мне хотя бы нравился – вальяжностью и породой. Или молодой горячий Аслан. Но встрепанный, пьяный с раннего утра – не было еще полудня, потный, расхристанный и очень немолодой Лоперишвили… И главное, уверен, что он все делает правильно! Что я не толкну сейчас его, с трудом держащегося на ногах, прямо на траву, головой через низенький заборчик.

Лоперишвили увидел мою заминку и вознамерился меня обнять.

– Сейчас… – сказал он заплетающимся языком и нечаянно ткнул мне пожухлым букетом в лицо.

Я остановила его рукой, но не рассчитала сил, и Александр Шалвович рухнул на пробегающую мимо лохматую белую собачку. Та взвизгнула, наверно, он наступил ей на лапу, и стала отчаянно лаять на упавшего композитора. Собачку вела на поводке соседка.

– Вот, Катя! – сказала она. – А когда ты не была артисткой, к тебе мужчины так не относились! – Укоризненно качая головой, она махнула на меня рукой и рванулась за собачкой, которая, сильно натянув поводок, уже мчалась вперед, хрипя и лая.

Я убедилась, что Лоперишвили благополучно сел на траву, не потирает ни ноги, ни руки, ни голову, значит, не сильно ударился. Пока он с большим сожалением оглядывал букет, я все же спросила его:

– Александр Шалвович, а откуда вы знаете мой адрес?

– Саша!.. Зовите меня Саша! – проговорил пожилой композитор. – Ваш адрес, Катя, я знаю, потому что… знаю…

Я поняла, что ответа не добиться, и поспешила к остановке троллейбуса, где можно было поймать такси и побыстрее уехать.

В театре я почти сразу увидела Никиту Арсентьевича. Он взглянул на меня, кивнул и прошел мимо. Я вчера что-то не так поняла? Он передумал. И хорошо. Мне же лучше. Странно, конечно, мог бы позвонить… Домашний телефон у меня теперь был… Я даже не могла себе представить, какие сложные правила у этой игры. Сложные и опасные.

На следующий день у нас начиналась учеба в институте, поэтому непонятные отношения с директором меня уже не слишком занимали. За месяц ничего не произошло. Странные его взгляды, двусмысленные разговоры, эта наша поездка «до Сретенки»… Я была уверена – вот сейчас я увижу Волобуева, и все встанет на свои места. К такому миропорядку я уже привыкла, он меня вполне устраивает. Есть Волобуев, есть волшебное сияние, исходящее от него, мне тепло и хорошо в этом сиянии. Он меня любит – как ученицу, как любил бы дочь, наверное. Или, на худой конец, племянницу. Троюродную… И все. Так тоже бывает. «Закона нет!» – как говорит наша четвертая преподавательница Людмила Иосифовна, одна из старейших педагогов Щепкинского. Кого только она не выпускала! За день по телевизору двух-трех ее учеников точно можно увидеть.

Когда я уходила домой, Никита Арсентьевич подошел ко мне и, пряча усмешку, сказал:

– Там пришел Лоперишвили, жалуется на вас. Что же вы нашего композитора обижаете, Кудряшова? Еле живой приехал…

– Он для этого пришел на работу, чтобы пожаловаться на меня?

Никита Арсентьевич засмеялся:

– Нет, он партитуру привез. Хотел, точнее, привезти. Но не смог дописать, вы ему вдохновение все перекрыли. Можно узнать чем?

Я знала, как бы ответила Тася. Грубо и смешно. Но я лишь пожала плечами и спросила:

– Вы ему адрес мой дали?

– Адрес? Вы принимали его у себя? Ай-яй-яй, как нехорошо, Кудряшова… А я-то думал, вы приличная девушка… Об искусстве с вами разговаривал…

Я видела, что Никита Арсентьевич хочет просто зацепить меня, чтобы я с ним постояла, поболтала, поэтому нарочно задирается, и пошла прочь.

– Постойте, – он догнал меня и взял за локоть. – У вас завтра начинается учеба, надо договориться о вашем расписании, пойдемте в кабинет.

– Я узнаю расписание в институте и после занятий приеду на работу, – ответила я.

– Вам никакая справка не нужна?

– Нет. Если я не буду успевать учиться – уволюсь.

– Я понял. Мы пойдем вам навстречу, не переживайте. Пойдемте, я вас до метро провожу. Расскажите, что там произошло с Лоперишвили.

Вместо того чтобы идти к метро, Никита Арсентьевич свернул, как и вчера, на стоянку.

– Метро прямо, – заметила я.

– Пойдемте, Катя, – директор деликатно взял меня под руку и повел к машине.

Я не стала вырываться. Мне не хотелось с ним сейчас расставаться. За день я уже сто раз подумала, как хорошо, что он с утра не приехал. А сейчас я хотела говорить с ним, смотреть на него. Завтра – в институт. Завтра я увижу Волобуева. Но это будет завтра.

Никита Арсентьевич довез меня до Таганской площади.

– Дальше не могу, надо возвращаться, много дел.

– Хорошо, – сказала я.

– Поцелуете меня на прощание?

– Мы завтра снова увидимся, – проговорила я, не очень понимая, как мне себя вести.

– То есть вы поцелуете меня завтра?

Я ничего не ответила и побыстрее вышла из машины.

– Кудряшова! – Никита Арсентьевич крикнул мне вслед.

Я обернулась.

– Вы бы композитору нашему дверь больше не открывали, а?

– Адрес вы дали?

Никита Арсентьевич с досадой вздохнул.

– Ну вообще-то он сказал, что вы сами просили его прийти, уговаривали, дали ему адрес, а он потерял.

– Зачем я просила его прийти? – удивилась я.

– Влюбились, наверно.

– И вы поверили?

– Я подумал, может, вы хотите его попросить для вас песню в водевиле написать… – начал объяснять как ни в чем не бывало директор.

– И для этого позвала его к себе?! Ну, вы даете!

Я развернулась и быстро пошла к метро. Никита Арсентьевич выбежал из машины и в два счета догнал меня.

– Подождите, Катя, я что-то не то сказал, наверно… Катя…

Я высвободила свою руку, которую он попытался крепко сжать.

– Да, я позвала старого, сильно пьющего композитора, чтобы он мне написал хорошую песню. Собиралась расплатиться натурой. Вы все правильно поняли. До свидания, Никита Арсентьевич!

– Ну простите, Катя… Я хотел пошутить…

– Не надо со мной так шутить.

– Обиделись?

– Да, обиделась.

Я не стала дальше ничего слушать. Мне было не то чтобы обидно, а невероятно гадко.

Может, права все же была мама, когда так не хотела, чтобы я шла в театр? И соседка с утра что-то говорила как раз о том, что ко мне теперь по-другому относятся мужчины, гораздо хуже… Странно, конечно, ведь соседка никогда меня ни с какими мужчинами не видела раньше, Аслан провожал меня, еще когда я у мамы жила…

Но зато теперь хотя бы ясно, почему Никита Арсентьевич не приехал за мной с утра. Потому что думал, что я жду композитора. Ужас какой и стыд.

Я пришла домой, встала под горячий душ и выбросила из головы все мысли про Никиту Арсентьевича. Всё. Закончилось, не начавшись.

На следующий день, увидев всех наших, расцеловавшись с Алькой, издалека заметив Волобуева, его высокую статную фигуру, тут же почувствовав, как краска прилила к щекам и радостно забилось сердце, я поняла: все мое главное – здесь. Может, я вообще уволюсь и деньги буду зарабатывать по-другому. Пока не знаю как. Официанткой устроюсь, например. Или переводы по ночам буду делать.

– Катя, ты похорошела, – сказал Волобуев, едва касаясь кончиком пальца моего плеча. – Как отдохнула?

– Хорошо. Я устроилась на работу.

– Про профессии? Или…

– По профессии. В театр.

– Молодец.

Он так внимательно на меня смотрел, как будто хотел что-то еще спросить, что-то важное. Но так и не спросил.

Мы все ждали и волновались, какой же спектакль выберут для диплома. «Сон в летнюю ночь»? Нет, ролей для всех не хватит. Но, говорят, Шекспира… Кто говорит? Ирка слышала случайно… А Шекспира – что? «Двенадцатую ночь»? Но там брат и сестра – близнецы, похожие люди нужны… А кто у нас похожи? Никто. Как никто? А Кудряшова и Лешка? Да Лешка ее на две головы выше! Ну и что? Похожи ведь… Может, Чехова? А что Чехова? «Три сестры». Там всего четыре женские роли! А остальные что будут играть? Остальные будут мебелью… Вот уж нет! Мы что, для этого столько учились? Да там ролей у Чехова – на всех хватит! Нет, Осовицкая Чехова не возьмет, сама никогда не играла его потому что… Да как не играла! Играла! Анну Петровну в «Иванове»! А кого тогда Андрюха будет играть в «Иванове»? Как кого – Иванова! А я? А ты – второго гостя! Да конечно! Ну тогда – четвертого! Там четверо гостей… И хорошая роль для Андрюхи Самарцева… Ну не может же весь курс играть Андрюхино окружение? Не может…

Так целых две недели, пока нам не сказали, какую пьесу выбрали наши мастера, разговоров было только об одном – кто, что, где услышал или просто показалось. Мы уже сорок раз распределили себе роли в «Белой гвардии», «Трех сестрах», «Короле Лире»…

– Друзья, мы будем ставить замечательную пьесу: Алексей Максимович Горький, «Дачники», – наконец объявила, улыбаясь, Осовицкая.

Горький! Ни одной версии не было. Забыли про Горького!

– Я же говорила, я же говорила… – зашептал кто-то.

Ну точно, конечно! Осовицкая ведь там играла одну из главных ролей, лет двадцать подряд или даже тридцать. А теперь самое интересное – кому она даст главную роль, а кому – свою, не самую главную, но прелестную?

Главная роль досталась невысокой, худенькой блондинке Танюше Кисловской. Несмотря на очень маленький рост, она обладала недюжинной энергией, сильным голосом и, накрасившись, становилась просто красавицей, умела выгодно себя преподнести.

Роль же, которую много лет играла Осовицкая, неожиданно дали моей второй подружке, Ирке Тепловой. На самом деле она была Гарныденко, но Ирка ненавидела свою украинскую фамилию, особенно когда ее произносили нарочито, через фрикативное «г». Ирка считала, что из-за фамилии все ее беды, и на третьем курсе все-таки ее официально сменила. На самом деле никаких бед у нее вообще не было.

Она жила с мамой, в своей квартире, в новом районе Москвы, не бедствовала, не голодала, после школы устроилась работать в учебную часть Щепкинского и со второй попытки поступила учиться. У приятной, пухленькой голубоглазой Ирки была куча романов, часть из которых заканчивалась, толком не начавшись. Но Ирка успевала уже всем рассказать про своего избранника, придумывая все на ходу. По-настоящему же она была влюблена в двоих человек – в Андрюху Самарцева из Ростова-на-Дону, безусловного любимчика Чукачина, и в народного артиста, худого, стареющего, очень знаменитого Иванихина. Ирка часто ездила на один день в Санкт-Петербург, где жил и работал в театре Иванихин. Утром приедет, походит по городу, постоит около дома Иванихина, сходит на его спектакль или концерт, подарит цветы и – домой.

Андрюха жил в Москве в общежитии, нравился девочкам и спал с ними просто без разбору. Обвинять его, обижаться было невозможно. Он очень быстро пьянел, быстрее всех, и, запьянев, становился сластолюбивым до ненормальности. Девочки этим пользовались и уводили его к себе – то одна, то другая. Андрюха шел по коридору на своих ногах, не падал, даже поддерживал беседу, а наутро не помнил, с кем был. Про Самарцева и его любовные подвиги рассказывали совсем нереальные истории. А побывать за ночь он мог у двоих, а то и у троих. И на самом деле ничего не помнил, даже себе во вред. Девочки много раз проверяли разными хитрыми способами и убеждались: правда, не помнил, но всем очень угождал. И девочки не брезговали потом опять его заманивать.

Мне Андрюха не нравился из-за неразборчивости в девушках, а также из-за того, что его превозносил Чукачин, и совершенно без повода. Ничего особенного в Самарцеве не было, кроме удивительного равнодушия, в котором Чукачин видел признаки гениальности. А Самарцев просто никогда не волновался, даже на госэкзамене, от этого был крайне органичен. Так же спокойно он мог проспать зачет, не прийти на генеральную репетицию перед экзаменом, уехать куда-то. Но ему всё сходило с рук, Чукачин обещал ему большое будущее. Волобуев недолюбливал Андрюху за недисциплинированность и «рыбью кровь», но не влезал. А Осовицкая доверяла настойчивым уговорам Чукачина и все Андрюше прощала. Заглянуть бы одним глазком в будущее… Все бы поняли, как ошибался Чукачин.

Андрюша быстро растолстел, полысел, правда, устроился в какой-то театр в Санкт-Петербурге, иногда снимается в кино, но играет исключительно подонков и психически неуравновешенных личностей, третьи роли и эпизоды. Если учесть, что добрая половина нашего курса не играет вообще ничего и нигде, у Андрюши – удачная актерская судьба.

Но тогда ведь все было впереди – все главные роли, все наши победы, в которые мы верили. И хорошо, что нельзя приоткрыть дверь и заглянуть в завтрашний день…

Мне в «Дачниках» дали интересную, большую роль – поэтессы Серебряного века, Калерии, дамы слегка не от мира сего. Я удивилась, но Волобуев убедил меня, что мне как раз подходит романтичность и оторванность Калерии от реальности. И слов много. И красивая… Мне это было очень важно.

* * *

– Кудряшова, ты расписание видела? Успеваешь везде? Не заменять тебя?

– Успеваю, Марат Анатольевич… – Я с сомнением читала расписание спектаклей и репетиций на следующий месяц.

На самом деле я совершенно не представляла себе, как я буду успевать, но отказываться ни от одной своей роли в театре не собиралась. За месяц мне сделали три ввода в старые спектакли и дали две роли в новых пьесах. Но и в институте пропускать я тоже ничего не хотела. Придется бегать туда-сюда.

– А что тебе не успевать? У тебя же семьи нет! – вставила свое слово незаметно подошедшая наша новая прима Олеся Кичаева.

Олеся только что закончила ГИТИС и рассматривала работу в «Экзерсисе» как временную передышку перед ярким стартом в каком-нибудь славном академическом театре Москвы.

– Хорошо, Кудряшова, смотри, не подводи. Как настроение, Олеся Геннадьевна? – Марат стоял вполоборота к нам обеим и ни на одну не смотрел.

Я уже привыкла к этой его манере, а Олеся заметно нервничала. С непривычки можно было подумать, что его совершенно не интересует, что ты ответишь.

– Настроение плохое, Марат Анатольевич, – капризно сказала Кичаева.

– Почему? – так же смотря в сторону, обронил Марат.

Я понимала, что он рад приходу Кичаевой, – ей прочили в институте большое будущее. Она закончила курс Гончарова, последний его курс, который мог стать трамплином для будущих звезд, а мог оказаться ямой, как для Кичаевой. Что закончила? Гончаровский курс. Героиня? Героиня. А… почему не взяли в Маяковку? «Интриги, сынок…» – как говорится в старом, глупом, но смешном и жизненном анекдоте.

Рад-то Марат был рад, но он терпеть не мог гонорливых и наглых актеров, – а кто их любит? К нам на сезон-два частенько залетали «перетоптаться» звездочки – не настоящие звезды, но те, кто снялся в нашумевших фильмах раз, другой… В театр хороший не попали или не удержались – для этого нужно терпение и умение ждать, смиряться с несправедливостью, с очевидным неравенством, часто с хамством и грубостью режиссера. Нужна удача, без нее здесь никак.

Вместо ответа Кичаева молча протянула ему руки ладонями кверху.

– Что это? – Марат удивленно взглянул на Олесю.

– Полы намыла с утра, Марат Анатольевич! Какое может быть настроение у актрисы, которая встает в шесть утра и моет полы!

Я не понимала, зачем Олесе вставать в шесть утра, она что, шесть часов мыла полы в своей комнате в общежитии, где жила с сыном? Репетиции у нас раньше двух не начинались. Марат сам любил засиживаться за полночь за книжками или фильмами и потом спать до двенадцати.

– Я поговорю с Никитой Арсентьевичем, он вам выпишет премию, Олеся Геннадьевна. К… Новому году, – добавил он, взглянув в мою сторону.

Действительно, а то совсем несправедливо получается. С чего вдруг Кичаевой – и премию?

Олеся только хмыкнула. Она по-прежнему ощущала себя будущей звездой Маяковки. То, что ее не взяли в театр сразу после окончания, она считала временной досадной оплошностью. Ну закатила истерику перед дипломным спектаклем, ну угрожала уйти, ну всех довела до сердечного приступа… Подумаешь! Талантливая ведь! На Гундареву похожа. Любимая Олесина байка была о том, как она пришла поступать к Гончарову на курс, а он воскликнул: «Наташа!» Правда это или нет, но с этой визитной карточкой Олеся подходила знакомиться к людям. Может, и воскликнул. И что? В театр-то в результате не взял.

Мне было тяжело общаться с Олесей из-за ее гонора и неискренности. Мне все время хотелось сказать: «Ну хватит уже! Сними маску. Ты же простая деревенская девчонка. Жизнь у тебя не слишком удалась. Муж ушел еще до рождения ребенка, тебе тяжело. В академический театр тебя не взяли. Ты бегаешь, подрабатываешь на озвучке…» И здесь бы перевернуть всем страничку вперед…

Олеся не стала работать в «Экзерсисе», зря даже Марат Анатольевич выписывал ей премии ко всем праздникам. Олесин голос жил и живет совершенно отдельно от нее. Приятный, глубокий, нежный, волнующий, смешливый – разный. Олеся теперь озвучивает самых известных звезд мирового кино, работает в дубляже. Отлично зарабатывает, может собой гордиться. Только вот никто не видит ее огромных глаз, миловидного личика, никто не знает, как она умеет плакать на сцене, сколько у нее актерского нерва, как хорошо она танцует и поет… Но самые яркие голливудские звезды говорят по-русски ее, Олесиным, голосом. Тоже неплохо.

Тогда мы этого ничего не знали и знать не могли и тягались из-за каждой новой роли. В детском спектакле мы с Олесей, очень разные, похожие только по росту и темпераменту, играли Олю и Яло – девочку, попавшую в волшебную страну, и ее отражение в зеркале. Я была отражением.

В книжке и пьесе Яло капризна и глупа. Из-за нее-то девочки и попадают во все неприятные ситуации. Но у нас получилось как-то наоборот. Природа взяла свое, и Оля, которую играла Олеся, была нетерпима, капризна и вызывала мало сочувствия.

– Что у тебя с директором? – абсолютно не стесняясь, как-то спросила Олеся, когда мы сидели под большой пыльной тряпкой во время детского спектакля.

Была там такая сцена. Мы прятались от злых героев. Дети видели, что мы сидим под тряпкой, на которой был нарисована трава с цветами, бабочками и ежиками, а злые герои – нет, даже не подозревали.

– У меня? С директором? Ничего, – удивилась я.

– А почему он так странно на тебя смотрит? Он приезжал к тебе?

– Да с чего ты взяла?

– Монтировщики сказали.

– Монтировщики?!.

Я судорожно стала соображать, кому из монтировщиков Никита Арсентьевич мог сказать, что собирался ко мне приехать, ведь он только собирался, и кто все переврал и зачем…

– У него жена, нехорошо… – продолжала Олеся. – Я вот тоже своему мужу говорю: «Конечно, я сижу с ребенком, а ты бегаешь по бабам…»

Я не стала спорить с Олесей, напоминать, что с мужем она то ли не была расписана, то ли уже развелась. Она сама в первый же день рассказала об этом «совести» нашего театра Валере Спиридонову, который подошел к ней знакомиться, ласковый, пухлый, обходительный…

– Нет, у меня ничего с ним нет…

– Нет? – Олеся остренько взглянула на меня. – Ну ладно. Побежали!

Мы выскочили и стали играть дальше, а в перерыве Олеся неожиданно рассказала о себе – как несколько лет назад она сидела дома, то есть в общежитии, в июле месяце и страдала от одиночества. Я хотела спросить, почему она сидела в июле в Москве, не поехала к родителями, которые жили где-то под Пермью, но не решилась, неудобно.

Сидела она, сидела да и решила – хватит уже сидеть одной. Пошла гулять в Сокольники. И познакомилась там с симпатичным парнем, сразу же. Тот, правда, честно предупредил – он женат, жена с ребенком на море. Честный парень, это очень понравилось Олесе. Она с ним стала встречаться, быстро забеременела. Вот и весь сказ. Он то ли не женился на ней, то ли даже так и не развелся… В этом месте Олеся рассказ скомкала и перешла к основной части – какой же подлец этот ее Сережа. Ребенка не любит. Денег не дает. С Олесей жить не хочет. А она в общежитии, из которого ее выгоняют, но выгнать на улицу не могут – она же с ребенком.

Я ужаснулась. Ну и история. Все неправильно – от начала до конца. Как хорошо, что я сама вовремя остановила себя, не стала увлекаться дальше Никитой Арсентьевичем. Ведь был момент такой – в голове горячо, мысли путаются, его губы, красиво очерченные, так близко, его глаза, серьезные, темно-серые, смотрят и смотрят, и я сама не могу от них оторваться… Было и прошло! Точка.

Я даже перестала слушать Олесю, тем более что она все говорила и говорила о подлеце Сереже, который не хочет внять ее упрекам, на все слова отвечает: «Психопатка!» и уходит, не взглянув на ребенка.

Очень вовремя прозвенел звонок, началось второе действие. Детские спектакли у нас проходили на огромной сцене дворца культуры, в котором «Экзерсис» занимал отдельное крыло. Уже через пять минут мы сидели на сцене и разговаривали детскими голосами. Олеся могла говорить любым голосом, недаром стала звездой озвучки через пять лет. Я тоже с удовольствием говорила высоко, несмотря на запрет моих педагогов, видевших во мне трагическую героиню с низким звучным голосом. Этим голосом признаются в любви – но в последний раз, перед тем, как убить или уйти навсегда, но чаще этим голосом ведут полки в атаку, бросают вызов тиранам и мировым державам, проклинают небеса…

А в той чудесной сказке нам с Олесей было по одиннадцать лет, нас поймала коварная Анидаг на чрезмерной любви к мороженому и сладостям, а ее верный товарищ Нушрок приказал бросить в тюрьму. И вот мы теперь сидели в темнице и рассуждали – кто из нас больше виноват. Нушрока – Коршуна – играл Никита Арсентьевич. Ему совсем не шла эта роль. Симпатичный, обаятельный, как он ни старался, злодей Нушрок получался у него совершенно несерьезный. Должно ли зло быть притягательным в детском спектакле? Наверное, нет.

Олеся откровенно заигрывала с Никитой Арсентьевичем, и я не могла понять, зачем она это делает – от скуки, из вредности, чтобы досадить мне, ведь вряд ли она поверила, что у меня с ним ничего не было, нет и не будет, или же он ей нравился, как многим женщинам в театре. Мне было не очень приятно смотреть, как за кулисами, в ожидании выхода, Олеся то застегнет пуговичку у нашего играющего директора, то сотрет чуть смазавшийся грим, то попросит посмотреть, не порвались ли у нее колготки – сзади, вот там, повыше, еще повыше… Не порвались? Здорово…

Мы играли Олю и Яло в двух костюмах, первый быстро меняли на костюмы пажей – малиновые камзольчики, береты, короткие штанишки-буфы и сиреневые колготы.

После спектакля к нам подошла художница, Ираида Тимофеевна, крупная, кудрявая, очень решительная особа. По слухам, Ираида Тимофеевна имела виды на Марата Анатольевича, но я как-то не очень верила этим слухам. Во-первых, как можно на него иметь виды в таком маленьком коллективе, когда здесь же работает его жена, Агнесса, бдительная, ревнивая и обладающая абсолютной властью? Во-вторых, Ираида была замужем, и ее муж часто приходил в театр, и просто на спектакли, и помогал с какими-то декорациями. Ну, а главное, мне-то казалось, что художница имеет виды вовсе не на Марата, а на Никиту Арсентьевича.

– Девочки, встаньте-ка, – художница задумчиво осмотрела нас. – Да-а… Что же мне с вами делать, вы такие разные. Кудряшова, тебе надо поправиться, костями гремишь, а тебе, Олеся…

– Олеся Геннадьевна! – поправила ее Олеся.

– А тебе, Олеся, – повторила Ираида с усмешкой, – похудеть бы, а то ты как баба. Не верится, что ты – пятиклассница, ну никак, даже с двадцатого ряда.

– Что?! – вспыхнула Олеся. – Я – баба? Я – баба?! Да как ты…

– Вы, – поправила ее Ираида все с той же усмешкой. – Толстая рязанская баба.

– А что, в Рязани разве нет красивых женщин? – попыталась пошутить я, чтобы как-то разрядить обстановку. Но шутка не удалась.

Олеся покраснела, надулась и стала кричать. Может быть, поэтому ее и не взяли в хороший театр? Вот так кто-то легко ее спровоцировал, она и распсиховалась. А кому такие истерички нужны? В старом академическом театре психованных и без Олеси хватает – народных, заслуженных, просто актеров, которые работают там сорок лет, и выгнать их невозможно, если они не прогуливают спектакли и не приходят пьяными на работу.

– Что случилось? – К нам подошел Никита Арсентьевич, в черном плаще злодея Нушрока, в страшном гриме. – Олеся Геннадьевна, кто вас так обидел? – Директор взял Олесу под руку, глядя на Ираиду, недовольно покачал головой и повел нашу новую приму по коридору. На ходу он обернулся и подмигнул мне. Все успел.

Олеся сама обняла его за талию, стала что-то горячо говорить. Ираида в сердцах сказала:

– Что же вы, девушки, так себя низко цените! А потом еще удивляетесь, что у вас дети ниоткуда берутся! И что детей этих кормить чем-то надо!

Я даже не знала, что и ответить на это, только развела руками.

– Там парики для водевиля привезли, после спектакля померишь! – сказала Ираида.

– Парики? Мы будем играть в париках?

– Да, смешные парики.

Я видела какие-то, мне показалось, большие шерстяные игрушки, которые были разложены в нашем зале на первом ряду. Коричневые, ярко-рыжие, белые.

– Так это там парики – в зале лежат? Мне – какого цвета?

– Ты чернявая, тебе – самый темный, – отрезала Ираида. – Поправляйся. Худовата ты. Поэтому замуж и не выходишь.

Я всегда знаю, что ответить на хамство. И почти никогда не отвечаю. Как будто внутри меня живут два человека. Один, который может отбрить так, что отпадет охота потом что-то мне говорить, и другой, которому заранее всех жалко. Я понимала, что Ираида сама все поправлялась и поправлялась, мучительно боролась с весом, на гастролях сидела на голодных днях, часто в театре пила одну воду, ее раздражали стройные, поэтому она ко мне цеплялась. Ни почему другому.

* * *

– Катя, детский сад! Что ты слезы нагоняешь? При чем тут слезы? Твоя героиня не плачет, она вообще в другом измерении живет. Вообще ерунда какая-то получается. И сцена не про то. Что ты себе придумала? Страданий не хватает?

Волобуев на меня не сердился. Сердито говорил, но не сердился. Мне, как обычно, было хорошо и тепло в его присутствии.

– А ты, – обернулся к моему партнеру, – Григорьев, ты считаешь, что к женщине, к красивой женщине… Кудряшова! Это я в основном для тебя сказал, соберись! Что к женщине можно привалиться вот так, как к фонарному столбу после двух бутылок горячительного?

Мой партнер, тот самый Сережа Григорьев, который сломал руку на первом курсе, показывая капризного малыша, пожал плечами. Волобуев улыбнулся, вышел на площадку, отодвинул Сережу и обнял меня сзади за плечи, медленно и аккуратно.

– Смотри, Григорьев! Да не на Кудряшову! На меня! И учись. – Алексей Иванович еле заметным движением прислонил меня к себе. И теплая, нет, горячая, нет – просто невыносимая волна захлестнула меня. Как я могла думать о ком-то еще, кроме Волобуева? Какой там Ника!.. Маленький насмешник, несолидный, несерьезный – в сравнении с царственным, солнцеподобным Алексеем Ивановичем…

Сережа Григорьев тоже уловил это интересное движение – чуть-чуть ближе, чем нужно, ведь из зала это никто не увидит… И решил повторить. Я отпихнула своего однокурсника.

– Ты чего? – обиделся он. – Алексей Иванович же показал!

– Что ты говоришь? – засмеялась я. – Что он показал? Стой спокойно, ровно. Не надо меня руками трогать вообще.

– А как же тебя обнимать? – удивился он.

Волобуев тоже смеялся. А у меня тогда пронеслась мысль: а правильно ли я выбрала профессию? Ведь действительно, переводчицам совсем не обязательно обниматься с теми, кто неприятен. Сережа мне был вполне симпатичен, но обнимать его, чувствовать его руки у себя на плечах, мне совсем не хотелось. А нужно было.

На следующем занятии Волобуев сказал:

– Поиграли? И хватит.

– Вы меня меняете? – расстроилась я. Ну понятно, какая из меня поэтесса Серебряного века, страстная, странная…

– Да нет! – засмеялся Волобуев. – Мизансцену меняем. Ни плакать, ни обниматься не будем. Все сделаем по-другому, красиво.

И сделал. И было красиво. Сережа шел рядом со мной и лишь касался моей руки. А я смотрела на Волобуева и была счастлива. Вот это – мое. Точнее… Не мое, нет. Но то, что мне нужно. Может быть, когда-нибудь… Как-нибудь… Непонятно, как… Никого не обижая… Ничего чужого не ломая… Само собой как-то так получится…

Дальше не думалось. Но все равно было волнительно и радостно.

– Ты ничего еще о себе не знаешь, Кудряшова, – сказал мне после репетиции Алексей Иванович.

Я не нашлась что на это ответить.

– Я прав?

– Наверно.

– И это симпатично.

Я не поняла, что он имел в виду, но спорить не стала. Как с ним можно спорить? Находясь рядом, можно лишь растворяться в его мощной жизненной энергии, наполняющей пространство вокруг него, перехлестывающей со сцены в зал, когда он играет, и мгновенно вовлекающей в свое поле. Вот ты была, а вот тебя нет – есть лишь он, он, с его мягкой улыбкой, добрыми глазами, высокий, сильный, уверенный в себе, любящий мир, который любит его.

* * *

– Кудряшова, опаздываете, – Марат Анатольевич покачал головой. – Через полчаса начинается спектакль.

Сидящий уже в костюме наш зав. труппой Валера Спиридонов активно поддержал его:

– Спрашивали же тебя – будешь успевать или нет. Или будешь всех подводить.

– Я не подвожу, я же приехала. Можно я пойду гримироваться?

– Иди уж, – вздохнул Спиридонов.

Как я этого не люблю. Если бы сейчас не было Марата, Валера кокетничал бы со мной, вызвался бы подавать костюм, сидел бы рядом, пока я гримируюсь… Валера был женат, но жену его никто никогда не видел. Она почему-то не приходила на спектакли. Или приходила, но не заходила за кулисы. Валера объяснял, что она сама когда-то была актрисой, а потом ушла в бизнес и театр не любит. Но вел он себя как абсолютно свободный человек.

Со мной в одной гримерке переодевалась Олеся. Сегодня у нее было очень дурное настроение, я это поняла сразу. Хотя на этом спектакле Олеся всегда бывала сильно не в духе. Мы играли очень странную пьесу американского драматурга, в которой в одном придуманном месте встречались персонажи из разных романов – Эсмеральда из «Собора Парижской Богоматери», Дама с камелиями, Дон Кихот. Две центральные женские роли достались Агнессе, жене Марата, и мне. Слов у нас было немного, но действие вертелось вокруг нас. Остальные были практически массовкой.

Олеся бесилась, Олеся бунтовала, Олеся закатывала скандалы – громкие и камерные, с горькими слезами. Но все было бесполезно. Эсмеральда – цыганка, и Марат решил, что мне роль стройной, темноволосой, страстной девушки больше пойдет, чем крупной, дебеловатой, бесцветной Олесе.

На самом деле Олеся обладала удивительной внешностью, универсальной. Из нее можно было слепить все, что угодно. На лице – все, что хочешь, нарисовать. Олеся могла быть любой. Потому что она была талантлива. Если бы не вздорный характер, ее актерская судьба точно сложилась бы по-другому.

Бывает, конечно, и человека с невыносимым характером удача порой возьмет за ручку и тащит, тащит, через все срывы, соблазны, интриги, невезения, болезни – туда, к заветной, волшебной славе, где самые полные залы, где самые лучшие роли, самые яркие чувства и прекрасные слова, написанные великими писателями для великих актеров. Но Олесина удача в какой-то момент ее потеряла. Отпустила на мгновение руку, обернулась – а вместо Олеси уже кто-то другой, локтями всех растолкал, Олесю отодвинул и – вперед, за удачей и славой! И Олеся осталась одна – со своей милой мордашкой, умением плакать без повода на сцене, щелк! – и ее большие серые глаза уже полны слез, со своим гибким голосом, выразительными руками, полными, но красивыми и длинными ногами.

– Чем так воняет? – спросила Олеся, активно шевеля маленькими круглыми ноздрями и наклоняясь в мою сторону. – Протухшие арбузы какие-то, что ли…

Я вздохнула, протянула ей свой шарф.

– Вот этим?

– Фу-у!.. – Олеся вскрикнула так, что к нам в гримерку заглянул Спиридонов, как будто стоял под дверью и ждал, не случится ли у нас чего.

– Всё в порядке?

– В порядке! – огрызнулась Олеся. – Воняет ваша звезда, Валерий Петрович!

– Чем? – как ни в чем не бывало осведомился Спиридонов.

– Помойкой! – заорала Олеся. – Тухлятиной!!! Провоняла здесь всё!!!

Есть такой проверенный способ. Актера перед спектаклем надо разозлить, довести до ярости или до слез, он выпустит все эмоции, всю энергию и выйдет на сцену пустой. Высокоэнергетичные люди наберут недостающую энергию – от партнеров, из зала, но все равно играть будет трудно. Опытные интриганы специально этим пользуются.

Хочешь навредить человеку – подойди за пять минут до выхода, дерни его, скажи гадость, расскажи небылицу: «А говорят, ты сидел?!» – «Я?! Я – сидел?..» – «Ну да. В Воркуте. Или под Тверью. Так где?» «Я не сидел…» – «А наколки у тебя почему на спине?» – «Да какие наколки? У меня?»

Или: «Ленка видела, как на банкете ты с режиссером…» – и дальше что-то очень неприличное, совсем, до судорог. «Ты что?! Я? Я – с режиссером? Да я…» Все, готово. Сердце колотится, в глазах темно, чушь, галиматья, а никак не докажешь. Напротив тебя стоит веселый человек и с улыбкой говорит тебе невозможные гадости про тебя самого, а ты ни оправдаться, ни разуверить не можешь. Потому что у того человека четкая цель – вывести тебя из себя.

– Это духи, – постаралась пропустить мимо ушей я Олесины нарочные гадости. – Мне казалось, у них легкий запах, если тебе не нравится, я больше не буду ими пользоваться.

– Это – духи? Так воняют твои духи? – никак не могла угомониться Олеся. – Из чего их делают? Из дерьма?

Я знала, что завтра она придет на репетицию абсолютно нормальная. В новой пьесе ей дали хорошую главную роль, с монологами, с любовными сценами, с песнями, Олеся еще и пела замечательно. Так что завтра настроение у нее будет прекрасное. А сегодня она об этом не думает. Она думает о том, почему я, а не она, играю главную роль. А она стоит в толпе, в некрасивом платье, подчеркивающем ее живот и отсутствие груди, и вместе со всеми слушает мой монолог, который я читаю плохо, отвратительно, ужасно, бездарно, тупо, бессмысленно, убого, коряво, шепеляво, гнусаво, фальшиво! И понятно, почему меня взяла Осовицкая, она любит бездарных и страшных, она не берет талантливых на курс, запороть такой монолог, надо быть совсем серой бездарью, ни о чем, ни про что…

– Всё?

Пока Олеся выкрикивала свое актерское отчаяние, находила для него красочные слова, я старалась представить себя в стакане. Большой стакан из толстого стекла, за которым ничего не слышно и плохо видно. Там, снаружи, сидит человек, молодая женщина, с сильно начесанными волосами, в которые вставлен огромный фиолетовый цветок, напоминающий каракатицу с хищными цепкими щупальцами, женщина открывает рот, широко, он кривится в разные стороны, переливается лиловая перламутровая помада, густо накрашенные глаза смотрят не мигая, смотрят прямо на меня. А я – в стакане. Острые, яростные, ненавидящие искры из Олесиных глаз не достают меня, разбиваются о пуленепробиваемое стекло.

Я даже слегка взмокла, усиленно представляя себя в стакане. Но зато душа моя задета не была. Я встала, потрясла руками, ногами, покрутила шеей.

Олеся замолчала, тяжело дыша, с ненавистью глядя на меня.

– …! – выругалась она в завершение.

Все, ура. Если Олеся матерится, значит, она истощила запас обидных слов. Это ее обычная точка. Я как раз доделала прическу. В пуленепробиваемом стакане я же не просто сидела, а накручивала на горячую плойку волосы, красилась, надевала многочисленные бусы. Эсмеральда – цыганка, яркая, нарядная, ослепительно красивая…

– Девчонки, успокоились? – заглянула к нам борода Валеры Спиридонова. Самого его из-за двери видно не было. – Вот и умнички. Катька, давай на выход. Массовка уже вся стоит.

Слово «массовка» Валера сказал специально для Олеси. Чтобы она задохнулась, чтобы пнула меня в темном уголке кулис ногой – ненароком, случайно, чтобы перевернула мне в черные бархатные лодочки, которые я надевала во втором акте (в первом играла босиком), полную банку рассыпчатой розоватой пудры…

Но в общем работать в театре мне нравилось. Чем? Главным. Вот больше не кричит Олеся, не подкатывается с обжиманиями или колкими словечками Валера, не басит и не хрипит в ухо Агнесса, рассказывая, как надо показывать на сцене то, показывать это – а я знаю теперь, что показывать вообще ничего не нужно, меня есть кому учить, – но вот все это отходит на задний план, и ты, то есть я выхожу на сцену.

Из-за света софитов я не вижу зала. Мне кажется, что я стою на краю какой-то бесконечности, в волшебном, удивительном мире, где совсем другие законы, мире, где реальность – иная. Я говорю и чувствую из зала ответный вздох. Я дышу, и восемьдесят человек дышат вместе со мной, замирают, отвечают – не словом, не смехом, чем-то невидимым и неслышимым. И это невидимое подхлестывает меня, я живу на сцене благодаря ей, этой удивительной энергии сопереживания, симпатии, восторга.

Весь антракт я вытряхивала пудру из лодочек, мыла их, пришлось надеть мокрыми. Но на сцене такие мелочи не мешают, забываются тут же, так же как на время проходит ноющий зуб, кашель, перестает течь из носа, отпускает голова, в которой кто-то бегал, стучал, перекручивал толстые, тяжелые веревки, собранные из огромных острых гвоздей…

В начале второго действия все актеры выстраивались в темноте, и медленно-медленно включался свет, звучала музыка. Все стояли в два ряда. За мной обычно никого не было, потому что рядом начиналась винтовая лестница, по которой сейчас побежит за своей поздней любовью наша седовласая Агнесса – Маргарита Готье, она же Дама с камелиями, двадцатитрехлетняя красотка, умершая от чахотки…

Я встала на свое место, музыки еще не было. Я повторяла слова следующего монолога и вдруг почувствовала, что сзади меня кто-то есть. Этот кто-то не касался меня. Я не слышала чужого запаха или дыхания. Но сзади точно кто-то был. Я осторожно повернула голову, стараясь не шевелиться, – я не была уверена, что из зала нас не видно. Никогда не понимаешь, что точно видят зрители, ведь мы на сцене подсвечены несколькими софитами. То обозначен только силуэт, то, наоборот, четко различимо лицо, выражение глаз, смотря как направить свет. Я не поняла, кто стоит сзади. Человек был явно невысокий.

Вот потихоньку включили музыку, она стала заполнять пространство. Запела, о чем-то щемящем и невозможном, скрипка, ей вторила глуховатым голосом грустная виолончель. Третьей вступала нежная флейта – высоко-высоко, там, где редкий человеческий голос может спеть.

Я ощущала сзади себя присутствие человека. Он – почему-то я поняла, что это мужчина – приблизился совсем вплотную, теперь я даже чувствовала его дыхание. Человек был с меня ростом. Он по-прежнему не касался меня, просто стоял очень близко, совсем, на том расстоянии, где стираются личные границы, куда нельзя подходить, где «я» – уже не я, а мы. Я ощущала тепло его тела, слышала неровный стук своего сердца. Своего или его? Я не понимала. Тот, кто стоял за моей спиной, нашел мою руку и слегка сжал ее. И больше ничего. Ничего. Сжал и так стоял, пока не включили свет.

Я шагнула вперед. Я должна была начинать сцену. У меня были слова о бесконечной любви и бесконечном одиночестве. Американец, который написал эти слова, что-то знал об этом. Но не все. Знал по-американски, на самой поверхности. Писал очевидные вещи, как будто открывая для себя мир заново. Как будто никто этого не знал и не говорил лучше. Но мне было что сказать о любви и одиночестве, поэтому мне вполне хватало тех приблизительных слов, которые мне были даны в пьесе. Чуть-чуть рядом, чуть-чуть все не то, не глубоко, не точно… Но актеры не говорят своих слов. Если слова не те, можно попробовать наполнить их тем смыслом.

Мне показалось, что я не сказала половину монолога. Как-то я перестала себя контролировать. Волна необычного чувства несла меня, и я не сопротивлялась.

– Молодец, – кивнул мне Марат, когда я вышла со сцены. Он всегда появлялся во время действия в неожиданном месте. Мы никогда не знали, откуда он сегодня смотрит спектакль и смотрит ли вообще.

Марат не хвалил никого и никогда, крайне редко. Меня похвалил первый раз за все время моей работы в «Экзерсисе». Я хотела спросить, что именно было хорошо. Ведь у меня кроме монолога были еще три большие сцены. Но я не решилась. Марат Анатольевич категорически не любил отвечать на вопросы. Что угодно, только не задавать ему прямых вопросов.

Опустошение и очень радостно – такое ощущение после спектакля, который был сыгран хорошо. Не хочется идти домой – ведь меня дома никто не ждет. Хочется смеяться и с кем-то поговорить, о чем угодно, о чем-нибудь хорошем. Только не садиться в полупустой вагон метро и не ехать одной домой.

Я смотрела на Никиту Арсентьевича. Ведь это он стоял за мной? Он взял меня за руку, он наполнил меня какой-то необъяснимой энергией, которая провела меня по всему спектаклю, так, что даже самый мрачный режиссер в мире меня сегодня похвалил.

Никита Арсентьевич быстро переоделся после спектакля, что-то негромко говорил то монтировщикам, разбирающим винтовую лестницу, то осветителю, меняющему перегоревшую в конце спектакля лампу. Олеся, стоявшая как раз под этой лампой, когда та вспыхнула и погасла, носилась по всем нашим пяти крохотным гримеркам, рассказывая каждому, как именно она испугалась, когда лампа вспыхнула… нет, не вспыхнула, лопнула… нет, не лопнула – взорвалась… прямо над ее головой… это черные силы… это завистники… нет, завистница… темноволосая… тощая… бездарная… с черными глазами…

– У меня темно-зеленые глаза, болотные! – засмеялась я, не выдержав. – С рыжеватой окаемкой.

– Двуцветные! – энергично подтвердила Олеся. – Я так и знала, так и знала! Надо сказать Марату Анатольевичу, что я не хочу с ведьмой в одной гримерке сидеть.

– Олеся Геннадьевна, вы бы ехали домой, – мирно посоветовал ей Никита Арсентьевич. – Святой водичкой умоетесь – никакие ведьмы вам не опасны.

– Откуда у меня святая вода? – взвилась Олеся.

– Я принесу тебе завтра, – обнял нашу бешеную приму Валера Спиридонов, окутав ее своей бородой и утопив в складках мягкого пышного живота.

Олеся прижалась к Валере.

– Какой же вы теплый, Валерий Петрович, приятный… Почему вы женаты?

– Разведусь, Олесенька, разведусь. Вот дом построим, и разведусь, – засмеялся Спиридонов.

– Только обещаете, все вы только обещаете! Вот и Никита Арсентьевич мне обещал, да, Никита Арсентьевич?

Я видела, как директор быстро посмотрел на Олесю.

– Что именно? – улыбнулся он. Не хотела бы я, чтобы мне так улыбались мужчины.

– Жениться! – договорила-таки Олеся в полной тишине. Как-то так получается, что к интересным разговорам тут же подтягиваются все – и кто только что тащил по сцене тяжелую кованую лестницу, и кто стоял на стремянке, выворачивая лампу из огромного софита, и кто не успел толком одеться, застегнуть штаны и лифчики, и кто уже со всеми попрощался и убежал на автобус…

Никита Арсентьевич хмыкнул, взглянул на одну лишь меня, подмигнул и, легонько перепрыгивая через две ступеньки, взбежал по залу. «Мой милё-о-о-ночек не игра-а-а-ется… Мой милёночек так мне нра-авится…» – весело напевал он при этом.

– Хорош подлец… – негромко проговорила наша самая заслуженная актриса Наталья Иосифовна, недавно приехавшая из Рязани и играющая всех бабушек.

Лет ей было меньше, чем Агнессе, но она не слишком переживала о своих возрастных ролях, как мне казалось. Гораздо лучше играть симпатичную моложавую бабушку, чем хрипеть признания в первой любви от лица юной девы. Я боялась любой старости – и веселой, и грустной, и хриплой, и бодрой, и верила, что ко мне лично она не придет.

