Елена Сазанович

Это будет вчера

Я – никто. И я – все. И я есть. И меня нет. Я кто угодно, но я только не Бог. Я могу сидеть в грязных лохмотьях с протянутой рукой в подворотне и просить подаяние. Я могу появляться в шикарном костюме в самом дорогом ресторане и снисходительно наблюдать за заискивающей передо мной публикой. Я могу в рваных джинсах и стоптанных кедах крутиться среди крикливой богемы. И с тем же успехом сидеть в домашних тапочках перед телевизором и уплетать жареные котлеты. Я могу невинного упрятать за решетку. И самый здравый рассудок поместить в сумасшедший дом. Я могу толкнуть на предательство самую благородную душу. И самый высокий смысл жизни затоптать в грязь. Я есть везде. И меня нигде нет. Я способен на многое. Я способен на все, но я только не Бог.

А сегодня вновь ночь. Я люблю ночь. Потому что ночь – это мое время. Я родился в ночь. И в этот час меня чаще всего посещает удача. А еще – когда мокрый тающий снег. Грязные лужи под ногами. И хмурые серые лица. А еще – когда беззвездное небо над головой. И алые блики вместо звезд. Это мое время. Я облекаюсь в черное длинное пальто, черную широкополую шляпу и черные лаковые ботинки. Бросаю руки в карманы и медленно бреду по талому липкому снегу. В мое ночное время. Сегодня я чертовски красив. Широкая челюсть, прямой нос и голубые глаза, в которых всегда плавают кусочки прозрачного льда. Это я, и пока я существую – есть жизнь на этой земле. Есть утро и ночь, есть талый снег и огненно-рыжее солнце, есть преданность и предательство, есть страсти и есть любовь. Пока существую я – есть просто на земле люди. И моя смерть, мое уничтожение – это смерть и уничтожение мира. Не надо желать моей смерти. Все равно ее никогда не будет. Никогда…

Григ

Солнце обжигало лицо, обжигало руки, проникало своими навязчивыми горячими лучами через мою одежду. Я не любил солнце. Оно вызывало в моем сердце грусть и смутные грустные воспоминания. Ярко-рыжий цвет солнца резал до боли мои глаза. И я носил всегда солнцезащитные очки. Словно таким образом пытался защититься от солнца. Иногда мне это удавалось. В темных очках я видел мир более реальным: более точные очертания фигур, более точные очертания домов, более точные линии деревьев, более точная линия жизни. Жизни, которую я так любил. И которую всегда воссоздавал на фотографиях.

И все-таки на моих фотографиях проявлялась не просто копия жизни. Может быть именно поэтому меня и признали как лучшего фотографа времени. Мне удавалось очень многое. Я мог запечатлеть обыкновенное корявое дерево, но на фотографии получались не просто корявые ветки, скрюченные высохшие сучки, сгорбленный ствол. На моих снимках проявлялась его изломанная, униженная, исковерканная душа. Душа не только этого одинокого дерева. Душа самого человека. Я мог фотографировать убогий разваленный дом, облезлую штукатурку, дырявые окна. Но на снимках он мог получиться прекрасным белокаменным зданием с расписными узорами, торжествующим свою победу над временем. Я мог сфотографировать улыбку ребенка. Ровные белые зубы, ясные голубые глаза. Но на снимках проступали слезы этого малыша, его незаслуженные обиды.

В общем, мне одному удалось невозможное. С помощью фотоаппарата разгадать тайну жизни, тайну живой и неживой природы.

Мне удалось многое, но, наверно, еще не все. Мое имя гремело на весь мир и это тешило мое тщеславие. Но в глубине души все-таки прекрасно понимал, что это еще не предел. И сегодня, броди по раскаленной каменной набережной, защищенный темными очками, я пытался вновь и вновь в этом старом и скучном мире совершить открытие.

… Она стояла ко мне спиной, перевесившись через перила, и вглядывалась в мутную воду городской реки. И я резко остановился. Я, как хищник, почуял добычу. Я еще не видел ее лица. Но сердце мое подсказывало, что в чертах ее лица я найду то, что искал долгие годы, что, запечатлев ее лицо, я смогу разгадать наконец настоящую и единственную тайну мира и отобразить все победы и поражения мира, все пороки и все благородство, все страсти и все равнодушие.

Она стояла ко мне спиной. В длинном до пят светлом плаще. И шелковый легкий шарф развевался на ветру. И я даже не успел подумать, почему в такую жару она так странно одета. Я мог только любоваться очертаниями ее фигуры, почти нереальными, словно она явилась из другого мира и словно что-то хочет поведать нашему.

И она почувствовала мой пронизывающий взгляд и плавно повернулась ко мне. И я вздрогнул. Моя интуиция меня не подвела. Лицо, бледное, словно выточенное из камня. Угольные волосы, угольные брови, угольные глаза. Она была необыкновенно красива. И я, повидавший на своем веку кидало красавиц, я, привыкший, к легким победам, все-таки оробел. Может быть, от ее испепеляющего взгляда, заставляющего холодеть мое тело, несмотря на жару. Ее глаза, черные-черные, даже не видно зрачков, в упор вглядывались в меня. И я ничего в них не мог прочитать. Наконец я громко кашлянул, словно так пытался перебить наше затянувшееся молчание. А она внезапно расхохоталась. Белозубой улыбкой. Звонким смехом. И встряхнула своими длинными черными волосами.

– У вас кашель в такую жару? – сквозь смех произнесла она. И я не мог понять – издевалась она надо мной или спросила из любопытства.

Я оглядел ее с ног до головы. И только теперь по достоинству оценил ее наряд.

– А вы всегда в такую жару так одеты?

Она почему-то поежилась. И еще туже завязала на шее шелковый шарф.

– Всегда, – просто ответила она. – Мне никогда не бывает жарко. Солнце меня не мучит.

И она резко приблизилась ко мне и сорвала с лица темные очки. От неожиданности Я зажмурился. Но было уже поздно. Солнечные лучи успели пронзить мои глаза насквозь. И по моему лицу потекли крупные слезы.

– А вот вас солнце мучит, – она небрежно нацепила мне на нос очки. – Впрочем, мне всегда нравилось, когда плачут мужчины. Таким мужчинам я всегда доверяла.

Они умеют говорить правду. Они не таят правду в себе.

– Я плачу всего лишь от солнца, – отрезал я ей, потому что терпеть не мог слез. Они мне смутно напоминали прошедшую грусть. Прошлое я не любил. – И все-таки, несмотря на то, что я не умею плакать, вы мне можете доверять.

И вновь этот испепеляющий взгляд без зрачков. Насквозь. До боли. И ничего невозможно прочитать в этих ночных глазах.

В ней было что-то нереальное, неземное, что притягивало меня, что заставляло бешено стучать сердце. И меня пугало, что я не могу разгадать ее тайну, тайну этих ночных глаз, тайну этого длинного до пят плаща не в сезон, тайну этого равнодушного смеха. И я отлично понял, что только мой верный друг, мой фотоаппарат поможет мне понять все. Вот тогда держись, черноволосая красавица! На моих снимках твоя душа будет разделана, как на операционном столе. И я до мелочи узнаю все ее тайные помыслы.

Я до мелочи разгадаю все твое прошлое и, возможно, предугадаю будущее. И я отчетливо осознал – вот она, вершина моего творчества, вершина моей славы, к которой я всегда так яростно стремился. И на которой совсем скоро буду стоять.

– Вы что-то сказали? – она вскинула своими дугообразными бровями.

– Разве? Нет… Что вы… Вам показалось, – пробормотал я.

Мне стало неловко. Черт! Она так вскружила мне голову, что я уже начинаю разговаривать вслух.

– А мне послышалось что-то про творчество, какую-то вершину, а еще, что вы где-то скоро будете стоять. Где?

Я не знал что ответить. Она ответила за меня.

– Вы, видимо, занимаетесь творчеством? Ну, конечно! Как я сразу не догадалась! Правда, трудно догадаться, судя по вашему виду.

Чертовка! Что она имеет против моей внешности! Я всегда знал, что прекрасно выгляжу. Отутюженный белый летний костюм, дорогие белые туфли – ни одной пылинки…

– Вам не хватает только белый перчаток, – перебила она мои мысли. – Или в перчатках не занимаются творчеством? А в солнцезащитных очках?

– Я их снимаю в помещении. Там нет солнца.

– А я думала, что солнце есть везде, если его очень захочешь. Простите, вы же не любите солнца.

– Я не люблю жару, – поправил я ее. – А в остальном – вы правы. Я занимаюсь творчеством. Я – фотограф.

Мне надоела эта пустая болтовня, ни к чему не ведущая. И я решил сразу приступить к делу.

– Я – известный фотограф. Моя фамилия Гордеев. Григорий Гордеев.

Она всплеснула руками, словно от восхищения. Но я ей не очень поверил. И в ее словах я все время улавливал какой-то скрытый смысл.

– Бог мой! – она улыбнулась своей белозубой улыбкой. – Сам Гордеев! В это трудно поверить. А я почему-то всегда думала, что у вас рыжие волосы и рыжая борода.

Я поморщился.

– Я не люблю рыжий цвет.

– А еще я думала, что вы непременно курите трубку.

– Я вообще не курю. Впрочем, и не пью тоже.

Она вздохнула. И вытащила из кармана плаща пачку сигарет. И дыхнула на меня горьким дымом.

– Жаль. А я бы с вами с удовольствием выпила.

Не буду лгать – с ней мне тоже чертовски выпить захотелось. Хотя давным-давно завязал. Эти жалкие привычки остались в моем прошлом. Прошлое я не любил. Но с ней мне чертовски захотелось выпить. Черт! Она рушила мой привычный мир, и это меня раздражало, и волновало не меньше.

– Ну, в таком случае я приглашаю вас к себе на бокал хорошего легкого вина.

И я тут же успокоил свою совесть, что пригласил ее исключительно ради дела.

Она взяла меня под руку, и мы зашагали по каменной мостовой. Я замечал, как на мою спутницу бросали восхищенные завистливые взгляды. И мне это льстило. Я уже знал, что совсем скоро она станет моей. И от этих мыслей мой пыл несколько угасал. Я думал, что она гораздо нереальнее и гораздо неприступней. И все-таки эта женщина так вскружила мне голову, что я даже забыл спросить, как ее зовут.

– Кстати, меня зовут Ольга.

– Мне нравится ваше имя, – и я слегка пожал ее руку.

– Мне тоже.

Она медленно бродила по моему дому. И впервые в ее глазах я заметил замешательство. Ага! Видно, это замешательство – уже первый штрих к ее портрету. Я всегда гордился своим большим просторным домом. Я создавал его сам, собственными руками, собственным трудом, собственными бессонными ночами. И мне это удалось на славу. Стены мягких пастельных тонов. Картины известных мастеров. Узорчатые ковры на полу. Удобная мебель. В моем доме было все, что нужно. В нем не существовало хаоса и бардака. В нем царили величие и покой.

– Странный дом для мужчины, – наконец выдавила она. – Наверное, этот дом так похож на вас.

Я пожал плечами.

– Наверное.

Она выпила два бокала вина. И ее глаза заблестели. Но в них я так и не увидел зрачков. И так и не угадал в них Ольги. Она по-прежнему оставалась чужой. И в ее глазах по-прежнему была ночь, и только мой фотоаппарат был способен разрешить все проблемы. К тому же наше молчание затянулось. И я предложил ей сфотографироваться. И со страхом ожидал отказа. Но она неожиданно легко согласилась.

– Хорошо. Только ответьте, Григ… Так, кажется, вас называют?

– Я слушаю.

– Я видела много ваших снимков. Они, действительно, прекрасны. Они действительно вскрывают душу живого и неживого мира, и все же… Все же ни на одной фотографии я не увидела женщины. Почему? Или их душа для вас и так понятна?

Я приблизился к окну. И выпил еще, хотя прекрасно понимал, что больше мне пить не стоит. Я не хотел отвечать ей. Она толкала меня на воспоминания. Прошлого я не любил.

– Считайте, что вы – первая женщина, чья душа для меня загадка, и я хочу во что бы то ни стало ее разгадать, – и я резко повернулся к ней, и бокал дрогнул в моей руке, и вино пролилось на мой дорогой костюм.

Я поморщился. Я так не любил пятна на одежде. Но я был уже достаточно пьян, чтобы тот час это пятно уничтожить. И я махнул рукой.

– Жаль, – грустно улыбнулась Ольга, – такой красивый костюм. Белый, чистый, и это пятно от вина. Как вы думаете, оно его испортит?

Я бросился к ней, и, не помня себя, забыв начисто свое настоящее и будущее, уткнулся головой в ее острые колени, чтобы она не увидела моих слез. Я знал, что мне пить не стоит. Вино всегда делало меня слабым, срывало с меня ту маску, которую я так удачно подобрал и которая почти приросла к моей коже. Но мне вдруг так захотелось уткнуться лицом в ее колени как когда-то, тысячу лет назад. Мне вдруг именно ей захотелось открыть свое прошлое, которое я не любил, и от которого давно отказался…

– Я не знаю про ваши слезы, Григ. Так что утром можете быть спокойны.

– О чем вы? – я поднял на нее мокрое от слез лицо.

– Просто так. Ни о чем. А теперь идемте в вашу мастерскую. Мне хочется позировать вам.

– Правда?

– Чистая правда, – загадочно улыбнулась она.

Я щелкал затвором как-то отчаянно, надрывно. Но моя рука была на удивление твердой и фотоаппарат ни разу не подвел меня и не дрогнул. Но сердце мое кричало: Откуда эта боль? Почему ты мне ее принесла, Ольга? И зачем? Что со мной, Ольга? Какие-то грустные воспоминания. Я их сумел утопить в своей памяти, и зачем они вновь всплывают? Зачем, Ольга?

Вспышка в черной комнате. Еще вспышка. Ее лицо было почти мертвым. И ничего не выражало ее бледное бескровное лицо. Но я знал, что фотографирую ее душу, и ее душу я разгадать сумею. И ее душа станет триумфом моего творчества. Воплощением моей мечты, и сумеет разгадать эту никем еще не разгаданную жизнь. Я стал сегодня сильнее Бога, и я победил.

Вспышка в черной комнате. Еще вспышка, ворвавшаяся в безмолвную ночь.

– Вот и все, – и я облегченно вздохнул.

Она встала, и мне показалась еще красивее. Хотя, возможно, свет прожектора так удачно рассеял свои лучи на ее бледном лице.

– Это будет самая удачная съемка в моей практике. Поверьте, Ольга. Где вас найти?

Она ничего не ответила, и медленно приблизилась ко мне, и вдруг со всей силы, до острой боли меня поцеловала. И я покачнулся. И вновь рой неосознанных мыслей пронесся в моей голове, какие-то отрывки прошлого, маленькие кусочки чьей-то боли. Но это длилось всего лишь миг. Ольга так же резко отпрянула от меня. И уже у выхода обернулась:

– Я сама вас найду, Григ, – и она улыбнулась, и что-то страшное проскользнуло в ее улыбке – словно нечеловеческий, кукольный оскал. Но мне это тоже, наверно показалось. Во всем виновата моя темная комната и рассеянный свет прожектора в ней.

А сегодня ночью мне предстояла работа, и я тут же, не откладывая в долгий ящик, решил проявить пленку. Я уже прекрасно понимал, что она дорого стоит. Но что она дорого мне обойдется, я еще тогда предположить не мог. Меня охватило необыкновенное волнение в предчувствии получившихся снимков, и этой радостью я не мог не поделиться со своим лучшим и единственным другом Филимоновым. Но все его звали просто Филом.

– Фил? Привет, Фил. Ты еще не спишь? – взволнованно сказал я телефонной трубке.

– Сплю, конечно. Но к твоей зависти – не один.

– Ты мне нужен, Фил. Ты мне очень нужен именно сейчас. Приезжай!

Телефонная трубка издала громкий притворный вздох. А за ним последовал не менее громкий зевак.

Но я знал, что Фил обязательно приедет. Он был настоящим и единственным другом. Я прекрасно понимал, что меня не любили. Что мне завидовали. Мне удавалось многое. Почти все. Мне удавалось за короткие сроки совершить то, на что многие фотографы тратили всю свою жизнь. Меня не за что было любить. Ни мой надменный вид. Ни мой белый костюм. Ни мои гремевшие на весь мир фотографии, и я отлично знал, что Фил – единственный, кто мне желал в этом мире добра. Это было в его открытом характере. В его открытой манере поведения. В его открытом образе жизни. Мы с ним были удивительно разные.

Я никогда не расставался с этой холодной маской на лице, которая приросла уже к моей коже и которая надежно защищала меня от жизни. Фил же, напротив, был удивительно легок, естественен, непосредственен. Он мчался навстречу жизни, ни капли не боясь ее, а бесконечно споря с ней, бесконечно размахивая кулаками, беспрерывно спотыкаясь и падая, набивая шишки и синяки, и вновь поднимаясь. Но меня никогда не покидало предчувствие, что он рано или поздно плохо кончит, и если честно, я ему в глубине души завидовал. Несмотря на то, что в удаче был выше его на две головы. Он очень легко и просто шагал по жизни. И ослепительное солнце светило ему прямо в лицо. Он не боялся жарких лучей. Он смотрел на жизнь, прекрасно понимая, что это просто жизнь. И ничто иное. Что она мимолетна, что в ней может быть все и может быть ничего. Он не боялся ее. Я же отгородился от жизни тяжелой стеной, мраком и страхом за себя. Я не мог ей простить, что она имеет конец. Я хотел жить на этой земле вечно. Я хотел вечной славы, вечного покоя и вечного благополучия. И всегда боялся это потерять. Фил же ничего не боялся. Он проматывал деньги, проматывал свой талант, проматывал свои сумасшедшие годы. И бесконечно радовался этому.

Мы с ним познакомились на одной из фотовыставок, где представлялись наши работы. И я сразу же уловил этот яркий, ослепляющий солнечный свет в его фотографиях. Его работы светились, сверкали, смеялись. Словно издеваясь над проблемами и сложностями человека. И в них всегда кипела жизнь. Жизнь, как на ладони. Жизнь не приукрашенная невзгодами и горестями. В них кипело само счастье жизни. О чем мечтал каждый из нас.

Мои же фотоснимки были необычны, причудливы и тяжелы. И в них всегда чувствовался скрытый смысл. Фил не сделал никакого открытия. Он просто фотографировал солнце всего мира, солнце, под которым мечтал жить каждый в мире. И я чувствовал, как его снимки раздражают ценителей искусства. Они, видимо, тоже не любили смотреть солнцу в лицо и боялись этой солнечной правды. Поэтому что не умели жить по законам солнца. Как не умел жить и я Но у Фили еще был шанс тогда прославиться. Стоило только поздороваться с кем нужно, поклониться кому нужно, улыбнуться кому нужно и со всеми обязательно выпить. Но Фил легкомысленно махнул на всех рукой и этим шансом умело воспользовался я.

А Фил просто подошел ко мне сам. Широко улыбнулся и протянул руку.

– Мне нравятся твои работы, старик. Я тебе желаю удачи.

И я поверил правде только его слов. Так завязалась наша Дружба. Дружба совершенно различных людей по характеру, по темпераменту, по отношению к жизни.

И сегодня ночью я только Филу мог показать свои работы. Только ему доверить вершину своего мастерства. Он приехал, как я и ожидал. И совсем скоро.

– Чертовски рад тебя видеть, старик! – заорал он с порога. – При ночном свете ты выглядишь лучше, поверь.

– Привет, Фил, – я крепко пожал его руку.

Выглядел он, как всегда. И я в глубине души завидовал его внешности тоже. Хотя по красоте был выше его на две головы. Он, юркий, невысокий, длинноносый, почти некрасивый обладал удивительным обаянием, покоряющим окружающих. Он никогда не носил костюмы, галстуки и темные очки. Небрежный, рваный, даже неопрятный, он все равно умел покорять всех. И это меня даже раздражало. Потому что я так жить уже не мог.

– Ну, и чем ты порадуешь? – широко улыбнулся Фил и хлопнул меня по плечу. – Не сомневаюсь – очередным шедевром?

– Ты угадал, Фил. Я сейчас проявляю одну любопытную пленку. Поверь, это очень для меня важно. И твое присутствие мне просто необходимо.

– Прекрасно! А я в это время с твоего позволения выпью, идет?

Я поморщился. Мне тоже чертовски хотелось выпить. Но я уже жить так не мог.

– Валяй, Фил. Ты знаешь, где бар. Все для тебя.

Он мигом очутился у бара. И вытащил бутылку коньяка.

– О! Григ! Ну, у тебя и запасы! Я такого лет сто не пил. А, возможно, и никогда. Обожаю коньяк.

Я тоже обожал коньяк. Но вот уже несколько лет к нему не прикасался. Но из чувства какого-то мазохизма всегда его покупал. И мой бар был полностью набит спиртным.

– А какая закуска! Ну, ты даешь!

Фил уже бесцеремонно копошился в холодильнике, вытаскивая копченую рыбу, сыр, креветки. При этом причмокивая языком и облизываясь. Похоже, до великого искусства ему не было никакого дела. Он, как ребенок, радовался одной минуте, в которую ему протянули конфетку. Наконец Фил повернулся ко мне, словно только что вспомнил о моем существовании.

– Не присоединишься, а, Григ?

Я отрицательно покачал головой.

– Я проявляю пленку. А ты смотри, не нажрись до моего прихода, Это, поверь, очень важно.

– Я и не сомневаюсь в этом.

А я вот сомневался, что для него вообще существует такое слово, как важно. И пока решил Григу не рассказывать о нашей случайной встрече с Ольгой. Мне захотелось сразить его наповал. Потому что, несмотря на его чудовищное легкомыслие, он как никто умел по достоинству оценить прекрасное. И главное – он не умел лгать.

Во время работы меня охватило странное волнение, слабость до тошноты. Но я трудился, как машина, с необыкновенной точностью, аккуратностью, не допуская ни малейшей ошибки.

С пленкой в руках я зашел к Филу. Он уже успел опустошить полбутылки, и его зеленые глаза блестели в полумраке.

– Фил, я очень волнуюсь. Взгляни ты, Фил, – и я протянул пленку.

Он, не включая дневной свет, долго рассматривал пленку, наморщив лоб.

– М-да. Качество великолепное. Я всегда знал, что ты гениальный фотограф. Но такие странные кадры… Что-то непонятное на них. Ты знаешь, у меня даже дрожь пробежала по телу. Какую душу на сей раз ты решил разделать, мой дорогой коллега?

– Это пока секрет. А сейчас я сделаю эти снимки.

– Ты не хочешь даже взглянуть на пленку?

– Я не хочу подготовительного этапа, Фил. Мне нужен внезапный взрыв.

– Смотри не ошибись, – и Фил серьезно на меня посмотрел, что ему было несвойственно.

– Одно из моих главных достоинств – это то, что я давно не ошибаюсь. Все свои ошибки я похоронил в прошлом.

И я прикрыл за собой дверь, оставив его растерянного с бутылкой наедине. А сам принялся за работу. Я сделал на маленьком клочке бумаги пробный снимок. Качество действительно вышло превосходное. И превзошло все мои ожидания, и дальше, уже как робот, твердой, точной рукой я печатал один за одним снимки.

Это было странно, но впервые за мою работу я не мог взглянуть на фотографии. То ли страх сковывал меня, то ли предчувствие скорой победы. Так или иначе, волнение, заполнившее меня не оставило мне шанс посмотреть на проделанную работу. И я, бросив снимки в закрепитель, тут же направился к Филу. Я был бледен, руки мои слегка дрожали. И на шее заметно пульсировали вены.

– Что с тобой, старик? – округлил свои кошачьи глаза Фил.

– Фил, я уже не могу. Пойми меня. Я сделал все, что мог.

Теперь очередь за тобой. Ты должен завершить все. И ты первый должен взглянуть на них.

– Выпей, старик. И поверь, вскоре все станет на свои места.

– Я не пью, – Фил, – сквозь зубы процедил я. – Мне так хотелось выпить.

– Ты хочешь долгой жизни, Григ? Я угадал?

– Тут нечего угадывать, Фил. Я считаю – этого хочет каждый.

– Но каждый при этом живет по-своему. И живет сколько ему отпущено. Ни больше и ни меньше. Наверно так, как подсказывает сердечко.

– Мое сердечко мне подсказывает не пить. Я не хочу терять удачу! Не хочу терять этот дом, не хочу терять ощущение реальности, черт набери: Я не хочу летать над землей. Я хочу чувствовать почву под ногами.

– Ну, во сне ты хотя бы летаешь? – усмехнулся Фил и залпом выпил очередную рюмку.

– Мне давно не снятся сны. И в этом я тоже счастлив.

– А мне вот частенько снятся кошмары.

– Поверь, ты сам к этому подошел.

– Но иногда я вижу удивительные, легкие сны. И поверь, ради них стоит спать!

– Я сплю исключительно ради отдыха. В отличие от тебя, я много работаю, Фил.

Он поднял на меня уставший, поблекший взгляд. Его лицо после выпитого осунулось, побледнело и все-таки, черт побори, не утратило своего природного обаяния.

– Ты всегда прав, Григ. А я – никогда. Может быть, поэтому ты и стал моим лучшим другом. Твоя правота как-то компенсирует мои бесконечные ошибки.

А я в свою очередь подумал, что его бесконечные ошибки, которым я в глубине души завидовал, как-то компенсируют мою правильную запрограммированную жизнь. Но вслух этого я не сказал.

– Ладно, Фил. Уже время. Иди ты первый. Взгляни на них. Фил с готовностью кивнул. Широко улыбнулся. И подмигнул блестящим кошачьим взглядом.

– Все будет класс, старик. Главное – ты не волнуйся.

Его не было очень долго. Как-то слишком долго. И не волноваться было выше моих сил. И я решительным шагом вышел из кухни. Фил сидел на полу перед ванночкой, схватившись за свою лохматую голову. Я раньше никогда не видел таким Фила. Его подбородок дрожал. На его бледном лице застыл ужас. И его зеленые глаза тупо смотрели на плавающие фотоснимки.

– Фил! – мой голос дрогнул.

Он медленно повернул голову и так же тупо уставился на меня.

– В чем дело, Фил? – почему-то, прошептал я. Но он по-прежнему не ответил.

И я не выдержал. И бросился к ванночке. И схватил первую попавшуюся карточку.

– Нет! – выкрикнул я и тут же ее бросил. – На! – И попятился к двери, закрыв лицо руками. – Этого не может быть! Это не правда! Нет! Нет!

– Кто это, Григ? – услышал я приглушенный голос Фила, словно издалека. И опустил руки.

– Кто это, Григ?

Но я ответить не мог. К тому же в дверь внезапно раздался громкий настойчивый стук. И я с ужасом смотрел на свою дверь, словно за ней скрывалось что-то для меня страшное.

– Откройте! Немедленно! – послышался властный мужской голос.

Фил тяжело поднялся и направился к двери.

– Не открывай, Фил, – обессилевший, опустошенный прошептал я и опустился на пол. Но Фил не услышал моей жалкой просьбы.

И дверь распахнулась. И я услышал громкие решительные шаги. Я уже знал, зачем пожаловали эти гости. Но по-прежнему не мог в это поверить. И боялся поднять на них глаза.

– Вы, если не ошибаюсь, Григорий Гордеев, – услышал я женский голос. И мне он показался до боли знакомый. Словно совсем недавно я его слышал. И я поднял уставший взгляд. И тут же вскочил с места.

– Ольга! Я знал, что вы придете, Ольга! Вышло какое-то недоразумение. Какой-то ужас! Объясните мне все наконец, Ольга!

Она выглядела, как всегда, ослепительно. Черноволосая, чернобровая, в длинном до пят плаще и шелковый шарф небрежно заброшенный за плечо. И как всегда – холодна.

– Извините, – она пожала плечами. – Но я с вами не знакома. Меня, действительно, зовут Ольга. Но вы, видимо, другую женщину имеете в виду.

Я резко отпрянул от нее. И с ужасом разглядывал ее лицо. Лицо, которое я совсем недавно фотографировал.

– Это ложь. Вы – Ольга. И я вас несколько часов назад снимал на пленку. Вы были вот здесь. В этом доме, – я говорил сбивчиво, взволнованно и мои глаза горели бешеным огнем. – Вы – Ольга. Вы пили мое вино. А потом поцеловали меня. Вы меня поцеловали до боли. Я этот поцелуй никогда не забуду.

– Ольга – ваш адвокат, – услышал я хорошо поставленный мужской голос. И резко обернулся.

И только теперь заметил ее спутника, прислонившегося к стене. Он был очень красив, по-моему чересчур красив, чересчур дорого и элегантно одет. Так, что даже я, забыв про свое положение, позавидовал его внешности. Утонченные черты лица, широкий подбородок, холодные светлые глаза, пронизывающие меня насквозь. И холодная вежливая улыбка.

– Ольга – ваш адвокат, – повторил он все так же чересчур вежливо улыбаясь. Вообще, в нем все было через чур.

– Адвокат? – машинально переспросил я. – Я не нуждаюсь в адвокатах. Мне не от кора защищаться.

– Как знать, как знать. Я буду вести ваше дело. А если дело открыто, поверьте, вам будет легче, имея за спиной такого прекрасного опытного адвоката, – и он галантно поклонился Ольге. – Кстати, моя фамилия Дьер. Можете называть меня просто по фамилии. Дьер. Странная какая-то фамилия. Не успел я об этом подумать, как он тут же ответил на мои мысли.

– Нет ничего странного. На земле проживает столько людей, что моя фамилия вполне имеет право на существование. Но это детали. А теперь мы перейдем к делу, Григ. Так, кажется, вас называют?

К делу… К делу… Мысли мои путались, и я ничего не мог путного из них выстроить. И вдруг я увидел, как Фил, словно сообразив за меня, попятился к двери. Но это, к сожалению, заметил не только я.

– Остановитесь, Фил, – резко приказал Дьер.

И одним прыжком так не подходившим его элегантной внешности, очутился рядом с моим другом. И резко перехватил его руку, которую он прятал за спиной. В руке Фили лежали мокрые фотоснимки. И вода медленно стекала с них на пол.

– Укрывание вещественных доказательств карается законом, дорогой Фил, – и Дьер улыбнулся своей безжизненной улыбкой. – Но я вас прощаю, – и он протянул руку.

Чуть помедлив, Фил передал ему снимки. И Дьер впился в них жадным взглядом. Что-то пугающее было в его лице, когда он одну за другой просматривал фотографии. Его лицо дышало открытым торжеством и его холодные глаза словно упивались увиденным. И мне даже показалось, что в этот миг он необыкновенно счастлив. Дьер резко повернулся ко мне.

– Ну, Григ, взгляните на эти снимки. Или вы еще в чем-то сомневаетесь? – и он медленным шагом направился в мою сторону, все так же холодно улыбаясь и протягивая фотографии.

И я не выдержал.

– Нет, – выкрикнул я, отступая назад и держа руки перед собой, словно защищаясь. – Нет, пожалуйста, только не это.

Но каменное лицо следователя и его безжизненная улыбка не изменились. И он также спокойно невозмутимо продолжал наступать на меня, протягивая снимки.

– Нет, – уже бессильно бормотал я и в отчаянье закрыл лицо руками.

Я не мог видеть эти фотографии. Один раз взглянув, я уже все понял. И в то же время ничего не понимал. На них не было прекрасного лица Ольги, черноволосой, чернобровой красавицы Ольги, которую я однажды встретил на набережной. И тут же решил, что это судьба и мой скорый триумф. Нет. Этого не случилось. Каждый кадр – это смерть. Каждый кадр – это боль. Каждый кадр – это преступление, которое я, клянусь самым дорогим в жизни, не совершал.

– Странное качество, Григ, – услышал я словно издалека, словно из тумана, словно из неведомого мира металлический голос Дьера. – Странное качество, Григ. Я раньше не сталкивался с таким явлением. Вы сделали шаг вперед в фотоискусстве. Похвально. Черно-белые фотоснимки. И только кровь, алая, сочная. Вы посмотрите, удивительно яркая…

Я машинально убрал руки от лица. И сразу же столкнулся со снимками, которые близко к моим глазам держал Дьер, разбросав их веером, словно игральные карты. И я уже не мог оторвать взгляда от них. Мои ноги подкашивались. Но мои глаза все глубже и глубже погружались в этот мир смерти. Действительно, странно. Я же делал цветное фото. И почему? Почему вдруг черно-белое качество? И почему только кровь, яркая, сочная, алая…

– И даже пахнет кровью, – перебил мои мысли Дьер. И нарочито громко вдохнул воздух.

В воздухе, действительно, запахло кровью. А на фотоснимках – она. Везде – только она. Ну, конечно. Я ее узнал сразу. Несмотря на безжизненное тело, распластавшиеся руки, на ужас, застывший в глазах, на подогнутые от боли острые коленки. И яркая лужа крови. И кровь на платье. И кровь на руках. И кровь, размазанная по лицу. Более зверского убийства я не встречал в своей жизни.

– С более зверским убийством я не сталкивался в своей жизни, – монотонно начал Дьер. – А вы, Григ?

– Я? – тошнота подкатывала к горлу, и мне трудно было выдавливать из себя фразы.

– Да, именно вы. Страшное убийство, не правда ли?

– Правда.

– А вы смели недавно утверждать, что не нуждаетесь в адвокатах, – и Дьер тихонько засмеялся металлическим смехом.

И я не выдержал и бросился к Ольге. Она молча стояла, прислонившись к стене, и ее ночные глаза неотступно следили за мной.

– Ольга! Бог мой! Ольга! Ну, скажите же наконец! Ну, объясните же им! Что это неправда! Что вы совсем недавно были со мной. Пили мое вино. А потом поцеловали сильно-сильно! Ну же! Скажите им, Ольга!

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего, И в ее глазах даже промелькнуло снисходительное сочувствие.

– Григ, я вас вижу впервые. И вы прекрасно это знаете. Вы неправильно ведете себя, Григ, если хотите, чтобы я вас защищала. А вы мне должны верить. Я неплохой адвокат, правда, Дьер? – И она подарила следователю ослепительную улыбку.

Он в ответ только развел руками. Для него это было неоспоримо.

– Считайте, Григ, что вам крупно повезло. Гильотину могут заменить электрическим стулом. А электрический стул – такой пустяк. И никаких лишних мучений. И всего лишь вспышка яркого света. Как вспышка солнца в ночи. Вы сможете увидеть солнце в ночи, Григ. Это не каждому суждено. Так что считайте, что благодаря Ольге вам крупно повезет.

– Боже! – я лихорадочно надавил на виски. – Что это, Боже, – мой голос стал мягче, ровнее. Мне даже на миг показалось, что я начинаю привыкать к этому сумасшедшему дому. А, возможно, я просто устал.

И тут, словно впервые, заметил Фила. Славный, всегда неунывающий, всегда умеющий найти выход из любой ситуации, Фил за эти часы постарел на несколько лет.

– Фил, – жалобно начал я. – Но ты ведь мне веришь, Фил?

Он не сказал ни слова. Он только прикрыл глаза, и я отлично понял, что он, даже если не может поверить мне, то настолько же не может поверить и им. Это означало, что у меня еще оставался шанс, И я неверно себя веду. Мой страх словно подписывал мне приговор. В конце концов, если я невиновен – мне абсолютно нечего бояться. Абсолютно. Я даже не узнал, кто эти люди. Я даже не выяснил откуда они узнали про фотографии. К черту! Все это блеф!

– У вас есть ордер на его арест? – словно прочитав в глазах мои мысли, спросил Фил.

– Безусловно, – мило улыбнулся Дьер и протянул бумагу. – Кстати, вот и наши удостоверения.

Фил молча изучал их. Я же Ее захотел даже взглянуть на эти бумажки. Но по выражению лица Фила я понял, что это серьезно. И далеко не блеф. Но все-таки решил не сдаваться.

– Можно мне позвонить?

– Пожалуйста! Ради Бога!

Я отыскал в справочнике номер главного прокурора нашего городка, и тут же набрал номер. Я знал его давно. Он был большой поклонник моих фоторабот. И его давняя мечта была приобрести зелененький форд, на котором он бы вместе со мной, великим фотографом подъехал ко Дворцу искусств на вручение мне международной премии. Но, увы, денег на машину он накопить не мог.

– Алло! Алло! – взволнованно начал я.

– А! Это ты, Григ! Я узнал тебя, – сухо начал он. – Кто бы мог подумать! Но факты неоспоримы. У тебя действительно нашли эти фотки?

– Да… Но…

– Влип ты серьезно, и, к сожалению, ничем помочь не могу. Дело передано в высшие инстанции. Лучшие профессионалы из столица будут вести твое дело. Ты – известный человек. И наша провинция не потянула бы это. Так что целиком и полностью доверяй им. И лучше всего расскажи правду. Может быть, это как-то облегчит твою участь. Хотя скандала не миновать. А в остальном положись на Бога.

– Да уж, конечно, не на черта, – и я со злостью бросил трубку на рычаг.

– Да уж конечно, – услышал я за спиной гнусавый-прегнусавый голос. И резко оглянулся. На пороге топтались еще одни милые гости. И я вытаращил на них глаза.

Хотя за сегодняшнюю ночь я потихоньку стал привыкать к сюрпризам, этот мне меньше всего понравился. На пороге стоял маленький человечек, почти карлик с длиннющим крючкообразным носом, на котором болтались кругленькие очки. Ко всей моей эстетической радости его круглая голова была абсолютно лысой, и на его квадратном теле висел костюм в ярко-оранжевую полоску, а на его вставном плечике гордо восседал огромный-преогромный попугай. Я, как фотограф, много куролесил по свету, но дав свою почти отсеченную голову на отсечение, такого чучела я нигде не встречал. Он был настолько огромен, что казалось, в своем атлетическом сложении превзошел своего лысого хозяина. Но самое поразительное – он как две капли воды напоминал лысого. Без хохолка на голове, в кругленьких очках на крючкообразном носу и костюме в ярко-оранжевую полоску.

