Елена Сазанович

Тенета для безголосых птиц

роман

* * *

«В конце концов, десять лет – это так мало», – подумал я, старательно застегивая свою лучшую рубашку, гладко выглаженную и еще пахнущую «морозной» свежестью, хотя уже и повидавшую виды.

– Ты что-то сказал? – ласково промурлыкала Ольга, внимательно наблюдая за мной.

Вот черт! В который раз я думаю вслух.

– Я говорю, десять лет – это так мало! – подчеркнуто громко и не менее бодро повторил я.

– Смотря для кого, – вздохнула моя жена, машинально проведя пальцами по своим впалым щекам.

– Для дерева и для писателя. Потому что и в том, и в другом – заключена сама истории. А в ее контексте – десять лет это вообще ничто, – важно изрек я, хотя не был ни деревом, ни писателем. А в контексте истории являлся лишь пустым местом.

– Для женщины это еще какой срок, – вздохнула Ольга, словно старуха.

Я внимательно посмотрел в зеркало на свою жену. Она стояла, облокотившись о дверной косяк, плавная и мягкая. Среднего роста, средней внешности, среднего ума и средних поступков. И я подумал, что она, по сути, еще совсем молода. Но этот отрадный факт ее словно угнетал. Как будто в старости она находила (и чувствовала) себя гораздо уютней. А, возможно, счастливее. Моя жена легко смирилась с годами, что далеко не каждому под силу. И я в который раз подумал, что женился на ней именно потому, что она была среднего роста, средней внешности и среднего ума. А я вот уже десяти лет настойчиво и обречено подгонял себя под ее уровень. Что мне почти удалось. И что делало меня, как ни странно, тоже счастливым.

Помню, спустя год после окончания литературного института, я встретил своего однокурсника Юрку Раскрутина. Судя по его блестящему виду, на литературном Олимпе моего друга приняли с распростертыми объятиями. Еще более довольный собой, чем когда-то в институте, румяный, круглолицый и воздушный, как заварное пирожное, он недоуменно разглядывал мою жену. Даже умудрился обмолвиться с ней парой каких-то незначительных фраз. А потом потихоньку отвел меня в сторону.

– Ей Богу, не ожидал от тебя, дружище, – как всегда суетливо затараторил он, словно боялся, что его вот-вот перебьют. – Что с тобой, Лешка? И зачем ты женился? Впрочем, все мы когда-нибудь там будем. И все же, почему ты женился на не-е-ей? (Он сознательно выделил это местоимение) Нет, ты извини, брат, я ничего против твоей жены не имею. Она, конечно, ничего. Но ведь ты всегда стремился к ярким женщинам, даже через чур ярким. И они, на зависть некоторым, отвечали тебе взаимностью. И вдруг… Почему? Что с тобой, Лешка?

Слушая его неврастенический монолог, я все больше убеждался, что поступил правильно, женившись именно на Ольге. Из двух зол я выбрал наименьшее. И оно постепенно могло перерасти в тихое, надежное счастье.

– Что у тебя в холодильнике? – внезапно перебил я Раскрутина.

– Когда? – он недоуменно на меня посмотрел.

– Да всегда. Хотя бы сегодня.

– Вообще-то, с холодильником у меня все в порядке. Он всегда полон.

Я махнул рукой. И вызывающе бросил в лицо удачливому писателю.

– Этого мало, поверь. У меня в холодильнике всегда наготове первое, второе и третье. Хотя я получаю гораздо меньше твоего. Но, заметь, всегда под рукой у меня завтрак, обед и ужин. Свежеприготовленные.

– А на полдник что? Компот? А на ночь кефир пьешь? – язвительно заметил он.

– Пью! – гордо парировал я.

– Н-да, – почесал рано лысеющий затылок Юрка. – Я бы на твоем месте пил водку.

И, чтобы не нарваться на грубости, он поспешно ретировался. Хотя грубить ему я не собирался. Потому что водку тоже пил.

За все эти десять лет Юрку я больше не встречал. Да и с заоблачного литолимпа, как ни странно, его имя тоже почему-то не звучало. И лишь вчера я услышал по телефону голос, который поначалу и не узнал. Солидный баритон приглашал меня на встречу выпускников нашего курса. Курса, который когда-то, десять лет назад, признали одним из успешных за все времена и подающим самые большие надежды. А в списке лучших из лучших я значился далеко не последним.

Поначалу я категорически решил проигнорировать приглашение Раскрутина. Хотя бы потому, что сегодня я был уже далеко не лучшим, а больших надежд и подавно не оправдал. Эти десять лет я писал один и тот же роман. И если поначалу он был задуман как легкое повествование о ловеласе, родившемся в рубашке и с золотой ложкой во рту, то вскоре быстрыми темпами стал превращаться в тяжелое произведение о неудачнике. Пока вообще не остановился. А я, наблюдая за плавными жестами своей жены, слушая ее размеренный, успокоительный голос, прикасаясь к ее мягкому, податливому телу, вновь и вновь убеждал себя, что счастлив и без этого. Просто счастлив…

И все же, слегка поразмыслив, я решился пойти на эту встречу. Прекрасно зная, что идти не стоит. Поскольку я давно не любил перемен, способных разрушить любое, даже среднестатистическое счастье.

Встретиться мы договорились в небольшом старом кафе с ироничным названием “Лебединая песня”. Находилось оно далековато от города, на развилке двух шоссейных дорог, прямо у соснового леса. И служило скорее этакой уютной забегаловкой для утомленных автомобилистов. Несмотря на то, что добираться до кафэшки нужно было на электричке, мы, еще студентами, с удовольствием выезжали туда на выходные. Это были наши традиционные вылазки на природу. Нам нравилось это удачное сочетание практически всех благ цивилизации и разноцветной, шумнолистной природы.

Именно эти ностальгические мотивы и повлияли на мое окончательное решение. Я уже почти физически вновь ощущал давно забытый запах смолы, уже видел эти мясистые лапки елей, тихо стучащих в окно, уже любовался холодным светом луны. В конце концов я решил поехать на встречу выпускников. Хотя меньше всего мне хотелось говорить о прошедших годах.

– Ты вернешься? – перебила мои мысли Оля. И в ее глазах я прочел неподдельный испуг.

– Не понял, – я намертво вцепился в дверную ручку, словно боялся, что вот-вот передумаю.

– Извини, – она встряхнула светлой кудрявой головкой. – Я хотела сказать – ты вернешься сегодня?

– Ну конечно, милая, – я звонко поцеловал ее в щечку и даже приобнял одной рукой. Вторая по-прежнему была намертво приклеена к дверной ручке. – Куда я денусь? Я всегда возвращаюсь.

– Я тебя очень люблю, Алеша.

– Я знаю, милая. Я тебя тоже. Конечно.

Я торопливо бросился вниз по лестнице и почти всю дорогу до вокзала бежал. И уже в электричке, запыхавшийся и усталый, словил себя на предательской мысли, что именно сегодня, впервые за эти десять лет, пытаюсь убежать от своего придуманного усредненного счастья. И тем самым совершаю ошибку. Хотя ошибок я не совершал очень и очень давно.

По пыльной дороге я шел от станции, жадно вдыхая запахи уходящего лета и пристально вглядываясь в низкие, размякшие от дождя, облака. Здесь ничего не изменилось за эти годы. Пожалуй, единственное, что на земле неизменно – это природа. Единственное, что остается верным себе до конца. И я благодарно пожимал лапы благородных елей.

Около кафе уже столпились солидные, респектабельные автомобили. Оказалось, что я один добирался сюда пешком. И поэтому опоздал.

Дверь, на которой висело строгое объявление «Спецобслуживание», была заперта. Поэтому, как и условились, я позвонил пять раз. Когда дверь распахнулась, я вошел в просторный затемненный холл, где меня уже встречал официант.

– Проходите сэр, рады вас приветствовать, – ярко вспыхнул свет, и я громко присвистнул от удивления.

– Вадька!

Передо мной стоял мой сокурсник по институту Вадим Руденко. Замечательный парень, хороший прозаик, заядлый выпивоха и картежник.

– Вадька, ну ты даешь! Ну ни на грамм не изменился!

Я не лукавил. Вадима время не просто пощадило, оно сделало его даже более привлекательным. Он остался таким же молодым, словно эти десять лет прошли мимо него, не задев ни усталостью, ни страстями, ни стрессами. И это казалось более, чем странным, поскольку Вадька всегда водил большую дружбу с зеленым змием.

– Да ладно тебе! – он махнул рукой. – Я не девушка, чтобы передо мной расточать комплименты.

– А почему меня не предупредили, что здесь намечается не просто дружеская посиделка, а целый маскарад? – я кивнул на костюм официанта, в который был облачен мой приятель.

– Ну, если только жизнь назвать маскарадом, – Вадим галантно поклонился и распахнул передо мной тяжелые бархатные занавески. – Прошу, молодой человек. Хозяин сего заведения Вадим Руденко лично приглашает вас!

Я не успел в очередной раз удивиться, как он силой втолкнул меня через порог в небольшой зал, где за угловым столиком у окна с шумом приветствовали нас мои дорогие сокурсники.

– Ба! Сам Леха пожаловал!

– Монахов! Ты еще жив! Хотя, судя по твоей роже…

– Какого черта опаздываешь!

Я сразу узнал всех, хотя они-то как раз сильно изменились. Впрочем, при желании узнать можно кого угодно, несмотря на время. Которое всего лишь уточняет, усугубляет, углубляет и корректирует нас.

– Монахов, тебе штрафная и не одна, – Юрка Раскрутин проворно налил полную рюмку и протянул мне. Его, от природы круглолицего, румяного, очень живого и веселого, жестокое время превратило в суетливого, одутловатого, вечно хихикающего по поводу и без, толстяка.

– Садись, Лешка, и не торопись напиваться. Успей рассказать о себе и о своих успехах, которые ты, ей-Богу, заслужил.

Это уже Женька Дроздов. Спокойные светлые глаза, уверенные жесты, волевой подбородок, неправильные черты лица. И правильное мировоззрение. Время довершило его облик благородными морщинами, глубоким шрамом на лбу и поучающим, моралистическим тоном, не терпящим возражений.

– Леша, позволь мне узнать, ты все такой же интраверт или твои жизненные познания перешагнули через сугубый индивидуализм ощущений?

Это Лада Мальевская. Коротко стриженая, некрасивая, мускулистая, с неизменной сигаретой во рту и умными фразами про запас. Стреляющая острыми глазками во всех парней подряд, правда, из глубокого окопа, чтобы никто не заметил. Впрочем, ни один выстрел не достигал своей цели, во всяком случае, на моей памяти. Ее стрижка стала еще более короткой, щеки – более впалыми, а очки – совсем маленькими. Она еще больше походила на мужчину и оказалась еще более помешанной на различных заумностях и феминизме.

Время не прикоснулось лишь к Вадику Руденко. Разве что заставило изменить профессию. Причем кардинально. Чем, возможно, и продлило его вечную молодость. Поскольку, на мой взгляд, этот остановившийся взрослеть юноша сейчас ни о чем не жалел. Судя по его открытой улыбке, легким жестам, смеющимся глазам, ему единственному из нас повезло. Он не просто не стал писателем. Он наотрез и по доброй воле отказался им становиться.

Вообще, судя по внешнему виду моих сокурсников, прошедшие после института годы не просто существенно скорректировали их облик и мировоззрение, но с успехом пополнили их кошельки. Передо мной предстали весьма солидные и очень благополучные люди.

Я уселся за столик и обвел взглядом уютный зальчик, в воздухе которого сегодня зависла какая-то неловкость.

– И все-таки нас не так уж много и осталось.

Хохотнул Юрка Раскрутин и вальяжно развалился на стуле, выпятив округлый живот.

– И не так уж мало… Больше половины. Не достает лишь четверых, – заметил Вадим.

– Что же вы их не достали? – поинтересовался я.

– А попробуй достань, – махнул медвежьей лапой Раскрутин и на его толстом мизинце блеснула золотая “печатка”. – Попробуй, достань Анохина из толстенных стен монастыря. Он теперь служит другому искусству – искусству никому не служить, кроме Бога.

Я от неожиданности приподнялся на месте.

– Или Завадскую достань из Канады, куда на розовом коне или лимузине, точно не помню, увез ее некий заморский принц.

– Или нищий? – с явной издевкой добавила Лада.

Я опять присвистнул от удивления.

– Или достань Медузаускаса, – вздохнул Женька Дроздов, глядя почему-то на потолок.

И все неожиданно поднялись. И взяли в руки рюмки. Я, еще ничего не понимая, последовал их примеру.

– Первый тост пусть будет за того, кого с нами нет. И главное – никогда уже не будет.

– Вы о Медузе? – я был ошарашен.

– И где же ты жил все эти десять лет? – укоризненно бросил мне в лицо Женька.

– Дома, Женя, дома. И все же, что с ним случилось?

– Ничего нового, – Женька сжал рюмку. – Ничего, что не вписывалось бы в стандарт сегодняшнего дня. Наркотики и сомнительные связи.

– Да ладно тебе, Дрозд, – перебил его Раскрутин. – Не нам судить мертвых.

– Боюсь, что судить придется и мертвых, и живых. И все же… Не в обиду ему…

Мы молча выпили и тут же принялись за закуску, которая была просто шикарной. Пожалуй, Вадька сочинял кулинарные произведения гораздо лучше прозаических, отчего-то подумал я. Главное – с вдохновением.

– В нашем уравнении осталось еще одно неизвестное. Так называемый мистер Икс. О, нет, прошу прощения – мисс Игрек. – Лада игриво уставилась на меня, держа в руках нанизанный на вилку боровик в лимоно-сметано-ананасовом соусе.

Я равнодушно пожал плечами.

– Кушай, Лада, кушай. Грибы быстро портятся.

– Ах, да! – Юрка стукнул себя кулаком по лбу. – Ну, конечно! Как можно! Про девятого мы забыли! Как ты говоришь, Лада, игрека что ли? – Юрка проворно перехватил гриб с ее вилки и мгновенно проглотил.

И тут дверь с шумом распахнулась и наша компания пополнилась еще одним участником. Она влетела в буквальном смысле слова. Такая легкая, почти невесомая и… такая чужая. За ней еле-еле поспевал Вадька, страшно довольный очередным сюрпризом. В шоу бизнесе он, пожалуй, преуспел бы тоже.

– Эх вы, мальчики-девочки, друзья-коллеги, меня не дождались! Как вам не стыдно! – зазвенел в тишине ее голосок.

И она по очереди стала нас целовать. Я был последним в этой очереди. Так и не осмелившись взглянуть на нее. Лишь почувствовал на щеке ее поцелуй. Холодный и незнакомый. Поцелуй вежливости. Такой же как и для всех собравшихся сегодня за одним столом. И, похоже, зря, потому что чужие люди за одним столом собираются лишь случайно.

Ее голос все звенел и звенел. И я ничего не понимал из того, что она говорила. А лишь проклинал себя за то, что явился на эту встречу. Мне тут же страшно захотелось сбежать от всех. В свой дом, к своей жене, к помятым страницам своего романа. Который я так никогда и не допишу.

А ее голос разносился по кафе, эхом проникая во все его уголки. Словно она одна была здесь. Словно только ее голос имел право на существование во всей вселенной… Хотя, возможно, я и ошибался. Возможно, говорили и другие, но я их не слышал. Я слышал только ее голос. И от этого кружилась голова, сердце проваливалось куда-то вниз, а тело слабело…

– Ну, а ты, Леша – Лешенька! Ты-то как жил все эти годики-годочки?

Я встрепенулся, как раненый зверь, и впервые посмотрел ей в лицо. И почему-то сразу же успокоился. Голова стало ясной, а сердце вернулось на место. Я оживал. Всегда страшит неопределенность. И правда, какой бы она ни была, быстро приводит в чувство.

А правда нынче была точь в точь такой же, как и десять лет назад. Оказалось, что время заморозило не одного счастливчика Руденко. Варьку, Вареньку, Варежку (как я ее когда-то называл) также не коснулись ни годики, ни годочки.

Веселые глазки-щелочки, остренький носик, жгучие черные волосы, собранные в нарочито неаккуратный хвост… Она была такой же красавицей. Как и десятилетие назад. Неправдоподобное сочетание иссине-голубых глаз и темных-претемных волос делало ее лицо совершенным и неповторимым. Она не изменилась за эти годы. И по-прежнему властвовала над всеми своей красотой. Которая всегда авторитетна, даже когда не права.

И все же Варя стала совсем чужой. И я чисто физически ощущал это. Наверное, для нее я тоже был чужим. Что я понял довольно скоро.

– Как жил? – я хмуро вглядывался в ее голубые глаза. Как море, на отвесном берегу которого я изо всех сил старался удержаться. – Как жил? Разве по мне не видно?

– Видно, видно, – она рассмеялась. – Но нормально – это так мало.

– Это много, Варя. Очень много. Боюсь, тебе это трудно понять. Ты всегда находилась за пределами нормы.

– Смотря что понимать под нормой, – Вадик разлил по рюмкам коньяк. – Кстати, о норме. На сколько вы рассчитываете?

– Я лично собираюсь напиться! – радостно провозгласил Раскрутин, звонко похлопывая себя по животу. – В меня много влезет.

Все одобрительно загудели. А Варя умоляюще протянула ручки к Вадику.

– Вадичка, солнышко, я пью только вино. Надеюсь, ты не откажешь в такой маленькой прихоти бывшей однокашке?

– С каких это пор? – Лада глубоко затянулась сигаретой, с раздражением вглядываясь в ее красивое и свежее личико.

Лада откровенно не любила женщин. Впрочем, сейчас мне трудно было в этом ее упрекнуть. А Варя попросту проигнорировала вопрос, устраиваясь за столом.

– Замечательно! – Вадька поцеловал кончики пальцев. – У меня имеется прекрасный коллекционный запас. Выбор такой, что глаза разбегаются! Если хотите знать, невежи, все эти десять лет я собирал вина, и мой подвал превратился в своеобразный музей. Под закрытым небом. Музей, хранящий в себе пыль веков самых разных стран. И как, скажите, еще, если не по вкусу вина, определить их красоту и своеобразие, прикоснуться к их истории, быту, традициям, узнать о любви и ненависти их граждан?!

– Ты, вижу, времени зря не терял, – попытался съязвить Дроздов.

– Напрасно иронизируешь, друг мой! – Вадька со всей силы хлопнул товарища по плечу. – Поверь, гораздо благороднее коллекционировать вина, чем слова. Во всяком случае – надежнее и безопаснее. Я хотя бы могу быть уверен на все сто, что люди от моей коллекции получают истинное удовольствие. Чего нельзя сказать о всех вас.

– Ну, это как посмотреть, – хохотнул Юрка. – От наших романов, во всяком, случае не наступает похмелья.

– Эх ты, самовлюбленный невежа! Сразу видно, что ты не знаешь настоящего букета настоящего вина! И посему, учитывая вашу исключительную необразованность, приглашаю вас на познавательную и просветительную экскурсию. Заметьте, в свой музей я приглашаю далеко не всех. Но вы – мое прошлое. Пусть не всегда доброе и не всегда достойное. Но от прошлого, как и от семьи, не отказываются. Во всяком случае уйти от него навсегда невозможно. За мной, приверженцы миражей и иносказаний! Может быть, увидев коллекцию и оценив ее, вы осознаете, что ваш труд – эфимерен!

Вообще-то мне гораздо более эфимерной показалась подобная вылазка из-за реального, уставленного яствами стола. Но обижать хлебосольного хозяина не хотелось. Хотя он и не прочел ни одного из наших написанных и пока не написанных романов, это не означало, что мы должны были проигнорировать его музей и не откупорить парочку-другую из его коллекционных запасов. Учитывая, к тому же, что вино являлось далеко не последним действующим лицом нашего творческого процесса. И делом чести было воздать ему должное.

Влад долго и упорно возился с огромной связкой ключей перед мощной стальной дверью. Наверное, он по совместительству с хозяйским положением в кафе совмещал все должности, в том числе и охранника, и метрдотеля, и официанта… Наконец, когда нужный ключ был найден, стальной сим-сим распахнулся пред нами. Повеяло холодом и сыростью.

Медленно, по очереди, мы стали спускаться вниз, по витой узкой лестнице. И мне на миг показалось, что это путь в преисподню. Но, вспомнив, что в ней покоится целая коллекция марочных вин, все стало не таким страшным и безнадежным.

«Преисподня» и впрямь оказалась не пугающей. Напротив, перед нами предстала хорошо обставленная комната, к стенам которой плотно примыкали стеллажи с экспонатами знаменитой коллекции Вадика Руденко. Два мягких кресла и круглый стол из березы намекали на то, что ее обладатель не раз проводил здесь долгие вечера. И не один.

– Ну и как? Где ваши восторженные восклицания?! – самодовольно ухмыльнулся Вадик. Он и впрямь гордился своим музеем. – Вот вам, пожалуйста, бургундские вина.