Я не сомневалась, что Олеся нарочно сказала про Никиту Арсентьевича, чтобы позлить меня. Когда и почему он мог обещать ей жениться?

– Бабам всем голову крутит, – продолжала Наталья Иосифовна, – а ведь Тасю свою никогда не бросит. Таких, как она, не бросают.

Оставалось только удивляться, как Наталья Иосифовна, три месяца назад придя в наш театр, так хорошо уже во всем разобралась. Годы работы в театре. Хороший навык психологического анализа.

* * *

– Что ты задумалась, Кудряшова?

Волобуев подошел ко мне и очень просто, по-отечески, обнял. Я замерла. Никогда раньше он так не делал. Подождала, помолчала.

– Ну что? – Он еще придвинул меня к себе, аккуратно взял за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. – Грустная ходишь…

– Да нет…

– Ну как нет? Отсутствуешь на репетициях… У тебя дома что-то не так?

– Всё так.

– Все здоровы?

– Вроде да…

– А денег хватает? Ты нормально питаешься? Не приходится подрабатывать по вечерам?

– Питаюсь… Я в театре работаю, у меня зарплата, и еще ученики… Денег очень много…

Волобуев хмыкнул:

– Так уж и много! А что за ученики?

– Ну неинтересно совсем, Алексей Иванович… Не имеет отношения к театру…

– И все же?

– Я немного английским подрабатываю… – вздохнула я.

– Ну так я ж спрашиваю – приходится подрабатывать? Ты мотаешь головой. Я вижу, ты устала. Хочешь, отпущу с занятий сегодня?

– Нет! – искренне сказала я. – Что вы, Алексей Иванович!

Он даже не мог себе представить, наверное, что самое лучшее в моей жизни – это он и его занятия. Когда Волобуев входил в класс, высокий, статный, уверенный, всегда абсолютно здоровый, выспавшийся, бодрый, в аудитории становилось светлее, теплее, все оживлялись. И начиналась репетиция, на которой не было бездарных, ленивых, тупых, где никто и никогда не плакал – разве что на сцене, и то Волобуев не любил брать такие отрывки. У нас было все позитивно, ярко, часто смешно, если нужно – серьезно и даже пафосно, но никакой серой тоски.

– Тухлый реализм! – Волобуев, энергично взмахивая крупными руками, выбежал на сцену, освещая все вокруг. – Встань, Минаев, что ты сидишь, скособочившись?

– Я же крестьянин, Алексей Иванович…

– И что? Думаешь, так сидел русский народ веками? Сидел и сидел на болоте? Кривой, косой на один глаз и оба бока? Да уж конечно! Если бы он так сидел, мы бы сейчас в ошейниках ходили за господами! А что у девушек наших такие кислые лица? Кому интересно на вас смотреть? Вам-то, может, пострадать и приятно, а мне вот совершенно неинтересно! И зритель за эту перекисшую манную кашу деньги платить не будет! Помидором тухлым бросит в вас и уйдет! В пустом зале будете перекисать! Ну-ка, все, встали, на раз-два, плечи расправили и – побежали!

– Куда? – удивились мы.

– На месте, высоко поднимая коленки, чтобы кровь побежала по жилам, чтобы сердце застучало, а то сидят, квёлые, пыльные…

Мы побежали, стали смеяться, глядя друг на друга. Кто-то из мальчиков зачем-то надел на репетицию костюмы, которые нам вчера дали на примерку и подгонку. Дворяне, в удлиненных приталенных сюртуках не по росту, бежали, высоко задирая ноги, выбивая пыль из исторических досок нашей девятнадцатой аудитории, видавшей великих актеров в их бытность студентами.

– Вот! – удовлетворенно хлопнул в ладоши Волобуев. – Другое дело! А то сидят, замухрышки… Вон Кудряшова как разрумянилась, просто девушка на выданье, а ей-то по роли как раз нужна интересная бледность…

– Я уксуса выпью, Алексей Иванович! – запыхавшись, ответила я, не переставая высоко поднимать коленки.

Хорошо, что мне не пришло в голову надеть болотно-зеленое платье в пол, которое мне дали в костюмерной. Мы ходили вчера в костюмерную Малого театра, где нам подобрали настоящие костюмы, в которых когда-то играли «Дачников» самые известные и народные, много лет подряд.

– Нет уж, не надо, – засмеялся Волобуев. – Лучше сядь, посиди, отдышись. Так, все девочки – сели, мальчики продолжают бежать, помедленнее только, и костюмы не порвите, руками так не размахивайте!

Мальчики, развеселившиеся от бега, уже разошлись, стали бежать, как лошадки, как резвые лошадки, как лошадки, которые хотят уронить седока, как цирковые лошадки, как сошедшие с ума большие владимирские тяжеловозы…

Волобуев смеялся до слез, глядя на наших великовозрастных мальчишек, у некоторых из них уже росло дома по ребенку, а то и по два. Кто-то ведь успел отслужить в армии, другие пришли после театрального училища.

– Можно сесть?! – крикнул наш староста, огромный темноволосый Савин, нелепый и смешной.

– Нет! – в тон ему воскликнул Волобуев. – Нельзя! Беги, Савин! Представь, что впереди – твоя слава великого комика, и ты – за ней! Беги!

Савин, тяжело топая и отдуваясь, побежал дальше, за славой, за великими ролями, с ним и все остальные наши будущие великие артисты. Худенький Федя из подмосковного народного театра, равнодушный Самарцев, который все взглядывал на дверь в надежде, не придет ли Чукачин и не освободит ли его от волобуевской тирании, Сережа Григорьев, потихонечку отскакавший за спины остальных и там энергично вскидывавший руки, стоя при этом на обеих ногах…

А я любовалась, любовалась красивым до невозможности, недостижимым, близким и далеким одновременно, милым моей душе Волобуевым.

Алексей Иванович поманил меня рукой.

– Сядь рядом.

Я села на стул рядом с ним.

– Ты меня беспокоишь.

– У меня все хорошо.

– Точно?

Я посмотрела в его глаза. Надо же, у него похожий цвет глаз, как у меня. Рыжеватая кайма вокруг зрачка, а сама радужная оболочка – болотная, темно-зеленая. Сказать? Или не надо?

– Почему так бывает? – я неожиданно для самой себя произнесла то, о чем постоянно думала.

– Что?

Почему так бывает, что любишь то, что любить нельзя. Почему сердцу нельзя приказать – полюби Сережу Григорьева, он хороший, из вредных привычек только курение, порядочный, даже симпатичный. Или кого-нибудь еще, кто десять лет назад не встретил женщину, не предложил ей руку и сердце, кого дома никто не ждет…

Волобуев ждал ответа, но я ничего не сказала.

– Так, Кудряшова, подожди меня после занятий, поговорим. Время ответственное, а ты что-то у меня…

Он так это сказал – «у меня»… Но ведь я – не у него! Я – ни у кого. Мое сердце начинает трепетать, когда я вижу Волобуева. Но я ничего не делаю для того, чтобы быть вместе с ним. А когда я прихожу в театр, я чувствую, как горячая краска приливает к лицу, когда на меня взглядывает Никита Арсентьевич – серьезно, без тени улыбки. Или напевает «Мой милёночек…» – я отчего-то знаю, что я имею отношение к этой его песне, которую он стал петь после того спектакля, когда Олесе было так плохо, а мне – наоборот, хорошо.

Я видела, что волобуевская забота обо мне не всем приятна. Ведь он нравился многим девочкам. Может быть, не так серьезно, как мне, но нравился. Одной точно нравился очень. После занятий я, как он и просил, подождала, пока он выйдет из учебной части, куда зашел занести журнал. Ко мне подошла Тина Журавлева, хрупкая татарочка с темными круглыми глазами, в которых никогда не отражался свет и не было видно зрачка. Глаза ее чуть косили, но это не портило миловидного личика, которое на сцене становилось просто красивым.

– Что стоишь? – спросила она меня, становясь рядом.

– Просто.

– Просто или Волобуева ждешь?

– Жду.

– А зачем?

Я не решилась сказать, что он сам попросил меня остаться. Получается, что он проявляет ко мне какое-то повышенное внимание.

Я пожала плечами:

– Хочу отпроситься с занятий.

– А! – засмеялась Тина. И осталась стоять рядом.

Когда Волобуев вышел из учебной части, она первая подошла к нему.

– Алексей Иванович, можно я вас провожу, мне надо с вами посекретничать! – Маленькая Тина решительно взяла Волобуева под руку и поволокла по коридору.

Алексей Иванович остановился, похлопал ее по плечу.

– Катя… – обернулся он ко мне, посмотрел на Журавлеву, мертвой хваткой уцепившейся за него, засмеялся. – Нет, так дело не пойдет. – Он аккуратно разжал Тинины пальцы. – Катя! Подожди меня! А ты, Журавлева…

– Нет, нет, нет… – Тина даже запрыгала на месте, понимая, что сейчас ее прогонят, а со мной пойдут секретничать.

– Хорошо, – вздохнул Волобуев, – пойдем во дворик, расскажешь, что там у тебя.

– Алексей Иванович… – Журавлева обиженно надула губки – ей это очень шло, и она это точно знала. – Я хотела вас проводить.

– Я занят, Журавлева. Говори, или давай лучше завтра.

Тина метнула на меня бешеный взгляд, который совершенно не вязался с ее милым, расстроенным личиком, и обняла, как могла, Волобуева, еле дотягиваясь до плеча.

– Пойдемте во дворик.

Я стояла у высокого окна между первым и вторым этажом и смотрела, как ворковала, крутилась, смеялась, прислонялась к Волобуеву Тина. Смотрела-смотрела и ушла. Я прошла мимо них на расстоянии, она как раз шептала ему что-то на ухо, хихикая и заслоняя собой меня. Он не видел, как я ушла. И ладно. Что мне, соревноваться с Журавлевой? Все равно она меня переиграет, если захочет. Я не боец. В этом смысле – не боец. В каком-то другом, может быть, и боец. А в этом – нет.

Я не поехала домой. Зашла в метро, пропустила один поезд, другой… С «Кузнецкого моста» у меня была прямая дорога домой, в одну сторону, и в театр – в противоположную от дома. Я поехала в театр, хотя ни репетиции, ни спектакля у меня в тот день не было.

Когда я пришла в театр, репетиция сцены, в которой я не была занята, уже закончилась. Кто-то из актеров разговаривал в зале, в фойе выплыла Олеся, тут же подозрительно спросившая:

– Что? Подсиживать пришла? Не обломится!

Я пожала плечами. Ведь нормальная же девчонка в сущности, ну что ее так раздирает.

– Я просто так пришла, Олеся, – ответила я.

– А! От одиночества? Дома нечего делать? А я вот бегу к ребенку! Полы утром намыла, сейчас в магазин заскочу…

Если послушать Олесю, так она каждый день с утра намывала полы. У нее одна комнатка, как она рассказала – девять метров. Но звучало это трагично, я сразу представляла себе огромную избу, с сенями, с печью, на которой лежит дедушка, часть общей комнаты разделена клетчатой тканью, сшитой из разных кусочков, по полу ползают дети, а Олеся намывает, намывает, скребет – и распухшими от холодной воды руками и специальным скребком, оттирает пятна, присохшие хвоинки, кусочки еды…

– Чудная ты, Кудряшова! – некстати прокомментировала Олеся. – Сидит он там, иди! Кофе пьет!

– Кто?

– Кто-кто! – ухмыльнулась Олеся. – К кому ты пришла. Ты же зачем-то пришла в театр?

И здесь покоя нет. Я постояла в фойе, глядя на себя в зеркало. Наверно, во мне что-то не так. Что-то, что не дает возможности хорошему, доброму, честному, симпатичному и неженатому человеку меня найти. Вменяемому. Непьющему. А мне – его.

– Кудряшова? – из нашего маленького буфета выглянул Никита Арсентьевич. – Очень кстати. У вас что-то не сходится с количеством ваших спектаклей в прошлом месяце. Идите сюда, разберемся. Кофе будете?

Олеся, ужасно улыбаясь, послала нам воздушный поцелуй. Причем я была совершенно уверена – ей наш директор не нравился совсем. Ведь она постоянно рассказывала о своем муже-немуже, отце ребенка, ругала его, проклинала, звонила ему с рабочего телефона, подговаривала меня звонить, что-то придумывала, чтобы заманить его в общежитие – к себе или к ребенку, мне было непонятно, она то угрожала, то умоляла, то заигрывала с ним. Потом жаловалась мне: «Стоит, на ноги мои смотрит, ничего не понимает, что я говорю… Смотрел, смотрел, развернулся и ушел! Неужели у нее ноги лучше?»

Полагаю, цеплялась она ко мне с директором просто так, для разогрева крови, чтобы не застаивалась. Даже не из вредности, а из привычки существовать в постоянном конфликте с окружающей средой. Так привычнее, так приятнее, так надежнее. В театре, по крайней мере. Расслабишься – съедят, даже сам не заметишь, кто и когда. Р-раз – и нет тебя, косточки твои уже обгладывают друзья-товарищи.

Но не со всеми так. Были у меня в театре и друзья. Я подружилась с Натальей Иосифовной, еще у меня теперь был товарищ – Вовка, симпатичный увалень, которому больших ролей не давали, но всегда находилась какая-то ролька, которую Вовка мог сделать лучше всех. Милый, полноватый, веснушчатый, непонятно, как и с прицелом на какие роли его когда-то взяли в театральный институт – ведь всегда берут уже с прицелом. Вовка мог часами сидеть в зале, глядя на чужую репетицию, потом выйти на десять минут на свою сцену и быть совершенно довольным жизнью.

Жил он бедно, снимал комнату в Подмосковье. Наш театр находился рядом со станцией железной дороги, и Вовка ехал на электричке сорок минут и там еще на автобусе. Но зато снимал комнатку за такие деньги, на которые в Москве можно было два раза пообедать, да не в ресторане, а в обычном кафе.

Иногда я думала – а вдруг я нравлюсь Вовке? Зачем он ждет меня всю репетицию, чтобы проводить до метро – а до метро у нас метров двести, зачем приносит конфеты, которые сам никогда не ест, они для него слишком дорогие? Но он никак не проявлял своей особой симпатии ко мне – не пытался взять за руку, даже не звонил. Просто смотрел, ждал, следовал за мной – и все.

Когда я села с директором в буфете, взяв чашку кофе и пирожок, Вовка помахал мне рукой. Он тоже был на репетиции, хотя в спектакле занят не был. Увидев мой взгляд, Никита Арсентьевич объяснил:

– Подработать дал дружку вашему, Кудряшова, заняли его.

– Роль дали? – обрадовалась я.

– Да какую роль, нет там для него роли. Светить будет спектакль, запила очень кстати наша Анна Ивановна.

Аня, наша светорежиссер, была загадочным для меня человеком. Зачем ей было уходить в запой время от времени, мне казалось непостижимым. Пить так, что приходилось брать кого-то со стороны или, вот как сейчас, сажать актера на свет.

Она была хороша собой, с ловкой, подтянутой фигуркой, в которой природа четко прорисовала все женские прелести. Прелести эти не были пропущены ни одним работающим в театре мужчиной. У Ани поклонников было больше, чем у всех наших актрис. За ней бегали и монтировщики, и осветители, и администратор, и некоторые актеры. Лицом она мне напоминала американских актрис, сразу нескольких. Небольшие выразительные глаза, слегка приплюснутый, но аккуратный носик, широкая улыбка, много ровных зубов, свободные кудрявые волосы приятного каштанового цвета.

Аня не болтала, больше молчала, внимательно слушала все байки, которые ей бесконечно рассказывали влюбленные в нее молодые и не очень уже молодые люди. Сама ничего о себе не говорила. Все знали, что у нее есть гражданский муж, интересный, вполне обеспеченный, и ждали, когда же у Ани будет официальная свадьба. У нее уже был ребенок, симпатичный мальчик, которого она иногда приводила в театр.

Зачем ей было пить, да по-черному, забывая все и пропуская работу, мне было неясно. Может быть, какой-то ген? У одного – ген садовода, и человек не может жить, не выращивая, даже пусть в комнате на восемнадцатом этаже, где почти не бывает света, цветы, деревья, кактусы. И они у него растут, потому что у него такая энергия, такая потребность, он их не просто держит, он их растит. У другого ген собачника, у третьего – музыканта. А у нашей Ани – ген пьянства. И она лежит сейчас где-то опухшая, пьяная, страшная, рядом бегает некормленый сынок, страдает ее красивый возлюбленный, который, возможно, именно из-за такого дефекта не спешит жениться на Ане. А в театре тем временем спектакли светят все, кто может запомнить, какой кнопкой включать левый софит, а какой – центральный, лампочки в котором регулярно взрываются над Олесей, когда ей становится совсем плохо на нашей незнаменитой сцене, так далеко находящейся от Маяковки, от тех мест, куда заходит слава, в поисках талантливых, молодых, трепещущих от сжигающих их непонятного огня актрис…

Я помахала Вовке, стала слушать Никиту Арсентьевича, который показывал мне табель, спрашивал, правильно ли написаны мои спектакли. Мне казалось, что он хотел еще что-то сказать, поэтому позвал меня, потому что спектакли были написаны правильно, и ошибиться тут было очень трудно, я играла всё в одном составе.

– Все правильно, Никита Арсентьевич.

– Жалко. А я думал, вы переиграли, хотел вам премию выписать.

Я пожала плечами:

– Да мне хватает денег. Лучше Вовке выпишите, он матери деньги посылает, да и вообще… Бедный.

– А что у вас с ним? – поинтересовался директор, легко коснувшись пальцем моей руки.

Я руку отнимать не стала, и он свою не убирал. Я посмотрела на Никиту Арсентьевича:

– Мы с Вовкой дружим.

– Дружите – это как? – Никита Арсентьевич прищурился и стал смотреть в огромное окно нашего буфета. За окном был парк. Сейчас там было мрачно и пусто. Февраль, месяц, когда к зиме привыкаешь так, что не верится, что ее срок почти уже весь вышел.

– Дружу – это дружу. Разговариваю. Ем конфеты, которые он мне приносит.

– Какие вы любите конфеты? – улыбнулся директор.

Вовка, видя, как я мило беседую с директором, быстро допил свой кофе, помахал мне рукой и вышел из буфета. Пойдет сейчас накурится, а мне потом рядом с ним тяжело будет сидеть, если он захочет пообщаться. Ну не кричать же ему это вслед!

– Я люблю… Да какая разница, Никита Арсентьевич!

– Действительно. Вам идет такая прическа, кстати, – директор ненароком поправил мой длинный хвостик, который я сегодня на ночь подвила. – Очень молодит. Просто вечная молодость рядом со мной сейчас сидит.

Я засмеялась:

– Я очень рада. Особенно насчет молодости.

– Пойдемте? – как ни в чем не бывало сказал директор. – Запиши, – кивнул он на наш столик Поле, маленькой гримерше, которая днем еще подрабатывала в актерском буфете.

Поля сжала губы и с ненавистью посмотрела на меня. Ведь у нее с Никитой Арсентьевичем отношения – то ли были, то ли есть…

Я подошла к стойке и положила деньги:

– Я брала один кофе и пирожок. А Вовка ничего не должен?

– Не должен, – скривилась Поля. – Он не ест ничего, пьет пустую воду. В чашку наливает кипяток.

– Пойдемте, Кудряшова, – слегка подтолкнул меня Никита Арсентьевич. – А ты, – он погрозил Поле пальцем, – глазами не зыркай, я тебе позвоню вечером. С Кудряшовой у меня деловые разговоры, поняла?

Когда мы вышли в фойе, я спросила директора:

– Вам так интересно, да? Обязательно должно быть несколько женщин, а по-другому вам скучно жить?

– Знаете, Кудряшова, – улыбнулся директор, – у вас есть один большой недостаток – вы умеете разговаривать. А насчет Вовки… – он кивнул на моего незадачливого товарища, который сидел поодаль на низкой батарее и курил, глубоко затягиваясь, уже, наверно, вторую сигарету, потому что был весь окутан клубами едкого дыма. – Вы же подрабатываете, и поэтому денег вам хватает. А он целыми днями просиживает в театре, ничего не делает.

– Не все так могут. Потом у меня есть другая профессия, а он ничего не умеет.

– Не жалейте мужчин, Кудряшова, – директор взял меня за руку повыше локтя и крепко сжал. – Грузчиком пусть устроится.

Я освободила руку. И не потому, что Никита Арсентьевич так резко говорил о моем товарище. А потому что от его прикосновения я как-то теряла уверенность в себе. Мне хотелось прислониться к нему, быть еще ближе, куда-то с ним пойти, слушать его. А это было совершенно невозможно.

– Я отвезу вас домой, – в утвердительном тоне сказал директор.

– Не надо.

– Надо. Поговорим. Расскажете, как вы живете. Мне интересно.

Странное, новое, непонятное чувство. Я ведь не люблю, когда мне диктуют. Я всегда сама знаю, что мне делать и куда идти. А сейчас мне хотелось подчиняться ему, делать то, что он говорил. Но я все-таки возразила:

– Нет. Это неправильно.

– Как знаете, – пожал плечами директор, развернулся и ушел в кабинет.

Я немного поговорила с Вовкой, стараясь глубоко не дышать. Его кудрявые волосы, мягкий свитер – все было пропитано табачным дымом, тяжелым, душно-кисловатым.

– Не ходи с ним, – попросил меня Вовка.

– Не пойду, не переживай. – Я погладила его по рукаву свитера.

– Ну вот я сейчас подработаю немного и… Я знаю, что я… Катя, ты…

– Вовка, прекрати! – Я почувствовала себя совсем неловко. Я все время гнала от себя мысль, что могу ему нравиться. Потому что он мне не нравился совсем. Я могла бы с ним дружить всю жизнь, но ни одного дня не быть вместе.

– Я провожу тебя до метро? – спросил Вовка.

– Иди лучше разберись в световой партитуре, перепиши все, дома посмотри еще. Завтра тебе вести спектакль.

– Хорошо, – покорно кивнул Вовка. – Не ходи с ним, ладно?

– Ладно. А ты подумай о том, чтобы бросить курить. – Я похлопала своего товарища по руке, взяла пальто и пошла домой.

У метро я увидела знакомую темно-вишневую машину. Может быть, просто похожая? Машина мигнула мне фарами. Я чуть приостановилась. Из машины вышел и быстро подошел ко мне человек.

– Садитесь, холодно. – Директор, не обращая внимания на мои протесты, взял меня под руку и слегка подтолкнул к машине.

– В метро тепло… – сказала я уже без всякой надежды договориться сама с собой.

– Мне – холодно, я же без пальто, – объяснил мне директор, распахивая дверцу.

– До Таганки? – спросила я.

– Разберемся, – усмехнулся директор. – Какая вы, Кудряшова, с характером, оказывается… Вот если бы меня спросил бог, чтобы я хотел исправить в его гениальном замысле, я бы сказал: у женщин надо отнять способность разговаривать. Сделать всех немыми. Пусть слышат, но не разговаривают.

– А как же мы будем петь?

– Мычите!

– А объясняться вам в любви?

– Мне? – директор весело посмотрел на меня.

– Не вам лично, мужчинам.

– Смешная вы, Кудряшова. Я не помню, мы ведь уже переходили на «ты»?

– Я тоже не помню, Никита Арсентьевич. Ничего не помню. И села в машину зря сейчас.

– О создатель! – Директор на секунду отпустил руль и воздел руки. – Зачем ты дал им способность разговаривать? В любви, Кудряшова, не словами признаются.

– А чем? – Я прикусила язык, потому что от того, как на меня посмотрел директор, мне стало неловко и горячо.

Я помолчала и все-таки сказала:

– Мне кажется, это неправда. Мы о разном говорим.

– Вот и посмотрим сейчас, кто из нас был прав, – непонятно ответил мне директор и засвистел какую-то старую мелодию.

Я старалась вспомнить слова, кажется, это была песня про того, кто остался таким, каким был, и совершенно напрасно повстречался девушке на ее пути. Я вздохнула. Директор снял одну руку с руля и сжал мою ладонь.

– Напрасные вздохи, – сказал он.

Я ждала, что он спросит о моей жизни, ведь он говорил, что ему интересно, как я живу. Я даже быстро подумала, рассказывать ли ему что-то о своей семье, о родителях, вообще насколько откровенной можно быть с директором. Но он ничего не спрашивал. Насвистывал, напевал, обгонял машины. Ни о чем сам не рассказывал. Ничего себе – поговорили! Мы проехали Таганку, переехали Москва-реку, оказались с моей стороны Москвы. Я всегда ощущаю, с какой я стороны. Та, другая, начинающаяся с Замоскворечья, – немного другая, не моя Москва. А здесь я из любого места, всегда, даже в полной темноте смогу дойти до дома. Хотя идти придется пару часов.

Когда мы выехали с Тверской на Ленинградский проспект, я несколько заволновалась. Что, он собирается везти меня домой? И…?

– Я в принципе почти приехала. Могу выходить, – сказала я.

– Выходите, – кивнул директор, не останавливаясь.

Я пожала плечами. Как-то это странно. Все вообще не так. Почему я здесь сижу? Почему я хочу сидеть? Если бы я не хотела, я бы давно вышла, я себя знаю…

* * *

…Отвертка показалась мне неожиданно тяжелой. Настолько, что я даже на секунду засомневалась – а отвертка ли это? Может, я второпях сунула в карман какой-нибудь гвоздодер? Но тут же моя рука попала в знакомую выемку на пластмассовой ручке, и я успокоилась. В шею. Надо бить под прямым углом в шею. В ложбинку, от которой расходятся ключицы. Бить с близкого расстояния.

Несколько дней назад – или это было давно? в какой-то прошлой жизни? – я лежала всю ночь с открытыми глазами, прислушивалась к его неровному дыханию и думала, что будет тогда, когда он меня бросит, как бросает всех, и уже навсегда…

Мне было страшно, очень страшно. Страшно заснуть и проснуться одной, страшно лежать в темноте чужой квартиры, где ночью в углах живут какие-то тени, двигаются, шевелятся, вздыхают, что-то бормочут, что-то зловещее, что-то обо мне… Страшно думать о том, что будет завтра…

Просто ночью вообще все страшно, все, кроме одного.

Есть такое время – где-то между двумя и тремя ночи, когда одного дня уже нет, а другого еще нет. Когда непонятно – сегодня это или вчера или завтра. Час, когда закрываются цветы, стихает ветер. Час, когда все живое замирает. Или умирает, если подошел срок.

* * *

– Катя, тебя ждать? – взъерошенный после спектакля Вовка заглянул ко мне в гримерку. Олеся сегодня не играла, я была одна. – Ой, ты не оделась еще?

– Оделась, оделась, заходи.

– Да нет, я тут подожду…

– Вов… Не жди.

– Ты… с ним, да?

– Зайди.

Вовка боком просунулся в гримерку и остался стоять у двери.

– Сядь.

– Да нет, я…

– Сядь.

Вовка сел на Олесин стул. И стал смотреть на меня несчастными глазами. Как я этого раньше не понимала! Он же влюблен в меня.

– Я стал деньги зарабатывать, Катя.

– Молодец. А… – Я хотела спросить, как, но побоялась, что Вовке будет неудобно говорить об этом. Ведь наверняка это не съемки, не реклама, какой-нибудь тяжелый физический труд.

Вовка тоже молчал.

– Как мама? Ты давно не говорил о ней.

– Нормально, спасибо. Не болеет сейчас.

– Вов…

Я взглянула на своего товарища в зеркало. Вовка неотрывно смотрел на меня. Какое милое лицо, приятное, неправильное, но хорошее. Почему я Вовку не люблю…

Он как будто услышал мои мысли.

– Ты его любишь, да?

Я не могла ответить на этот вопрос никому, даже самой себе.

– Я пойду. – Вовка встал, дошел до двери, потом спохватился: – Я же тебе принес… – Он достал из своей большой сумки какой-то сверток и положил мне на столик. И быстро, боком, как зашел пять минут назад, так и вышел.

– Вов!..

Я развернула пакет. В нем были большие пушистые розовые… ботинки не ботинки – куда в таких ботинках пойдешь? – тапочки, по всей видимости. С глазками, ресничками. Я вздохнула и улыбнулась. Ну что за человек!

В дверь коротко стукнули.

– Жду тебя у метро. – Ника на секунду задержался взглядом на пушистом розовом предмете, который я держала в руках, покачал головой, думал, наверно, что кто-то из зрителей подарил мне игрушку. – Не рассиживайся, хорошо?

– Хорошо, Ника.

Если Ника попросил побыстрее, то все мои помады и краски залетели в сумку сами, одежда как по волшебству застегнулась, распутались и снова собрались в хвост волосы, и через несколько минут я уже летела по длинным коридорам ДК. Потому что меня ждал он.

Как-то так получилось. Еще вчера ничего не было. Еще казалось – я не могу выбрать, да и не хочу из них выбирать, я давно и преданно люблю Волобуева. И так быстро все изменилось. Меня ждет Ника… Мне будет звонить Ника… Ника не поймет, если я пойду с девочками на балкон в Малый, потом задержусь, приду поздно и не отвечу ему, когда он позвонит сказать мне «спокойной ночи»… Нике нравится, когда я надеваю туфли на высоких тонких каблучках и лечу на них к нему, забывая обо всем и обо всех… Мне непривычно так одеваться, но Нике нравится…

Ника, Ника, Ника… Утром, днем, вечером, ночью, переходящей в утро и в новый, счастливый, счастливый день!..

Я не хотела ничего спрашивать о будущем, мне не надо было ничего спрашивать, он был со мной постоянно, он знал каждый мой шаг, каждый мой вздох, он знал, что я хочу сказать, прежде чем я успевала об этом подумать. Он любил меня, я это знала, ведь это не спутаешь ни с чем, он каждый раз прощался со мной, как будто навсегда. И приезжая домой, тут же звонил мне, и ложась спать, звонил, и просыпаясь ночью, и просыпаясь утром, он звонил мне и спрашивал:

– Ты любишь меня?

– Я тебе уже говорила вчера.

– Вчера было вчера.

– Люблю.

Я стала другой, я забыла себя прежнюю. Как будто вся моя предыдущая жизнь была только муторными, скучными репетициями в ожидании самой лучшей, самой главной роли в моей жизни. И в его жизни.

– Ника, это правда? Я – самое главное в твоей жизни? Ты мне не врешь?

– Врешь обычно ты. Спи давай. Скоро утро. Спать осталось пять часов. В чем-то вчера ты была таком… летящем… Приходи сегодня такая же красивая, как вчера. Да?

– Да.

Да! Да! Конечно, Ника!.. Если ты даже скажешь, чтобы я пришла в зеленой пижаме или оранжевых носках, – я приду. Если ты из Москвы уедешь жить в глухомань, я уеду с тобой. Если с тобой что-нибудь случится, я тоже умру, Ника!.. И если ты меня теперь бросишь, я не смогу дальше без тебя жить… Без тебя – в этом огромном, новом, прекрасном мире дурманящей, мучительной, безграничной нежности. В мире, в который ты меня привел. В мире, который и есть – ты, ироничный, замкнутый, непредсказуемый Ника, подчинивший меня, никогда и никому не подчиняющуюся, подчинивший легко и жестко.

– Кать, но я же не смогу быть всегда таким… э-э-э… Прометеем, – счастливый обессиленный Ника лежал на моем крепком довоенном диване.

– Это ужасно! – засмеялась я.

– Я старше тебя…

– Но ведь не младше!

– Вообще, знаешь, Катюня, какой я в быту противный… – Ника уложил мою голову себе на грудь.

Быт? Быт, в котором – ты, Ника, это не быт. Это… Я постаралась, как могла, объяснить. Но как подобрать слова к любви? Она больше любых слов.

– Какая ж ты сразу глупенькая, когда стараешься философствовать, – прошептал Ника, целуя мою ладонь.

Что приятного в том, если тебе говорят, что ты глупая? Ничего, но ведь он не об этом говорил. С ним я стала слабой, зависимой, верной. И в этом все дело, а не только в ослепительно ярком, но таком капризном и ненадежном огне желания.

Что-то изменилось вокруг меня в театре. Валера Спиридонов перестал приставать ко мне с шутками и анекдотами. Поглядывал с любопытством, сопел в бороду, но обходил стороной. Олеся поспрашивала и затаилась, не получив ответа. Поля, маленькая гримерша, сверлила меня ненавидящим взглядом и пыталась, как могла, вредить. То неожиданно само перелетело через гримерку, в которой никого не было, и упало рядом с мусоркой мое белое платье, отутюженное перед спектаклем, то пропали из-за кулис туфли, которые я себе заготовила, чтобы быстро надеть во время второго действия, и нашлись только через два дня, то в шве моего туго обтягивающего платья обнаружилась иголка… Я красилась и причесывалась сама, а Олесю гримировала Поля. И когда она приходила перед спектаклем, я старалась отодвигаться подальше, чтобы не чувствовать исходящей от нее неприязни.

– У тебя ведь что-то было с Полей? – пыталась спросить я у Ники.

– Было-было-было, да прошло! – спел он мне в ответ. – Ничего не было! Не слушай ерунды.

– А почему она тогда так меня ненавидит?

– Кать, не придумывай ничего, не сгоняй чертей. Видишь то, чего нет. У человека жизнь тяжелая просто. Бедность, одиночество…

Странно. Почему бы просто не сказать – да, было. Да и потом – какое одиночество в двадцать пять лет?

– Она одна скребется, комнату снимает. Ты обратила внимание, что она всегда только брюки широкие носит?

– Обратила, и что?

– Она в аварии побывала, у нее все ноги в шрамах. А ты привязалась к ней! Ну завидует она твоему женскому счастью, ведь есть чему завидовать, правда?

Я молча взглянула на Нику, но говорить и спрашивать дальше ничего не стала. А он тоже замолчал и стал напевать как ни в чем не бывало.

– Катя, можно тебя на минутку? – жена Марата, Агнесса, поманила меня рукой.

С тех пор как я поступила в институт, наша дружба как-то увяла. Я не хотела больше слушать ее разглагольствования о том, как надо играть, я понимала, что она мало что знает, и отлично видела, что у нее самой далеко не все получается, особенно в тех ролях, которые по возрасту нужно было играть мне и Олесе, а вовсе не ей.

Я подошла к Агнессе.

– Зайди ко мне в гримерку.

Почему-то я поняла, что речь пойдет о Нике. Я с сомнением остановилась на пороге.

– Зайди, зайди, дверь прикрой. Ну что, как у тебя с ним?

Я пожала плечами. Нормально вообще! С места в карьер такие вопросы. Что говорить? О чем она спрашивает? Какие именно подробности рассчитывает услышать?

– Хороший мужичок, да?

Нет, все не те слова. Не зря я не люблю откровенностей с девочками-подружками. У каждой свой язык. Я говорю по-другому.

– Кать, ты сядь. Хочешь чаю? Какая ты стала недотрога… Помнишь, как мы с тобой на гастролях гуляли, болтали… Ну, расскажи, как в институте, скоро ведь заканчиваешь, да?

– Да.

Я видела, что ее не институт волнует. Агнесса умела вытягивать из людей их секреты. Но я не собиралась ничем с ней делиться.

– А они ведь с Таськой-то плохо живут, – улыбнулась Агнесса. – Не любит она его, слишком простым для себя считает. И денег он совсем не зарабатывает. Что у нас тут заработаешь! А она стала хорошо получать. Вот он и старается себе и ей заодно доказать, что он парень хоть куда. Ходит направо-налево. Как? Согласна со мной?

Я молчала, хотя мне было очень интересно. Ведь я не знала, почему Ника может мне звонить в любое время. Как так получается, что и в час ночи, и в три, и в пять, и в семь, когда просыпается, он всегда один и спокойно со мной разговаривает. Надо было спросить. Пора было спросить. Но я не могла. Мне казалось – вот сейчас он сам обо всем расскажет, и это все окажется таким простым, понятным, не трагичным – ни для кого.

– Он ее любит, – продолжала Агнесса. – Баб у него было – не пересчитать. Но любит он одну Тасю. Да ты ее видела! Исключительная женщина. Умная, сдержанная, красавица, вот еще и работу такую нашла – всю семью содержит. Что тебе-то он говорит? Обещал что? Или так? Бегаете просто? Ну да, ты ведь одна живешь, что тебе, никаких обязательств…

Я встала и ушла.

– Катерина, вернись! Я не договорила!.. Ну-ну, как знаешь…

Я знала, что Агнесса не простит мне этого, перестанет меня замечать, будет наговаривать Марату, наговаривать, цепляться к тому, как я играю, а он всегда прислушивается к ней, верит в ее вкус и чутье, и что в следующей пьесе мне не достанется хорошая роль. Агнесса такого не пропускает. Если она хочет приблизить к себе кого-то, противиться этому опасно. Ну и пусть. Я не собиралась откровенничать ни с ней, ни с кем-то еще в театре. Могла бы с Вовкой, ему я доверяла, но не хотела делать ему больно, говорить с ним о Нике и моих сомнениях было бы слишком жестоко.

Наталья Иосифовна, с которой мы часто общались, когда было время между репетицией и спектаклем, наших отношений с Никой не касалась, как будто ничего не замечала. А мне заводить разговор первой было неудобно.

Я понимала, что спросить должна сама – у Ники, что пора спрашивать, что мне все трудней и трудней становится не думать о завтрашнем дне. Но я не представляла, как это спросить. «Ты любишь свою жену?» Но ведь он постоянно мне говорит о том, что любит меня. «Когда мы поженимся?» Но ведь он женат. «Ты хочешь, чтобы у нас был ребенок?» Но ведь у него есть ребенок, что тогда будет с ним… Его придется бросать?

О своем сыне Ника рассказывал часто и с удовольствием, очевидно предполагая, что мне интересно и приятно слушать. Сначала мне действительно было интересно, но со временем стало как-то странно. Он что, не понимает, что я тоже могу хотеть ребенка? И что как-то не очень хорошо мне знать, что происходит у него в семье…

* * *

— Кто вернет Кудряшову из потустороннего мира, получит шоколадный приз! – Волобуев громко хлопнул в ладоши перед моим носом.

Я даже вздрогнула и подняла на него глаза.

– Я сам получу шоколадный приз! – как будто очень весело продолжил Волобуев, глядя на меня вопросительно и как-то совсем не ласково сегодня. – Полтора месяца осталось доучиться, Катя. Будь добра сосредоточиться!

– Я…

От неожиданности, от такого холодного тона моего любимого учителя я растерялась и почувствовала, что в глаза набежали слезы.

– Номер не пройдет. – Волобуев равнодушно пожал плечами и отошел от меня. – Соберись, пойди умойся холодной водой и работай нормально. Надоело твое отсутствие. Сидишь, как… – Волобуев чуть подумал, – бревно!

Я просто задохнулась. Он не может так со мной разговаривать! Он же меня любит – я его любимая ученица, это всем известно, и он мне столько раз помогал! Он же знает, что я его люблю, вернее, любила…

– Алексей Иванович… – Я подошла к Волобуеву, а он даже руку вперед вытянул, чтобы я к нему не приближалась. – Алексей Иванович, ну пожалуйста… Я не отсутствую, я здесь… Я… Я просто…

– Ты потеряла себя, Катя, и я не знаю, как тебе помочь. Всегда знал, а сейчас – не знаю.

– Да нет…

– Да! Иди умойся и быстро возвращайся! Потом поговорим.

Я постаралась хорошо репетировать, собраться, не думать ни о чем постороннем, то есть о своем главном, о чем я думала теперь с утра до ночи.

– Подожди меня! – кивнул мне Волобуев после репетиции.

– Алексей Иванович, – подкатилась тут же к нам Тина, ревниво оберегающая свое постоянное место рядом с нашим педагогом. Мы уже сто раз видели, как она приходила разочарованная после шептаний и шушуканий с ним, и уже никто даже не обсуждал это.

За Тиной приплыла и моя подружка Ирка. Волобуев ей особо никогда не нравился, но к концу учебы она как-то стала усиленно обращать на него внимание, может быть, устала ездить в Санкт-Петербург и беззаветно любить Иванихина.

– Алексей Иванович… – Ирка кошечкой прильнула к Волобуеву и потрепала его за ухо. Я всегда удивлялась ее непосредственной раскованности в отношении мужчин.

Волобуев довольно небрежно снял Иркину руку и подмигнул навострившейся Тине:

– Так, девочки, мне нужно отругать Кудряшову. Вы мне мешаете, подождите во дворе.

– А долго ждать? – надули губки обе.

– Года два или даже три, как пойдет, – весело сказал Волобуев и стал похож на самого себя. Ведь он никогда серьезно на меня не сердился, ни разу, за все годы учебы.

– Ну Алексей Ива-а-нович…

– Всё, всё, девочки, идите, пожалуйста. До завтра, пока!

Я стояла рядом с Волобуевым и с удивлением чувствовала, что мне приятно и тепло рядом с ним. Почти как раньше. Да. Может быть, даже… так же, как раньше. Но ведь я люблю Нику! Люблю больше всего на свете! Больше весны, больше себя самой… Я не могу жить, не слыша его голоса, я начинаю скучать, если не вижу его два дня…

Это правда. Как правда и то, что рядом с Волобуевым мне было тепло и чуть волнительно. Когда он взял меня за плечо и повел, стало еще волнительнее. Я взглянула на Волобуева, а он – на меня.

– Что? – спросил он. – С ума сошла?

Я молчала. Что я ему скажу? Мы дошли до его машины.

– Садись, – кивнул мне Волобуев. – Мне надо на Мосфильм. Доедешь со мной, поговорим. Зайдешь там заодно в одну группу, им нужна девочка вроде тебя. Если тебе, конечно, это интересно.

– Интересно, – негромко сказала я.

Конечно, мне было это интересно. Но гораздо интереснее мне было представить, что вот сейчас Ника мне будет звонить, а меня нет. Ведь он знает, в котором часу я должна прийти. Вот пусть и думает – где я! Может быть, что-то надумает!

На Мосфильме я и раньше бывала. Ходила несколько раз на пробы, плутала по огромной территории, по длинным коридорам зданий. Волобуев шагал уверенно, уж он-то здесь наверняка не заблудится, а я шла рядом с ним, с удовольствием и некоторым волнением. Представляю, как я раньше была бы на седьмом небе от счастья. Я – с Волобуевым – на Мосфильме! Но раньше он не приглашал меня с собой на киностудию.

В машине на самом деле он меня не ругал, а рассказывал о том, как строит новую дачу, это было не очень интересно, но мне было просто приятно слушать его, смотреть на него. Ведь он мне не переставал нравиться, я это только что поняла. Нет, конечно. Просто… Просто я теперь узнала, что в жизни, кроме теплой и волнительной симпатии, есть и другое – огромное, неодолимое, поглощающее всю тебя.

Многие с Волобуевым здоровались, ведь его хорошо знали по нескольким знаменитым фильмам, в которых он снимался. Кто-то с любопытством взглядывал на меня. Я запоздало подумала, что кое-как одета, не накрашена. Приостановилась у огромного старого зеркала на стене. Волобуев оглянулся на меня:

– Ты что? – Увидев, что я просто поправляю волосы, он засмеялся: – Ой, а я уж думал, опять заснула на ходу. Ты мне скажешь, куда ты уходишь в своих снах? К чему?

Он не спросил «к кому». Ему все равно? Или он слишком гордый? Даже не может допустить мысли, что я, такая преданная, влюбленная, ухожу, как он выражается, «в снах» теперь совсем к другому человеку. Ну да, это похоже на сон. Любовь, похожая на сон. Это до меня люди сказали. Бывает в жизни так, как не бывает. Вот как у меня сейчас. Все чувства другие, всё – другое. Смысл совсем другой. В чем? Видеть, чувствовать его, знать, что я нужна, любима. Его – это вовсе не Волобуева.

– Катя, пойдем, ты отлично выглядишь! Я опаздываю. Я еще тебя в группу отвести должен. Или, знаешь что, иди сама. Найдешь дорогу?

Волобуев написал мне на листочке, куда идти, отечески приобнял и чмокнул в макушку. Женщина в синем рабочем халате, наверно, костюмер, проходя мимо, улыбнулась ему:

– Здравствуйте, Алексей Иванович!

Волобуев тоже улыбнулся и кивнул, он явно не знал, как ее зовут.

Хорошо, что с нами не было Ирки. Я представляю, как бы она смеялась, крутилась, пытаясь обратить на себя внимание.

– Позвони мне потом, скажи, что там да как.

– А что должно быть? – запоздало поинтересовалась я.

Волобуев даже руками развел:

– Ну что мне с тобой делать? Я же рассказывал тебе в машине!

Я удивилась. Неужели я совсем прекратила его слушать и стала думать о Нике? Мне казалось, он говорил только про дачу и еще про Индию, где он был с женой и где ему очень понравилось, только жена боялась насекомых…

– Катя, там мой друг снимает многосерийный фильм «Айвенго». Читала такую книжку? Про рыцарей?

Я неуверенно кивнула. Какая разница! Некоторые актеры вообще ничего не читают. Ни про рыцарей, ни про войну, ни про любовь, ни про что. У нас есть ребята, которые умудрялись сдавать зарубежную литературу, не открыв ни одной книжки. С пятого раза, правда, но сдавали. Не выгонят же талантливого актера за то, что у него нет интеллекта. Не может он прочесть Золя и Хемингуэя, а тем более Кафку или Джойса. Да и зачем это ему? Интеллект очень мало имеет отношения к актерской игре. Можно все головой понимать и не уметь этого выразить. Понял – значит, сделал, так сам Волобуев нам всегда говорил. А актер понимает не головой – нутром. Тем самым, которое сейчас у меня было полно самых противоречивых чувств и переживаний.

– Ладно. Иди. Будь умницей, да?

– Да.

Я пошла по коридору, потом запоздало обернулась.

– Спасибо, Алексей Иванович! – крикнула я.