И рядом с этой прелестной парочкой возвышался не менее мерзкий верзила, почти задевая своей острой макушкой потолок. Он улыбался подгнившими зубами, то и дело встряхивая длинными слипшимися волосами. И все время пытался что-то записывать в огромном блокноте с изображением на обложке золотым павлином. И мой глубоко эстетический вкус был начисто оскорблен его грязными ботинками, дырявыми шортами и искусанными ногтями.

Дьер их встретил как самых родных и близких на свете людей.

– Чудесно! Вовремя! Вас здесь как раз и не хватало.

Мы с Филом невесело переглянулись.

– Ну что ж. Вот и вся следственная группа в сборе.

– Прелестная группа! Прелестная! – прогнусавило это мерзкое чучело на плече лысого.

Фил свирепо на него покосился. А Дьер дружески похлопал попугая по спине. И улыбнулся.

– Ну, без тебя, Ричард, всякое дело обречено на провал. Чертовски рад тебя видеть.

Он еще к тому же и Ричард, с грустью усмехнулся я. А мой друг сквозь смех, душивший его, спросил:

– А это что еще за компания?

Дьер возмущенно всплеснул своими выхоленными руками.

– Вы не имеете чести знать?! О! Насколько, оказывается, необразованно наше искусство.

– Ужасно необразованно! – прогнусавил Ричард.

– Ну да, конечно, им, великим художникам, постигающим мир чисто зрительно, не дано знать, что существуют великие люди, постигающие мир с помощью анализа и чувств.

Я нахмурился. Мне, если честно, не внушали доверия чувства с такими рожами.

– Ну что ж! – и Дьер театрально взмахнул рукой. – Известный во всем мире психоаналитик Брэм, – и он указал на лысого. – И не менее известный во воем мире журналист Славик Шепутинский.

Славик Шепутинский мне понравился почему-то меньше всего, и я свирепо взглянул на его блокнот. Дьер тут же перехватил мой свирепый взгляд.

– Славик слабо владеет словом, высказанным вслух. Но его слово на бумаге – это блеск, вы мне поверьте? Да, Славик?

– Да, – коротко ответил Славик и вновь стал что-то лихорадочно записывать.

– Мысль изреченная – есть ложь, – в нос заговорил лысый Брэм. – Это Гете.

– Впрочем, не изреченная – есть ложь тоже. А это – я, – в тон ему прогнусавил Ричард.

О, они еще и интеллектуалы, невесело отметил я про себя.

– О, это умнейшие, начитанные люди, – вновь продолжил мою мысль Дьер. – Вы знаете, Брэм без ума от животного и растительного мира. Он изучил его досконально. Ведь только поняв, постигнув до конца природу, можно понять, постигнуть до конца человека. Разве не так?

– Мы не раз спорили на эту тему с моим двоюродным братом, – тут же подхватил разговор лысый психоаналитик. – Кстати, его фамилия тоже Брем. Не знаю, знакомы ли вы с его трудами. Но его главная ошибка в постижении природного мира то, что он его описал и поэтому остался навсегда больше писателем, чем психоаналитиком. Я же пошел дальше его. Я отлично усвоил, что высказанные мысли на бумаге теряют свей изначальный блеск и действительно превращаются в ложь, как мудро заметил Гете. Я же оставляю их при себе. Они принадлежат только мне, и никому более. Поэтому я легко могу достигнуть суть и природы, и человека. Поэтому я в силах помочь многим. В тем числе и вам… Григ, если не ошибаюсь?

– Я еще не сошел с ума, – со злостью отрезал я, – и думаю, мне ваша помощь не пригодится.

– Ой-ой-ой, – вмешался мерзкий попугай, – уж мне-то поверьте – сойти с ума легче простого. А вот вернуть уж… – и он важно поправил очки на носу, демонстративно не закончив фразы. Но тут же не мог успокоиться, что не закончил. – Хотя, дорогой Григ, горе от ума гораздо хуже, чем без него. Так что не пугайтесь. Ваша жизнь может еще облегчиться.

Моя жизнь… В одну ночь она рушилась. Моя благополучная удачливая жизнь, и я летел в пропасть вниз головой и видел только эту страшную ночь, и тем не менее в этой сверхкритической ситуации мои мысли, как ей странно, стали приходить в порядок. возможно, чувство самосохранения – одно из главных моих чувств и на сей раз не подвело меня, и я даже попытался проанализировать ситуацию. Нет, меня не запугать электрическим стулом. Нет, меня не сведут с ума каким-то Гете и Брэмом, который к тому же оказался еще и двоюродным братом лысого. Нет, я отлично помню сегодняшний день. Это палящее солнце на набережной. Длинный плащ Ольги. Ее черные, как ночь, глаза. Нет, я все помню. И я еще не сумасшедший.

А Ольга молчала. Она смотрела на меня все теми же умными ночными глазами и я, как всегда, ничего не мог прочитать в них. И я вновь решил сделать попытку. Я взял себя в руки, откашлялся и придал своему облику разумный, насколько это было возможно, вид.

– Ольга, давайте вместе все вспомним. Сейчас решается моя судьба. Моя жизнь в ваших руках, милая Ольга. И вы не можете принять на себя такую тяжкую ношу лжи. Скажите правду, Ольга. Поверьте, человеческая жизнь имеет цену. Хотя бы только потому, что цену смерти нам не дано знать.

И в ее глазах я прочитал недоумение. Недоумение и больше ничего.

– Я понимаю, Григ, – ответила она, – вам сейчас плохо.

Вас уличили в страшном преступлении. И, возможно ваш разум уже не способен воспринимать и понимать то, что вы сделали. Ваш разум теперь цепляется за какие-то странные навязчивые идеи. Я понимав Вас. Я не раз сталкивалась в своей практике с таким родом нарушения психики. Но поверьте, я отлично знаю цену человеческой жизни, и поверьте, как адвокат, я все сделаю для облегчения вашей участи. Но для этого прежде всего нужна правда. А для правды вам просто необходимо собраться с мыслями и постараться вспомнить. И еще…

Но я ей не дал договорить. Это было выше моих давно погасших сил. Я схватил ее за плечи, и до боли их сжал.

– Вы лжете, – прошептал я побелевшими губами. – Вы лжете, – и мои пальцы все глубже и глубже погружались в мякоть ее плеч.

Ей было очень больно. Но она даже не вскрикнула. И Дьер пришел ей на помощь и со всей силы отшвырнул меня в сторону. Я не удержался на ногах и упал.

– А вы не верили, что не нуждаетесь в нашей немощи, – прогнусавил Ричард. – Поспешные выводы вас только погубят.

Я поднял на него тяжелый взгляд. Почему? Почему какой-то мерзкий попугай, которого не существует даже в природе, смеет распоряжаться моими мыслями, моей судьбой, моей жизнью? И я перевел свой взгляд на Славика Шепутинского. Может он, как журналист, имеет хоть чуточку логики и здравого смысла? Может быть он не допустит скандала и хотя бы в газете заявит о моей невиновности, может он не позволит порочить напрасно мое известное всему миру имя? И я резко встал с пола и бросился к нему.

– Славик! Пожалуйста, пиши, – и я ткнул пальцем в его блокнот о золотым павлином.

– Да, – бесстрастно ответил он, не пошелохнувшись.

– Ты слышишь, что я сказал? Ну же, Славик! Ты журналист! Ты обязан описывать все варианты и все версии. Слышишь, Славик?!

– Да, – так же равнодушно ответил он, не шелохнувшись.

– Почему ты не хочешь записать мои слова? – меня он уже же на шутку раздражал и я был готов ударить его по немытой физиономии.

– Ответь, Славик, почему?

– Нет.

Я схватился в отчаянии за голову чтобы не совершить еще одно насилие.

– Бессмысленно, хе-хе, бессмысленно, – закудахтал Ричард.

И тут же ему на помощь с разъяснением пришел Дьер.

– Ну же, Григ! Не стоит так волноваться. Я же объяснил – выстроенные фразы не для Славика Шепутинского. Да и нет – вот единственные слова, которые ей в состоянии произнести вслух. И он где-то прав. В остальном для него главное – это мысли на бумаге. А мысли на бумаге – это его право. Впрочем, как и его право говорить только два слова – да и нет.

Нет, они меня все-таки доконают. Мои ноги уже плохо слушались. И я еле доплелся до дивана и бухнулся на него, прикрыв глаза.

– А вот это верно! – Дьер присел рядом со мной, забросив ногу за ногу. – Присядем на дорожку. На счастливую дорожку. Ведь вы желаете счастья, Григ?

Ольга молча уселась в кресле, а Славик на пол, скрестив свои длинные ноги в немытых ботинках перед собой.

– На дорожку и выпить на посошок не грех! – радостно воскликнул Ричард. И они с Брэмом тут же скрылись в моей кухне и тут же вернулись с бутылкой моего коньяка и моими хрустальными рюмками.

– Тебе, Славик.

– Да, – сказал Славик и мгновенно проглотил коньяк вместе с моей рюмкой. И от хрустящего на весь дом хрусталя я поежился.

– Ну вот, – проворчал Ричард. – Так тебя никто и не научил правилам хорошего тона.

Правилам хорошего тона зато первоклассно были обучены Ольга и Дьер. Они маленькими глоточками смаковали мой коньяк.

– А ты, Фил, почему не присоединяешься?

– Мне не хочется, – отказался Фил. И, по-моему, он впервые в жизни отказался выпить.

– Григ! Григ! – радостно воскликнул Ричард. – А с тобой мы выпьем на посошок! Так сказать, на вечную дружбу. А твоя вечность, Григ, поверь, не за горами!

И это наглее чучело вскочило на мое плечо и схватило своей мерзкой когтистей лапой меня за локоть. И сил сопротивляться у меня уже не было. И я залпом вывил, уже начисто забыв, что давно завязал.

– Прекрасно, Григ! У тебя сноровка, как у прожженного пьяницы! Ты меня радуешь! Теперь поцелуемся! – не унимался Ричард и клюнул меня в губы, и на моих губах выступили капельки крови.

– Тебя никто не целовал до крови Григ? – ликовал Ричард.

Я устало прикрыл глаза. Мне страшно хотелось напиться, и я вспомнил, что мне этого хотелось, как только я встретился с Ольгой. И я вонял, что теперь мне ничто не помешает это сделать. Никакие принципы, никакое чувство самосохранения, никакие мысли о будущем, которое я сегодня потерял раз и навсегда. Но когда я открыл глаза, то увидел, что бутылка моего коньяка уже опустошена начисто, и Брэм с Ричардом, забыв про свои интеллектуальные способности, вырывали друг у друга коньяк, высасывая из него последние капли.

Дьер тут же перехватил мой презрительный взгляд, и сочувственно развел руками.

– Увы, старая, как мир, история – спивающиеся на глазах интеллигенты. Ну что ж, пора, – и он встал. За ним, как по команде поднялась вся компания.

Мы медленно направились к выходу. Я шел с опущенной головой, разве что мои руки не были подняты вверх, и я не выдержал и оглянулся, и столкнулся ее взглядом моего друга Фила. Он стоял не шелохнувшись и как-то уж слишком вдумчиво смотрел на нашу удалявшуюся печальную процессию.

– Фил, – глухо выдавил я. – Я не виноват, Фил. Запомни это, пожалуйста, Фил…

– В чем тебя конкретно обвиняют? Может мне это кто-то внятно объяснить?

– Пожалуйста, – холодно улыбнулся Дьер. – Пожалуйста. Ваш друг обвиняется в жестоком преднамеренном убийстве своей бывшей возлюбленной, которая считалась без вести пропавшей вот уже несколько лет.

Он вытащил из лаковой черной папки мокрые фотоснимки, аккуратно завернутые в целлофан.

– Эти фотографии, сделанные очень четко, профессионально, доказывают виновность вашего друга. Убийство произошло в ее доме, где они жили с Григом. На одном из снимков отчетливо видна тень его силуэта. Он тогда еще не был достаточно классным мастером и, фотографируя жертву, не заметил свою тень на стене. Вот и все объяснение, дорогой Фил. Ну, я думаю, ваша дружба от этого не прервется. Вы даже вправе носить передачи своему другу.

– Григ, – прервал его долгую скучную речь Фил. – Григ, это правда?

– О, Боже! – я со всей силы сжал кулаки. – Да, Фил. Это правда. Я любил эту девушку. Но это не правда. Потому что я не убивал ее. Поверь, Фил. Ведь ты меня столько лет знаешь. Я слишком дорожил своим будущим. Я бы никогда не стал пачкать руки в крови. Никогда. И теперь помочь мне сможешь только ты. Только…

И наши взгляды перекрестились. Не знаю, что он мог прочитать в моих уставших измученных глазах. Но по его взгляду я понял – он мне поверил. Значит, у меня был еще шанс…

Фил протянул мне пачку дешевых сигарет. Единственное, что в эту минуту он мог для меня сделать. И я ему был благодарен, забыв, что давным-давно не курил…

Меня поместили в камеру для подследственных. Это было грязное вонючее место с пошарпанными стенками и протекающим потолком. По ночам меня пугали своим шорохом крысы. Но постепенно я начал к ним привыкать. Они еще как-то напоминали, что я не один в этом мире. Впрочем, постепенно я стал привыкать к этим глухим стенам, и к этой железной койке, и к самой оглушительной пустоте, и к своей безысходности, и мне становилось грустно от мысли, что человек способен смириться со всем на свете. Если даже я, еще вчера купающийся в лучах славы, деньгах, благополучия смог смириться с этим убогим нищенским местом, и я уже ненавидел свое слабость и я уже ненавидел себя.

Но выбора у меня не было. Выбор был один – моя пустая камера, мое бесконечное одиночество и, конечно, надежда, что правда еще победит. Первое время и я писал куда-то письма, мне разрешали звонить в какие-то высшие инстанции. Но безуспешно. Ответ был один. Я подозреваюсь в жестоком убийстве. И следствие но этому делу ведет известная следственная группа из столицы. И мне необходимо им доверять, как самым опытным, честным и порядочным людям.

Это был замкнутый круг, который я, прикованный к одному месту, к одной пустоте, разорвать был не в силах, и оставалась лишь слабая надежда на моего друга, который не забывал меня, передавая мне сигареты, продукты и иногда выпивку. Впрочем, казалось, что он единственный, кто не забыл меня в эти дни. Никто из этой честной, порядочной компании, посетившей меня однажды ночью, теперь не явился. Не знаю, может быть это был продуманный ход. Мне давалась время на раздумье, на смирение, на человеческую слабость. Что ж. Им этот ход вполне удался.

Я оставался один на один со своими мыслями, беспрерывно прокручивая в памяти свое прошлое, которого я так боялся. Да, Дьер, безусловно, прав. Это она, никто иной, как она была на фотоснимках. Это безжизненное лицо, которое я когда-то так любил целовать. Эти безжизненные губы, которые когда-то так весело смеялись мне. Эти безжизненные ноги, которые когда-то так легко танцевали. Эти безжизненные пышные волосы, которые когда-то я так любил расчесывать по вечерам. Эта безжизненная душа, которую я когда-то так легко и так жестоко предал. Это несомненно была она…

«Пропала без вести» – эта фраза, произнесенная монотонным скучающим тоном, как острие лезвия резанула но моему сердцу. Но я же мог отвести взгляда от телевизора. Ее фотография. Нет, вернее моя фотография. Это я ее когда-то сделал. Это смеющееся лицо. Эти лукавые глаза. Эти развевающиеся на ветру волосы. На весь экран телевизора. Она словно смеялась над всем миром. Она словно смеялась надо мной. «Пропала без вести» – и я не мог шелохнуться. Да я знай, мне нужно было что-то делать. Куда-то бежать, с кем-то говорить. Я не имел права вот так сидеть неподвижно. Мне нужно было бить во все колокола, мне нужно было сделать кругосветное путешествие, изодрать свои босые ноги до крови, потерять зрение, всматриваясь в каждую точку на планете. Только бы ее разыскать. Но я сидел, не двигаясь, на одном месте, и к моему горлу подкатывал пьянеющий страх. Господи, это не я. Причем тут я, если кто-то пропал без вести. И как на огромной планете, среди дремучих лесов, среди палящего солнца, среди высоких гор и многоэтажных домов можно найти того, кто пропал. Нет, я умываю руки. Нет. Я исчезаю. Я не виноват, если какая-то взбалмошная маленькая девчонка почему-то решила пропасть в огромном мире. Это ее право. И на это ее право я посягать не буду. Я исчезаю. Прочь из этого сумасшедшего города, от этих знакомых и незнакомых лиц. Прочь. Прочь туда, где мало домов, где не наступают на ноги, где каждый человек на счету, где я смогу спокойно делать свое дело, начисто похоронив прошлое. Туда, где пропасть без вести невозможно.

И я выбрал этот маленький городок. И сразу же столкнулся лицом к лицу с ослепительным, жарким, обжигающим кожу до волдырей, солнцем, и понял, что солнце уже не люблю. Но все-таки я не уехал. Мне было проще бороться с солнцем, чем со своей памятью, которую я раз и навсегда похоронил… К тому же мои успехи стали действительностью и прихоть известного фотографа жить в маленьком городке никого не удивила. Всякий имеет право на любое место под солнцем. Даже если это солнце не любишь. В этой нелюбви к солнцу подписался и я, и моя жизнь после этого стремительно пошла вверх…

– Вы что-то сказали, Григ?

Мои мысли внезапно прервались, и я резко оглянулся, и увидел Ольгу. Я даже не заметил, как она очутилась в моей камере. Как всегда ослепительно красивая. В длинном до пят плаще, и шелковый шарф, небрежно заброшенный за плечо.

– Нет, Ольга. Я ничего не сказал. Мои мысли останутся при мне.

– Ну, и напрасно.

Она вплотную приблизилась ко мне. И стала внимательно изучать мой облик, нахмурив свей угольные брови.

– М-да. Выглядите вы совсем неважно. Почему вы не бреетесь? Когда я вас с Дьером впервые увидела, вы были настолько гладко выбриты, что я подумала – это так не свойственно… мужчинам.

– Вы хотели сказать – настоящим мужчинам? Ну же, договаривайте!

– Что вы, Григ! Я вовсе не хотела вас обидеть. И костюм ваш стал совсем серым. Когда я вас с Дьером впервые увидела, он был ослепительной белизны. Почему вы не переоденетесь, Григ? Здесь так пыльно, грязно, а вещи так быстро портятся.

– Я зашел сюда в этом костюме. И скоро выйду в нем же. Я не изменяю привычкам, Ольга.

– Ну да, конечно. Только смотря куда выйдете. Хотя в любом случае, перед любым выходом костюм можно и постирать. Когда я с Дьером впервые вас увидела…

– Впервые вы увидели меня без Дьера. И вы это прекрасно знаете.

– Вы все за старое! Так мы можем и не договориться. Ну сами посудите, что за абсурд! Кто вам поверит, что вы встречались накануне ареста с известнейшим во всем мире адвокатом, среди бела дня, который прилетел из столицы только вечером вместе со своими коллегами. Ну кто поверит в эту абсурдную версию, что вы фотографировали меня, я вас поцеловала, а после всего на пленке вдруг появились совсем другие кадры? Ну, Григ, вы же не настолько глупы!

– Не настолько. Вы могли подменить пленку.

– Как? Если меня там даже не было! – и она расхохоталась белозубой улыбкой. – Абсурд!

Да, это, действительно, абсурд. Даже если именно она там была, пленку перезарядить она никак бы не успела. Я никуда не отлучался из мастерской. Да, в это никто не поверит. Круг вновь замыкался. И его холодная сталь все ближе и ближе примыкала ко мне.

– Поймите же, ради Бога! Вы – известный человек во всем мире, и для раскрытия этого нелегкого дела не зря вызвали тоже самых известных людей. Поэтому целиком и полностью можете мне доверить.

Я не доверял никому. Но мое одиночество, моя пустота, моя обреченность не давали мне право выбора.

– Что вы хотите узнать? – после небольшой паузы спросил я, почти смирившись со своим поражением.

Она облегченно вздохнула.

– Наконец-то, Григ, вы начинаете кое-что понимать.

Ольга медленно прошлась в угол камеры и запрокинула голову вверх и посмотрела на маленькое решетчатое окно, и увидела темное решетчатое небо.

– Я понимаю, как это тяжело. Небо в решетке. Когда появится солнце – оно тоже окажется за решеткой. Мне искренне вас жаль.

И она неожиданно сбросила плащ прямо на пол. И ее платье, темное, строгое удачно подходило к ее бледному лицу. И я задержал дыхание. Она была невероятно красива. И мне до боли захотелось сфотографировать ее. Но эту безумную мысль я тут же отогнал от себя, вспомнив, что однажды меня бес попутал совершить такую ошибку.

– Ваш плащ испачкается, – единственное, что я мог ей сказать, не изменяя своим педантичным привычкам. – Здесь очень грязный пол.

– Григ, грязный плащ – это не такая уж беда. Как и грязный пол. Это исправимо. Куда страшнее грязь нематериальная. Она не смываема. Вы согласны со мной?

Я отвел взгляд в сторону. Я уже знал, куда она клонит.

– Что вы хотите узнать? – грубо повторил я вопрос. – И, пожалуйста, побыстрее. Я очень устал за эти дни, и много не могу говорить.

– Я хочу узнать только правду. Поверьте, только узнав ее до конца, я смогу что-нибудь сделать для вас, – и она вновь приблизилась ко мне, и взяла за руку. И слегка ее пожала.

И ее ночные глаза сочувственно бегали по моему лицу, словно по нему пытались прочитать мою правду. И мне вновь захотелось уткнуться лицом в ее острые колени, расплакаться и наконец-то поделиться со своим прошлым, которое я когда-то похоронил в этом солнечном городке. Мой разум не верил Ольге. Но мои чувства ей доверяли, а, может быть, я просто был ослеплен ее красотой.

– Ольга, – прошептал я, и на моих глазах выступили слезы. – Этого не может быть. Это ошибка. Не, возможно, это и должно было случиться. Я не знаю, Ольга. Я уже ничего не знаю…

И мои плечи затряслись от рыданий, и я уже не прятал своих слез. Я их уже не боялся, и я затянулся глубоко сигаретой, и посмотрел вверх на маленькое окно, за которым выглянуло яркое солнце. И это солнце было за решеткой. Оно словно смеялось надо мной, пронзая своими острыми, как иголки, лучами мое мокрое от слез лицо.

– Вот видите, Григ. Солнце все-таки появилось. Вы ведь любите солнце, правда, Григ? Любите?

– Правда… Тогда тоже было много солнца. Очень много.

И я его бесконечно любил, как бесконечно любил и ее…

Этим утром было бесконечно много солнца. В его ослепительных лучах захлебнулись сумасшедшие автомобили, многоэтажные дома, прохожие, сшибающие друг друга. Я отчаянно пробивался через этот оглушающий городской шум и крики, бережно прижимая к груди свой маленький дешевый фотоаппарат, который недавно приобрел за последние деньги, и короткими рывками пытался фотографировать ослепительные солнечные лучи, падающие на равнодушные дома, равнодушную природу и равнодушные лица. И мне казалось, когда-нибудь солнечные лучи на моих снимках раз и навсегда разобьют, уничтожат, испепелят это холодное равнодушие сумасшедшего мира. Хотя я прекрасно понимал, как это трудно сделать мне, маленькому человеку в потрепанных джинсах, истоптанных кедах с самым дешевым фотоаппаратом и самой дешевой пленкой. Я – никто в этом огромном мире. И мне становилось больно от этой мысли. Но я упрямо продолжал щелкать затвором, фиксируя в вечности кадры чужой жизни, к которой я не был равнодушен, и которая так была равнодушна ко мне.

Кадр. Стоп. Еще один кадр. Стоп. Еще один кадр. Скучно. Солнечные лучи не пробивают этот бесчувственный мир, и все-таки. Еще один кадр, и я резко остановился. И мой глаз по-прежнему вглядывался в фотообъектив и уже не мог от него оторваться. Потому что навстречу мне шла она.

Она шла мне навстречу, смеясь. Смеялись ее огромные зеленые глаза, ее золотистый загар, ее огненно-рыжие волосы, и я понятия не имел, что на свете существует такой цвет волос.

Она шла мне навстречу, смеясь, и, как назло, не замечала этой безумной бесчувственной толпы. Казалось, ей не было дела до толкающихся локтей, недовольных вздохов, мечущихся машин.

Она шла мне навстречу, смеясь. В белых сандалиях на босую ногу, коротком цветном сарафане, развевающемся на летнем ветру.

Она шла мне навстречу, смеясь, маленькая огненно-рыжая, золотистокожая и в руках бережно держала огромный кожаный футляр для скрипки.

И я невольно подумал, что, оказывается, в этом бесцветном равнодушном мире, плюющим на чужие беды, злорадствующим над чужими поражениями, кичащимся своим дорогим барахлом, еще кто-то носит сандалии на босую ногу, цветной сарафан и играет на скрипке.

Еще кадр. Щелчок фотоаппарата. Еще кадр, и я все боялся оторвать глаза от объектива. Я боялся, что она растворится в толпе и я ее никогда не увижу. Только в кадре. Хохочущую, с огненно-рыжими волосами. Ну, еще кадр, и я наконец опустил фотоаппарат.

И она не исчезла. Она по-прежнему шла мне навстречу, не обращая внимания на толкающихся прохожих. Маленькая, огненно-рыжая с кожаным огромным футляром от скрипки в руке. И мы с ней столкнулись лицом к лицу, и первое, что мне она сказала, это:

– Какой замечательный у тебя фотоаппарат.

Когда я купил этот аппарат, над ним смеялись за моей спиной и с презрением косились на его колкий вид. И она первая, все так же смеясь своей белозубой улыбкой, своими рыжими волосами, своим золотистым загаром, она первая просто сказала:

– Правда, какой замечательный у тебя фотоаппарат.

– А у тебя – замечательные волосы. Я раньше таких не видел, – первое, что сказал я ей.

И, помню, подумал. Она навсегда станет для меня или моим счастьем, или моей болью, даже если я себе в этом никогда не признаюсь. Она стала и тем, и другим. И я признался себе в первом, на второе у меня не хватило мужества и не хватило сил…

А тогда она запрокинула голову к солнцу и сказала. Второе, что сказала она мне:

– А ты когда-нибудь фотографировал само солнце?

И только я хотел ей ответить, что солнце сфотографировать невозможно, когда оно так ярко горит. Только возможно снять закат или восход. Но я ей это почему-то не объяснил. Я просто едва прикоснулся к локону ее рыжих волос и в ответ рассмеялся:

– Нет, само солнце я еще не фотографировал. Но я это обязательно сделаю. Для тебя.

– А я для тебя сыграю на скрипке. Хочешь?

О, Боже! И она еще спрашивает. Неужели в этом равнодушном, бесчувственном мире еще кто-то играет на скрипке?

– Ты знаешь, только я тебя увидела, сразу подумала, неужели в этом бесчувственном холодном мире еще кто-то фотографирует солнце?

Мы нашли друг друга в этом равнодушном холодном мире. И мы не знали тогда, что этот равнодушный холодный мир нам этого не простит…

Мы шли по городу, крепко взявшись за руки, не обращая внимания на обезумевшую толпу. Одной рукой я прижимал к груди свой дешевый фотоаппарат, а она несла огромный кожаный футляр от скрипки. Мы держали в своих руках самое дорогое. И уже тогда знали, что станем самыми дорогими друг другу людьми. И это не знал еще тогда бесчувственный презрительный мир. Это знало только солнце, палящее нам прямо в лицо и благословляющее нас своим обжигающим светом.

Ее домик был, пожалуй, самый маленький на всем белом свете. В нем ничего не было лишнего. Маленький стол, маленький буфетик и маленький диван. Но мы отлично поняли, что места для нас в этом домике вполне хватает.

– Кто ты? – спросил я, едва переступив порог ее коморки.

– Я – Мышка-нарушка, – рассмеялась она.

– А я – Гришка-коврижка, – подмигнул весело я.

– Заходи, вместе жить веселее.

Это было правдой. Нам было так одиноко, и я с радостью принял эту каморку в которую завела меня Мышка – так я ее всегда называл. Для нас этот тесный запыленный домик превратился в хрустальный рай. И нам казалось – навечно. Мы не знали и не могли знать, что когда-нибудь он неизбежно разобьется вдребезги.

А в тот вечер я ей просто сказал:

– Ну, Мышка, давай, играй свою музыку.

Она тут же послушно вытащила скрипку, новенькую, еще пахнущую лаком и вообще единственную дорогую вещь в доме. И с любовью прижала ее к груди.

– Хорошо, Гришка, я тебе сыграю свою музыку.

И она ловко, профессионально примостила скрипочку на плечо и взмахнула смычком. Это была божественная, без преувеличения игра. Легкие взмахи смычка. Звонкие, стремительные, бешеные звуки. Горящие ярким пламенем зеленые глаза.

Мне показалась знакомой эта музыка. Она уносила меня в цветущие поля, на солнечные планеты, уносила от бесконечного одиночества, от пасмурных мыслей, от слез и поражений, и я уже не смотрел на рыжеволосую скрипачку. Я был уже там, где никто и никогда не сможет потревожить наш хрустальный рай.

Когда я опомнился, оторвавшись от своей мечты, я внимательно присмотрелся к этой девчонке. К ее ловким движениям рук. И только тогда заметил, что смычок даже не прикасался к струнам. Это пел ее голос.

– Ничего себе, – выдохнул я.

Она тут же опустила смычок и рассмеялась.

– А ты поверил! Ну же, признайся, поверил?

– Мне легче было поверить в игру на скрипке, чем в твой голос. Это просто невозможно так здорово имитировать звуки.

– Возможно. На свете возможно все.

– Но зачем скрипка в руках?

– Знаешь, я давно мечтала научиться играть на скрипке. Но так и не осилила эту науку. Это так скучно – учить ноты. И я поняла, что легче стать самой скрипкой.

– Легче? – невольно усмехнулся я.

– Ну да. От лени что только в голову не взбредет. Особенно когда есть мечта. Моя мечта сбылась. А как тебе музыка?

– Это просто волшебно. Без лишних слов. И как ты можешь сочинять такое?

Она не выдержала. Подскочила ко мне и прижала мою лохматую голову к своей груди.

– Дурачок, это же просто Моцарт.

– Просто Моцарт?

И мы уже расхохотались вместе. Просто Моцарт.

– Ну, конечно, Моцарт! Как я сразу не догадался! С сегодняшнего дня он – мой самый любимый композитор.

– А я?

– А ты, – и я уже серьезно на нее посмотрел. Мои глаза бегали по ее огненно-рыжим волосам, по ее загорелому телу. – А ты… Ты с сегодняшнего дня мой самый дорогой человек.

– Значит, мне повезло больше, чем Моцарту.

– Иди ко мне, Мышка.

– Мне уже никуда не надо идти. Мы уже вместе.

Мы уже были вместе. И казалось, нашему хрустальному раю не будет конца…

Я хорошо помню эти дни, проведенные с Мышкой. Я тогда фотографировал все в солнечном свете. Но снимки с ее изображением выходили лучше всего. Мы закрывались в маленькой ванной, которую я превратил в свою мастерскую, и вместе работали. Она стала для меня незаменимым помощником, незаменимым другом, незаменимой любовью. А по вечерам она брала свею лаковую скрипку. Становилась на табурет. И пела Моцарта. И мы уже были уверены, что свою музыку Моцарт написал только для нас. Этой музыкой восхищались, ей аплодировали несколько веков, но поняли ее только мы. Так нам тогда казалось… А потом мы ложились на старенький скрипучий диван, укрывались потрепанным одеялом и я, гладя Мышку по огненно-рыжим волосам, говорил:

– А теперь, Мышонок, расскажи мне сказку.

И эта сказка всегда начиналась одинаково:

– Жили-были Гришка и Мышка…

А потом – красивая история нашей красивой любви. И в начале, в сказках Мышки были только мы, ваш маленький домик с низкий протекающим потолком, старым буфетом и скрипучим диваном и еще пьянящим букетом белого-белого жасмина, который я каждый вечер воровал в соседнем дворе и тайком тащил в дом и ставил на подоконник. И она всегда недоуменно всплескивала ладошками, неумело притворяясь, что удивлена откуда взялся такой великолепный букет. Но потом не выдерживала и бросалась мне на шею. Я крепко прижимал ее к груди, давно решив для себя, что никогда ее не потеряю.

Но постепенно сказочки Мышки становились другими, хотя и начинались все также:

– Жили-были Гришка и Мышка…

Сказочки постепенно обрастали красивыми вещами, вкусными блюдами, дорогими сигаретами. И дом в этих сказочках постепенно становился шире, просторнее, богаче. И только жасмин, белый-белый, пахнущий до головокружения, все так же неизменно стоял на подоконнике.

После этих дорогих сказочек Мышка лукаво щурила глазки и внимательно изучала меня. Она словно искушала меня. И я все время вслух повторял:

– Чушь это, рыжий Мышонок. Наш дом никогда не сравнится ни с какими хоромами. Потому что в нашем домике живет главное – счастье.

Она облегченно вздыхала и прижималась всем своим золотистым телом ко мне. Она мне верила.

Но про себя я все чаще стал говорить другое: «А почему бы и нет? Почему я, не лишенный таланта фотограф, должен терпеть этот низкий протекающий потолок, эту вечную пыль на буфетике и каждый вечер слышать раздражающий скрип кровати? Почему? Если есть тысячи других, бездарных людишек, которые никогда не позволят себе это. Разве низкий протекающий потолок – это мой предел?» Но я тут же отгонял от себя эти предательские мысли, видя на своей груди посапывающее, розовощекое, как у ребенка, лицо Мышки и успокаивался. Но уже ненадолго.

Я по-прежнему занимался фотографией. И снимками с Мышкой были обклеены, все наши стены. Она была от них в восторге. Мне они тоже нравились. И я подумывал, что хватит замыкаться в этом маленьком домике с низким потолком. Пора открывать двери издательств, журналов, газет. Я, как художник, конечно, мог творить для себя и для своей любимой, но, как художник, не лишенный тщеславия, я уже стал от этого уставать. К тому же мне надоели дешевые папиросы, в то время, когда улицы большого города были наполнены заграничными сигаретами. Мне надоела каша по утром, недозрелые фрукты, терпкое вино, в то время когда магазины были завалены более достойными продуктами в блестящей фольге. Мне надоели потрепанные штаны и нажеванная майка. Мне надоел звон монет в кармане. Я захотел большего, и все же тогда я еще не задавал себе вопрос: а откуда берется хотя бы эта мелочь в нашем доме? А, возможно, я просто не хотел утруждать свою голову неприятными мыслями. Ведь до поры до времени меня вполне устраивало такое безоблачное существование. В конце концов, с голоду я не умирал…

И вот однажды, в один из солнечных летних дней, я, как всегда бродил по городу, щелкая своим дешевым фотоаппаратом, пытаясь в этих хмурых, вечно недовольных лицах отыскать капельку солнца. Но напрасно. Все солнце забрала моя Мышка, забрали ее ярко-рыжие кудри, ее золотистее тело. И я уже мысленно бежал к ней, в ее смеющийся лукавый мир, в ее сумасшедшую музыку губ, и я уже слышал наркотический запах жасмина в нашей каморке. Мне уже становилось неважно, какой там потолок. На одной из улиц я не выдержал и резко повернул к дому, и вдруг на углу заметил столпотворение народа. И лица. Совсем другие. Удивленные, восхищенные. Словно люди внезапно прикоснулись к другой стороне жизни. Я стал торопливо расталкивать локтями толпу и резко остановился.

В каком-то дворе, на маленькой площадке стояла цирковая лестница, а на ней уверенно и твердо – Мышка, играя губами какую-то незнакомую музыку, и смычок так же легко бегал по воздуху, и скрипка также уверенно лежала на ее хрупком плече. Она была прекрасна в этот момента в освещении ярких солнечных лучей. Солнце настолько низко повисло над ней, что казалось, ее развевавшиеся путаные волосы прикасались к этому огненному шару. Вот откуда этот неестественный рыжий цвет, невольно подумал я. Она знается с самим солнцем. Или явно знает его тайну. Но зачем? Зачем эту тайну открывать тепле? И несмотря на возбужденные лица людей, я им не верил. Им было глубоко плевать – сорвется ли сейчас эта маленькая девчонка, им было нужно зрелище, и это зрелище им решила преподнести моя Мышка. Я опустил взгляд вниз и сразу заметил картонную шляпу, в которую бросали деньги. О, Господи!

И я впервые задумался, почему мы все-таки еще не умерли с голоду. О, Господи, но не такой же ценой! Продавать свою музыку равнодушной толпе зевак. Паясничать и кривляться ради того, чтобы эти безжизненные лица хоть раз улыбнулись. О, Господи, и это моя Мышка! И я резко повернулся и бросился прочь, и мне моя любимая не казалась уже такой прекрасной в освещении солнца. Для меня она стала просто уличной циркачкой, уличным шутом. И это моя Мышка, о Господи…

Она вбежала в наш домик сразу же после моего прихода. Ликующая, с кучей каких-то огромных пакетов, еле умещающихся в руках.

– Гришка! Сегодня у нас праздник! Танцуй, – и она, бросив тут же все на пол, обняла меня за шею.

Но я резко освободился из ее цепких объятий, и вновь предательская мысль тут же посетила мою голову. Я вдруг представил, что в большой просторный дом вбегает не какое-то ярко-рыжее взбалмошное существо, тут же умудряющееся в одну минуту все превратить в хаос, а медленно входит длинноногая большегубая красавица в элегантном костюме. И я вежливо ей целую руку и мы аккуратно разбираем блестящие пакеты.

– Что с тобой, Гришка? – Мышка испуганно вздрогнула. И отступила назад.

