Елена Сазанович

Солдаты последней войны

От автора

Мне вообще кажется, что каждая эпоха – это отдельная планета. И чужие планеты не стоит пока покорять. Мы еще не покорили свои. Бывает, эпоха длится сто лет – но событий на десятилетие. Впрочем, это не про Россию. Бывает, эпоха длится десятилетие – а событий на десятки веков. Вот это, увы, про нас. В том числе про те далекие 90-ые (когда и была написана эта история)… Хотя не такие уж и далекие. Что такое двенадцать, пятнадцать, ну пусть даже двадцать лет? И все же. Теперь мне те годы вспоминаются настолько отчаянными, чужими и страшными, словно кто-то по ошибке сбросил на нас эти десятилетия. И они взорвались. Как бомба. Раня нас, калеча, убивая. И все-таки мы как-то выжили. Или уцелели. Но осколки от снарядов по-прежнему не дают спать по ночам. Впиваясь в воспаленную память. Впиваясь в 90-ые годы. Когда и снег был грязнее, и солнце слабее, и дожди сильнее. Когда мы настолько медленно и мучительно шли к Богу. Насколько быстро и легко убегали от Родины. Первое нам удавалось с трудом. Второе нам просто удавалось. Но, к счастью, не удалось… И такой была наша Москва. Точнее она была не наша. Но мы в ней жили. И были молоды. И даже позволяли себе любить. Хотя любовь давалось все тяжелее и тяжелее. Как и любовь к Родине. И все проще и проще давалась ненависть… Этот роман был написан в середине 90-х, и в 2002 году его журнальный вариант опубликовал журнал «Юность» в трех номерах. Май 2015 года.

* * *

Это случилось в одно мгновение. Настолько быстро, что у меня не было времени сообразить что к чему. И в памяти запечатлилось одно. Палящее июльское солнце. Жар раскаленного асфальта. Маленькая фигурка, оказавшаяся в потоке сумасшедших машин. Еще совсем чуть-чуть…

Одним рывком. Так ничего окончательно и не сообразив, я прыгнул в кишащее море железных акул и отшвырнул мальчишку на тротуар. Раздался истеричный визг тормозов, и потенциальный убийца скрылся в гуще себе подобных. Мгновенно, я даже не успел запомнить номер машины.

Мальчишка лежал на раскаленном асфальте. Вокруг него уже собиралась толпа, изможденная городской жарой, которую слегка взбодрило это происшествие.

– Скорую, скорую скорее нужно! – причитала какая-то старушка. – Мальчишка-то не встает, может покалечился.

Я приблизился к пареньку. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что он абсолютно цел и невредим. Но удивительно, что его абсолютно ничего не взволновало. Словно не он, а кто-то другой, совсем посторонний, сейчас чуть было не угодил под машину. Мальчик по-прежнему  не вставал, разве чуть приподнялся на локтях и безразличным взглядом смотрел куда-то вдаль, мимо толпы.

– Не надо скорую, – остановил я бабушку, которая уже высматривала телефон.

Я нагнулся, сделал вид что нащупываю пульс у мальчишки, а сам сквозь зубы процедил ему на ухо.

– Быстро поднялся, симулянт.

Он не зло, но с какой-то печальной досадой бросил на меня быстрый взгляд и нехотя поднялся. И даже попрыгал на месте, будто издеваясь надо мной. Будто демонстрируя собравшимся, что отделался легким испугом.

– А паренек и впрямь, слава Богу, здоров, – радостно констатировала старушка.

Граждане стали лениво разбредаться, вновь с тоской погружаясь в жаркий летний день. Я тоже собрался было уходить, не рассчитывая даже на «спасибо» от спасенного. Впрочем, возможно, для него это было обычным делом – прыгать под машины и с помощью случайных сумасшедших героев спасаться от верной смерти. Но все же слова благодарности прозвучали. От его папаши, внезапно возникшего и судорожно ощупывающего сына.

– Котик, Боже мой, Котька, с тобой все в порядке… О господи!.. Стоило только отлучиться на минутку… Негодяй. (Легкий шлепок по спине). Я же тебе приказал! Я же приказал оставаться на месте… Мальчик мой… Ты не ушибся? Ты запомнил номер машины? Нет, ты все-таки идиот! Какого черта тебя погнало на дорогу! Ну же, отвечай (Уже более сильный шлепок по заднему месту).

Вообще-то, мне не было никакого дела ни до подростка, ни до его папаши. Никаким спасителем я себя не чувствовал и с чистой совестью повернулся, решив ретироваться. Оставив папашу, сына и парочку любопытных бездельников самим разбираться в происшествии. Но сильная рука удержала меня. Я оглянулся.

– Ведь это вы спасли сына? – громко спросил он. – Я все видел… Вы ведь и оказали ему первую медицинскую помощь.

Ну, это уже слишком. Никакую помощь я никому не оказывал, но разбираться не хотелось. И я предпринял еще одну попытку незаметно смыться. Но было поздно. Папаша мальчишки уже крепко жал мою руку.

– Спасибо, огромное спасибо! Не знаю, как вас отблагодарить.

Я только улыбнулся и оценивающе оглядел его.

Он был моего возраста, лет тридцати пяти, правда, выше на голову, спортивно сложен и довольно красив. В нем все было безукоризненно. Правильные черты лица, гладко зачесанные черные волосы, очень дорогой костюм. Я сразу сообразил, что мы с ним были, что называется, разного круга. По сравнению с ним, я выглядел довольно жалко. И хотя мне никогда не приходилось комплексовать по поводу своей внешности (у Господа все-таки хватило на меня времени), в последнее время, потеряв не ахти какую работу, я чувствовал себя окончательно выброшенным за борт жизни. Именно это меня все время и злило. Вселяя неуверенность. А чувство неуверенности злило еще больше.

– Вы не представляете, как я вам благодарен, – не переставал рассыпаться в любезностях мой случайный собеседник. – Он у меня такой рассеянный… Вы даже себе не можете представить. Все время где-то витает. Вот и опять машину наверное не заметил… Или все-таки виноват шофер?

Шофер не был виноват, в чем я был уверен на все сто. Но другое не давало мне покоя. Теперь, когда случившаяся история уже ушла в прошлое, она, как часто бывает, вдруг представилось не случайным набором секунд, а четко выстроенным длительным эпизодом. Я вдруг отчетливо вспомнил, как мальчик вполне осознанно побежал на красный свет. Прямо под колеса. Возможно, именно это и позволило мне молниеносно среагировать… Он стоял у кромки тротуара, горел зеленый свет, а я только приближался к перекрестку. И как только зажегся красный, мальчишка сорвался с места. И побежал.

Я внимательно посмотрел на паренька, который, насупившись, стоял неподалеку. Он был рыженький, веснушчатый, очень симпатичный и очень смешной. Я, признаться, давно не встречал таких среди двенадцатилетних подростков. Что-то в нем было из моего детства. Такая же чистота, невинность и обаяние, что сегодня так редко встретишь среди нынешних тинейджеров.

И когда его отец повторил свой вопрос, мальчишка посмотрел на меня с немой просьбой. И я невольно сказал не всю правду.

– Шофер, действительно, не виновен. Просто, как мне показалось, ваш мальчик о чем-то задумался… Ты всегда так много думаешь? – я погрозил ему пальцем. И потрепал его по рыжим взъерошенным волосам. – Ну, пока. Рад, что с тобой ничего не случилось. Смотри, не задумывайся на дорогах. Лучше где-нибудь на природе.

– Нет, – решительно заявил его благополучный папаша. – Просто так мы вас не отпустим. Я должен вас обязательно отблагодарить.

Его взгляд мимолетно скользнул по моим потрепанным джинсам, стареньким кедам и мятой футболке. Это окончательно меня вывело из себя.

– А что, – сквозь зубы процедил я, – жизнь вашего сына имеет определенную цену?

Он рассмеялся. Снисходительно, но вполне дружелюбно. Наверняка, он был уверен, что цену имеет все и вся.

– Ну, зачем вы передергиваете?! Я совсем не то имел в виду. Но все же отпустить просто так вас не могу. Может быть, вместе отужинаем где-нибудь ?

– Благодарю, но я привык ужинать дома.

– В таком случае, приглашаю вас в свой дом.

– Еще раз спасибо, но я очень занят. Всего доброго.

Я резко повернулся и решительным шагом направился к остановке, к которой подходил автобус. Хотя это был не мой автобус и даже не моя остановка, мне вдруг захотелось немедленно уехать. И скрыться от оценивающего взгляда выхоленного джентльмена из чужого мира, соприкосновение с которым каждый раз приносило лишь боль и отчаяние.

Уже на остановке кто-то вновь дернул меня за майку. Обернувшись, я увидел того мальчишку, которого только что вытащил из-под машины.

– Пойдем к нам, – вдруг попросил он меня.

– Ты тоже хочешь меня отблагодарить? – я криво усмехнулся.

– Ну зачем ты, – смутился он, почему-то обращаясь на «ты». – Я тебя не собираюсь благодарить… Потому что не за что.

– Так я и думал. Ты же специально бежал на красный свет?

– Но ведь ты об этом никому не расскажешь?

– Никому, – пообещал я. – Тем более, что никого из участников происшествия уже никогда не увижу.

По лицу мальчика вдруг пробежала какая-то тень. Оно вновь стало очень взрослым, замкнутым и безразличным. И он вновь посмотрел мимо меня куда-то вдаль.

– Ну, да, – тихо сказал он. – Конечно, не все ли равно? Ну, пока.

Не мой автобус уже ушел. Я молча глядел в спину мальчишки. И почему-то вспомнил Экзюпери, хотя для этого не было никаких оснований. И известная фраза знаменитого француза вдруг преобразилась. Мы в ответе за тех, кого спасаем. Иначе зачем их вообще спасать… Черт, ну и вляпался. Хотя, в конце концов, что мне стоит с ними отужинать?

– Я рад, что вы согласились, – отец мальчишки еще раз пожал мне руку. И представился. – Павел…

Мы мчались в черном джипе с тонированными пуленепробиваемыми стеклами. По прямому шоссе машина летела бесшумно и легко. Впрочем, это был самый ненавистный мне вид автотранспорта, в котором роскошь преобладала над средством передвижения. И если бы не мальчишка, то я бы и под дулом пистолета не сел сюда. Подобные бронетранспортеры народ не зря окрестил катафалками. Каждый раз, видя их несущимися по улице с бешенной скоростью, и у меня все время возникало ощущение, что в них едут потенциальные мертвецы. Такие вороные, лакированные, чересчур торжественные авто, которые непременно хотелось украсить траурными венками и лентами. Конечно, уж их владельцам подобные сравнения не приходили в голову. Напротив, они безмерно гордились своими сокровищами (в прямом смысле слова) и считали их одним из главных показателей благополучия. А я все никак не мог взять в толк: как может быть благополучен траур…

Наверное, внезапный знакомый был из таких гордецов. Он сразу показался мне человеком никаким И уже в комфортабельном катафалке я еще больше убедился, что глупость и снобизм этого дорогостоящего красавчика ничем не отличались от глупости и снобизма многих ему подобных. За короткое время поездки он успел во всех подробностях сообщить сколько стоит его джип, где и как приобретен и почему за рулем он сам, а не персональный водитель. Впрочем, его весьма содержательный рассказ меня мало заинтересовал. Но, соблюдая правила приличия, я кивал в ответ, даже иногда издавая междометия, должные обозначать удивление. И только раз я искренне встрепенулся, когда он громко спросил.

– Кирилл, вы случайно не шофер, а то я мог бы подбросить приличную работенку? На зарплату обижаться не будете.

Я усмехнулся. Что ж, по-видимому, мне впервые придется пожалеть, что я не шофер. Что у меня два высших образования. Что я, как дурак, когда-то закончил медицинский институт по специальности психиатр. Что потом бросил клинику, где работал после вуза, и, будучи еще большим идиотом, поступил в консерваторию на композиторский… Впрочем, музыке мое знание психологии, возможно, даже помогало сочинять произведения, волнующие и лечащие душу. Единственное, что мешало – это время, когда все чаще приходилось жалеть, что ты не пронырливый и не лицемерный торгаш. Время, когда вся страна превратилась в базар, где не было места настоящей музыке…

– Или все-таки нам обоим повезло – и вы случайно оказались шофером? – весело продолжал мой новый знакомый.

– Нет, Павел, нам не повезло. Я не шофер, – вяло констатировал я. И сразу же пожалел, что ввязался в это ненужное, пустое знакомство.

Какого черта я вообще здесь? В этом страшном катафалке, рядом с этим самодовольным напыщенным типом. Который снизошел до готовности стать моим хозяином.

Я взглянул на мальчика, сидевшего рядом. Он, не отрываясь, смотрел на меня с какой-то нескрываемой досадой. Словно и вправду жалел, что я не шофер. Хотя, может, мне еще предложат мыть полы и вытирать пыль в их доме?.. Я перевел взгляд за окно. Мы выехали с кольцевой. Столица осталась позади. Мимо мелькали луга, кое-где выгоревшие от зноя последних летних дней.

– Вы не волнуйтесь, – успокоил меня Павел. – Все будет в полном порядке, и назад вас доставит мой шофер. А если захотите – сможете переночевать у нас. Места хватит. Хотя извините, я же забыл – вас ждет куча дел.

Про «кучу» он упомянул с явной издевкой. Он прекрасно понял, что меня никто и ничто не ждет. Впрочем, меня уже давно нигде не ждали. И я специально устраивался на ночную работу (как правило, это были рестораны и клубы), чтобы не возвращаться вечерами в пустую квартиру. Не открывать самому дверь. Не включать во всех комнатах свет. Не разогревать сковороду, бессмысленно наблюдая за лопающими пузырьками вздувшейся трескучей яичницы. С тех пор как ушла моя жена, яичница стала для меня излюбленным завтраком, обедом и ужином. И не потому ли сейчас я согласился на катафалк и общение с совершенно чужими людьми в совершенно чужом доме. Чтобы и сегодня не видеть свои голые стены, насквозь пропитанные запахом запущенности, старых вещей, потрескавшейся мебели и пожелтевших газет… Запахом одиночества и отчаяния вперемежку с вечно подгорающей яичницей. И рыжий мальчишка Котька, и перефразированный Экзюпери – всего лишь жалкая отговорка. Желание хоть на один день зацепиться за чужую жизнь, чтобы просто, как неумелые футболисты, потянуть время. Время, которое давно работало против меня.

И, словно извиняясь за свой эгоизм, я потрепал Котьку по рыжему загривку. Он даже не шелохнулся. Он вновь смотрел вдаль проносящегося мимо леса совершенно отсутствующим взглядом, никого не замечая вокруг. Будто не желая существовать во времени и пространстве. И мне на миг показалось, что мы с ним удивительно похожи…

Моя жена Лерка ушла от меня пять лет назад… То был самый трудный период в моей жизни. И не потому, что сегодняшний легче. Ничего, по сути, не изменилось, разве что время помчалось еще быстрее. И со скоростью его утекания в геометрической прогрессии увеличивалось количество неудач и размеры отчаяния. Но к сегодняшнему существованию я привык. Даже не то, чтобы привык, просто понял – деваться некуда. И в конце концов с этим пониманием обрел хотя бы относительный покой и какое-то тупое смирение. Тогда же, пять лет назад… Когда ушла моя жена Лерка, я долго не мог смириться. И мне казалось, что я единственный на свете неудачник и мне единственному на всем белом свете не везет… Теперь я так уже не думаю. Теперь думаю, что я – один из многих. И эти многие – далеко не самые худшие в нашем мире. Просто они не приняли его. И не согласились с ним.

Моя жена Лерка, чертовски хорошенькая и чертовски бездарная. Куколка со стандартной фигурой топ-модели и длинным язычком, который за пару минут успевал сообщить цены на все модные тряпки, обмыть косточки всем подружкам и полить грязью всех недругов. Она с детства мечтала стать кинозвездой, с отрочества вертелась в «золотой» тусовке и с юности лезла ко всем знаменитостям. До сих пор не могу понять, как на ее удочку попался я сам? Она была настолько реальна, заземлена и практична, что порой хотелось улететь от нее в космос. Или на крайний случай – стать отшельником.

И все-таки я бы покривил душой, сказав, что мне с ней всегда было плохо. Несмотря на свое рациональное мышление, она умудрялась украшать мою жизнь. Скорее всего потому, что подобным мышлением я не обладал. Она умела здорово веселиться и здорово целоваться. Манила к себе тоненьким пальчиком с накрашенным ноготком, и я забывал обо всем на свете. И всегда знал, что она меня бросит. Знаменитостью я не был. А стать звездой она не могла. Тем более со мной. Потому что я всегда знал, что она бездарна. Что, пожалуй, знала и она сама, хотя ее это не так уж сильно и волновало. Она была уверена, как и многие ей подобные, что талант далеко не залог успеха. Лерка знала, что все равно спокойно сможет забраться если не на самую верхушку Олимпа, то уж до середины этой вожделенной горы наверняка доберется. Зацепившись на каком-нибудь жалком ее пригорочке. Но для начала пути почему-то выбрала меня. И ошиблась. И никогда не могла мне простить собственную ошибку…

Мы познакомились с ней, когда я еще практиковал в центральной невралгической клинике. Ее доставили к нам с диагнозом острой депрессии, сопровождающейся приступами истерии. В медицинской карте было записано, что она работает моделью какого-то дома моды. На следующее утро я зашел навестить новую пациентку. После уколов она была еще слаба и бледна, а белокурые кудряшки волос слиплись от пота в путанные жгутики. И по началу я даже поверил в ее болезнь. Хотя у меня не поворачивался язык назвать депрессию болезнью, поскольку как профессиональный психиатр на своем веку я повидал многих по-настоящему больных людей. А депрессию всегда считал непозволительной роскошью всяких бездельников. Но, глядя на это белокурое бледное существо с ангельским личиком, я даже растрогался.

– И что же, девушка, у нас приключилось? Вас, наверное, бросил какой-нибудь негодяй? – предположил я, поскольку подобное развитие событий явно напрашивалось.

– Нет, – еле слышно вздохнула Лерка. – Просто… Я сама даже не знаю… Что-то мучает меня. какая-то необъяснимая тоска. какие-то мрачные мысли гнетут…

Я с подозрением взглянул на Лерку. Что угодно, но только не «какая-то необъяснимая тоска» и не «мрачные мысли». Фразы явно заученные или где-то подслушанные. И я подумал, что она еще та штучка.

– Вот что, девушка, зайдите ко мне на прием через часика два, после обхода. Идет? Или вы очень слабы?

– Да, конечно… Слаба… – она устало провела ладонью по вспотевшему лбу. Неумелым заученным жестом. А я подумал, что она может стать кем угодно, но то, что Бог не дал ей наверняка – так это актерского таланта.

– Да, слаба… Но к вам… Конечно… Смогу зайти, доктор, – и в ее взгляде проскользнул огонек любопытства. Она вдруг увидела во мне не просто доктора, что мне весьма польстило.

Спустя два часа я ждал ее в своем кабинете. Почему-то тщательно причесался и даже принял деловой вид, склонившись над бумагами. Она робко постучалась и неуверенно зашла в кабинет.

– А… Это вы, – озабоченно протянул я, словно начисто забыл о назначенном визите.

Она присела на стул, прямо напротив меня, чтобы можно было хорошенько разглядеть ее вблизи. На ней был коротенький махровый халатик. Личико умело накрашено. Волосы уложены в аккуратненькую причесочку. Пожалуй, она начисто забыла, что ужасно больна.

– Вы очень предусмотрительны, девушка. И, несмотря на приступы истерии, не забыли прихватить в клинику косметичку.

Она обиженно надула пухлые губки, бросив на меня гневный взгляд.

– Ну, как доктор, вы должны понимать, что депрессия не обязательно заканчивается истерикой с битьем головой о стену.

– Не обязательно, – согласился я. – Но, поверьте, я повидал многих людей с подавленной психикой. Первое проявление чего – в полном отсутствии интереса к своему внешнему виду. Как правило, таким людям безразлично, как они выглядят. Они неделями не моют волосы, не стригут ногти, не гладят свою одежду и так далее.

Лерка пожала плечами. И язвительно ответила.

– Спасибо за консультацию. Я это учту в следующий раз. И перед тем как попасть к вам на прием, сотворю из себя чучело.

– Думаю, следующего раза не будет. Вы совсем не больны. И хватит разыгрывать комедию. А если вы захотели просто поваляться в постели, то достаточно санатория. Я же не собираюсь тратить на вас время, даже если вы сюда попали по знакомству.

– Ну, что ж, – Лерка резко поднялась. – Для меня и одного дня достаточно.

– Достаточно для чего? – удивился я.

– Для того, чтобы произвести маленький фурор среди своих, – откровенно призналась она. – Вы разве не слышали, доктор, что все творческие натуры время от времени впадают в глубочайшую депрессию. А, если при этом они еще и попадают в больницу… То им цены нет.

– Так вы пытаетесь утвердить свой статус в богемной среде?! Тогда, думаю, всего этого будет недостаточно. Я где-то слышал, что для подобного утверждения нужен еще такой пустячок, как талант.

– А если его нет, доктор?

– Мне нравится ваша откровенность.

– А если его нет, доктор, то поначалу необходимо приобрести все сопутствующее таланту. А потом для многих уже станет неважно – есть он, талант, или нет. Но вам этого не понять. Вы из другого мира. Вам нравиться лечить психику, нам – ее нарушать…

Мне уже порядком надоела бессмысленная болтовня, и я указал ей на дверь, уже без притворства уткнувшись в бумаги.

– Завтра утром вас выпишут. К сожалению, формально вы еще должны пробыть здесь сутки.

Но Лерка даром времени не теряла. Она уже не пыталась притворяться психически неуравновешенной больной, а напротив, с расчетливой деловитостью стала наводить обо мне справки. Не знаю почему она проявила такой интерес ко мне. Но интуиция ее не подвела. Уже к вечеру она узнала, что я пишу музыку, что несколько моих пьес для фортепиано транслировало радио, что меня пригласили учиться в консерватории, а в кругу музыкантов я слыву подающим большие надежды композитором.

Моя медсестра Зиночка, строгая незамужняя дама, пуританка и злючка, в бешенстве ворвалась в мой кабинет.

– Ну и девка! Боже мой, – громко возмущалась она. Она так хлопнула по столу медицинскими картами, что мой стетоскоп нервно подпрыгнул. – И как таких только земля носит! Кирилл Степанович, ну, сделайте что-нибудь! Это просто возмутительно! Не хочу я сегодня дежурить. Не хочу наблюдать, как наша больница, показательная во всех отношениях, превращается в вертеп… Вы положили ее в клинику?

Последний вопрос она произнесла, расплывшись в мерзкой ироничной ухмылочке.

– Вы можете спокойно объяснить, что случилось?

– Не собираюсь я быть спокойной, когда твориться такое! Эта девка… С четвертой палаты… Она… Она… Вначале подняла на дыбы всю ординаторскую! А там молодые ребята, студенты! Я заглянула, а там стоит такой хохот… И она… В своем халатике… Одни коленки торчат… Эта девка… Тьфу! Им какие-то байки травит из жизни этих продажных моделей.

– Ну и что, все? – я перевел дух. – Я думал… Вы так начали про халатик. Я уж и впрямь испугался.

– Вам этого мало?! Ну да… Недаром она про вас тут все выспрашивала. Я давно подозревала, что у вас испорченный вкус.

– Ну, Зиночка, – я улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. – Рассказывать байки студентам, которые нуждаются в отдыхе после дежурства – не вижу в этом ничего дурного. Ребятки совсем молоды, проходят практику. Им нравятся девушки – ну и что?

– Ах, ну и что?! – Зиночка подперла руками свои крепкие бедра и угрожающе посмотрела на меня. – Но это еще не все, уважаемый Кирилл Степанович. Она и больных на уши подняла! И это в невралгии! Люди, можно сказать больны, хоть вы так не считаете (не преминула вновь съязвить она). Но тем не менее… Здесь находятся глубоко несчастные люди. кто-то потерял близких, кто-то пережил шок после катастрофы, у кого-то ушла жена… Да что мне вам рассказывать! А она… Вместо того чтобы дать им успокоиться, она им распевает какие-то дешевые песенки и пританцовывает, изображая из себя Мерлин Монро. И они ей еще аплодируют! И даже хохочут! Бред какой-то… И это в отделении, где основное – покой.

Я еле сдерживал смех. Ну и девочка – Лерочка!

– Хорошо бы посмотреть на такое представление, – попытался я остудить пыл медсестры. – Может, это не так уж и плохо, если больные, пережившие стресс и пребывающие в депрессии, вдруг начинают смеяться. Наверное, это шаг к выздоровлению?

Зиночка от возмущения задохнулась.

– Кирилл Степанович! Ну… Я давно подозревала, что чрезмерное увлечение музыкой вас к добру не приведет. Музыканты народ известный!

И она, махнув рукой и еще раз демонстративно хлопнув по столу медкартами, решительно вылетела из кабинета. Мой стетоскоп не выдержал и покатился к краю стола. «Не иначе, как пошла жаловаться главврачу», – подумал я с тоской. Впрочем, это было уже не впервой.

Зиночка не любила меня совершенно искренне. Ее не устраивало мое слишком легкое отношение к нервным расстройствам многих пациентов, которые я принимал не за болезни, а за временное недомогание и поэтому старался поддерживать эту мысль в своих больных. Мне всегда казалось, что так человек быстрее вернется к нормальной жизни. Ко всему прочему Зиночку не устраивало мое легкое отношение к девушкам, к тому, что я так и не обзавелся семьей, к моему беспрерывно звонившему телефону. Зиночка считала совершенно непозволительным превращать врачебный кабинет в место свиданий. И, наконец, Зиночку окончательно вывело то, что я внезапно решил заделаться композитором. Последнее она вообще сочла за символ моего окончательного падения. И поэтому каждый раз искала удобный случай пожаловаться главному. Однако все ее попытки были тщетны. С главврачом мы учились на одном курсе. И он всегда высоко ценил мои способности, сам обожал симпатичных девушек, хотя и был женат, и с глубоким уважением относился к классической музыке.

Ай да Лерка! Мне она уже начинала нравиться. И я отправился в палату, чтобы во всем воочию убедится самому. К тому же наступило послеобеденное время тихого часа и мне надлежало проследить, чтобы этот час был действительно тихим.

На удивление палата пребывала в глубоком покое. Кроме Лерки там находились еще две женщины. Одна старушка, которую я уложил в больницу из чувства жалости, хотя в лечении она тоже не нуждалась. Она жила совсем одна, получала маленькую пенсию, хотя была ветераном войны, и была моей давней пациенткой. И я знал про ее жизнь все. Или почти все. Ее дети умерли еще в 42-м во время ленинградской блокады. Их хоронили соседи, потому что женщина вслед за мужем ушла на фронт. Они оба уцелели в той мясорубке. И прожили бок о бок всю жизнь. Женщина пережила многое, но никогда не роптала на судьбу. И что такое депрессия никогда не знала, не понимая вообще смысла этой болезни. Для нее это было чужеродным понятием. И она не раз говорила мне, что депрессия – просто горе. Я пытался убедить в том, что ее болезнь несет другую, более глубинную опасность. Но она и слушать не хотела, говоря, что кроме горя других печалей не бывает… И вот недавно ее вновь настигло это самое горе. Умер муж.

Они давно готовились к смерти. Но такой исход она принять не смогла. Ее муж умер, попав под машину. Она плакала у меня в кабинете и все твердила, что старик прошел всю войну, а значит не мог умереть в мирное время, переходя улицу на зеленый свет и соблюдая все правила уличного движения.

Меня настолько тронула ее история, что я решил все проверить. Оказалось, что какой-то пьяный негодяй летел по проспекту с такой скоростью, что, наверняка, зашкаливал спидометр. И на красный свет, а тем более на невзрачного старичка, переходящего дорогу, просто не обратил внимания. Просто не заметил такой мелочи. И хотя он сразу же «смотал удочки», его все-таки нашли. Но эта сволочь смогла откупиться.

В милицейском отчете я обнаружил официальную врачебную справку о том, что старик страдал сильной близорукостью. Я попытался доказать обратное. Например, что еще во время войны погибший носил «плюсовые» очки. Но сей факт никого не волновал, учитывая что доказательств тому уже просто не было. И я, для очистки совести посетив еще парочку милицейских кабинетов, так и остался ни с чем… Тогда я и стал понимать, что зарождалась новая прослойка коррупционеров, усвоивших, что все позволено. Даже то, что запрещено.

Так к женщине пришло горе. Которое не называлось депрессией. И прекрасно понимая, что старушке нельзя оставаться одной, пусть даже на некоторое время я сумел устроить ее в нашу клинику. Что я мог еще предложить ей кроме больничной койки? Где во всяком случае она могла пообщаться с людьми, сытно покушать и, может быть, выспаться. Я прекрасно знал, что это всего лишь оттяжка по времени, что всю жизнь я не смогу ее держать здесь. Но что еще я мог для нее сделать?..

Со второй соседкой по палате было проще. У нее на самом деле была глубокая депрессия. Не очень молодую и не очень красивую учительницу с двумя детьми бросил муж (типичная причина), променяв ее на очень молоденькую и очень хорошенькую секретаршу. К этому женщина была совершенно не готова. Давным-давно она, молоденькая учительница пожалела его, запутавшегося в жизни и отсидевшего срок бездельника, подобрала, накормила и обогрела. Теперь же, с внезапно появившимися нечистыми деньжищами, тот бросил ее и купил себе другую… Что ж, жалость в наше время обходится дорого. И как правило, не прощается.

Трех женщин (третья была Лерка) – разных судеб и разного возраста – я застал неподвижно лежащими на кровати. И вначале даже встревожился, потому что они никак не отреагировали на мое обычное приветствие. И только Лерка немного подняла голову, поднесла палец к губам, а потом показала на часы.

Я приблизился к ним и только тогда заметил на их лицах маски. Из арбуза. Ну, и Лерка! Наверняка, ее рук дело. Убедить старушку и учительницу делать фруктовые маски в труднейшие дни их жизни! Просто так, словно ничего не случилось, словно и жизнь для них не остановилась. Это не каждый сможет. Это могла только Лерка.

Я не стал им мешать и вышел в коридор. Там беседовали двое больных, вполголоса расхваливающие Лерку, но заметив меня, они смутились и бросились по палатам.

К Лерке я заглянул позже. Мои пациентки уже сидели на кроватях, что-то оживленно обсуждая. По-моему, Лерка рассказывала, как правильно делать макияж.

– Ну, девушки, вы на глазах похорошели! – широко улыбнулся я.

– Вы уж нас извините, – покраснела учительница. – Просто Лера сказала, что нельзя шевелиться.

– Первый раз такой ерундой занимаюсь! За такое мой старик выгнал бы из дому, – махнула рукой старушка. Впервые она вспомнила своего старика без слез, очень просто, словно наконец-то поняла, что он все равно всегда будет с ней рядом. И заметила. – А все равно интересно. Хоть в конце жизни попробовать на лице такую ерунду.

Я подумал, что чаще всего именно такая ерунда, какой-то незначительный пустяк, какая-то несущественная мелочь, и выводит людей из длинного темного тоннеля депрессии. Заставляя забыть трагедию и зачастую возвращая к жизни. И я взглянул на Лерку.

Она сидела передо мной, белокурая и румяная, в коротеньком махровом халатике. В ней было очень много жизни. Большой, открытой жизни, не осложненной неясностями и тайными помыслами. В которой одна за другой меняется погода. Времена года. Где в июле расцветают луга, а в октябре осыпаются листья. Где в далекие края улетают осенью птицы, а весной возвращаются домой… И мне вдруг так захотелось прижать Лерку к своей груди. Чтобы хоть на миг почувствовать вкус простой, реальной, настоящей жизни. Чтобы клубок надуманных и ненадуманных проблем, который я свил за всю свою жизнь, наконец-то начал распутываться, складываясь в одну длинную прямую дорогу. По которой мне суждено идти. Может быть, с Леркой?

По-моему, именно в тот миг я решил, что непременно на ней женюсь. И только позднее узнал, что такое решение первым принял не я. А она. что я захотел жениться только благодаря ей. Благодаря умело сплетенной паутине, которую она искусно приготовила для меня… И кто сказал, что все серьезные решения принимают мужчины? Они всего лишь произносят вслух те слова, которые им умело подбрасывают женщины.

– Вас завтра выписывают, – обратился я к Лерке. И уже немного замялся, словно сделал что-то предосудительное. – Да. И зайдите ко мне на прием, чтобы я смог убедиться в вашем выздоровлении.

– Плохо, что выгоняете девчонку, – вздохнула старушка. – Тоскливо без нее будет. Жаль, старику не могу про нее рассказать… И кому мне теперь рассказывать?..

– М-да, – протянула учительница. Взглянула в окно, за которым накрапывал мелкий дождь. И сказала куда-то вдаль. Самой себе, не замечая нас. – Совсем скоро осень. Моим в школу. Столько еще купить нужно будет. Тетрадки, учебники… А зачем?

Они вновь погружались в свое горе. У маски из спелого арбуза оказалась слишком кратковременное действие. И я впервые подумал, насколько в нашем деле важны люди. Не просто их профессионализм и умение поставить правильный диагноз. Важно их отношение к жизни. И чем больше они открыты жизни, тем быстрее помогут вернуться к ней и своим пациентом. Я впервые подумал: что (черт побери!) здесь делает сухая, бездушная Зиночка, несмотря на всю ее высокую квалификацию?! И, черт побери, что здесь делаю я?! Вечно сомневающийся, задающий себе нелепые вопросы и не пытающийся даже отыскать на них верные ответы.

– Так, все! – хлопнула по своим острым голым коленкам Лерка. – Подумаешь, осень! Подумаешь, школа! Кстати, я сейчас вам такое расскажу про школу… Как я ловко прогуливала уроки…

Она встрепенулась, взглянув на учительницу.

– Ой, извините, вы кажется учительница?

Та в ответ лишь тепло улыбнулась. И почти умоляюще попросила, пытаясь зацепиться за соломинку Леркиного рассказа:

– Ничего, Лера, рассказывайте. Прошу вас.

– Мы тебя просим, – поддержала ее старушка…

Ближе к вечеру мы с Леркой уже сидели в моем кабинете и пили приготовленный Зиночкой кофе. Если бы она узнала, что готовит кофе не только для меня, то наверняка бы подсыпала туда мышьяк. Но Зиночку я предусмотрительно отправил в конференц-зал – читать актуальную для больных лекцию «Самый верный путь к выздоровлению». И хотя она глядела на меня весьма подозрительно, отказаться от лекции не могла по субординации. Тем более, что именно она придумала этот лекторий, который приносил ей самой огромное удовольствие, – как научить других не просто умению выздоравливать, но и умению жить.

– Так вот, Лера, может, я покажусь тебе сумасшедшим идиотом, может, безнадежным романтиком, но я хочу предложить тебе работать в нашей клинике. Параллельно ты сможешь учиться в медицинском… У тебя дар, Лера. Дар лечить души.

Лерка очень долго хохотала. А я молча смотрел на нее. Все больше убеждаясь, что действительно – идиот. Лерка мечтала быть только кинозвездой. Не больше и не меньше. Время выбора профессии по призванию давно миновало. Время врачевать души давно прошло.

– Единственное, что могу предложить в ответ – остаться здесь еще на пару деньков, – наконец сказала она. – Тем более, что мне это пойдет только на пользу.

– На пользу имиджу, – поправил я.

– Называйте, как хотите. Но в любом случае, своих пациентов, – произнесла она нарочито громко, – да, своих пациентов из четвертой палаты за эти дни я поставлю на ноги. Ручаюсь. Кстати, чем вы здесь занимаетесь?

– Не надо дерзить.

– Пусть. Но это лучше, чем тупая самоуверенность. Разве не вы меня еще утром с треском выгнали из кабинета. И разве не вы к вечеру просите меня остаться? Не загадывайте более чем на сорок пять минут вперед.

– Почему именно сорок пять? Что за время «Ч»?

– Вечный закон жизни, который я сама вывела еще в школе. Сорок пять минут – урок. И только после урока все может перемениться – или к лучшему, или к худшему… Так что советую, если захотите принять решение, повремените еще сорок пять минут и тогда уже принимайте.

– Спасибо за совет, Лера.

Как ни странно, Леркиным советом я потом частенько пользовался по жизни. И как ни странно, он помогал. Вообще, Лерка, несмотря на всю ветреность и поверхностность, частенько давала мудрые советы. Впрочем, с годами я убеждался, что слишком умных и слишком серьезных людей нужно слушать в полуха. У них, как правило, есть несколько слоев потаенных мыслей, из которых не всегда появляются нужные и полезные.

Мы поженились зимой. В сильный трескучий мороз. Лерка была похожа на хорошенькую Снегурочку. Стройная, в белоснежном платье, волосы и ресницы покрыты серебристым инеем. Я так боялся, что она вдруг растает… Она много и заразительно смеялась. И, наверное, была счастлива. Впрочем, как, наверное, и я. Жизнь тогда еще легко разбрасывалась надеждами и подарками. Я был студентом консерватории, много сочинял, мою музыку признали. Но тогда еще мы не могли знать, что время начнет работать против нас, исчезая в два раза быстрее обычного. И мчаться так, что невозможно было удержаться в седле и сохранить безвозмездные подарки судьбы…

Серьезная музыка постепенно становилась ненужной, обесцененной и лишней. Я все чаще впадал в отчаяние. Лерка все чаще была неверной, злобной и глупой…

Она ушла от меня тоже зимой… Как-то в белой длинной шубе, со сверкающим ненавистью взглядом, она встретила меня на пороге с огромным чемоданом. Напоминая уже не Снегурочку, а Снежную королеву. И я уже не боялся, что она растает. Такие, как она, просто не исчезают и просто не сдаются. Такие, как она, разворачивают судьбу лицом к себе, даже если та и не хочет. Впрочем, к таким, как она, нынешнее время само раскрывает объятия.

– Да, Кирилл, так будет лучше, – она затягивала наше расставание. И мне было невыносимо больно. Мне хотелось, чтобы она поскорее убралась. Но Лерка непременно нуждалась в театральных сценах. И упустить подобный шанс, разыграв обманутую в лучших надеждах жену, было выше ее сил.

– Почему ты молчишь? Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я скользнул по ней равнодушным взглядом. Хотя мое сердце бешено колотилось.

– А что… Нужно что-то сказать?

– О, Боже! – она заломила руки в белых кожаных перчатках. – И кто посмеет упрекнуть, что я ухожу! Ты посмотри на себя! Только посмотри! Вялый, ни на что не способный человек! Что ты мне дал в жизни?! Что?! Я чуть было не загубила свою карьеру из-за тебя! Ты даже не хотел меня знакомить с нужными людьми! Все пришлось делать самой! Абсолютно все!

Лерка умела перевернуть любую ситуацию в свою пользу. Она прекрасно понимала, что бросает меня в самый трудный период. Когда я потерял работу. А мои музыкальные опусы уже никто не принимал. И сейчас она просто добивала меня своим уходом, оставляя в полном одиночестве. Разбитым, опустошенным, неуверенным в себе, все чаще заглядывающим в рюмку. Лерке же непременно нужно было убедить себя в обратном. И ей это удавалось.

– Хорошо, – равнодушно ответил я. – Будем считать, что во всем виноват я. Так будет лучше.

У меня не было сил для борьбы. Тем более, я не хотел бороться с женщиной, кем бы она ни была.

– Ну, вот! – почти истерично выкрикнул Лерка.

Ей непременно хотелось, чтобы я обвинял. Тогда бы она смогла по-настоящему защищаться. И выглядеть несчастной жертвой. Но такого шанса я ей не предоставил.

– О, Боже! Боже! – продолжала она с тем же запалом. – Тоже мне благородство! Ты даже… Тебе даже абсолютно все равно, что я ухожу! Тебе всегда было все равно, чем я занимаюсь. Мои мысли, чувства тебя совершенно не волновали!

А были ли у тебя мысли и чувства, хотел спросить я, но вовремя удержался. Пусть высказывается одна. Я примирился с этой неизбежностью.

– Ты… Ты даже мне смел утверждать, что я бездарна! И ни на что не способна! И мое единственное место в этой жизни – быть медсестрой для твоих получокнутых! Но нет! Тебе не удалось из меня сделать посмешище! И я… Я тебе докажу, на что я способна!

– Зачем, Лера? Зачем тебе нужно, что-либо мне доказывать. Я и так верю, что услышу про тебя совсем скоро. Ты непременно своего добьешься.

Лерка на секунду смешалась, соображая – издеваюсь ли я над ней или говорю серьезно. Но так и не поняла.

– Ну вот, – уже спокойнее протянула она. – Конечно, добьюсь… Но и ты… Я хочу тебе посоветовать не заниматься больше этой ерундой. Твоя музыка никому не нужна. Разве что этим древним старушкам, которые сто лет назад почему-то решили, что настоящая музыка должна быть только такой. Глупости все! То, что сочинили Моцарт с Бахом и им подобные, хватит еще на десять веков. А тебе нужно жить…

– Не трогай мою музыку, Лера, – вяло ответил я.

У меня уже не было сил защищать даже свою музыку. И я говорил скорее по инерции. Лерка пожала плечами и уткнулась в воротничок беленькой шубки. Исподлобья сверкнув на меня глазками. И мне на миг показалось, что она хочет мне понравиться. И ждет слов любви, слов о моих разбитых надеждах и невозможности жить без нее.

– Так ты ничего не хочешь мне сказать на прощание, Кирилл?

– Ну, разве, как врач пациенту – не болей.

– Словно мы и не прожили вместе пять лет…

Нам еще не хватало воспоминаний.

– Иди, Лера, тебе пора. Тебя ждут.

– И ты даже не ревнуешь? – Лерка надула свои пухлые губки. – Он кстати и красив, и знаменит.

– Вот ты сама и ответила. Разве я могу состязаться с совершенством.

– О, боже, ты даже проститься не умеешь. И не хочешь говорить серьезно… Что меня всегда бесило!

– Теперь уже не будет. Я за тебя спокоен.

Мне надоел дурацкий разговор. И затянувшееся прощание. И неизбежный разрыв. Лерка была еще рядом и мне от этого было все еще больно. И я грубо подтолкнул ее к двери.

– Все, иди, Лера. Мне еще нужно будет поработать.

Пожалуй, такого Лерка не могла вынести. Такого тупого равнодушия. Ей, наверняка, казалось, что в день нашего прощания я буду биться головой об стену. Рыдать или в крайнем случае сидеть, оцепенев в шоке. Что угодно, но только не заниматься обычным повседневным делом. Обычным повседневным делом она давно уже считала мою музыку.

Но такой радости я ей не доставил. Тем более, что подобные сцены я не раз наблюдал в своей клинике и повторять их для себя, хотя и бывшего, но все же врача, было бы по крайней мере глупо. Но Лерка с этим никак не могла смириться. И использовала свой последний шанс. Она медленно повернула ко мне свое лицо. И в ее больших глазах я увидел слезы и подобие страдания.

– Да, Кирилл… Я хочу, чтобы ты знал… Я ведь тебя еще люблю.

И поспешно, но очень страстно поцеловав меня в губы, выскочила за порог, театрально хлопнув на прощание дверьми.

Пожалуй, последняя сцена ей все-таки удалась, чего я не мог не признать. На моих губах горел ее страстный поцелуй, обжигающий лицо. А ее прощальные слова остро резанули по сердцу. Лерка не хотела меня отпускать. Она не хотела оставить мне шанс жить без нее. Она заставляла постоянно чувствовать ее, жалеть о потере и надеяться на возвращение. И все же ее победа была недолгой. Хотя я был готов, как и мои пациенты, биться головой о стену и рыдать взахлеб, но все же сумел справиться и привести мысли в порядок. Продолжать любить Лерку в том безысходном положении, в котором я очутился, было непозволительной роскошью. Нужно было думать, как жить дальше… Та Лерка, которую я когда-то любил, ушла в прошлое. Настоящая же Лерка уехала со своей знаменитостью искать счастье за океан, словно там этого счастья было навалом. И оно непременно хотело, чтобы им в безразмерных количествах воспользовалась моя бывшая жена…

Я уже давно перестал тосковать о Лерке. И сейчас же, мчась в ненавистном катафалке, бок о бок с чужими людьми, вспомнил ее просто из-за вновь накатившего одиночества. Которое, впрочем, навеки поселилось в моей маленькой квартирке. И к которому сегодня, впрочем, как и вчера, и позавчера, мне не хотелось возвращаться. Потому я просто уцепился за жалкую возможность провести вечер в чужом и абсолютно безразличном мне доме. Впрочем, я быстро убедился, что этот чужой дом не мог оставить равнодушным даже меня. Уж очень он был хорош.

Дом высился на самом краю дорогого коттеджного рая. Почти в лесу. Выйдя из машины, я с жадностью вдохнул свежий сосновый воздух, вкус которого уже успел позабыть за последние годы, безвылазно прожитые в столичной истерии сменяющихся один за одним дней. В сумасшедшем ритме попыток найти свое место, постоянно заканчивающихся провалом. Каждый день довольствуясь городской пылью, ревом сирен и скрежетом шин. Вот почему как завороженный я стоял посреди стройных мудрых деревьев, под чистым спокойным небом и слушал щебет лесных птиц. И не мог понять, что же я столько лет делал в городе?! И почему не нашел времени сбежать от него туда, где еще оставалась единственная возможность жить правильно. Наверное, я всегда подсознательно чувствовал, что придется вернуться. Возвращаться всегда гораздо больнее…

Едва мы поравнялись с огромной неприступной оградой, мои мысли перебил громкий лай собаки.

– Ничего, она привязана, – поспешил успокоить меня Павел, пропуская вперед.

Едва я переступил порог, все мое внимание сосредоточилось исключительно на собаке. Насколько псина была красива, настолько и свирепа. Казалось, еще секунда – она сорвется с цепи и с удовольствием меня слопает. Этакая смесь бульдога, носорога и тигра, с редким паленым окрасом, слишком большой головой и острыми зубками, готовыми в любую секунду вцепиться в горло.

– Милый песик, – бодро заметил я.

Павел принял мое замечание за чистую монету. И за пару секунд, пока мы шли к дому по асфальтированной дорожке, обсаженной карликовыми деревьями, он сумел изложить всю информацию о четвероногом друге. Я узнал, что собачка стоит «всего» пару тысяч баксов, что это редкая порода фила бразилейро и, естественно, является любимицей всех бразильцев, и что иметь в доме такого пса весьма престижно.

– Представляешь, Кирилл, – радостно сообщал мне Павел, – в Англии они вообще запрещены. А в других странах для их приобретения необходима лицензия. Как на оружие. Уж очень свирепы эти животные. И могут запросто убить непрошеного гостя. Зато очень надежны. Как любят говорить бразильцы, «верный, как Фила».

– А у нас, конечно, все наоборот. В нашей стране никаких лицензий не надо, все, как в свободной стране, разрешено, – съехидничал я.

– Ну, к твоему сведению и европейцы, и американцы, конечно, очень богатые, с удовольствием заводят этих псов. Никакой самый надежный замок, никакая охрана и сигнализация не заменит их, – проигнорировал он мое замечание.

Наверное, парню и впрямь есть, что охранять, раз не поскупился на подобного сторожа. Я ничего не имел против животных, тем более собак. Но меня шокировало, когда их превращали в некий неодушевленный объект купли-продажи, делая вещью, к которой необязательно питать чувство симпатии или жалости, а просто ценить ее по «замочным» качествам. И для меня они уже не были просто частью природы, нашими «братьями меньшими», а какими-то роботами. Хотя сами собаки в этом были меньше всего виноваты.

– У нее имя хоть есть? – поинтересовался я, питая слабую надежду, что с именем она приобретет для меня подобие некого живого существа, а не компьютерной системы.

– Конечно. А как же… Его зовут Сталлоне. В честь моего любимого Сильвестра.

Ну, конечно же! Бобик или Шарик – как-то мелковато. Так я и думал. Что ж, погладить ее по загривку и почесать за ушами, сказав: «Дай, Джим, на счастье лапу мне», так и не придется. Она была просто крепким импортным замком, железной дверью, охраной и сигнализацией «в одном флаконе». И не более. Единственное, на что в лучшем случае я мог рассчитывать, что она перестанет скалиться и мечтать, как бы мною отужинать.

Дом был огромный, просторный и светлый. Наполненный исключительно дорогими вещами, но отнюдь не вычурными, а напротив довольно простыми. Легкий хаос создавал атмосферу уюта и теплоты. И я даже удивился, что в нем нет обычного в таких случаях снобизма. Дом не давил на меня ни ценой, ни значимостью. Гостиная была обставлена в бледно-розовых тонах, словно там навеки поселилось утро. Кругом были разбросаны подушки, тут же стояло очень много ваз с полевыми ромашками, васильками и незабудками. Огромные окна слегка прикрывали такие же розовые занавески. А многочисленные деревянные полки и этажерки с книгами создавали иллюзию деревенского быта, слегка приправленного легким налетом интеллектуальности.

Павел не вписывался в такой интерьер. Это был явно не его стиль. Такие, как он, едва добравшись до легких денег, стараются их вложить в нечто весомое, тяжелое, по-царски дорогое и не по-царски безвкусное. Хозяин тут же подтвердил мою мысль.

– Все моя жена, – как бы извиняясь, сказал он. – Если бы не я, она бы вообще довольствовалась книжками, парочкой кресел и обеденным столом. Хозяйка она не ахти какая, но от домработницы категорически отказалась. Решила, что управится сама. Но где уж ей. Вот и приходится мириться с хаосом вперемежку с жалкими попытками наведения порядка.

Павел взглянул на часы и присвистнул.

– Фу, леший, теперь благодаря ей и с ужином придется подождать. Где ее только черти носят! – о своей жене он говорил с заметным раздражением, но я не мог не почувствовать в его голосе плохо скрываемую нежность.

– Я, наверное, не кстати, – ради приличия сказал я. Уходить мне уже не хотелось.

– Да ну, брось ты! – махнул рукой Павел. – Сегодня наш праздник. Ты спас нашего сына, а такое не часто случается… Надеюсь, больше и не случиться.

Я бросил взгляд на Котьку, который все это время молчал, витая в своих потаенных мыслях.

– Ну, Котька, развлекай пока своего спасителя, а я пойду приму душ.

Котька покорно поплелся на второй этаж по лестнице, и я не менее покорно последовал за ним. Мне все равно где было убивать время.

– Моя комната.

Котька равнодушно обвел детскую печальным взглядом. И бухнулся на диван, приглашая присесть рядом. Я принял его приглашение и огляделся. Явно тот, кто устраивал детскую, собирался ее сделать самой веселой и беспечной комнатой в мире. Желтые стены, желтая мебель, желтые шторы. Словом солнышко в любое время года. И среди этой желтизны – процессия упитанных, совершенно дурацких нарисованных и вышитых белых уток. Гордо шествующих не только по обоям, но и по занавескам и покрывалам, останавливающим свой поход где-то посреди круглого ковра. «Слава, Богу, – подумал я, – еще не залазят на пианино.» Инструмент, кстати, несмотря на показное ребячество комнаты и на всю свою тяжеловесность, один выглядел естественным и даже живым в Котькиной комнате.

Тот, кто собирался создать здесь атмосферу веселья и безоблачного счастливого детства, явно просчитался. Котьке эта атмосфера была до лампочки. В его душе жила печаль. И, сегодня, чуть ли не угодив под колеса автомобиля, он наверняка меньше всего думал об пузатых уточках, заполонивших его комнату.

– Ну, ничего, приятель, – я ободряюще похлопал его по плечу. – Радуйся, что вместо уточек тебе не подсунули клоунов. Что было бы куда хуже. Знаешь, теперь для создания образа счастливого и богатого детства почему-то все чаще прибегают к услугам этих неестественных уродцев с мертвенно-бледными лицами и разукрашенными красными носами. Наверное, у них именно такие клоуны ассоциируются с детством.

Котька заметно оживился и понимающе посмотрел на меня.

– В самую точку, Кирилл. Папочка чуть было не заставил всю комнату такими типами. Я чуть с ума не сошел, увидев одного. Его заводишь – а он кривляется. Чем-то смерть напоминает.

– Смерть, – я невесело усмехнулся.

Котька был прав. Скорее не смерть, а мертвечину. Кривляется везде, пытаясь доказать, как все весело. Шутовской колпак, седые космы, напудренное лицо, ярко раскрашенные губы, нос, глаза, нелепые одежды. В видеороликах, на рекламных щитах, в видеоклипах… И это далеко не смешно. А если кто и смеется, то исключительно страшным смехом. От которого по телу – мурашки… Впрочем, сейчас мальчишке я сказал другое.

– Знаешь, тебе еще не обязательно думать о смерти. И не обязательно она бывает в шутовском колпаке. К тому же… Знаешь, раньше были совсем другие клоуны. И цирк когда-то был настоящим праздником.

– Правда? – Котька недоверчиво заглянул в мои глаза. – А я терпеть не могу цирк. Только из-за них.

– Я не знаю, какой теперь цирк, – я пожал плечами. – Но в любом случае то, что ты видишь по телику – это не клоуны. Это жалкая подделка. Для того, чтобы таким как ты привить уродливое понятие о смехе и радости. Настоящие клоуны совсем другие. Они добрые и действительно умеют смешить. Помню в детстве мы при одном их виде от смеха сползали со стульев… Для того, чтобы быть настоящим клоуном, нужен особый талант. И особое, открытое сердце. Потому что шутовство – очень тонкое и почти опасное искусство. От комичной клоунады совсем недалеко до нешуточных ужасов. Ведь это маска. Достаточно пару штрихов на белом лице – и перед тобой уже не милый, обаятельный клоун, а чудовище в жуткой маске. Но ты, я вижу, хороший парень. И умеешь отличить добро от зла.

– Ты так думаешь? – спросил Котька с надеждой.

– Конечно. Поэтому не совершай такие глупости, как сегодня. Я не хочу лезть тебе в душу… Но в любом случае – это не выход. Знаешь, сколько раз меня жизнь загоняла в тупик?

– Сколько? – совсем по-детски спросил мальчик.

– Да разве упомнишь. Иногда мне кажется, что она вся прошла в одном большом тупике. И запомни. В отличие от тебя я совсем одинок. И тем не менее не впадаю в отчаяние. И глупостей делать не собираюсь.

Я откровенно лгал. Сколько раз я впадал в отчаяние, сколько раз собирался делать глупости, подобных сегодняшней Котькиной. Но, убеждая его в обратном и спасая его от неведомого отчаяния, мне стало казаться, что я пытаюсь спастись сам.

Я приблизился к пианино, открыл крышку, положил руки на клавиши, сделал глубокий вздох и взял первый аккорд. И мне вдруг стало удивительно спокойно. Как бывало тысячу раз, когда я садился за инструмент. Когда какое-то необъяснимое чувство поглощало меня целиком. И одиночество отступало. Казалось, навсегда. Разве может быть одиноким человек, у которого есть музыка, настоящая музыка, вобравшая в себя судьбы многих поколений, заявляющая о себе на всех языках мира и всегда говорящая на одном. Музыка, уносящаяся, расплывающаяся по всей Вселенной и принадлежащая лишь одной Земле. Музыка, не знающая оружия и кровопролитий. И всегда сама являющаяся оружием. И побеждающая в любой войне. Музыка… В которую много раз стреляли. И которая всегда вновь и вновь возрождалась из пепла. Единственное бессмертие, которое невозможно убить, сжечь и предать забвению. Потому что это душа… И я, в который раз садясь за рояль, чувствовал себя счастливым. И разве могло быть иначе. Ведь со мной была рядом музыка.

– Ничего себе, – удивился Котька. – Вы умеете играть.

– Почему ты удивлен? И почему решил, что я непременно бомж?

Котька смутился и ненароком взглянул на мои рваные кеды.

– Тем более, нечему удивляться, – ответил я на его мимолетный взгляд. – Или ты знаешь других музыкантов?

– Знаю, – почему-то вздохнул Котька. – Но уже не знаю, настоящие ли они… Ну, как клоуны… Но ты прав, мне кажется, я уже начинаю понимать…

Павел удивился не меньше Котьки, увидев меня за роялем, даже присвистнув. И тут же по деловому заявил.

– А вот это – приятная неожиданность. Наконец-то я смогу быть спокойным за Котика. А то он давно не в ладах с музыкальной грамотой. Сколько учителей не приглашали – все впустую. Так толком и не научился играть.

– Почему вы уверены, что от меня будет много толка?

Павел рассмеялся.

– Я ни в чем не уверен. Просто мне очень уж хочется вас отблагодарить.

Я попытался сделать протестующий жест, но он тут же его пресек. И поспешно добавил.

– К тому же, я понял, что вы нашли общий язык с моим сыном. Что уже большая редкость. У него почти нет друзей. Вы, кстати, давно занимаетесь музыкой?

Не знаю почему, но мне ужасно не хотелось говорить с ним о музыке. Она была настолько личной, сокровенной, что казалось любой разговор, тем более такой дежурный и вынужденный, будет и фальшью, и маленьким предательством. Поэтому я ответил кратко. Только то, что необходимо знать работодателю.

– У меня консерваторское образование. Диплом предъявлю позднее, если понадобится.

– Ну зачем так официально! Я буду счастлив, если вы чему-нибудь научите моего оболтуса.

Павел все время пытался разрядить обстановку, но у него плохо получалось. К тому же он нервно поглядывал на часы, явно думая о другом.

– Я буду не менее счастлив, – вежливо ответил я.

Как бы сухо и сдержанно это не прозвучало, но я, действительно, был счастлив. Поначалу даже мне трудно было осознать такую удачу, внезапно свалившуюся на меня. Меньше всего в жизни я рассчитывал получить хорошую работу в ближайшее время и меньше всего в жизни ожидал, что когда-нибудь буду учителем. Тем более, что это куда лучше халтуры в ночных клубах среди криминальных рож и пьяной похабщины. Каждый вечер наблюдать зажравшихся толстосумов, соривших деньгами, было выше моих сил. Правда, некоторые после подобных пирушек не просыпались, отчитываясь уже на небесах за неправедные доходы. А некоторых я встречал по утрам в церкви, с опухшим лицом и дрожащими руками. Они держали свечу перед алтарем и что-то шептали пересохшими от жажды губами. А потом отстегивали кругленькую сумму для Боженьки и вечером вновь пировали с очищенной совестью. Именно после таких встреч я стал все реже бывать в церкви.

– Так вы может нам сыграете что-нибудь? – машинально попросил Павел, в очередной раз взглянув на часы.

Моя игра на пианино была ему так же нужна, как козлу само пианино. Слушать он ничего не собирался. Но выбора у меня не было, поскольку предстоял экзамен. И я механически отыграл парочку виртуозных этюдов Черни. Я давно заметил, чтобы произвести впечатление на непрофессионала, нужно начинать непременно с этюдов. Бешеная скорость, ловкое движение пальцев, резкий переход от форте к пиано… В общем, демонстрация обыкновенной техники, которой владеет любой музыкант, покоряет всегда. Так что я особенно не старался и умудрился даже сфальшивить в одном месте.

– Ну как? – я повернулся к Павлу, уже заранее зная ответ.

– Неплохо, – ответил он, словно что-то соображал в музыке. И после неловкой паузы, как бы невзначай, заметил. – Вот только в одном месте вместо соль диез нужно было сыграть фа бемоль. Впрочем, возможно, такая маленькая неточность мне просто почудилась.

Он сразил меня наповал. Этот напыщенный индюк, без конца размышляющий о торговых операциях, что-либо кумекает в музыке?! Такого просто не может быть! И надо же было мне так опростоволоситься.

– В таком случае не понимаю, – я уже приобрел дар речи и спокойно спросил, – зачем вам нужен учитель музыки? Вы не меньше моего разбираетесь в ней.

– Ну, во первых, чтобы учить сына, нужен такой пустячок, как время. У меня же его просто нет. Во-вторых… Во-вторых, я гораздо меньше вашего разбираюсь, поверьте. У меня нет ни консерваторского образования, ни какого другого. Разве что полный курс музыкальной школы, которую я просто ненавидел. И этюд Черни… Это чистая случайность. Я играл его на выпускном экзамене. И настолько вызубрил, насколько и ненавидел. Так что запомнил на всю жизнь. Даже если и захочу забыть – не смогу, как видите. Да и не так часто приходится блеснуть знаниями.

– Все-таки заметить такой промах, – я все еще сомневался.

– Не берите близко к сердцу. Мне нужен не просто учитель. Мне надо, чтобы мой сын принял этого учителя. Это гораздо важнее, чем перепутанные бемоли и диезы. К тому же есть надежда, что Котик полюбит музыку. У него к ней довольно скептическое отношение.

– Зачем? – я пожал плечами. – Заставлять сына заниматься, учитывая, что вы сами прошли через все это. Не самая приятная вещь, когда тебя заставляют заниматься тем, что ты ненавидишь.

– Вот именно потому, что сам прошел, я и хочу, чтобы Котик научился играть. Поверьте, не самое плохое в жизни знать вещи, которые могут и не пригодиться. Уровень образования!..

Он в который раз взглянул на часы. Наверное, нервничал, что его жены все еще нет.

– Ну, да ладно, – слишком весело и слишком громко предложил Павел. – Бог с ней (я так и не понял, с музыкой или женой). Мы сейчас хлопнем по рюмочке и обсудим вашу новую работенку. Идет?

Я с радостью согласился. В животе давно уже урчало, а от жары, которая даже к вечеру не спадала, ужасно хотелось пить.

Вскоре мы сидели в громадной кухне. Простая мебель из лозы. Большой круглый стол, покрытый льняной клетчатой скатертью. Такие же льняные клетчатые занавески. Большое окно выходило прямо в сад, густо засаженный деревьями и цветущими кустами. Я давно не чувствовал себя так хорошо, почти по-домашнему. После выпитой бутылки красного вина (именно оно, по мнению Павла, лучше всего утоляло жажду) я наконец-то смог расслабиться. И мрачные мысли, и чувство неуверенности впервые за долгое время оставили меня. Я невнимательно слушал Павла, продолжающего без умолку рассказывать об успехах своей фирмы, где он был хозяином и президентом, о его грандиозных планах, о будущем его сына. Я просто кивал и все время смотрел за окно, прислушиваясь к шепоту листьев, щебету птиц и дыханию легкого ветерка. И громкий, уверенный, почти настойчивый голос Павла только мешал мне.

– Ну, так вот, мне осталось какой-то месяц тянуть эту лямку, сам понимаешь, Кира, я непременно должен сделать все, чтобы сделка состоялась. И только тогда, через какой-нибудь жалкий месячишко мы всей семьей укатим на Средиземное море, к пальмам, кокосам и обезьянам, – хохотнул он. – Терпеть не могу обезьян. В жизни не поверю, что мы от них произошли. Хотя… Если по секрету, так было бы лучше. Понимаешь, как-то реальнее, ну, что ли обоснованнее. Конечно, сейчас такое говорить не принято, да я и регулярно посещаю церковь… У меня даже есть знакомый батюшка, к нему постоянно на исповедь похаживаю. И всем, чем могу, материально помогаю божьему делу… Но если честно… Знаешь, многие со мной согласятся, хотя немногие признаются… Но как-то с обезьянами было бы проще. Ну, эволюция. Ну, совершенствование. Ну, развитие разума. Это понятно. И, если честно, не так страшно. А остальное… Если только задумаешься. Ужас… Если за все нужно платить. Обезьянам платить ничего не нужно. Я даже согласен, чтобы они были моими родственниками. Дальними. А тут… Все-таки, думаю, Дарвин был не такой уж дурак. Он на какое-то время предоставил человеку внутреннюю свободу и дал возможность забыть о страхе. Дал возможность понять: все, что мы делаем в жизни – всего лишь результат наших усилий и не более. Призывал человека совершенствоваться по своей воле, что ли. Но ничего не получилось. По своей воле совершенствоваться никто не хочет. К совершенству человека может привести только страх. Вот почему сейчас все побежали в церковь.

Я пожал плечами и залпом выпил еще один бокал холодного красного вина.

– Ты хочешь сказать, что в религии – страх? – заметил я. – Что-то не похоже. По-моему, сейчас грехи совершаются с удвоенной силой и скоростью. И по своей сути еще более изощреннее и чудовищнее. Несмотря на религию.

– Да, но в религии есть место и прощению. Не на это ли делается ставка? Ты знаешь, скажу по секрету, мои друзья, ну… приятели, после каждого своего греха находят способ его «отмыть». И все им сходит с рук! Только не нужно утверждать, что до поры до времени. Этого знать мы не можем! Я могу привести тысячи примеров, когда до глубокой старости люди доживали в роскоши и личном счастье. С та-а-аким камнем на сердце.

– Ну… В таком случае, мы вновь возвращаемся к Дарвину. И к родственной связи с гориллами.

– Не скажи. В жизни не просто так появилась религия, чего нельзя не принимать в расчет. Просто… Просто по-настоящему веруют немногие, но многие на всякий случай делают вид, что веруют. Нам ничего не дано предугадать… И знать.

– Я так понимаю, когда нужно совершить грех, вспоминаешь об обезьянах, когда нужно грех замолить – тут же взываешь к Боженьке. Неплохое сочетание. Первобытные инстинкты и духовная потребность. Опасное сочетание. Но многое объясняет.

Я бы не сказал, что вино было крепкое, но, видимо слишком старое, поэтому и ударило в голову. Мы порядком захмелели. И поэтому даже не обратили внимание на голоса в прихожей. Только когда открылась дверь кухни, мы резко повернули головы. И я увидел ее.

Ярко рыжие длинные волосы, россыпь веснушек на загорелом лице, сильно выступающие скулы, очень грустные зеленые глаза. И эти заостренные плечи. И эти худые босые ноги, перепачканные землей. И это простое, почти выцветшее платье… Такая деревенская девушка. Если бы она не была настолько схожа с Котькой, я бы в жизни не подумал, что это жена Павла. Что она хозяйка этого уютного и дорогущего дома, который охраняет свирепый пес, стоивший две тысячи баксов. Скорее, она напоминала пастушку.

Павел, этот уверенный красавчик с рекламного плаката, почему-то смутился. Мне показалось, он немного даже побаивается своей жены… Но первое впечатление оказалось обманчивым. Павел тут же бодренько предложил ей присоединиться к нам. Она равнодушно скользнула взглядом по моей персоне и молча уселась на стул. Прямо напротив. Мне показалось, что ее вообще ничего не интересовало. Ни то, что в ее доме незнакомое лицо. Ни то, что Павел не смог предложить ничего существенного гостю, кроме наспех приготовленного салата из крабов и парочки бутербродов с икрой (хотя я бы предпочел жареную картошку). Ни то, что мы празднуем. И, пожалуй, если бы Павел не представил меня, она даже не захотела узнать моего имени.

– И знаешь, как мы познакомились? – снова слишком бодро спросил Павел, хотя было видно, что и это ей все равно. – Совершенно случайно. Кирилл чуть было не угодил под мою машину.

От такой наглой лжи я даже выпучил глаза. Но Павел сделал мне знак, чтобы я молчал. Ну, и ладно. Понятно, что он не захотел рассказать о происшествии с сыном. Но с какой стати выставлять себя героем? Ко всему прочему он вдруг в подробностях стал рассказывать, как спас меня, при этом едва не угодив в аварию.

– Сама понимаешь, какой мы пережили стресс. И я не мог не познакомиться поближе с человеком, которого спас…

Ее звали Майя. Раньше я никогда не задумывался, насколько человеку может подходить его имя. И лишь сегодня понял, насколько оно может не подходить.

Мне нравился май. Время моих самых любимых праздников. Когда взрывами яркой зелени бушевала весна, и солнце было еще всего лишь подростком. В мае хотелось любить, играть случаем и не думать о смерти. В мае хотелось жить. Сегодня передо мной сидела женщина, удивительно притягивающая какой-то особенной внутренней силой. И почти равнодушной красотой. Женщина с именем Майя. Волосы цвета осени, глаза от ушедшего лета, на лице застывшая зимняя печаль.

У нее должно быть какое угодно имя, но только не Майя.

Она так ничего и не спросила. Она вообще не проронила ни слова. Молча приготовила ужин. Не совсем удачный, зато привычный для меня. Все та же чуть подгоревшая яичница, разве что приправленная изысканными специями и соусом. И сама же эту яичницу, приготовленную на троих, съела. Ни Павел, ни я к ней так и не притронулись. Вообще, для хрупкой женщины она слишком много ела. И такой (почти мужской) аппетит не гармонировал с ее фигурой и изысканностью. Я углядел в этом что-то неестественное, почти болезненное.

Остаток вечера молчал и я. Лишь время от времени издавая некое подобие звуков – для выражения согласия или отрицания. Зато Павел без умолку говорил и говорил. Но это все меньше напоминало простой разговор приятелей. В его словах скользила плохо скрытая нервозность и раздражение. И я, глядя на странную супружескую пару, подумал: Почему они вместе? Зачем они вместе?..