Он только махнул рукой.

Ну да, правда, что это я! Всегда мечтала сниматься в кино. А тут меня просто за ручку привели, а я никак не могу собраться. Волобуев дал записку, даже не свернув ее, и я решила, что могу посмотреть, что в ней. «Толя, это моя ученица, я говорил тебе, не успел позвонить сегодня утром. Дай ей что-нибудь поиграть, со словами. Присмотрись к ней».

Меня же не отпускали вчерашние слова Ники. Я уже полчаса ходила по переходам и коридорам, понимая, что я безнадежно потерялась. Ну и ладно. Не найду, так поеду домой. Скажу Волобуеву, что потерялась… Ну как я ему это скажу? Буду искать, пока не найду…

Ника вчера сказал ни с того ни с сего: «Судьба подарила мне тебя, и она же тебя у меня отберет». С чего? Почему? Почему судьба должна отобрать меня? Что он имел в виду? Что стал меньше меня любить? Нет, наверно. Я этого не чувствую. Он звонит помногу раз в день. Я всегда чувствую его взгляд в театре, как только прихожу, с первой минуты, между нами всегда незримая связь. Мы из разных мест приходим в буфет в одно и то же время. Часто идем навстречу друг другу, чтобы что-то сказать. И дома тоже. Я иногда просыпаюсь утром не от его звонка, а за секунду до него. Ника набирает мой номер на другом конце Москвы, а я от этого просыпаюсь.

Так что тогда он имел в виду? Кто или что может меня отобрать у него?

Проблуждав минут сорок по переходам огромного неправильно построенного корпуса, я наконец нашла кинокомпанию, в которую меня послал Волобуев. Зашла с некоторым сомнением, держа в руках записку.

– Вам кого? – спросила меня востроносая женщина, быстро перебирающая бежевые карточки с фотографиями актеров в коробке на столе.

– Мне Кураева.

– Он вообще-то главный режиссер. Что вы от него хотите?

Я показала ей записку.

– Ему передали… вот…

– Кто?

– Волобуев.

– Алексей? А, ну хорошо…

Женщина вскочила, махнув мне рукой, прошла через две комнаты насквозь в дальнюю, всю прокуренную комнату.

– Анатолий Сергеевич, к вам…

Кураев прочитал записку, оглядел меня, дал мне прочитать сцену, послушал, как я читаю, кивнул какой-то девушке:

– Люба, отведи Катерину на грим. Фотопробы все-таки сделаем. И – вперед. Думаю, все нормально с тобой, – улыбнулся он мне. – Леша Волобуев зря посылать ко мне человека не будет. Время есть? Съемка у нас допоздна сегодня.

– Прямо сегодня? – удивилась я. Ничего себе…

– Да, а что тянуть? Посмотрю на пробы твои, но я уже вижу, что лицо хорошее, то, что нужно. У нас как раз выстроена декорация, и приедет сегодня Ильин доснимать эпизод. Так и эту сцену заодно начнем снимать.

Я ахнула. Ильин? Один из моих самых любимых актеров. В сцене было, кроме меня, еще двое. Кто же второй? Когда я узнала, что второго играет Карачаевский, я не то чтобы ахнула, а растерялась окончательно. Я совершенно не была готова к такому. Два народных в одной сцене со мной! Сцена большая, надо слова выучить успеть, вообще понять, что от меня хотят, что там играть, о чем…

Представляю, что будет, когда Ника об этом узнает… – потекли мои мысли в привычном направлении. Ника удивится, Ника покачает головой, Ника недоверчиво переспросит, Ника будет ревновать… Если бы я догадывалась, что Ника вообще не захочет слушать рассказ о моих съемках, прервет на полуслове, я бы, наверно, не думала о нем. Ведь такое бывает не каждый день. Я была уверена, что впереди у меня – огромная, длинная жизнь в театре и кино. Что это только начало. И какое!

Съемки шли долго, часа три, но я не почувствовала времени. Эпизод был бурный. Декорации должны были в один момент падать. Снимали несколько раз, каждый раз потом долго устанавливая все на место. Оба звездных актера оказались очень приятными, доброжелательными и совершенно равнодушными ко мне. Они играли свое, ярко реагируя, сверкая глазами, глядя на меня и сквозь меня.

Когда в перерыв я что-то спросила у Карачаевского, он молча посмотрел на меня, первый раз посмотрел по-настоящему, да так, что я прикусила язык. Мегазвезда! Два бешено популярных спектакля в Ленкоме, несколько главных ролей в знаменитых фильмах. Песни, которые пишут специально для него, для его небольшого, но особенного голоса, завораживающего своей неправильностью и искренностью. И он не будет общаться на съемках с кем попало! Он себя несет. И говорит с теми, с кем говорит. Если я с ним снимаюсь в одной сцене, это не значит, что он будет со мной разговаривать о посторонних вещах.

Я замолчала, больше не рискнула приставать с вопросами. Удивительно, я привыкла в институте совсем к другому. Ведь нас тоже учили именитые актеры, не менее звездные, чем Карачаевский.

Худрук наш Осовицкая – народная артистка СССР, знаменитая, красивейшая, снимавшаяся в культовых советских фильмах, сорок лет играющая главные роли в Малом театре… Она приглашала весь наш маленький курс, шестнадцать человек, к себе на дачу, и не раз, звала даже к себе домой, в квартиру в Брюсовом переулке в самом центре Москвы, пела с нами казацкие песни, выпивала по маленькой, никогда не пьянея, лишь розовея и оживляясь, опрокидывая крошечную рюмочку, уже пустую, себе на голову, чтобы показать – а я вот ни капельки зла не оставила! Да и Волобуев – известный, успешный, общался с нами настолько на равных, что мы забывали о нашем неравенстве. По-человечески мы были равны, или нам так казалось.

Я ехала поздно вечером домой, переполненная чувств. Мне назначили еще два дня съемок, дали домой папку со словами. Роль была совсем небольшая, но с развитием, с продолжением. Снимали быстро, а так съемочных дней могло бы быть больше.

Дома первым делом я бросилась к телефону, посмотреть, кто звонил. Вот, наверно, Ника меня потерял! Но нет. Звонила мама, беспокоясь, где я – я ей не позвонила с киностудии. Звонила Алька из общежития, словно чувствуя, что у меня происходит что-то интересное, о чем я первым делом должна была сообщить ей. Звонил Вовка, раза три. Ходил в автомат и звонил. И еще раз позвонил, когда я уже собиралась спать.

Я рассказала своему другу о съемках, он очень порадовался за меня. У Вовки был очень приятный голос по телефону. Если бы я его не знала, то думала бы, что он не очень высокий, крепкий, улыбчивый, с густыми светлыми волосами. Думала бы почти правильно. Волосы у Вовки густые, только лохматые, плохо постриженные, скорей всего, они просто не поддаются никакой стрижке и форме. Он улыбчивый, да улыбка его всегда неуверенная, растерянная, трогательная, но… Она не те струны в моей душе трогает. Мне его жалко, просто жалко.

Вот если бы мы жили лет двести назад, и мои родители решили бы выдать меня замуж за Вовку, что бы я делала? Хотя вряд ли они бы так решили, девушек за бедных не выдавали. Ведь Вовка бедный, беднее даже меня. У меня хотя бы квартира есть своя и первая профессия, не дающая мне голодать и нищенствовать. Ну даже если бы он не был такой бедный… Все равно. Рядом с кем-то возникает то волнительное, необъяснимое, а с кем-то – нет. И ты ничего не можешь с этим поделать. А выдали бы насильно… Варила бы щи. И потом сидела бы у окна, смотрела бы, как идет жизнь за окном, осень сменяет лето, и мечтала бы о чем-то, чему нет слова.

* * *

В театре было холодно, отключили батареи, и совсем некстати вернулась зима, которая в Москве может вернуться и в апреле, и в мае, и в начале лета – ночными заморозками, отвратительным мелким дождиком, висящим в воздухе промозглой взвесью.

Пахло ядовитой жидкостью от грызунов, которой накануне, в выходной, полили все углы. Репетиция была бесконечной и казалась мне бессмысленной. Мне не нравилась пьеса, которую ставил приглашенный режиссер. У меня там была роль большая, но неинтересная, да и сама пьеса для меня была ни о чем – о конъюнктуре, о странных социальных перевертышах, в ней было мало человеческого и много надуманного и вторичного. Но актеры не выбирают пьесы и роли. Пьесу может выбрать жена главного режиссера, и то не каждая, и народный артист к своему юбилею, и тоже не каждый, только знаменитый, известный по фильмам, на которого пойдут потом люди.

Мне зависимость актерской профессии стала немножко в тягость уже на последнем курсе института. Нужно полюбить своего героя, каким бы он ни был. Полюбить и во всем оправдать. Нужно играть то и так, как видит режиссер. Актер – лишь материал. Не всегда это приятно. А иногда – просто невыносимо.

Я сидела и считала, сколько дней осталось до нашего выпускного спектакля. Всего ничего, семнадцать дней. Неужели мы сыграем его лишь один раз и всё? Столько сил, столько работы… Некоторые курсы становятся театрами, но это не про наш курс. У нас нет режиссера, который мог бы возглавить театр, да и не все из наших станут хорошими актерами – к концу учебы это было уже ясно.

Грустные мысли стали меня одолевать окончательно, и я достала из книжки записку, которую Ника мне сунул накануне, а я принципиально не стала ее сразу читать, а потом и забыла. Мы поссорились, вроде бы из-за полной ерунды. Он что-то не тем тоном спросил, я как-то не так посмотрела на него… А как я могу посмотреть? Я не могу без него жить и живу одна. И не могу ничего сказать. Я же не скажу: «Брось сына и приходи ко мне». Уже в сотый раз я думала, что завтра или послезавтра надо объяснить ему, что встречаться с ним я никак больше не могу. Потому что мне тяжело и больно. И… и так дальше продолжаться не может.

Ника ходил по театру злой, ругал монтировщиков, которые уронили посреди фойе раздвижную лестницу, испортили пол и стену, ругал маленькую гримершу, которая стала варить в буфете что-то очень похожее на гороховый суп, и аромат этот, перемешавшись с запахом отравы для грызунов, наполнял театр. Дышать было невозможно. Ника открыл огромное окно в фойе и в зале, стало совсем холодно, я надела пальто, Марат меня отругал – всем холодно, а я одна сижу в пальто и в перчатках. В общем, день был испорчен окончательно.

Я думала о зависимости профессии, о своем одиночестве, о Вовке, который неотрывно смотрел на меня грустными глазами и тут же опускал их, когда я взглядывала на него, о Волобуеве, которому я так и не позвонила после съемок, а в институте подойти и поблагодарить возможности не было, вокруг него все время крутились Тина с Иркой, даже сидели рядом на репетиции, он их прогонял, а они со смехом опять придвигали стульчики к нему с разных сторон, придвигали…

Я развернула записку. «Тюня!..» – писал Ника. Он с некоторых пор стал так меня звать. Я чувствовала, что так он выражает свою нежность. Имя поначалу мне не очень нравилось, но потом я привыкла – и к странной конфигурации своего имени, и к Никиной нежности, без которой просто невозможно теперь было представить мне свою жизнь. А нужно было, я это точно знала. «Тюня! Вот тебе стихи, за то, что ты так плохо ко мне относишься…» Дальше шли только две строчки. Понятно, Ника начал писать стихи, запнулся, но строчки ему понравились, и он не удержался, подарил их мне. Мне тоже они понравились.

У меня была игрушка из детства, очень необычная, старый кенгуру, у которого давно-давно оторвалось и потерялось ухо. Почему-то из всех немногочисленных игрушек у меня остался именно этот кенгуру, я его перевезла на свою квартиру, когда стала жить одна.

Прощай, кенгуру одноухий,

Свидетель счастливых минут… —

написал обиженный чем-то мимолетным Ника. Я быстро дописала Никин неоконченный экспромт:

К вам ездил я только от скуки,

Не любят таких одноухих,

Которые плачут и ждут…

И мне стало как-то не по себе. Как будто тогда из будущего ко мне заглянуло и, улыбнувшись, исчезло что-то муторное, плохое, тоскливое, оставив в душе неясную скребущую боль. Я свернула записку и убрала с глаз долой.

Почему – плачут? Кого ждут? Я вообще не плачу, крайне редко. И никого не жду. Он сам звонит и звонит, приезжает и приезжает. Я говорю: «Всё, прощай». А он только смеется и целует меня в ответ. Я не снимаю трубку, а он звонит в дверь. Я не открываю дверь, а он подсовывает под дверь записку (у меня такая дверь, при желании можно даже тонкую книжку просунуть), в которой три слова, понятных любому сердцу: «Я тебя люблю». И я все равно не открываю. И обнаруживаю на утро в ручке своей двери огромный букет растрепанных, несчастных цветов, всю ночь прождавших, пока я открою дверь и налью им воды.

В этот момент меня позвали на сцену. Я оставила пальто и вышла. Холодно. Холодно в зале, холодно в душе. А я должна играть вредную, злую администраторшу загородной гостиницы. Ничего другого в пьесе про нее не написано. Я сама должна придумать, почему она вредная, злая, завидует красивой и доброй главной героине и строит разные козни. А мне неинтересно играть про зависть, про вредность. Не хочется ничем ее оправдывать. У меня слишком много мозгов для актрисы, вероятно.

Может быть, прав был Чукачин, когда хотел меня выгнать? Я ведь вижу, что функция моей роли в этой пьесе – просто создавать конфликт. И если я буду свою героиню оправдывать изнутри, как учит русская театральная школа, она может получиться симпатичной. А это совершенно ненужно. Моя героиня должна быть отвратительной, она воплощает зло. Не она одна в этой пьесе. Но у меня больше всех слов. И больше всех зла.

С чего мне дали эту роль? Просто в театр пришла девушка с фамилией Папудаки, троюродная сестра знаменитой телеведущей. И Марат почему-то решил, или ему посоветовала Агнесса, что на эту фамилию пойдут люди. Знаменитая сестра-то – яркая, звонкая, бойко и умненько тараторит, ее знает вся страна. Сама девушка, получившая главную роль, не годилась в подметки даже нашей Анне Ивановне, световику, которая на гастролях иногда подыгрывала в детских спектаклях, когда мы делились по разным площадкам и не хватало зверей и сказочных принцесс.

С мыслями о невероятной зависимости актерской профессии и собственной мизерии я вышла на сцену.

– Настроение? – вскинул черные косматые брови Марат.

– Отвратительное, Марат Анатольевич.

– Понимаю. Про свое вообще молчу. Хотелось бы услышать текст, со смыслом и с эмоциями.

Мы кое-как отрепетировали, приглашенный режиссер сидел в сторонке, все ставил Марат. Ника, не занятый в спектакле, ходил по залу туда-сюда, переговариваясь с Маратом, отвлекая его от репетиции, как будто нарочно во время моей сцены.

– Кудряшова, может, вас поменять в этой роли? – спросил Марат. – Отдохните, закончите институт. Возьмите пару недель за свой счет. А мы пока поработаем, скромно, как можем, у нас народных здесь нет.

– И не предвидится, – вставил Ника, недобро поглядывая на меня из темноты зала.

Я знала цену этому взгляду. Он означает совершенно другое. Но сегодня я почувствовала себя зябко под его взглядом.

– Какие проблемы, Марат Анатольевич! – сказала я. – С удовольствием возьму за свой счет! У меня дипломный спектакль на носу. И от роли тоже с удовольствием откажусь!

– Ну-ну, – ответила мне за Марата Агнесса, сидящая в зале рядом с ним. – Ну-ну.

Я написала заявление на неоплачиваемый отпуск и решила, что мне нужно поговорить с Никой. Не сейчас, чуть позже, и лучше не в театре, где много любопытных глаз и ушей. Но поговорить необходимо. Мне так будет проще, чем бы ни закончился разговор. Мне не нравился его сегодняшний взгляд, мне не нравилось собственное настроение, из подсознания просочившиеся слова о некоем несчастном человеке с одним ухом, который плачет и ждет того, кто, очевидно, едет куда-то в другое место, с шутками-прибаутками, загадочными взглядами, растрепанными цветами и нежностью.

Ко мне в гримерку заглянул Вовка. Он играл в спектакле, как обычно, маленькую роль, но очень симпатичную. Точнее, он придумал ее так, что из ничего получился милый, трогательный персонаж – школьный учитель физики, подрабатывающий дворником в доме отдыха, где происходят события пьесы, но чтобы его случайно не узнали дети или их родители, он каждое утро тщательно собирается на работу, клеит бороду, брови, закрывающие глаза. В пьесе этого не было, учитель просто надвигал капюшон и, тяжело вздыхая, мел двор. Учителя этого по пьесе бросила жена, и он остался с тремя детьми.

Мне все хотелось переписать пьесу так, чтобы главным героем стала не девушка, приезжающая летом в дом отдыха, где у нее начинается бурный роман с отдыхающим известным журналистом, а этот школьный учитель. Но автор пьесы решил по-другому, и у Вовки было всего несколько слов, а смысл его роли заключался в том, что он все время мешал встречам главной героини и журналиста, натыкаясь на них в самое неподходящее время. Пьеса должна была быть смешной, и Вовкина роль, по замыслу автора, была почти гротескной. Хотя что смешного в том, что его бросила жена с тремя детьми, и он встает в пять утра, чтобы прокормить их, потому что зарплаты провинциального учителя категорически не хватает.

– Ты уходишь из театра? – Вовка смотрел на меня совершенно несчастными глазами.

– С чего ты взял?

– Ребята сказали в курилке…

– Вов… – Я, как обычно, чувствуя сильный запах табака, кислый, душный, начала раздражаться.

Мои любимые мужчины не курят… Я успела перехватить эту мысль и улыбнулась. «Они»… Значит все-таки мое подсознание (а мысль была совершенно неожиданной и неосознанной) полагает, что я люблю двоих. Странно, конечно, но ведь у мужчин так бывает? Нет, я со своим подсознанием не согласна. Я люблю только Нику. Волобуевым я просто восхищаюсь, потому что не восхищаться им нельзя. Он – человек-солнце.

Вовка неправильно понял мою улыбку и протиснулся в гримерку. Мне его жаль, он мне симпатичен, я считаю его талантливым актером… Но как же он меня иногда раздражает! Например, тем, что не заходит, широко открывая дверь, а влезает в комнату, заранее извиняясь за свое присутствие и стесняясь самого себя. Ну как я могу полюбить человека, который сам себя не любит!

– Катенька… – Вовка смотрел на меня преданными глазами.

Если бы от него так страшно не пахло бы табаком, я бы даже обняла его сейчас и прижалась бы к нему, так грустно и одиноко мне было сегодня. Но я только отодвинулась вместе со стулом.

– Вов, я не ухожу из театра.

– Катя, я, может быть, в кино сниматься буду, я пробы прошел.

– Молодец. Какое кино? Кто снимает?

Вовка замялся.

– Я забыл фамилию. Молодой режиссер какой-то, и нерусский. Фамилия русская, а сам не очень.

– Ну ладно. Хороший режиссер?

– Говорят, да… – разулыбался Вовка. – Ты точно не уходишь?

– Нет, я просто отпуск взяла, чтобы институт закончить спокойно. Ты приходи на наш выпускной спектакль, хорошо?

– Колесов, тебя зовут на сцену! – В гримерку без стука вошел Валера Спиридонов, он точно знал, что Вовка здесь, у меня. Удивительное дело – как же все всё знают, всё видят, всё быстро разносят.

Вовка вышел, сказав мне:

– Я позвоню вечером, ладно?

А Валера задержался.

– Вот это правильно, Кудряшова.

– Что именно?

Хуже нет, если ко мне начинают без спросу лезть в душу. Я видела по улыбке Спиридонова, что ему хочется поговорить о личном, о моем личном, которое никого не касается.

– Правильно, что дружишь с Володей Колесовым. Ты не смотри, что он такой… неказистый. Он еще нам всем покажет. Знаешь, кто его взял сниматься?

– Нет.

– Куликов. Что, не слышала? У него фильм премию недавно получил.

– Хорошо.

– Вот и я говорю – держись за Вовку, он тебя любит. А про директора забудь.

Я улыбнулась и встала. Сумку я уже собрала, на всякий случай решила забрать всю косметику, свой грим, туфли. Я была уверена, что вернусь в театр после экзаменов, но… Кто его знает. Мы с Иркой и Алей собирались показываться в большие театры, сделали отрывки. Возьмут в хороший театр, так меня здесь ничего не держит. Почти ничего.

– Не слышу ответа, – сказал Валера, удерживая меня за руку.

Я высвободила руку.

– И не услышишь, Валер! Почему я должна тебе отвечать?

– Не там ищешь, Кудряшова, не там ищешь! Ничего с директором не будет, вот увидишь, только время зря тратишь. На посмешище себя выставляешь. Ходишь с зеленым лицом последнее время, как убогая. Рыдаешь по ночам, что ли? Или гормонов мужских не хватает? Так обращайся. Я, правда, тоже женат, но не так крепко. И вообще – чем крепче брак, тем сильней левак, ты что, не знаешь этого, Катя? Эх, Катя, Катя, влипла ты…

Я постаралась побыстрее уйти, жалея, что услышала все это, не успев даже толком осмыслить, что сказал мне наш завтруппой. Я подумаю об этом дома, когда вокруг не будет столько глаз. Я шла по залу, мне махали руками, прощались со мной, кто шутя, кто серьезно. Интересно, хоть кто-нибудь, кроме Вовки, ко мне хорошо относится? Или прав Спиридонов, и все смеются надо мной?

Заявление, которое мне предложил написать Марат, пришлось нести Нике, хотя мне меньше всего хотелось сейчас к нему идти. Он не примет мою сторону, он всегда по необъяснимой причине на стороне тех, кто против меня. Я объясняла это тем, что он не хочет, чтобы о нас лишний раз что-то говорили. Что-то, что не смогла бы выдержать моя мама, к примеру, если бы услышала.

Я молча отдала заявление.

– Я заеду в понедельник, – негромко, как будто совсем о другом, сказал Ника, подписывая заявление и убирая его в папку. – У тебя есть деньги? Отпуск неоплачиваемый.

– У меня есть деньги. А… – я дождалась, пока он поднимет на меня глаза, – заезжать не надо.

– В смысле? – удивился Ника. – Пойдемте, а то нехорошо нам тут в кабинете рассиживаться вдвоем.

Если бы он этого не сказал, я бы не решилась продолжить.

– В смысле, Ника, ты женат.

Ника сделал большие глаза, покрутил пальцем у моего виска и резко толкнул дверь из кабинета.

– С упорством идиота, да, Тюня? – негромко и задумчиво проговорил Ника, аккуратно прикрывая дверь кабинета и выходя в фойе. Там никого не было, но при очень большом желании подслушать можно было из буфета. Ника едва заметным движением оглянулся и убедился, что в буфет дверь закрыта. – Не мытьем так катаньем. Ты читала в книжках, что побеждает не самый сильный, а самый терпеливый?

– Неправда. Побеждает самый хитрый.

– Хорошо. Ты, Тюня, самый хитрый, ты победила. Пойдем, я тебя провожу до метро. Ты ведь домой?

Я пожала плечами. Я ехала не домой, мне нужно было в институт, но говорить об этом Нике я не стала. Какая ему разница?

– Тюня… – Ника слегка ущипнул меня за бок.

– Я не Тюня, я Катя. Я же не мультик, Никита, я нормальный человек. Я хочу семью. Если с тобой семья невозможна, то давай… – я набрала воздуха, чтобы выговорить это, – расстанемся.

– Тюня… То есть Катя… прости… я думал, тебе нравится это ласковое имя… Ну ты пойми, все очень сложно. Здравствуйте, Наталья Иосифовна! – Ника поздоровался с моей старшей приятельницей, которая не спеша шла на репетицию.

Та улыбнулась нам, и мне ее улыбка показалась грустной.

– Сложно все в жизни, Катя, – повторил Ника чуть раздраженно.

– Я понимаю.

– Понимаешь, так что ж тебе неймется, черт тебя дери!.. Извини… Все очень сложно. Мы с Тасей… Ну как бы тебе сказать… просто друзья.

– В смысле?

– В прямом. Вот тебе Вовка кто? Что ты с ним все время сидишь рядом, говоришь о чем-то, зачем он у тебя в гримерке торчит? Кто он тебе?

– Друг.

– Вот и мне Тася друг.

Я недоверчиво посмотрела на Нику. Все-таки есть некоторая разница…

– Вы же в одной квартире живете…

– Живем. Растим вместе ребенка. Понимаешь?

– Нет.

– Когда поймешь, дай мне знать! – рявкнул Ника и развернулся, чтобы уйти. Мы уже стояли у метро.

– Подожди, пожалуйста. Давай уж договорим, раз начали.

– В следующий раз договорим!

– Следующего раза может не быть, Ника, давай домучаем это сейчас, – ответила я.

– Ну давай, раз ты упорствуешь.

Ника, когда сердился, становился маленьким и смешным. И на кого-то очень похожим… Как на кого! Я даже отступила на шаг, чтобы посмотреть внимательно со стороны и убедиться. Конечно, у меня так сердился дедушка, который был ниже высокой бабушки ростом, плохо плавал, был добрым и хорошим человеком.

Дедушка прошел всю войну, всю Европу, у него было столько наград, что пиджак с орденами и медалями невозможно было надевать, он был слишком тяжелый и громко звенел от медалей, дедушка носил только планки.

Ника на войне не был, умеет ли он плавать, я выяснить не успела, и не успела понять, добрый ли он. То, что он хороший – понятно. Тот, кого любишь, хороший. Тем более, если он чем-то похож на собственного дедушку, который всегда все прощал, был рядом все детство, безотказно помогал, терпел все капризы. Странно, я раньше никогда не видела их сходства, пока Ника не рассердился.

Я ждала, что скажет Ника, а он застегнул пальто на все пуговицы, потом расстегнул его, достал из кармана платок – у Ники всегда были чистые, аккуратно сложенные платки, развернул его, свернул, убрал обратно в карман.

– Я все тебе сказал, что могу сказать на сегодняшний день. И не устраивай мне допрос.

Кажется, он забыл, что мы начали с того, что я просила его не приезжать в понедельник. Я решила больше ничего не говорить. Второй раз за сегодняшний день я почувствовала где-то внутри легкую подсасывающую тревогу. Ника с сомнением наблюдал, как я меняюсь в лице.

– Да. Зря я все это тебе сказал.

– Не зря.

На самом деле он сказал достаточно. Я не могла пока проанализировать, неожиданное сходство рассерженного Ники с моим дедушкой мне сейчас крайне мешало, но я понимала, что он успел сказать что-то очень важное. И не сказать тоже.

Я ушла, сразу поехала в институт, приехала чуть пораньше, у меня до репетиции был еще час. Я сидела, смотрела, как Чукачин репетирует сцену с Андреем Самарцевым и моей Иркой. Ирка раскраснелась, на ее толстых щечках, которые она ненавидела за их излишнюю припухлость, проступил сквозь краску настоящий румянец. Ирка искренне любила безалаберного в отношениях к женщинам Самарцева. Встречалась-встречалась от легкомыслия и полюбила, у женщин так бывает. Привыкла, стала относиться по-человечески. Ей трудно было ему отказать, если он вдруг в какой-то день начинал подкатываться к ней, ходить кругами, обнимать за пухлые плечики.

Я видела, это не видеть было невозможно, что Самарцев Ирку не любит. Наверно, он не любит никого. За то время, что мы учились в институте, он успел два раза жениться, два раза развестись, в одном месте у него даже родилась дочка. К нему постоянно ходили какие-то женщины на экзамены, часто взрослые, иногда холеные красотки. Недавно приходила совсем юная девочка, наверное, школьница, ждала его во дворике. Самарцев сказал, что это его двоюродная племянница, но девочка так смотрела на него, так перебирала пальчиками пестрый шарфик, открывающий худую детскую шейку, что было ясно, зачем она пришла к Андрюхе – за любовью и надеждой.

Вот так же и Ирка моя жила любовью и надеждой. Это было глупо, невозможно, бессмысленно. Там, где Самарцев, не жила любовь, тем более надежда. Но девочки видели в нем что-то другое.

Я понимала, почему я об этом думаю, сижу на репетиции, наблюдаю за ними и не ухожу. Меня заставляло сидеть мое подсознание, которое умнее, чем я. Заставляло сидеть и смотреть, и мучительно гнать наплывающие, облекающиеся уже в четкие слова мысли.

Нет, я не так люблю Нику. А как?

Нет, он не такой, как Самарцев, он на порядок лучше. Чем? У него в десять раз меньше женщин и в десять раз меньше слез о нем пролито?

А ведь только на моих глазах была и смешная Тася, другая, не жена, та, что ковыляла по театру на огромных каблуках, спотыкаясь о свои оранжевые и цветастые палантины, и маленькая гримерша Поля, похожая на чумазого чухонца, подсыпающая мне теперь соль в кофе. И все это время у него была и есть жена Тася, хорошая, положительная, волевая, в больших трогательных очках. И еще поговаривали, что художница своего не упустила несколько лет назад. Однажды, на гастролях… Или даже не однажды. И еще какая-то Волкова, красивая русская героиня, которая работала в театре год, пока я уходила, и говорили, что она якобы уволилась из-за Ники…

А я ведь чувствую что-то другое. Я слышу нежные слова, я вижу серьезные внимательные глаза, смотрящие на меня с любовью, – я уверена, что это любовь? Я привыкла к детскому имени Тюня, мне казалось одно время, что Ника так выражает нежность, не умеет по-другому. Я полюбила его образ мыслей – легкий, шутливый, зачеркивающий проблемы. Мы никогда не говорим ни о чем серьезном, когда Ника пытается рассуждать, он становится невероятно занудливым и скучным. Но он обходит серьезные темы. Заговори – он выслушает и отшутится. И на сердце становится легко. А проблемы остаются, нерешенные. Но что о них говорить, если решить их сегодня невозможно? Лучше шутить. И я поверила, что это на самом деле лучше.

Я люблю его голос – как будто неокрепший, очень приятный. Когда Нику не видишь, то кажется, что разговаривает совсем юный человек, лет двадцати. Я люблю, как он поет – как-то природно, поставленным от природы голосом. Ника никогда не учился петь, но поет лучше актеров, закончивших театральные вузы. Я люблю смотреть, как он танцует – легко, тоже совсем дилетантски, не зная названий танцевальных позиций и движений, но кому они нужны, эти названия?

Ника талантливый, необычный, Ника еще и красивый. Мне нравятся красивые лица и не нравятся некрасивые. Мужчина не должен быть красивым, он должен быть умным, надежным, сильным – это аксиома. Но где-то внутри меня заложена программа – кем, почему заложена, мне не под силу понять, – по которой мне нравятся правильные носы, точно очерченные губы, ровные гладкие щеки, без обвислых складок, твердые подбородки, выразительные глаза. А не нравятся кривые лица, неровные бугристые носы, нездоровая кожа, безвольные подбородки, мясистые вывороченные губы, маленькие тусклые глаза. Почему? Я бы спросила у того, кто так задумал. Но я не знаю, где он, кто он, как к нему обратиться, на каком языке, чтобы он меня услышал. Он, или оно, или они… Кто это так все придумал? Так правильно, так удивительно просто и логично. На лице отражается жизнь многих поколений предков. Кем они были, как они жили – предавали, обманывали, малодушничали или, наоборот, были верными клятве, боролись с несправедливостью… И это как-то отражалось на лицах – на лицах их детей и внуков. Удивительно.

Чукачин обернулся на меня:

– Что вы сидите, Кудряшова? Хотите что-то спросить?

– Нет, Леонид Иосифович, мне просто интересно.

– А выходите, попробуйте за Гарныденко сыграть. Сядь-ка, Ира, посиди, остынь. Все не туда пар выпускаешь, не в то место он у тебя идет.

– У меня, когда я… – кокетливо завелась было Ирка, но Чукачин только отмахнулся от нее:

– Помолчи посиди! Пусть Кудряшова выйдет. А то она думает, что она тоже артистка. Почему утром вас на репетиции не было? – заорал он вдруг ни с того ни с сего на меня.

– У меня в театре репетиция была…

– А театр как называется – «Синий колобок»? – захохотал Чукачин, мгновенно весь покраснев. – Вам сказано – научитесь сначала чему-то, а потом уже выходите за деньги на сцене играйте! Иди, Кудряшова, поработай! – Чукачин неожиданно перешел опять со мной на «ты». – Текст за год выучила наверняка?

– Свой?

– Да зачем мне твой текст! Я твою сцену не делаю. Гарныденкин текст!

– Я – Теплова… – промурлыкала Ирка.

– Сиди уж! – махнул небрежно рукой Чукачин. – Роль ей дали такую шикарную, а она о ерунде думает, когда играет. Все наоборот у тебя в роли, понимаешь? Не ты к нему, а он к тебе, а ты жмешься, как… Говорить даже не хочу, как кто. Все на тебя будут смотреть и вспоминать, как Осовицкая блистала в этой роли! Так блистала, что пол-Москвы влюблены в нее были, мужики в очередь с ночи выстраивались за билетами, просто, чтобы посмотреть на нее на живую. Так, вставай, Катя, раз уж пришла. Текст у меня возьми, если не знаешь наизусть. Самарцев, Андрюша, начинай давай. – Чукачин тут же поменял тон, обращаясь к своему любимчику.

Наверно, он так же неодолимо любил его, как я Нику или когда-то Волобуева. То есть нет, Чукачин совершенно нормальный мужчина, с удовольствием смотрел на красивых женщин, но Андрюшу любил как ученика, как артиста, восхищался им. И не видел очевидных вещей. Из-за своей безоговорочной симпатии.

Я взяла у Ирки текст, который был переписан ее крупным, старательным и все равно корявым почерком. Вот мне Ирка нравится – не знаю чем – теплотой своей, наивностью, улыбчивостью, еще тем, что она сама льнет ко мне, и мне нравится даже ее глупый почерк. С ошибками, с завиточками, с неожиданно крупными заглавными буквами и крохотными буковками в середине слова, как будто они, хихикая и краснея, как сама Ирка, кокетливо прячутся за соседей, выглядывают из-за них и подмигивают, крайне симпатичные и привлекательные, кругленькие, подбоченившиеся…

– Там вот встанешь, у тумбы, это как будто бы береза, а когда он подойдет… – доверчиво и быстро стала объяснять мне Ирка.

– Так, Гарныденко, сиди, остывай, ничего не надо этого говорить! – крикнул Чукачин, хотя кричать было совершенно не нужно, мы сидели почти рядом с ним и отлично все слышали. – Иди, Катя, раз уж пришла, полюбуемся на тебя, давно не видели! Артистка она! Погорелого театра! Как театр-то твой называется?

– «Синий колобок», Леонид Иосифович.

– Да? – машинально удивился Чукачин. – Тьфу, что ты меня сбиваешь! Так, ладно, начинайте!

Если честно, я толком пьесу не успела прочитать. Я знала, о чем она, сидела на общей читке, но сама не вчитывалась и не размышляла. Моя роль была достаточно автономна, или мне так казалось. Конечно, Горький не зря ее написал, дал героине так много слов. Но в действие она особенно не вплеталась. И я не слишком вдавалась, что происходит в пьесе помимо меня. Об Иркиной роли я вообще не думала. Я видела пару раз, как моя подружка репетирует, но что она делает, какие у нее задачи, какая линия роли, я не знала. Поэтому сейчас начала с чистого листа.

– Постойте! – сказала я Самарцеву, который, отвернувшись от Чукачина, скривился и состроил мне рожу, а к нему повернулся с иронической и неотразимой улыбкой своего персонажа.

– Он еще никуда не шел! Что ты кричишь! – подпрыгнул на стуле Чукачин. – Вот пойдет, тогда окликнешь его!

– Хорошо, – кивнула я.

Самарцев лениво помахивая тросточкой, пошел по площадке.

– Постойте! – позвала его я. – Вы представьте: фамилия дяди мужа – Двоеточие! – Для убедительности я легонько рукой показала в воздухе этот знак препинания.

– Что ты руками машешь? Что ты машешь? Ты кто – регулировщик? Что ты показываешь? – взвился Чукачин.

Наверно, если бы я сидела в сторонке, а не стояла на площадке под софитами, я бы тоже смеялась, как все. Понятно, что Чукачин никого смешить не имел в виду, что сердился он искренне. Но все так же искренне хохотали – и над ним, и надо мной. Я на наших не обижалась, потому что знала, что меня все любят, и сейчас смеются, просто потому что смешно.

– Я показываю двоеточие, Леонид Иосифович, – объяснила я.

– Зачем?! Зачем ты показываешь двоеточие? – не успокаивался тот. – Ты что, учитель словесности?

– Нет, но…

– Нормально скажи это! У нее цель – не знаки препинания показать, а… Какая цель у Юлии Филипповны, Гарныденко, а?

– Чтобы… – Ирка захихикала и поерзала на стуле.

– Во-от! – заорал на нее Чукачин. – Вот так ты и играешь! Это тоже есть, конечно, но не так пошло и откровенно, как у тебя это получается! А Кудряшова – вообще сушеная вобла!

– Переводчица из «Синего колобка», – добавила я негромко. Чукачин не слышал, он продолжал фырчать, ругаться, энергично поворачиваясь на стуле туда-сюда. Хоть бы он уже устал, что ли, сам от себя.

– Давай еще раз! И ничего не показывай руками своими! Там речь о другом! Сказать о чем?

– Я понимаю, о чем речь, – пожала я плечами.

– Если бы понимала, то не стояла бы такая равнодушная! Давай, вперед. Руки убери вообще куда-нибудь!!! Андрюша, кинь ей реплику!

Раз семь или восемь мы начинали эту сцену. Я видела, что Чукачин совершенно не собирается со мной ее репетировать. Да и зачем? Юлию Филипповну играет Ирка, и будет играть – это распределение давно утверждено, в начале года, играет она в пятьсот раз хуже, чем когда-то Осовицкая, но все равно мило. Она привлекательна и в жизни, и на сцене, а в этой роли – это главное качество.

– Как с тобой тяжело, Кудряшова, – наконец тяжело вздохнул Чукачин, потер себе поочередно грудь, голову и подергал себя за уши и нос. – Тяжело, да. Всё! – крикнул он. – Отдохнула, Гарныденко? Иди, работай! Сидит там, отдыхает… Заставить бы вас всех платить за обучение, побегали бы!

Я осталась на репетиции, несмотря на то что Чукачин несколько раз нервно оборачивался поворачивался и поглядывал на меня, почесываясь, приговаривая что-то. Пару раз он так резко обернулся, как будто я позвала его, и даже спросил:

– Что?!

– Ничего, Леонид Иосифович, – мирно ответила я. – Очень интересно.

Мне правда было интересно, но главное, я хотела в перерыве поговорить с Иркой, рассказать о своих метаниях и страданиях с Никой. Она знала, что у меня любовь, но в подробности я последнее время ее не посвящала. Нику Ирка как-то видела, он приходил за мной пару раз. Покрутилась рядом, посмеялась и шепнула мне на ухо:

– Какая лялечка!

– Кто? – удивилась я.

Ирка засмеялась и, сверкая огромными голубыми глазами, послала шутливый поцелуй Нике. Я-то видела в Нике совершенно демонического мужчину, ну и что, что некрупного. Байрон, Лермонтов, Пушкин – были невысокие… А все мировые тираны? А гениальный Высоцкий? Да сколько изумительных мужчин не выросли до среднего роста! Артисты, певцы, политики, императоры… Плохо ели или плохо жили в детстве, или же просто вся энергия организма ушла не в рост – в талант.

– Ирка! – укоризненно сказала я. – Ника – очень серьезный мужчина, директор театра!

– Я вижу, – так же игриво хихикала Ирка.

Что-то она увидела в Нике свое. Ирка – влюбчивая, поэтому я взяла ее под локоток и увела в девятнадцатую аудиторию, чтобы она не сделала лишнего, не подсунула Нике свой номер телефона, например. Как бы я потом с ней дружила, если бы Ника вдруг решил ей позвонить – просто так, чтобы еще раз убедиться, что вовсе необязательно мужчине вырастать до метра семидесяти трех, чтобы нравиться женщинам. Очень нравиться, до потери себя.

Домой я приехала поздно, уверенная, что Ника звонил сто раз – ведь мы с ним так серьезно еще никогда не разговаривали о наших отношениях. Он испугался, он понял, что я могу уйти.

Я ошиблась, он не звонил вообще. Странно, как странно. Всю ночь я спала некрепко, мне казалось, что он звонит. Я просыпалась, в доме была тишина. Засыпала и снова слышала звонок, один раз даже поговорила с ним. Утром полистала память телефона – нет, конечно, это было во сне. Потому что Ника говорил: «Я тебя люблю, я сейчас приеду, и мы уже никогда не расстанемся. Ведь у меня никого больше, кроме тебя, нет. Я устал от одиночества и холода». И я во сне точно знала, что он говорит правду, что это так и есть. И решала – что же мне делать с моим мужем и сыном, веселым, голубоглазым, почему-то похожим на Ирку. Что мне с ними делать? Ведь я люблю Нику и не могу без него жить. Мою единственную жизнь я должна прожить с ним. Я так долго никого не встречала, мне никто не нравился, потому что я ждала Нику. Волобуев не в счет. Он – человек-солнце. Его можно всю жизнь любить на расстоянии и быть этим счастливой. Есть солнце в небе – и хорошо. Я же не стремлюсь к нему лететь. Знаю – это невозможно.

Ника позвонил мне в неурочное время, когда меня обычно не бывало дома, а его жена, наоборот, бывала. И каким-то чужим сдавленным голосом произнес:

– Тюня, у меня несчастье. Тюня…

– Господи, Ника, что?.. Мама?.. Что, Ника? Не молчи!..

– Моя… жена… моя жена обо всем узнала. Какая-то сволочь позвонила из театра.

Я молчала. Я пока ничего не понимала. У меня стучало в висках, и мозг отказывался воспринимать то, что он говорил.

– Я к тебе больше не приеду, Тюня.

– Ника!..

– Не приеду, пока жена меня не простит.

Не осознавая, что говорю, я ответила:

– И… что мне делать?

– Жди, Тюня, жди, – ответил мне Ника.

Я положила трубку. Нет, так просто не может быть. Почему – несчастье? Ведь, наоборот, хорошо. Не надо больше мучиться. И не надо ничего рассказывать, ведь ему это было трудно. И потом – за что она должна его простить? Они же чужие люди, живут в разных комнатах, это я уже узнала, давно, поэтому он всегда звонит мне ночью, и рано утром. Как – простить? Какое несчастье? А я-то как ответила – «что мне делать»… У меня что, гордости совсем нет? Есть. Но любовь сильнее, чем гордость.

Ника приехал через неделю. И ничего не сказал. Мне почему-то показалось, что Тася его еще не простила. В следующий раз он приехал через месяц, еще более несчастный, чем в прошлый раз.

– Как ты живешь? – спросила я его, провожая, и прислонилась к нему щекой.

– Плохо, – ответил мне Ника. – От встречи до встречи, от взгляда до взгляда.

– Ника, ты любишь меня?

– Она – мать моего ребенка, – ответил мне Ника, – а я тебя люблю.

– Ника…

– Не мучай меня, Тюня, – попросил Ника и больше ко мне в то лето не приезжал.

А я закончила институт. Это было странное лето. В руках у меня был теперь диплом самого лучшего театрального института Москвы, мы так считали. Вот сейчас должно было произойти что-то очень важное. Я знала – я попаду в хороший театр, я это чувствовала. Мы сделали с Иркой и Алей три разных отрывка и ходили показываться в театры. Ирка еще показывалась с Самарцевым, подыгрывала ему. К нашему удивлению, Самарцева никуда не взяли, он сначала запил, а потом уехал к какому-то своему другу в Санкт-Петербург, да так там и остался.

Нас тоже никуда не взяли. Мне было уже слишком много лет – почти тридцать, это не возраст для того, чтобы просто так попасть в хороший московский театр. Алька и не очень хотела – она вернулась к себе на Украину, где ее говор был нормой речи и где жили все родные. А красивая, привлекательная Ирка нашла себе работу на киностудии имени Горького, в какой-то группе. Правда, не актерскую и временную, помощником режиссера на фильме, носиться на побегушках, орать на актеров, наливать кофе главным, но я очень надеялась, что Ирку обязательно кто-то захочет снять – ее пышные, но стройные формы, ее очаровательную улыбку, бездонные глаза. Хорошо, что мы не можем заглянуть в будущее, что время идет только в одну сторону. Как бы мы тогда жили – без надежды?

Иногда я звонила Волобуеву, рассказывала, как у нас с девчонками дела. Мне казалось, что он не торопится прощаться, как будто ждет, что я что-то еще скажу. Может быть, предложу встретиться, погулять – лето было теплое, солнечное. Но я ничего не предлагала. Однажды я попросила его поговорить со своим другом, который недавно возглавил один большой драматический театр в центре столицы. Мы как раз собирались туда на показ с Иркой, Аля уже уехала.

– Ты что, хочешь попасть в театр по блату? – удивился мой педагог.

Я растерялась. Ну да, наверно, это так называется, раз он говорит. Хотя я просила лишь, чтобы он сказал другу, что мы у него учились, чтобы тот пригляделся к нам внимательнее в общем потоке актерских показов, когда в день в труппу просматривают не меньше пятидесяти человек, а то и ста.

– Нет, – твердо ответил Алексей Иванович. – Катя, это плохой путь. Так не надо приходить в искусство, поверь мне. Я пришел с улицы, ты знаешь, мои родители не имели никакого отношения к театру и кино. И видишь, чего я добился.

Не знаю, говорил ли что-то Волобуев своему другу. Наш отрывок досмотрели до конца – многих прерывали на полуслове, – но ни меня, ни Ирку в театр не взяли. На этом мы показы свои закончили.