– Ах, не называй меня, пожалуйста, так. Смешное имя. Я не хочу быть смешным.

– Глупенький, у тебя самое чудесное имя на свете, – и она вновь бросилась мне на шею. И я вновь ее оттолкнул.

– Откуда в тебе это? – она не на шутку взволновалась.

И я, поддавшись ее волнению, стал нервно шагать по крохотной комнатушке. Но в этой норе даже нельзя было прилично ходить!

– Что с тобой?

– Со мной?! Да ты на себя посмотри! Разве я мог подумать, что моя девушка окажется всего лишь уличным шутом, развлекающим тупую толпу?

Мышка как-то сразу обмякла. И опустилась на диван. И он неприятно скрипнул.

– Да, конечно. Ты когда-нибудь должен был это увидеть.

– Но почему ты мне ничего не сказала?

– А ты ничего и не спрашивал, – она пожала плечами. – А мне все равно откуда берутся деньги. Если их совсем немного. Мне достаточно минимума. Ведь у меня есть главное – ты.

Мы встретились с ней долгим взглядом. И вновь в голову мне пришла любопытная мысль. А ведь со своим голосом, со своим невероятным подражанием звукам скрипки она могла запросто сделать другую карьеру, более серьезную, чем карьера уличного шута. Но она даже об этом не думает. Потому что все свое время убивает фактически на меня, на мои планы, мои мечты, мой покой. И я, конечно, тут же оценил ее жертву. Но вслух почему-то об этом не сказал. Возможно, потому что боялся поселить в ее златокудрой головке иные мысли. А вслух я пробурчал уже не строго, почти виновато, совсем другое:

– Ну, я ведь тоже кое-что могу сделать. Для нас…

– Ну, конечно, можешь! Но я хочу, чтобы ты сам ко всему пришел. Без подсказок. Понимаешь, Гри… – и она запнулась, не зная как меня все же назвать.

И я, как всегда, в порыве нежности, бросился к ней и уткнул лицо в ее острые коленки, и сквозь слезы, не стыдясь их, прошептал:

– Гришка, называй, как всегда, просто Гришкой.

Она целовала мои взъерошенные волосы и шептала в ответ:

– А сейчас я тебе сыграю Моцарта. Его никто еще не слышал, кроме тебя…

Следующим утром я твердо решил открыть двери самого популярного в столице журнала. Я рискнул показать им свои лучшие фотографии. Фотографии из жизни солнца. Мышка обрадовалась моему решению. И мы тут же с ней принялись копаться в наших потрепанных вещах, выбирая из них самые приличные для выхода в деловой мир. И, посмотрев на себя в зеркало, мы тут же решили, что имеем вполне подходящий.

Первое, на что мы наткнулись, открыв тяжелую дверь солидного издательства – это были презрительные недоуменные взгляды, брошенные на нас, на простенькое коричневое, как у школьницы, платье Мышки, на мой пиджак из которого я давно вырос. Я почувствовал страшную неловкость. И от неловкости не мог вымолвить ни слова. Я смотрел на солидную, выхоленную, гладковыбритую редколлегию. И мне становилось все страшнее и страшнее, и первая мысль была мысль о побеге. Но Мышка не оставила за мной возможности сбежать. Она тут же выхватила картонную папку из моих рук и смело приблизилась к длинному столу из красного дерева.

– Вот! – торжественно произнесла она. – Это лучший шанс для вашего журнала. Не упустите его! – и она почти небрежно бросила папку на стол. Папка проехала по нему и остановилась прямо перед их носом.

Они ехидно усмехнулись и стали лениво рассматривать фотоснимки. Их лица оставались непробиваемыми. И все-таки сквозь это показное равнодушие я смог уловить оживление в их холодных глазах.

– Вы говорите – шанс? – не выдержал наконец один из этих выхоленных красавчиков. И расхохотался. И так же небрежно бросил папку с моими фотографиями на стол. Она, проехав по нему, уже остановилась напротив Мышки.

Мышка с нескрываемой ненавистью уставилась на них. Но пока молчала.

– С таким шансом, ребятки, мы бы давно уже подметали улицы. Но мы это право оставляем для вас. А в свободное время можете развлекаться любительскими фотками, такого дешевого качества, на таком дешевом фотоаппарате, – и они, как по команде, вежливо улыбнулись. И уткнулись носом в стол из красного дерева, дав понять, чтобы мы убирались как можно скорее.

Я не выдержал и бросился к выходу. И за спиной услышал возмущенный крик Мышки:

– Да вы на себя посмотрите! И на свой мерзкий журнал! Да он мертвый и фотографии в нем – мертвые. Для кого вы все это выпускаете? Для мертвецов? Поверьте, на том свете им это не пригодится!

Не знаю, чтобы она еще наплела, если бы я вовремя не схватил ее за рукав и силой вытащил за дверь.

– Ты с ума сошла! – уже на улице зашипел я ей в ухо. – Ты хочешь испортить мне жизнь, мое будущее…

– А что, по-твоему мы должны были потупить глаза и промычать что-то вроде: мы учтем ваши прекрасные замечания и пожелания.

– Да иди ты! – не выдержал я и почти бегом зашагал прочь от нее…

Я бесцельно бродил по многоцветному многомиллионному городу. Абсолютно одинокий, маленький человек в этом страшном бездушном мире. Помню, внезапно темная туча заслонила солнце, и хлынул ливень. Как давно не было дождя, подумал я, и почему-то обрадовался. Я понял, что давно уже устал от этого надоедливого солнца. И его яркий свет все чаще раздражал мои глаза. Ливень хлестал меня по щекам. Но я не обращал внимания. Напротив, он мне как бы помогал еще больше себя жалеть. Жалеть свое жалкое существование, свой нелепый пиджак, из которого я давно вырос, свои пожеванные папиросы, которые я прикуривал одну от другой. Мой дешевый, такой же жалкий, как и я, фотоаппарат болтался за спиной. Я его уже ненавидел. Ведь именно эта дешевка была повинна в моем провале. И этот дешевый мир, который мы выдумали с Мышкой, тоже был повинен в моем невезении…

Когда я мокрый, продрогший с ног до головы и умирающий от жалости к себе, вернулся все-таки в наш домик. Мышки еще не было. Было уже очень поздно. И очень темно. И я удивился. А потом испугался. Я совершенно один валялся на скрипучем диване в полумраке. И страшные мысли неотступно осаждали мой воспаленный мозг. Я вдруг испугался, что останусь совсем один в этом мире. И никому на свете не будет дела до моих проблем, моих переживаний, моих слез.

Только Мышка, только она могла принять мою боль на себя. И где она может быть в такой поздний час? И я ясно осознал, как мне без нее плохо. Она целиком завладела моим сердцем, моей жизнью, и теперь, теряя ее, я вдруг понял, что меня словно половинят на части, и от этой жгучей боли мне хотелось кричать во весь голос. Но крикнуть я так и не успел. Потому что как только услышал скрип ключа в дверной скважине, я закрыл лицо руками и заплакал. Уже от радости, от счастья, что я вновь не один, что моя боль вновь может покинуть меня, и мне уже было плевать на сегодняшний провал в издательстве. Я хотел быть только с Мышкой и бесконечно целовать ее загорелое личико.

Она появилась на пороге в своем длинном, широком не по размеру коричневом платьице, вся промокшая насквозь и в ее огненно-рыжих волосах блестели крупные капли дождя, и в своих руках она держала огромный футляр от скрипки.

– Мышонок! – бросился я к ней. – Ты весь продрог! Я тебя сейчас согрею, Мышонок!

Она не выдержала и, уткнувшись лицом в мою крепкую грудь, глухо разрыдалась.

– Что случилось, Мышонок? Ну же! Что? Тебя кто-то обидел?

Она отрицательно качала головой, дрожала от холода и все также беззвучно плакала на моей груди, и моя рубашка уже промокла, то ли от ее мокрых слипшихся волос, то ли от слез.

– Ну, прошу тебя, Мышка, не надо. Ты прости меня только…

Я наконец взял из ее рук огромный кожаный футляр и вдруг почувствовал, что он удивительно легкий. Неприятный холодок пробежал по моему телу. Я со страхом щелкнул замком. Футляр был совершенно пуст.

– Где скрипка? Ну же, Мышка, отвечай, где? – в моих глазах застыл ужас. Я уже все понимал, все так же механически повторяя, – Мышоночек, скажи, где твоя скрипка, самая чудесная скрипка на свете. Ты же так здорово на ней играешь! Сыграй на ней, Мышонок!

Она молча достала из кармана толстую пачку денег, аккуратно перевязанных лентой.

– Вот моя скрипка, – и она протянула мне эти бумажки, – теперь ты сможешь наконец-то купить самый лучший фотоаппарат и самую лучшую пленку…

– А ты? Как же ты, Мышка? – спросил я, все же взяв из ее рук деньги.

– Я же не умею играть на скрипке. А зачем она нужна, если я не умею играть?

Честно говоря, я не подозревал, что скрипка может так дорого стоить. И это приятно кольнуло мое сердце. Денег, действительно, было достаточно, ну, если не для самой лучшей, то вполне приличной для профессионала аппаратуры.

– Мышонок, мой славный маленький Мышонок, – я со всей силы обнял ее. И слова мои были искренними. Но искренность моих слов еще ничего не доказывала. – Все у нас будет хорошо. Теперь я по-настоящему смогу заботиться о тебе…

Она счастливо улыбалась. Ее слезы уже высохли. Она мне, как всегда, поверила.

И все равно этот вечер был самый грустный из тысячи вечеров нашего хрустального рая. За окном по-прежнему барабанил дождь. А мы сидели, крепко обнявшись. И впервые в наш вечер не ворвалась сумасшедшая музыка Моцарта. Великий композитор сегодня от нас отвернулся. И, наверно пожалел, что когда-то несколько веков назад посвятил музыку нашей любви.

И я, от какой-то острой боли в груди, дождавшись, когда уснет Мышка, выбежал на улицу под проливной дождь и стал отчаянно срывать ветки белого-белого жасмина. Это единственное, что я мог сделать в тот вечер для своей любимой…

– Это единственное, что я мог сделать в тот вечер для своей любимой, – глухо повторил я.

И уже без слез, как-то вызывающе посмотрел на Ольгу. Но она поняла, как мне больно. И молча поднялась с места и направилась к выходу.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – крикнул я ей вслед.

Она остановилась. Но не повернулась ко мне.

– Мне кажется, эта девушка знала свою цену, Григ. Поэтому она могла жить именно так. Вы же всегда в своей цене сомневались, и пытались набить ее набитыми карманами. В этом ваша ошибка, Григ. А в остальном… Вы все сами сказали.

И она скрылась за дверью, оставив меня в этом одиноком пустынном месте с решетчатым окном, под решетчатым небом, Оставила со своей болью, своими больными воспоминаниями, которые беспощадно хлестали меня по лицу, по моей совести. И я уже даже был где-то в душе благодарен этому страшному месту за эту железную койку, за этот решетчатый мир. Я был благодарен за память, которая медленно возвращалась ко мне. И которая наказывала меня по праву…

Фил

Уже светало, когда за этой славной компанией захлопнулась дверь. И я остался один в комнате своего друга Грига.

В комнате, едва освещенной ранними солнечными лучами. И уже при дневном свете я стал рассматривать единственную фотографию, которую успел спрятать. Да, сомнений не могло быть. На фотографии действительно запечатлена убитая девушка. Красивое смуглое тело, пышные волосы и невидящие глаза, полные нескрываемой боли. И чем больше я вглядывался в черты этого мертвого загадочного лица, тем больше она мне нравилась.

Мне вдруг показалось, что мы с ней знакомы уже тысячу лет, хотя видел ее я впервые. Но я отлично мог представить ее звонкий смех, ее легкие жесты, ее подвижную мимику. И еще мне показалось, что она непременно играла на каком-то музыкальном инструменте, скорее всего на скрипке. Видимо потому, что на снимке было четко видно, как ее тонкие застывшие пальцы словно держали смычок. А, возможно, это всего лишь мое бессонное воображение. И мне стало до головокружения жаль, что она мертва. Я вдруг признался себе, что смог бы полюбить именно такую женщину. И никакую другую. Именно этот образ волновал мое воображение долгие годы, заставляя бешено стучать сердце, совершать новые ошибки, сталкиваться с пустой любовью и бессмысленными приключениями, и мне стало горько от мысли, что, едва встретив свою судьбу, я тут же ее потерял. И я вдруг каким-то шестым чувством, каким-то шестым сознанием понял, что никогда уже не буду счастлив. Что одна из тех половинок на которые нас мудро разделил Бог, в одно прекрасное утро может оказаться мертвой. И другой уже никогда не будет. Никогда…

И все же я отлично понимал, что дело, связанное с Григом, довольно странное и в нем много открытых вопросов. Ведь пленку, действительно, он проявлял цветную. И этому я свидетель. Почему на ней единственное цветное пятно – пятно крови? Конечно, Григ обладал тайной мастерства. Я знал, что все, что он снимал, на карточках приобретало совсем иной смысл. Но качество пленки всегда оставалось изначальным. Во-вторых, зачем понадобилось Григу, если он совершил преступление, звать меня, ликуя о своей новой победе? Это же просто абсурд. И в-третьих, что я знал наверняка, Григ ни за что не стал бы пачкать руки в крови. Никогда.

Я дружил с ним давно. С тех самых пор, когда он, уже достаточно известный фотограф, поселился в нашем маленьком городке. Мы с ним были абсолютно разные. Григ, прирожденный чистюля, никогда бы не допустил репутации скандалиста. В чем-то я не понимал его. И не принимал его точный, аккуратный, безошибочный гордый мир. Но скорее – жалел. Глядя на его выхоленный вид, на его продуманные фразы и жесты, на его захламленный дорогим барахлом дом. Он бы никогда не посмел перешагнуть ту черту, которую когда-то раз и навсегда наметили его логика и разум. Он был прекрасный мастер своего дела. И все же его нежелание хоть раз переступить черту, оставляло его всего лишь мастером дела, но не жизни. Я же не представлял, как можно было отделить жизнь от мастерства. Мне казалось – они всегда соединены воедино.

Григ никогда не рассказывал о своем прошлом. Иногда мне казалось – он его просто боится. Может быть, его прошлое и было связано с этой удивительной девушкой на фотографии, но только не с убийством – это я знал точно.

Поэтому в это раннее утро, разглядывая при дневном свете фотографию убитой, я решил во что бы то ни стало найти истину. Ради друга, которого я все-таки любил, хотя и не принимал его мир. И ради этой убитой девушки, которую я успел полюбить, еще ничего не зная о ней. Я не верил этой так называемой следственной группе, но за ее профессионализм ручались высшие инстанции столицы. И это связывало мне руки. Но еще не означало, что я не мог положиться на свои силы.

Поэтому я, захватив на всякий случай фотоаппарат, выскочил на улицу, еще не зная с чего начать. И решил, в силу своего легкомыслия, начать с кружечки пива. Конечно, с утра пить не следовало, но я никогда не проводивший в жизни никакую черту, решил, что в это прекрасное солнечное утро пиво не помешает. Я направился прямо в пивной бар, куда частенько заглядывал, и стены которого мне стали почти родными. Мне было жаль, что это ясное утро, это открытое солнце, испепеляющее наш чудный маленький городок, сегодня омрачены трагедией.

В баре я стал первым посетителем. Я уверенно уселся за стойку и весело кивнул своему старинному лопоухому приятелю – бармену Глебушке.

– Ну-ка, Глебушка, как всегда.

Он хитро подмигнул мне. И тут же поставил перед моим носом огромную кружку с пенящимся светлым пивом. Я с наслаждением потягивал теплую почти прозрачную жидкость, только издалека напоминавшую пиво, и мои глаза заблестели от нескрываемого удовольствия.

– Вот так, Глебушка, – обратился я к бармену, поскольку разговаривать было больше не с кем. – Вот так, милый Глебушка. Никогда не знаешь, где споткнешься.

– Это ты о своем друге? – и Глебушка тут же навострил свои большие уши.

Да уж, в нашем городке новости разносятся с первыми петухами. Но я решил во что бы то ни стало молчать. И мило улыбнулся.

– Да нет, Глебушка, это я в философском плане. Вот, к примеру, прекрасное солнечное утро. Вроде бы как всегда. Прекрасный чистый воздух. А потом – раз и споткнулся, и разбил голову, и все утро вдребезги.

– Это вы о своем друге?

Ну, и тупица. Заладил одно и то же. Впрочем, Глебушка никогда не отличался философским складом ума.

– Нет, Глебушка, это я о Вселенной. Ну, хорошо, возьмем пример попроще. Опять же – прекрасное утро. Чистый воздух. По мостовой идет твоя девушка. Кстати, у тебя прекрасная подружка и я от всей души желаю вам счастья. Так вот. Идет она по мостовой. И раз – спотыкается. И ломает руку…

Не успел я договорить, как из служебной двери появилась хныкающая подружка Глебушки. Как всегда, длинющая, с выпяченными острыми лопатками и длинным носом. Она ревела на весь бар. И при этом успевала тараторить своим писклявым голосом:

– Представляешь, Глебушка. Иду я по мостовой и раз – споткнулась. Так больно! А сколько бинтов! А мне нужно помогать тебе! А как я смогу?

Мы с Глебушкой, не сговариваясь, уставились на ее перевязанную руку, после чего Глебушка бросил на меня какой-то странный взгляд и они тут же скрылись в служебном помещении.

Я недоуменно пожал плечами, и уже залпом допил остатки пива. Но мысли от этого яснее не стали. Я понял, что не грех повторить. Но в баре я по-прежнему находился один. И наливать уже было некому. Я с нескрываемой грустью уставился на дно пустой кружки.

– Повторить не желаешь? – услышал я гнусавый голос.

Я резко поднял голову и нос к носу столкнулся с мерзейшим попугаем Ричардом. Он преспокойно занимал место бармена. На его костюм в ярко-оранжевую полоску был наброшен барменский халат Глебушки.

– Повторить? – усмехнулся я. – Ты что ли наливать будешь?

Он с готовностью кивнул и поставил передо мной полную кружку.

– У этого премилейшего официанта Глебушки с его премилейшей подружкой случилось несчастье. Представляешь, Фил, она шла по мостовой в это прекрасное солнечное утро и раз – споткнулась…

– Представляю.

Что оно тут делает, это мерзкое чучело? Что ж. Видимо, за мной установлено наблюдение. Но поскольку я был один и выпить мне было не с кем, следовательно, и выбора не было. К тому же из этой встречи с Ричардом можно кое-что извлечь.

– Ну, за знакомство! – И я приподнял кружку.

Попугай с готовностью со мной чокнулся.

– Мы, кажется, знакомы, – и он хитро подмигнул выпученным глазом из-под очков.

– Ну, не настолько, чтобы я, к примеру, мог догадаться, почему в уголовной практике нынче прибегают к помощи попугаев.

– О, Фил! Ты, видимо, так плохо разбираешься в животном и растительном мире. Для фотографа это непростительно. Хотя, действительно, мой случай уникален. Но поверь, он все чаще и чаще будет претворяться в жизнь. Нюхом мы обладаем не хуже собак. А вот разговаривать может исключительно мы в отличие от этих животных. К тому же летаем быстрее, чем они бегают. Согласись, в крыльях гораздо больше преимуществ, чем в ногах. Можно в любую минуту избежать опасности.

– Если не успеет настигнуть пуля, – с нескрываемым удовольствием протянул я. И премило улыбнулся.

– Пуля может настигнуть кого угодно, – с тем же удовольствием прогнусавил он в ответ. И тоже мило улыбнулся.

Мне нечего было возразить. Да я и не успел. Тут же показалась лопоухая голова Глебушки.

– Ну как, справился? – кивнул он Ричарду.

– Еще как, Глебушка. Он в этом деле профессионал. Можете на смену работать, – ответил я за Ричарда.

– Смею тебя заверить, Фил, что моя работа заключается в другом, – обиделся Ричард, – хотя и не буду отрицать, что я мастер на любое дело, – и он гордо встряхнул лысой головой и передал халат Глебушке. Глебушка, застегивая пуговицы, промычал:

– Вот ведь как бывает. Можешь спокойно идти в одно прекрасное солнечное утро по мостовой, а потом раз – и споткнуться. – И он во все глаза вытаращился на меня. – Фил, – попросил он. – А теперь скажи что-нибудь хорошее.

Я растерялся.

– Ну, я же не пророк, Глебушка. Ты это зря. Но все равно думай о хорошем, и все у тебя будет хорошо.

И Глебушка облегченно вздохнул. А мы с Ричардом переместились за столик в самом углу с очередной порцией пива.

– М-да, – неопределенно прохрипел Ричард. – Бывает и так – одно неосторожное слово – и жизнь кувырком.

– Ты о чем, Ричард?

– Да так. Я тоже любитель поболтать, могу сунуть нос в чужие дела. Но ты мне почему-то нравишься, Фил. Поэтому по доброму советую – держись от всего в стороне. Ты честный парень. Но пуля, как правило, выбирает честных.

– А я под пулю пока не собираюсь, – усмехнулся я.

– А она, бывает, и не спрашивает.

Я откинулся на спинку стула и уже более внимательно оглядел это чучело с ног до головы. Не сварю, оно тоже мне чем-то приглянулось. Возможно, я просто люблю экзотику. А, возможно, от выпитого голова пошла кругом. Но Ричард не казался мне уж таким мерзким, каким я увидел его в первый раз. Напротив, гордый профиль. Ярко-оранжевая полоска на костюме. Круглые очки. Вполне интеллигентная птица.

– Я рад, что мы нашли с тобой общий язык, – прогнусавил попугай в ответ на мои охмелевшие мысли.

Бар постепенно заполнялся завсегдатаями. И никто из них даже глазом не моргнул, увидев полосатого Ричарда за кружкой пива. Что ж, возможно, они свыклись с мыслью, что наш заброшенный старый городок частенько посещают экзотические экземпляры.

Мне были хорошо знакомы физиономии этих яростных любителей пива с утра. Это был самый дешевый бар в городке. Его завсегдатаи, естественно, соответствовали его виду. Но я все равно предпочитал пить именно в этом месте, заполненном бродягами, ворами и проходимцами, чем посещать фешенебельные рестораны с плавно плывущими блестящими дамами и выхоленными красавчиками, напускающими на себя философский вид. Хотя ни ума, ни философии там не было ни на грош. Ума и философии в тысячу раз было больше здесь, в этом пропитом, прокуренном месте.

Поэтому, заметив в дверях маленького худощавого старичка с тросточкой в руках и беретике, я искренне удивился. Какое такое счастье мог искать здесь один из наших ведущих профессоров города?

– Да, – протянул я, кивнув на профессора, – его тут в одну секунду могут запросто облапошить.

Глебушка, как раз подскочивший к нашему столику с очередной порцией пива, испуганно огляделся.

– Кого облапошить?

– Да профессора! Как нечего делать сейчас обчистят карманы.

Профессор еще некоторое время в замешательстве топтался на месте и наконец приблизился к стойке.

– Пиво, – чуть заикаясь выдавил он, – и стал шарить по карманам. – Кошелек! Бог мой, где кошелек?

Я нахмурился. А Глебушка испуганно вытаращился на меня, словно это я был повинен в том, что профессора обокрали.

– Обокрали! Вы слышите?! Меня обокрали! – взвизгнул он. – Как? Меня? Доктора философских наук! Лауреата международных премий!

Я тяжело поднялся с места. Хотя я и не был ни в чем виноват, все-таки чувствовал за собой повинность.

– Я же тебя предупреждал, Фил, – усмехнулся Ричард, – Будь осторожней. Так недолго и врагов нажить.

Но я, не слушая эту надоедливую птицу, подошел к профессору, и успокаивая его, как мог, подвел к нашему столику.

– Так вы говорите, профессор, там было много денег?

– Да копейки там были! Разве в этом дело! Меня посмели обокрасть какие-то бродяги.

– Смею заметить, в основном совершают кражи именно бродяги. Так что в этом нет ничего удивительного, – и Ричард поставил кружку пива перед носом профессора.

А тот, оглядев его, нахмурился.

– С кем имею честь… Ах, да! – и профессор расплылся в милой улыбке… – Наслышан, конечно… Знаменитая следственная группа из столицы сделала честь нашей забытой провинции. И профессор тут же повернулся ко мне. И сочувственно промямлил, – Не ожидал, не ожидал я от вашего друга, – и он чуть отодвинул от меня свой стул.

– М-да, – прогнусавил Ричард. – Замкнутые души, даже если они гениальны, частенько таят в себе странные наклонности, которые в один прекрасный день выливаются наружу. Что и случилось с великим фотографом Григом.

– Его вина еще не доказана, – я зло посмотрел в очкастые глаза Ричарда.

Но профессор и попугай проигнорировали мой вызов.

И уже, не обращая никакого внимания на мою скромную персону, принялись обсуждать, какие тайны могут скрываться за маской благополучия и незаурядного ума, и вначале даже не заметили, как за нашим столиком появился Славик Шепутинский с газетой в руках.

– А, Славик! – радостно прохрипел попугай, наконец-то обратив на него внимание.

– Да, – сказал Славик и почесал свои слипшиеся волосы.

– Ну, наконец-то свежие новости!

– Да.

– О Григе? – взволнованно спросил я.

– Да, – только и ответил Славик, не выпуская из рук газету.

– Покажи, Славик, – и не дожидаясь его великого слова, выхватил из рук газету и впился глазами в свежие новости.

А свежие новости были потрясающими! Впрочем, меня даже больше удивила манера изложения Славика Шепутинского. Это без сомнения была талантливая статья. Может, Славик и умел говорить всего два слова, но мысли его были достаточно насыщенными, полные экспрессии и бьющие до слез. Славик красочно описывал трагическую судьбу премиленькой девочки с огненно-рыжими волосами, которая радовалась жизни и любила жизнь. И эта жизнь так нелепо оборвалась по вине жестокого человека, которому она безвозмездно отдала свое сердце. Да уж, Григу теперь и вовсе худо придется. Теперь весь городок, нахлебавшись этой сентиментальной чуши, разрыдается, а потом встанет грудью против великого фотографа времени. Но в образ Мышки я все-таки верил, как бы сладенько Славик не описывал его. Я верил в ее белые сандалии, огненно-рыжие волосы, в ее скрипачку, на которой она не умела играть, в ее убогую каморку и белый-белый жасмин на подоконнике. Именно такой я себе ее и представлял. Но я все равно не мог поверить, что ее убил Григ.

– Григ ее не убивал! Слышишь, Славик?! Вся твоя слезливая статейка – чистая ложь! – и я стукнул кулаком по столу.

– Нет, – скромно ответил словоохотливый Славик.

И я, не выдержав, вскочил с места и бросился к стойке бара. Глебушка мне без лишних слов налил. Я, наконец успокоившись, лениво потягивая пиво, оглядел бар. И вдруг в центре зала обнаружил огромную, блестящую тяжеленную люстру, свисающую низко над полом. У меня она почему-то вызвала гнев. Причем здесь это страшилище! Они что – уже совсем чокнулись от перегара?

– Глебушка, – сквозь зубы процедил я. Весь мой облик излучал ярость. Глебушка испуганно захлопал ресницами. – Ну, скажи, мой славный милый приятель Глебушка, какой идиот повесил здесь это пышное чудовище? Какой кретин придумал, что ему здесь место блестеть? Да она на тонны три потянет. Вот сейчас возьмет и грохнется вдребезги.

Не успел я проронить последнее слово, как люстра неожиданно сорвалась с потолка и с грохотом повалилась на пол. Н Ее блестящие осколки салютом рассыпались по всей забегаловке. Все закричали, повскакивали с мест, яростно замахали кулаками на Глебушку.

А я почему-то страшно обрадовался.

– Ага! – закричал я. – Свершилось? Такой идиотизм не может долго торчать наверху! Правда, Глебушка?

И я с радостью в глазах повернулся к бармену. Но он моего счастья не разделил. На его лице застыл ужас и он шарахнулся от меня, как от привидения.

– Ах, Глебушка, – я погрозил ему пальцем, – ты все за старое. Я не провидец, честное слово. Просто я люблю справедливость.

И я, резко повернувшись, забросил руки в карманы своих пожеванных старых штанов и широким размашистым шагом направился к выходу, с удовольствием ступая на блестящие мелкие осколки.

Я бродил долго по городу, так и не зная, за что уцепиться в этой странной истории. Хмель постепенно проходил. Солнечные лучи все ярче светили, обжигая своим светом кожу. И, несмотря на неприятности, я все-таки любил это солнце и любил этот солнечный городок. Может быть, в своих снимках мне не удавалось передать самые сокровенные тайны природы и человека. Но мне доставляло удовольствие изображать мир таким, какой он есть.

Нет, мне доставляло удовольствие делать его лучше, Я видел эту жизнь только в солнечном свете. Я не мог уже не фотографировать эти каменные стены в освещении солнца, эти цветущие деревья, эти улыбавшиеся лица. Мне стало горько, что я никогда не смогу снимать огненно-рыжие волосы девушки по прозвищу Мышка.

Но я уже знал наверняка, что она водилась с самим солнцем. Ведь только оно могло подарить ей такой удивительный цвет волос, и я понимал, что эти фотографии были бы самыми удачными в моей жизни. Но глупо жалеть о том, чего никогда не было и никогда не будет. Надо благодарно принимать то, что есть. Я опрокинул голову и с благодарностью посмотрел в лицо солнца. И все-таки, кто ты, рыжеволосая Мышка, которую когда-то так любил мой единственный друг?

Я полез в карман за единственной фотографией, которую успел спрятать, чтобы еще раз взглянуть на безжизненное но ставшее мне дорогим, лицо. И, едва посмотрев на снимок, я чуть не вскрикнул. Этого не может быть! На снимке я не увидел мертвое тело Мышки. На снимке на меня смотрела живая, красивая до умопомрачения Ольга. Несмотря на испепеляющую жару, по моему телу пробежал неприятный холодок. Я рассеянно вертел фото в руках, щупал его, нюхал и даже умудрился попробовать. Но при этом детективные способности так у меня и не проявились. Это была Ольга. И никто другой.

Фотография была великолепна и вполне могла стать блестящей победой моего друга. Мысли мои посте. пенно приходили в порядок. Значит Григ не обманул. Значит он действительно встречался в тот день с Ольгой. Значит лгала она и вся эта мерзкая шайка. Значит это подтасовка фактов. И не более. Я, сунув фото в карман широких штанов, решительным шагом направился к зданию прокуратуры. Мне непременно нужно было встретиться с этим знаменитым адвокатом и желательно – наедине.

Возле тюрьмы я проболтался около часа, но безрезультатно. Туда меня не допускали обаятельные охранники. Была ли там Ольга, я сам толком не знал. Но сердце мое подсказывало, что я ее должен скоро увидеть. Я уселся на лавку и упрямо решил ждать.

– Выйди, Ольга, выйди, выйди, – бубнил я вслух, пытаясь таким образом вызвать ее появления, вспомнив, что в это утро мне как-то крупно везло с материализацией мысли. Но на сей раз мой внезапно открывшийся талант почему-то подвел. Но я решил не сдаваться.

И вдруг я увидел своих старых знакомых. Меня не замечая и что-то горячо обсуждая на ходу, размахивая руками, гордо шествовали по улице Глебушка, его однорукая подружка и профессор в беретике. Я неслыханно обрадовался их появлению.

– Глебушка!!! – заорал, что есть мочи, я и бросился ему навстречу. Он шарахнулся от меня и побежал. Но я был первоклассным чемпионом по бегу и одним прыжком достиг Глебушки и цепко схватил его за плечо.

– Глебушка, смотри! – и я кивнул на здание тюрьмы. – Сейчас вот в этих воротах покажется красивейшая женщина, черноволосая, чернобровая в длинном сером плаще…

Глебушка испуганно таращился, как баран на новые ворота, и ворота открылись, и появилась Ольга.

– Ага! – ликовал я. – Вот видишь, Глебушка! Я же говорил!

Но однорукая подружка Глебушки не разделила моей радости, тут же ухватилась за бармена и пискляво затараторила:

– Ты, Фил, эгоист. Глебушка нечего глазеть на этих крашеных девиц сомнительного поведения. Ты бы, Фил, лучше сказал, что наш ресторан завтра утром станет самым процветающим в городе.

А профессор при этом как-то неестественно кашлянул и промямлил:

– А мне, если можно, немного. Всего лишь малюсенькая поездочка на Кипр. На симпозиум. Это такая мелочь.

– На Кипр? – машинально переспросил я, не выпуская из поля зрения Ольгу. – На Кипре же уйма крокодилов. Они опасны!

И я, не слушая гневные выкрики и умоляющие просьбы в мой адрес, поспешил навстречу адвокату.

– А, Фил, – улыбнулась она мне ослепительной улыбкой и протянула руку. – Кого-то ждете? Надеюсь, не своего друга – это совершенно напрасно. Он гораздо лучше себя чувствует у нас, чем на свободе.

– Я жду вас, – я в ответ улыбнулся самой обаятельной на свете улыбкой. Мне она тоже, черт набери, нравилась, как и это чучело Ричард.

– Меня? – она расхохоталась, обнажив невероятно белые зубы. И встряхнула длинными черными волосами, на которых весело играли солнечные лучи. Я уже почему-то не сомневался, что именно она приложила руку к падению моего друга. Но зачем?

– Ольга, а у меня есть для вас небольшой, но приятный сюрприз. Кстати, смею заметить, что вы чертовски фотогеничны. Жаль, что вы так и не сумели открыть свое признание. Ваше признание – быть актрисой.

И я, медленно пошарив в кармане, выдерживая загадочную паузу, вытащил из широких штанов фотоснимок и, не глядя, протянул Ольге. Она взяла его из моих рук и, уже нахмурив свои густые угольные брови, произнесла:

– Что ж, Фил, спасибо за оказанную помощь, – не отрывая глаз от снимка, она крепко пожала мою руку. – Нам этой улики как раз и не хватало. Для полного раскрытия преступления.

Мой взгляд жадно впился в фото, и я покачнулся от неожиданности. На нем было изображено белое бескровное лицо мертвой Мышки. Ольгой там и не пахло.

– Но Ольга, – я запнулся, не зная, что сказать. – Это какой-то бред, только вы можете объяснить, но… Но всего час назад я собственными глазами видел вас на снимке. Клянусь… Всеми Богами, сколько их существует на свете! Поверьте! Я готов есть землю, только бы вы мне поверили, – я говорил взволнованно, запутанно, сам не полностью доверяя своим словам.

Чья-то холодная рука, мягко опустившаяся на мое плечо, заставила меня вздрогнуть и прервать свою сумбурную речь. Я резко оглянулся и, ничего не видев перед собой, посмотрел вниз. И только тогда заметил Брэма, на плече которого также восседал мой старинный приятель Ричард. От них страшно несло перегаром.

– Так что же, вы, насколько я понял, готовы есть землю? – и Брэм провел ладонью по своей абсолютно лысой голове. – М-да, симптомы, смев уверить вас, опасные.

– Говорил тебе, Фил, одно неосторожное слово – и пуля уже над головой. – Ричард хитро подмигнул мне из-под круглых очков.

– Грызть землю – это звериный инстинкт, – продолжал философствовать Брэм. – Когда я спорил на эту тему со своим двоюродным братом, тоже Брэмом, он утверждал, что эти симптомы не опасны для человека. Но он оставался больше писателем-идеалистом, чем практиком. Я же – типичный практик. И смею утверждать обратное. Такие симптомы могут привести… Кстати, Фил, что вас связывало с Григом?

– Это допрос? – усмехнулся я, уже взяв себя в руки и окончательно решив не поддаваться ни на какие провокации, которые ловко вокруг меня сооружали эти нахальные типы.

– Пока нет, – ответил мне задорно Брэм, – просто я анализирую факты вашей так называемой дружбы и прихожу к выводу…

– Вам не кажется, что выводы еще рановато делать? – грубо перебил я его.

– А тебе не кажется, Фил, что ты одинок в своем упрямстве? – каркнул Ричард. – И легко можешь проиграть.

– Одиночке всегда легче выиграть, дорогой Ричард, – не уступал я. – Во всяком случае никто не продаст и не предаст, кроме себя самого. А я себе не враг. – И я легко поклонился, давая понять, что разговор давно завершен. И пошел прочь от этой сомнительной шайки.

И все-таки не выдержал и оглянулся. Они удалялись в обратном направлении. И альгин шелковый шарф развевался на летнем ветру. И мне показалось, что сейчас она непременно оглянется… Я не ошибся. Она повернула ко мне голову. И незаметно от своих замечательных коллег послала мне воздушный поцелуй. Я его словил на лету и приложил к своим губам. Поцелуй был удивительно теплый и до головокружения приятный. А еще он пахнул солнцем. Но я устоял на ногах…

Григ

Ольга не появлялась два дня. Для меня эти дни были странными. Ни одной ночи я не спал спокойно. Мне снилась Мышка, в ушах звенел ее колокольчиковый смех, я чувствовал прикосновение ее теплых рук, я слышал поток беспорядочных нежных слов. И я вскакивал с койки в холодном поту. Моя память, которую я когда-то успешно похоронил, не давала мне жить, не давала мне просто физически существовать в этом замкнутом грязном пространстве. Я ощущал себя зверем, загнанным в клетку, под решетчатое небо и в центре этой клетки только – я, я, я… Я и моя память.

С каждым часом мне становилось больнее и больнее. Я раньше не знал такой боли, которая захлестнула меня целиком. И я вдруг отчетливо повил, что по-прежнему люблю эту огненно-рыжую девушку и никогда не переставал любить. Все годы, проведенные в этом маленьком солнечном городке, я ни разу не посмел себе в этом признаться. Но теперь – полное одиночество, навязчивые воспоминания заставили меня совершить это признание.