Уже темнело и Павел предложил мне остаться. Но это не входило в мои планы. Хотя и лень было ехать домой, все же натянутая атмосфера, в которую я никак не вписывался, была куда хуже. Отказался я и от катафалка, предпочтя обычную электричку.

– Да, и совсем необязательно за мной присылать шофера, – добавил я. – Я с удовольствием буду ездить к вам на поезде.

Павел как всегда попытался шумно и многословно возражать, но я резко ему отказал.

– Меня с детства мутит от машинного масла. А вот если вы мне нальете простой водички в дорогу, буду весьма признателен. А то в электричке порой можно чокнуться от жары.

Павел так же шумно и услужливо бросился в кухню выполнять мою просьбу. Вообще-то он не такой уж плохой парень, подумал я. И не такой уж сноб. Похоже, музыкальная школа в свое время сделала свое дело, как бы он того не хотел.

Едва оставшись наедине с его женой, едва ощутив гнетущее молчание, я уже проклинал себя, что отправил Павла за водой… Но Майя, очень просто и безо всяких заумностей, сказала.

– Спасибо вам.

У нее был низкий, мягкий, почти вкрадчивый голос. Впрочем, я удивился не тембру ее голоса.

– Спасибо? Извините, не понимаю.

– Вы же сегодня спасли моего сына.

Вот тебе на! Павел так пытался скрыть правду, а тут…

– Вы, видимо, что-то перепутали, – я попытался изобразить недоумение.

– Вы кого пытаетесь покрыть? Моего сына? Или моего мужа?

Я пожал плечами. Я вообще не собирался никого покрывать. И мне не было никакого дела до их вранья и их тайн.

– Сына вам незачем покрывать, он мне сам все рассказал. А муж… Он всегда пытается изобразить передо мной героя… Зачем?

– Вы любите героев? – без особого интереса к ее симпатиям спросил я.

– А они разве есть? – в ее ярко зеленых глазах застыла такая откровенная грусть, что мне стало неловко.

Я впервые встречал женщину, которая со страшной силой отталкивала и притягивала одновременно. В ней было что-то болезненное, нереальное, что напоминало моих пациентов. И пугало меня, почему я никоим образом и не хотел возвращаться в свое прошлое. Вместе с тем в Майе было столько тайной печали, застывшей боли и одновременно открытой детской наивности, природной естественности. Что резко отличало ее от всех женщин на свете, которых я когда-либо знал.

– Вы думаете это правда? – с мольбой взглянула она на меня.

– Вы о чем? О героях?.. Не знаю, во всяком случае я – далеко не герой.

Она встряхнула своими огненно-рыжими волосами.

– Нет, я о Котике. Как вы думаете, это правда?

– Что правда? – я все же попытался уйти от ответа.

– Только не лгите. Он сам мне все рассказал. Что он сам… Сам бросился под автомобиль… – произнесла она шепотом, почти задыхаясь.

Ну, это уже слишком. Мальчишка явно сошел с ума. Как можно такое сказать матери!

– Понятия не имею, – я сделал вид, что искренне удивлен. – Но в любом случае – правда или нет, вам стоит задуматься. Почему он так поступил? А если он это выдумал специально для вас?

Она резко распахнула настежь дверь, не скрывая желания, чтобы я поскорее убрался. На улице было еще душнее, чем дома.

– Холодно, – она поежилась.

Я решил не ломать комедию. Ей моя персона явно не понравилась. Впрочем, взаимно. И я даже умудрился слегка пожалеть Павла. С его-то энергией, импульсивностью, желанием все успеть и… И такой мрак, заторможенность и запутанность.

– Кстати, вы еще не посоветовались с мужем, – откровенно спросил я. – Может, вас не устраивает, что я буду учить вашего сына музыке?

– Не устраивает? – на ее лице проскользнуло искреннее недоумение. – Мне все равно.

И я понял, что ей действительно абсолютно все равно. Не знаю почему, но от такой мысли мне стало досадно. И я поспешно ретировался под оглушающий лай Сталлоне, так и не дождавшись обещанной воды, впрочем, которая была уже не нужна. На улице действительно похолодало. Только Майя почувствовала это раньше других…

Домой я добрался около полуночи. Несмотря на то, что внезапно нашел работу (хотя бы на первое время), настроение было поганое. И я уже стал подумывать, как отказаться от столь лестного предложения. Что я им, мальчик на побегушках? С моими дипломами, моим опытом, я должен в свои тридцать пять учить разбалованного мальчишку, не знающего что такое настоящее горе, живущего среди жирных уток и презирающего музыку. Который ради своей прихоти, может быть, от безделья или желания обратить на свою золотую персону внимание, запросто бросается под машину, а потом об этом радостно рассказывает мамаше?! Разве я должен выслушивать бесконечные рассказы об экономических победах Павла, который только и думает о том, как набить свое брюхо и рядом с какими экзотическими обезьянами провести отпуск?! Или я должен молча терпеть, когда уставшая от безделья Майя, изображающая трагичную натуру, опять же от обычной пресыщенности, укажет мне на дверь, когда ей заблагорассудится?!.. И что эти жалкие, бездушные, благополучные людишки знают о жизни. И какое мне до них дело. И как они от меня далеки… Черт с ними! Я не прислуга. А они мне не господа… И кто виноват, что все места под солнцем сейчас перепутались. И почему я должен с этим соглашаться?..

Мои сумрачные мысли перебил радостный, хриплый рев.

– Кирюша! Салют, дорогой!

Не иначе, как Поликарпыч. Уже едва державшийся на ногах. Его время – около двенадцати ночи. Когда во дворе только редкие прохожие, да запоздалые собачники.

Поликарпыча я знал с самого рождения. Давным-давно он работал сантехником в домоуправлении и со своим открытым и бесхитростным характером стал почти что родственником каждому в нашем дворе. Всегда веселый, приветливый, он мог запросто починить водопровод, свет, газ. На свете не было того, чего не умел бы Поликарпыч. Зимой он заливал на площадке каток, а летом сооружал детскую площадку. Весной, благодаря ему, чуть ли не на каждом дереве появлялся скворечник. А осенью он подолгу махал своей жилистой мозолистой рукой вслед отлетающим в теплые края птицам. И по его небритым щекам текли слезы.

День Победы он, бывший партизан, всегда отмечал по-своему. Не только развешивал в два ряда ордена на стареньком, залатанном костюме. Но и обязательно сажал во дворе маленькое хрупкое деревце. И, тщательно утоптав землю, подолгу стоял возле него, приговаривая осипшим голосом.

– Ну, вот, теперь и ты, друг, будешь жить в нашем дворе.

Непосвященному трудно было понять, что происходит. Но мы давно знали о традиции Поликарпыча. Когда-то, еще в 45-м, он поклялся себе, что всех погибших ребят из своего партизанского отряда вернет в строй. И каждый год в День Победы будет сажать во дворе по вишневому деревцу и называть именами своих павших товарищей.

Так, постепенно – из года в год – наш двор превращался в вишневый сад. Ни одно из деревьев, посаженных Поликарпычем, не погибло. И все мы наизусть знали имя каждого. Огромный, цветущий, белоснежный, одурманивающе пахнущий сад был симфонией в честь торжества нашей общей Победы. Это была борьба со смертью. И символ бессмертия.

В последнее время Поликарпыч стал сильно пить, утверждая, что его жалкой пенсии хватает исключительно на «зеленого змия». Но я-то знал, что это всего лишь отговорка. Дело в том, что как-то он услышал по телевизору, что в свободной и демократической Латвии арестовали и посадили в тюрьму одного из его старых друзей – Александра Комракова. Ветеран, командир партизанского отряда, воевавший за освобождение Латвии от фашистов, потерял на фронте не только свою руку, но и здоровье. Подлечившись, после войны Комраков остался там жить, обзавелся семьей. Сегодня же, что после пяти десятков лет, прошедших со дня Победы, латвийские власти объявили его военным преступником, воевавшим на стороне «оккупационных войск» против свободы и независимости суверенной Латвии…

Такое ощущение, что весь мир сошел с ума. Или просто его к этому подтолкивают?

Тогда мы всем двором пытались убедить Поликарпыча, что никто уже давно не верит телевизионной чепухе, которую зачастую придумывают те, с кем он же и воевал. Но в ответ Поликарпыч только махал руками. И бубнил.

– Кому вы рассказываете, я и так все знаю. Дело ж не в этом. Слова-то какие сказаны!.. А слово не воробей… И подхватят его, и подхватят. Да и получается, что все было зря. Все…

И, уже не слушая наших доводов, направлялся в винный магазин. Где и отводил душу.

Тем не менее каждый День Победы в нашем дворе появлялось новое деревце. Правда, после случая с Комраковым своих орденов Поликарпыч больше не надевал…

И сегодняшним вечером я увидел привычную картину. Навстречу мне, слегка шатаясь, брел Поликарпыч. Как всегда небритый, в рваных кедах и майке с Микки Маусом. За ним молча и гордо шествовала процессия собак. Нет, не дворовых. А породистых, аристократичных красавцев. Их было штук пять. Я на вскидку выделил суетливого белого пуделя с нелепым розовым бантом на боку, курносого задиристого пикинеса, тут же рядом плавно ступал огромный важный долматин. И за ними еще две собаки, породы которых я не знал, но был уверен, что они далеко не из простых.

– Опять ты, Поликарпыч, за старое, – пожурил я его, зная, что все бесполезно. – Смотри, заловят тебя. Отпустил бы ты их на все четыре стороны, а бутылку я тебе сегодня проставлю.

– Так разве я виноват? – недоуменно прикинулся простачком Поликарпыч. – Сами за мной увязываются, не гнать же их. Сам посуди, дом свой они уже не отыщут, а где им горемыкам сегодня-то ночевать? Не привычные на улице, поди пропадут.

Поликарпыч настежь распахнул дверь подъезда и пропустил вперед колонну аристократов. Они переглянулись между собой и все же решили идти с ним. Мне оставалось только развести руками. Я прекрасно знал, что будет дальше. Как всегда, все повторялось уже больше года…

Однажды Поликарпыч заметил, что его ужасно любят собаки. Как-то вечером по пути из «Вина-водки» он поманил какого-то заплутавшего пуделя огрызком колбасы и тот мигом побежал следом, словно его никогда не кормили. Старик пригрел его у себя, а утром встретил во дворе отчаявшуюся хозяйку из соседнего дома. Та бегала взад-вперед, приставая к прохожим и взахлеб описывая своего четвероногого друга. Узнав, что собаку «нашел» Поликарпыч, она чуть не упала ему в ноги, от радости готовая на любое вознаграждение. Но тот скромно отказался от всего, довольствуясь только бутылкой.

С тех пор поиск «пропавших» собак превратился в маленький бизнес. Мало того, что собаки в Поликарпыче души не чаяли, для облегчения дела он познакомился со всеми собаками округа. И как только темнело, выходил на свой промысел, а уже утром раздавал «находки» по той же нехитрой бутылочной цене. Впрочем, спустя некоторое время его бизнес осложнился тем, что все собачники в близлежащих окрестностях его уже хорошо изучили. И Поликарпычу пришлось территориально расширять свой бизнес. Он даже привлек к нему мальчишек, которые бегали по дворам, сообщая убитым горем собачникам о судьбе их питомцев.

У самого старика тоже жила собака. Если существуют какие-то критерии непородистых собак, то она переплюнула их всех. Пожалуй, она была самая непородистая. Поликарпыч подобрал ее однажды, когда шел «на дело». Он чуть ли не со слезами на глазах описывал, как она, хромая, грязная, исхудавшая, пристроилась к колонне «найденных» аристократов. Конечно, утром за ней так никто и не пришел. И она осталась жить у старика. Как две капли воды похожая на него. Маленькая, заросшая, неухоженная, хроменькая, очень общительная и очень добрая. Так они вместе и хромали по жизни. Два несчастных существа, одиноких, никому не нужных, побитых жизнью, много испытавших и ничего не получивших взамен. Поликарпыч назвал собаку Тузиком.

И я с невыносимой тоской подумал: по какому праву кучка новоявленных господ сегодня благоденствуют за счет жизней большинства других людей? Когда право на безбедную жизнь принадлежит именно таким как Поликарпыч?..

Как обычно, дома меня никто не ждал. Спать не хотелось и я, развалившись на диване, пускал дымовые кольца в потолок. С наслаждением думая, как пошлю Павла ко всем чертям собачьим. В самый разгар нашего завтрашнего объяснения раздался резкий звонок в дверь.

На пороге стояли мои давнишние дружки, мои верные товарищи и, пожалуй, мои самые близкие люди – Петька Рябов, по кличке Петух, и Шурка Кафтанов, без клички, но с уменьшительно-ласкательным именем – Шурочка, на что он всегда обижался, но так за долгие годы ничего поделать не мог. Всю жизнь мы прожили в одном дворе, закончили одну школу. И настолько привыкли каждый день любоваться рожами друг друга, что когда поступили в разные вузы, поначалу даже обрадовались. Каждый окунулся в суматошную студенческую жизнь с головой, легко заводя новых приятелей, подружек и новые интересы. И только когда такая жизнь изрядно потрепала нас, когда вновь приобретенные друзья предали, подружки бросили, а новые интересы оказались иллюзией и чепухой, мы вновь сблизились. И с преогромным удовольствием вновь стали каждый день созерцать физиономии друг друга. По-настоящему оценив наши встречи.

И вот теперь они, сияющие и румяные от уже выпитого, ворвались в мой дом и тут же на маленькой кухне организовали незатейливый стол. Самый вкусный стол на свете. Такой у нас случался каждый год, когда из своего села приезжала Шурочкина бабушка. Правда, с каждым годом стол заметно скудел, насколько скудела вся деревня. И если раньше мы баловались паштетами из гусиной печенки, пальцем пиханной колбасой, рулетом из свежей телятины, мочеными рыжиками и всякой другой всячиной, то теперь приходилось довольствоваться солеными огурцами и куском сала. Но мы не сетовали на судьбу. Слава Богу, пока что-то есть, а вот что будет в следующем году…

– Ах, какая прелесть! – причмокивает языком Петух, с наслаждением разрезая свежее, розовое, холодное сало и тут же забрасывая кусочек в рот. И от удовольствия зажмуривает глаза. – Ну давай, Кирюха. Разливай.

Я разливаю по рюмкам такую же холодную смородиновую настойку на спирте (от бабушки) и мы чокаемся.

– За бабушку! – хором кричим мы. Уже который год так кричим. – Дай ей Бог здоровья.

– Ай, да огурчики! Малосольные, с перчиком, – не нарадуется жизни Петух, от удовольствия потирая руки. – А что стало с грибочками? Почему сегодня они не украшают наш праздничный стол? Или их тоже уже приватизировали?

– Не-а, – мычит набитым ртом Шурочка. – Их радионуклидировали. Полдеревни отравилось. Вот бабуля и опасается, как бы и с нами чего не вышло. Она же не внукоубийца.

– Хорошая бабушка, – хохочет Петух и тут же с шумом оборачивается ко мне. – А вот ты порядочная свинья, Кирюха. Неужели забыл про сегодняшнее число? Эх, ты! Мы целый день шастаем вокруг такой элегантной бутылки и такой шикарной закуски. И слюнки глотаем. Но, заметь, без тебя не начинали, выдержали! Разве только – исключительно, чтобы скрасить ожидание – выпили по парочке пивка. А ты… Даже не сказал, когда будешь. Свинья ты порядочная. Давай, лучше жарь свою яичницу. А то одним салом сыт не будешь.

– Нет! – театрально выкрикнул я. – Чем яичница – лучше застрелиться!

Петух с Шурочкой угрожающе на меня посмотрели.

– Нет, ребята, – уже жалостно попросил я. – Сжальтесь. Прошу. Только не яичница.

Они, встав в боксерскую стойку, стали медленно подступать ко мне. И я покорно поднял руки вверх.

– В конце концов, все равно в доме больше ничего нет, – обречено вздохнул я и включил электроплиту.

Изредка поглядывая из-за плеча на своих верных друзей, я в который раз благодарил судьбу за то, что они рядом. Мы были разными – и по характеру, и по темпераменту. И в тоже время – похожими. Мы принадлежали одной команде. И сегодня относили себя к последним романтикам. Не приспособленцам, но, к сожалению, и не бунтарям. Мы были раздавлены внезапно наступившей реальностью. Но мы сами дали себя раздавить. Оставшись погребенными под обломками некогда великой и огромной страны. И вина за все произошедшее во многом лежала и на нас…

Петух словил мой отстраненный философский взгляд и весело подмигнул.

Он был хороший парень, Петька Рябов. Поэт и немножко циник. В общем, удачное сочетание, чтобы нравиться всем девушкам подряд. Сколько помню, они все в него влюблялись. И всегда с первого взгляда. С первого – потому что внешность Петуха к этому весьма располагала. Здоровый, высоченный, светловолосый и голубоглазый, этакий скандинав, он всегда широко улыбался и мог запросто завести разговор на любую тему. Стоило ему только раскрыть рот, девушка была покорена уже окончательно.

Как и всякий, закончивший филфак, он писал стихи. Что не мешало Петуху, в отличие от других его коллег, не только знать наизусть уйму чужих, но и предпочитать их собственным сочинениям. На удивление, он не был тщеславен. И не мечтал стать знаменитым поэтом. Он хотел быть педагогом и учить детей любить литературу и родной язык.

Впрочем, теперь это малого стоило. Нет, даже не в денежном эквиваленте. Петух, вообще, от природы, слабо разбирался в финансовых делах. Если у него неожиданно и появлялись деньги, то вскоре так же неожиданно и исчезали.

В один прекрасный день Петух вдруг понял, что его знания, его желание быть полезным обществу, его взгляды на жизнь, людей и мир уже никому не нужны. Просто не интересны.

Это случилось несколько лет назад. Когда он, после многочисленных мытарств, поисков себя и цели в жизни, вдруг окончательно решил остановиться на педагогике. Когда понял (уже поумнев и повзрослев после окончания института), что просто поэт – не профессия. Вот тогда-то он и устроился в близлежащую школу. Тогда-то, после нескольких недель работы, он появился у меня растрепанный и усталый. Я впервые видел его таким подавленным.

– Вот и все, Кира – промямлил он. – Я не вписался.

Помню, я очень разозлился. Как можно так легко сдаться?! Хотя я злился, скорее, на самого себя. Я так же легко сдался, и так же легко ушел от борьбы за свою музыку. Мы оказались удивительно уязвимыми и не готовыми к т-а-к-о-й жизни, где все измерялось долларовыми банкнотами. И оказались выброшены за борт…

Все первое время своей педагогической деятельности Петух тщетно пытался вознести духовность до высших сфер. В общем, вознести то, что нельзя увидеть, потрогать руками, купить и перепродать, сделав на этом деньги. Ученики его вроде бы слушали, даже задавали умные вопросы. Но когда в конце четверти провели анкетирование по теме «Кем ты хочет стать?», практически все детишки ответили: банкирами, адвокатами, визажистами, клипмейкерами и фотомоделями.

– Ты представляешь, – чуть не плакал Петух, – ни одного космонавта, поэта и изобретателя!

– Ну, Петька, – как мог успокаивал я его, одновременно успокаивая и себя, – в конце концов, ты попал еще не в самую худшую школу. Радуйся, что в списке не фигурировали проститутки, сутенеры и киллеры. В принципе, дети не виноваты.

– Да, не они, – согласился Петух. – Только не могу взять в толк, откуда столько гнилых родителей? Ведь они же, Кира, все – из нашего поколения.

Ответа у меня не было. Он затерялся где-то в конце перестроечных 80-ых. И чтобы его правильно сформулировать теперь уже понадобится не один год. Хотя, возможно, его уже разыскало нынешнее время. Потому что время и было самим ответом.

Петух вскоре успокоился, поступил в аспирантуру своего института, наивно полагая, что студенты, более-менее взрослые и понимающие люди, не столь испорчены и ограничены. И уже по-новому с энтузиазмом принялся за работу над кандидатской, тема которой была насколько проста, настолько и неблагодарна: «Любовь к Родине в произведениях Сергея Есенина». Бедный Есенин! Он и не подозревал, что его любовь к Родине также уже никому не интересна. И что оценкой тому станут насмешки и презрение. Бедный Есенин! Он не мог знать, что талант слишком многого стоит. И гений не прощается даже после смерти. А любовь к Родине становится вредной и опасной.

Впрочем, этого тогда не знал и Петух. Защиту его диссертации постоянно откладывали и в конце концов отнесли на неопределенное время.

Петух не мог и уже не хотел гнаться за временем. Чем больше проходило дней, тем меньше оставалось желания работать. Боль заглушала все слова и все мысли. И в конце концов Петька махнул на все рукой. Мысленно попросив прощения у Есенина и у Родины. Но институт не бросил, несмотря на то, что к тому времени его зарплаты хватало лишь на сигареты и хлеб. Хотя жизнь заставляла его подрабатывать где только можно, он все еще считал своим долгом нести в студенческие массы «доброе и вечное». Чтобы окончательно не опуститься и хотя бы немного себя уважать. Он уже не задавался вопросом: кому это нужно? Это было нужно прежде всего самому Рябову, у которого еще не удалось вытравить чувство интеллигентности и достоинства. Хотя он уже и перестал писать стихи.

– Да брось ты, Петька, – попытался я как-то спасти поэтический дар товарища. – Стихи можно писать всегда. И везде… Ты знаешь не хуже моего. Люди сочиняли и в окопах, и в казематах, и за колючей проволокой…

– В окопах, говоришь, – усмехался он, по привычке жуя сигаретный фильтр. – В казематах… Может быть… Но, знаешь, это как при тяжелом ранении, когда еще дышишь, еще осознаешь все происходящее, но уже – на последнем дыхании. Когда смерть уже схватила жестокой хваткой за горло… Скажи, Кира, тогда можно что-нибудь сочинять? Нет, разве что кричать, вернее, хрипеть. Только на это и хватает сил. Последних сил.

– Тогда кричи, Петька! Стихами можно тоже кричать.

– Нет, Кира, боль настолько велика, что притупила все чувства, исковеркала смысл. И кричать можно только нецензурной бранью. Не мой стиль, ты же знаешь. Горлопанов и так предостаточно. Это не для меня.

Однажды Петух появился на пороге усталый и взъерошенный. От него сильно разило вином. Он со злостью швырнул на пол огромную тяжелую сумку. И мрачно продекламировал:

«Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и легко.

Весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском,

Вдохновляюсь порывно и берусь за перо!..»

Норвежским и испанским даже не пахло. Он был в порванных джинсах и мятой испачканной майке. Шампанское он тоже не принес. Зато выставил на стол бутылку дешевого вина. И тут же принялся ее откупоривать. Но в остальном Петух не лукавил – его сумка была полна ананасов! И мы с Шурочкой недоуменно переглянулись.

– Что, зарплату уже выдают ананасами? – полюбопытствовал я.

– Угу, – промычал Петух. – Почти угадал. Зарплату грузчика. Теперь, ребятки, мы будем питаться исключительно подобными экзотическими плодами.

– Надеюсь, ты не бросил институт? – с тревогой спросил Шурочка.

– И я на это надеюсь, – усмехнулся Петух. – Когда таскал тяжеленные ящики, то старался не забывать, что когда-то с отличием закончил институт, чуть было не стал кандидатом наук и наизусть знал всего Есенина и Маяковского. Что немало помогало в работе, особенно когда на меня орали благим матом, погоняя как заезженную лошадь.

Петух завалил ананасами весь дом. И весь дом несколько дней их успешно поглощал. После такого недельного «запоя» все дружно заявили: с нас хватит! Родные яблоки гораздо вкуснее и главное – не надоедают. Тогда мы отлично усвоили, что экзотики хватает ненадолго и ею слишком быстро пресыщаешься.

Кульминацией ананасовой эпопеи стала история с Поликарпычем.

Как-то старик одиноко сидел среди цветущих деревьев под палящим солнцем, за маленьким дворовым столиком. Серая кепчонка, пожеванный пиджак с чужого плеча, палочка, упавшая в яркую траву. Рядом с ним как всегда примостился его верный друг Тузик. Они сидели за исписанным и исцарапанным деревянным столиком, в середине которого скромно возвышалась откупоренная бутылка «Столичной». Возле нее во всей красе сиял ананас. Закуска Поликарпыча «от Петуха».

Старик каждый раз с лукавой усмешкой поглядывал на фрукт, выпивая очередную стопку. Смотрел, вертел в руках, но так и не притронулся. Водка уменьшалась, а закуска по-прежнему  оставалась целехонькой. Наконец он не выдержал сияющего вида ананаса и со злостью швырнул его в кусты. К ананасу слетелись птицы, клюнули пару раз и отлетели – слишком уж тверд. Несколько раз лениво подходили коты, нюхали пресный плод, зевали и так же лениво разбредались в поисках настоящей еды. Дворовые собаки уже было приняли его за кость, но едва раскусив, бросили и разбежались в разные стороны. А ананас, дорогой и сочный экзотический плод, так и провалялся в кустах до зимы, пока окончательно не сгнил. Иногда Поликарпыч приводил к нему на экскурсию своих дружков и с победным видом рассказывал, как выбросил эту заморскую дрянь.

С тех самых пор Петух разгружал не только ананасы, но киви, манго и прочую экзотику. Но во двор уже не тащил. Все знали, что помимо зарплаты Петуху полагался ящик экзотических фруктов, но куда он их пристраивал – оставалось загадкой. Стали поговаривать, без злобы и осуждения, что он их где-то перепродает. То, что еще недавно называлось спекуляцией, уже превратилось в частное предпринимательство и, естественно, перестало быть предметом осуждения. Даже если ею занимался без пяти минут кандидат наук. Но мне все же было не по себе. Представить его, красавца, умницу и поэта, стоящим у метро и торгующим экзотическими фруктами, было выше моих сил. Но и осуждать друга я не имел никакого права. Да и разве моя работа была лучше? И я решил ни о чем не спрашивать Петуха. Ему и без того было больно…

И сегодня, в день Шурочкиной бабушки, в день, давно ставший традиционным поводом поговорить по душам, я смотрел на красавца Петьку. И в который раз думал, что же с нами происходит?..

– Ну, и что же ты на сей раз разгружаешь, дружище? – без всяких задних мыслей спросил Шурочка.

Впрочем, для Петуха подобные темы уже стали нормой. Превратились в часть жизни и никоим образом не задевали самолюбие. И я вновь с болью подумал: самое страшное, что человек способен привыкнуть абсолютно ко всему! И если вовремя не задуматься, то такая способность к адаптации может лишить всяческого желания сопротивляться обстоятельствам. Даже – желания какого бы то ни было анализировать ситуацию, думать и сопоставлять. И если вовремя не пресечь непроизвольную способность привыкать ко всему, то это неизбежно приводит к гибели. Чему потом ты уже будешь рад и сам.

– Что разгружаю? – Петух откусил кончик сигареты и сплюнул. – Кажется, это называется авокадо. Наверняка, какая-то дрянь. Поликарпычу уж точно не понравится. А как твои успехи, Шурочка?

Шурочка смутился. В отличие от Петуха он еще не до конца привык к подобным вопросам. Хотя давно уже не краснел.

– Да ладно тебе, Петя… Нашел о чем говорить в такой день.

Петух пожал плечами.

– А о чем еще, если не о работе?

– Такая работа – не наш выбор, – не сдавался Шурочка. – Нам ее навязали. У нас должна быть совсем другая работа. И разве мы не можем сегодня… Ну, хотя бы поговорить о музыке, которую сочиняет Кира, о стихах, которые ты пишешь или… Или хотя бы о наших мечтах…

Я опустил взгляд. Мне было горько смотреть на друга. Мечтам этого доброго, наивного и слегка неуклюжего парня никогда не суждено сбыться. Более того. Само понятие – мечта – становилось непозволительной роскошью сегодня, когда всему найдется место. Только не мечте. И Шурочка пока еще не хотел этого признавать. Впрочем, его сопротивление с каждым днем становилось беспомощнее и слабее. Скорее всего, он тоже просто еще хотел себя уважать.

Мечты… Мы прекрасно знали мечту Шурочки. Которая родилась, как и у многих, еще в детстве. В то самое время, когда небо было чистым. Когда ярко светило солнце. Когда в городах можно было увидеть бабочек и пчел. Когда милостыню просили только дворовые собаки. Когда в школе еще мечтали стать космонавтами и офицерами, а после школы играли «в войну», в которой всегда побеждали наши. Когда ночью безмятежно спали, не боясь завтрашнего утра… Однажды, в чистом голубом небе мы увидели Шурочкину мечту – самолет, который он, мальчишка, сам придумал и сконструировал. Его самолет не был похож ни на какой другой самолет в мире. Он был похож лишь на самого Шурочку. Такой же маленький, толстый и неуклюжий. И напоминал летающую тарелку, даже выкрашен был в нелепый рыжий цвет. Нам казалось, что он не взлетит.

Весь двор прибежал на школьный стадион болеть за Шурочку. А тот, мгновенно повзрослев, со сдвинутыми бровями и важным видом колдовал над своим новым другом. Наконец раздался треск, шум и колесики аппарата плавно побежали по асфальту. Однако самолет все никак не хотел отрываться от земли и взлетать. Шурочка, задыхаясь, бежал за ним и умоляюще, со слезами на глазах просил.

– Ну, пожалуйста, миленький… Ну же, родненький… Ну, еще чуть-чуть, совсем немножечко… Ну, же, Рыжий, пожалуйста…

Зрители гудели, подбадривая Шурочку и его рыжего друга. И вскоре весь двор – и взрослые, и дети – наперебой кричали:

– Ну же, Рыжий, давай, ты же можешь!.. Ты же можешь летать!..

И «Рыжий», словно услышав мольбы всего нашего двора, вдруг резко оторвался и взмыл ввысь. Он легко парил в небе, словно привязанный невидимой ниточкой радиосвязи к пульту Шурочки. Вытворяя какие-то невероятные виражи и трюки. И мы уже не замечали ни его неуклюжей формы, ни его нелепой окраски. Напротив, там далеко в небе круглый и ярко оранжевый самолет словно спорил с самим солнцем. И этот спор он выигрывал. Как и Шурочка. Сделав тогда первый, уверенный шаг к своей мечте… Кто бы мог подумать, что через пару десятков лет наши мечты разобьют с невиданной легкостью, беспощадно, вдребезги. Изрезав осколками наши незащищенные души. В кровь. А мы безропотно позволим это сделать. И никогда себе этого не простим…

Вторым шагом Шурочки стало поступление в авиационный институт. А третьим – когда ему, молодому специалисту, доверили руководить группой в известнейшем КБ. И утвердили в перспективном плане его идею создания новейшего типа самолета, питающегося энергией солнечных батарей. Казалось, мечта Шурочки – соединить реальность с фантастикой – должна вот-вот сбыться.

– Нет, ты только подумай! – взахлеб кричал Шурочка, размахивая своими толстыми руками. – Только представь себе! Мы наконец искупим свою вину перед природой. И не навредив самим себе. Мы наконец придем к компромиссу! Мы больше не позволим себе издеваться над экологией. Над деревьями, птицами и морями. Над самими собой, в конце концов! И вся наша техника станет работать на солнечной энергии! Сколько экономии! И сколько возможностей! Само солнце поможет человечеству! А человечество наконец придет к здравой и благородной мысли, что оно должно не просто брать у природы, потакая своим прихотям, но и помогать ей, всему миру развиваться естественным путем. Все дальше и дальше. Это прогресс! Понимаешь! Это и есть прогресс! Когда можно дышать чистым воздухом, купаться в чистой воде, собирать чистые плоды и употреблять их в пищу. И одновременно летать на самолетах, плавать на кораблях и кататься в автомобилях! Это только начало! Только первый шаг!..

Начало карьеры, пожалуй, было самое счастливым временем для моего товарища. Которое в один далеко не прекрасный момент станет концом. Он не мог этого знать и был безмерно счастлив. Любимая работа, надежные друзья, рядом – верный товарищ и самая любимая женщина – его жена Галка.

Шурочка женился первым, чему никто не удивился. Его Галку знал весь двор. Она росла на глазах у всех, была заводилой, общественницей, да и просто веселой, неунывающей девчонкой. Добрее человека я, пожалуй, не встречал. Две смешные косички, россыпь веснушек на круглом румяном лице, колготки в гармошку, на запястье часики с изображением Гагарина – первый серьезный подарок от Шурочки. С детства они были неразлучны и их все время дразнили женихом и невестой.

Галку обожал весь двор. И когда она из озорной девочки превратилась в симпатичную, но такую же смешливую и открытую девушку, ее полюбили еще больше. Потому что она всегда спешила делать добро. Ей беспрестанно звонили, спрашивали совета, просили о помощи. И она ни разу никому не отказала. Галка знала самые разные вещи на свете. Она могла лечить травами или запросто починить торшер. Она вязала, шила и подолгу могла спорить о творчестве Тургенева и Чайковского… Я редко встречал в жизни таких всезнаек. Галка была, как тогда говорили, очень активна по жизни, пыталась побольше узнать и изучить… Уже теперь кажется, будто она чувствовала: судьба уготовила ей недолгую жизнь. Которую она не имела права тратить попусту…

И мы запомнили ее именно такой. Верящей исключительно в добро. Что исключительно добро спасет мир. К счастью, она так и не узнала, что носителей этого самого добра с каждым днем, если не часом, сейчас становиться все меньше и меньше. И что совсем скоро некому уже будет спасать… И спасаться.

Галка заболела внезапно. Впрочем, болезнью уже были пропитаны воздух, стены, природа и люди. Болезнь подползала незаметно, высасывая по капле добро и веру, обескровливая их, превращая в уродливый сгусток злобы, стяжательства, жадности и агрессивной бездуховности. Тех, кто сопротивлялся она просто уничтожала. И, как на войне, из жизни уходили самые лучшие… Но Галке казалось, что заболела она сама по себе. И что ее обязательно спасут.

Мы действительно очень хотели ее спасти. И каждый, кто знал Галку, не остался безучастен к ее беде. Но каждый, кто знал Галку, оказался не настолько богат, чтобы реально помочь. А все решали деньги. Даже не господь Бог. Все было гораздо проще. И гораздо бессмысленнее… Все решали деньги. Большие деньги. Таких денег ни у кого не было.

Я помню как суетился весь двор, как обзванивали родных и знакомых, как создавали общую кассу, как обратились через радио к состоятельным людям. Как, как, как… Как делали все, что было в наших силах. Словно спасали себя, словно пытались спасти то, что еще в нас не погибло… Мы спасали самих себя. И нам так хотелось спасти нашу Галку.

В то время я еще работал в психотерапевтической клинике. У меня было много знакомых среди врачей, даже друзья. И мне уже напрямую говорили, что я бесчувственный чурбан, потому что ничего не могу сделать. Что так не бывает. Они не могли поверить, что так уже бывает. Помню Шурочку, рыдающего у меня на плече.

– Кира, ну у тебя же столько знакомых… У тебя же… Ты же врач в конце концов… Ты же знаешь, как я люблю Галку… Ты же знаешь, что я без нее пропаду.

Я это знал. Но был бессилен помочь. И объяснить был бессилен. При чем тут друзья, знакомые или коллеги? В условиях «рынка» друзей, знакомых и коллег не существует. Между ними всегда стоят деньги.

– Ну, Кира… Кира, ты же врач, ты должен помочь…

Я знал, что в такие минуты горя и отчаяния человек не может понять ничего. Например, отличия между медицинскими специальностями. Для него все сходится в одно-единственное, самое святое и непогрешимое слово – врач.

– Боже, Шурочка, – мне, пожалуй, было еще тяжелее, чем ему. Я чувствовал себя виноватым за всю медицину на свете. – Ты же знаешь, я не кардиохирург. А операция на сердце… Тяжелая операция…

– Кира, ты мне поможешь! Слышишь! Ты мне поможешь! Ты… Ты же мой друг! Ты мне поможешь! – уже кричал на меня Шурочка, со всей силы тряся за грудки. Его очки сползли на нос. Лицо покрылось пятнами. А в глазах столько было боли, что мне ничего не осталось, как тихо и покорно ответить.

– Да, я тебе помогу.

И я вновь пытался что-то делать. Я пошел на прием к человеку, которого давно знал и которого давно ненавидел. Еще со студенческой скамьи. Я вновь пошел на поклон к шестерке, подхалиму и тупице – главному врачу самой престижной и оснащенной по всем западным меркам кардиохирургической больницы Погоцкому Виктору Михайловичу. Проще – к Редиске, как звали его в институте. Вот она ирония (или подлость) судьбы! Человек, лечащий других, человек, от которого зависит – будет ли биться сердце пациента, сам был без сердца. И к такому человеку я пошел на прием и на поклон. Уже в который раз. И в который раз знал, что напрасно. И в который раз он нудно и бесстрастно объяснял мне так называемое положение дел. Что он – подневольный человек, что в его больнице работают выдающиеся специалисты со всего мира, с которыми заключены договоры на баснословные суммы, что каждая операция стоит десятки, если не сотни тысяч долларов, и он не имеет права просто так взять их из бюджета клиники, что возможна и бесплатная операция, но очередь бесконечна… Было тысячи логически обоснованных, грамотно аргументированных «что».

– Я только прошу, – в который раз повторял я. – Я только прошу чуть-чуть времени. Черт побери! В рассрочку!

Какое страшное слово. В рассрочку. И это – человеческую жизнь. Словно речь идет о каком-то товаре. Но не о живом человеке. Но не о Галке.

– В рассрочку, – он усмехнулся и оглядел меня с ног до головы, словно прицениваясь. – Не считай меня идиотом. Ты таких денег никогда не заработаешь. Если только удачно ограбишь банк. А у меня обязательства…

– Ты давал обязательства перед Гиппократом! Перед Господом Богом, в конце концов! Или ты забыл эту клятву! – я со всей силы сжал кулаки, готовый броситься на него и растоптать.

– Нет, не забыл, – спокойно ответил Редиска. Круглый, румяный, ни одной морщинки на гладком лице. – Но теперь я дал другую клятву. А она очень многого стоит. И ни Гиппократ, ни Бог за меня не рассчитаются. Я должен рассчитывать лишь на себя.

– Клятву дядюшке Сэму? И сколько человеческих жизней ты ему обещал? И сколько он должен тебе?

В его взгляде застыли ненависть и злоба. А еще тысячи, миллионы зеленых бумажек. Это была цена Галкиной жизни.

Резкий телефонный звонок прервал нашу «беседу». Редиска взял трубку. Помолчал. И глядя мимо меня куда-то вдаль, избегая моего взгляда, глухо выдавил.

– Впрочем… Впрочем, Кирилл, уже не о чем спорить…

Я вздрогнул. Я все понял. И бросился к выходу.

– Кирилл! – его дрожащий голос остановил меня. Трусливый, дрожащий голос, но не более. – Погоди, ты, надеюсь не думаешь, что это я… Ну, во всем виноват…

И вновь трусливый взгляд. Зеленые бумажки на мгновение съехали в уголки глаз. Появились трусость и подобие сочувствие. Но не раскаяния. Я бросился вон. И уже на улице, переведя дух, сообразил, что не сделал главного. Не плюнул ему в лицо… Я шел не чувствуя ливня. Не замечая грязи и луж под ногами. Не слыша рева автомобилей и гула толпы…

На углу у «Нумизмата» я внезапно заметив знакомую фигуру. Это был Поликарпыч. Рядом с ним стоял здоровенный детина в темных очках. Маленький хроменький старик дрожащими руками протягивал ему что-то блестящее. Недоброе предчувствие заставило вмиг очнуться. И я подскочил к ним.

Так и было. Этот недобитый гад выторговывал у Поликарпыча орден «За оборону Сталинграда». Сердце готово было разорваться, как снаряд с последней войны, прямо здесь. И я закричал. Пожалуй, не будь у меня такого сумасшедшего вида, безумных глаз, дикого рева, детина мог бы запросто прихлопнул меня на этом же месте. Но он испугался.

– Сволочь! – бешено орал я. – Быстро вернул орден! Или я задушу тебя собственными руками!

Он торопливо бросил орден в лужу и запрыгнул в машину, огрызаясь уже на ходу.

– Чокнутый! Шваль подзаборная!

Шестисотый «мерс», сверкая пуленепробиваемыми стеклами, бросился с места. И я не без удовлетворения подумал, что нас еще боятся.

Поликарпыч поднял орден, бережно вытер его краем пиджака и поцеловал. В луже осталась валяться десятидолларавая бумажка.

– Прости меня, Кирюша. Сам знаешь, для чего я… Для Галки.

– Я все знаю, Поликарпыч. Все знаю. Но уже поздно… Но даже не в этом дело. Дай мне слово, милый Поликарпыч: чтобы ни случилось – землетрясение, голод, смерть, никогда не продавай ордена. Никогда! Ведь это одно из немногого, что у нас еще осталось. И мы не имеем права…

Я взял орден из рук Поликарпыча и прицепил ему на грудь.

– Пошли, старый солдат! Пройдемся гордо мимо этих блестящих витрин. И помни, что здесь когда-то гуляли Пушкин и Горький, что здесь строились храмы науки и храмы души. Ведь именно здесь ты вместе со своими товарищами прошел в конце концов победным маршем в 45-м. И мы имеем право гордо пройтись по нашим улицам. Потому что они всегда будут наши.

– Я воевал за то, чтобы жила Галка. А не такие, как этот… – прохрипел Поликарпыч, глотая старческие слезы.

– Мы будем жить за нее, милый мой друг. Мы будем жить…

– Да… Но как? Кирка, ответь, как?

Я не ответил. Я крепко обнял маленького Поликарпыча. И он, опираясь на палочку, пошел рядом со мной. Гордо вскинув голову. И на его груди вызывающе блестел орден «За оборону Сталинграда».

Потом Шурочка меня спросил об одном.

– Скажи, Кира. Честно скажи. Если бы все случилось лет десять назад, ее можно было бы спасти?

Я честно ответил.

– Во всяком случае, операцию сделали бы немедленно. А уж потом полагались бы на Бога.

– Значит, у нее был шанс. Значит, она могла бы жить, – тихо, но твердо сказал Шурочка. – Значит, ее просто убили.

– Знаешь, сколько бы могло жить… – я махнул рукой. – Впрочем, как на войне.

– Странная война, Кира. Односторонняя. Ведь никто даже не сопротивляется. Что с нами сделали, Кира?

Шурочке я тоже ничего не ответил. Потому что ответа не знал никто из нас…

Вскоре после смерти Галки на моего друга посыпались новые беды. Его родное КБ практически остановило работу, прекратив почти всю исследовательскую деятельность. Шурочкину научную группу попросту расформировали за нерентабельностью и полной ненадобностью стране. Профессионал, блестящий ученый и просто умница, мой товарищ Шурочка оказался на улице. Впрочем, после смерти жены он просто не воспринимал происходящее. И ничто уже не принимал за трагедию. Ему уже нельзя было сделать больнее.

Впрочем, как и Петька, Шурочка старался не забывать кто он. И поэтому не бросился организовывать сомнительные фирмы, не бросился воровать и спекулировать. Но поскольку достойной работы уже не предвиделось, он махнул на все рукой и решил стать продавцом книг.

– Во всяком случае, я не буду торговать тряпками, – оправдывался он. И успокаивал сам себя. – Все-таки книжки. Понимаете, ко всему прочему, я хоть имею возможность их читать. Это уже кое-что…

Вскоре Шурочка переключился на торговлю словарями и разговорниками. Потихоньку изучая иностранные языки. Однажды я его увидел за «любимой» работой. Бывший отличник учебы, бывший дипломированный инженер, бывший изобретатель и руководитель лаборатории одного из самых престижных НИИ, стоял под проливным дождем, согнувшись от холода в три погибели и бубнил себе под нос иностранные слова. Изредка доставая из кармана бутылку, чтобы согреться. А по радио бодрый дикторский голос радостно вещал об огромных возможностях, открытых нынче перед молодежью. Когда каждый запросто может иметь дополнительный заработок…

И вот сейчас мы втроем сидели на кухне, закусывая воспоминания солеными огурчиками. Мы праздновали свое поражение. Грузчик, продавец и без пяти минут гувернер. Бывший учитель, бывший инженер и бывший врач. Бывший поэт, бывший ученый и бывший музыкант. Три представителя некогда самых почитаемых профессий. «Из бывших…» – с горечью подумал я. Мы даже не могли позволить себе такую роскошь, как любимое дело. Мы даже не могли позволить себе такую роскошь, как любовь… Я уже не был женат, потому что развелся. Шурочка уже не был женат, потому что овдовел. А Петька не был женат, потому что уже просто не хотел. Мы все были свободны и от работы, и от любви. Но никто из нас не чувствовал счастья от этой свободы, потому что прекрасно знали ее цену… Наконец-то сбылась американская мечта по-русски. Когда уголовники и номенклатурщики превратились с бизнесменов и политиков, а из учителей, ученых, военных сделали мелких торговцев, грузчиков и нищих… Так мы отпраздновали свое поражение.

А утром, несмотря на свой вчерашний внутренний протест, я все-таки решил заделаться гувернантом. И тщательно побрился, проклиная себя. От этого стало легче. К тому же я успокаивал себя тем, что в любой момент могу плюнуть и уйти. Успокаивал себя, тем, что мне нужен хоть какой-то, пусть – временный, заработок для жизни и поиска более достойной работы. В конце концов, я же буду не слугой, а учителем музыки. Окончательно успокоившись, я поехал на свою новую работу.

Выйдя из электрички, я огляделся. И с жадностью вдохнул чистый утренний воздух. Когда еще я мог себе позволить каждый день бывать на природе! Гулять по березовой роще, любоваться влажной от утренней росы листвой, прикасаться к молочной коже стройных гибких деревьев, слушать веселый щебет птиц и щуриться от играющих на мокрых можжевельниковых кустах солнечных бликов. Когда еще я мог себе позволить вот так, просто наклониться к дереву, разгрести руками листву и аккуратно срезать подберезовик вместе с запахом леса и детства. Когда я еще мог позволить себе думать только о красоте мира, просто о земле и просто о небе. И обманываться, представляя, что в мире есть только земля и небо. И на земле лишь растут деревья и цветы. И в небе лишь летают птицы, да светит солнце… А все остальное – неправда и чья-то злая выдумка…

Сталлоне исходил лаем, злобным и истеричным. Я подумал, что ему нет места в мире его собратьев. И мысленно вычеркнул его из списка достойных… Эта привычка осталась еще с детства, когда я придумал один список достойных мира сего и второй – соответственно – недостойных. Когда меня кто-то раздражал, то я тут же мысленно заносил его в «черный» список. И тогда мне становилось легче. С таким человеком я разговаривал уже более спокойно, поскольку он был всего лишь ошибкой нашего мира. С которой лишь нужно было мириться, ведь мир без ошибок невозможен.

На пороге дома меня ждала Майя. При свете только что просыпающегося утра она выглядела еще неожиданней и прекрасней. Хотя на ней было одето такое же длинное простенькое ситцевое платьице. Разве что огненно-рыжие волосы были убраны под платок. Если бы она еще и улыбнулась, то мне было бы легче смириться со своим подневольным положением. Но, как и накануне, маска меланхоличного равнодушия по-прежнему  застыла на ее бледном лице. Я протянул ей полную пригоршню только что собранных грибов, перепачканных землей и пахнувших свежим ароматом леса.

– Это вам, – вместо приветствия сказал я. – Вы не бойтесь… Я хорошо разбираюсь в грибах… Для супа они очень даже пригодны.

– Не бойтесь? – недоуменно повторила она. – Разве можно бояться грибов?

Я пожал плечами. Либо она была дурой, либо пыталась сделать идиота из меня.

Мы молча вошли в дом. У меня сложилось впечатление, что большую часть своей жизни она вообще молчит. И чтобы сгладить намечавшуюся паузу, я поинтересовался где Павел.

– Павел? А он вам разве нужен? Я думала, вы будете учить моего сына, а не мужа.

Ну, это уже слишком! За кого она меня принимает?!

– Ваш муж прекрасно разбирается в музыке, поэтому мне придется хоть чему-нибудь обучить вашего сыночка! – грубо отрезал я.

Она скользнула по мне бесстрастным взглядом. И так же бесстрастно ответила.

– Я очень люблю своего сына… И не позволю никогда и никаких грубостей по отношению к нему.

– Может, мне сразу уехать? – уже подчеркнуто вежливо спросил я.

– А вы что, грубиян?

– Пока за мной подобного не водилось. Но я знаю наверняка, чего не будет точно.

– И что же?

– Лакейства. Возможно, я себя не люблю. Но, поверьте, уж точно – уважаю. Поэтому со своей стороны требую того же и от других.

– Уважение нужно заслужить.

– А я думаю, что само понятие – учитель – уже подразумевает уважение. И если этого нет… Нам больше не о чем говорить. А заслуживать в вашем доме я ничего не собираюсь.

– Где, кстати, вам щедро намереваются платить.

О, уже откровенная ирония! Не такая уж она, беспристрастная леди. И вывести ее из себя не составило большого труда. И прежде чем уйти (что я уже намылился сделать), решил во чтобы то ни стало ее огорчить.

– Боюсь, вам придется платить кому-то другому. Я сегодня совершил огромную ошибку, приехав в ваш дом. Что ж, ошибкой больше, ошибкой меньше. Дело не в количестве ошибок, а в умении их вовремя исправлять. Здесь я уж поднаторел.

– Похоже, ваша вся жизнь – сплошная ошибка.

– Что вы знаете о моей жизни? – сквозь зубы процедил я. Эту дамочку я уже почти ненавидел. – Зато про вашу я могу многое рассказать. Подобные вам встречались, к сожалению, в моей жизни. И, к сожалению, с каждым годом встречаются все чаще.

– Подобные мне? Это уже интересно.

– Напротив, это неинтересно вовсе. Настолько неинтересно, что я с вашего позволения я поспешу откланяться.

– Вы же, насколько я знаю, пришли зарабатывать деньги. И насколько я понимаю, вас не волнуют хозяева.

– Хозяева? – я презрительно усмехнулся. – Вы… Вы – хозяева?! Кто вам сказал?! Кто?!

– Раз вы позволили себе прийти сюда, значит вы с этим согласны. Или вы мне сейчас начнете рассказывать о своем безвыходном положении? Может, оно и без выхода. Но… Разве не вы допустили все это? Разве не вы избрали для себя такой путь. Не оставив другого выбора: либо кланяться хозяевам, либо тихо умирать. Ведь третьего не дано.

Мне определенно не нравился такой разговор. Не нравился ее язвительный тон. Ее невозмутимость и спокойствие. И если минуту назад мне хотелось во что бы то ни стало ее разозлить, то теперь захотелось поскорее сбежать. От ее ироничных слов, от ее серьезного взгляда, от ее близости, которая волновала и отталкивала одновременно. И я бросился к выходу. Но тихий умоляющий детский голос заставил остановиться.

– Кирилл, пожалуйста, не уходи.

Я оглянулся и столкнулся взглядом с Котиком. Он стоял, прислонившись к дверному косяку соседней комнаты. Похоже, что он все слышал.

– Ты же обещал научить меня музыке. Ведь обещал, правда?

Это было правдой. С некоторых пор неустроенность жизни превратила меня в мнительного и неуверенного типа. При чем тут Майя, при чем ее муж, при чем в конце концов хозяева и слуги? Все гораздо проще. Я пришел научить музыке одного неплохого рыженького паренька. И я остался.

Уже в детской Котик сказал.

– Она не такая… Честное слово, Кирилл. Она не такая. Она добрая. Просто она все время от кого-то защищается.

О доброте Майи я бы поспорил. Но только не с ее сыном.

– Конечно, Котик. Я знаю, что твоя мама добрая. Я знаю.

– И еще… Можно вас попросить… Не обижайтесь, если она вас станет обижать. Хорошо? И, пожалуйста, не уходите…

– Неужели ты вдруг влюбился в музыку? – я потрепал мальчишку по рыжей шевелюре.

– Пока еще нет. Но… Но вдруг случится?

– В таком случае, с чего начнем? И каков ваш, молодой человек, запас знаний?

– Поиграй, Кирилл, что-нибудь. Ну, как бы для вдохновения.

Скорее всего, мальчишка лукавил. Ему явно не хотелось заниматься. Но взглянув на его печальное, не по-детски серьезное лицо, я сдался. И опустил руки на клавиши. И заиграл «Лунную сонату» Бетховена. Мне показалось, что именно эта музыка сейчас наиболее подходящая… Я воображал себя перед огромной аудиторией и постарался передать и печаль лунной ночи, и трагедию не наступившего утра, и бессмысленность ушедшего дня. Я играл вдохновенно. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось, чтобы паренек восхитился моей игрой. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось, чтобы он меня уважал. Чтобы он привязался ко мне по-настоящему. Мне вдруг захотелось быть кому-нибудь нужным. Мне захотелось кому-нибудь помочь. И в помощь я призвал Бетховена с трагизмом его «Лунной сонаты»…

Я опустил руки. И глубоко выдохнул. И оглянулся. Котик сидел на диване, поджав ноги, и смотрел куда-то мимо меня. За окно. В его глазах я ничего не увидел. Ни восхищения, ни удивления, ни уважения. В его глазах была отрешенность и пустота. Таким его я и встретил вчера. И таким он был сейчас. Бетховен мне не помог. Но я почему-то не разозлился, а просто вдруг почувствовал огромную усталость. И мне вдруг захотелось домой. Все здесь вновь стало чужим и нелепым. И громоздкий старомодный рояль, мимо которого по-прежнему  шествовали толстые глупые утки, словно ухмыльнулся черно-белым оскалом. И я разозлился на себя, что дал слово не уходить.

– Ты здорово играл, – тихо сказал он и отвел взгляд. Он еще не научился лгать.

– Да, – ответил я. – Я действительно играл здорово. Жаль, что ты этого так и не услышал.

– Не обижайся на меня… Пожалуйста, – он поднял на меня глаза, полные мольбы.

– Ну хорошо, Котик. Давай немножечко поговорим. Слова иногда тоже нужны музыке. Согласен? Только честно, надеюсь, между нами все будет по-честному, так?

Он не ответил. Я и не ждал, потому что не хотел, чтобы Котька в очередной раз соврал.

– Котик, ты только скажи, тебя что-нибудь интересует? Например, литература? У меня, кстати, есть друг, он настоящий поэт.

Котик отрицательно покачал головой.

– Ну, в таком случае, может, ты мечтаешь стать изобретателем? Может, тебя интересует техника или что-то в этом роде. Кстати, мой второй друг – настоящий ученый. И если я его попрошу…

Котик вновь отрицательно покачал головой. Я уже начинал злиться.

– Но так не бывает, черт побери! В двенадцать лет так просто не может быть. Ну, не может и точка! Ну, ладно еще я могу позволить себе на все махнуть рукой! В конце концов, годы мне уже позволяют. Хотя какие это годы в иное время! Но сегодня… Сегодня количество разочарований тысячекратно превысило количество моих лет. Но и то! И то сегодня утром я вдруг обнаружил, что по-прежнему  люблю собирать грибы. И не смейся, пожалуйста. Иногда именно такие мелкие, казалось бы, детали возвращают нас к жизни. Уж это я знаю точно. Так что подумай. Прошу тебя, подумай. Черт побери, что-то ведь ты должен хотеть и о чем-то мечтать!

– Мне мечтать не о чем, – опять его бесстрастный голос. – У меня все есть.

– А ты разве, милый мальчик, не знал, что мечты это совсем другое. Им нельзя назвать цену. И они не определяются чем-то, выраженным в деньгах и вещах! Ну, же, подумай?!

– Ну, хорошо, – Котик отвел взгляд. – Я мечтаю досконально изучить анатомию.

– Что? – изумился я, не ожидая такого поворота. – Странный выбор. Впрочем…Ты, как я понял, мечтаешь стать врачом?

– Нет… Наверное, нет… У меня не получится. Я боюсь крови.

– Тогда я не понимаю.

– Ну, в общем… Я хочу понять, почему умирают люди.

– Может, в таком случае тебе следует обратиться к религии?

– Не знаю, – Котик опустил взгляд. – Я хочу знать, почему умирают хорошие люди?

– Котик, – я приподнял слегка его подбородок вверх и посмотрел прямо в глаза. – Ты хочешь что-то сказать?

Котик резко дернул головой.

– Я ничего не хочу сказать, – буркнул он. – Вы сами прицепились ко мне со своими дурацкими вопросами.

– Хочешь. Я поговорю с твоими родителями, и они отстанут от тебя. И тебе не нужно будет заниматься больше музыкой.

– Нет!.. Пожалуйста, нет… К тому же тогда они найдут другого учителя. Так лучше уж вы. Правда. И потом, даже если вы не научите меня играть… Вы сможете меня научить любить музыку…

В обед Майя накормила нас грибным супом. Который пах все той же березовой рощей и приближающейся осенью. Уже уходя, я задержался в дверях и тихо обронил:

– Кстати, ваш сын мне сказал, что вы очень добрая, Майя.

– Ну, как сын, он имеет право на преувеличение. Разве не так, – ехидно ответила она.

Я слегка поклонился. И, решив не начинать новый виток напряженности, развернулся и вышел.

Времени у меня было уйма, и я решил прогуляться по поселку. Очень хотелось узнать, в каком все-таки доме работаю. Заметив издалека вывеску «Аптека», я поспешил туда. Тем более, меня не покидало чувство, что Котик что-то скрывает. Ведь не зря он обмолвился об анатомии и о смерти. Меня тяготило подозрение, что мальчишка болен. А опровергнуть или подтвердить это могли здесь только в аптеке. Главное – умело спросить.

Я открыл тяжелую дверь и очутился в чистеньком, стерильном, пахнущем дорогими лекарствами, помещении. За прилавком сидела такая же чистенькая и стерильная молоденькая аптекарша. Она была увлечена своими ногтями, ловко действуя пилочкой, и даже не подняла головы, когда я вошел.

– Здравствуйте, – громко выкрикнул я.

Она подняла глаза и оглядев меня с ног до головы и, тут же сообразив, что я не из местных миллионеров, не удосужилась даже дежурно улыбнуться.

– Я вас слушаю, – лениво пропищала она.

Девушка была очень молоденькой, очень хорошенькой и очень ухоженной. И что сразу было видно – не одинокой. И отлавливать кавалеров не считала нужным. Мне же ничего не оставалось, как назвать первое на ум пришедшее название лекарства.

– Надеюсь, в такой прекрасной аптеке найдется маленький флакончик валерьянки.

Она тут же назвала цену. И выжидающе на меня посмотрела. Да уж, цена валерьянки превосходила все возможные достоинства лекарства и превышала все мыслимые размеры.

– Ну и? – усмехнулась она.

– Что, ну и? – не выдержал я.

– В городе вам купить, думаю, будет проще, не так ли?

– А вас давно, милая девушка, научили заглядывать в чужие карманы? – я решил принять другую тактику. Поскольку с подобными разбалованными и наглыми девицами следовало разговаривать в другом тоне. – Так что побыстрее меня обслужите, ведь ваша профессия, смею заметить, в том и заключается. Не более. Мне жаль, что мой лучший друг дал вашей аптеке такую хорошую рекомендацию. Думаю, он ошибся. Кстати, на ваше место найдется много желающих.

В ее хорошеньких пустых глазенках мелькнул неприкрытый испуг.

– Друг? Извините, за любопытство…

– Извиняю. Мой друг Павел Ледогоров.

– Паша! – воскликнула она и тут же покраснела. И тут же в ее глазках испуг пропал. И она облегченно улыбнулась. И пришла моя очередь удивляться. Паша! Как трогательно. И явно неспроста.

– Надеюсь, не ему понадобилась валерьянка, – уже дружелюбно, почти фамильярно спросила она. И хихикнула.

– Правильно надеетесь, – я не сбавлял темпы. Удача плыла мне в руки. И я надеялся вскоре что-то узнать. – У Пашки крепкие нервы.

– Что не скажешь о его милой женушке, – она мне подмигнула.

Упоминание о Майе, да еще таким тоном, мне не понравилось. Но пришлось подыграть.

– Да уж, не скажешь.

– Бедненький, как он с ней мучается, – вздохнула притворно аптекарша. – И позор-то какой… При его положении…

– Ну, милая, я не знаю подробности. Мы с Павлом друзья детства. А поскольку я лишь вчера вернулся из Швейцарии, где жил долгие годы…

Она вновь недоверчиво оглядела меня с ног до головы, не понимая, почему такое носят в Швейцарии.

– И как приятно вновь оказаться на родине, – перебил я ее взгляд. – И вновь, вот так просто, с самого раннего утра отправиться по грибы… Какие здесь чудесные места!

Чудесные места ее явно меньше всего волновали. Но она облегченно вздохнула, сообразив, что по швейцариям я в таком виде не разгуливал.

– Так вы, говорите, вам нужна валерьянка? – уже более почтительно спросила аптекарша. – Уж не для Майи ли?

– Неужели она нуждается в валерьянке? – я вновь решил направить разговор в нужное русло.

– Нет, думаю в валерьянке она не нуждается, – язвительно ответила продавщица. – Ей, наверняка, нужны успокоительные посильнее.

– Неужели ее дела так плохи? – в моем голосе послышались нотки тревоги.

– Ну, когда молодая женщина три раза пытается покончить с собой…

Покончить с собой! Неожиданно! И я вспомнил Котика, бросающегося под автомобиль. Нет, таких совпадений не бывает.

– Покончить с собой, – задумчиво протянул я. – И вы, милая, безусловно, знаете причину столь неординарных поступков?

– Причину? Какую причину! Ясно, что она сумасшедшая. Тут все говорят об этом. Какой дурак наложит на себя руки при таком богатстве.

Я внимательно посмотрел на аптекаршу. Глупая, пустая кукла. Уж она точно на себя никогда не наложит руки. Скорее вопьется другому в горло, чтобы не упустить свое. Но высказать вслух столь лестные для нее мысли я не мог, поскольку во что бы то ни стало хотел добыть информацию.

– Ну, она надеюсь, хотя бы лечилась…

– Лечилась? Может быть… Но они все держат в такой тайне…

– А я то думал, что у Паши от вас нет никаких тайн.

– А от вас? – усмехнулась она. – Кстати, не думаю, что ему понравится, когда он узнает, что вы тут все вынюхиваете про его милую женушку.

– Но еще менее ему понравится, милая, когда он узнает, что все сплетни о его семье распускаете именно вы, – я премило улыбнулся ей в ответ.

– Но ведь он никогда ничего не узнает? – она настороженно впилась в меня своими пустыми глазками.

– Умница вы моя, – и я даже позволил себе привольный жест и потрепал ее по румяной щечке. И она резко отпрянула. И скривилась.

– Кстати, девушка, – я не выдержал и уже в дверях задержался. – Часто ли в вашем благополучном поселке болеют?

– А вам зачем? – удивленно спросила аптекарша.

– Да так… Просто хотелось узнать, насколько быстро разоряются обитатели столь престижных коттеджей. От всей души вам желаю хорошего бизнеса.

Громко хлопнуть дверью на прощание мне так и не удалось. Двери нынче везде одинаково тяжелые и трудно открываемые…

В город я приехал в прескверном настроении. То, что удалось узнать, вселяло тревогу и опасение. Я много думал об Майе. Мне много приходилось видеть на своем веку людей с отклонениями психики. И я практически всегда безошибочно мог определить диагноз. Но Майя… Нет, тут что-то было не так. Я вспоминал ее холодный, отрешенный взгляд. Ее ироничные фразы, ее желание все время защищаться, как правильно заметил Котик. Да, именно защищаться. От внешнего мира, от встречных людей, пожалуй, и от себя. Но нарушений… Явных нарушений здесь не было. Конечно, депрессивное состояние вполне можно допустить. Но я в жизни бы не сказал, что эта женщина готова наложить на себя руки. Подобных больных я изучил, и с суицидальным синдромом сталкивался не один раз, когда еще практиковал в клинике. Впрочем, я уже давно не практикую, и начал уже терять профессиональные навыки. Может, этим и объяснялось то, что я не определил характерные признаки нарушения психики. Черт побери! Ведь не один же раз она собиралась наложить на себя руки. Если бы один-то вполне могла быть определенная причина. Но три раза… Это уже очень серьезно. И, если она где-то лечилась, то только в самой престижной клинике. А самой престижной и дорогой на сегодняшний день была моя бывшая. И я не раз шутил по этому поводу. Едва я ее покинул – там сразу же дела пошли на лад. Хотя, все было, конечно, гораздо проще. Ее просто купили с потрохами, как и моего давнего приятеля-главврача, любителя симпатичных девушек и симпатичной музыки… Пожалуй, пришло время обратиться к нему.

С этими обнадеживающими, хоть и невеселыми мыслями я решительно шел по направлению к своему подъезду и даже поначалу не услышал, как меня окликнули.

– Ну же! Кира! Ты что – глухой! – наконец услышал я позади себя капризный писклявый голосок. И оглянулся.

И увидел высокую, здоровую девицу, развязно облокотившуюся о крыло новенького спортивного Альфа-Ромео. Яркая блондинка, вызывающе накрашенная, в коротком ярко-красном блестящем платье, явно надетом под цвет такого же ярко-красного автомобиля. Естественно я ее не узнал.

– Ну же, Кира, – протянула она с каким-то неопределенным акцентом. – Ты что, старых подружек не узнаешь.

Ну, если мои старые подружки такие, куда я вообще тогда качусь, с тоской подумал я. И нехотя приблизился к девушке. Вблизи, несмотря на дорогое оперение и вызывающий окрас, я наконец-то ее узнал. И мне оставалось разве что громко присвистнуть.

– Ты что ли, Санька?!

Она в ответ обиженно надула свои накрашенные полные губы.

– Не Санька, а Сандра, пора бы тебе знать.

Ого! Уже Сандра! И этот дорогущий автомобиль, и этот лоск, конечно, чертовски вульгарный, но тем не менее… Да, денежным купюрам все-таки пора поставить памятник. Что они вытворяют! Если из такого чучела, такой дурнушки что-то удалось слепить.

Сколько я жил, столько я знал Саньку. Она выросла с нами в одном дворе. И все ее ужасно жалели. Пожалуй, она была самая некрасивая девчонка в нашем доме. Толстая, высоченная, неуклюжая и к тому же самая глупая. Только из жалости учителя переводили ее из класса в класс, и она с горем пополам закончила восьмилетку. Потом долго работала на швейной фабрике и наконец, когда ее мать с гордостью сообщила о том что она выходит замуж, все облегченно вздохнули. Этого никто не ожидал. Насколько я помню, он был поваром какого-то захудаленького кафе. Куда она иногда забегала с девчонками после работы. Видели мы его один раз на свадьбе. Одного с ней роста, мордоворот с ужасно тупым взглядом, он все время что-то жевал и в перерывах что-то бессмысленно мычал. В общем, все тут же решили что они будут счастливы. После свадьбы они съехали на какую-то квартиру, и о них практически ничего не было слышно. Иногда Санькиной маме, одинокой и нелюдимой Анне Гавриловне, соседи задавали вежливые вопросы, но вразумительного ответа так и не получали. И про Саньку как-то потихоньку стали забывать. Пока однажды, то есть сегодня, она не появилась на красном новеньком лимузине, перекрашенной блондинкой. Даже похудевшая и похорошевшая. И я мысленно в очередной раз пропел дифирамбы зеленым бумажкам. Они на сей раз и впрямь сделали невозможное.

– Значит ты уже Сандра! – с явным сарказмом переспросил я. Но Санька как всегда ничего не поняла.

– Ну! – она с гордость встряхнула крашеными волосами. – Именно, Сандра!

И она даже умудрилась покрутиться на месте, чтобы я оценил ее вид по достоинству.

– Неужели бросила своего повара? – я не унимался язвить.

– Ха! Как бы не так! Напротив, я теперь его ни за что не выпущу.

И она показала свои по-прежнему  здоровенные кулаки. И я понял, что бедный повар попался.

– И с каких пор жены кулинаров так хорошо живут.

– Кулинаров! – Санька презрительно скорчила свою мину. – Как бы не так! Тоже мне – кулинаров! Да если хочешь знать, он теперь ресторанный маг… маг… маграт! Вот!

И она облегченно выдохнула, справившись с непонятным иностранным словом.

– Ты хочешь сказать – магнат?

– Именно! Он теперь хозяин целой сети самых модных столичных ресторанов! Может, слышал – «Пицца-хват»?

– Вот так-так! – с притворным восхищением я округлил глаза. – И как это удается выпускникам кулинарного техникума?!

– А вы у нас ума наберитесь, интеллигентики, – она презрительно оглядела меня с ног до головы. – То же мне, щеголяли своими знаниями. Я то помню, все передо мной умников корчили, стишки читали, музычку сочиняли! Ну и где ваши стишки и музычка! Я вижу на тебе джинсы, которые ты еще в своем дурацком институте носил!

Пожалуй, если бы я услышал такое от кого-то другого, то обиделся и въехал по уху. Но Санька… Чучело и тупица… Она была настолько ничтожна, что серьезно относиться к ней я просто не мог.

– Ну ничего, Санька, теперь-то ты нам отомстила, – почти дружественно ответил я ей.