У меня в театре был отпуск, денег, чтобы ехать куда-то, совсем не было. Я ходила гулять в парк, на Москва-реку, думая, где сейчас Ника, что он делает, поехал ли с женой к ее родителям на Ставрополье или куда-то еще, они стали ездить за границу. Ника объяснял, что мальчику нужно видеть мир. Я верила, мне хотелось в это верить – в то, что и в поездках Ника с женой живут в соседних номерах – чтобы ребенку было удобно бегать от мамы к папе. Да и им так веселее – друзья же, всегда есть, с кем на отдыхе поговорить!

Я часто приходила в гости к маме. Она грустно меня спрашивала:

– Ну что, дочка, ты все одна гуляешь?

– Сегодня как раз опять двух кавалеров отшила! – смеялась я. – Привязались в парке!

За мной в то лето начали ухаживать мальчики лет восемнадцати и младше. Я не могла понять, что такое, сначала радовалась, думала, что так молодо стала выглядеть. А потом поняла, разговорившись с одним из них. Нет, просто я со своими переживаниями и бурными встречами-расставаниями с Никой приобрела, наконец, вид нормальной молодой женщины, привлекательной, стройной, зрелой, свободной, с которой вчерашнему выпускнику школы так интересно пройтись вечерком по темному парку, а еще лучше проводить ее до подъезда, подержать за ручку, заглядывая в глаза, в вырез летней блузки, зная, что дома подругу никто не ждет…

Как-то я встала утром, собралась, причесалась и оделась попроще – я уже успела пару раз вечером попасть в не слишком приятные ситуации – и поехала к Вовке. Я все это время не отвечала на его звонки, мне совсем не хотелось с ним говорить. О чем? Рассказывать, как Волобуев не стал мне помогать с театрами? Наверно, он прав. А все равно обидно. Рассказывать, что Ника отдыхает в Испании с женой, а я каждую ночь вижу его во сне – то одного, то с нашим ребенком, просыпаюсь и плачу, плачу, и у меня от слез пролегли морщины у рта, у глаз, и я не узнаю себя в зеркале? Даже не знаю, как теперь буду играть девочек, – а у меня две такие роли. У девочек не бывает глаз, как у меня.

Я знала, что Вовка по-прежнему живет в Подмосковье, снимает комнатку, но переехал чуть ближе, за час теперь добирается до театра. Знала название станции – он несколько раз упоминал, один раз даже объяснял, как найти его дом, в случае чего. Я вежливо кивала, думая, что я никогда к нему не поеду, не будет у меня такого случая. И вот – еду.

В электричке ко мне, как и положено, подсел какой-то пацан, лет шестнадцати-семнадцати, стал рассказывать, что он служил в ВДВ, спрашивать мой телефон. Я слушала его, и мне было очень грустно. Что, я похожа на девушку, которая верит таким глупостям? Пацан пригласил меня выпить пива. Я молча встала и пересела на другое место, между двух женщин с сумками. Те неодобрительно на меня посмотрели, а я порадовалась, что надела самое скромное платье до колен, хотя было жарко, а не мини-юбку и маечку на лямках. Как бы они тогда на меня смотрели! Я украдкой стерла помаду. Может, так хотя бы мне удастся дойти до Вовкиного дома без сопровождающих.

Звонить я ему не стала. Застану дома – хорошо. Нет – так просто прогуляюсь, посмотрю поселок, где он живет, если там есть на что смотреть. Церковь наверняка есть, просто на людей погляжу, на дома, по улицам похожу.

Я была уверена, что Вовка правильно поймет мое появление, не станет ко мне лезть – это вообще невозможно, он не такой человек. И ценит больше всего мое человеческое отношение, хоть и влюблен в меня. В конце сезона все шептались в театре, что Вовку точно утвердил на одну из главных ролей Куликов, но я была слишком погружена в свои переживания и события, даже ничего не спрашивала. А он почему-то не говорил. Поглядывал издалека грустными глазами – и больше ничего. Пару раз пытался узнать, как у меня дела. Но я же не могла сказать ему, что по ночам плачу из-за Ники, а днем хожу на показы, а меня никуда не берут. Может быть, и могла. Но не говорила. Как-то мне не хотелось, чтобы Вовка стал меня жалеть. Да и делать ему больно тоже не стоило.

Я спросила у прохожих, где находится пожарная каланча, – Вовка объяснял, что найти его дом ничего не стоит. За пожарной каланчой – небольшой желтый дом, на калитке – старая, лет сорок назад выцветшая железная табличка «Злая собака», от надписи остались лишь некоторые буквы, и собаку уже не признать – стерлась картинка, остались только кусочки красного ошейника.

Идти нужно было через центр поселка, в котором шла довольно бурная жизнь. Было много машин, у светофора даже образовался небольшой затор – среди машин оказалась телега, приходилось ее объезжать или ехать со скоростью повозки… Чудеса, отъедешь восемьдесят километров от Москвы – и жизнь совсем другая.

На рынке, через который пролегал мой путь, оживленно торговали фруктами, овощами, котятами, кроликами, ягодами в корзинах, вениками, саженцами, шерстяными носками, зеленью, домашним вином, медом, вдали я даже увидела человека в клоунском костюме и с воздушными шариками. Вот так веселье! Ну да, сегодня же суббота! Вот почему еще в электричке в сторону области было много народу, несмотря на то что я поехала не поздно, в начале девятого. Мне не спалось, я встала ни свет ни заря, походила по квартире, да и поехала.

На рынке я купила стакан черной смородины, букет длинных тонких цветов с нежными пестро-оранжевыми соцветиями – себе, не Вовке, разумеется, подумала, что заберу их домой, – и подошла поближе к клоуну.

– А булочки-то с маком! – весело говорил тот. – С тáком и со смаком!

Мимо него прошла женщина в голубом платье с малышом.

– Красивой маме в голубом – мягкую булку, а малышу в панамке – шоколадную шкатулку! – тут же сказал клоун.

Женщина засмеялась: «Да нам только хлеба!» – и зашла в магазинчик, около которого стоял зазывала.

– Заходите за батоном, за рогаликом с лимоном! – проводил ее клоун и помахал рукой.

Что-то мне показалось очень знакомым в этом клоуне. У меня ёкнуло сердце. Нет. Только не это.

– Девушке с собачкой многого не надо – с изюмом да орехами две плитки шоколада! – Клоун улыбался уже следующей девушке. Я видела, что клоун придумывает стихи на ходу. – Собачке лохматой – халвы да сладкой ваты!

Девушка ойкнула, со смехом взяла собачку на руки и тоже зашла в лавочку. Зазывала слегка перегораживал ей дорогу, да и отказать было неудобно такому милому и внимательному клоуну.

– Привет, – сказала я, подойдя ближе к нему. Деваться было уже некуда. Он меня не заметил, но я его увидела, и просто так уехать не могла.

Вовка как стоял с открытым ртом, весело улыбаясь, собираясь на ходу придумать зазывную частушку, так и застыл.

– Я… Привет… Катя! – наконец пришел в себя он и выпустил из руки связку с шариками.

Я поймала ее и протянула ему.

– Я к тебе приехала. В гости. Ну что же ты молчишь? Говори что-нибудь! Все на тебя смотрят!

Никто на самом деле особенно не смотрел. Стоит клоун и стоит. Зачем я обижала с ходу бедного Вовку, я не знаю.

– Говори, – продолжала наступать я на Вовку, – «Может и… прокатит с Кудряшовой Катей!»

Вовка растерянно проговорил, снимая круглый красный нос на резиночке:

– Пряников, конфет… Сейчас я, Катюша, сейчас… – Он потоптался и рванул куда-то за лавочку, в которую зазывал посетителей.

– Пряников, конфет… – пробормотала я, – а любви-то нет! Вова, подожди!

– Катенька, я сейчас! Стой, не уходи!

Через несколько минут запыхавшийся Вовка прибежал обратно, уже в своей обычной одежде и без шариков.

– Ты что? Ты же должен еще работать!

– Да ну! – махнул рукой мой приятель. – Не обращай внимания, это я так!

– Не заплатят ведь…

– Ну и ладно! – Вовка засмеялся, и я обратила внимание, что ему идет загар – наверное, вот так стоит часами у магазина и загорел. Хорошо, что он не мажется гримом – в такую погоду кожа не выдерживает жирного грима, покрывается пятнами и прыщами. А у Вовки кожа была всегда чистая.

– У тебя что, проблемы с деньгами? Мог был позвонить. А как же твои съемки?

– Да денег у них нет. Отсняли натуру, сейчас перерыв. Дождя ждут. Кому-то заплатили…

– А кому-то – нет! Понятно!

Конечно, если надо было не заплатить даже одному человеку, то это оказался Вовка.

– А роль хорошая?

– Да, хорошая… – Вовка улыбался, глядя на меня. – Какая ты стала красивая… Катя… Я так давно тебя не видел… Что-то в тебе другое…

– Я – красивая? Ты издеваешься?

Он видел во мне что-то свое. Я устала от страданий, от переживаний, от бессонных ночей. Любовные страдания изматывают почище болезней. Мне холодно, пусто, одиноко. У меня появились морщины между бровями, под глазами, главное – около рта, такая горестная складка. Ну какая же я красивая?

– Просто… – продолжал приговаривать Вовка и осторожно коснулся пальцами моего плеча, – просто… как итальянская кинозвезда… Только лучше…

Я знала, что Вовка все говорит искренне. Все и всегда. От этого ему так трудно живется и одновременно легко. Плохого, правда, он практически никогда не говорит, поэтому у него врагов нет. Нет, так будут. Сниматься у Куликова… Это выпадает одному из тысячи.

– А что за роль у тебя в фильме, Вов?

– Роль? – Вовка словно очнулся, с трудом оторвав от меня взгляд. – Роль? А, роль… Да… хорошая роль. Главная.

– Главная?

– Ну там несколько главных ролей. Вот я такой… чудик… который в конце фильма окажется Циолковским.

– А! – засмеялась я. – А до конца фильма никто этого не будет знать?

– Нет, может, кто-то и догадается, что талантливый Костик, который плохо слышит, мечтает о воздухоплавании и что-то чертит, рисует, считает – это будущий астрофизик. Но я, когда читал, не сразу понял.

– Ясно, – вздохнула я.

Такая милая наивность моего друга меня иногда обескураживала. Ну ведь ему же не двенадцать лет! Уже, наверно, лет тридцать… Никогда не задумывалась.

– Вов, а тебе тридцать лет уже исполнилось?

– Да, – смущенно ответил мой друг. – Этой весной. Ты не знала?

Ну какое мне знать! Весной у меня была любовь! Такая любовь, которая бывает раз в жизни, когда невозможно есть и пить, не видя этого человека, когда одно его слово решает все, когда звук его голоса настраивает весь твой организм, как нота ля – оркестр. Когда без его рук, глаз, губ тоскует душа и тело. Ну и так далее.

Я взглянула на Вовку с искренним сожалением:

– Прости меня, пожалуйста, я пропустила это. Меня что, не было в театре в тот день?

– В какой? – засмеялся Вовка.

– Когда тебе праздновали юбилей…

– А ничего и не праздновали! Все забыли как-то. Готовились же к премьере!

– Ой, да что ты… Хорошо, давай сегодня праздновать. У тебя какого числа день рождения? Нет, не говори, я ведь знаю, точно знаю… Семнадцатого апреля, правильно?

– Да, – Вовка так счастливо улыбнулся, как будто я призналась ему в нежных чувствах. – Катя, ты помнишь мой день рождения!

– Вов, я свинья, я забыла про твое тридцатилетие. Так… Вот тебе цветы, ягоды! – Я отдала Вовке все, что успела купить. Он цветы растерянно взял, понюхал, улыбнулся, стаканчик с ягодами покрутил в руке и попытался засунуть в карман.

– Идем! – Я взяла Вовку под руку и решительно направилась в обратную сторону, на рынок.

– А куда мы идем?

– Пойдем, купим торт, там, я не знаю… посыпем его ягодами, съедим… Шампанского купим, а Вов? Ну как так – пропустить день рождения!

– Хорошо, – покладисто кивнул Вовка, слегка настороженно поглядывая на меня.

Я успела заметить этот взгляд. Почему? Почему он так смотрит? Чего боится? Что-то непонятно, непривычно, не укладывается в наши отношения? Вовка ведь вовсе не глупый… Просто хороший и искренний.

Вовка шел-шел рядом со мной, потом остановился, осторожно освободил свою руку, – мы так и шли под руку.

– Катенька, скажи мне…

Я видела, как трудно ему найти слова. Я чувствовала, что он хочет спросить, зачем и почему я приехала.

– Вов, не спрашивай ничего, пожалуйста…

Вовка так же настороженно, но с надеждой взглянул на меня. Этот взгляд мне очень трудно выдержать. Не знаю, что лучше – свое одиночество или чужая надежда, на которую ничего не можешь ответить.

Мы купили торт со взбитыми сливками и вишней, шампанское, полкило сочных, янтарных слив и в некоторой растерянности остановились посреди улицы с этими покупками.

– Я… У меня… – Вовка топтался, взглядывая на меня и отводя глаза.

Я понимала, что, наверно, Вовка живет так бедно, что ему стыдно меня вести к себе. Да и не только это смущало моего друга. Меня смущали те же мысли. Дружба дружбой, а Вовкина любовь никуда не девается. Живет и живет, питаясь несбыточными надеждами и платоническими восторгами.

Я увидела несколько семей, целенаправленно идущих с детьми и надувными кругами в одну и ту же сторону.

– У вас есть речка? – спросила я.

– Пруд. Или озеро, я не разобрался пока, я же только зимой переехал. Хочешь пойти туда?

Я не знала, чего я хотела. На самом деле я больше всего хотела закрыть на секунду глаза и, открыв их, увидеть Нику. Спокойного, смотрящего на меня серьезно и как будто задумчиво, как обычно. А в глубине глаз – то, из-за чего я бросаю все, не думаю ни о чем, из-за чего я готова была, да и сейчас готова в любой день взять чемодан и поехать с ним в любую сторону – на север, на юг, на Дальний Восток – куда скажет.

Увидеть Нику, взять его за руку и уйти с ним – от наших неразрешимых противоречий и своего одиночества. И ничего больше я не хотела.

Но я ведь сама приехала к Вовке. Вовка был здесь, рядом. А Ника – в Барселоне, с женой Тасей, которая простила его шалости и безобразия и поехала с ним отдыхать на море. Сидит сейчас наш общий с Тасей Ника в каком-нибудь испанском шезлонге и смотрит на Тасю задумчивым взглядом. Или не смотрит. Какая разница, я этого не узнаю никогда.

– Да, Вов, пошли на озеро.

У меня купальника с собой не было, идти с бутылкой шампанского, тортом и немытыми сливами туда, где все купаются и загорают, было, наверно, немного странно, но мы пошли. Вовка был рад, и ему было неловко, я это видела. А я… Я чувствовала себя так же одиноко, если не больше, чем обычно. Все-таки одиночество – это отсутствие определенного человека рядом с тобой – решила я тогда. Но домой не поехала. Не могла же я посреди дороги вдруг развернуться и уйти.

Вовка пытался рассказывать смешные случаи со съемок. Как он не сразу понял, что с ним снимается известный народный артист – очень уж скверно тот выглядел с утра, был опухший, злой, плохо побритый, ругал Вовку матом. И только потом Вова догадался, что это один из кумиров его детства, мужественный, дружелюбный, игравший когда-то разведчиков и героев! Только сильно постаревший и в плохом настроении.

– Смешно, да? – Вовка заглядывал мне в глаза. – Вот я дурак какой. Да, Кать?

А я с грустью смотрела на него. Такой чудесный человек. Самый искренний из всех моих знакомых. Немножко неловкий, ну и что? И симпатичный – вполне, чтобы понравиться кому-то. Но он хочет понравиться мне. А я люблю Нику. Тут сомнений никаких нет. Не спутаешь. Люблю, тоскую без него. Жизнь не в жизнь.

Зачем же я тогда приехала к Вовке? Хотела заглушить свою тоску. Но это невозможно. Еще хуже.

– Ну, где мы сядем? – Я постаралась говорить как можно веселее, потому что видела, что Вовка рассказывает свои «смешные случаи», а глаза его становятся все грустнее и грустнее. – Давай вон там, на лавочке.

Как будто специально для нас в густой тени огромного дуба была пустая лавочка, все остальные были заняты. Вовка побежал, чтобы занять ее. А я смотрела ему вслед и больше всего хотела развернуться и уйти, пока он меня не видит. Но не смогла.

– Катя, ты не думай, я клоуном работаю, потому что… – начал он, когда я села рядом с ним на лавочку. – Просто мне нравится. А так – что я дома торчу? В театре отпуск, съемок пока нет. Денег тоже нет. Вот я подработаю немного и к маме поеду на две недели.

– Ты – хороший, Вовка. Открывай шампанское.

Вовка с сомнением смотрел на меня.

– Кать…

– Надо же отпраздновать твой день рождения! Открывай-открывай!

– Катюша… – Вовка очень осторожно, почти не касаясь, погладил меня по руке. – Что такое?

– Вов, ты не рад, что я приехала?

– Я рад. Но ты… У тебя что-то случилось?

У меня случилась любовь, но как сказать об этом Вовке? А если он любит меня так, как я – Нику? Отчаянно, невозможно, безнадежно, безвыходно.

Я решительно взяла у него из рук бутылку, сдернула фольгу и сняла проволоку. Пробка тут же сама поехала вверх, и бутылка резко выстрелила, облив меня, скамейку, Вовкину матерчатую сумку – все, что можно было. Я засмеялась, мне было совершенно не смешно, но я смеялась. Вовка тоже смеялся, вытирая ладонью свою сумку, скамейку и осторожно отряхивая капли с краешка моего платья.

– Катя…

– Так, ничего не хочу слушать! Давай стаканчики!

Вовка растерянно покрутил головой.

– А… У нас же нет стаканчиков…

– Ну вот! Что за праздник без стаканов! – Меня несло, я не могла остановиться. – Будем пить из горлышка, да? – Я отмахнулась от Вовки, пытавшегося меня остановить, и сделала несколько больших глотков шампанского. – Вкусное, кстати, и не очень теплое! Пей! – Я протянула бутылку Вовке. – С прошедшим юбилеем! Желаю тебе счастья, удачи и… – Я запнулась. Я хотела пожелать Вовке любви, но она у него уже была. Вот такая, какая есть. Нелепая и несчастная. Ко мне. А желать ему счастливой любви было очень жестоко. – Пей, Колесов!

Я никогда не называла Вовку по фамилии, мне всегда казалось, что эта фамилия для моего мягкого, уступчивого друга слишком определенная, жесткая, настойчивая.

Вовка покорно отхлебнул из бутылки.

Я открыла торт, поковыряла его. Вишни, которые мне так понравились в магазине, на вкус были резиновые и отдавали чем-то химическим. Я съела шоколадку в виде крученой веточки, которая была воткнута в середине торта. Смородина оказалась водянистой и кислой. Я поклевала ее и высыпала в траву. Попробовала очистить от шкурки сливу, немытую есть не решилась, но облилась вся сладким липким соком, и ее тоже выбросила. Вовка молча и внимательно на меня смотрел, день рождения свой пока не праздновал, даром что шампанское отхлебывал.

– Споем? А то сидишь, как на чужом празднике. «Мы на лодочке катались, золотистой-золотой…» – с душой завела я.

Проходящая мимо женщина покачала головой, я не поняла, с осуждением или просто удивляясь – вот сидят молодые люди на лавочке, среди бела дня поют русские народные песни.

– Подпевай! «Не гребли, а целовались, не качай, брат, головой…» Прям лыко в строку, да? – засмеялась я вслед той женщине и повернулась к Колесову. – Поцелуй меня, Вов!

Вовка с оторопью взглянул на меня. Может, он сейчас меня разлюбит, и всем сразу станет легче? И у меня вины не будет, бесконечной, и его любовь и тоска пройдут.

– Ну что ты? Смелее! – Я еще отпила шампанского и, положив руку ему на плечо, потянулась его поцеловать.

Вовка не отодвинулся, но и целовать меня не стал. Просто сидел молча и смотрел на меня. Я чувствовала, что все время, пока я его целовала, он сидел с открытыми глазами, моргал, ресницы щекотали мои щеки. Я оттолкнула его.

– Какой ты!

Вовка вздохнул и отобрал у меня бутылку шампанского, из которой я опять вознамерилась отпить. Встал, отошел в сторонку и вылил остатки.

– Пойдем, – сказал Вовка, крепко взял меня за руку и куда-то повел.

Мы долго шли, сначала по густой аллее мимо пруда, оказавшегося очень большим, потом вышли на край поля и побрели по нему.

– Вов, мне жарко, ну куда мы идем? Я не хочу никуда идти! – пыталась сопротивляться я.

Я чувствовала себя не очень хорошо. Шампанское булькало в животе, неприятно раздувая его, пузырилось в голове, щелкало в носу. На солнце было жарко. Вовка достал из сумки свою кепку и надел мне ее на голову.

– Нет, не надо, – отпихнула я его. – Пусть у меня будет солнечный удар! Куда мы идем? Я больше никуда не хочу идти! Меня тошнит!

– Тебя отвести в кустики? – на полном серьезе спросил мой друг.

– Сама дойду! – огрызнулась я. – Вообще лягу сейчас на землю и буду лежать, пока не умру.

– Хорошо, – вздохнул Вовка. – Потерпи немного. Сейчас дойдем, там ляжешь. Я бы донес тебя, но, наверно, не донесу.

– Вот какие вы, мужчины! – засмеялась я. – То – люблю, люблю, а как понести меня по солнцу, так слабо!

– Ладно, – сказал Вовка и неожиданно ловко подхватил меня на руки.

– Нет, отпусти меня! – стала отказываться я.

– Сиди уж, Катя! – не очень дружелюбно, как мне показалось, ответил Вовка и половчее пристроил меня у себя на руках. – Не крутись, пожалуйста, а то я тебя уроню!

Так мы дошли до леса. В лесу было прохладно, я слезла с Вовкиных рук, пошла сама. Мы молча брели по широкой тропинке. Я чувствовала, как хмель застрял у меня в голове и никак не выходит. Никогда в жизни больше не буду пить шампанское, да еще с утра. Вовка достал из своей необъятной сумки бутылку минеральной воды.

– Умойся, только всю не выливай, а то пить захочешь, и нечего будет.

Мне не очень нравилось, что мой друг, к которому я всегда относилась с понятным снисхождением, разговаривал сейчас со мной, как умный взрослый с нашкодившим ребенком, но сил спорить не было.

Я умылась, минералка приятно пощипывала кожу, разгоняя хмель. Я отпила солоноватой воды и отдала бутылку Вовке. Он обнял меня за плечи – как старший брат, и мы пошли дальше. Вот Ника сейчас в шезлонге с Тасей, а я – с Колесовым, который снимается у знаменитого режиссера, скоро станет известным на всю страну. И вообще он хороший человек. И меня любит. И совсем, оказывается, не противен мне… Веснушки такие… И ресницы мохнатые… И даже не курил сегодня ни разу… Он не курит… Нет, это мой Ника не курит… Но Ника вовсе не мой, он Таськин… Таська – красавица… Я – тоже красавица, но Ника выбрал Таську… Просто он ее еще раньше выбрал… Таська в очках, и я в очках… А кто из нас лучше? Получается, что Таська… Мысли путались, перебивая друг друга, перемешиваясь в голове, начинаясь и меняясь на ходу…

– Кать, Кать, не спи! – Вовка довольно бесцеремонно потеребил меня за ухо. – Упадешь! Взять опять тебя на руки?

– Нет… Нет! Когда мы дойдем? Ты куда меня ведешь? На болото, чтобы утопить, да? И не мучиться больше?

– Вроде того… – ухмыльнулся Вовка.

Как-то мне его улыбка не понравилась. Ведь хорошая мысль – убить того человека, который доставляет столько боли. Нет человека, нет боли. Вот утопит меня Вовка и заживет спокойно. Женится, станет знаменитым на всю страну…

– Катя! Вот что мне с тобой делать!..

Вовка подхватил меня, потому что я споткнулась, полетела вперед и чуть не расшибла себе нос, упав на пенек.

– Ну не умеешь пить, не пей! Что тебя так развезло, а? Ты как себя чувствуешь?

– Одиноко…

– Хорошо. – Вовка крепко взял меня за руку. – Вот мы почти уже пришли. Смотри, как красиво. Ты, конечно, вряд ли сейчас что-то понимаешь… Не мог даже представить себе, что ты так быстро пьянеешь, никогда бы в жизни не купил это шампанское! Ерунда просто какая-то! Идем вон туда!

Мы пришли на берег какой-то речки или озера, я не поняла. На другой стороне виднелись черные и золотые купола белой церкви и длинная каменная стена.

– Раздевайся и окунись, здесь у берега неглубоко.

Я удивленно посмотрела на Вовку. Раздеваться?

– Да снимай ты свое платье! Все равно все залито шампанским, и его сейчас прополощем!

– Что ты со мной как с пьяницей разговариваешь? – возмутилась я. – Я уже почти всё, протрезвела…

– Ну, протрезвела, и хорошо. Окунись у самого берега, только не плавай. Тебя подержать за руку, чтобы не утонула?

– Нет, не надо, уйди!

Я скинула платье, немного смущаясь Вовку, пошла в речку. Вода показалась мне очень холодной, я секунду помедлила, потом резко окунулась, раз, еще раз, потом нырнула с головой.

– Катя! – закричал Вовка и скинул рубашку, чтобы прыгнуть за мной.

Под ногами было дно. Я встала, помахала Вовке рукой.

– Да не бойся! Здесь правда мелко!

Голова моя приятно прояснилась, и даже тошнить перестало.

– Вов, все хорошо, я поплаваю немного! Я нормально себя чувствую!

Вовка все же разделся и поплыл за мной.

– Ладно, плыви, – обернулась я к нему.

– Вот уж спасибо! – засмеялся Вовка.

Было очень непривычно – всё. И плывущий рядом счастливый Колесов, новый, незнакомый, загорелый, снисходительно улыбающийся мне. Снисходительно и счастливо – вот как так может быть? И я, с радостью чувствующая, как трезвость мыслей возвращается ко мне в прохладной воде. Красивые берега, поросшие высокими цветами, густыми деревьями, хотелось фотографировать или хотя бы насмотреться на них– так, чтобы они навсегда остались в памяти.

– Здорово, Вов, спасибо.

– Поплыли обратно, – мой друг кивнул мне и развернулся.

– Ты даже не удостоверишься, что я плыву за тобой? – обиделась я.

– Катя, ну прекрати капризничать! – смеющийся Колесов обернулся ко мне. – Ты же не капризная девочка, что ты сегодня такая?

Все не так. Все неожиданно. Так просто не может быть. Не может Колесов так со мной говорить. Он ходит за мной, как собачка, ловит мои взгляды. Я неделями могу не обращать на него внимания, а он любит и любит меня. Не надо было, наверно, целовать его. Он слишком возомнил о себе.

– Вытираться нечем, – предупредил Вовка. – Просто обсыхай.

Я невольно стала его разглядывать. У меня, наверно, была возможность в театре увидеть Вовку раздетым – на кого-то из мужчин актеров я случайно натыкалась, когда они переодевались, кто-то играл в таком костюме, где ни живота, ни боков не скроешь. Но Колесова я сейчас первый раз наблюдала без одежды. Странно, почему я всегда думала, что Вовка пухлый, с брюшком? Просто он крепкий. И совсем не похож на котлету, в которую хозяйка переложила хлеба – мягкой белой булочки, размоченной в молоке.

– Что? – Вовка почувствовал мой взгляд и потянулся за одеждой. – Извини, надо было мне сразу одеться.

– Да нет, ничего.

Мне стало неловко. Вовка накинул клетчатую рубашку и подсел ко мне.

– Катюша… – Он поправил мои мокрые волосы.

Я оперлась на его загорелую руку, погладила по плечу.

– Я не знаю, как все будет, Вов. Можно я не буду сейчас решать?

Колесов молча провел губами по моему лбу и сам отодвинулся от меня.

– Все будет хорошо, Катюша. Я уверен в этом. Я же люблю тебя.

* * *

Автобус подошел почти сразу. Мы сели вместе с несколькими бабушками. Кроме бабушек, в автобус зашел парень, прошел через салон и выскочил через другую дверь. Больше пассажиров не было. Наверное, остальные ездят на машинах. Вовка купил билеты еще на станции.

– Назад не садись, – предупредил он, – там трясет.

Мы оказались за двумя пожилыми женщинами с большими сумками. Я краем уха слушала их разговор. Женщины обсуждали какую-то Нину, которая обманула то ли сына, то ли внука одной из них. Приехала, стала жить с ним, а потом и сбежала, оставила ему ребенка.

Я взглянула на Вовку.

– Ты уверен, что маме понравится, что мы с тобой неженаты и вот так приехали? Вместе…

– Но мы ведь поженимся? Мама должна тебя увидеть… – Вовка обнял меня и не дал даже тени мысли промелькнуть в моей голове, начал шептать мне ласковые слова, бессмысленные и теплые.

Я не маленькая, я не милая, я не добрая, я не хорошая, я не приятная.

Я злая, вредная, лживая, я еще недавно любила Нику так, что ничего больше не знала и не хотела, только быть с ним… Я – плохая, я все вру… Нет, нет и нет! Я – приятная, милая, хорошая, верная, я прижмусь сейчас к Вовке и не стану слушать этих бабушек, которые просто нарочно сели в тот же автобус и взялись рассказывать какие-то глупости про нехорошую Нину. Не про меня же! Я, во-первых, к Вовке жить не перееду, тем более к его маме. Во-вторых, ребенка рожать пока не собираюсь. А если рожу, то не оставлю его. Назову Никитой… Буду любить больше жизни… Или не Никитой, но любить буду, пока живу. Любить, растить, заботиться…

Я украдкой посмотрела на своего друга. Я видела, что Колесов тоже волнуется. Он просто хорохорится. Для него привезти меня к своей маме – гораздо важнее, чем для меня. Я в самой глубине души знаю, что обманываю всех – и Вовку, и его маму, и саму себя. Знаю, мысль эту не пропускаю, поэтому мне все время холодно и неприятно, как будто я неправильно оделась в первые дни осени. Забыла, как бывает ветрено и промозгло. Вдруг, ниоткуда. Когда дует резкий ветер с дождем, летят первые листья, на лету чернея и сворачиваясь. Еще только вчера было лето, а сегодня нужно кутаться, кутаться – руки, нос, шею, ноги – чтобы все было спрятано от промозглой стужи. А ты идешь в летнем платье и босоножках. Красивая, летняя… И понимаешь, что лета больше нет.

Вот так и мне было стыло и холодно. Но я цеплялась за Вовкину улыбку, нежность, за надежду и его веру в меня. Ведь я не могла его обмануть – считал Вовка.

Я стала смотреть в окно. Иногда мне кажется, что мое место – вовсе не в большом городе, а вот среди таких бесконечных полей и перелесков. Здесь мне хорошо, спокойно, здесь без страха думается о будущем, даже о смерти, думать о которой я принципиально не могу. Ни о своей, ни о чужой. А здесь – думается спокойно. Всё как-то так и течет, уходит-приходит, как эта бесконечная дорога посреди полей, по которой мы сейчас все ехали и ехали. Останавливались, одни бабушки выходили, другие, такие же, садились. И мы ехали дальше, часа три, не меньше.

Когда мы приехали на довольно оживленный автобусный вокзал, я даже удивилась – я представляла, что конечной точкой нашего долгого путешествия будет заброшенная деревенька на краю земли. Но нет, Вовкина мама жила в областном центре. А добираться до него – вот так, три с лишним часа на автобусе, объезжающем всю область, потому что электричка есть, но ходит не каждый день. Почти у всех людей есть машины, у Вовки только нет.

Вовка как будто услышал мои мысли – я уже не раз замечала, что он невольно словно подслушивает их.

– Катюша, вот я сейчас деньги за первые серии получу – просто кучу денег, правда, – и куплю машину. Самую лучшую, какую захочешь.

– Ты умеешь водить?

– Водить? – немного замялся Вовка. – Научусь, не велика забота…

– Ну да! – засмеялась я.

Судя по тому, как он энергично и неумело берется за все у себя дома, в съемной комнатке, так же и водить научится. Будет ездить, углы сшибать, одним колесом на тротуаре, одним – в рытвине…

– Какую бы ты хотела машину?

– Деньги получи хотя бы за одну серию! – вздохнула я.

Вовке так и не заплатили, хотя в августе у него выдались еще два съемочных дня, дождались-таки ливня. Вовка делал много дублей под дождем, режиссер хотел именно настоящего ливня, заливающего все вокруг, а не мокрого артиста, политого из шланга или из ведра. Вовка чуть не заболел, первый день ночевал в съемочном автобусе, потому что назавтра смена начиналась в семь утра, он не стал возвращаться к себе в Подмосковье.

А на второй день приехал ко мне поздно вечером весь бледный, с фиолетовыми губами, я напоила его чаем с коньяком и первый раз оставила у себя ночевать – жалко было отправлять его домой на перекладных: троллейбус, метро, электричка…

Вовка благополучно не заболел, и всё повторял потом, что это моя забота, мое тепло его согрело и спасло. А мне было очень стыдно. Потому что я знала, что не вложила от себя ни кусочка тепла, ничего, просто дала чай, бутерброд, теплые носки и разрешила лечь спать у себя в квартире, не трястись ночью в холодной электричке.

– Кать… – Вовка прервал мои грустные размышления. – Соберись, хорошо?

– В смысле?

– Ты так смотришь вокруг… Тебе же не жить здесь, ну что ты в самом деле!

Я удивленно взглянула на своего друга. Ловит мысли, да не те.

– Нет, Вова, почему, мне здесь, наоборот, нравится, хорошо дышится, простор кругом. Я думаю, что могла бы здесь жить.

– Сомневаюсь. Пойдем. – Вовка взял меня за руку, я не сопротивлялась.

Мне вообще было лучше, когда он начинал командовать. Хуже нет, если Вовка смотрел на меня глазами большого преданного щенка, который готов терпеть все от хозяйки – и тычки, и грубость. Так любит, так безоглядно предан, в таком восторге от нее, что бежит сзади и поскуливает от счастья.

Вовкина мама открыла дверь сразу, как будто ждала нас под дверью.

Маленькая, худенькая, она прильнула к сыну, замерла, потом, не отпуская его, взглянула на меня:

– Здравствуйте, Катенька.

– Мам, зови Катю на «ты», хорошо? Не нужно церемоний.

– Хорошо, сынок, я пока не привыкла. – Вовкина мама ласково провела по плечам, лицу сына. – Ты как-то изменился, стал таким взрослым…

Вовка поцеловал мать в лоб и тоже крепко ее обнял.

– Мам, я не так давно у тебя был, зимой, что ты придумываешь!

– Нет, изменился, возмужал…

Со мной связался, подумала я. Но говорить, разумеется, ничего не стала.

– Пойдемте, дети, я покажу вам вашу комнату.

– Мам, ты что! – засмеялся Вовка. – Я что, комнаты своей не знаю! Ну расслабься, пожалуйста, Катя очень хорошая. Очень! Ты увидишь!

Я на всякий случай отвела глаза, но успела увидеть острый взгляд его матери. Поймет она, что мы с Вовкой по-разному относимся друг к другу? Вообще – что она знает обо мне? Знает ли, что Вовка давно меня любит? Я спрашивала его, но он лишь отговаривался и отшучивался.

Мы привезли разной еды, но у Татьяны Сергеевны было все готово к приему дорогих гостей. Вовка только покачал головой.

– Мам, так ты, наверное, целый месяц ничего не ела, чтобы стол такой накрыть!

– Что ты выдумываешь, сынок!

Да и правда. Месяц назад еще ни сам Вовка, ни его мама даже не подозревали, что он привезет сюда меня, в качестве своей невесты.

Я пыталась помочь Татьяне Сергеевне, но она вежливо отказалась. Вовка остался с ней на кухне, довольно большой и светлой, а я пошла в Вовкину комнату и села там на его кровать.

Вот здесь он спал маленький, я знала, что они всю жизнь жили в этом двухэтажном доме на десять семей. Смотрел в это окно. Мечтал стать артистом, мечтал встретить хорошую девушку… Встретил.

Я оглядела комнату в поисках зеркала. Мне очень хотелось посмотреть на себя. Зеркала нигде видно не было. Я открыла большой старый шкаф. Да, точно, как я и думала, там на створке двери было зеркало, старое, как и сам шкаф, чуть мутноватое, но чистое. Пыли вообще нигде не было, и никаких признаков откровенной нищеты тоже, чего я боялась, – плесени, запахов, сломанной мебели. Все аккуратно, приятно, даже красиво. Ухоженные цветы на окне, нарядные занавески, идеально чистый дощатый крашеный пол, половицы не скрипят.

Вовкина мама раньше работала учительницей биологии, теперь ушла на пенсию и подрабатывает в клубе администратором, когда не болеет, так он мне рассказывал. Хорошая, простая интеллигентная семья, состоящая, как часто бывает, из мамы и одного ребенка. Про отца Вовка говорил сдержанно и отстраненно, тот ушел из семьи, когда Вовке было пять лет.

Я посмотрела на себя в Вовкино зеркало. Я – его невеста, так он сказал маме. Так думает он. А я? У меня впереди – моя единственная жизнь, короткая или длинная, я не знаю. Никто этого не знает. Мне ее жить с Вовкой? Успела ли я полюбить Вовку за это время? Я его всегда любила, просто другой любовью. Мне с ним вместе хорошо, но это иное. Это не как с Никой – счастье, в которое падаешь, падаешь, не слыша себя, не видя ничего вокруг, и даже не так, как с Волобуевым, рядом с которым всегда было радостно и горячо, воздух искрился, хотелось смеяться и петь.

С Вовкой – спокойно. Можно и спеть, но необязательно. Может быть, этого достаточно для хорошей, правильной, нормальной жизни? Для того чтобы растить вместе детей? Моя мама, например, не смогла мне ответить на этот вопрос, она вообще растерялась, когда я ей сказала, что еду к матери своего жениха, чтобы знакомиться с ней.

– Как же так, Катюша… А почему ты его ко мне не привела? Не познакомила со мной?

– Мам, ну это же Колесов! Вовка! Что с ним знакомиться! Ты и так его знаешь! В спектаклях видела! Провожал он меня однажды, помнишь, когда я к тебе ехала в гости…

– Я его только со стороны видела, Катя. Он не сидел передо мной. Я не видела его глаз, не говорила с ним.

– Мам… Зачем тебе его глаза? Вовка меня любит, и точка. Все. Я уверена в нем.

– А в себе, дочка?

– В себе тоже! – засмеялась я и разговор продолжать не стала, слишком трудный для меня.

Может быть, и стоило поговорить об этом с мамой, но я не смогла тогда. Боялась, наверно, что она скажет что-то такое, что остановит меня, а мне останавливаться не хотелось. Мне было по-прежнему пусто, плохо, одиноко. Ника уже точно вернулся из Испании – не на два месяца же он туда поехал, но ни разу мне не звонил, даже просто чтобы помолчать и послушать мой голос, удостовериться, что у меня все в порядке. Нет меня – и все. Он так решил. А я решила – буду с Колесовым, который меня любит.

Из зеркала на меня смотрела красивая, взрослая, немного усталая девушка. Но вполне положительная. Я оделась к Вовкиной маме поскромнее, даже не стала брать короткое платье, туфли на каблуках. Джинсовый сарафан до колен, в котором я приехала, и коса, в которую я заплела волосы, идеально подходили друг к другу. Я себе понравилась. Никого я не обманываю. Вовка мне друг? Друг. Он мне симпатичен? Более чем. Не противен нисколько. Раньше я даже не могла предположить, что нелепый Вовка может иметь ко мне какое-то отношение. А сейчас – имеет, и ничего, я вполне довольна жизнью. Мне с ним хорошо, как всегда хорошо в том месте, где тебе рады.

– Катюша, – Вовка заглянул в комнату, – пойдем обедать!

Татьяна Сергеевна трогательно приготовила просто новогодний обед. Салаты, разносолы, пирожки, горячее – курица с черносливом. Все было на самом деле вкусно. Она выставила и наливку. Вовка налил рюмочку себе, матери, а мне – нет.

– Кате не стоит пить, мам! – улыбнулся мой друг в ответ на вопросительный взгляд матери.

Не знаю, что она подумала. Может быть, что я беременна. Татьяна Сергеевна просто кивнула и не стала ничего спрашивать. Сегодня в автобусе, когда мы ехали и ехали по полям и перелескам, по бесконечной дороге, меня стало чуть подташнивать. И мелькнула мысль, от которой мне стало холодно и нехорошо. А… не беременна ли я на самом деле? Как-то я подозрительно выгляжу. На себя не похожа. Смирная, бледная…

Мы сидели за столом с Вовкой рядом. Я видела наше отражение в стекле буфета. Вовкино положительное лицо и мое – осунувшееся, грустное. Надо улыбнуться. Я заставила себя улыбнуться.

– Все хорошо? – тут же встревоженно спросил меня Колесов.

– Да.

– Ешь.

– Я ем.

– Мам, все просто необыкновенно вкусно.

– Ешь, Володенька. – Мать с любовью смотрела на Вовку, а мне становилось все неуютнее и неуютнее.

Она не смотрела на меня с неприязнью, она даже не смотрела на меня с любопытством. Но отчего-то я чувствовала – она все знает, она понимает, что я здесь – чтобы спрятаться от себя, от Ники, который меня не ищет. Вот я здесь сижу и думаю – а вдруг Ника позвонит, а меня и нет. Тогда он позвонит моей маме – как бывало не раз. А она скажет: «А Катюша уехала со своим женихом знакомиться с его матерью». И… И – что? Ника рванется меня отбирать у Вовки? Очень сомневаюсь. Затоскует. Станет писать стихи, он всегда пишет стихи, не заканчивая их, когда у него грустно на душе. У меня целый ворох листочков, исписанных его заковыристым почерком с двумя-тремя романтическими строчками, ни к чему не ведущими. Как собственно, и вся наша история. Была и вся вышла. И ничего не осталось. И ни к чему не привела. Потому что если я сейчас беременна, то только от Вовки, вариантов нету. Я с Никой давно-давно не встречаюсь.

От вновь пришедшей мысли о беременности у меня окончательно пропал аппетит. На тарелке лежал кусок курицы, не съесть, выбросить его было просто невозможно. Думаю, что Вовкина мама покупает курицу раз в месяц. Остальное время она ест овсянку и гречку, или даже перловку, та в три раза дешевле. И хлеб с чаем.

Я заставила себя откусить курицу, долго ее жевала, с трудом проглотила под внимательным взглядом Вовки.

– Что? – негромко спросил он.

– Ничего.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Укачало просто.

– Мам, ты ничего не выбрасывай, мы пойдем подышим. Можешь даже со стола не убирать!

– Сынок, вы в парк сходите, у нас там так красиво стало, памятник поставили.

– Хорошо! – Вовка подошел к матери, поцеловал ее, прижал к себе. – Мам, мы скоро, ладно? Отдыхай, ничего сама не убирай. Вернемся с Катей, тебе поможем.

Когда мы вышли на улицу, Вовка, вместо того чтобы взять меня за руку – во дворе сидели соседки и с огромным любопытством смотрели на нас, – довольно зло спросил:

– Зачем было ехать, чтобы так себя вести?

– Как, Вов?

– Ты себя в зеркале видела?

– Видела. Я специально в твоей комнате зеркало искала.

– Нашла?

– Нашла.

– И что там увидела?

Я промолчала. Зачем так со мной разговаривать? Я не обещала ему полюбить его сразу, я вообще ему ничего не обещала. Может быть, обещают не только словами? Вот Ника мне тоже ничего не обещал. А я почему-то почувствовала, что мы теперь будем вместе. Так и Вовка. Я молчу, а он думает, что так теперь будет всегда. Для него это – навсегда. А для меня?

– Тебе плохо? – Вовка пытливо заглядывал мне в глаза, доставая при этом пачку сигарет.

– Не кури, пожалуйста. Меня укачало, тошнит.

– От меня, от моей матери? – Вовка покрутил сигареты в руке, смял их изо всей силы и отшвырнул в траву.

– Вов… Ну что ты говоришь… – Я погладила его по щеке. Вовка резко отстранился от меня и даже покраснел. – Вова!.. Здравствуйте! – Я громко ответила бабушке, которая все махала и махала Вовке рукой. – Смотри, тебя зовут!

– Здорόво, тетя Люда! – Вовка дружелюбно помахал ей, а на меня обернулся с такой же обидой и злостью. – Можешь уезжать, если хочешь. Я не думал, что…

– Да что ты завелся-то?

– Не знаю. Чувствую что-то не то. Сказать не могу, чувствую.

– Ну и дурак. Все хорошо. Я вот, знаешь… – Я замялась, подумала, стоит ли говорить ему о моих сомнениях насчет беременности. Нет, пока не буду. Подожду. Вдруг, правда, меня лишь укачало… Лицо просто у меня что-то изменилось… Моя мама всегда по лицам видит всех беременных. И я тоже научилась различать. Что-то меняется, появляется отстраненность, другая, вторая жизнь видна в лице гораздо раньше, чем начинает биться сердце у нового человека, зарождающегося внутри женщины.

– Тебе интересно посмотреть наш город?

Очень непривычно было, что Вовка задирался ко мне. Обычно это делаю я.

– Интересно, Вов, очень интересно! Я люблю маленькие русские города. Обожаю.

– А я Москву люблю, – вздохнул Вовка. – А она меня – нет.

При этом он так посмотрел на меня, что было понятно: Москва, которая не любит Вову Колесова, – это я.

– Сейчас прославишься, физиономию твою нарисуют на всех плакатах, в кино же тоже будет фильм, да?

– Будет. И что? Какое это имеет отношение к нам с тобой? Ты меня полюбишь за то, что я стану известным?