Я любил уже мертвую Мышку, кем-то так жестоко убитую и так жестоко свалившую вину на меня. Только бы она была жива! Она бы никогда не допустила этого! Она бы, как всегда, приняла мою боль на себя и защитила от боли. Я вновь с каким-то непонятным эгоизмом, который вовсе не подходил этим тюремным стенам, разозлился на Мышку. Ведь это все из-за нее! Из-за ее сумбурных поступков, неосознанных действий, неудержимого темперамента, который и загнал ее под нож, я должен торчать в этой страшной дыре, терпеть несправедливое обвинение, испытывать позор перед всем миром, который меня когда-то так ценил.

Но я тут же отогнал от себя эти мысли. Они, действительно, были некстати в этих холодных стенах под решетчатым небом.

– Прости меня, Мышка, прости пожалуйста, – и я не выдержал и расплакался. Громко. Не стыдясь своих глухих рыданий.

Вот так же когда-то, закрыв лицо руками, громко плакала Мышка. Я морщился, видя ее опухшие от слез лицо, ее воспаленные глаза. Мне было искренне жаль ее, но я ничего уже не мог изменить.

– Это не может быть, Гриша. Это просто не может быть. Это не правда, Гриша.

– Правда, – только и мог ответить я. – Возьми себя в руки, Маша, – я впервые назвал ее по имени. Назвать ее Мышкой было выше моих сил. – Возьми себя в руки, Маша.

Но вместо того, чтобы последовать моему мудрому совету, ее лицо как-то странно скривилось и она, не помня себя, выдернула из платья булавку и со всей силы воткнула ее в руку. Все глубже, глубже, глубже. Казалось, чем ей было больнее физически, тем больше прояснялось лицо, высыхали слезы. Я с ужасом смотрел на иголку, уже наполовину вошедшую ей в руку и, наконец, не выдержал и со всей силы ударил Мышку и резко вытащил булавку из мякоти ее руки. И только тогда хлынула кровь.

– Что ты делаешь?! Ты сошла с ума! Ты сошла с ума! Что ты делаешь?!

– Мне не больно, – усмехнулась она, безразлично глядя на струйки алой крови, уже просочившиеся под рукав платья. – Ты знаешь, – она подняла на меня белое, уставшее, постаревшее в один миг лицо, – ты знаешь, я, кажется, нашла место избавления от боли. Это физическая боль. Я теперь испытываю даже радость от физической боли. Это единственная возможность – забыться и забыть тебя. Понимаешь…

– Не понимаю! – закричал я.

Она как никогда раздражала меня. Она не хотела оставить себе возможность просто жить и не давала мне жить тоже. Мучая и заставляя мучить мою совесть, от которой я давно устал.

И я, так и оставив ее одну, бледную, постаревшую, с повисшей, как плеть рукой в пятнах крови, решительным шагом направился к выходу.

– Гриша! – раздался ее жалобный голос.

Я резко обернулся.

– Я не Гриша, слышишь! Смешное имя! Я не хочу быть смешным! В отличие от тебя. Меня зовут Григ. Слышишь, Григ! Слышишь?

Она услышала. И неожиданно громко, звонко расхохоталась. И на миг стала прежней славной веселой девчонкой по прозвищу Мышка с копной пышных огненно-рыжих волос. Резкая боль об утраченном, о чем-то самом дорогом и близком, как булавочка, пронзила мое сердце. Но я выдержал эту боль.

– Григ, – уже тихо повторила она. И в ее глазах я прочитал бесконечную грусть. И еще – смерть ее любимого парня Гришки. Что ж. Так будет лучше. Ведь Гришка, действительно, умер. Ведь остался Григ…

– Прости меня, Мышка, – сквозь слезы прошептал я. – Прости, – и, не выдержав этой боли, которую я только теперь осознал, схватил булавку, приколотую к воротнику, и со всей силы вонзил в ладонь. И облегченно вздохнул. И прикрыл глаза. Мышка была права. Становилось, действительно, легче…

– Григ, перестаньте, Григ! – и чья-то сильная рука выдернула из моей кожи булавку. Струйка крови растеклась по ладони.

Ольга сидела у моих ног и держала в руках мою окровавленную ладонь.

– Ольга, – прошептал я пересохшими губами, – Ольга, вы избавили меня от физической боли. Но не более…

– А более и не надо. Остальную боль вы расскажете мне. Все-таки, Григ, ваши глаза говорят, что в вашей душе есть еще крест.

В моей душе есть крест. И на мою душу он падает холодным серебряным металлом. Когда-то мне его подарила Мышка.

– Он тебя будет хранить, – улыбнулась она. – А еще чуть-чуть я.

Ты меня хранила, Мышка. Как и маленький крестик. Больше меня хранить некому. И больше не надо.

Ольга сидела напротив меня, поджав свои большие накрашенные губы. И мне почему-то так захотелось ее поцеловать.

– А ведь она вас любила, Григ, – Ольга улыбнулась своей белозубой ослепительной улыбкой.

– Я ведь тоже ее любил. И, видимо, люблю…

– Но тогда… Куда ушла, испарилась ваша любовь?

– В никуда. В никуда, Ольга. А такое понятие, как никуда не существует. Это вечность. И это я понял сейчас, сегодня…

А тогда… Тогда дорогой, в лаковой черной обертке фотоаппарат поселился в нашем маленьком доме. И мы поначалу ликовали, как дети. И даже забыли про скрипачку, бешено играющую по вечерам. Только перед самым сном нам становилось немного грустно и мы друг от друга прятали эту грусть. Мышка даже говорила, что вовсе и не любила никогда Моцарта – его музыка слишком сумбурна и беспорядочна – так пыталась она меня успокоить. А я отвечал, что Моцарт, может, и был гением, но его сумасшедший гений не подходил нашей мирной любви. Так мы, утешив друг друга, тесно обнявшись, мирно засыпали. Хотя каждый из нас прекрасно понимал ложь. Мы оба очень любили Моцарта. И нам обоим его так не хватало. Нашему простенькому, безалаберному миру, пахнущему до головокружения белым-белым жасмином.

Моя работа шла в гору, и я окунулся в нее с головой. Мышка, уже начисто забыв, что когда-то играла на скрипке, помогала мне с утра до ночи. Я ежесекундно чувствовал рядом ее плечо, ее помощь становилась для меня бесценной. Хотя вечером она уже не рассказывала сказочки, мы вместе подолгу мечтали, как совсем скоро про мои фотографии узнает весь мир, и этот мир я брошу к ногам рыжеволосой девушки.

И все же… Все же я чувствовал, что моя настоящая победа еще далеко. Фотографии были неплохими, в них было много солнца, много любви и много огненно-рыжей Мышки. Но не более. Мне хотелось гораздо большего. Меня уже потихоньку замечали в профессиональных кругах. Но я еще часто ловил на себе презрительные взгляды, брошенные на мои рваные джинсы и линялую майку. И если мои фотоснимки становились все профессиональнее, лучше, то наш потрепанный, выцветший мир под протекающим потолком по-прежнему не изменялся. Мне было больно от этого. Но с этой болью я уже не делился. Мне казалось, Мышка бы меня не поняла. Она думала, что если есть фотоаппарат, есть любимое дело, есть крыша над головой и есть любовь, пахнущая белым-белым жасмином, этого для жизни вполне достаточно. Я же так далеко не думал. Мое самолюбие не давало право на такие мысли…

Это случилось однажды. Однажды, когда вновь пошел дождь. Уже не хлесткий ливень, уже не ослепляющая молния, уже не раскатистый гром. Дождь был какой-то мелкий, скользкий, неприятный, и мне стало досадно, что работа, которая так удачно началась в лучах яркого солнца, так и не завершится сегодня.

И я, спрятав в лаковый футляр свой дорогой фотоаппарат и втянув голову в плечи, молча побрел по направлению к дому, своими старыми кодами шлепая по вязкой грязи. Я чувствовал усталость, давящую на мои заплетающиеся ноги. И от усталости, досады и раздражения уселся на какую-то мокрую лавку и прикрыл глаза. Я задремал и сквозь легкий сон почувствовал чье-то дыхание. Я вздрогнул и открыл глаза, и увидел высокие лаковые сапоги и огромный цветной зонт, закрывающий лицо. Я поежился и подумал, что кто-то все же гораздо счастливее меня. Во всяком случае у него есть непромокающие сапоги и непромокающий зонт.

– Может, ко мне рискнете под зонтик? – услышал я хрипловатый женский голос. – Во всяком случае, не мокнуть же под этим гадким дождем.

Я мгновенно уловил легкий иностранный акцент. Мне он почему-то понравился. И я, не сопротивляясь, а, напротив, поддаваясь желанию укрыться от этой мокрой скуки, сунул голову под яркий огромный зонт, и сразу же столкнулся с ней лицом к лицу. и она мне сразу же не понравилась. Коротко стриженные абсолютно бесцветные Белесы. Какие-то впалые блеклые глаза и неровные зубы. Она улыбнулась мне неровными зубами. Я поежился.

– Здесь лучше, правда?

Я уже не знал правду. Но под зонтом стало, действительно, лучше и, как мне показалось, теплее. И если первым желанием, когда я увидел ее невыразительное лицо, было желание уйти, то потом я ему уже не поддался.

– А я вот люблю, – заговорила она своим хрипловатым голосом с иностранным акцентом, – вот в такую погоду. И под дождем. Вы тоже романтик, я угадала?

Я пожал плечами. Я не знал, что ответить. Наверно, романтик. Но мой романтизм, когда-то украшенный солнечным светом и смехом рыжеволосой девушки со скрипачкой в руках, стал почему-то блекнуть. А оставался только неприятный мелкий дождь, яркий зонт и хрипловатый голос незнакомки. Судя по короткой стрижке, я подумал, что она непременно немка.

И предложил:

– Может быть, выпьем где-нибудь пива? – мне очень хотелось выпить.

– Пива? – она удивленно вскинула своими выщепленными бровями. – Оно такое холодное – пиво. Может быть, чай? Я здесь живу… Совсем недалеко. Хотите?

Мне ужасно не понравилось ее предложение. Мне вдруг так захотелось увидеть Мышку. Уткнуть лицо в ее рыжие волосы. Со всей силы пожать ее тонкие пальцы.

– Чай? – машинально переспросил я, и мой взгляд упал на высокие лаковые сапоги. – А почему бы и нет?

По дороге, так же укрывая меня ярким огромным зонтом, она спросила мое имя. И я не знал, как ответить. Я не любил свое имя и перед иностранкой оно прозвучало бы еще более смешно. Я откашлялся.

– Вообще-то моя фамилия Гордеев. Григорий Гордеев…

– О, значит, Григ! Можно я так вас буду звать?

Григ! Ну, конечно, Григ! Все сразу стало на свои места. И как мне раньше не пришло в голову? Это же так просто. Григ…

Мы зашли в ее огромный дом, утопающий в цветущих деревьях. И я покачнулся. Изумился, И чуть не закрыл глаза. Такого великолепия я в своей жизни не видел. Много просторных комнат, много цветов на полу и на подоконнике, много пышных люстр, много картин на стенах пастельных тонов и много дорогой мягкой мебели, утопающей в цветных коврах. По меньшей мере здесь мог жить мэр города. Но со своей внешностью она бы на мэра не потянула и я почему-то окончательно решил для себя, что она – немка.

А она прохрипела своим вычурным иностранным акцентом:

– Вам здесь нравится, Григ?

Нравится? Это не то слово. В этот миг я окончательно признался в своей мечте. Но вслух сказал монотонным, скучающим голосом, искусственно подбирая ритм и нужные слова:

– М-да. У вас, действительно, ничего…

Она сощурила свои бесцветные впалые глазки. И, по-моему, поняла мой нарочито равнодушный вид.

– Что ж. Я рада. Выпьем чаю?

Я не любил чай. Мне просто хотелось выпить. Но уже, сопротивляясь своему желанию, я ответил:

– Да. Я очень люблю чай.

Мы пили душистый чай в белой столовой, медленно потягивая его из фарфоровой белей посуды.

– Вам не кажется, Григ, что только неудачники слишком много пьют? Я о спиртном.

И я, как баран, кивал послушно головой. Я уже был уверен, что много пьют только неудачники. И мимолетно вспомнил наши с Мышкой вечера под протекающим потолком, когда мы по-турецки сидели на полу и потягивали вино из стаканов. Я содрогнулся.

– Конечно, – усмехнулся я, – вино только для неудачников.

Она приблизилась вплотную ко мне. Положила свои костлявые руки на плечи и потерлась стриженой головой о мою шею.

– Я так счастлива, что вы меня понимаете, Григ. Это такая редкость сегодня.

И она протянула ко мне ногу в лаковом сапоге. Я послушно снял высокий сапог и забросил в угол. Меня неприятно поразило, как фотографа, что у нее, к тому же, неровные ноги. Но эту неприязнь я запрятал далеко, вглубь своего сердца. Она сегодня была некстати. Я губами прикоснулся к ее ноге в тонком ажурном чулке. Ее чулки пахли дорогими духами и мне понравился этот запах. Он не шел ни в какое сравнение с запахом жалкого, ворованного в соседнем дворе белого жасмина и я слегка пошатнулся.

– Меня зовут Гретта, – томно сказала она, опускаясь на мягкую шкуру какого-то зверя, валяющуюся на полу. – Запомните, Григ, Гретта. Такое редкое имя…

У меня промелькнула единственная в то мгновение мысль. Я не ошибся. Она, действительно, немка.

А потом долго болела голова, как с похмелья, хотя кроме чая мы ничего не пили. А еще – чувство досады. И чувство отвращения к Гретте, и ее шикарному дому, и к ее ажурным чулкам. И я, зацепив их двумя пальцами, словно боясь ужалиться, забросил куда-то в угол.

– Григ, – она лежала на постели, раскинув костлявые руки. – Григ, помните, у Маркса…

Я поморщился. Я терпеть не мог литературные сравнения. И терпеть не мог литературные фразы на утро. Я вдруг вспомнил свою рыжеволосую Мышку, которая вскакивала утром с постели, широко распахивала окно и кричала на всю нашу запыленную каморку. А, может, на весь наш запыленный мир:

– Гришка? Знаешь, на кого ты похож?

И я делал умный серьезный вид, помня, что я – незаурядные фотограф, и бубнил:

– Я похож на гения.

Она хохотала. И опускала рыжую копну волос на мое непроснувшееся лицо:

– Нет! Ты похож на кальмара!

Я хватал ее в свои объятья. И долго не отпускал. И думал, что никогда не отпущу от себя. Как я тогда ошибался…

Гретта так же лежала, раскинув руки на белоснежной накрахмаленной постели и хриплым поучающим голосом внушала мне какие-то мудрые истины из книжек, которые были написаны далеко не ей и не мной. А те, кто их написал, наверняка не верил в них, а просто решил подшутить над этим миром, так все всерьез воспринимавшим. Всерьез его не воспринимала только Мышка. И, может быть, когда-то нами любимый наш друг Моцарт, которого сегодня я так легко предал.

– Ты что-то сказала, Гретта? – раздраженно спросил я.

И она уловила это раздражение.

– Григ, – и ее хрипловатый голос стал как-то мягче и даже похож на мяуканье. По-моему она испугалась, что потеряет меня. – Григ… Я же знаю… Я вижу… Тебя вижу… Но ты способен на большее в жизни. Честно, Григ. Так по-русски – честно?

Да. По-русски ты произнесла правильно. Че-ст-но. Но для кого?

– Ты о чем, Гретта?

– У тебя может быть все. Но ты растрачиваешь себя на пустяки. Ты достоин другого, Григ…

Я это знаю и без тебя, Гретта. Но образ огненно-рыжей девушки (таких волос не бывает, я знаю!) не дает мне покоя.

– Григ, я видела твои работы.

И тут я вздрогнул. Мое раздражение мигом улетучилось. Она сумела задеть за живое.

– Твои работы прекрасны, Григ. Но им что-то не достает. Вернее, в них слишком много чего-то. Я не знаю что это.

Что? Я повернул к ней побледневшее усталое лицо, видимо, от бессонной ночи и отдаленных мук совести.

– Что им не хватает, Гретта?

– В них слишком много… Ну, как это по-вашему… Какой-то яркости… Каких-то бликов… Нет, я не про то говорю. В них слишком много со… Солнце? Правильно я произношу?

* * *

Я резко сжал ее плечи.

– Разве это так плохо, Гретта?

Она рассмеялась кривозубой улыбкой и освободилась из моих цепких объятий.

– Это ни плохо, ни хорошо. Просто это не так. А в мире, Григ, запомни, есть что-то большее, чем солнце.

Мне хотелось спросить, в каком мире и по каким законам, но я почему-то промолчал. Я почему-то понял, что она права…

Я остался у нее. Во всяком случае, я принял ее пенящуюся душистую ванну, ее пушистое полотенце, пахнущее духами, ее мятные салфетки, которыми я любил промокать губы и ее удивительное знание места всем вещам. Она любила вещи и отлично понимала, что вещи – это неотъемлемая наша часть. Часть нас, метущихся, бесприютных. И она прекрасно уловила, что мою метущуюся, бесприютную душу могут заменить уют и покой. То, что никогда не могла мне подарить Мышка в своем беспорядочном мире.

И я согласился…

И я не вернулся в наш маленький дом, который раньше мне казался хрустальным раем, а теперь в моих мыслях выглядел всего лишь жалкой каморкой с протекающим потолком. Я не вернулся ни через день, ни через два… К тому же в эти дни события понеслись с такой бешеной скоростью, что места не было воспоминаниям о девушке с огненно-рыжими волосами, которых не бывает в природе. За эти дни я преуспел во многом. Гретта ввела меня в солидный круг солидных престижных людей, о котором я мог раньше только мечтать. К тому же на второй день нашего знакомства она подарила мне фотоаппарат. Это было настоящее чудо! Я и не подозревал, что на свете существует такая совершенная безукоризненная аппаратура. Я начал с чистого листа. И мне это удалось. Я сделал уйму снимков. Я фотографировал все, что мне попадалось на глаза с каким-то бешеным нездоровым энтузиазмом.

Развалины домов, пересохшую потресканную землю, мелкий моросящий дождь. И каково было мое изумление, когда на готовых снимках появлялось не просто визуальное представление о мире. Все приобретало какой-то иной, тайный смысл. Я ликовал, как мальчишка. Я наконец-то обрел то, что искал долгие годы, искал мучаясь, не досыпая, спотыкаясь и падая на кривых дорогах. Я наконец-то легко обрел свое я. И понял, что наконец мои снимки оценят по достоинству. С этого часа начнется мой взлет.

– Что я тебе говорила, Григ, – хрипела Гретта, натягивая ажурные чулки. – Солнце фотографировать слишком просто. Солнце и на фотографии всего лишь солнце. И больше ничего. А в жизни всегда есть что-то больше, чем солнце.

Гретта была права. К солнцу моя любовь всего за каких-то несколько дней начисто остыла, и только ночью, когда я оставался наедине с Греттой, когда приходилось смотреть на ее костлявые руки, аккуратно стягивающие ажурные чулки, когда приходилось через силу гладить ее стриженные бесцветные волосы и, глотая слюну, целовать ее холодные губы, только тогда в эти неприятные мгновенья я вспоминал огненно-рыжыие волосы Мышки, ее сумасшедшую скрипачку, ее звонкий смех и ее, где-то в самой дали, болтающееся солнце. Но, пересилив себя, я шептал:

– Я так счастлив, Гретта. Вся моя прежняя жизнь оказалась сплошной ошибкой. Я так счастлив, Гретта.

И она цеплялась костлявыми руками за мою шею и шептала в ответ:

– И я счастлива, Григ. Со мной все у тебя пойдет по-другому. Со мной ты не узнаешь, что такое сомнения и страх.

Я со всей силы зажмуривал глаза, чтобы только не видеть ее бесцветного лица, которое я не любил и которое мне так и не стало родным. И про себя плакал. Плакал, что уже ничего изменить не в силах, И ничего не хочу изменить. Плакал, что так легко сумел простить себя и так легко оправдать.

– А завтра ты меня сфотографируешь, Григ, – хрипела Гретта, целуя меня холодными безжизненными губами.

Нет! Хотел кричать я. Нет и тысячу раз нет! Я никогда не смогу фотографировать это блеклое равнодушное лицо. Потому что ты, Гретта, не похожа на ту единственную девушку, которую я когда-то так любил.

И белый-белый жасмин, Гретта, я никогда тебе не подарю. Потому что его дарят единственной женщине…

– Конечно, Гретта, я обязательно тебя сфотографирую. Спи, пожалуйста. Спи…

И больше всего на свете мне хотелось, чтобы она поскорее уснула. Чтобы я наконец-то остался один.

Я, действительно, с Греттой не знал, что такое страх. Я стал гораздо увереннее и смелее. Я не любил ее, но она сумела, как-то умудрилась подарить мне то, о чем я мечтал всю жизнь. То, что никогда мне не могла дать Мышка. И я уже стал подумывать, что все как-то обойдется. Что Мышка умная и славная девочка, которая всегда мне желала добра. И она никогда не посмеет разрушить мое благополучие и мой покой. Но я ошибся.

Она появилась однажды. И опять шел мелкий, противный дождь. Она стояла на каменном пороге нашего огромного дома, босая, в мокром платьице, с мокрыми рыжими волосами, в которых блестели дождинки-бусинки, ее острые коленки были почему-то ободраны до крови. Ее лицо было мокрым то ли от дождя, то ли от слез. Я не знал. И боялся это знать.

– Гриша, Гришка, – шептала, глотая слезы, она, – я так тебя долго искала. Весь мир словно перевернулся, словно отвернулся, отмазался от меня. Никто не отвечает, где ты. Как долго я тебя искала. И если бы ты знал, чего мне стоило тебя найти, – и ее острые плечи затряслись от глухих рыданий. Она все повторяла и повторяла мое имя, как заклинание. Имя, которое я уже поменял.

И тут я понял, что сейчас не выдержу. Что сейчас, сию минуту брошусь к ее босым ногам, зацелую ее ободранные коленки.

И отвечу:

– Мышка все не так. Все не так. Ты прости, если сможешь. Только прости…

И, взявшись крепко за руки, как всегда, мы, шлепая по лужам, побредем в свой… Стоп. Остановись, Григ. И тут я словно опомнился, очнулся. Я физически, до неприятной боли под лопаткой, осознал, что все будет по-прежнему. И пыль на буфетике, и протекающий потолок, и скрипучая кровать. И музыка нашего друга Моцарта уже не согревала меня. Впрочем, как и запах белого жасмина на подоконнике не кружил мою голову.

И я остановился. Я сумел себя остановить, свое бешено стучащее сердце. Мое лицо побледнело, мои губы плотно сжались, глаза сузились:

– Уходи, Мышка, – сухо ответил я. – Уходи.

В ее зеленых глазах застыл ужас. Она ничего не поняла.

– Это не правда. Так не бывает. Так быть не может…

– Может, так и не бывает, Маша, – назвал я ее по имени и она еще больше сжалась. – Может так и не бывает. Но это есть. И это факт. Уходи.

Она стояла не шелохнувшись, уцепившись мертвой хваткой за косяк двери.

– Ты меня слышишь?! – почти закричал я. – Ты меня слышишь?! Ты сейчас же уйдешь! Ты должна понимать, дурочка, что жизнь совсем другая. И место разлуке в ней всегда есть.

– Разлуке или предательству? – еле слышно произнесли ее губы. Но я услышал. И тут заметил, как она постарела. Буквально за это мгновение. Сеть глубоких морщин на лбу, складки у уголков губ, потухший зеленый взгляд и мне даже показалась промелькнувшая седая прядь в огненно-рыжих волосах. А может быть, во всем виноват дождь. Мышка под дождем всегда выглядела старше.

И я ее пожалел, хотя моя жалость была совершенно не кстати. Напротив, я понимал, что нужно до конца играть свив роль жестокого, ничтожного человека, чтобы не оставлять ей никаких надежд. И если первый камень в ее душу упал, нужно бросить туда и все остальные. Но это было выше моих сил. Я ее пожалел и мои глаза забегали где-то поверх ее рыжих волос.

– Уйди, пожалуйста, Маша. Ты ведь так всегда мне желала счастья. Считай, что оно сбылось. Пойми, что солнце – это еще далеко не все. Солнце может всего лишь согреть кожу или дать вот такой цвет волос, – и моя рука машинально потянулась к пряди ее волос, же я вовремя сумел отдернуть руку. – Не жизнь совсем другая, Маша. Совсем. Когда-нибудь и ты это поймешь. Обязательно поймешь…

– Я никогда этого не пойму. У меня есть одна жизнь, и другой я не понимаю. И не хочу понимать.

Мои губы скривились в злобной усмешке. Я все-таки в глубине души позавидовал ей. Что она может жить так. А я не смог. и никогда не смогу. Она оказалась сильнее меня. Ну, что ж! Пусть со своей силой, со своим солнцем она и укрывается в каморке под протекающим потолком. С меня хватит!

– Я сказал все. А теперь – уходи, – и я захлопнул перед ее носом дверь. И не выдержал. И уткнувшись лицом в плотно захлопнувшуюся дверь, бесшумно заплакал.

– Григ, – услышал я за своей спиной хриплый голос Гретты. – Если она умная девушка – она все поймет.

И мне вновь захотелось закричать. А что ты понимаешь, Гретта? И что ты о нас знаешь, чтобы так легко об этом судить?

Но я, утопая в бесконечной жалости к себе, уткнулся носом в плечо Гретты. И постепенно стал успокаиваться. Я даже успел подумать, насколько благородна Гретта, насколько она тактична. И все-таки образ огненно-рыжей девушки, так и не научившейся играть на скрипке, ее музыка, сочиненная сумасшедшим Моцартом, по-прежнему не давали мне жить…

Ольга глубоко затянулась сигаретой, пуская дым в решетчатое окно. Струя голубого дыма проскользнула через квадрат и улетела куда-то вдаль, в решетчатое небо, растворяясь в пушистых облаках.

– Значит, она не давала вам жить, Григ?

– О, Боже! – я схватился за голову. – Почему вы все так переворачиваете, Ольга? Зачем вы пытаетесь подловить меня на слове?

Ольга недоуменно пожала плечами.

– Просто я повторяю ваши слова.

– Да! Она не давала мне жить! Да, она пыталась подловить меня, выяснить какую-то правду! Просто она не могла смириться с утратой! Не могла! Да!

– Во всяком случае, она имела право на правду. Ведь расставаться тоже надо с достоинством. Вы же своим достоинством пренебрегли. Вы хотели, чтобы вас оставили в покое. И она разрушала ваше спокойствие и благополучие.

– Пусть будет по-вашему! Но это не значит, что из-за этого я должен был ее убивать!

– Когда человек мешает жить, его часто убирают с пути.

Это самый простой выход. Особенно когда не хочется отвечать за свои поступки и слова.

– Это ложь, Ольга! Я бы никогда не решился на такое…

– Ваш мозг был воспален до предела. Вы наконец-то получили все, о чем мечтали. Когда мечты…

Долгожданные мечты наконец-то сбываются, можно решиться на многое, чтобы сохранить реальность. Вы могли даже не контролировать свои поступки, Григ.

Григ… Так, кажется, вас нарекла сбывшаяся мечта? – и открытая ирония проскользнула в словах Ольги.

– Нет, Ольга. Я прекрасно себя контролировал, и вы сами себе противоречите. Я бы никогда не стал так рисковать, особенно когда моя мечта стала сбываться.

– Григ, Григ, Григ, – рассмеялась Ольга своей ослепительной улыбкой. Не в этой улыбке было что-то нездоровое, зловещее. – Человек часто не в состоянии контролировать свой мозг, свою психику. Кстати, вам известно, что мозг, психика, душа – вещи нематериальные. И они, если хотите, вне человека.

Поэтому мы с вами в этом вряд ли сумеем разобраться.

И едва произнеся последние слова, дверь моей камеры вызывающе скрипнула. На пороге появилась мерзейшая компания, с которой я уже имел честь познакомиться.

– Вы что-то упомянули о психике и душе? – прогнусавил попугай Ричард, одной лапой цепко схватившись за ярко-полосатый пиджак Брэма, а другой лапой прижимающий бутылку вина. При этом он сильно пошатывался на плече своего коллеги.

– О, психика и душа – это самые тайные вещи на земле, – продолжил за Ричарда Брэм, также пошатываясь и держа в руке еще одну бутылку вина. – Кстати, когда в последний раз я на эту тему спорил со своим двоюродным братом, тоже, кстати, Брэмом, он посмел заметить, что психика и душа – это привилегия людей.

Но я легко в пух и прах разбил его без основательные доводы, и в доказательство завел себе друга, – Брэм дружески похлопал Ричарда по рукаву ярко-полосатого пиджака. – Ведь так, Ричард?

Ричард в ответ только усмехнулся и свою кривую усмешку залил очередной порцией вина. Но не рассчитал. Вино пролилось на его пиджак. Только тут я заметил, как на груди препротивнейшего животного вызывающе блестит маленький серебряный крестик. Я стал лихорадочно искать свой крестик, который когда-то мне подарила Мышка и со страхом обнаружил, что его нет. Я вскочил с места и одним прыжком достиг Ричарда. И схватил за шнурок, на котором болтался крестик. И с ужасом обнаружил, что это мой.

Мой подарок, который когда-то именно мне сделала Мышка.

– Как… Как вы посмели… Вы… Вы – вор! Вы… – я задыхался и не находил нужных слов.

Ричард недоуменно пожал широкими вставными плечиками и покосился совершенно красным глазом из-под очков на Брэма.

– Ты понимаешь, о чем этот тип? Я лично ничего не понимаю.

– Я присоединяюсь к твоему непониманию, – ответил Брэм, заливая свой ответ вином.

– Этот крестик совсем недавно был на моей груди! Вы не имеете право! Это антизаконно!

Ричард противно хихикнул.

– Этот убийца еще смеет болтать о законе. А мы, кстати, дорогой Григ, имеем право на конфискацию твоего имущества. Тем более, если оно является важнейшей уликой. У нас, к твоему сведению, имеется разрешение, – и он вытащил из внутреннего кармана какую-то пожелтевшую бумажку и помахал ею перед моим носом.

– Так что все по закону. Поверь, тебе этот крестик уже ни к чему, а мы его постараемся вернуть законному владельцу.

Я уставился на него непонимающим взглядом.

– Именно, – поддакнул Брэм. – Ей он гораздо нужнее.

– Кому? – также ничего не соображая, спросил я.

– Как кому! – округлил свои налитые глаза Ричард. – Твоей девице, дорогой Григ, которую ты так жестоко пришил.

– Я не… – и я вновь бросился к нему, но Брэм одним движением руки меня остановила – Успокойтесь, Григ, неужели вы думаете, что мы приехали из столицы в эту дыру, чтобы развлекаться и пить вино? Кстати, у вас абсолютно не умеют делать вино. Да, так о чем я? Так вот, мы приехали, смею заметить, чтобы провести кропотливое, честно скажу вам, неприятное расследование. Но наши старания окупаются, поверьте. И, поверьте, виновный будет наказан. Тело уже найдено…

– Тело, – пробормотал я, побледнев. – Тело найдено…

– Именно! Наконец-то вы начинаете соображать, – прогнусавил Ричард и довольно потер свои когтистые лапы. – Тело найдено и чтобы ему неплохо лежалось в земле, вернее, под землей, мы должны выполнить долг – вернуть то что ему принадлежит по праву. Хотя…

– Что – хотя? – я поднялся на него потухший взгляд.

– Хотя это трудно уже назвать телом. Но душе… Вы разве не слыхали, Григ, что душа бессмертна? Вот душе мы его и вернем, – и Ричард вызывающе, назло мне, схватился за крестик и повертел в руках. Он засверкал, словно на солнце, хотя солнца сегодня не было и в помине. – Может, Григ он когда-то вам и принес удачу, – не унимался гнусавить Ричард, – так пусть он теперь принесет покой и удачу ей, несчастной, загубленной, несправедливо погибшей в расцвете лет, – и Ричард нарочито громко всхлипнул. И залил свою горькую речь вином.

– Кстати, Григ, – все так же продолжал всхлипывать безутешный Ричард. – Не желаешь взглянуть на ее несчастные останки?

– Нет, не желаю, – вяло пробормотал я.

– Зря, Григ, может быть, это и натолкнуло твою грешную душу на очищение.

– Перестаньте! – выкрикнул я. – Сейчас же перестаньте!

– Но почему? – непонимающе спросил Брэм. – Там можно многое почерпнуть для себя. Ее цветной сарафан почти не потерял своего вида, правда полностью выцвел. А ее волосы, кстати, так и остались огненно-рыжими. Вот, правда, лицо… В общем, лица уже как-то нет. Вместо глаз – дыры. А вместо губ…

Я уже не мог держать себя в руках. Я бросился к двери, загороженной решеткой и стал отчаянно биться о нее головой, вцепившись руками в железные прутья.

– Это не правда! Я не мог! Это не правда! Выпустите меня отсюда! Это не правда!

Холодные пальцы чуть сжали мою дергающуюся шею.

– Вам нужна помощь, Григ, – услышал я за спиной ровный голос Ольги, – ваши нервы на пределе.

Поверьте, Брэм и Ричард прекрасные психотерапевты.

Они вам обязательно помогут, поверьте. Я оставляю вас с ними наедине…

Я смотрел на нее совершенно обезумевшим взглядом и у меня не было сил вымолвить ни слова. Больше я уже не хотел слов. Я их боялся…

Фил

Я шел по городу, насвистывая Моцарта. Не знаю почему, но сегодня мне хотелось петь, вернее свистеть его сумасшедшую музыку. Я понимал, что это не кстати. Мой близкий друг попал в большую беду. Но я по-прежнему не мог не любоваться яркими блика ми солнца на деревьях и домах, я не мог не смотреть солнцу в лицо и лукаво подмигивать ему. Я не мог не петь Моцарта.

Ведь не на наше несчастье в мире ничего не изменилось, и мир, как всегда, ликовал, играл, забавлялся с солнцем.

К тому же я решил, что дела моего друга не так уж безнадежны. А, возможно, это воздушные поцелуй Ольги придал мне силы. Я направился к своему дому. Дом – это слишком громко сказано. Это было коричневое сооружение, похожее на разваленный сарай, в котором мог поместиться разве только я и, возможно, кто-то еще один, маленький, веселый и плюющий на разукрашенный дорогой мир. Кто-то очень похожий на меня. Я бесконечно обожал свой домик, свой скрипучий диван без ножек, на котором я любил подолгу лежать, свистя в потолок. Я обожал свое запыленное окошко и свой ярко-зеленый фикус, стоящий одиноко в углу, который я очень ценил, как ценил все живое.

Я шел домой, насвистывая сумасшедшего Моцарта. И, уже приближаясь к цели, вдруг резко затормозил. Такого еще не бывало! К моему дешевому сарайчику не то чтобы не подъезжали машины, не то чтобы не ступала нога человека, но даже облезлые коты и те старались обходить его стороной. Разве что птицы. Единственные живые существа, кого тянуло к моему захламленному, запыленному, беспардонному миру. Они влетали в окошко, пели мне утренние песенки и я им частенько подпевал.

Но сейчас, сегодня, в эту минуту, я, привыкший ничему не удивляться, все-таки удивился.

Напротив моего дома растянулась длиннющая очередь.

Я не знаю, зачем они стояли, поскольку продать им мне было абсолютно нечего. Разве что произошло у меня в квартире землетрясение или наступил ледниковый период. Меня даже захватил азарт. Я едва пробился сквозь эту гудящую толпу, радуясь и ликуя и по-прежнему насвистывая любимого Моцарта. И тут только заметил в голове очереди Глебушку и его однорукую подружку. Чувство некоторого беспокойства прокралось в мое сердце, но я сумел его задержать.

– Привет, Глебушка! Что случилось на белом свете?

– Гром, что ли, грянул? – только и успел сказать я на свою голову. И тут же грянул гром. Глебушка почему-то возликовал.

– Я же говорил! Вы слышите? Я же говорил!

Толпа загудела еще громче. И все почему-то принялись хватать меня за рукава, за майку, протягивая деньги и бутылки водки. Водку я скромно успевал кое у кого ухватить.

– А собственно, в чем дело?

Но Глебушка не унимался.

– Он может все! Вы слышите гром?

Я недоуменно посмотрел на небо. Гром, действительно, гремел на всю мощь.

– А в чем, собственно, дело, Глебушка?

– Тысячи, миллионы людей что-то желают в жизни, а ты, Фил, еще смеешь спрашивать в чем дело?! Вот я, к примеру, а моя бедная подружка, а несчастный старичок-профессор так и не попавший на Кипр? А эти глубоко несчастные люди! Твое слово, Фил, и ты осчастливишь весь мир!

Честно говоря, я понятия не имел, чем смогу осчастливить этот бедный мир. Кто б меня сделал счастливым!

– Глебушка, поверь, я тоже мечтаю о счастье, – начал было я, но подружка Глебушки перебила меня своим писком:

– Я же тебе говорила – он эгоист! Он только о себе и думает! А мы… Мы, бедные, несчастные, мы для него ничто, – и она всхлипнула.

А толпа бедных и несчастных вновь неистово загудела.

Я поднялся на крыльцо своего домишки и взмахом руки остановил этот оглушительный крик. Наступила тишина. А я неожиданно почувствовал себя вождем племени. Жаль только, что моя голова не была увенчана убором с перьями.

– Дорогие мои собратья! – торжественным басом сказал я.

Дорогие мои единомышленники и искатели добра на земле! Поверьте, о счастье мечтает все человечество, но ни один человек не смог разрешить эту непосильную задачу. Поверьте моему честному сердцу, я тоже бессилен!

– Он лжет! – взвизгнула подружка Глебушки. И ее крик послужил сигналом. Толпа ринулась ко мне и я с грустью понял, что меня немедленно растерзают на части и о моем несчастном окровавленном теле никто даже не заплачет. Я пожалел, что у меня, как у истинного вождя племени, нет копья. Не подозреваю, какое бы печальное будущее меня ждало, если бы чья-то холодная ладонь не схватила меня за руну и чей-то незнакомый голос прохрипел:

– Идите за мной, я вас постараюсь спасти.