Если Бог и хотел для наглядности создать пример совершенного идиотизма, то с Санькой у него все получилось на славу. И я огляделся, чтобы придумать какой-нибудь предлог. И заметил Василия Николаевича, соседа по подъезду, старенького учителя-пенсионера. Он в который раз прогуливался вдоль мусорных баков взад-вперед, смущенно оглядываясь по сторонам. Я знал, что ему ужасно стыдно копаться в мусоре, но иначе на свою – честно заработанную – пенсию ему просто-напросто не прожить. Что ж, плата за добродетель, ум и талант оказалсь слишком высокой… И я повернулся спиной к учителю, сделав вид, что ничего не заметил. И вновь столкнулся нос к носу с женой кулинара, разодетой тупоголовой идиоткой, развязно опирающейся своей мускулистой рукой на шикарный автомобиль. А ведь Василий Петрович был ее учителем долгие годы. Именно он хлопотал за нее, чтобы с горем пополам переводить ее из класса в класс. Санька перехватила мой взгляд и наконец удостоила вниманием своего учителя.

– Получил свое, старый придурок, – удовлетворенно хмыкнула она. – Представляешь, он мне не раз при всем классе заявлял, что я сильная и здоровая, поэтому смогу стать достойным представителем рабочего класса. И свое будущее смогу обеспечить, ежегодно по бесплатным путевкам отдыхая в какой-нибудь захудалом Крыму, а лет через пять получу жалкую однокомнатную квартирку. Ну и будущее же он мне нарисовал! Как бы не так!.. Вот пусть и копается в мусорных баках. А я только вчера вернулась из Лос-Анжелеса! Ха! И он еще мне постоянно указывал, что я никак не могла отличить Америку от Азии! А я между прочим полсвета объездила и до сих пор не могу отличить! И мне глубоко наплевать! А он, прекрасно разбираясь в своей географии, пусть сейчас покопается в дерьме. Может, подойти, поздороваться к нему, а?

Я схватил ее за руку и до боли сжал ее. Так, что Санька вскрикнула.

– Не смей к нему подходить! Тебе говорю – не смей!

– Фу, дурак, отпусти! Не пойду я к нему, больно нужно! Еще помрет от зависти!

– Допускаю, что он может умереть, увидев тебя. Особенно ему горько будет за годы, потраченные на таких, как ты. И откуда вы такие взялись, ответь мне, Санька?

– Мы просто, в отличие от вас, прекрасно разбираемся в жизни. А вы всего лишь разбирались в искусстве и науках. А жизнь и без искусства, и без наук может запросто идти своим ходом. А вот науки без жизни… Вот вы теперь и прозябаете, а мы просто живем. И, кстати, неплохо. Можешь сам убедиться. Приглашаю в гости! По-настоящему тогда поймешь, чего я стою! Мы новый домище отгрохали! Полмира объездили, чтобы мебель себе выбрать! Кстати, оформили в английском стиле! Представляешь, я сама придумала – золотая люстра, ну как у Людовика, и черные в золотые цветы занавески. Правда, красиво! А мне какая-то дура сказала, что не соответствует! Завидует!

– Поэтому у тебя такой акцент? Английский стиль требует?

– А ты что, хочешь, чтобы я с волжским болтала! Дудки! Я вращаюсь в высших кругах общества!.. Все завидуют!

– Ну, конечно! Завидуют, точно! Только я не пойму при чем тут Людовик? Насколько я помню, он был королем в Париже?

– Ну так правильно! Я же тебе и объясняю уже битый час – дом в английском стиле! А как тебе мое платье?

Она вновь покружила перед моим носом.

– Шик! От Кристиан Диор. Я только от нее одеваюсь, – похвасталась она.

От него, мысленно поправил я Саньку. Но промолчал.

– Так у меня еще и беби есть! – Санька так вдохновилась своими достижениями, что по-братски толкнула меня и я чуть не упал. – Какой чудный малыш! Ходит в самую престижную гимназию. Обещали – через год стишата и рассказики научится писать. Вот так! Утрет нос Петуху!

– А что, уже за деньги и стихи, и рассказы учат писать? – искренне удивился я.

– В-ау, – по-рекламному воскликнула Санька. – А ты не знал? И музыку сочинять тоже учат. Правда, подпортила мне наша горничная, дура! Из рук вон плохо с моим беби занималась.

– Кто?! – это было уже выше моих сил.

– Как кто? Горничная! Взяли на свою голову с высшим образованием, так она еще и кривилась. Ужасные эти русские! Просто дикость какая-то! По сравнению с иностранцами. У нас еще не привыкли оказывать друг другу услуги за деньги и получать от этого удовольствие. Во всем мире самой модной и лучшей прислугой признаны уругвайцы. Так я теперь взяла уругвайку. Класс, да?! С естественным почтением и уважением ко мне относится!

– С естественным, говоришь, – я в упор смотрел на эту дуру. И в моих глазах было столько презрения и ненависти. Что даже дошло до ее куриных мозгов. – С естественным…

Я невольно сжал кулаки.

– Ну да, – промямлила она. И тут же ее испуг вновь улетучился, едва она провела пальцами, унизанными бриллиантовыми кольцами по лакированной машине. Она уже знала свою цену.

– Кстати, – пропищала она, уже не глядя в мои глаза. И открывая дверцу машины. – Кстати, я ведь в тебя была влюблена. Но ты же меня считал круглой дурочкой. И уродиной. Вот как в жизни бывает. А я боготворила твой ум и красоту. И что теперь? Где ты и где я?

Признание в прошлой любви слегка охладило мой пыл. Я все же не привык колотить девушек, когда-то влюбленных в меня, даже если они полные идиотки.

– Остается поздравить тебя, Санька, что ты все же не вышла за меня замуж. С поварами оно – надежнее.

– Я и сама каждый день благодарю Бога, – пискнула она, уже выглядывая из окошка автомобиля. – И тем не менее… Я жду тебя у себя в гостях. Скоро международный кулинарный симпозиум в Париже. Я туда вряд ли поеду.

И она мне сальненько подмигнула на прощание.

– Я жду.

Лучше повеситься, подумал я. Мне почему-то захотелось принять поскорее прохладный душ. На сей раз я с неописуемым счастьем закрылся у себя в четырех стенах, насквозь пропитанных жаренной яичницей, аромат которой казался самым родным и приятным. Прогорклый, бедный, ненавязчивый и скромный запах моего дома.

С Майей мы договорились о трех занятиях в неделю. Все остальные дни были в моем полном распоряжении. Но, если честно, я понятия не имел как распорядиться вдруг свалившимся на мою голову свободным временем, да еще хорошо оплачиваемым. Спешить с поисками работы было необязательно, поскольку денег, которые мне щедрое семейство Ледогоровых намеревалось платить за учительство, я бы не заработал ни в каком дешевом клубе или ресторане. И поскольку ни на какой другой серьезной и по душе работы на сегодняшний день мне не светило, я решил попусту не транжирить время на поиски жалкой подработки в этих омерзительных заведениях. Кроме неприязни, озлобленности и ощущения никчемности всей жизни я в этих местах ничего не находил.

В конце концов я пришел к мудрому заключению, что Бог мне послал время для сочинительства. И пускай сегодня оно никому не нужно, пускай исписанные нотные листы надолго поселятся в моей комнате, пускай моя музыка пока никем не будет услышана кроме моих друзей, я не имел права сидеть сложа руки, предаваясь депрессии. Я не имел права не сочинять свою музыку, потому что прекрасно знал, что кроме семейки новоиспеченных буржуа, кроме врача, торгующего человеческими жизнями, кроме тупоголовой миллионерши-поварихи, плюющих на серьезную музыку, есть еще очень много других людей. Которые обязательно дождутся своего часа. Как дождется его и моя музыка. И тогда они обязательно встретятся. И услышат друг друга. Только ради этого стоило жить и сочинять. И Бог дал мне такой шанс.

Я уже давно не садился за инструмент. Кисти моих рук ослабли, пальцы задеревенели, кровь в капиллярах застоялась. Это проявилось совсем недавно, за роялем Ледогоровых, когда я фальшивым аккордом оскорбил Черни. Но дело было даже не в технике. У меня хватит сил заставить руки снова быть послушными и легко скользить по клавишам, заставить кисти плавно опускаться на клавиши и резко отрываться от инструмента. Я мог вновь заставить пальцы рук физически чувствовать музыку. Я давно понял, что для сочинения музыки способность ее физически ощущать не менее важно. И все же на сегодняшний день я чувствовал, что проблема в другом. Проблема – в моих мыслях, моих чувствах, во всем том, что зовется душой. И я вспомнил отчаянные слова своего товарища Петьки о том, что он уже не может писать стихи, что у него силы остались только на истошный крик. И лишь теперь, в эту минуту я по-настоящему ощутил его боль, его потерянность, его беспомощность перед чистым листом бумаги. И с этим мне предстояло совсем скоро сразиться. И во что бы то ни стало выиграть. Чтобы моя музыка не превратилась лишь в истеричный, истошный, звериный рев. Который способен вызвать либо страх, либо непонимание. Нужно чтобы моя музыка тихо кричала. Голосом всех униженных моих соотечественников, раздавленных сегодняшним днем. И тогда, возможно, моя музыка будет по-настоящему услышана. И нужно собрать в кулак не только всю свою волю. Но – главное – разобраться в клубке путанных мыслей, отыскав начало основной нити. Или хотя бы ее конец. Потому что с конца тоже можно начинать. И иногда это даже правильнее…

Уже вечерело. И я понимал, что сегодня у меня вряд ли хватит сил сесть за рояль. Побывав в уютном, дорогом, утопающем в пышном саду доме Ледогоровых, побеседовав с пустой аптекаршей и ничтожной Санькой, я был просто опустошен. Словно бессмысленность и никчемность их существования, их животная тяга к деньгам передались и мне. А бессмысленность существования и материальный мир были главными врагами музыки. Она нуждалась в людях настоящих, людях с большой буквы, с распахнутыми душами и открытыми сердцами. В людях, умеющих сострадать и плакать.

И я сразу же подумал о Юрьеве. Геннадий Юрьевич жил в моем подъезде, на последнем, пятом этаже. Но сказать, что он был просто моим соседом, значит не сказать ничего. Юрьев был гордостью не только нашего дома, а всего нашего большого микрорайона. А еще точнее – гордостью нашей огромной страны. Потому что благодаря именно таким людям на планете еще не засохли сады, превратившись в пепел и перегной. Благодаря именно таким людям небеса еще не затянулись гарью и порохом. Благодаря именно таким людям навечно еще не наступило солнечное затмение во всем мире, и в человеке не умерла душа. Потому что Земле нужны именно такие люди. Именно на них и держится наша планета. Но, к сожалению, зачастую не удерживает на себе подолгу.

Юрьев был не только настоящей звездой советского кинематографа, но еще и Человеком с большой буквы. Он никогда, даже в самые трудные периоды жизни, не прятался за чужие спины. Напротив. Никогда не думая о своей жизни, он смело спасал жизни других. Уже известным киноартистом, плюнув на всякие брони, ушел на фронт, был четырежды ранен и прошел всю войну до победного конца. Вслед за ним всегда неслась пуля, но так и не догнала его. И до, и после он никогда не прибегал к помощи каскадеров. И, как на войне, проживал на экране сотни чужих жизней, как свою собственную. По-настоящему проживал. Падая с лошади, тонув в болоте или прыгая с парашютом. Он ничего не делал понарошку. Он всегда жил настоящей жизнью и ничего не боялся. Как настоящий русский мужик, которых в нашей стране когда-то было большинство. Красивые, плечистые, высокие, увешенные орденами. Юрьев был один из миллионов. И он один воплощал в себе идеал миллионов… И у каждого времени – свое лицо. У нашего времени было лицо открытое, мужественное, благородное. Лицо великого актера Юрьева…

И сейчас я стремглав бросился вверх по лестнице, к своему соседу, большому артисту и великому человек. Геннадию Юрьеву. Слава Богу, что нам есть еще куда пойти. Значит мы еще живы.

Он сразу же открыл дверь. Такой же красивый, высокий, скуластый, широкоплечий, как в старых своих лентах. Только совсем-совсем седой. И, как всегда, сказал мне с порога.

– Зачем звонишь? Дверь открыта.

И я как всегда ответил.

– Не те времена, Геннадий Юрьевич, чтобы держать дверь открытой.

И он в который раз махнул рукой.

– Меня эти времена не касаются, я их не принял. Значит они вне меня. И я волен поступать по своим законам. К тому же вряд ли кто позарится на мое «богатство».

Вот это уже было правдой. Богатством здесь и не пахло. Однокомнатная, запущенная квартира старого холостяка. Фактически никакой мебели. Разве что старая кровать и маленький шкафчик. А на малюсенькой кухоньке – пошарпанный кривоногий столик возле плиты. И много-много пустых бутылок. И мне в который раз захотелось затопать ногами и заорать на весь мир: «Какого черта! Кто посмел так поступить с большим артистом, которого обожал весь народ! Заметьте, народ, а не ваши убогие, бездарные и лживые тусовки. И какое право вы имеете так издеваться над талантом! И какая бы, по-вашему, „цивилизованная“ страна себе такое позволила!..» И в который раз я кричал беззвучно, стиснув кулаки…

Юрьев переехал в наш дом не очень давно, около двух лет назад. От безысходности, от безработицы, от невостребованности. из-за нищеты он продал свою огромную квартиру в центре столицы, обменяв ее на однокомнатную хрущевку. Он продал квартиру, которую ему подарило государство в знак величайшего уважения и признания.

В нашем дворе он быстро нашел общий язык со всеми, хотя и в нашем доме, и во всех остальных домах округи жили самые обычные люди. Но Геннадий Юрьевич был из того поколения, которое ни в грош не ставило чванство и высокомерие, справедливо полагая, что это – удел бездарных и никчемных людишек. Юрьев был высок во всем. И звания народного артиста ни разу не замарал. Что, собственно, ему и не простили. Отомстив за это жестоко и беспощадно, попытавшись растоптать и унизить. Но таких людей унизить нельзя. Юрьев просто не обращал внимания на быт. И в который раз говорил со свойственной русской душе простотой:

– А, черт с ними! Я даже рад. Именно знаешь, здесь живут настоящие люди. А мой бывший дом сейчас переполнен либо всякой швалью, либо какими-то неживыми, кукольными персонажами. Такой ощущение, что их все время дергают за ниточки. Ты бы видел, как они выходят из своих лимузинов! Как тут же хватаются за «сотовый», хотя до квартиры два шага. Как небрежно кивают шоферу. Знаешь, не столько противно, сколько смешно. Чем человек ничтожнее, тем отчаяннее он пытается спрятаться за внешними проявлениями.

Однако я находил мало смешного, когда смотрел на его красивое лицо, исполосованное морщинами, на его густые, уже покрытые сединой пряди волос, на его светлые глаза, в которых застыла глубокая печаль. И, конечно, на пустые бутылки, в которых он эту печаль пытался утопить. И от этого ему становилось не легче. И кто бы посмел его упрекнуть?

– Да, Геннадий Юрьевич, – только и оставалось мне отвечать. – Вы правы хотя бы в том, что здесь безопаснее. А там, в этих крутых домах, они наверняка скоро перестреляют друг друга. И «сотовый» им не понадобится, поскольку с Богом принято разговаривать с глазу на глаз.

Он горько усмехался в ответ.

– Знаешь, Кирилл, войну мы выиграли не потому, что фашисты постреляли друг друга. Хотя всякое бывало. Войну мы выиграли потому, что с ними сражались. И в лицо знали своего врага. Здесь же… У врага нет лица. Он безлик, неуловим. А невидимку победить трудно… Невидимые враги, невидимые жертвы, невидимые герои…

Сегодня, глядя в грустные светлые глаза Юрьева, мне вновь захотелось сказать ему что-нибудь в утешение. Хотя он, старый солдат в утешении не нуждался.

– Ну что, Кирилл? – сказал он сам. – Пойдем, выпьем по рюмочке. Сегодня есть повод.

И я с тоской подумал, что у Юрьева этих поводов с каждым днем становилось все больше и больше. Когда невидимые враги с готовностью подсовывают эти «поводы», являющиеся лишь изощренными способами убийства.

Он прошел широкими, тяжелыми шагами на кухню. Чуть сгорбленный и совсем седой человек. И я подумал, как быстро в нем убывают силы. Он вынул из шкафчика бутылку хорошей водки. И с шумом и злостью поставил ее на стол.

– Я же знаю, о чем ты подумал, Кирилл. Но повод действительно есть. К сожалению. Сегодня умер мой очень хороший товарищ и очень хороший человек. Он был гораздо моложе меня и войну не помнил. Но получается – умер на той войне.

Юрьев тяжело оперся локтями о стол и посмотрел за окно, в ночь. Уже прохладная, кое-где затянутая плывущими облаками, пытающими проглотить редкие звезды, которые никак не хотели исчезать и вновь упрямо появлялись, так же ярко, вызывающе сверкая на черном небосклоне.

Я откупорил бутылку и разлил водку по рюмкам. Мне не хотелось расспрашивать про его погибшего товарища. Я чувствовал, что он должен рассказать все сам.

– Ну что, Кирюша, выпьем стоя. За моего товарищ, за моего друга, коллегу… А… – он махнул рукой. – Слова здесь излишни. В общем, за Ваньку Кораблева.

Мы выпили. Фамилия его друга мне показалась до боли знакомой, но я все не решался уточнить. Иван Кораблев… Черт, ну конечно! Какой же я дурак! Это же герой знаменитого кинофильма, некогда покорившего весь мир. Неужели Юрьев пьет за погибший киношный образ? На моем лице появилось нескрываемое изумление. И Юрьев понял.

– Нет, Кирилл, я поминаю настоящего человека. И настоящего артиста – Васю Соколова. И первый тост я умышленно произнес за персонаж. Именно потому, что считаю – мой друг умер не просто от болезни сердца, а именно погиб. Погиб, Кирилл, понимаешь? Как на войне погиб его киногерой, которого даже увековечили, поставив ему памятник. И на памятник которого не раз покушались. Васька Соколов погиб, как настоящий солдат. Ведь сердце, Кирюша, сам понимаешь – такая штука… Просто так оно не останавливается. Либо изнашивается от старости, либо в него стреляют. И не обязательно пулями. Другого тут не дано…

Глаза Юрьева налились слезами. И он не стал прятать их, а просто грубовато, по-мужски смахнул рукавом. Настоящие мужчины слез своих не стыдятся.

Мы налили еще. И я решился спросить, что же случилось с одним из любимых моих актеров, на фильмы которого мы, мальчишки, бегали по десять раз. И тоже плакали, скрывая в темноте кинозала свои слезы, над его героями-солдатами. Вместе со всей страной.

– Так вы сказали сердце, Геннадий Юрьевич… Как все случилось?

– Как, говоришь? – глаза Юрьева сузились. – Как… Конечно же не по пьяни. И, конечно же, не от счастья по поводу вручения очередной премии. Все гораздо страшнее… Его попросту вышвырнули из театра! Понимаешь! Актера, которым гордилась вся страна и которой он отдал всю свою жизнь!.. Кучка негодяев оставила его без работы. И даже «спасибо» не сказала. Хотя плевал он на их «спасибо». Знаешь, благодарность от подлецов – плевок в душу. Они ему в душу плюнуть не посмели, а просто отвели глаза. Потому что до сих пор боялись! До сих пор завидовали и ненавидели!..

– И его сердце не выдержало, – тут не выдержал я и разлил еще.

– Да нет, Кира, Васька и тогда выдержал. И тогда его сердце еще билось. Еще боролось! Хотя, наверное, уже стало уставать. Он умер сегодня… На стройке… Простым рабочим.

– На стройке?!

– Именно… Оставшись без работы, он не стал искать утешения в вине. В отличие от меня…

– Ну, что вы… Что вы говорите, – мне стало неловко.

– Я знаю. Он не стал искать утешения в вине, а пошел работать. У него ведь к тому же – семья. И не раз мне говорил, что не жалеет об этом. Нисколечко! Среди рабочих людей он чувствовал себя гораздо чище и естественнее… А сегодня взял и умер… Вот так, браток… Вот так мы сегодня уходим. Ладно бы Васька погиб на какой-нибудь большой и нужной стране стройке. А то ведь строили они какой-то мерзейший супермаркет… Хотя разве сегодня стране нужны такие великие стройки?.. Вот так они его и уничтожили. И даже слово не сказали о его смерти.

– Да, сегодня противостоять злу хотя бы тем, что не принимать его и не быть с ним – уже поступок. И как больно, что продается большинство тех великих, в которых мы когда-то так верили. И которых носили на руках.

– А ты думаешь они свое не получают? Каждодневно и ежечасно. Снимаясь в убогих рекламах или играя в задрипанных киношках? Думаешь, они не понимают, что о них, которых, как ты говоришь, когда-то носили на руках, теперь вытирают ноги? Пойми меня, Кира, продажа души никогда не проходит бесследно. Заканчиваясь в лучшем случае бесславием. Не только бесславием в искусстве. Но и бесславной, никчемной, раздавленной в итоге жизнью… Знаешь, коль мы вспомнили Ваську… Я бы тоже пошел работать. Но куда? Что строить? И ради кого? Да и долго бы на работе не протянул. А вино меня убивает медленно. Хоть и верно… Счастливы мои товарищи, погибшие на войне. Они этого не видят. И по-прежнему , получается, что они погибли за светлое будущее.

– А вот здесь вы ошибаетесь, Геннадий Юрьевич! Они видят это, – тихо сказал я и посмотрел за окно, на ночное небо. Облака растворились в нем, как в чернилах, и теперь ничто не мешало звездам ярко светить. – Они видят это… И их души неспокойны…

– Ладно… Сегодня к ним в строй встала еще одна мечущаяся, неспокойная душа, – так же тихо добавил Юрьев. И тоже посмотрел за окно.

И нам показалось, что там появилась новая маленькая звездочка, неспокойно и тревожно мигающая во тьме.

Время до моих занятий пролетело незаметно, поскольку я вновь сел за свой старенький рояль и принялся за работу. После печальной встречи с Юрьевым я уже отчетливо понимал, какой должна быть моя музыка. Гимн добру и торжеству света может рождаться из скорби и боли. И чем они глубже, тем добрее и светлее должна звучать музыка.

В среду я вновь был у Ледогоровых. И вновь наблюдал за тихим и загадочным лицом рыжего мальчугана. Я так и не дозвонился до своего институтского приятеля, который по-прежнему  служил главврачом психотерапевтической клиники, и не выяснил, стояла ли там на учете Майя. И мне оставалось лишь делать вид, что я не догадываюсь о болезни его матери и о ее странных попытках самоубийства.

По просьбе Котика мы принялись разучивать «Лунную сонату» Бетховена. Хотя он по-прежнему  был равнодушен и вял.

– Иногда мне кажется, что это просто звуки, – тихо сказал он, проиграв пару аккордов. – Просто звуки и больше ничего.

– Конечно, – согласился я. – Звуки. Весь мир, кстати, состоит из этих самых звуков. Ты прислушайся. Ведь даже тишина звучит. Абсолютной тишины не существует. Нас окружают одни звуки, и мы среди этих звуков живем. И они очень и очень разные. Не согласен? И взрыв снаряда, и трели соловья – все звуки. Но какая между ними разница! Потому что одни звуки создают гармонию, а другие – хаос. Одни звуки порождены добротой, другие – жестокостью. И каждый человек всегда стоит перед выбором – чему отдать предпочтение? Я имею ввиду не только музыканта, а человека вообще. И если есть звук автоматной очереди…

– Но ведь автоматная очередь может прозвучать и за добро, – перебил меня мальчик. – Если против врага.

– Конечно, – тут же согласился я. – Здесь нет однозначного понимания. Поэтому музыка – звуки как бы в очищенном виде. Которые и помогают нам понять, что в конце концов мы выбираем в жизни. Хаос или гармонию. Вот смотри.

Я опустил руки на клавиши и сыграл мелодичный отрывок из Грига. И после минутной паузы исполнил отрывок из недавно услышанного совершенно бездарного молодого «композитора».

– Ну, что ты выбираешь, Котик?

Он ответил, не раздумывая.

– Конечно, первое. Это же так ясно.

Я покачал головой.

– Это – Григ. Я был уверен, что ты выберешь его. Это, действительно, ясно. Но… Поверь, я могу запросто убедить тебя в обратном. Ты – очень юн и неискушен. Я достаточно опытен и, смею надеяться, тобой уважаем. Поэтому… Я могу внушить тебе мысль, что Григ – это слишком просто. А вот эта (конечно, бездарная) музыка говорит о неординарности личности и способствует развитию оригинальности мышления. И, поверь, внушая эту мысль ежедневно и ежечасно, да еще подкрепляя ее разными непонятными и заумными словами, через пару месяцев тебя можно с легкостью уверить в обратном. Гармония григовских мелодий уже покажется слишком примитивной и обыденной. А эти «поиски» с фальшивыми, нагроможденными друг на друга аккордами ты назовешь высочайшим полетом фантазии. Видишь, как все просто. Весьма легко правду подменить ложью, определив ее за истиной. То же, кстати, касается и поэзии, и живописи, да и самой жизни. Когда с легкостью добро можно назвать злом и наоборот, доказав с помощью словесных манипуляций. И, перемешав все в дьявольском винегрете, преподнести неопытным душам прямо на блюдечке нечто несъедобное из сгустка лживых истин. И назвать их красивыми. Даже если не каждый поверит, то в любом случае четко различить добро и зло будет уже довольно трудно… И тогда человек может опустить руки, махнуть на все рукой и смириться с неизбежным: мол, нам не дано знать, где черное, а где белое, значит и не нужно одно создавать, а с другим бороться. Пусть остается все, как есть.

– Как с клоунами, да, Кирилл? – Котик наморщил лоб, совсем, как взрослый, пытаясь меня понять. И я почувствовал, что ему приятен разговор на равных. – Ну, да, пара штрихов на белом лице… Помнишь, ты говорил? Пара лишних штрихов – и маска смешного клоуна превращается в зловещую маску перевертыша.

– Ты меня понял, Котик. Ты все понимаешь. Вот поэтому я хочу тебя научить… Ну, если не сочинять музыку, и даже не исполнять – это уже вторично. Я хочу тебя научить любить настоящую музыку. И уметь отличать от фальши. Поверь, тогда и в жизни, очень неправильной и запутанной, ты сможешь различить истину и сделать выбор в ее пользу. Запомни, Котик. Есть вечные истины и есть преходящие, ненадежные, придуманные в угоду кому-нибудь. Но ничто не способно убить истинное. Поскольку еще с рождением нашего мира было ясно, что есть добро, а что – зло. Что есть истина, а что – ложь. И эти критерии всегда будут существовать, независимо от человека. Как бы их не передергивали и не подменяли. Потому что они от Бога. И, конечно, от человека. И классическая музыка, живопись, литература – вечны, они вне времени и пространства. Впрочем, классикой можно назвать и авангард, ну, как у Маяковского. И постимпрессионизм, как у Ван Гога. Главное, чтобы творчество шло от сердца, от мировоззрения. Ведь человек видит мир по-разному. И не обязательно в классическом его понимании. Но в авангарде легче жить бездарности. И в модерновых вариациях легче всего спрятать бездарные мысли. Поэтому с нетрадиционного художника спрос еще больший. А новоиспеченные, фальшивые, дисгармоничные аккорды рождаются именно из-за попытки принизить, вернее – унизить настоящее искусство. Современная музыка имеет массу направлений, массу течений, массу названий. Кроме одного – классики. А классика – вечная. Отсюда нестойкость и минутная популярность сегодняшней разношерстной музыки. Но с ее помощью, как ни прискорбно, можно управлять неокрепшими душами, вселять в них неуверенность, страх и уверенность в невозможности разобраться в окружающем мире. А значит – и примирение со всем этим.

– Скажи, Кирилл, – в глазах Котика зажегся огонек. Еще очень маленький, едва уловимый, но я заметил его. – Скажи, Кирилл, а я смогу… Смогу научиться играть «Лунную сонату»?

Я пригладил рыжие, взъерошенные волосы мальчика.

– Конечно, Котик. Обязательно научишься.

– Я… Я очень, очень хочу сыграть ее маме. Ты знаешь, мне кажется… Эта музыка так на нее похожа. И, если я ее сыграю… Вдруг она поймет? И станет прежней…

Котик отвел взгляд и проглотил подступивший к горлу комок. И мне так захотелось прижать его к груди, пожалеть и успокоить. Но я не шелохнулся. Зная, что мальчик не хочет, чтобы кто-то разгадал его тайну. Я вдруг отчетливо понял, почему он в то солнечное утро бросился под машину. Своим поступком он хотел предупредить мать, предостеречь ее от неверного, гибельного шага, который она не раз пыталась сделать. Но почему, я еще не знал…

Домой я возвращался уже затемно. На душе был неприятный осадок после того, как я предпринял очередную попытку поговорить о Котике с его матерью. Но Майя, как всегда, скользя безразличным взглядом, поспешила выставить меня за дверь. По пути я решил купить бутылочку пива, чтобы немного прополоскать неприятный осадок. Парень, торговавший в ларьке, вызывающе встряхнул длинными космами и пренебрежительно буркнул.

– Тебе какое?

– Да любое, – ответил я, не поддаваясь на его нахальный тон.

– Да, сейчас… Я сейчас брошу все и стану выбирать для тебя пиво, – нахально протянул он, явно нарываясь на скандал. – Говори, какое! Сейчас же! Или вообще ни шиша не получишь!

От такой показной наглости я поначалу опешил и не сразу нашелся, что ответить.

– Ну, чего глаза выпучил!

– Что-о-о! – прорвало меня. – Ты… Сопляк! Торгаш несчастный! Какое ты имеешь право мне тыкать! Здоровый бугай, шел бы на стройку работать! Так нет, сидишь тут, торгуешь, да еще, как базарная баба скандалишь! из-за таких, как вы… Людей на самое дно опустили!.. Да, я два института закончил, и что, может, тебе еще в ноги кланяться за то, что облагодетельствуешь меня своим дрянным пивом?! Пошел ты…

Правда, я никогда не кичился своим образованием, да и не к месту это было сейчас, но он разозлил меня не на шутку. Я уже приготовился к жесткому ответу, но в ларьке почему-то воцарилось молчание. И я, не видя его лица из-за выставленных на витрине бутылок, от любопытства заглянул прямо в окошко. Он что, умер там от переизбытка хамства? У меня руки чесались на ком-нибудь сорвать все последнюю злость.

В ларьке никого не было видно. Вдруг чья-то тяжелая рука опустилась на мое плечо. И, оглянувшись, я увидел здорового, совсем молодого парня. Я и не заметил, как он обошел меня с другого конца ларька. В своем огромном кулаке он сжимал бутылку «Студенческого», и я в миг сообразил, что сейчас имею все шансы получить им по своей умной башке в знак наказания за свои студенческие годы.

– Торгаш, говоришь, – процедил сквозь зубы детина. – Ты, интеллигентишка паршивый, огрызок знаний…

Он решительно на меня наступал.

– Окурок в пиве, – не сдавался я, правда, сделав пару шагов назад.

Парень был на две головы выше и при желании запросто мог сделать из меня лепешку.

– Два института, говоришь, закончил, – он вдруг засунул бутылку в карман и схватил меня за плечи, встряхнув со всей силы. – А, зачем, ну же, отвечай, зачем ты их закончил, ученая вобла?! Отвечай… Чтобы ни черта не делать?! И неизвестно за какие деньги бегать за пивом?!

Я вцепился в его здоровенные ручищи и со всей силы их сжал. И хотя парень был моложе и здоровее, сил еще у меня, слава Богу, еще хватало.

– Заткнись! – заорал я, что есть мочи. – Я хоть не торгую по палаткам!

– Не торгуешь! – в ответ закричал парень. – А что, может, смысл жизни ищешь?! Ловко же вы пристроились! Получили два бесплатных образования и ищете смысл жизни! Запивая свои философские поиски пивом! А мы, значит, плохие! Необразованные торгаши! А такие, как вы… Скажи, оставили нам выбор! Ну же, скажи! Сухарь образованный!

Мы трясли друг друга за плечи, все больше распаляя друг друга. До драки оставалось всего ничего.

– Что ты про меня знаешь?! – орал я.

– А ты! Ты… Что ты про меня знаешь?! – орал мой оппонент. – Про мой смысл жизни?! Ну, отвечай! Может… Может… Может, я с детства мечтал стать космонавтом!

Это случайное признание о далекой детской мечте рубануло по голове, пожалуй, сильнее, чем могло бы его «Студенческое». Я вмиг обмяк и расцепил руки. Он, пожалуй, тоже не ожидал от себя таких слов и отступил на пару шагов. Повисло неловкое молчание. Мы стояли друг против друга, как два взъерошенных барана.

– Ну, да ладно, – махнул парень рукой и от неловкости отвел взгляд. – Так какое тебе, говоришь, пиво?

– Мне? – я кивнул на его карман, из которого выглядывала бутылка. – Давай «Студенческое». Видно, крепкое, раз ты собирался треснуть меня по башке именно им.

– Да, ну тебя. Не собирался я вовсе. Чего уж там.

– Именно – ничего. Просто давай проверим его на крепость. И я, как старший и как счастливчик, которому судьба еще успела подарить два образования, угощаю…

Мы сидели у него в холодном ларьке и пили холодное пиво.

– Ты уж извини, брат, – тихо басил он. – Озверели мы все. Вот и сгоняем злость друг на друге. Русские идут против русских. Словно идти больше некуда.

– И ты меня извини, брат, – в унисон вторил я. – Ты прав. Что из того, что я закончил два института? И кому это сейчас нужно?

– Но ты, хотя бы себя можешь уважать. И во всяком случае, хоть наполовину, но твои мечты сбылись. Ты уж поверь, в детстве я не мечтал о том, чтобы днями и ночами торчать в злосчастном ларьке и торговать пивом. Если бы тогда кто-нибудь мне сказал о таком будущем, я бы ему так по роже съездил… Веришь?

– Конечно верю, – вздохнул я. – К тому же из тебя классный бы получился космонавт. Ты здоровый, сильный, выносливый. Тебя бы обязательно взяли.

– М-да… Чего уж теперь, – мой новый друг сквозь заставленную витрину с грустью посмотрел на темное небо. – А теперь я звездами любуюсь только через пивные бутылки. Вот так.

Он вдруг достал из кармана паспорт и протянул мне. Я удивленно посмотрел на парня.

– Бери, бери. Открой и почитай.

Я открыл еще «краснокожую паспортину», посмотрел на фотографию моего собеседника и прочитал вслух.

– Юрий Алексеевич Гагарин… Вот это да! Вот так совпадение!

– Однофамилец. Но меня специально назвали Юркой в честь великого космонавта. И я в школе дал себе клятву оправдать счастливое совпадение, во что бы то ни стало. В четыре спортивные секции бегал, да еще в авиаконструкторский кружок в ДК пионеров. Везде успевал. А потом…

– А потом?

– Отец умер – инфаркт, мать уже давно, после аварии на заводе, осталась с инвалидностью. Пошла в библиотеку работать. Какие уж тут планеты и звезды… Жрать нечего. Был в охране банка, а тот взял и лопнул. Да я и не могу далеко ездить на работу, нужно быть поближе к дому из-за мамы. Мало ли что… Ну, так вдвоем и перебиваемся. А космос как-нибудь и без меня обойдется. Да и нужен ли он теперь кому-нибудь? Когда уже и наша Земля никому не нужна. Да и два космонавта Юрия Гагарина, наверное, уже слишком. Уже перебор. Наверное, одному из них на роду было написано в ларьке торговать. Судьба…

– На роду… Судьба… – передразнил я его со злостью. – Ты, как старая баба рассуждаешь. А не приходило ли тебе в голову, что родись Гагарин сегодня, он, парень из простой крестьянской семьи, тоже мог запросто сидеть в таком же ларьке! И наверняка так оно и было бы! А ты говоришь – на роду, судьба.

Юрка Гагарин вздохнул, сделал большой глоток «Студенческого», хотя студентом ему так и не посчастливилось побывать.

– Наверно… Наверно, и мы тоже виноваты…

Я поднялся. Протянул ему руку. Он в ответ крепко ее пожал.

– Ну, бывай, Гагарин. Даст Бог, да и мы поможем ему, все еще образуется. Конечно, если все этого очень захотят. И ты еще обязательно побываешь в космосе, может, на Марсе. И на планету Земля вновь вернется красивый русский парень Юрка Гагарин. Вновь покоривший неведомые дали и загадочные звезды… Ну, бывай брат. Заходи, не стесняйся, я живу здесь, недалеко. Совсем рядом. Мы ведь уже друзья-товарищи, да?

Он широко улыбнулся мне в ответ. Красивой, белозубой, настоящей улыбкой. Так когда-то улыбался и первый космонавт планеты Юрий Гагарин…

Я шел по дорожке, ведущей от пивного ларька к дому. И по пути не выдержал, оглянулся. Под ночным небом, полном мерцающих звезд, среди неведомых далей и неоткрытых планет, среди необъяснимой и манящей бесконечности, одиноко стоял маленький пивной ларек с единственным сегодня человеком на Земле по имени Юрий Гагарин. Торгующим пивом. И ларек не превратился в космический корабль, а торговец пивом – в космонавта. Хотя все могло быть совсем иначе. И мне на миг показалось, что это не моя планета, это не Земля. Что все это – дурной сон. И пивной ларек. И красивый, сильный Гагарин – торговец. И знаменитый актер в убогой квартирке среди пустых бутылок. И поэт Петька, разгружающий ананасы. И ученый Шурочка, торгующий книжками. И многие-многие другие – с другой планеты… Мне на миг показалось, что все мы здесь, по-прежнему  здесь, на нашей родной Земле. Вновь провожаем в дальний путь великого космонавта, который уже махнул нам на прощание рукой и сказал: «Поехали!»

И мы все его обязательно дождемся…

Не знаю, простят ли нам все это неведомые звезды и бесконечные дали? Простил бы нам Юрий Гагарин? Не знаю… Но наверняка бы – пожалел. И эта жалость – самый суровый приговор. Так что, прости нас, Гагарин. И поскорей возвращайся…

Утром меня разбудил резкий звонок в дверь. На пороге стояла молоденькая и миловидная женщина, держа за руку девчонку, совсем коротко остриженную, с вызывающе вздернутым носиком и смеющимися глазками – пуговками. Несмотря на разницу в возрасте они были одного роста. Не успел я и рта раскрыть, как эта миниатюрная женщина затараторила.

– Вы уж извините, пожалуйста. Может быть, еще слишком рано. Мы, видимо, вас разбудили. Хотя не так уж и рано, для нас особенно. Мы бы не осмелились вас беспокоить. К тому же и не к вам мы вовсе… Но никак не можем дозвониться до вашего соседа. Может быть, он тоже поздно встает…

Я сразу сообразил, если вовремя не остановить эту маленькую машину по перемалыванию слов, то мое утро так и закончится.

– Хорошо, хорошо, – я сделал предупреждающий жест. – Так кого вам все-таки нужно видеть, милая? Как фамилия счастливца?

Маленькая женщина перевела дух и наконец выпалила.

– Рябов. Петр Рябов.

Счастливцем оказался ни кто иной, как мой товарищ Петька. Держать на пороге знакомых моего лучшего дружка было верхом невежества, и я пригласил их войти. По пути в единственную мою комнату, который был не так уж и долог, женщина умудрилась сообщить о себе всю информацию.

– Меня зовут Катя Рощина. Я воспитательница детского дома номер пять. Он в пару кварталах отсюда. Знаете, всего две остановки трамваем. А это одна из моих подопечных. Она очень хорошая девочка. Тошкой зовут. Вообще-то Тоня, Антонина Курочкина. Но сами понимаете, имя и фамилию ей дали уже в детдоме. А настоящая…

– Она что, незаконнорожденная дочь Петуха? – улыбнулся я. – То есть Петра Рябова, мы просто во дворе зовем его Петухом.

Женщина расхохоталась во весь голос. Маленькая, кудрявая, смешливая, чрезмерно болтливая она сама напоминала ребенка.

– Петух! Ха-ха-ха!.. Как смешно!.. Надо же! Курочкина и Петух! Нет, нет, нет, что вы. Она не дочь вашего соседа, – женщина вытерла слезы, выступившие от приступа внезапного смеха.

Я бросил незаметный взгляд на девчонку. Уж не обиделась ли она, такие дети очень ранимые? Но девчонка не уступала в смешливости своей воспитательнице. Ее плечи тряслись от смеха. Правда смеялась она беззвучно. Что ж. Эта парочка мне начинала нравиться. Не каждое утро начинается с такой улыбчивой зарядки. И как редко, в хмурый, ничего не сулящий день, врывается безобидный детский смех.

Мои нечаянные гости не отказались ни от чая, ни от слегка зачерствелых булочек. Напротив, с радостью стали поглощать более чем скромную трапезу, причмокивая от удовольствия.

– Какой чудный у вас чай! – тараторила Катя. – И как вы только его завариваете?! У меня никогда не получается.

– Так вы говорите, что пришли к Петру, – меня распирало любопытство. – Везет же некоторым! Такие милые гости.

– Пришли к Петру, а гостим у вас! – засмеялась Катя. И тут же в ее больших светлых глазках застыл детский испуг. – А скажите, Кирилл… Ваш друг… Он не злой?

– Петька?! Ну что вы! Добрее человека я не встречал на свете!

– Да, да, извините. Я не так выразилась. Уж кому, как не нам знать, что он добрый. Просто… Просто вчера случилась маленькая неприятность. И мы боимся, чтобы Петя не обиделся. Он не обидчивый?

– Петька?! Да он понятия не имеет, что такое. А в чем дело?

Впервые за час нашего знакомства Катя промолчала в ответ. И, вытащив из старомодной сумочки какой-то сложенный листок бумаги, протянула его мне. Я пробежал по листку взглядом и присвистнул. Это была благодарность, выданная Детским домом № 5 гражданину Петру Рябову за оказание бескорыстной помощи детям.

– Ай да Петька! – восхитился я. И тут же обратился к Кате. – Ни разу не слышал, чтобы обижались на подобные благодарственные письма.

– Нет, конечно, нет. Дело не в этом. Просто… Понимаете… Он… Ну, в общем все по порядку. Как-то у нас в детдоме появился очень красивый парень, – тут воспитательница запнулась, и ее пухлые щечки слегка зарделись. М-да, Петух и там умудрился произвести впечатление. – Ну, в общем… Он притащил целых два ящика манго для наших детей. Молча поставил их на кухне и, не сказав ни слова, ушел. И так стало повторяться чуть ли не через каждые три дня. Мы несколько раз пытались узнать его фамилию, выяснить, кто он, откуда. Специально подкарауливали его у столовой. Но он лишь бурчал в ответ: «Считайте, что я Дед Мороз… Пусть дети кушают… Жаль, что ничего больше не могу предложить…» И так как же поспешно уходил. И вот вчера…

Катя запнулась и укоризненно бросила взгляд на Тошку. Девочка сидела прямо, так же смеясь глазками-пуговками и изредка поглаживая себя по стриженой голове.

– И что же случилось вчера? – нетерпеливо спросил я.

– Ах, да… Вчера… Ну, Тошка, поймите она не со зла. Она хотела, как лучше. В общем эта проказница умудрилась вытащить у вашего друга паспорт, пока он с нами беседовал. А назад положить не сумела. Тоже мне, ловкачка!

Катя не зло погрозила девчонке.

– Да сумела бы я! – обиделась Тошка. – Запросто! Просто ваш Петя такой шустрый. Не успела я и глазом моргнуть, как он уже смылся.

– И паспорт остался у вас, – продолжил я за девчонку.

– А вы думаете он рассердится? – Катя испуганно захлопала длинными ресничками.

– Думаю, да. Но не за украденный паспорт. А за то, что его благие дела не остались незамеченными. Мой друг очень скромен.

– Ну, рано или поздно мы бы все равно узнали, кто Дед Мороз, – Катя облегченно вздохнула. – Хорошие дела никогда не должны оставаться безвестными.

– А вы в это еще верите? – я удивленно вглядывался в ее открытое, бесхитростное лицо.

– А вы разве нет? – с не меньшим удивлением посмотрела она на меня.

– Я не просто не верю, я вижу. Фраза: «Хорошее деле не должно остаться безнаказанным» – давно уже потеряло свой добрый ироничный подтекст и приобрело, так сказать, прямое действие. Сколько людей теперь наказано именно за добро. И сколько негодяев благодетельствуют на зле. И вам, воспитательнице детского дома, пожалуй как никому должно быть известно.

Я разговаривал с ней, как с маленькой. И мне она вдруг очень напомнила Шурочкину жену Галку. Она тоже верила в абсолют добра. И где теперь это добро? И где теперь Галка?

Катя укоряюще посмотрела на меня. Как на прожженного циника и невежду.

– Если бы я думала так, как вы, я бы никогда не работала в детском доме. Никогда… – печально заметила она.

– И вы будете утверждать, что все, работающие у вас, верят в торжество справедливости?

– Все, – твердо сказала она. – Детский дом – особый мир. Там живут совсем по другим законам… Я ведь тоже из них… Из детдомовцев…

– Тошка, – я весело подмигнул девчонке, чтобы разрядить напряженную обстановку. – У тебя замечательная воспитательница.

– Еще бы! – девочка горделиво вскинула голову. – Но и вам грех жаловаться. У вас замечательный друг.

– Значит мы счастливые люди, – я дружелюбно кивнул Кате, приглашая к примирению. Она тепло улыбнулась мне в ответ. И встала.

– Огромное спасибо за чай. Он действительно очень вкусный. Но нам, к сожалению, пора. Так вы передадите Петру эту благодарность. Я могу на вас рассчитывать?

– Знаете что… Я думаю, что лучше всего, если вы все сделаете сами. Он возвращается часикам к шести и ему будет очень приятно познакомиться с вами поближе, – видя ее желание возразить, я поспешно добавил. – Знаете, мой друг переживает не самый лучший период в жизни. Он крайне раним и в душе весьма одинок. И я думаю, что новые знакомства и встречи, особенно с такими людьми, как вы, помогут скрасить его унылую жизнь. Честное слово, поговорите с ним сами.

Взяв с Кати и Тошки слово, что они еще раз посетят мою скромную обитель, мы тепло распрощались.

После разговора с Котиком о гармонии и хаосе звуков в музыке и жизни, мои мысли относительно будущего произведения стали более ясными и четкими. Рассуждая вслух, я, как оказалось, не столько учил мальчишку, сколько спорил сам с собой. Искал правильный путь в собственном творчестве. И как мне показалось, нашел-таки.

После ухода Кати Рощиной и ее курносой воспитанницы мне сочинялось еще лучше. Эта женщина-ребенок, эта незащищенная и бескорыстная душа, все еще свято верящая в торжество справедливости, словно привнесла в мой тяжелый, угрюмый и довольно циничный мир легкость и веру в добро. И понимание, что таких, как она все-таки большинство. И необходимо жить и работать, не зацикливаясь на своих обидах и помня лишь пустые, злобные, бесовские образы. Которых впрочем тоже немало. Да и спорил я с Катей скорее из-за желания, чтобы именно она убедила меня в обратном, чтобы именно она победила в нашем споре. Не знаю, кто из нас выиграл, но уж очень хотелось, чтобы она…

Ноты падали на чистые разлинеенные листы, постепенно выстраиваясь в стройные ряды. Как солдаты, готовые к бою. И постепенно рождалась музыка. Да, пусть здесь будут и трели ночных птиц, и резкие хлопки автоматных очередей, и утренний слепой дождь, и погибающие герои. И пусть здесь будут и борьба, и покой. И непременно – победа…

Неожиданно мою работу прервал телефонный звонок. Я уже жалел, что не отключил аппарат. Но теперь, когда он так настойчиво трезвонил, не взять трубку я уже не мог.

Сквозь шум и треск я услышал взволнованный, детский голосок Котика.

– Кирилл, Кирилл… Алло, это ты?

– Да, да, Котик. Я тебя слышу, – почему-то мое сердце забилось сильнее.

– Кирилл… Я боюсь… Мама…

– Мама?.. Что, Котик! Ну же, говори, что мама?!

– Нет, ничего страшного не произошло, но… Но она вновь такая странная… Все время молчит. Смотрит в одну точку. Уже такое было. Ну, в общем…

Мальчик запнулся и я понял, что он имеет в виду. И прервал фразу на полуслове.

– Котик, ты не волнуйся, только не волнуйся. Я сейчас к вам приеду.

– Нет, нет, – испугался мальчик. – Нет, Кирилл, лучше не надо.

Он снизил голос на полтона.

– Будет еще хуже! Я знаю, она разозлиться и все начнет делать наоборот.

На мгновение он замолчал.

– Ты лучше, – мальчик почти шептал. – Нет, я лучше сейчас позову ее и скажу что ты звонишь. Пожалуйста, Кирилл, отвлеки ее. Ну, придумай что-нибудь! Чтобы она вновь стала прежней. Ну, если хочешь – разозли! Сделай что-нибудь… Ну, все, я побежал…

И не успел я опомниться, как услышал звук упавшей на стол телефонной трубки. В моем распоряжении было пару минут, но, к несчастью, я ничего не мог сообразить. И когда услышал ее равнодушный, низкий голос, ляпнул первое, что пришло на ум. Даже не поздоровавшись.

– Майя, скажите, у вас есть старые вещи?

– Что? – в ее голосе послышалось удивление, а это уже было хорошо. Как врач я понимал что из транса, как правило, выводит внезапность. – Я вас не понимаю.

– Ну, старые вещи. Котика или ваши. Ненужные, немодные или еще какие-то. Но, конечно, только чистые и целые.

– Вы что – издеваетесь? – в ее голосе уже послышалось раздражение. Хорошо, нужно тянуть время. И держать ее пока в неведение, чтобы бессмысленные и бессвязные фразы несколько отвлекли, заставили расшевелиться. Чтобы она сосредоточилась лишь на одном – на их разгадке.

– Нет, что вы! Я вовсе не издеваюсь! Зачем это мне?! Но я отлично помню, как Котик как-то показывал у вас груду каких-то вещей и говорил, что они заполонили весь дом. И выбросить жалко, и отдать некому.

– Ваша вторая профессия – старьевщик? Или спекулянт? – уже откровенная издевка. Отлично!

– Нет, скорее всего – менеджер. Так это теперь называется? Я обзваниваю своих старых знакомых и ищу старые вещи.

– Меня вы, как я поняла, причислили к старым знакомым.

– К потенциально старым. А вообще-то вы очень даже молодая… Знакомая…

– Вы что – выпили?

– Ну что вы! Я пьян от перевозбуждения. Я действительно ищу старые вещи. С одной стороны я избавляю хозяев от лишнего хлама. Разве не благородно?

– А с другой стороны?

– Ну, будет нескромно, если я приоткрою тайну второй стороны. Может быть, как-нибудь обойдемся одной?

– Если вы сейчас же не прекратите балаган, я брошу трубку!

– Пожалуйста, не бросайте! Я все объясню. Недалеко от нас находится детский дом. Я знаком с одной воспитательницей, очень чистым и добрым человеком. Она ничего не просила, но я подумал…

– Можете не продолжать! Так бы сразу и сказали, – в голосе Майи послышалось облегчение от того, что ее собеседник все же не сумасшедший. – Мой муж регулярно занимается благотворительностью…

Сколько отчаяния и тоски в ее голосе!

– Сейчас все занимаются благотворительностью. Согласитесь – так легко и приятно, когда есть чем благотворительствовать… Не обижайтесь, пожалуйста. Но согласитесь – это деньги мужа. А вы лично, пусть не регулярно, ведь можете сами помогать бедным сиротам…

– Хорошо, – вновь спокойно и сухо, почти по деловому, но уже далеко не безжизненно и отрешенно. – Мне нужно время, чтобы собрать вещи.

– Вот и отлично! – я облегченно вздохнул. На этот раз ей есть чем заняться. – Я сейчас к вам подъеду.

– Нет необходимости. Я сама вам привезу. Если вы не забыли – у меня машина.

И вновь в голосе столько горечи. Я уже заметил, что Майя нарочито подчеркивает свое материальное положение. Не со снобизмом, а напротив, с каким-то отвращением и брезгливостью, словно издеваясь над собой и себя ненавидя. Словно желая, чтобы ее возненавидели и другие.

– Я вам очень благодарен, Майя. Вы – замечательный человек.

В ответ – отрывистые, резкие, злые телефонные гудки. Как и ее голос… Ладно. Слава Богу, обошлось. Но на сколько долго? И я понял, что мне все-таки срочно нужно связаться с Колькой Щербининым, моим институтским приятелем, под чутким руководством которого я не один год проработал в клинике. Впрочем, сделать это нужно было уже давно.

Зиночка, мой давний «доброжелатель», мгновенно схватила трубку. И хотя я на два тона повысил голос, не узнанным мне остаться не удалось. Такие номера не проходили с бдительной медсестрой.

– Ах, Кирилл Степанович! – вызывающе и откровенно язвительно воскликнула она. – Что-то у вас голос стал тоньше. Все из-за вашей успешной композиторской деятельности?! Вы ведь наверняка стали великим композитором, и, наверняка, из скромности постоянно пребываете в тени.

– А ты, Зиночка, видимо, также из скромности сидишь уже столько лет на одном и том же месте?

– Профессиональный долг, Кирилл Степанович, – притворно вздохнула эта общипанная курица. – Не всем же выпало счастье быть композиторами. Кому-то нужно ухаживать и за больными.

– Верно, – я не собирался тратить время на препирания с медсестрой. И поэтому вполне дружелюбно пригласил к телефону Николая Игнатьевича.

– Он в отличие от музыкантов имеет строгий график работы, – парировала Зиночка, но я ее резко пресек.

– Зинаида, мне срочно нужен Щербенин. Кстати, он мой близкий дружок. И если ты… Кстати, сейчас, насколько я знаю, ты неплохо зарабатываешь.

Зиночка фыркнула в трубку и побежала за главврачом. Ее работа действительно неплохо оплачивалась.

Через минуту я уже слышал знакомые восклицания и приветствия. Колька искренне сетовал, что я, как последняя свинья, выпал из его поля зрения, начисто забыв о святой мужской дружбе. Я и впрямь чувствовал себя свиньей, поскольку вспоминал о Щербенине только в случае крайней необходимости. Благо, он был не из обидчивых. Напротив, еще с института все знали его как открытого, доброго парня, готового всегда прийти на помощь. Таковым он оставался и по сей день, получив должность главврача одной из самых престижных клиник. По большому счету врач он был средний, о чем сам не раз говорил. Но зато великолепный организатор, чего и требовала должность. Именно благодаря Щербенину клиника стала одной из самых оснащенных и нужно отдать должное – не самых дорогостоящих. Хотя я был противник платной медицины как таковой.

Я кратко объяснил цель своего звонка. Меня интересовало одно: являлась ли Майя пациенткой его клиники? И внезапно наткнулся на категорический отказ.

– Такого рода сведения мы никому не даем.

– Колька, ты что? Свихнулся? – опешил я. – Я же не с улицы звоню. Я в курсе всех эскулаповых принципов, в частности, клятвы Гиппократа. Но мне необходимо знать. Хотя бы как твой бывший коллега, я уже не говорю о нашей дружбе.

– Не смеши, Кира. В каком-таком праве такое записано? Врачебная тайна, как и тайна исповеди, не подлежит разглашению. Увы, даже по старой дружбе ничего не могу тебе сказать. Даже как старому коллеге.

Я прекрасно знал Кольку. Он в принципе был мягкий, податливый человек. Но если уж что втельмяшится в башку этому медведю – все, кранты.

– Наверное, пациенты тебе здорово платят. Если бы медицина была бесплатной, ты бы мне обязательно все рассказал.

– Вот, ты меня уже обижаешь… И зря ты иронизируешь на счет оплаты наших услуг. Это не кардиология и не эндокринология. Ты сам прекрасно знаешь, что здесь лежит большинство пресытившихся от безделья дамочек. Вот пускай они и раскошеливаются. А за их счет я вправе положить с десяток действительно несчастных, но бедных людей, попавших в беду.

– Ты прав. Только кто тебе сказал, что таких с десяток? Действительно несчастных и действительно бедных столько, что тысячи клиник их не вместят. И если бы бесплатная медицина…

– Если бы была бесплатная медицина, их бы столько не было. Поэтому не будем заводить старую песню про попа и собаку…

– Значит ты категорически отказываешься дать мне сведения о гражданке Ледогоровой? Которая, как я теперь уверен, лечится именно у вас. Иначе бы ты просто ответил, что таких на учете не имеется.

– Не считай себя умнее других, Кира. Все проще. У меня перед глазами нет списка всех наших пациентов.

– Тебе он и не нужен. У тебя прекрасная профессиональная память. Кстати, Ледогорова именно из тех пресытившихся богатеньких дамочек. И я думаю, ее расторопный муженек вам оказывает какую-нибудь бескорыстную помощь. Например, в поставке медоборудования из-за границы. И плюнь в меня, если я не прав.

– Знаешь, будь твоя наглая рожа воочию передо мной, наверняка бы, с удовольствием в нее плюнул, – расхохотался неожиданно Щербенин. И тут же перевернул разговор на другую тему. – Кстати, ты не подумываешь о том, чтобы вернуться?

– Ты серьезно? – у меня вдруг перехватило дыхание. И перед глазами проплыли белые стены. Я почувствовал запах нашатырного спирта. Услышал шарканье тапочек по ночному длинному коридору. И вдруг понял, что давно скучаю по своей работе. По настоящей работе. – Ты серьезно, Колька?

– Абсолютно! Я прекрасно знаю тебя как специалиста. И без преувеличения скажу – ты профессионал высочайшего класса. А у меня теперь каждый стоящий человек на счету. И не звонил я тебе только потому, что был уверен, что из медицины можно податься в творчество. Но из творчества в медицину… По-моему, беспрецедентный случай. Так сказать аномалия. Или все же нет? Может, ты и будешь тем счастливым исключением, которое подтверждает всякое правило?

– Ты меня, ей-Богу озадачил. Мне чертовски приятно… И лестно…

– Значит, отказываешься, – в трубке послышался глубокий вздох. – А жаль… Кстати, в случае положительного ответа ты бы мог рыться в карточках больных сколько душе угодно.

– Ну, спасибо. А то я не знал. Но в любом случае… Я тебе позвоню, Колька, обязательно позвоню…

Я рассматривал себя в зеркало. Вглядываясь в свой потрепанный вид. Небритое лицо, темные круги под глазами, впалые щеки. И думал: ну какой, к черту из меня врач? И тысячу раз прав Щербенин, говоря, что из творчества в медицину никто еще не возвращается. Я убеждал себя в разумности этих слов… И мне так хотелось вернуться.

Но вновь принявшись за работу, вновь почувствовав нервными окончаниями пальцев холодный пластик клавиш рояля, я понял, что не вернусь. И я понял. Что навсегда так и останусь врачом. Потому что мне нравится лечить души. И какая разница – с помощью лекарств или звуков?

Я так увлекся работой, что начисто забыл и про Майю, и про Катю, и про Петуха, и про грамоту.

Поэтому когда раздался звонок в дверь, мне он показался заводским гудком, возвещающим об окончании рабочего дня. На пороге уже во второй раз за день стояла смешливая Катя Рощина и Тошка. И по моему лицу неожиданно расползлось неприкрытое удивление.

– Ой, извините, – затараторила Катя, заметив разбросанные листовками по полу нотные листы. – Мы вас отвлекаем от важных дел, да? Мы, пожалуй, пойдем. Просто почему-то Пети еще нет. Он, видимо, поздно возвращается, да? Но мы непременно его дождемся на улице. Там так тепло, вы не волнуйтесь.

Я бросил взгляд за окно. За окном хлестал резкий дождь. Гости уже бросились вниз по лестнице. Но я успел их догнать.

– Нет, на сей раз Петьку вы дождетесь в моем доме. Прошу, – и я почти силой втолкнул их в комнату.

– А вы музыкант? – то ли спросила, то ли констатировала Катя, указывая на ноты.

– Здорово! – выдохнула Тошка. – Ничего себе! Впервые вижу живого настоящего музыканта.

Девочка приблизилась к роялю и погладила его черную лакированную поверхность. Осторожно и бережно. Словно она прикасалась рукой к чему-то драгоценному и великому. А я с горечью подумал, насколько точно знают цену высоким вещам вот такие неприкаянные люди, как Тошка. И почему, чтобы чувствовать истинную цену бесценному, нужно остаться без всего? И я невольно сравнил Тошку с Котиком. Сравнение было далеко не в пользу мальчишки. И я с горечью подумал, что, возможно, все должно быть наоборот. По справедливости. Именно Тошку я должен был бы обучать музыке, потому что она искренне этого хочет. И я с горечью подумал, насколько сильную власть имеют деньги. И сколько людей с их помощью занимают чужое место под солнцем.

Тошка ходила кругами возле рояля, благоговейно глядя на него, как на недосягаемое божество. И даже умудрилась его обнюхать.

– Она так любит музыку? – тихо спросил я у Кати. Впрочем, если бы я говорил и громко, то Тошка все равно бы нас не услышала.

– Честно говоря, я даже не знаю, – вздохнула Катя. – Я впервые вижу ее такой. Вы знаете, у нас не было возможности убедиться в этом. По телевизору они, конечно, смотрят музыкальные передачи. Но разве это музыка? Тошка всегда была к ним равнодушна. Здесь другое. Черный рояль, настоящий музыкант и, наверное, вера, что существует настоящая Музыка. С большой буквы. Наверное, я во многом виновата, но я ничего не понимаю в музыке… Зато они знают много стихов…

Катя запнулась и смутилась, нечаянно похвалив себя.

– Так вы, значит, любитель поэзии? – поинтересовался я, сглаживая возникшую неловкость.

В ее больших глазках зажегся азартный огонек.

– Обожаю. Стихи – это мое… Ну, как глоток холодной воды в жаркий день. Или горячего чая в холод. Извините, я плохо выражаю свои мысли… Но очень люблю поэзию. Иногда мне кажется, что именно она и помогла нам выжить в трудные моменты. В ней я находила и мужество, и терпение, и веру.

– В таком случае вам повезло вдвойне, – я развел руками. – Сегодня вам представится возможность не только познакомиться поближе с Дедом Морозом, но и с блестящим поэтом.

– Я не понимаю, – испуганно пробормотала Катя.

И, как в пьесе, после небольшой паузы, распахнулась входная дверь. И на пороге появился красавец Петька, поэт и спасатель человечества. Я с радостью подумал, что по народной примете, он будет жить долго и счастливо.

– А вот и он! – я театрально взмахнул рукой. – Наш бескорыстный герой. Кстати, мы о тебе тут давеча вспоминали!

Петух непонимающе пялился на нас, как баран на новые ворота, полностью разрушая красивый имидж героя, созданного мною.

– Извини, Кира, я понятия не имел, что у тебя гости. Я видимо не вовремя…

– Как раз вовремя, поскольку они твои гости. Я их просто переманил к себе ненадолго.

Он внимательно вглядывался в лица Тошки и Кати. На его лице даже промелькнуло недоумение. Наконец, все стало на свои места.

– М-да… Пожалуй, мои… Теперь я узнал. Только не понимаю, как они могли найти?..

– Очень просто, – тут же перебил я его и, не давая опомниться, первым набросился на товарища. – Не будь таким растяпой! Паспортами не разбрасываются! Благо, ты его потерял в детдоме. Там люди порядочные, сразу же тебя разыскали. А другие бы выбросили твою краснокожую паспортину на помойку. Или того хуже. Так что благодари и поскорее…

Мою пламенную речь резко прервала Катя.

– Не нужно, Кирилл! Не нужно врать! Тем более при ребенке! У нас люди действительно порядочные, но мы все объясним сами, – Катя строго взглянула на Тошку. Девочка нехотя приподнялась с места, шмыгнула носиком и приблизилась к Петуху.

– А вы правда поэт? – восхищенно спросила она. И не дожидаясь ответа, воскликнула, – Здорово! Увидеть сразу в один день живых настоящих музыканта и поэта!

– Тошка! – Катин голос зазвучал еще резче.

И я подумал, что в маленькой, по-детски наивной женщине сокрыто много не женской силы.

Тошка вздохнула, втянула голову в плечи и сбивчиво призналась моему товарищу зачем и почему украла у него паспорт. Реакция Петуха была бурной и неожиданной. Он расхохотался во весь голос и одобрительно потрепал Тошку по стриженным волосам.

– А ты, хитрющая девчонка! И ловка же, чертовка! Ладно, гоните свою благодарность. Ведь вы за этим явились. Обожаю получать благодарности! Награда нашла героя, – с пафосом прогудел он. – Пожалуй, малышка, я оказался весьма хитрым. Этакий скромняга, умудрившийся все же не остаться без внимания.

Я наблюдал за Петухом, и про себя усмехался. Прекрасно зная своего друга. Он, всегда действительно необычайно скромный, сейчас был растерян. Хотя и пытался скрыть все за бравадой и шуточками.

Позднее к нашей веселой компании присоединился и Шурочка. Вечер обещал быть приятным и добрым. Я искренне был рад знакомству с моими новыми друзьями. Я искренне радовался очередной встрече со старыми товарищами. Сегодня в моем доме победу праздновала дружба.

А потом пришли Майя и Котик. Они пришли, когда я их уже не ждал. И, если честно, не горел желанием их видеть. Особенно Майю. Дело не в том, что моя квартира была слишком скромна. А мои товарищи слишком просты. Просто Майя была выходцем из совсем другого мира. От которого я давно устал. И чем сложнее становилась моя жизнь, тем проще – чувства и понятия. Чему я был несказанно рад. Впрочем, на мой мир Майя и не посягала.

Она с Котиком уселась на стулья, спрятавшиеся в самом уголке большой комнаты. И все время молчали. И никто не знал, кто они, откуда и зачем. Все знали только их имена. Пожалуй, Майя сама этого хотела. Она хотела быть сторонним наблюдателем, а не участником нашего неприхотливого вечера…

Мы много болтали. И с удовольствием слушали Катины рассказы о детдоме. К концу вечера уже в мельчайших подробностях зная почти все об их обитателях, словно о хороших знакомых. Мы уже легко могли представить ворчливую Дарью Гавриловну. От которой частенько по утрам доставалось непоседам половой тряпкой. А по вечерам – по пирожку с капустой, которые она готовила сама и угощала детей. И полуслепого Сан Саныча, старого фронтовика, детдомовского плотника, вырезающего из дерева причудливые игрушки. Мы уже знали самую красивую девочку Полюшку, у которой родители – милиционеры сгорели живьем в полыхающем здании УВД. И которая долгое время не говорила вообще. Первое ее слово – «спасибо» она сказала Сан Санычу, когда тот подарил ей деревянную жар птицу, выкрашенную в фосфорические цвета и светящуюся в темноте. Мы познакомились с хвастуном и модником Мишкой, фанатом современной поп-музыки, считающимся самым красивым и крутым в детдоме. И удивлялись вместе со многими, как однажды у него нашли целую коллекцию стареньких пластинок с фронтовыми и послевоенными песнями, которую, как оказалось, тот собирал несколько лет. И все песни знал наизусть…

Однако самое удивительное в Катиных историях было то, что ни один герой в них не был отрицательным. Исключительно добрейшие и благороднейшие души окружали ее. Хотя я и понимал, что все далеко не так. Что такого просто не может быть. Но я не знал, понимала ли это Катя. И если понимала, то наверняка сознательно хотела отгородиться от пошлости реального мира, создав в своем сердце только благородные образы и искренне уверовав в них. А, возможно, она сознательно хотела провести резкую черту между их миром и своим. Миром, в котором лишения и горе были настоящими. И миром, в котором мы их зачастую придумываем. Понятно, что свой она предоставила в самых красочных тонах. Впрочем, все может быть… И вглядываясь в ее открытое лицо, в ее глаза, горящие благородным блеском, я склонялся к мысли, что она действительно верила в то, что говорила. Верила лишь в благородных героев. И не случайно, словно в подтверждение моих мыслей, Шурочка, не отрывающий взгляда от Кати, вдруг преобразившийся и даже похорошевший, тихо, но твердо сказал.

– Галка.

– Что? – Катя запнулась и непонимающе на него посмотрела, словно впервые заметила.

– Галка, – так же тихо и твердо повторил Шурочка. – Вы вылитая Галка, моя жена… Она умерла пять лет назад.

Он впервые произнес ее имя без надрыва и боли. Шурочка словно вновь ее обрел, увидел, узнал. Словно она для него воскресла. И сам он как-то сразу преобразился. Подтянулся. Его круглое лицо даже заострилось, морщины вокруг глаз разгладились, на щеках заиграл румянец. И его глаза возбужденно заблестели. И блеск был заметен даже из-под толщи выпуклых линз. Глядя на своего друга, мне самому стало легче. Шурочка вновь ожил. И вместе с ним ожила его Галка.

А потом Петух читал свои стихи. А я даже умудрился сыграть свою пьесу, сочиненную в период бессмысленной любви к Лерке…

Не только Шурочка. Мы все словно воскресли, словно поднялись из могилы. Вновь уверенно и громко закричали о себе. Во весь голос. О своем поколении, захороненном заживо. И по собственной воле.