– Нет, конечно, то есть… Вов…

Я хотела сказать Вовке, что лет пять назад начала по утрам обливаться холодным душем. Воспитывать волю и одновременно закаляться, чтобы не болеть. У меня и правда перестала кружиться голова, которая кружилась с детства, меня теперь не так сильно и катастрофично укачивает в транспорте, я вот три часа сегодня проехала, даже грызла сухарики по дороге, и ничего, замутило уже потом. Но главное, на второй или даже на третий год я полюбила эту холодную воду, которую вначале просто терпеть не могла. С вечера с ужасом думала о том, что утром буду заставлять себя стоять под ледяным душем.

Могла сказать, но не сказала. Он и без этих слов «стерпится-слюбится» был зол на меня. Или, правда, что-то чувствовал, а что – понять не мог. И сердился. От невозможности ничего изменить. И от невозможности сказать себе правду. Ведь чудес не бывает. Приехала к нему тогда от отчаяния и – полюбила? В этом месте в Вовкиной голове – тупик, он побьется-побьется об стенку и нападает на меня.

Я смотрела на злого Колесова и думала, что вот такой он, пожалуй, мне больше нравится. Парадокс какой-то. А может, в нем больше мужественности, когда он злится. Вот надеть ему шлем, кольчугу, бороду отрастить – и просто Илья Муромец.

– Тебе в исторических фильмах надо сниматься, – сказала я. – Похож на былинного богатыря немножко.

– Что?! – Вовка не ожидал этих слов и даже отшатнулся от меня. – Что ты говоришь, Катя? О чем ты?

– Да ничего, – я пожала плечами и остановилась. Что такого я сказала? Кажется, у Вовки сильно обострились все чувства за последнее время. Я раньше не замечала, чтобы он так резко на что-то реагировал.

Мы шли по симпатичной улочке, засаженной огромными тополями. Их не обрубали уже много лет, они переросли невысокие домики в три-четыре раза. Представляю, сколько здесь пуха в мае.

– Ладно, Вов, давай я правда уеду. Раз так.

Вовка схватил меня за руки, прижал к себе, расцеловал в обе щеки, нос, лоб.

– Катюша, прости меня, что-то я… Прости! Нельзя с тобой так, ты хорошая…

– Я – плохая, Вов… – Я попыталась высвободиться. – Плохая. И тебя не люблю.

– Нет! – Колесов отчаянно закричал на всю улицу. Настоящий актер – мелькнула у меня мысль. Зря ему Марат не дает драматические роли. Вовка – хороший актер. Заладилось бы у него сейчас в кино, может, и в личном бы что-то изменилось.

– Да. Не люблю.

– Подожди, подожди… – У Вовки появились настоящие слезы.

Никогда еще мужчины из-за меня не плакали. Приятно? Нет. Не знаю. Удивительно.

– Вов, не надо… – Я вытерла ему слезы рукой. – Ну, ты что…

– Давай не делать никаких спешных выводов, Катя, пожалуйста…

Мой друг с такой мольбой смотрел на меня, что у меня не хватило мужества продолжать этот разговор.

– Ты ведь нарочно сказала, потому что я орал на тебя, да? Ты ведь не могла притворяться все это время?

Вовка такой наивный, или любовь наивна и слепа?

Я постаралась улыбнуться как можно искреннее:

– Не могла. Сказала нарочно.

– Катюша! – Вовка изо всех сил сжал меня, так, что у меня заскрипели ребра и с трудом проглоченная курочка поднялась к горлу, потом подхватил на руки и понес по городу. Я закрыла глаза. Сама виновата.

Мы еще четыре дня пробыли у Вовкиной мамы, а потом Вовке позвонили из съемочной группы и велели возвращаться. В расписании съемок произошли какие-то изменения, и срочно нужен был Вовка. Татьяна Сергеевна опечалилась, что сын уезжает, и была очевидно рада, что уезжаю я. Я бы раньше уехала, но ее сын не перенес бы этого, умчался бы за мной. Но сказать ей этого я не могла. Поэтому просто старалась не смотреть в глаза, вести себя тихо, ничего не спрашивать и побыстрее уехать. Я была как-то уверена, что в следующий раз все будет по-другому. Уезжая, я чувствовала, что обязательно сюда вернусь. Тошнота моя прошла, я выглядела как обычно, про беременность все придумала со страха, теперь мне было это ясно. Вовка меня сильно не раздражал, потому что был достаточно сдержан, это ему шло.

На прощание Татьяна Сергеевна Вовку перекрестила, а нас вместе крестить не стала.

– До свидания, Катя, – сказала она вполне дружелюбно, и разве что с облегчением не вздохнув.

– Мам, мы скоро опять приедем! Вот я машину куплю, и мы на своей машине, да, Катенька?

Я кивнула. Да, наверно, так и будет, как говорит Вовка. Ведь это лучше, чем в пустой квартире ждать чужого Нику?

Дома я первым делом, даже не помыв руки, рванулась к телефону. Звонил, да, звонил, много раз. Я набрала мамин номер.

– Дочка, как ты?

– Мам, я хорошо. Ты здорова?

– Слава богу.

– Ника звонил?

– Никита? – Моя мама вздохнула. – Да не только звонил, дочка. Приезжал.

– Ко мне? Откуда ты знаешь?

– Да нет, дочка, ко мне приезжал. Тебя искал твой Никита. Загорелый такой, красивый… Цветы мне привез, вот, стоят до сих. Приедешь, сама посмотришь… Как у тебя с Вовкой?

– С Вовкой… Нормально, все хорошо, мам. Приеду, расскажу. Он мне предложение сделал.

– А ты?

– Я? Я думаю еще. Сначала он должен бросить курить. Я же не переношу табачный дым, ты знаешь.

Пока я разбирала вещи и принимала душ, Ника звонил раз семь. Мой телефон был настроен на его звонок и сначала тоненько и мелодично пищал, а потом уже объявлял приятным женским голосом: «Сто семьдесят девять – двенадцать – сорок». И снова. И снова…

Я не поднимала трубку, потому что не знала, что ему сказать. И что он меня спросит? Как я отвечу? Как скажу, что уехала с Вовкой? Да, сначала он сам уехал со своей женой, но все равно… Ведь большая, огромная, единственная любовь – у меня. А я взяла и уехала с другим. Обманула всех, себя в первую очередь.

Я сидела у телефона, который то пищал, то спокойно и доброжелательно объявлял: «Сто семьдесят девять – двенадцать…»

Сидела, сидела, пока не наступила ночь. А Ника все звонил и звонил. Странно, где была его жена при этом?

Потом он начал звонить с другого номера, который не определялся. Так обычно происходило с его мобильным. Я не сомневалась, что это он: кто еще мог звонить мне десять раз подряд?

Я набралась духу, сняла трубку и сказала:

– Ника, я тебе изменила.

Мне показалось, или Ника действительно фыркнул в трубку.

– Какие глупости! – сказал он. – Ничего слышать не хочу. Не придумывай ерунды. Сиди дома, я приеду.

– Нет.

– Через пятнадцать минут, Москва пустая, а я уже в центре.

* * *

Наступила осень. Роскошная, теплая, солнечная, Москва расцветилась золотым, багряным, оранжевым. Мы гуляли с Никой по Воробьевым горам, где я когда-то училась, и мне казалось, что время сомкнулось, что я вернулась в раннюю юность, и опять все было впереди, – только вернулась я не одна, а с Никой, со своей единственной любовью. Ника ничего не обещал, ничего не говорил о будущем, ничего не рассказывал о своей семье. Но понятно было, что с женой у него после отпуска отношения разладились.

Однажды Ника молча привез меня к себе домой. Мне там было непривычно и неловко. Сколько раз я представляла себе, как живет Ника. И не могла даже подумать, что он живет в такой простой, неуютной квартире, с зелеными шторами, без цветов, без картин, без каких-то милых глупостей, которые постепенно наполняют дом год от года.

Мне показалось, что Ника живет теперь один. Куда девалась его жена и сын, он не говорил. В их двухкомнатной квартире точно не было детской кровати, игрушек, и вообще вещей было мало, как будто часть из них недавно куда-то увезли.

Ника не предлагал мне оставаться у него навсегда. Пока не предлагал. Я видела, что ему сложно принять решение. Вовке было легко, потому что у Вовки не было семьи. А Нике сложно. Если бы я ему не изменила, может быть, ему было бы легче. А теперь ему нужно было думать. Я так это понимала.

Вовка из отпуска в театр не вернулся, на собрание труппы не пришел.

– Что с Колесовым? – прямо спросил Валера Спиридонов, когда все собрались в зале.

Я обернулась, не уверенная, что Валера обращается ко мне.

– Кудряшова, тебя, тебя спрашиваю! – Валера говорил со мной так, как будто я была Вовкиной женой или сестрой.

Я пожала плечами:

– Я не знаю.

– А кто знает?

– Ты звонил ему? – спросил Валеру Марат.

– Звонил. Хозяйка сказала, что он съехал.

– Не запил?

– Вовка не пьющий, – вмешалась я.

– Был не пьющий, пока кое-кто за него не взялся, – с ухмылочкой проговорил Спиридонов.

Ника все это время молчал, покачивал ногой, перемигивался с кем-то из труппы. Я почувствовала, что краснею. Но как ответить Валере, не нашлась.

– Ладно, разберемся, пока заменять не будем, – сказал Марат. – Вот у нас Катерина Кудряшова теперь дипломированная артистка, поздравим ее!

– Также и с тем, что ее ни в один театр не взяли! – добавила Олеся с последнего ряда хорошо поставленным голосом, негромко, но так, что слышали все.

– А хотела? – улыбнулся из-под грозных бровей Марат.

– А то! – засмеялся Валера Спиридонов. – По всем театрам прошла, да к нам вернулась!

Неужели Ника и тут ничего не скажет? Я подняла на него глаза. Ника с непроницаемым видом сидел и рисовал что-то на бумажке.

– А и хорошо, что не взяли, нам самим Кудряшова нужна! – весело проговорил Марат.

Я не думаю, что ему было весело, но я была благодарна, что он так закончил этот неприятный разговор. Интересно, если бы сейчас был в зале Вовка, он бы заступился за меня?

После собрания труппы я подошла к Нике:

– Почему ты сидел и молчал, когда меня чихвостили?

– Я должен был разбираться в твоих амурных делах с Володей Колесовым? – спросил Ника.

Я опустила голову.

– Прости меня.

– Я уже простил. Но и ты не требуй, чтобы я заступался за тебя в такой ситуации. Хватит твоего позора. Меня не примешивай, хорошо?

– Хорошо.

Ника произносил плохие слова, очень плохие, я понимала это. Но глаза его говорили совсем другое. Конечно, зачем ему было выставлять на посмешище себя? И на всеобщее обсуждение наши отношения. Наверно, он прав. И так, пока мы стояли две минуты в фойе, кто-то цокнул языком, проходя мимо, Спиридонов нагло подмигнул, Олеся хмыкнула, даже Наталья Иосифовна горько вздохнула, в общем, всем было до нас дело, никто не остался равнодушным.

– До вечера, – сказал мне Ника. Со стороны могло показаться, что он говорил о чем-то совершенно не важном, постороннем.

– До вечера, – ответила я. Ведь это было самое главное для меня, а не то, что судачат вокруг.

Ника пошел к себе в кабинет. Тут же рядом нарисовался Спиридонов.

– Ну что, закопала хорошего человечка, рада? – спросил он, ненароком обнимая меня.

Я сняла его руку.

– А что, другим можно, а мне нельзя? – ухмыльнулся Валера.

– Тебе точно нельзя.

– Ну-ну, ну-ну… Говорят, ты даже к его матери ездила? Слушай, зачем же ты так…

Я в растерянности посмотрела на нашего завтруппой. Откуда он мог это знать? Знала только моя мама, еще Ирка, которая к нашему театру не имела никакого отношения. Знал также мой папа, я с Вовкой приехала к нему на дачу за день до нашей поездки.

Папе мой друг понравился, хотя он довольно ревниво смотрел, как Вовка обнимал меня. Они нашли общий язык, поговорили о музыке, папа играл на рояле, Вовка спел что-то джазовое с плохим произношением, но спел хорошо, папе другого и не надо. Если человек любит джаз, он – папин друг в любом случае. Вовка этого не знал, он просто с удовольствием музицировал вместе с моим папой.

Папа пытался подарить ему что-то из вещей – папе моему показалось, что Вовка плохо одет, и размер у того был как раз подходящий. Но Колесов, разумеется, отказался, и от красивого английского полупальтишка, и от новой меховой шапки, и от роскошных волчьих чунь, которые папа недавно привез откуда-то с Севера. Я с трудом остановила папу, который всегда дарил друзьям и знакомым свои вещи – надо не надо. Кто папу хорошо знал, тот даже не сопротивлялся, потому что у папы была такая душа – если ему человек нравился, он пытался ему подарить что-нибудь, лучше свое, личное, в знак дружбы.

Когда мы уходили, папа меня на секунду задержал на веранде и шепнул:

– Хороший парень, но что ты с ним дальше будешь делать?

– Жить, как что, папа…

– Месяц поживешь, а потом затоскуешь…

Мне в тот момент показалось, папа имеет в виду, что мне не о чем будет с Вовкой говорить. Тот промолчал весь вечер, улыбался, пел, слушал, но ничего умного не сказал. А папа всегда ценил во мне прежде всего ум. Мой резкий поворот в жизни и театральные занятия он считал чем-то временным, юношеским баловством. А Вовка не сказал умного, потому что я никогда не рассказывала ему о папе, он, наверно, думал, что у меня его просто нет. А потом взяла и молча привезла. И Колесов был в шоке от того, что у меня такой яркий, неординарный папа, музыкант, да еще и джазовый, оттого, что на его даче полно необычных вещей, стоит огромный старинный рояль, что папа разговаривает, перебивая свою речь английскими, французскими фразами… Вовка просто был ошарашен и от этого молчал, а не потому, что не подходил мне по уму.

Но кто мог сказать Спиридонову о нашей поездке? Не папа же! Папа вообще живет в другом мире. Может быть, сам Вовка?

– Что? – Спиридонов опять взял меня за плечо, причем пребольно. – Крутишь-вертишь мужиками? А с директором что, опять закрутила?

Я попыталась вырваться из цепких объятий нашего завтруппой.

– Валерий Петрович…

– Я обязан следить за здоровьем труппы, поняла? Ты мне коллектив морально разлагаешь! Ты что, кстати, сегодня вечером делаешь?

Я хотела сказать, что встречаюсь с директором, но, увидев хищный взгляд Спиридонова, осеклась.

– Вот-вот, – неверно понял мою реакцию зав. труппой, – посиди дома, а еще лучше сходи в церковь, покайся, подумай о вечном!

– Греши да кайся! Моя бабушка так говорила, – засмеялась я, сбросила, наконец, тяжелую пухлую руку Спиридонова. – А еще она меня учила: «Просто так с мужчинами не расставайся, с лошадки на лошадку пересаживайся!» – договорила я и пошла прочь.

Я чувствовала ненавидящий взгляд Валеры, но не оборачивалась. Причина этой ненависти была мне непонятна. Ведь я сказала нарочно, просто так. Я-то страдала больше всех. И ни на какую лошадку я не пересаживалась. А что с Вовкой – я не знала. Как я могла его найти? Мобильный телефон в театре был только у Ники. Появился недавно. Все бегали на него смотреть, просили позвонить. А у Вовки телефона не было ни мобильного, ни городского. Он был человек пунктуальный, никогда не опаздывал, не пропускал репетиций, тем более спектаклей, поэтому как-то обходился без телефона. В случае острой необходимости он давал номер хозяйки дома, но просил без нужды никогда не звонить.

Я решила все же узнать, что такое с Вовкой, и съездить к нему. Может быть, он и оставил хозяйке какие-то координаты.

Я шла по городку, в будний день там было не так оживленно, как в то летнее воскресенье. Не было рынка, меньше машин – все в Москву уехали работать, наверно. Здесь – какая работа? Я прошла мимо лавочки с хлебом и конфетами, куда зазывал тогда Вовка, наряженный клоуном. Теперь на лавочке было написано «Свежее мясо» и висела табличка, на которой был нарисован симпатичный куренок, с припиской от руки: «Потрошеные цыплята, отдельно можно купить печень, сердце, крылья». Я побыстрее отвернулась и убыстрила шаг.

Я без труда нашла его дом, где провела несколько счастливых для Вовки дней в августе. У Вовкиной хозяйки вход был отдельный, но я увидела, что в его бывшей комнате уже кто-то есть, на терраску была открыта дверь, и решила спросить у новых жильцов про Вовку.

Я постучалась в комнату, услышала невнятное «Да» и вошла.

На кровати лежал Колесов и читал книгу. Совершенно трезвый, как мне показалось. В комнате было накурено, хотя Вовка бросил курить, когда мы были у его мамы. Как швырнул тогда во дворе пачку сигарет, так до самой Москвы больше не курил. А в Москве я его уже больше не видела. Сразу после моего приезда мне стал звонить Ника, ночью приехал, остался до утра, а на следующий день я не пришла к Вовке на встречу – мы договаривались встретиться после его съемок на «Киевской». Он позвонил, и я ему честно сказала:

– Вова, все, прости меня.

Мне было очень трудно это произнести, но я сказала, чтобы не оставлять ему надежды. Лучше один раз пережить – и все.

Сейчас Вовка поднял глаза и посмотрел на меня совершенно спокойно, как будто я только на пять минут выходила из комнаты. Я постаралась понять, что у него за книга. Толстой, «Воскресение». Хорошая книга. С кем, как не с Толстым, поговорить на тему измен и предательств, и раненой души? Только там, кажется, все наоборот, в этой хорошей книге.

– Привет, Вов, – сказала я, не решаясь подойти к своему другу.

– Привет, Катя, – вполне нормальным тоном сказал Вовка. Но я заметила, что у него на виске забилась жилка. Книгу он не опустил. Если бы он на самом деле был спокоен, то, увидев меня, книгу бы убрал, мигом встал бы с кровати. А он так и лежал, как будто застыл с поднятой книгой.

– Вов…

– Что, Катя?

Вовка закрыл, наконец, книгу и как-то так ее поднял, что мне казалось, он в меня ею бросит. Я отступила на шаг.

– Что тебе нужно? – сказал Вовка, резко сел и даже закашлялся.

– Почему ты не пришел на собрание труппы?

– Я больше не работаю в этом театре.

Вовка сидел на кровати, не опуская ног на пол, как большой глупый и несчастный ребенок. Он был небрит, не брился дня три, наверное. В комнате было очень душно, я подошла к окну и открыла его. Вовка молча наблюдал за мной.

– А где ты работаешь, Вова?

– Тебя это не касается.

– Нет, касается. Я не хочу, чтобы ты из-за меня…

– Слушай, Кудряшова… – Вовка неожиданно вскочил, одним прыжком оказался около меня и тряхнул меня за плечи, раз, другой, так, что у меня клацнули зубы. – Слушай, ты…

Я попыталась освободиться, но он держал меня мертвой хваткой.

– Я сейчас убью тебя и всё, поняла? И не буду больше мучиться! – Вовка тряс и тряс меня, а я перестала сопротивляться, видя, что это бесполезно. Можно было драться с ним, визжать, но я не стала этого делать.

Он потряс, потряс меня и чуть успокоился. Еще несколько раз сказал, что убьет меня. Потом стал тяжело дышать, потом я увидела, что жилка у него на виске стала фиолетовой, забилась быстро-быстро, а глаза покраснели. Вовка сел обратно на кровать и разрыдался.

– Вов… – Я присела рядом с ним на корточки, уверенная почему-то, что он не пнет меня ногой и не оттолкнет. Я погладила его по коленке. – Вов…

– Катя, уйди! Катя, уйди, а то я не знаю, что сейчас будет…

Я встала, чтобы уйти.

– Подожди! – Вовка рванулся за мной, схватил в охапку. – Катя, Катюшка моя, ты же только моя, как ты могла, нет, я не верю, ты все наврала, скажи, что ты все наврала…

Я молчала, ждала, пока он успокоится. Вовка так же резко, как схватил меня, отпустил и оттолкнул.

– Это пройдет, Вов. Забудется, и ничего не останется, поверь мне.

– Ты не беременна? – неожиданно спросил Вовка.

– Нет.

– Жаль. А мне казалось…

– Мне тоже казалось. Но это бы ничего не решило.

– Нет, ты не понимаешь! Я… – Он опять схватил меня, а я оглянулась, прикинув, сколько шагов мне до двери. Что-то состояние моего друга мне перестало нравиться. Это раньше Вовка был мне другом, а теперь, когда я его так предала и бросила, я не знаю, кто он мне. – Я всю жизнь тебя люблю… Я уже не помню то время, когда тебя не было… Катенька… Поехали со мной на съемки, ты увидишь, какие там люди, как ко мне относятся… Я скоро стану знаменитым, у меня уже интервью брали на площадке… Поехали…

– У тебя сегодня съемки? – вздохнула я, аккуратно освобождаясь от его рук. – Ты поедешь в таком виде?

– Мой вид тебя не касается! – отчего-то опять взвился Вовка, наверно, у него просто перегорел предохранитель внутри головы, так бывает. Взрывает и взрывает, и человек ничего с собой поделать не может.

Оставлять его в таком состоянии было бы неправильно, а оставаться с ним наедине – тоже не очень приятно. Я сделала еще шаг к двери.

– Иди-иди! – крикнул Вовка и кинул-таки в меня книжкой, не попал, кинул еще и подушкой, и ботинком, который валялся около кровати.

Ботинок попал в шифоньер, с него упала ваза с засохшими цветами. Мне показалось – это те цветы, что еще я собирала в тот злополучный день, когда пыталась праздновать с Вовкой его давно прошедший юбилей. К пестрым петушкам, которые я купила на рынке, я набрала больших полевых ромашек и васильков, получился красивый букет.

Вечером тогда мы пошли на поле, была чудесная тихая летняя погода, живописный золотой закат, в такие вечера кажется, что ничего плохого просто не может быть – когда в природе полная гармония и покой.

Я успокоилась, хмель у меня прошел, и я, глядя на счастливого и взволнованного Вовку – он еще не знал, останусь ли я у него или уеду домой, как и что будет у нас дальше, я ведь и шага навстречу ему пока не делала, – думала, вот оно, мое счастье.

Да, у меня такое счастье. Просто я не знала, какое оно будет. Добрый, теплый, близкий Вовка, который смотрит на меня и видит во мне весь мир, Вовка, который смеется и расстраивается от одного моего слова. Чем не счастье? Он положительный, по женщинам не бегает. Бедный… Ну и что. Не порок.

А не люблю его, то есть не пробегает, не возникает той загадочной, волшебной силы, бросающей людей друг к другу, необъяснимой, неудержимой, – так и ладно. Любовь бывает разной. Откуда я это знаю? Кто-то говорил, умный, старший. Где-то это написано, у классиков, наверное, другого я и не читала. Всю мировую литературу прочитала к тридцати годам. Знаю все, что говорили классики. Кто лично из них сказал, что может быть тихое, чистое, хорошее счастье – без бурь, без страстей, без восторгов и слез, и мук, и безумного страха потерять, и бесплодных надежд, – не помню, но кто-то точно сказал. Иначе откуда бы мне это знать? Поверю классикам и своей душе – решила я.

Мне было хорошо и спокойно. Я смотрела на закат, на необыкновенно красивые поля с перелесками, особенно мне понравилось одно место, откуда был виден тот монастырь с золотыми и черными куполами на другом берегу озера. Вечером мы опять пошли на озеро, но я уже в воду не лезла. А Вовка разделся, бросился в озеро, короткими резкими движениями выбрасывая руки, поплыл, то и дело оборачиваясь на меня.

Вот – я не одна. Как и хотела. И не важно, что рядом со мной совсем другой человек, не тот, о котором я думаю день и ночь. Ну ведь нет же его! Невозможно проводить свою жизнь в одиночестве, нет, невозможно. Так я решила. И сама подошла к Вовке, когда он вышел из воды, обняла его, мокрого и холодного после купания. «Я остаюсь у тебя, Вов», – сказала я тогда.

Сейчас ваза упала, вылились остатки стухшей воды, сухие цветы посыпались на пол, на бортик шифоньера.

– Перестань психовать, – попросила я. – У тебя одна жизнь. И кроме меня, на свете еще есть женщины.

– Нет! – крикнул Вовка, опять подскочил ко мне, схватил, прижал.

– Вова, не надо, – я попыталась освободиться.

– А что – надо? Что?! Ты с ним, да? Позвал, ты побежала?

– Я с ним, Вова. Я его люблю.

– А меня? – Вовка смотрел на меня с таким отчаянием, что мне стало искренне его жаль, как родного человека. Я просто физически чувствовала, как ему больно.

– Вовка, ну, пожалуйста… – Я протянула руку, чтобы погладить его по щеке. Я зря это сделала. От моих мягких слов Вова совсем потерял разум, как-то всхлипнул, попытался свалить меня на кровать, где кучей лежала посеревшая от пыли и пепла простыня. Я решила его сильно ущипнуть, чтобы пришел в себя.

Вовка боли не почувствовал, продолжал неистово обнимать меня, закрывая глаза, что-то приговаривая. Пришлось его укусить. Вовка взвыл, открыл, наконец, глаза и недоуменно посмотрел на свою руку, где отчетливо проступил след от моих зубов. Воспользовавшись паузой, я выскочила из его пламенных объятий, схватила свою сумку и убежала.

– Все равно убью тебя! – кричал Вовка мне вслед.

Мне было жаль, что я не могла сидеть рядом с ним, успокаивать его, сдувать волосы со лба, вытирать слезы, объясняя, что это все пройдет, забудется, покажется смешным и недостойным его слез. Только должно пройти время. Откуда я это знала сама? Не знаю. Откуда-то.

Я шла к электричке, оборачиваясь, мне все казалось, что Вовка сейчас меня догонит – нормальный, такой, каким он был всегда – спокойный, чуть застенчивый, добрый, терпеливый, потопает рядом со мной, щурясь и улыбаясь. Но нет, Колесов лежал дома и плакал, а я возвращалась домой, скорей, потому что Ника наверняка уже звонил. Навстречу мне все попадались исключительно красивые девушки, как нарочно. Ведь уже подросли двадцатилетние, двадцатипятилетние. Что, Вовка и правда никого, кроме меня, не видит? Так присушило его… Как меня к Нике.

Ника обещал заехать в тот день, но почему-то не приехал, даже не позвонил. Я пыталась ему дозвониться, дома его не было, или он не хотел поднимать трубку. Мобильный тоже не отвечал, потом он его выключил. «Я тебя люблю», – написала я сообщение, чтобы Ника, когда включит телефон, сразу это прочитал. Ведь ему наверняка тепло и хорошо от сознания того, что есть я, которая его любит любого, всегда, все прощает.

Мысль, что мне самой сейчас ни холодно ни горячо от того, что меня отчаянно любит Вовка, мне немного мешала, но я ее пыталась прогнать. При чем тут Колесов? И вообще у мужчин все по-другому. Любить они так не умеют, если страдают, то не так… Если стреляются от любви – то по глупости, и я не знаю ни одного такого человека, только в выдуманных романах такое бывает. Вот, правильно, они описывают любовь в книжках и фильмах, которую на самом деле никогда не испытывали. Придумывают ее.

Я уговаривала себя и уговаривала, а сама думала – а не поехать ли мне к Нике? Ведь он живет теперь один. И если я приду и пойму, что, к примеру, Ника сегодня проводит вечер с кем-то еще… Нет, этого быть не может, он ведь сказал мне: «Я приеду», и я видела его глаза при этом – никто не понимает, что значит этот взгляд, а я знаю ему цену… Но тогда – где он? Не могло же что-то случиться… Как-то странно, никогда он так не исчезал, не в его манере. Мог отговориться плохим самочувствием, настроением, но чтобы не приехать молча и не отвечать на звонки?

Я села и поехала на другой конец Москвы. Коря себя и ругая, прошла по длинному бульвару от метро до Никиного дома. Вот дойду до того перекрестка и поверну обратно, – говорила я сама себе. Ведь даже если что-то случилось, так я ничего не узнаю. Надо было сидеть дома и ждать вестей. Ну вот еще квартал… Просто на окна его взгляну и уйду…

Я дошла до длинного многоподъездного дома, в котором жил Ника. Зачем я иду? Я позвоню ему в дверь? Спрошу – не случилось ли у тебя чего? Вряд ли. Зачем тогда? Я подошла к подъезду. Ника жил на высоком первом этаже. Из трех окон его квартиры горело одно, там, где он спал – на большом зеленом диване, раскладывающемся на полкомнаты. Свет был неяркий, значит, был включен лишь торшер у дивана.

Я подошла ближе к полуоткрытому окну. Мне показалось, что я слышала негромкий разговор. Точно – голос Ники. И еще чей-то. Детский, что ли… Или, скорее, женский. Смеется, заливисто так. Или мне просто все показалось? Может быть, он смотрел телевизор?

Что я делаю? Я подслушиваю и подглядываю? Нет, конечно. Просто я пришла убедиться, что с ним все в порядке, что он не попал в аварию, не заболел… Точно за этим?

Я еще минуту постояла под окном, чувствуя, как у меня сильно, неровными толчками колотится сердце. Резко развернулась и ушла.

Ника в тот вечер так и не позвонил, на следующий день – тоже. Прошло несколько дней, он приехал, как ни в чем не бывало. Я не стала ни о чем спрашивать. Я просто не могла ни о чем спрашивать Нику, когда он смотрел на меня так, как в тот вечер. Обмануться невозможно, если человек тебя по-настоящему любит. И ты любишь его. Не спутаешь, не обманешься.

Вовка в театр так и не вернулся. Кто-то слышал, что он вроде устроился в антрепризу, я порадовалась за своего друга. Если бы можно было ему позвонить, я бы позвонила. Но ехать к нему я больше не решалась. Вовка иногда звонил сам и молчал, я была уверена, что это он. Нике молчать не за чем, а больше никого, кроме Колесова, так сильно влюбленного в меня, в тот момент точно не было. Вовка звонил из двух таксофонов, одних и тех же, у них определялись только последние цифры.

Однажды мне показалось, что я видела его у своего дома. Высокая плотная фигура в светло-серой куртке стояла за деревом, выглядывая из-за него. Человек тут же спрятался, как только я обернулась и стала всматриваться. Я хотела подойти, помедлила и передумала. А вдруг это не Вовка? Мало ли кто там прячется? Да даже если и Вовка. Хотел бы он, чтобы я к нему подошла, он бы не прятался, а стоял у подъезда. Плохо человеку, и я ему сейчас никак не помогу, только растравлю душу.

В театре у меня было все хорошо, Марат дал мне две новые роли, одну главную. Но неожиданно, ближе к зиме, по театру поползли слухи, что Ника собирается уходить. Я не могла понять, куда он может уйти. Играть он больше нигде не будет, актерского образования у него нет, к тому же он – директор нашего маленького театра, с первой минуты его создания проводящий на работе семь дней в неделю… Как он уйдет, почему, куда? А как же я?

Я знала, что, если Ника не хочет чего-то говорить, лучше к нему не приставать. Я уже давно поняла, что он устал от первого брака и совместного быта с женой, он мне и сам объяснил, что не станет превращать нашу любовь в хозяйственные отношения – «кто первый пойдет в ванную, нужно купить чистящее средство, опять кончилась картошка, забыли забрать ковер из чистки…» Поняла и смирилась с этим.

Мне все чаще и чаще снилась комната, которой не было в Никиной квартире, я так отчетливо видела ее во сне – не очень большая комната с широким окном. В комнате – кроватка, а в ней – наш ребенок. Заикаться о ребенке напрямую я боялась. Ника любил своего сына, часто к нему ездил, все время что-то рассказывал о нем, как тот занимается борьбой, шахматами, что мальчик сказал, что попросил ему купить, куда свозить. Но моих намеков, что я тоже могла бы родить ему ребенка, он как будто не понимал. Я обещала себе не трусить и в следующую встречу решительно поговорить с Никой об этом, и никак не решалась. Я видела его категорическое нежелание иметь со мной детей. Объяснить этого не могла, думать об этом было больно и невыносимо, и я не думала.

– Что, Сташкевич в бизнес уходит? – небрежно спросила Олеся, расчесывая свои негустые волосы огромной деревянной щеткой. – Фу ты, опять волосы лезут. Чем ты свои мажешь, что они у тебя так растут? Касторкой? Или ты просто по природе такая волосатая? Ты усы чем выводишь?

– У меня нет усов, Олеся. А тебе кто сказал, что Никита Арсентьевич уходит?

Олеся подозрительно посмотрела на меня.

– Что? Он тебе не сказал? Ну да, у него же, говорят, какая-то Таня еще есть, то ли манекенщица, то ли маникюрша. Красотка, молодая очень, девятнадцать лет. Ноги от ушей растут. Грудь пятого размера.

Я замерла. Олеся, конечно, ерунду часто говорит, как вот сейчас об усах и о пятом размере груди у манекенщицы – как это может быть при их профессиональной анорексии? – ерунду зловредную, и вполне могла придумать что-то, но неожиданно ее слова прозвучали убедительно. Не знаю почему. Может быть, потому что тогда у Ники я слышала чей-то негромкий заливистый смех. Или потому что он теперь иногда пропадал на пару дней. Я думала, что он ночует у жены, с которой так еще и не развелся, но не была в этом уверена. Или потому что есть вещи, которые чувствует только любящая женщина. Чувствует и знает. И я тоже знала – я у Ники не одна.

Человек имеет право на выбор – пыталась объяснить я сама себе. Любой человек, и я в том числе. Просто мне выбирать не нужно. Я уже выбрала – раз и навсегда, на всю жизнь. И я уверена, что и Ника выбрал меня. Просто ему хочется немного… покуражиться, погулять, он в юности не догулял. Пусть лучше сейчас погуляет, чем когда мы поженимся. А ведь мы поженимся – не зря же мне снится эта комната с кроваткой, в которой спит, вертится, плачет, улыбается мой малыш, похожий на Нику.

* * *

Спектакль закончился поздно, я постаралась собираться как можно медленнее, чтобы Олеся и другие артисты ушли. В гримерку заглянул Валера Спиридонов:

– Идешь к метро?

– Нет пока.

– А что? Не одна домой поедешь? – осклабился он. – Ко мне не завернешь на огонек? У меня жена в Австрии, контракт поехала заключать. У меня вино есть… – Спиридонов причмокнул, – сладенькое…

– Я не пью вина, Валерий Петрович, тем более сладкого.

– Да ладно! А мартини подойдет тебе? Горький, можжевельником пахнет… Такие навевает картинки… А, как, Катрин? Колбаска есть, с крупным жирком, слеза просто, не колбаска, и буженинка розовая…

– Я не голодна, Валерий Петрович, спасибо.

Я старалась отвечать вежливо, чтобы не собачиться с завтруппой, хотя уже давно думала о том, что надо бы его один раз послать определенно и посмотреть, что будет. Может быть, он просто перестанет ко мне приставать, и все. Или же гадость какую-нибудь сделает, от которой потом не отмоешься. Наврет что-нибудь про меня. Поэтому я и не посылала его пока.

– Какая ты стала… – Спиридонов просочился своим огромным телом в полуоткрытую дверь, стоял, почесывая дверью живот и посмеиваясь. – Гонорливая… Тебе идет… Задиристая такая… Прямо пробуждаешь во мне всякие неприличные желания… Сказать какие?

– Не надо, Валерий Петрович.

– Может, ты стесняешься ко мне ехать? Хочешь, я к тебе приеду?

– Не стоит.

С чего толстый, немолодой уже, одышливый, легко потеющий Спиридонов надеялся, что я его к себе пущу домой или поеду к нему? Дурная слава? Отчего она дурная? Оттого, что Ника раньше был женат? Или оттого, что он и теперь никак не открывает наших отношений? Все всё знают, а Ника все делает вид, что мы чужие. Зачем? Какой смысл? А я на это соглашаюсь. Но ведь я просто не хочу его припирать к стенке!

Откуда-то я знаю, что мужчину не надо припирать к стенке, не надо вынуждать принимать решение, к которому он еще не готов! А иначе он может принять неверное решение! От слабости, от трусости своей, от боязни потерять свободу… Мама ли мне об этом когда-то говорила, или я сама пришла к такому мнению, внимательно прочитав всю «Библиотеку всемирной литературы», а также многое из того, что не вошло туда… Не знаю.

Меня пугала Никина нерешительность, иначе я это не объясняла. Но я была уверена, что ему надо дать время, чтобы созреть. А люди со стороны это видели совсем по-другому.

– Так что? – Спиридонов запустил руку в свою густую бороду и что-то вычесывал оттуда, выковыривая толстыми пальцами и внимательно это рассматривая. – К тебе?

– Валерий Петрович, я ваши слова могу принять только как шутку. – Я постаралась говорить как можно тверже, чтобы было понятно: я с ним никуда не поеду. С чего это?

– Ну-ну, ну-ну… Зря ты на него рассчитываешь. Я – гораздо надежнее. Ничего он тебе не даст.

Я даже не стала спрашивать, что мне в таком случае собирался дать Спиридонов. Мне просто было неприятно и обидно. Что-то я делаю не так, это ясно.

Я встала, изо всей силы выпихнула Валерия Петровича из своей гримерки, упершись руками в его огромный живот, и в сердцах захлопнула дверь. Услышала его смешок и обычное «ну-ну».

Ника за мной не заходил. Обычно он легонько стучал в дверь, проходя мимо, так, как умел только он, три раза пробежав пальцами по двери, как по клавиатуре. Это означало – он ждет меня в машине. Но сейчас я не услышала этого стука, как ни ждала. Мне не давали покоя Олесины слова о том, что он уходит с работы. Раз уж Олеся заговорила… Она новости далеко не первая узнавала в театре.

Я должна была это узнать и спросить, глядя ему в глаза, а не по телефону. Я видела, что в его кабинете горит свет, но дверь была закрыта. Ждать в пустом фойе мне было неудобно, стучаться в кабинет – тоже. Там наверняка был еще и Марат, подолгу задерживавшийся в театре за компьютером. Я посидела в полутемном буфете, потом – на батарее на лестнице, но там было прокурено. И пошла на улицу.

Было темно так, как бывает только в ноябре – ни звезд, ни света от снега, ни последних листьев, которые нет-нет, да и чуть оттенят бесконечно-темное, мрачное, пустое небо отраженным от окон светом. Дождя не было, но воздух был влажный, насыщенный взвесью так и непролившегося сегодня дождя и угарных газов, машины все ехали из центра нескончаемой вереницей.

Ника вышел, когда во всем дворце культуры погас свет. Ночной охранник, уже переодевшийся в свитер, спортивные штаны и тапки, запер за ним дверь.

– Ника! – я окликнула его, чувствуя, что губы не слушаются от холода. Я поглубже запахнулась в легкий шарф. Не рассчитывала утром, что придется столько времени провести на улице.

– От кого прячемся, Кудряшова?

– Ника… – Я постаралась не обращать внимание на его нарочито задиристый тон. – Как дела?

– Как сажа бела, Тюня. Еще вопросы есть? У тебя нос весь красный, ты зачем здесь стоишь?

– Ника, – я взглянула на него внимательнее. Стоит ли продолжать? Ну что, я зря столько времени на холоде прождала? – Я хотела спросить тебя…

– Есть ли жизнь на Марсе? Нет, Тюня, жизни на Марсе нет. Курс доллара продолжает расти. Рождаемость на европейском континенте падает. Ну что?.. Что?

– Я хотела спросить, ты действительно уходишь из театра?

– Уходило лето-лето! – пропел Ника. – Обязательно было торчать здесь столько времени? По телефону нельзя было спросить?

– Нет.

– Хорошо. Спрашивай.

– Почему ты не говоришь мне, что уходишь из театра? Почему ты уходишь? Почему пропадаешь иногда на два-три дня?

– Какой вопрос – главный? Как, кстати, твоя жизнь?

Удивительно слышать такой вопрос от человека, который только несколько дней назад был мне так близок, ближе, чем весь остальной мир. Ближе, нужнее, роднее… Правда, потом он уехал к себе домой и ни разу мне не позвонил.

– Жизнь – плохо, – ответила я честно.

– Плохо, говоришь. Ну ладно, слушай. Я устал от вранья, это раз.

– А какое же теперь вранье, если ты…

– Не перебивай! У меня была сложившаяся жизнь, и ты хотела ее разрушить, это два. Хотела! Все для этого делала! И добилась своего! Разрушила! И три. Мы ждали с тобой друг от друга разного. Ты мечтала стать моей женой, а мне ты нужна была как первоклассная любовница. Вот и весь расклад.

От жесткости и циничности Никиных слов мне стало нехорошо. Может быть, я просто продрогла, но я почувствовала, что меня стал бить озноб.

– Любовница… Ника, ты меня раньше никогда так не называл…

– Не называ-ай меня без нужды… – опять запел Ника. – А кто ты мне?

– Не надо, Ника, пожалуйста… А что – четыре?

– А четыре – короткими перебежками, по одному – к машине и едем ко мне. Водки хочешь? У меня отличная водка, холодненькая, с огурчиками…

– Я же не пью водку, Ника, ты знаешь.

– А зря! Русский человек, Тюня, всегда пьет водку и этим жив.

– Тебе плохо, да, Ника?

– Плохо, Тюня, очень плохо. Ты сломала мне жизнь. Хочешь сегодня быть со мной?

– Нет.

Ника ушел из театра через неделю после этого разговора. За неделю он раз или два пытался мне звонить, но я не знала, как и о чем с ним теперь разговаривать, и трубку не снимала. Мобильного телефона у меня еще не было, поэтому написать мне Ника ничего не мог, даже если и хотел. Тем более, если бы он очень хотел, чтобы я его услышала, он бы мог написать записку и отдать мне ее в театре. Но он молча проходил мимо меня, если мы встречались на работе, я тоже ничего ему не говорила. Я даже подумала – если не уйдет он, уйду я.

Но через неделю на репетиции Марат сказал:

– Уважаемые коллеги, спешу сообщить вам с прискорбием, что наш бывший директор Сташкевич нас покинул, забрав большую сумму денег.

– Нет! – неожиданно для самой себя сказала я и даже встала в полной тишине.

– Да, – горестно покачал головой Марат. – Именно так.

– Нет, этого не может быть!

– Да сядь ты уже! – в сердцах проговорила Агнесса хриплым басом. – Достала, а! Ты-то откуда знаешь?

– Она и не такое про Сташкевича знает! – ухмыльнулся Спиридонов. – Да, Катрин?

Я молча стояла посреди зала. Ника ушел, ничего мне так и не сказав – ни про нас, ни про то, куда и почему он уходит. Я была абсолютно уверена, что он действительно ушел, как говорили, «в бизнес», у него были такие друзья, я несколько раз слышала его разговоры по телефону. То, что Ника мог взять какие-то деньги… Нет, нет и нет. Все, что угодно, но только не это.

Я знала, что он из своего кармана иногда покрывал небольшие недостачи, которые случались у кассира, всегда помогал промотавшимся на гастролях монтировщикам, ездил с продуктами к Александру Шалвовичу и Аньке, когда у них случались запои, вызывал им, болезным, врачей, дал денег в бессрочный долг Наталье Иосифовне на зубы. А главное – есть люди, которые могут воровать, а есть – которые не могу. Даже если эти люди сделали тебе лично так больно, что от этой боли некуда деваться и трудно дышать.

В театре поговорили-поговорили о тех якобы пропавших деньгах, да и забыли. Я была уверена, что Марат сказал просто так, от обиды, ведь Ника бросил его и их общее дело, которое они когда-то начинали на пустом месте и добились неплохих результатов. Уж точно, если бы Ника что-то украл при уходе, сплетнями и болтовней дело бы не ограничилось.

Я же лично не могла выносить взглядов, шушуканий, намеков. После ухода Ники как-то все обострилось. Ведь и раньше все знали, что у нас с ним отношения, и давно. А теперь то Олеся громко сказала гадость, то Спиридонов при всех стал меня лапать, как будто я стою на трассе и ловлю дальнобойщиков, то даже Агнесса вдруг вспомнила, как я у нее спрашивала, хорошо ли Ника живет со своей женой. Я не стала ей напоминать, что это не я спрашивала, а она сама все рассказывала и рассказывала, словно хотела меня к чему-то подтолкнуть.

Я походила еще пару недель да и забрала из театра трудовую книжку. Заодно рассталась с двумя ролями, которые играть мне по возрасту было уже глупо. А смотреть, как твою самую любимую роль у тебя отбирают, потому что ты больше не похожа на девочку, скорее – на ее уставшую маму, и роль репетирует другая актриса, которая ничем не лучше тебя, просто родилась на десять лет раньше, – это больно. Так что я этого никогда и не увидела. Ушла и все.

Ника позвонил мне через два месяца, когда я уже устроилась работать в другой театр. Там мне было трудно, потому что режиссер с первого же дня начал активно ухлестывать за мной. Театр был такой же маленький, как и наш, труппа – даже еще меньше. Своего помещения у театра не было, а деньги откуда-то были. В репертуаре значилось несколько спектаклей, но играли всего один, сборную солянку из рассказов Чехова, где я сразу получила хорошую роль, смело составленную каким-то драматургом из разных героинь Чехова. Деваться мне было некуда, я знала, что долго там не проработаю, но сидеть дома без денег, без работы я не могла, смирилась с тем, что нашла.

Под разными предлогами я с трудом отбивалась от режиссера, еще сравнительно молодого, бледного, странного и жеманного Теодора. Артисты говорили, что никакой он не Теодор Ляппе, а обычный Федор Ляпкин, но мне-то как раз казалось, что ему очень идет его вычурное, нерусское имя.