И он указал на разноцветную коллекцию бутылок, которые прямо через толстое цветное стекло источали очаровывающий аромат.

– Сhevalier Montrachet – аромат меда, – он начал знакомить нас с шедеврами. – Чувствуете, словно вы на медовой пасеке? Жаркое лето, а вокруг кружат пчелы… А это Corton. У этого вина сильный характер, настойчивый. Его не так просто побороть… А вот, пожалуйста, Сivry, которое поставляли ко двору самого Генриха Четвертого. Король, как это не удивительно, предпочитал недорогие вина.

Вадька все более воодушевлялся. Я редко слышал, как он молчал, но и не помнил, чтобы он говорил так зажигательно.

– Знаете, вина Бургундии не похожи друг на друга, как и люди. У каждого свой темперамент, свой характер, своя сила воли и… своя цена. Да и сами виноградники похожи на людей. Живут около 80 лет. Но уже в пятнадцать достигают зрелости и дают плоды до пятидесяти. До этого с ними, как с детьми, приходится нянчиться. Воспитывать, лечить болезни (а лучше не доводить до них дело), да и спасать от дурных наклонностей.

– Ну, Вадим! – развел толстые руки Юрка Раскрутин. – И впрямь, начальник, тебе бы романы писать… А ты в этом паршивом погребе застрял.

Вадька на мгновение задумался, стоит ли обижаться на сравнение винного музея с погребом, да еще удостоенном эпитета «паршивый». И решил, что не стоит.

– Это и есть мой роман, который я собираюсь писать всю жизнь, – Вадик обвел теплым взглядом свою коллекцию.

– М-да, – я почесал затылок. – Вот как бывает, когда бросаешь пить. Тут же начинаешь коллекционировать неоткрытые бутылки. Я так понимаю, когда бросаешь любить, то надо заниматься коллекционированием женщин?

Вадик громко расхохотался.

– Ну, до этого мне еще далеко. Кстати, я не только вина коллекционирую. А все напитки, так или иначе связанные с историей. Это ли не роман?.. Насколько я понял, наша славная Варя-Варежка ныне предпочитает слабые напитки? Похвально. Напитки слабого пола, к каковому она и принадлежит. Кстати, Моцарт был далеко не слабого пола, но тем не менее предпочитал пиво. Вот, пожалуйста.

Вадик с особой нежностью, открыл буфетик из красного дерева и продемонстрировал нам пивную батарею из сортов “Штигль”.

– Знаете, невежи, ваш коллега по искусству, некто Моцарт, этот безалаберный, бесшабашный и чуть-чуть сумасшедший гений, сидя в зальцбургском пивняке, брал в руку огромную запотевшую кружку этого пива, сладострастно сдувал с нее мыльную пену и задорно орал на весь бар: “Прост!” И пил за здоровье молодой жены… Сегодня тысячи австрийцев бесстыже следуют его примеру, чокаясь под сумасшедшую музыку Моцарта. И такой же шанс я даю и вам. Правда, вначале хочу уточнить: есть ли у вас молодые жены?

В ответ мы тактично промолчали. Впрочем, и запотевших кружек здесь не было в наличии. Вадик нас понял и, нарушив установившуюся паузу, тут же потянул за собой, к другому стенду.

– А это вам более близкое Бордо YAUT – BRION. Франция, девушки… Легкая страна, может быть, не очень умная, но никогда от этого не страдающая. И несмотря на это, вино довольно прямолинейное. Ему уже – двадцать. Еще молодой, даже юный возраст. Но одновременно в нем и опыт, и зрелость – само совершенство! Но это, видимо, не про вас. Поскольку вы еще занимаетесь таким детством, как сочинительство. Не проще ли в таком случае напиться обычной водкой?

Вадик откровенно издевался над нами. Хотя, пожалуй, и над собой. И я вдруг подумал, что этой бравадой о винах, он скрывал какую-то необъяснимую боль. Или – тоску. Словно по воле судьбы (или по собственной прихоти) он оказался по другую от нас сторону жизненной границы.

Мне вдруг захотелось поддержать его: «Ты тысячу раз прав, Вадим. Ты перешел на правильную сторону, где гораздо интереснее и менее мучительно. И, возможно, гораздо честнее…» Но так ничего и не сказал. Впрочем, Вадим в моих утешениях и не нуждался. Возбужденный, раскрасневшийся, этот вечный мальчишка вдруг чуть ли не подпрыгнул на месте и вскрикнул:

– Закуска! О Боже! Вот это оплошность! Мои нежные цыплята, я не дам вам сгореть синим пламенем! Милые мои други, выбирайте по вкусу и желанию, ничего не стесняясь и не жалея. Лучшее вино – выпитое вино. Это мой девиз, поскольку я уже давно не пью. Потому с удовольствием угощаю. О нет, нет, не стоит благодарности. Я не настолько уж и благороден. Есть бутылки, которые я ни в жизнь не откупорю. Например, те, что любили еще Кутузов и Наполеон… Зато, представьте, как повлияло это вино на нашу победу… Но об этом потом, так сказать – под закусочку.

И Вадька, сорвавшись с места, с легкостью одолел ветлявую лестницу и оставил нас наедине с его драгоценной коллекцией. В том, что она была весьма дорога, мы уже не сомневались.

Едва за ним захлопнулась дверь, компания дружно переглянулась. И все облегченно вздохнули. Пожалуй, Вадька перегрузил нас пламенной информацией.

– Ну, если это преисподня, – оживился Юрка, – я навсегда согласен стать покойничком.

– Покойник, мой дорогой, – трезво заметил Дроздов, – это всегда – навсегда.

– Учитывая, что могила-то братская, остаться здесь навсегда не так уж и печально, – Лада Мальевская оглядела всех, сверкая круглыми эстетскими очками.

– Особенно, если в братской могиле рядом с тобой очень даже симпатичные парни, – засмеялась Варя.

– И тем более, когда рядом с этими симпатичными парнями не менее симпатичные и более доступные… – сделав паузу, я благоговейно выдохнул под общий смех, – бутылки вина…

Я вертел в своих руках бутылку пива Моцарта, которым тот баловался не раз. Или с ним баловалась история, полная множества подобных небылиц. Мои товарищи тоже разошлись по погребу, в тишине рассматривая коллекцию. Каждый остался доволен своими репликами и словесными изысками. Вечер начинался традиционно, как и раньше… Хотя нам и впрямь стало казаться, что эти изящные произведения винодельческого искусства гораздо привлекательнее (и притягательнее) всех написанных и ненаписанных строчек. И мы потирали руки от предстоящего удовольствия, предвкушая хмельной роман с участием многочисленных персонажей из разных стран.

– Ну что ж, – Юрка поднял прохладную бутылочку «моцартовского» пива. – Выпьем за удовольствие жизни, если хотите – за довольную жизнь, если желаете – за жизненные довольства!

Мы чокнулись «Моцартом» и кто-то даже пожалел, что здесь не звучит его музыка.

– Ну, что ощущаете? – принял на себя роль хозяина Раскрутин, довольно утирая губы рукавом дорогого пиджака.

– Довольство, – съязвила Лада. Ее глазки заблестели и тут же забегали по всем сразу.

– Ну, и в чем же оно? – не понял ее иронии Женька.

– Думаю, только в том, что мы достигли всего, чего хотели в этой нелегкой, хотя, может, и не настолько тягостной, жизни, – мрачно, почему-то злясь на самого себя, ответил я вместо нее. – Черт, как быстро заканчивается Моцарт. Недаром он так рано умер.

– И чего же достиг ты, дружище? – Юрка внимательно изучал меня, успев осушить уже вторую бутылочку.

Я равнодушно пожал плечами.

– Самого главного – гармонии.

– Вообще-то гармонии достигают лишь в случае смерти, – тихо сказала Варя, так же внимательно глядя на меня.

– Варежка, – Юрка театрально бросился к ней и заключил в свои медвежьи объятия. – Значит ты все же не добьешь нас своим новым имиджем крутой великосветской дамы? Значит, ты все же – вне гармонии!

– Впрочем, как всегда, – Лада зло дыхнула сигаретным дымом на Варю.

– Варька, ну, неужели ты недовольна этой прекрасной и дурацкой жизнью? – не унимался Раскрутин.

Варя наконец-то вырвалась из его объятий, рассмеялась и, отставив пустую бутылку, забросила руки за голову. И встряхнула свои черные волосы. И закатила свои голубые-преголубые глаза. Что когда-то принадлежало лишь мне одному.

– Я более, чем довольна. И мой истинный единомышленник на сегодняшний день – Вадька Руденко. Он бросил пить, бросил писать и начал жить. Я не окончательно бросила пить, не окончательно бросила писать. Но это вторично. Главное – я выбрала жизнь. Которой вполне довольна.

– Сколько чувств! По-моему, ты, Варвара, слегка перебрала, – хмуро заметил Дроздов. – Звучит как-то неубедительно. Особенно о главном.

– А что главное для тебя, праведник Дроздов? – Лада бросила перчатку Женьке. И он ее успешно словил.

– А то, что удовлетворение жизнью – полная чепуха. Сплошь неверное слова. Предательские. Или, если хотите, трусливые… Это, попросту, бегство. Я же никуда не бегу. Я принимаю все. И все удары отбиваю. А, если не могу, то снова и снова накапливаю силы. В этом мое… – Женька запнулся, с трудом подбирая нужное слово. – В этом мое… Ну, если не счастье, то хотя бы… Согласие, что ли.

Определение было явно неудачным. И Юрка, уже слегка хмельной и вполне довольный Моцартом и жизнью, не преминул подколоть товарища.

– Сложно и не очень понятно, – тут же заметил он. – Вот для меня все ясно. Жизнь я обожаю. Для меня это всего лишь миг. А какой-то маленький миг легко осчастливить. Вот и получается такое длинное счастье, составленное из счастливых лоскутков-мгновений. Сегодня, например, это – сумасбродный Моцарт из далекого прошлого, вы – из недалекого и я – всегда сегодняшний. И больше мне ничего не надо. Впрочем, плюс любимая работа, любимая жена и любимый комфорт!

Лада громко фыркнула, забросила ногу за ногу и поправила очки на переносице.

– Комфорт! Какое обывательское слово, – безапелляционно заявила она. – Жизнь не подчиняется комфорту. Это комфорт подчиняется ей. Безусловно, каждому своя упряжка. Я же – вне жизни и вне комфорта, а далее – караван подобных определений – вне иллюзий, вне страха, вне заблуждений, вне привязанностей, и вне – вне – вне… В общем, говоря проще, вне суеты. И в этом мое счастье. Я могу прикасаться ко многом вещам, но они меня так и не будут касаться.

Мы промолчали. Похоже, Ладу никто особо так и не понял. Впрочем, здесь, похоже, никто не понимал друг друга. Лишь я подумал, глядя на постаревшие, уставшие, потрепанные и озабоченные лица своих бывших однокурсников, изображающие счастье, что счастлив никто из них не был.

Пауза продолжалась, потихоньку нагнетая атмосферу встречи. В такие моменты впору вешаться. Но делать это в одиночку я не собирался. В конце концов, у каждого есть оправдание и каждый хотел быть счастливым. И каждый вряд ли им стал.

И все же, несмотря ни на что, вино, смешанное к тому же с пивом, согревало нам души. И мы, прихватив с собой по паре бутылок, уже стали собираться наверх, к свету. Казалось, что там нас оставят дурацкие мысли и тягостные размышления о жизни. Нам захотелось свежего воздуха. И мы потянулись к витой лестнице…

Откуда раздался этот оглушительный грохот, никто так и не понял. Похоже, что прямо с неба. Погас свет, стены задрожали и посыпалась штукатурка. Меня отшвырнуло в сторону, и, падая, я автоматически закрыл руками лицо… Не знаю, сколько продолжался этот кошмар, казалось – целую вечность. Когда я осторожно открыл глаза, то ничего кроме темноты не увидел. Лишь услышал оглушительную тишину, которая была пострашнее любого грохота. Кто-то впился мне ногтями в руку. Я повернул голову и увидел сверкающие глаза Вари. Ее глаза я узнаю в любой темноте. И ее горячее дыхание. Она дрожала и жадно ловила ртом воздух.

– Что это, Боже, Лешка, что это?.. Я ничего… Ничего не понимаю… Что это, Лешка?..

Я не знал, что ответить, потому что сам абсолютно ничего не понимал. Землетрясение? Война? Террористический акт? Крушение мира?.. Единственным, что я начинал осознавать, было то, что мы отрезаны от этого самого мира. И находимся под его обломками.

Потихоньку я привыкал к темноте и уже различал фигуру Дроздова. Он стоял посреди завалов, пыльный и взъерошенный, тупо уставившись на заваленную лестницу.

– М-да, – первым подал голос Раскрутин. И его междометие неестественно зазвенело во взорванной тишине. – Вроде бы цел… Хотя все тело ужасно болит.

– Боже, что это? Что! Что! – как заученный текст твердила сквозь рыдания Варя, по-прежнему не отпуская моей руки.

– Прекрати истерику! – откуда-то издалека раздался визг Лады. – Нам еще паники не хватало!

Ну, если с Ладой все в норме – значит еще поборемся. Она на коленях, шатаясь, приблизилась к нам, тщательно ощупывая пол.

– Я вот очки разбила, ни черта не вижу, и то не рыдаю! – пробормотала она. И попросила. – Кто-нибудь поможет мне найти очки.

Юрка неожиданно, почти истерично, расхохотался.

– Очки! Боже, какая прелесть! Очки! И главное – как бы они сейчас пригодились! И вот ведь – какая трагедия!

– Ладно вам, – грубо прервал его Дроздов. – Нашли время пикироваться. Лучше давайте трезво проанализируем ситуацию: что бы это могло быть?

– Что бы ни было, мы во всяком случае живы, – заметил я, даже в такой ситуации гордясь своей мудростью.

– Или все-таки нет? – попытался шутить Юрка. Значит, и он приходил в себя. – Или сейчас за нами явятся ангелы в белых одеяниях?

– Что ты такого хорошего сделал, чтобы за тобой тут же прилетели ангелы? – похлопал его по плечу Женька. – Скорее уж – черти.

– В таком случае, предложим им «Моцарта». Черти тоже любят выпить, – поддержал я его.

Обстановка потихоньку разряжалась. И, оправившись от первого шока, мы по-настоящему обрадовались за свои чудом уцелевшие жизни. Мысли стали приходить в порядок. Во всяком случае, уже можно было более или менее трезво оценить обстановку. Мы не могли знать в точности, что произошло наверху. Одно было ясно – от ресторанчика вряд ли что-либо осталось. А наша компания оказалась замурованной глубоко под землей. Но это еще не было братской могилой. И важным (жизненно важным) вопросом повестки нашей встречи становился один – как отсюда выбраться?

Сильно угнетало полное отсутствие света. К кромешной темноте трудно сразу же привыкнуть. Поэтому по началу мы стали внимательно оглядывать «окрестности». Наше бомбоубежище выдержало неведомый взрыв, оставшись прочным и непоколебимым. Мы обнаружили, что даже уцелела большая часть коллекции Вадима. Хотя от многих бутылок на полу остались одни осколки и лужицы некогда дорогих ароматов. Бедный Вадька! Драгоценная частица его жизни в миг оказалась разбитой… Стоп, внезапно подумал я. А сама… Сама Вадькина жизнь?..

– А Вадик? – вдруг озвучила мои мысли Варя.

Эта тайная, почти телепатическая связь существовала между мной и Варей с давних пор. Не успевал я подумать о чем-либо, как она тут же говорила об этом. Несмотря на количество окружающих нас людей.

– Вадька, Вадик, – плакала Варя. – Как мы сразу о нем не подумали! Что, что с Ваденькой, ребята?!

– Что с Ваденькой! – грубо передразнила ее Лада. – Какие телячьи нежности. Сама знаешь, что ничего хорошего. Не прикидывайся дурочкой.

– Даже если ничего хорошего, – я не на шутку разозлился на Ладу, – это не означает, что мы не должны переживать за него. И потом… Знаешь, Варя, вполне возможно, что и – ничего плохого. Он не раз выбегал на улицу, помнишь, все ждал машину с заказом. Вполне возможно, что в момент взрыва его не было в ресторане… Сама знаешь – Вадька родился в рубашке, если вообще – не в пиджаке.

При упоминании о пиджаке Лада тут же ощупала свой. И облегченно вздохнула. С сигаретами ничего не случилось. В отличии от ее очков. Думаю, если бы ей предложили прокатиться на необитаемый остров и взять с собой всего две вещи из всего возможного, она, не задумываясь, выбрала бы свои очки и сигареты. Правда, сигарет должно было бы очень много.

Лада достала пачку и с наслаждением затянулась едким дымом.

– Сладкая ложь лучше суровой правды – вот девиз нашей Вареньки, всю жизнь играющей в наивную девочку, – ехидно заметила она. – Впрочем, обязательно находится мужчина, готовый ее с радостью опекать и преподносить любую сладкую ложь на кружевной салфеточке.

Мне не хотелось спорить с Ладой. Как и все мы, она сейчас балансирует на грани нервного срыва. Хотя в то же время не прочь и поиграть. Например, в железную леди. Хотя, как правило, в таких ситуациях первым гнется именно железо.

Мы были замурованы в четырех кирпичных, мрачных, давящих темнотой со всех сторон, стенах. Причем на уровне нескольких десятков метров под землей. Если Вадим жив, он знает, где мы. А если… Черт, сейчас реальнее предполагать именно это «если». И Лада здесь права.

Женька барабанил костяшками пальцев по глухой стене.

– Для нас, пожалуй, есть только два выхода. Либо самим его искать. Либо положиться на помощь сверху и просто ждать.

– Меня лично устраивает второй, – опять хохотнул Юрка. – Отпустим бороды. Через месяц, судя по алкогольным запасам, станем законченными алкашами. Что не самый плохой выход в нашем положении. Да и девочки у нас есть. Так что скучать не придется. Даже смерть не покажется такой уж тягостной и мучительной. А, я бы сказал, даже прекрасной! Не каждому так пофартит закончить жизнь! Дорогое вино и замечательные девчонки! И предстанем мы перед Всевышним с чистой совестью, правда слегка пьяненькие…

Лада подскочила к Юрке и со всей силы стукнула его кулаком по башке.

– Нашел девочек!

– Ну, девочки – не девочки, а выбор, как говорится, не большой. В сухом остатке – выдержанное вино и менее выдержанные дамы.

– Ну ты и… – Лада готова была убить Раскрутина на месте. Она единственная так прореагировала на его шуточки, которые почему-то задели ее за живое. Хотя, наверняка, должны были прийтись по вкусу именно ей.

– Все ясно, – как всегда, не собирался шутить Дроздов, повторив свою тавтологическую мысль. – Значит остается один выход – этот выход искать самим.

– Ага, – не унимался веселиться Раскрутин, – как кроты. Будем разгребать лапками завалы, в перерывах лакая вино.

– Ну и что ты предлагаешь, умник, – положительного и серьезного Дроздова уже начинал порядком бесить отрицательный и несерьезный Раскрутин.

Юрка ничего не ответил.

– Предлагаю, – предложил я. – Судя по всему, уже ночь. Мы порядком устали и порядком напуганы. Нервишки уже сильно пошаливают. Так что предлагаю выспаться, а утром принять достойное нас решение. Вполне вероятно, что к утру нас уже откопают. Спасатели работают оперативно – им не впервой.

– Ага! Или закопают еще глубже, – радостно заключил Юрка.

– Пожалуй, что верно, – поддержал меня Дроздов, не обращая внимания на последнюю реплику. – Если до утра не найдут – дела плохи. Значит, на верху просто не в курсе, что мы здесь. К тому же, если Вадька… То спасатели могут и не знать, что здесь есть глубокий подвал.

В конце концов все согласились немного поспать. Не думаю, что это было единственно правильным решением. Скорее, в экстремальной ситуации люди всегда пытаются что-то сделать, даже, если ничего сделать нельзя. Но так я думал раньше, когда подобное происходило с кем-то другим и где-то далеко от меня и моих друзей. Мы же, с точки зрения нормального человека, повели себя более, чем ненормально. Хотя, возможно, просто слишком много смешали коньяка, вина и пива, и, к счастью, еще не осознали все серьезность своего положения.

Я расстелил пиджак на полу у стены, на куске ковровой дорожки, который вначале пришлось расчистить от бутылочных осколков и штукатурки. Мужики тоже последовали моему примеру. А Лада с Варей расположились в двух почти уцелевших креслах.

– Ты, думаю, – обратилась Лада к Варе, с ногами забираясь в кресло и по ходу смахивая кирпичную крошку, – могла бы расположиться и на полу, рядом с джентльменами. Вон их сколько – выбирай любого. Или в темноте боишься ошибиться и не на того нарваться?