Молчала лишь Майя. Бледная, холодная, с отрешенным взглядом, она за весь вечер не проронила ни слова. Она была здесь чужой. И Котик крепко прижался к ней, словно теплом своего тела пытался растопить ее холодность. Но сам с любопытством, во все глаза смотрел на нас. На другой, открытый и живой мир. В котором не было ни жирных уток, шествующих по благоустроенному дому, утопающему в золоте и коврах. Ни разукрашенных клоунов, тщетно пытающихся кого-то рассмешить. Ни пуленепробиваемых машин, которые когда-нибудь, рано или поздно, все равно пробьет какая-нибудь пуля. Ни собаки Сталлоне, стоимостью в две тысячи баксов, готовой разорвать на части любого… У них есть все, кроме жизни. Как в могиле. Благоустроенный, защищенный от всех и вся склеп, где не было – и не могло быть – жизни. И они тоже, пожалуй, давно разучились жить. И делали все, чтобы этому так и не научиться… И я вдруг словил себя на мысли, что Котика им не отдам.

– Котик, – обратился я к мальчику, – поди, покажи парочку аккордов Тошке. Эта милая девочка просто влюблена в музыку.

– Ничего себе! – присвистнула Тошка. – Здорово! Ты умеешь играть? Ну же, пошли.

Она протянула Котику руку. И мальчик, чуть помедлив, протянул в ответ свою. Майя сделала протестующий жест, но я ее остановил.

– Вам здесь нравится?

Она пожала плечами и отвела взгляд. Как всегда, равнодушный. Нет, стоп. Слишком уж равнодушный, будто наигранный. Ей здесь понравилось, понял я.

– Вещи в машине, – ответила невпопад она. – Мы можем отвезти их в…

Она запнулась. Ей тяжело было произнести «детдом».

– В общем туда…

– Вы, надеюсь, не обиделись, что я не представил вас должным образом?

– Как благодетельницу? Я знаю, почему вы это не сделали. Спасибо. Пожалуй, только поэтому я и осталась. Впервые на меня никто не обращал внимания.

– Наверное, потому, что вы все время молчали.

– Нет, не поэтому. Просто все сразу поняли, что я хотела. В моем кругу это никто не понимает. И никогда не поймет. Каждый хочет быть в центре внимания. И каждый друг другу льстит.

– Может быть, просто пытаются быть вежливыми и отпускают комплименты. К тому же такая женщина как вы этого заслуживает.

– Это лесть или комплимент?

– Ни то, ни другое, Майя.

И мне захотелось добавить: это жалость. Я действительно сегодня ее жалел. Ни Катю, ни Тошку, ни полуслепого Сан Саныча, ни девочку Полюшку. А именно ее. И она не поняла, расценив как знак внимания. И тут же его пресекла.

– А эта Галка… Кто она?

Меньше всего с ней мне хотелось говорить о Галке. Это было наше, по-настоящему, родное, близкое, болезненное, о чем я не мог говорить. Возможно, пока…

– Галка? Вы же слышали – она умерла.

– Так рано… Наверное, очень страшно – умирать так рано. Особенно если знаешь об этом. И так нелепо…

– Она знала и не боялась. Она боролась до конца. Гораздо нелепее обрывать жизнь по собственной воле. Особенно, когда здоров и красив.

Майя внимательно на меня посмотрела и резко встала.

– Нам пора.

– Вы ведь не хотите еще уходить, да?

– Может быть. Но нам действительно пора. По пути нужно отвезти вещи. До свидания. И спасибо за вечер. Вы ведь специально его для меня придумали.

Да. Эта женщина далеко не глупа и весьма проницательна. Но, все же, она слишком себя любила и считала, что весь мир вертится исключительно вокруг нее. И мне так хотелось хоть на миг переубедить ее. И признаться, что все гораздо проще. Что просто позвонил ее сын, и я, насколько сумел, его поддержал. Но этим я не воспользовался. Потому что мне нравился ее сын. И свое слово я держать еще не разучился. Пусть она остается в счастливом неведении. Учитывая, что я сам себе лгал только наполовину. Мне и впрямь приятно было ее видеть. И ради нее стоило придумать такой вечер. Даже если все гораздо проще.

Мы вышли на улицу. Никто не знал, что в машине – вещи для детей. И я ломал голову, как бы попроще рассказать, чтобы не смутить Майю и заодно не смутиться самому. Но Майя оказалась гораздо решительнее.

– Да, кстати, – сухо и строго обратилась она к Кате Рощиной. – В моей машине есть кое-что для ваших ребят. Я вас по пути подброшу. Только, пожалуйста, не благодарите.

Сказано было таким тоном, что никто даже рта не раскрыл. Они уселись в машину. Я видел радостное, оживленное лицо Котика и был искренне рад за него. Я видел огонек в глазах Кати, когда она смотрела на Шурочку и искренне радовался за них. И я видел вновь отрешенное, холодное лицо Майи.

– Майя, – тихо позвал я ее. – Можно хотя бы мне вас поблагодарить.

– Да, вам можно. Ведь вы все придумали. И придумали хорошо. А я вам подыграла. Надеюсь тоже неплохо?

– Спасибо, Майя.

Машина сорвалась с места, оставляя за собой клубы пыли. Мы стоял возле подъезда втроем.

– Ну, и штучка, – Петька почесал затылок. – Таких еще поискать нужно. От таких можно чокнуться.

Шурочка набросился на него с кулаками. Он был не на шутку взбешен. Его круглое лицо стало пунцовым от ярости, а очки от возмущения съехали с носа.

– Ты… Я не посмотрю, что ты мой друг. Только еще раз посмей! У тебя всегда были штучки, от которых можно чокнуться! Это ты с ними путался… Не оценивай всех по своим дешевым девкам, стихоплет несчастный! Катя же… Она совсем другая.

Петух отскочил на несколько шагов назад, вытянув вперед руки, словно защищаясь. И громко расхохотался.

– Эх ты, профессор! Дальше своего носа не видишь! При чем тут Катя! Там была еще одна девушка! Ну да, ты ее, конечно же, не заметил! Куда уж нам…

– Еще одна, – растерянно пробормотал Шурочка. И смущенно протер свои запотевшие очки. – Ну да, конечно. Вроде, была. Только я… Честно говорю…

– Да ладно тебе, не оправдывайся, – Петька по-дружески ударил его по плечу. – Мы все и так поняли.

– Что? Что вы поняли?! И почему вы что-то должны понимать! За меня! Если я сам ни черта не понимаю…

Я отвел Петуха в сторону.

– Не трогай его, Петька. Он действительно впервые за долгое время по-настоящему счастлив. Не знаю, что и как у них получится, но главное – Шурочка будет жить. Снова.

– М-да… – протянул Петух и внимательно на меня посмотрел. – А ты, как я понял, в отличие от Шурочки, не собираешься бросаться на меня с кулаками. Ведь я говорил про Майю.

Я как можно равнодушнее пожал плечами.

– И что ты такого сказал? К тому же я не влюблен.

– А, может быть, совсем наоборот? – усмехнулся он, жуя кончик сигареты и сверля меня взглядом.

– Ну, знаешь! – я не на шутку взбесился. – Что за чушь ты мелешь! Бред какой-то! Идиотизм! Тоже мне, нашелся психолог. И не надо таращиться на меня своими тарелками! Достал уже… Психологии, наверное, тебя учат во время разгрузки ананасов! Да? Дурак отвязанный…

– Влюбился, – радостно констатировал Петух. – Ну что, мужики?! Раз вы такие влюбленные, очередь за мной. И тогда уж точно – еще поживем!

Мы с Шурочкой бросились на Петьку… Давно мы так не дурачились, бутузя друг друга и хохоча во весь голос. Давно не были так счастливы. И даже толком не понимали – почему. И не хотели понимать. Просто сегодня случился хороший вечер. Просто мы себя вновь на время ощутили детьми. Парнями с одного двора. Просто сегодня наступила осень. И в подтверждение торжественной симфонией зазвучал дождь. И мы подставили под него свои ладони и лица, жадно пытаясь словить ртом крупные капли. Словно вместе с ними пытались словить и свое мимолетное, такое необъяснимое счастье.

Дождь так же неожиданно прекратился, как и начался. Мы перевели дух. Ощущение счастье так же неожиданно прекратилось. Вместе с дождем.

– А впереди нас ждет долгая-долгая осень, – вздохнул Шурочка, вытирая рукавом пиджака промокшие линзы очков.

– И еще более долгая зима, – продолжая его, вздохнул я.

– И много-много зимних и осенних праздников, – не стал вздыхать один Петька.

Он пытался растянуть мгновение счастья. Что ему не удалось. Все закончилось вместе с дождем. И началась осень. И мы поежились от резкого, пронзительного ветра. И промокшие, озябшие медленно побрели к своему подъезду.

В темноте, чуть поодаль угла дома мы заметили два силуэта. И услышали громкие, возбужденные голоса. Один голос, хорошо поставленный, приятный, низкий, мы узнали сразу же. Равно как и высокую, слегка сутулую фигуру. Это был Юрьев.

– Наверное, с ночного идет, – печально заметил Шурочка.

– А рядом кто? – нахмурился я, вглядываясь в незнакомую фигуру. – Вроде бы не из наших.

Они поравнялись с одиноко стоящим у тротуара тусклым фонарем. Слабый свет осветил людей, и на мгновение я смог разглядеть незнакомца. Он сразу же мне не понравился. Коренастый, круглолицый, небритый, в потрепанном пиджаке и скривленных туфлях. Я сразу же уловил какое-то несоответствие в его облике. Словно он специально отпустил щетину на своем гладком ухоженном лице. И специально напялил помятый рваный пиджачок на свое натренированное, литое тело. Создавалось впечатление, что незнакомец «косил» под забулдыгу и «своего парня». Хотя он, действительно, неровно держался на ногах. Однако когда они поравнялись с нами и резко прервали какой-то оживленный спор, я заметил, что он, впрочем, не так уж и пьян, как хотел казаться. В отличие от артиста, который наоборот очень хотел казаться трезвым, что ему плохо удавалось.

– А-а-а, ребятки, – смущенно прогудел Юрьев своим хорошо поставленным голосом. Его язык заплетался явно заплетался где-то меж зубами. – А мы тут…вот…отмечаем…

Но что они отмечали, артист так и не смог придумать.

– Наверное, первый день осени, – попытался поддержать артиста Петька.

– Да? Разве? Сегодня уже осень? А я думал, она наступила гораздо раньше…

Юрьев смотрел на нас непонимающим мутным взглядом. И острая боль за этого человека кольнула в моем сердце.

– Геннадий Юрьевич, – я осторожно поддержал его за локоть. – Идемте ко мне. Мы тут с ребятами собрались поболтать. И вы нам составите приятную компанию.

Петька тут же подхватил Юрьев за второй локоть, грубовато оттолкнув незнакомца. Но на сей раз артист оказался гораздо упрямее. С нами он идти решительно не хотел. Несмотря на изрядное подпитие и возраст, сила старого солдата еще далеко не иссякла. И он ловко освободился из наших цепких рук.

– Нет, ребятки. Вы очень хорошие, я знаю. Очень. Но у меня есть серьезный разговор. И его я не имею права откладывать. Ну, идем.

Он резко потянул за рукав незнакомца.

– Мы еще не договорили!

Незнакомец старательно прятал взгляд. Его рыбьи глазки бегали, перепрыгивали с одного предмета на другой. Услышав приглашение Юрьева, он слащаво улыбнулся и, ловко подхватив его под мышку, слегка подтолкнул вперед, к подъезду. Так и не сказав нам ни слова.

Когда за ними хлопнула дверь, я спросил у товарищей.

– Вы хоть знаете, что это за тип?

– Увы, – развел руками Шурочка.

А Петька озадаченно почесал затылок.

– Вроде бы наш новый дворник. Я его пару раз видел утром с метлой. А вечером с артистом.

То что незнакомец оказался всего лишь дворником, несколько успокоило меня. Однако некая смутная тревога затаилась где-то в глубине души.

– Дворник, – задумчиво протянул я. – Вот как-то, ну, не тянет он на дворника, мужики! Вам не показалось?

– Точно, дворник, – уверенно подтвердил Шурочка. – Теперь я вспомнил. Уже с неделю его вижу, каждое утро.

– И потом, Кира, – Петух одобряюще хлопнул меня по плечу. – Разве я похож на грузчика, а Шурочка на продавца? Так что подозрения твои беспочвенны. Учитывая, что человек и впрямь орудует метлой, очищая наш захламленный двор от мусора. Другое дело, что тип неприятный. Но, согласись, рожи-то у нас у всех хороши. Особенно, когда мы не на своем месте.

– Да, но… – я не сдавался. – Когда ученый или поэт – дворник, понятно. Но этот… Знаешь, с такими харями во все времена умеют устроиться. И зачем только с ним связался Юрьев? Неужели он не понимает?

– К сожалению, он уже давно ничего не понимает, – Шурочка поправил очки на переносице. – Да и сам знаешь, все всегда заняты. А тут под руку попался человек, который всегда готов выслушать. Артисту, как никому, нужно, чтобы его слушали.

– Не нравиться мне все это, старики, – я озадаченно покачал головой.

– Можно подумать, ты всегда пил в компании благонадежных граждан, – усмехнулся Петух. – Но ты прав. В любом случае, нужно поговорить с Юрьевым. Только что из этого разговора получится? Что ты ему скажешь? Не пей, артист, с этим, а пей с тем? А ты-то откуда знаешь, с кем нужно пить? Если пить не нужно вообще. А вот это ему ты уже запретить не сможешь.

– Не смогу, – вздохнул я. И посмотрел на небо. Тучи сгрудились в одну большую кучу. И двор освещал лишь одинокий фонарь.

– А ведь, ребята, сегодня и впрямь началась осень, – наконец примирился с этим фактом Петух. – А в принципе, ничего не изменилось.

– Разве что стало еще холоднее, – завершил я его невеселую мысль.

И лишь в эту секунду ощутил тоску по ушедшему лету. Впереди нас ждали одни холода. И, наверное, вмести с ними много зла. Успокаивало лишь одно. Понимание того, что зло всегда временно, как и холод. Даже если на него, отпущено слишком много времени…

Я любил осень. И, наверное, взаимно. Сколько себя помнил, именно осенью меня частенько посещало вдохновение и моя работоспособность соответственно резко повышалась. Не знаю, чем объяснял это Пушкин, но мое объяснение было довольно простым. Жара уже спала, а холода еще не наступили. И частые дожди вызывали желание укрыться в четырех стенах. И заниматься только одной музыкой. А дождевой ритм, мелодичность вполне гармонировали с желанием сочинять.

по-прежнему  два раза в неделю я бывал у Ледогоровых и занимался с Котиком. Несмотря на всю мою симпатию, я уже понял наверняка, что мальчик абсолютно не имеет музыкальных способностей. И мы по-прежнему  гораздо больше проводили времени за разговорами, нежели за практикой. Конечно, наши беседы шли ему на пользу. И этим я мог гордиться. Мои труды не пропали даром. Я прекрасно осознавал, что работа над душой гораздо важнее работы над музыкальной техникой. Это стал понимал и Котик…

Один из дней выдался особенно ненастным. Резкий, отрывистый дождь падал в ритме стокатто. Шумный порывистый ветер, треплющий ветви деревьев, обрамлял эту звуковую картинку баховскими нотками. Мы, как всегда, сидели в комнате Котика. Я, промокший насквозь и укутавшийся его пледом, пытался согреться лимонным чаем, приготовленным Майей. Сказать «любезно приготовленным» было бы неуместно, поскольку после посещения моей скромной обители и знакомства с моими товарищами, она стала еще более замкнутой и холодной, если такое возможно вообще. Поэтому она с равнодушным видом подала мне чай и тут же скрылась за дверью.

Мы с Котиком смотрели за окно, где разбушевавшаяся осень щедро разбрасывала мокрые листья. Которые беспокойно кружили в водовороте дождя.

– Здорово, – нарушил молчание мальчик, кивая за око.

Тяжелые черные тучи свисали так низко, что казалось вот-вот обрушатся на землю. В комнате стало совсем темно. И я предложил включить свет. Но Котик отказался.

– Не нужно, Кирилл. Ну, пожалуйста. Так здорово. И так страшно. Давай еще вот так посидим.

– Ты просто, как всегда ищешь повод, чтобы не заниматься, – рассмеялся я. – Мне твои уловки знакомы.

– Неправда, – мальчик обиженно надул губы. – Просто за окном тоже ведь музыка. Только очень тревожная.

– Хорошо, – согласился я. – Ты прав. Там тоже музыка. – А теперь давай помолчим немного. И ты хорошенько прислушаешься к ней. И попробуешь ее описать нотными знаками. Диез, бемоль, форте, пиано… Если ты не чувствуешь нот – не страшно. Попробуй описать ее ритм, передать ее настроение. Идет? Вот ливень слегка утих, но шум ветра усиливается…

– Я понял, – перебил меня мальчик. Взял нотный лист. И сосредоточившись, нахмурив брови и наморщив лоб, совсем, как взрослый, стал над ним колдовать. И я впервые увидел его таким одухотворенным. Словно он находился не в конкретном пространстве. Словно его мысли витали далеко-далеко, сливаясь с разбушевавшейся стихией, путаясь в струнах дождя и играя с пестрыми листьями.

А я пил кисловатый чай, и в мой мозг настойчиво стучала мелодия в такт стихии. Та-та… Та… Та-та-та… Форте – пиано… Та-та-та-та…Та… Диез – бемоль.

И вот кружка отставлена в сторону. Руки жадно хватаются за нотный лист. И я, по примеру мальчика, забываю о месте и о времени. Забываю о своем имени. И о своем настоящем и прошлом. Я растворяюсь в музыке. Веду мелодию за собой. И бегу за ней. Наперекор буре, наперекор осени и ненастью. Я мужественно борюсь с ними своей музыкой. И до победы совсем, совсем близко…

– Кирилл, Кирилл, – кто-то тормошит меня за плечи. Я поднимаю горящий взгляд. И вспоминаю свое имя, и вспоминаю свое прошлое и настоящее. И вижу наконец перед собой испуганное лицо мальчика.

– Кирилл, ты что… – он смотрит на исписанный вдоль и поперек лист. И переводит восхищенный взгляд на меня. – О! Значит… Так сочиняют?

– Так, – вздыхаю я. – Впрочем, как когда. Иногда случается за обычным обедом, в кругу друзей. Под звуки телевизора. Правда гораздо реже.

– Ну же! Сыграй! Быстрее!

Я сажусь за рояль. И со страхом опускаю руки на клавиши, вчитываясь в ноты. Я уже не помню, что писал. И сомневаюсь: а, не полный ли это бред?

Бред звонкими, стройными аккордами громко звучит в комнате. Перебивая шум дождя и вой ветра. И как бы эхом повторяя их. И вновь споря с ними, сражаясь с тем страхом, с тем злом, которые есть в каждом из нас. Перебивая их. И чуть-чуть остается до победы, совсем чуть-чуть… И я бессильно опускаю руки.

– Я не закончил, – вздыхаю я. – Совсем чуть-чуть.

– Нет, Кирилл! – решительно заявляет Котик. – Это и есть конец. Не нужно другим заканчивать. Ведь бывает и так, когда чуть-чуть остается до чего-то важного. Совсем чуть-чуть. Как дыхание. Пусть остановится.

– Остановка дыхания… Может быть, ты и прав. Минутная остановка. Чтобы подумать, сравнить, оценить. А потом вновь, с новой силой… Уже к победе. Ты молодец, Котик. И ты тысячу раз прав. А теперь, покажи-ка свой опус. А то как-то нехорошо получается. Я вроде бы должен зарабатывать учительством, а выходит наоборот. Ну-ка, давай сюда, – и я протянул руку.

Котик поджал губы и покраснел.

– Я не знаю… В общем, не знаю – почему… так вышло. Ты же сказал – ну, как бы повторить стихию. Ну, я попытался. Но у меня…

Я вырвал нотный лист из его рук. И увидел… Нет, не бешено скачущие нотные знаки. Передо мной была картина, маленький, еще неопытный шедевр на строгих нотных линиях. Передо мной был красочный миг, пусть в одной черно-белой краске, сделанный наспех карандашом. Миг, в котором навеки запечатлелось сегодняшнее хмурое утро. Оголенный нити дождя, крик ветра, молчание мира. Остановка дыхания. Когда до победы совсем чуть-чуть… Котик повторил как эхо все мои мысли в своем маленьком карандашном наброске. Мы отлично дополнили друг друга. И отлично друг друга поняли. И я вдруг осознал, что мне здесь больше нечего делать. Я уже сделал все, что мог. И мои труды не напрасны. Хотя я и не научил мальчика отличной игре на фортепиано. Но главное из моих уроков музыки он все-таки усвоил. И теперь, куда бы его ни бросала судьба, в какие бы клоунские наряды не рядилась, мальчик сумеет вовремя остановить дыхание. Чтобы задуматься, куда дальше держать путь. И я почти был уверен, что он выберет правильное направление.

Мне здесь больше нечего было делать. И я встал. И потрепал Котика по рыжей шевелюре.

– Ты прекрасный мальчик, Котик. И я горжусь, что был твоим учителем.

– Был? – испуганно вздрогнул Котик. И посмотрел на меня умоляющим взглядом. – Но почему… Кирилл… Ты обиделся. Что, очень плохо?..

Он схватил свой этюд, чтобы разорвать на части, но я вовремя остановил его.

– Это слишком хорошо, Котик. Даже слишком. И мне здесь больше делать нечего. Я за тебя спокоен. И поэтому я ухожу. Тебе нужен совсем другой учитель.

Котик опустил голову. Он готов был вот-вот заплакать.

– Но… Но я не хочу другого, Кирилл. Не хочу.

– Посмотри на меня, Костя, – я сел возле него на корточки и слегка приподнял его подбородок. – Не всегда получается делать то, что хочется. Вернее, почти никогда не получается. Нам слишком часто приходится переступать через свои желания. И но главное, чтобы это был верный шаг. Если ты мне хоть капельку доверяешь, то переступи через свой каприз. И начни учиться другому. Из тебя выйдет прекрасный художник. А я… Я навсегда, если хочешь, останусь твоим любимым учителем.

Котик уже не скрывая глотал слезы.

– Но ведь… Я ведь еще не научился по-настоящему играть на пианино. А ты… Ты обещал меня научить «Лунной сонате».

– Котик, Котик, Котик… Не нужно лукавить. И тем более не следует обманывать себя. Музыка – не твое призвание. А «Лунную сонату» ты гораздо талантливее изобразишь красками. Так будет честнее. Тебе ведь нравится рисовать?

Мальчик молча кивнул головой в знак согласия.

– Вот видишь. И кто, как ни ты, и твои сверстники сумеют заполнить пустоту, возникшую сегодня в искусстве? Кто? Мы же уже говорили о том, что творится вокруг. И если ты хочешь помочь миру стать лучше, осмысленнее и красивее, ты должен делать то, что тебе удается лучше всего.

– Но ты… Но ты сам говорил, что сейчас в цене совсем другие картины, музыка…

– Совершенно верно. И даже другие люди. Чем хуже – тем лучше. Чем отвратительнее – тем почетнее. Красота не в цене. И талант тоже. Но все это временно и случайно. Да, к сожалению, сейчас наверху бездарность. Но они сами прекрасно знают свою цену. Вот и пытаются навязать нам свое видение мира, которое не стоит и ломаного гроша. Но разве что – тридцать сребряников. И за эти самые сребряники бездарность возведена в культ и названа единственным эталоном культуры. Как бы тебе объяснить… Ну, например, какую-то планету населяют исключительно обезьяны. И кроме себя и себе подобных они никого не представить не могут. И считают себя самыми красивыми и самыми умными. И вполне довольны. Но тут появляется человек. Действительно красивый и действительно умный. Думаешь, они ему обрадуются? Ведь одно только его появление сразу же подчеркнет их убожество.

– Думаю, они его убьют, – сказал мальчик.

– Безусловно. Так поступают и теперь. Чтобы не было сравнений. Но окончательной победы убожеств, уверен, никогда не произойдет. И возвести грязь и мерзость в ранг искусства не получится. Ну, разве на время. Слишком уж сильна историческая и генетическая память. За эти тысячелетия уже четко проведена граница между талантливым и бездарным, между добром и злом. И размыть ее не удастся. Из человечества не вытравить память о Микеланджело, Гогене и Шишкине. И как бы «Черный квадрат» ни называли вершиной творчества, он останется всего лишь черным четырехугольником, хотя, я согласен – культовым черным четырехугольником определенного времени. Но не более. Потому что до него человечество уже создало и Мадонну и Христа в пустыне.

– Сейчас остановка дыхания, да?

– Да. Чтобы все понять, оценить, сравнить, расставить по своим местам и наконец найти верную дорогу. Знаешь… Такое ощущение, что все мы сейчас где-то далеко, в пути. Но знаем, что там, за горизонтом, наш дом. И мы хотим поскорее в него вернуться. Поскорее… Домой… Уж очень соскучились. Ведь на этом пути нам пришлось очень несладко. Нас обманывали и грабили, ставили на колени и унижали. У нас на глазах умирали товарищи, корчась от боли. Нам стреляли в спину и взрывали по ночам. Против нас не раз объявляли войну. Нас окружили монстрами и проститутками. Нас бросали лицом в грязь и прикалывали к нашей арестантской одежде иностранные ярлыки… И все делалось под американскую музыку и русскую речь полицаев. И мы ужасно истосковались. По чистому небу. Чистому дому. Чистой постели. По любимым песням, красивым лицам, благородным героям. Нам очень захотелось вернуться домой. Именно вернуться. Потому что мы навсегда не могли покинуть наш дом…

– И как вы собираетесь вернуться, если не секрет? – услышал я позади себя низкий, хрипловатый голос.

И вздрогнул от неожиданности. И резко обернулся. На пороге стояла Майя. Я так увлекся своим монологом, что произносил его скорее не для мальчика, а для самого себя. Утешая и убеждая себя так горячо, что не слышал как она вошла.

– Так как вы собираетесь это сделать? – холодная и высокомерная улыбка. Она сверлила меня своими зелеными глазами. – Или вы рассчитываете, что кто-то вам подарит билет в спальный вагон? Усадит не поезд, обеспеченный охраной, и привезет к родному очагу? И там вас встретят с распростертыми объятиями и цветами? Конечно, если будет кому встречать…

– А вы ведь меня понимаете, Майя, – я не прятал взгляд и в упор смотрел на нее.

– Вы не ответили. Или вы избегаете прямых вопросов?

– Может быть, – согласился я. – Особенно когда не знаю, как ответить. Но вы меня поняли. Хотя уж очень сомневаюсь, что согласились. Ведь вам вовсе не обязательно возвращаться домой. Вы и в пути-то не были. Просто с легкостью поменяли родной очаг на другой, пусть чужой, зато гораздо удобней и богаче.

– Вы с легкостью отвечаете за других. Впрочем, прекратим эти бессмысленные метафоры, – она взглянула на часы. – Кстати, ваше время уже истекло. И хочу заметить, я весьма недовольна вашими занятиями. Вместо музыки я слышу литературные измышления.

– Вы совершенно правы, Майя. И поэтому сегодня я собираюсь взять расчет. Может, потому я с таким пафосом и провел последнее занятие. И не собираюсь за него брать денег.

На секунду мне показалось, что Майя испугалась. Но что растерялась – наверняка.

– Но… Но почему вы так легко отказываетесь от работы? – она уже взяла себя в руки. И тон ее голоса стал еще более язвительным. – Или у вас появился шанс вернуться в теплый уютный дом?

– Не будем об этом, – я резко прервал ее. Мне вдруг стало противно, что она подслушала мой монолог. Словно без спроса влезла в самые сокровенные мысли.

– Вам Котик все объяснит. У вас прекрасный сын. И, может быть, он вас научит любить не только свой настоящий дом… А просто любить. Хоть кого-то.

– Уходите, – процедила сквозь зубы Майя. – Вон…

Я нарочито галантно поклонился. И все же решил последнее слово оставить за собой.

– Ах, извините, госпожа. Ведь вы уже любите. Правда позволю заметить, ваша собака Сталлоне – единственная из всех собак на свете любви не достойна.

Я пулей выскочил за дверь, опасаясь, что еще слово – и живым мне не уйти. Сталлоне так зло метался и так свирепо лаял, что мне стало не по себе. Вот-вот сорвется с цепи. Либо его спустит на меня сама Майя.

Уже за поселком я сбавил шаг и перевел дух. Дождь прекратился. Но по-прежнему  угрожающе низко свисали тяжелые тучи. В природе царствовала некая тревога.

Мне, если честно, было жаль расставаться с этим местом, к которому я успел привыкнуть за пару месяцев. И особенно с Котиком, которого уже считал своим другом. Я шел вдоль дороги, ежась от холода. Шишка упала с елки и больно ударила по затылку. Так мне и надо! То же еще, Сократ нашелся! Я со злостью отшвырнул ногой шишку в лужу. Она смачно плюхнулась в грязную воду, забрызгав мой и без того видавший виды костюм… Все было против меня. На душе было досадно и тоскливо. Я чувствовал, что простился не так. И даже с Котиком не смог расстаться по-человечески… Еще одна мерзкая шишка больно стукнула меня по башке. Я со злостью посмотрел наверх, рассчитывая засечь там какую-нибудь противную белку. Но вверху на дереве никого не было. Лишь обернувшись, я заметил Котика. Он целился в меня очередным елочным «снарядом».

– Больно же, Котик, – я почесал голову.

– Это за маму.

– Ну, положим, твоя мама тоже хороша.

– Она хорошая, – обиделся мальчик.

– Я и не говорю, что плохая. Просто меня не любит.

– Не правда. Она, кстати очень расстроилась, что вы уже не будете моим учителем.

– Сомневаюсь. Но в любом случае, ты ей сумел объяснить?

– Сумею, – вздохнул мальчик. – Кирилл… А мы… Мы еще увидимся?

– Конечно, Котик, – я взъерошил его рыжие кудри. – Друзья навсегда не расстаются. А теперь – иди. Иди, к маме. А то скоро пойдет дождь. И знаешь… Попробуй ее нарисовать… Ну, так, как бы ты хотел сыграть «Лунную сонату».

– «Лунную сонату»… Вы думаете получится?

– Обязательно получится! – я ободряюще похлопал мальчика по плечу.

Он повернулся и пошел прочь, по мокрой дороге. А я, даже не отдавая себе отчета, стал быстро собирать листья. Которые пахли дождем и грибами.

Я догнал мальчика и протянул охапку мокрой яркой листвы.

– Передай маме. Пусть она не плачет.

Мальчик взглянул на меня с благодарностью. В его светлых глазах блеснули слезы. Он молча схватил мой осенний подарок и почти бегом бросился к поселку. А я еще долго смотрел ему вслед. И мне почему-то казалось, что расстаемся мы навсегда. Хотя это только казалось.

Эти дни мне так очень не доставало Котика. Впрочем, я ловил себя на мысли, что скорее думаю о Майе. Ее загадочное поведение не давало мне покоя. И я печалился, что ее загадку так и не смог разрешить. Возможно, уже и не смогу. Хотя я и предупредил Котика, что он всегда может рассчитывать на мою помощь в случае, если его мама надумает выкинуть очередную глупость.

Мои не слишком радужные мысли частенько отвлекали визиты Кати и Шурочки. Появлялись они как правило вечерами. И по очереди. Катя – за ней Шурочка. Шурочка – за ним Катя. Поначалу я не мог сообразить, зачем я им вообще нужен. Поскольку причины своего прихода она придумывали самые нелепые. То поблагодарить меня за благотворительность в лице Майи (это Катя). То одолжить дрель (это Шурочка). И все в таком духе.

Однако вскоре я сообразил, что моя квартира стала местом свиданий. А я – мамашей, эти свидания контролирующей. И в то же время – спасительной «соломенной» гарантией, чтобы эти свидания вообще состоялись. Ни Катя, ни Шурочка не могли в силу своей стеснительности признать, что нравятся друг другу. И мое присутствие, на первый взгляд выглядевшее помехой, несколько раскрепощало их. Они настойчиво трезвонили в мою дверь, усаживались на мой диван (вначале один, потом другой) и вели со мной интеллектуальные беседы, не глядя друг на друга вообще. И я понял, что нужно немедленно прекратить это безобразие, учитывая, что мне поднадоело играть роль свидетеля их робкой, только что зарождающейся любви. И сегодня такой шаг я решил предпринять, едва услышал протяжный, настойчивый звонок в дверь.

На сей раз Катя пришла с Тошкой. Как я скумекал, Тошка явилась прикрытием и очередным предлогом для визита. Но уже это одно исключало возможность выставить их за дверь.

– Давненько не виделись, Тоша, – я протянул руку девочке.

Она рассмеялась и совсем по-взрослому пожала руку в ответ.

– А я успела соскучится, – сказала девочка. – Особенно по твоей музыке.

– В таком случае, достаточно записать ее на кассету, и тебе скучать больше не придется.

– Ну вот, – Тошка показала язык, – Ну вот, обиделся. Не переживай, я по тебе тоже скучаю. Ты такой серьезный и умный.

– Фу, – вздохнул я притворно, – а то я уже весь испереживался, что моя личность ничегошеньки не стоит.

Она засмеялась и закружила по комнате. Все то же простенькое платьице с белым воротничком. Все та же мальчишечья стрижка. Ее курносый носик заглядывал в каждый уголок. И она без конца задавала вопросы. Откуда взялась эта вазочка (я уже про нее и забыл)… Где я купил фарфорового олененка (кажется, подарок моей бывшей жены Лерки)… А кто смастерил эту дудочку (ее смастерил мой отец, когда работал на целине)… Тошка была очень живой, жизнелюбивой, жизнеутверждающей девочкой.

– Кирилл, – тихо обратилась Катя, пока Тошка напевала что-то во весь голос… – У меня к вам есть одна просьба… Даже не знаю, как сказать.

– Просто скажите, Катя, и все, – я ободряюще улыбнулся.

– Хорошо… Знаете, она сейчас такая… Ну, веселая, радостная…

– А я думал – это в ее духе.

– Да, конечно, да. Но после того, как мы впервые здесь появились… Ну, в общем, с ней стали происходить странные вещи. Днем она действительно веселая. Она всегда была душой компании и никому не позволяла вешать нос. Но по ночам… Я иногда заставала ее в слезах… Она плакала в подушку и ничего мне не говорила. Я терялась в загадках… А однажды ночью… Я увидела ее кровать пустой. И бросилась искать девочку. И обнаружила ее в комнате для занятий. И знаете… Она сидела на стуле, положив руки на воображаемый рояль и напевала какую-то мелодию. Ее пальцы бегали по воображаемым клавишам. И ее голосок был такой чистый, такой чудесный. В комнате было совсем темно. И свет от луны падал на ее личико. Ее глазки горели, и она плакала… И тогда я поняла, что девочка… Девочка плачет о своей неосуществимой мечте. Вы сами понимаете, что сегодня ждет ребят из детдома. Все что угодно, но только не музыка.

Это меня потрясло. Я смотрел на смеющуюся, кружащую по комнате девочку в коричневом платьице. И у меня защемило сердце. Чем я мог ей помочь? Если все, как обычно, упиралось в деньги. Если успех, талант, удача и сама жизнь складывались карточным домиком из этих ненавистных купюр. Чем я мог помочь девочке? Если мой карточный домик был давно разрушен.

– Я попробую помочь Тошке, – я прикоснулся к руке Кати. И слегка ее пожал. – Только… Только вы должны меня понять, Катя. Мои возможности ограничены. Я могу дать начальное образование девочке. Но не более. Для дальнейшей, настоящей учебы ей нужен не один педагог. И не думаю, что она хочет ограничиться только игрой на фортепьяно. А для профессионального уровня нужна настоящая музшкола, музучилище, потом – консерватория. И не менее… А единственное, что я могу сделать – дать какие-то начальные навыки. Но, я повторяю…

– Кирилл, – Катя благодарно пожала мои руки. – Спасибо, Кирилл. Но я вас прошу сделать гораздо меньшее. Я просто очень прошу прослушать ее. Посмотреть, есть ли действительно у нее способности. И если есть – оценить их. И сказать – талантлива ли она? И не меньше. На меньшее мы не согласны. Меньшее слишком дорогое удовольствие для нас. Мы готовы пойти на некоторые жертвы только ради таланта. А если нет… Я все сумею объяснить девочке.

Она помолчала и внезапно пошутила:

– Ведь наши желания могут не совпадают с нашим возможностям.

– Но желательно, чтобы совпадали. Иначе все может обернуться разочарованием, даже трагедией.

– Именно, Кирилл. И нам нужно как можно скорее узнать правду.

– Пожалуй, ты права, Катя. Но я сразу могу сказать – девчонка не без способностей. И главное – одержима музыкой. Это уже немало. А если у нее еще и талант… Но, Катя, вы сумеете его оплатить?

– Оплатить? Как дико звучит: оплатить талант.

– Дико. И выразился я так специально. Чтобы все сразу расставить на свои места, не допуская иллюзий. И подчеркивая те трудности, которые вас сегодня могут ожидать. Поскольку сегодня за талант надо именно платить. И не только деньгами…

– Я понимаю. Но не беспокойтесь. Только прошу – прослушайте ее.

В дверь вновь раздался протяжный звонок. По его нудному, завывающему тону я сразу же угадал Шурочку.

– Ну вот и прекрасно! – я взял Катю под руку и подтолкнул к двери. – А это наверняка Шурочка случайно заглянул на огонек. Соль, наверное, у него закончилась. Зачем еще соседу заходить, правда, Катя? Вот вы с ним заодно и прогуляетесь, идет? Пока я займусь Тошкой.

– Да… Но… Но разве нельзя, чтобы и мы…

– Нет! – решительно заявил я. – Нам с Тошкой предстоит решить важное дело. И свидетели не нужны. Это такое таинство – музыка…

Я распахнул дверь. На пороге стоял красный, как помидор, Шурочка. И от волнения протирал запотевшие очки. Заметив наконец меня, он тут же протянул пустую солонку.

– Ах, соль! Ну, конечно, дружище! Соль – это серьезно. Особенно, если она закончилась. Я обязательно тебе насыплю. А пока… Пока иди-ка прогуляйся с Катюшей.

– Но на улице – дождь! – радостно воскликнула Катя, внезапно отыскав причину остаться.

– Сожалею, – вздохнул я. – Лет пятнадцать назад я бы предложил вам сходить в кино или посидеть в кафе. Но, увы, сейчас не смею навязывать всякие пошлости. Впрочем, как и пошлые цены. Поэтому вам придется отсидеться в Шурочкиной квартире.

– А соль? – беспомощно пробормотал Шурочка, цепляясь за соломинку, вернее за солонку.

– Ну, чай вообще-то пьют с сахаром. И кофе, кстати, тоже. Пока, ребята.

И я бесцеремонно выставил их за порог. Возразить они ничего не успели.

Тошка оказалась талантливой девочкой. От природы она была наделена прекрасным голосом и безупречным слухом. Если бы я был по призванию педагог, то о такой ученице бы только мечтал. Тошка обожала музыку. Одержимая, умная девочка. Которой Бог даровал очень много. Кроме главного – кроме семьи, в которой она так нуждалась… И обо всем этом я сказал Кате и Шурочке, когда они вновь появились на моем пороге через пару часов. Катя расчувствовалась и прижала Тошку к груди.

– Мы еще будем гордиться тобой, девочка.

– Обязательно будете. Но, увы, теперь главное – не дар Божий. А дар земной. Ей нужно учиться, учиться и учиться.

– Она будет учиться, Кирилл. Обязательно будет.

А Тошка, красная от волнения и неожиданного счастья, вдруг свалившегося на нее, приблизилась к моему старенькому роялю. И поцеловала его потресканную кожу.

– Я тебя не подведу, миленький, – прошептала сквозь слезы она.

Я проводил гостей до двери и не выдержав полюбопытствовал.

– Ну, как, ребятки, провели время? Без меня, надеюсь, не скучали?

– Нет, Кира, нет! – радостно затараторила Катя. – Мы чудесно провели время! После тебя сразу же отправились к Пете Рябову. И он нас развлекал целый вечер! Даже стихи читал!

Мне оставалось развести руками. И пожалеть Петьку. Теперь, похоже, каждый вечер у него будут гости. Которые станут требовать все больше и больше стихов. И при этом исключительно смотреть на него и делать вид, что слушают. Насколько же хватит моего друга? И я, поспешив спасти своего товарища, шепнул Шурочке:

– Смотри, Шурка, Петух о-о-очень обаятельный парень. К тому же – поэт. А ты знаешь этих поэтов. К тому же Катя обожает стихи…

– Ты думаешь? – испуганно прошептал Шурочка в ответ.

Я безразлично пожал плечами: мол, смотри сам, наивный очкарик. Наивный очкарик снял очки и беспомощно моргая, так же шепотом спросил:

– Что мне делать, Кира? Ты думаешь, у меня есть шанс?

– У кого же, как не у тебя, Шура! Только смотри, не упусти его! Любовь, дружище, не грех. Грех – отказ от любви. И знаешь, не обязательно таскаться по гостям, если еще не готов остаться с ней наедине. Сходите в музей, или, если уж так любите стихи, на литературный вечер. Не один ведь Петька на свете…

Приободренный моими советами Шурочка заулыбался, и я, поспешно пожелав им счастья, выпроводил их. И почему-то подумал, а не пригласить ли мне в музей Майю? Но тут же отбросил эту идиотскую мысль. Майя была далеко не Катя. О чем оставалось лишь сожалеть. Ее сложности, тайны, двусмысленность фраз и мыслей в последнее время меня отталкивали. И хотя я как-то успел подзабыть про ее сомнительного мужа, сбрасывать его со счетов все же не стоило. И главное, я так и не понял, что же преобладает в моих чувствах к Майе? Возможно, просто любопытство.

Едва я закрыл за гостями дверь, едва перевел дух и едва успел подумать о Майе, как зазвенел телефон. Моему удивлению не было предела, когда в трубке я услышал ее низкий, хрипловатый голос.

– Я не поздно? – вместо приветствия спросила она.

– Для одинокого человека не существует поздних звонков.

– Мне бы хотелось с вами поговорить.

Последовала пауза. И Майя, уже более раздраженно, словно оправдываясь, добавила:

– О Котике, конечно.

– Конечно. О ком же еще? Вы сейчас предлагаете это сделать?

– Нет! И не по телефону! Если можно… И если удобно… Завтра в 8 утра…

– В 8 утра? – удивился я. – Вы так рано встаете? А я вот утром плохо соображаю.

– Ну, в таком случае…

– Нет, нет, – я чуть ли не закричал в трубку, вдруг испугавшись, что она так же внезапно исчезнет, как и появилась. И я никогда больше не услышу ее низкий, хрипловатый голос. И пожалуй, именно в эту минуту, еще не отдавая себе отчета, я понял, насколько эта женщина мне дорога.

– Нет, что вы, Майя. Мы обязательно встретимся. Тем более, что я впервые так рано буду встречаться с женщиной.

– Точнее, с матерью вашего бывшего ученика.

– Пусть будет так, – вздохнул я.

И мы договорились о встрече.

Утро выдалось холодное и ветреное. Хотя сквозь рваные обрывки облаков кое-где на небе уже виднелись слабые отблески осеннего солнца. Я вышел пораньше, хотя еще можно было запросто поспать. Но я был слишком возбужден в предчувствии предстоящего свидания. Хотя, зная Майю, не был уверен, что оно будет приятным. Скорее всего – закончится теми же словесными перепалками и взаимными обидами.

По пути мне встретился хроменький Поликарпыч. Он выгуливал хроменького Тузика. Я крепко пожал руку старому солдату.

– Вот так, Кирюша, – Поликарпыч дыхнул на меня дешевой водкой. – Вот, теперь нас уже и фашистами обзывают, слыхал? Сравнили с гитлерюгентом. Мы землю от фашизма очистили, так они нас за это наказывают. Эта разукрашенная кикимора – дикторша и бородатый мордоворот… По телику… Словно и не рад, что на свет народился. Ведь если бы не мы, уж его-то и в помине не было, точно. Как он не понимает? А, может, они и впрямь не рады, что на эту землю пришли, не любят они ее. Да и сами, будто сторонние какие-то, неживые. Может, и мстят нам за свое рождение. Не наши они, чужие совсем. Мертвые.

– Может и так, Поликарпыч, – вздохнул я, угощая его сигаретой. – Только мне кажется, что не за свое рождение они мстят. Уж пожить-то они любят, еще как! Да чтоб – покрасивше… Просто не ту землю вы им подарили. Не ту землю они желали. Вот за это они вас и ненавидят. Понимают, что должны быть благодарны за свое спасение и – ненавидят еще пуще. Знаешь, Поликарпыч, чем человек гнилее, тем он больше ненавидит тех, кто ему сделал добро. Потому что сам не способен на это. Вот и старается побыстрее с земли стереть соседа. Вместе с памятью. Ведь благодарность – еще долг и ответственность. А гнилых это раздражает и связывает по рукам. Для них память просто обуза. Понимаешь?

– Нет, Кирюша, не понимаю, – Поликарпыч глубоко затянулся сигаретой. Пока мы стояли, утро наконец-то полностью вошло в свои права. – Я таких людей вообще не понимаю и понимать не хочу. Вот на войне все было просто и понятно. Перед тобой был враг. И он не скрывал этого. Он сразу заявил: я фашист и вас ненавижу, я вас буду убивать, сжигать и гноить. Я вас сотру с лица земли, и землю эту сделаю своей. И мы защищались. А здесь что же получается, Кира? Сидит эта морда, раздутая и разжиревшая. И с телика мне в лицо заявляет, что она честная и хорошая, желает всем добра и не допустит ни единой слезинки ребенка. А мы – просто фашисты, выжившие с ума старики, в лучше случае – пьяницы и бездельники. И знаешь, эта морда внушает всем, что любит людей и ради них старается. Но любит она нас как-то странно. Словно для нее люди – мусор, где нет ни отдельных лиц, ни отдельных судеб. В общем – кучу «любит», а каждого по отдельности давит. Одним пальцем. И знаешь, что страшно. Что не каждый разберет, где правда. Может кто и поверит, что ему с телика желают добра… Вот я и говорю, что с фрицами было проще. Они про себя заявили сразу, и мы на них пошли всем миром. А эти все напутали, наковеркали, переставили с ног на голову так, что черт ногу сломит. А молодым разобраться – уж подавно нельзя.

– На них и рассчитано, Поликарпыч. На разновозрастных негодяев и на молодежь, которую стараются превратить в безликое скопище тупых негодяев. Молодежь – их стратегическое оружие, залог их свинского благополучия, повод для уничтожения памяти.

– И ты думаешь, у них получится, Кирюша? – Поликарпыч пытливо посмотрел на меня, будто бы я мог дать ответ.

Я со злостью сплюнул.

– Ничего я не думаю, Поликарпыч! И хотя я вышел из детского возраста, но честно говоря, русским сказкам верю. Они, по-моему, писались еще до людей. Люди бы наверняка внесли в них свой, тайный смысл. А здесь, как ты любишь повторять, все предельно просто. И хоть ты, Поликарпыч, тоже далеко не юн, вспомни, друг. Что в наших сказках всегда побеждает?

Поликарпыч улыбнулся. И его исполосованное морщинами, сморщенное, как наша земля, лицо вдруг резко помолодело.

– Пока, Кирюша, до скорого.

Он махнул рукой. И, хромая в ногу со своим верным Тузиком, заковылял к дому. А я еще долго смотрел вслед двум одиноким, добрым, беспризорным существам. Старику и собаке.

Двор потихоньку оживал. Одним из первых, как всегда, смущенно озираясь, появился старенький учитель Василий Петрович. Я знал, что он не хочет, чтобы были свидетели того, как он копается в мусорном баке, поэтому я собрался незаметно скрыться. Но неожиданно заметил, что из подъезда, как тень, вынырнула Анна Гавриловна, мать Сандры, и окликнула старенького учителя. И он с недоумением подошел к ней.

Это недоумение можно было понять. Мать Сандры, сколько я ее знал, была крайне замкнутым, нелюдимым человеком, и даже – малоприятным. Она всегда напоминала привидение. Которое мелькнет перед глазами и едва успеешь с ним поздороваться, тут же исчезнет. Да и сама она была как тень. Совершенно бесцветная, не запоминающаяся. Всегда одетая в мрачные, темные тона. И меня удивило, что ей могло понадобиться от старенького учителя, над которым так глумливо потешалась ее тупоголовая дочь Сандра.

Я взглянул на часы и подумал – пора. Совсем скоро мы должны встретиться с Майей. Я решил поспешить еще и потому, что заметил: мать Сандры после разговора с учителем движется в мою сторону. И поскольку мне не о чем было с ней разговаривать, я поспешил удалиться.

Каково же было мое удивление, когда Анна Гавриловна не только меня догнала, не только поздоровалась, но при этом даже обратилась по имени. Странно, что она вообще его помнила.

– Здравствуйте, Кирилл, – у нее на удивление был приятный голос, так не соответствовавший ее высохшему, почти старому лицу. А ведь она не так уж стара, подумал я. И вслух вежливо ответил.

– Здравствуйте, Анна Гавриловна.

Мы пошли вместе. И некоторое время хранили неловкое молчание. Я испытывающе поглядывал на нее и мне казалось, что она хочет мне что-то сообщить важное. Но Анна Гавриловна, вся седая, вся в черном продолжала молчать.

– У вас что-то случилось? – я первый нарушил молчание.

– У меня? Нет, что вы, все в порядке, – спокойно ответила она. И мне подумалось, что она наверняка идет в церковь. Все во дворе знали, что она регулярно посещает службу и поет в церковном хоре.

– Кирилл, – она вновь назвала меня по имени, словно хотела подчеркнуть внезапную возникшую доверительность в наших отношениях. – Кирилл, ведь вы дружили с Сашенькой?

Сандру мы всегда скорее жалели, поэтому я не стал ее разубеждать.

– Да, дружили, – в конце концов, я почти не солгал. Если мы выросли в одном дворе, если знали друг друга с детства, как облупленных, вместе играли в войну и индейцев, вместе бегали на футбол и в киношку, значит, наверное, дружили. Но, безусловно, исключительно в прошедшем времени.

– Она была хорошей девочкой. Поверьте, хотя я знаю… Но и теперь… Я всегда боялась за ее будущее…

– Но думаю, теперь вам нечего опасаться, – усмехнулся я. – Ее жизнь состоялась. И ее будущее хорошо известно.

Анна Гавриловна тяжело вздохнула.

– Будущее известно только Богу. И знаете… Мне кажется, что настоящим бывает только прошлое. И люди настоящие – тоже из прошлого. Сашеньку я растила одна… Наверное, я в чем-то виновата… Наверное, во многом… Но она совсем одинока…

– У нее муж, – выдавил я, вспомнив красную здоровую и нахальную рожу повара, который теперь стал ресторанным магнатом…

Мы вышли на Манежную площадь и поравнялись с синим забором, за которым бодренько шло какое-то очередное строительство, наверняка очень нужного народу супермаркета. На заборе висел дорожный знак «Ремонтные работы», на котором символичный человек с лопатой символично копал символичную яму. Поверх рисунка какой-то «народный мститель» жирной черной краской вывел: «Закопай буржуя!»

Анна Гавриловна резко остановилась, напротив надписи. Ее черная гипюровая косынка съехала на затылок и седые пряди еще густых волос сбились над вспотевшим морщинистым лбом. Она бессмысленным взглядом смотрела на эту надпись и мне показалось, ее мысли блуждали где-то очень далеко и достучаться до них было невозможно. Впрочем, я и не горел особым желанием. О чем потом не раз горько сожалел. А сейчас я нервно посматривал на часы. И она уловила мой беспокойный взгляд. И виновато посмотрела в мои глаза.

– Вам уже пора?

В ответ я развел руками. Мне действительно надо было торопиться.

– Мне бы хотелось вам сказать, Кирилл… Впрочем, ладно. Вы не сердитесь на Сашеньку, хорошо?

– Ну что вы, Анна Гавриловна. Мне с ней делить нечего.

– Да, но…

В глаза женщины вдруг промелькнула мольба и просьба. Которую я не мог знать и узнать не попытался.

– До свидания, Кирилл, – Анна Гавриловна неожиданно протянула мне руку. И совсем по-мужски ее пожала. Ее сухая морщинистая рука была на удивление сильной и твердой.

– До свидания, Анна Гавриловна.

Она резко повернулась и двинулась вдоль забора. Маленькая, немолодая женщина в черном. Наверное, она шла в церковь. И в эту минуту, видя ее жалкую и сгорбленную, в трауре, я вдруг попросил Бога помочь ей. Хотя – в чем помочь – сам не понимал. Да и не надеялся особо, что Всевышний прислушается к моему слабому зову…

Поднявшись с постели на много раньше обычного, я все-таки умудрилась опоздать.

Майя ждала меня в условленном месте, в скверике возле детской деревянной горки, возле которой стоял деревянный, неудачно вырезанный под народный стиль, медведь. Майя была прекрасна. В маленьком скверике, утопающем в желтой листве. В белом длинном плаще. Рыжие волосы под шелковой косынкой, повязанной под подбородок. Рядом с медведем она казалась Машенькой из сказки нашего детства.

– Здравствуйте, Майя, – я от смущения похлопал медведя по узорчатой спине. Спина была холодная и влажная. И медведь укоряюще на меня посмотрел.

– Вы, как я вижу, не особо торопились, – вновь вместо приветствия ответила она. Ее лицо по-прежнему  выглядело непроницаемым. – Я уже собиралась уходить.

И я вдруг подумал, что, может быть, действительно было бы лучше, чтобы она ушла. Чтобы все еще не начавшись, на этом и закончилось.

– Вы же хотели, чтобы я ушла? – она вызывающе смотрела на меня. И я ответил на ее вызов.

– Да, возможно… Может быть и хотел.

– Именно потому я и осталась.

– Вы любите поступать наперекор чужим желаниям?

– Скорее – наперекор своим.

Я решил срочно прервать порядком надоевший за наше знакомство этот перманентный поединок. И спросил о Котике. Но Майя не ответила на мой вопрос. И сказала совсем другое.

– О Котике? Потом расскажу. А теперь я бы попросила вас проводить меня в церковь.

Я изумился. И молча уставился на нее. Я ни как не мог ожидать, что на мою долю выпадет участь за одно утро уже второго человека провожать в храм Божий. Меньше всего я походил на духовного наставника. И при этой мысли улыбнулся.

– Сегодня какой-то особенный день?

– А что, только по особенным дням ходят в церковь? – она довольно резко отреагировала на мою ехидную улыбочку.

– Нет, что вы. И провожу вас с удовольствием… Вы чего-то боитесь?

Мой неожиданный вопрос застал ее врасплох. Мне показалось, что я попал в точку.

– Почему я должна бояться? Просто я впервые иду на исповедь. И мне хочется, чтобы кто-то был рядом.

Я решил не провоцировать ее вопросом, почему этим кто-то должен быть я. Я уже боялся, что она действительно может уйти.

Майя привела меня к белому кафедральному собору, золотые купола которого вонзались в серое небо.

– Почему именно в этом божьем храме вы хотите отворить дверцы своей грешной души? – я старался соответствовать обстановке. Но Майя обиделась.

– Оставьте вашу иронию.

– Да нет, что вы! Я вовсе не иронизирую. Просто сужу по себе. Я бы предпочел маленькую старенькую церквушку на окраине города. Мне кажется, именно в таком месте было бы проще покаяться.

– Я не задумывалась над местом. Просто мой муж всячески поддерживает эту церковь, а раньше помогал ее строительству. Ну и к тому же здешний батюшка является его духовником, – Майя говорила торопливо, словно стыдилась своих слов и пыталась поскорее от них избавиться.

– У вас хороший муж. Он найдет способ договориться и с самим господом Богом. И это безусловно веский аргумент, чтобы посещать именно эту церковь. Щедрые взносы вашего мужа непременно и вам зачтутся. И непременно разные темные делишки будут прощены, – меня опять внезапно понесло. – Кстати, сколько у вас на счету темных делишек?

Майя с ненавистью оглядела меня с ног до головы.

– Идите вы, – процедила она сквозь зубы и почти бегом направилась к церкви.

А я еще некоторое время созерцал недоступный блеск храма, прикидывая, стоит ли мне, грешнику, переступать его порог. В глубине души к таким вещам я относился крайне серьезно. Но мои сомнения мгновенно разрешились, едва я заметил своего давнего знакомого Редиску, моего бывшего однокурсничка по медицинскому, шестерку, стукача и негодяя, ныне главврача кардиологии, по вине которого когда-то умерла Галка. Он небрежно хлопнул дверцей серебряной «Вольво» и демонстративно покрутил ключами на указательном пальце.

На всякий случай я отошел в сторону и остановился на углу, хотя был уверен, что Редиска меня не узнает. Впрочем он и не собирался глазеть по сторонам. Он еще раз проверил дверцу машины на прочность, чтобы кто-нибудь из прихожан ее не угнал и тут же принял скорбный и отрешенный вид. Он даже нахмурил лоб для придания ситуации особой серьезности и, как подобает, перекрестившись три раза у входа и поклонившись до самой земли, двинулся по лестнице медленной походкой. Но какую бы философско-трагичную мину он не старался нарисовать на своем лице, я мгновенно сообразил, что парень вчера вдоволь повеселился. Это нетрудно было заметить по его мятой, покрытой красными пятнами физиономии, отекшим векам и мутно-блестящим глазкам. Судя по тому, что он явился к заутренней, значит, наверное, вообще не ложился спать.

После Редиски я смело переступил порог храма. Я был не самый худший из живущих. К тому же мне хотелось взглянуть на этого кающегося негодяя, который так и не протянул руку помощи жене моего лучшего друга.

В церкви, несмотря на ее новизну, центральное расположение и значимость, людей было немного. В основном, старушки. Парочка толстых иностранцев в коротких штанах и ветровках, обвешанных камерами и фотоаппаратами, которые так и не удосужились снять свои дурацкие бейсболки. Да еще несколько «новых русских», наиболее «скорбящих», которые стояли впереди всех. В самом углу, не похожая на себя, растерянная, я увидел Майю со свечой в руках. И ее несовершенный профиль с россыпью веснушек на бледном лице и глаза, в которых я впервые прочел детский испуг и любопытство.

Погоцкий стоял у алтаря. Он усерднее всех крестился, время от времени падая на колени. Потом долго о чем-то шушукался с батюшкой. Наконец зажег свечку. Его и без того печальная мина стала еще печальней, словно он хотел явить себя окружающим истинным воплощением скорби всего мира. Наконец Редиска медленно и спокойно поставил свечу на центральном подсвечнике, которая оказалась самой большой и длинной среди множества тонких рублевых свечек. И удовлетворенно улыбнулся. Но тут же вспомнив о мировой скорби, вновь натянул на лицо печальную маску.

Майя, неуверенная и испуганная, внимательно и благоговейно следила за почти профессиональными действиями Редиски. Потом очень долго пыталась зажечь свою свечу. Ее руки дрожали. Наконец ей это удалось и она попыталась поставить свечу перед иконой святого Дмитрия Донского. Однако через мгновение свеча резко наклонилась, потухла и упала на пол. Майя громко вскрикнула.

– Дурная примета, – заметил, обернувшись, раб божий Погоцкий.

Мне показалось, что Майя сейчас упадет в обморок, вслед за свечой. И я быстро подошел к ней. Поднял свечу, зажег и поставил на место.

– Идемте, Майя, – я взял ее под руку.

И тут меня наконец-то заметил Редиска. От удивления его лицо, и без того румяное, просто вспыхнуло.

– Ты, что ли?

Я не ответил и быстро повел Майю к выходу. На улице ее по-прежнему  знобило. Я убрал ее взбившиеся волосы под платок. И его длинные концы плотно обмотал вокруг шеи.

– Дурная примета, да? – растерянно бормотала она, как напуганный ребенок.

– Глупости! – улыбнулся я. – Никакой здесь приметы нет. Абсолютно никакой. Тем более грех верить в приметы на пороге храма – языческие предрассудки.

– Значит… Значит, просто я недостойна… Я – грешница…

Я уже смеялся.

– Глупенькая, какая глупенькая… В общим, ничего это не значит.

Мы уже собирались уходить, как я услышал позади себя громкий возглас.

– Акимов!

Меньше всего мне хотелось здороваться с Редиской и больше всего хотелось съездить ему по сытой физиономии. Но у святого места даже такой отъявленный грешник, как я, на это не решился.

– Здравствуй, Акимов! – он уже было протянул мне руку для приветствия, но, словив мой полный ненависти взгляд, тут же ее одернул.

– Вот уж не ожидал, что ты посещаешь храм Божий, – мирно сказал он, видимо, помня известную заповедь о нежелании зла ближнему.

– А я вот вполне допускал, что церковь ты посещаешь регулярно и даже стоишь всю службу, – сквозь зубы процедил я.

Он не отреагировал на мой тон. Напротив, хвастаясь, принялся рассказывать, что не только посещает церковь, но и всячески оказывает ей материальную помощь. Более того, скоро его благословит батюшка – на проведение религиозных лекций, которые, возможно, будут транслироваться на нашем благословенном телевидении, где он станет учить нас, грешных, основам православия и наставлять на путь истинный. Речь его была до мерзости елейной и напыщенной. И сопровождалась фразами типа «Где уж мне, рабу Божьему», «Как пророчествовал апостол Павел», «Мы, земные твари»… и т. п.

В этом был весь Редиска. Пожалуй, в жизни я не встречал человека подлее. Я знал негодяев, мошенников, лгунов и завистников. Но они… Но они были такими и не скрывали этого. Я не знал, мучился ли Редиска по ночам угрызениями совести. Скорее, нет, потому что был уверен в своей святости и непогрешимости. В желании делать только добро. Я хорошо помнил его по мединституту. Он всегда был угодлив, вежлив и мил. Хотя все знали, что он просто шестерка. Он бросил пить и курить только ради того, чтобы в очередной раз продемонстрировать всем свою святость. И тем самым заработать (против нас, пьяниц и гуляк) еще один козырь. Хотя говорили, что в одиночку он был не прочь хорошенько напиться.

Будучи жадным по натуре (я помню, как на картошке, ночью мы застукали его, жующим под одеялом присланное родителями сало), он тем не менее спешил раздавать деньги неимущим и малообеспеченным, непременно озираясь на зрителей. Без зрителей не «работал». А 9 Мая он вставал раньше всех и первым возлагал цветы на могилу Неизвестному солдату. А потом громогласно об этом рассказывал, подчеркивая нашу бесчувственность и равнодушие к памяти героев. После этих его рассказов даже было неловко повторять его «добрый поступок». И мы тайно от него просто выходили на улицы поздравлять ветеранов.

Когда иной раз мы шли толпой по улице, он непременно находил на перекрестке какую-нибудь несчастную старушку с авоськами и, громко вскрикивая «бедная бабушка», бежал ей навстречу и помогал перейти улицу. И мы вновь, как ослы, стояли и глазели на эту «благородную» картину, чувствуя себя оплеванными.

Его все ненавидели. Все знали, что подобный тип способен на любую подлость. Такие могут напоить до беспамятства, оставаясь при этом трезвыми. Чтобы поутру опозорить – в лучшем случае. В худшем – подтолкнуть пьяного из окна еще вечером…

И теперь, глядя на его умиротворенное лицо и слушая его лилейные речи о Боге, я уже не удивлялся, что он на пути к сану. Редиска решил во что бы то ни стало заручиться поддержкой у самой церкви, как раньше – у профессоров и деканов. И я был уверен, будь у него возможность, он с удовольствием настучал бы на меня Всевышнему… Редиска вдруг внимательно посмотрел на Майю и сложил на груди пухлые ручки.

– А ведь я вас знаю? – он мило улыбнулся.

– Да? – она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. Но напрасно. Подобные типажи просто не запоминаются.

– Да, да, – радостно закивал Погоцкий. И я вдруг сообразил, что он узнал ее еще в церкви, и поэтому выбежал вслед за нами. – Ведь вы – жена Ледогорова Майя, кажется так? Я видел вас один раз, а вот мужа вашего знаю прекрасно. Очень замечательный человек. Честный, богоугодный мирянин.

Редиска выразительно на меня посмотрел. М-да. Он никого не забывает. И всё (и все) у него на счету.

– Извините, я вас не… – Майя была явно смущена и не ожидала подобной встречи.

– Ну, что вы! И не нужно припоминать! Где уж нам, грешным. Кстати, а где Павел? Впрочем, не так уж и важно. Мы обязательно с ним свидимся, – Редиска вновь принялся описывать достоинства ее мужа. При этом он все время многозначительно поглядывал на меня. Ведь он сегодня стал очевидцем чего-то, по его мнению, непристойного.

– А вы уж не на исповедь ли ходили, дорогуша?

– Я? Ну, в общем… Да, я хотела… Но…

– Обязательно! Обязательно нужно исповедоваться! Знаете ли – наши грехи, как змеи под камнями. Отодвинешь его – змеи и выползут на свет Божий. Смею надеяться, что когда я приму сан, вы посетите меня на исповеди. Сочту за честь.

Я заметил, что Майя старается избегать пытливого взгляда Редиски. Она то что-то искала в сумочке, то теребила косынку, то просто нервно сжимала пальцы.

– Кирилл, – Редиска наконец удостоил меня своим вниманием. – Кстати, тебе тоже не мешает исповедоваться. Все мы склонны к соблазнам и…

– Чрезмерно благодарен, – ответил я с издевкой. – Кстати, Редиска (я специально назвал его по студенческому прозвищу), когда ты исповедуешься, надеюсь не забываешь упомянуть о рабе Божьей Гале? Безвременно покинувшей нашу землю. И не забываешь упомянуть тех, кто ей помог покинуть наш грешный мир раньше времени? Но вот свечку за упокой ее души не ставь, не надо. Это делают без тебя.

Я нарочито вальяжно похлопал его по плечу.

– Кстати, на счет змей. Ты, я помню, в институте зачет по анатомии пресмыкающихся сдал на «отлично». Ты всегда уважительно относился к змеям.

Редиска побледнел. Его лицо перекосило, а в глазах появился дьявольский блеск. Впрочем, проигнорировал мое замечание и последнее слово оставил за собой.

– Передавайте привет вашему мужу, Майя. Надеюсь, мы еще встретимся.

Я хотел было ответить, но передумал. Пусть за такими, как он, остается лишь слово. Всего лишь слово. И не более.

Мы шли по широкому многолюдному проспекту. Майя очень естественно, как само разумеющееся, взяла меня под руку. Ее все еще знобило и она слегка прижалась щекой к моему плечу. И мне показалось, что Майю я знаю уже тысячу долгих лет. Когда в одно утро она превратилась из холодной, резкой женщины в беспомощного и растерянного ребенка.

– Может быть, не нужно было с ним так? Он все же служит церкви, – неуверенно сказала она.

– Ты о Редиске? – усмехнулся я и успокаивающе похлопал ее по ладони. – Майя, я не против церкви и уж тем более не против Бога. Я против конкретных людей, которые хотят прикрыться его именем. Они пострашнее любого безбожника. А я, Майя, если честно, удивлен. Такая уверенная, сильная женщина… Или я ошибался?

– Ошибался. Моя уверенность от моих бесконечных сомнений. Она, как щит, которым я просто прикрываюсь.

– И почему сегодня ты этот щит потеряла? Не пожалеешь?

– Сегодня… Сегодня я пришла на исповедь. Но мне так это и не удалось. Так, имею же я право хоть на малейшую искренность?

– Я польщен быть твоим духовником.

– Зачем духовником? Достаточно – приятелем. Ведь мы даже перешли на «ты». Или ты не заметил?

– Ну, все произошло само собой. Когда два союзника организовывают команду против общего неприятеля, они невольно переходят на «ты».

– Как интересно. Мы еще не стали друзьями, а у нас уже появились общие враги.

– Вначале у нас появились общие друзья. Разве тебе не понравились Катя, Петух, Шурочка… А главное – Котик. Разве он не наш общий друг?

– Прежде всего он мой сын.

Майя внезапно погрустнела. Но ее уже не знобило. Она успокоилась.

– Мой и Павла, – уточнила он.

– Ну, Павел, насколько я знаю, отдыхает за границей после успешного дела. Кстати, почему он не взял вас? – мой тон был откровенно язвительным. Хотя я и знал, что вообще не следует разговаривать о ее муже. Особенно в таком тоне… Но я уже понял, что мне нравится Майя. Очень нравится. И я даже не пытался этого скрыть. Но она на сей раз проигнорировала мой тон. И перевела разговор на другое.

– А ты, действительно, прав на счет Котика. Когда я увидела его рисунок… А потом он мне показал другие. Ты знаешь, оказывается, он последнее время очень много рисовал, но скрывал это.

– Зачем?

– Ему очень нравился учитель музыки. Так он мне объяснил.

– Но учитель музыки не нравился его матери, да?