Теодор пристально смотрел на меня близорукими глазами сквозь очки в золотой оправе, то и дело отбрасывал пепельные длинные волосы, падающие на широкий пористый лоб, облизывал сухие тонкие губы. На репетициях Теодор нервно выскакивал на сцену и показывал мне рисунок роли, чтобы я как можно быстрее ввелась. Показывая, он не отпускал меня, крепко обнимая и ходя вместе со мной по сцене, как будто он – это я, как будто мы с ним срослись. И должна была у меня получиться взбалмошная, игривая, недалекая, влюбчивая и очень податливая на ласку особа. Такую героиню он сложил из нескольких эпизодических персонажей Чехова. Наверно, Чехов бы очень удивился, увидев, что вышло в результате.

После репетиций я старалась уйти вместе с кем-то из актеров, а Теодор всегда норовил увязаться за мной или задержать меня под любым предлогом.

В тот день он прямо мне сказал:

– Я приеду к вам, Катя, надо порепетировать кое-что.

– Нет, – ответила я. – Не стоит.

– В девять вечера, – как будто не слыша меня, продолжал Теодор.

– Нет.

– Смотрите, – покачал головой, нехорошо улыбаясь, Теодор, – с вами становится трудно работать.

Когда позвонил Ника, я как раз сидела и думала – а что же мне делать? В театрике этом становится просто невыносимо. Почти все остальные ребята работали где-то в больших театрах, у Теодора просто подрабатывали. Они могли расстаться с ним в любой момент. Куда деваться мне – посреди сезона, только что уйдя из одного театра, устроившись в другой, проработав всего два месяца… Звонить – некому. Волобуеву? Он, даже если бы и хотел, не смог бы мне помочь. Он всего лишь актер, сам зависимый человек. И просить за меня никого не будет. Тем более что я ему столько времени не звонила.

Волобуев позвонил мне как-то сам, раз, другой, но попадал в крайне неудачные моменты – то ко мне приехал Ника, то я крутилась с Вовкой, то просто переживала и не хотела ни с кем разговаривать, особенно с Волобуевым. О чем? О том, что актерская жизнь и судьба – это лотерея? О том, что мне тридцать лет, я хочу иметь семью, ребенка, а люблю человека, который этого не хочет? Или о том, как хорошо мне было, когда я приходила в институт и смотрела на человека-солнце и грелась в его лучах, улыбках, хороших и теплых словах?

– Ты как? – спросил Ника без предисловий. Он никогда не здоровался и раньше. Но раньше – это раньше. Раньше он говорил: «Зачем здороваться, если я с тобой не расстаюсь ни на секунду?»

– Привет, Никит, – сказала я.

У меня хороший, отходчивый характер, но если мне делают больно, очень больно, даже я могу упереться.

– Тюня, как настроение?

– Никита, что ты хотел? – спросила я, на самом деле счастливая оттого, что слышу его голос.

– Зайти к тебе на чаёк.

– У меня нет чая.

– На кофеёк.

– У меня нет кофе.

– На портвешок! – очень весело засмеялся Ника.

– У меня нет и не бывает портвейна, Никита, ты отлично это знаешь.

– Пока! – сказал Ника.

Я поплакала, умылась. Позвонила маме, рассказала, что в новом театре дела не складываются никак. Позвонила Альке во Львов, та пожаловалась, как один за другим снимают спектакли на русском языке в ее ТЮЗе. То, что можно легко перевести и переделать, играют на украинском, то, что нельзя – стихи, например, возиться с ними нужно, или русские народные сказки, их так просто на украинский лад не переделаешь, – просто убирают из репертуара.

Позвонила Ирке, которая сидела без работы и утешала себя тем, что по знакомству выписала себе пропуск на Мосфильм. Утром – часиков в двенадцать, хорошо выспавшись, Ирка одевалась понаряднее, ярко красилась, взбивала свои легкие светлые волосы в пышный хвост и ехала на киностудию. Ходила там по коридорам на высоких каблучках, светилась, улыбалась, подмигивала, пила кофе в буфете, ела булочки, аккуратно держа их пухлыми белыми пальчиками и переглядываясь с сидевшими вокруг актерами, помощниками режиссеров – авось, кто глаз положит на нее. У кого-то же так получается! Почему бы и у Ирки не получилось?

Поговорив с Иркой и вконец расстроившись, я позвонила-таки Волобуеву. Сказала, что у меня все замечательно, прекрасная роль, театр поедет на гастроли в Кишинев и Прагу – так нам и правда обещал Теодор, хотя я была уверена, что он врет.

– У тебя голос грустный, Катюша, – ответил мне Волобуев. – Ты хорошо живешь?

– Отлично, Алексей Иванович, только о вас скучаю и об институте.

– Хочешь, встретимся, погуляем, ты мне о своих ролях расскажешь, может, я что-то посоветую?

Когда я работала в «Экзерсисе», то пару раз приглашала Волобуева на спектакли, но он под разными предлогами отказывался. Я поняла, что народный артист, узнаваемый на улицах, стесняется прийти в наш маленький захудалый театр на краю Москвы. Обиделась и больше его не звала.

– Ну что, хочешь, завтра увидимся? Приезжай на Мосфильм, у меня съемки, на проходной подожди меня… Часиков в пять, подойдет?

Я представила себе, как жду, словно нищенка, солнечного и звездного Волобуева на проходной, вместе с другими людьми, которые получают разовый пропуск на киностудию или ничего не получают, сидят, караулят знаменитостей. Потом сажусь к нему в машину, мы едем в кафе или просто катаемся по городу. Волобуев небрежно разглагольствует о своей звездной жизни, о поездках на Гоа, где он любит отдыхать с женой, а также в Бразилию, в Англию, в Скандинавию – я видела, какой насыщенный гастрольный график у их театра, лучшего театра страны. Волобуев расскажет, как достраивается его новая квартира в «тихом центре», о своих именитых соседях. А я в ответ буду врать, улыбаться… Может, сказать, как есть на самом деле? Поделиться с хорошим человеком? Навесить на него свои проблемы? Которые он точно не сможет решить.

– Хорошо, Алексей Иванович, спасибо, я приеду, – ответила я.

И положила трубку, зная, что я никуда не пойду. Увидит, что меня нет, и поедет дальше. Волобуев ни за кем бегать не станет.

Я включила музыку. Есть такая музыка, которая написана как будто специально для ноющей, измученной неразрешимыми, неправильными вопросами души. Для моей. Я – кругом виновата. Я – кругом не права. У меня был Вовка, я его бросила. У меня был Ника, он меня бросил. У меня был и не был Волобуев – и он так же светит и сияет, всем вместе и никому в отдельности, кроме своей жены, разумеется. И я лезть к нему не вправе. Теперь-то я уж точно это знаю. Раньше только чувствовала, а теперь – знаю.

Я слушала Шуберта, шла по его простой, временами растворяющейся и снова возникающей мелодической тропинке, шла, шла, стараясь как можно дольше не возвращаться в реальность, с ее грубыми и откровенными вопросами, на которые у меня нет ответа.

В дверь позвонили. Наверно, слишком громко играет музыка. У нас невероятная слышимость, и соседи очень мешают друг другу. Один сверлит в воскресенье, другая поет ночью, дети с семи утра в воскресенье начинают играть в мяч и катать машинки, кто-то, как я, включает на полную громкость Шуберта, уходя на время в параллельное пространство, где и вопросы и ответы звучат по-другому.

– Привет, – сказал Ника и протянул мне букет сильно пахнущих лилий. Малиновых с темными, почти черными прожилками.

– Какие… цветы, – только и сказала я. Хотела сказать «страшные», но не сказала.

– Красиво, правда? Я как их увидел, сразу решил тебе купить. Чувствуешь, как пахнут? На твои духи похожи, у тебя были такие.

Я не стала говорить, что ненавижу, как тяжело, душно, липко пахнут лилии, и никогда не покупаю такие духи. Я люблю светлые запахи, легкие, прозрачные, переливающиеся свежими нотками, если и чуть сладкими, то летящими, не навязчивыми, так иногда нежно пахнут луговые цветы или крымские розы. Легко – вдохнул и выдохнул, наполнившись ускользающим ароматом.

Я стояла у двери, не впуская Нику. Он чмокнул меня в шею и, чуть отодвинув, шагнул через порог. Мне пришлось закрыть дверь.

– Наливай! – весело сказал Ника.

Я положила его букет на тумбочку в прихожей и прошла в комнату, села на диван.

– Хопа! – бодро воскликнул Ника и плюхнулся рядом со мной, ненароком попробовав свалить меня на бок.

Я отодвинулась от него, потом встала и отошла к балкону.

– Ну, хорошо, – развел руками Ника. – Ну, прости меня. Я – дурак. Я – сволочь. Простила?

Я покачала головой. Как же все просто! Я рада была его видеть. Моя любовь никуда не ушла. Искалеченная, измученная, она все равно жила и жила. Вот передо мной сидел Ника, которого мне так не хватало все это время. Но…

– Тюня… – Ника легко вскочил.

Странно, как-то раньше я не замечала, что он ниже меня ростом. Мне казалось, мы одного роста или он даже выше. Или он сам так говорил? А я верила. И не видела очевидного.

– Я виноват перед тобой, Тюня, – сказал Ника другим тоном, очень искренне и серьезно.

– Ты определился, Ника? – спросила я.

– Я стихи тебе написал. Хочешь послушать?

Не дожидаясь ответа, он начал читать, проникновенно на меня глядя. Я слушала, не прерывая. Когда он дошел до предпоследней, очень хорошо известной мне строфы и завел с выражением: «Пусть будет долог тройки бег, в жару и в холод, в дождь и в снег, и колокольчик под дугою пусть звенит…», я не выдержала:

– Ника, ты уверен, что это ты мне написал?

– А кому же? – спросил Сташкевич и подошел ко мне. Маленький, маленький, ну надо же, какой он маленький! Действительно, то ли я подросла, то ли он стал меньше, уйдя из театра и моей жизни…

– Ты это написал для водевиля. Ты в нем играл, и я в нем играла…

– А кого ты играла? – спросил Ника с очень глупым видом и вознамерился, взяв меня за руку, отвести к дивану обратно.

– Я играла дуру, Ника, – ответила я и высвободила руку.

– Хорошо! – легонько произнес Ника. – Мне уйти?

– Уходи.

– Точно? Не передумаешь?

– Нет.

Я вышла после спектакля, который мы сыграли с неожиданным успехом в Доме актера на Арбате. Весь вечер я все отбивалась-отбивалась от Теодора, толком не отбившись, – то он схватил меня во время репетиции за филейную часть и так и продержал, пока говорил, покрываясь мелкими капельками пота, кому где встать и куда дальше идти, то умудрился зайти в гримерку в неподходящий момент, и я от нелепости и неприличия ситуации не знала, что делать.

Я только что сняла платье, в котором играла, обернулась, чтобы взять свою одежду, и натолкнулась в зеркале на взгляд нашего режиссера, тихо вошедшего и ставшего у двери. Бледный Теодор замер на полпути ко мне, протягивая руки, но почему-то не делая больше ни одного шага.

– Близок локоть… Да, Теодор Ильич? – спросила я, быстро прикрывшись длинной туникой, в которой пришла в театр.

– Вроде того… гм… – ответил мне режиссер. – Я хотел замечание вам сделать, интимного плана… Катерина…

– Можно я оденусь и выйду к вам в коридор?

– Можно. – Теодор кивнул, попытался открыть дверь в другую сторону, не открыл, повернулся ко мне снова: – У меня есть к вам заманчивое предложение…

Почему-то по его лицу я догадывалась о сути его предложения. В тот день ему не удалось договорить.

После спектакля Теодор, как я и боялась, ждал меня в машине. Я резко свернула в другую сторону и натолкнулась на Нику.

– Ой, Кудряшова! – весело сказал Ника. – А что вы тут делаете?

– А вы, Никита Арсентьевич?

– Я? Гуляю по Арбату. Пройдемся?

– Простите, я устала. Я поеду домой.

– Я вас провожу. Я на машине.

Я видела, как кусал губы Теодор, тут же выскочивший из своей машины.

– Проводите меня до метро, если хотите, – сказала я, лишь бы за мной не увязался Теодор.

Я уже решила, что доработаю до следующей зарплаты и уйду. Теодор платил много, я узнала от других актеров, что ему всеми правдами и неправдами удалось добыть денег в комитете культуры под какой-то несуществующий проект. Понятно, что он распоряжался этими деньгами, как хотел, но и актеров не обижал.

– Тюня… – начал Ника.

– Меня зовут Катя, – ответила я.

– Катя Кудряшова. Кудряшова Катя… – улыбнулся Ника. – Кажется, я не могу без вас жить, Катя. Можно вас пригласить на ужин?

Я остановилась. Если я сейчас соглашусь, мне потом будет больно, мне будет пусто, мне будет одиноко, я снова останусь одна в своей маленькой квартире, где нет детских игрушек, где нет тепла… Мне вчера опять звонил Вовка, мне позавчера звонил Вовка, прошло столько времени, а он меня любит и готов простить все, лишь бы я была с ним… Мне уже целый месяц звонил Вовка, ждал меня после репетиций, похудевший, сильно изменившийся, симпатичный.

Вовка заканчивал съемки у Куликова, первые серии были уже смонтированы, Куликов сделал две версии фильма – для кино и для телевидения. Я даже видела анонсы, с Вовкиной фотографией в военной форме, которая ему очень шла. Немного неправильное, но такое хорошее лицо, неожиданно мужественное. Но что это меняет?

Вовка рассказал, что купил машину, правда, еще не научился толком ее водить. Сгоряча пообещал мне тоже купить машину, но я ему велела больше даже не заикаться об этом. Если я вернусь к нему, то вернусь, и машина тут ни при чем. В Дом актера он не пришел, я его попросила. Не знаю почему. Что-то мне подсказывало, а оказывается, вот оно что! Мне подсказывал это Ника, который собирался меня встречать после спектакля! Только вот как он узнал о том, что мы здесь будем играть? Прочитал где-то? С кем-то говорил?

Я знала, что сейчас приеду домой, и там у подъезда будет стоять Вовка. Не важно, впущу я его или нет, он будет стоять. С цветами, несчастный, верный, готовый ждать и ждать. Мне непонятно, за что он меня любит. Ни за что. Не знаю, как можно любить человека, который так тебя предал.

Я посмотрела на Нику. А я? Я по-прежнему его люблю? Я не знаю, как он жил все это время, с кем жил, о чем думал, кого любил. И я не говорю ему категорически: «Уходи», стою и разговариваю с ним. Потому что…

– Ты еще похорошела, – сказал Ника и, едва касаясь, провел по моей щеке.

Ника не умеет быть нежным, Ника не умеет выражать любовь. Он тут же сам смутился, засунул руки в карманы нового щегольского пальто. Достаток ему шел, он был виден во всем. Ника отлично выглядел, был хорошо пострижен, я успела заметить у него даже маникюр на холеных руках. Наш бывший директор был великолепно одет, от него пахло знакомым и дорогим одеколоном. Знакомым – потому что я сама когда-то дарила ему маленький пузырек этого одеколона. Свежий, чуть терпкий, зимний запах.

А сейчас была ранняя весна.

Это была странно длинная, теплая и сухая весна, с брызгающим ослепительными лучами солнцем, ясными холодными вечерами, когда вновь резко наступала зима – на ночь, зима, еще не успевшая окончательно уйти. Март – зимний месяц в Москве.

Я люблю тебя, Ника. Я люблю тебя. Ты рядом, я не могу в это поверить, я знала, что этого не будет никогда. Нет больше никого и ничего – только ты.

Неожиданно наступило оглушительное лето. Ника улетал и прилетал – он работал теперь в Новороссийске, временно, пока у него там налаживалось дело, я все хотела поехать к нему – там же море, Черное море, я так давно не была на море. И никак не могла вырваться. Спектакль Теодора шел то там, то здесь, мы собирались на гастроли, не собрались, но репетировали, репетировали новую пьесу, на гастролях нужно было показывать хотя бы три спектакля.

Когда наконец вырвалась, Ника попросил не приезжать, все равно скоро осень, море уже грязное, народу много, в воде кишечные палочки, сам он злой и усталый. Я ведь так ни разу к нему и не приехала! Он мотался ко мне, замотался, а я – не приехала. А я так хотела на море, пройтись с ним по берегу, поплавать, глядя на садящееся солнце и загадывая желание. Но впереди – целая жизнь, и мы еще поплаваем в чистом море и полежим на горячих камнях, потом, когда-нибудь.

Осенью Ника окончательно вернулся, и жизнь снова засверкала.

Сентябрь – солнечный и теплый, октябрь – морозный по утрам, когда Ника убегает на работу в легком еще пальто и тонких ботинках, ветреный по вечерам, когда не удается вместе погулять. Слишком рано темнеет. Ноябрь – мокрый, холодный, с лепящим снегом. По утрам Никину машину не отчистить. Разве бывает так много снега в ноябре? Разве бывает такая любовь, как у меня? Я не привыкаю к ней, она становится только сильнее день ото дня. Чем больше я привыкаю, тем больше люблю.

Я люблю тебя, Ника.

Зима, с ее короткими днями и быстро тающим снегом. Только был снег – и уже грязь, лужи, ноги мокрые, Ника приехать не может, Ника застрял на работе, Ника застрял в пробке, Ника вообще где-то застрял. Я не живу, я жду Нику. Пока его нет, жизни нет.

Я работаю, хожу на репетиции, я снимаюсь в небольшой роли у хорошего режиссера, я снимаюсь в глупом сериале у плохого режиссера, но у меня нет денег, я подрабатываю – никуда не денешься, денег не хватает. Я покупаю красивые платья, хорошую обувь, в Москве – полгода зима, у меня старое зимнее пальто, мне стыдно в нем приезжать на киностудию, я должна купить нормальное пальто, я работаю, работаю, я ведь не буду брать деньги у папы, у него их у самого нет, джаз – непопулярный жанр в нашей стране, не наша это музыка, тем более не буду брать деньги у Ники. Он не предлагает, но даже если бы предложил, никогда бы не взяла. Почему? Не знаю. По той же причине, почему не заведу кошку и собаку вместо ребенка. Я хочу жить вместе с Никой, всегда, всю жизнь, делить с ним все – радости и беды, а не принимать от него деньги на стильную одежду и удобные мелочи.

Я ношусь, ношусь, не замечаю, как летят недели. Но я не живу, если рядом нет Ники. Я работаю, играю, подрабатываю, если совсем нет денег – беру переводы, перевожу инструкции к телефонам. Я езжу на пробы, иногда снимаюсь, озвучиваю рекламу, мой новый тембр голоса, который выпестовали мои педагоги – «ниже, говори грудью» – неожиданно имеет успех. Я прочитала текст рекламы про духи этим голосом и тут же получила предложение еще на две. Денег – как за три месяца в театре. Я купила два красивых платья. Одно – на выход, с Никой, куда-нибудь, куда угодно. Другое – ходить дома, учить слова новой роли, ждать Нику.

Я жду, жду и буду ждать, сколько нужно. Я не живу, я жду его. Ника усталый, Ника злой, Ника голодный, Ника измотанный, Ника несчастный, Ника измаялся, Ника потерял смысл, Ника ищет Бога, Ника не знает, где его место, Ника хочет большего, Нике холодно, Ника не уверен, Ника уехал молиться, Ника скучает о сыне, Ника устал от меня, Ника устал от себя, Ника хочет веселья, Ника хочет тишины…

Новый год… Странное время… В каждом окошке – люди, которым хорошо вместе. Где-то в таком окошке – мой папа, не знаю с кем, может быть, один, играет на рояле блюзы и думает о другой жизни, которой у него уже не будет. А в другом окошке – моя мама, которая вовсе не хочет, чтобы я разделила ее одиночество. Потому что она желает мне счастья и хочет, чтобы я не была одинокой в новогоднюю ночь. Я и не одинока. У меня – моя любовь, наполняющая мою жизнь. Иногда мне тяжело и даже невыносимо от этой любви. Но без нее жизни просто нет.

В новогоднюю ночь даже снег падает как-то по-другому. Я стояла и смотрела, как летят легкие искрящиеся снежинки на замерзшую реку. Я не одна. Я вовсе не одна. Пусть Ника не со мной сейчас. Я знаю – просто так нужно. Иногда нужно просто ждать, ни о чем не спрашивая. Не надо биться, суетиться, не надо думать – а чтобы было, если бы…

Я все равно люблю тебя.

Какой тоскливый хлюпающий февраль. Какое низкое небо. Почему так назойливо и хрипло каркают вороны, откуда они взялись? Никогда в моем дворе не было столько ворон… Я не могу спать по утрам. Я хочу выспаться, у меня вечером спектакль, мне надо быть свежей, помнить много слов, а я просыпаюсь в шесть утра от хриплого, гадкого крика воронья, в полной темноте, и лежу, слушаю и смотрю на темное беспроглядное небо.

Но проходит всё, даже московская зима, проедающая и сапоги до дыр, и душу – своей мучительной бесконечностью и мрачностью. Проходит, и тогда наступает звенящий март, манящий теплыми деньками, и за ним – солнечный морозный апрель.

– Кто весел, тот смеется, Тюня. Попробуй в обратную сторону.

Очень несправедливо, что весна – короткая, что май – такой дождливый и сумрачный.

– Я попробовала, Ника…

И длинный ветреный июнь. Надо ходить на репетиции. Теодор репетирует американскую пьесу. Моя героиня отчаивается, что ее молодой возлюбленный не слишком горячо ее любит. Я повторяю чужие неталантливые слова, пытаясь наполнить их своим смыслом. Теодор каждый раз меняет «маску» роли. Он экспериментирует. Сегодня у меня грустная маска, завтра – веселая, вчера была – пьяная. Мне скучно, я не могу так играть. Разве для этого человек-солнце учил меня столько лет? Разве этому нас учила трепетная Осовицкая? Надо уходить от Теодора, как можно скорее, пока я не привыкла к этим его «маскам». Я ведь уже год как собираюсь уходить от Теодора. Он ко мне уже не так навязчиво пристает, но в работе смысла мало.

А вокруг неожиданно появилось столько детских колясок. В моем доме – три малыша. Еще осенью их не было. Как-то так получилось. У других получилось – у меня нет.

– Красивое пальтишко, Тюня. Ты похожа в нем на голодного комиссара.

– Из какой пьесы?

– Из кошмарного сна про мою жизнь. Лето! Почему ты в пальто?

– Холодно. И пальто летнее.

– Я устал сегодня, Тюня, прости.

И наконец, бесконечный мучительный отпуск.

– Я должен быть с ребенком в его каникулы, разве трудно это понять, Тюня? Ребенок меня и так не видит! Мальчик растет! Ему нужен отец! Кто его будет воспитывать? Не понимаешь?

Я должна все понимать. Я должна все прощать. Я должна, должна…

Я вышла из подъезда и оторопела. Я знаю эту машину. Я ее точно знаю. И знаю человека, который сидит за рулем. Но этого не может быть.

– Катя! – Человек помахал мне рукой. Я понимаю, зачем на нем темные очки в такой пасмурный день. Чтобы его не узнали люди и не стали с ним здороваться. А потом обсуждать: «А представляете себе, к Катьке-то нашей кто приезжал вчера!..» – «Да ладно!» – «Да не ладно, точно вам говорю, он, точно он!»

Я подошла к машине. И прошла мимо. Зачем? Что я ему скажу? Зачем он приехал? Зачем они все приезжают ко мне или очень хотят приехать? Хотят, хотят… Теодор, Вовка, художник из театра, мой одноклассник, вдруг вспомнивший, что любил меня в седьмом классе, сосед с папиной дачи, сын этого соседа… Как я устала от этих взглядов – одинаковых, как мне тошно от них… Почему им кажется, что они могут взять и пригласить меня к себе или попросту приехать? У меня такой вид? У меня такой возраст? У меня такой взгляд? Почему?

– Катя, ты куда? – Волобуев крикнул мне вслед, рискуя быть узнанным. Такой характерный голос, такие родные интонации. Мне – родные, всем остальным – просто хорошо известные по его звездным ролям.

– Алексей Иванович, здравствуйте… Я… Мне… Я должна идти…

Я должна идти, я должна идти туда, где меня ждет мое счастье. Я так давно к нему иду. Я не буду задерживаться, я больше не буду разбрасываться, я больше не буду никого жалеть, даже Вовку. Вовка как-нибудь справится, ведь я же справляюсь, я справляюсь, хотя мне все больнее и больнее, все труднее справляться. Что-то изменилось во мне. Или надломилось.

… Я оставила Нике письмо на проходной его фирмы. Потому что мне казалось – если я не скажу ему хотя бы часть того, что уже месяцами копилось у меня в душе, меня просто разорвет напополам.

«Ника! Не хочу больше тебе подыгрывать, изображать, что мне все равно.

Я не могу больше сидеть и ждать, как уходит жизнь, как уходишь и уходишь ты.

Как бы я ни любила, сколько бы ни прощала и ни ждала. Прости, я больше не могу, у меня одна жизнь».

Я не знала, что я буду делать дальше. Но так больше продолжаться просто не могло.

* * *

Смешное слово – надежда…

Та, которая живуча, как бездомная кошка. Та, которая упряма и наивна, как детский вопрос: «А почему…?»

Надежда… Уча другие языки, вдруг начинаешь слышать по-другому свой собственный. Разве можно сравнить это нежное, терпкое, плывущее в середине и жесткое по краям слово «на-деж-да» с безмятежным французским вздохом «эс-пуар» и простецким английским выдохом «хоуп» или финским категоричным окриком «тойво!» и даже мягкой, но беспомощной просьбой на польском – «надея».

Для моих прапрадедушек и прапрабабушек веками, поколениями надежда зачастую оказывалась единственной реальностью короткой и несправедливой жизни.

* * *

— Что за запах? – Ника встал утром злой и помятый. – Тюня, быстрей, что ты валяешься? Я опоздаю.

У меня болело горло, на улице еще не рассвело, вечером у меня был спектакль. Я смотрела, как повторяется золотой огурец на рисунке Никиных обоев – то влево, то вправо и снова влево… И думала – а что случится, если я посплю еще часика два, а потом привезу ему на работу ключи. У Ники нет второго комплекта ключей, замок секретный. У секретных замков не бывает дубликатов. Я хочу в это верить, я не хочу верить, что он просто не дает мне ключи. Особенно в то утро мне не хотелось в это верить. Ника ночью и Ника днем – два разных человека. Вот бы они взяли и поговорили друг с другом по душам – что каждому надо. Может, какой-то компромисс бы нашелся?

Я все-таки встала, залезла сразу в ледяной душ, чтобы проснуться, стояла, считала до двадцати пяти, еще до десяти, еще хотя бы до пяти… Ника заглянул в ванную:

– Закаляешься? Давай-давай… Ты вчера ночью селедку, что ли, варила?

– Жарила…

– Ты что, вообще, что ли?

– Это корейцы жарят селедку, Ника! – ответила я, выключая воду и заворачиваясь в большое черное полотенце. Почему-то Ника стал любить черное постельное белье, черные полотенца. Иногда мне казалось, что это все покупает не он.

– Слушай, Тюня, в прошлый раз я этот твой… кулеш в сортир вылил. Засор потом во всем стояке был.

– Какой кулеш?

– Ну, суп, что ли, какой-то. Я не ем супы, понятно?

– А раньше ел.

– А теперь не ем. Я обедаю на работе. И почему в ванной тряпка мокрая? Не надо у меня ничего мыть, понятно? У меня есть домработница.

– Там грязь была под ногами, я протерла.

– Не надо ничего у меня протирать! Переступи и дальше иди!

Я пожала плечами, быстро оделась и прошла в прихожую, взяла свое пальто.

– Истерики перед работой мне не закатывай. Я еще не завтракал!

– Я услышала, Ника. Я не буду больше варить супы. И большой радости убираться у тебя мне тоже нет.

– Вот и хорошо. И рубашки мне домработница погладит, понимаешь? Не путай жанры.

– Теодор так всегда говорит.

– В смысле?

– В смысле, я устала.

– Ты что, не выспалась?

– Я устала, Никит.

– И…?

– Помнишь… – Я уже стояла одетая, даже отперла дверь, но решила все же сказать ему о том, о чем думаю постоянно. Потому что иначе буду жалеть – вот опять не сказала, опять струсила. Куда еще трусить, чего ждать? – Ника, ты еще года три назад говорил… Мы как-то шли после спектакля, где я играла Марию…

– Дерьмо был спектакль!

– Хорошо, я не об этом. Ты сказал, что хочешь, чтобы я родила ребенка. И что это свяжет нас с тобой на всю жизнь.

Ника постарался зевнуть.

– Не понимаю, к чему вы клоните, мэм.

– Ты можешь раз в жизни серьезно поговорить?

Ника протянул руку и стал отбивать пальцами какой-то сложный ритм на моей голове. Я убрала его руку.

Тогда он взял мой плохо расчесанный хвост и стал накручивать его себе на руку. Притянув меня совсем близко к своему лицу, он сказал:

– У ребенка должен быть отец, мэм. Усеките это. Раз и навсегда.

– Ты какого ребенка сейчас имеешь в виду?

– Много говорите, мэм.

Ника легко оттолкнул меня, прошел на кухню и включил там радио.

– «В ближайшие дни в Москве ожидается резкое потепление, до двенадцати градусов…»

– Тюнь, слышишь? – весело крикнул Ника. – До двенадцати! Ничего себе осень! Всегда бы так! Смотаться, что ли, мне в Европу на пару деньков? Поедешь со мной? Или нет, поедем мы лучше с мужиками в Баварию, пивка попьем…

Я сдернула с вешалки шарф, который забыла у него еще в прошлый раз, и ушла. Я не могу, я больше просто так не могу.

Кругом дети, у всех дети, у моих одноклассников уже давно в школу пошли, у одного – уже заканчивают. Во всех магазинах – детские отделы, куда ни глянь. Детский кефир, детские салфетки, детские носочки, игрушки, книжки, фломастеры, краски… Я не могу ходить в магазины, я не могу гулять в парке, я не могу гулять у реки. Дети скачут, кричат, смеются, падают, сидят у пап на руках, держат мам за руки, дети в колясках, на велосипедах, дети бегут, перебирая маленькими ножками, взглядывая на меня чистыми и мудрыми глазами. Дети знают, почему у меня нет детей. А я – нет.

* * *

— И идет этот персонаж, не разбирая дороги, сквозь кусты, мимо меня… А, персонаж, что с тобой? На себя не похожа. Это вообще ты или не ты?

Я вежливо смеялась. Мне было очень неудобно перед Алексеем Ивановичем. Не тот он человек, чтобы гоняться за мной. Он хочет мне помочь, я вижу. Он всегда помогал мне в самые трудные минуты. Если бы не он, Чукачин бы меня выгнал, и не один раз, из института. Если бы не он, моя учеба не была бы такой солнечной и прекрасной. Я не шибко верила в себя, он заставил когда-то поверить.

– Катюша, ну что происходит в твоей жизни? Расскажешь мне?

Я лишь помотала головой. Я встретила Волобуева случайно, шла в нотный магазин, а он парковал машину. Так не бывает – в огромной Москве. И так бывает в огромной Москве, когда двум людям обязательно надо встретиться. Я в это верю.

А говорил сейчас он о другом случае. Когда он как-то оказался около моего дома, в середине зимы. Я не решилась уточнять, как оказался, ведь ясно было, что случайно. Он меня тогда окликнул, а я прошла мимо. Не разбирая дороги, сквозь кусты.

Мы зашли в небольшое кафе, заказали желтый чай. Волобуев сказал, что он пил этот чай в Индии. Сейчас он сам с удивлением пару раз принюхивался к бледно-зеленому терпкому напитку и качал головой.

– Что-то они в этот чай явно не то положили. Так что у тебя такое? Родители здоровы?

– Вроде да.

– Сама?

– Тоже.

– Тогда что? Лямуры-тужуры? – Волобуев улыбался и внимательно смотрел на меня.

Что, рассказывать ему об этой унизительной ситуации? Вообще, что он думает обо мне, о моей жизни, об отношении к нему? Ведь он знает, что раньше я была влюблена в него. Раньше… А сейчас?

– Говори, не молчи.

– Мне не очень нравится роль, которую я играю, – сказала наконец я.

– А! – облегченно засмеялся Волобуев. – А я-то думал, что-то трагическое! Какая-то любовь там… Роковая… А роли! Ну кому они нравятся? Ты что, считаешь, мне все мои роли нравятся? Что делать, Катюша! Зависимая профессия, я это вам еще на первом курсе говорил. Сказали тебе, что ты – муха, ты что должна сделать?

– Ж-ж-ж… – тут же показала я, как летит муха. Алексей Иванович нам это сто раз говорил, это его любимая присказка.

– Правильно! Полететь. А потом уже спрашивать – что, зачем… И тем более задумываться, нравиться ли тебе быть мухой. Выбор был сделан, когда ты пришла поступать в театральный. Теперь за тебя все решает режиссер. По-другому не бывает. Кто не согласен, катается колобком из театра в театр и нигде себя не находит. Я, знаешь, сколько таких колобков потерянных видел на своем веку! И от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от себя в результате ушел! А то, что театр у тебя не знаменитый… Зато ты роли хорошие играешь. Да? Ты же мне говорила, даже звала когда-то…

Я не стала уточнять, что хорошие роли играла совсем в другом театре. Думаю, для Алексея Ивановича – чтό шарашкина контора Теодора Ляппе, чтό наш так и не ставший знаменитым «Экзерсис» – как один театр. Тот театр, в который он никогда не пойдет. Неинтересно ему там. Стыдно. И грустно.

Я взглянула на Волобуева. Интересно, как он на самом деле ко мне относится? Хорошо и искренне? Почему я вдруг подумала об этом? Потому что теперь мне кажется, что никто вообще ко мне хорошо и искренне не относится.

– У нас вон, в нашем знаменитом театре, – продолжал Алексей Иванович, не замечая моей задумчивости, – сколько девок на выходах сидят, два раза в месяц играют не пойми что, ждут и ждут годами ролей, старятся только. А у тебя – бурная жизнь. Ты что сейчас репетируешь?

– Артура Миллера… – неохотно сказала я.

– Так отлично! На гастроли ездите, зритель к вам ходит! Что еще надо?

Я кивнула. Все так. Все так и все не так. Но я говорить не стала. Не от этого у меня болит душа, муторно и в солнце, и в дождь. Вовсе не от того, что я играю не те роли, не в тех театрах и не у тех режиссеров.

Волобуев положил мне руку на ладонь. Большую, красивую руку взрослого, состоявшегося человека. Как бы было, наверно, хорошо сжать эту руку и никогда не отпускать. Не знаю. Даже пробовать не буду. Я осторожно вытащила свою ладонь, чтобы не обидеть своего учителя.

Алексей Иванович внимательно-внимательно посмотрел мне в глаза, молча расплатился за чай, кивнул мне и ушел, не оборачиваясь. Я подождала, пока он отъедет, и тоже вышла из кафе. Или я что-то не так поняла, или он не так меня понял. Просто я… Может быть, он не имел ничего в виду. Тем более обиделся, когда я отняла руку. Он ко мне по-отечески, а я что-то придумываю. А если все-таки я правильно его поняла… Просто я не хотела начинать параллельную историю с заведомо обреченным финалом. Я знала, что он шестнадцать лет живет со своей женой. Хочет ли дальше жить, какие у них отношения, я даже думать не могла и не имела права. Всколыхивать давно улегшиеся чувства не стала. «С лошадки на лошадку…» Но моя бабушка явно не такую лошадку имела в виду. Да и не по бабушкиным наказам я уже давно живу.

И еще. Моя любовь к человеку-солнцу ушла за годы терзаний с Никой, растворившись в теплой и, наверное, вечной привязанности и бесконечном восхищении. Мне не трудно теперь было быть хорошей.

Пока мы сидели напротив друг друга за маленьким столиком, я чувствовала где-то рядом под столом его колено, не касаясь, была совсем близко от лица, рук – и нисколько не волновалась, мне не было горячо и тревожно. Я с нежностью смотрела в приятное, так хорошо знакомое лицо, с радостью отмечала, что мой учитель молод, морщины почему-то не появляются на его лице, седые волосы не спешат, вообще возраст где-то остановился на отметке между сорока и пятьюдесятью. Так бывает, у хороших и правильных мужчин. Ведь именно такой он, мой человек-солнце. Хороший и правильный. И я не буду вести себя с ним плохо. С ним, с его женой, с его хорошим миром.

Я пришла домой еще больше растерзанная, чем была до случайной встречи с Волобуевым. Ну и зачем я пошла с ним в кафе? Чтобы еще раз убедиться в пустоте своего мира? Почему не убежала, как в прошлый раз? Не разбирая дороги…

Я знала, что последнее дело сейчас звонить Вовке, но все же позвонила. У Вовки появился мобильный, у меня пока не было.

– Катюша! – искренне обрадовался Вовка. – Как дела?

– У меня хорошо, а у тебя?

– У меня… Да вот, утвердили на роль в сериале, буду оперативника играть, необычного такого, философа, симпатягу…

– Главная?

– Главная… Катюша…

Я неожиданно услышала, как женский голос спросил: «Вовчик, кто там?» Я резко нажала отбой. Ясно, здесь тоже – всё. Вовка пытался перезвонить мне и раз, и два, но я снимать трубку не стала. Через какое-то время он, наверное, вышел на улицу или на лестничную клетку и звонил раз сто подряд, звонил и звонил, час или даже больше. Но я не отвечала. Потом просто отключила телефон из розетки. Зачем отвечать? Чтобы опять разорвать сердце своему другу, который столько лет верно ждал, любил и не дождался меня? Да и что я ему могу сказать? Что хочу ребенка от Ники, который меня не любит, а еще больше хочу однажды проснуться и понять, что я его больше не люблю, что мир полон света, что за окном весна, или лето, или зима, – но что в душе моей нет больше этой муки и тяжести?

* * *

16.47. Так, если я провожусь еще пять минут, то опять опоздаю на работу. На этот спектакль мне надо было приходить ровно за полтора часа на сложный грим. Не знаю, зачем он был нужен, так решил Теодор. У нас теперь появилось свое здание, гримеры, костюмеры, постижеры.

Я очень не любила, когда меня красят и причесывают, но Теодор настаивал, чтобы все было как положено.

Свернуть косу бубликом или накрутить волосы на горячую плойку мне должна Марина Ивановна, раньше работавшая в музыкальном театре и знавшая много историй о том, как солист-тенор дал петуха, солист-бас не слышал ритма, баритон вообще не знал нот, пел со слуха, как в хористах ходили несостоявшиеся звезды, не вовремя запившие или наоравшие на дирижера, как в «Лебедином» лебедя танцевала одна балерина, на которую на сцене регулярно нападала икота, причем заразная, она начинала икать – и за ней другие. И они не могли нормально исполнять свой знаменитый танец маленьких лебедей. И тогда они придумали способ – убежав на несколько минут со сцены, пока танцевали главные герои, все четверо вставали, наклоняясь вперед корпусом, буквой «г», и тянулись за водой, которую им поочередно давала четвертая, на которую икота не нападала, и пили крохотными глоточками, вот в такой позе, как уточки, вытянув вперед свои длинные шеи. Я с удовольствием слушала все эти и другие истории Марины Ивановны и даже терпела, что она копается в моих волосах.

Глаза мне рисовала и накладывала грим огромная, похожая на кого угодно, но только не на гримера Любаня. У меня все время было ощущение, что раньше она работала совсем в другом месте. Где-то на складе или охранницей в режимном учреждении, а в театр попала совсем случайно. Выучилась на двухнедельных курсах и пришла. Часто, когда она уходила, я аккуратно стирала весь грим и рисовала заново. Но спорить с Теодором, чтобы лишний раз он стоял у меня за спиной, трогал меня за шею своими влажными бледными пальцами, объяснял, объяснял, почему актеры не должны сами гримироваться, всё разглядывая и разглядывая меня в зеркало, как будто хотел попасть туда – ко мне зазеркальной, в другое измерение, где все может быть по-другому и я не буду вздрагивать от его холодных рук, а сама повернусь к нему, теплая, податливая…

Развешивал костюмы и застегивал сорок пуговок на платье скромный тщедушный костюмер Володя, которого все без исключения звали Вовкой, а я не могла, по понятным причинам. Володя был совершенно бесполый, спокойно застегивал платья, удивительно, где Теодор взял костюмера мужчину – это большая редкость. Но Володя никому не мешал, лично мне слегка досаждал постоянным ощущением какой-то внутренней беды, или неуверенности, или же болезни. Рядом с ним у меня было чувство непонятной вины – за то, что он такой бледный, несчастный, неприспособленный. Может быть, я все это придумывала, и ему нравилось работать в театре, но я предпочитала по возможности одеваться сама, проверяя все костюмы, застежки и готовясь в молчании и тишине к спектаклю.

Я бегом выбежала из подъезда. Главное, быстро поймать машину. Первый притормозивший водитель стал долго торговаться. Я хотела уже согласиться, как вдруг сзади остановился темно-синий автомобиль, я увидела, что человек, сидящий за рулем, приветливо машет мне рукой. Я присмотрелась. Маринка! Моя одноклассница и хорошая приятельница, с которой я время от времени созваниваюсь. Я села рядом с ней на переднее сиденье.

– Привет, – одноклассница улыбалась, глядя на меня. – Спешишь?

– Очень. Еще немного, и – опоздаю. Я до метро хотела на машине.

– Ну, давай, поехали. На работу?

– Да, на спектакль.

Я стала рассказывать ей про театр Теодора. Про то, что другие студии закрываются, а нашей, наоборот, дали статус муниципального театра, да еще и отличное здание в придачу, в центре Москвы. К моему удивлению, Маринка не только слышала про наш театр, но даже смотрела один спектакль.

– Что же не подошла после спектакля? Не понравилось?

– Ты понравилась. Спектакль – в общем, тоже. Такая фантазия на тему: как бы мы жили, если бы не были русскими… Все бы было то же – небо, лес, песни, поля, а мы бы были американцами. Курили бы сигары, жевали бы жвачку во время интима, плясали бы в церкви… Как во сне – я иду, а вокруг – негры, китайцы, древние люди, обезьяны, школьный учитель физики, мой муж в молодости, а все они вместе – мои дети. На уровне художественного бреда. А пьеса называется «Гроза» Островского. Моя школьная подружка по роли хочет там умереть от любви. Это было убедительно, кстати.

– Но в общем ужасно, да? – уточнила я.

– Тебе-то нравится там работать? – засмеялась Маринка.

– Зависимая профессия, Марин. Особо выбора нет. Театров хоть и много в Москве, но артистов – как собак нерезаных. Платят мало, и все равно каждый год – аншлаг в театральные вузы. Знала бы как что выйдет, может, так и рваться бы не стала. Хотя… Не знаю. Не могу уже представить свою жизнь без театра. Так что ты не подошла после спектакля?

– У меня было культурное продолжение вечера, спешила, – подмигнула мне Маринка. – Надо себе иногда маленькие радости позволять.

– Ясно.

Я внимательнее взглянула на свою одноклассницу. Кольцо на пальце было, я помнила, что Маринка точно выходила замуж, и у нее был ребенок – девочка вроде, да, девочка, Маринка еще радовалась, что дочка так похожа на мужа, а он симпатичнее ее самой.

Мы с ней никогда близко не дружили, ни в школе, ни потом. Но Маринка жила неподалеку, мы изредка случайно встречались, то в парке, то в магазине, иногда я звонила ей с медицинскими вопросами: борный спирт в уши надо капать или класть смоченную ватку, что делать, если вместо аскорбинки я случайно выпила аспирин и к какому врачу записываться, если болит справа, под ребрами. Маринка была врачом. Работала в больнице терапевтом, значит, могла в принципе лечить все, по крайней мере, отличить почечную колику от аппендицита по телефону.

Но главное, что она была самой мудрой из всех моих приятельниц, особенно театральных, и иногда мне казалось, что она старше меня лет на двадцать.

Маринка всегда странным образом нравилась мужчинам. Она была худа до торчащих отовсюду крупных косточек, с узловатыми руками, неровной кожей на лице и не очень хорошими зубами. Она никогда не носила коротких юбок и высоких каблуков, сильно не красилась, коротко стриглась, смело открывая длинноватые уши без сережек. И при всем том кавалеры за Маринку бились, ходили за ней по пятам и ждали ее благосклонности годами.

А Маринка только смеялась. Она вообще всегда была одинаково спокойна и весела. О чем бы я ей не рассказывала, она сначала со смехом отвечала мне: «Да брось ты! Не переживай о ерунде!», а потом давала простые и ценные советы.

О своих проблемах она никогда не говорила, а если и упоминала о каких-то сложностях, то легко и ненавязчиво, не углубляясь в детали.

Маринка ловко увернулась от ретивого водителя, подрезавшего ее на повороте, лишь цокнула языком, не выругалась, даже не скривилась, спокойно вывернула руль, пропустив того.

– Мариша, у тебя нервы как у снайпера.

– Рецепт хорошей хозяйки: сырая овсянка на завтрак, полрюмки хорошего коньяка перед сном и молодой ординатор в обед. Записала? Шучу. А нервы, на самом деле, у меня не лучше твоих. Просто я их умею рационально расходовать. Хорошо, кстати, что я тебя встретила. Как раз хотела позвонить. Видела тут твоего разлюбезного… Помнишь, ты вместе с ним работала, я смотрела у вас спектакль про войну, забыла, как называется…

– Ты видела Нику, где?

– Да в ресторане одном. Сидел, такой барин, ел моллюски специальной ложкой с дыркой. Ковырялся, ковырялся…

– Один сидел?

– Да нет, с теткой какой-то… Сильно накрашенная, не поймешь, сколько лет. То ли двадцать пять, то ли сорок. Яркая блондинка, грудастая, роста, наверно, среднего, да на очень высоких каблуках…

– Не жена, значит, – машинально сказала я.