Наверное, ее все-таки сильно тряхануло. Из холодной интеллектуалки она в миг превратилась в пошловатую базарную торгашку. А, возможно, в критической ситуации решила ни во что не играть. И просто быть такой, какой и есть на самом деле.

– Перестань, – устало сказала Варя, свернувшись калачиком в кресле. Она всегда умела покориться ситуации, когда это было необходимо.

Мы молчали. Тишина стояла пугающей, сырой, затягивающей холодом и сковывающей тело. Она сдавливала горло так сильно, что трудно было даже дышать. Хотя, наверное, это был страх.

– А давайте рассказывать страшные истории, – Юрка попытался бороться с этой убийственной тишиной. – Я их знаю целую кучу, еще с пионерлагеря.

Он сделал небольшую паузу и, не дождавшись никакой реакции, продолжил.

– Ну, например, такая. Жили-были две девочки, – начал таинственно, нараспев рассказывать Юрка, понизив голос на два тона. – Маленькие такие, хорошенькие девочки. И была у них мама. И однажды мама ушла на ночь и заперла их на замок и сказала: “Девочки, только никому не открывайте…”

– Прекрати! – истерично взвизгнула Лада. – Сейчас же! Прекрати, идиот!

И вдруг зарыдала. Страшно, постоянно икая и взвизгивая. И я услышал спокойный шепот Вари.

– Ну же, все хорошо, Лада, все хорошо. Мы обязательно, обязательно отсюда выберемся… Вот посмотришь. Все образуется… Утром… Утром все будет хорошо. Нужно только дождаться утра.

– Утром! – истерично визжала Лада. – А ты знаешь, ты знаешь, что такое утро? Когда здесь… Все равно… Всегда… Навеки… Лишь ночь!

– Лада, пожалуйста, – голос Вари стал тише и настойчивее.

Я давно знал, что Варежка не только умеет приспосабливаться к ситуации, но и крепко держать эту ситуацию в руках. А слабой она лишь притворялась. Для таких, как я. Чем таких как я всегда и покоряла. Как оказалось – в отличие от Лады, которая «в сильную» лишь играла.

– Лада, ну, перестань же, пожалуйста, – еще настойчивее повторила Варя. – Возьми себя в руки. Мы обязательно дождемся утра.

– Ты-то! Ты чего хочешь дождешься! И обязательно с помощью замечательных парней! Они тебе в этом помогут! Когда и помирать не страшно! Да?! Скажи, да?!.. Ты всегда добивалась, чего хотела! И при этом оставалась милой, славной девочкой. Ничего не понимающей в жизни и любви! А ты… А ты как никто, понимала и жизнь, и любовь. И главное – могла поймать объект для этого. Словить, вцепиться мертвой хваткой и не отпускать. И при этом хлопать невинными глазками…

Ситуация вновь накалялась. Мы, три здоровых мужика, молчали. Не то, чтобы не хотели ее разрядить, а просто слегка испугались. Все, наверное, на свете бояться подобных разборок. Впрочем, возможно, все же это было лучше гнетущей мертвой тишины. Во всяком случае эти разборки создавали хотя бы имитацию жизни. И приближали утро.

– Лада, ну, пожалуйста, Лада, успокойся, – тихо и спокойно твердила Варька.

Ей нравилось, что она такая тихая, спокойная. И главное – сильная. В отличие от железной интеллектуалки. Варя снова побеждала.

– Ненавижу! Тебя ненавижу! И всю жизнь ненавидела! Мне противно смотреть на тебя! Мне противно! Хорошо, что темно, и я тебя не вижу! Мне просто противно! – Лада искала слова и не находила, несмотря на то, что закончила литературный с красным дипломом. – Мне просто противно! Что ты путного совершила в жизни?! Рассказики, новеллки… И хвалили-то их за твои красивые глазки. Ах, Варвара написала! Скажите, какое чудо! А сами пялились на коленки! Ах, Варенька придумала! Замечательно! А сами мечтали прижать тебя в укромном уголке!.. Вот и вся цена твоему таланту.

– Ну, Лада, – монолог сокурсницы явно задел Варю за живое. – Ты прекрасно знаешь, что ради новеллок и рассказиков я не пользовалась ни коленками, ни глазками.

– Ах, скажите, какая невинность! Тебе и не нужно пользоваться! Ты всем, всем оставляла шансик, каждый раз в итоге умывая руки. Зато в воздухе витал аромат духов Вареньки и тайна неразгаданной ее души. И ты всегда – чистенькой – умудрялась сухой выкарабкиваться из любой мутной воды! Зато всегда – готовые публикации в центральных журналах… Недотрога Варя, на которую чуть ли не нужно молиться! Интересно, как долго на тебя молился Монахов!

Поскольку имя мое было упомянуто всуе, я посчитал нужным вставить и свое веское слово.

– А почему бы и не помолиться на хорошенькую и умненькую девушку, учитывая, что молитвами дело не ограничилось, – отомстил я Ладе.

Что с успехом и удалось. Она истерично расхохоталась.

– Ну и где теперь твоя хорошенькая и умненькая пассия? Вернее – с кем?

Я огляделся. Кромешная темнота. И только черные силуэты.

– Теперь, насколько позволяет видеть мой зоркий глаз, она рядом с тобой, Лада. Почти на одном островке. Но я осмелюсь предложить ей другое место под солнцем. Может, мой остров не настолько удобен, но здесь и теплее, и безопаснее.

Варя не раздумывала. Она выпорхнула из комфортабельного кресла и наощупь пробралась к моему пиджаку. И я с удовольствием помог ей разместиться рядышком.

– Уж не ты ли устроил этот взрыв, Монахов, – не унималась Лада.

Но я уже не слушал ее. Мы сидели спиной к спине и я физически ощущал свою Варю. Заново вспоминая ее каждое прикосновение, ее учащенное дыхание, ее выразительные глаза. Моя спина медленно деревенела. Я уже не знал, где я. Мне уже было все равно, где я. И не хотелось думать об этом сыром подвале, ставшем для нас темницей. А только – о Варе. Мои воспоминания о нашем общем прошлом были болезненными до умиротворения. И умиротворенными до боли. Но вспоминала ли об этом же и она, я не знал.

– В конце концов, можно поиграть во что-нибудь, – раздался голос Раскрутина. Я от неожиданности вздрогнул, только теперь начиная опять понимать ситуацию. – Все равно никто не уснет. А до утра еще долго. И хотя солнышко не блеснет в наше окошко, мы хотя бы услышим наших спасителей. Ну так как, убьем время игрой?

– В городки или морской бой? – съязвила Лада.

– В нашем положении самое подходящее – прятки, – пошутил и я.

– Скучные вы люди, – вздохнул Раскрутин. – Вспомните хотя бы, как десять лет назад в этом самом кафе, правда, при более благоприятных обстоятельствах, мы играли «в правду». Ну же, черти, вспомнили?

Мы промолчали, хотя наверняка никто этого не забыл. Я вновь вспомнил картинку из нашего прошлого…

Желтые блики свечей на столе уютного кафе. Вокруг сидим мы с весьма сосредоточенными лицами. За окном кружатся белые хлопья снега в свете полной луны. Юрка Раскрутин, такой же круглолицый и румяный, правда, еще не обрюзгший и совсем молодой, зажигает бенгальский огонек. Он взрывается золотистыми искрами, разбрасывая их во все стороны, словно маленький салют в честь нашей дружбы. Мы передаем его по кругу, и каждый спешит поскорее избавиться от этой эстафетной палочки. Чтобы спихнуть правду на товарища. Свою правду никто открывать не хочет – никакую. Последние искры бенгальского огня осыпаются в ладонях Вари, такой юной, такой нежной и такой моей. И она испуганно вздрагивает. Она тоже не хочет правды.

– Ты со мной останешься навсегда, Варежка? – спешно спрашиваю я, от волнения глотая окончания слов, словно кто-то хочет украсть у меня право на правду. Ради какой-то другой правды.

И испуг в ее синих-синих, бездонных-бездонных глазах. Я отлично помню этот испуг. Откуда он тогда появился?.. Сколько раз на этот простой, как наша любовь, вопрос она легко отвечала – да, да, да! Что же изменилось? Всего лишь маленькое кафе, всего лишь зима, всего лишь полгода до выпускного и всего лишь игра. Что же изменилось?.. И что она тогда ответила? Боже, что же она тогда ответила? Ах да – может быть. Может быть – да? Или может быть – нет?.. Это уже не важно.

– Э, нет, так не пойдет, – Юрка Раскрутин был удивлен не меньше моего. – Отвечай-ка прямо!

Ведь для всех наша с Варей любовь была всегда очень понятной. К тому же игра «в правду» существует только два слова – да или нет. Ну, отвечай же, Варежка!.. И вновь этот испуг. И синие-синие бездонные-бездонные глаза слегка помутнели.

– Не нужно, Юрка, – вдруг резко перебил Раскрутина я сам. – Не нужно, это же не допрос…

Когда началась эта ложь, я не заметил. “Может быть” приравнивалось в данной ситуации только к отрицательному ответу. Но я отчаянно гнал от себя эти мысли. И боялся, что она скажет: “Нет”. Я хотел оставить для себя шанс. Я готов был оказаться обманутым. Потому что в ту зиму я не хотел правды. А до лета было так далеко…

И вот спустя десять лет это же маленькое кафе недалеко от дороги и опять мои однокурсники. Хотя нас уже меньше и мы не такие молодые. И уже совсем иные обстоятельства давят на нас – замкнутое пространство, полуразрушенные стены подвала, запах гари и сырости. И почему-то вновь – похожее желание поиграть «в правду». И какая теперь она, эта правда? И во сколько она нам обойдется?

– Ну что, ребята! – весело балагурил Раскрутин. – В конце концов, правда перед смертью – почти что исповедь.

– Спасибо за надежду, – прохрипела Лада. – Но я лично категорически против исповедей. К тому же среди нас нет батюшки, кто отпустил бы грехи.

– Впрочем, почему бы и нет? – Дроздов неожиданно поддержал Юрку. – Да и за разговорами время бежит гораздо быстрее.

Всегда правильный и самодостаточный Дроздов не боялся правды. А, возможно, даже очень хотел ее узнать. Похоже, у него самого жизнь была безупречна.

– Ну, а как вы, ребятки? – Раскрутин бросил вопрос в темноту. И мы с Варей поняли, что он обращается к нам.

– Нам абсолютно все равно, – уверенно ответила Варя. За нас двоих.

Как когда-то она и решала все за нас двоих. И я почти всегда соглашался с ней. Как, впрочем, и теперь. Учитывая, что мне и впрямь было все равно. Я, как и Раскрутин, давно не боялся правды. Хотя моя жизнь и не была такой уж безупречной.

– Т-с-с-с, – вдруг Юрка прижал палец к губам. – Вы ничего не слышите? Ну же, прислушайтесь.

И впрямь, где-то сверху слышались какие-то слабые звуки. Похоже, нас скоро, совсем скоро спасут. Мы повеселели, почти одновременно вскочили с места и стали наперебой кричать и тарабанить кулаками по стенам. Про игру «в правду» все сразу забыли.

Мы орали до тех пор, пока не осипли. Пока костяшки пальцев не были разбиты в кровь. И дольше всех не унималась Лада. Когда мы, обессилевшие, опустошенные неоправданной надеждой на спасение и смирившиеся с нескорым освобождением, опять разбрелись по подвалу, Лада отчаянно продолжала стучать по стене и всхлипывать.

– Ну же, пожалуйста, помогите, – сил у нее хватало лишь на то, чтобы монотонно, с одинаковыми интервалами, царапать неровную стену.

Дрозд почти силой оттащил ее и усадил в кресло.

– Ну же, Лада, все в порядке. Спасение – всего лишь дело времени. Ведь прошло еще так мало. Надо потерпеть.

Она как-то резко выдохнула воздух и вдруг затихла.

– Это судьба, – вновь вернулся к теме Юрка. – Теперь, мои дорогие, вам не уйти от правды. А она нас здорово отвлечет. И развлечет, если хотите.

Никто уже не сопротивлялся Юркиному почину. В конце концов, он был прав. Нужно было чем-то отвлечься. Мы расселись в самом центре своей темницы тесным кольцом. Бенгальских огней у нас не было, поэтому пришлось довольствоваться спичками. Их было много, и сгорали они быстро. В таких условиях за ночь можно было вдоволь насытиться любой правдой.

– Может быть, для храбрости пропустим по бутылочке? – Раскрутин в предвкушении удовольствия потирал руки.

– А не проще ли просто напиться и выложить все как на духу, – предложил я. – К чему усложнять все какой-то дурацкой игрой?

– Может, оно и проще, – согласился Юрка. Ему мое предложение пришлось по вкусу, но все-таки показалось слишком упрощенным и не соответствующим ситуации. – Все же лучше на трезвую голову. Так честнее. А то ведь правду можно приукрасить так, что никто ее и не узнает. Можно и оправдать. По пьяни это сделать проще простого…

Между тем я поднялся и осторожно пробрался к уцелевшим стеллажам. Мне не верилось, что практичный бизнесмен Вадик Руденко не хранил (на всякий пожарный случай) в своем драгоценном подвале какой-нибудь фонарик. Еще менее верилось, что романтик и повеса (тот же) Вадик Руденко не приберег здесь же какие-нибудь свечи. Для создания особой атмосферы в особые моменты. Вскоре я нашел и то, и другое. Вадька меня не подвел.

Довольный я вернулся на место, ослепляя неожиданным светом своих товарищей. Которые, впрочем, вместо заслуженной благодарности, меня лишь обругали. И больше всех кипятился Дроздов.

– Это непозволительная роскошь для нас – так тратить батарейки! Бог знает, сколько нам еще здесь придется торчать.

Но на одну свечку Дроздов милостиво согласился. Мы укрепили ее в центре подвала, поставив в осколок «Моцарта», и сели вокруг плотным кружком.

Раскрутин достал из кармана коробок и ловко чиркнул спичкой. В подземелье затрепетал маленький огонек. Я резко повернулся в сторону Вари, которая смотрела на меня широко распахнутыми глазами… И мы начали свою странную игру.

Спичка поспешно переходила по кругу из рук в руки. Уже обожженными пальцами я ловко всучил ее Раскрутину, примостившемуся от меня слева. И в его толстых, неуклюжих пальцах она тут же погасла.

– Хитер ты, братец, – усмехнулся он. И в его голосе почувствовалось напряжение. – Но так и быть, валяй.

Я задумался. Мне и в голову не приходило, что этакое можно спросить у Юрки. В принципе, он был добродушный и открытый парень, всегда вполне довольный собой, хотя и далеко не безгрешен. Но его реальные, приземленные грехи меня мало интересовали. На сегодняшний день он выглядел очень довольным жизнью, которая, судя по всему, у него удалась. Но я не знал наверняка: какую цену он заплатил за свою дорогую, комфортную, но совершенно бесславную жизнь. Его имя не мелькало ни на обложках книг, ни на театральных афишах, ни в титрах кинофильмов. Зато его физиономия постоянно мелькала в богемных тусовках. Хотя и в самых последних, эпизодических ролях. И мне оставалось только догадываться о цене всего этого. И я спросил его тихо, практически, наугад.

– Юрка, эти десять лет ты пишешь роман с условным названием “Фауст и Мефистофель” про себя?

И, похоже, попал точно в цель. Раскрутин вздрогнул, как от неожиданного удара в челюсть. Даже в полутьме я почти физически почувствовал его перепуганный взгляд. Наверное, даже взрыва он не настолько испугался.

– Ну же! – наступал я, – Отвечай! Только два слова – да или нет!

– Да! – вскрикнул он. – Да, черт тебя побери!.. Кстати, почему бы и нет! Это не самый худший роман. И – опять же – я не единственный его автор.

Юрка, первым поплатившийся за «правдивую» игру (к слову, по собственной инициативе) резко замолчал. Возникла неловкая пауза.

– Да-а-а, – удивленно протянул Дроздов, и в темноте вспыхнул огонек его сигареты. – Вот как все получается. Теперь все ясно…

– Да что тебе ясно, – как-то устало и грустно возразил Юрка. – Ни черта тебе не может быть ясно.

– А я давно все знала, ну и что, – Лада в знак солидарности присела возле Юрки на корточки и обняла его.

– Да ничего, – сердито пыхтел сигаретой Дрозд. – Абсолютно ничего такого! Подумаешь! Один из самых талантливых студентов нашего курса. Пусть слегка расхлябанный, слегка безответственный стиль… Но сколько легкости! И при этом – философии и социального накала! А я-то думал, куда пропал Раскрутин? А он оказывается никуда пропадать и не собирался! Он, оказывается, по прежнему пишет!

Женька наконец удостоил Юрку вниманием, повернувшись к нему.

– Просто пишешь за другого, какого-нибудь бездарного жлоба, и за это получаешь деньги. Если не секрет, сколько тебе платят? За сколько ты продаешь свой талант?

– Не секрет, – по-прежнему грустно ответил Раскрутин. – Я не продешевил, будь уверен…

– Прекратите, – вмешался наконец я. – Дрозд, если на то пошло, это вообще не наше дело. Каждый сам выбирает свой путь. И продать имя еще не значит – продать душу.

– Как знать, – Дроздов был категоричен. – Все начинается с малого, с малюсенького. В начале твои романы присваивает другой, потом, глядишь, и твою судьбу. Отредактирует ее и назовет своим именем. Не успеешь оглянуться, а тебя уже нет. Пустое место, ошибка природы, позавчерашний мираж. А был ли мальчик Юра? И было ли у него детство, отрочество и юность? И ради кого он решил не быть? Ради бездаря и денежного мешка, ради ничтожества, которому вдруг вздумалось с жиру потеснить на Олимпе других?.. Нет, это уже выходит за рамки личностного, это уже потакание мерзости, наглости и бездарности. Это уже – преступление.

Женькина сигарета потухла, и он перевел дух.

– Это мое преступление, Дрозд, – спокойно ответил Юрка. – И это мое имя. И это моя жизнь. И если я хочу быть пустым местом – это тоже мое право. В конце концов, ты не допускаешь, что мне это нравится? Слава – это всего лишь суета, зависть и троекратное приумножение врагов. А мне во всяком случае никто не мешает. А еще платят. Хорошо платят за мой покой. И за мою, кстати, очень счастливую жизнь.

Опять повисло молчание, потому что в Юркином голосе слышалось мало счастья…

Раскрутин первым вышел из игры, и ему теперь было проще. В отличие от нас он уже не боялся правды. Его правда была уже вынесена на суд. Будто освободившись от чего-то, он вскочил, подошел к стене и изо всей силы затарабанил по кирпичам.

– Черт побери! Вытащите вы нас когда-нибудь из этого ада!!!

И лишь эхо ответило ему:

– Да-а-а!!!

Юрка уселся на место, вызывающе громко чирикнул спичкой, досчитал до четырех и передал другому. Маленький огонек еле теплившейся правды вновь прошелся по кругу. Теперь судьба (в виде потухщей спички) остановилась на Женьке Дроздове, отомстив ему. Вопрос теперь был за Раскрутиным. И я заметил, как они в упор посмотрели друг на друга. Первым не выдержал всегда выдержанный Женька.

– Ну же, я к твоим услугам.

Теперь Юрка затянулся сигаретой и выпустил в потолок несколько колечек дыма.

– Скажи, Дрозд, великий критик под фамилией Дежнев – это ты?

И глубокомысленно замолчал.

– Да, – коротко и спокойно ответил Дрозд.

– Так я и думал. Тебя выдал всего лишь стиль. Хотя… Хотя я долго сомневался. Ты не продавал имя, ты всего лишь его изменил. Хотя гораздо честнее было – подписывать свои творения своей же фамилией. Я бы, например, тогда меньше обижался.

– Обижаться на правду вообще нельзя. И не важно под какой фамилией она звучит, – отрезал Дроздов.

– Смотря в какой форме она высказана. И вообще, если это правда.

Мы словно находились в зрительном зале, наблюдая непонятную завязку неизвестного спектакля. Но мне эта пьеса уже становилась неинтересной. В конце концов, это их личное дело. И Юрка озвучил мои мысли.

– Ладно, Дрозд, кто старое помянет… Считай, я забыл. Главное, сегодня ты развеял мои сомнения. Конечно, мне было бы легче, если бы ты не был Дежневым…

– А мне нечего стыдиться, Раскрутин… Ты ведь – мой институтский товарищ, поэтому я и поставил другую фамилию. Я посчитал, что так будет корректней. Эту фамилию уже хорошо знали, и было глупо ее менять. Даже ради тебя. Критик Дежнев пришелся читателям по вкусу. А ты сам понимаешь, что такое сейчас критика, если ее просто нет.

– Низкий литературный уровень, перепевы ведущих классиков, жалкие потуги на философию, претенциозность, отсутствие идеи и мысли – это ты называешь корректностью?