Я освободился от руки Майи и резко остановился. И посмотрел ей в глаза. Я не знал, какого жду ответа. Все было слишком нелепо, слишком поспешно и слишком неправильно. Но мне так хотелось ускорить события, которых в последнее время было так мало. Мне так хотелось услышать хороший ответ.

И Майя ответила.

– Его мать найдет теперь другого учителя. Учителя рисования.

– Надеюсь, он ей понравится больше.

Я резко сорвался с места. И резко ускорил шаг. Я вел себя, как мальчишка.

– Кирилл, – окликнула меня Майя. Она почти смеялись. – Я постараюсь, чтобы учитель рисования был старый, дряхлый, слепой и глухой.

Я тоже рассмеялся. И приблизился к ней. Мне так хотелось к ней прикоснуться. И я приподнял воротник ее светлого плаща.

– Ну, слепой вряд ли научит чему-нибудь мальчика. А в остальном, пожалуй, все будет правильно.

– Конечно, правильно. Котик станет хорошим художником. А Тошка – прекрасным музыкантом.

Я улыбнулся. И тут же подумал, откуда она знает про Тошку? Я ей точно не рассказывал. Значит… Ну, конечно. Какой же я болван!

– Майя… А ведь это ты… Ты, Майя…

– Я не понимаю, – она отвела взгляд, вновь схватила под руку и повела вперед.

– Ты, Майя, послала ко мне Катю и девочку. И именно ты собираешься помочь ей в учебе. Не отрицай!

Она вздохнула.

– Вот еще одно доброе дело мне не зачтется.

– Ну почему же…

– А потому что о нем стало известно.

Я не выдержал. И притянул ее к себе. Она не вырывалась.

– Ты словно девяностолетняя старуха на смертном ложе. Которая ведет счет своим добрым и плохим делам. Не спеши, Майечка. Жизнь и без нас сильно торопится.

Мы так и стояли, прижавшись друг к другу, посреди многолюдной, равнодушной улицы. Люди задевали нас локтями и никому не было абсолютно никакого дела ни до наших слов, ни до наших чувств.

– Вот видишь, Кирилл, – тихо сказала Майя, – доброе дело вычеркивается. Зато приписывается другое. Жаль, что я не сходила на исповедь. Очень жаль.

Я слегка оттолкнул ее от себя и так же тихо ответил, глядя в глаза.

– А хочешь, чтобы тебе стало легче, ты проведешь генеральную репетицию. И все расскажешь мне? Я, конечно, не смогу отпустить твои грехи, но все сумею понять. Все-все-все…

– Откуда такая уверенность? – Майя резко освободилась из моих объятий. Словно очнулась ото сна. И мы, слегка смущенные этой внезапной близостью, вновь зашагали по мостовой, правда уже не под руку.

– Откуда? – не унимался я. – Ну вот, смотри!

Я старался говорить беспечно, тем самым скрашивая неловкость.

– Как-то я тоже собрался исповедаться, честное слово! Вспомнил заповеди. Прикинул, что смогу ответить на них…

– И что же? – Майя улыбнулась.

– Да ничего хорошего! Прелюбодействовал? Да. И не на одну женщину смотрел с вожделением. Клялся понапрасну? И не раз, и не всегда исполнял клятвы. Любил ли врагов своих? Всегда их ненавидел и ненавижу, и щеку им никогда не подставлял, а вот по морде бил, случалось. И добра никогда им не желал. Воровал? Эх, даже этот грешок имеется, хоть и в далеком босоногом детстве. Что еще? Жену ближнего соблазнял?..

Здесь я запнулся.

– Ну и! – Майя ободряюще толкнула меня локтем.

– Ну, бывало. Могло быть. Или будет… Ну да ладно. В общем с букетом таких достоинств я так и не осмелился явиться в храм… Лишь мог гордиться, что не убивал. Хотя могло быть и такое, сколько войн уже мимо нас прошло, и сколько еще идет… И, если не убил, то по чистой случайности. Впрочем, что еще будет? А что касается Редиски… Тот, как я думаю, все заповеди старался соблюсти. Тщательно и аккуратненько. Вот, правда, убийство…

– Ты о Галке?

Я молча кивнул.

– Расскажи о ней, Кирилл. Ты тогда не захотел. Может, теперь, когда все по-другому.

– Трудно, Майя. Я плохой рассказчик. Об этом стоит написать повесть. Или стихотворение в духе Асадова. Стихотворение о самой мужественной и самой доброй женщине, которую я когда-либо знал. И о ее смерти… Которая, кстати, в отличие от того же Редиски, никогда так и не зашла в церковь. Но, думаю, Бог на нее не в обиде. Храм в своей душе она сумела построить. Прекрасный храм…

Тучи совсем низко повисли над городом. Резко потемнело, усилился ветер. Тревожно раскаркались вороны в предчувствии непогоды. Нам с Майей оставалось одно – юркнуть в метро и разъехаться в разные стороны. Но мы этого не хотели. Майя выжидающе посмотрела на меня. Я – на Майю. Мы ждали друг от друга каких-то придуманных причин. Ветер внезапно сорвал ее косынку и бросил на асфальт, растрепал ее волосы. Косынка закружилась в бешенном вихре и унеслась за угол. И хлынул ливень.

– Бежим! – закричал я, схватил Майю за руку, и мы бросились вслед за улетающим шелковым платком.

– Да Бог с ней! Не нужно! Все равно не догоним! – кричала Майя, едва поспевая за мной.

Ливень хлестал нам по лицам, шум машин и крики птиц мешали мне слышать и слушать Майю. Оторвавшись от нее, я одним прыжком перемахнул через лужу, на лету схватил совсем промокшую косынку и, скомкав, машинально засунул ее в карман.

– Ки-и-ирилл! – слышался сзади Майин крик.

Я побежал назад и крепко ее обнял. И крепко, до боли, поцеловал в губы. Природа взбунтовалась, опаивая нас ливнем, забрасывая мокрой листвой, оглушая всхлипами ветра. Природа была против нашей любви. Но мы не прислушались к ее крику.

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Природа смирилась. Или просто устала.

– Ты совсем продрогла, – я гладил мокрое лицо Майи. – Бежим?

– Куда?

– Я знаю одно местечко. Там мы согреемся.

– Я не знаю…

– Ты куда-то спешишь?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, уже нет…

Через минут десять мы, промокшие до нитки, уже спускались в маленькое кафе, расположенное на углу узкой, полутемной подворотни.

– Извини, но ничего лучшего предложить не могу, – сказал я.

– Если здесь не протекает крыша, меня такое место вполне устраивает.

Крыша здесь не протекала, так как ее не было вообще. Этим, пожалуй, все достоинства заведения и ограничивались. Кафе было маленькое, давно не ремонтированное, со скривленными столиками и единственным маленьким окошечком в самом углу. Одним словом, бывший подвал жилого дома, наспех переоборудованный в предприятие общепита.

– А здесь ничего, чисто, – подбодрила мне Майя.

Впрочем, она не лукавила. Здесь всегда было чисто. Летом с самого утра на столиках красовались вазочки с полевыми цветами. Которые осенью сменяли букеты из разноцветных листьев, зимой – маленькие еловые «лапки» с зелененькими шишечками, а весной – веточки пушистых «котиков» вербы. Именно такие отметины разных времен года, знаки природы, придавали неприметной кафешке особое очарование. Здесь всегда пахло лесом и полем… Я любил это место.

Кроме того, в нем не «задирали» цены. Но главное – хозяином заведения был мой давний друг, бывший афганец и бывший музыкант Васька Гаврилин. С ласковым прозвищем – Василек. Которое он получил не только за любовь к цветам, деревьям, да и вообще ко всей флоре и фауне. Не только за синие-пресиние глаза. Не только за свое имя. Но и за наивную, детскую и весьма ранимую душу. Едва познакомившись с этим солдатом, имеющим «черный пояс», глядя на его могучее телосложение, квадратный подбородок и косую сажень в плечах, едва услышав его бас, ни у кого сразу язык не поворачивался назвать этого богатыря Васильком. Но узнав его чуть поближе, услышав, как он поет «Там вдали, над рекой…» после печальных рассказов о войне, увидев его слезы и ощутив всю доброту его сердца, не озлобленного смертью, а по-прежнему  открытого людям, так хотелось сразу же улыбнуться: Василек.

Выжил он чудом. Пленный солдат Гаврилин своими глазами видел, как пытали его друга, как сорвали с его груди маленький крестик… А сорвав, вырезали на груди солдата большой кровавый крест. И штыком прокололи сердце. И Гаврилин видел, как сердце друга кровоточило. Как маленький медный крестик утонул в алой крови…

Что было потом, он почти не помнит. Тем более, не знает, откуда у него, не верующего и никогда не задумывающегося о вере, взялись силы. Кажется, рассказывал Василек, он сбил с ног одного бандита и выхватил у него «калашников». Он почти не помнит, как выжил. Разве только до сих пор ему слышатся страшные крики и резкий четкий звук автоматной очереди. Отсчитывающий смерти врагов. Как метроном… Когда он очнулся, то на своей груди нашел окровавленный православный крестик друга. Так этот крестик он никогда и не снимает…

Об этом я рассказывал Майе, сидя в полупустом баре и потягивая кофе. Мы ждали моего друга Василька, который, как сообщил нам молоденький расторопный официант, должен появиться с минуты на минуту. Майя слушала меня внимательно и сосредоточено. А когда я надолго замолчал, уставившись в одну точку, решила прервать паузу и предположила.

– С тех пор он искренне поверил в Бога, потому что уже знал, кто его спас…

– Ну… Во-первых, Василек – далеко не Редиска, и никогда не станет трубить о своей вере. Даже если она и пришла к нему. А во-вторых, он настаивает на том, что его спасли васильки.

– Что? – не поняла Майя.

– Ну, этим его байкам мало кто верит. Но он говорит, что его, всего изрешеченного и изуродованного, умершего и уже выброшенного бандитами, пробудил аромат васильков. Вернул, так сказать, к жизни.

– В Афгане-то?

– Вот про это у него все время и спрашивают. Но он только машет рукой и смотрит на всех, как на придурков. И вновь доказывает, что он очнулся от сильного запаха цветов. А когда окончательно пришел в себя, то увидел, что лежит посреди василькового поля, а на груди – серебряный крестик. Он сказал, что в жизни никогда не видел столько васильков. Даже в детстве, у бабушки в деревне. Словно окунулся в сплошную лучезарную светящуюся синеву. И он, раненый и изувеченный, полз по огромному полю васильков и дышал до боли знакомым, до боли родным ароматом. Это и помогло ему выжить.

– Наверное, видение?..

Я закурил сигарету.

– Неизвестно. Впрочем, ему виднее. Пусть его правда всегда останется такой же синей и лучезарной. Как огромное поле васильков. В конце концов, он уверен, что его спасла Родина. В конце концов – Бог, Родина – это не одно ли и то же? Если мы рождаемся с Богом и Родиной. И умираем тоже. И любовь у нас к ним одна. А нет любви к Родине, нет любви и к Богу… Так говорит Василек. И я с ним согласен… Да. Так вот, с тех пор он не различает синего цвета. Все цвета видит хорошо, а синий нет. Он остался только у него в памяти. И Василек туда никого не допускает. Нет, конечно, до определенного момента. Бывает, что и о войне рассказывает. Но что касается синего цвета – тут щелчок… А ты говоришь – видение.

– Да, не нам про то знать, – задумчиво повторила девушка. – Вряд ли один человек может до конца понять другого, не пережив нечто подобное. Это очень, очень трудно. И все же… Знаешь, после таких историй всегда остается надежда, что выжить можно в любой ситуации. Даже самой, самой безнадежной. Да, Кирилл?

Майя взяла у меня сигарету и глубоко затянулась, глядя на вазочку.

– Ты права, Майя. Безнадежных ситуаций просто не может быть. Всегда за безнадежностью где-то вдали есть еще синее-пресинее поле синих-пресиних васильков. Главное суметь его разглядеть, – я вытащил из пачки еще одну сигарету, закурил, пустил дым в потрескавшийся потолок и продолжил. – А потом Василек дал себе слово, как бы в знак благодарности, что выжил, сделать что-то доброе для людей. Но что? В конце концов этот заброшенный подвал в своем доме, конечно, с согласия соседей и районной администрации, он переоборудовал под маленькое кафе. Что называется, для малоимущих. И сделал его самым дешевым в городе. Сюда запросто могут приходить и полуголодные студенты, и рабочие, и безработные, и музыканты, и врачи. Иногда он кормит в долг. И, как ни странно, ему эти долги всегда возвращают. Толстосумы сюда не ходят – слишком просто и не престижно. Хотя сам Василек перебивается с хлеба на воду. В общем, парень как бы платит постоянную дань прошлому. Словно у него долг перед Всевышним. Или перед васильковым полем. Так он решил сам для себя. И кто будет судить, прав он или нет?

– Странные все-таки люди, – заметила Майя, – Одни ничего в жизни не сделали, даже дерева не посадили. Только и научились, что грабить, подличать и отнимать, и не перед кем не чувствуют себя должниками. А напротив, уверены, что еще им должен весь мир. Другие же даже воевали вместо этих негодяев, столько всего испытав… И, оставшись в живых, чувствуют себя еще и обязанными…

– А еще есть и третьи, – просто так, безо всякого умысла ляпнул я. Но Майю вдруг это задело. Она поджала губы и вызывающе встряхнула рыжими, еще мокрыми волосами.

– Да, есть… Они вообще никем себя не чувствуют. Не должниками, ни хозяевами жизни. Они просто плывут по течению или… Или просто пасутся. На поле. И поле далеко не васильковое. Оно – урожайное. И они на нем просто пасутся… Пасутся… И эти третьи, самые, самые, самые отвратительные…

Майя закрыла лицо руками. Ее плечи задрожали. Я уже не помнил, когда в последний раз успокаивал девушек. И забыл, какие слова необходимы.

– Ну, ну, пожалуйста. Зря ты так… Словно себя ненавидишь. Но так неправильно, честное слово, неправильно. К тому же есть и четвертые, тоже не самые лучшие. Например, я. Есть и пятые, и шестые. Майя, поверьте, каждый, каждый в жизни наделал уйму ошибок. Один больше, другой меньше. Но если их всех разбирать по буковкам – можно сойти с ума. Потому что все их невозможно исправить. И с этим нужно смириться. И не надо себя корить. А тем более ненавидеть. Ведь вы не единственная в этом мире, кто живет не так, как хотел бы.

– Вот ты снова перешел на «вы», – она подняла заплаканное лицо. – Вот мы снова стали чужими.

– Нет, нет! Просто… Просто, когда я философствую, что делаю крайне редко, от собственной значимости мне кажется, что я общаюсь с огромной аудиторией весьма значительных людей. И на «вы» как-то солиднее получается.

Майя улыбнулась и уткнула мокрое лицо в мои ладони. Я посмотрел поверх ее головы и столкнулся взглядом с улыбающимся Васильком.

– Ну, Кира. Хороший же ты кавалер, если на свидании доводишь девушку до слез.

– Она плачет от избытка счастья.

Я поднялся с места, и мы крепко обнялись. Мы всегда обнимались при встрече и при расставании. Такова была традиция, издавна установленная Васильком. Поскольку жизнь свою он строил по законам войны, ему постоянно казалось, что следующей встречи может и не быть… Но вновь и вновь мы встречались, хотя и не так часто, и были несказанно рады друг другу.

Я представил Майю своему товарищу. И понял, что они сразу понравились друг другу. Ну, Василек всегда был душой компании и нравился всем с первого взгляда. Но я был крайне удивлен, что Майя оказалась вовсе такой не тяжелой в общении, как об этом я думал раньше. И вообще, сегодня я видел совсем другого человека. Не холодную гордячку, а милую, простую девушку с весенним именем, которое весьма подходило ей.

Мои друзья мило болтали о пустяках и хохотали во весь голос. А я с грустью отметил, как сильно постарел Василек. Даже не то, чтобы постарел – такая же сажень в плечах, те же синие-синие глаза. Но в этих глазах накопилось столько потаенной тоски и боли, сколько я давно уже у него не замечал. С тех пор, когда он вернулся с войны…

– Вот так, – обратился Василек к Майе и задрал свою штанину до колена.

Впрочем колена как такового не было. Майя внимательно посмотрела на старую солдатскую рану. Очень спокойно посмотрела. И мне это понравилось. Ни поморщившегося личика, ни оханья да аханья.

– Тебе повезло, Василек, – только и сказала она.

– Более того! – Василек стукнул кулаком по столу. – Мне очень повезло! Теперь я похож на лорда Байрона! Девушки тащатся, когда видят мою прихрамывающую походку. Ну, и, конечно, печальный синий взгляд, устремленный в вечность.

– Ну, со взглядом ты переборщил, – вставил я свои «пять копеек». – Что-то не замечал в нем вечности.

– Да ну тебя! Ты что – девушка? Только им дано постичь и понять такой взгляд. Да, Майя?

– Конечно, любая девушка может в тебя втрескаться за одну секунду, – серьезно ответила Майя, чем окончательно сразила Василька.

Я прекрасно знал, что с этим вопросом ему везло меньше всего. Невеста его бросила еще во время войны. А нынешние девушки не любили таких бессеребряников и чудаков. Никто из них так и не захотел (не сумел?) увидеть то васильковое поле. Они либо смеялись над этим «афганским бредом», либо недоуменно пожимали плечами, считая парня немного тронутым. Это было не его время. И девушки предпочитали солдату, смельчаку и романтику какого-нибудь смазливого бизнесмена с туго набитым кошельком. Но Василек не унывал. Он был уверен, что еще обязательно встретит свою Василису.

– Так, – счастливо заметил он, потирая рук. – Сейчас я скоренько организую стол, а то вы совсем скисните от этого кофе. Майечка, хочу сразу заметить, что фирменное блюдо моего заведения – яичница-глазунья.

Василек начал было оправдываться, но Майя его перебила.

– Я обожаю яичницу, честное слово! Особенно если получается золотистая корочка, а к ней – чуть пережаренных хлеб и соленый огурчик.

– О Боги! – Василек простер руки к небу (в данном случае к своему потрескавшемуся потолку). – Майя! Я сражен вами наповал! И почему везет только таким кретинам, как этот!

Василек бесцеремонно ткнул меня в бок.

– Кстати, ты ведь не любишь яичницу?! Не так ли?!

– Увы! – вздохнул я. – Но не умирать же с голодухи из-за такого хлебосольства.

Василек, припадая на правую ногу, направился на кухню.

– Ты знаешь, – сказала Майя, едва он скрылся, – Мне кажется, он и впрямь видел васильковое поле.

– Он все-таки прав: ты – женщина его мечты. Ведь еще ни одна в это не поверила.

– Такие, как он, недооценивают сами себя… А ты же знаешь, девушки нынче глупые.

– Ты права, он от собственной неуверенности сам послал всех к черту. В том числе и свою музыку. Она требует много сил и жертв, а он все оставил там, в Афгане. А ему после войны все кажется незначительным и ненужным.

– Он пишет музыку? – переспросила Майя. – У него красивая музыка?

– Красивая? – я задумался. – Недавно мы с твоим сыном говорили о красоте музыки. И, пожалуй, я так ему и не смог ответить, что это такое … Музыка Василька похожа на автоматную очередь. И как тебе сказать, красива она или нет? Главное – она выстраданная, искренняя, а значит – настоящая. И мне кажется она причиняет боль ему самому. Возможно, когда пройдет время, он сможет вернуться к ней… Впрочем, разве дело во времени?

Через некоторое время Василек вновь сидел с нами. Старенький столик уже покрывала белоснежная накрахмаленная скатерть (я уверен, он сбегал наверх к себе и притащил ее из дому), на котором стоял не традиционный букет поздних осенних цветов (уж где он их нашел, даже не знаю). Мы наслаждались чуть горьковатым, еще теплым хлебом и золотистой яичницей. В центр столика он водрузил графин с вином.

– Знаешь, Василек, здесь самое чудесное место, где я когда-либо была, – говорила Майя, от удовольствия жмуря глаза.

И Василек верил. Хотя в отличие от него я прекрасно знал, что она бывала в самых фешенебельных ресторанах, но почему-то тоже ей поверил. И в очередной раз подумал, как мало в нашей жизни значат деньги.

– Судя по всему, твой бизнес идет не самым лучшим образом, – прозаично заметил я, нарушая идиллию.

– Увы, – вздохнул Василек. – Да что там говорить, вообще еще чудом держусь. Ты знаешь, меня на днях вообще хотели прикрыть!

– Да ну?!

– Ей-богу! Денег у меня ни шиша! Одни долги. А тут один из деятелей префектуры подослал своих крутых дружков. Вот они и хотели выкупить мое местечко. И заявили, что сделают из него конфетку! Видал?

– И что за конфетка?

– Тухлятина! Они решили назвать заведение – «Пушкинские встречи». из-за того, что здесь когда-то прогуливался великий поэт… А ведь это моя давнишняя идея…

– Ну, вполне…

– Да ты дослушай! Они сами ни одной строки из Пушкина не знают! Более того, все надписи хотят сделать почему-то на английском. «Пушкинс миитс» – это название кафе. И так далее: «Клоузет», «Оупен», «Вумен», «Мен»… Представляешь! На единственном окошке занавеска с профилем бедного Пушкина, а швейцар – непременно негр в белых перчатках. Ты ж понимаешь, как бы арапчик, да не ряпчик, якобы дальний родственник поэта. Чистый бред! Мне предложили место официанта. Кстати, все официанты должны отпустить бакенбарды и накрутить волосы… Ну, как, представляешь меня – кудрявым шатеном с бакенбардами и в ливрее?!

Я не выдержал и расхохотался. Такого я себе представить не мог. Да, все походило на полный абсурд.

– В общем, конфетка «Пушкин» в фальшивом заграничном фантике.

– Ну, бакенбарды и негр как-то еще можно понять, – сквозь смех проговорил я. – Но при чем тут «Оупен» и «Вумен»?

– Да, не поддается никакой элементарной логике! – Василек опять грохнул кулаком по столу. Графин с вином задрожал и покачнулся. – Абсолютно не поддается! Они объявили Пушкина демократом. Конечно, в их понимании этого слова. И сказали, что только английский язык отражает основной смысл подлинной демократии. Хотя и на нем они ни бельмеса ни шурупят. Уже потом они цинично мне заявили: «Ты что, болван, думаешь сюда будут приходить на Пушкинские чтения? Ни фига! Только пожрать и выпить. А „оупен“ и „клоузед“ как раз и привлекут состоятельных клиентов, чем плебейские „открыто“ и „закрыто“». Представляешь, великий и могучий они уже называют плебейским!

– В таком случае, – резонно заметил я, – зачем они вообще прицепились к Пушкину? Назвали бы свою забегаловку «Stiven King*s Horror». Швейцара бы разрядили под мертвеца, а официантов под вампиров и газонокосильщиков. И объяснять никому ничего не надо.

– Нет, Кира! Все гораздо проще. И гораздо страшнее. На фига им Стивен Кинг. Ему и без нас нормально живется, а у нас он и так на плаву. Им нужен Пушкин. Им нужно низвергнуть его, надсмеяться над ним, опошлить его. И наш язык. И вместе с этим – нашу Родину.

– И что же ты сделал, Василек? – Майя сжала в руке бокал.

– Поначалу я был просто в шоке. Даже думал поджечь этот подвал, чтоб никому не достался. Но потом… Потом спасение само свалилось на мою голову.

– В виде кого?

– Да притащились тут какие-то отвязанные художники, предложили помочь материально. Хотят снять мой подвальчик под выставку своих работ. Представляете, ребята, за несколько вечеров я рассчитаюсь со всеми долгами и даже кое-что здесь отремонтирую! Возможно, даже смогу провернуть свою давнюю идею – организовать настоящие «Пушкинские встречи». Приглашать стоящих поэтов, певцов, артистов, чтобы читали стихи Пушкина, свои стихи о нем.

– М-да, – неопределенно протянул я. – Странно все. какие-то непонятные художники, какие-то бешенные деньги… За твой захудалый подвал… Тебе не кажется, что здесь что-то нечисто? За эти же «бабки» они вполне могли бы какой-нибудь солидный зал арендовать.

– Если честно, я и не думал над этим. Да и что за дело. Повисят картины несколько дней и вся недолга.

– Но ты хоть видел эти работы?

– Нет, но судя по затрапезному виду их создателей… Наверняка, какой-нибудь супер-архи-авангард. Мазня, одним словом.

– Уж не знаю, не знаю… Когда говоришь выставка?

Василек взглянул на часы.

– Через часок они притарабанят свои работы. Так что приглашаю. Хотя, если честно, рожи у них еще те. Так что, может быть, вам и не нужно оставаться. Особенно Майе. Вдруг какая порнуха, черт его знает! Сейчас всего можно ожидать!

– Ничего, Василек. Мы уже большие, так что останемся. Хочется посмотреть на этих спасителей, да, Майя?

Она в ответ утвердительно кивнула.

– Мне здесь очень нравится, Василек. А, кстати, нет ли у тебе еще пару порций глазуньи и графина с вином?

Василек в восхищении широко вздохнул, набрав в легкие галлон воздуха. И с шумом выдохнул. Он сам был большим любителем поесть и выпить, и обожал подобную черту в товарищах. И сейчас Майю готов был носить на руках.

– У меня даже где-то припрятан коньяк. Если его еще с лимоном и сыром, да к яичнице, – Василек поцеловал кончики пальцев. – Исключительно для тебя, Маечка. Я мигом.

Я был готов дать голову на отсечение, что он вновь помчался домой за деликатесами, припрятанными к какому-нибудь празднику. Похоже, сегодня этот праздник для него наступил.

– Да, Кира, – заключила Майя. – Сегодня – исключительный день. И ничто мне сегодня его не испортит. Ничто и никто!

Уже через час, выяснилось, что Майя поторопилась с таким утверждением.

Когда Василек упомянул о сомнительных рожах так называемых «художников», то можно было уверено утверждать, что тем самым он выдал им большие авансы. Это были не просто сомнительные рожи. Косматые, бородатые, рваные и грязные, обвешанные какими-то значками и бусами. В их презрительных мутных глазах я сразу же заметил давно поселившееся вокруг нас зло. И если Василек этого не видел, то лишь по простоте душевной. Подобные типы просто так ничего не делают. И здесь непременно надо искать какой-то подленький подтекст. Но последнего я пока не видел, поэтому решил подождать.

Они вели себя, как хозяева. Громко кричали и размахивали руками, с шумом расставляли по углам большие и маленькие картины, завернутые в дерюгу, прикидывая, как их развешивать. Василек, судьба которого целиком зависела от этих непонятных существ, кивал им в ответ, советуя где бы лучше повесить холсты в зависимости от освещения. Довольно противное зрелище, но Василька я не винил. Ценой своей гордости он пытался защитить честь великого поэта. Наконец, все приготовления были завершены. Места «повешания» определены, гвозди вбиты. Эти типы (их было четверо) как-то очень быстро и суетливо, но одновременно весьма четко, словно после длительной тренировки, сняли с картин дерюги. В считанные минуты «произведения» уже висели на стенах Василькового кафе.

Все случилось настолько быстро, что поначалу ни мы, ни другие посетители ничего не сообразили. К тому же работы были развешены в некотором отдалении от столиков. Внезапно я почувствовал, как мое сердце медленно окунается во что-то мертвенно холодное. Краем глаза я заметил, что Майя сильно побледнела и напряглась. Мы резко вышли из-за стола. Другие посетители также вскочили со стульев и приблизились к «экспозиции». И, как вкопанные, застыли на месте. Это было настолько чудовищно, что не поддавалось логическому объяснению, выходило за рамки обыденного сознания и даже не вписывалось в пеструю картину нынешней разномастной культуры.

То, что мы увидели не были картинами в их обычном (или даже – необычном) понимании этого слова. Настоящие православные иконы, некоторые – тщательно скопированные. Красочные лики святых… Поверх которых жирной черной краской прошелся сам сатана. У евангелистов были подрисованы рога, копыта, метла, ступы. На их одеждах – фашистские свастики и сатанистские кабалистические знаки. Многие изображения были «дополнены» порнографическими «деталями» с извращенными заборными надписями…

У меня перед глазами все поплыло. Иисус Христос, Богоматерь, Серафим Соровский, Георгий Победоносец, Святая Варвара… Оплеванные, оклеветанные, растоптанные, раненые и униженные…. Они кричали, взывали, молили о помощи. Как постоянно молим их о помощи мы сами. По их многострадальным святым ликам текли слезы. Это плакали мы.

Рядом я услышал, как заплакала Майя. А потом все произошло молниеносно. Я резко обернулся и увидел перед собой четверку сатанистов. Похожих друг на друга, как две капли воды. От возбуждения они постукивали копытами по полу. В их черных кудрявых волосах проглядывали рога. Редкие бороденки радостно топорщились. Они скалились желтыми прогнившими клыками. Они были уверены, что победили… И я со всей силы въехал одному из них по косматой роже.

Мой отчаянный хук послужил сигналом. Вот они – враги. Василек, Майя и пятеро других посетителей кафе, три парня и две девушки, бросились на них. Мы били этих подонков чем попало и куда попало, повалив их на пол. И они, тщедушные, трусливые, ползали на коленях между столиков. Один из них, самый здоровый, как последний трус, подкрался ко мне сзади и попытался огреть заранее принесенным железным прутом. Но его опередила Майя, со всей силы охладив его пыл, цветочной вазой. На мгновение он потерял сознание и как подкошенный рухнул на пол. В его слипшихся черных кудрях запутались осенние цветы.

Сатанисты, как тараканы, убегали по одиночке. С позором. И все же на их омерзительных рожах не было поражения. Унося ноги, они так же зубоскалили и даже умудрялись хихикать. А когда за ними захлопнулась дверь и мы принялись наводить порядок на месте сражения, одна мразь просунула в дверную щель голову и прогнусавила:

– Пяти минут достаточно, чтобы оплевать ваших святош.

Ему в ответ полетела тарелка и вдребезги разбилась о захлопнувшуюся дверь.

Меня колотила нервная дрожь. В голове гудело то ли от драки, то ли от внезапного стресса. Я стоял посреди разбитой посуды, перевернутых столов, сорванных сатанистских «картин». И плохо соображал, что же произошло, пока не услышал тихие всхлипы. Я резко обернулся. Василек сидел на полу с бледным перекошенным лицом, всхлипывал и бил кулаками по голове. Ему было гораздо хуже моего.

– Перестань, Васька! – я сразу же взял себя в руки и изо всей силы встряхнул товарища. Он ничего не соображал. Его взгляд был мутным и пустым. Казалось, он пребывал где-то далеко отсюда. – Прекрати! Ну, сейчас же! Ну, же, солдат!

Я несколько раз легонько шлепнул его по щекам, приводя в чувство. Майя протянула рюмку с коньяком, и я заставил Василька выпить. Он понемногу успокаивался. Но в его взгляде по-прежнему  было столько отчаяния и боли, что мне вновь стало не по себе. Мы усадили Василька за столик. К нам подсели остальные участники потасовки. Только сейчас я разглядел их. Суровые, угрюмые, полные ненависти молодые лица. В этот миг они были роднее всех людей на свете. Мы были из одной команды. Как на войне, нам вместе пришлось пережить этот бой. Враг отступил, но каждый понимал, что ненадолго и уж тем более – не навсегда. Впрочем, наш бой мы вряд ли могли назвать победным. И от этого у нас на душе было очень тяжело.

– Следовало бы вызвать милицию, – нарушила молчание одна из девушек.

И я невольно улыбнулся, вспомнив, как она ловко подставила подножку одному из сатанистов, он упал перед ней на колени и, после сильного удара миниатюрным сапожком под дых, во весь рост растянулся на полу.

– Ну, почему мы не вызвали милицию? – повторила девушка.

– Если бы мы знали наверняка: чья она, милиция? – мрачно заметил я. – И не полиция ли она вообще?

Василек махнул рукой.

– Пока бы они приехали… Да и потом, кто позволил разгуляться этой бесовщине?..

Он вновь закрыл лицо руками.

– Ну, не надо, Васька, – я отвел его руки и посмотрел в синие-пресиние глаза. Но василькового поля в них не увидел. – Ты же не мог знать… Не мог…

– Да каждый бы использовал хоть малейшую возможность, чтобы спастись от нашествия твоих «пушкинистов», – Майя постаралась также поддержать Василька. – Это ведь тоже сатанизм, хотя и скрытый,

Он посмотрел на нас с благодарностью.

– Спасибо за все, ребята. Спасибо всем вам, – Василек вытащил из-под свитера свой маленький крестик. – Я никогда не был верующим. Никогда. Даже когда чудом выжил, когда увидел в Афгане васильковое поле… Даже когда держал в руках крестик погибшего товарища… Моя вера скорее была сказкой. Но я знал… Чувствовал, понимал, что это мое… Кровное… От предков. И не важно, хожу я в церковь или нет… Но надругаться над этим… Над нашим…

– Ты прав, Вася, – я положил руку на его плечо. – Все мы далеко не святые. Но это все наше. Как Родина, как родные. Все наше. И мы никогда не позволим всяким сволочам его поганить.

– Никогда, – Василек вдруг резко изменился в лице. – Не позволим.

Он сжал кулаки.

– Нет, не позволим. Я навсегда запомню этих подонков. Они еще за все заплатят. За все…

– Заплатят, – твердо повторил один из парней, потирая синяк под глазом. – Если что – обязательно позови. Нас тут неподалеку очень много. Целая общага художественного. И если что… А пока давай-ка, мы поможем тебе прибраться.

– Спасибо ребята, спасибо, – Василек крепко пожал руку всем бойцам. Уже ушло отчаяние, высохли слезы, растворилась злоба. В его взгляде появилась благодарность. И опять – безбрежное васильковое поле… И пусть бой был еще не выигран. Каждый из нас чувствовал, что на этом поле брани он не один.

А потом, часть всей этой бесовщины мы сгрузили в кучу и сожгли во дворе. Огонь, яркий алый, взметнулся ввысь, к небу, и от этих извращений осталось лишь кучка пепла. Резко пошел дождь, который хлестал по пепелищу, и оно превращалось в грязное месиво. А изуродованные настоящие иконы студенты-художники забрали с собой.

– Мы их приведем в надлежащий вид, – сказала та девушка в «боевых» сапожках.

– Ну вот и все, – облегченно вздохнула Майя, когда ушли наши новые друзья.

– Если бы все было так просто, – Василек запрокинул лицо под дождь. – Господи, если бы все было так просто. И если бы все зависело только от тебя…

Мы расстались с Васильком ближе к полуночи. И еще успевали на последнюю электричку. Я было двинулся к метро, но Майя испуганно дернула меня за рукав.

– Ты хочешь отправить меня домой?

Я растерялся.

– Нет, конечно… Хотя – да… Ну, в общем, я не знаю…

– Уже поздно… И после всего случившегося… В мой пустой дом…

Майя опять усиленно искала предлог остаться. Впрочем, этих предлогов и впрямь было предостаточно.

– Я вряд ли могу предложить тебе что-либо достойное. Запущенная холостяцкая квартира. Опять яичница. И шум дождя за окном.

– Так много, – она прижалась щекой к моему плечу. – Так много, Кирилл…

Мы вышли к памятнику Пушкина, которого сегодня в очередной раз пытались низвергнуть. Он стоял величавый и гордый. Сверху вниз, недоуменно, возможно, с жалостью или презрением, глядя на этот мелкий, непонятный для него мир. Который он когда-то считал своей Отчизной. На отвязанную молодежь, лениво поглощающую пиво прямо у его ног. На огромные пестрые рекламные щиты, где бесцветные красотки пошло облизывали горлышко колы. На спрутовидный «макдональдс»… Все было чужим, инородным, фальшивым, не имеющим абсолютно никакого отношения к Поэту. И то, что он всегда высмеивал, сегодня пыталось ему отомстить. Раздавить его. Возвышаясь над ним всей своей дьявольской мощью… Но этот рекламный мирок выглядел очень мелким, временным, как и все бездарно и бездушно придуманное. Неизменным оставался только Пушкин.

Мы остановились возле одного такого «билборда», на который с тоской поглядывал великий поэт. На нем полуобнаженная девица игриво заявляла: «Я люблю Москву за то, что здесь можно веселиться до упаду!»

– Пушкин, конечно, тоже порой не прочь был повеселиться, – с не меньшей тоской заметил я. – Однако главным для него было совсем другое. Да и как устраивать пир во время чумы?! Впрочем, для этих чертей… Вот только Пушкин им очень мешает. Как-то не кстати для них он здесь стоит. И попробуй убрать такую махину! Все-таки рядом с ним даже самый последний дофенист, отравленный колой и загруженный под завязку бумажными гамбургерами, чувствует себя ущербным. Без Пушкина всем им было бы спокойнее. А тут еще у него и подмога недалеча. Прямо пойдешь – Есенина встретишь, налево – князь Долгорукий с мечом наготове, направо – Маяковский грозит обрушиться всей своей мощью. Ничего, скоро еще и Дзержинский вернется на Лубянку. На свое место… Не везет им, бедненьким-богатеньким. Человека убить, пожалуй, легко. Но попробуй уничтожить историю… И вообще – память.

– Вот поэтому они никак и не успокоятся, – улыбнулась Майя. – Пожалуй, Есенину повезло больше. Он в неплохом месте стоит. Тишина, покой, тенистая аллея, влюбленные парочки.

– Все равно они его, как и Маяковского, просто «забывают». А Пушкина забыть трудно. Вот так старательно и «рекламируют» его… Чтобы поглощая в кафе «Пушкин митс» хот-дог «Пушкинский» под кетчупом «Пушкино», все забыли бы его творения.

Мы присели на скамейку возле памятника.

– Представляешь, – внезапно вспомнила Майя, – один типа писатель как-то изрек, что еще неизвестно – кто кому памятник: ведь для птички, сидящей на голове поэта, Пушкин всего лишь – постамент.

– Да птички гадят гораздо меньше иных культурных деятелей. Но, слава Богу, Майя, я читаю других писателей. Так вот один такой, настоящий, заметил, что пока есть Пушкин – всей этой швали нет. Точнее не скажешь, – я на секунду задумался. И с некоторым пафосом произнес, – Пока есть Пушкин… Пока в нас живет наша История… Их просто нет. Их просто не существует в природе. Вот они и разрываются, чтобы низвергнуть великих, создав собственное царство бездарности и тупости. Чтобы на этом фоне выплыть, всплыть, как… Ну, ты понимаешь, как что…

Мы возвращались ко мне домой уже затемно. Стена непонимания и отчуждения между нами окончательно рухнула. Вместе нам пришлось пережить трудный день. И за этот день Майя стала для меня не просто возлюбленной. А кем-то гораздо большим. Она стала моим товарищем.

– Ты знаешь, Кирилл, – просто сказала Майя. – Такое ощущение, что я только сегодня проснулась. За сегодняшний день произошло столько, сколько не происходило со мной за годы. Я вдруг поняла, что в жизни происходит очень многое. А я ела, спала, воспитывала сына, читала, думала. Но ничего, ничего не знала.

– Так умудриться жить еще нужно уметь. Но… Но как говорит твой сын, ты живешь, словно все время от кого-то защищаешься. А ты всегда защищаешься от жизни, разве нет?

– Котик так сказал? – Майя неожиданно расхохоталась. – У меня чудесный сын.

– А у него чудесная мать. Только ей нужно проснуться окончательно, приняв все плохое и хорошее. Правда на сегодняшний день не могу обещать, что последнего будет много.

– Мне много и не надо.

Уже у подъезда я заметил Петьку и Шурочку, которые, размахивая руками, что-то горячо обсуждали. Увидев меня, они бросились навстречу, но резко остановились, заметив мою спутницу.

– Что-нибудь случилось? – спросил я. Неужели этот вечер завершится-таки на трагичной ноте?

Друзья молчали, и я не на шутку встревожился. По-видимому даже изменился в лице.

– Уж не меня ли вы тут поджидаете.

Они переглянулись. И стали наперебой объяснять, зачем я им внезапно понадобился.

– Да чего ты так испугался!

– Просто не спится! Вот решили посидеть, отметить…

– Что отметить? – спросил я, слегка успокоившись. Выпивка всегда была хорошим объяснением.

– Да, кстати, что? – Шурочка обратился к Петуху.

– С каких пор, старики, вам понадобился повод! Стареете, стареете… И вместе с собой в эту пропасть тянете и меня…

Они пытались шутить, но я не мог не уловить фальши в их шутках. К тому же они вдруг стали меня быстренько спроваживать домой. Что выглядело совсем уж неловко, словно я торопился остаться с Майей наедине. А я как раз и не торопился. Вернее, этого я даже боялся. Как всегда боялся первый раз остаться с женщиной наедине.

– Ну ладно, до завтра, – Петух бодренько хлопнул меня по плечу. – А мы еще заглянем к Юрьеву.

– Может, мы с вами? – цеплялся я за соломинку.

– Нет, что ты! – они замахали руками. – Да и Майечка, наверное, устала, да?

Майя неопределенно пожала плечами.

– Я боюсь, чтобы этот вечер нам еще не подбросил сюрпризов.

– Что-нибудь уже случилось? – встревожено спросил Петух.

– Да понимаешь… Заглянули мы к Васильку, – начал было я, но мои друзья вновь меня перебили.

– Ну ладно, Кира, идите, а завтра все нам доложишь.

И они аккуратненько подтолкнули нас к двери подъезда. Но я был уверен на все сто, что мои друзья что-то не договаривают. Впрочем, я решил и в самом деле разобраться с этим уже завтра.

Дома я слишком уж суетился и был сам себе противен. Я вдруг рванул на кухню и стал среди ночи чистить картошку. Потом вдруг вспомнил, что не включил магнитофон, бросился в комнату и стал лихорадочно рыться в кассетах, подыскивая соответствующую музыку. Потом вновь – бегом на кухню, чтобы помыть картошку. Затем – в комнату, за бутылкой вина.

Майя сидела на диване, спокойно и вновь несколько отчужденно наблюдая за моими передвижениями. И мне опять показалось, что она в очередной раз уходит от меня. Но возвращать ее я уже не хотел. Или просто боялся… А потом я заметил, что она засыпает. Майя склонила голову набок и закрыла глаза. И я, даже обрадовавшись этому, даже сменил кассету, поставив вместо взрывного Грига тихого Вивальди, который любого может свалить с ног. Когда же комнату наполнили «Времена года», Майя вдруг резко поднялась с дивана, одним рывком очутилась возле меня и со всей силы обняла. И целуя в щеку, прошептала.

– Не глупи, Кирилл. Чего ты испугался, глупенький… Не бойся, я и сама очень… Очень боюсь…

Ее рыжие волосы пахли мокрой листвой, осенью и безнадежностью.

Очнулся я от едкого запаха, ударившего мне в нос. Сквозь кухонные двери сочился дым. Я вскочил с постели и чуть было не завопил во все горло: «Пожар!!!» Едва ворвавшись в кухню, я мгновенно сообразил, что проклинать, кроме себя, некого. На плите возвышалась чернющая кастрюля и сердито пыхтела. Я распахнул окна настежь. Благо погода стояла нелетной и ветер должен был скоро выветрить все запахи гари. К тому же я вовремя очнулся и дышать в квартире еще было можно без противогаза. Я плотно прикрыл кухню, под дверь постелил свернутое покрывало и открыл балкон. Холодный воздух ворвался в квартиру вместе с дождем.

Майя спала, подложив ладони под щеку, как ребенок, то улыбаясь, то хмуря брови. Натянув одеяло до самого подбородка. Я прикрыл ее еще одним пледом и вышел на балкон, перекурить последние события. Несмотря на ранее утро, было еще темно. В редких окнах уже горел свет. Наш новый дворник яростно размахивал метлой, сгребая в кучу мокрые листья. И у меня промелькнула мысль, что это он делал весьма неумело.

Я пытался сосредоточиться на новом дне, пришедшем, слава Богу, в мой дом уже в который раз. Я пытался думать о своей музыке, которая напоминает шум осеннего дождя. Я пытался думать о Шурочке и Петьке, об их вчерашних недомолвках и заговорщицких взглядах. Я пытался думать о дворнике с лицом чиновника, вырядившегося в рабочий костюм, словно на маскараде. Я пытался думать о чем и о ком угодно, только не о Майе. Я гнал мысли о ней, подобно дворнику, разгребающего листьепад. И ни у меня, ни у него это не получалось. С упрямой настойчивостью я пытался не думать о Майе. Потому что в противном случае это означало думать о невозможном. О прошлом без будущего. И даже уже без настоящего. Думать о том, что нашей любви никогда не суждено сбыться. Когда едва познав ее, нужно уже прощаться. А я слишком ее любил, чтобы так думать…

Я обрадовался, когда к дому подкатила какой-то «мерс», из которого вывалился какой-то солидный мужик и стал о чем-то разговаривать с дворником. Теперь я мог сосредоточиться на чем-то ином, чем Майя. И по началу подумал, что этот тип не может найти нужный ему дом. Но они уже беседовали слишком долго, причем дворник все время боязливо озирался. И мне показалось, что они хорошо знают друг друга. Но поразмыслить, что может быть общего у нашего дворника и незнакомого солидного типа, я не успел.

Мои глаза нежно прикрыли холодные руки.

– Угадай, – услышал я позади себя хрипловатый голос.

– Очень трудно, почти невозможно. Ведь так много людей проживает в моей квартире.

– Ты хочешь сказать, так много женщин бывает в твоей квартире, что всех и не упомнишь, – Майя шутливо пригрозила мне пальцем.

– Увы, любовь нынче – роскошь. Привилегия богачей и бездельников. У других же обостряются различные другие чувства – голода, опасности, страха, борьбы, ненависти, справедливости, гордости… И притупляется чувство любви. Потому что из всех чувств любовь самое эгоистичное и самое привилегированное.

– Значит, любовь существует только для тупых богатых бездельников, типа меня? – Майя не на шутку обиделась.

– Ты меня не поняла. Тупые и богатенькие любят от безделья и поэтому невпопад. Поскольку на другое они не способны. Другое им просто неподвластно. Вот они и пытаются разнообразить свой мир с помощью самого доступного и простого – любви. Как правило, опошляя и принижая ее. Зато, когда любят те, у кого мир уходит из под ног и кому приходится сражаться, чтобы он не рухнул, кто считает любовь непозволительной роскошью, то уж до конца и по-настоящему.

– Ты слишком много философствуешь, Кирилл. И слишком много говоришь о любви. Что настораживает.

– Но я же говорю не о любви к тебе. Я рассуждаю абстрактно. А тебя – просто люблю. И, наверное, поэтому злюсь на тебя и стараюсь обидеть. Я тебя не должен любить.

Майя поцеловала меня в щеку.

– Может, и не должен. Но накормить просто обязан. Иначе я умру с голоду.

– Вам омары в лимонном соусе или куропатку в апельсиновом желе? Или сгоревший картофель по-кирилловски?

Майя расхохоталась и потянула носом. Запах гари еще чувствовался даже на балконе.

– Ну, безусловно, картофель по-кирилловски. Где я еще такое попробую? Эксклюзивный вариант!

Несколько еще не до конца обуглившихся картофелин так пригорели ко дну кастрюли, что я с трудом вырезал их серединки. И опять начинал злиться. На себя, что лучшее не могу предложить. На Майю, которая принимала все с такой легкостью и благодарностью. На любовь, которая пахла гарью и дымом. А Майя с мужским аппетитом уплетала обгоревший картофель и с удовольствием жмурила глаза. Мне показалось, что она играет, чтобы не обижать такого гостеприимного хозяина. И играет плохо.

– Все так чудесно, – сказала она, словно угадав мои мысли. – И этот дождь за окном, и этот подгоревший картофель, словно запеченный в костре. И ты… Рядом ты…

– Не надо, Майя, пожалуйста, не надо. Чем больше ты восхищаешься моей жизнью, тем больше я тебе не верю и еще больше испытываю к себе жалость и отвращение.

– Я восхищаюсь не твоей жизнью. Я восхищаюсь просто жизнью. Просто жизнью, каждой ее минутой. Поверь, я имею на это право.

– Ну, допустим, я тебя понимаю, – меня все начинало раздражать и я даже повысил голос. – Любое приключение интересней привычной жизни. И в сравнении с ней выглядит восхитительным. При однообразном жизненном укладе любой готов схватиться за экзотику, даже если она пахнет гарью. Для меня все гораздо серьезнее. И поэтому радоваться у меня нет причин.

– Ну вот, ты хочешь все испортить. Все, все, все! Себя наказываешь и меня хочешь наказать, – Майя с тоской посмотрела за окно. За окном был не менее тоскливый пейзаж. Майя не разозлилась. Она воспринимала все достойно и мудро. И раздражала меня еще больше. Чтобы не наговорить глупостей, я решил охладить пыл и пройтись за сигаретами.

– Кирилл, – окликнула меня Майя на пороге.

– Что? – я резко обернулся.

Она сидела поникшая и тихая. Ее зеленые глаза, еще сонные, еще не проснувшиеся, неотрывно смотрели на меня. И я в них почему-то прочитал страх.

– Что, Майя?

– Я боюсь, Кирилл…

Ну вот, уже пошли страхи замужней женщины, которые вообще могут испортить любую любовь. Еще не хватало успокаивать ее совесть. Если я со своей никогда не мог до конца разобраться.

– Скоро вернусь, Майя. И мы поговорим…

– Я действительно боюсь…

Но я уже плотно прикрыл за собой дверь.

Когда я вернулся с букетом белых астр, этих печальных символов осени, Майи уже не было. Я вернулся, чтобы загладить свою вину. И мне стало тошно, прежде всего от себя. Я давно разучился быть просто счастливым, хотя бы до утра, хотя бы на миг, не усложняя все дутыми теориями и самобичеванием. И бегая от своего счастья, которого уже боялся, потому что знал, что век его очень недолог. Что его кратковременная прелесть неизбежно приводит к опустошению. Я научился контролировать себя и разучился быть по-настоящему счастливым. Но это не давало мне никакого права лишать счастья других.

Долго заниматься самокопанием мне не пришлось. Через несколько минут в мою квартиру буквально ворвались Шурочка и Петька. И тут же огляделись.

– Ты один… Вот и хорошо, – Петух покосился на букет астр, брошенный на неубранный стол, и на меня, хмурого и сосредоточенного.

– Так ты уже все знаешь, Кира…

– Что знаешь? – машинально спросил я.

– Ну как… Слышал по телику, наверное… Про Анну Гавриловну.

– Про какую Анну Гавриловну? – я еще ничего не соображал.

– Да очнись ты, дурак! – Петух со всей силы хлопнул меня по плечу. – Про Анну Гавриловну, мать Саньки!

Я встряхнул головой.

– Ну. Так что? Что мать Саньки?.. Я встретил ее вчера утром, она шла в церковь. Нам было по пути… И мы…

– Так ты ничего не знаешь, – вздохнул Шурочка и опустился на стул.

– Ну так скажите, что! И я узнаю! – кипятился я. – Ну же! Что, черт вас подери, случилось!

– Значит, она пошла в церковь, – глаза Шурочки повлажнели. – Этого мы не знали.

– А я вообще ни фига не знаю! Может, мне включить этот теле-террариум, если вы двух слов связать не можете! Змеи мне нашипят на ухо!

– Не кипятись, Кира, – как можно спокойнее прервал меня Петька. Видно, что он старался себя держать в руках. – В общем, беда случилась. Она погибла…

– Погибла?! Но… Ничего не понимаю! Умерла?! Как? Почему?

– Именно погибла…

И Петька все рассказал. По мере этого трагического повествования у меня все сильнее сжимались кулаки, и я стиснул зубы от злости. А Шурочка машинально все перекладывал астры…

Не знаю, что Анна Гавриловна говорила батюшке, в чем каялась. Но после исповеди она вернулась, взяла именной револьвер погибшего мужа-милиционера и прямиком направилась в банк. Где хранились ее законные сбережения. Все произошло быстро и очень нелепо. Там она потребовала вернуть свои деньги. И пока их «искали», приехали спецназовцы. Поскольку Анна Гавриловна была самой обычной пенсионеркой, просто доведенной до крайности, все могло бы закончиться вполне благополучно. И ей в недалеком будущем светил разве что дом для умалишенных. Но как только ОМОН ворвался в здание банка, Анна Гавриловна выстрелила себе в висок… Такая обыкновенная для наших дней история. Как страшно, что она стала именно обыкновенной. Страшно для нас, пока еще живых.

– М-да, – я сидел, обхватив голову руками. В висках стучало. Обычная газетная хроника сегодня печаталась в нашем дворе.

– Вчера она тебе что-нибудь говорила? – Шурочка протер влажные линзы.

– Она? Да, говорила что-то… Вчера… Как много всего было вчера… И разве я мог знать?! Она хотела что-то сказать, что-то гораздо большее… Но мы же слушаем редко. Мы уже никого не слышим…

– И все же…

Я устало взглянул на товарищей.

– Про Саньку. Сандру… Просила, кажется, на нее не сердиться.

– Все-таки удивительное сердце матери, – Петька выплюнул сигарету с пожеванным фильтром. – Я уверен, она уже все решила. Она просто не могла застрелиться у себя в квартире. Она пошла на публичную казнь сознательно, чтобы хоть что-то доказать. И при этом не забыла про Саньку и как бы попросила для нее индульгенцию. У нас… И теперь… Теперь мертвому человеку мы отказать не вправе.

– А где Санька?

– В том-то и дело… Где? Никто ее не смог найти. Наверное, нежится на солнышке где-то в дальних краях… И мы должны еще ее и простить, – Петух скривил губы в презрительной ухмылке. – Не думаю, что должны.

– Должны, Петька, – твердо отрезал Шурочка, что было для него несвойственно. – Обязательно должны. И когда нужно будет помочь, мы ей поможем. Ее не осудила мать, мы тем более не имеем на это права.

Петух раздраженно махнул рукой.

– В конце концов, – продолжал настаивать Шурочка, – Санька у Анны Гавриловны – единственное, что было в жизни. И никого больше. Она ни в чем не отказывала девчонке. Может, поэтому она и выросла такой дурой.

– У нее нет родственников? – я резко перебил их бессмысленный спор.

– Нет, никого. Одна-одинешенька. Все умерли в ленинградскую блокаду. Одна она, еще молоденькая девушка, выжила. А потом, ты сам знаешь, ее муж погиб сразу после рождения Саньки.

– Да, – протянул я. – Она так замкнуто жила, что мы ничего и не знали. Она всех сторонилась, ни с кем не общалась.

– И все носила в себе, – заметил Шурочка. – Видно, столько всего накопилось… Как правило, с такими людьми и случаются подобные взрывы. Другие выпускают пар постепенно.

– Ну, что ж… Тогда нам придется заняться похоронами, – довольно буднично констатировал я. – Получается, что кроме нас у нее никого не осталось. По-моему, именно на нас она и рассчитывала.

Шурочка аккуратно сложил цветы в букет, пересчитав их, и хладнокровно сказал.

– Пойдем к Анне Гавриловне, отнесем эти цветы. Ей, наверное, давно никто цветов не дарил.

– Ты что, с ума сошел! Я их хотел подарить Майе!

– Десять штук? – удивился Шурочка. – Вообще-то четное число берут только на похороны. Я потому сразу и удивился, кому это ты приготовил?

– Вот сволочь! Хоть на один цветок, но все-таки надула меня! – разозлился я на продавщицу цветов.

– Тем более, – заметил Петух. – Для Майи они не годятся. Ее и нет, как я вижу. А Анна Гавриловна… Пока здесь. К тому же любовь и смерть… Они всегда рядом. Как ни банально звучит.

– Да пошел ты, – я выругался и сплюнул три раза. – Твой черный юмор ни к месту.

Но мрачное предчувствие вкралось в сердце. Эти десять белых астр показались мне дурным знаком.

Если Анна Гавриловна наблюдала с небес свои похороны, то она, наверняка, была удивлена. Каждый житель нашей маленькой пятиэтажки принял хоть какое-то участие в них. В меру своих скромных сил и возможностей. Как часто бывает, беда сплачивает, и люди вновь чувствуют солидарность. К тому же каждый понимал, что рассчитывать в нашем озлобленном мире можно только на поддержку добрых людей. В нашем же дворе были удивительные, по-старому добрые люди. Остальные давно съехали.

Отпевали Анну Гавриловну в той маленькой церквушке, куда она постоянно ходила на службу. Несмотря на самоубийство, батюшка согласился сделать это. Даже многие служители церкви уже стали понимать, что самоубийство сегодня зачастую приравнивается к убийству. Хотя убийцы по-прежнему  остаются невидимыми.

На маленьком, отдаленном от города кладбище мы стояли у могилы и молчали. Хмурые мужчины и заплаканные женщины.

– Ну что, – наконец сказал старый учитель Василий Петрович. – Речь нужно сказать. Для порядка. Кто из вас был ближе всех Анне Гавриловне?

Вновь воцарилось молчание.

– Вот ты и скажи, – кивнул ему Поликарпыч. – Ты был учителем его дочки. Значит и знал ее лучше других.

– Хорошо, – Василий Петрович мял в руках кепку. – Но не потому что близко знал ее. Нет. Хотя и учил географии ее дочь Александру, хотя и заходил тогда к ним, никогда по душам мы не говорили. Скорее, она еще больше замыкалась в себе. И на то были свои причины. Трудная была у нее жизнь, как, впрочем, у многих из нас. Но Анна Гавриловна все вынесла. Потому что жизнь ее была не только трудной, но и прекрасной. Потому как она знала, ради чего живет. Это она, совсем девчонкой, пережила блокаду Ленинграда, падая от голода, копала траншеи, а по ночам тушила на крышах «зажигалки». Это она после войны восстанавливала разрушенные города, а в пятидесятых осваивала целину. Это она хоронила своего мужа, погибшего в схватке с бандитами. И это она повела свою дочку в первый класс. И это ей была вручена медаль «За трудовую доблесть». И, наверное, она надеялась, что дочь пойдет по ее стопам. Возможно, так оно бы и было… Возможно… Но сегодня, как говорится, все мы проходим проверку, простите за грубость, «на вшивость». Анна Гавриловна в один день потеряла дочь. И, возможно, смысл жизни. И дело не в деньгах, какие тут к лешему деньги. Дело не в деньгах. Просто… Как старый боец… Как старый труженик… Как жена героя она не могла смириться. И выразила протест… Как могла… В меру своих сил… Коль мы, мужики, не можем (Василий Петрович махнул рукой). Вот так. Но речь я говорю потому, что Анна Гавриловна беседовала со мной, наверное, с самым последним из нас, перед смертью. Не знаю, честь это или тяжкий груз. Не хочу повторять ее слова. Теперь бессмысленно. Просто, наверное, и мы виноваты, что все так произошло. Да, замкнутый человек она была. Да, не подпускала близко к сердцу. Но так уж часто мы стучались к ней? Так уж часто пытались понять ее? Ведь она была совсем одинокой. Совсем… Поэтому… Поэтому давайте не повторять ошибок. Давайте здесь, на ее могиле задумаемся о том, что мы – люди. Так давайте постараемся быть людьми во всем. Вот так…

Василий Петрович отошел от могилы, низко склонив голову. Наверное, он прятал слезы.

Анна Гавриловна лежала в гробу тихая и спокойная. В черном платье и черном кружевном платке. В той одежде, в которой я встретил ее перед смертью. На ее бледном лице застыла благодарность. Сторонясь нас при жизни, казалось, после смерти она нас наконец-то узнала. И приняла… Думаю, если Анна Гавриловна все-таки наблюдала за нами с небес, она жалела лишь об одном. Что всегда сторонилась людей. Впрочем, наверное, и прав был Василий Петрович. Может быть, в этом была и наша вина. Кто знает.

Все мы, чужие и почти незнакомые ей люди, еще немного постояли у ее могилы. Мы сделали все, что могли. И когда хлынул дождь, я подумал, что этим особым знаком она нас благодарит. Впрочем, возможно, это она плакала о своей дочери.

Помянуть Анну Гавриловну мы решили у Петьки Рябова. Его квартира была самая просторная. На скорую руку соорудили стол и, как полагается, выпили по три рюмки водки. Молча, ведь все было уже сказано. Вскоре все стали потихоньку расходиться. Остались только те, кому трех стопок показалось мало. Да и хотелось еще поговорить. Петька, Шурочка, Василий Петрович, Поликарпыч, Юрьев и я. Такая непритязательная мужская компания. Уходить мы не спешили, поскольку дома нас никто не ждал.

– Странно только, – заметил учитель, – неужели Александра совсем не помогала матери? Если Анна Гавриловна решилась на такой ужасный шаг.

– Не думаю, – ответил я. – Санька сама мне говорила, что пора бы уже взяться за мать. Приодеть, чтобы стыдно не было. Санька, конечно, дрянь, но, наверное, деньги матери давала.

– По ее убогой квартире этого не скажешь, – усмехнулся Петух.

Поликарпыч разлил водку, тяжело вздохнул и поднял свою рюмку.

– Ну что, ребятки, получается 2:О не в нашу пользу.

– Ты о чем, Поликарпыч?

– Ну, как же. Сперва – Галка, теперь вот – Гавриловна. Интересно, кто следующий?

– В таком случае, Поликарпыч, ты ошибся в порядке чисел. Счет сегодня идет на миллионы.

– Про миллионы я не говорю, – помотал седой головой Поликарпыч. – Я говорю только про наш дом. По малому измеряется большое. Вот я и говорю – 2:0 в ихнюю пользу. И Галка, и Гавриловна могли еще жить да жить. Да чего тут!..

И он махнул сухенькой рукой. Юрьев тяжело поднялся с места, приблизился к огромному портрету Есенина, висящему над диваном. И закурил, вглядываясь в светлое, смеющееся лицо поэта.

– И то хорошо, что не умерла в своей постели от тоски и одиночества. От предательства дочери. Любой протест, пусть даже бессмысленный, остается протестом. И его в любом случае боятся. Потому что это только начало. Как на войне. Слава тем, кто погибает в начале, когда до победы еще далеко. Они даже не знают: не бессмысленной ли будет их смерть? и свершится ли победа вообще? Но все равно идут первыми…

– Так давайте за первых, – предложил Василий Петрович. – Пусть даже счет не в нашу пользу. Плохому началу – хороший конец.

Мы дружно встали и выпили до дна. Вдруг раздался резкий звонок в дверь. Петька недоуменно пожал плечами.

– Вроде бы уже и ждать некого, – он направился к двери. В прихожей раздался чей-то громкий голос, и на пороге появился дворник.

– Уж простите, коль помешал. Да вот решил… Грех не поддержать людей в печальный для них час.

На этот раз он показался мне еще неприятнее. Особенно его неестественный стиль изъясняться нарочито просторечно… Но делать было нечего. Не могли же мы выставить его за дверь только потому, что нам не нравилась его рожа.

Он громко и очень печально вздохнул. И робко примостился в углу комнаты на краешке стула.

– Чего уж, располагайтесь поудобнее, – Петька пододвинул к столу кресло.

– Да уж мы и так, по-простому. Не извольте беспокоиться, – сказал дворник и резво пересел в кресло. – Я, конечно, человек новый. Однако жаль, что такая не старая женщина так трагично ушла из жизни. Вот, что может сделать презренный металл. До какой нелепости довести. Но что с нашего человека возьмешь. Ни разума, ни терпения. А ведь все наша темнота, забитость. Ведь можно было, как в цивилизованных странах, подать иск в суд, дождаться разбирательства… Да я знаю, ведь и не голодала она. Так нет, все наше невежество. Все норовят бунт произвести, «бессмысленный и беспощадный». Все нам кровушки подавай…

Видать, он решил сесть на любимого конька. Однако я остановил его.

– А вы, я вижу, не только хорошо в юриспруденции разбираетесь, но и классиков почитывали-с?

– При чем тут презренный металл, что-то я не пойму, – начинал сердиться и нервничать Юрьев. – Ну при чем, ответь! Дело же вовсе не в деньгах! Плевать она на них хотела!.. А ты, Колян, ерунду мелешь!

О, он еще и Колян! Что ж, имя вполне подходящее для образа «своего парня».

– Деньги, – усмехнулся Колян. – Плохо ты людей знаешь, Юрьич, ох, плохо. С них все начинается. Ими все и заканчивается.

– Может, за океаном и так, – не соглашался Юрьев.

– Да на всей земле так, Юрьич, – по мере того, как кипятился артист, Колян становился все более спокойным. Словно пожирал у него выплескиваемую энергию. – И наша родина – не исключение.

– У нас с вами, господин Колян, просто разные родины. Наша пишется с большой буквы, – Петька пристально посмотрел на дворника, и тот поежился под жестким взглядом. Похоже, он почувствовал силу, но сдаваться не собирался.

– Разные, говоришь? – его маленькие глазки воровато забегали по скуластому лицу Петуха. – И чем же они отличаются? Может, объяснишь необразованному. Хотя, наверное, она когда-то и писалась с большой буквы. Да все от гордыни нашей, от плебейского пафоса. А я так кумекаю. Коли защищает что-то человек, то как бы оно не называлось – с большой буквы, с маленькой, защищает он одно – прежде всего себя. Как ни крути. И как букву не поднимай. А значит и живет прежде всего для себя. А остальное все – фразы и лозунги, придуманный для учебников и дураков. Так что и объяснять особо не надо. Большая ли родина, маленькая ли. Все одно, в центре ее – я и моя жизнь. А коли она надоела – я с ней и расправлюсь. И никакая родина тут не подмога.

Петух откинулся на спинку стула. На его лице явно читалось презрение. Он ничего не хотел объяснять, как говорится – метать бисер. Но тут не сдержался Поликарпыч.

– Ну, коль такие пироги, Колян, может, я тебе помогу что понять. Говоришь – все одно… И главное – своя шкура. Своя жизнь, значит. Да, видимо, ты настоящей жизни-то и не нюхал. Послушай вот…

Был у нас в отряде парень из Белоруссии. Кастыном по-ихнему звали, по-нашенски – Костя. Хорош собой, чертяка, да и вояка был что надо. Ничего не боялся! Но и не рисковал понапрасну. Его все любили, потому как щедрый и добрый был, как и его земля. С самого начала мы подружились. Все делили пополам, как и положено. А по вечерам, после боя, он, как помню, на небо любил глядеть. В августе звезд полным полно, как цветов полевых. А они тогда все падали и падали. Никогда потом не видел, чтобы так часто звезды падали… Кастын глядел на небо и про свою родню рассказывал. Мы всех его родственников уже знали, как своих. А родни у него – почти вся деревня. Бабка, дед, отец, мать, шестеро сестер, да у каждой по двое своих деток, а дядьев всяких, теток и племянников – не счесть. И жена у Кастына, сказывал, красавица, перед самой войной ему тройню родила. Троих пацанов, представляешь!.. В общем, почти вся деревня в родне и получается.

Помню звал он всех к себе, на родину. На Гродненщину. Говорил, как война закончится, сразу к нему и поедем. Деревня его Маковкой называлась, а почему так прозвали – никто не знает. Маков никто там в жизни никогда не видывал. Других цветов – пожалуйста, а маки вот не росли.

Говорил, значит, что как приедем, люди столы прямо на улице накроют, как принято. Как на свадьбе. И встречать будут, как героев. Картошечкой запеченной, моченными грибочками, да наливочкой из калины… Так вкусно рассказывал, что слюнки текли. А потом, говорит, на речку пойдем. Реки – спокойные, неторопливые, молчаливые, но чужаков не любят. Не знаешь мест – запросто пропадешь. А по вечерам, говорил, соловьев будем слушать…

Все красиво описывал, как сказку. И я уже мечтал об этой деревушке. Очень хотел эту райскую землю повидать. Ну, как будто звала она меня, манила, словно к себе домой.

Дошли мы с Кастыном до Берлина. Многих товарищей схоронили. Из всей нашей роты, с кем воевать начинали, только мы с Кастыном и уцелели. Сберегла нас судьба. Ну, когда добили фрица и домой засобирались, Кастын мне и говорит:

– Так поедешь к нам в деревню?

– Ну как же, – отвечаю. – Сам жду – не дождусь!

– Обещаешь? Ну же! Давай клятву, что поедешь!

Вижу, глаза у него блестят, а сам белый весь. Что это, думаю, с моим товарищем случилось. А он все твердит: клянись, да клянись. Во, чудак, думаю. Но раз так, поклялся в общем я, что непременно поеду в те места.

А 9 Мая, когда все салютовать начали, тогда сердце чуть не выскочило. Всю войну громыхало – и ничего. А тут вдруг не понимаю – неужели конец?! Неужели все?! И теперь с Кастыном прямиком в Маковку?! Побежал искать его. Долго искал. Нет нигде. Вернулся в часть, ничего не понимаю. Встретил хлопцев из соседней роты.

– Кастын-то твой, – говорят они мне, так буднично говорят, а сами глаза прячут, да зубы стискивают. – Кастын-то застрелился…

Убили? – не понимаю я, а сердце прямо выскакивает из груди.