– Ну и не ты, судя по всему, – засмеялась Маринка. – Я все смотрела – думала, может, ты вдруг растолстела так да покрасилась сдуру в блондинку. А ты все та же, как в десятом классе…

– Та да не та! – вздохнула я. – Вот, приехали.

– А может, рискнем до театра? Вроде машин мало, воскресенье. Давай, и поболтаем по дороге.

– Давай.

Давно я ни с кем посторонним не говорила о Нике. Те, кто что-то знал – мама, Алька да Ирка, – уже и слышать о нем не хотели. Одно и то же: жду, терплю, надеюсь. Он пришел – не пришел, куда-то уехал, потом примчался с цветами, опять счастье, опять я про всех и вся забыла, потом наступил ноябрь, и у Никиты депрессия, а потом – Новый год, и у Никиты растет сын и хочет встречать Новый год в Лапландии, кататься на оленях, а вот и весна, и у Никиты весеннее обострение мужских комплексов, и он должен проверять себя, знакомиться, влюбляться, а там и середина лета, и Никиту раздражает, что у меня в театре мертвый сезон, а ему надо ходить на работу, ходить, ходить, сидеть под ледяным кондиционером до шести часов, и у него очень плохое настроение, очень. И Никита берет отпуск и внезапно летит на какие-то острова. А приезжает – понимает, что ему без меня – никак. А потом, как положено – осень, депрессия, Никита пишет стихи, в которых я неожиданно узнаю, на каких островах он был и как летал к звездам – таков был полет его страсти, пока по Индийскому океану ходил тайфун, – с кем летал, не уточняю, потому как стихи подарили мне, наивно, с надеждой, что я похвалю поэта – за рифму, за искренность. И я хвалю.

Я хвалю, я терплю, я меняю одежду, чтобы быть другой, я готовлю праздничные ужины, если вдруг Никите кажется, что я мила ему в качестве хозяйки, и ярко крашу губы и еду с ним в ночной клуб, если ему кажется, что жизнь проходит мимо, и именно в неоновом свете дискотеки он сможет ее найти, удержать на отметке «юность», свою жизнь. О моей жизни – речи нет. И я все это терплю.

Я двести раз пыталась разорвать этот канат, опутавший меня, эту невозможную, мучительную привязанность, как затяжную болезнь, как дурную привычку, перестроившую твой организм, каждый день приносящую тебе вред – по капле, по капле, но никак не избываемую. Я пыталась, я пытаюсь. Прошло то время, когда я жила своей любовью. Сейчас я ею мучаюсь. Вот так в двух словах я Маринке и рассказала.

– Я думала, вы уже расстались или близко к тому… – Маринка с любопытством взглянула на меня. – Говорили же девчонки из класса, что у тебя роман с народным артистом…

– Да ничего подобного, Марина! Вот откуда только все знают то, чего я не знаю сама!

– Да видели вас – то ли за ручку, то ли под ручку.

– Такая большая Москва, и ничего в ней не скроешь.

– Знаешь, мне кажется, что надо, то становится явным. Тут какой-то удивительный закон действует.

– Нет, у меня не было романа с народным артистом. Я его любила, да. Но и только. А с Никой…

– Сколько лет вы уже вместе?

– Страшно подумать. Семь, наверное. Или восемь. С перерывами.

– А детей не хочешь? Или боишься?

– Марина, не боюсь и хочу. Но он не хочет.

– Ну а почему ты его не бросаешь?

Я молча опустила голову.

– Ясно. Не можешь.

– Не могу.

– Одна остаться не боишься? Вообще одна? Как соседка моя. Ей сорок пять. Лет пятнадцать все бегала, бегала с одним человеком. А потом постарела, и он теперь бегает с другой. Роди ребенка хотя бы.

– У ребенка должен быть отец, так Никита говорит.

– Прав Никита, в этом прав. Какой умный и порядочный человек, надо же! Ладно, загрузила я тебя, прости.

– Ничего. Я все равно об этом постоянно думаю. Не могу вырваться. Просыпаюсь и первым делом понимаю, как все безысходно.

– На самом деле это неправда, просто ты так все видишь, – вздохнула Маринка. – Знаешь, Катя, что я сделала, когда много лет назад поняла, что с первой любовью своей могу погибнуть?

– Марина, ты сильная.

– Сильный у меня иммунитет к дерьму. А так я слабая. И не забывай, – Маринка улыбнулась, – что я была одна на всем свете.

Мне стало стыдно, я правда что-то совсем забыла, что Маринка – круглая сирота с десятого класса. Перед выпускным у нее погибли родители. И она сдала все-таки экзамены и даже поступила в медицинский.

– Что ты делала, когда все поняла про свою первую любовь? – спросила я.

– Я закрыла дверь на все замки, а ключ… – Маринка засмеялась.

– Выбросила в окно?

– Да ну конечно! Чтобы кто-то подобрал? Спустила в унитаз.

– Смылся?

– Смылся. А Аркаша, любовь моя, сидел под дверью двое суток.

Маринка по привычке все смеялась собственным словам. Я с интересом наблюдала за своей одноклассницей. Ведь если бы у меня в какой-нибудь роли был такой текст, я бы вряд ли смеялась. Сделала бы брови домиком, постаралась бы заплакать, вспоминала бы свои сердечные раны. А Маринка смеется.

– Соседи даже милицию вызывали, – продолжила она.

– А ты?

– А я еще шкаф придвинула, чтобы он дверь не вышиб, и сама ревела с другой стороны. Выла белугой. Три дня. Два – пока он там сидел и тоже плакал, бился в дверь, то головой, то ногами, то просто скулил. И еще сутки – после, когда он ушел, а я все рыдала, пока мне плохо от слез не стало. А потом устроилась на две ставки нянечкой и домой только раз в неделю приходила, ночевала в больнице. Чтобы Аркашу не пустить к себе ненароком. Я понимала, что мне с ним – крышка.

– Почему, Марин?

– Он был больным человеком.

– Алкоголиком?

Маринка прикрыла окно:

– Другое. Не важно. Но мне было девятнадцать тогда, а тебе сейчас…

– На год меньше, чем тебе.

– Вот-вот. Сколько лет ты с ним проревела? Все семь? Или сначала было весело? Годик-другой?

– Сильно весело не было. Но…

– Но – любовь. Я поняла. Ладно, антракт. Приехали почти уже. – Маринка достала шоколадку и протянула мне. – Съешь. Волшебная, заговоренная от любви.

– Ты серьезно?

– Катька, ты что, резко теряешь чувство юмора, когда о нем говоришь?

– Мариша… Я не смогу, как ты, запереть дверь. И он не будет сидеть под дверью двое суток.

– А вот это уже другой вопрос. Ладно, беги, опоздаешь. Позвони мне как-нибудь!

Я знала, что Маринка права, и знала, что не смогу так сделать. Но решила попробовать. Включая-выключая телефон, бродя вечерами по темной квартире, без света, чтобы он, если приедет, подумал, что меня нет. В основном я стояла у окна или писала ему письма, зная, что никогда не отошлю их.

Маринка рассказала складно, убедительно. Но у меня как-то все пошло не так. Может, она и рыдала под дверью – «выла», как сама выразилась. Оплакивала своего Аркашу, который для нее перестал существовать, и все тут. Был и весь вышел. Тем более что Аркаша вроде как сидел с другой стороны двери и тоже рыдал, оплакивая Маринкину ушедшую любовь.

Я же не плакала. Не знаю почему. Может быть, из чувства противоречия. Ведь Маринка сказала – реветь и не впускать. А ко мне, во-первых, никто и не рвался, а во-вторых, слез не было. Бродя в темноте по квартире, я все думала и думала, вспоминала эти долгие и короткие семь с половиной лет. Сосредоточиться на воспоминаниях мне мешали звуки из соседних квартир. Когда ничего не видишь, начинаешь слышать постороннюю жизнь.

Вот дети за стеной выясняют, кто главный, кто лучше. Два брата, погодки, как-то незаметно родились, незаметно выросли…Теперь дерутся за право быть первым. Соседка наверху, одинокая, пока еще молодая дама, похожая на странницу – с вечно свалявшимися длинными кудрявыми волосами, в бесформенных юбках до полу, растянутых свитерах, развлекала меня энергичной игрой на пианино и песнями. Только я соберусь попереживать – она меня опережает. Со страстью, с большим чувством затягивает то по-русски, а то и на французском языке – и про степи, и про опавшие мертвые листья, и про вечную любовь.

Ника, поняв, что я не снимаю трубку, позвонил пару раз с какого-то незнакомого номера.

– Дура бестолковая! – нежно проговорил он в первый раз в трубку своим приятно-глуховатым голосом едва повзрослевшего юноши. – Может, хватит беситься?

«Почему я все это терплю? У меня одна жизнь!» – бросив трубку и глядя в зеркало на свое некрасивое, заброшенное лицо, думала я.

– Тюнчик, я весь твой! Когда мне приехать, скажи? Просто так тосковать под твоим балконом не буду. А, когда? Не хочешь? Захочешь, позвони.

Я положила трубку в растерянности. Никто меня не ищет – вот она я, здесь, дома, одна в темной квартире. Никто в дверь не ломится. Больше всего на свете я хочу, чтобы он приехал и остался навсегда. Или забрал меня. Но он приехать не спешит. Может быть, подождать?

– Главное, не сдаваться в первую неделю, дальше наступает перелом в сознании, – объяснила мне Маринка, когда я ей позвонила и поделилась, что пока ничего не получается. – Я же в больнице полгода работала, домой не ходила тогда. Ну что ты, Катя! Отвлекись, займись чем-то, кроме театра. У тебя съемки какие-нибудь есть сейчас?

– Нет.

– Ну, полы пойди куда-нибудь мыть, чтобы уставать физически и падать. Старый верный способ. Веселее съемок будет, вот увидишь!

Я решила сделать ремонт в квартире. Оторвала обои, вымыла и выкрасила двери. Стала клеить новые обои. Работа действительно заняла все мои силы. Я приходила из театра, и мне было не до тоски. В квартире пахло краской и клеем, руки и спина болели, найти было ничего невозможно, все вещи были свалены в углу или заперты в шкафу, проход же к нему закрывал диван, который я с неимоверным трудом поставила на попа. Спала я на кухне, постелив себе два одеяла.

Да, правда, стало как-то веселее. Особенно когда я опрокинула на себя банку белой краски, ходила в магазин с замотанной в платок головой за бутылкой бензина и растворителя, потом раз десять мыла длинные волосы, а они всё ужасающе пахли и склеивались. Обои я выбрала нарядные, светлые, с выпуклыми белыми цветочками, которые как будто двигались, когда посмотришь на них неожиданно. Голову повернешь, цветочки – р-раз и поехали в сторону, потом подрожали в глазах и замерли.

В одну из таких осадных ночей, когда я спала на полу, мне позвонил Вовка.

– Катюша, я не могу без тебя жить, – сказал Вовка.

Я не понимала, сплю я или он действительно звонит. У меня уже так было однажды – мне приснилось, что звонит Ника, со своего домашнего номера, который определился, я слышала характерное пищание телефона и его вкрадчивый голос. Ника стал говорить о любви. О том, что встретил меня на всю жизнь. Разговор, такой важный, прервался. Я перезвонила ему, а его и дома не было. Не включался определитель. Он не позвонил и на следующий день, он вообще тогда уехал со своей женой, с которой уже давно не жил вместе, они повезли сына на море.

И сейчас я села на полу, пощипала себя за щеку, чтобы убедиться, что я не сплю. Вовка это или не Вовка? Ведь он вроде женился.

– Вов…

– Катюша… – Вовка просто выдохнул в трубку. – Невозможно без тебя.

– Вов, разве ты не женился?

– Я… Нет. Не могу я с ней жить, я ее не люблю. Смотрю на нее, а вижу тебя.

– Она похожа на меня?

– Нет! – отчаянно выкрикнул Вовка. – Не похожа! То есть сначала мне казалось, что похожа. Тоже темненькая, стройная, высокая… Но она совсем другая! И она так любит меня!

– Вовка, – искренне удивилась я. – А что же тебе еще нужно? Человек тебя любит, а ты мне звонишь! Ты так страдал от одиночества, от ненужности, и что теперь?

– Теперь… Катюша, как ты жестоко говоришь… А ты счастлива, скажи мне? Ты все со Сташкевичем?

Как мне было ответить Вовке? Сказать правду? Что у меня все по-прежнему и даже хуже? Но если я люблю Никиту, то означает ли это, что я – с ним? Наверное, означает. Ведь он всегда у меня в душе.

– Я понял… – Вовка не дождался моего ответа. – Катюша, можно я к тебе приеду? Пожалуйста, мне это очень нужно.

– Прямо сейчас? – Я посмотрела на часы.

– Да.

– А где твоя жена?

– Мы не поженились еще официально.

– Но, Вов, ты же пообещал ей, правильно?

– Катюша, не отталкивай меня, можно я приеду? Я… просто… Я хочу что-то понять для себя.

– Вов, ты слышишь, что ты говоришь?

– Слышу. Можно я хотя бы посмотрю на тебя? Вдруг я все это придумываю?

– Приезжай, – вздохнула я. – Посмотри.

Ну что с ним будешь делать! Надеюсь, он поймет, что все придумывает, и не нужно ему возвращаться к страданию и неопределенности, когда он встретил хорошую девушку, и она его любит.

Вовка примчался минут через сорок, на новой машине, которой тут же похвастался, показал мне с балкона, с цветами, гладко выбритый, очень хорошо одетый, вручил мне бутылку вина. Я только покачала головой.

– Ну а вино при чем, Вов? Не понимаю.

– Катюша! – Вовка смотрел на меня сияющими глазами. – Выбрось его! Я просто не знал, что купить в ночном магазине. Там больше ничего не было. А… что это у тебя?

Он только сейчас заметил, что у меня вся мебель отодвинута от стен. Я еще не доклеила обои, не докрасила потолок в прихожей, с первого раза он получился неровный.

– Ремонт, Вов. Ты же только о Никите спрашивал, больше ни о чем.

– Катюша! – Вовка неожиданно подхватил меня на руки.

Да, Ника слишком невысок, он не может взять меня на руки. А Вовка поднял, покрутил, расцеловал в нос, в брови.

– Вова… – Я аккуратно, чтобы не обидеть, слезла с его рук. – Сначала скажи, как ты объяснил жене.

– Ну не жена она мне! Никак не объяснил! Встал и уехал.

Я смотрела на Вовку и не узнавала его. То ли он похудел, то ли мальчики растут так долго, что могут и в тридцать лет вдруг измениться. Вовка явно похорошел, ему шел возраст, шел успех. Взгляд стал иным – уверенным, даже смешинка появилась в Вовкиных глазах – глазах грустного клоуна. Он такими уверенными, умелыми движениями обнимал меня, не сравнить с тем растерянным и отчаянно влюбленным в меня растяпой, которого я знала раньше.

Я-то слезла с его рук, но он меня не отпустил. Крепко сжимая мою руку, Вовка сказал:

– Пожалуйста, возьми вещи и поедем ко мне.

– А жена?

– Моя подруга – у себя дома, Катюша. Ты за нее не переживай, хорошо?

– Не могу, Вов. Нет. Я сама часто бывала в таком положении.

– В таком ты не бывала, – усмехнулся Вовка, и я похолодела.

– В смысле?

Вовка молчал, держа меня за руку и другой рукой обнимая за шею.

– Вова, что ты молчишь? Она беременна?

– Даже если и так. Я не буду с ней жить. Я не хотел этого. Так вышло. Я не люблю ее, люблю тебя.

– Вот это да. – Я с трудом освободилась от Вовкиных рук. – Ну, ты даешь. Ты же не подлец, Колесов!

– Катя… Я старался тебя забыть и разлюбить. Потерял… гм… контроль… наверно… не знаю.

– Она точно беременна? Уже видно это?

– Не точно, не знаю. Не видно. Она сама толком не знает.

– А!

Видя мою заминку, Вовка заторопился:

– Поедем ко мне, я купил квартиру, однокомнатную, но очень хорошую, хочешь, я вообще буду жить на лоджии!

– Ну конечно, да! На лоджии! – Я засмеялась, хотя мне было не смешно. Уж больно неожиданно это было. У каждого свой способ расстаться с прошлым. Я начала осаду самой себя, своей затяжной болезни, забаррикадировалась от Никиты, который и не думает штурмом брать мою крепость, а Вовка, как будто почуяв что-то, объявился тут как тут, через годы и расстояния.

– Да, да! На лоджии! Она – как комната! Я к тебе даже не зайду, обещаю!

– Ой ли, Вова…

– Да! И еще помогу закончить ремонт. Как ты вообще сама все это смогла? Ты же одна это делала?

– Одна, – вздохнула я. – Хорошо, давай поедем. На полу и правда спать жестко, холодно. Только, Вова, с одним условием. – Я твердо посмотрела Вовке в глаза. – Лоджия не лоджия, не знаю, как ты будешь, но… Ты сможешь выполнить это условие?

– Смогу! – легко ответил Вовка. – А ремонт – ты не переживай! За два дня закончим! У меня приятель есть, он все сделает! А я помогу, если нужно! Хочешь, вообще потолки другие…

Вовка начал увлеченно предлагать, что и как сделать в моей квартире, а я не стала объяснять, что затеяла ремонт вовсе не для того, чтобы обновить обои. То, что Вовка стоял сейчас рядом со мной, я восприняла как знак судьбы.

Слова своего Вовка сдержать не смог, лег на лоджии, на раскладушке, там было на самом деле просторно и не холодно, но пришел ко мне в комнату в первую же ночь. Он был счастлив, а я плакала. Он вытирал мне слезы и не слишком расстраивался, обещал, в следующий раз я плакать не буду. Нет, я не люблю его и никогда не полюблю. Почему? Никто этого объяснить не может. Не знаю. Не совпадают какие-то таинственные поля.

Почему, видя Сташкевича, я чувствую волнение, радостное, чуть тревожное, почему мне нравится в нем все – как он весело взглядывает на меня, как молчит, как философствует, как шутит. Мне нравится звук его голоса, запах его волос, прикосновение его рук. Мне милы его недостатки и восхищают не такие уж выдающиеся достоинства. Я прощаю то, что в принципе простить невозможно. Я ему прощаю собственное одиночество.

А Вовка… Упрямо, неистово он доказывал, что лучше его никого нет. Чем больше он доказывал, тем меньше у меня оставалось сомнений – нет, никогда, ничего не получится. Не нравится он мне. Не нравится, как сильно меня любит. Может быть, у меня какой-то сломанный ген? Почему бы мне не купаться в его любви? Я что, ищу страданий? Нет. Если бы я не знала Сташкевича, наверное, полюбила бы Вовку. Или бы притерлась к нему.

Утром я не уехала и на следующий день не уехала. После театра он меня встретил, и я не смогла сказать «нет». Не потому что жалела Вовку, а потому что надеялась – а вдруг произойдет чудо, и я его полюблю? Привыкну, притерплюсь… Все думала – не поехать ли мне к маме, но как представила, что разнюнюсь и расскажу маме все… Ей будет очень больно. Она не так меня воспитывала. У меня нет никаких моральных устоев.

Никита так и не развелся, а я его люблю, жду и прощаю. Он пропадает, я даже не знаю, где он бывает – у бывшей и небывшей жены, еще у кого-то, у какой-то девушки, постоянной или случайной…

Вовка встретил девушку, она то ли беременна, то ли ему так говорит, потому что любит и не хочет его терять. Вовка любит не девушку, а меня, до дрожи, трепещет от одного моего прикосновения.

А я, замыкая этот круг, люблю Нику и всячески пытаюсь его забыть, но у меня не получается. Для этого я мучаю и обманываю Вовку, а он – еще кого-то.

Чем мне поможет мама? Будет плакать вместе со мной и думать, где, когда она что-то упустила, где была не права, почему я полюбила страдать, а не радоваться жизни – ведь иначе нельзя объяснить то, что я три дня провела у Вовки, пытаясь раствориться в его любви, не растворилась и уехала к себе домой доклеивать обои, ходить вокруг молчащего телефона и ждать Никиного звонка.

Когда я была маленькой, у нас был хороший зеленый двор. Мы делали в песочнице клады. Спрячешь что-то очень ценное – иностранную монетку с изображением шведского короля или красивую розовую пуговицу от маминого нового пальто, прикроешь стеклышком и засыпешь сверху песком. Потом, назавтра, придешь смотреть. Раскопаешь – посмотришь, можно еще что-то добавить, бусину или цветок акации, упругий, с плотными лепестками, и снова закопаешь. А потом через какое-то время начинаешь искать – и его нет. Нет, и все тут. Куда девались эти клады, для меня осталось загадкой. Уходили в землю, наверно, чтобы их раскопал кто-то через сто лет, удивился – какие чудеса есть в земле, нашел древнюю монетку, как я однажды нашла двухкопеечную монетку двадцать четвертого года, тяжелую, медную. Найдет, удивится, подумает обо мне, представит, какая я была… Так мне маленькой казалось.

Я не спала, мыла и расставляла банки на кухне. Все пустые – для сахара, соли, пшена… Я держу банки, как было заведено у мамы дома, и отдельно – все, что в них надо насыпать, – в шкафчике, просто в пакетах. Я вспоминала свое детство, двор, маму в длинном розовом пальто, клады, исчезающие в земле, сладкую сирень, терпкую мякоть барбариса, росшего в нашем дворе в изобилии. Я почти все закончила в квартире. У меня теперь были светлые двери, чистейший потолок и новые обои с выпуклыми цветочками, которые крайне оживляли мою жизнь, потому что постоянно двигались, когда я переводила взгляд, привыкнуть к этому я пока не могла.

В половине седьмого утра позвонил Ника и сказал, тихо и безнадежно:

– Я тебя люблю по-прежнему.

– Я не могу с тобой разговаривать, у меня ремонт, я занята, – ответила я ему, в первый раз за эти полтора месяца.

– А я все равно люблю тебя по-прежнему, – повторил Ника.

– Ты никогда меня не любил, Никита.

– Неправда, Тюня. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Если забыла, я приеду и тебе докажу.

– Мы про разное говорим. Ты называешь любовью совсем другое.

– Пожалуйста, не надо лишнего говорить. Я сейчас приеду. Ты откроешь мне дверь?

Никита хотел быть уверенным, что не зря едет. Я должна была пообещать, что открою.

– Нет, не открою, – сказала я. – Я тебя больше не люблю.

Ника приехал через полчаса. Небритый, в летней футболке под дубленкой и с тремя желтыми гвоздиками, одну из которых я тут же сломала, все-таки взяв у него подмороженный букет.

– Не побрился, извини, боялся – передумаешь.

Я стояла в дверях, у меня был последний шанс. Я ему открыла, но могла еще не впустить. Ника, не долго думая, пролез между мной и дверью.

– Закрывай, простудишься, дует! – шепнул он мне.

Я не знаю, в чем тут дело. Я не знаю, как работает этот таинственный закон. Почему бросает к одному человеку, но холодно и пусто с другим? Почему растворяешься, останавливается время, уходит куда-то остальной мир, звуки, краски – остается только он, его слова, его дыхание – близко, совсем близко, стирается граница между ним и тобой, и ты слышишь стук его сердца и не слышишь стук своего, и ты чувствуешь, не можешь ошибаться, что он тебя любит так же, как и ты его, так же сильно, так же бесконечно, так же необъяснимо.

Ника сделал мне изумительный подарок – сережки и кольцо с александритом. Он мне раньше никогда не дарил украшений, вообще редко что дарил, был не слишком сентиментальным. Я всегда носила одни и те же сережки в форме золотых веточек, которые мне купили когда-то бабушка с дедушкой.

Александрит же постоянно менял цвет – он был то дымчато-фиолетовым, то темно-голубым, то густо-зеленым, в зависимости от освещения. Это было удивительно. И похоже на наши с Никой отношения. Никогда не бывает одинаково и всегда прекрасно – для меня. Так мне казалось в те дни, потому что все плохое тут же забылось. Ника был рядом. Ника меня любил. Ника был только мой и больше ничей. Он звонил каждые полчаса, шутил, спрашивал о какой-то ерунде. Он подарил мне мобильный телефон и звонил, звонил, был все время рядом со мной.

Бедный Вовка приехал как-то, попал удачно в тот момент, когда я была одна и не собиралась к Нике, решила побыть дома, мне надо было учить слова новой роли.

– Катюша, можно я зайду? – Вовка нерешительно стоял под дверью.

– Ну что мне с тобой делать, заходи! – Я впустила своего незадачливого друга в квартиру.

– Если ты скажешь – жди, я буду ждать, понимаешь? Сколько угодно. Только скажи так.

– Вов, а тебе своей единственной жизни не жалко?

– Нет. – Вовка смотрел на меня с надеждой и любовью.

– А если я скажу «не жди»?

– Все равно буду ждать.

– Зачем тогда просишь сказать меня то, что я не могу…

– Катюша… – быстро прервал меня Вовка.

– Я чаю налью, – сказала я, чтобы разрядить обстановку. Ну невозможно так.

За что он меня любит? За то, что я его не люблю? Или это так же необъяснимо, как моя любовь к Сташкевичу? Вот совпадают у него со мной какие-то поля, и все. И его влечет ко мне, вопреки разуму. А у меня – не совпадают.

– Не говори сразу «нет», Катюша… – Вовка поплелся за мной на кухню. Встал в дверях, почти доставая до притолоки. – Давай еще раз попробуем. Ты только скажи…

– Что сказать, Вов? – Ну как тут что скажешь, когда человек смотрит на меня с такой надеждой. И я отлично понимаю его чувства, а помочь не могу. – Ты же взрослый человек…

– Его любишь, да? А меня – нет? Чем он лучше меня, скажи?

– Вовка… – Я даже засмеялась. – Ну как это объяснить! Я не знаю. Может быть, мне нужно от него ребенка родить, поэтому я так его люблю. Просится будущий ребенок на свет. Его еще нет, но есть его образ – где-то в мировом эфире. Может быть так?

Вовка от отчаяния даже попытался рукой закрыть мне рот.

– Нет! Только не это, не надо, пожалуйста… Хо-тя… – Вовка осторожно взял мое лицо обеими руками. – Слушай, а может быть… ты от него родишь, а будешь жить со мной? А? Давай?

– Ты вообще с ума сошел! – Я осторожно освободилась от его нервных объятий. – Ты что говоришь?

– Так если это какая-то загадочная программа продолжения рода, и ты любишь его и любишь, вопреки всему. Он бросает тебя, мучает, а ты любишь. Может, это правда – насчет ребенка? А мне ты потом еще родишь… Двоих! Или троих…

– Так, знаешь что, дружок… Иди домой. Ты помирился со своей девушкой? Объяснил ей, почему уходил?

– Я не буду говорить об этом, Катя, – устало сказал Вовка, тут же потухнув, и сам отступил от меня. – Ладно, я пойду. Не слушай меня, я ерунду говорю. Голову теряю, когда тебя вижу. Кать, может быть, и у меня – программа? Может быть, и у меня ребенок живет в мировом эфире и просится на свет?

– Нет! – засмеялась я. – Это только у женщины может быть. Программа продолжения рода человеческого – у женщин. Мужчина – носитель недостающего гена. Тупой и настойчивый.

– Ладно. Я пошел. Прости меня.

– За что, Вов?

– За то, что я привязался к тебе так. За любовь прости. Тебе же она не нужна.

Я не знала, что утешительного сказать, и промолчала.

Вовка от дверей уже неожиданно повернулся, шагнул ко мне, судорожно обнял меня.

– Все, Катя, все, ухожу. Все, в последний раз…

Вовка так целовал меня, что я поверила, что все это было в последний раз. Так целуют или в первый, или в последний раз. Его горячие поцелуи, бред, который он мне шептал, обещания умереть без меня, его привычная уже близость… Как-то так вышло. Я подумала, что Вовке так будет легче со мной расстаться. Я не считала это изменой Нике. Мне казалось, я обязана Вовке – за его долгую, верную и безнадежную любовь.

В какой-то момент у меня даже мелькнула мысль – не преувеличиваю ли я смысл Никиты в своей жизни? Может быть, я просто привыкла к нему, ведь он был моим единственным мужчиной столько лет? А сейчас я начинаю привыкать и к Вовке… С той лишь разницей, что от Никиты – в душе одна мука, а Вовка приходит ко мне с теплом и любовью… Но я вовремя прогнала эту мысль. Это мысль-провокатор. Моя любовь к Никите – это высшая ценность моей собственной жизни, и никакой Вовка ее у меня не отнимет. С чем бы он ко мне ни приходил.

– Все, Вова, это был последний раз, прощай! – сказала я, подталкивая своего друга к выходу. – Постарайся быть счастливым без меня!

Вовка смотрел на меня как обманутый ребенок. Ну смешно, в самом деле.

– Вов, ты взрослый человек или нет? Что ты так смотришь? Я тебе ничего не обещала.

– Да, – сказал Вовка. – Прощай, Катя.

Я засмеялась.

– Пьеса у нас как называется? Эдмон Ростан, «Последняя встреча»?

– Нет у Ростана такой пьесы, – трагически прошептал Вовка. – Зря я тебя, Катя, встретил.

– Ну вот и договорились, – развела я руками. – Это вместо благодарности? У меня, кстати, у самой душа разорванная, так что друзья по несчастью.

– Катя… – Вовка рванулся было опять ко мне, схватил за плечи, обнял.

– Все, все, иди, пожалуйста, – расцепила я его объятья, – жизнь длинная. Не на войну уходишь, что ты, в самом деле! Возьми себя в руки. Иди, живи и будь счастлив.

– А ты, Катя?

– Я тоже попробую быть счастливой, Вов, если получится.

Когда Вовка ушел, я, не знаю почему, вспомнила одни наши гастроли. Вовка тогда только ходил вокруг меня кругами, поглядывая издалека влюбленными глазами, а если и заглядывал ко мне в гримерку, то по очень серьезному делу – попросить пройти с ним текст или поправить ему шарф, который он не умел ровно завязать, или еще что-то придумывал, так что я не могла отказаться.

Ника, размещавший актеров в гостинице, поселил меня с новенькой костюмершей, тихой, доброй Женечкой, которая собиралась поступать в педагогический институт, не поступив в прошлом и позапрошлом году в литературный. Моя комната была ровно под его номером, который он делил с Вовкой. Почему-то он выбрал себе в товарищи именно Вовку. Знал ли Никита, что тот влюблен в меня? Говорили ли они обо мне? Спросить мне было неудобно.

Когда Женечка гладила днем костюмы к вечернему спектаклю, Ника забегал ко мне по-походному, на огонек. Я обижалась, но ссориться с ним не хотела. По вечерам, после спектакля, мы гуляли с ним по пустынным улочкам Светлогорска, смотрели на свинцовое ледяное море с высокого берега, обсуждали только сыгранный спектакль и не говорили о будущем. Был только сегодняшний день, который мы провели вместе.

Вернувшись в гостиницу, мы прощались за руку на лестнице, и я шла к себе в номер. Я кипятила воду в большой кружке и слушала, как он идет в ванную, потом тоже садится за стол, придвигает большой старый стул, включает телевизор. Потом скрипела его кровать прямо надо мной, Ника укладывался с книжкой и вскоре затихал.

А я ждала, пока придет Женечка, которая всегда до ночи возилась после спектакля, вешая разбросанные костюмы, путая – где чей шарф или камзол, выбрасывая целые колготки и старательно сворачивая клубочками изорванные, стирая в раковине под холодной водой, причесывая парики и накладные бороды из детских спектаклей.

Вернувшись в номер, она варила себе кипятильником картошку, и мы с ней долго разговаривали.

– Представляешь, – тихо рассказывала мне худенькая Женечка, сидя на своей кровати с кастрюлькой картошки в руках. – Я ему небо над головой показала, а он его не увидел… Хочешь, я свои стихи тебе почитаю?

И она начинала читать бесконечные поэмы про звездные мечты и лунный блеск неверных глаз, а я слушала, как спит наверху Ника. Кашляет, ворочается на узкой неудобной кровати, встает, чтобы попить воды, о чем-то переговаривается с Вовкой, Вовка неожиданно громко смеется, Ника на него шикает… Я посылала в потолок мысленный поцелуй и засыпала, чувствуя, что всего в нескольких метрах надо мной спит мой любимый Никита.

На тех гастролях после утреннего спектакля маленький мальчик подарил мне букет цветов и мягкую игрушку с запиской: «Самой красивой на свете. От Тимофея В.». Я видела, как высокий мужчина помахал мне рукой из зала.

– Имеешь успех у местных пап, – хмыкнул за кулисами Ника, когда я шла в гримерку.

Я лишь пожала плечами. Какие там папы! Весь мой мир сузился до этих то насмешливых, то внимательных и серьезных темно-серых глаз. Хорошо это или плохо, умно или глупо – это было так. «Я любовью сраженный, лишь любовью живу», – Уильям Шекспир, пьеса «Двенадцатая ночь», песенка шута.

Через пару дней после того, как со мной навсегда попрощался мой верный друг Вовка, мы сидели с Никой в недавно открывшемся ресторане «Скандинавия». Я видела, как Никите нравится весь этот антураж какой-то новой, совершенно иной жизни. Факелы, горящие по углам, шероховатые каменные стены, оригинально одетые официантки в мрачных черных платьях с ослепительно белыми манжетами и алыми накрахмаленными фартуками, очень дорогое и непривычное меню.

Никита немного терялся в новом мире, но старался этого не показать. Он уже привык к добротной одежде, хорошим машинам, неоправданным тратам, успел немного поездить по миру, но настоящим барином себя еще не чувствовал. Разве что со мной.

– Я уеду на пару недель, – сказал Ника, отрезая мясо с кровью и не поднимая на меня глаз.

– Куда?

– Гм… – Ника долго жевал говядину. – В Европу, Тюня.

– Ты же недавно был в Европе.

– Европа большая, Тюня.

– Как бы я хотела поехать с тобой, Ника!

– Это пока невозможно. Я должен сначала вырастить сына.

– Ты с сыном едешь?

– Я еду с семьей, Тюня.

– С женой?

– Я еду с семьей. Ты плохо меня слышишь?

Я сидела и смотрела на его постаревшее, усталое лицо с темными глазами, лицо, которое я давно уже могла нарисовать по памяти. На неровный след от утюга на его рубашке, на новые изящные часы на тонком запястье. Я смотрела и не могла понять. Как же мне жить дальше, в этом маленьком уголке Никиной треугольной любви… Хорошо бы еще знать, что треугольник этот – равносторонний или хотя бы равнобедренный.

– Ты доделала свой ремонт? – Ника вытер губы матерчатой салфеткой и резко бросил ее на стол.

– Почти. Немного осталось. Просто в ванной никак не закончу, времени нет.

– Вот займись пока ремонтом. Надо жить как люди, Тюня. Уже надоело, честное слово. Как придешь к тебе, веет нищетой. Соберись, сделай все нормально. Поменяй краны, хорошее все поставь. Дверь металлическую, шкаф-купе… Ты же можешь. Если надо – денег подкину. Надо?

– Денег? Нет.

– Как знаешь.

Почему? Почему так? Потому что я люблю его больше себя самой и больше жизни? Я забыла, что я высокая, красивая, тонкая, я забыла, что мне всего тридцать лет, ну пусть с небольшим хвостиком, совсем небольшим. Я забыла, что я знаю три европейских языка, что я училась у самых лучших педагогов и в первый раз, и во второй, Я забыла, что меня любит мама и любил папа – каждый по-своему, по-разному, но оба. Я забыла, что ко мне приезжал и сидел у меня во дворе, надев темные очки, – чтобы не узнали, чтобы не пошли пересуды, – мой любимый, мой солнечный, мой знаменитый учитель. Я забыла, как плакал Вовка, уходя от меня, Вовка, чье лицо – на афишах журналов, в анонсах театров и кино – а если бы и нет, при чем тут его неожиданно свалившаяся слава, просто Вовка, чья любовь такая же сильная, как моя к Никите, но не пересекается с моей, живет отдельно. Я все это забыла. Мне было больно – от несправедливости ситуации, от невозможности его слов.

Еще два часа назад, перед рестораном, Никита звонил мне, приглашал к себе и говорил совсем по-другому. И сейчас он уверен, что я, услышав это, покорно доем мясо с кровью и сухую пресную фасоль, блюдо, которое настойчиво выбрал он, покорно поеду к нему, буду нежна и близка, как обычно, как всегда – в нашей бесконечной, мучительной истории, которая продолжается и продолжается, вопреки всему, вопреки советам родных, тревожным мыслям, которые все чаще и чаще посещают меня саму, вопреки всем моим попыткам что-то изменить в своей жизни.

– А если я сейчас встану и уйду? – Я отложила нож и вилку.

– Тюнчик, – улыбнулся Никита и ловко перехватил мою руку, поцеловал в ладонь, не отпуская ее от своих губ. Он знал, что это действует на меня безошибочно. – Глупый маленький Тюнчик. Красивый, с ножками с такими, глупый… Мой Тюнчик. Сядь, не дергайся. Через две недели я вернусь. Две недели – это не два года, правда?

– Правда.

В ту ночь я видела неспокойные, оборванные сны.

Папу, играющего на нашем старом рояле, который стоял в той квартире, где мы когда-то жили все вместе, пока родители еще не развелись. Рояль был небольшой, кабинетный, с толстенькими, как будто чуть придавленными тяжестью корпуса ножками. Папа во сне играл знаменитую мелодию «Земляничные поля», Strawberry fields forever, а Ника, которого папа совсем при жизни не знал, постаревший, благостный, крепко держал меня за руку и все подпевал папе, да так неправильно, по соседним нотам.

Папа умер в прошлом году, не дождавшись внуков, не дождавшись, когда я его познакомлю с Никитой. Никита упрямился, не хотел идти к папе, боялся, наверное. Я рассказывала ему про папин крутой нрав. Папа мог и в окошко невысокого Никиту выбросить, если бы тот не ответил на прямой папин вопрос: «Любишь мою дочь? Жизнь ее тратишь на себя, любимого? А что ж не женишься?» Но во сне все было очень просто. Папа отлично знал Никиту, дружески подмигивал ему, нимало не переживая, что Ника так фальшиво поет.

Папа играл-играл, да куда-то пропал, вместо него я услышала плач и увидела маму, стоявшую за кулисами моего первого театра, где я познакомилась когда-то с Никитой. Мама так горько, так искренне плакала и все просила: «Катенька, дай хоть посмотреть на внука-то, хоть посмотреть издалека!..» – «Мама! – кричала я, дойти до нее я почему-то не могла. – Ну ты что, мама, какого внука-то! Выходи оттуда скорее! Ма-а-ма-а!..» Как и положено во сне, крик у меня получался плохо, мама меня не слышала, и все плакала и плакала, одна, в темных тесных кулисах, между кофрами, на одном из них Никиной рукой было аккуратно написано – «Река с быстр. течением».

Никита уехал в Европу. На две недели жизнь во мне как будто замерла. Его нет и жизни нет. И по-другому не получалось. Никита вернулся из Европы, сразу явился ко мне.

– Ну вот, я приехал, – сказал он. – Это тебе. – Он протянул мне коробку.

– Это что?

– Смотри. – Он чмокнул меня в щеку, не спрашивая разрешения, скинул пальто и прошел в комнату.

Я открыла красивую квадратную коробку, увидела там что-то непонятное, какую-то раскрашенную крышку, мне показалось. Потрогала ее и чуть не выронила коробку. Из костяной крышки показалась шероховатая голова.

– Это черепаха?

Ника уже развалился на моем диване с ногами.

– Нравится?

– Ты привез ее из Европы?

– Нет, я купил ее в зоомагазине. Заходил с сыном за рыбками и купил.

– Почему? Зачем?

– Какая ты грубая все-таки, Тюня! А я – тонкий человек. Это символический подарок. Сиди и думай, что он означает. Пойду посмотрю, как ты доделала ремонт в ванной.

– Я не доделала ремонт, Никит. У меня было много работы.

– Вот ты какая! Сказали же тебе – закончи ремонт к моему приезду! Чтобы мне было приятно мыть у тебя руки, как дома… И вообще…

Ника подошел ко мне.

– Вот неужели тебе самой не нравится?

– Что именно?

– Такая жизнь. Ведь романтично, правда? Я так по тебе соскучился, ты даже себе не представляешь.

– Я стараюсь не представлять, как ты ездил в Европу, – честно ответила я. – Что ты там делал.

– Табу! – Ника шутливо хлопнул меня по губам. – Другая жизнь, другая реальность. И потом – я же свободный человек, ты знаешь. И я к тебе приезжаю, потому что хочу, а не потому что обязан. Если ты в это вдумаешься, то поймешь, какая ты глупая. Ты должна гордиться и радоваться. Сколько времени я приезжаю к тебе исключительно по желанию.

Я посмотрела на нас в зеркало. Ника по-хозяйски обхватил меня чуть коротковатыми руками и довольно ухмылялся. Да, я привыкла к этой разнице. Она мне даже как-то нравилась. Невысокий, теперь уже коренастый Ника и я рядом – тонкая, высокая, обвивающая его. Только вот почему гордиться должна я?

* * *

Никита себя не берег, ходил без шарфа, в легком пальто, несмотря на промозглую сырость, и заболел. Позвал меня – полечить его, приготовить что-то. Я взяла из дома мед, лимон, горчичники, какие-то таблетки на всякий случай и, поколебавшись, положила в сумку маленького страусенка из светлого плюша, на смешных длинных ножках, которого я давно ему купила в подарок, но дарить не было никакого настроения.

Ника, несчастный, смирный, послушно пил чай, разрешил натереть себе грудь согревающим бальзамом, все держал меня за руку и жаловался, что у него болит горло, голова, глаза – все болит, аппетита нет. Потом попросил меня что-нибудь почитать ему вслух.

– А что тебе почитать?

– Ну не знаю… Толстого… или Платона…

Я полезла на полку за книгами, про себя удивляясь его выбору, но вслух ничего не говоря. Ника зевнул и остановил меня:

– Или нет, давай лучше фильм посмотрим.

Никита выбрал самый, с моей точки зрения, неинтересный фильм – какой-то безликий американский боевик. Я смотреть с ним не стала. Походила по его квартире, по-прежнему пустой. Вторая комната так и не была обжита, он не ставил туда никакую мебель, с тех пор, как уехала его жена. Я знала, что она купила квартиру где-то в другом районе, но подробно расспрашивать мне было неудобно. Так же как неудобно было настаивать, чтобы Никита как-то обставил вторую комнату, имея в виду меня. Я ведь так часто у него бываю. А он сохраняет по-музейному ту опустевшую комнату. Или он что-то другое имеет в виду? Что? Что там когда-нибудь появится кроватка нашего ребенка? Но та свободная комната – длинная, с маленьким окном – совсем не похожа на комнату из моего сна, где спит мой, наш, ребенок. Я закрыла поплотнее туда дверь и вернулась к Нике.

Ника капризничал, требовал ласки, внимания, ему было то душно, то холодно. Я старалась не обижаться – человек болеет. К ночи я засобиралась домой.

– А если мне ночью станет плохо? – спросил Ника, выходя в прихожую. – Ты не подумала об этом?

– У меня завтра вечером спектакль, с утра репетиция, днем еще я подрабатываю, аудиокнижку записываю. Никит… Не обижайся, мне надо выспаться.

– Я болею, – упрямо сказал Ника, запахиваясь в халат. Как-то незаметно для меня он поправился, отрастил живот.

– Мне кажется, ты пошел на поправку, температуры почти нет, тебе надо просто отдохнуть. Я шиповник тебе в термосе заварила, пей побольше. Пюре в кастрюльке…

– Ладно, – сказал Ника. – Пюре… Значит, поедешь? В кои веки раз тебе предложили побыть женой, а ты… Ну ясно.

Я замерла с шарфом в руках. Женой? Я не ослышалась? Я посмотрела на Никиту. Он молчал, тоже смотрел на меня. Я должна что-то сказать? Я должна остаться?

– Ника, скажи мне…

Никита тут же насторожился.

– Я не могу ни о чем говорить, я болен.

– Я должна это знать.

Я набралась духа. Я все-таки это спрошу. Вот спросил же меня Вовка – ждать ли ему меня. И я ему ответила – «нет». И я спрошу Нику. Сейчас или никогда.

– Ты со своей женой собираешься разводиться? Вы уже два года живете отдельно. Или три. Я со счета сбилась. У вас какие отношения?

Никита стал напевать, шагнул ко мне, ухватил за ногу.

– Разговор на эту тему портит нервную систему… – пропел он. – Не надо, Тюнчик, об этом спрашивать.

– Почему? Я должна знать, на каких правах я тут остаюсь ночевать.

– Ни на каких, – улыбнулся Ника. – Устраивает?

– Нет, – сказала я, зная, что, как бы мне ни было больно, сейчас нельзя позволить себе слезы. – Никита, я больше так не могу…

– Да уйди ты к черту, шлюшка! Достала! – легко сказал Ника, подтолкнул меня через порог и захлопнул дверь.

* * *

…Я почувствовала резкую боль. Но совсем не ту, которую ждала. Не пронзающую, последнюю боль освобождения, а просто жгучую боль разорванных тканей. Отвертка только проскользнула у меня по шее, по этой самой ложбинке, где расходятся ключицы, несильно поранив кожу…

Это повторяющийся кошмар. Сколько раз за эти годы мне снился один и тот же сон. Я прихожу к Никите, открываю дверь своим ключом. Достаю отвертку, кладу прощальное письмо ему на подушку, в письме написано, что я не хочу без него жить, и бью по себе этой отверткой, и вижу его полные ненависти и страха глаза. Почему отверткой? Почему такая тупая, иррациональная, грубая фантазия?

Иногда во сне в комнату входит моя мама, иногда – вместе с папой, они бросаются ко мне, однажды был сон, когда меня спасал Вовка… Неважно. И каждое утро я с ужасом думаю – ну почему, почему мне снится этот сон?