– У тебя хорошая память на плохое, – голос непробиваемого Дроздова предательски дрогнул.

– Ошибаешься, у меня всего лишь хорошая память на поворотные моменты. Именно тогда я все послал к черту и решил прекратить все игры в совесть и переживания за судьбы Отечества. Как оказалось, свободные места для совестливых и честных тоже разобраны. А я решил просто жить. И, думаю, сделал правильный выбор.

– Легко же ты сдался, Раскрутин. Когда я разложил тебя на лопатки, ты ведь был далеко не мальчиком.

– Может, и нет. Но я был слишком молод, чтобы не поверить ведущему критику Дежневу, славящемуся своей честностью и борьбой за правду. Хотя гораздо больше такие, как вы, любят себя в борьбе, чем саму борьбу. Вы торчите от своей положительности и совестливости. И вам вас достаточно. Сами же орете на каждом углу, почему вас так мало поддерживает интеллигенция. И сами же не желаете никого пускать в свой круг. Не дай Бог, кто-то посягнет на это. Святые места заняты. Почему-то вы считаете, что право на любовь к человечеству заслуживаете только вы… Все это довольно мелко… И о какой корректности ты говоришь. Будь я тысячу раз бездарен, ты не имел право так со мной поступать. Ведь я обратился именно в ваше издание! Вот и получается простая арифметика. Вас не мало, вы просто хотите, чтобы вас было мало. Так проще пробраться на страницы истории.

– Да прекрати ты истерику, Раскрутин! – заорал Женька. Хотя именно он и был сейчас близок к истерике. Ему очень не нравился такой разговор. – Глупость какая! Что ты несешь!

– Ни черта не понимаю! – в сердцах выкрикнула Лада. – Ни черта! К черту ваши местнические споры! И к черту вашу игру в правду! Я хочу домой! Я просто хочу домой.

Она вскочила с места, побежала, споткнулась о сломанные кресла, упала и громко расплакалась. Дроздов бережно приподнял ее и отвел на место.

– Пойми, Лада, правды на двоих не бывает… Если нас здесь пятеро… И если уж так получилось… Четыре стены и надежда на утро… Но мы обязательно отсюда выберемся. А до утра еще есть время. И его нужно попросту убить. Пойми, это всего лишь игра. И не более.

Мы вновь уселись кружком. И вновь спичка пошла по кругу. На этот раз она обожгла тоненькие пальчики Вари. Она тут же сжалась в колючий комочек, ожидая не менее колючего вопроса от Лады, сидевшей справа и гордо забросившей голову вверх. Лада садистски наслаждалась этой минутой, растягивая удовольствие. А, возможно, придумывала вопрос побольнее. Хотя я знал, что у таких дам каверзные вопросы просто вертятся на языке.

– Скажи, Варенька, – зловеще протянула Лада, – это ты все придумала и устроила?

– Я не понимаю, – голос Варежки дрогнул.

– Все ты понимаешь, милая… Все!

– Нет же, честное слово… Я не… Я понятия не…

– Лада, – сурово я обратился к Мальевской. – Что за вопрос? Из области абстракции, сюрреализма? Понятно, что ты в этом поднаторела. Но правила игры требуют ясности.

– Ну да! Вечно эти проблемы с девчонками! – веселился Раскрутин. – Ничего толком не умеют – даже задать толковый вопрос.

– Поконкретнее хотите? Попонятнее? – кипятилась Лада. – Хорошо, пусть будет по-вашему. Пусть! Варя, Варенька, Варежка! Это ты позвонила мне на утро после выпускного и гнусавым голоском «незнакомки» заявила, что Юрка Раскрутин провел ночь с Варенькой? То есть с тобой? Что у них была та-а-акая любовь! Ну же, отвечай? Ты или нет?

– Я не… Я никуда не… Не звонила… Я не…

– Ну уж нет! – Лада подскочила к Варе и, присев на корточках, вцепилась ей в плечи. – Ну уж нет! Выходит, что все обязаны выдавливать из себя правду, какой бы гнусной она ни была, а ты, как всегда – исключение. Милая, нежная, очень женственная Варенька имеет право на ложь? Ну уж нет… Говори, ты? Ты? Ты?…

– Да! Да! Да! – Варя глухо заплакала, уткнувшись лицом в поджатые коленки.

– Только не рыдай, ради Бога, на плече у Монахова. Он такого не заслужил! Чтобы утешать тебя за крупные мелкотравчатые пакости, которые ты сама же для него и сотворила. И возрадуйся, что наконец-то облегчила душу. А голосок твой, хоть ты его и классно подделала, я все же узнала. К сожалению, несколько позже, потому что сразу даже не осмелилась бы подумать о таком. Что ты на такое способна… Но голосок я запомнила, сфотографировала на память. И вдруг через пару лет – как озарение…

Я плохо слушал и слышал Ладу. Я медленно поднялся с пола. Ноги мои затекли и меня слегка шатало. Я походил и прислонился к холодной стене.

– Варя, Варя, – тихо позвал я ее, плохо соображая. – Но зачем… Зачем ты на себя же наговорила…

Варя не ответила. Она по-прежнему сидела, уткнувшись лицом в поджатые коленки. Ее плечи слегка вздрагивали. Но я не мог видеть ее слез. Было слишком темно.

– Варя, я не понимаю…

– Оставь ее, Монахов, – Лада осторожно приблизилась ко мне и встала рядом. – Это все так просто. Проще не бывает. Все рассчитано до мелочей. С математической точностью. Варенька, твоя славная Варежка за твоей спиной собиралась замуж за другого. Но ты был. И честный, хотя может быть и не очень, и горячо любящий, и искренний в любви. Куда же прикажешь тебя деть? Чтобы самой остаться невинной и непогрешимой. Вот тут-то и понадобился большой повод для большой размолвки. Который она и создала своими руками… Все просто: позвонила мне «чужим» голосом и сообщила о своей же «измене». Я, естественно, перезваниваю тебе. Ты прямиком бежишь к Раскрутину и там застаешь свою Варежку. Как и подобает при подобной драме, бьешь ему морду, ее презираешь, оскорбляешь – со всеми вытекающими. Потом, уже поостыв, находишь силы во всем разобраться. И узнаешь, что Раскрутин ночью ездил к бабушке и только-только вернулся. А Варенька ночевала дома и поутру забежала к Юрке на минутку. Всего лишь за твоей книжкой, которую ты хотел сдать в библиотеку. А это был всего лишь анонимный звонок недоброжелателя, которому ты легко поверил, потому что был молод и горяч. Но Варенька не прощает твоего недоверия. Она оскорблена и унижена до глубины души. И отказывается тебя видеть. Вы расходитесь. И в расстроенных чувствах ты уезжаешь в Крым, впрочем, рассчитывая на то, что по возвращении все забудется и образуется. Но по возвращении ты уже встречаешься не со своей любимой, а с чужой женой… Вот и вся история, Монахов. Ты, видимо, долго кусал локти и бился головой о стену, обвиняя себя. А она при вашей последней встрече наверняка потупила свои хорошенькие глазки и тихо вымолвила: «Ты сам виноват…»

– Варя, – я позвал девушку, все еще плохо соображая. – Но зачем, Варя? И за что?..

– Тише, ну тише же, я слышу, – почему-то прошептала Варя.

– Что? – не понял я. Но все же прислушался.

Наверху, действительно, очень тихо был слышен какой-то шум.

– Боже, совсем скоро, – сквозь слезы шептала Варя. – Совсем скоро. И вся ваша правда уже будет совсем никому не нужна. Станет совсем лишней. И снова наступит настоящее. И новый день, и новый вечер. А прошлое… Оно пусть останется здесь… Навсегда… Его не нужно разгребать вместе с завалами… Я… Я не знаю, что тебе ответить, Леша. И зачем отвечать. Когда совсем скоро наступит настоящее. И у тебя, и у меня.

Юрка сделал попытку разрядить напряженную атмосферу. И опять зажег спичку. И мы по его команде заняли свои места на холодном полу.

– Впрочем, – заметил он, – не проще ли всем сразу все выложить? К чему это надуманный фейерверк? Вас ведь всего двое осталось. Кто еще держит неправду за пазухой?

Но никто не поддержал его легкомысленное предложение. Нам проще было играть в формальности. Словно кто-то нас тянул за язык. Словно лишь этот маленький огонек способен был заставить говорить правду.

Еще мгновение, и спичка бы потухла в моих ладонях, но я проворно всучил ее Ладе. Право на вопрос оставалось за Дроздовым. И он, долго не думая, спросил:

– А ты, Лада, ведь не зря поспешила сообщить Монаху об измене. Все эти годы ты была влюблена в Раскрутина?

Юрка поперхнулся сигаретным дымом и громко закашлял. Похоже, Дроздов все же сумел ему отомстить. Не думаю, чтобы Раскрутин обрадовался подобному заявлению. Я сам удивился этому повороту не меньше. Как ни странно. Эта Женькина констатация-вопрос произвела на меня гораздо большее впечатление, нежели правда о кознях моей бывшей возлюбленной. И я уставился на Ладу.

Да уж… Сочетание «Лада и любовь» выглядело довольно неправдоподобным и трудно укладывалось в голове. Эта стриженная, заносчивая, нарочито неженственная эмансипэ не раз заявляла, что понятие любви для нее вообще не существует. И хотя она имела привычку стрелять глазами во всех парней подряд, это выглядело всего лишь позерством, желанием утвердиться и доказать себе (и другим), что она вполне может нравиться… Но чтобы любить… К тому же столько лет и одного! К тому же так тайно! Этого бабника, пьяницу и гуляку Раскрутина! В конце концов кто-то же должен в этой чертовой игре сказать категоричное – нет!..

– Да! – категорично заявила Лада. – Да, да, да! Я всегда любила Раскрутина! А что, за это расстреливают?

Положение Юрки было незавидным. Не хотел бы я оказаться на его месте. Хотя и мое место выглядело не самым лучшим в этих четырех стенах.

Юрка вновь громко закашлял, наверное, от неловкости.

– Лада, – фальшиво пропел он. – Лада, я всегда к тебе относился с уважением, ну… с трепетным уважением. И мое… уважение… (похоже, кроме “уважение” Юрка не мог подобрать нужных слов, несмотря на все свои литературные способности) Да, Лада, и мне всегда казалось, я был даже уверен, что литература, духовные ценности, полет интеллектуальной мысли для тебя превыше всего. Нежели это приземленное, упрощенное, пошловатое понятие – любовь…

Лада протестующе вытянула руку вперед, как постовой милиционер, сигнализирующий, что водитель нарушил правила дорожного движения.

– Такое ощущение, Юрка, что я делаю тебе предложение, а ты не знаешь, как отказать, чтобы не обидеть.

– Ну что ты! Что ты! – Этот лысый стареющий ловелас забарахтал толстыми руками, так и не зная, как выбраться из этого водоворота щекотливых объяснений. И хотя подобных ситуаций у него в жизни было навалом, Лада являлась особым случаем.

– Что ты, Лада! Мне так польстило твое признание. Честное слово! Если бы я знал!.. Если бы только посмел догадываться! – Юрка уже явно перебирал.

– Перестань! Прекрати сейчас же! – голос Лады дрогнул на последней ноте. Она вскочила с места и, нарушив трезвые правила игры, схватила с покосившегося буфета бутылку пива и с жадностью сделала несколько больших глотков. – Если бы ты знал… И что? Что было бы, если бы ты знал! Не считай меня дурочкой. Хотя, если бы ты меня таковой считал, у меня было бы гораздо больше шансов. Но я, к сожалению, далеко не дурочка.

– Конечно, не дурочка, – промямлил Юрка. Он понятия не имел, что любовь, за которой он всю жизнь гонялся, так жестоко ему отомстит. Настигнув в самой критической ситуации, когда вовсе не до любви. – Конечно, не дурочка, Лада.

– Прекрати издеваться! – Лада не владела собой, с жадностью поглощая пиво и периодически всхлипывая. – Ты же всю жизнь на меня плевал! Какие-то пустые, глупые, развратные девицы вертелись возле тебя! И в жены ты выбрал не лучше!

– Конечно, не лучше, – эхом повторил Юрка, готовый даже предать свою жену, лишь бы его оставили в покое. – Ты, конечно же, лучше всех, Лада. А твои произведения… Это и впрямь большая литература. Философия в дымке сюрреалистичной реальности… Да мне с тобой и тягаться не под силу с моими жалкими детективишками под чужим именем. Честное слово, я тебя не достоин.

Юрка как мог умасливал Ладу, давил на ее тщеславие. Но при этом совершал одну ошибку за другой.

– Да плевать я хотела на большую литературу! Плевать! На философии и сюрреализмы вместе взятые! Я просто хотела замуж! Я хотела любви! Любимого человека! Нормальной семьи! Неужели вы думаете, я бы стала заниматься всей этой чушью, если бы у меня была настоящая любовь. И какой к черту сюрреализм, если бы я знала реальность настоящей, стоящей жизни! – Лада глотнула последние пивные капли и со злостью швырнула бутылку в угол. Она звонко шлепнулась о кирпичную стену и вдребезги разбилась.

Юрка Раскрутин пробрался сквозь руины к Ладе и приобнял ее.

– Прости, Владик, я не хотел. И впрямь какая-то дурацкая игра.

Но нельзя было не признать, что и эта дурацкая игра, и этот взрывной монолог пошли Ладе на пользу. Она даже похорошела.

– Ну ладно, – я поднялся с места и машинально отряхнул брюки. – Больше не имеет смысла продолжать эту забаву. Я последний в очереди. И последний вопрос за тобой, Варя. И я на него с готовностью отвечу.

– Пусть кто-нибудь другой его задаст. Я не знаю, что спрашивать, – я не видел лица Вари, но понимал, что ей ужасно неловко.

– За это время можно было и придумать. Прошло уже несколько часов, как начались эти пытки.

– Или несколько лет? – Варя тоже поднялась. И положила руку на мое плечо. И слегка его пожала.

Я резко освободился.

– Ну же, я тебя слушаю, Варя.

– Скажи, если бы тебе представилась возможность прямо сейчас изменить свою жизнь, поменять свой дом, свою жену, свою профессию… Ты бы сделал это?

– Нет Варя, – не раздумывая ответил я. – Я бы этого не сделал. Потому что меня устраивает все. И моя жизнь, и моя жена, и мой дом, и моя профессия.

Варя вновь уселась на мой пиджак.

– Что ж, ты единственный, кто в этой игре сказал «нет». И единственный, кому удалось обмануть правду.

– Если тебе так удобно думать… Если тебе легче так думать, пусть будет так. Ты же хотела другой правды.

– Конечно, другой, – встрепенулась Лада. – Ей нужно вновь и вновь убеждаться в своей неотразимости. Ей нужно, Монахов, чтобы ты сейчас же отшвырнул все, что строил годами, и бросился к ее ногам. Она ждет именно этого…

И все же Варя оказалась права. Я солгал в этой игре. И мне одному ложь сошла с рук. А возможно, все просто устали от правды и от этих разборок. Лада же готова была принять любую ложь, лишь бы она была против Вари.

Игра, от которой остался лишь неприятный осадок, завершилась. В ней не было победителей. Каждый из нас обнажил самые неприятные (или даже – неприличные) частички своей души. Даже я, когда лукавил, именно своим враньем подписался под тем, насколько пуста и ничтожна моя жизнь. Хотя с этим я давно примирился.

Когда наступило утро, мы узнали всего лишь по часам. Стрелки которых показали именно на утро. Хотя мы по-прежнему находились в молчаливой, сырой, разваленной и угнетающей ночи. Более того, сверху мы уже не слышали никакого шума. И это означало дурной знак.

– Похоже, что реальность оказалась печальней, чем мы думали, – подвел ночные итоги Дроздов. – И мы обязаны с нею смириться. Вадька, безусловно, погиб. Поскольку он единственный знал, что мы в подвале, и нас никто и не собирался откапывать.

Неприятный холодок прошелестел по подземелью. Мы были брошены и убиты. Мы были мертвецами. И только мы на этой земле знали, что еще живы.

– А где-то наверху, где-то над нами уже утро, – заговорил белым стихом Раскрутин. – Птички щебечут, заря по полям гуляет, осенние цветы просыпаются…

Раскрутин был плохим поэтом, поэтому скромно перешел к прозе.

– А моя жена уже готовит завтрак. Интересно, что сегодня у нас? Бутерброд с ветчиной или яичница с сыром…

– Прекрати! Замолчи! – Лада ходила большими солдатскими шагами взад вперед, спотыкаясь о завалы. В темноте она напоминала худого изможденного зверя, загнанного в клетку. – Как ты можешь! Как ты смеешь! Мы в западне! И нам никогда отсюда не выбраться!

Лада резко остановилась и уткнулась лбом в холодную стену. И опять заплакала.

– Ну же, Лада, не нужно, мы что-нибудь обязательно придумаем, – попытался я утешить ее. – Вот увидишь. Так не бывает, чтобы ничего нельзя было сделать.

Лада лихорадочно, словно в полубреду, ощупывала стену. Била по ней ногами, периодически взывая о помощи.

– Ну конечно, ну как же, так не бывает… Чтобы не было выхода, – Лада в очередной раз со злостью треснула ботинком по непробиваемой стене. По сторонам с треском разлетелись кирпичные осколки и громко ударились о пол. – О, Боже! Юрка, Юрка, скорее же! Зажги фонарик!

Лада резко схватила меня за руку и приложила ее к стене, за которой я нащупал холодный металл. И тут же вспыхнул фонарный огонь в руках Юрки. И осветил часть узкого металла. Мы стали быстро отбивать кирпичи, освобождая металлическую дверь.

– Ребята! – ликовала Лада. – Мы спасены! Это дверь! Она нас выведет на волю! На свободу!

Мы столпились напротив узкой двери, на которой висел большой амбарный замок.

– Эта дверь может нас завести прямиком в ад, и, может быть, стоит подумать прежде, чем переступить ее порог! – хохотнул Юрка. – Я лично туда не спешу.

– Достал ты со своими шуточками! Уже давно никто не смеется! – грубо прервал его Дрозд, ощупывая холодную сталь замка. – Сейчас важно найти ключи.

– Если они существуют в природе, – скептически заметил я.

– Если существует замок, обязательно должен быть и ключ к нему. Это простая истина, Монах.

– Да, но вполне возможно, что даже Вадик не знал об этом запасном выходе, – поддержала меня Варя. – Судя по виду, ему лет двести. Вполне возможно, что и золотой ключик остался в далеком прошлом.

– Да будет все так усложнять, мужики! – Раскрутин вытащил перочинный ножик из внутреннего кармана пиджака. – На фига нам вообще ключи. Этот допотопный замок дышит на ладан!

И Юрка тут же наглядно проиллюстрировал свои слова. Замок глухо щелкнул и тяжело упал наземь. А Раскрутин всей своей тушей налег на тяжелую дверь. Борьба Раскрутина и двери продолжалась недолго и завершилась победой живого человека над мертвой материей. Дверь недовольно захрипела и уступила. И мы из полутьмы, к которой уже привыкли, увидели вообще непроглядную темень. Куда нам предстояло двигаться. И мы не знали, что нас там ждет.

Юрка осветил узкий проход.

– Ну вот и все. Пожалуй, стоит рискнуть, чтобы потом с чистой совестью упиться шампанским. Учитывая, что у нас нет другого выхода, а выход только один. Вполне возможно, что этот тоннель и выведет путников на свет Божий. Хотя, не исключено, что он нас приведет в тупик. Но в любом случае боеприпасами запастись стоит.

Юрка был прав – выход оставался только один. Учитывая, что уже и дышать в подвале становилось труднее и труднее. К тому же мы по собственной глупости умудрились еще и обкурить все. Видимо, слишком оптимистично смотрели в будущее.

В запасе у нас оставались две свечи и один фонарик, батарейки которого, судя по тусклому свету, садились. Впрочем, настроение у всех заметно улучшилось. И мы принялись собираться, уверенные, что открывшийся тоннель выведет к свету. Если существует выход, значит он существует для выхода.

– И на какое время будем рассчитывать? – спросил Дроздов, выбирая из Вадькиных запасов самое лучшее. Хотя я был уверен, что Дрозд ничего не кумекал в хорошем вине.

– Это вообще глупости! – Лада была возбуждена и, похоже, мысленно находилась уже дома, в горячей ванной с пеной. – Через час выберемся наружу! И нечего тащить с собой лишний груз. Налегке быстрее доберемся. Давайте, пойдем быстрее! От этой пыли можно сойти с ума.

– А я-то думал, Лада, что ты отличаешься мудростью, – осторожно заметил я. – В любом случае, запасы не помешают. Выберемся через час – слава Богу. А если нет? Слава нашей тупости?

– Монах абсолютно прав, – поддержал меня Дроздов. – Крайний срок – три дня, насколько я разбираюсь в подземных коммуникациях. Мы, естественно, будем надеяться на лучшее.