Теперь я уж точно знаю, что такое бывает. Выскакивает оно из груди-то, сердце. А внутри остается ночь кромешная, да пустота. Словно дыра какая…

– Да как же так, – говорю, тихо говорю, потому как сердце уже не чую. – Да как же так… Ведь Победа… А его убили… Убили…

А они мне все твердят: сам, мол, застрелился. И страницу какой-то пожелтевшей газеты подсовывают. Взял я ее, да ничего не вижу. Словно ослеп. Шепчу, сами прочитайте, не могу я, не вижу. Ничего не вижу. Газета совсем старой оказалась, еще с 41-го, как только фашисты пошли по Белоруссии. В первый же день сожгли они Маковку. До тла, значит, сожгли. Ни одной живой души не осталось. Всех согнали в колхозный амбар, собрали да кучи, как мусор, и подожгли. Всю родню Кастына. Детишек не пожалели, стариков… Никого. В газете об этом заметка крохотная. Так мол и так, написано, не забудем ни одной загубленной жизни и сотрем фашистскую гадину с лица земли.

Кастын, значит, всю войну, с сорок первого, хранил эту газетную вырезку, в нагрудном кармане носил, не расставаясь. А нам про Маковку все рассказывал, красиво так, как сказку. Словно жива была деревня все это время, и люди живы. И ни разу не видел я, чтобы он плакал. Как воевал – видел. Знатно воевал. Понапрасну не рисковал никогда. Берег себя, значит, чтобы сполна расквитаться с фашистом.

Не для кого ему уже было жить. Аж с сорок первого. Ни матери, ни отца, ни детей, ни родни не осталось. Даже дома. Да что говорить… Ни родины, как тут некоторые говорят, с маленькой буквы. Но другая Родина, та что с большой, еще жила, боролась, и любил он ее больше всего на свете. Вот он и стиснул зубы, и затянул потуже ремень… Вот так… А 9 Мая он, наверное, понял, что долг свой на этой земле выполнил. Сполна…

А я сразу после Берлина поехал в Маковку. Одно пепелище кругом. Никто меня не встретил, и столов никто не накрыл. И героем себя я не чувствовал. Соврал, стало быть, Кастын. Однако, походил я там, увидел спокойную, молчаливую речку, послушал голосистого соловья. А на месте того амбара, где фашисты всех сожгли, увидел я небольшой деревянный памятник с пятиконечной звездой. Видать, кто-то все-таки остался в живых. А, может, партизаны поставили. И на нем фанерная дощечка прибита. Ничего там не написано – одни фамилии погибших. Вся родня Кастына, все его братья и сестры. А стало быть – и мои братья и сестры. Нет, подумал я. Не соврал он. Вот это небо. Эта земля. Живы. И, значит, люди эти живы. Все равно, пусть и не здесь… Не соврал, Кастын. Встретили меня, как героя. Встретила от всей души меня Родина моего товарища. Моя Родина… Но удивительно было другое. Вся земля была густо усыпана маками. Ярко алые, как капли крови, как огненные всполохи. Они росли повсюду, куда ни кинь взгляд. Жаль, что на пепелище…

А ты говоришь, Коля, Родина… Была бы она с маленькой буквы, Кастын бы еще в сорок первом наложил на себя руки. Но Родина, как душа… Как для кого… У кого большая, как вся земля или небо. А у кого умещается в три квадратных метра…

Ни разу никто не перебил Поликарпыча. Его слушали внимательно, опустив головы. Изредка я глядел на Коляна, видел как изменяется его лицо. На нем проступало то презрение, то недоумение, то снисхождение. Но чаще всего – страх. Я четко уловил этот страх. Который с каждым словом Поликарпыча все более увеличивался. И в этом страхе я увидел залог нашей общей победы… Но дворник не собирался так просто сдаваться. Он молча встал. Молча, один залпом осушил рюмку. Вытер рукавом мокрые губы. И усмехнулся.

– Ну, еще как посмотреть. Смерти он искал, ваш Кастын, с самого начала войны. Потому как сам на себя руки наложить боялся. Вот и воевал. И потом… Если она такая большая, его родина, чего ж он дальше ей служить не стал. Она же и после победы осталась, никуда не делась. Да и работенки после войны хватало… Значит все же… На первом месте он думал о своем маленьком домике. Соленых огурчиках, да детишках…

В этот миг Колян вдруг мне напомнил телевизионного диктора. Лощеного, сытого, наглого, на все имеющего заранее проплаченный ответ. С душою метр на метр, едва умещающейся в телевизионный экран. А Юрьев не выдержал. Он бросился на Колю с кулаками, схватил его за шиворот и встряхнул с такой силой, что у того перекосилась физиономия.

– Врешь, сволочь! Все врешь! Да таких, как ты… Мы… – он уже было замахнулся, чтобы съездить по наглой роже, но мы вовремя подоспели и с трудом оттащили артиста.

А Коля как-то бочком, по стеночке, прошмыгнул к выходу. Но я его успел догнать.

– Слушай меня, Коля, слушай внимательно и запоминай, – я старался говорить спокойно, поскольку знал, что таких подлецов можно достать только выдержкой. – Я не знаю, зачем ты здесь появился, Коля. Но от тебя гнильцой за версту несет. Так что старайся держаться от нас подальше. Особенно от артиста. Запомни – особенно! И, если я еще раз замечу, что ты провоцируешь подобные разборки… Нас много, Коля. Гораздо больше, чем ты думаешь. Гораздо… И мне тебя даже искренне жаль.

Коля заискивающе посмотрел на меня.

– Да чего ты… Вот глупость какая! Зачем так все преувеличивать?! Подумаешь, ну, выпили мужики, ну, подрались… Нормально. И потом… Разве у нас запрещено иметь разные взгляды?

– Взгляды – нет. А вот подлость, низость, мерзость – запрещена. А осквернение памяти вообще строго карается по УК. Тем более, кроме наших дурацких законов, существуют и другие, не писанные. Советую их не нарушать. Если нельзя осудить подлость по закону, то еще не значит, что суда вообще не будет… А теперь – пошел вон, – я буквально вытолкнул его за порог и так хлопнул дверью, что посыпалась штукатурка…

В эти дни я ни разу не звонил Майе, и не только потому, что они пролетели в суете. Мне не хотелось, чтобы наша первая встреча (после любви) началась с печальной ноты. Хотя в глубине души все же надеялся, что она сама даст о себе знать. Но звонка от нее не было.

Вскоре все осталось позади. Вернувшись домой после поминок, уже поздним вечером я набрал номер ее телефона. Никого. Я не мог уснуть, пытался сочинять, курил одну сигарету за другой. И все время набирал и набирал номер Майи. И в ответ слышал лишь длинные и заунывные, как мои мысли, гудки.

Я не дозвонился до нее ни утром, ни днем, ни в последующие пару дней. На душе было пусто. Я пытался не думать о ней, о нашей последней встрече, о том, как я ее обидел. Но ничего не получалось. Так мне и надо! В конце концов, разве я мог ждать другого! Да и вообще, разве такая женщина могла меня полюбить! Она вошла тихо и ненавязчиво в мою жизнь, в которой я ничего не мог ей предложить. Кроме любви. Она покинула свой уютный и благополучный мир только однажды. из-за минутного порыва или просто ради каприза. Но разве я мог ее за это судить?! И разве я мог ее удержать?! Майя исчезла из моей жизни. И я вдруг усомнился, была ли она вообще. И, попытавшись смириться, вновь взялся за работу.

На этот раз сочинялось легко. Потому что я был влюблен. И потому что моя любовь оказалась всего лишь миражом. Миражом, подобным музыке, звуки которой неуловимы.

Однажды утром мне вдруг позвонил Колька Щербенин. И я неслыханно обрадовался его звонку. Вот уже несколько недель я был безработным. И когда он предложил срочно встретиться, я немедленно согласился. Я вдруг понял, что очень соскучился по настоящей, земной работе. Когда после ночных трудов ноет все тело, когда в снах не мучают кошмары и а днем нет времени тосковать. Разве это могло дать мне сочинительство? Как любой практик, как любой человек, когда-то закончивший не творческий вуз, я постоянно возвращался к мысли, что искусством приятно заниматься после настоящей работы.

И когда в белом накрахмаленном халате я шел по больничному коридору, вдыхая знакомые запахи лекарств и вслушиваясь в привычную тишину палат, вновь чувствовал себя нормальным человеком. И с горечью признал, что композитором я всего этого не ощущал. Может быть, когда-нибудь… Потом…

Колька долго тряс мою руку.

– Ну как, Кира, все сочиняешь? – прогудел он.

– Увы, – я развел руками. – Но я подумал над твоим предложением и твердо решил, что могу в любой момент вернуться. Если, конечно, примешь блудного сына.

– Ну, в сынки ты мне не записывайся, мы с тобою все-таки ровесники. Хотя, конечно, ты всегда в форме, – он похлопал себя по солидному брюху. – Обещать ничего не могу, но скоро, возможно, появится вакансия.

– Согласен, – сразу же кивнул я. – К тому же нужно закончить одну работу. Да и сам понимаешь, отказываться от музыки я не собираюсь. Поэтому меня бы устроило и полставки. Я человек несемейный и уж научился перебиваться по жизни один. Но, насколько я понимаю, ты меня пригласил вовсе не потому, что медицина гибнет без такого ценного кадра.

– М-да, – неопределенно протянул Щербенин и посмотрел за окно. – А ты закуривай, закуривай… Конечно, ты прав, не за этим. Хотя врач ты, что надо. Профессионал классный. А занятия творчеством тебе только на пользу. В психиатрии, сам знаешь, без творчества не обойтись.

– Надеюсь, ты меня позвал не для комплиментов, хотя, кончено, спасибо. Знаешь, не юли ты, черт старый!

Щербенин тяжело поднялся. Он стал еще грузнее и как-то больше. И напоминал доброго медведя, правда, из тех, кто меду предпочитает пиво.

Он осторожно приблизился к двери и слегка ее приоткрыл. В приемной громко и четко, как дятел, стучала на компьютере секретарша. Щербенин плотно закрыл дверь.

– Сам знаешь, у нас всякое бывает.

– Такое всякое бывает разве что с Зиночкой. Ее острый носик пролезет в любую щель.

– Да ну ее!

– Вот именно, Колька, да ну!

– Понимаешь… В общем сам понимаешь. Мы должны хранить профессиональную тайну своих пациентов. Да я бы в жизни тебе ничего не сказал, если бы не одно обстоятельство.

Я вдруг отчетливо услышал удары своего сердца. И мне казалось, что оно так громко барабанит, что это слышит даже Щербенин.

– В общем, – Щербенин почесал лысеющий затылок, – конечно, я нарушаю… Черт побери! И потом… Ты же мой друг, и я могу на тебя рассчитывать.

– Так, стоп! – я резко вскочил с места и поднял руки, призывая к молчанию. – Я действительно твой друг и с радостью приду на помощь. И помогу сохранить твою профессиональную честь. Я догадываюсь, что ты хочешь сообщить. Считай, что я сам об этом сказал, первый. Здесь, в больнице находится моя близкая знакомая Майя Ледогорова. И я хотел бы ее повидать.

Колька шумно выдохнул и вытер рукавом накрахмаленного халата пот со лба.

– Фу… Ну, удружил, ей Богу. Знал ты или нет, меня уже не касается. В общем, ты пришел повидаться с больной. А мне, как главврачу, скажешь, как и где можно разыскать ее родных.

– Ну, с родными я вряд ли тебе смогу помочь. И повидаться с больной, думаю, будет не так уж просто.

– Это еще почему? – нахмурился Щербенин.

– А потому что я понятия не имею, что она больна. И уж тем более – как мне знать, что она лежит в этой клинике.

– М-да, дело усложняется. Значит тебе и не нужно с ней видится. Но раз она твоя близкая знакомая, ты должен знать, где разыскать ее родных?

– А она сказать не может?

– Я бы хотел поговорить с ними без ее согласия.

Неприятное предчувствие прокралось к моему сердце. Я понимал, что такое «без ее согласия». Я бросился к Щербенину.

– Колька, ну же, отвечай! Зачем они тебе понадобились!

– А это профессиональная тайна.

– Катись ты к черту со своей тайной! В какой она лежит палате! Ну, отвечай.

Щербенин встал на моем пути. Он был выше и шире меня раза в полтора.

– Надеюсь, что по старой дружбе ты не собираешься перечеркнуть мне карьеру?!

– Ну, хорошо, – я отступил. – Не собираюсь. Если не хочешь шума, договоримся по-хорошему. Я действительно не знаю, где ее родители, несовершеннолетний сын вроде бы теперь с ними, поскольку муж уехал за границу. Поэтому ты ведешь меня к ней в палату и представляешь, как нового лечащего врача. Она искренне удивляется, я не меньше. Мы все охаем и ахаем по поводу столь неожиданной встречи.

– Я бы не поверил.

– Ну, во всяком случае, когда она узнает, что я не один год отдал клинике, ей ничего другого не останется. И все же, может быть, ты мне сначала расскажешь историю ее болезни.

– Нет, – категорично пробасил Щербенин. – Долго играть удивление у тебя не получится. Если она тебе очень близка, а муж за границей, то сама все расскажет. А что, и впрямь очень близка?

Я решительным шагом направился к двери.

– Кира! – окликнул меня он, – В общем… Ну, ты врач, должен многое понимать и ко многому быть готов.

– Спасибо за поддержку, Коля. Я совершенно спокоен. И как врач понимаю, что помимо медицины существует еще чудо и случай. Конечно, кроме случая смерти.

Ее плата находилась в самом конце коридора. Это была особенная палата. Для одного человека. Здесь вся было устроено так, чтобы комната не напоминала больницу, а походила скорее на гостиничный номер. Ковер на полу, телевизор, мягкий диван, душевая, полки с книгами. И – резкий запах медикаментов, выветрить который не могли даже огромные деньги, уплаченные за люкс.

Майя спала на диване свернувшись в клубочек. Рядом лежала открытая книга.

– Много даете транкливизаторов? – шепотом спросил я.

– Сам понимаешь, в зависимости от обстоятельств, – осторожно ответил Щербенин.

– Молодец, с тобой можно идти в разведку.

Он отмахнулся от меня рукой, словно от назойливой мухи.

– Будем будить? – он еще надеялся избавиться от меня.

– Будем, Коля, будем! – нарочито громко ответил я. И посмотрел на часы. – Час обхода.

Майя зашевелилась. Книга упала на пол.

– Майя, – Щербенин неестественно откашлялся. – Позвольте вам представить вашего нового лечащего врача.

Она резко повернулась. Ее раскосые глаза округлились. И она схватилась за горло, словно ее что-то душило. Я улыбнулся и слегка поклонился.

– Здравствуйте, Майя. Позвольте представиться, Кирилл Степанович Акимов. Ваш новый лечащий врач.

– Что… – Майя задыхалась. – Что все это значит?! И почему?! Вы можете мне объяснить?!

Щербенин еще более неестественно закашлял. Этот неуклюжий медведь все портил.

– Майя, извините, я не понимаю вашего недоумения. Но Акимов, действительно, ваш лечащий врач, – Щербенин заикался и запинался. И даже умудрился покраснеть.

Майя села, поджав ноги и укрывшись пледом под самый подбородок. Ее зеленые глаза гневно сверкали, как у взбесившейся кошки. Она почти кричала.

– Вы что, разыгрываете меня?! Да?! И вы… Как вам не стыдно! Главврач, профессор, серьезный человек! Что – вам больше нечего делать! Вы хотите сказать, что ничего не понимаете?! Тогда я вам объясню! Этот человек… Этот ничтожный тип, паршивый музыкантишка копается в моей личной жизни! А вы потворствуете!.. Вы… Врач, давший клятву Гиппократа, потакаете ему. Человеку, который такой же врач, как вы балерина! Это всего лишь жалкий учитель музыки! Этот… идиот!

– Ну, напрасно! – вдруг резко перебил ее Щербенин, видимо обидевшись за сравнение с балериной. Учитывая то, что когда-то в своем далеком детстве он действительно мечтал о балете. Впрочем, я смел надеяться, что при этом Колька еще вспомнил и о мужской дружбе. – Я прекрасно помню клятву Гиппократу, которую еще ни разу не нарушил. А Акимов, к вашему сведению, был одним из лучших студентов на нашем курсе. У него были блестящие перспективы. Но он, как вы правильно заметили, идиот, потому что стал, как вы опять правильно заметили, жалким учителем музыки. Хотя смею заметить, что учитель – далеко не жалкая профессия. Но это к Акимову не относится.

– Ну все! – я замахал руками. – Хватит меня жалеть, даже если я и признаю себя идиотом. Но врачом я остался и уверяю, что девушке нечего делать в клинике. Она совершенно здорова, что сразу видно. Здоровая реакция на появление своего близкого… г-м… очень близкого друга многое объясняет. Ни апатии, ни заторможенности. Кстати, именно по реакции на появление близкого человека в психиатрии определяется степень болезни. Я, как опытный врач, заявляю – реакция прекрасная. Как у вполне здоровой влюбленной молодой женщины.

– Ах ты… – Майя вскочила с дивана, схватила стакан со стола и плеснула водой мне прямо в лицо.

– Ну, что я говорил, Щербенин! По блату ты здесь держишь людей. Все денег тебе мало! С этим следует разобраться. И я лично этим займусь.

Следующим опорожненным сосудом стал графин с водой.

– Идите вы, достали уже! – буркнул Колька. – Вас обоих следует изолировать, как особо буйных.

Но ему ничего не оставалось, как удалиться. Мы остались с Майей наедине. Мы стояли друг напротив друга и молчали. Майя босиком, в махровом халатике, едва закрывающем ее острые коленки, сжимала в руках пустой графин. После исчезновения Щербенина мы не знали, что делать. Оказывается, чаще всего нам удаются сцены в присутствии третьих лиц. Один на один играть было уже довольно затруднительно. Да и нечего было играть. Мы любили друг друга. И молчали.

– Иди ко мне, девочка моя, – я подошел к ней и крепко обнял. Майя не сопротивлялась.

– Ты такой холодный… Такой холодный, – она поежилась.

– Потому что я мокрый. Всего лишь.

– Может, но мне от этого не теплее.

Я усадил ее на диван и укутал в пушистый плед. Она напоминала рыжего котенка.

– Сейчас ты согреешься. Хочешь, я тебе принесу чаю? Правда есть риск, что в него моя добрая подружка медсестра подсыпет яду.

Майя улыбнулась.

– Ты про Зиночку? Не переживай. Она ко мне хорошо относится.

– Ну, это недолго. Пока она не узнает, что я твой друг. Я ведь твой друг, правда, Майя?

Она опустила глаза.

– А другу, особенно, если он единственный и неповторимый, можно рассказать все. Все-все-все.

– Другу… Может быть… Но, если он больше… Чем друг… Тогда хочется врать, чтобы выглядеть лучше.

– Ты знаешь, девочка, я давно тебе хотел открыться, что я парень с большими странностями. Терпеть не могу положительных и безупречных женщин. Меня всегда тянуло к взбалмошным, неустойчивым и неуравновешенным особам.

– Скажи проще – к психопаткам, – резко оборвала меня Майя. – Не потому ли ты стал психиатром? Чтобы найти среди нервных особ свой идеал?

– Вот видишь, что я ни скажу – ты все воспринимаешь в штыки. И все переворачиваешь.

– Но тебе же нравятся такие женщины.

– Да, хотя с ними ужасно трудно. Но трудности меня не пугают. Иди лучше ко мне, – я опять притянул ее к себе, и она покорно положила голову на мое плечо. – Пока не застукала нас Зиночка, давай поцелуемся. Роман учителя со студенткой она бы еще поняла, но врача с пациенткой.

– Ты хоть сам такой роман понимаешь? Особенно, когда от твоей любимой несет микстурами и лекарствами. Женщину нужно целовать, когда от нее пахнет духами и помадой, разве не так?

– Ну, я же тебе говорил, что перед собой ты видишь парня со странностями. Значит и вкусы мои не совсем обычны, – я сильно поцеловал ее в губы. И прошептал: – От тебя пахнет мятой, девочка моя.

– Наверное, валидолом и валокордином, – прошептала она в ответ. И, уткнувшись лицом в мои колени, вдруг расплакалась.

Мне и самому хотелось плакать. Я уже понял, что едва возникнув, наша любовь уже дала трещину. И не по нашей вине или прихоти. Не по нашей беспечности. А по воле рока, беспощадного и неразборчивого в своих целях, мишенью для которого оказалась ее жизнь. А ведь я никогда и никого так сильно не любил. Да и любил ли я когда-нибудь вообще? Мне самому хотелось плакать. И стиснув зубы, я гладил рыжие пушистые волосы любимой женщины. Не находя слов утешения. И не зная, где найти силы выдержать предстоящий разговор.

Она подняла заплаканное, осунувшееся лицо и в упор посмотрела на меня, словно молила о помощи. И я должен был не распускаться. Я должен был помочь ей.

– Все будет хорошо, девочка моя. Очень хорошо. Хотя я допускаю, учитывая твой характер, что мы еще не раз поругаемся и ты еще не раз ополоснешь меня путевой водичкой. Но я как-нибудь это переживу.

– Да… Может быть… Но уже без меня…

Я слегка зажал ей рот ладонью.

– Не смей так говорить… Не смей… Пережить можно все, что угодно.

– Но не всегда выжить…

– Когда бежишь от жизни. Зачем ты бежишь от жизни?

– Я бегу от смерти.

– От смерти в смерть не бегут. Смерть еще никогда не являлась спасением. И никого еще не возвратила к жизни.

– Да, но ты не знаешь, что значит ждать. Когда ждешь не годами, месяцами и даже не часами. Когда время идет на секунды. И каждую из них чувствуешь кожей. Почти ощупываешь ладонями. И каждую секунду ждешь. Ждешь необратимого. А ночи… Ты знаешь, что такое ночи?!

Майя говорила тихо. Почти спокойно. Стиснув зубы, она процеживала, отфильтровывала по слову. Словно так пыталась доказать страшный смысл каждого.

– Ты знаешь, что такое ночи?! Нет, ты не можешь знать. Ночью каждая секунда превращается в час. А каждый час в год. И тишина… Строгая, черная тишина. И только стук секунд. Раз-два-три. Как удары колокола. И ожидание, что вот-вот они прекратятся. Навсегда.

– Майя, Маечка, – я взял ее руки в свои и до боли их сжал. Во рту пересохло. И я облизал пересохшие губы. – Так нельзя. Ну, неверно, неправильно все это, черт побери! Да пойми же ты, глупая! Сегодняшнее время измеряется совсем другим. И сегодняшняя жизнь каждого человека имеет иную цену. И уже, к сожалению, иной срок, иные границы. И сегодня, пойми же, каждый с полным правом может жить, отсчитывая секунды. Ожидая, как и ты… смерти. Независимо от того, молод он или стар, здоров или болен, беден или богат. Сегодня перед каждым, над каждым из нас смерть распахнула свои объятья. И никто не знает, кого она в них заключит в следующую секунду. Навсегда… Очень эгоистично с твоей стороны жить именно так. Вернее – доживать или торопить смерть. Поверь, в эти секунды ты переживаешь очень много здоровых и совсем юных ребят, почти детей. Мальчишек, которые гибнут на войнах. И – стариков, умирающих от болезней и голода. И целые семьи, погребенные под взорванными домами… Мы все давно стали мишенями. Мишенями для невидимого, страшного и беспощадного врага. Поэтому… Поэтому я хочу, чтобы ты поняла, что не отличаешься ни от кого из нас. И не тебе одной страшно и тяжело. Не нужно прислушиваться к ударам секунд, надо думать, что еще можно успеть сделать в эту секунду, что в твоих силах. Даже если не будет завтра. Чтобы не стать, как кто-то верно заметил, всего лишь удобрением для истории.

– Как страшно… Удобрение для истории… И как верно… Все мы – всего лишь удобрение для истории.

– Если просто ждать смерти. Опустить руки и ждать, прислушиваясь к ударам секунд. Но если что-нибудь делать… И неважно, останется в этой истории твое имя. Главное – ты не просто ждал. И тогда… Тогда ты никогда не будешь безликим удобрением.

– Я давно безлика, Кирилл. Я давно просто пасусь на земле.

– Ну, не правда. Я помню, как ты храбро заехала по башке тому сатанисту. И Тошке ты помогаешь. Представь, ты уже лепишь судьбу несчастной девочки! Не каждый может этим похвастаться. И главное – у тебя растет чудесный сын. Ведь еще очень важно, когда мы умрем, что случиться еще очень не скоро, кто к нам придет на могилы. Или какая-то мразь будут топтаться по ним, или хороший человек положит на них цветы.

– Мне еще осталось построить дом и посадить дерево, – невесело усмехнулась Майя.

– Зря ты усмехаешься, – возразил я. – Не знаю, как на счет дома. Думаю, каждый строит свою жизнь, свою семью, как свой дом. Но дерево… Представляешь как здорово, оно, посаженное твоими руками, через века шумит твоими мыслями, плачет твоими слезами, цветет твоими надеждами.

– Ну почему, Акимов, ты не поэт?

– Просто я всегда считал, что в музыке больше поэзии, чем в самой поэзии. Впрочем, и то, и другое говорит стихами. Но музыка говорит про себя, давая каждому право на собственные строки.

– Странно. Именно тогда, когда поздно… Но начинают сбываться мои детские мечты.

– Ты о чем, девочка?

– О том, что ты герой моих детских грез. Романтичный, добрый и смелый. Правда, я видела его почему-то в военной форме. Командирские погоны и звезда на фуражке. Наверное, я слишком много начиталась хороших книжек. А уже спустя годы… Я не верила, что такие герои остались. И уже не ждала.

– Они остались, Майя. Но это вряд ли про меня. И не потому, что я в гражданском. Просто время смешало романтику с цинизмом, доброту разбавило замкнутостью, а смелость урезало до пределов кухни. Но я буду стараться, Майя, победить это проклятое время. Стараться ради тебя. Мне и впрямь захотелось быть под стать настоящему героем твоих детских грез.

– Главное, чтобы ты успел…

– Не смей продолжать! Мы еще все успеем. Обязательно. И вырастить сына, и построить дом. А начнем, пожалуй, с дерева. Природа многое лечит.

– Дерево в больничном саду?

– Ну, зачем так мрачно. Здесь и без нас прекрасный сад. Я увезу тебя, девочка. Правда, у меня нет денег, нет машины и нет загородного дома. Но я все равно тебя увезу. И ты обязательно выздоровеешь. Не забывай, я врач. А уже потом – музыкант, поэт и герой.

– Ты в первую очередь мой любимый. Мой самый любимый человек на свете. И, наверное, самый близкий.

– И на правах самого близкого, я имею теперь право поговорить с главврачом, с этим толстым увальнем, или ты мне все расскажешь сама?

Майя машинально чертила пальцем невидимые фигуры на столе. И не поднимая глаз, тихо ответила.

– Я не хочу говорить с тобой о болезнях. Я хочу говорить с тобой только о любви.

Я поцеловал ее в щеку и прямиком направился к своему товарищу.

– Значит, она на разговор не решилась, – Щербенин сидел нахмурившись и нервно крутил стетоскоп в руках.

– Если честно, мне с тобой даже легче говорить об этом.

– Зато мне – нет! Учитывая, что ты вдруг оказался ей самым близким, а муж за границей. И какого черта! Вечно ты куда-нибудь вляпаешься!

– Ну, во-первых, я вляпался просто в любовь.

– Любовь! Все у тебя как-то не так, Кира! Сколько на свете незамужних, здоровых девушек! Да вспомни нашу юность! Мы же влюблялись в первую встречную! И так легко, без обязательств! Но главное – честно влюблялись!

– Влюблялись, – передразнил я его. – Когда это было?! Влюбляться, легко и беззаботно, можно, когда мирное небо над головой, постоянная работа и хлеб на столе. Вот тогда – пожалуйста. Поскольку больше других забот нет. А теперь и на настоящую любовь не имеешь права! Да и сама она как-то болезненная и печальная. Что лучше и впрямь поскорее уносить от нее ноги. Но, как ты говоришь, я и впрямь вляпался. Но, если теперь убегу, как смогу жить дальше? Да и потом… Нельзя сегодня отказываться от подарков судьбы. Это слишком большая роскошь.

– Подарков… Ну, да ладно. Я тебе не советчик. Но дело – действительно дрянь. Так что наберись мужества, – Щербенин протянул мне больничную карту Майи Ледогоровой.

Мои руки слегка дрожали, когда я ее листал. Глаза застила туман. А буквы чертиками прыгали перед глазами.

Дела, действительно, были плохи. Майя оказалась неизлечимо больна. Последние анализы окончательно подтвердили этот трагический диагноз. Болезнь влекла за собой состояние постоянной депрессии, нервные срывы и суицидальные симптомы. Вот почему она чаще оказывалась в нашей клинике, нежели в онкологии. И я вновь, как в случае с Галкой, почувствовал себя бессильным и окончательно разбитым. Хотя у Галки был еще шанс… Но, черт побери! Кто, кто сказал, что у Майи нет шансов?! Господь Бог? Да нет, он такого не говорил, во всяком случае, я этого не слышал. Значит, шанс еще есть.

– Черт побери! – я швырнул карточку и треснул кулаком по столу. – Плевать я хотел на эти анализы, слышишь – пле-ва-ть!

– Советую, если хочешь помочь ей, рассуждай, как врач.

– Врач, медицина, на кой черт она вообще нужна, если ничем нельзя помочь хорошим людям!

– Ну, претензии не к медицине. Здесь бери повыше, – Щербенин поднял глаза на потолок. – И там спроси, почему хорошим людям выпадает такая судьба.

– Я забираю Ледогорову, Колька.

– Я ее и не держу. Ты, во-первых, врач. В случае чего, знаешь, что делать. Во-вторых, чем мы можем помочь, кроме сильных транквилизаторов? Ты, думаю, гораздо лучше справишься.

– Ты говорил с ее лечащим врачом? – я пристально вглядывался в глаза Щербенину. На моем лице не дрогнул ни один мускул.

– Конечно, – Щербенин ответил на мой прямой взгляд.

– Сколько, по их чертовым расчетам?

– Сам знаешь. Числа никто назвать не может. Может – через полгода, может – через год. Может – через считанные дни.

Я резко повернулся и направился к выходу. Щербенин догнал меня. Его тяжелая медвежья лапа опустилась на мое плечо.

– Кира, – хрипло пробасил он. – Я, сам знаешь, плохой утешитель. Но… В общем, всегда рассчитывай на меня. В любое время суток. И еще… Ты прав… К черту эту медицину! Уж кому, если не нам, знать, как часто все идет вопреки ее дурацким прогнозам. И кому, как не нам знать, что всегда существует чудо. Я искренне, совершенно искренне говорю. А тебе даже завидую. Я уже наверное не смогу… Так… А ты люби, Кира…

Я со всей силы пожал руку Щербенина. И вышел.

На такси мы мчались с Майей ко мне домой. Она крепко прижалась к плечу, тихая и слабая. А я без умолку болтал о всякой чуши, невпопад смеялся и отпускал дурацкие остроты. Я хотел перебить, приглушить беду, которая вдруг стала нашей общей. И мне это плохо удавалось. Но я, как последний идиот, не переставал кривляться.

– В общем, Колька – отличный парень, – почти орал я. – Хотя ужасный бабник! Ни одну не пропускает. Нет-нет, да и ущипнет больничную сестричку в укромном местечке. Хотя, каюсь, есть единственная женщина, которую он обошел вниманием. Догадываешься? Ну, конечно, Зиночка! Впрочем, не родился еще мужик, который посмел бы ущипнуть Зиночку. Хотя… Знаешь, мне кажется, она была бы очень даже не против! Ты как думаешь, а?

Майя наконец не выдержала моей тупой болтовни и слегка прижала мой рот ладонью.

– Замолчи, Кира, ну, пожалуйста, замолчи. Иначе… Иначе у нас вообще ничего не получится. Не нужно неправды, пожалуйста. Это искусственное веселье, а ложь я уже не перенесу.

Я поцеловал ее ладони.

– Все, не буду. И почему я не влюблен в Зиночку? Уж она точно предпочитает ложь. А врать я обожаю.

– Ты неисправим, – Майя впервые за последнее время улыбнулась и еще крепче прижалась ко мне.

А я облегченно вздохнул. Притворяться больше не было необходимости.

Моя старая холостяцкая квартира вновь ожила, посветлела, едва ее порог переступила Майя. Она была еще очень слаба. Ее слегка шатало после лекарственных вливаний. Но лечь она наотрез отказалась, и я усадил ее в кресло.

За окном по-прежнему, уже который день шумел дождь. И в его ветряном водовороте кружились красные, желтые и оранжевые листья. А совершенно промокший воробей клевал крошки на моем подоконнике.

– Как хорошо, правда, Кирилл? Как хорошо. И почему я не встретила тебя раньше? Каким убогим и жалким кажется мой дом по сравнению с твоим…

– В твоем доме, наверное, тепло.

– В нем всегда, всегда холодно. Даже жарким летом. И если бы не сын, – при упоминании о Котике у нее на глазах навернулись слезы.

– Ну вот, теперь ты расплачешься, – я поцеловал ее влажные глаза. – У тебя чудесный мальчик, он не пропадет. Но, если ты чувствуешь вину…

– Вину? – Майя вздрогнула. – Нет, никакой вины я не чувствую. Разве любовь можно поставить в вину. Тем более, если она последняя.

Хотя слово «последняя» резануло по сердцу, я вновь попытался все перевести в шутку.

– Ну, уж надеюсь, что последняя! Я не позволю, чтобы ты влюбилась в кого-нибудь еще. И буду держать тебя в ежовых рукавицах.

– Хорошо, Кира. Держи меня. Покрепче держи. Но прошу об одном, не избегай откровенных разговоров. Если будет возможно, уж лучше я сама постараюсь все делать. Я буду стараться.

– А вот это не нужно. Ты же знаешь, мне можно исповедоваться, как батюшке.

– Тогда ответь, только честно, – мои дела совсем плохи?

– Честно – нет, заявляю как врач. А врачу надо верить. Теперь ты мне ответь, только правду. Ты… Ну, тогда осталась со мной потому что любила или…

– Или?

– Если бы ты была совершенно здорова, если бы тебе не нужно было идти утром к врачу, если бы, в конце концов, не решалась твоя судьба, ты бы со мной осталась?

– Я осталась потому что любила. Уже любила. Но это полуправда. Как я могла знать остальное? Если бы… Ведь если бы так не случилось… Впрочем, еще ничего не случилось. И я еще ничего не знаю…

На щеках Майи горел болезненный румянец, она стала вялой, ее глаза слипались. Вскоре она так и уснула в кресле, не объяснив мне, чего она не знает и почему ничего не случилось. Если уже, по моему разумению, случилась любовь.

Я осторожно перенес ее не диван и укутал в одеяла. А сам ушел в магазин. Мне пришлось привыкать к мысли, что я не один, и холодный чай с черствой булкой должны остаться в прошлом. Я должен был отвечать не только за себя. И от этой мысли мне было приятно. И тревожно. Я давно уже разучился жить не один.

Домой я возвращался, нагруженный пакетами с молоком, овощами и фруктами, которые благодаря моей подружке-осени можно еще было купить по приемлемым ценам. Мимо меня, прямо к подъезду промчался шестисотый мерседес. Я присвистнул. Ого! Наш дом, оказывается, не так прост, коль здесь шныряют подобные акулы. Дверца машины отворилась и из нее лениво и плавно выпорхнула девица в очень черном (и очень дорогом) пальто и широкополой шляпе. Я не сразу разглядел ее, однако по фигуре определил – не Сандра. Тут же отворилась другая дверца. Фигура, обошедшая авто-монстра сзади, показалась мне знакомой. И вот тут-то я, обвешанный авоськами, прямо оцепенел.

Спутник выпорхнувшей девицы был не кто иной, как мой друг Петька. Я его не видел несколько дней, но не мог даже и предположить, что он так быстро сделает головокружительную карьеру.

Петух был по-прежнему чертовски красив. А одеваться, несмотря на постоянную нехватку средств, он умел всегда. Недорогие, но модные шмотки, которые он где-то доставал, всегда придавали ему своеобразный шарм. Петька поцеловал ручку даме, и они прошествовали в наш пошарпанный, расписанный всякими нелитературными словами, подъезд. Я их догнал уже у лифта.

– Привет … – я хотел было сказать «Петух», но вспомнив о мужской солидарности, быстро добавил, – Петр.

И чуть было не подавился со смеху, глядя на блестящего товарища. Мне хотелось прибавить к имени еще – Первый. Что окончательно довершило бы эту картину.

Петька едва скользнул по мне взглядом. Чего я от него никак не ожидал.

– А, ты, – неопределенно промямлил он, и снисходительно бросил взгляд на мои авоськи. – Ну, пока. Мне, извини, некогда.

– Да уж, я вижу. А со своей дамой ты меня не познакомишь?

Петька замешкался. Но дама уже решительно выглянула из-под полей шляпы, явно желая произвести на меня впечатление. Я сразу же узнал ее. Бывшая дикторша программы новостей, за какие-то прегрешения ныне разжалованная до передачи о современной литературе. Она без конца вела с «поэтами» и «писателями» длинные и нудные разговоры о том, как этих несчастных «зажимали» в свое время и как они, увешанные орденами и обласканные властью, счастливы наконец-то теперь. При этом она лишь хлопала приклеенными ресницами и строила собеседникам размалеванные глазки. А также заигрывала с каждым без разбору от двадцати до восьмидесяти, словно была постоянно озабочена. Я хорошо помнил этих литераторов и почти не удивился, что она клюнула на Петьку. По сравнению со всеми ними он был прямо-таки Аполлон. К тому же, несмотря на лоск и дорогую косметику, по виду она выглядела старше Петуха лет на пятнадцать. Что вполне прибавляло ему очков. Впрочем, возможно я бы махнул рукой на сей безобразный факт, если бы не вспомнил, что это именно она сравнила в одной из своих передач наших с фашистами. А уж такого озабоченной шкуре я простить не мог. Неужели Петька забыл об этом?

– О! Какие люди! – Я развел руками с навешанными на них авоськами. – Не иначе, как собираете материал про трущобы?

– Трущобы в центре столицы?

Она приоткрыла ряд белоснежных вставленных зубов. И перевела пламенный взор на Петьку. Тот бросил на меня взгляд, полный ненависти.

– Да, кстати, мой бывший друг, – на всякий случай он подчеркнул слово «бывший». – Ныне – музыкант. Очень талантливый музыкант.

– Разве что промышляющий репетиторством, – ехидно добавил я, в первый момент даже не обратив внимание на «бывшего». – Да, кстати, девушка, я вас сразу узнал. И, думаю, мой дружбан Поликарпыч тоже был бы не прочь…

Петька до боли сжал мой локоть. Он нахально отвел меня в сторону и зашептал.

– Ты, свинья, послушай, не смей, я влюблен в эту женщину. В конце концов, у нас всегда был негласный уговор – не мешать и не подличать. Какое в конце концов твое дело?

– Это не мое дело, это дело Поликарпыча, Петр, – презрительно посмотрел я на него.

– Пусть так, но… Чем ты лучше с твоей буржуйкой Майей? Я же тебе ни слова не сказал… И ты заткнись!

– О, Боже, Петька, ты ли это?! И при чем тут Майя?! Майя – совсем другое!

– Нет, дружище! Это одно и тоже! Просто Майе не пришлось выступать по телику. Вот и вся разница. Поэтому заткнись и прошу, исчезни. Очень прошу.

Мы вновь подошли к девице.

– Ладно, Алевтина! – я вспомнил ее имя. – Очень рад, что ты подружка моего друга. Хотя и из бывших!

Я сразу же бросился к Шуркиной квартире. Мне, как старой сплетнице, не терпелось обсудить происшедшее. Шурка долго меня успокаивал.

– Ну, же, Кира! Ты сам знал, что Петька всегда водится с сомнительными девицами.

– Да при чем тут сомнительные, – я успокаиваться не собирался. – Просто эта стерва… Да эта… Да слов, черт побери, нет! Связаться с таким телевидением! Да уж лучше утопиться!

– Он не с телевидением связался, а с конкретной женщиной. И хоть мне неприятно… Но каждый из нас имеет право на любую любовь.

– О, Боже… Шурка… Мне кажется… Мне кажется, что я сегодня потерял еще одного друга… Помнишь, как говорил Поликарпыч: 2: 0 – в их пользу. Теперь – 3: 0?

– Петух влюбчив, ты знаешь… И в любви ему всегда не везло, несмотря на внешность, – Шурка вяло пытался оправдывать нашего друга.

– Ну, ничего, теперь уж ему точно повезет. Петька, оказывается, не промах! Впрочем, я давно знал, что внешность зачастую идет в залог. Ну разве можно с такой внешностью, как у Петуха, влюбиться в порядочную девчонку! Да пошел он…

Мне ужасно захотелось увидеть Майю. Петька сказал, чем она лучше… Нет, черт побери! Майя совсем другая! Совсем! Черт с ним, Петухом! Мне так захотелось увидеть Майю, что я стремглав бросился вверх по лестнице.

Едва отворив дверь я сразу понял, что моя квартира пуста. В ней вновь стоял мрак, дождливая сырость и холод. В ней никого не было. От Майи осталась лишь смятая постель и запах мяты. Все, что осталось от моей любимой женщины. Вот и все… Я сел на постель и зажал виски ладонями. В них отчетливо что-то стучало. То ли пульс. То ли просто время отсчитывало равномерные секунды, о которых говорила Майя? Раз, два, три… И больше ничего. И завтра… И послезавтра… Никогда… И ничего.

И Петьки не было со мной рядом. И уже не могло быть. И Шурочка ждал свою новую любовь. И я… Один… Я давно уже был один, когда рядом не было Майи.

Ничего не понимая, я набрал номер ее телефона.

На другом конце провода быстро ответили. Это был Павел. И я не бросил трубку.

– А… ты, – неопределенно сказал он. – Майя? Она скоро приедет. Тебе что-нибудь нужно? Но насколько я знаю, ты уже не учитель моего сына?

Что ты знаешь!..

– Алло! Почему ты молчишь?

Я действительно, как дурак, молчал. Не зная, что сказать.

– Я не учитель твоего сына, – я попытался говорить спокойно, хотя сердце выскакивало из груди, стараясь перекричать меня. – Да, не учитель, просто… В общем…

Черт побери! Что я – мальчишка, с которым можно играть в какие-то игры?! И что же – я не смогу бороться! Ну, если не за любовь, то хотя бы за собственное достоинство.

– Алло! – голос Павла стал веселее. Он упивался своим положением. – Кирилл! Ради Бога! Ты хочешь узнать про Котика? С ним все в порядке!

– Слава Богу!

Я бросил трубку. И еще некоторое время сидел, обхватив руками голову. Уже ничего не соображая. Мне было плевать, что у нее есть муж, что ее ждал сын, что она захотела вновь вернуть в свой благоустроенный благополучный мир. Еще был я. И я верил, как идеалист, романтик, что она не могла от меня отказаться… Не могла просто… И все… И я уехал.

Я приехал к Майе, где меня ждал только Сталлоне. Я приехал туда, где меня никто не ждал. И где меня меньше всего хотели видеть. Я приехал к Майе.

Дверь открыл Павел. Он выглядел куда более импозантнее, чем я мог ожидать. Белый костюм, черный галстук, бордовые лакированные ботинки. И я. Рваные джинсы. Рваные кеды. Рваная куртка. Я – такой. И что вы от меня хотите?! Они от меня ничего не хотели.

– Ты? – прогнусавил Павел. – Уверен, не ко мне?

Он укладывал чемоданы. Я стоял, как дурак, и опять молчал. Положение становилось преглупейшим. Я уже жалел, что приехал. Что я мог сказать преуспевающему красавчику? Извини и отойди в сторону, мне нужна твоя жена. И не меньше?

– Да, если ты к Котику, – нарушил неловкое молчание Павел, – то он с моей женой (последнее было сказано нарочито подчеркнуто) отлучились. Сам понимаешь перед отъездом еще уйма дел.

Перед отъездом… Вот оно что. Мое сердце бешено колотилось. Но я продолжал упорно держать паузу.

– Или ты не в курсе? Мы сегодня ночью уезжаем. Так сказать – подальше от тонущего корабля. И поближе к Эдему.

У меня наконец-то прорезался голос.

– Иногда корабль перестает тонуть, как только его покидают крысы, – не преминул я упомянуть мудрого Лешика Кумора. Павел резко повернулся ко мне. Его глаза сузились.

– Мелко… Мелко мстишь, братец. И если бы у меня было не все так хорошо и гладко, я бы обиделся и попросту тебя вышвырнул вон. Но я не имею привычки бить лежачего.

– Неужели у тебя все так гладко?

– Та-ак… Намек понят.

Павел захлопнул очередной чемодан и уселся в кресло. Мне было бы гораздо легче, если бы он меня ударил. Но он этого делать не собирался. Напротив он чересчур вежливо предложил мне «Кемел» и улыбнулся. Кажется, у таких не приняты драки из-за женщин. Они предпочитают цивилизованные разборки. Не забывая упомянуть в своих интервью, что сохраняют премилые отношения с бывшими женами и их любовниками. Хотя я всегда подозревал, что они просто избегают прямого удара и предпочитают при случае всадить нож в спину. Из-за угла.

– Кстати, Майя мне все рассказала, – мимоходом заметил он.

– Она – благородная женщина, – усмехнулся я.

Интересно, что она могла рассказать такому напыщенному индюку? Может быть, бухнулась ему в ноги и покаялась во всех смертных грехах?

– И я, к твоему сведению, ее простил.

– Ты еще благороднее, чем можно подумать, – я глубоко затянулся сигаретой. Своей сигаретой. На больший протест меня пока не хватало.

– Зря ты иронизируешь, Кирилл.

О, мы уже почти друзья!

– Я поначалу не понял, кто тот счастливец, если любовь к Майе вообще можно назвать счастьем. Но сопоставив все факты… Ну, в кого, как не в тебя, она могла влюбиться? Мой совершеннейший антипод. Хотя… Если честно, ты мне даже нравишься.

Ну, еще не хватало, чтобы он бросился мне на шею и расцеловал от избытка дружеских чувств. Подобная цивилизованность выходила за все рамки. У меня чесались руки пару раз хорошенько его стукнуть. Но повода, увы, не находилось. Правила игры задавал он, поскольку изначально был прав.

– Нет, я серьезно, – любезничал Павел, который все больше напоминал Редиску. – Ты действительно мне нравишься. Ты напоминаешь меня в прошлом. А Майя всегда цеплялась за прошлое.

– А я думал – мы с тобой ровесники.

– Конечно, – рассмеялся Павел, обнажив безукоризненно белые зубы. Интересно, во сколько они ему обошлись? – Но я действительно не думаю, что в прошлом мы чем-то отличались. Та же музыкальная школа, та же тяга к бессмысленным приключениям…

– Да музыкальная школа, – продолжил я. – Тогда это считалось правилом хорошего тона. И не только у интеллигенции. Практически, дворянское образование. Только, в отличии от последнего, – доступное каждому. Не в дворцах, конечно, а в стандартных «коробках», но все же – каждому… Да, все учились музыке, писали стихи, рисовали и фотографировали. Скажи, ты знаешь кого-то, кто сегодня пишет стихи?

– А кто тебе сказал, что таких должно быть много? – вопросом на вопрос ответил Павел. И, ехидно прищурившись, посмотрел на меня. – Музыкантов и поэтов должны быть единицы. Остальные должны просто учиться жить.

– Вернее, выживать, – поправил я его.

– Пусть так. Уметь выживать – уже немало… Но я, действительно, был похож на тебя. Но в отличии от тебя не цепляюсь за прошлое. А довольствуюсь настоящим… Такие же, как ты, просто остановились в своем развитии. Притормозили на каком-то этапе. И то ли из-за упрямства, то ли еще почему-то ничего не делаете, даже не пытаетесь. Ни шагу вперед.

– Я думал, что развитие – нечто больше, чем материальное благополучие. И потом, кто тебе сказал, что вы движетесь не в обратную сторону?

– Это подсказывает всего лишь опыт мировой цивилизации. В отличие от тебя я кое-где побывал и знаю реальное положение дел… Ну, хорошо, не будем брать Америку, подозреваю, она у тебя не в почете. Но вот недавно я имел счастье посетить нейтральную Швецию, присутствовал на одном приеме. Знаешь, какие беседы они ведут после пары рюмок? До сих пор с раздражением вспоминают, как Петр Первый побил их под Полтавой! Представляешь! После Полтавской битвы у них ничего значительного не произошло! Вот истинная цивилизация! Сколько поколений сменилось. Они жили, рожали детей, работали, любили, умирали, строили города, и изобретали. Но практически их последний исторический стресс – Полтава. Почти три века назад! Разве не прекрасно?! Три века – как один год! Когда у нас один год – как три века… Какая – в таком случае – страна более богатая и развитая?

– Наша, конечно, – уверенно заключил я. – Конечно, наша. Думаю, что тебе хватит пальцев двух рук, чтобы пересчитать всех их великих и известных всему миру людей… Но, впрочем, это бессмысленный спор. У нас с тобой разные и истории, и культуры, впрочем, как правильно заметил один мой товарищ, и разные Родины. Хотя подозреваю, ты вообще живешь без таковой. Вот поэтому ты сматываешься отсюда, а я остаюсь. Лешик Кумов все-таки прав – корабль перестает тонуть только в одном случае.

И я решительным шагом направился к выходу. И на пороге столкнулся с Майей. Она даже вскрикнула от неожиданности.

– Ты, – пролепетала она. – Ты…

Она стояла передо мной, такая растерянная и беспомощная, полностью принадлежавшая мне, что все сомнения вдребезги разбились прямо на пороге. Едва она появилась. Котик, которого она держала за руку вырвался и, не поздоровавшись, выбежал на улицу. Похоже, он на меня очень разозлился. Впрочем, было за что. Павел тут же отвел меня в сторону.

– Кирилл, и все же подумай. С тонущего корабля не всегда бегут из-за трусости. Иногда и за помощью… Подумай. Ты ничего не сможешь ей дать. Я тоже ничего не смог ей дать. Но в отличие от тебя я могу ей помочь. Что гораздо важнее.

Сказал и ушел в другую комнату. Но я не придал никакого значения его словам. В этот миг мне хотелось лишь одного. Схватить Майю в охапку и унести прочь из этого дома, где она никогда не была счастливой. И не могла быть. Мне казалось, что счастье мог дать ей только я. И я уже придумывал красивые фразы и веские доводы, чтобы убедить ее остаться со мной. Но ничего путного, как часто бывает в решающие моменты, придумать не мог.

А Майя неожиданно просто сказала.

– Как ты решишь – так и будет.

Как я решу… Действительно, как все просто. Тем более я давно все решил. Но только после этих обычных слов я вдруг ясно осознал, какая ответственность взваливается на мои плечи. А я давно уже не решал за других и, наверное, разучился это делать. Мое одиночество приучило отвечать лишь за себя. Поэтому, глядя в раскосые глаза Майи, в которых застыл и вопрос, и просьба о помощи, я вдруг наконец-то отчетливо понял последние слова Павла… За нас уже давно все решила судьба.

– Ты должна уехать, Майя. И как бы мне не было больно… Ты должна уехать, девочка моя, – твердо сказал я. – Это единственно правильное решение. Выбора нет.

Она вздрогнула и слегка от меня отшатнулась.

– Единственное, – прошептала она. – Решение не бывает единственным. Только – окончательным. Как диагноз.

– Иногда бывает. И ты сама знаешь. К тому же… Когда все наладится, ты всегда можешь вернуться.

– Зачем ты врешь?! Зачем?! Ты же знаешь, я никогда не вернусь!

Я крепко прижал ее к своей груди. Я это знал, но что еще мог сказать.

– Только там… Поверь мне, только там тебе смогут помочь.

– О Боже! Откуда тебе знать?! Это никому не дано знать! И почему ты решил, что помощь – обязательно в медикаментах и капельницах?!

К сожалению, я не мог предложить ей и этого. Я ей вообще ничего не мог предложить. Кроме любви.

– Уходи, Кирилл, я все поняла. Ты просто меня не любишь.

– Я не знаю… Пусть будет так.

Я слишком сильно ее любил и понимал, что такое расставание лучше всего. Так легче пережить утрату и боль. Я не хотел оставлять ей шанса, как когда-то мне его оставила моя бывшая жена Лерка. И хотя мне было тошно от своего благородства, я решительным шагом направился к выходу, ни разу не обернувшись. И осторожно прикрыл за собой дверь. Оставив Майю в холодном и равнодушном мире, который мог дать ей все. Может быть, даже саму жизнь. Кроме самого простого – любви.

Во дворе я заметил Котика. Он кормил своего нахального пса.

– Котик, – я осторожно позвал мальчика.

Сталлоне грозно зарычал, но вновь вцепился клыками в кость, которая была для него все же реальнее меня.

– Котик!

Мальчик исподлобья взглянул на меня и вновь сделал вид, что занят этим чудовищем.

– Пожалуйста, подойди на минутку.

Он нехотя поднялся с коленок и, опустив голову, приблизился ко мне. Я понятия не имел, что ему сказать и как оправдаться, если кругом был виноват сам.

– Котик, послушай меня. Все не так, как ты думаешь. И вообще… Черт побери, все так сложно. Я сам ни черта не понимаю и мне самому ужасно плохо. Поверь, Котик.

– Я знаю, – мальчик по-прежнему смотрел вниз.

– Но… Пожалуйста, поверь, я не такой уж и плохой парень.

– Я знаю.

– А больше ничего знать и не надо. В жизни все и так путано – перепутано. И ошибки мы совершаем гораздо чаще, чем подвиги. Но иногда эти ошибки – от сердца. Что, может, их частично и оправдывает. Я лишь хочу, чтобы ты на меня не держал зла. Ну, если только чуть-чуть.

Котик наконец поднял голову. Его взгляд был совсем взрослым и очень-очень грустным.

– Я хочу только одного. Чтобы мама всегда была со мной. Хотя нет, – он помотал головой. – Со мной или без меня, но главное – чтобы была.

– Она всегда будет. Я точно знаю. Потому что мамы никогда и никуда не уходят, пока есть мы. И ты в это верь. И я в это верю… Ну, держись, дружище. Там, за океаном, помни, что у тебя есть дом. И он лучше всех остальных на земле.

Я протянул руку мальчику. Он крепко пожал ее в ответ.

На станции я неожиданно встретил аптекаршу. Которая когда-то первой радостно сообщила мне о болезни Майи. Она была разодета в песцовую шубу, хотя морозами и не пахло. Видно, недавно ее прикупила и искренне жалела, что зима никак не наступит. Неужели, аптекарши так солидно зарабатывают? Или богатенькие владельцы коттеджей здесь частенько болеют?.. Вещи смазливой куколки грузил в машину какой-то лохматый парень.

– И куда вы так поспешно бежите, милая? – поинтересовался я.

Она непонимающе скользнула по мне взглядом, сразу и не узнав. Ее напыщенное личико исказила презрительная ухмылка.

– Подальше от мерзкой зимы.

– А что, на пляже в нынешнем сезоне модны песцовые шубки?

Она не поняла.

– А еще я бегу подальше от таких типов, как ты.

– И чем я вас не устраиваю?

– Мне Павлик сказал, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

– Конечно, не тот, я гораздо лучше. К тому же – шпион. А что, с Павликом у вас часто случаются такие доверительные беседы?

– Надеюсь, скоро они будут гораздо чаще, – радостно пискнула она. – Но только не здесь. Здесь климат не располагает.

– Верно. Кстати, самое эффективное средство против тараканов – мороз.

Она непонимающе захлопала приклеенными ресничками. А я вскочил в электричку, помахав на прощанье рукой. Пожалуй, если такими темпами они будут бежать, кораблю остается все больше и больше шансов выплыть.

Домой я вернулся раздавленным и опустошенным. Так и не успев привыкнуть к мысли, что не один. Оставалось либо утопиться, либо утопить свое безграничное отчаяние в вине. Но ни один из этих вариантов мне реализовать не пришлось. Уже у подъезда я услышал как меня протяжно зовут. Я поднял голову и увидел, что кто-то машет мне из окна квартиры покойной Анны Гавриловны. В одном я был уверен – это не она.

– Кира! Пожалуйста! Ну, на минутку поднимись ко мне!

Это был хриплый голос Сандры. И я решил до конца испоганить себе настроение. Это был хоть какой выход отчаянию. Куда лучше возвращению в пустой дом, где никого не было и где могла бы быть Майя.

Дверь у Сандры была приоткрыта. И я вошел без звонка. Она сидела посреди комнаты на каком-то старом перевернутом тазу и курила. В комнате сильно пахло спиртным. Сандра была вся в черном, с вспухшими от слез глазами. Возле нее стояла початая бутылка виски и пепельница, переполненная окурками.

– А, ты, – прохрипела она. – Хочешь?

Она кивнула на виски.

– Благодарю, но твою маму мы уже помянули.

– Ясно, брезгуешь. И осуждаешь.

– Я не господь Бог, чтобы судить.

Она махнула своей большой мускулистой рукой.

– Да где он, твой господь Бог?! И как к нему попасть на прием?

Хотя я подумал, что все равно она стоит где-то в хвосте этой очереди, но оставил замечание при себе. Ей и впрямь было плохо. Я придвинул стул к ее тазу. И теперь, несмотря на полумрак, смог ее повнимательнее разглядеть. От прежней цветущей и румяной Сандры мало что осталось. Передо мной сидела стареющая женщина с мужеподобной внешностью. Выцветшая, опухшая, облезлая. И я почему-то засомневался, что такое превращение из-за смерти матери.

– Тебя что, повар бросил? – попытался я нащупать основную причину ее трагедии.

– Все меня бросили, – шмыгнула длинным носом Сандра. – И мать, и повар, и господь Бог. Как видишь – совершенно одна.

Сейчас она напоминала известную сказочную старуху у разбитого корыта.

– И куда он сбежал? – ради приличия спросил я, подозревая, что они все бегут в одном направлении – за океан. Эта земля уже с момента ее открытия собирала всякую шваль.

Сандра закатила глаза и подняла палец вверх.

– Туда.

Я посмотрел на потолок. Так океана не было видно, только большие трещины.

– Не понял.

– А чего тут понимать. На тот свет и сбежал, оставив меня ни с чем, сволочь.

Такого поворота я никак не ожидал. Что ж. Они гибнут за металл. А жены потом обзывают их сволочами. Вполне логично. Вполне предсказуемый итог жизни.

– Кокнули… Кокнули кока, – истерично взвизгнула Сандра. – И полнейшая конфискация. Этот идиот даже не успел все оформить на меня.

Да, повару, похоже, икается на том свете.

– Что же случилось? – из вежливости спросил я.

– Обычная дележка – и все! Места им мало в одном дворце, вот они друг друга и мочат. Может, когда и перегрызут друг другу свои луженные глотки. Мне не жалко.

– С каких же это пор?

– С тех самых. Когда голышом вернулась в свой родной дом. А мама меня не встретила. И никто никогда меня уже не встретит. И не пожалеет…

Сандра неожиданно зарыдала. Громко и страшно. Нет, я оказался не прав. Все же она плакала по матери. По деньгам и поварам так не плачут. Ошибся на сей раз и Поликарпыч. Не все очки в их пользу. Хотя… Какая разница, если деньги от одного мордоворота перешли к другому… Тем не менее я не знал, как успокоить Сандру. Хотя, возможно, и не хотел. Я считал, что таким, как она, слезы только на пользу. Возможно, со слезами вытечет вся гниль, накопившаяся в ее душе.

Сандра прекратила рыдать так же внезапно, как и начала. И подняла отекшее лицо.

– Что ты теперь будешь делать, Санька? – спросил я, внезапно назвав ее по имени.

Она налила себе полный бокал виски и залпом выпила.

– Что? Может, выживать, а может, доживать.

– Есть еще третий выход – жить.

– Жить! – взвыла она и со всей силы хлопнула своими здоровенными кулаками по коленям. – Да не умею я вот так просто жить! Когда из грязи в князи, то воспринимается просто и легко. Но, как пережить, когда наоборот?

Ну, в князьях ты, допустим, никогда не ходила, подумал я, поэтому переживешь.

– На счет грязи – ты сама должны решать. Как правило, грязь, она с этими новоиспеченными князьками и заводится. А здесь, – я оглядел комнату Анны Гавриловны. Типичная квартира, добротная мебель из красного дерева, приобретенная еще в советские времена, строгость и аккуратность. – А здесь, Санька, очень даже чисто. Твоя мама никогда не жила в грязи. А отец с грязью всю жизнь боролся, за что и сложил голову. Так что – тебе выбирать.

Я вдруг вспомнил, как перед смертью Анна Гавриловна просила не обижаться на Саньку. Но что еще я мог для нее сделать?

– В общем, Санька, – я встал, приблизился к огромному фотопортрету на стене, заключенному в простенькую позолоченную рамку. – В общем, Санька, если что – обращайся за помощью.

С фотографии на меня смотрели ее родители, совсем еще молодые. Их лица сияли улыбками, а глаза полны надежд. Которым так и не суждено сбыться. Разве что наполовину.

Санька встала и, слегка шатаясь, тоже подошла к портрету.

– Если бы только мама была жива, – просипела она.

А я подумал, что она была жива еще совсем недавно. И была никому не нужна.

– Как ты думаешь, Кира, они меня простят?

С фотографии с любовью и нежностью смотрели на Саньку красивые и честные лица ее родителей.

– Они тебя давно, давно уже простили. Поверь, я знаю.

Санька всхлипнула и уткнулась в мой свитер. Я осторожно довел ее до дивана и уложил. Она почти сразу уснула. Она пока нашла легкий способ заглушить свою боль. Но всего на пару часов.

Я взял бутылку и вылил в раковину остатки виски. Еще раз взглянул на фотографию и вышел. На душе стало еще хуже. Я вдруг отчетливо понял, насколько все-таки человек одинок. Он не один только, когда рядом родители. А потом – полное, затяжное одиночество. Уже до конца…

Затем я долго стоял на балконе. Было очень холодно. Неспешно подступала зима. Она находилась еще только в пути, но ее свежее дыхание, холод ее легких прикосновений уже чувствовался во всем. Я курил и вглядывался в молчаливый хаос замерзающих звезд. Одна звездочка выбилась из толпы себе подобных и, суетливо заморгав, поплыла по черному небосклону. Приглядевшись, я понял, что это всего лишь самолет. И я подумал, что возможно на нем уплывала куда-то в темную даль моя Майя. И скоро нас уже ничего не будет связывать. Разве что вечерами мы станем любоваться одними и теми же звездами, да и то – в различной конфигурации. Хотя по утрам нам в окно будет стучать одно и тоже солнце. Что уже немало. В сущности, как мал мир. Если на разных его концах мы способны наблюдать одно и тоже. И мои сомнения, горечь утраты стали неожиданно рассасываться. Я вдруг отчетливо осознал, что не так уже важны огромные расстояния, разделяющие нас. Что вот я остался здесь, а она – там, одиноким ночным огоньком мигает на небе. Разве это настолько важно, если солнце – одно. И звезды, и небо. Значит – и любовь одна. И мы ее так же одинаково будем чувствовать. И одинаково помнить. И кто сказал, что она разлучила нас навечно? И кто сказал, что она нас вновь когда-нибудь не соединит? Когда-нибудь… Кто сказал, если мир – вечен? Где единственное, что не удается уничтожить – вечность…

Дни потекли своим чередом. Иногда я задумывался насколько изменчивы и непредсказуемы чувства. Уход Лерки я переживал гораздо болезненнее, хотя по-настоящему никогда ее не любил. Уход Майи я пережил почти легко, хотя любил ее больше всего на свете. Как ни странно, но почему-то всегда трагичнее воспринимаются реальные потери, нежели мечты и миражи.

Майя для меня так и осталась неосуществленной мечтой, неясным миражом, встретившейся однажды в пустыне неустроенных, одиноких душ. Майя была из другого времени. Ее прошлое проходило без меня. В настоящем ее со мной не было. А в будущем быть не могло. Она существовала в промежутках между прошлым, настоящим и будущим. В том отрезке времени, название которому еще не придумано. И поэтому она не могла быть со мной…

Возможно, все этим я только утешал себя. Я вновь стал работать в клинике, а по вечерам писать музыку. И жизнь вошла в привычную колею. Чему я уже не противился.

За время моего отсутствия больница существенно изменилась. И не только внешне. Она стала и респектабельнее, и богаче, и – соответственно – технически более оснащенной. Похоже, сегодня в услугах психотерапевтов нуждалось столько людей, что врачи не бедствовали. В сумасшедшей, изматывающей жизни наиболее необходимыми оказались неврологические клиники, наверное, еще старающиеся спасти хотя бы кого-то из окончательно спятившего человечества. Впрочем, я не мог не заметить и резких изменений в составе пациентов. Люди, пережившие настоящее горе, все реже обращались за помощью, предпочитая бороться с ним в одиночку. Поскольку уже смирились с бедой, наступающей ежедневно по всем фронтам. Мало-мальские радости стали редкостью. Неудачи – нормой. И трагедии превращались в неприятности. Но насколько резко сокращалось количество рядовых (необеспеченных) больных, настолько же стремительно росло число «богатеньких буратин». Вернее, их жен и подружек. Что, однако, я и пытался использовать, положив такую закономерность в основу своей новой старой врачебной деятельности. Ведь наши психотерапевтические услуги были в основном платными, когда за счет обладателей толстых кошельков особо нуждающиеся лечились бесплатно…

И сегодня, как обычно, я сидел в своем кабинете в белом накрахмаленном халате, постоянно повторяя монотонным голосом: «Следующий…» И, едва заметив на пороге расфуфыренную дамочку, тут же принимал участливое выражение лица.

Как правило, все они были похожи как две капли воды. Большеглазые, курносые, с пухлым чувственным ротиком и длинными ногами. И истории их болезней тоже мало чем отличались друг от друга. Мужья, занятые бизнесом, уделяли им все меньше и меньше внимания, и бедняжки мучились из-за одиночества и депрессий, плавно переходящих в нервные срывы. Одни становились алкоголичками или наркоманками. Другие впадали во все тяжкие. А иные даже заболевали клиптоманией, воруя в супермакертах всякую мелочь… В общем – несчастные особы, которых мне, почему-то, было абсолютно не жалко. Поначалу я просил показать фотографии их благоверных. И, разглядывая очередного расплывшегося мордоворота с животом, как арбуз, иногда не выдерживал и говорил:

– Девушка, да пошлите вы его к черту! Вы только взгляните на своего супруга! Да к такому, поди, и прикоснуться противно! Представляю, чем вы жертвуете. Идите учиться, вы еще так молоды. И еще найдете себе хорошенького и умненького студента… Так что подумайте – пока не поздно.

Правда, после подобных агиток на меня пошли жалобы от клиенток, и я быстро прекратил это гиблое дело. Воспитывать было некого. На этих девиц реально могло воздействовать только падение башкой вниз, как у Сандры. Несмотря на все депрессии, они крепко цеплялись за своих уродцев, которые были способны лишь затыкать женам их кукольные рты шмотками, а по вечерам удовлетворяться с проститутками. Впрочем, вся их жизнь и была проституцией. В основном – нелегальной… А я обязан был внимательно выслушивать этих идиоток, которые, собственно, никогда и не жили по-настоящему. Именно они и составляют то удобрение для истории, в итоге решил я. Но удобрение самого низкого качества и для самой плохой истории. И меньше всего я желал подобной истории своей стране.

Я давно заметил, что люди с нечистой совестью обожают тратить деньги на лечение, даже если совершенно здоровы. Хотя совесть следовало бы лечить совсем другими методами. В связи с этим свою задачу я определил четко: на приеме как можно больше денег вытянуть из этих неврастеничек. И поэтому, тщательно их осматривая, я озабоченно щелкал языком.

– Ой, ой, ой… Вы нуждаетесь в самом пристальном внимании. Ваши дела совсем плохи. Вот уже зрачки желтеют, первый признак психического заболевания…

Почему-то именно эти желтые зрачки убийственно действовали на них. И они тут же лезли в сумочку за кошельком.

Однажды, едва уложив очередную пациентку на больничную койку, в дверном проеме я заметил скрестившую руки на груди Зиночку. В воздухе запахло жареным.

– Ну, Кирилл Степанович, уложили еще одну здоровую кобылку? – усмехаясь спросила она.

Над моим благим врачебным начинанием, похоже, нависал очень большой вопрос.

– Не понял, а кто сказал, что она здорова? И в конце концов, ее право…

– Конечно, ее. Только не за такие деньги. Разве не так?

Зиночкины глазки пробуравили меня насквозь.

– На днях вы уложили и совершенно здорового старичка. Он прекрасно себя чувствует, разве что одет плоховато и немного исхудал. А так ничего. Ну, и еще когда смотрит новости, почему-то бьет себя по коленкам и часто дышит. И плюет на экран.

– Ну вот, а вы говорите – здоров, – не сдавался я.

– Так ведь новости можно и не смотреть. К тому же какой это показатель?! Моя соседка, когда ящик смотрит, то кричит всякими нехорошими словами так, что стены во всем доме дрожат. Но сюда ложиться не собирается.