Мне ничего не оставалось, как юркнуть за сухенькой женской фигуркой за угол. Я успел заметить, как толпа, так яростно жаждущая счастья, потеряла меня из виду и уже по инерции принялась колотить друг друга.

А я со своей таинственной спасительницей очутился на противоположной стороне улицы и только в спокойной обстановке успел ее разглядеть. Мне она сразу же не понравилась. Короткая стрижка, невыразительные впалые глаза, к тому же неровные зубы. Она улыбнулась неровными зубами и протянула костлявую руку.

– Вас бы могли растерзать.

Поскольку когда-то я был обучен правилам хорошего тона, мне пришлось поклониться до земли. Но руку поцеловать было выше моих сил. И я крепко ее пожал.

– Я вам весьма благодарен.

– Ну, в таком случае, в знак благодарности, нам не мешало бы отметить наше удачное спасение. Ведь не каждый день избегаешь погибели.

У нее был ярко выраженный иностранный акцент и я подумал, что она, наверняка, немка. И про себя недовольно поморщился. Немок я не особенно жаловал. Холодные расчетливые бабенки. Куда бы ни шло – француженка, я бы еще смог стерпеть ее отталкивающую внешность. Но поскольку я был все-таки кое-как воспитан, мне пришлось вновь, как идиоту, поклониться до земли и изобразить на лице подобие улыбки.

– О, безусловно, я с удовольствием выпью с вами кружечку пива.

В конце концов, не все ли равно с кем пить, если просто охота выпить.

Наверно, мне следовало ее завести в какой-нибудь приличный ресторан в знак благодарности, но я терпеть не мог приличные рестораны. К тому же мне не терпелось угостить ее пивом именно в грязной, прокуренной забегаловке Глебушки. Я подумал, что иностранной гостье она должна непременно понравиться, особенно если у нее высокие запросы.

Вскоре мы сидели в пивном баре, как всегда заполненном грузчиками и бродягами. И ждали пиво.

Но пиво было подавать не кому, потому что Глебушка еще не вернулся с поля боя. А Ричард на сей раз не изволил его заменить.

– Так это вы живете в таком доме? – усмехнулась она неровными зубами.

– В каком? – фальшиво удивился я.

– Ну… Ваш дом похож… Я не хочу вас обидеть… Похож на сарай.

– Я живу там, где мне удобно, – я вновь изобразил подобие улыбки. – А как, кстати, вы там могли очутиться?

– О! Это так просто! Прошел слух, что вы способны творить чудеса. Одна ваша мысль, произнесенная вслух, сбывается. Это правда? – в ее глазах неопределенного цвета промелькнул слабый огонек.

Я развел руками.

– Людям свойственно преувеличивать. Мое слово, поверьте, ничего не значит. Эти все лопоухий Глебушка с его однорукой подружкой. Они так мечтают превратить свою забегаловку в фешенебельный ресторан! И почему-то вбили себе в голову, что только я смогу им в этом помочь.

Не успел я произнести последнее слово, как на пороге появился Глебушка с его писклявей подружкой. Они несли огромную пышную люстру и она в их руках переливалась и блестела еще больше предыдущей.

Я поморщился. Чтобы вы провалились, подумал я. Не вовремя спохватился, чтобы не высказать свою мудрую мысль вслух. Не хватало на моей совести еще смерти несчастного Глебушки.

– Глебушка! – заорал я на весь бар и поманил его палацем.

Глебушка испуганно вздрогнул и еще сильнее вцепился в люстру, испугавшись, что я смогу помешать исполнению его крайне эстетического плана.

– Глебушка, где ты на сей раз выкопал такую уродину? И где их только выпускают?! Или ты эти люстры сам производишь?

Глебушка оставил подружку с люстрой у порога и ринулся ко мне.

– Я, конечно, всегда тебя уважал, Фил, но на пиво в моем ресторане больше не рассчитывай. А если ты посмеешь разбить люстру, я подам на тебя в суд.

– Да ты что, Глебушка? – округлил я глаза. – Разве я могу посягнуть на такое великолепие?

Глебушка покосился на стриженную даму, сидящую рядом со мной.

– А мне вы подадите пиво? – прохрипела она. И ее акцент стал еще выразительнее.

Глебушка мгновенно уловил, что она иностранка и заискивающе улыбнулся.

– О, да, конечно, мадам… Мадмуазель…

И он мигом скрылся за стойкой бара.

Вскоре на нашем столике красовалась единственная блестящая хрустальная кружка, полная пенящегося темного пива. Такого я в помине не видел в этой забегаловке. На меня Глебушка даже не взглянул.

– Пожалуйста, мадам… Мадмуазель. Если еще что угодно…

– Сейчас на столе появятся крабы, раки, креветки, – продолжил я за него, громко смеясь. – А ты, Глебушка, непременно будешь стоять в черном фраке.

Но смеялся я напрасно. Мгновенно на столе появились раки, крабы, креветки. И Глебушка в черном фраке с ужасом таращился на них.

Кругом все загалдели и бросились к нашему столику. Им тоже хотелось попробовать деликатесов, но мы со своей спутницей, предчувствуя беду, вовремя смылись.

– Вот видите, Фил, – прохрипела она на улице, – а вы говорили, что ваше слово – ничто. Вы лгали, Фил. Вы всегда лжете? Теперь у вас единственный выход – укрыться у меня в доме Иначе вас действительно растерзают.

Так вот к чему она все это время клонила. Одинокая непривлекательная бабенка, которой наконец-то удалось словить мужика. Ну уж нет, лучше я подцеплю на улице первую встречную дурочку, но на удочку этой красавицы не клюну. Но в ответ я вновь галантно поклонился.

– Вы так любезны…

– Гретта. Меня зовут Гретта.

Ну и имечко! С ума сойти можно!

– Какое прекрасное у вас имя! И вы так любезны. Но я как-то в своем сарае лучше себя чувствую. Знаете, привык, что ли, к своему климату. К тому же мои птицы, наверно, уже умирают с голодухи. А я так люблю живую природу. Не моту же я позволить умереть бедным птичкам.

Гретта в ответ только пожала плечами но в ее глазах промелькнул едва заметный злобный огонек. И мне захотелось поскорее от нее смыться. Я всегда вовремя смывался от неинтересных мне женщин.

Я пожал ей на прощанье руку. И уже собирался сбежать, как заметил шагающего нам навстречу Славика Шепутинского, который вызывающе размахивал вечерней газетой.

– О, Славик! Что-то давно тебя не было видно! Или иссякли нетленные мысли?

И я с тайной радостью подумал, что неплохо чтобы его послали в Палестину освещать арабско-израильский конфликт. У него бы это неплохо получилось.

– Нет, – сказал Славик, встряхнув длинными немытыми волосами.

Я махнул рукой.

– Ладно, давай свои новости. Наверняка там я узнаю новые слезливые радости о моем друге. Но учти, Славик, с меня слезу не вышибешь.

И я с жадностью впился глазами в газету. О Григе там сообщалось немного. Но достаточно для того, чтобы понять, что Григу довольно скоре придется предстать перед Всевышним, поскольку появились дополнительные факты – были найдены в столице останки погибшей. Как я предполагал, Славик все описал с трагичной ноткой грусти, со слезами о невозвратимой потере.

Но кроме этой слезоточивой чуши была еще одна довольно любопытная статейка в рубрике <174>Друзья преступника<175>. И конечно, под друзьями преступника подразумевался никто иной, как я. В этой заметке рассказывалось о моей выдающейся способности исполнять любые желания и о моем упорном нежелании их исполнять. Я был изображен, как и подобает другу Грига, распутником и пьяницей, бесцеремонным нахалом, ведущим разгульную жизнь и ни в какую не желающим осчастливить целый мир. В общем, я оказался не менее жестоким, чем Григ, и моя небритая физиономия на фотографии дополняла это утверждение. Но меня этот бред не испугал. Я печально вздохнул:

– Я не волшебник, Славик. Я только учусь. Запиши эти слева золотым пером – я их сам придумал.

– Нет, – ответил Славик, пытаясь отобрать у меня газету.

– А вот эти нетленные строки я тебе не отдам, Славик. К тому же мне безумно понравилась моя фотография. Я на ней похож на великого Маяковского. Буду дарить ее девушкам вместо цветов, – и я, скомкав небрежно газетенку, сунул ее в карман своих широких штанов.

– Да, – ответил Славик. Правда, неизвестно кому, и зашагал прочь от меня, шлепая своими грязными ботинками по асфальту.

А Гретта нежно ваяла меня под руку.

– Я же вам говорила, Фил. Дома вас ждут крупные неприятности.

Пожалуй, в этом она была права. Славик сослужил мне хорошую службу, конечно, не без помощи Ричарда и всей этой замечательной шайки, и теперь я нуждался в надежном укрытии.

– У меня вы найдете надежное укрытие, поверьте, – хрипло проговорила Гретта.

М-да. На сей раз ей удалось словить мужика, признался я себе, поскольку больше бежать было некуда. Но, не решаясь признаться в своем поражении, я улыбнулся ей преобаятельнейшей улыбкой на свете:

– Только я вас предупреждаю, Гретта. Я принесу много хлопоты Вы же читали мою характеристику в газете. Я очень много пью и падаю прямо под стол. И храплю так, что от ужаса трясутся стены.

В общем, я дал ей понять, что ночью поладить ей со мной не удастся. Но эта чертовка и не подумала сдаваться. Она улыбнулась самой необаятельной улыбкой на свете в ответ:

– Мои стены непробиваемы, Фил. А мое вино с ног не валит. В этом вы легко сможете убедиться.

Она оказалась права. Ее толстые стены были непробиваемы. А ее огромный дом напоминал пышные хоромы. Я его мгновенно сравнил с пышной блестящей люстрой Глебушки и чуть не расхохотался. Я терпеть не мог подобную роскошь. И много вещей, много мебели и много ковров на меня всегда нагоняли невыносимую скуку. После такого вида мне всегда хотелось бежать куда-нибудь в чистое поле. Я не выдержал и поморщился. Но мою мимику Гретта тотчас приняла за похвалу.

– Вы удивлены, Фил? Многие приходят в восторг от моего дома. Вы – не первый.

– Угу, – промычал я. – Скажите, Гретта, а зачем вам одной так много всего? Или вы – коллекционер?

Она рассмеялась неприятным хриплым смехом и шаловливо погрузила накрашенным длинным ногтем.

– Если хотите – да. Но только не вещей. Вещи – это просто часть моей жизни.

– А-а-а, понятно. Но зачем я нужен в вашей коллекции?

Как экзотический экземпляр? Бродяга и мот?

– Вы обаятельны Фил. Мне это всегда нравилось в людях, – и она слегка прикоснулась своими костяшками к моей щеке. Я невольно отпрянул.

– Гретта, это, конечно, прекрасно. Вазы, люстры, статуэтки. Но выпить у вас найдется? Ведь жадный Глебушка мне отказал в этом удовольствии.

– Я вам ни в чем не откажу, – она попыталась лукаво подмигнуть, но у нее ничего не вышло. Потому что в ней было мало женщины. И я решил, что единственный выход сбежать от нее – это надраться до чертиков. Когда она принесла мне бутылку вина, я мигом ее осушил, и потребовал еще. Вскоре и вторая стояла на столе и мне уже стало как-то легче, не так скучно. Я принялся за вторую бутылку. Как ни странно, я хмелел с большим трудом. Мне пришлось подыгрывать под пьяного. Я фальшиво шатался и мычал заплетающимся языком. Но Гретту это мало шокировало.

Я не успел заметить, как она предстала передо мной в вечернем блестящем платье, оголяющем ее узкие плечи, но я почти не отреагировал на ее вид. Только печально вздохнул, пытаясь упорно надраться.

Она провела ладонью по своим стриженым бесцветным волосам и томно посмотрела на меня и стала вести какую-то интеллектуальную беседу, отчего мне стало в тысячу раз тоскливее.

– Фил, все-таки я вас не понимаю, Фил. Вы образованы, умны, талантливы. Вас может ждать прекрасное будущее.

– О будущем могут загадывать только идиоты, Гретта. Я всегда помню, что завтра может и не наступить. Поэтому я радуюсь только сегодня.

– Ну хорошо. Допустим. Допустим, вам нравится этот образ бродяги, скандалиста, который вы сами придумали. Но теперь… Когда у вас проснулся этот необыкновенный дар материализовывать слово… Вы понимаете, одно слово, высказанное вслух, – и ваше любое желание исполнится.

Я усмехнулся. Я действительно не подумал об этом. Может быть потому, что мои желания всегда были слишком просты, естественны. И для их исполнения можно было и не обладать волшебством. У меня есть все для жизни. Есть крыша над головой. Есть я ярко-зеленый фикус, есть птицы, которые по утрам поют только мне, есть южное солнце, есть фотоаппарат. Что еще мне нужно для жизни? Пожалуй, только любовь, которую я так и не встретил. Но теперь бессмысленно думать об этом. Потому что моя любовь умерла, так и не узнав обо мне. Эта огненно-рыжая девушка, поющая Моцарта, хохочущая белозубой улыбкой. Вот, пожалуй, и все.

– У меня есть все, Гретта. И я почти счастлив. А материализация слова – это полная чушь. Зачем мне это, если мои желания и так всегда сбываются.

– А, может быть, это нужно другим?

– Вы хотите, чтобы я выступал в цирке?

– Нет, но вы, действительно, могли бы осчастливить многих. Или хотя бы многим помочь.

– Я не господь Бог. И не претендую на его место. А придуманное счастье не имеет право на существование.

Это мираж. Счастье должно приходить само по себе. И у каждого свое счастье. И мы порой не подозреваем, какое счастье нам нужно. Может, мои мысли и материальны.

Но какое я имею право исполнять желание, не зная человека. А вдруг я ошибусь? Я не имею права, Гретта, распоряжаться судьбами. Я не Бог.

Она пожала плечами.

– Но себя-то вы хорошо знаете?

– Может, и знаю. Но я не могу знать, чего заслуживаю в этой жизни, а чего – нет. Пусть жизнь за меня это решит. Она мудрее любого из нас. И это будет правильно.

– Странный вы человек, Фил. Человек, которому дано все и который сам от всего отказывается.

Я упрямо помотал головой.

– Вы не правы, Гретта. Я не отказываюсь от солнца, от своей работы, от любви… На это имеет право каждый. И мой внезапный дар я считаю просто ошибкой.

– Подождите меня, Фил, – и Гретта мигом скрылась в соседней комнате.

А я вновь приложился к бутылке. По-прежнему желая свалиться под стол, только бы не вести с ней этих пустых бесед, только бы не чувствовать на себе ее прикосновений.

Вскоре она появилась в дверях, держа перед собой… О, я тряхнул головой и зажмурился. Это было настоящее чудо. Для фотографа это служило большим искушением. Гретта держала в руках прекрасный фотоаппарат. И даже издали я оценил все его бесценные достоинства.

– Взгляните, – и она протянула мне его, – вам он нравится?

– Это без слов, – и я осторожно, словно боясь уронить, взял его из рук Гретты. – Я впервые сталкиваюсь с таким совершенством. Такое совершенство мне могло только присниться в самых фантастических снах.

– Это новейшее чудо техники. И это единственный в мире экземпляр. Этот фотоаппарат может творить чудеса. Вы в этом сможете легко убедиться. С помощью этой игрушки можно достигнуть высочайшего мастерства. Можно запечатлеть каждую деталь, вплоть до атомов живой и неживой природы. Фотографии будут подобны рентгеновским снимкам. Ведь вы, Фил, фотографируете только внешнюю оболочку. Этот же аппарат способен разгадать тайну. И эта игрушка, кстати, может легко стать вашей.

– Легко? – машинально переспросил я. – А за какие такие заслуги?

Не знаю почему, но после монолога Гретты мне уже меньше нравилась эта штуковина. Мне она показалась уже роботом, за которым не будет видно ни меня, ни моего творчества, ни моего мира. Я же всегда сам придумывал мир. И я хотел, чтобы в мире всегда жила тайна. Но я все же, из чистейшего любопытства и желания узнать, до чего может дойти человеческая низость, спросил:

– Так за какие заслуги, Гретта?

Она слегка замялась.

– Ну, вам же нравится у меня в доме?

Я ей вернул эту лакированную игрушку.

– Безусловно, Гретта, это чудо техники. Но, по-моему, предназначенное для бездарей. Я же иска верю в свои силы, свои возможности, если хотите, свой талант. Возьмите его. Мне он не нужен. И я так думаю, не нужен никому. Его нужно выставлять в музее как пример успехов ученых, и ко всему прочему им еще пугать настоящих фотографов. Вот и все.

И тут она не выдержала и со всей силы стукнула кулачком по столу.

– Вы… – ее лицо скривилось до безобразия. – Вы просто… не мужик, Фил.

Ну, этим она меня не могла оскорбить. Это оскорбление не для мужиков, и я ответил, уже искренне улыбаясь:

– Просто я как мужик, Гретта, имею дело исключительно с женщинами. Вот и все. Прощайте. Простите, но за вино ничем не могу заплатить. В моих карманах пусто, – и я вывернул карманы своих порванных широких штанов наизнанку. И, резко повернувшись, пошел прочь от ее вычурного пышного дома, в котором имело место продажа не только вещей, но и человеческого ума и сердца. Я же терпеть не мог торговцев.

Я оказался один в душной ночи и не знал, куда держать путь. Единственное место, куда можно было идти, – это здание тюрьмы, где находился мой друг. Я так ничем и не смог помочь другу и, возможно, не смогу. Но все-таки я хоть что-то должен был разнюхать…

Григ

Ольга ушла, на прощанье махнув кончиком шелкового шарфа и ободряюще подмигнув. Но причин радоваться у меня не было. Я остался наедине с этими чудовищами – Брэмом и Ричардом. И страх сковывал мое тело. Я боялся ошибиться. Я боялся – одно неосторожное слово – и меня уже ничто не спасет. И я решил говорить как можно меньше. Но Ричард и Брэм тоже не собирались начинать разговор. Они уселись напротив меня и уставились своими выпуклыми глазами, дыша мне в лицо перегаром. Я не выдержал. Наверно, молчания я боялся еще больше слов.

– Как вам ужалось найти ее тело?

Ричард хихикнул.

– Григ, вы нас определенно недооцениваете! Если убийство было совершено в доме, где вы с ней наслаждались чистой любовью, значит тело могло быть где-то поблизости, и точности изучив ваш <174>решительный<175> характер, мы предположили, что от страха вы не увезете его далеко.

Я поднял на него тяжелый взгляд.

– А фотографировал ее мертвую я тоже от страха?

Брэм развел своими маленькими ручками.

– Ну, Григ, на этот вопрос только вы можете дать точный ответ. Это тоже одна из тайн человеческой психики. Когда я в последний раз спорил на эту тему со своим двоюродным братом Брэмом, он утверждал, что звериные инстинкты,

Я не выдержал и вскочил с места И, вцепившись в ярко-полосатый пиджак Брэма, зашипел:

– Мне нет дела до вашего брата! Его не обвиняли в убийстве! Поэтому он так легко мор рассуждать о чем угодно. Но я так легко не сдамся! Я не убивал! Слышите?! Не у-би-вал! Кто угодно мог забрести в ее домишко. Кто угодно мог убить…

– Будьте же благоразумны, Григ, – Брэм легко освободился из моих цепких рук. – Экспертиза уже доказала, что тень на фотографии только ваша, и ничья иная, Григ! Плохим вы были фотографом, м-да. Нужно уметь рассчитывать свет и тень.

Я тяжело опустился на железную койку и закрыл лицо руками.

– А наша задача, – прогнусавил Ричард, – всего лишь помочь вам вспомнить.

– Вспомнить? – я непонимающе на него посмотрел.

Брэм с Ричардом прошлись по моей камере, важно выпячив грудь.

– М-да, Григ. В вашем случае существует только два варианта. Либо вы так искусно, так профессионально лжете, либо вы в состоянии аффекта забыли начисто ту страшную для вас минуту. Согласитесь, второй вариант для вас более выигрышен. Он оставляет хоть какой-то малейший шанс.

– Шанс? – Я по-прежнему не понимал, куда он клонит.

– Ну, безусловно! Если у вас не было заранее намеченного плана убивать и вы в порыве злости, ненависти, страха за свое блестящее будущее, совершили преступление. И ваша психика в тот момент была на изломе – вы вполне могли все делать машинально – и фотографировать, и избавляться от тела. И уже потом ничего не помнить. В вашем мозгу как бы закрылась потайная дверца памяти. Но ваш мозг независимо от вас понимал, что оставаться в этом городе уже нельзя. И вы тут же бежали из столицы. Согласитесь, странное решение для уже признанного фотографа, которому сам Бог велел жить и творить в большом городе. Разве не так?

Я ничего не отвечал. Моя голова набухла, и мне казалось, что мои мысли перемешались в каком-то липком грязном месиве.

– Но для такой версии вам необходимо восстановить память, Григ.

– Но я же не сумасшедший, – прошептал я побелевшими губами.

– О, в этом никто не сомневается. Вы и впрямь не смахиваете на сумасшедшего, – как-то уж чересчур ласково прохрипел Брэм. – Но вы – творческая личность. Ваши мысли, чувства – это сплошные порывы, экспрессии и они ненормированы. Как знать, возможно, вы где-то в глубине души задумали очередной шедевр. Изображение кем-то убитой девушки. И вам задумка понравилась. Вы, как фотограф-художник так красочно в своих мыслях, так детально уже описали этот трагический сюжет, так все глубоко нафантазировали – и страшного убийцу, и капли крови на черно-белом фоне, и полные страдания глаза девушки. Но опять же в глубине подсознания вы понимали, что убийцы не существует. И вы сами осуществили этот план. Ну, как бы сыграли за кого-то эту ужасную роль.

Я со всей силы надавил на пульсирующие виски. И перед моими глазами поплыли ярко-желтые, как солнечные шары, пятна. И в этих пятнах я уже смутно различал Брэма и Ричарда. Их голоса раздавались словно издалека, словно из неведомого пространства, в котором меня уже не было.

И я даже не услышал, как скрипнула дверь камеры и появился Дьер. Его голос я тоже услышал издалека.

– Ну, что ж. Все готово.

Только тогда я опомнился и встряхнул головой и уже ясно увидел Дьера. Он был, как всегда, через чур красив, через чур элегантен. И я даже поежился, глядя на свой когда-то белый костюм, когда-то белые туфли. И я ему вновь позавидовал. Я все-таки умел ценить в людях изящество и красоту.

Холодные глаза Дьера стрельнули в меня кусочками льда.

– Все готово, Григ. Встаньте.

– Что готово? – не понимая, пробормотал я.

– Вас разве не ввели в курс дела?

– Еще не успели, – прохрипели одновременно Брэм и Ричард, дыхнув на Дьера перегаром.

Он поморщился.

– Вы как всегда… Как сапожники. А еще смеете хвастаться родством с гениальным Брэмом.

Брэм виновато откашлялся:

– Мы всей сути вопроса изложить не успели еще. Но подготовительная работа проведена, – доложил он.

Я недоуменно разглядывал эту шайку.

– Какая подготовительная работа? К чему?

– К эксперименту, Григ, – отчеканил Дьер. – Сейчас мы его приведем в исполнение, чтобы восстановить вашу намять.

– Или вскрыть твою ложь, – хихикнул Ричард.

– Я не хочу… Я не хочу никаких экспериментов. Я не готов. – В моих глазах сверкнул нескрываемый страх и я отступил назад. – Я не подопытное животное, чтобы со мной экспериментировать.

– От этого зависит ваше будущее, Григ, – слова Дьера отскакивали от стен и разбивались. – Будьте же благоразумны. В конце концов, ни вам, ни нам другого не остается. Скоро уже суд.

– Суд?! – выкрикнул я. – О, Боже! Но скажите…

Объясните хотя бы в чем суть этого опыта?

– Все карты мы не имеем права раскрывать, – ответил Дьер. – Эксперимент рассчитан на внезапный эффект.

Мы можем сказать, что с помощью его мы постараемся восстановить события того дня, когда произошло убийство.

– Но… Но, невозможно, у меня есть алиби на тот день? – зацепился я за последнюю надежду. – Когда это случилось?

– Точный день определить невозможно. Ведь прошло уже почти два года. Но приблизительно это случилось в середине мая.

– В середине мая… Приблизительно в середине мая. Это не утешает.

– Именно, – холодно усмехнулся Дьер. – Каждый миг того периода мы воссоздать не в состоянии. Впрочем, как и вы. Слишком много воды утекло. Слишком много…

– Слишком много, – машинально повторил я.

– Вы готовы, Григ?

Я устало на них посмотрел. И еле заметно кивнул. И Дьер широко распахнул дверь моей камеры.

Мы шли по длинному темному коридору. Впереди шагал Дьер, надвинув на лоб свою широкополую шляпу. За ним, с опущенной головой, я, и за мной, переговариваясь и хихикая семенили Ричард и Брэм. Наши шаги гулко раздавались в темноте. И мне казалось, что я иду в никуда, в бесконечную ночь, в безысходность И все-таки я пытался привести мысли в порядок. Я чувствовал, что от этого эксперимента во многом зависит моя судьба Я готовил себя к самому страшному и все-таки к такому я не был готов. Это оказалось за пределами моего стража.

Дьер остановился возле какой-то двери с огромным железным замком. И медленно стал поворачивать ключ. И я уловил, как изредка холодный безжизненный взгляд он бросает на меня.

Наконец, он распахнул дверь и жестом руки пригласил войти. Я переступил порог, мои глаза наполнились ужасом. Я даже был не в силах кричать. Я очутился в домике Мышки. Все было точь-в-точь как два года назад. Тот же буфетик с толстым слоем пыли. Тот же скрипучий диван. И тот же белый-белый жасмин на подоконнике. А на полу, поджав под себя ноги сидела огненно-рыжая Мышка. Живая, в белых сандалиях на босую ногу, в цветном сарафане. Перед ней лежал пустой кожаный футляр от скрипки. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. И в ее глазах, наполненных слезами, я читал просьбу о помощи. О, Господи, этого ни может быть.

– Этого не может быть, – прошептал я побелевшими губами и закрыл лицо руками.

Я не знаю, как долго я неподвижно стоял. Уже ни о чем не думая и не пытаясь думать. И единственным желанием было, открыв глаза, ничего не увидеть. Я резко оторвал от лица руки. Все оставалось по-прежнему. Только еще слаще пахнул жасмин и в глазах Мышки появилось еще больше страдания и слез.

Но мне уже не было ее жалко. Я вдруг забыл, где я и что со мной происходит. Я видел перед собой девушку, которую когда-то так сильно любил. Невозможно, люблю до сих пор. Я еще понимал, что никто иной, как она, эта рыжеволосая ведьма загнала мою жизнь в тупик и загубила ее. И но ее вине я шел по темному длинному коридору, конца которому нет. И единственно возможный конец этого тунеля – это мой конец. Это я ей простить уже не мог. Мне страшно захотелось наброситься на нее и зацеловать до смерти и до смерти задушить, и я понял, что желаю ее смерти. Я вдруг понял – это единственный выход из ночного бесконечного тупика.

И я прошептал, скривив свое абсолютно белое лицо и сверкая абсолютно ненавидящим взглядом:

– Я тебя убью, Маша, – я вновь ее назвал почему-то по имени и сделал резкий рывок к ней.

Но мою руку успели перехватить и закрутили за спину.

Я оглянулся и столкнулся с ледяным презрительным взглядом Дьера.

– Вот вы все и сказали, Григ, – и он слегка толкнул меня к выходу. И закрыл плотно дверь.

Я, очутившись в этом ночном бесконечном коридоре, наконец опомнился. И окончательно понял, что мне уже бежать некуда…

– Вот и все вы сказали, Григ, – повторил Дьер уже в камере.

– Мне очень жаль, Григ, – прогнусавил Ричард и глубоко выдохнул. – Я тебя даже где-то успел полюбить, старик, – и он подскочил ко мне и воткнул в петлицу моего когда-то белого пиджака помятый цветок жасмина. Но я даже не прореагировал на его жест. Я сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. И сам едва услышал свой дрожащий голос:

– Что это было?

– Возьмите себя в руки, – усмехнулся Дьер. – Это так просто. Всего лишь умелые декорации. И девушка – всего лишь очень похожая на вашу. Особенно в полумраке.

Похожая на мою. Похожих на мою не бывает, подумал я. И все-таки, услышав про реальность эксперимента, я потихоньку стал успокаиваться, хотя успокаиваться причин не было. Я окончательно проиграл.

– Вы проиграли, Григ, – повторил мои мысли Дьер. – Вы вспомнили ситуацию. И единственным желанием было ее повторить. Вы вновь пожелали смерти.

Я отрицательно закивал головой.

– Нет, нет… Этого не может быть. Я любил ее и, наверно, люблю.

– Никто этого не отрицает, и тем не менее…

– Мне нужно подумать. Я не могу поверить в это. Я не мог убить. Мне нужно подумать…

И вдруг, уже почувствовав дыхание смерти на своем лице, в самый критический момент я вспомнил Гретту. Нет! Есть еще шанс! Гретта!

– Гретта! – воскликнул я и вскочил с места. – У меня есть еще шанс! Она со мной проводила все дни. Она жила со мной! Может быть, она что-то знает! Поймите же, даже если я виновен, я пока не могу это вспомнить! Мне для окончательного решения нужен хотя бы один свидетель той жизни! Тогда… В мае… Прошу вас, найдите Гретту!

Прошу вас…

Они молча направились к выходу. Но Дьер все же оглянулся на мои слезливые просьбы.

– Как вам будет угодно, ГРИГ. Мы сделаем это для вас. А пока думайте. Думайте, Григ.

И они захлопнули за собой дверь, вставив меня в полном одиночестве, на железной койке. Небритого, в помятом грязном костюме с цветком жасмина в петлице. Я пытался вспомнить. Я пытался разобраться и понять себя. Но единственное, что я пока понимал – это любовь к девушке по имени Маша. Возможно, только сейчас, увидев ее двойника, я окончательно осознал свою любовь. Как когда-то пытался заглушить ее, свою память, чувства дорогими вещами, пустыми фразами, желанием славы, и только теперь я понял, что я не жил эти последние годы. Что дорогие вещи, жажда славы – это всего лишь мираж, желание уйти от себя, от своей природы. И единственное настоящее в моей жизни – <175> это была любовь к Мышке. Да, увидев ее сегодня вновь, мне захотелось убить ее. Но не от любви ли? Возможно, когда-то сильная страсть толкнула меня на этот шаг.

Когда стоял выбор – благополучие, покой, слава или иллюзии, мечты в сумасшедшем ритме Моцарта. Я выбрал первое. И, возможно, не мог простить, что она смогла выбрать второе. Что уже без меня она будет любить жизнь, любить солнце, любить Моцарта и без меня встряхивать огненно-рыжими волосами. И кому-то другому петь великого композитора, имитируя игру на скрипке. Возможно, я ей это простить не мог. Но какое это уже имеет значение? Если я виновен – отвечу. Если нет жизнь все равно утратила для меня свой блеск и смысл. И я вдруг осознал, что в глубине души уже даже желаю, чтобы моя вина была признана. Я вдруг понял, что не хочу жить. Я устал жить. Я вдруг представил, если меня даже оправдают, мне придется возвратиться в свой пустой огромный, захламленный дом. Придется без конца щелкать фотоаппаратом и кланяться до земли нужным лицам. Нет, я этого уже не хотел. И, возможно, единственным желанием было желание вернуться в нашу с Мышкой каморку под протекающим потолком, к нашей музыке, сочиненной Моцартом когда-то специально для нас. Но это было невозможно и поэтому я искренне желал оказаться виновным. И уже без страха ожидал приговор. И впервые за долгие ночи, проведенные в камере среди топанья крыс, я спокойно и мирно заснул…

Фил

Выскочив из дома Гретты, я оказался один в душной ночи и не знал, куда идти дальше, что дальше предпринять. Мои ноги сами меня понесли к зданию городской тюрьмы. Я ничем не мог помочь Григу, но я обязан был что-нибудь вынюхать.

Я долго ошивался перед высокими железными воротами, ограждающими кирпичное здание, но как проникнуть туда я не имел понятия. Однако удача не изменяла пока мне.

Я заметил знакомый высокий силуэт. Дорогой элегантный костюм. Широкополая шляпа.

Мужественная челюсть и холодные, как лед, глаза. Больше всего из этой столичной шайки мне был неприятен именно этот тип. Но выбора у меня в уснувшем городе уже не было. И я вынырнул из подворотни ему прямо навстречу. Если честно, мне очень хотелось его вспугнуть. Но он даже глазом не моргнул, заметив мою потрепанную после выпитых у Гретты бутылок вина физиономию.

– Надеюсь, вы меня не собираетесь грабить, Фил? – спросил он даже не приостановившись и тем же размашистым шагом направляясь к железным воротам.

Охранники кланялись ему, даже не глядя в мою сторону.

И я решил, что этим стоит воспользоваться и прикинулся бесплатным приложением Дьера.

– Я бы с удовольствием кого-нибудь грабанул, если честно, поскольку остался без крова благодаря вашему словоохотливому Славику Шепутинскому. Да и, пожалуй, на кружку пива не хватает. Но, увы, я еще ни разу в жизни не преступал закон, – болтал я всякую чушь, поспевая за ним и радуясь, что он пока не посылает меня ко всем чертям собачьим.

– Закон хотя бы раз в жизни преступают все, – он покосился на меня холодным взглядом. – И, поверьте, каждого найдется за что судить.

– Увы, – тотчас согласился я и мне осталось только смиренно сложить руки и потупить глаза. – Все мы грешны и никто из нас не господь Бог. Но за наши мелкие моральные шалости не обязательно прятать за решетку или посылать на гильотину.

– Если вы убийство называете моральной шалостью…

– О, нет! Я вовсе не про несчастного Грига! Хотя, напротив, именно про него. Он же никакого отношения не имеет к убийству. Он даже муху брезгует обидеть.

– Вы ему так верите, Фил? И так хорошо его знаете, – Дьер сузил свои бледно-голубые глаза.

– Я достаточно знаю его образ жизни, чтобы сметь утверждать это.

Дьер не выдержал и расхохотался. И даже приостановился в дверях тюрьмы, с любопытством разглядывая меня с ног до головы. Мне даже показалось – его глаза потеплели.

– Ну, Фил. В таком случае, вы сами себе выносите приговор. Ваш образ жизни далеко небезупречен. И по вашей логике, можно подумать, что вы способны на многое…

Он, наконец, открыл дверь и я юркнул за ним как ни в чем ни бывало. Я решил во что бы то ни стало не прерывать эту милую светскую беседу, чтобы проникнуть дальше, вглубь темного коридора. Но мои надежды не оправдались. Дьер резко остановился. Пошарил в кармане и вытащил оттуда монету.

– Это вам, Фил, на утреннюю кружку пива. Только, ради Бога, не спаивайте моих коллег, и, не дождавшись ответа, кивнув вооруженному охраннику в мою сторону, мгновенно скрылся в темноте. Я понял, что мой план провалился и меня сейчас мило выпроводит за дверь этот жирный блюститель порядка. Вдруг краем глаза я заметил на столе у охранника раскрытую газету с моей физиономией и решил рискнуть.

– О, как приятно познакомиться с поклонниками своего таланта, – я схватил жирную лапу охранника и со всей силы ее затряс.

Он, ничего не понимая, вытаращил свои бычьи глаза на меня и я, воспользовавшись его замешательством, схватил газету и ткнул в нее пальцем.

– Вот! – я гордо выпятил грудь. – Любое исполнение желание у меня в кармане. Но я, конечно…

– Ты, Фил? Ха! Как здорово! – прогремел его бас и он почесал свою лысую голову.

– Именно! А теперь – всего доброго. Точнее, спокойной ночи, – и я медленным шагом направился к выходу, ожидая, как его бас вновь прогремит в мою спину. И я не ошибся.

– Погоди, Фил! Так это что – правда?

Я укоризненно на него посмотрел.

Неужели вы посмели подумать, что такой выдающийся журналист, как Славик Шепутинский способен на ложь?

– Что ты, Фил! – замахал он перед моим носом красными жирными руками. – Я и не думал ничего такого. А чего тогда не исполняешь?

– Ну, – я развел руками, – как бы тебе поумнее объяснить. – Согласись… Посмею поинтересоваться твоим именем?

– Бык, – растянул он губы в толстой усмешке. – Меня все зовут просто Бык.

– Замечательно! Прекрасное имя! Так вот, дорогой Бык, согласись, исполнение желания – только для достойных людей.

И я всем своим видом показал, что именно с таким я и имею дело в данный момент. Он даже распрямился в широченных плечах и, как на митинге, откашлялся.

– Я, может быть, тебе смогу быть чем-то полезен, Фил?

– В общем-то, сущий пустяк. Я до конца не успел объяснить Дьеру, в чем отличие морального кодекса от закона. И боюсь, без этой важной информации Дьеру сложно придется продолжать свое великое дело, за которое он взялся.

– Вообще-то это не положено… Я вообще-то рискую…

– Ну, – я похлопал Быка по широченному плечу, – риск – для настоящих мужчин. Ну, так какие сокровенные мечты живут в настоящих мужчинах?

Он вновь почесал свой лысый затылок. И хлюпнул пухлым носом.

– Вообще-то… Ты можешь не то подумать… Но ты, думаю, согласишься, что действия нашего прокурора не совсем хороши.