– Да нет же! – взвизгнула Лада. – Я уверена, что мы не успеем оглянуться, как через пару шагов окажемся наверху!

– Лада, рассуждай трезво, если ты на это способна. Ради «пары шагов» подземные ходы не строят…

Спор становился бессмысленным. На Ладу решили просто не обращать внимания и продолжили собираться без ее участия. Вместо воды пришлось брать вино. Я перехватил инициативу у Дроздова, занявшись выбором ассортимента, хотя мне вообще было плевать на качество. И, несмотря на горячие протесты Раскрутина, выбрал самое слабое, поскольку высокая градусность могла сыграть плохую шутку в этом походе и завести совсем в другую сторону. После тщательных поисков в дальнем углу подвала мы обнаружили также ящик рыбных консервов, присыпанных обвалившейся штукатуркой. И хотя в тоннеле было холодно и сыро, мы решили остаться в рубашках, смастерив из пиджаков самодельные рюкзаки и заполнили их найденным провиантом. Девчонкам была доверена разная мелочь, впрочем, весьма немаловажная – спички, фонарь, свечи, в общем все то, что напоминало, что свет существует.

И по очереди мы шагнули в неизвестность.

Впереди всех шла Лада. Как Данко, она вела компанию вперед сквозь тьму, освещая путь. Правда, меньше всего она походила на горьковского героя. Даже вместо горящего сердца в ее руках был зажат маленький фонарик с садившимися батарейками.

Шагнув в эту неизвестную темноту, в эту темную неизвестность, я вдруг подумал, что с каждым шагом мы все больше теряем надежду. И мир, в котором мы когда-то жили, счастливо или не очень, удачно или нет, остался далеко позади. Но это был наш мир, и всем меньше всего хотелось его потерять. И с каждым шагом мы удалялись от него. И с каждым шагом – теряли его… Наверно, еще и потому, что среди нас не было (и не могло быть) Данко.

Самое страшное, что мы шли в пустоту. Это была равномерная, какая-то ритмичная, и к тому же развлетвленная пустота. Единственным живым в ней осталось лишь время. Тикающие часы. Время, существующее независимо от жизни и смерти. От живых и мертвых. Время – единственная вечная вещь на Земле, да и во всей Вселенной. И единственно непобедимая. В этой оглушающей пустоте я ощущал его почти физически. И мне вдруг показалось, что мы жили в этой пустоте всегда. Что это точная модель нашей жизни. В которой лишь время оставалось живым. А все остальное – лишь механические движения тел и мыслей. Бессильные, покорные жесты сердца и разума, подчиняющиеся законам времени. И иллюзорно заполняющие пустоту. Мы были заживо погребены…

Впрочем, не умер ли я давно? Да, с какого времени началась моя смерть?.. Впрочем, это просто – с того, когда закончилась моя жизнь. Неужели она закончилась вместе с любовью? Или с утратой надежд? Или – потерей ценностей? Или – с падением мира? Пожалуй, здесь все причины вместе. Так называемое, стечение обстоятельств, продиктованные жизнью. Которым я не мог сопротивляться. Или не умел. Я всегда плыл по течению. Впрочем. Всякая юность плывет по течению, стремительно, на реактивной скорости подбирая все, что попадет под руку. За что, уже потом, в зрелости, мы и расплачиваемся. Когда уже далеко не у всех остаются силы и возможности платить…

Так вместе с юностью плыл по течению и я. Оно и принесло меня к Варе. Это было самое лучшее и счастливое приобретение в жизни. Так мне тогда казалось. Тем не менее, и за него приходилось расплачиваться. Впрочем, за любовь нужно платить всегда. Хотя нужна ли она тогда вообще? Однако перед юностью этот вопрос не стоит. И осторожничать приходиться гораздо позднее. И не каждому это удается.

Мы поступили в один институт, на один курс, в одну мастерскую. Варя понравилась мне сразу. Но влюбился в нее я не сразу. По-настоящему – только зимой. Да, пожалуй, только зимой я посмотрел на нее другими глазами. Не как на сокурсницу, подружку и собрата по перу. Однажды я просто увидел очень хорошенькую девушку.

Помню, как мы все дружно провалили экзамен по философии. Накануне всю ночь шумно праздновали свадьбу Витьки Затрубного, парня с последнего курса.

Крупный, с выгоревшими волосами и носом-картошкой, он гордо восседал в центре стола, как на троне, рядом с молодой женой и напоминал довольного жизнью купеческого сына. По его виду трудно было догадаться, что до литературного он с успехом закончил институт Дружбы народов и в совершенстве владел непальским языком. Впрочем, большую часть своей жизни он провел с родителями именно там, в Непале. А за это время и осла можно научить петь соловьем, особенно если он родился в соответствующем гнезде.

«Дружбы народов» Витьке показалось мало. И он успешно перевел несколько рассказов малоизвестных непальских писателей на русский, изменив труднопроизносимые восточные фамилии на отечественные и выдав творения за свои. После чего с не меньшим успехом поступил в литературный институт, и довольно хорошо в нем проучился. Периодически наезжая к родным, по-прежнему живущим в Непале, собирая местный фольклор и переводя его на родной язык. Ко всему прочему, несколько Витькиных рассказов даже опубликовали толстые журналы. А бедные непальцы так и оставались пребывать в мировой неизвестности.

Пожалуй, из Витьки вышел бы неплохой переводчик. Но он хотел быть только писателем, решив для себя, что от развития национальной непальской культуры не убудет. И тем самым поставил жирную точку в споре между совестью и тщеславием. К тому же он считал, что мир настолько огромен, что вряд ли какой-нибудь непалец когда-нибудь прочтет Витькины творения и прилетит в Россию, чтобы справедливо намылить ему шею. Для этого нужно было, чтобы Витька встал где-то рядом со Львом Толстым, по меньшей мере. Но он на это место не претендовал, впрочем, как и непальские коллеги.

Помню, я тогда подумал, как, в сущности, легко всю мировую культуру превратить в хаос. Стоит только присваивать рассказы и стихи друг друга, друг у друга списывать музыку и картины. И разве потом можно будет найти настоящего автора? А еще я подумал, что не хочу стать малоизвестным непальским писателем. Тогда уж гораздо благороднее быть малоизвестным юристом или инженером.

Впрочем, Витька так не думал, даже не собирался. Он восседал, как на троне, в центре стола, рядом с молодой женой, довольный жизнью и собой.

Поначалу, с понтом старшекурсника, он не хотел приглашать нас на свадьбу. Тем более, что мы не так уж были и близки. Но, изрядно подвыпив, он стал милосерден и щедр. И все проживающие рядом были призваны в небольшую общажскую комнату на большую пьянку. Перед экзаменом это был отличный повод не готовится. А потом, с высоты своего положения Витька заверял нас, что сдать философию – раз плюнуть, поскольку профессор еще слишком молод и бесконечно добр.

На экзамен мы явились, как и подобает после пирушки, мятые, с распухшими носами и огромными кругами под глазами. Точные копии Витьки Затрубного. Казалось, еще чуть-чуть и мы все легко заговорим по-непальски. Впрочем, тогда это было реальнее, чем успешная сдача экзамена по философии.

Профессор был действительно молодым, но – в отличии от Витькиных заверений – весьма кровожадным. Проваливались мы по очереди. И если бы была возможность, то мы лучше бы провалились сквозь землю.

Последней (по большому блату) в очереди на эшафот стояла Варя. Поскольку каждый из нас мог хоть что-то более-менее членораздельное промычать, то Варя вообще ничего не могла сказать. Тогда больше всех удалось «мычать» Ладе, надо отдать ей должное. А вот Медузаскаусас от волнения стал отвечать по-литовски, но его пламенную речь профессор не захотел воспринимать. Я же в свою очередь совсем не к месту вспомнил, что великий философ Галилео Галилей построил телескоп и открыл горы на Луне, четыре спутника Юпитера и пятна на Солнце. Но мои воспоминания профессора совсем не взволновали. Хотя он оценил мои познания в астрономии и даже посоветовал подумать о смене профессии.

Впрочем, Варя все равно откровенно не желала вести диалог. Она сидела напротив молодого профессора и с детской непосредственностью хлопала глазками. На каждый вопрос она отвечала недоуменным молчанием, при котором ее черные дугообразные брови удивленно взлетали вверх. Казалось, Варька даже обиделась, что ей задают какие-то дурацкие вопросы. О какой-то онтологии и гносеологии. «Фу, и слова такие выговорить невозможно!» – говорил весь ее вид. А профессор таял на глазах. То краснея, то бледнея. Хотя это еще ничего не означало. И мы уже нетерпеливо поглядывали на часы, ожидая очередной «пары» и завершения экзекуции.

– Итак… Вы так ничего и не скажете? – преподаватель запнулся и виновато посмотрел на Варю. И, решив дать ей последний шанс, взмолился. – Ну, по учению о бытии и теории познания. Или хотя бы что-нибудь по вопросам философии вообще.

Варя печально вздохнула и кокетливо забросила прядь за ухо.

– По философии, – наконец удосужилась что-то сказать она. – Вопросами философии, профессор, лучшие умы человечества занимались веками. А у меня для их изучения было всего два дня. Согласитесь, разве это реально? И разве не унизительно для философов?

Профессор пристально поглядел не Варю. А мы замерли.

– Ладно, идите, – шумно выдохнул он. – Пять баллов.

Мы онемели. Никто не собирался подставлять Варю, протестуя против таких «двойных стандартов», когда все остальные получили по «двойке». За исключением, естественно, Лады, которая от возмущения заорала на всю аудиторию о несправедливости мира, о том, что Варька вообще ничего не ответила и что все это возмутительно! Да и на каком основании?!

– На каком основании? – пожал плечами профессор. – Ну, например, на том, что я все же профессор. И именно поэтому могу ставить любую оценку, даже отличную, любой понравившейся мне студентке.

Аргумент был веским и весьма откровенным. И вот тогда, именно тогда я посмотрел на Варю другими глазами. Глазами профессора. И после экзамена предложил ей прогуляться по вечернему заснеженному городу.

– Или тебя уже провожает профессор? – на всякий случай спросил я.

Варя в ответ рассмеялась. И на ее щеках появились детские ямочки.

– Говорят он законченный женоненавистник. И сегодняшний поступок был его первым и, наверное, последним подвигом по отношении к женщине.

Варя всегда умела ненавязчиво набить себе цену.

– Но почему именно ты, Варя?

– Наверно, потому, что в отличие от вас, я не лгала. И даже не делала попыток. Я всегда подозревала, что правда подкупает.

– Ну, правда с моих уст его бы вряд ли подкупила, – усомнился я.

Варя рассмеялась еще более заразительно. И ямочки на ее порозовевших от мороза щеках стали еще глубже. Она взяла меня под руку и мы долго шатались по маленьким московским переулкам. Пока окончательно не замерзли. И зашли в подземный переход, чтобы погреться. Я долго растирал ее ладони, дышал на них, когда наконец обратил внимание на старушку, торгующую самовязанными вещами в самом углу перехода. Через пару минут я протягивал Варе белые пушистые варежки. Она одела их и захлопала в ладоши.

– Какая прелесть, Монахов! Как тепло!

– Жаль, что на первое свидание я подарил тебе не цветы.

– Цветы меня вряд ли бы согрели, – Варя провела пушистой мягкой варежкой по моей щеке.

– Варежка, – прошептал я, впервые называя ее именно так. – Варежка…

От мороза ее губы были холодные и потрескавшиеся. А ее руки – в мягких, теплых белых варежках – согревали мое лицо…

Я поежился от холода. Почему-то именно сейчас, в этом темном, полуразрушенном лабиринте вспомнился первый поцелуй с Варей. Как это было давно. И как далеко она от меня… Хотя я слышу ее шаги совсем рядом. Она идет вот впереди, медленно и осторожно. А я замыкаю наш караван. Сколько нам еще предстоит блуждать в этой неведомой пустоте? И выберемся ли мы из нее? Впрочем, разве это так уж важно для меня? Даже если и выберемся, я все равно вновь шагну в пустоту. Пусть заполненную людьми, машинами, деревьями, словами и запахами. Воздухом и светом. Все равно это пустота. И моя жена, которую я никогда не любил. И мой роман, который я никогда не допишу. И мои мысли, в которых я никогда не разберусь. Разве это не пустота…

– А, черт! – Юркин крик вернул меня в реальность. И раздался грохот. Слава Богу, это не было очередным взрывом. Просто упал Раскрутин. Я подбежал к нему последним и увидел, что узкий лабиринт нас привел в квадратное, небольших размеров помещение. Где посередине среди груды книг лежал Юрка Раскрутин.

– М-да, литература тебе все-таки отомстила, Раскрутин, – я помог ему подняться с земли. – Больно ударила по башке-то? Книжки – они по жизни тяжелые.

– Угу, особенно если чужие, – Юрка смочил в вине носовой платок и приложил его к разбитому лбу.

Острый угол одной из больших книг, по всей видимости, какого-то самого нелюбимого Юркиного автора, разрубил ему кожу. Я поднял этот толстенный том.

– Это нам мстят неизвестные авторы за свою неизвестность, – изрек Дрозд, высвечивая фонариком названия трудов и вчитываясь в фамилии авторов. – Да уж… Некие господа Отвагов, Строчевский, Глобин, а вот госпожа Бессарабова, господин Кукушкин…

– Кукушкин – это интересно, – хохотнул Юрка. – Не твой ли это псевдоним, Дрозд?

– Ты ему льстишь, Юрка, – Варя осторожно сдула пыль с небольшой книги и стала внимательно листать страницы. – Издание 1898 года. Дроздов вряд ли бы так хорошо сохранился.

– Брось ты, критики всегда выглядят недурно. В отличие от тех, кого они ругают.

– Да будет вам! – взвизгнула Лада. – Я чертовски устала. А здесь, во всяком случае, и места, и воздуха побольше. Можно слегка отдохнуть.

– Прекрасная мысль, Лада! – поддержал ее Юрка. И, глядя на меня, заметил. – На этих анналах истории можно прекрасно разместиться.

Пока мои друзья обсуждали литературных критиков, я проворно соорудил из книг удобный табурет.

– Вот вам и кресло для отдыха!

Все дружно поддержали мой благородный почин. И вскоре мы восседали в «книжных» креслах за «книжным» столом, сервированным консервами и вином.

– И за что выпьем? – Юрка шустро откупорил ключом одну из бутылок.

– За тех, кто когда-то проливал свои мысли на белые листы, не спал по ночам и мечтал о славе. А потом их труды сгрузили в одну кучу и выбросили в подвал, не поставив наверху даже памятника маленького авторам. Но спустя века они все же помогли своим коллегам по перу. И их имена уже не позабудутся никогда. Во всяком случае, их не забудем хотя бы мы, – я первым сделал большой глоток и дружески постучал по «книжному» столу.

Бутылка легко, как в вальсе, закружила по кругу. Хотя, возможно, мир кружился у нас в глазах от усталости и вина.

– Учитывая, что нас всех ждет тот же удел, – продолжил мой пафосный тост Юрка. – В искусстве. Боюсь, в жизни может быть еще хуже.

– Не очень оптимистично, – возразил Дрозд, – и не очень достоверно. Если сегодня все эти книги сдать в букинистический – им цены не будет. А имена их авторов, возможно, зазвучат совсем по-новому.

– Не думаю, – прохрипела Лада, закуривая сигарету. – И в библиотеках, и в архивах, и в букинистических магазинах наверняка найдутся и эти ребята (она кивнула на книги). И что из этого? История давно расставила всех по местам. Ну, пошумят с денек о находке в заброшенном склепе. Ну, покажут репортаж по телику. А дальше? Кто их читать-то будет?

– Ты полагаешь, сейчас читают что-то более достойное? – в голосе Дрозда послышались нравоучительные нотки.

– Я полагаю, что сейчас не читают вообще. Если учитывать то, что читают, – философски заключила Лада.

После недолгого и более чем скромного застолья, нас слегка разморило. К счастью, мы слегка согрелись, и наши мысли стали более теплыми и мягкими, хотя и менее ясными. Табуретки со столом мы разобрали и смастерили уже книжные лежанки. Все-таки наши неизвестные коллеги здорово нам помогали. Если не словом, то делом.

– А Вадька Руденко был прав на все сто! – зевнул Юрка Раскрутин, поудобнее укладывая свою тушу на отечественную литературу.

– Царство ему небесное, – Лада перекрестилась.

Она всегда все умела испортить, эта заумная пигалица!..

– Не знаю, как на счет царствия небесного, – Юрка не собирался поддаваться заупокойному настроению, – но на земле Вадька оказался честнее нас всех вместе взятых. Он раз и навсегда понял, что никогда не станет автором шедевров. И сделал свой выбор. Не думаю, что это далось ему легко. Не думаю… Хотя он так хорохорился. А ведь, чертяга, и писал неплохо! Но честно себе признался: неплохо – еще не значит, что хорошо. И в отличие от нас не стал цепляться за любые возможности, хоть каким-то местом зацепиться за литературу. Вот возьмем эти книжки.

Юрка похлопал по обложке неизвестного романа.

– Они все пропылились… Провалялись здесь, как минимум, столетие. И ничего – человечество от этого не умерло.

– Ну, если бы здесь век пропылились Пушкин и Толстой, поверь, Юрка, человечество не умерло бы тоже, – тихо и умиротворенно раздался сонный голосок Вари.

– Не скажи, Варя, – возразил я.

Впрочем, не так уж мне и хотелось возражать, просто не хотел, чтобы Варе заснула.

– Возможно, человечество и не умерло бы без шедевров… Хотя, знаешь, Варя, может, и умерло бы. Люди разучились бы думать, потихоньку бы исчезла жажда подвига, борьбы… Любви, наконец. Но разве сегодня не то же самое и происходит? Когда нет настоящего искусства? Когда человечество попросту опускается. В конце концов, можно сильно треснуться башкой о самое дно. Ведь сколько можно нам, как паразитам, сосать кровь из прошлой литературы? И сколько нам еще опускаться?

– Не нам опускаться, – поправил меня Дрозд. – А нас опускать. Целенаправленно, планомерно и расчетливо… Шедевры быть могут. Просто нет возможности, чтобы они были.

– А вот это точно! – поддел его Юрка. И даже в кромешной темноте было видно, как сверкнули его глаза. Как у зверя, загнанного в клетку и готового в любую минуту вырваться на волю. – И я о том же. Я всегда жил так, словно у меня в запасе не одна, и даже не две и не три, а гораздо больше жизней. В одной я решил заработать денег, в другой – посвятить себя любимой работе, в третьей – любви, в четвертой – полюбить уже все человечество… И вот теперь остановился. Не то, чтобы по своей воле. Оказалось, что я один. И жизнь, как ни странно, тоже одна. А я в этой жизни топчусь на одном месте. Кручусь в одном водовороте. Еще чуть-чуть – и пойду на дно. Ни любимой работы, ни любимой женщины, ни любви к человечеству.

– Ну, не скромничай, с первой задачей ты успешно справляешься, – Дрозд резко прервал проникновенную речь Юрки. – Одна жизнь тебе все-таки удалась.

– Справляюсь, – Юрка почему-то не обиделся. – И так успешно, что самому тошно. И остановить некому.

– Брось ты, Раскрутин, – решил я взять на себя миссию утешителя. – Ты еще молод, полон сил, а главное талантлив. А талант, если есть, никуда не денется. Это не болезнь, которая или лечится, или губит. Так что… Ты же, черт побери, самый способный на нашем курсе.

– Самый способный, – как эхо повторил Юрка. Как очень вялое и неуверенное эхо. – Был.

Такого Юрку я еще не знал. Словно только в эти долгие часы безысходности он что-то для себя понял или решился понять. И это решение вдруг стало постепенно обескровливать его, подтачивать изнутри, по капле выжимать силы.

– Ты же раньше всех начал печататься, – поддержала меня Варя.

– Угу, еще с детства, – Юрка попытался шутить, но это ему не удавалось.

Он приподнялся на локте и в его ладони вспыхнул огонек сигареты.

– Если без шуток, все равно получается почти с детства. Это было так для меня неожиданно, когда напечатали первый рассказ в газете… И так здорово… Такой радости, пожалуй, больше никогда в жизни не испытывал. Даже когда любил… Впрочем, возможно, просто я никогда не любил… Помню, как я бежал в эту маленькую, заброшенную на краю города, районную редакцию. Можно было пару остановок подъехать, но я не мог ждать автобуса. И побежал. У меня тогда, честное слово, открылось второе дыхание. Почему-то только в детстве оно и открывается… Помню эту весну, ветер, которым я буквально захлебывался, солнце, от которого слезились глаза. И как я бежал… Уже потом – смутные образы, отрывочные фразы. Но зато это яркое ощущение движения – все время вперед! Тогда для себя и решил, что вот так, без оглядки, ни на что не обращая внимания, но одном дыхании – только вперед. И был уверен в своей победе… И почему нам в детстве кажется, что именно у тебя все получится. Что именно твоя жизнь будет счастливой. Именно тебя не коснутся несчастия и трагедии. А неудачники – где-то там, вдалеке. А ты – успешный, полный любви и счастья…

Он остановился на полуфразе. И закончил:

– Теперь я уже так не думаю.