– Хорошо, приведите ее ко мне, посмотрим, – я готов был на все, лишь бы притупить бдительность подозрительной медсестры.

– Все смеетесь? – Зиночка прищурила лисьи глазки. – А напрасно. Я ведь предупредить вас пришла.

Неужели решила шантажировать, чертовка?! Доказать, конечно, она ничего не могла, потому что неврозы вообще трудно доказуемы. Но вот на счет завышения платы за лечение…

– Именно, предупредить, Кирилл Степанович. Ведь если я разнюхала, то и другие смогут. И кто-нибудь запросто может на вас настучать.

– Вас, думаю, более, чем достаточно.

– Ну, вы напрасно. Мы хоть и не дружим, но здесь я вполне с вами солидарна. И, если честно, не ожидала, что вы такой… Думала – типичная продажная богема, артистишко. А тут… Рискуя должностью.

Я внимательно смотрел на Зиночку и не улавливал подвоха.

Впрочем, с этого дня я начал ждать неприятностей, которые не замедлили появиться. Правда, у Зиночки. Ее уличили – не больше и не меньше – в воровстве. Зиночка частенько вызывалась помогать раздатчице и носить передачи «несчастным» пациенткам от их заботливых толстопузых мужей. Частенько она собственной персоной встречала их и поясняла, что, к сожалению, время сейчас не приемное. Те в ответ лишь облегченно вздыхали, смущенно и торопливо, прятали заплывшие глазки и говорили, что они ужасно заняты важными делами. И вручали Зиночке «для передачи любимой» икорку, крабов, кальмаров, ананасики, трюфели и другую снедь. И, как оказалось, крабики и кальмарчики не доплывали до места назначения. И, как обычно и бывает, в конце концов Зиночку застукали. Узнав это, я внезапно понял: вот оно! Медсестра решила подстраховаться. И рассчитывала в случае чего на мою помощь.

Нам всегда нравится плохо думать о людях, особенно когда они нам не нравятся. В этом я в очередной раз убедился, заглянув в палату к своим несчастным старушкам. Которые сразу же наперебой стали восхищаться нашей клиникой.

– Да я отродясь такого не ела! – чуть ли не со слезами с глазах причитала одна бабушка, показывая мне баночку с дальневосточными крабами.

Ее подружка, еще не старая, но совсем больная женщина, которая увядала на глазах и кому я решил скрасить последние дни за счет толстосумов, ее поддержала.

– Хоть в конце жизни узнала, что такое это… авокадо… Хотя, если честно, разве можно сравнить ее с нашей клубникой? Ягодку скушаешь – сок так и брызжет. А на душе – сладость и радость. Помню в детстве, мама самую лучшую в деревне клубнику выращивала… Ну, да ладно… Человек, поди, должен испробовать все.

И она зашуршала оберткой «Марса». Дала откусить от батончика всем по очереди и потом протянула мне.

– Угощайтесь, доктор. Хотя, разве сравнится с этим наша старая «Аленка»? Хотя клиника у вас и впрямь хорошая. Но зачем вы тратитесь на эту заморские яства? Тем более, разве они нам чего хорошего предложат? Наверняка, двадцатилетней давности.

Сраженный наповал, я выскочил из палаты. Ай да Зиночка! Выходит не себе она брала эти передачи, а относила тем, к кому никто никогда не приходит навещать. И кто бы мог подумать! Странное все-таки существо – человек.

И я, выплюнув остатки завязшего в зубах вроде бы шоколадного батончика в урну, прямиком направился к главному.

– М-да, – Щербенин почесал свой бычий затылок. – Кто бы мог подумать. Ты – единственный, кто встал на ее защиту, хотя именно ты был ее единственным врагом номер один.

– Да при чем тут враг или друг, – кипятился я. – У нее – смягчающие обстоятельства. Ведь не для себя же она таскала эти деликатесы.

– Тоже мне, Робин Гуд в юбке, – Щербенин барабанил пальцами по столу. – Но и ты меня пойми, Кира. Для себя – не для себя, но факт воровства присутствует. Что, кстати, больно бьет по престижу нашей клиники. Так что… Понимаю, но ни чем помочь не могу. Я и так еле отговорил этого жирного индюка писать заявление в милицию. Слушай, это он на крабах так разжирел?

– На «Марсе», Колька, на «Марсе».

– Да, сегодня они все, похоже, на Марсе живут, – не понял меня Колька. Импортным шоколадом он, как я понял, не увлекался.

Я не осуждал товарища. Увольнение Зиночки было неизбежностью. Единственное, что я мог сделать, так это уговорить Щербенина, чтобы она написала заявление об уходе по собственному желанию.

– В конце концов, может оно и к лучшему, – успокаивал сам себя Колька. – Вредная она бабенка.

– Да ладно тебе! – махнул я рукой. – Зато я знаю немало святош, которые спокойно проходят мимо погибающего от голода человека. Зиночка бы не прошла, несмотря на свой далеко не идеальный характер.

После этого случая я решил действовать более тонко, стараясь не нахальничать. В конце концов пора привыкнуть, что законы давно не в нашу пользу, когда власти уже давно наплевать – на какие деньги и по какой статье «приватизируются» целые клиники, заводы, фабрики…

А Зиночка осталась без работы. И только после я узнал, что она вовсе не старая дева, как все считали, а мать-одиночка, воспитывающая двенадцатилетнего сына.

Через несколько дней я встретил ее у дверей клиники. Она стояла, некрасивая, слегка сгорбленная, в стареньком драповом пальтишке с выцветшим лисьим воротничком. И задрав голову смотрела на больничные окна. Словно хотела запомнить их навсегда.

– Сколько вы здесь проработали, Зинаида? – остановился я возле нее.

– Да в этом году – двадцать стукнет. Стукнуло бы… Юбилей. Сразу после медучилища направили сюда.

– Да, да, конечно. Мы помним, – промямлил я, ежась от холода.

Зиночка сузила лисьи глазки и недоверчиво усмехнулась.

– Да, Зина, – поспешно сказал я. – Вы… Если что… В общем, у меня много друзей-однокурсников. Я попробую что-нибудь для вас найти. Да и Щербенин не последний человек…. И за вас беспокоится.

Зиночка уткнулась острым носиком в облезлый воротник.

– Да не нужно. Я – живучая. Не пропаду. Да и Ульяновна, которую я снабжала икоркой, обещала подсобить. Она сторож на чулочной фабрике. А там как раз в здравпункте не хватает медсестры. Туда и подамся. Зарплата, правда, не ахти какая, да чего уж. Вам худо придется, если что, а мы везде пригодимся. Так что не беспокойтесь.

– Зинаида, – к горлу подкатил комок и я прикоснулся к ее сухонькой руке. – Вы, если что… Ну, если что не так… Ну, простите уж, дурака…

– Да и я, поди, не сахар, – от смущения она наклонилась и взяла горсть рыхлого снега. – А вы идите, Кирилл Степанович. Холодно, не лето уже. Да, поди, и не осень.

Только сейчас я понял, что выпал первый снег. Хотя до календарной зимы еще оставалось пару недель.

– Ну, бывайте, Кирилл Степанович.

Зиночка резко повернулась и быстрыми маленькими шажками, так же сгорбившись, поспешно пошла от больницы. Которой она отдала двадцать лет жизни. А я вдруг подумал, сколько же долгих лет мы с ней постоянно враждовали. И лишь один день были в мире. В день нашего прощания. И прощения.

– Зиночка! – громко закричал я ей вслед. – Я совсем забыл! Щербенин же готовит ваш юбилей! Правда!

Но это было неправдой. Но что еще хорошего я мог сказать ей на прощанье.

Зиночка обернулась и махнула рукой. То ли в знак благодарности, то ли – недоверия. И поспешно скрылась за больничными воротами. А я подумал, что зима пришла довольно быстро. И как всегда – не вовремя.

Со своими товарищами я виделся редко. Не только потому, что был занят. И не только потому, что наступили холода и все реже выдавался повод поболтаться во дворе. Просто у каждого из нас по-своему налаживалась жизнь.

Петька по-прежнему меня избегал. Хотя шестисотый «мерс» все реже припарковывался у нашего подъезда. Разве что на минутку, чтобы выхватить Петуха из подъезда и, заключив в свои стальные объятия, увезти в другой, противоположный мир. Пару раз я пытался заговорить с ним, но он только отмахивался и прятал глаза. А один раз я не выдержал и, заметив машину у дома, явился непрошеным гостем к Рябову.

Петька, изрядно выпивший, развалившись сидел на диване, в расстегнутой шелковой сорочке. Эта цветастая рубаха ему шла, как ослу пианино, но он, похоже, этого не замечал. Он уверенно держал в объятиях свою теледиву, раскрасневшуюся то ли от счастья, то ли от коньяка. Ее носик был еще более вздернут и покрыт капельками пота. Я брезгливо поморщился. Сладкий аромат пирожных перемешивался с запахом копченой рыбы, сигарет и спирта.

– И никто меня не приглашает к столу, – не выдержал я.

Алевтина сморщила влажный носик и повернулась ко мне спиной, дыхнув сигаретным дымом в лицо смеющемуся Петуху. Тот развел руками.

– Боюсь что никто и не пригласит.

– И что вы, если не секрет, празднуете?

– У нас будни – праздники, – прохрипела подруга Рябова. – Жизнь удалась! Это разве не повод?

– И с каких пор, Петька, у тебя удалась жизнь?

– С тех самых, – прокукарекала Алевтина, – как он обрел по-настоящему близких себе по духу друзей.

За моего друга отвечали, за него думали и решали с кем водить дружбу. Мне здесь больше нечего было делать. Я и так напоминал сам себе надоедливую соседку-сплетницу, сующий нос в чужую замочную скважину.

– Знаешь, Петька, я всегда думал, что ты стоишь дороже, – на последок потрепал я бывшего дружка по соломенным белокурым волосам.

И заметил, как он сжал кулаки. Было бы здорово, если бы Петух бросился на меня. Но он лишь опустил голову. Я быстро направился к двери. И услышал пискливый голосок мегеры, стреляющий в мою спину трусливой мелкой дробью.

– Слава Богу, что ты окончательно развязался с этими плебеями. Сплошное хамство и бескультурье!

Петька опять ничего не сказал. В очередной раз молчаливо предав самого близкого друга.

Господи, что с нами происходит, думал я. Зиночка, мой давний враг в один миг оказалась роднее и ближе, чем мой старинный товарищ, проверенный во многих испытаниях… И вдруг словил себя на более страшной мысли – я ничему не удивляюсь. И почти не переживаю. Я, оказывается, уже давно подсознательно готов к любому предательству. И не только друга. В нашу жизнь постепенно и незаметно вкрался неизлечимый вирус, превращая ее когда-то цветущую и многообещающую, в сплошной сгусток лжи и измен. Мы вообще утратили даже саму способность удивляться. Разве что – добрым новостям. Остальное для нас превратилось в повседневность. В норму. Как и предательство. Мы давно уже смотрели в мир, как в калейдоскоп мгновенно сменяющихся цветов и фрагментов. Как на немое кино с ускоренными кадрами. И уже не было ни сил, ни времени, ни желания обдумывать каждый кадр и тем более – переживать. Потому что тут же на смену ему приходит следующий.

Мои мысли сбивались в какой-то путанный клубок. Где-то в глубине его остался и мой друг Петька. И разобраться в такой путанице у меня не было ни возможности, ни желания. Петька уже был где-то очень далеко…

С Шурочкой мы виделись чаще. Шурочка оставался Шурочкой. Правда, первый порыв его влюбленности, его новые надежды на будущее, его проснувшаяся вера в счастье, все это заметно поутихло. Он все чаще выглядел растерянным и грустным, все так же по старой привычке постоянно протирая старенькие очки. Он всегда тщательно чистил линзы, когда хотел сказать что-то важное.

– Что-то не так с Катей? – спросил я его однажды при встрече.

– Что, что ты говоришь? – он растерянно заморгал в ответ, пытаясь оттянуть время. – Ах, Катя… Катенька… Да нет… В общем, как раз все наоборот. Слишком уж все хорошо.

– Тогда чего ты беспокоишься? – я начинал злиться.

– Ну, понимаешь, Кира… Я все время… Каждую секунду сравниваю ее с Галкой. И никак не могу избавиться от этого.

– И сравнение как я понимаю, не в пользу Катьки?

– Да нет, – вздыхает Шурочка. – Как раз наоборот. В общем… Ну, она – копия Галки. И я уже ничего не понимаю.

– Так радуйся, торжествуй, празднуй, старый хрыч! Тебе Боженька послал такой подарок, хотя ты его и не заслуживаешь!

– Оно, конечно, так… Но ведь разумом я понимаю, что это не Галка. И в общем… Так и не могу разобраться, кого люблю. Мне кажется, что единственная женщина, кого я буду любить всегда – моя жена. А Катя… Просто ее повторение… Нечестно все это.

– Тебя, Шура, никто не принуждает отказываться от Галки. Но пойми… Ты не можешь жить только прошлым. А настоящее улыбнулось тебе. И ты будешь последним идиотом, если от него откажешься. Тебе нужно жениться. Вот и все дела.

– Ты так думаешь? – Шурочка часто заморгал близорукими глазами. – Не знаю… Будет ли со мной счастлива Катя…

Шурочка в очередной раз уходил от меня печальный и удрученный. А я думал, что мы разучились быть счастливыми. Разучились даже самому простому – любви. И сколько должно пройти времени, сколько должно еще отгреметь войн, пролиться слез, погибнуть наших товарищей, чтобы мы вновь постепенно научились обычному человеческому счастью.

Вслед за Шурочкой как правило ко мне за поддержкой прибегала Катя. И я уже должен был убеждать ее. Что-что, а роль утешителя за эти годы я усвоил хорошо. Слишком много было вокруг нуждающихся в утешении.

– Он не перестает меня сравнивать со своей женой, – жаловалась Катенька.

А я смотрел на нее и все больше убеждался в Шуркиной правоте. Она со страшной силой была похожа на Галку.

– Ничего, Катюша, все временно. К тому же не так плохо. Галка была прекрасным человеком. И ты тоже очень хороший человечек, поверь.

– Я только хочу, чтобы меня по-настоящему любили, – вздыхала она.

А я думал, кто знает, что такое настоящая любовь? Может быть, она такая и есть? Когда любишь одного-единственного человека всю жизнь, а в других ищешь лишь его повторение. Не больше и не меньше. Шурочка – безнадежный однолюб. Но, возможно, все мы в какой-то степени однолюбы. По сути, мы всю жизнь все ищем одну женщину, одну работу и один дом.

– Шурочка тебя очень любит, – как мог успокаивал я Катю.

– Он что-нибудь тебе говорил? – она по-детски широко распахивала глаза.

– Он все время говорит о тебе, Катя.

– Или о Галке?

– Вам нужно пожениться, – подводил я черту под разговором. Будто женитьба решала все проблемы. Но что еще можно было предложить?

– Пожениться… Он мне этого не предлагал. По-моему, он до сих пор считает себя женатым.

– Катюша… Поверь, Шурочка очень застенчив и очень раним. А еще он очень преданный человек. Если ты сумеешь пережить с ним первые трудности, то на всю жизнь обретешь верного и преданного друга. На всю жизнь…

Катя успокаивалась и уходила. А потом все начиналось сначала. И я думал, насколько человек небрежен к своей жизни, если не способен ценить в ней маленькие радости. Лишь большое горе.

Этим вечером я как всегда неспешно шел домой. Столица кипела вечерней жизнью. Широкополые шляпы, импортные костюмы, белые отутюженные воротнички и блестящие туфли выходили из шикарных авто, небрежно хлопая дверью перед носом у спешащего с работы народа. Они гордо шествовали мимо протянутых морщинистых рук, просящих милостыню. Возможно, это были руки, когда-то державшие воевавшие с фашизмом. Возможно, перевязывающие раны солдатам. Возможно, рывшие окопы вокруг блокадного Ленинграда. Возможно, поднимавшие целину и возводящие города. Руки, державшие Красное знамя на Параде Победы в ужасно далеком 45-ом… Сегодня они просили милостыню. У тех, кто шумно праздновал свою личную победу в позолоченных ресторанах. Разливая по бокалам коллекционные французские вина и размазывая черную игру по омарам.

Поскольку дома меня никто не ждал, я решил заглянуть в пивной ларек, где торговал несостоявшийся космонавт Юрка Гагарин.

– Давненько ты не заглядывал, – он крепко пожал мою руку.

Юрка заметно осунулся и похудел. Его руки слегка дрожали, когда он – по установившейся уже традиции – открывал бутылку «Студенческого». Неужели он запил? Этого еще не хватало.

– Как ты? – просто спросил я, сделав большой глоток.

Он так же просто ответил.

– Мать померла.

Я хорошо знал, что бывает, когда уходят родители. Когда так буднично, полушепотом говорят: померла… Значит боль везде. Значит боль победила разум, парализовала чувства. И человеку еще предстоит долгая и изнурительная борьба с этой всепоглощающей болью.

Юрка вытер рукавом свитера мокрые губы.

– Вот и все. Один-одинешенек. На всем белом свете.

– Она болела? – я попытался вернуть его к каким-то реальным вещам.

– Да… Болела. Да померла не от болезни. Сердце не выдержало, когда библиотеку, в которой она проработала более четверти века отдали под казино. Вышла со всеми сотрудниками, одни бабы, встали у двери, чтобы не пустить этих бандитов. Простояли на морозе часа четыре, все разбирались. А потом эти мрази еще спецназовцев пригнали. В масках, с автоматами и дубинками. Это против старушек-то… У библиотеки она и упала. В больницу везли – еще жива была. А там… То ли нужного лекарства не оказалось, то ли нужных врачей. Добили они ее, в общем… Знаешь, я понял, неугодных проще всего добивать в больницах. Даже ничего особенного и не нужно делать. Просто, чтобы ничего не делать… Кира, не попадай никогда в больницу. Как друг тебе говорю. В родных стенах гораздо больше шансов выжить.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он произносил слова отчетливо, спокойно и тихо. Словно это и не его горе. Словно он бесчувственным журналюгой вещал с телеэкрана еще об одной трагедии нашего бытия. Его выдавали только глаза. Огромные, синие, они светились в темноте такой злобой и ненавистью, что я невольно вздрогнул.

– Как ты теперь, Юрка? – я положил руку на его широченное плечо.

– А ты думаешь, как? – он со всей силы сжал кулаки. – Космонавтом я не стал. Мать у меня сгноили. Я – всего лишь одинокий и опустившийся торгаш. Что мне – сидеть и ждать, когда прибьют и меня?! Ну уж нет! Такой радости я никому не доставлю! И не буду хныкать в ожидании очередной подачки. А значит и продаваться мне некому и незачем. Как я буду?.. Можешь не сомневаться – буду.

Я и не сомневался. И был за него спокоен. Уж он не пустит свою жизнь наперекосяк.

– Ну, бывай, Гагарин, – я уже собрался уходить, но он меня остановил, резко вскочив с места.

– Да, кстати, не хочешь себе взять?

Только сейчас я заметил маленький пушистый комочек, который Юрка поднял с пола. В мускулистых, сильных руках Гагарина лежал огненно-рыжий котенок.

– Сам пришел. Весь продрог от холода, но ни разу не пискнул. Он, похоже, немой. Жаль зверя. Я бы с удовольствием к себе взял, да у меня слишком нервная псина. Котов на дух не переносит. Может и слопать при случае. Ну, так как?

Я осторожно взял котенка. Теплый и мягкий, он с надеждой смотрел в мои глаза. И молчал.

– Возьму, конечно. Я ведь тоже – один. Как и он. Да, кстати, как его зовут? – я кивнул на котенка.

Юрка пожал плечами.

– Не успел придумать. А он ведь немой, сам не представился.

– Значит будет Шарик.

Впервые за вечер Юрка широко улыбнулся. Светлой и открытой гагаринской улыбкой.

– Шарик? Не собака ведь…

– А кто тебе сказал, что котов нельзя называть Шариками? Смотри, какой он кругленький. К тому же, не так давно познакомившись с одной мерзкой псиной по имени Сталлоне, я дал себе клятву назвать свою будущую собаку Шариком. С собакой у меня не получилось, а вот с котом…

– Все верно… Шарик… Классное имя. Пусть будет Шарик… Правда, это девочка…. Но в конце концов – есть же девочки Саши и Жени. Так?

Теперь улыбнулся я. Правда, такой улыбки, как у Гагарина у меня не получилось. На такое способен лишь тезка первого космонавта. Жаль только, что он так никогда и не повторит его подвиг.

Одной рукой я держал Шарика, а другой пытался безуспешно открыть дверь. Оказалось, что она не заперта. Вот ерунда, неужели я стал настолько рассеян, что уже забываю запирать собственную квартиру? Но едва переступив порог, я сразу же сообразил, что здесь кто-то есть.

В моем доме пахло мятой, апельсинами и зимним вечером. В моем доме была Майя. Я не включал свет и не видел ее. Но это я знал наверняка.

Привыкнув к темноте, я увидел, что она лежит на диване. Свернувшись в клубочек и подложив ладошки под голову. Она спала. Я не зажигал свет, словно боялся, что вместе со светом Майя исчезнет, испарится, вновь превратившись в мираж. Я боялся дышать, чтобы не разбудить ее, словно с ее пробуждением мои иллюзии вновь развеются. А она проснется и тихо скажет: «Ну, мне пора…» Я просто сел на краешек дивана, у ее ног. И смотрел на нее. На моих руках спал котенок. На моем диване спала Майя. И это казалось настолько неправдоподобным, что мне стало страшно.

Иногда фары проезжающих за окном автомобилей на мгновение освещали ее лицо. И все проиходящее становилось реальностью. Но затем комната снова погружалась в темноту.

Она проснулась внезапно. И мы долго смотрели друг на друга в темноте, не зная, что сказать.

– Ты больше не исчезнешь? – я прикоснулся к ее рыжим волосам, разбросанным по подушке, теплым ладоням, словно пытался убедиться, что она настоящая.

– Я больше никогда не исчезну.

Она приподнялась и со всей силы обняла меня за шею. И наткнулась на Шарика. Я включил свет.

– Какая прелесть! – улыбнулась Майя. – Как его зовут?

– Шарик. Правда, сразу предупреждаю, что это – кот, а не собака. И девочка, а не мальчик.

Майя взяла в руки рыжий комочек. Котенок благодарно лизнул ее ладони. Они сразу же понравились друг другу.

– Ну же, привет, Шарик! – Майя погладила его по взъерошенное шерстке.

– Он тебе не ответит. Он счастливее всех нас, потому что умеет молчать. А значит все невзгоды и несчастья умеет переживать молча.

– А радости?

– А от радости кричать и необязательно. Достаточно повилять хвостом.

– Кира, это же не собака.

– Здесь есть преимущество. Он никогда не превратится в Сталлоне!

– Бедный Сталлоне!

– Это еще почему?

– Представляешь, он в клочья разорвал дорогущую шубу одной нашей знакомой аптекарши, – торжественно выдала Майя, слегка покраснев. Неужели она догадывалась, что ее муж – большой любитель фармацевтов?

– Ну да?! – восхитился я. – И что эта несчастная?

– Она подняла такой визг, – Майя от души рассмеялась. И у меня закралось смутное предположение, не она ли подставила бедного Сталлоне? – Но дело не в аптекарше. С ней-то мы все уладили. Остальные соседи были крайне недовольны, что рядом проживает такая милая собачка. Можно подумать, их дворцы охраняют кудрявые пудели. В общем, чтобы собачку Сталлоне не сдали куда надо, мне пришлось увезти его к тетке, в деревню.

– В деревню?! К тетке?! Сталлоне?! – меня трясло от смеха. – Это после шикарной и беззаботной житухи! И как он, бедолага, выдержал такое захолустье?!

– Он выдержал, Кира! Более того, прекрасно себя чувствует! Как только я сюда прилетела – сразу к нему. Заметь – к нему, а не тебе. Ведь ты с ним не ладил. А мы были большими друзьями.

– Ну, и как там твой большой друг?

– Друг оказался большой свиньей. Ему так там понравилось, что он от меня прятался по углам. Боялся, что я его заберу назад. Представляешь, его теперь зовут Максимыч, по имени теткиного мужа. Поскольку кличку Сталлоне никто не выговаривал, так и называли – собака Максима. Потом и пошло – Максимыч да Максимыч. И эта свинья с удовольствием откликается на новое прозвище. Кроме того, он заделался знатным пастухом. Представляешь, пасет коров! А в одну корову Розу просто влюбился – ни на шаг от нее. В общем, бывший Сталлоне, а нынче Максимыч обожает деревню, питается кашей со шкварками, а про «Чаппи» и думать забыл. Стал мирным, со всеми подружился и никому не собирается рвать никаких шуб… Нет, все же он – предатель. Так от меня улепетывать!

– Что ж, не такой уж он плохой парень. Пожалуй, буду в ваших краях, загляну к нему. Может, мы еще и поладим. Да… Никто не знает, где ему лучше. Иногда в деревне жизнь кажется раем. Если бы мы не боялись почаще менять города, дома, работу. Может, хотя бы в конце жизни, все испробовав и оценив, обретали свой настоящий, дом, настоящего друга и настоящее счастье. Но мы продолжаем трусливо цепляться за то, что имеем. Хотя… Жизнь всего лишь одна. А на сегодня и одного достаточно. Было бы за что цепляться. Некоторые так всю жизнь и болтаются в невесомости.

– Я тоже об этом думала.

Майя приблизилась к окну. Там в невесомости кружили пушистые хлопья снега. И, не зная за что зацепиться, они падали, падали, падали на землю. И разбивались.

– Когда я лежала там… В шикарной больнице… Меня лечили самыми новейшими препаратами, кормили самой изысканной пищей. Мне вежливо улыбались и любезно отвечали на вопросы. И меня – ненавидели. Знаешь, как нас там ненавидят? Знаешь, как мерзко и противно, когда хорошее отношение – всего лишь хорошо оплаченная видимость? А эти тупые долларовые улыбки?.. В эти минуты я мечтала о любой захолустной больнице, ворчливой санитарке, шаркающей стоптанными тапочками, хмурым усталым врачам, работающим за копейки, соседкам по палате в выцветших байковых халатиках. Зато, когда они улыбаются… Эти улыбки – самые настоящие. За них не нужно платить. И, выглянув за окно, там всегда можно будет увидеть наше солнце и наши звезды.

А я-то думал, что солнце и звезды одни на всех. Что они одинаковы. Оказывается, я ошибался.

– Тебе там было так плохо? – я нежно погладил Майю по еще теплой после сна щеке.

– К счастью, как ни дико это звучит, со мной рядом лежали очень больные люди. А болезнь всякого делает и добрее, и мудрее. Болезнь не заглядывает в карман. Единственное, что на свете интернационально – болезнь. Тем более, что, возможно, только здесь у меня есть шанс. К тому же – это честнее. Да и вообще, умирать уж лучше дома…

– Лучше вообще не умирать! – я погрозил ей пальцем. – И ты, девочка, никогда не умрешь.

– И еще я люблю зиму. А настоящая зима бывает только здесь. Чем не повод для возвращения?

– Ага! Значит, я здесь ни при чем! Всего лишь – зима…

Майя уткнулась лицом в мою грудь.

– Признайся, ты ведь не тосковал обо мне?

– Тосковать – самое бессмысленное занятие, когда нет надежды. Но я все равно тосковал.

Шарик в уголке лакал из блюдечка молоко. Все же жаль, что он не умеет мурлыкнуть.

– А что Котик?

– Котик все понял. Как, наверное, и понял, почему Сталлоне разорвал в клочья шубку аптекарши… Кстати, она как-то умудрилась устроиться в Штатах фотомоделью. Хотя… Представляешь, какой у них дефицит на смазливые мордашки, если они ухватились за нее? Впрочем, там ни в чем нет дефицита. Разве что только на красоту, мужество и благородство. Несчастная страна! Россия даже на самых тупых ставит печать одухотворенности.

– Что-то в этой дуре я такого не заметил.

– Был бы там – заметил. Россия ко всем благосклонна, – Майя тут же встрепенулась и удивленно вскинула брови. – А ты что, ее видел? Значит и ты знал… Как всегда жена обо всем узнает последней.

– Я одно знаю наверняка – Павел тебя любит.

Да уж… Моему благородству можно ставить памятник. Аж самому мерзко.

– Может быть… Любит… Но знаешь, не в этом дело. Я давно заметила, что деньги все упрощают. Даже не в бытовом смысле. И не столько в бытовом. Они упрощают чувства человека, его мысли. Вернее, принижают. Когда хочется очень простых книжек, очень простой музыки, очень простых фильмов. Ты понимаешь, о чем я? Того, где нет души, идеи, мысли. Как полигон для выработки адреналина. И, конечно, хочется очень простой любви… А Павел ведь раньше был совсем другим.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Мне кажется, я когда-то встречалась с одним человеком, веселым, остроумным, немножко безалаберным романтиком. Готовым в любую минуту сорваться с места и лететь на другой край света, чтобы с геологами искать нераскрытые тайны. Который понятия не имел о деньгах. И если они у него заводились, он с ними сразу же легко расставался. С человеком, который по вечерам воровал на клумбах цветы и забрасывал меня целыми охапками… А расставалась уже с совсем другим. И другого ты, действительно, знаешь. Его мне просто жаль. Он – в дорогом безукоризненном костюме. Усталый, с вечной тоской в глазах. На прощанье он мне подарил одну-единственную орхидею. И не преминул отметить ее бешеную стоимость и высокую престижность подарка. А я и не знала, что цветок может быть престижным. Я его отвезла к тетке, в деревню. А она понятия не имела, как за ним ухаживать, и просто поставила его в воду. А он тут же завял. Представляешь, что за ужас – выдерживает перелет в тысячи километров и вянет от колодезной воды.

Мы говорили о Сталлоне-Максимыче, о Котике, о Павле, об орхидеях. Но ни слова – о нас. Впрочем, возможно, мы не хотели торопить события. Мы были вдвоем в одной комнате. За окном уже тяжелыми хлопьями падал снег. В углу спал пушистый рыжий Шарик. Какие тут к черту еще могут быть слова?

Ночью мы так и не сомкнули глаз. Незаметно, неспешно наступило утро, совершенно новое для меня. Я собирался на работу, закипал чайник и любимая женщина была рядом.

– Кстати, прекрасная незнакомка, как вы попали ко мне в дом? – я осторожно разливал по чашкам горячий черный чай.

– Петька помог, – Майя бросила в чай дольку лимона.

Черт! Совсем забыл, что на всякий пожарный отдал запасной ключ этому предателю. Пожалуй, пришло время его конфисковать.

– Кстати, ты встретила у него ведьму с носом, похожим на сапог, и змееподобными глазами, которую так любит теперь мой бывший товарищ?

– Бывший? – удивилась Майя. – Как легко ты разбрасываешься людьми. А на счет ведьмы… Тем более не прав. Она очень даже ничего. Здесь деньги из нее сумели сделать что-то приличное. Я когда-то давно отдыхала вместе с ней в пионерлагере. Она считалась самой некрасивой и самой активной девочкой. Выступала на всех пионерских сборах, яростно обличая лентяев и двоечников. А однажды уговорила всю нашу палату отправиться на помощь вьетнамцам – бороться против американского империализма. Ночью мы и двинулись в путь, через лес. Она даже нарисовала маршрут. А потом мы даже не заметили, как она исчезла. Оказалось, она спряталась под кроватью, от страха. Нас, конечно, вскоре выловили. А она громче всех пропесочивала «беглецов» на сборе – за самовольную отлучку из лагеря. Влетело же нам тогда!

– Хорошая девочка. Теперь она с телеэкрана взахлеб борется против тех же вьетнамцев, отстаивая жизненные интересы того же американского империализма. Кстати, и фашизма. Жаль, что вы тогда ее не побили. Врезали бы хорошенько, глядишь активность бы и поутихла. Так нет – еще одного диверсанта упустили. Но ничего, всему свое время.

Когда чай был выпит, а бутерброды съедены, Майя вызвалась меня проводить. Я сопротивлялся как мог, поскольку считал, что она еще не оправилась после полета. Но она наотрез отказалась валяться весь день с книжкой в постели.

– Уж не к Щербенину ли ты решила наведаться? – наконец догадался я.

– С каких пор ты стал угадывать мысли?

– Можно все упростить. Если честно, я лучше разбираюсь в психотерапии, чем он.

– Ты? – Майя поцеловала меня в щеку. – Значит мне придется сделать выбор: либо ты – мой врач, либо – любимый.

– А любимый врач – никак не получится?

Майя рассмеялась. Встряхнула рыжими волосами и взяла меня под руку. Больше я не изображал из себя заботливого мужа.

Едва мы прошли в метро, кишащее как муравейник, я тут же скумекал, что со мной идет под руку человек, который к нашему общественному транспорту вообще не привык. Или – давно отвык от него. Майя побледнела и расстегнула ворот пальто. Нам с трудом удалось втиснуться в вагон. Особенно усердно толкалась локтями одна здоровенная тетка с толстыми клетчатыми баулами. Я от злости наступил ей на ногу. Она взвизгнула, но отыскать виновного было невозможно. Толпа прижала нас к двери. Троица сидячих рядом счастливчиков дружно закрыла глаза, а один из них – здоровенный краснощекий бугай, похожий как две капли воды на Клинтона в шапке-ушанке – даже стал похрапывать для пущей убедительности.

Я незаметно взглянул на Майю. Ее лицо покрылось красными пятнами, а в глазах застыл нездоровый блеск. Мне показалось, что если бы было куда упасть, она непременно грохнулась оземь. Тут дело, пожалуй, даже не в привычке. Я уже ругал себя всеми плохими словами, что не настоял на своем и не убедил ее остаться дома. Еще врач называется! Специалист липовый! После больницы, после двеннадцатичасового перелета, после бессонной ночи позволить девушке оказаться в подземелье! Я более внимательно взглянул на мирно спящую троицу и сообразил, что добрые вежливые слова не разбудят их совесть. Тогда я решил действовать по-другому. Я громко и хрипло закашлял им прямо в лицо и выругался.

– Черт! Туберкулез совсем замучил!

Двое даже не пошелохнулись и не открыли глаза. На данный момент туберкулез их волновал меньше всего на свете. Но красномордый Клинтон не выдержал и, видимо, испугавшись навсегда потерять свой здоровый цвет лица, вскочил с места, расталкивая всех локтями, и спрятался в гуще толпы. А я ловко усадил Майю на его место.

Но тут подала свой голос тетка с баулами.

– Вот молодежь! – задыхалась она то ли от наглости, то ли от возмущения. – Ни за что не уступят места! Здоровая, молодая девка…

Несмотря на то, что кругом восседали еще более здоровые и молодые джентльмены, объектом нападок она выбрала Майю. Наверное, ее тетка просто не боялась. Ведь джентльмены могут и послать куда подальше.

– Бабушка, – нарочито вежливо обратился я к ней. – Вы что-то сказали?

– Какая я тебе бабушка! – взвизгнула торгашка.

– Ах, извините, тогда гражданка-инвалид!

– Какой я тебе инвалид! – ее голос сорвался на последнем слоге.

– Тогда, я вас не понимаю, – продолжал я изголяться в любезностях. – Либо вы старый немощный человек, либо инвалид. В противном случае вполне можете и постоять со своими пожитками.

– Умник нашелся! – тетка кипятилась, как раскаленный утюг. Казалось, вот-вот и зашипит. – Видала я таких умников! Никогда места и не уступят!

– А вы, женщина, за кого голосовали на президентских выборах? – прокурорским тоном спросил я.

Это был мой коронный прием, действующий на таких разъяренных граждан совершенно убийственно. После такого поворота разговора большинство замолкало, не зная что ответить на такой неожиданный вопрос… Впрочем, тетка хотя и растерялась и надула щеки, но сдаваться не собиралась.

– За кого надо!

За кого надо – было более чем достаточно.

– Судя по вашему благородному виду и респектабельным сумкам – за капиталистов. В таком случае вам не на кого обижаться. Можете навсегда расстаться с надеждой, что вам когда-нибудь где-нибудь уступят место. Время пионеров прошло, и вы к тому приложили свою руку. Да будет вам известно, фея торговли, что при безудержных рыночных отношениях, поддержанных вами, за все нужно платить. В том числе и за место под солнцем. И что при справедливом капиталистическом строе побеждает лишь тот, кто сильней и нахальней.

Тетка выпучила на меня глаза, набрала в рот воздуха и тут же со свистом его выпустила. Не зная, что ответить на мой красноречивый монолог. Народ радостно загудел. А я, схватив Майю за руку, уже пробирался к выходу. Объявили нашу остановку. За нами уже слышался разгоряченный спор. Все набросились на тетку, припоминая спекулянтам вообще все мыслимые и немыслимые грехи. И тетке пришлось отдуваться и за рыночные отношения, и за весь мировой капитал.

Эта зима была одной из многих в моей жизни, но, пожалуй, за все последнее время – первой самой счастливой. Я вновь почувствовал почву под ногами. Вновь полюбил свой дом, в который мне наконец-то хотелось побыстрее вернуться. Я вновь был не одинок.

Майя хорошела на глазах. Такое резкое преображение бывает разве что в подростковом возрасте, когда неуклюжие угловатые девочки вдруг превращаются в миленьких девушек. Майя из поникшей, усталой, недоверчивой женщины, не раз пытающейся покинуть этот мир, превратилась в очаровательного, уверенного человека, смело шагнувшего навстречу непростой жизни. Я же все чаще ловил себя на мысли, что забываю о ее болезни. Пожалуй, она тоже все реже задумывалась о ней. Ее щеки порозовели, веснушки стали ярче, в раскосых глазах поселилось счастье, а на лице заиграла нежная и пленительная улыбка. Я как никогда поверил в чудо.

Эту веру укрепил во мне и ее лечащий врач. Он долго щелкал языком, разводил руками, рассматривая результаты анализов. Его лысина в лучах зимнего солнца блестела как зеркало. Наконец он сделал заключение.

– М-да, молодой человек, невероятные результаты. За такое короткое время – и такой рывок в лучшую сторону. Как правило, бывает наоборот.

– Как видите, не всегда, – я сиял от счастья.

– М-да, там, за океаном воистину творят чудеса! – он простер руки вверх, словно небеса и Америка были одно и тоже.

– Сомневаюсь, доктор, что дело в океане. Вы же сами прекрасно знаете, что она приехала оттуда не с самыми обнадеживающими результатами. Боюсь показаться невеждой и банальным романтиком, но чудеса произошли как раз на родной земле. Может быть, из-за любви?

Доктор скептически усмехнулся. И почесал зеркальную лысину.

– Вы – счастливый человек, коль позволяете себе такие заблуждения.

– А вот здесь вы исключительно правы. Я действительно счастлив, чего и вам желаю. Не бойтесь заблуждений, доктор! Они, только они – залог счастья.

Я готов был расцеловать лысину доктора, но не сделал этого, опасаясь быть неправильно понятым. И чуть ли не вприпрыжку бросился к выходу.

– Не забывайте! – кричал он мне вслед. – Через неделю – прием!

Но на прием к врачу Майя ни через неделю, ни через три идти наотрез отказалась.

– Ну, же, Кирка, миленький, – прижималась она ко мне, как котенок. – Чем меньше зацикливаться на чем-то плохом, тем больше шансов его избежать. Я давно поняла, честное слово! Ну, почему ты такой упрямый! Ну, сам подумай! Вот мы сейчас вместе живем. Просто живем. Словно ничего никогда и не случалось. И так будет всегда. Сегодня, завтра, послезавтра. Мы словно сами управляем временем и от него не зависим. А если я пойду к врачу, мы вновь начнем обсуждать эту тему, сравнивать, сомневаться. И вновь станем заложниками судьбы. И времени. А теперь… Пойми же меня, милый, теперь я свобода. И от мыслей, и от прошлого, и от всех болезней на свете. И от себя в том числе. Ну, разве что лишь не от тебя… Я хочу жить только так! И не запрещай мне, пожалуйста.

Я вздыхал. И как всегда сдавался. В конце концов, Майя, возможно, и права. Может, чудеса происходят именно в свободном полете. И я соглашался с Майей, решив не испытывать судьбу.

Вряд ли по натуре я был законченным семьянином. И вряд ли когда-либо мог похвастаться приверженностью к семейному уюту. Отношения с моей первой женой Леркой мало напоминали ячейку общества. Наоборот, было больше запутанности, истерик, разбитой посуды и театральных сцен. Которые, кстати, частенько провоцировал именно я. Наверное, в глубине души тайно желая разрыва.

Наша же жизнь с Майей была удивительно гармонична и нежна. Мне порой самому становилось страшно от мысли, что так бывает. Но когда я открывал дверь и оказывался в ее объятиях, глядел на счастливое лицо любимого человечка, гладил пушистого Шарика, дремлющего у Майи на коленях, то был уверен на все сто – так бывает. И так будет всегда. Я все больше и больше убеждался в верности ее слов, что временем управлять можно.

Мы редко выходили по вечерам и редко кого приглашали в гости. Интуиция мне подсказывала, что счастье способны удержать только двое. Как правило, посторонние постепенно, сами того не замечая, по крупицам растаскивали кирпичики домашнего очага. А я больше не хотел рисковать.

У нас было много общего, но главное – нас переполняло столько чувств, что в мы не нуждались в чужом обществе. Впрочем, оно так же мало нуждалось и в нас. Особенно этой зимой. Холодной, ветреной, когда каждый предпочитал коротать время в теплой квартире у телевизора…

Петуха я так и не видел, да и почти не вспоминал о нем. Лишь изредка встречался с Санькой – Сандой. И не мог не заметить, насколько она изменилась. Она стала еще более некрасивой. Никогда не красилась. И, повязав под подбородок невзрачный платочек своей матери, сгорбившись, убегала куда-то по вечерам. Она все более стала похожа на неприметную и замкнутую Анну Гавриловну. Василий Петрович ответил как-то на мой вопросительный взгляд, в очередной раз провожающий бывшую торговку до угла.

– Какая-то секта ее подобрала, – вздохнул он. – От одного – алкогольного – опиума, угодила в сети другого. Жаль, совсем пропадет. От алкоголизма, поди, вылечиться даже легче. А тут… Надо бы ей как-то помочь…

Я смотрел на нашего старенького учителя, самого нуждающегося в помощи. И думал, сколько сил он положил на алтарь нашего будущего. И где мы теперь? И есть ли у нас будущее вообще? А он, несмотря на свое поражение, по-прежнему считает себя должником. И по-прежнему надеется направить нас по верному пути. Как настоящий учитель. Из прошлого.

– Что-нибудь обязательно придумаем, Василий Петрович.

Я поспешно попрощался и спешил домой. Счастье слегка оглупило меня. И сделало несколько равнодушным к чужим страданиям. Впрочем, это я понимал, как и то, что все – ненадолго. Что происходящее – просто временная пристань. И оправдывался тем, что мог себе позволить небольшой отпуск после недавней изматывающей, опустошающей, сумасшедшей работы под названием – нынешняя действительность…

Артист Юрьев так же пропивал свои вечера с дворником Коляном. Частенько по ночам раздавались его крики. Но голоса его собутыльника я никогда не слышал. Тот всегда изъяснялся тихо и вкрадчиво. Он знал, как больнее взять человека за живое. Я пытался несколько раз поговорить с Юрьевым. Объяснить, что раз он окончательно решил утопить свою жизнь в бутылке, то пусть делает это с кем угодно, но только не с дворником. Но как всегда мои горячие монологи он пропускал мимо ушей. В дворнике он вдруг увидел для себя возможность хоть какой-то борьбы. Когда сталкивались два совершенно противоположных лагеря. И артист упивался этими сражениями, пытаясь в них победить. Разумеется, безуспешно…

Чаще всего я сталкивался с Шурочкой и Катей. Что называется, мы дружили домами. Однако эта дружбы была какой-то пресной. Дружба двух благополучных семейных парочек. Которые наслаждались своим счастьем и с умилением созерцали счастье других. Правда, как я понял, Шурочка в отличие от Кати жениться не спешил. Он по-прежнему не верил в возможность счастливого устройства своей судьбы…

А однажды вечером неожиданно позвонил Василек.

– Приезжай, Кира, буду ждать, – в его голосе было столько тоски, что я наконец устыдился своего благополучия. – Шурочку я уже предупредил.

– Что-то не так, Василек?

– Да ничего особенного. Просто еще один вечерок проведем вместе.

Я хотел было уточнить, что значит «еще один вечерок». Но в ответ уже слышались отрывистые гудки. Я взглянул на часы.

– Майечка, через полчаса выходим.

Она недоуменно взглянула на меня. Я объяснил ситуацию, как мог. И стремглав бросился к Шурочке. Вернулся я уже в другой дом. По комнате, озаренной странным светом, блуждал загадочный аромат. Перед зеркалом сидела не знакомая мне дама. И я присвистнул от удивления.

– Неужели эта прекрасная незнакомка – моя женщина?

Я закрыл глаза и подошел к ней, вытянув перед собой руки. Майя их крепко сжала.

– Она! Не может быть! И что такая великолепная женщина, в таком изумительном платье, благоухающая такими чудесными духами делает в захолустной дыре рядом с таким сомнительным типом?!

Майя просияла. Ей всегда нравились мои неуклюжие комплименты. Тем не менее я не лгал, хотя и кривлялся. Она действительно была прекрасна. И вдруг меня больно резанула мысль, что я ей, действительно, не подхожу. Я привык видеть Майю в джинсах и свитере, без грамма косметики на лице. А в дорогом черном платье, подчеркивающем четкие линии ее стройной фигуры, благоухающей дорогими духами и дорогой косметикой, она вновь мне стала чужой.

Майя сидела перед зеркалом. И я, затаив дыхание, наблюдал, как эта чужая женщина изящными тонкими руками колдует над прической. Она почувствовала мой напряженный взгляд, обернулась и, притянув к себе, крепко поцеловала. На моих губах остался сладкий вкус помады.

– Дурачок, какой же ты дурачок! Я же ради тебя старалась. А ты словно хочешь, чтобы я всегда была чучелом.

– Ну, знаешь, с чучелом как-то спокойнее.

Я крепко ее обнял. Я вновь прижимал к груди самого близкого мне человека.

С Шурочкой мы договорились встретить его Катю возле детдома. А потом вместе поехать к Васильку. Я как индюк надулся от гордости, когда под руку с Майей вышел из подъезда. Мне казалось, весь мир упадет на колени перед ее красотой. Но какой там мир?! Шурочка едва взглянул на мою даму, не заметив никакого преображения. Впрочем, мой товарищ не являлся примером джентльменской внимательности. Он был всего лишь близоруким исключением. Жаль, что нас не видел Петька. Вот уж кто воистину знает цену прекрасного! Может быть, он тогда бы задумался, что с ним делает эта телевизионная швабра. И я словил себя на мысли, что не думаю о Петухе с ненавистью. Хотя тот вполне этого заслуживает.

Едва мы вышли из метро, нас в буквальном смысле поглотил базар. Торговцы прямо-таки заставляли нас покупать мандарины, орехи, носки, сковородки. И мы, с усилием пробиваясь сквозь их плотные ряды, ловили на себе их злобные взгляды. А один лопоухий, красный от мороза и от водки, внезапно мертвой хваткой вцепился в мой локоть.

– Что вас интересует? – угрожающе спросил он, делая ударение на последнем слове.

Я даже вынужден был остановиться и внимательно оглядел предметы женского туалета, развешенные на веревках вперемежку с солнцезащитными очками.

– Меня лично интересует…

Он затаил дыхание. И в предвкушении нечаянного счастья от очередной продажи покраснел еще больше.

– Лично меня на сегодняшний момент интересует лишь один вопрос: есть ли жизнь на Марсе? Вы случайно не в курсе? – вежливо спросил я.

Он на мгновение оторопел, потом сплюнул и громко выругался.

– Мужик, а, мужик, – позвала меня веселая, круглолицая продавщица молочных продуктов. Безосновательно рассудив, что если я остановился у одного лотка, то почему бы не задержаться еще у одного. – Ну, мужик, купи «Данон». А я тебе прямо тут станцую.

– Ну, если только голой и на прилавке, – томно прошептал я.

– Хорошо, я согласная! – радостно заорала она во весь голос, – И голой, и на прилавке – только купи!

– Может, вам что-то подсказать? – слишком приторно и услужливо пропела крупная девица, торгующая всякой дребеденью для компьютеров, заметив, что я неосторожно бросил внимательный взгляд на ее лоток. Впрочем, несмотря на все мое абстрактное увлечение виртуальной реальностью, времени сейчас не было. И я ошарашил ее, глядя прямо в глаза:

– Подскажите, пожалуйста, как правильно пишется слово «экс-про-при-а-ция»? Экс-про или экс-пра?

Сразу ничего не поняв, она раскрыла рот. Не зная, что и ответить.

– Почитайте на досуге орфографический словарь, мадмуазель, – посоветовал я девице и бросился догонять своих друзей.

– Мандарины для детей, налетай-ка поскорей! – ошалев от мороза, пел какой-то грузин, притоптывая на месте.

С огромным трудом мы выбрались из базарного хаоса, бардака и абсурда. Я оглянулся. Передо мной во всей красе раскинулась маленькая модель нашей страны. Моя огромная непобедимая Родина превратилась в сплошной маленький базар. На котором все покупалось и все продавалось. Моя Родина торговала собой. Она кричала, ругалась матом, обвешивала, обманывала, требовала подаяния. Корчилась от злобы и ненависти, стояла на коленях, плевалась и захлебывалась от собственной слюны, задыхалась от бессилия, голой танцуя на столе. Моя Родина делала все что угодно, только не боролась за достойную жизнь… И я подумал, а есть ли, на самом деле, жизнь на Марсе? Хорошо, чтобы она там была…

Мы свернули на боковую улочку, где было не на много спокойнее. Там все бежали уже в другом направлении. С базара на базар. Слева шла бойкая торговля пивом и пирожками в уличном открытом кафе. Пустые жестяные банки устилали снежную дорогу, словно елочные игрушки. Уже подвыпившая шпана примостилась на постаменте какой-то потрескавшейся и обшарпанной стелы, громко чавкая и захлебываясь пивом. Что-то возбужденно обсуждая и размахивая руками. Едва поравнявшись с ними, я резко остановился. Верх бетонной стелы венчала такая же выцветшая красная звезда. Ни больше, ни меньше это был памятник защитникам славного города Москва, павшим в Великой Отечественной войне. И на нем – уже практически стертые временем фамилии погибших воинов. Я стал считать: десять, двадцать, тридцать, сорок фамилий. На каждой их четырех сторон стелы. Мелким шрифтом, подогнанные плотно друг к другу, чтобы все вместились. Чтобы никого не забыть. Но все уже были забыты. Более того, в трех метрах от памятника устроили пивнушку. И на постаменте памятника погибшим пьянствовали, плевались, гадили. О его мрамор тушили сигареты.

Я смотрел на бездушные, отупевшие лица прохожих, мелькающих, как на некоем чудовищном маскараде. Никто не останавливался. Никто ничего не знал. Не хотел знать, что вот она – наша память. Оплеванная, залитая пивом. Погибших убивали повторно. Теперь уже навсегда… Еще одна черная жирная черта, подведенная барахтающейся в дерьме страной в беспамятном времени и бесцельном пространстве… Десяток равнодушных пьяных тинейжеров с одной стороны, и сотни их погибших дедов и прадедов – с другой. Погибших, как оказалось, за гибнущие по доброй воле души их внуков и правнуков…

Погруженный в эти невеселые мысли, я даже не заметил, что рядом нет Майи. И очнулся от того, когда Шурочка ткнул меня под бок локтем. Майя остановилась у памятника и положила к его подножью одну алую гвоздику. Цветок вызывающе краснел на фоне белого снега и серой толпы. Один из пацанов поперхнулся пирожком и уставился на Майю. Наконец он заметил, что вместе со всей компанией сидит прямо на постаменте стелы.

– А чего это? – недоуменно пробормотал он.

Я чуть было не въехал по его тупой физиономии, но вовремя одумался. В этом бардаке парень был не виноват. За шестнадцать лет его научили ничего не замечать вокруг себя и никого не помнить. За шестнадцать лет его научили быть никем. Пустым местом. И радоваться, и довольствоваться этой пустотой.

Отойдя на десяток метров, мы обернулись. Пацаны отфутболивали пустые пивные банки подальше от памятника. Стоящая неподалеку торговка цветами уже было подскочила к гвоздике, готовая вернуть ее в свое ведро, но они так шуганули ее, что та мигом очутилась в ближайшем сугробе. Нет, господа, подумал я, все-таки рано торжествуете. Все-таки за эти шестнадцать лет вам удалось не так уж и много.

Мы встретили Катю и через час уже были в васильковом кафе. Мой товарищ выглядел не то, чтобы уставшим, но каким-то поникшим. Впрочем, только мы появились, его лицо озарила прежняя улыбка. А когда Майя сняла пальто и предстала во всей красе, хозяин заведения сразу же подтянулся. И сделал вид, что поправляет невидимую бабочку.

– Неужели мою забегаловку удостоила внимания сама королева?

– Так уж и королева, – зарделась Майя и поцеловала Василька в щеку.

– Не королева – принцесса, – поправил себя Василек.

И галантно поцеловал руки дамам.

– Ну, и везет же этим шалопаям! Такие феи их любят! – рассыпался в любезностях Василек. – Что ж, прошу на прощальный бал!

– Предчувствия меня не обманули, – вздохнул я. – Значит – конец?

Он отмахнулся от меня.

– Не все так трагично. Конец – это только начало. Неизбежное. Я не раз начинал жизнь сначала. И скажу честно – мне нравится. У меня много жизней. Кто может этим похвастается?

Тоскливые нотки в его голосе уловили все. Начало – всегда сложнее, и, наверное, трагичней.

Несмотря на вечер, в кафе было непривычно тихо и безлюдно. В центре зала – единственный накрытый скатертью и заставленный едой столик. Для нас.

– Сегодня кафе по праву принадлежит лишь моим близким друзьям, – констатировал Василек.

Я приблизился к стене, на которой висели отреставрированные иконы, испоганенные когда-то сатанистами.

– Узнал? – кивнул Василек. – Ребятки из Художественного не обманули. Видишь, все возвращается на круги своя, Кира. Все и всегда.

Лики православных святых сияли умиротворенностью, радостью и благодарностью. К ним теперь можно вновь было взывать о помощи.

– Жаль, не надолго они здесь задержались. Сегодня заберу к себе на квартиру.

– Значит, «друзья» Пушкина торжествуют победу?

– Увы…

– А ты говоришь – все возвращается на круги своя, – передразнил я Василька.

– Ну, не все сразу, Кира. Выдержка и терпение – вот что от нас сегодня требуется. Совсем немного. А теперь, прошу, – он театральным жестом пригласил нас к столу.

Я нарочито громко стал принюхиваться к блюдам.

– Не может быть! Не верю своим глазам! А где же фирменная жареная яичница?

– Да вот, на прощанье, решил не раздражать своих товарищей ее прогорклым ароматом.

– Как легко ты изменяешь своим принципам, Василек! – не сдавался я.

– Ради товарищей, я готов и не на такое! Но, если ты, Кира, настаиваешь, ради тебя… Я мигом…

– О, нет, дружище! Мне твои новые принципы мне даже по вкусу, – я нанизал вилкой маринованный гриб, обнюхал его и блаженно закатил глаза, – О, здесь и копченая колбаска, и запеченная в тесте курочка… С каких пор ты разбогател, дружок?

– С тех самых, как все потерял. И понял, что богатые – очень несчастный люди…

Вечер мне запомнился тихим и грустным, как и все прощальные вечера. Тусклый свет матовых бра освещал наши задумчивые лица. И со стен за нами с ожиданием и потаенной тревогой следили проницательные глаза святых. В единственном окошке повисла тяжелая уставшая луна в пелене ослепительно белых хлопьев снега.

Я уже знал. Что в очередной раз мы праздновали поражение. Сатанисты вновь победили. Пусть не бородатые, косматые, рогатые, клыкастые, увешанные фашистскими знаками. А напротив – чистенькие, лощеные, гладко выбритые, во фраках (или ливреях), с изящными холеными пальцами в золотых кольцах. Не все ли равно? Завтра они, как тараканы, заполнят кафе. Превратив в считанные дни его в свою жирную, блестящую, стеклянную банку. И кулаками с ними уже не расправиться. Они – в законе.

Я уже знал. Что мы навсегда прощаемся с этим уютным местечком, всегда пахнущим лесом и полем. Я уже знал, что мы прощаемся и с Васькой. Навсегда?..

– Петуха, как я понял, ты не нашел? – поинтересовался я. Со злостью поймав себя на мысли, что без Петьки никакая компания не складывается. С раздражением признаваясь себя, что так не хватает его громкого голоса, ободряющего смеха, суетливых жестов и метких острот.

– Ну, почему же, – возразил Василек. – Мы с ним уже посидели.

– Общей компанией, как я понимаю, он брезгует, – мне было ужасно обидно, что Петух нас не дождался.

Василек опустил свою мускулистую руку на мое плечо.

– Брось, Кира, мы все уже большие. И у каждого своя жизнь. И как бы мы ни были дружны, в одну кучу наши жизни не соберешь. Каждый барахтается в своей. Единственное что мы можем – протянуть руку помощи друг другу. Когда надо. Но Петька, поверь, в этом не нуждается. Он – крепкий парень.

– Крепкий, как скисшее вино, – скривился я. – Передержали на солнце.

– Или как коньяк – с годами все лучше, – улыбнулся Василек.

– Ты, Васька, как всегда остаешься в счастливом неведении. Мне бы так жить.

– А ты умничай поменьше, может быть, и тебе удастся.

Упоминание о вине и коньяке несколько подхлестнуло нас. И мы вновь выпили.

– Да ладно, мужики! Хватит хандрить! – резко заявил Василек. – Словно на поминках! Еще поживем! Подумаешь – жалкая кафешка под названьицем «Пушкинс миитс». Александра Сергеевича от этого не убудет. Ему и не то пришлось пережить. А я и сам собирался отсюда сматываться. Если честно, не привык я вот так… Тишина, покой, салфеточки, вазочки, подносики. А за окном – холода, ветры, туманы. Мое – там, за окном… А здесь я всего лишь тихо и тепло умираю. Не хочу я, черт побери, тихо умирать. И ждать, когда или кафе взорвут, или в подъезде ножом в спину пырнут.

Василек категорично замотал своей белокурой шевелюрой.

– Такое не по мне. Вот с автоматом в руках – это смерть.

– Не то ты говоришь, Васька, совсем не то, – Шурочка прервал бессвязную речь друга. И его линзы блеснули в полумраке. – Ветер, туманы, автомат… Куда ты один в туманы и с автоматом? И чем такая смерть лучше, чем выстрел из-за угла? Прихлопнут на месте и закопают. А того хуже – в психушку навеки. Запутался ты, Васька. Все гораздо проще – тебе нужна работа.

– Такая же как у вас? Увольте! Я уже пробовал быть просто счастливым – не получается. Нет данных. Мой счастье пахнет другим – порохом и пылью дорог. Чтобы – вдогонку смерть. А не вдогонку за смертью. А просто счастливым…

Василек обвел нас тяжелым взглядом, в котором под ветром сгибались васильки. Он широко улыбнулся.

– А просто счастливыми я предоставляю право быть вам. С вами такие женщины. Это так много сегодня. Спутник, товарищ по жизни, любимая… Вы отличные ребята. И обязаны быть счастливыми. Иначе получается все напрасно – и порох, и автоматная очередь, и обелиски. И даже я… Хватит утверждений, что все напрасно. Никогда и ничего напрасным не бывает. Так что давайте – за ваше счастье!

Василек наполнил бокалы до самых краев.

– Как-то, Василек, – заметил я, – твоего любимого товарища по оружию Хемингуэя, спросили: «Вы счастливы?» На что он ответил: «Да, пока не начинаю думать о других людях». Так что, Василек, твой идеализм нам не подходит. И как бы ты не желал, никто из нас сегодня не может быть счастливым. И, наверное, не имеет права.

– А я не согласна, – вдруг заявила Катя.

Я внимательно на нее посмотрел. Из говорливой, веселой девчонки она за последнее время превратилась в задумчивую, грустную девушку. И такое превращение ей не шло.

– Я совсем не согласна, – упрямо встряхнула Катя своими кудряшками. – Можно думать о других людях, помогать им и быть очень счастливой. Можно ежедневно сталкиваться со смертью и быть счастливым. Счастье – это не подарок судьбы, а, по-моему, черта характера.

Катя запнулась и покраснела. Она выглядела очень несчастной. Шурочка погладил ее по румяной щечке и глубоко вздохнул. Что-что, а счастье как-то все время старалось обогнуть его.

Как бы Василек не пытался нас приободрить шутками и умаслить яствами, вечер веселым не получался. Пожалуй, мы и сами этого уже не хотели.

– А ты, Майечка, уж точно никогда не сможешь быть счастливой, – улыбнулся Василек. И указал на меня. – С таким дураком, эту чашу тебе не испить. Он очень ловко умеет все усложнить и запутать.

На бледном лице Майи блуждала задумчивая улыбка. Она смотрела на единственное маленькое окошко, за которым вокруг полной луны в танце кружились белоснежные ажурные хлопья снега. В черном вечернем платье, удивительно красивая и нежная, она, казалось, единственная разгадала тайну настоящего счастья. Потому что единственная смогла ему научиться.

Было уже поздно, и мы стали поглядывать на часы. Василек разлил по бокалам последнюю бутылку вина.

– Да, кстати, – неестественно встрепенулся он, словно что-то внезапно вспомнил. – Чего я вас здесь собрал… Ну, в общем… Как бы поточнее… Ну, как бы попрощаться… Вернее сказать вам: до скорой встречи.

И сразу же нечто тяжелое и тревожное повисло в душном, прокуренном воздухе кафе. Мы молча уставились на Василька.

– Ну, чего вы такие хмурые, ребята! Все нормально. У меня уж точно, в отличие от вас. В общем, завербовался я… Слава Богу, послезавтра – в горы. Мое место там, где стреляют. И где можно почувствовать плечо товарища.

Воцарилось гробовое молчание. В кафе уже пахло не сигаретами, а порохом. И войной.

– Ну, вы обнаглели! Словно меня хороните! Бросьте вы! Я, может быть, только жизнь начинаю по-новому… Скоро отпразднуем победу! И не только над этими бандитами, поверьте! Скоро снова загромыхает салют! Да и вообще… Мне гораздо легче вашего. Здесь оставаться и труднее, и страшнее. Боюсь, вам придется пережить гораздо больше моего.

– Ты с ума сошел! – я первым оправился от шока. – Да кому ты нужен?! Вояка! Уже седина на висках, а вместо колена – вмятина!

Я безжалостно хлопнул Василька по колену. Он не шелохнулся.

– Да иди ты, Кирка! – сказал он. – Зачем по больному… По ране… В саперы меня и без твоих умных советов не возьмут. Зато поваром смогу быть отменным. Слава Богу, есть опыт, не отравлю солдатиков. А ты можешь издеваться. И сочинить в мою честь ораторию: повар Василек на чеченской войне.

У меня слегка отлегло от сердца. Мне казалось, что быть поваром на войне вполне безопасно.

– Ладно тебе, – более спокойно ответил я. – Хотя поваром можно было и здесь устроиться.

– Ничего ты не понял, малыш, – Василек снисходительно похлопал меня по плечу. – Разве можно сравнивать… Да будет вам, зануды! В первую очередь это нужно мне самому. Мне! Что вы сами прекрасно знаете.

Мы все прекрасно знали. И еще понимали, что отговаривать Василька – безнадежное дело. У него был свой путь и свое понимание счастья. Дай Бог, чтобы он оказался прав, и мы встретились под грохот победного салюта. В мерцании победных огней. И не только над чеченскими бандитами.

Мы крепко обнялись.

– Береги себя, Васька.

В его синих глазах заблестели слезами миллионы васильков. А сам он был уже где-то далеко там, на очередной войне.

– А вы тут держитесь друг дружки. По одиночке выжить, может, конечно, и легче. Но все же лишь на время. Гораздо больше шансов по одиночке дружно скатиться в пропасть.

Я смотрел на высоченного парня с соломенными волосами, скуластым мужественным лицом, сильными руками и миллионами васильков в синих глазах. Который вновь шел на войну.

– Прощай, Василек! Удачи тебе…

Василек был убит в первом же бою.

Гораздо позднее, вспоминая этот тихий, печальный вечер в кафе, вспоминая его задумчивый васильковый взгляд, его невеселые размышления о жизни, его искреннее желание видеть нас счастливыми, мне казалось, что он и сам давно искал смерти. Что ему гораздо больше хотелось бежать не от нее, а вдогонку – за ней. И на полпути остановиться и окликнуть ее. Чтобы она оглянулась и посмотрела в его красивое лицо… Впрочем, я не мог знать наверняка. Как и не мог знать, видел ли он перед смертью васильковое поле. И у меня в ушах еще долго звенела автоматная очередь, скосившая моего товарища. Впрочем, вполне возможно, я слышал музыку, которую он когда-то, очень давно, сочинял. Которая пахла порохом и цветами. И которую ему не суждено было дописать. Свой аккорд он прервал на середине.

Василек не успел стать военным поваром. Он просто был солдатом. Я думал, что, возможно, он был прав, и оказался гораздо счастливее нас. Ведь мы не знали здесь, на гражданке, что нам еще предстоит пережить. И какая война страшнее…

Незадолго до новогодних праздников мы с Майей решили уехать за город, в дом отдыха. Путевку нам любезно устроил Щербенин. Там мы собирались и отметить Новый год. Нам казалось, что за городом, поближе к природе, праздники удаются лучше.

За несколько часов до отъезда, когда я укладывал вещи, ко мне неожиданно заглянул Юрьев. Он сильно сдал за последнее время. И выглядел почти стариком. Юрьев молча присел на стул в самом углу комнаты и отсутствующим взглядом стал наблюдать за укладыванием сумки.

– Что-то не так, Геннадий Юрьевич? – встревожился я.

– Да все не так, Кира.

По квартире пошел запах водки. Я сел напротив Юрьева, закуривая сигарету. Как всегда я ждал, что он первый начнет разговор. И он начал говорить. Просто и буднично.

– Друг мой вчера выбросился из окна. Третий случай уже. За последние пару месяцев. Вот так.

– Почему? – спросил я, чтобы поддержать разговор. Хотя и так все было ясно.

Юрьев махнул рукой.

– Да ты прекрасно знаешь – почему! – артист приблизил ко мне свое посеревшее, морщинистое лицо. Его глаза злобно заблестели. – Нет, ты только ответь – зачем? Зачем, черт побери?! На войне тысячу раз под вражескими пулями ходил. Тысячу раз! А тут – прыгнул из окна. Нет… Нет… тысячу раз – нет!

Он помотал своей седой головой.

– Я так не сдамся! Не дождутся!

Я вдруг вспомнил Василька. Он тоже просто не хотел сдаваться просто так. И его тоже уже не было с нами. Я с болью посмотрел в потухшие глаза Юрьева. Я не хотел его терять.

– Пусть это будет моя последняя война! Пусть! – горячо говорил он.

– Она для всех нас – последняя, – мрачно заметил я.

– Да, наверное, Кира… Для всех. И другой уже не будет. И все мы – солдаты последней войны. Третьего не дано – либо победа… Либо… Пустота, мрак, ничто…

– Победа, Геннадий Юрьевич. Обязательно – победа. Иначе нельзя думать. Иначе – уже поражение.

– Когда я вижу по телику рожи своих так называемых коллег… То как раз думаю иначе. Наглые, сытые, продавшиеся до последних трусов и готовые выставлять свои голые задницы напоказ. Они никогда не выбросятся из окна. Они цепляются за свои гнилые, уродливые жизни, как поганки.

– Поганкам – поганая слава! Кто из ваших так называемых коллег теперь воспринимается всерьез?! Горстка тупиц, идиотов и извращенцев. Не самый лучший удел они себе уготовили.

Юрьев в сердцах сплюнул.

– Черт с ними! Правда, благодаря старым ролям некоторым все же удалось прошмыгнуть в историю. Образ героя в искусстве может и останется, а на могиле – ни цветочка. И те, кому они сегодня так подобострастно лижут задницы, еще и плюнут на их могилы. Памяти для предателей нет!

– Самое печальное, что многие эти актеришки играли смелых и мужественных героев. Пользовались народной любовью и признанием. И почти уверовали, что так и будет вечно… А, может, и к лучшему, Геннадий Юрьевич, что время наконец-то все расставило по своим местам? И сорвало все маски. Кто бы еще это сделал? А так мы наконец-то увидели их истинную сущность – трусость, низость и продажность. Иначе они так бы и остались героями. И пусть восторжествует правда, какой бы печальной она ни была! И пусть они в ней захлебнуться. Ведь фильмы, в которых они снимались, к ним никакого отношения, как оказалось, не имеют. И здесь можно поверить в Божий промысел даже законченному атеисту. Благородство и мужество навсегда останутся в истории. Как останутся эти благородные и мужественные образы. А фамилии актеров… Им нужно с утра до вечера на коленях благодарить судьбу, что к этим образам прикоснулись. Может, Бог хоть за это их простит… Когда-нибудь….