Я ни разу не помышляла о самоубийстве. Я люблю жизнь и хочу жить. Я люблю Нику, тоскую без него, но это разные вещи. Тосковать и убивать себя ради кого-то – это разные вещи. Зачем мне это снится? Кто в моей голове придумывает такой кошмар? Какая-то неизвестная я? Или – что мне нравится больше – кто-то влезает в мою голову, пока я сплю и совершенно беспомощная, и рисует там такие картинки, черно-серыми красками, кто-то, обросший грязной шерстью, с хвостом, рогами… Увы, я не верю в мистику и потусторонние силы. В бога верю, в черта – нет.

* * *

Я открыла глаза. Что это? Я – на том свете? Или я сплю? Я не ощущаю себя, своего тела. Я с трудом приподнялась. Нет, я еще сплю. Но почему мне так тягостно, муторно? Потому что я сплю… Но это другой сон, не про отвертку, еще страшнее… Другой, новый какой-то…

Никакой боли, пока я не шевелилась, не было. Сквозь мутную пелену я постепенно стала различать серые тени и бесформенные очертания вокруг себя. Потом я услышала сухой щелчок где-то сверху, и на меня что-то упало. Мокрое, и рассыпалось, тая. Ком мокрого снега. Он попал мне на веко, я перестала видеть, но зато почувствовала свой глаз. Затем лавиной ко мне стали возвращаться все остальные ощущения. Я провела сухим языком по шершавому нёбу, сглотнула пряную соленую слюну, и плотная горячая боль вдруг заполнила всю гортань и поползла вниз. Я ощутила странный острый запах, не похожий ни на что. Кроме талого снега и хвои, было еще что-то – запах детства, моих разбитых коленок…

Ну а когда мое тело потребовало разогнуться, я поняла – по рвущей, судорожной боли в груди, в плече, в шее, и по непослушным, но шевелящимся рукам и ногам, по которым вдруг побежали мелкие колючие пузырьки – поняла, что я – есть. Я жива. Кажется. И я не сплю. Это не сон. Выбраться из-под подтаявшего сугроба и кучи веток мне удалось не сразу. Но я встала, вернее, приподнялась на руках, встала на четвереньки и стала вылезать. Я выползла боком, сзади мне мешало дерево, а спереди лезли в глаза ветки.

Сознание полностью вернулось ко мне. Я уперлась ногами в дерево, ветка с силой хлестнула меня по лицу в самый последний момент. В лесу было тихо. Совсем тихо. Я хорошо соображала. Мне было очень больно. Я хотела пить, очень хотела пить. Меня слегка подташнивало. Я провела окоченевшими влажными пальцами по лицу и шее, содрав подсохшую корку на ране, и ощутила липкое тепло.

Я зачерпнула пригоршню снега, пожевала его, с невыразимым удовольствием ощущая, как он тает во рту, вкусный, сладкий, – вокруг так много снега, можно пить, пить… Я ела снег, пока не свело зубы, потом приложила к лицу и постояла так, привалившись к дереву.

Мне вдруг стало страшно. Я, кажется, понимала, что произошло. Я все вспомнила.

И от следующей вползающей в голову мысли мне действительно стало жутко. Где я. Где я?!! Вокруг была мертвая тишина. Мертвая! Ни звука, ни ползвука, ни шороха. Я попыталась сосредоточиться. Что делают люди в такой момент? Я не знала, что делают люди в такой момент. Кричат, наверно, зовут на помощь. Ориентируются по звездам. Но я не знаю никаких созвездий, да их уже и не было в начинающем светлеть розоватой дымкой небе. Идут на звук машин. Но я не слышала никаких звуков, кроме собственного свистящего дыхания. Я почувствовала дурноту, как будто мой желудок резко подтянули к горлу, и он там застрял, противной, тяжелой массой.

И тут где-то вдалеке я услышала первый звук. Тонко и рвано вскрикнула птица. И затихла. Я огляделась. Нет, конечно, сумки моей нет. Там телефон, там ключи, паспорт… Но пусть это будет самая маленькая потеря. Я – есть. Это уже хорошо. Тот страшный обещал убить меня, но не убил. Обещал порезать мне лицо. Не порезал. Я провела рукой по лицу. Нет, щека болит, но просто от удара, а порезов, крови, кажется, нет, зубы на месте, глаза видят… Все остальное – поправимо.

Опять крикнула птица, как будто звала меня. И я решила пойти хотя бы туда, откуда шел звук. Мне показалось, что там был какой-то просвет в деревьях.

Пойти! Легко сказать. На пятом шаге меня покачнуло, и я упала на кривой сугроб, оказавшийся засыпанным снегом кустом с колючими, цепляющимися ветками. Я выбралась из него и попробовала сосредоточиться.

– Так! – сказала я самой себе, и от неожиданно хриплого и такого знакомого звука собственного голоса мне стало чуть веселее.

«Мы едем, едем, едем…» – медленно задвигалась у меня в голове строчка забытой детской песенки.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я брела непонятно куда, спотыкалась, падала, лежала, снова вставала, обдирая мокрые онемевшие ладони, и шла дальше.

Небо постепенно светлело. Я отдернула заледеневшую корку рукава своей разбухшей куртки и посмотрела на часы. Они шли, показывали семь пятнадцать утра. Пора вставать, Никита! Никита часто мне звонил, просыпаясь, нимало не задумываясь, надо ли мне так рано вставать. Нет, конечно, не надо. Я же работаю вечером. Но он звонил. Он – ведь – меня – любил! Я всхлипнула и засмеялась одновременно. Горло перехватил ледяной спазм, и я долго мучительно откашливалась. Сплюнула горькую розоватую слюну и снова умылась снегом.

Еще чуть раньше, с трудом перетаскиваясь от дерева к дереву, я запретила себе думать. Почему так произошло, зачем я ушла ночью, зачем он меня отпустил, вернее, выгнал. Грубо, хамски, с последними словами. Для меня – последними. Для него – не знаю, Сташкевич человек непоследовательный.

Но почему я вдруг засобиралась, не осталась на ночь, почему не уехала раньше, пока на улицах еще были люди, нормальные, спешившие домой, к семьям, детям, гулявшие с собаками, ходили трамваи и троллейбусы, пока работало метро… Кому и почему так было нужно? Думать я буду потом, если доберусь. Когда доберусь.

Я еще пожевала снега. В носу стало холодно и щекотно. И захотелось есть.

Сначала я услышала звук, а потом, очень далеко, в просвете разредившихся деревьев я увидела двигающуюся темную точку. Машина. Я попробовала прибавить шагу и не сразу поняла, что напрасно. Она двигалась параллельно зубчатой кромке леса вдалеке. Она ехала не ко мне и не от меня, она ехала мимо. Но ехала! Значит, есть шанс, что там еще кто-нибудь поедет.

Через поле, на которое я, оказывается, вышла, идти было труднее. Я уже устала, и не было деревьев, на которые можно опираться. Постепенно растекалась и жгла мерзкая боль по всей груди. Почему так болит грудь? Это болит и печет сердце? Но в голове стучала и толкала меня вперед та детская песенка. «Мы едем. Едем! Едем…» Шаг, еще два и еще, и еще… Я заставляла себя вспоминать слова дальше, но кроме «счастливые друзья!» – ничего не помнила.

С друзьями так не поступают. Не выпихивают их в ночь, особенно если эти друзья одеты в короткое весеннее пальто, тонкие колготки и легкие сапожки на высоких каблуках. Если эти друзья привлекают внимание очень страшных существ, выползающих на улицу далеко за полночь. Эти существа садятся за руль таких же страшных машин, старых, родившихся еще при советской власти, с темными стеклами, с кривыми, много раз перебитыми номерами, плохо закрывающимися дверьми и драными, вонючими салонами. Существа колесят по городу, выискивая себе подруг в тонких колготках, с глупыми глазами, беспомощных и ласковых. Или неласковых, кому как больше нравится.

Я зря стала думать – что было, что будет. На это ушли последние силы как раз тогда, когда оставалось метров тридцать до дороги. По которой, кстати, пока никто больше не проезжал.

Горячая приторная волна стала подниматься из живота, заполняя все горло, переливаясь в голову. Просто невыносимо пекло в груди.

Я решила немного передохнуть. Ноги у меня совсем оледенели, я их не чувствовала, может, посижу немного или полежу… А потом уже пойду… Немножко осталось… Я села, прислонилась к дереву. Мне показалось, что ко мне едет папа – на снегокате, по полю, такой веселый, молодой, поет, за ним, крепко обняв его, сидит мама… У мамы глаза голубые, яркие, развеваются легкие светлые волосы… Они едут прямо на меня, не видя меня, я постаралась отодвинуться, но не смогла… Я резко откинула голову и открыла глаза. Нет, спать не надо. Нельзя, нужно вставать и идти дальше.

Но горячие волны в голове бились все сильнее, застилая глаза зеленым жаром. Все вокруг потеряло четкость и стало разъезжаться. Сердце теперь больно скреблось и дергалось, как маленький зверек, и подбиралось к горлу. Я снова присела. Потом прилегла под дерево, так гораздо лучше и ничего не болит. Если закрыть глаза…

…Сквозь белые, веселые, искрящиеся облака, в которых я висела и легко, от каждого движения перелетала туда-сюда, переворачиваясь вверх тормашками и уже не понимая, где верх, а где – низ, раздвигая тугие, невесомые клубы, я увидела что-то темное, страшное, надвигающееся прямо на меня. «Не на-а-до!..» – кричала я, но не слышала себя. Это страшное приближалось и приближалось, пока не разрезало мои прекрасные облака. Оно подхватило меня и потащило за собой.

– Ох ты ж, да что ж это такое… – услышала я далекий гулкий голос.

Я приоткрыла глаза. Прямо перед моим лицом двигалась чья-то огромная коричневая ладонь. Мне вдруг стало нестерпимо больно и обидно. Я хотела уйти от этой страшной ладони. Я опять хотела крикнуть, но горло было забито чем-то жгущим и острым.

– Ох ты ж, да сейчас я, потерпи… Ох, тяжелая какая…

Я почувствовала, что двигаюсь куда-то над землей. И тут же услышала сильный чужой запах. Он вдруг разбудил во мне неясное воспоминание и больше не давал мне спать. Густой, шершавый табачный дым, пропитавший чей-то ватник, в который я сейчас упиралась саднящим носом.

Человек донес меня до грузовика и осторожно положил у огромного грязного колеса. Я лежала и смотрела на колесо, не пытаясь подняться. Он раскрыл дверь, подхватил меня, неуклюже и больно, под коленки и под спину и стал водружать на сиденье.

– Я сама… Мне уже лучше.

Он помог мне сесть, перебежал на другую сторону и сел за руль.

– Спасибо… – Мой голос звучал у меня в голове как будто с эхом.

Шофер смотрел на меня, и тут я сама увидела себя в переднем зеркале. Ох ты ж, действительно… как говорил мой спаситель. Вот это да… Спутанные грязные волосы, подтеки крови, синяки, нос распух, глаз подбит, огромная царапина на шее, шарфа в помине нет, воротник пальто оторван…

– Ты… сиди в общем, сейчас доедем.

В тепле машины боль начала разрастаться и жечь. Я опять стала куда-то проваливаться.

– Эй-эй, ты не спи только, – он легонько потряс меня за плечо.

Но тут самосвал подбросило, и меня тряхнуло о боковое стекло так, что показалось – все правое плечо раскрошилось и сплющилось. Зато сон совсем прошел.

– Мы где? Мне… в Москву надо.

– Так и едем в Москву. Сейчас в больницу поедем.

– Нет, не надо, я… в порядке.

– Да уж я вижу! А кто тебя так? Помнишь?

– Не очень. Я машину поймала, ночью… частника… домой ехала…

– Ясно… Ну это в милицию нужно…

Я потрогала уши. Одна мочка очень болела. Сережки на ней не было. Второе ухо не болело, но сережки тоже не было. И колец не было на пальцах. Тонкая цепочка с крестиком чудом была не оборвана. Зачем ему был мой крохотный крестик… Я осторожно прижала крест к губам. Водитель покосился на меня, но ничего не сказал. Через некоторое время спросил:

– Давай, может, сразу в милицию?

Я взглянула на него. Довольно молодой еще, жилистый, с простым рябоватым лицом мужик. Мне повезло, что он остановился в том месте и заметил меня. Мне невероятно повезло. Я могла просто замерзнуть.

– Вас как зовут? – вместо ответа спросила я.

– Геннадий. Генка, – улыбнулся шофер. – Ты знаешь, ты не переживай. Я… понимаю… гм…

Он хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Он, наверно, догадался, что со мной произошло. У меня была порвано пальто, колготки, я себя целиком не видела в зеркало, но лицо успела увидеть. Не знаю, как я буду играть спектакль завтра с такими синяками.

– Ну что, в больницу или в милицию?

– Домой.

– Не мое дело, но мне кажется, надо в милицию.

– Да, наверно. Я не пойму, где мы.

– Можайка, километров сорок от Москвы.

– Отвезете меня?

– Конечно. Куда?

– В любое отделение.

– Как въедем в Москву, спросим.

Я оставила заявление в милиции. Меня предупредили, что вряд ли по моему описанию кого-то найдут. Темная машина. Страшный человек, по-русски вроде говорит. Плохо, но говорит. Акцент мне понятен, могу приблизительно сказать, откуда он. И второй подсел по дороге, с тем же характерным акцентом. Обоих в лицо не помню. Помню другое. Увы, должно пройти время, чтобы забылось.

До вечера я пробыла в больнице, а к ночи решила уйти. У меня были целы руки-ноги, полежав под капельницей часа два и поев, я чувствовала себя гораздо лучше, все раны мне обработали. Теперь нужно было прийти домой, хорошенько помыться, запереть дверь на все замки, может быть, прочитать молитву, какую знаю, как-то душе легче станет. Пока на душе тошно. Потом позвонить маме.

Я решила не говорить маме о произошедшем. Вообще не говорить, никогда. Не надо ей этого знать. У нее без моих проблем болит сердце и поднимается давление. Хорошо, что я живу отдельно и она меня сейчас не видит. Просто поговорю с мамой, услышу ее голос. И она – мой, я была уверена, что она места себе не находит, что-то чувствует.

Я позвонила в театр предупредить, чтобы заменили мои ближайшие спектакли. Уже три месяца, как я вернулась в «Экзерсис», в котором было много новых актеров, театр разросся, получает хорошую дотацию, встал на ноги. Но режиссер был тот же, по-прежнему царствовала Агнесса, рисовала декорации та же художница, и всей жизнью труппы заведовал Валера Спиридонов, пытаясь вмешиваться в личное и самое личное.

Я ушла от Теодора, когда он сдал половину здания театра банку, зарплату платил кое-как, перестал репетировать, только грезил заграничными гастролями и привычно приставал ко мне. Бледные вялые руки, напряженный взгляд из-под очков, раздевающий, фантазирующий, неприятно искажающий его и без того не слишком симпатичное мне лицо. Я привыкла к этому и устала от Теодора одновременно.

Я не думала, что снова окажусь в «Экзерсисе», и, как и в прошлый раз, мне это казалось временным. Ребята приняли меня легко, будто я уходила в отпуск. Сама себе я слегка напоминала тот самый колобок, о котором говорил Волобуев, колобок, катающийся из театра в театр, но хорошо, что хоть маршрут у меня короткий – из «Экзерсиса» на волю и обратно.

– Валерий Петрович, у меня сотрясение мозга, – объяснила я Спиридонову. – Надо заменить спектакль.

– Справка у тебя будет?

– Будет.

– Почему мы должны за тебя работать? Ты точно прийти не сможешь?

– Точно. Мне надо лежать.

– Так и мне надо лежать, милая! А я бегаю с утра как заведенный! Давай, дурака не валяй, к завтрашнему дню приходи в себя. Придумала… Сотрясение мозга… Нет, мы ничего отменять не будем.

– Я не уверена, Валерий Петрович, что я смогу нормально сыграть. У меня голова болит и кружится.

– А у меня еще и печень дергает. И что из этого? Знаешь, кстати, что Колесов разбился?

– Что?!

Я не сразу поняла, что сказал Валера.

– Разбился Вовка. Ты с ним общалась в последнее время или давно его кинула?

– Нет… То есть… Как разбился? Почему? Он жив?

– Да я же говорю – разбился! Кудряшова, что, ты не слышишь меня?

– А… где… он? – Мне трудно было спросить это, сердце стучало у горла, в голове было горячо. Нет, этого не может быть, нет, ну как же так. Это из-за меня, из-за меня, точно… Наверно, уехал тогда от меня и… А я еще думала – слово держит, не появляется. А он…

– Не знаю больше ничего… – судорожно зевнул Спиридонов. – Почему я с тобой так долго разговариваю? Могу позвонить его жене, если хочешь.

Я не стала спорить, что Вовка уверял, что не женат. Какая теперь разница!

Я положила трубку и попробовала позвонить ему на мобильный. Телефон был выключен. Я позвонила на домашний. Вдруг Спиридонов все придумал, нарочно, чтобы сделать мне больно. Он считает, что я не хочу почему-то играть завтра, придумываю себе несуществующую болезнь. До разговора с ним у меня невыносимо болела голова, особенно когда я вставала и шла на кухню за водой или открывала-закрывала форточку. Лежишь – ничего, встанешь – все переворачивается в голове, тяжело, муторно.

Поговорив с Валерой, я перестала обращать на это внимание. Горячо в голове или ворочается там что-то – неважно, это признак того, что я жива. А Вовка… Что делать? Как узнать про него? Что произошло? Неужели это действительно из-за меня? Он… Вдруг он жив? Разбился – это ведь, может быть, попал в аварию. Это еще не ясно…

Я услышала звонок телефона, не сразу нашла трубку.

– Тюнчик, Тюнчик… – пропел Никита в трубку. Цокнул языком, причмокнул, крякнул, стал насвистывать.

– Не звони сюда, пожалуйста, больше, – сказала я.

Выключить телефон я не могла, ведь обещал позвонить Валера. Я была уверена, что он обязательно расскажет все, что узнает. Ему интересна моя реакция.

Но вместо него снова позвонил Сташкевич.

– Слушай, ты… – зло сказал Никита. – Я ведь тебя простил! Наговорила мне гадостей вчера – что, да почему, да с кем я… А я сам, видишь, тебе звоню… Хватит уже! У меня сорвалась встреча, приезжай, мне тут такое винцо подарили, и рыбка есть, белая, со слезкой… Инжир из Баку – жирный, светится прямо… Полечишь меня, я еще не совсем здоров, мне нужна ласка… – Сташкевич, разговаривавший как будто сам с собой, только тут заметил, что я молчу. – Ало? Кать, ты где?

Я стояла с трубкой у окна, отведя ее от уха, но не нажимая отбой. Дым от огромных труб теплоцентрали поднимался в розовеющее мартовское небо. Я так люблю это время – когда набухают почки. Они еще очень не скоро лопнут, через месяц, но что-то меняется в природе. В мертвых, застывших ветках появляется жизнь. Ее никак не видно пока. Но она уже есть.

Никита говорил и говорил, думая, что я с ним играю. Он ничего не знает. И никогда не узнает. Я нажала отбой посреди его фразы. И сама набрала номер Валеры.

– Выяснили что-то, Валерий Петрович?

– Да вроде в больнице он…

Я села, почувствовала, как ослабли ноги. Наоборот должно было быть, а мне стало дурно от хорошей новости.

– Значит, жив… – Я постаралась остановить слезы. Потом поплачу, без Спиридонова. – А где он?

– У тебя же сотрясение мозга, Кудряшова! Лежачий режим! Ты что, собираешься к нему ехать?

У меня не было сил спорить со Спиридоновым.

– Валерий Петрович, вы не переживайте. Я принесу официальный бюллетень, я даже принесу справку из милиции, если нужно. Я тоже попала… в аварию, скажем так.

– А ты не вместе с Вовкой была?

Я могла не отвечать на этот вопрос. Колесов давно не работал в театре. Спиридонов узнал о нем просто потому, что Вовка перестал быть безвестным актером захудалого театришки, начал сниматься в кино, а театральный мир – одна большая деревня – все друг про друга всё знают. Или думают, что знают.

– Нет, я была отдельно. В смысле, у меня другая… авария.

– В Склифе он, в травме. Привет передавай, если поедешь. А у тебя-то что, серьезно? Или так, полежать, покурить в постельке да отоспаться?

– Я не курю, Валерий Петрович. У меня сотрясение мозга, неделю надо вылежать. Голова очень болит. И синяки на лице, играть пока невозможно.

– Синяки-и? – обрадовался такой яркой новости Спиридонов. – С этого момента ну-ка, ну-ка, поподробнее…

– Валерий Петрович, замените, пожалуйста, спектакли. У меня два всего на этой неделе. В других есть второй состав.

В маленьких театрах – большая текучка. Славы нет, денег нет. Поэтому, когда я пришла в «Экзерсис» в третий раз, на меня навалилась просто куча ролей. Играй – заиграйся.

…Никита упорно звонил и звонил. Я телефоны не выключала, потому что, кроме Никиты, у меня еще есть мама, есть Вовка, о котором я пока так ничего и не выяснила, кроме того, что у него состояние стабильно тяжелое и к нему можно поехать. Может поехать тот, у кого совесть чиста и голова не раскалывается пополам от каждого неосторожного движения.

Странно, как будто что-то изменилось во мне. Та страшная ночь. Слова Никиты, сказанные ниоткуда, ни с чего, он так легко это произнес, легко, привычно, словно знал это всегда, просто не говорил, это же очевидно… И после них все перевернулось. И еще, просто чтобы поставить такую жирную точку, – эта жуткая история. Да, я жива. Я даже почти здорова. У меня видят глаза, руки-ноги на месте и на лице нет шрамов. Могло бы быть в сто раз хуже. Меня могли убить или изрезать ножом.

И я не верю, что это случайность. Я много раз ездила ночью на такси, ловила машину и ехала домой – из театра, от мамы, от Сташкевича. И никогда ничего подобного со мной не происходило. Значит, так было нужно. Как будто тот, кто отвечает за меня, не был уверен – хватит ли мне Никитиных слов или нужно все-таки убедить меня чем-то посерьезнее. Убедили!

Но вот за что пострадал Вовка… Тоже за любовь? А что, если и ему так поставили точку? Я – свою, жизнь – свою. И как я никогда больше не подойду к Сташкевичу, Вовка не посмотрит больше в мою сторону? А меня это пугает? Почему? Я же его не люблю. Я это знаю, я ему это сказала, когда так цинично и великодушно разрешила с собой попрощаться. В чем-то Сташкевич, наверно, прав. Ну а что я еще могла подарить Вовке на прощание, кроме самой себя? Ему больше ничего и не нужно было. Он со мной попрощался, пошел и разбился. Ужас, если он сделал это нарочно. Надеюсь, что нет. Что это страшная случайность.

Я осторожно приняла теплый душ, под горячим мне вчера стало плохо. Как могла, замазала синяки на лице. Да, страшновато. Выгляжу я не очень. Но это не главное. Я должна поехать к Вовке, узнать, что произошло, попросить прощения. А если он не захочет со мной разговаривать, как я не хочу разговаривать с Никитой?

Я приехала, когда закончился утренний обход. Вовку из реанимации перевели в палату интенсивной терапии, это уже было хорошо. Я шла по длинному коридору, стараясь не спешить, идти было не очень легко. В больнице было душно, и у меня сразу стала кружиться голова. Палата тридцать шесть, тридцать семь… Я подошла к последней двери на этаже, на ней номера не было. Мне нужна была палата номер тридцать девять, а я такой не нашла.

У окна стояла женщина и говорила по телефону, глядя на улицу. Я подождала, пока она закончит говорить. Женщина обернулась. Тонкая, высокая, чем-то похожая на меня. Темненькая, с выразительными глазами. Ну нет, так не может быть. А почему – не может? Почему у Вовкиной палаты не может стоять та, которая его любит? Он же говорил – похожа на меня. Только другая. Немного моложе, кстати. Очень милая.

– Это тридцать девятая палата? – спросила я.

– Да, – кивнула она, внимательно разглядывая меня. – Вы к Володе, да?

Я молчала.

– Ему лучше, – продолжала женщина. – Я узнала вас, Катя.

– Вы – его… – Я не знала, как назвать женщину.

– Я – Володина жена, – сама сказала она. – Вы можете пока его не беспокоить? Я просто боюсь за него.

– Конечно, – кивнула я. – Я не собираюсь его беспокоить. А что произошло, вы мне не скажете?

– Я… я толком не знаю. Никто не знает. Я не пойму, куда он ехал. Врезался в ограждение на шоссе. Он до этого… несколько дней дома не был. – Она быстро взглянула на меня и отвела глаза. – Гм… просто… уезжал. К себе… У него же есть квартира…

Я молча кивнула.

– Он был трезв?

– Да, абсолютно. Может быть, что-то с машиной… – Володина подруга вопросительно взглянула на меня. – А вы ничего не знаете, Катя?

Я пожала плечами. И знаю, и не знаю. Как сказать той, которая его любит? На что имею право я? Она любит его, а Вовка – меня. Любил, по крайней мере, много лет. Есть ли у меня какие-то права в этой связи?

Сказать ей, что я с ним попрощалась навсегда и пожелала ему долгой счастливой жизни, но без меня? Что мне казалось – ему так будет лучше? А ему так не казалось?

Женщина выжидательно молчала.

– Я даже не знаю, как вас зовут, – сказала я.

– Оля. Но это не важно.

– У него что-то сломано?

– Рука. И сотрясение мозга. А так – обошлось. Позвоночник, ноги – в порядке.

– Хорошо.

Странное было у меня чувство. Почему, ну почему он ее не любит? Тонкие изящные брови, нежные губы, сейчас совершенно не накрашенные, правильный лоб, хорошая улыбка, чистая кожа, вся такая приятная, молодая… Лет на пять моложе меня, а то и на семь.

– Я не понимаю Володю, – негромко проговорила его подруга. Она тоже смотрела на меня – Что в вас такого? Зачем вы его так мучили, столько лет? Он из-за вас разбился, я знаю.

– Все будет хорошо. Вот увидите, – сказала я.

Мне от духоты и от невозможности этой ситуации стало тяжело дышать.

– Говорить ему, что вы приходили? Он очнулся, сейчас не спит. Не заходите к нему, пожалуйста.

Я была практически уверена – Вовка чувствует, что я рядом. Когда связывает то загадочное, удивительное, не поддающееся никакому разумному объяснению, присутствие близкого человека ощущается даже через две стены.

Я молча кивнула и ушла.

Я наломала дров, только я. Все могло быть по-другому. Но я любила, хотела любить, хотела быть любимой – не преданным Вовкой, а не дающимся мне в руки Никитой. И вот – так все вышло. Но у меня такая жизнь, другой не будет. Как все будет дальше – не знаю.

– Подождите! – задыхаясь, меня догнала уже на первом этаже, спустившись на другом лифте, Вовкина подруга Оля. – Вернитесь, пожалуйста! Как он мог узнать, что вы приходили? Он сразу меня спросил, когда я вошла в палату, почему я вас не пустила… Он вас зовет.

У меня не получается верить в чудеса. Но я верю в то, что мир гораздо сложнее, чем мы о нем думаем. Я вернулась к лифту, мы молча поднялись с Ольгой. Один раз в лифте она взглянула на меня и тут же отвела глаза. Когда мы подошли к палате, я остановилась и сказала:

– Скажите, что я ушла, вы меня не догнали.

Развернулась и действительно ушла. Если он меня звал, значит, он меня простил. А я ведь за этим приходила? А не за тем, чтобы разрывать Вовкино бедное сердце. Пусть поправляется, ест, пьет, теплые любящие руки подруги пусть гладят его, и в ее глазах он ищет то, что так и не смог найти в моих.

А я… Мне тридцать два года, скоро будет тридцать три. Я могу еще что-то изменить в своей жизни. Еще совсем не поздно. Могу уйти из театра, где едва-едва набирается сорок пять зрителей на спектакль, и я играю четыре роли, ни одна из которых мне не нравится. Могу больше не встречаться с Никитой, который меня не любит и не хочет на мне жениться. Который не хочет, чтобы я родила ребенка. Могу выйти замуж за Вовку, для которого я – единственная и самая лучшая, уже столько лет. Наверно, могу. Раз он почувствовал через стену, что я рядом. Раз мне важно, простил ли он меня.

Дома я полежала и стала разбирать старые тетрадки, наваленные в журнальном столе около дивана. Все старое надо убрать или выбросить. Я дышу пылью, я думаю о прошлом, глядя каждый день на эти тетрадки, в которых хранятся программки спектаклей, мои недописанные письма Сташкевичу, обрывки его стихов, Вовкины неумелые записки. Он не умеет писать. Никита умеет, а Вовка нет. Пишет плохо, с ошибками, путано. «Катя, я зря сказал, Катюша. Ты не думай. Это я виноват». А Никита – с красивыми рифмами. Вот, например:

Когда на скользком повороте

Меня сметет с лица Земли,

Вы только горестно вздохнете

И скажете: «Вы зря ушли…»

Разве не красиво? А дальше – вообще красота, как музыкально, какие точные, хоть и простые рифмы, и мысль понятна:

Когда на скользком повороте

Судьба меня вдруг отшвырнет,

Когда однажды Вы поймете —

Отобрала и не вернет…

Никита писал ни о чем, просто так. И при этом – как будто заглядывая в будущее. Он просто рифмовал слова. Он не переживал, не доставал эти слова из своей души. Я ведь так и не узнала, что было у него в душе. Плел рифмы, баловался словами. Баловался чувствами, удовольствиями, годами моей жизни.

Я аккуратно сложила тетрадки, собираясь убрать все на антресоли. Потом подумала и отнесла всю стопку в мусоропровод. Не жалко? – спросила я сама себя. Жалко, но я все выбросила. Собрала книжки, которые мне дарил Никита по своему выбору, – отнесу, сложу около районной библиотеки, может, кто возьмет, полистать в электричке. Выбросила несколько пар туфель, которые он покупал мне тоже на свой вкус – я так и не привыкла к неудобным туфлям на высоких тонких «шпильках», оранжевое платье – его покупала я сама, но его очень любил Никита. Крайности, конечно, но я, кажется, как раз стою на краю. Две мягкие куклы, подаренные им в разное время, я тоже выбросила. Одну звали, понятно, Тюня, другой я имени так и не дала. Мне не пять лет, и не десять. И я не Тюня.

Страусенка, которого я привезла тогда Никите, и игрушка так и осталась у меня в кармане пальто, я перекладывала с места на место, потом подумала и выбросила ее тоже. Лысый мягкий страусенок с беспомощно болтающимися плюшевыми ножками – это символ чего? Моей глупости и негордой, на все согласной любви? Так ее больше нет. И помнить, что я была такой, мне неприятно.

– Дочка, ты чем занимаешься? – позвонила мне мама. – Моя соседка хочет пойти к тебе завтра в театр. Оставишь ей приглашение?

– Я не играю, мам.

– А что случилось?

– Ничего. Просто заменили спектакль.

– Катюша, почему ты до меня никак не доедешь?

Я взглянула на себя в зеркало.

– Мам… Дня через три, хорошо? Я тут затеяла ремонт…

– Ты разве его не закончила? – удивилась мама.

– Меня соседка ночью залила. Ужас. Надо опять менять обои. И… там еще кое-что в ванной я не доделала. Новые краны хочу поставить, чтобы было, как у людей. Надоело уже.

Мама помолчала.

– У тебя все хорошо?

– Да.

– С Никитой что-то?

– Мам, я рассталась с Никитой.

– Опять? Дочка, приезжай, расскажи.

Я не могла ехать к маме с такими синяками на лице. Рассказывать ей тоже ничего не могла. У мамы не то здоровье. Да и очень стыдно.

– Приеду. Завтра, наверно.

Если когда-нибудь, в это странное время между двумя и тремя ночи, когда вчерашнего дня уже нет, мне опять вдруг покажется, что и завтрашнего уже никогда не будет, я вспомню ту ночь, талый мартовский снег с еловым запахом моей собственной крови. И скажу себе:

– Катя, вчерашнего дня уже нет. И независимо от того, будет ли завтра любовь в моей жизни, он – этот завтрашний день – будет.

Будет для Никиты, которому отдано столько лет, бесполезно, впустую, без остатка. Ничего не осталось – пустота.

Будет для Вовки, талантливого, доверчивого, преданного.

Будет для моей одинокой немолодой мамы, так и не уберегшей меня от театра и от запоздалых ошибок юности.

И для меня завтрашний день будет. Каким бы нескончаемо длинным не казался этот странный час между двумя и тремя ночи. Последний час вчерашнего отчаяния и первый, неощутимый час упрямой надежды наступающего завтра.

Может, мне писать пьесы? Выйду на авансцену, встану в луче софита, остальная сцена будет в темноте, и прочитаю этот монолог. Грустная, светлая, красивая…

Я смяла листочек, на котором только что писала романтические бредни, и выбросила его в следующий мусорный пакет вместе с приторно-сладкими духами, которые мне дарил Никита, и я даже ради него не могла душиться ими, с блокнотиком, в котором он чиркал какие-то рисунки и считал бюджет театра – очень давно, еще в наши первые годы, а я берегла, думала, буду детям показывать: вот как папа рисовал когда-то, когда вас еще не было… Не было и не будет. Детей не будет с Никитой, а завтрашний день действительно будет.

Листочек я все же достала из мусорки. Меня романтической больше нет. Но ведь была же. Оставлю на память – о себе самой, влюбленной, с крылышками, горевшей и основательно обжегшей эти крылышки, так, что ими уже пользоваться нельзя. Снять и убрать на антресоли. Показывать внукам – когда-нибудь, через сто лет.

Надо приходить в себя, думать о том, чем мне заниматься в жизни. Прокисать в «Экзерсисе» и у Теодора Ляпкина можно было раньше, когда я жила от встречи до встречи с Никой. Я ждала его, а жизнь моя шла, шла, где-то рядом, без меня… Кто-то, кого я могла встретить, что-то, что я могла делать, дети, которых я могла родить, мысли, слова, другие города, прекрасная музыка… Не знаю. Все то, что могло быть, но не было, потому что я сама заточила себя в клетку бессмысленной любви. Не смогла из нее вырваться, пока были еще силы, а потом она у меня все силы забрала, и я только сидела и чахла, и мечтала вырваться на волю и когда-нибудь снова полететь.

Никита звонил и звонил. Странно, такую настойчивость он проявлял только в первые годы. Но это уже ничего не значило. Он мог звонить сколько угодно, приезжать, ждать меня где-то. Меня – той, которая открывала ему дверь в любом случае, – на свете уже не было. Была я, но совсем другая.

Я не ездила и к Вовке. Пусть лучше так. Пусть рядом будет любящая и терпеливая женщина. Колесов придет в себя, встанет на ноги, тогда разберемся. Больному человеку нужен покой, а не Катя Кудряшова, от присутствия которой он встрепенется, заволнуется, растеряется от своей слабости. Я каждый день звонила в больницу и узнавала, как он себя чувствует. Он чувствовал себя все лучше и лучше, пытался мне звонить, но я не отвечала, потому что боялась его тревожить и травмировать. Что я ему скажу, если я еще сама ничего не понимаю?

Через неделю я все-таки ответила Вовке. Представила, что он лежит в палате, звонит мне, звонит, думает, что я со Сташкевичем… Он же ничего не знает.

– Вовка, привет!

– Катюша! Почему ты не отвечаешь?

– Вов, я ответила. Скажи мне, зачем ты это сделал? Как так вышло?

– Катюша… Не надо об этом. С тобой – что? Я знаю, у тебя что-то не в порядке. Чувствую… Не могу объяснить. Ты болеешь?

Я прямо видела, как Вовка морщит веснушчатый нос, хлопает ресницами. Может, я ошибаюсь, категорически заявляя самой себе: «Я его не люблю»? Как бы я тогда выдержала его близость? Почему я тогда так переживаю о нем? Может быть, любовь бывает разная?

Бывает та, которую не спутаешь – обжигающая, ослепляющая, сбивающая с ног. А бывает совсем другая – спокойная и теплая. Дома – тепло и хорошо. Надежно, привычно, можно с закрытыми глазами пройти по родному дому. А на празднике – ярко, весело, все гуляют, с ума сходят, то и дело натыкаешься на углы, сама падаешь, хохочешь, поешь…

Я же не могу всю жизнь плясать на празднике, потеряв голову… С Никой тепла никогда не было. Возможно, и не могло быть. Был сумасшедший, искрящийся всеми красками мира карнавал. И горькое утреннее отрезвление.

– Вов, все нормально. Да, немного приболела. Уже выздоравливаю. Расскажу потом.

– Потом? – с надеждой спросил Вовка, с которым я совсем недавно попрощалась навсегда.

– Потом.

– Катюша…

– Вов, не надо, пожалуйста. Я сама пока ничего не знаю.

Когда любовь – знаешь. Когда сбивает с ног, бежишь, не разбирая дороги – к нему, к огню, чтобы сгореть. Вот, я сгорела.

– Ты приедешь ко мне? Хотя… Нет, не надо. В больницу не надо.

– Я болею, Вов. Не приеду. Да и Оля там у тебя.

– Да, Оля…

Ну вот и ответ. Звонит мне, здесь его огонь, которым он уже обжегся и от которого он хочет сгореть. А там – тепло и надежность. Милая, хорошая, верная Оля, чем-то похожая на меня, Оля, которая знает, что Вовка любит меня, и надеется, что своей любовью когда-нибудь она его приручит. Немножко у нее уже получилось. Вот родятся дети, еще лучше будет.

А у меня? У меня будут дети? Маленький смышленый мальчик с темно-серыми глазами… Почему – мальчик? Почему – с темно-серыми?

Как хорошо и как иногда жаль, что нельзя заглянуть в будущее. Хорошо, потому что с некоторым знанием невозможно жить. Мне не надо было знать, что моим родителям почему-то был отпущен такой недолгий срок, что мне придется долго и мучительно привыкать, что они, теперь уже оба, никак и ничем мне не могут помочь, посоветовать, поругать меня, обнять.

И одновременно жаль, что нельзя заглянуть в будущее. Потому что не было бы столько слез пролито тогда, когда можно было просто просыпаться утром и петь – ни отчего, оттого, что весна, что я молода, что у меня ничего не болит, что в доме тепло, небо чистое, мир, вокруг ходят довольные, сытые, тепло одетые люди – с колясками, с детьми. Дети – смеются, никто вокруг не плачет. А я добилась своего – играю в театре, я не голодна, не раздета, даже не одинока – у меня в избытке чувств и эмоций. Не было бы пролито столько слез, если бы я так не боялась остаться одна, если бы не холодела от мысли – а вдруг я так и проживу всю свою жизнь в пустоте своей холостяцкой квартиры.

* * *

Я проснулась рано, сразу вскакивать не надо было. Нет, не может быть. Ведь уже пришла весна, окончательная и бесповоротная. Уже стаял весь снег, всё! Уже ведь полезли крокусы и тюльпаны, я видела в парке у реки зеленую траву и крохотные солнечные первоцветы, птицы уж месяц как поют свои весенние заклички. Почему, откуда опять снег? Приподнявшись на подушке, я смотрела, как крупные хлопья мокрого снега накрывают двух воробьев, сидящих на бортике моего балкона.

Они нахохлились так, что стали похожи на серые взъерошенные шарики. Один ждал, пока наберется побольше снега, и время от времени несильно вздрагивал, и весь снег тут же осыпáлся. И тогда я видела маленькое хрупкое существо, двумя немигающими антрацитовыми бусинками глаз смотрящее на меня через окно. А второй нетерпеливо переступал лапками, суетился, на него почему-то налипало гораздо больше снега. Он крутил головой, пытаясь стряхнуть белый комочек снега, торчащий на ней воинственным хохолком, а тот медленно съезжал, залепляя ему один глаз.

Март, такой холодный и солнечный. Все еще будет, обязательно. Надо верить.

На бортике остался только один, нетерпеливый воробышек. Он так же перетаптывался крохотными сморщенными лапками и недоуменно озирался.

Я подошла к окну, открыла на секунду балкон, впустила в комнату ледяной воздух, зажмурилась. Розовое солнце слепило так, как будто за один день хотело растопить весь выпавший за ночь снег, как будто у нас с ним остался самый последний день. Неподвижные заиндевевшие ветки единственной березы под моим балконом чуть покачивались под тяжестью тающего снега.

Звонил телефон. Звонил тот, кто хотел и не смог стать частью моей жизни. Звонил и тот, чья жизнь раньше мне была дороже собственной. Звонил даже тот, чьи солнечные лучи когда-то освещали самые мрачные осенние дни. Ну откуда у меня в двадцать пять лет были мрачные дни? Были. А он их освещал.

Я не могла говорить ни с одним из них. Все было уже сказано, и вернуться туда было невозможно. Кто-то из них точно хлопотал напрасно, звонил во вчерашний день, которого уже не было.

Впереди у меня было так много хорошего, но я об этом еще не знала. Я не знала обо всех невероятных, сумасшедших подарках, которые приготовила мне жизнь. Это – мне? За что? За то, что я даже на это не рассчитывала? Не мечтала о таком?

Я смотрела в окно. Шел снег – летел вверх, его не притягивала земля. Земля хотела тепла и солнца, а не белого пушистого одеяльца. Всё готово было взорваться новой жизнью, ожить, задышать, какое тут одеяльце! Шел март, самый его конец, когда отчаянно цепляется зима, но уже дрожат тугие почки, уже по утрам остро пахнет пробудившейся, живой землей.

Неожиданно стало тихо. Замолчал телефон. Затихли дети за стеной, которые все утро выясняли, кому быть сегодня главным. Соседка наверху выключила музыку.

Я смотрела на оставшегося в одиночестве воробья, осторожно прыгающего теперь по бортику балкона, как будто танцующего под неслышимую мелодию, и думала, что я скажу каждому, когда они снова позвонят.

– Спасибо, что была такая любовь, – скажу я одному. – Что я горела и жила этой любовью. Ведь я так хотела любить, ходить по краю, узнать отчаяние, трепет, страсть. Узнала. Больше так не хочу.

– Было очень светло рядом с вами, – скажу я другому. – Давайте я иногда буду греться в лучах, не подходя близко, совсем близко? Но вы, пожалуйста, светите, и мне, и другим. Мне – чуть больше.

– Прости меня, – скажу я третьему. – Впереди еще очень много дней, разных, и дождливых, и морозных, и солнечных. И, может быть, в один из них, точно не знаю в какой, я и отвечу тебе «да».

В дверь позвонили. Воробышек на бортике балкона замер. И сердце мое замерло. Я не хочу сегодня ничего решать. Я не могу пока ничего решать… Или я на самом деле все уже решила? Просто сама себя обманываю?

Дети в соседней квартире бросили в стенку чем-то тяжелым. Что-то звонко упало, рассыпалось. Копилка, наверное. Пока в комнату не зашла мама, нужно быстро посчитать и поделить. Или не считая – кто смелее и быстрее, кто больше себе подгребет. Наверху соседка села за пианино, взяла аккорд. Я быстро загадала: по-французски запоет, все будет хорошо. По-русски – еще лучше.

Соседка сыграла бурное вступление и завела красивую песню, которую давным-давно не пела – про девушку, которая полюбила скрипаля. Не скрипача, скрипаля. Язык похож, но не русский. То есть все будет еще лучше, но чуть по-другому? «Загад не бывает богат», – говорила моя бабушка, которая прожила в этой квартире сорок лет. А на земле – восемьдесят шесть. Любила, сгорала, прощала, жалела, мне давала добрые советы, которым я когда-то научусь следовать.

Ладно. Я подошла к двери и открыла ее, даже не глядя в «глазок». А что глядеть? Я и так все знаю – и про себя, и про них. Что загадывать, когда все равно все будет иначе, чем мы думаем.

За дверью никого не было. Наверно, ошиблись. Я ведь тоже ошиблась, и не раз. Или нет? Или эти ошибки – и есть моя жизнь? И чтобы сказать «да» кому-то, нужно сначала мучительно, долго, безысходно ждать и не дождаться другого?

– Заходи, не прячься, – сказала я. – От себя не спрячешься.

Не спрячешься – ни в снах, ни в чужой любви, никак. Будет болеть, болеть, изживать себя, а потом однажды пройдет. Встанешь – и жизнь как будто началась сначала. За стеной смеются дети, прыгает по балкону воробей, брызжет звенящими лучами горячее солнце, соседка отчаянно поет о большой и уносящей вдаль реке, с быстрым течением, с бурным течением, которому невозможно противиться. Не утонула – значит, осталась жить. А я не утонула. Я просто научилась плавать. И, пожалуй, я бы не отказалась ни от одного дня своей жизни, ни от одной своей ошибки.

А как бы иначе я сегодня улыбалась, отлично понимая, – иногда очень трудно различить, где кончается ошибка и начинается судьба. Как бы я улыбалась, глядя в розовеющее небо с рваными, разноцветными облаками, чувствуя ледяное дыхание ранней московской весны, зная, как все переменчиво, ненадежно, как все повторяется, но совершенно по-другому, как иногда нужно уметь забыть, а иногда нужно просто ждать, любя, прощая, забывая себя вчерашнюю и не узнавая сегодняшнюю.

– Как свежо у тебя, Катя…

– Сквозняк. Дверь захлопни и не топчись уже, заходи.

Однажды, когда-нибудь, и это тоже пройдет. И забудется, и станет травой, песком, просто ветром. Но пока это есть. Пока я живу, смеюсь, надеюсь. Пока резко хлопает от сквозняка дверь, сильно стучит от неожиданных слов сердце, пока горячо светит огромное, невыносимо яркое солнце, заливающее мою комнату с утра, и топит, топит снег, заваливший за ночь мой балкон.

Зима 1999 г., зима-весна 2015 г.

Content

Наталия Терентьева
Нарисуй мне в небе солнце