Я даже присвистнул про себя. Неужели этот нахальный тупой толстяк мечтает…

– Я, в общем, Фил… Ну, как-то… Ну… Если честно, я, поверь честный парень, Фил. Я мечтаю оказаться на его месте. Уж поверь, в моих руках наш город пришел бы в полный порядок. Я бы показал, где раки зимуют, – выпалил он на одном дыхании, глядя во все свои бычьи глаза на меня.

– Ну, в этом я не сомневаюсь.

В конце концов такого просто не может быть, чтобы этот нахалюга оказался на месте главного прокурора. Я был просто уверен, что мои слова ничего не будут стоить. Еще люстра, куда ни шло, могла слететь с потолка от возмущения. И я с чистой совестью выпалил, смеясь про себя:

– С завтрашнего дня, старик, готовься к суровой, но благородной службе. Ты станешь главным прокурором нашего чудесного города, И ты, несомненно, украсишь его своими ратными подвигами…

И, уже не слушая бессвязных слов благодарности в мой адрес и не замечая поклонов до земли, я нырнул вглубь черного коридора…

Я легко отыскал дверь, где находился Григ, поскольку он, по-моему, вообще один сидел в этой огромной тюрьме. И создавалось впечатление, что никто, кроме него, вообще в жизни не совершал преступлений. Я с чистой совестью приложил ухо к двери и подслушал весь разговор. И ни капли не поверил в болтовню Дьера, Брэма и Ричарда. Но потом… Потом, когда я собственными глазами увидел эксперимент, проделанный над Григом. Услышал его слова, легкие сомнения закрались в мою душу. Может быть, этот чокнутый Брэм оказался прав? Может быть, творческие фантазии действительно могут завести за пределы разума? И все же, моя интуиция, мой природный скептицизм не позволяли мне до конца в это поверить, И я в душе искренне пожалел Грига. Измотанного, почти больного, почти обезумевшего друга, который всегда так прекрасно выглядел и так всегда гордился своей внешностью и своим умом. Нет, этого просто не может быть!

И я, кивнув на прощанье по-прежнему кланящемуся до земли охраннику Быку, выскочил на воздух и с жадностью отпил его прохладную пустоту.

Я притаился за углом. Я теперь знал, что мне делать. Я чувствовал, что мне необходимо проследить за девушкой, так похожей на девушку Грига.

Долго мне ждать не пришлось. Она вышла за ворота первой. И я ее сразу узнал. Она, действительно, была очень похожа на Мышку, которую я видел только на фотографии. Огненно-рыжая (нет, таких волос не бывает), в цветном сарафане, белых сандалиях и кожаный футляр от скрипки в тонкой руке. Она была действительно хороша и моя голова пошла кругом. Я уже давно полюбил этот образ, эту мечту. Даже если это была не Мышка. И я понимал, что она что-то непременно знает. Я следом, перебегая от подворотни в подворотню, пошел за ней.

И уже на полпути догадался, куда она может идти. Она направлялась в гостиницу. Это была единственная гостиница в вашем городке, единственное место, где можно остановиться приезжему. Я не ошибся. Она проворно юркнула в дверь, а еще некоторое время проболтался на улице, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений со стороны местной администрации. А потом, забросив руки в карманы и насвистывая какую-то чушь, в общем старательно изображая беспечного славного парня, небрежно отворил дверь.

В холле стоял полумрак. Дремавшая администраторша тут же вздрогнула от скрипа двери и подняла на меня сонный взгляд из-под густо накрашенных бровей и ресниц. И заблестела на весь холл огромными бриллиантовыми серьгами, похожими на люстру у Глебушки.

Я широко улыбнулся и весело ей подмигнул.

– Ну, и куда эта негодница от меня сбежала?

– Кто? – захлопала накрашенными ресницами администраторша.

– Моя девчонка! Не притворяйтесь! Она знаете, какая обидчивая! Чуть что – сразу ссорится. А на утро просит прощения. И знаете, что самое удивительное – я ее умудряюсь прощать!

Администраторша все так же усердно вскидывала накрашенные брови, хлопала накрашенными ресницами и звенела бриллиантовыми люстрами, это меня окончательно вывело из терпения. Но я продолжал ей упорно дарить обаятельную улыбку.

– Ну и где подевалась эта маленькая чертовка? В каком номере она прячется?

– Я не понимаю, про кого вы, – наконец выдавила она из себя и зашелестела оберткой от леденца. И стала им хрустеть на весь холл.

Я улыбнулся еще шире.

– Ну, бросьте! Я безгранично верю в ответственность ваших сотрудников. А в вашу – особенно. Вы, судя по вашему проницательному умному виду никак не могли проспать и не заметить девушку с ярко-рыжими волосами, две минуты назад прошмыгнувшую в эту дверь.

Администраторша схватилась еще за один леденец и вызывающе хрустнула.

– Я бы и не проспала, мой милый. Не было никакой рыжеволосой ни две, ни три минуты назад. Хотите вы этого или нет.

– Я вообще-то хочу. Но то, что вы утверждаете, просто невероятно, – и я всплеснул руками. – Не могла же она испариться в проеме двери.

– В проеме нашей двери никто не испаряется, – и она уже сурово хрустнула третьим леденцом.

Я печально вздохнул и огляделся, лихорадочно соображая, что предпринять дальше. Администраторша явно лгала. Или просто проспала появление двойника Мышки. Но идти мне все равно было некуда. Дома меня наверняка ждала осада из любителей легкого счастья. Поэтому идея приткнуться в этом замечательном отеле мне показалась заманчивой. К тому же, как фотограф, я не сомневался в своем безупречном зрении и знал наверняка, что рыжеволосая где-то здесь. Поэтому я принял самый любезный вид, насколько позволяла моя небритая физиономия и ласково промурлыкал:

– Вы знаете, милая, я бывал во многих городах и странах. Но лучшего отеля, чем ваш, клянусь всеми Богами, не встречал.

– Вот поэтому, милый, мест у нас никогда не было и нет. Особенно для таких, как вы, – в тон мне промурлыкала она и оглядела меня с ног до головы.

Я тут же уловил ее взгляд и ответил:

– А вы знаете, милая, что миллионеры всех стран, где я побывал неоднократно, одеваются очень скромно.

Она не выдержала и хохотнула. И люстры в ее ушах покачнулись.

– Может быть, милый, миллионеры и одеваются скромно. Но, поверьте, проработав здесь вот уже… – и она подавившись леденцом, громко закашляла. И сквозь слезы, выступившие на накрашенных ресницах, прохрипела, – проработав… много… здесь… лет… я научилась отличать… миллионера… от… – и она вновь закашляла.

Я мигом подскочил к ней и услужливо похлопал ее по спине. Если честно, мне так хотелось стукнуть ее посильнее, но я подавил свое нескромное желание, отлично усвоив, что грубостью ничего не добьюсь. Я понял, чтобы сломить эту накрашенную люстру, есть один выход. Мне так не хотелось прибегать к нему вновь.

– А теперь не мешайте мне работать, – подавив, наконец, кашель сказала она и прикрыла глаза.

– То есть спать, – хотел сказать я, но мудро промолчал. Я знал, что у этой бриллиантовой дамы желаний невпроворот. И поэтому решил рискнуть. Я вытащил из кармана пожеванную газету и ткнул пальцем в свою небритую физиономию уголовника.

– Узнаете?

Она с показным безразличием лениво взяла газету. Но едва взглянув на мой портрет, тут же спохватилась и уже более внимательно разглядела меня, широко улыбаясь.

Ее два золотых зуба сверкнули.

– О, так вы и есть тот загадочный Фил, – промурлыкала она и кокетливо поправила свою <174>бабетту<175>.

– Тот самый, милая.

– Вы – волшебник! Я угадала? – И она даже подняла свое пышное тело со стула и кокетливо мне подмигнула накрашенным глазом.

– Угадали, – я развел руками и в ответ ей кокетливо подмигнул.

Она захихикала в пухлую ладошку.

– Ну, что же вы сразу не объяснили! Вы, наверно, так счастливы. Ведь у вас есть все!

– Думаю, по мне это видно.

Она вновь захихикала и погрозила пухлым пальчиком с нанизанным на нем огромным перстнем.

– А вы, кстати, действительно, очень похожи на миллионера.

Правда, вы их всех переплюнули в скромности.

– Я далеко плюю, милая.

Она печально вздохнула и потупила взгляд.

– А я… А я просто несчастная администраторша, – и она громко всхлипнула, – так, наверно, и не узнаю что такое счастье.

– Ну что вы! – поспешно утешил ее я. – Чтобы вы… С вашей внешностью и вашим умом…

– Ах, – взмахнула она пухлой ручкой, – разве от этого зависит счастье?

– А от чего, милая? – я вплотную приблизился к ней и с любопытством заглянул в глаза. От чего все-таки могло зависеть счастье этой бриллиантовой люстры?

Ее глаза ярко вспыхнули. И она зашептала:

– Мне бы только красненький фиат.

Я всплеснул руками.

– Сущий пустяк! Но неужели у вас нет машины? На вас это совсем не похоже.

– Ну, есть, конечно. Но какая-то развалюха! А еще…

Еще, затараторила она, глотая слова, – еще трехэтажный особнячок, бассейнчик с голубой водичкой, цветущий садик…

Она быстро перечисляла вещи и, казалось, ее счету не будет конца и края. Мне в это мгновение она напоминала старуху из <174>Золотой рыбки<175> и я от всей души пожелал ей остаться у разбитого корыта.

– Конечно, – наконец перевела дух она, – у меня все это имеется в наличии. Но такое… невзрачное, маленькое…

– Да уж, ваши ценные пожелания мне будет сложно запомнить.

– Я напишу! – с готовностью спохватилась она.

– Не стоит, милая. В общих чертах я уловил: вы желаете стать миллионершей.

Она в ответ издала сладкий вздох. Я попал в точку. И подумал, что теперь вслух придется произнести эту несусветную чушь, и вновь себя успокоил, что она сбыться не может. Не настолько глупа материализация слов.

– Ваше счастье – в кармане, милая. Завтра вы проснетесь непременно миллионершей! – торжественно произнес я, успев сообразить, что завтра она меня вышвырнет за дверь, как бродячего пса, когда проснется у разбитого корыта.

– О, как я вам благодарна, Фил! – замяукала она, брызжа слюной. – О, если бы вы знали! Ваш номер – самый лучший. Там останавливались самые известные миллионеры со всего света. Конечно, мы все устроим за счет гостиницы. Он на третьем этаже, – и она протянула мне <174>золотой ключик<175>. – Пожалуйста, останавливайтесь на сколько угодно. Мы вам всегда рады!

А я облегченно вздохнул, уже не думая о завтрашнем утре. Во всяком случае, этой ночью мне не придется околачиваться на улице. А за одну ночь можно много здесь узнать. И я, желая поскорее смыться от этого ненасытного бриллиантового чучела, поспешил к лифту.

– Фил! – окликнула она меня. – А этой рыжеволосенькой правда здесь не было. Клянусь вам!

Я оглянулся и по ее лицу понял, что она не лжет.

Слишком я много для нее сделал, чтобы она посмела мне лгать.

Она была права. Номер оказался, действительно, первоклассный. Но скорее для миллионеров, а не для меня. К тому же здесь все было хотя и дорогое, но очень безвкусное. И очень напоминало обстановку в домище Гретты. К тому же к моей ненависти, люстра висела точь-в-точь как у Глебушки. И я, наконец, сообразил, откуда он их таскает, видимо, найдя с администраторшей общий язык. Но выбора у меня не было. И я с удовольствием принял прохладный душ. И, выпив чашку крепкого кофе, решил приняться за поиски рыжеволосой незнакомки. Но где ее можно было отыскать в куче таких же безвкусных номеров? И я хлопнул себя по лбу. Нет, все-таки я идиот! Это же так просто! Ведь, наверняка, именно в этом отеле остановилась эта милейшая шайка. Стоит только позвонить счастливейшей администраторше… И я уже поспешно набирал номер.

– Алло, это вы, милая, я вас не разбудил?

– Ну что вы, Фил! Я же на службе! Звоните в любое время суток. Я так рада слышать ваш голос, – протараторила она, явно улетая в мыслях в рай из стомиллионных бумажек.

– Моя милая, – ласково начал я, – окажите мне маленькую услугу. Услужку, точнее. Здесь остановились мои близкие друзья из столицы. Вы слышали, наверно, они ведут дело одного убийства…

– Друзья? – ехидно переспросила она. Но тут же спохватилась. – Ну, конечно! Я так верю в дружбу!

Сейчас, одну минутку, – и она зашелестела журналом.

Вскоре я уже знал номера комнат, где проживала эта добропорядочная шайка, и к моему удивлению и счастью, они оказались рядом с моим номером. А с комнатой Ольги нас разделяла всего лишь стена. Задача моя значительно упрощалась. Проще простого было перемахнуть через балкон и ненароком взглянуть, как поживает этот известнейший в мире адвокат, так упорно не желающий защищать моего друга.

И я, уже долго не раздумывал, перемахнул через балкон. В ее номере был включен свет. Через прозрачные занавески я увидал рыжеволосую девушку. Ольги там не было. И это меня несколько озадачило. Что эта рыжеволосая красавица может цокать в ее комнате? И как она сумела незаметно проникнуть в гостиницу? Но я решил запастись терпением и ждать дальнейшего разворота событий. А если честно – просто стал любоваться рыженькой, и нравилась она мне все больше и больше. И при свете я еще раз сумел убедиться, насколько она похожа на девушку Грига. Те же загадочные черты лица, те же ясные зеленые глаза, те же тоненькие пальчики и те же пушистые волосы. Я уже отлично понимал, что ее мог любить Григ. И ни за что бы ни понял, как ее можно убить.

Она медленно приблизилась к зеркалу и улыбнулась открытой белозубой улыбкой. Осторожно провела расческой по своим огненно-рыжим волосам. Мне в ней нравилось все: и ее жесты, и ее улыбка, и ее смуглая кожа. Нравилось, что она одета в цветной сарафан и белые сандалии. Она казалась очень естественной, правдивой. Казалось, что она никогда не притворяется и умеет принимать мир и людей в мире такими, какие они есть. И не требовать большего. Умеет прощать все ошибки миру и людям. Так мне казалось. Сердце мое учащенно билось и я уже отлично понимал, что на сей раз вляпался и влюбился. От этой мысли мне стало легко и я мысленно перечеркивал все свои случайные встречи, все поцелуи ярко накрашенных губ, все душные ночи любви, которую я так и не знал на этой земле.

К тому же яркая лунная ночь, и россыпи сверкающих звездочек, и сладкий запах жасмина на подоконнике, еще больше вскружили мою голову. Мне так захотелось со всей силы обпить эту рыжеволосую незнакомку. Уткнуться лицом в ее колени и рассказать свою нелепую, бродячую и, наверно, неудавшуюся жизнь. Жизнь, которую я так любил, но так и не научился по достоинству ее оценить. Наверно, потому, что еще не узнал любовь на этой земле.

Рыжая девушка, как кошка, прыгнула с ногами на мягкий пушистый диван, и, казалось, утонула в его пуху. И мне до боли захотелось ее сфотографировать. Прямо сейчас.

В цветном сарафане и белых сандалиях. Но мой фотоаппарат вряд ли потянул на это. И я не выдержал. Я знал, что невероятно, чтобы получилась пленка при таком освещении, к тому же прозрачная занавесь не позволяла отчетливо видеть ее лицо. Но я упрямо щелкнул затвором. И она услышала этот щелчок и испуганно вздрогнула и закрыла лицо руками. Она словно чего-то боялась. Тогда она опустила руки, я заметил, что лицо ее мокро от слез. Она резко вскочила и бросилась к окну. Мне же ничего не оставалось, как перемахнуть через балкон. И я уже очутился перед другим окном. И уже увидел другую картину своих ночных похождений.

В соседней комнате заседала великолепная компания.

На столе стояла куча бутылок с хорошим марочным вином. Я невольно сглотнул слюну. За стелам сидели Брэм, Ричард и Славик и резались в карты.

Дьер, словно брезгуя их пьяной компанией, сидел в стороне в большом кресле. На нем был тот же элегантный костюм и широкополая шляпа, надвинутая низко на лоб, и его нога была небрежно заброшена за ногу и брюки открывали красные шелковые носки и черные лаковые туфли. Он сидел, пыхтя дорогой сигарой и углубившись в какую-то толстую книжку и, казалось, не обращал никакого внимания на разгулявшихся коллег.

– Хе-хе, – мерзко хихикнул Ричард, опрокинув очередную рюмку. – Похоже, что дельце выгорает на славу.

– Иначе и быть не может, – Брэм непонимающее взглянул на друга. – Зная человеческую психику, иначе быть не может, мой друг Ричард. Когда я в последний раз спорил на эту тему со своим двоюродным братом…

– Отвяжись, Брэм, – махнул крылом Ричард. – Все отлично знают, что он тебе такой же родственник, как Бальзак или Байрон, к примеру…

– Может, Бальзак и Байрон мне и не родственники, – спокойно ответил Брэм, – но автор <174>Жизни животных<175> – мой любимый двоюродный брат. Это неоспоримо.

Иначе я бы никогда не сумел выдрессировать такое чучело, как ты.

Ричард хихикнул и уже из горлышка потонул вино.

– Конечно, я не такой красавец, как ты, а просто чучело.

Но поверь, мозгов у меня не меньше, чем у тебя, – и Ричард тут же повернул свою лысую голову к Славику Шепутинскому, рьяно бьющему картами по столу. – Славик, а ты чего не пьешь?

– Да, – ответил Славик и мгновенно проглотил вино вместе с рюмкой, хрустнув стеклом на всю комнату.

– Ему не стоит много пить, – вздохнул Брэм. – Иначе рюмок не наберешься. А у нас впереди еще ночь.

– Да, – сказал Славик, растасовал карты и вытащил очередной козырь.

– Дама пик! – обрадовался Ричард. – Чудесно! Когда-то я был близко знаком с этой дамой и хочу вас уверить, друзья, лучше, добрее и честнее женщины я не встречал.

А какая красавица! А сколько огня в страстных черных глазах! Кстати, Брэм, не пригласить ли нам девочек?

Брэм приложил к губам палец и покосился на Дьера. Дьер в ответ скривил свои тонкие губы.

– Вы изрядно опускаетесь, мои дорогие коллеги, – сказал он ледяным тоном, – впрочем, это не мое дело. Правда, я до сих пор не понимаю, как позволил себе связаться с такой разгульной компанией пьяниц и развратников.

– Ну же, Дьер, оставьте свои умные замечания при себе, – ответил Брэм, – как истинный знаток психики утверждаю – это неизбежно. Борьба противоположностей порождает симпатию. Вот вы все читаете какие-то умные книжки. Неужели по ним надеетесь вычислить людей? Дьер, это чистейший самообман. Люди, поверьте, всегда глупее.

– Это точно, – закудахтал Ричард, – и всегда мерзее! Я лично хуже людей ничего не встречал. Нет ничего проще жизни. И никто не умудряется так усложнить ее, как эти людишки.

– Это все оттого, что все они непременно верят в Бога, – Брэм важно поправил на переносице круглые очки. – Даже те, кто думает, что не верит в него. А никто так не умудрился все перепутать на земле, как господь Бог.

Они придумали Бога, его законы, его мораль и потом успешно нарушают их. А затем мучаются от этого. Вот и все. Даже те, кто думает, что не мучается. На самом деле человек, если он не самый последний идиот, так запутает клубок жизни, что распутывает уже после нее.

– А к чему, дорогой двоюродный брат Брэма, его запутывать? – не унимался Ричард, – если нет ничего проще, чем жить – и все. Но хочу тебе возразить, друг, если бы они поверили в черта, им от этого легче бы не стало.

– Как знать… В его законы они вряд ли поверят. Хотя, может быть, и с удовольствием хотели бы. Но кто желает марать свои руки в грязи? Совершать самые мерзкие поступки и одновременно верить в обратное – вот их, пожалуй, главный козырь. И их главный идиотизм.

Ричард ловко вскочил на плечо маленькому Брэму, сложил лапы трубочкой и зашептал на всю комнату:

– Их главный идиотизм не вера, мой дорогой знаток человеческих душ. Их главный идиотизм – любовь! Ты заблуждаешься, Брэм, что верят абсолютно все. Вот любят – это точно абсолютно все. И бездари, и умники, и моралисты, и злодеи. Даже полные кретины умудряются любить? Если бы они хоть раз покумекали своими жалкими мозгами, что любовь – это главное зло на земле, даю голову на отсечение – они были в сто раз счастливее.

– И правильно подставляешь свою голову, – неожиданно вступил в разговор Дьер. – Тебе ее, поверь, никогда не отсекут. Рыжеволосая это вовремя поняла. И я очень рад за нее. И, поверьте, мне она больше всех вас нравится.

– А не слишком ли рано, Дьер, ты за нее радуешься, – скептически усмехнулся Брэм.

– Я редко встречал на своем пути умных женщин, Брэм.

Гораздо чаще влюбленных. И, поверь, эту рыжеволосую ведьмочку я оценил по достоинству. И за нее могу ручаться всеми вашими головами. Она не опустится до любви.

– Лучше поручись своей головой, – хмыкнул Ричард и ласково погладил себя по лысой голове. – Моя пусть останется на месте. Мне она нравится.

Дьер ничего не ответил. Он приблизился к окну, вглядываясь в огромную яркую луну.

– Я обожаю это время, – он стрельнул холодным взглядом в окно. – Это мое время…

И я резко вскочил на ноги. Но удрать на свой балкон я бы уже не успел, потому что Дьер распахнул дверь своего балкона и глубоко вдохнул чистый воздух ночи. Мне ничего не оставалось, как юркнуть в приоткрытую дверь балкона, ведущую к рыженькой. Я очутился на пороге ее комнаты и столкнулся с ней нос и носу.

– Привет? – выдохнул я. – Ты как, любишь гостей? – ничего умнее я у нее спросить не мог.

– Терпеть не могу, – она встряхнула огненно-рыжей копной. Вблизи мне показалась в тысячу раз очаровательней. И, видимо, это восхищение она мгновенно усекла в моих блестящих глазах.

– Ты всегда через балкон являешься в гости, Фил? – и в ее лукавых зеленых глазах запрыгали чертики.

– Здорово быть знаменитостью! Самые красивые девушки на свете сразу же называют по имени, – и я притворно вздохнул, – если бы они еще сразу бросались на шею.

Она неожиданно захохотала белозубой улыбкой: звонко-звонко. И колокольчики ее смеха тут же рассыпались по всей комнате. Пожалуй, больше всего в женщинах я ценил смех.

– А почему бы и не броситься? – и она театрально бросилась мне на шею и чуть не задушила.

– Здорово! – выдохнул я, тряхнув головой. – Из тебя бы получился профессиональный душитель, поверь.

– Верно, – с готовностью согласилась она. – Я, если честно, обожаю душить таких милых славных парней.

Нет, определенно я ей понравился. И что самое удивительное, мы с ней сразу нашли общий язык. Мы были похожи. Я понял, что с ней будет необычайно легко и просто. С ней не нужно притворяться и выдавливать фальшивые слова сквозь притворный кашель. Впрочем, как и со мной.

– Так от кого ты бежал, Фил?

Я сделал страшные глаза и зашептал:

– От ужасов лунной ночи.

– Ты не любишь ужасы? Как жаль. И все-таки от кого ты так улепетывал, Фил?

Я развел руками. Я понял, что не хочу ей лгать. И не буду. И лгать ей не имеет смысла.

– Если честно – от твоих милых и славных друзей.

Она махнула рукой.

– Ну, они уж точно ужаса не вселяют.

И мы расхохотались. Совершенно одинаково, и в наших глазах запрыгали одинаковые чертики.

Я взял в ладонь прядь ее рыжих волос.

– Послушай, Мышка, – и я тут же запнулся, сообразив, что назвал ее прозвищем убитой девушки.

– Называй меня так, Фил, я разрешаю. К тому же меня тоже зовут Маша.

Я хмыкнул.

– Странно. И имя такое же. И волосы такие же. И черты лица…

– Ты о той несчастной девушке? – в ее глазах промелькнула неподдельная грустью.

Я кивнул головой и вопросительно на нее посмотрел.

– Странный ты, Фил. На свете живет столько похожих людей.

– Но не настолько же.

– Фил, мир так огромен, и у каждого из нас есть свой двойник. И у тебя он есть, поверь.

– Грустно об этом думать, зная, что никогда не встретишь его.

– Я встретила, – и в ее глазах мелькнули неподдельные слезы, – но уже поздно…

– Тебя разыскали для этого идиотского эксперимента?

– Да, Фил. Но не такой уж он идиотский. Даже, если твой друг не помнит, как это произошло, факт преступления остается. – И она внимательно посмотрела на меня.

– Я никогда не поверю в это, Мышка, – вновь так назвал я ее. И мой голос дрогнул. Мне показалось, что сегодня, в эту минуту, я отнимаю у своего друга последнюю надежду на счастье.

– Расскажи о себе, Фил, – неожиданно попросила она.

Раньше меня никто не просил об этом. Я вдруг понял, что никому абсолютно не было дела до моей жизни. И все женщины, с которыми я сталкивался на своем пути, обожали говорить лишь о себе, красочно расписывать свои достоинства, своих поклонников, свои возможности, словно таким образом пытались завладеть моим сердцем, хотя по сути, им не было никакого дела до моего сердца.

И когда Мышка, зная меня около часа, попросила рассказать о себе, я растерялся. Да и что я мог ей ответить? Что я шалопай и бродяга? Что в своей жизни я совершил миллион ошибок и ни об одной из них не жалею? Что я люблю выпить и иногда поскандалить?

Что по сути я шут и неудачник? Вот, пожалуй, и все.

– Расскажи о себе, Фил, – вновь попросила она и заглянула куда-то далеко-далеко вглубь моих глаз.

Я пожал плечами.

– Я обожаю солнце, Мышка, Люблю много смеяться, люблю ночью вдыхать прохладный воздух и наблюдать за уходом луны. Обожаю фотографировать лица людей в лучах солнца, их смех, счастливые глаза. По сути, они же все счастливы, Мышка. Потому что живут. И потому что – люди. В общем, я люблю жизнь и ценю в ней природу и преданность. Вот, пожалуй, все обо мне.

Вот, пожалуй, и все, что я мог ей ответить.

– Ты так многой сказал, Фил, В общем, мы любим одно и то же. А женщин ты любишь, Фил?

Я искренне расхохотался. Ее вопрос показался таким непосредственным, детским. И я махнул рукой.

– Это так скучно, Мышка. Они любят героев, а я не герой и не желаю им быть. Я хочу быть только самим собой, – и я, наморщив лоб, вновь улыбнулся. – Ты бы знала, славная Мышка, как я буквально этой ночью от одной улепетывал? Только пятки сверкали!

Ее глаза лукаво блеснули.

– И побег удался?

– На славу!

Не знаю почему, но я ей вдруг рассказал о своей встрече с Греттой. И теперь, рядом с Мышкой, я уже не морщился от этой истории, а просто беззлобно смеялся.

– А имечко! Имечко! Гретта! Разве я мог полюбить женщину с таким именем и в таком доме! Ты внимательно на меня посмотри, Мышка, разве мог?!

Мышка обошла меня, ощупывая мои пожеванные штаны, прикасаясь к моему небритому подбородку.

– Ты права, Мышка, иногда мне лень бриться.

Я уже отлично понял, что нравлюсь ей. Что мне сегодня невероятно повезло. Я встретил человека, которому можно открыть свою душу. Без утайки. Не приукрашивая свои достоинства и не преуменьшая их, и я подумал, что вовсе не заслужил такого везения. Мне так захотелось сейчас, сию минуту что-нибудь сделать для этой огненно-рыжей девчонки. Самое невероятнее! Ну, хотя бы покатать на облаках. Я когда-то об этом так мечтал!

Уже светало, и раннее утро поглотило звезды и луну. И белые пушистые-пушистые облака низко свисали над нашим балконом.

– Как красиво, Фил, – выдохнула Мышка, взяв за руку. Мы приблизились к окну. – Словно большие комки снега. Теплого-теплого снега. Кажется, запрыгнул бы на них и поплыл далеко-далеко. Туда, где не бывает печали, горя и слез. – Я завороженно смотрел на Мышку. Чудо! Она даже мечтала о том же.

– У тебя не будет больше печали и слез, Мышка, – и я со всей силы прижал ее к себе. – Ты же знаешь, я чуть-чуть волшебник. Правда-преправда! Не веришь?

Я распахнул балкон и свежий утренний воздух брызнул в наше лицо. Одно облако еще ближе приблизилось к нам.

– А сейчас я покатаю тебя на облаке, Мышка, – и я протянул ей руку. – Ну же, ничего не бойся!

Я слегка приподнял ее (она была удивительно легкой, словно невесомой) и опустил на белое облако. И запрыгнул сам. Мышка не ошиблась. Оно было действительно теплое, и мы утонули в его белоснежном пуху. Оно понесло нас куда-то вверх, все выше, выше, в какую-то легкую бесконечную даль. Там, где не бывает печали и слез. И волосы Мышки развевались на ветру. И ее цветной сарафан колыхался на ветру. И она неожиданно сбросила с себя белые сандалии. И ее ноги утонули в белом пуху.

– Фил! Сбрасывай свои кеды! – закричала она, перебивая своим звонким голосом ветер.

Я последовал ее примеру. И мои ноги почувствовали расслабляющее тепло. Где-то вдали мы услышали сумасшедшую музыку Моцарта. Из неведомой бесконечности он послал нам свой привет и свое благословение. Мы крепко обнялись. Ветер хлестал нам в лицо и облако набирало бешеную скорость. Нам не было страшно. Уже не было. Мы знали, что там, далеко-далеко, в голубой бесконечности, легкой и теплой, не бывает печали и слез. Мы были вместе и Моцарт все громче и громче дарил нам свою волшебную музыку, которую много-много лет назад он сочинил специально для нас.

Мы проснулись в номере Ольги в объятиях друг друга. Солнце своими огненными лучами стреляло нам прямо в лицо. И я уже не знал, приснилось ли мне все это или просто нас посетила фантазия раннего утратили просто мираж бесконечности, или, действительно, было правдой. Для меня это уже не имело значения. Со мной рядом был человек, которого я горячо полюбил и которому с полным правом мог отдать самое дорогое в жизни – саму жизнь.

– Фил, – улыбнулась Мышка, зажмурившись от яркого солнца. – Фил, какой все-таки чудесной бывает жизнь.

– Бывает, Мышка, – я погладил ее волосы, – и будет, поверь.

И тут мой взгляд упал на газеты, просунутые через нашу дверь. Черт! Славик все-таки везде умудрится испортить настроение и достать меня.

– Погоди-ка, – я вскочил с места и взял утренние новости.

Славик, как всегда, подробно и слезно описывал эксперимент над Григом, предсказывал скорое признание и радовался его скорому краху. Но это меня не потрясло. Это я уже знал. Совсем другие новости вывели меня из терпения и я злобно скривился и прошептал:

– Этого не может быть…

В утренних газетах сообщалось, что надзиратель тюрьмы по прозвищу Бык назначается главным прокурором города в связи с серьезными ранениями его предшественника, попавшего в автокатастрофу на своем новеньком зелененьком мерседесе (купленном неизвестно за какие шиши). Далее описывались деловые качества Быка, его ум и принципиальность, а также боевые заслуги и намекалось на какие-то родственные связи с известным генералом столицы.

Второй отвратительной новостью была статья об администраторше, которая в это утро проснулась миллионершей. Миллионы ей перешли в наследство от внезапно умершего за границей двоюродного дядюшки. Также в заметке уверялось, что в нашем городе только такие достойные и уважаемые люди, как администраторша, имеют право на внезапную удачу.

Я плюнул от негодования и выругался.

– Мышка! Ты слышишь? Чушь какая-то? Ты только почитай! Это же чистейший бред!

Она спокойно пробежала глазами по строчкам и недоуменно пожала плечами.

– Все вполне вероятно, Фил. Не понимаю, чему тут удивляться.

Я схватился за голову.

– Это я во всем виноват, Мышонок.

И я подробно рассказал ей про все свои приключениями случившиеся накануне. Про нелепые слова, сказанные вслух. И вдруг так по-идиотски материализовавшиеся.

– Мышка, поверь! Я не мог даже подумать, что этот бред может стать реальностью!

– Успокойся, Фил, – она взяла мою ладонь и приложила к своей щеке. Щека была теплая, гладкая, как у только что проснувшегося ребенка. И я стал успокаиваться. И пробормотал:

– Мышка, пойми, я не имел права. Я знал, знал, черт меня побори, что никто не имеет права распоряжаться чужими судьбами. Мышка! По моей вине какой-то кретин вдруг стал главным прокурором, а какая-то бриллиантовая люстра, безличная и тупая, так вот, вдруг проснулась миллионершей.

– Во-первых, Фил, поверь, этот прокурор ничем не хуже прежнего. Ты не задумывался, откуда у него вдруг за несколько дней появился новенький авто и огромный особняк за городом, и…

Я тут же прервал ее:

– Нет? И не собираюсь задумываться? Это его жизнь! И я не имел права лезть в нее. Тоже! И почему мне на голову свалился этот идиотский дар!

– Фил, – Мышка крепко обняла меня, – поверь, если дар внезапно появился, он рано или поздно так же внезапно исчезнет. И тогда все-все станет на свои места. Ведь все всегда становится на свои места, обязательно. Это закон природы и не мы его писали…

– Ты, наверно, права Мышонок. И все-таки я никогда не избавлюсь от чувства вины.

– Скажи, Фил. Но ты… Ты ведь столько раз мог для себя что-нибудь сделать! Столько раз!

– Мышка, – я притянул ее к себе, – я же все имею, Мышонок. И даже больше, чем все. Я имею то, что совсем не заслуживаю. Это ты…

– Ты, наверно, очень хороший парень, Фил. И, наверно, очень настоящий. И, наверно, я тебя очень люблю, но… – и неожиданно на ее глазах появились слезы.

– Ну вот, ты теперь плачешь, зачем, Мышонок? Смех тебе больше к лицу.

– Потому что я знаю, что любить – это всегда риск.

– А на облаках летать – это не риск?

Громкий стук в дверь заставил нас очнуться. Мы услышали громкий, властный волос Дьера:

– Ольга! Открой! Ты опоздаешь, Ольга!

– Погоди! – Мышка соскочила с дивана и, закутавшись в плед, юркнула за дверь.

Я услышал их шепот, но ничего не смог разобрать. И только теперь вспомнил, что мы находимся в номере Ольги. И она за ночь так и не соизволила явиться.

Когда Мышка появилась в дверях, я тут же спросил:

– Где Ольга, Мышка? Мы нахально развалились на ее диване. Это не совсем удобно…

Она махнула рукой.

– Перестань, Фил. Она все поймет. Такая эффектная женщина, не раз пропадающая сама ночами, все понимает.

– М-да, – пробубнил я, укорив себя, что по своему легкомыслию так и не разыскал Ольгу и толком ничего не узнал.

– Мышка, мне нужно помочь Григу, обязательно нужно!

– Ну так давай, скажи свои заветные слова. Они сбудутся!

Я перевел взгляд за окно.

– Нет, Мышонок, больше такой ошибки я не сделаю.

Никогда. Пусть все идет своим чередом. Может быть, так и надо. К тому же я сам ни в чем не уверен. Просто мне кажется это расследование каким-то странным и не до конца правдивым. И мне жаль, что в этой неполной правде ты тоже сыграла свою роль.

Она бросилась ко мне. И вновь крепко обняла за шею. – Ни одного волшебного словечкам не скажешь?

Я широко улыбнулся.

– Единственное волшебное слово для тебя – покататься на облаке. Тебе достаточно?

– Конечно! Еще как, конечно!

– Ну что, до вечера, Мышка, – и я весело ей подмигнул. – Мне нужно на всякий случай разыскать до суда этого милого адвоката.

Мы договорились встретиться в то же время. Выйдя в холл гостиницы, я сразу же увидел раскрасневшуюся администраторшу, с ног до головы унизанную бриллиантами, разве что их не было в носу. Ее окружала куча юрких репортеров. И она, размахивая толстыми руками, с удовольствием давала умное интервью.

– О, Фил! – радостно закудахтала она и выбежала навстречу. – Как вам спалось? Вы так чудесно выглядите.

Я не знал, что ей ответить и выпалил:

– А вы слышали, милая, что теперь за границей все миллионерши носят в носу бриллиантовые кольца?

– Не может быть! – вытаращилась она во все крашеные глаза на меня.

– Клянусь честью! Разве я вам когда-нибудь лгал, милая?

Поверьте, бриллиантовые кольца вам будут к лицу. Она смущенно закудахтала. А потом зашипела мне на ухо:

– Не волнуйтесь, Фил, я никому не расскажу, что благодаря вам я так разбогатела.

– Да уж, конечно, милая. Кому охота, чтобы кто-нибудь еще вдруг так за одну ночь осчастливился!

И, не желая больше с ней вести беседу, я выскочил за дверь. И облегченно залил наш разровор чистым воздухом, играющим в лучах южного солнца. И подумал, что моя Мышка наверняка знается с солнцем. Или по крайней мере знает его тайну.

Григ

Проснувшись, я столкнулся лицом к лицу с солнцем. Я его уже не боялся и не пытался отвести взгляд. На моих глазах уже не выступали слезы от яркого света. Солнце по-прежнему находилось за решеткой. Я, наверно, так его уже целиком и не увижу. И единственное, о чем я жалел, что последние годы не жил, а играл в каком-то бездарном спектаклей роль холодного успокоенного героя, презирающего чужой мир и чужие слабости. В последние годы жизни я был не я. Фил никогда ни в кого не играл. И, пожалуй, поэтому выиграл. Он бил естественен, как природа. Как сама жизнь. И я вновь ему позавидовал. Что он мог и может так жить. И не иначе. И я, бежавший упрямо от человеческих слабостей, так их теперь пожелал. Мне захотелось стать самим собой, фотографировать лицо людей в солнечном свете. Прикасаться к огненно-рыжей пряди волос девушки, которую я люблю, таскаться с Филом по дешевым забегаловкам и хохотать на весь мир, глядя солнцу прямо в лицо. Но было уже поздно. Впрочем, я не боялся смерти. Моя жизнь мне казалась гораздо страшнее. И я об одном просил у Бога: чтобы он простил меня, за то, что я жил не так как хотел, не той жизнью, какую он мне подарил изначально.