– Больше ты не бегал за своими произведениями? – как можно веселее спросил я, желая перевести разговор в более легкие тона.

– Я за ними подъезжаю на “мерсе”, – Юрка не поддержал мой игривый поворот. Он хотел выговориться до конца. Словно не верил в счастливый исход нашего приключения. – На своем “мерсе”, но, как оказалось, за чужими произведениями. И все же мне еще раз пришлось пробежаться. Когда я впервые получил деньги за книгу, которую написал и которая мне не принадлежала. Более того – я и не хотел, чтобы ЭТО принадлежало мне. Я получил деньги, взял книжку и первое что сделал – за первым же углом выбросил ее в урну. И… И побежал. Вдоль трамвайных путей. А ветер уже хлестал меня в спину, а солнце, красное от стыда, спряталось за тучами. И второе дыхание так не открылось. Я убегал. Трусливо убегал от тех, кто навязывал мне чужую судьбу. Но – в первую очередь – от себя. Тогда-то я и дал себе слово не возвращаться. Но…

– Но вернулся, – печально завершила его фразу Лада.

– Еще как вернулся! И не один раз! – Юрка говорил, словно издеваясь над собой и предоставляя возможность всем присоединиться к этому. – Еще как! После этой пробежки я вернулся домой злой, как черт, потный, усталый, но вполне довольный своим мужественным поступком. Я принял душ, словно хотел тут же окончательно смыть с себя все фальшивые фразы, надуманные диалоги и примитивные кровавые сюжеты. А потом… Потом посчитал деньги… Их было много. Для меня тогда это было очень много. Я столько и в руках никогда не держал. И все же себя я еще уважал. Собрал дружков и мы неделю кутили по ресторанам. Мне казалось – именно такой участи заслуживают такие деньги. И когда я все их прокутил… Вновь почувствовал голод, а дружки куда-то испарились… Вот тогда я опять и позвонил шефу. Решив, что еще разок напишу книжонку и на этом поставлю жирную точку. Ну, чтобы был стартовый капитал для своей новой жизни, а не для жизни под чужим именем. В общем, я чувствовал себя алкоголиком, который каждое утро решает завязать и вполне серьезно думает, что в любой момент может это сделать. Тем не менее мне удалось успокоить свою совесть. С годами она бунтовала все меньше и в конце концов успокоилась навсегда… Когда-то я мечтал прожить несколько жизней, а в итоге еле-еле тяну с одной, да и то – далеко не своей.

– А ты уверен, что твоя собственная жизнь была бы лучше? – тихо спросила Варя.

– Во всяком случае, она была бы моей. В любом случае, я бы не позволил, чтобы она пребывала вот в таком полуразрушенном лабиринте, жалкая и никчемная, – Юрка кивнул на старые книги.

В нашем подземелье воцарилась звенящая тишина. Юркина откровенность начисто разогнала весь сон. Мы лежали на чужих жизнях с неизвестными инициалами. Но в отличие от Раскрутина я не мог утверждать, что они жалкие и никчемные, потому что знать этого не мог.

Неожиданно во весь рост поднялся Дроздов. Даже в кромешной мгле его фигура выражала силу, уверенность и безукоризненность. Казалось, что правдолюб Дрозд сейчас всем вынесет свой приговор.

– Юрий, – торжественно зазвучал его низкий голос. – Тащи свой романище. Даю слово, сделаю все, чтобы он увидел свет Божий.

И так же торжественно и гордо улегся на свое место. Очень довольный своим великодушием.

– Спасибо, Евгений, – в тон ему ответил Юрка. – Но даже если мы выберемся из этого лабиринта, из своего я уже вряд ли сумею. На мне висят сотни договоров и тысячи обязательств.

– Черт побери! – голос Дрозда стал еще жестче. – Нет лабиринта, из которого нельзя было бы выбраться! Если есть вход, выход должен быть обязательно. В крайнем случае – выйдешь тем же путем, что и зашел.

– Да уж, Дрозд, ты как всегда прав. И наш случай – тому пример, – съязвил я. – Если мы вернемся назад, уткнемся в те же четыре подвальные стены.

– А можно еще состариться и умереть в поисках выхода, – продолжил “оптимистическую трагедию” Юрка.

– Не все такие правильные, как ты, Женька, – примкнула к нашему опт-дуэту Варя. – У тебя наверняка на каждый вход имеется про запас по пять выходов.

– И главное, что компас всегда при себе… А Юрка, Юрка… Он совсем другой… Такие как он имеют умную голову, но всю жизнь бьются ею о стену! И напрасно… – эта тирада Лады уже и впрямь походила именно на трагедию.

В общем, в этот миг весь гнев, вся усталость, все отчаянье готовы были вылиться на трезвую голову Дрозда. И ему оставалось разве что поднять руки вверх. Что он и сделал.

– Ладно, вам бы прямым путем – в критики, а вы всё в писатели прошмыгнуть норовите. И все лазейками.

– Не без твоей помощи.

Раскрутин сказал это очень тихо, но услышали все. В том числе и Дрозд. И это стало последней каплей. Женька с шумом вскочил с места. Его и без того неустойчивое книжное ложе с грохотом развалилось. Он, словно ошпаренный, подскочил к Юрке, бухнулся возле него на пол и принялся лихорадочно зажигать свечу. Руки его сильно дрожали и спичка обжигала пальцы.

– Да, не без моей помощи, не без моей, – повторял он.

Свеча наконец вспыхнула. И вместе с ней полыхнул жесткий, сухой, как порох, взгляд Дроздова.

– А ты… Ты что думаешь… Мне все это время было легко? – он сильно нервничал и очень не походил на себя.

– Всем это время далось нелегко, Дрозд, – Юрка же, напротив всегда нервный и шумный, теперь выглядел умиротворенно. Словно после исповеди.

– Да пойми, черт побери, что мне, возможно, пришлось хуже всех вас, вместе взятых. Во всяком случае… Вы все… Все знали, что занимаете свое место, даже если на этом месте вы получаете унизительные пинки, даже если вас с него сгоняли не раз… Во всяком случае, вы за него имеете право бороться!

– И что тебе мешало бороться? – я взял несколько книг и, соорудив из них небольшой табурет, присел возле Женьки.

– Мне? – Женька обернулся ко мне и словно не узнал. Губы его дрожали. – Мне… Нельзя бороться за то, что тебе не может принадлежать. Вот ты, Раскрутин… Ты все красиво изложил… Как бежал… Я тоже бежал… Поступил в литинститут. И был уверен, что все получится. Раз меня взяли. Но если бы вы знали, как мне тяжело дался этот институт.

Женька провел ладонью по вспотевшему лбу.

– Каждую строчку в буквальном смысле приходилось выдавливать из себя. По капле. А потом уже я безжалостно давил ее на бумаге, как что-то бесформенное и уродливое.

– Зря ты, Женька, все так преувеличиваешь, – Варя тоже подсела с другой стороны к Женьке. – Я хорошо помню твои рассказы. Они были очень даже…

Дроздов резко обернулся к ней. Его губы скривились в бесформенной, кривой усмешке. Он неуклюже погладил Варю по волосам.

– Спасибо, Варежка. Но ты не знаешь – и не можешь знать – чего стоили мне эти рассказы. Я перелопатил всю отечественную и зарубежную литературу, известных и неизвестных авторов, древнюю и новейшую историю. Я выбирал фразы, сравнения, эпитеты, метафоры, складывал из них, как мозаику, сюжеты. И они мне, действительно, удавались… Но я слишком много тратил на них физических и духовных сил. Я работал как лошадь, хотя это была черная работа. По-прежнему я так ничего сам и не мог придумать. И когда в конце концов у меня все получилось, я вдруг понял, что таким образом можно кое-чего добиться. Может, это и называется профессионализмом? Знаешь, однажды я даже заметил, что мои рассказы лучше Юркиных. И знаешь почему? Потому что они давались ему слишком легко, и он перестал работать. Именно работать – рационально, трезво, расчетливо. Он просто следовал голосу сердца. А этого так мало! И я сделал открытие! Профессионал может добиться большего, чем гений! И непрофессионал этого не замет. Профессионал слишком дорожит своим изнурительным трудом. Гений же не дорожит ничем, в том числе и жизнью. Но именно тогда, когда я это понял и когда мне наконец-то удались эти рассказики, именно тогда я решил остановиться…

Женька, говоривший торопливо и возбужденно, вдруг резко остановился. И успокоился. Аккуратно поставил свечу в центр вновь образовавшегося круга и обвел всех усталым взглядом.

– Поверьте… Мне нелегко далось это решение… Остановиться… Ведь оно просто-напросто жирной линией перечеркивало мою мечту.

– И ты…ты… – Лада сорвалась с места, подскочила к Дроздову и вцепилась ему в плечи. – Только поэтому ты и мстил Юрке! Только поэтому искалечил ему жизнь!

Раскрутин силой оттащил Ладу от Дрозда и усадил возле себя.

– Искалечил ему жизнь? – усмехнулся Дрозд. – Слишком сильно и возвышенно, не так ли?! Мстил? Слишком упрощенно. Скорее я жалел себя. А это далеко уже не возвышенно и далеко не просто… И, кстати, я стал редактором, потом критиком не потому, что хотел любым местом прицепиться к литературе. Я вдруг понял, что оценивать литературу у меня получается лучше.

– Это уж точно, – заметил я. – Ты нас ловко пропесочивал на семинарах.

– И скажешь – не по делу?

– По делу, Дрозд, по делу. Ты всегда выступал по делу. Все промахи улавливал не лету.

Дроздов не замечал моей иронии.

– Как ни странно, именно этот дар во мне проявился непринужденно и легко. Мне действительно было легче судить других.

– Именно поэтому ты и не мог стать писателем, – зло отрезала Лада. Она примостилась подле Юрки и незаметно гладила его руку, чему тот, на удивление, не сопротивлялся.

– Я не буду отвечать на твои выпады, Лада. Возможно, и заслуженные. Но мне действительно было очень легко исправлять чужие произведения. Вы будете удивлены, но когда я штудировал великих, то по ходу их правил. И поверьте мне на слово, их проза становилась, если не в сто, то уж в два раза лучше, ярче, смелее и лаконичнее.

– Жаль, что ты не был редактором Толстого, – не унималась Лада. – Возможно, тогда нам не пришлось бы читать эти глыбы.

Женька уже не реагировал на выпады Мальевской. Он только раздраженно махнул рукой в ее сторону.

– И вот, когда я понял, что у меня природный нюх, как у гончей, на талантливых авторов, я и решил сделать настоящий, стоящий литературный журнал. В это проклятое, бездарное, никчемное время вопреки всему…

– Но в память о мечте стать самому хорошим писателем, ты этого сделать не мог. Ты просто не мог перешагнуть через свою мечту, – констатировал я.

– Да, не смог, – Женька курил, низко опустив голову. И дым ударялся о землю. И его белые матовые хлопья повисали в сжатом воздухе, как маленькие облака в ночном небе. – Да, ребята, не смог. Когда Юрка принес свой роман… У меня в груди что-то сжалось, стало трудно дышать. Ведь я тоже хотел именно так… Как Юрка… И не мог… А потом… Поверьте, не от меня все зависело. Не только от меня…

– Да уж, подозреваю, что таких, у кого сжимает грудь и перехватывает дыхание, гораздо больше, чем можно предполагать, – я попытался посмотреть в глаза Дрозда, но он так и не поднял голову. – Вот поэтому серость и расцветает. От серости в груди не сжимается. Знаешь, Женька, я понял, что хорошим редактором стать сложнее, чем хорошим писателем.

– Я это тоже понял, Леха. Может, по-настоящему понял только теперь. И если мы сможем выкарабкаться… – Дрозд медленно поднялся с места и, слегка сутулясь, то ли из-за тесноты комнатушки, то ли от неловкости, приблизился к Раскрутину. Казалось, он даже стал меньше ростом. – Юрка, я тебе обещаю…

Я не видел их лиц, как не видел и никто другой. Мы скорее почувствовали, что в этот миг нашим товарищам стало гораздо легче…

Мы сидели тесным кругом у потухающей свечи, на руинах неизвестных судеб. Не ощущая времени. А где-то очень далеко, в конкретном времени и пространстве продолжалась чужая жизнь. Но не наша. И мы не знали, живем ли мы еще. И сколько еще нужно путешествовать по этому маленькому аду, чтобы умереть окончательно.

Впрочем, мне уже давно было все равно – жив я или нет. Пожалуй, из всей компании мне меньше всего хотелось отсюда выбраться. И я уже знал – почему. Вернее, я знал давно, но признался себе в этом только сейчас. Ведь мой ад начался гораздо раньше. Тогда, когда я был молод, когда еще умел любить и страдать, и сочинять свой мир. Когда у меня было все или почти все. И главное – была Варя. Но прошло слишком уж много лет, чтобы об этом помнить. И сегодня в нашей компании я казался себе вообще пустым местом. Все без конца себя в чем-то обличали и в чем-то каялись. Значит, в них еще теплилась надежда на выход из замкнутого круга. Я же не имел большого желания из него выбраться. Попросту мне некуда было выбираться. Потому что со мной там, в той реальной жизни с конкретным циферблатом, не было Вари.

И только теперь, в этом подземелье, где пахло сыростью и вечной тьмой, в этом маленьком аду я почувствовал себя чуть-чуть счастливым. Потому что здесь была Варя, Варежка. Она не была моей, но она была рядом. Я не видел ее глаза, но знал, что они смотрят на меня. Изучают, словно хотят услышать какой-то ответ. Но какой я могу дать ответ, если она сама ответила за нас двоих много лет назад…

Я не мог дождаться лифта. Переминался с ноги на ногу, отчаянно барабанил пальцам по перилам и наконец стремглав бросился на 8 этаж. Там, как мне сказали, теперь жила моя Варя. Я бежал, перепрыгивая через ступеньки, и, тяжело дыша, вслух проклинал себя, что обидел ее.

Мои пальцы буквально приклеились к звонку. Мне казалось, что дверь не открывается целую вечность. Возможно, так оно и было, я уже не помню.

Наконец она появилась. Стояло чудесное летнее утро. И она вышла прямо из утра. Розовощекая с удивленно распахнутыми глазами. В пижаме, как у ребенка расшитой цветными игрушками. Я буквально сгреб ее в охапку и стал целовать. Так быстро, словно боялся ее слов, упреков, возражений.

Но она ничего не говорила, не упрекала и не возражала. В моих руках она казалась безжизненной и холодной куклой. И это отрезвило меня сразу. Пожалуй, даже быстрее, чем это могли сделать самые безжалостные слова.

И я со страхом отпрянул от нее.

– Вот так, – облегченно вздохнула она, поправляя взъерошенные волосы. – Вот так будет лучше.

– Варежка, Варька, ведь это я.

– Ты, – равнодушным эхом отозвалась она.

– О Боже, – я вцепился ей в плечи и заставил силой посмотреть мне прямо в глаза. – Это я, ты меня видишь?

– Я тебя вижу, – эхо стало еще слабее и равнодушнее.

– Черт побери! Я не буду ничего спрашивать! Ни в чем упрекать! Я даже не вспомню!

Эхо равнодушно молчало.

– Варька, – я словно опомнился, – ты меня больше не любишь? Господи, ведь прошло всего три месяца! За три месяца разлюбить невозможно!

– Разлюбить возможно и за минуту, Леша. А за три месяца можно даже выйти замуж.

Мне стало трудно дышать. Мне стало трудно говорить и я буквально выдавливал из себя фразы. Получался сумбурный шепот.

– Варька, Варька, что ты наделала… Что… Это ты мне назло? Отомстила… Так жестоко отомстила… Ладно! – у меня наконец прорезался голос. Я уже знал, что делать. – Эту ошибку мы сейчас же исправим! Сейчас же!

Я схватил ее за руку.

– Пусти, Леша, мне больно… И, пожалуйста, уходи. Я замужем. И теперь я с другим. Уходи.

– Но я другому отдана и буду век ему верна, – ни с того, ни с сего мрачно вспомнил я классика. – Не слишком ли много – век? Ты не похожа на Татьяну Ларину.

– Я к этому никогда и не стремилась.

– Может, ты меня никогда и не любила?

– Может… Это я узнаю спустя годы.

– Или в конце жизни, – усмехнулся я. – Когда вывалишь коллекцию разбитых сердец и ткнешь пальцем только в одно.

– Да, – уже почти зло ответила она. – И скажу при этом: вот это моя ошибка. Его нельзя было разбивать!

Она стояла передо мной, в детской пижаме, с растрепанными, непослушными волосами. Синие глаза метали молнии ненависти (или любви, что было бы одно и то же, во всяком случае для меня). Она напоминала маленькую ведьму. И мне очень хотелось отхлестать ее по щекам, чтобы она наконец-то опомнилась.

– Не будет ли поздно, Варежка? В конце жизни все уже поздно.

Я ласково погладил ее по щеке и плотно закрыл за собой дверь. В этот день начался мой маленький ад, выбраться из которого не нашлось сил. Хотя я и не пытался искать эти силы…

Мы плотным кольцом сидели вокруг угасающей свечи. И я по-прежнему – физически, до боли в висках – ощущал на себе вопросительный взгляд Вари. И по-прежнему ничего ответить не мог…

И хотя мы существовали вне времени, каждый из нас знал его счет. Мы достаточно прожили на свете, чтобы ориентироваться в нем, хотя бы приблизительно. И этот счет нас не радовал. После трех дней надежда на спасение таяла с каждой минутой, становясь практически равной нулю. Все эти дни мы бессмысленно блуждали по подземному лабиринту. И нам казалось, что прошли столетия. Небритые, немытые, злые и голодные мы тыкались в разные углы, подобно котятам.

Варя к вечеру третьего дня умудрилась подвернуть ногу, споткнувшись о булыжник. И я взялся ее нести на себе. И хотя она была такой же худенькой и легкой, ноги мои подкашивались. Вообще от усталости.

– Боже мой! Какие жертвы! – истерично хохотала Лада. – Очередной трюк нашей прелестной девочки. Что может быть проще – подвернуть ногу и забраться на шею своему воздыхателю! И сразу убить двух зайцев…

– Ты неисправимая злючка, – не выдержала Варя. – Тебе не мешало бы найти себе парня.

Страсти опять накалялись. Дрозд попытался прекратить пикировку и предложил очередной привал для ночевки. Хотя ночь для нас была всего лишь условностью.

– Жертвы действительно ни к чему, – обратился он ко мне. – А то как бы нам вскоре не пришлось на себе тащить сразу двоих.

– Их можно и бросить, – не унималась Лада. – Влюбленным рай не только в шалаше, но и в подземелье…

Отдых был весьма кстати. Пройдя узкий лаз, мы как раз наткнулись на стену, справа от которой увидели проход в довольно просторное помещение. Там же мы увидели новое отвлетвление лабиринта. Но его нам предстояло пройти завтра. Если, конечно, оно наступит.

Здесь мы и решили остановиться. Наши жалкие, истрепанные пиджаки не спасали от постоянного озноба. Но все настолько устали, что, повалившись на землю, не почувствовали холода. Пожалуй, мы даже перестали бояться будущего и думать о нем. Усталость и лабиринтная безысходность нас просто парализовали. Настолько, что даже не хотелось спать. Мне казалось, что вот так, глядя в одну точку кромешной мглы, я могу пролежать целую вечность. Пока не умру.

– Эх, жаль, что здесь нет какой-нибудь макулатуры. Лучше бы, конечно, что-нибудь из сегодняшнего, – вдруг сказал Юрка. – Я с удовольствием разместился бы на этих глянцевых журнальчиках. Впрочем, подошли бы и мои книжки-страшилки.

Фонарик наш давно уже накрылся. И в неприкосновенном запасе осталась одна свеча. Вернее, все то, что от нее осталось. Но Женька ее все же зажег. И прошелся с зажженной свечой по нашему очередному карцеру, на всякий случай освещая каждый его уголок. Вдруг наш товарищ резко остановился и громко присвистнул.

– А это что за произведения искусств?

Мы нехотя приблизились к нему. И тоже удивились. На стене довольно грубыми штрихами, но довольно профессионально, углем были нарисованы две фигуры. Точнее – сцена расставания (или встречи) солдата в треуголке и барышни в длинном платье и шляпке с пером. Он сидел подле ее ног, а она нежно обвивала его за шею.

– Судя по всему, парень-то – дезертир который именно здесь неизвестно от кого скрывался, – предположил Дрозд.

– А она бегала к нему на свидание, – продолжил я. – Чтобы накормить и напоить до отвала.

– Бедняга, – вздохнул Юрка. – Интересно, сколько он пробыл в этом заточении? Ни света, ни радио, ни телевизора, ни компьютера. Одна лишь барышня – и все удовольствие.

– Наверное, он так не думал, – Женька опустил свечу ниже и мы заметили выцарапанную надпись: ”Здесь был рай”. – И сколько лет длился этот рай? Год? Два? Три?

– А потом девице все наскучило, – злорадно заявила Лада. – И она благополучно выскочила замуж. А он и остался гнить в этом подвале. Да, подруга?

И она многозначительно взглянула на Варю.

– Т-с-с-с, – загадочно зашипел Юрка, прижав палец к губам. – Возможно где-то здесь, прямо сейчас бродит его несчастный призрак.

И словно в подтверждении этому послышался громкий шорох. И Лада истошно закричала:

– Все-е-е! Не могу больше! Отпустите, выпустите меня! – она молотила кулаками по стене со всей силы, до крови. – Я хочу домой! Я хочу света! Отпустите меня, ну пожалуйста!!!

Лада билась в истерике и успокоить ее могли только физическое вмешательство. Юрка Раскрутин, как истинный предмет ее поклонения, взял эту неблагодарную миссию на себя. И от души отхлестал ее по щекам.

– Что? В чем дело? – Лада, как слепой котенок, огляделась вокруг себя – Кто, кто это сделал?

Она наконец разглядела Юрку, стоящего напротив. И тут же успокоилась. И медленно опустилась на землю. Простить пощечины она могла только ему.

– Успокойся, Лада, – Юрка погладил ее по щеке. – Все не так уж плохо. Это всего лишь крыса залезла в наш скудный провиант и рылась там в поисках ужина. Крысы ведь тоже хотят кушать.

– Крыса? Всего-навсего? – Ладу словно окутал полусон. И она даже зевнула.

– Да, крыса. А если здесь водятся крысы, значит и выход недалеко. Значит где-то рядышком – жизнь. Крысы ведь тоже не дуры.

Лада снова зевнула и вдруг расплакалась. Она плакала уже не отчаянно, не истошно. А как-то тихо, умиротворенно, почти по-домашнему.

– Я хочу домой, – повторяла она. – Хотя зачем я хочу домой? Зачем? Наверно, я не хочу домой вовсе. Что ждет меня дома? Или кто? Пустые стены. Совсем пустые. Нет, вру, не совсем. Ведь я на них вешаю календари, где отмечаю дни рождения знакомых. Чтобы найти повод им позвонить, вдруг меня пригласят в гости… Но никто почему-то не приглашает…

Она громко всхлипнула. И улеглась на земле. Раскрутин осторожно приподнял ее, подстелил пиджак и опустил ее голову на свои колени.

– Нет, – почти шепотом продолжала Лада. – Хотя нет. Один раз пригласили. Одноклассник. Маленький и кудрявый. Он смотрел на меня такими глазами. На меня впервые так смотрели. Я не забуду эти глаза. Удивленные и такие теплые, что если бы мы сидели в моей квартире, то этот мой ледяной офис, наверное, растаял от этого взгляда. И мне так захотелось взъерошить его кудри… Но я целый вечер читала ему лекцию о дадаизме. О необходимости разрыва логичных связей и построении только субъективных ассоциаций. А он, этот мальчик, жаждал, наверно, только логической связи. И понятия не имел, кто такой Бретон и Тцара. Он, оказывается, был воспитан на Тургеневе и Бальзаке. А для меня те, кто не читал “Аркан-17” и “Лампу в часах”, вообще были лишь амебами, одноклеточными… И мне так хотелось погрузить пальцы в его кудри. И, чтобы мой ледяной офис растаял. Но этого не позволяли Бретон и Тцара… И где теперь Бретон и Тцара? Где теперь Тургенев и Бальзак? И главное – где этот мальчик? Он так меня испугался тогда… И почему меня все боятся?.. А тогда… Я представила нас долгими вечерами, за телевизором, под горячий ужин. Он – в физкультурном трико, а я – в домашнем халате. А по воскресеньям – прогулки в парке, и карусели, и кафе-мороженое. И я тоже испугалась. Мне подумалось, что лучше уж голые стены с помеченными календарями и диссертация о дадаизме… Я все… Все, поверьте… Все бы теперь отдала за такие вечера. Ведь физкультурное трико и домашний халат необязательны. Впрочем, теперешние одинаковые воскресенья я бы променяла на них запросто. И плевать на дадаистов, сюрреалистов и модернистов вместе взятых. Все прекрасно, что вечно. Что испытано вечностью на прочность. И что имеет логическую связь. Абсурд, галлюцинации, иррационализм, нигилизм, что я так долго исследовала и исповедовала, порождены лишь сиюминутностью, определенным временем и на определенное время. В остальном, бесконечном времени все это – лишь мираж…

Последние фразы Лада говорила приглушенно, сквозь сон. И во сне ее рука крепко обвила квадратную спину Раскрутина. И он опять же, к удивлению, нисколечки не сопротивлялся. Он, откровенный гуляка и любитель легкомысленных длинноногих девиц, бережно гладил плечи некрасивой знайки. Бывшей феминистки Лады. Над которой не раз презрительно подшучивал в той, другой жизни. В той другой жизни, где мы были совсем другие. Где так и не смогли разглядеть друг друга при свете ясного дня. И увидели по-настоящему лишь в кромешной темноте.

Мои мысли путались, как обрывки чьих-то давно написанных фраз, и в этой путанице монологов, метафор, отрывков из прошлого и будущего, я услышал тихий, нежный голос Вари.

– Лешка..

Я резко поднял голову.

– Лешка…

Это был не сон. Меня звала Варя. И я отозвался.

Она примостилась на моем пиджаке прямо под картиной неизвестных влюбленных и водила мизинцем по нацарапанной фразе: “Здесь был рай”.

– Лешка, – Варя привстала и положила руку на мое колено. Мое колено дрогнуло. – Давай допишем. Вот здесь: “И ад – тоже”.

– Если это ад, то он не так уж и страшен.

– Все равно странно. Одно и то же место можно назвать и адом, и раем. И время тоже. И, наверное, жизнь.

– Дело не во времени и месте. Дело в нас.

– Я тебя когда-то очень обидела. Это очень, очень плохо.

– Плохо не это, Варя. Вернее не столько это. Плохо то, что я так и не смог справиться с этой обидой. Я оказался очень слабым. И от этого факта мне тошно больше всего. А обиды давно уже забыты.

Я закурил сигарету. Она вспыхнул в темноте, осветив синие, распахнутые глаза Вари.

– Какой ты, – она провела ладонью по моей небритой щеке. Мне стало еще холоднее.

– Вот такой. Такого ты полюбить не смогла.

– Нет, Лешка, я так и не смогла полюбить другого.

Мы замолчали. Я не совсем понимал Варю. И ни о чем не хотел спрашивать. Она по-прежнему была далеко от меня. Хотя я чувствовал на себе ее дыхание. И ее дыхание пьянило меня. Как и усталость.

– Ты ни о чем не спрашиваешь? Но я все равно отвечу… Я так и не смогла полюбить мужа. Хотя его не любить невозможно. Так все говорят. В него все влюблялись с первого взгляда. И моя собака, и мои родители, и даже соседи. Всегда веселый, заботливый, обаятельный, красивый.

Я невольно сжал ее руку. Я хотел, чтобы она замолчала. А она только вскрикнула от боли. И тихо прибавила.

– Извини, я делаю тебе больно.

Я подумал, что больно она делала мне всегда. Может быть, поэтому я ее и любил.

– Но я должна… Пусть спустя годы должна все объяснить… Я очень, очень, очень сильно влюбилась в тебя. Но уже наступило другое время. Четко разделяющее для кого рай, для кого ад. Я не хотела ада. А для рая одной любви было мало. Напротив, она скорее мешала, обезоруживала, обессиливала.

– А я, дурак, всегда думал, что любовь помогает.

– Это как рай и ад, Леша. Смотря в каком времени и пространстве. И смотря для кого. Наше время и наше пространство уже диктовало другие условия и заставляло учить другие уставы.

– Условия жестокого расчета и устав расчетливой жестокости…

– Да, да, да! – Варя приблизила свое лицо к моему почти вплотную. И тяжело задышала. Ее дыхание было по-прежнему холодным. Казалось от него идет пар. – Да, и жестокого расчета, и расчетливой жестокости. Мы же были студентами! И что нас ждало впереди?! Ответь, что?! Ни нормальной работы, учитывая нашу специальность, ни квартиры, ничего. А за лечение моего больного отца кто бы заплатил? Ответь? Кто? Ты или я?

– Он, – смиренно ответил я на очень простой вопрос.

– Да! Именно он! И я была уверена, что полюблю его! Потому что его не полюбить невозможно!..

Я не выдержал, цепко схватил Варю за плечи и тоже задышал ей в лицо. Мое дыхание было горячим.

– А обо мне… Обо мне ты подумала?.. Хотя бы на миг, подумала?…

Варя отпрянула и усталым, плавным жестом отбросила пряди волос со лба.

– Я уже наказана, Леша. Если ты этого добиваешься. Наказана. Потому что до сих пор думаю лишь о тебе. Если бы все можно было изменить, – она уткнулась лицом в мои колени. Я знал, что она так и не заплачет. Она редко плакала.

– Я бы и теперь, Варя, ничего не смог дать тебе. Ничего, что можно было бы внести в прейскурант цен.

Варя подняла голову, и я провел ладонью по ее лицу. Ее щеки были мокрыми. И мое сердце сжалось. Варя так редко плакала.

– Знаешь, только сейчас, здесь, в этом аду под названием “Здесь был рай”, я поняла, что хочу умереть с другим прошлым. Когда есть прошлое, которое любишь, умирать не так страшно. А так… Там, в другой жизни, наверху, я жила день ото дня и думала, что время еще есть, чтобы исправить. У нас уже нет времени.

Я прижал Варю к своей груди. Изо всех сил. И она не вырывалась.

– У нас впереди еще очень много времени, Варежка. Я обещаю. Главное теперь, чтобы у тебя не болела нога, – я погладил ее по лодыжке.

– А она вовсе и не болит. Ты не обидишься? Лада, как бы я ее не любила, оказывается частенько права. Мне так хотелось, чтобы ты хоть чуть-чуть пронес меня. Чтобы вновь тебя почувствовать, твой запах…

Я рассмеялся громко, почти до слез.

– Ну, на счет запаха лучше промолчим. Но ты, Варька, все-таки неисправима. Хотя я тоже еще тот… Мог бы сам предложить девушке свои услуги.

Варя вновь улеглась на пиджак.

– Эх, Варя, Варька…

Она молчала. Я прислушивался к ее ровному дыханию и в который раз поразился ее способности мгновенно переключаться. Все же Лада, действительно, во многом права. Варька всегда умела добиться желаемого. Вот и теперь. Она в который раз убедилась, что ее любят. Успокоилась и безмятежно уснула.

Мой же сон, как рукой сняло. И я еще долго сидел, вглядываясь в ее спокойное лицо, гладя ее пышные волосы, плечи, ладони. “Здесь был рай”, написал кто-то давным-давно. Может, он прав? А, может, права Варя? Все зависит от времени и пространства. Но, скорее, от любви. Любовь всегда и везде – даже в самой безысходной ситуации – может стать раем. Равно как и в роскоши, мире и блеске обернуться адом. Чем обернется наша любовь?.. Если она вновь случится…

Мне почему-то казалось, что она обязательно случится. Если, конечно, выберемся отсюда. Мне казалось, что все мы запутались в невидимой паутине, умело сплетенной судьбой. Которая опутала нас уже давно. Медленно, постепенно мы попадали в ее сети. Вместе с нашими идеями и планами, нашей молодостью. И теперь хватит ли нам сил разорвать ее путы?

И если мы это сделаем, то вряд ли сможем возвратиться в свой прежний, привычный, давно запрограммированный мир…

Я уж точно. Я не хочу возвращаться туда, где по утрам, в одно и тоже время оглушительно звонил старый толстый будильник, покачивая своим шутовским колпаком. И я машинально давил на колпак. И он испуганно замолкал. Машинально я вскакивал с постели, тщательно чистил зубы, гладко брился. А из кухни уже звал ароматные запахи свежезаваренного черного кофе со сливками и горячих бутербродов с сыром… Я все делал машинально, потому что мне давно уже не нужно было думать, что я делаю. Я брел на работу в маленькое издательство, выпускающее научно-популярные брошюры. Я устроился туда сразу после окончания института, хотя мне предлагали журналистские должности сразу несколько солидных газет. И все же я намеренно выбрал место корректора в издательстве, чтобы машинально изо дня в день править чужие ошибки. Тогда я считал, что поступаю правильно. Во-первых, издательство находилось в двух шагах от дома и я мог сэкономить уйму времени на дорогу. Во-вторых, рутинная, несложная работа экономила мои мысли, идеи и силы. В общем то, что я мог целиком отдать своему творчеству. Я был уверен, что стану настоящим писателем.

Но шли годы. Запасы времени и творчества истощались, а роман продвигался все медленней и медленней. Пока вовсе не остановился. Журналистскую работу мне уже не предлагали, да я и не стремился. Я чувствовал, что утратил навыки быстрого и легкого письма. И потихонечку, как-то незаметно, смирился. Экономии мыслей и чувств не случилось, поскольку они как-то иссякли вообще. Но я успокаивал себя тем, что еще оставалась экономия времени – на дорогу. Хотя она мне уже была не нужна.

В часов пять я медленно возвращался домой привычным путем вдоль березовой аллеи, садился на свою скамейку возле маленького пруда, где плавали утки. Доставал кусочки хлеба, оставшиеся от обеда, мелко крошил их и бросал в воду. И долго наблюдал, как утки подплывают к бережку и жадно хватают хлебные крошки. Я машинально доставал из сумки большой блокнот и долго сидел, вглядываясь бессмысленным взглядом в белые чистые листы бумаги. Продавщица мороженого, чей киоск располагался неподалеку от «моей» скамейки, непременно высовывалась из окошка и предлагала эскимо. Иногда я соглашался, иногда – нет… Так продолжалось лет десять. Лет десять назад я ей понравился, почему-то соврав, что работаю журналистом. Видимо, тогда я еще хотел казаться значительным в этой жизни. С годами это прошло. Но признаваться во вранье было поздно. Я думаю, правда бы разрушила наш общий, однотонный, маленький мир, к которому мы привыкли с годами. Продавщица непременно спрашивала, что я пишу. И я охотно пересказывал ей статью, прочитанную утром в какой-нибудь газете. Она восхищенно вздыхала и была, пожалуй, единственной на свете моей поклонницей. Вернее, поклонницей того, что мне не принадлежало. Она старилась и полнела у меня на глазах. Точно, как и я старился и седел у нее на глазах. И все же нам удалось остановить время. Потому что изо дня в день повторялось одно и тоже. И эта аллея, и эти утки, и мороженое.

Так, не выдавив из себя ни строчки, а лишь оставляя на страничках чужие стихи, которые приходили на память (надо было делать вид, что пишу), я возвращался домой. Где меня уже ждала жена и горячий, сытный ужин. Он него я получал истинное удовольствие. И, наевшись до отвала, устраивался на диване. И в обнимку мы смотрели телевизор до полуночи. Еще в начале совместной жизни мы обсуждали книги, выставки, фильмы и спектакли. Но с годами ушло и это. Темы разговоров перешли на соседей, на заготовку маринадов и солений, на мечту о маленьком домике где-нибудь в глухой деревушке. И эти темы меня гораздо больше и радовали и трогали, чем пустая болтология об искусстве. Разговоры об искусстве меня все больше раздражали, приводили в уныние, напоминая о прошлом, в которое я ни за что не хотел возвращаться.

Не каждый бы понял моего тихого счастья. Но оно действительно было. И могло быть всегда. Я сумел остановить время. Если бы не моя неосторожная вылазка на встречу с прошлым, закончившаяся взрывом. Когда время почему-то стало откручиваться назад. И наконец привело меня к Варе…

Я погладил девушку по лицу, но она не проснулась.

– Варя, Варька, Варежка, – прошептал я.

И в один миг я возненавидел и скамейку у пруда, и жирных уток, и вкус эскимо, и болтовню о маринадах. И, наверное, предал свое тихое счастье. Но со мной была Варя. И предательство уже не имело значения. И я уже не хотел застывшего времени. Я хотел, чтобы оно мчалось вместе со мной наперегонки. И уже не боялся скорого финиша.

Со мной была Варя…

Какие же мы тогда были, Варя, Варька, Варежка? Совсем молодые. Или просто другие.

Ты лежала на песке у наших озер. Помнишь эти озера, Варя? За городом, в старой, заброшенной усадьбе. Мы так любили там проводить выходные. Может, именно поэтому вот уже много лет я изо дня в день сажусь возле маленького пруда у моего дома. Он совсем-совсем другой. Заросший тиной, замусоренный обвертками от мороженного и сигаретными окурками. Но в нем тоже плавают толстые утки… Помнишь, как ты их любила кормить? Садилась на коленки прямо у берега. И вода касалась твоих загорелых ног. И ты бросала крошки хлеба. И утки хватали их налету. А потом подплывали к самому берегу. И жалобно смотрели в твои глаза. И просили еще. И ты еще и еще крошила хлеб и бросала уткам.

А потом ложилась на песок. Вытягивала руки и подставляла солнцу свое лицо. И смешно жмурилась.

О чем мы тогда мечтали, Варя?..

А помнишь эту скучнейшую парочку. Нам они казались стариками, а ведь им было около сорока. Как они посягнули на нашу территорию? Да, не только посягнули – они перешли нашу границу, нагло оккупировав наш выстроенный из солнца, озер, уток, нежности, любовных клятв мир, наш сияющий мир. Помнишь, как они расстелили покрывало с золотой бахромой, в алые розы, прямо у воды. Расселись на нем и из огромной сумки стали доставать жареную курицу, вино, икру, ананасы. И мы с тобой по-настоящему ощутили голод. Мы тогда были очень молоды и нам всегда хотелось есть. Но молодость мы воспринимали как данность, а чувство голода нас не угнетало. Мы жили другим.

Помнишь, как мы недоуменно и голодно смотрели на эту парочку разжиревших новоиспеченных буржуа? Помнишь, он был в трусах цветов американского флага, уже почти лысый, с круглым, как футбольный мяч, животом. Как он пил вино, которое все время капало с подбородка на трусы. Как он поглощал курицу, и жир опять стекал по его подбородку. Так, что к концу трапезы американский флаг был совсем мокрым и жирным. А его жена, размалеванная, румяная, с прической как у королевского пуделя, все время от удовольствия сладко потягивалась, искоса поглядывая на своего прожорливого благоверного. Казалось, она намеревалась его соблазнить. А потом ярко накрашенным серебряным лаком, длинным ногтем цепляла бутерброд с икрой и начинала так чавкать, что на этот звук собиралась куча уток. Но он и не думал соблазняться…

Помню, Варя, ты еще тихо заметила, что он от нее скоро сбежит. Но я так не думал. Я уверен, что они до сих пор вместе и до сих пор счастливы. Потому что эта парочка жлобов была единым, неразделимым целым. Не существующим по отдельности.

О чем же они говорили? Кажется о том, что некая Анжелика – просто стерва, поскольку умудрилась подцепить начальника фирмы. А сама – секретутка и деревенщина. А некий Роберт – негодяй, поскольку умудрился купить “Ягуар”, а у них только «Фольсваген»… Но ничего, утешали они друг друга. У нас еще все впереди. О том, что их главная мечта – купить старинную усадьбу и так ее обустроить, чтобы все сдохли от зависти…

Интересно, Варя, их мечта сбылась?

Мы смотрели на их сытые, самодовольные рожи и понимали, что день безнадежно испорчен. И тогда ты, Варька, вдруг встала, чуть спустила брительки купальника, распустила пышные волосы и плавной походкой направилась к ним. Ты ступала, как молодая тигрица, готовая к прыжку. И я растерялся. Ты шла босая, стройная, очень юная. Твои черные волосы мягко падали на загорелые плечи. И в них белела подаренная мной кувшинка. Ты казалась настолько ослепительной и настолько нереальной, что наши внезапные соседи приподнялись от удивления. А он так и не смог проглотить куриный окорочок и громко поперхнулся, выпучив глаза.

А ты села напротив этого жирного индюка, буквально расстреляв его своим синим взглядом. И наконец попросила зажигалку. Его маленькие глазки заслезились, губы повлажнели, а пухлые ручонки задрожали, когда он помогал тебе прикурить сигарету. А ты нечаянно коснулась тоненькими пальчиками его жирной руки и он чуть не рухнулся в обморок.

– Надолго ли к нам пожаловали? – томно спросила ты, не отводя прямого взгляда.

– Надеюсь, вы поселитесь неподалеку? – ты дыхнула в него сигаретным дымом.