Мои мысли прервались, едва скрипнула дверь камеры.

И вошла Ольга. Она, как всегда была ослепительна, и я уже мог свободно любоваться загадочными чертами ее утонченного лица.

– А вы сегодня неплохо выглядите, Григ, – улыбнулась она мне белозубой улыбкой.

И я уже нашел силы улыбнуться ей в ответ.

– Просто я хорошо выспался, Ольга.

– Странный вы, Григ, когда еще все было неясно, когда еще оставался шанс на спасение, вы мучились, страдали, сходили с ума. Когда шансов уже практически никаких – вы вдруг прекрасно спите.

– Знаете, Ольга, я понял одну удивительную вещь.

Именно оставшийся шанс не дает нам спокойно жить.

Только лишение всяких шансов и есть покой.

– Может, вы и правы, Григ, – и она вновь ослепительно улыбнулась. – Кстати, мы разыскали Гретту.

– Так быстро! – Я вскочил с койки.

– Н же говорила, – вы недооцениваете нашу работу. Если мы беремся за что-то, то все делаем быстро.

Она медленно прошлась по камере, посмотрела на решетчатое солнце, улыбнулась каким-то своим мыслям. И ее мысли были далеко от меня. Мне показалось, что сегодня она счастлива.

Вскоре, громко стуча каблуками длинных лаковых сапог, вошла в мою камеру Гретта. И едва заметив ее, я поморщился. Она вовсе не изменилась. Те же коротко остриженные бесцветные волосы. Те же бесцветные глаза. Та же бесцветная одежда.

– О, Григ, – она всхлипнула, обнажив неровные зубы. – Мне так жаль, Григ.

А я вдруг от всей души, как бы Гретта была мне неприятна, пожалел ее. Я понял, что эта женщина вряд ли кого-нибудь узнает любовь и вряд ли когда-нибудь узнает тайну солнца. И до меня уже не доходило, как я мог променять огненно-рыжую Мышку в белых сандалиях, легко взмахивающую смычком и подмигивающую самому Моцарту, на бесцветную холодную Гретту.

– Григ, – и она вновь всхлипнула, – я не могу поступить иначе.

– Ты о чем, Гретта? – нахмурился я.

– Ты пойми, моя честность, моя беспредельная порядочность не позволяют мне… – прохрипела она с иностранным акцентом.

– Ну же! – грубо перебил я ее. – Можешь говорить! Я уже ко всему готов.

– Правда, Григ, – облегченно вздохнула она. – Я так рада, что ты меня понимаешь. Ты все-таки честный парень, Григ. Ну, хорошо… Я начну… Правда, я до сих пор не могу понять, как ты умудрился это забыть.

– А я уже понял! Человек способен забыть все! Если он этого хочет. Если ему неприятно и страшно вспоминать!

Только я не могу понять другого. Как я все-таки не забыл тебя!

– Ну, Григ, – она кокетливо взмахнула ладошкой. – Меня трудно забыть.

– Расскажи, Гретта, – перебила нашу перепалку Ольга. И я вновь заметил, что она снова была где-то далеко-далеко, в каком-то другом, счастливом пространстве.

– Мы жили счастливо, Григ, – начала Гретта.

И я вскочил от возмущения. Но потом вдруг резко остановил свои эмоции. Я вдруг понял, что ее ложь теперь не имеет значения. И мне необходимо узнать совсем другую правду.

– Да, Григ, мы были так счастливы. У нас был свой большой прекрасный дом, к тебе сыпались хорошие предложения, ведущие к славе. В общем, Григ, у нас было все, о чем мог мечтать человек. Но эта… Эта пустая безалаберная девчонка…

Тут я не выдержал и схватил Гретту за блестящую пуговицу на пушистой кофте и зашептал сквозь зубы:

– Не смей так говорить про нее. Не смей, Гретта!

Ольга как-то странно на меня посмотрела и улыбнулась, неопределенно пожимая плечами.

И я отпустил Гретту. И взял себя в руки. Мне нужна была правда.

– Ну хорошо, Григ. Эта девушка… Она не давала тебе покоя. Я видела это, Григ. Она не желала смириться с действительностью, с тем, что ты ее уже не любил…

– С тем, что я ее уже предал, – спокойно поправил я Гретту.

– Пусть будет так… Ты плохо спал ночами и у тебя под глазами появились черные круги. О, как я тебя жалела, Григ! Но, увы, ничего не могла поделать. Ты мучился и мучил меня. И однажды ночью… Да, это случилось где-то в середине мая…

Я вцепился в железные прутья кровати. Мои глаза жадно забегали по бесцветной фигуре Гретты.

– Однажды ночью ты все-таки не выдержал. Ты, как сумасшедший вскочил с постели и, глядя на меня безумными глазами, вот как теперь… ты зашептал: <174>Есть только один выход, Гретта. Только один. Я никогда не смогу избавиться от этого кошмара. Если она будет жива. Нет человека – и нет мучений. Ты меня поняла, Гретточка? <174> Ты шептал бессвязно, и мне показалось, что ты не в себе. Если бы ты знал, как я испугалась! Как пыталась удержать тебя! Как пыталась успокоить! Но все напрасно… Ты был неудержим. Ты выбежал из моего дома… А потом, на следующее утро мы узнали, что эта девушка, – Гретта скривилась, – эта девушка пропала.

Я схватился за голову. Боже! Это все-таки я! Боже, как я мог!

– А вскоре мы расстались, – прохрипела Гретта, – довольно безболезненно. Видишь, ты недооценил меня.

Я не устраивала истерики. Я просто поняла, что уже время.

Я поднял на нее жесткий взгляд, полный нескрываемого презрения:

– Просто, Гретта, когда нет любви – нет и разлуки. Настоящую разлуку можно узнать только в любви. Но тебе этого никогда не понять. А теперь уйди, пожалуйста, Гретта, уйди. Я не могу тебя больше видеть. Уйди…

Она стала мять в руках свою сумочку, усыпанную мелким бисером, и попыталась выдавить слезы из глаз. Но у нее ничего не получилось.

– Как ты жесток, Григ. Мы же были так счастливы! Неужели ты ничего не можешь мне сказать на прощанье?

– На прощанье? – машинально переспросил я, отсутствующим взглядом оглядывая ее бесцветную фигуру. – Единственное, за что я тебе благодарен, Гретта, – это за сегодняшнюю правду. После этой правды мне нечего бояться. А теперь – уходи…

Ольга незаметно кивнула Гретте на дверь. И та, вызывающе стуча каблуками, выскользнула из моей камеры.

– Вот и все, Ольга! – уверенным тоном произнес я и широко широко улыбнулся. Я тысячу лет уже так не улыбался. Я был счастлив, что моя улыбка вновь вернулась, – вот и все, Ольга!

Но в ее глазах я уже не читал радости и торжества. В них промелькнула несвойственная ей тревога и жалость, бесконечная жалость ко мне.

– Григ, – она приблизилась ко мне и едва прикоснулась к моей небритой щеке. – Что вы хотите этим сказать, Григ?

Я поднял на нее уверенный взгляд.

– Сегодня я сделав признание, Ольга. Кажется, я все вспомнил. И я так этому рад.

– О, Боже, Григ! Чему вы радуетесь? Вы понимаете…

– Я все понимаю. Все! И радуюсь, что нашел силы признать, что неправильно жил, что загубил жизнь близкого человека. И радуюсь, что вскоре заплачу за это. Я радуюсь концу, Ольга. Я впервые в себе почувствовал огромные силы. Я никогда не был так силен, как сейчас.

– Но, может быть… Может быть, попытаться еще что-нибудь сделать? – И в ее голосе вновь промелькнула неподдельная жалость.

Я махнул рукой.

– Оставьте, Ольга. Удивительный вы человек! Вы так желали моей гибели. И теперь, когда она налицо, вы вдруг отступаете. Впрочем… Впрочем, это так свойственно женщинам.

– Может быть, Григ. Но мне жаль… Я оказалась плохим адвокатом.

– Вы им и не были. Я же все понимаю. А теперь, когда вы вдруг захотели им стать, я уже этого не желаю. Я действительно уже не нуждаюсь в адвокатах. Я не заслуживаю защиты. И отказываюсь от нее.

– Григ, но все-таки, Григ… – и она не выдержала и обняла меня за шею в порыве жалости.

– Не надо меня жалеть, Ольга. Когда-то я так хотел уткнуться в ваши колени и расплакаться. Теперь мне это не надо. Я уже ничего не боюсь. И не нуждаюсь в жалости. Я расплачусь за все. Когда-то меня всегда подгонял страх. Страх чего-то не успеть, страх быть хуже других, страх ничего не добиться. И этот страх не давал мне жить. И разрушил мою жизнь. А зачем было успевать, спешить, добиваться? Ведь жизнь так прекрасна! У меня в ней было все. И я сам от всего отказался. Но сегодня я избавился от этого страха. Я понял, что не боюсь смерти. И я понял, что это равнодушие к смерти дает огромные силы и огромную мудрость. Вы поверите, но я стал гораздо мудрей за дни, проведенные здесь. И я даже благодарен вам…

Ольга резко повернулась, отошла к окну. Но я чувствовал, что она плачет. И не хочет, чтобы я видел ее слезы.

– Вот вы, сильная женщина, и плачете. Зачем?

Посмотрите, какое солнце! Вы его будете видеть каждый день. Жаль, что мне этого уже не дано. Впрочем, это правильно. Я не знаю, как бы посмел посмотреть в лицо солнцу. Передайте ему привет, Ольга…

– Хорошо, Григ, – сквозь слезы выдавила она. – Оно вас обязательно простит…

– И еще одна просьба. Принесите мне старые вещи. Они где-то пылятся в моем доме. Я устал от этого костюма. И не желаю в нем принять смерть. А теперь… Идите… Мне нужно отдохнуть перед признанием. Идите, Ольга.

Она не выдержала и вновь меня крепко обняла.

– И вы меня простите, Григ. И вы тоже…

Она ушла, так и не обернувшись, оставив меня одного.

И я уже радовался своему одиночеству. И мне было горько, что Мышка меня запомнила другим. Что она так никогда и не узнает, что я смело иду на расплату за свое предательство. За свою проданную мною же жизнь…

Фил

Я облегченно вдохнул воздух, столкнувшись лицом к лицу с солнцем, и подумал, что Мышка наверняка знается с ним или, по крайней мере, знает его тайну. Я чувствовал себя бесконечно счастливым. И мне было стыдно перед Григом за свое счастье. Но я не мог не радоваться жизни. И почти на крыльях полетел искать эту загадочную птицу Ольгу.

Она вышла из ворот городской тюрьмы под руку с Дьером. Мне показалось, что она заметила меня, но не подала виду. Я тоже не бросился к ней. Мне не хотелось сталкиваться со следователем. И я пошел за ними следом, практически не скрываясь.

Они расстались возле пивной Глебушки. И Ольга, словно дразня меня, зашла туда. Я покорно последовал за ней, смутно предчувствуя, что навлеку на себя беду со стороны Глебушки и его однорукой подружки.

Широко распахнув дверь, я сразу же заметил огромную блестящую люстру, низко свисающую в центре забегаловки. Я не выдержал и сплюнул. Нет, Глебушку только могла исправит.

Пивная была набита бродягами, грузчиками, сомнительными интеллигентами. Они дружно чокались кружками и на меня не обращали никакого внимания.

Им я был абсолютно неинтересен. И сокровенных желаний они не имели. Им достаточно было сидеть здесь, за грязными столами, ругаться, спорить и отхлебывать из мутных стаканов светлое дешевое пиво.

Я юркнул за столик в самом углу, где сидела Ольга.

– Чтобы такая красавица – и в такой дыре! – сказал я вместо приветствия.

– Вы тоже недурны, Фил, но все время здесь околачиваетесь.

– И в ее темных, как ночь, глазах я прочитал дружелюбие и даже симпатию.

– Ольга, поверьте, из всей вашей шайки, только к вам я питаю искренние чувства. Но вы… Извините, как адвокат палец об палец не ударили, чтобы помочь выкрутиться моему другу.

– А что бы вы сделали на моем месте, когда улики все на лицо? Вы наивны, как мальчишка, Фил. Следствие имеет право опираться исключительно на факты. И только вы, художники, можете руководствоваться интуицией. Я приложила все усилия, но…

– Ольга, а если предположить, что девушка вовсе и не убита? – ляпнул наугад я.

Ольгина рука с сигаретой заметно дрогнула.

– Фил, что за чушь вы несете?

– Вдруг эта девушка имитировала смерть, а? Ловко сыграла, чтобы, наконец-то, отомстить Григу. Поверьте, Ольга, я отлично знаю женщин. Каждая из них мстит по-своему, но каждая из них обязательно мстит!

– Вы, я вижу, не питаете особой симпатии к несчастной убитой?

Я замахал руками.

– Оставьте, Ольга! Я ее не знал и не имею права судить, но я хорошо знаю Грига и поэтому имею право предполагать.

– Ну, это всего лишь ваше право, – она пожала плечами, – и не более. Но Фил, все факты, увы, не подтверждают вашу версию. На фотографии отчетливо видна тень Грига. Неужели вы думаете, он тоже играл в эту игру, чтобы потом с радостью усесться на электрический стул. К тому же найдено тело убитой. Все, что вы говорите – это чистейший абсурд!

– Абсурд, – печально вздохнул я, – и я в отчаянии от собственного бессилия, что ничего не могу сделать для друга.

– Единственное, что вы можете – это найти его старые вещи. Ведь вы лучше всех знаете его дом.

Я вопросительно поднял брови.

– Это его просьба, Фил. Григ, по-моему, многое понял.

И сегодня вечером в газете читайте его признание.

– О, Боже! – Я даже подскочил на месте, чем привлек внимание. Но тут же опомнился, что мне светиться здесь не следует. Я пододвинулся к Ольге и тихо сказал:

– Ольга, это не может быть. Я не верю!

Но мой крик все-таки услышал Глебушка. И, наконец, ему посчастливилось заметить меня. И он мигом очутился возле нашего столика и со злостью зашипел:

– Фил, думаешь я идиот?! Думаешь, не догадался, что это твоих рук дело?

Я принял непонимающий вид.

– Ты о чем, Глебушка?

– Это ты, Фил, сделал эту старую дуру миллионершей! А этого мерзкого толстяка главным прокурором. Ты! А я… – Глебушка не выдержал и всхлипнул. – А я, который каждое утро подносит тебе пиво… А мне… Мне ты не желаешь ничего доброго…

– Глебушка, – я потянул его за рукав барменского халата, – милый славный Глебушка, посмотри в мои честные глаза, ну же! Посмотри!

Глебушка посмотрел и безнадежно махнул рукой.

– У тебя? Честные глаза? Да ты всю жизнь только и делаешь, что врешь!

– Ну, Глебушка, ты же так умен! Подумай, если бы я умел исполнять желания, разве сейчас бы сидел в твоей грязной пивной, небритый, помятый? Я бы давно купался в Атлантическом океане рядом с прекрасной рыжеволосой девушкой!

Но Глебушку не так уж трудно было привести. Он вновь насупился и прохрипел.

– Ты всегда был чудаком, Фил. И всегда – бродягой. Тебе вовсе не нужен Атлантический океан. Тебе и так хорошо.

– Я рад, что ты так проницателен. Но, клянусь всеми Богами…

– Плевал я на твоих Богов! Тем более, что ни в одного из них ты не веришь. Но, Фил, берегись! Сегодня возле твоего дома состоится манифестация вод лозунгом:

Свободу счастью!

– Счастье не нуждается в свободе, Глебушка. Оно и так свободно, если оно – счастье, – изрек я на всякий случай для истории.

– Не умничай, Фил. Тебе там непременно свернут шею.

Придешь?

– Обязательно! Непременно! Мечта моей жизни – свернуть себе шею!

– Твоя мечта сбудется, – захихикала неожиданно появившаяся однорукая подружка Глебушки. – Идем, Глебушка, – и она, вновь обернувшись ко мне, зашептала:

– Я буду первой нести этот лозунг. Понял? А за мной – старичок-профессор как воплощение интеллигентности нашего города, которая тоже нуждается в счастье. Но я все-таки первой дам тебе с удовольствием по голове!

– О'кей, – согласился я. – Я оставляю за тобой это право.

Кстати, что-то давно у вас люстра не падала. Это довольно странно.

Они испуганно зашипели на меня. И раскрасневшийся Глебушка прошептал:

– Ладно, Фил, тебе подать пиво?

Я отрицательно покачал головой.

– Сегодня я не пью пиво. Сегодня я буду целоваться!

Когда Глебушка с подружкой скрылись за стойкой бара, я повернулся к Ольге. Она что-то искала в своем портфеле и я от любопытства туда заглянув, заметил беленький сандаль Мышки, который она уронила ночью и не могла найти утром.

– Ольга, а я и не подозревал, что вы носите белые сандалии. Вы – совсем другая.

Она вздрогнула от неожиданности. А потом рассмеялась и вытащила белый сандаль.

– А я и не подозревала, что вы обожаете совать нос в чужие портфели. Этот сандаль я нашла утром. Как вы думаете, он что, с неба свалился?

– Возможно и с неба. Может, вы мне его подарите, Ольга? Зачем вам нужен одинокий белый сандаль?

– А вам он к чему? Или по нему вы надеетесь разыскать Золушку?

– Вы угадали, черт побери? – Я схватил ее за руку и театрально пожал. – Уголовная практика вам пошла на пользу.

– Не трудитесь, Фил. Я отлично знаю, чей этот сандаль, – и она мне его протянула. – Берите на память. Только я не могу понять зачем вам, по натуре бродяге, нужна точно такая же девчонка? Бестолковая и нищая, как и вы.

– Это любовь, Ольга! Но вам это не понять.

Она неопределенно пожала плечами.

– Это глупости, а не любовь. Вы могли бы подыскать себе более достойную партию. Сейчас столько одиноких женщин, с собственным домом, с собственным…

Но я тут же невежливо ее перебил.

– Спасибо за совет, Ольга. Но в себе я как-нибудь разберусь без вашей благородной помощи.

– Ну и разбирайтесь на здоровье. Ваш друг уже разобрался. И ему это стоило собственной головы, – И Ольга, не дожидаясь ответа, встала и, не попрощавшись, направилась к выходу.

А мне чертовски захотелось выпить. Я вдруг после ее ухода ясно осознал, что раз и навсегда теряю друга, с которым мы, может, и были очень разными, но которого я все-таки очень любил. И от этих мрачных мыслей я, чтобы не искушать себя на выпивку, так как помнил о встрече с Мышкой, решил встать и уйти. Но мое решение прервала широко открывшаяся дверь бара и на пороге появился Ричард. Да. Даже я, успевший за короткое время привыкнуть ко многому, такого не ожидал.

Ричард был как никогда галантен. Я бы даже посмел заметить – красив. На нем был тот же костюм в ярко-оранжевую полоску, но на мой взгляд, более отутюженный. А к петлице пиджака была приколота ярко-красная роза. Но вовсе не это меня поразило. Под руку с ним, вернее под крыло, шла неотразимая женщина. Я сразу ее окрестил не иначе как дамой пик.

Она словно вышла из колоды карт. Длинноногая, на две головы выше Ричарда. Густые черные волосы были перевязаны атласной красной лентой. Густые черные брови, огромные глаза, алые губы, зеленый веер в руке и такое же изумрудное бархатное платье, и огромный яркий платок, небрежно наброшенный на голые плечи.

Да уж. Ричард оказался далеко не дураком. Они медленно прошлись по забегаловке, и Ричард всем видом показывал, как крупно ему повезло, не то что нам, пьяницам и придуркам.

Пиковая дама томно оглядела присутствующих и сразу же указала длиннющим накрашенным ногтем на мой столик. И я уже никуда не захотел уходить. Я покорно уселся на место и принялся ждать. Черт побори! Мне уже нравился этот сумасшедший дом.

– Привет, Фил – прогнусавил Ричард и подал свою когтистую лапу. Я ее вяло пожал.

А Пиковая дама протянула мне свои тоненькие пальчики и улыбнулась:

– Я много о вас слышала, Фил.

Я уже с охотой поцеловал ее накрашенные ноготки. И мне опять чертовски захотелось выпить.

– Выпьем, Ричард? – пригласил я его, указывая на место рядом.

Он уселся на стул и усадил свою спутницу, но отрицательно покачал головой.

– Я завязал, Фил. С сегодняшнего дня – не пью. Скоро вступлю в общество трезвенников, – с нескрываемой тоской протянул Ричард.

– Неужели? – округлил я свои глаза.

– Увы! – развел лапами Ричард. – Женись, мой славный, неугомонный друг. Не одному же мне пропадать.

Пиковая дама провела кончиком пальца по моей небритой щеке и улыбнулась.

– Вы мне нравитесь, Фил. Я хочу, чтобы все друзья моего жениха были похожи на вас.

– А я хочу, чтобы все женщины мира – на вас, – и я ей галантно поклонился.

Она лукаво подмигнула в ответ.

– Я никому не гадаю. Но вы – исключение. Хотите?

– Моя жизнь – всего лишь моя. И что в ней случится – решать мне.

– Как знать, – неопределино протянула она певучим голосом в взяла мою руку. И легонько пожала. И тепло пробежало по моему телу.

– Хорошо, – согласился я, – Моя судьба – в ваших руках.

Она долго изучала своими огненными глазами мою шершавую ладонь.

– Все так просто, Фил, – наконец сказала она своим низким певучим голосом. – В вашей жизни будет все, что вы пожелаете, и ничего не останется, что вы пожелаете.

– Хорошее будущее меня ждет, – расхохотался я во весь голос. – Вы прекрасная гадалка!

– Придешь на нашу свадьбу, Фил? – перебил нас Ричард, – Это будет самая шикарная свадьба, которую знал мир.

И о которой никогда не узнает мир.

Я развел руками.

– Мне ничего не остается как принять ваше приглашение, к тому же мне очень нравится твоя невеста, Ричард, – и я поднялся с места, собираясь уйти.

– Фил, – Ричард схватил меня за руку, – ты хороший парень. Я это знаю, но не делай глупости.

– Ты о чем, Ричард? – не понял я.

Он кивнул на белый сандаль, торчащий из моего кармана.

– Думаешь, я ни о чем не догадался?

– Ну, это твое право – догадываться.

– Фил, последуй моему совету. И держись от этой девчонки подальше.

– Неужели она такая опасная? – я скорчил страшную гримасу.

– Скорее, ты для нее опасен, Фил, Поверь мне. Я сегодня добрый. Я, наконец, нашел свею любимую и вот уже два часа не пью. Так что послушай меня. Не трогай ее. Мне ее жаль.

– Я вам желаю огромного счастья, – не ответил я на его просьбу, – и непременно буду на вашей свадьбе. – Я широким шагом направился к выходу, не удержавшись и подмигнув лукаво на прощанье Глебушке и его однорукой пискливой подружке.

На улице, под обжигающими лучами, я вдруг к своему стыду понял, что вот уже несколько дней ничем не занимался. Пытаясь найти истину, ведущую к освобождению Грига, я тем самым оправдывал свое безделье. И в итоге ни к чему не пришел. Кроме пустых разговоров, пустых бутылок. И я бережно взял в руки свой фотоаппарат, болтающийся у меня за спиной. Неужели в эти дни он так мало для меня значил? И мне вновь и вновь захотелось фотографировать этот солнечный мир, мой солнечный город, эти лица людей в солнечном свете, которые любили меня и не любили. И я не судил их за это.

Домой я прокрался незаметно, хотя в этом пока не было необходимости. Манифестация была назначена на вечер. До вечера сета. вилось еще уйма времени. И я принялся за работу, мечтая о скорой встрече с рыжеволосой девушкой.

Я бросал готовые снимки в ванночку. Мне они нравились. И вдруг среди знакомых кадров мелькнул один, который я никак не ожидал увидеть. Это была фотография Мышки, которую я снимал через прозрачные занавески, прячась на ее балконе. Это фото так отличалось от других и я завороженно разглядывал его. Этот снимок словно вобрал в себя вей мою жизнь и всю жизнь любимой женщины. Несмотря на то, что я фотографировал в самых неудобных условиях, при плохом освещении и не самым лучшим фотоаппаратом, снимок получился первоклассным. Я увидел Мышку такой, какой любил. Она смотрела прямо на меня, ослепительно улыбаясь белозуб бой улыбкой, в ореоле почему-то ярких солнечных лучей. И в ее зеленых глазах прыгали веселые чертики. Черт побери! Я от себя такого не ожидал. На что все-таки способна эта плутовка – любовь! От которой я бежал долгие годы. И которая все-таки умудрилась меня настигнуть своими огненными стрелами.

– Ну, Мышка, берегись! Я тебе покажу такое, отчего ты сойдешь с ума, если ты не сумасшедшая, чтобы влюбиться в такого бродягу, как я, – выдохнул я, с любовью разглядывая на свету фотографию.

А потом я побежал на главную площадь города и повесил в центре фотоклуба, в котором меня не очень жаловали, фотографию. Я наблюдал за восторженными взглядами прохожих, рассматривающих рыжеволосую девушку в лучах солнечного света. И уже понимал, что где-то свою жизнь прожил не зря.

Солнце уже заходило. И я понял, что теперь самое время встречаться с Мышкой. Я быстрым шагом направился в гостиницу.

Там меня встретила моя давняя подруга – люстра. Бриллиантовое кольцо висело по моему совету у нее в носу. Она с гордостью встряхнула головой.

– О, это вы, Фил! Я вам так рада!

И я ей ответил той же выдуманной обаятельной улыбкой:

– Кольцо в носу вам очень идет!

Она безоговорочно поверила и, уже не тратя времени на пустую болтовню, промурлыкала.

– А вы все-таки идиот, Фил.

– Неужели, милая?

– На вашем месте я бы снесла горы!

– Я на своем месте, милая. А горы пусть сносят другие. А я приберегу силы для других подвигов.

Она непонимающе пожала плечами и захрустела своими любимыми леденцами. И, глядя куда-то мимо меня, выдавила:

– А вашему другу – крышка.

– К чему вы клоните, милая? – мои губы дрогнули.

Она лениво вытащила из-под стола газету и протянула мне.

– Что ж вы не интересуетесь вечерними новостями, милый. Я вырвал из ее руки газету и со всех ног бросился в свой номер. И только там, переведя дух, я решился взглянуть на газету. Хотя отлично понимал, что вечерние новости ничего хорошего не сулят. И я оказался прав. На всю первую полосу было помещено фото Грига. По фотографии, несмотря на поганое качество, я мор сразу определить, как много мой друг пережил. И все-таки, несмотря на потрепанный вид, на глубокие черные круги под глазами, небритый подбородок и кучу морщин на лице, в его глазах я мог прочитать какое-то торжество. Он словно пришел к какому-то важному выводу, словно поверил во что-то и что-то понял для себя. И я вдруг подумал, что Григ наконец-то нашел силы понять себя. И это, несмотря на скорую смерть, делало его счастливым.

Признание Грига <174>Я ни в коем случае не хочу, чтобы мое признание звучало как оправдание моего преступления. И отсутствие памяти в тот момент, и моя невменяемость ни в коем случае не оправдывают меня. Поэтому я со всей ответственностью заявляю, что я виновен. И отказываюсь от защиты.

Теперь, когда я все вспомнил, точнее нашел силы все вспомнить, я понимаю, насколько страшно то, что я совершил. И мое пребывание в мире становиться невозможным.

Это случилось в полночь, где-то в середине мая. Помню, тогда ослепительно ярко светила луна. Огромная, желтая, круглая, она свисала низко над моим окном. И я проснулся от ее ослепительного света. Я смотрел на этот лунный шар и его яркий цвет резал мои глаза. И перед глазами поплыли желтые круги. Уже десятки, сотни, тысячи лун прыгали перед глазами, вонзались в мой мозг. И я моя голова пухла от этих прыгающих шаров.

И я от невыносимой боли вскочил с постели. И мне захотелось бежать. Бежать от всего, от этого дома, от нелюбимой женщины, с которой я жил, от работы, которая давалась мне слишком дорогой ценой. Но в первую очередь бежать от себя, от своей жизни, которая уже становилась чужой, в которой я вынужден был играть чужую роль. Роль холодного, расчетливого человека, для которого люди, солнце над их головами. Весь мир с его ошибками и просчетами, становились для меня мусором, становились уже ничем, и мне захотелось пустого пространства. Ни неба над головой, ни земли под ногами, ни окружающей природы и неприроды вокруг. И только я. Только – я. Чтобы, наконец, спросить у себя: кто ты, Григ, на самом деле, и что тебе предназначено в жизни, и каким тебя изначально создали Бог и природа?

Я не помню, как долго я сидел неподвижно, обхватив руками свою больную голову с прыгающими в ней лунными шарами. Может быть, минуту, может быть, час. И, пожалуй, в эти мгновенья в моей больной голове стали зарождаться мысли о преступлении. Я вдруг ясно осознал, что никогда, никогда не сумею бежать из этого мира в пустое пространство. И никогда не решусь спросить у себя: кто ты, Григ? Было уже слишком поздно. Я уже играл роль, которую сам выбрал. На мне уже была маска, которую я хотел. И я пощупал эту маску руками. Я не ошибся. Холодные безжизненные глаза. Плотно сжатые губы. И гладкая-гладкая кожа, словно на ней никогда не проступала и не проступит старость, страсти, мучения. И я их уже не желал. Я не желал больше прыгающих лунных шаров в голове. Я не хотел вскакивать среди ночи с постели. Я захотел покоя. И покой мне могла дать только эта роль, которую я выбрал. Эта маска, которая уже прирастала к коже. Но моя прежняя жизнь, мои прежние ошибки, мое прежнее легкомыслие, а еще белый-белый жасмин на подоконнике в старом доме не давали мне сыграть эту роль до конца. И тогда я решил от этого избавиться. И широко распахнул дверь. И выскочил в душную ночь, в центре которой висел огромный лунный шар…

Я перевел дух. И оторвал взгляд от газетных строчек. И посмотрел в окно. И увидел огромный лунный шар, низко свисающий над балконом. Мне не хотелось читать эти строки, написанные болью, раскаянием. Но, поборов себя, я решил во что бы то ни стало узнать правду…

Дальше Григ, мой старый верный друг, которого я любил и которого знал как никто, очень подробно, детально описывал само преступление. И от этой подробности, этой детальности, мороз пробегал по коже и становилось еще страшнее. Неужели преступник, который к тому же был и невменяем, способен вспомнить все до такой точности. Рука с поднятым оружием, страх и просьба о пощаде в глазах рыжеволосой девушки, алые струйки крови на ее тонких пальчиках, на ее цветном сарафане, на ее поджатых ногах, а потом – оглушительные щелчки фотоаппарата. Это, казалось, невероятным.

И заканчивал свое признание Григ так:

<174>Мне очень жаль. Нет, не себя. Я тут ни при чем. И названия нет тому, что я совершил. Человеческий мозг еще не придумал такое название и, наверное, не придумает. Мне очень жаль, что все эти годы я ходил по земле. И земля держала меня. И небо простиралось надо мной и даже светило солнце, на которое я никогда не имел права. И если существует иной мир, мне очень жаль, что и он примет меня. Пусть даже в качестве грешника, но примет. Если честно, я имею право лишь на пустое пространство и то, в котором меня не должно быть…

Я отшвырнул газету в сторону. И еще долго сидел неподвижно, уставившись в одну точку на стене. Нет, было страшно даже не само признание Грига. Было страшно, что он когда-то забыл, сумел забыть о преступлении. И это страшно не только для него. Но и для каждого из нас. Это означало, что наша психика настолько непредсказуема, что каждый может очутиться на месте Грига…

Сегодня вечером суд. Славик не преминул упомянуть, что известная во всем мире следственная группа работает молниеносно.

Я взглянул на часы. Было уже поздно. Видимо, уже вынесено заключение суда. И Грига ждала смерть. Я поежился. Смерть. Я никогда не желал думать о ней. И если такие мрачные мысли и умудрялись иногда посещать меня, я их не боялся. Слишком я любил жизнь. И отлично понимал, что смерть это ее продолжение и ее дар, с которым мы хотим или не хотим – должны смириться. И благодарно принять.

И все же сегодня, вспомнив Грига, чистюлю и аккуратиста, всю жизнь бежавшего от старости и боявшегося думать о смерти, мне стало невыносимо горько за него. Но судя по фотографии, по его уверенному взгляду, мне показалось, что ему уже не страшно. Что страх за себя, который мешал ему жить, накануне гибели вдруг покинул его. Словно жизнь на прощанье подала ему последнюю милостыню.

И мне так захотелось почувствовать рядом с собой плечо Мышки. Мне захотелось, чтобы она взяла мою ладонь и потерлась ею о свою теплую щеку, как у ребенка, и сказала:

– Ничего, Фил. Ты поверь, все будет хорошо. И Григу тоже будет хорошо. Ведь мы не можем знать, где лучше – здесь, на земле, или далеко за ее пределами.

И тогда бы я окончательно успокоился. И успокоил свое бешено стучащее сердце. Ведь я не испытывал ненависти к Григу, как к преступнику. Может быть, истому, что где-то в глубине своего подсознания не мог смириться и не мог поверить в его преступление.

Но Мышки все не было. И я стал волноваться. Где может шататься эта взбалмошная девчонка в позднюю ночь? И я прислушивался к шагам по лестнице. Но в гостинице царила тишина. Ну не на суде же она? К тому же ее туда не допустили. Суд был объявлен закрытым.

И я откинулся в кресле, прикрыв глаза. Я устал ждать и слегка задремал.

Проснулся я от гула в соседнем номере. Значит, уже явилась с суда эта замечательная компания правосудия. Голоса становились все громче – видно, блюстители порядка что-то не поделили. Но мне на них было глубоко плевать. Меня интересовало одно – где Мышка? И разговаривать с ними после признания Грига у меня не возникало желания.

И я перемахнул через балкон, чтобы удостовериться – не с ними ли Мышка. Но, увы. Только Ольга и Дьер. Ольга сидела в мягком кресле, закрыв лицо руками. А Дьер расхаживал взад-вперед по комнате, нахлобучив еще ниже на лоб свою шляпу, и его глаза метали холодные льдины.

– Я не знаю, Дьер, пойми, я не знаю, – сквозь слезы говорила Ольга. – Он уже свое получил. Он уже все понял. Я не хочу его смерти, Дьер.

– Ольга, – спокойно начал Дьер. Глаза его выдавали раздражение. Ты сама этого хотела. Ты сама меня об этом просила. И отступать не в моих правилах. Ты прекрасно сыграла свою роль. Найди же мужество довести ее до конца!

– Я не хочу! – закричала Ольга. – И уже не могу! Мне уже это не нужно! Я уже не хочу мести! Пойми, Дьер, мне уже безразлична его судьба! Я хочу жить сама! Но не смогу жить, зная, что он погиб по моей вине.

– А ты? Ты погибла не по его вине! – Дьер не выдержал и самообладание покинуло его. И он со всей силы вцепился в Ольгины плечи, – Ольга, человек за все должен платить! Поверь, и без тебя он получил бы не по-праву!

Иначе не бывает. Это закон этой чудовищной жизни. Не я писал этот закон, и не ты. Но я его исполнитель, ты здесь ни причем!

– Мне все надоело, Дьер, – не сдавалась Ольга. – Я не приду завтра на казнь. И я умоляю тебя отменить ее.

Дьер скривил губы. И его взгляд стал еще жестче.

– Неужели это правда?

– Что? – в огромных ночных глазах Ольги промелькнул страх.

– Неужели я ошибся? Неужели ты опять влюблена?

Ольга испуганно помотала головой.

– Нет, нет, нет, – отшатнулась она.

Взгляд Дьера стал еще холоднее. Но самообладание все же покинуло его.

– Жалкие людишки! – выкрикнул он. – Ну, скажи, зачем вне проходить по этому испытанному уже кругу?! Вновь сочинять какие-то страдания, какую-то боль, какое-то безумство! Тебе дано право просто жить! Так и живи, ради Бога! Ты думаешь, это вновь счастье. Нет, милая.

Это вновь бессонные ночи, опять слезы в подушку, опять предательство, и опять – зло! Нет! Это не счастье, дорогая Ольга! Запомни! Счастье может быть только одним – просто жить! Так и живи!

– Да, Дьер, – Ольга вздохнула и вытерла кончиком шелкового шарфа слезы. – Да, Дьер, Ты, как всегда, прав. Нет, Дьер, я не влюблена. Ты во мне не ошибся.

Просто мне ужасно надоел этот маскарад. Надоел мой маскарадный костюм. Я такой никогда не была. Никогда! Я хочу быть собой!

– Ну, Ольга, – улыбнулся вежливо Дьер. – Уже почти все закончено. Завтра – последний рывок. И ты, дорогая, его выдержишь. Я в тебя верю. А сейчас, – он пожал плечами, – еще впереди целая ночь. Ну и стань собой. Разве я против?

Ольга приблизилась к шкафу, распахнула его и скрылась за дверью. Я услышал шорох одежды, звон каких-то баночек, какой-то шепот.

– Ну же, выходи, Мышка, – сказал Дьер. И я вздрогнул и не поверил своим глазам.

Мышка проворно вынырнула из шкафа. Маленькая, огненно-рыжая, в ярком цветном сарафане. О, Боже! Я, успевший привыкнуть за последнее время ко всяким сюрпризам, такого не ожидал. Мышка! О, Боже!