И это была кульминация. Его суженная вскочила, как сумасшедшая, и стала лихорадочно засовывать в сумку остатки обеда. А потом потащила ошалевшего мужа к машине. Он сопротивлялся, как мог. Казалось, что, оглядываясь, он вывернет свою толстую шею. Через мгновение их машина сорвалась с места и, оставляя белые, рваные облака пыли, умчалась прочь. А мы еще долго хохотали и свистели им вслед.

Да, Варька, ты, пожалуй, была права. Они все же не купили свою усадьбу. Но все же до сих пор вместе. И здесь, наверное, прав был я…

А мы оказались порознь. Тут права судьба. Хотя, может, именно в этом отрывке, где была до мелочей прописана наша любовь яркими, взрывными метафорами, наша судьба допустила ошибку. И сегодня она, словно извиняясь за тот ляп, перечеркивала наше прошлое и давала шанс самим дописать нашу любовь. Так, давай, Варька, допишем…

Я поднялся с места. Ноги затекли и я решил немного пройтись по нашей камере взад-вперед. И везде натыкался на одну ночь.

Мои товарищи по несчастью спали, как убитые. Пожалуй, так они спали впервые за все время заточения. И я, решив им не мешать, вышел в узкий коридор, по которому нам вскоре предстояло пройти. Свечу (из экономии) я не взял.

Медленно, держась за стены, я на ощупь продвигался вперед, уже не боясь заблудиться. Неожиданно сильно ударился о что-то твердое и, не удержав равновесия, упал, руками цепляясь за какие-то выступы. Уже лежа я нащупал ступеньки лестницы. Сердце заволновалось и учащенно забилось. Но раньше времени я решил не ликовать. И осторожно, на коленях, стал карабкаться по лестнице вверх. И уже проклинал себя, что не захватил свечку. Во рту пересохло, ноги сделались ватными, а нервная система балансировала на грани срыва. Я всем нутром чувствовал начало конца. И не обманулся.

Добравшись до последней ступеньки, я остановился на маленькой площадке и ощупал металлическую дверь, которая была подперта огромным деревянным колом. Изо всей силы я дернул его, и кол покатился вниз по лестнице. Я всем телом надавил на дверь, и она распахнулась.

Столько света сразу я не видел ни разу в жизни. И чуть не покатился по лестнице вслед за колом. Я стоял, ослепленный его яркостью, покачиваясь и держась руками за дверь. Впрочем, глупо было бы разбиться у подножья каменной лестницы, приведшей к свободе. Теперь, когда все наши подземельные кошмары были позади.

Наконец, сквозь слезы и яркие ослепительные круги, маячившие перед глазами, отвыкшими от света, я увидел огромное скошенное желтое поле, за которым простилался густой осенний лес. Я сделал глоток свежего, опьяняющего лучше любого выдержанного вина, воздуха и моя голова закружилась. И я закричал во все горло. Это был протяжный крик зверя, наконец вырвавшегося из неволи…

Когда я вернулся назад, то тоже принялся орать, поднимая своих товарищей. Издавая какие-то нечленораздельные звуки, глотая фразы и не находя подходящих слов. И все дружно решили, что я спятил. А Юрка Раскрутин даже замахнулся, чтобы съездить по физиономии, чтобы привести меня в чувство. Но я перехватил его руку, со всей силы ее сжал и зашипел ему прямо в лицо.

– Мы спасены, придурок, мы спасены.

Он вздрогнул и не поверил.

– Так шутить, – мрачно заметила Лада, – жестоко, очень жестоко.

А Женька даже зажег свечу и поднес ее к моему лицу. Наверное, мои глаза горели каким-то безумным блеском.

– Да ты просто свихнулся, – наконец-то констатировал он.

И только Варя, Варежка, бросилась мне на шею и прошептала:

– Я знала… Мы спасены!..

Я никогда не видел, как танцуют индейцы, исполняя свои обрядовые танцы. Но догадывался, что мы пляшем не хуже. Обнявшись в плотном кружке, мы топали ногами, исполняя ритуальный танец освобожденных невольников. Под ногами была земля. Настоящая. Еще влажная после дождя. Которую мы чувствовали физически. Потом Юрка издал непонятные резкие звуки, хлопая по губам ладонью. А ведь еще недавно он чуть не вмазал мне по физиономии, обвиняя в сумасшествии. Лада во весь голос запела что-то испанское, а потом бухнулась Раскрутину прямо в руки, обняв за шею и кокетливо подняв одну ногу вверх. И этот кабан не удержался, и они повалились наземь. Дроздов, как безумец, вдруг почему-то стал исполнять лезгинку, встав на цыпочки и чуть изогнув спину. При этом его руки лихорадочно мотались то влево, то вправо. А мы с Варей закружились в вальсе. И ее милое личико было приподнято вверх, к просветлевшему небу. И она не могла оторвать от него своих распахнутых глаз…

Наконец, мы успокоились и огляделись вокруг. После долгих дней, которые мы провели в темноте подземелья, мир выглядел гораздо ярче. Чем раньше. Ярко желтое поле. Ярко оранжевый лес. Ярко синее небо. Мир выглядел гораздо красивее, чем до взрыва. И мы это по-настоящему, возможно, впервые в жизни, оценили по достоинству.

– Ну что, домой? – тихо сказал Дроздов.

И все согласились. И вдоль поля зашагали домой. Хотя еще толком не знали, где наш дом. Мы шли без усталости, легко, свободно, почти бежали, хотя, по идее, после всего должны были еле передвигать ноги.

Наконец мы вышли к мокрой от дождя дороге, на обочине которой стоял один единственный газетный киоск. В этом мире лесов и полей, дождей и облаков, он был признаком далекой, казалось навсегда потерянной цивилизацией. Неким НЛО. И мы не знали еще – радоваться ему или нет. И остановились.

– Во всяком случае, он очень напоминает наш дом, – кивнула в сторону киоска Лада.

– Ну что ж, посмотрим, какие новости ждут в этом доме, – в предвкушении неизвестности Юрка потер руки.

В киоске показалась круглая лысая голова в очках.

– Вас интересуют новости? Пожалуйста, свежие, только что испеченные, еще пахнущие типографской краской.

Мы пошарили по карманам, нашли несколько монет и купили газету. И молча принялись разглядывать первую полосу. Там сообщалось, что всех посетителей кафе «Лебединая песня» официально признали погибшими во время взрыва. Ко всему прочему, якобы даже нашли наши останки под обломками здания и вчера провели символические похороны. Газета соболезновала нашим родным и близким и сетовала на трагическую случайность, которая сегодня могла каждый день коснуться каждого их граждан.

– Ну что, – я первым нарушил молчание. – Домой?

– Домой, – Юрка почесал свой лысеющий затылок и посмотрел на небо. – Наш дом, Леха, теперь там. А здесь нас нет, не существует. У нас нет уже родных – они оплакали нас и похоронили. У нас нет работы – нас вычеркнули из штата и наверняка уже нашлись охотники на наши места. Так зачем их разочаровывать? Для нас вообще уже не существует места на земле… И вы хотите домой?

– Туда, где уже не ждут? – Женька пожал плечами.

– Туда, где от нас остались только могильные надгробия? Для чего? Разве что положить на них букетик цветов, – расхохоталась Лада.

– И где, если мы вернемся, все будет по-прежнему, – вздохнула Варя. – Я не хочу по-прежнему.

– А кто хочет? – я со всей силы обнял ее. – Кто? Кто!

Из киоска показалась лысая голова, блеснув на солнце.

– Молодые люди, до города всего пару километров. Вы ведь, насколько я понял, работники этнографической экспедиции, затерявшейся неделю назад? Да, страшный был ураган, я очень, очень рад, что все обошлось и вы остались живы…

Я внимательно посмотрел на своих товарищей. Пыльные, грязные, помятые, рваные, заросшие. Мы действительно были похожи на пострадавших от урагана.

– Дядечка, – крикнула ему Варя. – Это до столицы два километра?

– Что вы! – продавец новостей от возмущения чуть не вывалился из киоска и сплюнул три раза. – Зачем нам столица. Бог с ней! Она совсем в другой стороне. Я говорю про наш городок, маленький, тихий, добрый городок! Где так за вас волновались и где вас так ждут!

– Спасибо, добрый человек, – Юрка театрально поклонился ларьку в пояс. – Мы вас никогда не забудем.

Все переглянулись.

– Ну что? – задал я почти риторический вопрос. – Не каждый день и даже не каждый год судьба бросается такими подарками.

– Что и говорить, – махнул рукой Дроздов. – Даже не каждую жизнь выпадает шанс все начать с начала.

– Ну что, начнем? – подвел итог Юрка.

Нашу усталость как рукой сняло. И мы быстро зашагали навстречу чужому, совершенно неизвестному городу. Навстречу совершенно другой жизни, которую мы решили начать с начала. Навстречу новой судьбе, которая по нашим расчетам, будет обязательно счастливой. Мы все дальше отдалялись от дома, нисколечки не жалея, что там, после нас остались только одинокие надгробные плиты. Что еще мы могли там оставить после себя?..

Я и Варя поселились в трехэтажном доме старой постройки, в маленькой квартирке, единственным преимуществом которой был большой балкон с видом на лес.

Каждое утро я приносил ей охапку поздних лесных цветов и пестрых листьев. И обязательно прилагал записку с четверостишьем, сочиненным по пути. Варя жмурилась, сладко зевала и утыкалась в букеты. И запах леса витал по комнате.

А потом на балконе, укутавшись в теплые одеяла, мы пили кофе со свежим молоком, которое каждое утро приносила молочница. И я целовал Варежку в сладкие губы. И от моей любимой веяло чем-то далеким, почти забытым, полудетским.

– Ну почему, почему это не случилось раньше, и наш маленький дом, и лес, и ты, – в который раз спрашивала Варя. И сама отвечала. – Наверное, потому, что мы были слишком молоды. А молодость не щадит…

– Вернее, мы не щадим себя в молодости, – непременно поправлял я ее. – Потому что нам кажется – есть тысячи судеб, которые окажутся гораздо счастливее. И мы тратим силы на их поиски. И не хотим удержать всего лишь единственную, свою.

– Теперь нам уже ничего не кажется, – почему-то грустно вздыхала Варя, вглядываясь в осенние облака. – Теперь уже все есть. И наш маленький дом, и лес, и ты… И другой судьбы не надо.

Я крепко прижимал Варю к своей груди. И, прижимая ее к груди, следил за стаей птиц, стройным, почти запрограммированным клином улетающих в чужие края. Каждую осень они практично и целеустремленно ищут другую судьбу. Чтобы весной вернуться к своей…

Осень проходила за осенью… Цветов Варе я уже не приносил. Только желтые, красные, коричневые листья. Много-много, охапки листьев. И строчки уже не рифмовал. Но скромные, теплые, прозаичные строки все равно обязательно прилагал к осенним букетам.

Я устроился корректором в небольшой журнал по садоводству, располагавшийся неподалеку от нашего дома. Это место меня вполне устраивало. Исправляя чужие ошибки, я практически не совершал своих. К тому же у меня оставалось много времени для романа, который я решил непременно закончить и посвятить своей Варежке.

Хотя я не знаю, хотела ли она этого. Варя жила, как живется. И была очень довольна. Она жила растительной жизнью, как комнатный цветок, питаясь соками земли и легко усваивая удобрения, нуждаясь лишь в правильном поливе для хорошего роста и цветения, в определенной влажности воздуха и температурном режиме. Я бы отнес ее к декоративным растениям. Которые выращивают исключительно ради красивых цветов. Цветение которых может продолжаться от недели до нескольких месяцев. В остальное же время эти растения, увы, мало привлекательны… Я уже заслужил право на подобные сравнения, потому что в своем журнале хорошо научился разбираться в нюансах цветоводства.

Варька не хотела работать, не хотела думать о жизни, она просто хотела жить. А я потакал ее этому неистовому желанию просто жить. Пожалуй, она жила за нас двоих, хотя вполне могла и за десятерых.

Она таскала меня по кафе и заезжим выставкам. И я стал все больше и больше уставать от такой активной жизни. К тому же она вдруг с тем же рвением занялась обустройством нашего дома. И наше более, чем скромное жилище, постепенно превращалось в удобную квартиру, эффектно обставленную мебелью из сосны (которая благоухала не меньше, чем лес, расположенный напротив), с паркетным полом, шелковыми обоями, загроможденную абажурчиками, вазочками и картинками. Балкон преобразился в застекленную веранду с электрическими гирляндами, почему-то напоминая коммерческую забегаловку.

Конечно, в одиночестве Варежка ни за что не справилась бы с организацией подобного шика. Во всем ей рьяно вызвался помогать брат нашей соседки, добродушный толстый мужик по фамилии Великанов, с военной выправкой и залысиной. У него были большие связи и он по-отечески опекал Варьку. Ко всему прочему он оказался директором книжного магазина. И Варя, крепко обвивая меня за шею и целуя то в щеку, то в ухо, как-то заявила:

– Лешка, Лешка (поцелуй), представляешь, он обещал (поцелуй) напечатать твой роман (поцелуй). Это же здорово! Нам так повезло (поцелуй)!

– Варенька, – я осторожно освободился от ее цепких объятий. – В книжном магазине не печатают романы. Там торгуют ими.

– Не все ли равно, – она все же еще раз умудрилась меня чмокнуть в ухо.

– Может, и все равно.

– Ты когда закончишь свой роман, любимый?

– Это я тоже хотел бы знать.

Это был не прочь знать и директор книжного магазина Великанов. Он бодро хлопал меня по плечу и гудел:

– Ну, Алексей, слово за тобой. Ты непременно должен прославить наш город.

Вообще-то он был неплохой мужик. И часто дарил мне книги. А я ловил себя на мысли, что читать мне гораздо интереснее, чем писать. К тому же, если давно все уже написано… Однажды он принес мне почитать свои книги. Это были хорошие, добротно сделанные детективы с элементами любовной лирики и налетом философии. Я от души поздравил Великанова.

– Я и не подозревал, что вы так увлекательно пишите, – искренне похвалил я его.

Он расплылся в широкой улыбке. И слегка покраснел от удовольствия.

– Стараюсь угодить читателю. Мы все перед ним в долгу…

Впрочем, н не знаю, о каких долгах был директор книжного магазина, но наши с Варей долги росли с каждым днем. Рассчитываться с которыми, однако, не раз помогал нам Великанов. Варя все-таки умела выбирать друзей.

Своих товарищей по подземному заточению с тех пор я так и не видел. И не интересовался их судьбами. Они, как и я, жили под чужими фамилиями, в чужих домах, чужом городе. Разве что каждый из них, как и я, начал с нуля и нашел свое место в новой жизни, которого был достоин. Нашел ту свою единственную судьбу, от которой когда-то так легко отказался.

Это однажды подтвердил Юрка Раскрутин, с которым я случайно столкнулся у книжного магазина. Еще более румяный и круглый, в дорогом пальто и фетровой шляпе, он выглядел человеком, очень довольным жизнью. В руках он бережно держал толстенную книжку, наверняка, свой очередной гениальный роман.

– Как ты, старик? – он крепко пожал мою руку.

– Во! – я показал большой палец.

Он хохотнул и похлопал ладонью по толстой книжке.

– Взаимно.

– Дай почитать, – я буквально вырвал у Юрки его монускрипт. На яркой обложке с изображенным одноглазым бандитом, замахивающимся ножом, огромными буквами значилось имя автора: ВЕЛИКАНОВ.

– Да нет, Юрка, с его творчеством я уже знаком, – отдал я книгу Юрке. – Дай мне почитать что-нибудь свое.

– Ну же, бери, – он вернул мне роман. И при этом хитренько подмигнул.

– Юрка, Юрка, – разочарованно протянул я. – Но ведь Дрозд клялся, что поможет тебе.

– А он и помог. Я честно принес ему свой философский роман и он честно его прочитал. Но знаешь, Леха…

Его маленькие глазки суетливо забегали.

– Он, ну, Дрозд, он в общем-то прав. У каждого времени – и свои герои, и свои авторы. Философией сыт не будешь. Да и кому она нужна? Только нагружает.

– Но ты, я вижу, по-прежнему сыт.

Юрка самодовольно похлопал себя по круглому животу.

– Великанов довольно щедрый мужик.

Против этого я не возражал, вспомнив, как добрый Великанов никогда не требовал у меня долги.

– А что Дроздов, – без особого энтузиазма спросил я, заранее зная ответ. – Все еще сетует на упадок литературы?

– Более того, ругается налево и направо, утверждая, что молодые авторы – бездари и графоманы. Заодно достается политикам и банкиром. Честный он парень, почти бесплатно ругается в своей газете.

– А что, за это нужно платить?

Юрка громко расхохотался.

– Да ты знаешь, сколько мне башляют и политики, и бизнесмены, если я их фамилию пропечатаю в книжке? Даже в самом неприглядном свете. Ну, тебе лучше не знать.

Я вспомнил о Ладе. Может, она оказалась сильнее? И я встречу ее, располневшей, подобревшей, в окружении румяных детишек. Юрка предвосхитил мой вопрос.

– Да, а на лекции Мальевской ты еще не бывал? Ну-у-у… К ней бегают все феминистки города.

– Ты бы лучше женился на ней, Юрка.

– А ей, между прочим, я предлагал руку и сердце. Что называется – сильно пожалел.

– Не может быть! – я от удивления громко присвистнул.

– А вот и может. Она сплюнула три раза, трижды перекрестилась и послала меня ко всем чертям. Она ведь теперь с головой погружена в работу над диссертацией “Дадаизм как высшая степень проявления индивидуализма в избранном сознании.” Круто, да? В общем, как узнал я тему этой научной работы, то уже сам перекрестился и сплюнул…

Мы замолчали. Стал накрапывать дождь. И каждому из нас хотелось поскорее разбежаться в разные стороны. Да, когда-то мы пытались вырваться. И вырвались. Но, оказалось, что всего лишь из подземелья. И не более того.

– Юрка, – напоследок спросил я. – А ты не скучаешь по дому?

– А разве, Монахов, наш дом не здесь? – он огляделся вокруг, словно в подтверждение этого. – И разве он чем-то отличается от прошлого? И вообще… Не все ли равно?!..

Вскоре Варя вышла замуж. За директора книжного магазина и преуспевающего писателя Великанова. Наше расставание было безболезненным и очень простым.

– Тебе больно, Лешка, – Варя ожидала от меня положительного ответа.

А мне было совершенно все равно. Мне, казалось, стало даже легче.

– Ведь я всегда была твоей мечтой, да?

– На мечте не женятся, Варька. Мечту любят издалека, – я ободряюще похлопал ее по румяной щечке.

Все же они с Великановым составляли прекрасную пару. К тому же я освободился на века вечные от всех долгов. Великанов всегда знал – кому и за что нужно платить…

Однажды, глубоко погрузившись в раздумья о героях своего ненаписанного романа, я нечаянно завернул в незнакомый переулок и вышел к круглому, заросшему тиной озеру, где плавали жирные утки.

Что-то кольнуло в моем сердце. Я присел на деревянную лавку. И стал крошить хлеб, оставшийся от обеда, и бросать крошки в воду. Утки жадно хватали их, удивленно поглядывая на внезапно возникшего любителя животных. “Боже! – молнией пронеслась вдруг предательская мысль. – А ведь я когда-то был так счастлив. И такое же озеро, и та же подернутая тиной вода, и те же жирные утки… И еще… Что-то было еще… Ах, да, продавщица мороженого…”

Я резко оглянулся. И облегченно вздохнул. Из ларька “Самое вкусное эскимо” выглядывала белокурая кудрявая голова.

– Молодой человек, не хотите ли мороженого?

– Хочу, – обрадовался я. – Очень, очень хочу. Впрочем… Нет, забыл, извините, – горло…

Я машинально схватился за горло, встал и пошел прочь. Все быстрее, быстрее. Вскоре я почти бежал. И вдогонку мне стройным косяком, как перелетные птицы, неслись мои мысли…

«Нет, черт побери. Счастье – это не прошлое. Так быть не должно. Прошлое мертво. А мертвое не может быть счастьем… Прошлое не имеет права на возвращение. И оно не вернулось, нет… Я вырвался, я один сумел вырваться из его цепких объятий, из его лабиринта. И победил его… Я один сумел победить. Потому что один понял, что счастье лишь настоящее… Я могу его потрогать, увидеть, попробовать на вкус. А прошлое – это всего лишь мечты, сны, боль… Нет, я люблю лишь настоящее. И я счастлив… Потому что один сумел победить…»

В кармане я нащупал большой ломоть хлеба. И мне стало жалко, что я так и не смог докормить уток. И мне стало неловко, что я грубовато ответил продавщице мороженого. Ко всему прочему мне очень, очень захотелось самого вкусного эскимо. И я резко повернул назад.

Content

Елена Сазанович
Тенета для безголосых птиц