Славная милая Мышка, когда-то так влюбленная в Грига и так жестоко отплатившая ему за предательство.

Это тот же обаятельный адвокат Ольга, черноволосая-черноглазая, чернобровая, загубившая раз и навсегда моего единственного друга. Эта рыжеволосая ведьмочка, конечно, зналась с самим солнцем, но и с чертями она зналась не меньше. О, Боже!

Дьер легонько похлопал Мышку по теплой, как у ребенка, щеке:

– Ты мне так тоже больше нравишься. Все будет хорошо. Отоспись. Завтра у тебя трудный день. Ты обязана быть в форме, – Дьер сделал паузу и стрельнул льдинками в Мышку. – Ты будешь в форме?

– Да, – выдохнула она, – все будет хорошо, Дьер.

– Ну и прекрасно! – и он размашистым шагом направился к выходу и, уже не оглянувшись, захлопнул дверь за собой.

И Мышка, оставшись одна, расплакалась. И я терпеливо ждал, когда поток ее слез иссякнет, и только когда она вытерла слезы розовыми кулачками, я широко распахнул дверь балкона и переступил порог.

– Фил! О, Боже! Это ты, Фил!

– Ты же знаешь, я хожу в гости исключительно через балкон, Мышка. О, простите, Ольга. Или все-таки Мышка?

– Ты все слышал, Фил? – В ее глазах застыл ужас.

– Безусловно, нехорошо подслушивать. Но, увы, все мы несовершенны. Правда, Мышка? – И я не выдержал и подскочил к ней. И вцепился в ее острые плечики. – Зачем, зачем ты сделала это? Ты хочешь убить моего друга! Ни за что! Просто так! Просто за то, что он когда-то сделал тебе больно!

Она резко высвободилась из моих цепких рук. И отскочила, как кошка в угол, и ее глаза стрельнули злобными чертиками в мое лицо.

– Просто так?! Что ты понимаешь, Фил! Что ты понимаешь! Славный веселый Фил! Никогда не знавший боли утрат, боли предательства, шагающий по жизни все время смеясь! Что ты понимаешь?

– А ты знаешь, что такое кусать локти? А ты знаешь, что такое вонзать в руку булавку и не испытывать боли? Потому что боль – только вот здесь, – и она постучала кулачком по своей груди, – эта боль не сравнима ни с чем! А ты знаешь, что такое все время бежать неизвестно куда? И лбом натыкаться на стену. А ты знаешь, что такое умирать? Ты слышал дыхание смерти? А глаза ее видел? Просто о смерти ты знаешь? Ты ничего не знаешь, Фил! – и она махнула рукой, и в ее зеленых глазах было много боли, и эта боль передалась мне.

И я не выдержал. И со всей силы обнял ее.

– Прости меня, Мышка, прости.

Она прильнула дрожащим телом ко мне, и вновь глухо заплакала. И моя майка промокла от ее теплых слез.

– Не плачь, Мышка. Не плачь.

– Фил, пойми, – шептала она, – у меня не было и нет выхода. Прости, Фил. Мы будем обязательно счастливы. Но мне необходимо пройти через это. Завтра казнь Грига. И я должна…

Я слегка оттолкнул ее от себя. И мои глаза забегали по ее мокрому вспухшему лицу.

– Ну, Мышка. Ты уже казнила его. Поверь. Его казнь уже состоялась. И больше не надо. Григ все понял. Григ все пережил за эти дни. Григу и так больно. И больнее ему уже не сделаешь. Зачем же физическое уничтожение? На это никто не имеет права. Никто! Духовно он уже ничтожен. Впрочем, я не прав. Он, возможно, даже благодарен за то, что ему столько пришлось пережить. Он стал другим! Вернее, он вернулся к себе! И нашел себя! Он перелистал все страницы своей жизни. И нашел в них главное. И это благодаря мучениям, которые причинила ему ты. Больше ты не имеешь права ему мучить!

– Но… Но, Фил… Я не могу иначе… Иначе мне…

– Мышка! – я в упор посмотрел ей в глаза. Но она отвела взгляд.

– Смотри мне в глаза, Мышка! Ну, же! Смотри! Я любил и люблю ту милую девочку, которая никогда не притворялась. Которая всегда поступала так, как ей велит сердце. Что оно тебе теперь говорит? Ну же!

Положи руку на сердце. Что?

Мышка послушно поднесла руку к сердцу.

– Я знаю, Фил. Оно мне говорит, что я не имею права…

Я вновь крепко обнял ее. И поцеловал в губы.

– Ну вот и все, Мышонок. Теперь мы точно будем счастливы.

Но она освободилась от моих объятий. И грустно улыбнулась.

– А вот теперь я не знаю…

Я нахмурился.

– Ты боишься Дьера? Расскажи мне о нем и о всей замечательной шайке.

– Не теперь, Фил. Когда-нибудь ты сам все узнаешь. И сам все поймешь.

– Ну хорошо, рыженькая. Я ни о чем не спрошу.

– Ты умница, Фил. А теперь… – она приблизилась к балкону, вглядываясь в раннее утро и низко спускающиеся облака над нашим окном. – А теперь, Фил, исполни мое последнее желание.

– Ну, конечно, Мышонок. Исполню, и не один раз.

Она пожала острыми плечиками.

– Как знать…

… И наши ноги вновь утопали в теплом облачном снегу. И облака набирали бешеную скорость. И мы летели с бешеной скоростью все дальше, дальше, в бесконечность. Туда, где не бывает печали и слез. И Моцарт нам играл на волшебной скрипке овею сумасшедшую музыку о нашей любви. И мне хотелось остановить время. Мне захотелось вечности. Чтобы так было всегда – я и Мышка. Только наша любовь. Только бешеная скорость облаков. И ветер в лицо. И музыка Моцарта. И мы. Крепко обнявшись неслись в дымчатую даль, в дымчатую бесконечность, в сбывшуюся мечту…

Утром мы вновь расставались до вечера. Но я, смутно тревожась за Мышку, решил не оставлять ее. Я не хотел, чтобы она в одиночку выдерживала этот поединок с Дьером. И, вспомнив своего друга, бывшего охранника Быка, который по моей воле вдруг стал главным прокурором, набрал номер его телефона.

– Привет, Бык! – бедно выкрикнул я. – Это звонит волшебная палочка.

– А, Фил! – заревел в ответ его густой бас. – Прости, дружище, но не успел отблагодарить тебя. Может, вечером по рюмашечке?

– Увы, бросил, – развел я руками.

Он расхохотался в трубку.

– Ах, Фил! Думаю, ты звонишь не для того, чтобы поздравить меня с новой должностью.

– И для этого тоже. Я успел заметить, как похорошел наш город за это время. Но в общем… В общем, у меня к тебе маленькое дельце.

– Без проблем, Фил.

Вскоре пропуск на казнь Грига у меня был уже в кармане и я не замедлил воспользоваться этим. Выпив пару чашечек кофе после бессонной ночи, я выскочил на улицу.

Сегодняшнее утро – единственное за последние годы – я бы посмел назвать счастливым. Потому что сегодня утром я умру. Меня не будет, словно и никогда не было на этой земле. Я не знаю и не могу знать, что испытывает человек перед смертью, но я чувствовал необычное облегчение. И даже не потому что я раскаялся за свою вину перед человечеством. Людям глубоко плевать на меня. Они, тысячу раз совершающие в своем мозгу подобное предательство и подобное преступление, просто жаждут мести от страха. От радости, что не оказались на моем месте. И перед ними я не собираюсь снимать шапку и биться головой о землю.

Меня делало счастливым совсем другое. Сознание того, что совсем скоро я встречусь где-то в бесконечности с человеком, которого я всегда любил. И всегда буду любить. И только у нее я должен просить прощении. И я верю, что меня она непременно простит. Потому что она всегда умела прощать. Она всегда умела воспринимать мир и людей такими, какие они есть. И не требовать большего.

Я к ней вернусь без холодной маски на лице. Без своего эстетного маскарадного костюма. Я к ней вернусь прежним. И она меня непременно простит. И где-то там, в бесконечности, где не бывает печали и слез, мы еще будем обязательно счастливы.

Решетчатое солнце стреляло в мое лицо огненными лучами и я мысленно у него тоже просил прощения. Я благодарил Бога, что сегодня оно, как никогда, ярко светит, словно прощаясь со мной.

Я не заметил, как он вошел в камеру. Он стоял напротив меня, как всегда чересчур элегантен, чересчур красив в отутюжена ном дорогом костюме. Но я ему уже не завидовал. Мне нравилось сидеть напротив него вот таким, небритым, в помятой майке, рваных джинсах и кедах, которые накануне принесла Ольга. И в этом я даже почувствовал вызов.

– Не пойму, что написано на вашем лице, – сказал он ледяным тоном. Но я уже не поежился, а широко улыбнулся, взъерошив лохматые волосы.

– Только покой и счастье, Дьер.

– Удивительный вы человек, Григ. Вы так желаете смерти, даже не зная, что она несет за собой.

– Чтобы она ни несла – мне хуже не будет. И поэтому я счастлив.

Он пожал плечами.

– Ну, что ж. Быть счастливым – это ваше право. И это у вас уже никто не отнимет.

– Вы правы, Дьер. Ну что, уже пора?

Он стрельнул в меня глазами-льдинками.

– Вы так спешите?

Я кивнул головой.

– Спешу.

Мы вместе покинули камеру. У двери я еще раз оглянулся и прямо посмотрел в лицо решетчатому солнцу. И весело, ободряюще подмигнул ему на прощание.

В центре круглой комнаты, где я должен был принять свою смерть, стояло огромное кожаное кресло. И я решительно направился к нему и уселся. И тут же сотни, десятки прожекторов, окружающих меня, вспыхнули. От неожиданности я закрыл лицо руками и пробормотал:

– Зачем? Зачем столько света?

– Вы же любите солнце! – хрипло хихикнул Ричард, все так же возвышающийся на плече Брема.

– Черт побери! – закричал я, оторвав от лица руки. И мои глаза заслезились от яркого света. – Я люблю солнце, но не искусственный свет.

Дьер спокойно приблизился к окну и раздвинул шторы.

И вспыхнул яркий солнечный свет. Дьер по очереди приближался к каждому окну, окружающему меня со всех сторон, и раздвигал шторы. Вскоре солнечные лучи пронизали меня насквозь, но от яркого света мои глаза уже не слезились.

– Может быть, вы нуждаетесь в солнцезащитных очках? – ехидно усмехнулся Брэм.

Но у меня не было даже желания с ним пререкаться и я просто ответил.

– Нет, благодарю. Мне и так достаточно удобно.

– Мы рады за вас, Григ, вы мужественный человек.

Такие сейчас – большая редкость, – холодно улыбнулся Дьер. И, взглянув на часы, нахмурился. – Странно…

Задерживается адвокат. Без нее мы начать не можем.

Только я хотел спросить: почему? Ольга здесь вовсе необязательна. Я могу неплохо умереть и без ее присутствия, как тут же распахнулась дверь и на пороге появилась… Мышка. О, господи!

Это была, безусловно, она. Цветной сарафан, огненно-рыжие волосы, белые сандалии. Нет, это уже далеко не игра, не иммитация, не подтасовка внешности. Это, действительно, она, моя славная девушка, которую я никогда не переставал любить. И мне вдруг показалось, что я уже в ином мире, окруженный солнечными шарами и в центре этого солнечного мира – моя Мышка.

– Мышка! – задыхаясь, прохрипел я. И протянул руки. – Иди ко мне, девочка моя.

– Прекратите этот маскарад! – вдруг крикнула она.

Я очнулся и ясно осознал – это далеко не иной мир. Это действительность. И в центре этой действительности все та же Мышка. Мои глаза сузились и я плотно сжал губы. За эти дни я успел ко многому привыкнуть. И уже ждал дальнейших событий.

– Прекратите этот маскарад! – вновь звонко крикнула она.

– Ты сошла с ума! – Дьер сильно сжал ее плечи, его лицо побледнело. – Ты знаешь, что ты сейчас делаешь?

– Прекрасно знаю, – уже спокойно ответила она, встряхнув своими рыжими волосами.

Нет, такого цвета волос все-таки не бывает. И мне до боли захотелось прикоснуться к ним губами. И утопить губы в их огненно-рыжем цвете.

– Я знаю, что делаю, Дьер. И меня уже не остановить. Уже поздно. И я делаю заявление.

– Ага! – заорал Ричард и даже от негодования, а возможно, от предвкушения скандала, взлетел. – Ага, Дьер! Что я говорил тебе! А ты давал голову на отсечение! Ха-ха! Вот и вся работа – коту под хвост!

– Мышка, – Брэм обратился к ней вкрадчивым тоном, словно со своей пациенткой, – милая Мышка, как знаток человеческой психики смею утверждать – ты совершаешь ошибку. Люди в первую очередь должны думать исключительно о себе.

– А я о себе и думаю, – зло огрызнулась она. – И поэтому делаю заявление. Я не смогу жить, зная, что по моей вине он убит.

– Вот она, человеческая тупость, – захихикал Ричард, – только им засветит счастье просто жить – они сразу же умудряются от него отказаться. А, впрочем, я тебя уважаю, рыженькая. Ты смелый человечек, давай, валяй.

Но Мышка уже не прислушивалась к их болтовне. Она приблизилась ко мне. И положила руки на мои плечи. И от ее прикосновений, ее близости, ее горячего дыхания моя голова пошла кругом.

– Я делаю заявление, – начала она, – Григ ни в чем не виновен. Произошла ошибка. Убийства никакого не было, и Григ, испытавший на себе психологическое давление следствия, поддался эмоциям и сделал признание. Оно оказалось ложным. И подтверждение этому – я. Живая и невредимая. – Она перевела дух. И опустила руки. – Прости меня, Григ. Сегодня я у тебя прощу прощения. Потому что сегодня уже не желаю мести. Сегодня у меня совсем другая жизнь. Я не хочу быть виноватой в твоей смерти.

И тут у меня перехватило дыхание. О, Боже! Меня, так безумно когда-то влюбленного в жизнь, так отчаянно пытавшегося бороться за нее, так униженно умоляющего не лишать ее, меня хотели несправедливо осудить. И теперь, когда я сам пожелал смерти, как самого лучшего выхода из бесконечного темного коридора, как освобождение из замкнутого круга, в который безжалостно вогнала меня судьба, теперь меня вновь пытаются вогнать в угол, мне вдруг вновь дарят эту никчемную жизнь, которую я уже ненавижу и которой уже не хочу. О, Боже! Что со мной делают! И мое лицо исказила злоба и я прошептал пересохшими губами прямо Мышке в лицо:

– А я не хочу! Не хочу твоего оправдания! Все это ложь!

Я убил ту рыжеволосую девушку, убил безжалостно и теперь не жалею об этом! И теперь понесу наказание. И избавьте меня ради Бога от этого бездарного спектакля! И скорее, скорее приводите приговор в исполнение. Дайте мне последнее право на счастье!

– Ты что, Григ! Опомнись! Счастье – это жизнь! Нет другого счастья! Поверь, ты еще сможешь жить и твоя жизнь еще обязательно наладится!

– Моя жизнь! – я уже закричал во весь голос. – Какая она, моя жизнь! И что она теперь значит! – И я резко прервал свой крик. Потому что в дверях появился Фил. Мой лохматый легкомысленный и единственный друг.

– Фил! – радостно выкрикнул я. – Как здорово, что ты пришел проводить меня в последний путь. Объясни, наконец, этим тупицам, что мне уже давно пора туда. И обратной дороги нет!

– Григ, – сказал Фил и в его глазах я заметил едва проскользнувшее чувство вины. – Если есть дорога, на ней всегда можно повернуть обратно.

– Ну, договаривай, Фил. Что ты мне хочешь сказать? У тебя на лице написано гораздо больше.

Фил вместо ответа неожиданно для меня приблизился к Мышке и крепко обнял ее. То что так же, как я когда-то обнимал эту огненно-рыжую девушку. Я похолодел.

Такого удара я не мог ожидать. Я все понял, вот оно что! Вот почему ей уже не нужна месть. И не нужна расплата. Она вновь счастлива! И ей уже глубоко на меня плевать. И она уже не желает пачкать руки в крови, чтобы не омрачать свое счастливое будущее. Она уже не мне, а моему лучшему другу поет сумасшедшего Моцарта. И уже он, а не я утопает губами в ее рыжих волосах. И уже не мне, а ему рассказывает на ночь сказки, прижавшись своим загорелым телом к нему. Я до боли сжал ладонями свои пульсирующие виски и поднял на Фила тяжелый уставший взгляд. Я не имел права судить его. И ее тоже. Я все заслужил сам. И отлично понял, что настоящая расплата была не тогда, когда я стоял на краю пропасти. Тогда у меня еще был шанс встретиться с Мышкой в ином мире. Нет, настоящая расплата теперь. В виде крепко обнявшихся самых дорогих мне на свете людей.

– Фил, – прохрипел я, – скажи мне, Фил. И ты думаешь, у меня может быть охота жить? Я потерял все, Фил. Я потерял во второй раз любимую, которую уже никогда не встречу – ни на земле, ни далеко за ее пределами. Я потерял друга, Фил, который, может, и не был похож на меня, но которого я очень любил. Я потерял работу, Фил. Потому что уже никогда не смогу фотографировать мир, так как он мне абсолютно безразличен.

И я вдруг ясно осознал, что мне, действительно, безразлично – живу я или нет. Что ж. Они вернули мне жизнь. Пусть будет так. Как-нибудь протяну эти годы. Во всяком случае страха я уже никакого не испытывал. Ни перед смертью, ни перед жизнью. Мне было абсолютно все равно.

– Прости меня, Григ, – и Фил прямо посмотрел в мои глаза.

– Никто этого не хотел. И ее прости. Она много пережила. Да и ты сам понимаешь, старик, что страсть может толкнуть на все. И жить обязательно надо, Григ.

У тебя еще все будет. Во всяком случае, теперь тебе жить станет гораздо легче. Потому что ты уже в жизни все успел пережить.

– У меня сегодня счастливый день, – я скорчил подобие улыбки, – все у меня просят прощения. Все, у которых должен просить прощения я.

– Ты уже никому ничего не должен, – ответил Фил.

Мне показалось, он еще крепче обнял Мышку. И она еще крепче прильнула к нему. Видно, все неприятности, они решили переживать вместе, как когда-то решили и мы с ней.

– А вот мы не собираемся у тебя просить прощения, – закудахтал Ричард. – Мы честно выполняли работу. И все.

– И к тому же столько серого вещества ушло на нее, – печально вздохнул Брэм.

А Дьер медленным шагом приблизился к крепко обнявшимся Филу и Мышке, скривив губы в усмешке и впился в них ледяным взглядом.

– Ты сегодня все сама выбрала, дорогая. Смотри, не пожалей.

– И все знаю, Дьер. И никогда не пожалею.

Он пожал плечами. И повернулся ко мне.

– Вы свободны, Григ, – зазвучал его металлический голос. – Суд вынес вам оправдание. Вы ни в чем не обвиняетесь.

Но Ричард прав, прощения у вас просить никто не собирается.

Конечно, усмехнулся я про себя. Ведь фактически ничего и не было. Просто, меня пытались убить дважды – отнимая жизнь и возвращая ее. И мне захотелось напиться до чертиков. И этому желанию никто не мог воспротивиться. И я понял, что нужно жить…

Фил

Мы с Мышкой молча удалялись от этого проклятого зданиям крепко обнявшись. Но мы чувствовали друг друга, и друг другу передавали свою боль. И нам становилось легче. И я подумал, что так будет всегда: самые трудные моменты жизни мы переживем именно так, крепко обнявшись. И так мы сможем пережить все.

– Ну вот и все, – наконец нарушила молчание Мышка.

– Нет, Мышонок, нет, милый, это только начало. Начало нас с тобой…

Она не ответила и запрокинула голову вверх, к ночному небу. Словно искала поддержки.

– Я правильно поступила, Фил. Даже если это будет дорого стоить.

– Это ничего не будет стоить. Теперь ты сможешь свободно жить и никогда не мучиться.

– Фил, – она крепко сжала мою руку. – Послушай, Фил. Даже если меня не будет…

Я слегка зажал ей рот ладонью.

– Не смей так говорить. Если не будет тебя, меня не будет тоже, запомни…

Она помотала пушистой головой.

– Выслушай меня. Люди все способны пережить. Если все-таки меня не будет, то останется музыка Моцарта, останутся теплые облака, останется рыжее солнце. И ты знай – это буду я. Ведь я знав тайну солнца. Но никому не расскажу о ней.

– Даже мне?

– Даже тебе. Если ты меня по-настоящему любишь, ты сам узнаешь ее.

– Я узнаю…

И словно в подтверждение моих слов грянул салют. И цветные яркие огоньки рассыпались в ночном мире. И тут же таяли в нем.

– Как здорово, – выдохнула Мышка.

– Это в честь тебя, Мышонок!

Она рассмеялась звонкими колокольчиками.

– На сей раз ты ошибся, Фил! – закричала она, перебивая громыхающий салют. – Это в честь Ричарда. Сегодня его свадьба! Бежим!

Она схватила меня за руку и увлекла за собой в ночь, навстречу блестящим, рассыпающимся цветным веером, огням.

Мы очутились на центральной площади города. Она была украшена бумажными гирляндами, на деревьях сверкали цветные фонарики, кругом хлопали хлопушки, и конфети кружились в воздухе. И бесконечный фейерверк, рассыпающийся по площади цветными огоньками. Казалось, весь наш городок явился на свадьбу Ричарда. Гремел оркестр. Все жители нашего городка, нарядные, яркие, танцевали, хохотали, обнимались. Цветочницы дарили всем большие букеты полевых цветов, и в центре площади стояли белые сани, запряженные белыми картонными лошадьми. В этих санях восседали Ричард все в том же ярко полосатом костюме с розой в петлице и его великолепная невеста в изумрудном платье и цыганском цветном платке.

– А я и не подозревал, что у нас так полюбили какого-то безродного попугая, которого вообще не бывает в природе, – закричал я Мышке в ухо, перебивая голосом этот шум и гам. – Идем, поздравим это чучело!

Мы стали пробиваться через гулящую толпу.

– О, Фил! – радостно захрипел Ричард. – Ты хороший парень! Я всегда это знал, – и он пожал крепко мою руку.

– Мы вас поздравляем, Ричард, – и я поцеловал руку Даме Пик. – Если это возможно, будьте счастливы.

– Будем, Фил. В этом можешь не сомневаться! – и Ричард хитро подмигнул мне. – Хотите прокатиться на лошадях?

Я расхохотался.

– Мы раздавим людей! Тебе их не жалко?

– Садитесь смелее, ребята! Ричард еще никого пальцем не тронул. Совесть Ричарда чиста! – И он помог нам забраться в сани.

Мы с Мышкой не успели усесться, как картонные лошадки захрипели и резко взметнулись вверх. И повисли над площадью. И мы с Мышкой сверху вниз могли наблюдать за гуляющей публикой. И сверху горожане нам казались такими маленькими, кукольными, ненастоящими. Вот пробежал маленький Глебушка в белом барменском халате, неся перед собой поднос с кружками светлого пива. И бокалы на ходу дрожали и жители с жадностью выхватывали у Глебушки пиво. За ним еле поспевала маленькая однорукая подружка, что-то бормоча на ходу и расталкивая локтями неугомонных любителей выпить. Вот и маленький старичок-профессор в беретике тычет какому-то абсолютно пьяному бродяге в грудь кулачком и пытается объяснить философию жизни. А вот и маленький прокурор, бывший охранник тюрьмы Бык, палкой разгоняет какую-то дерущуюся компанию. А вот, наконец, и маленькая милая администраторша, кружащаяся в вальсе, звеня бриллиантовыми люстрами в ушах и бриллиантовым кольцом в носу. Где-то промелькнул Славик Шепутинский, старательно записывающий важные мысли в блокнот с золотым павлином, изредка отвечая маленькому Брэму два слова: да и нет. Мимо них пробежала маленькая Гретта, грохоча своими лаковыми сапогами, за каким-то сомнительным парнем.

А в стороне от всего, под цветущим кустом белого жасмина стоял Дьер в широкополой шляпе и смотрел на гуляющую толпу отсутствующим холодным взглядом.

Мы о Мышкой видели этих людей, кажущимися такими маленькими сверху и мне вдруг показались они персонажами какой-то очень знакомой пьесы, название которой я не помнил. Мне они показались марионетками, разодетыми и разукрашенными куклами, которых кто-то умело дергает за нитки. И весь мир мне вдруг почудился чьей-то неудачной выдумкой, чьей-то неудачной шуткой, от которой вовсе не хотелось смеяться. Но, увы, я эту пьесу был переписать не в силах. Я был всего лишь одним из ее персонажей и, наверно, не самым удачным. И единственным настоящим местом в этой выдумке мне показалась наша любовь с Мышкой. И я со всей силы обнял рыжеволосую девушку.

– Мышка, ты самая настоящая. Что я мог для тебя сделать? И какое еще желание исполнить?

Она зажмурила глаза, на секунду задумалась, и вновь открыла их, запрокинув голову к лунному небу.

– Вот тот, – кивнула она на лунный шар, – самый маленький осколочек от луны. Сыграй, Фил, роль влюбленного до конца.

– Самый маленький осколочек для самой маленькой Мышки!

Она протянула ладонь. И в ней засверкал бусинкой маленький осколочек ярко-желтой луны. И я приколол его к рыжим волосам. И он ярко вспыхнул в них. Что ж, с ролью влюбленного я справился отлично.

Мы спустились на землю. И сразу же столкнулись с холодным лицом Дьера. Он протянул руку и помог Мышке сойти.

– Нам пора, Маша, – отчеканил он ледяным тоном.

– Да, Дьер, – тихо отозвалась она.

Я непонимающе уставился на них.

– Мышка, ты что, ты куда, Мышка?

Она ободряюще улыбнулась мне. И прикоснулась теплой, как у ребенка, ладошкой к моей небритой щеке.

– Не печалься, Фил. Я уеду. Мне надо, Фил.

– Но зачем? Куда? Ты что, Мышка, с ума сошла? – выкрикнул я.

– Ну… Ну, мне нужно домой. Ненадолго. Я возьму только вещи.

– Ты не умеешь лгать, Мышка. Ответь, ты куда?

– Это правда, Фил. Я – домой. И ничего больше не спрашивай, – и она не дожидаясь моих слов со всей силы, до боли, до крови поцеловала меня.

– Когда тебя ждать, Мышка, – прошептал я побелевшими губами с выступившими на них капельками яркой крови. – Когда ты вернешься, Мышка?

– Ты жди меня, Григ, жди…

И я, не успев опомниться, схватить ее, задержать, остался один. Она скрылась с Дьером в ликующей толпе. Я бросился за ними, пробивая локтями веселящихся людей и вглядываясь в сверкающий лунный осколочек в ее огненно-рыжих волосах. Она удалялась от меня все дальше и дальше. И, наконец, ее бусинка в волосах вовсе исчезла из виду. Я не успел. И закончилась музыка, перестал громыхать салют и не слышались крики толпы.

Я рассеянно стоял посреди совершенно пустой площадки. И напротив меня, на окне фотоклуба висела огромная фотография смеющейся Мышки, которую я совсем недавно сумел сотворить.

Я очнулся, когда кто-то легонько прикоснулся к моему плечу. Я вздрогнул и резко оглянулся. Какой-то низкорослый человек в дорогом костюме и трубкой в зубах, улыбнулся мне:

– Вы Фил? Я не ошибся?

– По-моему, не ошиблись, – пробубнил я невнятно в ответ.

– У меня к вам дельце, дельное предложение, – и он кивнул на портрет Мышки. – Это прекрасная работа. Вы можете далеко пойти, Фил.

– Мне не надо никуда идти. Я прекрасно стою на земле.

– А вы шутник, Фил. Я ценю юмор. Но все же.

Подумайте, вы талантливы. И у вас еще вся жизнь впереди. Никогда не упускайте в ней шанса, – и он, сунув в руки мне визитную карточку, тут же скрылся за густыми деревьями.

А я огляделся. Площадь была совершенно чистой, словно совсем недавно на ней не валялось конфетти, обертки от конфет, пустые бутылки. Словно недавно на ней не танцевали, смеялись, не пели песни и не летали на картонных лошадках. Мышки не было со мной рядом.

И мое сердце до боли сжалось. Мне не к кому было прильнуть головой и передать свою боль, и мне захотелось кричать на весь мир. Но вместо крика я издал только глухой стон и прошептал:

– Ты сейчас вернешься, Мышка!

Но, увы, на сей раз мое желание не сбылось.

Единственное желание, которое я загадал для себя…

И вдруг я услышал глухие рыдания и обернулся на звуки. Под каким-то высохшим корявым деревом сидела на земле моя давняя подруга администраторша, в каком-то выцветшем халате. В ее ушах уже не звенели бриллиантовые люстры. Перед ней стояло огромное железное корыто, пробитое со всех сторон дырками. Она сидела у разбитого корыта и плакала навзрыд, и я, чтобы не нарываться на грубости, незаметно обошел ее и тут же нос к носу столкнулся еще с одним старинным приятелем Быком.

– А, это ты, Фил, – пробубнил он.

Улизнуть от него уже было невозможно. И я попытался улыбнуться, но у меня это плохо вышло.

– Ну и как поживает нынешний прокурор города? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Насколько мне известно, он живет неплохо. Но его давняя мечта купить зелененький форд так и не сбылась.

– Я же про тебя спрашиваю, дружище! Про твои прокурорские дела?

Он округлил свои бычьи глаза.

– Ты что, Фил, с глухого перепоя? Иди отоспись. А мне пора, – вздохнул он и почесал затылок. – На службу.

Надо же кому-то охранять этих придурков. Хотя, если честно, я бы с удовольствием выпил с тобой по стаканчику, – и он, безнадежно махнув рукой, покосолапил в сторону здания городской тюрьмы.

А я, уже уставший думать, уставший соображать и даже уставший искать Мышку, еле доплелся до своего дома и тут же, едва прикоснувшись к дивану, заснул крепким глубоким сном.

Утром я уже сидел за стойкой бара. И Глебушка мило улыбался, наливая мне пиво.

– Как дела, Фил? Вид у тебя неважный. Все в порядке?

Я пожал плечами.

– Все в порядке бывает, Глебушка, только у полных кретинов. А как, кстати, прошел ваш митинг <174>Свободу счастью<175> – так, кажется, он назывался?

Глебушка искренне рассмеялся.

– Ты слишком много пьешь, Фил. Смотри, поосторожней с этим делом.

Тут же появилась подружка Глебушки. Ее рука была совершенно здорова. Она запищала на весь бар так, что в моих ушах зазвенело.

– Фил, кстати, нам нужна реклама для нашего преуспевающего ресторана. Ты бы не мог сфотографировать нас с Глебушкой на фоне этой прекрасной люстры? – И она указала совсем здоровой рукой на блестящее чудовище, висящее в центе зала.

– А как рука твоя? – не ответил на ее просьбу, – уже не болит?

– Тьфу-тьфу-тьфу, – переплюнула она через левое плечо. – Какая рука, Фил? Что ты каркаешь? Ты что – с перепоя?

– Нет! – рявкнул я во всю глотку, – я не с перепоя! Я уже два дня не пью!

– Успокойся, Фил, мы тебе верим, – и Глебушка услужливо подставил мне под нос очередную кружку пива. И я ее залпом выпил. И тут заметил краем глаза лежащую на стойке газету. По инерции, привыкший за последнее время к самым невероятным новостям, схватил ее и принялся лихорадочно листать.

На одной странице мой взгляд остановился. По-моему, у меня был ужасный вид. Безумные глаза и белое, как мел, лицо. И Глебушка осторожно прикоснулся к моему плечу.

– Что-нибудь случилось, Фил?

– Случилось, – глухо выдавил я. И не выдержал, Я закрыл лицо руками и заплакал. Я уже тысячу лет не знал вкуса слез, Потому что не знал настоящей боли, о которой мне когда-то рассказывала Мышка. Когда хочется физической боли, когда хочется куда-то бежать, а бежать уже некуда, потому что впереди – стена.

В утренней газете сообщалось о смерти рыжеволосой девушки по имени Маша. Ее тело было найдено в ее маленьком доме. На полосе была помещена фотография.

Этот снимок был копией снимка, который мы когда-то делали с Григом. Разбросанные пышные волосы, цветной сарафан с проступающими на нем каплями крови, тонкие руки, распластавшиеся по полу. И на правой руке пальцы, словно сжимающие смычок. Единственное отличие от фотографии Грига – это один белый сандаль на ноге и в волосах яркая бусинка.

Из оцепенения меня вывело легкое пожатие руки. Я резко обернул свое мокрое от слез лицо. Передо мной стоял Григ.

– Идем, Фил, – тихо сказал он. – Тебе нужен воздух. Идем…

Мы стояли на набережной городской реки и молчали, вглядываясь в мутную воду.

– Ты сам говорил, Фил, что жизнь в любом случае не должна прерываться, – перебил, наконец, молчание Григ. – И нет ничего лучше, чем жизнь.

– Когда в жизни ничего не остается, нет ничего хуже ее.

– Не надо так, Фил. Тебе, я слышал, предложили прекрасную работу, твои фотографии уже высоко оценили. Тебе нужно уезжать отсюда, Фил.

Я упрямо помотал головой.

– Нет, Григ. Я остаюсь здесь. Здесь когда-то я нашел счастье, здесь я и переживу горе. А как ты, Григ?

Григ тоже упрямо покачал головой.

– Нет, я уезжаю. Туда, где когда-то встретил свое счастье. И там попытаюсь пережить остальное. И попытаюсь все начать с нуля.

– Но с чего начинать, Григ?

– Если бы я это знал…

Стук глухих шагов по каменной мостовой заставил нас очнуться. Дорогой элегантный костюм. Черные лаковые ботинки, широк полая шляпа, надвинутая на высокий лоб и холодные, как лед, глаза. Это был Дьер. И мы, в рваных джинсах, помятых майках и стоптанных кедах выглядели перед ним мальчишками. Но это был тоже вызов. Мы уже знали, что он. Но нам он был уже не интересен.

– И все-таки странные вы люди, – сказал Дьер своим металлическим голосом. – Вы способны причинить себе столько боли, что даже я безнадежно развожу руками. Даже я на такое не способен.

– Мы просто люди, – усмехнулся невесело я. – И не требуй от нас большего. На большее мы не способны.

– Ну что ж. Во всяком случае, каждый из вас сам себе выбирает дорогу. В моих силах только подсказать какую. И вы вправе воспользоваться или отказаться от моего совета. Поэтому я умываю руки.

И он, резко повернувшись, пошел прочь. Стук его черных лаковых ботинок раздавался по мостовой. Красивый, элегантный, с льдинками в светлых глазах.

И мы уже не знали когда и каким его увидим. Но то, что увидим – не сомневались.

А над нами светило огненно-рыжее солнце. И белые пушистые облака, теплые, как парное молоко, низко свисали над нами. И в воздухе кружился запах жасмина. И где-то далеко-далеко, в глубокой бесконечности, где не бывает печали и слез, мы услышали волшебную музыку Моцарта. Сумасшедшую музыку любви, которую он когда-то подарил нам. И я подумал о девушке с огненно-рыжими волосами (таких волос не бывает, я знаю), которая знала тайну солнца. Сегодня эту тайну узнали и мы. И я подумал, что мы одинаково любили ее. И одинаково ее погубили. Григ погубил, когда-то отняв любовь. Я погубил, когда-то любовь подарив. И мы одинаково были виноваты в ее смерти. И одинаково невиновны.

– Ну, прощай, Фил, – Григ протянул руку и я ее крепко пожал.

– Прощай.

Мы удалились в разные стороны. И я, вглядываясь в ярко-рыжее солнце, прислушиваясь к волшебной музыке Моцарта, мысленно улетая в голубую бесконечность, подумал, что в этом мире все-таки еще есть для чего жить. И мы будем обязательно жить. Может быть, по-другому. Григ, наверно, станет более открытым и, возможно, вернется к нему его прежняя обаятельная улыбка. Я, наверно, стану более рассудительным и на моем лбу появится сеть глубоких морщин. Я знал, что мы еще будем радоваться солнцу, совершать ошибки и исправлять их, и нас еще в жизни настигнет удача. Единственное, что я не мог знать, будем ли мы еще по-настоящему счастливы на этой земле. Или только далеко за ее пределами когда-нибудь еще раз узнаем настоящее счастье…

Дьер

Я – никто. И я – все. Я есть. И меня нет. Я кто угодно, но я только не Бог. Я могу сидеть в грязных лохмотьях в подворотне с протянутой рукой и просить подаяние. Я могу появляться в шикарном костюме в самом дорогом ресторане и снисходительно наблюдать за заискивающей передо мной публикой. Я могу в рваных джинсах и стоптанных кедах крутиться среди крикливой богемы. И с тем же успехом сидеть в домашних тапочках перед телевизором и уплетать жареные котлеты. Я могу невинного упрятать за решетку. И самый здравый рассудок поместить в сумасшедший дом. Я могу толкнуть на предательство самую благородную душу. И самый высокий смысл жизни затоптать в грязь.

Я есть везде. И меня нигде нет. Я способен на многое. Я способен на все. Но я только не Бог.

И я все понимаю в этой жизни. И могу с точностью до миллиметра разложить ее по частям. Единственное, что я не могу и не смогу понять – это людей. Их, которым дано самое высокое право – жить. Их, которые так и не могут этим правом воспользоваться по достоинству. Но мне и не надо их понимать. Достаточно, что я рано или поздно посещаю каждого из них. И каждый из них принимает маня. Принимает по-разному. В силу своего достоинства, своей чести, своей правды. Но все без исключения принимают.

Март 1994 г.

Content

Елена Сазанович
Это будет вчера

Григ

Фил

Григ

Фил

Григ

Фил

Григ

Фил

Фил

Дьер