Юрьев тяжело поднялся и протянул руку.

– Спасибо тебе, Кира, и бывай! Вот поговорил с тобой – и легче.

– Как сказал мой погибший товарищ Василек – нужно держаться вместе, Геннадий Юрьевич. А не метать бисер перед свиньями.

– Ты о Коляне? Его не видно уже с неделю. Да Бог с ним! Мерзость еще та!.. А ты поскорей возвращайся, Кира.

– Обязательно, – я улыбнулся. – Нам еще о многом нужно поговорить.

– Да, и уже в Новом году. Пусть, Кира, он станет началом нашей победы. И концом последней войны…

К вечеру мы с Майей были уже на месте. Нам выделили небольшую комнатку со всеми удобствами. Маленький двухэтажный корпус дома отдыха, выкрашенный в бледно-розовый цвет, утопал в заснеженном лесу. Нас покорила, нас целиком поглотила тишина. Заснеженная, пахнущая хвоей и приближающимися новогодними праздниками, далекая от необузданного, сумасшедшего мира, тишина. И мы ею наслаждались по полной программе. Как и любовью. Мне уже казалось, что никакого другого мира не существует. Что нет той жизни, где взрываются жилые дома, реками льются слезы вперемежку с кровью, где мечутся и страдают, где не любят и не любили. Мне уже казалось, что весь мир сузился до пределов маленького уютного местечка, окруженного высокими гордыми соснами, отгороженного от всего и вся ледяными холмами и тишиной. Я знал, что зимы бывают каждый год, хотим мы или нет. Но еще я знал, что такой зимы у меня уже никогда не будет.

Отдыхающих было не много. И я понятия не имел, кто они. И зачем сорвались среди года, в стужу и метель, покинув свои дома. Возможно, как и мы, они просто сбежали от тревог и нелепостей суматошного, крикливого и беспардонного города. Возможно, как и мы, они решили хотя бы на время увести и сохранить в снежном царстве самое дорогое. А возможно, они просто хотели начать новый год с тишины. Я не знал. Да и не желал знать. Мы сознательно ни с кем не знакомились, разделив время лишь на двоих. На двоих времени оставалось больше. И больше на двоих оставалось любви.

По утрам мы катались на лыжах. Майя к моему удивлению оказалась прекрасной лыжницей. Я любовался ею, глядя как она уверенно стоит на вершине холма. Солнечные лучи мягко падали на ее смуглое лицо, снег искрился разноцветной мозаикой. Майя сдвигала спортивную шапочку на лоб, смешно хмурилась, набирала в рот воздух и прыгала. И я мчался за ней, пытаясь догнать. Не хватало дыхания, ветер отчаянно бил в грудь, а снежные брызги – в лицо. И я не догонял ее. И каждый раз боялся, не ускользнет ли она – вот так легко, безумно и одержимо – от меня навсегда. Когда-нибудь. Вот в такое же легкое, безумное и одержимое зимнее утро.

Вечерами после прогулки по лесу, мы возвращались в наш маленький тихий мир. Уставшие, замерзшие и счастливые. Я растирал ее холодные руки, дышал на них, прикасаясь губами к каждой клеточке. А потом, укутавшись в теплый плед, мы забирались с ногами на диван. И Майя, как обычно, склоняла голову на мое плечо.

– Я знаю, что время можно остановить. Уже знаю, – говорила она, прикрыв глаза. И искренне верила. – А я уже ни капельки не боюсь смерти. Потому что знаю, что буду жить долго-долго. Когда-то… Когда я сама… Как давно все было…. По своей воле хотела уйти из жизни. Мне просто не за что было держаться. Честное слово, я физически ощущала это. Я не чувствовала земли под ногами. Я судорожно пыталась за что-нибудь уцепиться. Но перед глазами была лишь ночь. Ночь – и больше ничего. И тогда я спрашивала: Господи, ну почему ты оставил меня?

– И что же он отвечал?

Майя улыбалась. И лицом пряталась в моих ладонях.

– То, что отвечал тысячи раз тысячам человечкам: «Все это время я нес тебя на руках… А теперь…»

– А теперь опустил на землю.

– Да. И я чувствую, как ноги мои твердо стоят на земле. И над головой – небо любви. И кругом я сталкиваюсь с любовью. Потому что меня любят. Знаешь, Кира, я уже точно знаю – когда кто-то любит по-настоящему, он сможет удержать в мире своего любимого и даже спасти от смерти.

– Кто тут говорит о смерти? – я легонько шлепал Майю по горящим щекам. – Где эта дура?

Я театрально оглядывался по сторонам, заглядывая под диван.

– Ну же, где?!

Я смотрел за окно. На улице мягко и плавно падали огромные снежинки. Белые шапки елей искрились в желтом свете луны. Снегири настойчиво пытались достучаться в изрисованное узорами окно. Скоро придет Новый год. Придет как всегда.

– Ну, же, где эта дура – смерть?! Нет ее, нет! Есть только жизнь! Красивая-прекрасивая и долгая-предолгая. Жизнь, но не смерть.

– И все же она где-то есть, – тихо отвечала Майя.

– Безнадежный ты мой оптимист, – шутил я. – Если она и есть, то очень далеко от нас. Очень-преочень.

– А разве от этого легче?

Я крепко обнимал Майю. Мне не нравились ее печальные мысли. Но я знал, что завтра все будет по-другому. Как всегда наступит утро. Как всегда солнечные зайчики будут играть на ее смуглом лице. Как всегда она сдвинет на лоб лыжную шапочку и помчится с горы. И я ее обязательно догоню. Обязательно. Только бы хватило сил… И времени… Которое я, в отличие от нее, так и не сумел остановить…

Один раз мы все же рискнули выйти в свет. Если светом можно назвать полутемный маленький бар, расположенный в холле первого этажа. Публика была в основном пожилого возраста, размеренная и разморенная отдыхом и ленью. На пышной елке мигали огни, в мерцании которых вертелись стеклянные шары и гирлянды. Мы примостились в самом уголке зала, следуя устоявшемуся принципу – ни с кем не заводить знакомства и ни на кого не обращать внимания. И заказали кофейный ликер и салаты.

– Да, – я пригубил сладко-коричневую жидкость. – Тысячу лет не пил подобное. Разве что в пору забытой счастливой юности, когда эти ликеры были по пять рублей за бутылку. Тогда мы обедали, кстати, исключительно в кафе и ресторанах. Несмотря на мизерную стипендию.

– У нас с тобой была похожая юность – улыбнулась Майя. – Мы еще частенько покупали баночки с креветками и ели их ложками.

– А мы, кстати, когда совсем были на безденежьи, нагло шли в ресторан. Там заказывали комплексный обед. И пока нам его готовили, наедались хлебом и помидорами, запивая все минералкой. И не дожидаясь обеда, смывались. И никто нас не догонял – и помидоры, и хлеб, и минералка почти бесплатно стояли на столах… Просто не верится!

– А на каникулах – в Карпаты или Крым! – глаза Майи смеялись, искрясь в свете елочных огней.

– И к черту – Париж и Лондон! Хоть бы разок еще побывать в Грузии или Прибалтике! И не с автоматом, а с рюкзаком. Но увы… Где все теперь?

– И где теперь мы…

Чинную и респектабельную тишину зала нарушала какая-то парочка, сидевшая неподалеку от нашего столика. Попеременно раздавались то вызывающий женский смех, то хриплый громкий бас, пестрящий сомнительными выражениями. Я не выдержал и обернулся. Меня эти весельчаки определенно раздражали. За столиком, размахивая длиннющими руками сидела наголо бритая здоровенная горилла с квадратной челюстью. Рядом хихикала его подружка весьма сомнительной наружности – ярко крашеные рыжие волосы, короткая кожаная юбчонка, черные чулочки в сеточку. Словно почувствовав мой недружелюбный взгляд, она резко обернулась, и мы оба вскрикнули от изумления. И одновременно повернулись друг к дружке спиной.

– О! – засмеялась Майя. – С какими дамочками ты водишь знакомство?! Я и не подозревала о твоем темненьком прошлом.

– Тише, – процедил я сквозь зубы. – Не обращай на них внимания. Я и сам в полном ауте.

– Она тоже из твоей давно забытой счастливой юности? Как бесплатное приложение вместе с помидорами и минералкой к комплексному обеду? Не с ней ли ты шатался по кафешкам?

– Увы, не с ней. Она в это время зазубривала прописные истины. И на нашем курсе была самая тихая и скромная. В общем, забитая девушка. К тому же страдающая социофобией. Не очень умная, но очень усердная и добрая. Именно поэтому на ней женился Редиска. Чтобы соответствовать своему благонравному образу.

– Погоцкий! – Майя не удержалась и внимательно взглянула на соседей. – Его жена?! Вот это номер!

– Не номер, а сюрприз. Для Редиски.

– Они что, к тому же не в разводе?

– Ну что ты! У них крепкая дружная семья. Недавно он сам мне хвастался своей женушкой, ее смиренностью, богобоязнью и любовью к ближнему. Под ближним, естественно, в первую очередь он подразумевал себя.

– Похоже, он слегка ошибся. Я вижу рядом с ней другого ближнего, совсем не похожего на Редиску. А очень даже наоборот.

В последнем мы вскоре смогли убедиться сами. Поскольку Настенька (так любовно называл Редиска свою жену, подчеркивая сказочность и чистоту ее существования), оправившись от первого шока при виде моей скоромной персоны, решительно направилась к нашему столику. За ней косолапила бритоголовая горилла.

– Хеллоу, Кирка! – Настенька бесцеремонно уселась рядом с нами, вызывающе забросив ногу за ногу. – Угости-ка даму спичкой, гражданин начальник.

И, не дожидаясь огня, сама прикурила от моей сигареты. Она была уже порядком пьяна, и я не горел желанием начинать беседу. Похоже, у Настеньки этот вечер был далеко не первый вдали от мужа. И ни о чем сожалеть она не собиралась. За долгие годы жизни с Редиской в ней, видно, накопилось столько нерастраченной энергии и столько ненависти к муженьку, что она решила выплеснуть все одним махом. И, наверное, ничего не опасалась, потому что ей давным-давно на все было глубоко наплевать.

– Моя Нюська – золото, – прогудел горилла, обнимая девушку за талию.

Как быстро сказочная скромная Настенька превратилась в разухабистую Нюську. Но, помня Редиску, ее нельзя было осуждать за это.

– Знакомьтесь, ребятки! – Нюська хлопнула гориллу по широченному плечу. И он подмигнул в ответ подбитым глазом. – Мой дружок – Фингал. Недавно вернулся из мест не столь отдаленных.

– И, так сказать, с корабля на бал, – радовался тот. – Из одного курорта – на другой… Но Нюська – прелесть!

Он так звонко чмокнул ее в румяную щечку, что у меня аж зазвенело в ушах. Я прекрасно понимал, что Настенька совсем другая. Что люди не меняются так быстро. Что она и умнее, и тоньше. Что она нарочито ведет себя нахально и вызывающе, желая показаться намного дурнее, чем есть на самом деле. Она словно бросала вызов и Редиске, и своему прошлому, и своему настоящему. Всему насквозь лживому, подлому и душному редискиному миру, в котором ей пришлось существовать не один год. Она теперь хватала от жизни все, что попадется под руку. Без разбора, не задумываясь, жадно и торопливо проглатывая на ходу, подгоняя время, словно его у нее осталось совсем чуть-чуть. И я даже пожалел ее. Она бежала и от мужа, и от себя. Впрочем, прибежала не в лучший мир. Но, положа руку на сердце, такой она мне нравилось гораздо больше.

– Вот так, Кирка – она залпом выпила мой ликер, подперла сцепленными руками подбородок и блеснула пьяными слезами. – Вот так дерьмово и прошла моя жизнь. Но теперь… Нет…

Она решительно встряхнула ярко рыжими волосами.

– Теперь к черту все! Теперь все будет по-другому!

Я мимоходом взглянул на гориллу и засомневался, что с ним она не нахлебается. Хотя не мог не согласиться, что с ним действительно все будет по-другому.

– Конечно, Нюся, все по-другому, – Фингал ласково улыбнулся. Насколько вообще могут ласково улыбаться гориллы.

– А ты, Кира, ты думаешь… Я знаю, что ты обо мне думаешь. Думаешь, я не знаю?! Да? Хороший, добрый Кира с хорошей, доброй, порядочной девушкой…

– Не надо, Настя! – я положил руку на ее ладонь. – Ничего я о тебе не думаю. Во всяком случае – ничего дурного. Точно. И никакой я не хороший и не добрый.

– Ты всегда всех понимал, вот за это я тебя уважаю! Никого не осуждал! Хотя… Нет, пожалуй, нет. Моего муженька ты так и не простил.

– Давай не будем, Настя.

– Нет, будем! – она хлопнула ладонью по столу так, что зазвенела посуда. – Думаешь, я ничего не знаю про вашу Галку! Все знаю! И как потом он стоял на коленях перед иконой и грехи отмаливал: «Упокой ее душу…» А потом бросался к бумажнику и аккуратно, бережно пересчитывал деньги. Чтобы не ошибиться. Каждую бумажку… И кругом – деньги, деньги, деньги. На его грязных руках, в его тупой башке, в его наглых глазах. А потом опять: «Господи помоги и спаси…»

Настя в сердцах сплюнула на пол и пошатнулась. Язык ее заплетался.

– За все нужно платить, Кира. За все. И только не зелеными бумажками. Я, может, тоже плачу. Но уж лучше так… Лучше вот с ним, – она кивнула на Фингала. Тот что-то нечленораздельное замычал в ответ. – А он неплохой парень, честно скажу, очень неплохой. Хоть никогда и не молился. Зато на лесоповале работал… Знаешь, все познается в сравнении. Так вот с ним, как ни странно, я и узнала, что значит дышать чистым воздухом. И еще узнала, какое оно – счастье. Веришь?

Она дыхнула на нас устойчивым перегаром.

– Ну, Настена. Пора собираться, – горилла бережно подхватил ее своими лапами.

– Куда вы собираетесь на ночь глядя?

– Куда? – Настя посмотрела на меня бессмысленным взглядом. – Ах да, куда… Да сейчас вот поедем к Редиске и я все ему скажу. Зачем всякую дрянь тащить за собой в новый год. Пусть она остается там, в прошлом…. Со всеми долгами я намерена рассчитаться.

– Да, – промычал горилла. – Лучше оно сразу… Со всем и покончить. Так оно легче. А ты, мужик, ежели что – не стесняйся. Я в охране служу, в фирме. Так что, если кому нужно рожу начистить или того круче – обращайся, всегда готов уважить дружков моей Нюськи. Ох, она у меня – золото! И умная такая! Уж и не мечтал, что меня кто-то полюбит. Да еще такая королева!

Королева еле держалась на ногах. Ее крашеные волосы сбились в кучу, помада размазалась по лицу. Похоже, горилла ее обожал и готов был носить на руках. Что он, впрочем, незамедлительно и продемонстрировал. Настенька послала нам воздушный поцелуй на прощанье. А я подумал: неужели оно бывает и таким – счастье?

Только через месяц я узнал, что в ту же ночь Настенька и Фингал погибли в автокатастрофе, так и не добравшись до города. Так и не дождавшись Нового года. Узнал случайно, повстречав на улице Редиску. Он еле держался на ногах. И как рассказал, он пил уже с самого дня похорон Настеньки. Небритая физиономия, мутные глаза, дорогое пальто нараспашку. Сгорбившись и шатаясь из стороны в сторону, он шел по липкому снегу. И поначалу я его не узнал.

– Ты что ли, Погоцкий? – не поверил я своим глазам.

Его красное, щетинистое лицо расплылось в пьяной ухмылке.

– А… Акимов… Ну что, радуйся, торжествуй! Можешь даже сказать, что я расплатился!

Он вдруг заплакал. Как-то тоненько, изредка всхлипывая. Потом понемногу пришел в себя и рассказал о гибели жены.

– Бедненькая, ангел небесный. Чистота и невинность, святость и целомудрие, – Редиска даже в пьяном угаре так и не расстался со своим лилеем. – У тебя, Акимов, никогда не будет такой жены! Никогда! И какая нелепая смерть… Зачем она села в эту попутку?! Еще с каким-то уголовником? Нелепость! Бред! Хотя я знаю – она так спешила ко мне! Хотя я уговаривал ее: отдохни там, отдохни. Но нет, ко мне. Чтобы Новый год – как всегда вместе… Как всегда… А ты радуйся, радуйся, Акимов, что увидел меня в таком виде. Свершилось возмездие-то…

– Прекрати, Погоцкий!

Я набрал снега и растер ему лицо. Он слегка очнулся, я прислонил его к спинке скамейки.

– Я уважал твою жену. И мне искренне жаль, что она погибла. Она была хорошим человеком.

– Да что ты… Что ты понимаешь… Тебе все давалось легко… Женщины, музыка, работа, дружба… А я… Единственное, что мне было даровано – Настенька. Единственное, что оправдывало меня на земле…

Пожалуй, Погоцкий впервые честно оценил свою жизнь. И как жаль, что для этого нужно было пережить смерть.

– А тебя, Акимов, я ненавижу и всегда ненавидел! – злобно просверлил меня взглядом Редиска. – Ты как тень преследуешь меня. Ты как кривое зеркало. Смотрю на тебя и вижу свою уродливую, страшную рожу… Если бы не ты… Я был бы уверен, что живу правильно. Если бы не такие, как ты… Ненавижу…

Он пошатнулся. Я его поддержал.

– А ее люблю… И она… Она меня всегда любила… Скажи, Акимов, ведь так? Скажи, так?

Он вновь забыл о своей ненависти. И вновь заплакал. И умоляюще посмотрел на меня.

– Ну же, Акимов! Ты, как мой истинный враг, скажи, любила она меня или нет?

Редиска цеплялся за последнее. За ложь. Он надеялся, что как враг я ему скажу: нет, и не надейся. Чтобы обрадоваться. Чтобы вновь убедиться в сволочизме людей и в своей святости. И броситься молиться о грешной душе Настеньки, чувствуя свою непогрешимость и правоту.

– Да, очень любила, – сказал я. – Ты сам не раз говорил, что у тебя была святая жена. И другой такой нет.

– Ненавижу тебя! – Редиска закрыл лицо руками. – И жизнь ненавижу, и смерть… Что мне теперь делать здесь? И зачем?.. И кому я еще нужен?..

Редиска побрел по дорожке, спрятав голову в плечи. Побрел в никуда. Я смотрел ему в след и думал, что единственная, кого он любил на свете, все-таки была Настенька. Больше любить ему было некого… Но все это случилось месяц спустя.

А теперь приближался Новый год. И мы искренне верили, что он будет удачнее предыдущего. Елку мы купили в соседней деревушке. Даже выбирать было не обязательно – любая как на подбор, все пушистые, веселые, слегка припорошенные снежком. Лишь одна была, неудачно срубленная. Слегка общипанная, неудалая, сгорбленная и немножко кривоватая, она грустно примостилась в стороне.

– Вот эту, – Майя решительно указала именно на нее.

– Здрасьте! – я развел руками. – Один раз в году Новый год и почему-то мы должны его справлять под какой-то общипанной елкой. Не выдумывай! Бери любую – все красавицы. А не нравиться – пойду срублю сам.

– Нет, хочу эту! – заупрямилась Майя.

Проворный мужик в тулупе, валенках и огромных рукавицах тут же скумекал что по чем. И даже цену не сбросил «за брак».

– Здрасьте, – не унимался я. – Такие «бабки» за какую-то замухрыжку!

Мужичек хитро подмигнул Майе. Он понял, что торговаться она не собирается. И стал давить на жалость.

– Девушка понимает, лежать этой горемыке в холода и стужу на лесной дорожке и сохнуть за ненадобностью, – жалобно хлюпнул он красным носом, заговорив вдруг как старушка-сказительница.

– Мы берем ее, не беспокойтесь, – успокоила его Майя.

– Хорошая у тебя, шалопая, девушка, – мужичек так обрадовался неожиданному доходу, что чуть было не пустился в пляс. – Ох, хорошая. Знает, что красоту можно сделать из самого нерадивого. Ты б на себя посмотрел…

Неожиданно и бесцеремонно он ткнул меня рукавицей.

– Чем ты-то лучше несчастного деревца? Так даже из тебя подобие человека сделали.

– Ну, спасибо, – я низко поклонился. – Беру некондиционный товар, да еще и всякие гадости выслушиваю.

Нехотя я взял елку подмышку, а мужик обратился к Майе.

– А тебе, славная девушка, как бы в премию, – он вытащил из кармана какую-то вещицу. – Вот, на досуге балуюсь. Поставь под елку вместо деда Мороза.

И мужичек протянул Майе маленького человечка, сделанного из шишек. На голове вместо шапки – пробка, вместо ног и рук – спички.

– Пусть он принесет тебе счастье.

– Красиво, – улыбнулась Майя, с благодарностью принимая подарок. – Вот и первое поздравление.

– Опередил, значит, я твоего шалопая, – мужичек довольно потер руки.

И Майя, и мужичек не ошиблись. Наша худышка и замарашка постепенно превращалась в принцессу. И хотя украшения мы делали своими руками – из фантиков, цветной бумаги, конфет и печенья, елочка хорошела на глазах. А когда я сбегал в холл и свистнул у искусственной громадины гирлянды, серебряный дождик и пару шариков, наша лесная золушка стала и вовсе неотразимой. Под нее мы поставили шишечного человечка. Он, кстати, весьма походил на того мужичка – такой же смешной, расторопный и хитрый. Он обещал нам счастье.

Впервые за долгое время я включил телевизор. Хотя мы сознательно отказались от этого монстра. Сегодня, в преддверии Нового года, мы решили сделать исключение. Там, как всегда, веселилось скопище бездарей, рассыпавших безвкусные остроты и пошлости. Толпа телеголов яростно и навязчиво изображала, как все счастливы в преддверии нового счастливого года… Но Бог с ними, в эти предновогодние часы из всего телевизионного бардака все-таки можно было найти хотя бы что-то приличное. Например, какую-нибудь старую комедию.

Я был в душе, смывая с себя всю грязь, накопившуюся за год, когда услышал крик Майи.

– Кира! Скорее! Ну же!

Замотавшись в полотенце, я выскочил из душевой, как ошпаренный. Решив, что к празднику нам подбросили бомбу. Впрочем, это и впрямь была бомба. Передачу живенько и бодренько вела Алевтина. Она так же хлопала приклеенными ресничками, жеманничала и надувала губки, любуясь собой, как и обычно. И прямо в студии открыто кокетничала с моим бывшим товарищем Петькой. Который вольготно развалился в кресле под огромной елкой. Новая пестрая шелковая рубаха с небрежно расстегнутым воротом, широченные черные штаны и желтые ботинки добили меня окончательно. Петух пожевывал кончик кубинской сигары. Он был неотразим. Он наконец-то добился, что его мерзкую рожу показывают по ящику. А петькина подружка, на все лады расписывая его выдающиеся способности, его гениальность, неординарность натуры, наконец радостно сообщила, что в ряды талантов, рожденных трудным и прекрасным новым временем, сегодня встал еще один – выдающийся поэт Петр Рябов.

– Ох, с каким удовольствием я бы съездил по его продажной роже, – замахнулся я на самодовольного телевизионного Петуха. С экрана он ответил мне своей белозубой улыбкой.

– Плюнуть бы в его наглую харю, – продолжал кипятиться я.

Петька вновь бодренько подмигнул мне и перебросил ногу за ногу. Желтые ботинки вызывающе сверкнули в лучах софитов. А его Алевтина с голливудской улыбкой объявила, что гениальный Петр Рябов прочтет нам свое последнее, самое выдающееся творение, посвященное Новому году и нашей новой стране.

– Уже успел и подхалимский стишок состряпать, – сквозь зубы процедил я.

Петька встряхнул соломенной шевелюрой, затушил о ботинок сигару и, нацепив на рожу серьезную маску, начал читать. Глядя вдаль. Наверное, в светлое капиталистическое завтра. У меня по спине пробежали мурашки. Майя от волнения вцепилась в мое плечо. Даже Алевтина так округлила свои бессмысленные глазки, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

Петька читал немного пафосно, четко выделяя каждое слово:

«Захотелось вдруг к концу века

Разговаривать стихами.

Прославлять русского человека,

Солнца лучи пожимая руками.

Хвастаться перед звездами заморскими,

Говорить им то, что не ново!

К вам долетел паренек московский

И полетит к вам снова!..»

Алевтина отчаянно пыталась несколько раз перебить его. Делала отчаянные жесты и глупо лыбилась в камеру, начисто забыв про несчастный Голливуд. Но Петька даже не смотрел в ее сторону. Он звонко чеканил слова, будто рубил топором. С плеча. И откуда-то, с небес, ему посылал привет Маяковский.

«…Там, на какой-нибудь звездочке бездарной,

Где прихворнула вражда,

Красное знамя стало главное,

Звездочкой стала Звезда.

Не верите? Зря!

Век будущий в нашей власти.

Родится Королев не завтра – так вчера.

И будет он красной масти…»

Алевтина тупо уставилась в одну точку. Она была бессильна. У прямого эфира свои законы. И Петух, ее любимый мальчик-поэт, прямо у нее на передаче подписывал ей смертный приговор. На ее лице поселилась безнадежность. Не сегодня-завтра ее окончательно вышвырнут из Останкино за непрофессионализм. И вряд ли в ближайшее время она найдет себе такое тепленькое местечко. Пусть покопаться в помоях, со злорадством думал я. Змея сама себя укусила. И никому ее не было жаль… А Петька все читал:

«…Герои столетней двадцатой мечты,

Встав бровью вровень в бровь,

Переступите века черты

И разогрейте кровь!..»

Это был триумф моего товарища. Товарища навсегда. Мне оставалось только корить самого себя из-за беспросветной глупости. Майя сияла от счастья. Она так и застыла возле телевизора, который сегодня я готов был расцеловать.

– Умница, какой умница Петька! Конечно, косит под Маяковского. Но тот, думаю не в обиде.

– Напротив, – улыбнулся я. – Очень даже наоборот. Я уверен, Владимир Владимирович крепко пожал бы руку моему другу Петьке. Что ж, за него это сделаем мы. В новом году.

К вечеру мы украсили комнату и накрыли стол. Мне показалось, что мы – дома. Впрочем, рядом с Майей я в любом месте чувствовал себя как дома, в очередной раз убеждаясь, что дом – это не четыре стены. А просто любовь.

К сожалению, для полного счастья не хватало елочных огней, но украсть их в холле у искусственной красавицы-елки я не рискнул. И поэтому мы довольствовались настольной лампой, тусклый свет которой мягко рассеивался по комнате, играя на елочных гирляндах и освещая незатейливый праздничный стол. Пару раз к нам вламывался какой-то отвязанный и пьяный Санта Клаус. Маленький. Щуплый. С общипанной бороденкой и в дурацком красном колпаке. С красным от уже выпитого носом и без подарков. Он напевал какую-то идиотскую и тоскливую сантаклаусовскую мелодию. И я ему наливал. Он махом опрокидывал рюмку, после чего я его в очередной раз просвещал.

– В России живут Деды Морозы, чурбан ты неотесанный. Заруби на своем красном носу. Да и от твоей песенки можно повеситься! Но пусть они вешаются там, на Западе.

Он нам порядком надоел, и мы закрылись на ключ. Ближе к полуночи кто-то изо всей силы нагло забарабанил в запертую дверь.

– Удивительно крепкий Санта Клаус, – возмутился я. – Он что – испорченная кукушка, появляющаяся каждые полчаса?! Я думал, что он уже где-то валяется под очередной елкой. Ну, я сейчас ему подпорчу сантаклаусность!

И, придав лицу в меру свирепый вид, я распахнул дверь. Но пороге стоял настоящий русский дед Мороз. Огромная густая борода, густые белые брови. Да еще – косая сажень в плечах. За спиной он держал огромный мешок с подарками. И мне ничего не оставалось, как пригласить его к нашей елке.

– Ну, что детишки, не ждали? – пробасил он, со вздохом опустил мешок на пол и огляделся. – Что-то елочка у вас не горит, да и праздничный стол пустоват.

– Мы просто верим в Дедов Морозов, вот и ждали чудес, – весело ответила Майя. – И подарков.

– Ну, моя девушка такая доверчивая, – буркнул я, прикидывая, что, судя по весу мешка, расплатиться за такие услуги будет весьма накладно для нашего бюджета. – А что касается всяких Морозов и Снегурочек, то лично я уже достаточно взрослый, чтобы верить всякой чепухе. Так что, дедушка, вали отсюда подобру-поздорову, так как у нас особо не поживишься. Тем более, нам и без тебя хорошо.

– Ну и мерзкий у тебя мужичок! – прогудел Мороз. Уже второй раз за день совершенно чужие люди пытались пришпандорить мне какой-нибудь дрянной ярлычок. – Жаль, что теперь сей товар в дефиците, а то бы я для тебя, добрая девушка, красивого и хорошего парня под Новый год подбросил. Ну, коль так, коль отказываетесь от подарков…

Дед Мороз повернулся и зашагал к двери. Внезапно мой взгляд упал на его ноги, облаченные в огромные, желтые, тупорылые ботинки.

– Дедушка Мороз, – проворковал я, схватив его за руку. – Мы пошутили! Гони свои подарочки, а потом уже можешь проваливать по добру по здорову. А в новом году я пришлю тебе настоящие русские валенки. В таких-то ботиночках, поди, холодновато по Руси бродить.

Майя теперь тоже обратила внимания на желтые ботинки. И всплеснула руками.

– Вот оно что! Ну, так где же подарочки!

– Мужик мне твой не нравится, – обидчиво повторил Дед Мороз. – Рожа слишком наглая. Пусть убирается, тогда и одарю чем-нибудь.

– Да, сейчас разогнался, старый хрыч! Вот бороденку-то тебе и повыщиплю!

Я бросился на Деда и вцепился ему в бороду. Она с легкостью отделилась от физиономии и отлетела вслед за шапкой, под которой раскудрявилась соломенная шевелюра.

– Разоблачили, гады!

Петька стоял посреди комнаты, широко расставив ноги в желтых ботинках и подперев ручищами бока. И улыбался. Широкой, открытой, искренней улыбкой. Голливудская – искусственная и лживая – была оставлена где-то в прокуренных душных коридорах Останкино.

– Вот – настоящий подарок! – мы крепко обнялись.

– И не один! – Петух радовался, как ребенок, не переставая нас удивлять.

Он распахнул дверь и в комнату ворвались замороженные, заснеженные, запорошенные Шурочка и Катя. Лучшего нельзя было и придумать – встретить Новый год в компании самых близких друзей. От которых мы почему-то сбежали.

Вскоре новогодняя елка уже переливалась разноцветными огнями. А мы, уже прощавшись со старым годом, поднимали бокалы за приход нового. Мы обнимались и поздравляли друг друга. Искренне веря, что это год будет счастливее ушедшего.

– Все-таки ты подлец, Петька, – никак не мог успокоиться я, вспоминая, как тот выступил в роли телезвезды. – Так все обтяпать – и нам, лучшим друзьям, ни слова! Разве мы когда-нибудь тебя подводили?!

– Сдаюсь! – Петух поднял руки вверх. – Но поверьте, конспирация и еще раз конспирация – вот залог успеха. Иначе вы бы непременно начали мне подыгрывать. И непременно бы сфальшивили. Ты бы, Кирка, больше всех кривлялся, разбрасываясь тупыми комплиментами, а Шурочка бы краснел без конца, что-то бубня себе под нос. Вы – плохие артисты.

– Ну, в отличие от тебя, они просто бездарны, – поддержала его Майя.

А Шурочка почесал лысеющий затылок.

– Что-то, Петька, ты быстренько от Есенина перескочил к Маяковскому.

– Время, старики! Во всем виновато проклятое время. При всей моей любви к Есенину сегодня гораздо больше нужен Маяковский. Сегодня нужны упорство, сила и, если хотите, изрядная доля хамства. Я уже и диссертацию о Маяковском начал писать. Мою «Любовь Есенина к Родине» сегодня заменила «Ненависть Маяковского к врагам Родины».

– И все же, Петя, – с детской непосредственностью спросила Катенька, – как же эта Алевтина, твоя подружка? Мне кажется она в тебя действительно была влюблена.

– Ну, Петька вряд ли бы смог ей простить и гитлерюгент, и Поликарпыча, и вообще… Ведь так? – заметил я.

Петух взъерошил свои кудри и пожевал кончик сигары.

– О бывших женщинах – либо хорошее, либо ничего. Как о покойниках. Хорошего о ней ничего не скажу. Следовательно – просто промолчу.

– Продажный ты тип, Петька, – поддразнил я его. – Хоть ради идеи и пожертвовал собой, но все одно – продажный!

– Кира, мой мальчик! – Петух снисходительно потрепал меня по щеке. – Кто тебе сказал, что я чем-то жертвовал? Да и что ты понимаешь в любви?! У тебя она просто есть – и все. А таким талантам, как я, нужно постоянно пребывать в поисках, сомнениях, экспериментах. И как ты можешь утверждать, что такой любви не бывает? Любить можно не обязательно умных, тонких, чувствительных и порядочных. С такими можно начинать жизнь. А любить можно разных.

– Мой престарелый демагог, – шутливо обратился я к нему, – не от такой ли любви ты пишешь диссертацию? Демагогище!

– Я, ребятки, не демагог, – театрально вздохнул Петька. – Я – порядочная сволочь. Хотя первую главу книги о нашей любви был само благородство. Одно меня успокаивает – в таком деликатном деле один из двоих, в конечно счете, оказывается свиньей. Эту нелегкую миссию и взял на себя я.

– И небезуспешно, – продолжил я его мысль…

В эту ночь мы повеселились на славу. В конце концов вырвались на улицу, примкнув к гудящей толпе празднующих и отдыхающих. Мы забрасывали друг дружку снежкам. Пылающие бенгальские огни звездами падали в снег и там умирали. Хлопушки стреляли яркими конфетти, разукрашивая мерзлую белую землю. Мы радостно кричали «Ура!» и целовались друг с другом. Совершенно незнакомые люди. Совсем скоро мы вновь станем чужими. Разбредемся по своим норам. И даже перестанем здороваться друг с другом. В той, другой, обыденной и непраздничной жизни мы вновь отдалимся. И лишь сегодняшний праздник еще способен соединить нас. Единственный праздник. Потому что и праздники у нас тоже разные. И только Новый год остался для всех общим. Без времени и вне времени…

В нашем номере были только кровать и диван, на которых мы и разместили Петуха, Шурочку и Катю. Все лучшее – нежданным гостям. А я, взяв Майю за руку, вывел ее из комнаты. На цыпочках мы миновали дежурную, дремлющую в коридорном кресле под елкой, и оказались в темном актовом зале. Где на сцене стоял черный рояль.

– Я опоздал с подарком, Майя, но лучше поздно, чем никогда.

Майя уселась в первом ряду, а я чинно открыл крышку. И плавно опустил руки на клавиши. Пустой зал наполнила моя музыка. Она посвящалась нашей любви. Еще незаконченная, несовершенная. Только начало музыки. Я подумал, что начало удалось. Дай Бог, чтобы так же удачно получилось и окончание.

Первая встреча, боязнь чувств, недоверие, осенние листья на мокром асфальте, ее легкая косынка в кружении ветра, первый поцелуй. Первый поцелуй, автоматная очередь, оборвавшая жизнь моего товарища Василька, уснувшего в синем поле, уже навечно. Смерть, распростершая свои черные крылья над нами. Замерзший котенок Шарик в сильных руках Гагарина. Бенгальские звезды, умирающие в снегу. Покой и обжигающее чувство одиночества. И – наконец – остановка дыхания…

Майя тихо приблизилась ко мне и со всей силы обняла за шею. В ее глазах блестели слезы. Лучшей благодарности я и не мог ожидать.

– Что будет дальше, Кира? Что?

Я не знал – она говорила о моей музыке или о нас? Но в любом случае ответить я не мог. Новый год только начинался. Только отсчитывал свои первые шаги. И первые шаги его были счастливыми. За остальное уже поручиться я был не в силах. Впереди – тысячи долгих мгновений. И стоило лишь надеяться, что они будут добрыми. Что нам еще оставалось?

В этот же день, в первый день Нового года, мы всей компанией укатили на электричке домой.

Во дворе я сразу же заметил, что возле нашего подъезда толпились люди. После бурного веселья и бессонной ночи голова была тяжелой. И поначалу я решил, что просто продолжается праздник и соседи провожают (или встречают) очередную партию гостей. Но поравнявшись с толпой, я сразу же почувствовал неладное. Прямо перед нашим носом с места сорвался и резко умчался в темноту милицейский «форд». Люди, размахивая руками, вновь стали что-то горячо обсуждать. Мы с трудом прорвались сквозь толпу и увидели стоявших чуть в стороне Поликарпыча и Василия Петровича.

– Беда, ребятки, беда, – первое, что сказал Поликарпыч.

Мое сердце бешено заколотилось. Неужели этот год, едва сделав несколько беззаботных шагов, вновь повел нас в пустоту.

– Что случилось! Что! – наперебой закричали мы.

По небритой щеке Поликарпыча скатилась слеза. Вместо него ответил учитель.

– Юрьев… Юрьев, ребятки…

– Умер? – вскрикнула Катя.

– Нет, – помотал седой головой Василий Петрович. – Нет… Но от этого не легче… Он… Он убил человека.

Мы онемели. И еще долго не могли прийти в себя. Уже потом мы молча зашли в подъезд, подальше от любопытных глаз. И там, на лестнице, молча закурили. Я догадывался о причинах трагедии. И, к сожалению, мои догадки подтвердились.

– Дворник? – только и спросил я.

Поликарпыч кивнул в ответ.

– Надо же, – всхлипнула Катя. – В такой праздник… И такая беда…

Да, беда нагрянула в праздник. В новогоднюю ночь. Когда в каждом доме – сверкающие елки, накрытые столы, звон фужеров, хохот и поздравления. И среди праздника – пустая и одинокая квартира великого артиста Юрьева. Где сейчас тишина. И ночь.

– Он уже четыре дня, как бросил пить, – вздохнул Василий Петрович. – Сердце пошаливало. Да он и сам мне сказал, что решил с этим завязать. Навсегда. Хотел узнать, что будет дальше.

– Мы позвали его к нам, чтобы вместе… Ну, три одиноких и немолодых мужика… – сказал Поликарпыч. – Но он наотрез отказался. Сказал, что пить не будет, а смотреть, как пьют другие, не умеет. Сказал, что ляжет пораньше спать, чтобы, как выразился, избежать искушения. В общем… Мы с учителем поразмыслили и решили, что так оно и правильно. Да кто мог знать…

Кто мог знать. Что дворник Колян окажется и понастойчивее, и похитрее. Ему одному удалось уговорить Юрьева. Впрочем, я думаю, долго уговаривать не пришлось. Я давно заметил, что какая-то необъяснимая, дьявольская сила толкала артиста к Коляну. Словно злой рок уже давно раскинул свои ловушки. И Юрьеву оставалось сделать лишь шаг. Они были двумя противоположностями. И их столкновение было неизбежным. Мне постоянно казалось, что артист как бы проверял себя, свои силы – годен ли он еще для борьбы. Он хотел выйти в ней победителем. Но ему это не удалось, поскольку опять произошла чудовищная провокация.

– Среди ночи мы услыхали дикие крики, – рассказывал Поликарпыч, прикуривая одну папиросу от другой. – Я сразу почуял недоброе. Что это в его квартире. Бросился туда и через дверь услышал, как Колян орал: «Все вы чокнутые!.. Жаль, что вас фрицы не уничтожили! Вы только мешаете! Без вас мы бы жили припеваючи, попивая немецкое пивко!.. Правильно, что вас вешали! Вас и вешать-то мало!..» Ну, в общем, все в таком роде.

Я слушал Поликарпыча и сердце было готово выскочить из груди. Я ловил себя на мысли, что сам готов взяться за автомат. И…

– И… Когда подоспел и я, раздался выстрел. Мы не успели, – мрачно констатировал учитель. – У Юрьева на стене висело охотничье ружье. И конечно, как в пьесе, оно должно было когда-нибудь выстрелить. Наверное, должно.

– Артиста забрали, – то ли спросил, то ли подтвердил Петух.

– Да, увезли, – подтвердил Василий Петрович. – И теперь слава нашего искусства – за решеткой, на нарах. Один… Вот, судьба великого артиста великой страны.

– Он защищался, – твердо сказал Шурочка. – Он как мог защищал прошлое, своих товарищей, всех нас, в конце концов. Теперь нам надо защитить его.

– Будет очень нелегко, очень, – заметил я. – Конечно, дворник – мразь еще та. Да наверняка и не дворник вовсе. И в бою его запросто можно было бы хлопнуть, как врага. Прямо на месте. Но теперь… За слова не наказывают. За убийство – судят. В конце концов, им нет никакого дела, что говорил Колян. Такое же твердят даже в школах, по телику, со всех сторон. Обложившись законами. Ловко придумали – убивать словами. И абсолютно безнаказанно. Свобода слова…

Юрьева убили. Пуля невидимая и беспощадная все-таки настигла его. Старого солдата, прошедшего всю войну, смерть нагнала спустя много лет. Трусливо выглядывая из-за угла и стреляя пулями-словами…

Я встретился с Юрьевым незадолго до его смерти. Уже было подано прошение об изменении меры пресечения на подписку о невыезде. До суда. Суда над героем войны и гордостью отечественного кино. Мы немало потрудились, чтобы свою подпись над этим прошением поставили его бывшие коллеги. Правда, немногие, самые честные. И, как ни странно, прошение было удовлетворено. Игра в демократию продолжалась.

Мне разрешили встречу с ним. И я увидел перед собой исхудавшего, поникшего, раздавленного, совершенно седого старика. Моего старшего товарища Юрьева.

– Ничего, Геннадий Юрьевич, еще чуть-чуть и вас выпустят, – попытался я его подбодрить. – И все будет хорошо.

– Хорошо уже никогда не будет, Кира… Во всяком случае у меня.

– Не надо так, Геннадий Юрьевич.

– Я не жалуюсь, Кира. Ты знаешь, я прожил счастливую, очень счастливую жизнь. Она вся прошла в борьбе. В борьбе с фашистом, в борьбе за славу нашего искусства, в борьбе с подлостью и мерзостью. И закончил я ее тоже в борьбе. Как солдат. Мне жалеть не о чем… Я по-другому и жить-то не умел. И все измерял законами войны. А на войне, как на войне – есть победители и побежденные. Как закончится эта война? Пока конца не видно, и я уже не узнаю… А ты, Кира, узнай… Пожалуйста, узнай.

Юрьев протянул мне иссохшую руку. Но его рукопожатие оказалось удивительно крепким. Рукопожатие сильного, непобежденного человека.

В этот же день война для Юрьева закончилась навсегда. Он умер от инфаркта. Его сердце разорвалось, как снаряд с последней войны. А в те минуты, когда он, уже мертвый, лежал в морге, по ящику крутили фильм с его участием.

Конница молодых красноармейцев неслась по ржаному, золотистому полю. На фоне алого, кровавого заката. Впереди всех – совсем юный боец. Исхудавшее мужественное лицо, сурово сдвинутые густые брови, буденовка с красной звездой. Размахивая шашкой, он пристально вглядывается вдаль. Туда, где алые блики рассыпались по чистому небу. Туда, где был его дом. Туда, где были все мы. Он пристально вглядывался в будущее и громче всех кричал: «Ура-а-а!» Впереди он видел победу… Я смотрел на его красивое молодое лицо и думал, вот он, Юрьев, живой, полный сил и веры. И не зря он впереди всех. И не зря громче всех раздается его «Ура!»… Небо вновь в кровавом закате. Где-то вдали я вижу красную конницу. И впереди нее – мужественного героя. И до меня доносится, уже совсем тихо, но все же доносится: «Ура-а-а!..»

После фильма я вышел во двор. Было темно и пусто. Одинокий фонарь освещал зимний вишневый сад. Поликарпыч аккуратно и бережно раскапывал еще не оттаявшую землю, осторожно погружая в ямку молоденький саженец. Вокруг него кругами бегал его верный друг Тузик, утаптывая почву. Я подошел к ним. Стал рядом с Поликарпычем, положив руку на его плечо.

– Ну вот и все, – Поликарпыч отряхнул рукавицы. – Теперь и Юрьев снова в строю, рядом со всеми.

– Он же не из твоего отряда, Поликарпыч.

– Все мы, Кира, из одного отряда. Все. Может, не все вернемся с последней войны. Я, видимо, уж точно… Но ты… Ты вернешься, Кира. И посадишь еще много деревьев. Мы уже старые, а вы… Вы сражайтесь. И обязательно возвращайтесь. С победой. Ведь кто-то должен… Помнить…

Месяц спустя к нам ворвались румяные и взволнованные Шурочка с Катей, увешанные пакетами, как новогодние елки. Оттуда вызывающе выглядывали золотистые пробки. А Катя прижимала к груди букет роз, еще влажных от снега.

– Шампанское, розы? – я почесал затылок.

– Какой же ты, Кирка, тупой, неужели непонятно? – Майя обняла меня сзади за плечи, лукаво поглядывая на счастливые лица наших друзей.

– Умница! – Шурочка поцеловал Майю в щеку и принялся с шумом распаковывать пакеты.

– Значит, как я понял, конец холостяцкой житухе?

– Именно! – торжественно заключила Катя. – Сегодня подали заявление. Свадьба через месяц!

– Через месяц, – притворно вздохнул я. – За месяц можно и передумать.

– Ну, уж нет! – рассмеялась Катя и заключила Шурочку в объятия. – Птичка попалась в клетку. И если ей вдруг захочется на волю…

– Мы тут ей крылышки и обрежем, – я угрожающе помахал перед носом Шурочки кухонным ножом. – Теперь тебе, очкарик, не отвертеться. Мы за Катьку – горой. Да и на свадьбе погулять охота.

– А я и не собираюсь, – шутливо вздохнул Шурочка. – Мне эта воля – во где.

Он показал на горло. Видимо, именно там и находилась у него эта воля.

Мы уселись на диван, а они стали накрывать стол. Делали они все шумно, с удовольствием. Мыли бокалы, резали сыр, открывали консервы. Я наблюдал за парочкой и был безмерно рад за них. Сегодня они по-настоящему были счастливы. Словно навсегда освободились от сомнений, угнетающих их, и от прошлого, наступающего на пятки. Катя вновь стала прежней. Такой, какой я увидел ее впервые. Румяным и кудрявым ребенком. Она с легкостью кружила по комнате, без умолку щебетала и посылала всем воздушные поцелуи. Вскоре к нам присоединился и Петька. Он осыпал Катю белыми хризантемами и так открыл шампанское, что оно в буквальном смысле взорвалось, а пробка угодила прямо в Шарика, мирно спящего в уголке комнаты. Шарик вскочил и недовольно встряхнулся.

– Вообще-то, по всем приметам, она должна была попасть в лоб мне или Шуре, – рассмеялась Катя. – Мы же первые в этом году женимся.

– Значит мой Шарик или моя Шарик успеет замуж раньше вас, – заявил я.

– Но это же котенок, – запротестовала Катя.

– А я не против ранних браков.

– Ну, а я вот только за поздние! – Петух поднял бокал. – И чтобы они случались поздней зимой. Когда до весны осталось совсем немного. Когда впереди – май, взрывы черемухи и море солнца! Когда впереди океан надежд! За вас, мои дорогие!

Позже мы решили вспомнить беззаботную юность и прошвырнуться по ночному городу. Шампанское ударило нам в головы. Впрочем, они кружились еще и от морозного воздуха, от беззаботности и предчувствия чего-то хорошего. Такого давно уже не было.

Катя и Шурочка шли чуть впереди нас, крепко взявшись за руки. На ее пушистом платке сиял венок, сплетенный Петькой из белых хризантем. Она выглядела настоящей невестой. А мы, втроем, шагали за ними, нога в ногу, и громко скандировали:

– Жених и невеста, колотили тесто!

А Шурочка застенчиво отмахивался от нас. Я вдруг вспомнил, что точно так же, в детстве, мы кричали эти же глупые фразы в спину ему и Галке. И мой товарищ так же недовольно отмахивался от нас. Вспомнил ли он сегодня об этом? Нет, пожалуй, уже нет. И слава Богу! Имел полное право. Сейчас Шурочка громко хохотал и обнимал Катю. Думаю, Галка его бы поняла. Ведь он ее так и не предал. Он ее вновь обрел. Нет так уж часто случается – вновь обрести прошлое, превратив его в будущее.

– Жених и невеста, колотили тесто!

Мы поравнялись со светящейся витриной круглосуточного супермаркета, за которой вызывающе громоздились заморские яства. От такого изобилия ярких упаковок рябило в глазах. Возле золоченой массивной двери прямо на обледенелом асфальте сидела трясущаяся старуха и просила милостыню. Катя тут же протянула ей деньги.

– Будешь счастливой, – прошепелявила старуха, впиваясь в нее полуслепым взглядом. – Много, много счастья ждет тебя. Но места не вижу…

Катя положила в ее морщинистую ладонь еще одну монету. Старуха крепко зажала ее в кулаке.

– Не вижу места, – повторяла старуха, как в полубреду, беспомощно моргая ресницами. За ее спиной, за стеклянной витриной ухоженная продавщица протягивала господину в кожаном плаще бутылку «Хенесси».

Мы свернули за угол, очутившись в маленьком темном дворике. Катя резко повернулась к нам. Ее глаза возбужденно блестели.

– А я знаю! Знаю, что буду счастливой! Честное слово!

Шурочка крепко ее обнял и поцеловал.

– Знаю! – повторяла, как заклинание, Катя. – Знаю, потому что многого не прошу. И никогда не просила. В мечтах мое счастье всегда было одним и я ему никогда не изменяла.

Мы остановились. Нас окружали молчаливые пятиэтажные дома, в которых горело лишь несколько окон.

– Знаете, это трудно понять, – голос Кати зазвенел в заснеженной тишине. – Потому что семья для большинства людей – нечто должное, правильное, что всегда есть и будет. Практически каждый человек рождается в семье. Сначала рождается, а потом мечтает. А у меня… У мне все проще и сложнее. Я родилась уже с мечтой. С одной мечтой – о семье. Потому что у меня ее никогда не было… Нет, я не жалуюсь. Так, наверное, было нужно. Ведь такое всегда выпадает на чью-то долю. Но я… Я так хотела узнать, что значит – возвращаться домой… Я, наверное, плохо объясняю. Я не умею… Но вы… Вы мои самые близкие друзья. И, честное слово, только вам я могу рассказать… И теперь моя мечта обязательно сбудется. И я узнаю: что значит – возвращаться домой. Где тебя ждут. Где есть кому ждать… Меня никто никогда не ждал.

Катя заплакала и уткнулась в широкое Шуркино плечо. И неожиданно, откуда-то с верхних этажей ближайшего дома раздались звуки вальса. Это был какой-то старый вальс. Катя резко отпрянула от Шурочки, посмотрела вверх, словно хотела увидеть музыку. Вверху, в свете от одного-единственного горящего окна в вальсе кружились снежинки. Катя рассмеялась. И закружилась в танце.

– Ну, же! Шурочка! Давай потанцуем. Наш первый свадебный танец. Как здорово, ребята! И этот снег! И эта музыка! И все вы! И мой Шурочка! Мой, мой, мой!

Она пыталась увлечь за собой Шурочку.

– Раз, два, три… Раз, два, три, – отбивал такт ее голосок.

Но мой толстый неуклюжий товарищ топтался на месте, как медведь. И упирался, как мог.

– Катенька, честное слово, я не умею, я никогда не танцевал. Я так и не научился этому более чем странному занятию. Я знаю три языка, умею более менее сносно конструировать самолеты. Но танцы… Уже мне не под силу, – он потянулся за помощью к Петуху.

– Петька! Пожалуйста, выручай! Лучше тебя этого никто не умеет. Ну же, старый ловелас, не подведи!

Старый ловелас, красавец и поэт Петух танцевал лучше всех нас. Он галантно поклонился Катеньке, взял ее за талию и они закружились в вальсе.

– Раз, два, три… Раз, два, три…

Прекрасная пара в прекрасном городском пейзаже. Высокий обаятельный Петька, временно заменяющий неуклюжего жениха. И милая невеста Катенька. В пушистой шубке, пушистых варежках и пушистом платочке. Поверх которого сиял веночек из белых хризантем.

Вдруг музыка резко прервалась. И мы, задрав головы вверх, заорали, нагло требуя продолжения банкета. Уж не знаю, услышали ли нас наверху, но тут же вновь зазвучал вальс.

– Майечка, ну же, иди, теперь ты потанцуй, – Катенька потянула за рукав мою подругу. – Я уверена, ты очень красиво танцуешь. А Петька – великолепный кавалер. Ну же, Майечка, потанцуй!

Щечки Катеньки разрумянились от мороза, глазки загорелись от счастья. Она хотела, чтобы сейчас счастливы были все мы.

– Иди, Майка, – подтолкнул я ее. Но она упрямо отнекивалась.

– Нет, ребята. Сегодня Катин день. Пусть танцует она.

Катенька смеется. Вновь грациозно кладет руку на плечо Петуха, и он кружит ее легко и плавно. На заснеженном асфальте. На ослепительно белом снегу, среди множества чьих-то следов.

– Раз, два, три… Раз, два, три, – в такт вальсу поет Катенька. Ее реснички запорошены снегом. Она – снегурочка. Она – невеста. Она прекрасна как никогда.

– Раз, два… – они делают поворот. И вдруг раздается какой-то дикий, пугающий звук. Звонкий Катькин голосок срывается. И она повисает на руках у Петьки, медленно сползая на снег. Мы ничего не понимаем. Мы стоим как вкопанные, уставившись на Катеньку. А она медленно падает. Даже не падает, а как-то устало ложится на снег. Позади резко визжит машина, резко срываясь с места. Но мы не обращаем на нее внимания. Мы бросаемся к Катеньке.

Она лежит на белом снегу. На ее лице застыло удивление. Она лежит такая же красивая, молодая, с запорошенными ресничками и выбившимися кудряшками из-под пушистого платка. Рядом на снегу – венок из белых хризантем, к которому медленно ползет струйка чего-то неестественно красного, липкого, неправдоподобного, словно из неумело нарисованного мультфильма. Мне кажется, что кровь. А в единственно светящемся окне все еще звучит вальс. Раз, два, три…

Уже в милиции я немного пришел в себя. Бодрый голос ретивого молодого следователя вернул меня на землю. Хотя я так и не мог объяснить, что случилось. В эту ночь. В день их помолвки. На земле, где жила Катенька. Жила…

– Значит, вы ничего объяснить не можете, – следователь нервно постучал ручкой по столу, расспрашивая Петьку. – И все же… Может, в таком случае целились в вас?

Тот только пожал плечами. В его глазах застыло странное выражение. Мне вдруг показалось, что он знает гораздо больше, чем говорит.

– А на цвет машины, марку, ее номер вы обратили внимание?

И вновь – отрицательный ответ… Хотя потом я вспомнил, что Петух сразу же бросился к удирающему автомобилю. Уже у дома я его спросил.

– Ты почему ничего не сказал в милиции?

– Почему? – Петух сплюнул пожеванную сигарету. – Почему…

В его глазах по-прежнему застыло странное выражение.

– Потому что я ничего не знаю.

– Врешь, Петька.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

– Это мое дело, Кира. Запомни – мое. Вместо Катьки должен быть я, поверь. Видишь, какой я счастливчик, – лицо Петуха исказила недобрая улыбка. – Поэтому… В общем…

Он махнул рукой и скрылся за своей дверью.

С Петухом я решил разобраться позднее. А теперь надо было поддержать Шурочку. Находясь в шоке, он даже показания давал чисто автоматически. А, возвращаясь, незаметно оторвался от нас.

Слава Богу, Шурочка был дома. Дверь квартиры была чуть приоткрыта и мы, переступив порог искренне удивились, увидев товарища за письменным столом. Перед ним лежали какие-то чертежи. И он сосредоточенно, медленно, аккуратно что-то измерял линейкой, постоянно повторяя какие-то цифры. Шурочка был настолько погружен в работу, что даже не заметил, как мы встали у него за спиной. Конечно, я не думал, что застану товарища бьющегося головой о стену, рвущего на себе волосы или пьяного вдрызг. И все же эта картина меня просто поразила.

– Шура, – осторожно окликнул я его. Он медленно обернулся и беспомощно заморгал близорукими глазами.

– Что ты делаешь, Шура? – спросил я, чтобы что-то спросить.

– А ты разве не видишь? Работаю. У меня уйма работы. Я уже давно не работал. Я ведь так и не закончил новый самолет. Думаю, мой проект обречен на успех. Но для этого нужно еще много потрудиться. Кстати, вы не видели Галку? Ей уже давно пора быть дома. Что-то она задерживается.

Мы с Майей переглянулись. Да, гораздо лучше было бы его застать вдрызг пьяным.

– Шурка! – я присел возле него на корточки. – Посмотри на меня, Шура! Посмотри мне в глаза.

Шурочка недоуменно уставился на меня.

– В чем дело, Кира? У тебя неприятности? От тебя ушла Лерка? Да Бог с ней, не переживай! Мне она никогда не нравилась, – Шурочка посмотрел на часы. – О Боже, ну, где же Галка?! Ты знаешь, ее альтруистские замашки уже стали меня утомлять. Вечно она бросается кому-то на помощь. И вечно кому-нибудь от нее что-нибудь нужно… Ну, да ладно. Ты извини, Кира, но у меня и впрямь уйма дел.

Я медленно поднялся и отвел Майю в сторону.

– Что с ним?

Майя была не на шутку встревожена. Но для меня такое состояние было не в новость, поскольку в своей практике я не раз сталкивался с подобным.

– Всего лишь шок, – констатировал я.

– Всего лишь? – Майя посмотрела на меня, как на бесчувственного чурбана. – И сколько это продлится?

– Надеюсь, недолго. Думаю, если ты сейчас найдешь с ним общий язык, он сможет вернуться в настоящее. Поскольку ты для него – настоящее. Понимаешь. Он как бы блокировал свою память. Произошла защитная реакция организма на сильнейший болевой стресс. Он подсознательно решил остановиться на времени, когда еще была жива Галка, когда он работал конструктором, когда все у него было нормально, – я пытался объяснить состояние друга доступным языком. – Если мы не вмешаемся, то продлится еще некоторое время. Он будет в счастливом неведении, но пробуждение в таком случае станет гораздо опаснее. Поэтому…

– Поэтому у нас нет выхода, – продолжила за меня Майя. И приблизилась к Шурочке. Так же присела возле него на корточки и осторожно прикоснулась к его локтю.

Он вздрогнул и с недоумением посмотрел на Майю. В это время я порылся в буфете в поисках коньяка.

– Шура, – позвала Майя.

– Кто вы? Я не понимаю, – Шурочка беспомощно смотрел на Майю. Мой товарищ не хотел возвращаться в настоящее.

– Шура, посмотри на меня внимательнее, – спокойно продолжала Майя. – Это я, Майя, ты меня знаешь.

– Знаю? – Шурочка перевел взгляд на меня. – А где Лерка?

Он цеплялся за последнюю соломинку, соединяющую его с прошлым.

– Лерка ушла от меня пять лет назад, – безжалостно констатировал я. Моля Бога, чтобы остальную правду он вспомнил сам. И мои молитвы были услышаны. Взгляд Шурочки внезапно стал пустым и безнадежным.

– Да, конечно, ушла. И Галка ушла. И сегодня… Сегодня ушла…

Я протянул Шурочке почти полный стакан коньяка. Шурочка отвел мою руку. Кажется, он очнулся.

– Не нужно, Кира. Все в порядке. Я все знаю. Но здесь, – он постучал кулаком по груди. – Здесь почему-то пусто. Почему? Ничего нет. Ничего. Ни одной мысли. Ни одного чувства. Я не могу даже плакать.

– Все-таки выпей, Шурка, так будет легче.

– Ты не понимаешь, Кира. Мне даже не тяжело. Просто ничего. Просто пустота. Даже не ночь – какой-то вакуум… Скажи, Кира, ведь снаряд не попадает дважды в одну и ту же воронку?

– Попадает, – я пытался окончательно вернуть товарища на землю. Слезы в его положении были единственным спасением. – Еще как попадает.

– Ты не понимаешь, Кира. Ты ничего не понимаешь. Ведь сегодня… Сегодня вновь умерла Галка. Второй раз. Она вернулась, чтобы вновь умереть? Зачем? Зачем тогда возвращаться?

Я с подозрением взглянул на товарища, уже серьезно опасаясь за его.

– Да не смотри ты на меня как на сумасшедшего! Я не один из твоих пациентов! Я просто пытаюсь тебе объяснить. А ты не понимаешь. Я виновен в ее смерти! Я! Ведь судьба мне один раз уже отказала. Такие, как Галка – не для меня. Но я не понял. Не захотел понять. И вновь пытался обхитрить судьбу. Я вновь искал Галку и нашел! И тем самым… Тем самым приблизил ее смерть… А ведь я сопротивлялся, честное слово сопротивлялся! Словно чувствовал! Нет, черт побери, знал! Я все вычислил. Можно математически вычислить судьбу. Особенно, когда она подает такие явные сигналы. Но я пошел вопреки ей! Как последний эгоист! Как последний подонок! Это я… Я! Я! Я! Я убил Катю!

Впервые за вечер он вслух произнес имя Кати. Что окончательно привело его в чувство. Шурочку всего трясло, а по щекам текли слезы. Теперь, как ни парадоксально, я был за него более-менее спокоен. Он начинал испытывать обычные эмоции. Помутнение разума ему уже не грозило. Разве что – комплекс вины. Но он, по врачебному опыту, проходит быстрее всего.

Я все же заставил Шурочку выпить коньяк. Мы уложили его в постель, укутав одеялами. Он пытался сопротивляться. Но постепенно на его щеках появился легкий румянец и наконец он, полностью обессиленный, уснул. Мой товарищ был сломлен. Но он не погиб.

Мы с Майей решили подежурить возле него этой ночью. Я разлил коньяк и мы выпили.

– С комплексом вины, думаю, Шурочка справится. Как справится и Петька, – сказал я.

– Тяжелее всего будет мне, – Майя глубоко затянулась сигаретой.

– Вот новости! Еще один виновник объявился! Не многовато ли на одну трагедию?!

– Пожалуйста, не надо! Ты пытаешься все… Ну, как-то примирить, принизить, упростить.

– Поверь, в данной ситуации, когда вокруг тебя одни сумасшедшие, долг врача обязывает…

– Ты мне не веришь! Ты даже не хочешь узнать, вспомнить. Понять…

– Не хочу! Поверь – не хочу! И не хочу, чтобы ты что-то придумывала. Как ты не понимаешь, что мне не менее тяжело, чем всем. Но нельзя, нельзя даже в такой страшной ситуации загонять себя в угол! Догадываюсь, что ты хочешь сказать! Ваш мнительность мне хорошо знакома! Петька виноват, потому что должны были якобы убить его. Шурочка виноват, потому что просто хотел жениться. А ты виновата, потому что если бы пошла танцевать с Петухом, то тогда пуля попала бы в тебя. Так? Так. Еще придумай, что она была здорова, а ты – больна. И поэтому умереть должна была ты! А я? Получается, я виноват в том, что предложил прогуляться. Бред все! Полный бред! Все виновны, кроме убийцы… Майя, все гораздо проще. И гораздо страшнее. Катю убили. И ее больше нет. Нет рядом с нами хорошего, доброго человека, красивой девушки, отличного товарища. Вот – и это все! И не нужно городить лишние огороды. И делать еще большую трагедию из уже состоявшейся. Есть просто трагедия – не меньше и не больше.

Майя резко приблизилась ко мне.

– Как хорошо, что ты у меня есть… Если бы не ты… Если бы ты знал… Как хорошо. Как спокойно с тобой. Ты ведь не умрешь, да? Пообещай, поклянись, что ты не умрешь. Пожалуйста…

– Я буду жить вечно. Как и ты. Ты мне веришь?

– Да… Да… Да… Я тебе верю, – прошептала Майя и как-то отчаянно поцеловала меня. Словно именно в том и было наше спасение.

Проходили дни, недели. Следствие топталось на месте и, похоже, на нем же оно застряло намертво. Что было и неудивительным, поскольку мотивы убийства так не были выяснены. И если кто их и знал, так это Петька. Но он продолжал упорно молчать. И когда я пытался заводить разговор, он лишь огрызался.

– Да брось ты! Скорее нас просто с кем-то перепутали. Было темно. Наверное, роковая случайность.

Чем увереннее он говорил о роковой случайности, тем больше я в ней сомневался. Петух вообще в последнее время очень изменился. Он стал нас избегать. Был раздражительным и хмурым. И все время где-то пропадал. Как-то я ему сказал, полагаясь на интуицию и не вдаваясь в подробности:

– Я знаю, Петька, ты что-то задумал. И если тебе нужна моя помощь… Ты знаешь…

В ответ он положил руку на мое плечо, сжав его до боли.

– Я знаю, Кира. Знаю, ты настоящий товарищ. Но не бери меня на понт. Я ничего, слышишь, абсолютно ничего не задумал. Все идет, как идет.

Шурочка же и вовсе замкнулся и в квартире, и в себе. По ночам что-то упорно чертил и никогда при нас не вспоминал Катю.

О Кате говорила лишь Тошка, которая стала у нас частым гостем. Она очень тяжело переживала смерть своей воспитательницы. Все время плакала, часами рассказывая о ней. Мы успокаивали девочку напитками и печеньем. Тошка, в отличие от взрослых, еще не научилась хитрить, замыкаться, прятать боль глубоко в душе и все запутывать до абсурда. Тошка была еще ребенком. Ей пока еще было лучше нашего.

– Весь детдом плакал, – шмыгала носом Тошка. – Все так любили Катю. Даже решили организовать в интернате конкурс юных талантов имени Кати Рощиной. Ее никогда не забудут… Никогда…

Это я знал. И в который раз слушал Тошку. И в который раз думал, что Катя была не права. У нее была семья. Настоящая семья. Хотя она так и не считала. И я вспоминал Анну Гавриловну. И в который раз думал, что несмотря на то, что у нее была дочь – семьи у нее так и не было. Такое случается не так уж и редко. И не так уж редко кровные узы оказываются фикцией.

Однажды вечером к нам заглянул Шурочка. И прямо с порога, отряхиваясь от мокрого снега, с порога произнес:

– Завтра сорок дней со дня смерти Кати, нужно сходить на кладбище.

Впервые за долгое время он сказал о Кате обыденно, просто и спокойно. Словно тяжелый груз, тяготивший его израненную душу, наконец-то спал. Мой товарищ возвращался к жизни.

– Мы помним, Шура, – ответила Майя. – А сейчас давай поужинаем.

Но Шурочка наотрез отказался.

– Спасибо, ребята. Но я хочу спать. Очень, очень хочу спать. Может быть, сегодня мне наконец-то удастся…

Мы проводили Шурочку, пообещав что обязательно передадим Петуху его просьбу завтра с утра пойти на могилу Кати.

Уже миновала полночь, а Петух так и не появился.

– Где его черти носят! – я уже начинал нервничать.

– Ну, Петух уже довольно взрослый. К тому же красивый парень. А взрослые и красивые парни время от времени не ночуют дома, – успокоила меня Майя.

– Да, но если доморощенный Дон Жуан не явится и к утру, я ему настучу по шее. Не хватало, чтобы он не пришел на сорок дней. Да и Шурочка так хотел видеть всех нас.

– Давай оставим записку и ляжем спать, больше мы ничего сделать не можем, – разумно предложила Майя.

Едва я успел вернуться в квартиру, подсунув выразительную записку под дверь Петькиной квартиры, как неожиданно появился и он сам. Видок у Петуха был еще тот. Поначалу мне даже показалось, что он пьян. Правда, от него больше разило мазутом, нежели спиртным. А на лбу зияла кровавая ссадина.

– Если бы я не знал, что ты поэт-романтик, то непременно бы решил, что передо мною пьяный водила.

Петух в упор взглянул на меня и серьезно ответил.

– Остановимся на поэте-романтике, а про шофера забудем.

Едва он скрылся в нашей ванной, чтобы привести себя в порядок, Майя прошептала.

– Он определенно влип в какую-то плохую историю.

– Да, наверное. И мне это не нравится.

Через некоторое время Петух предстал пред нами бодрый, посвежевший, пахнущий мятным зубным порошком и душистым мылом.

– Ну что, ребятки! После душа не грех и выпить! Вы как, еще не превратились еще в скучающую семейную парочку добропорядочных буржуа?

– А тебе не достаточно? – я вплотную приблизился к Петуху и принюхался. Нет, только зубной порошок и мыло.

– Еще и не начинал, дружинник! – он хлопнул меня по плечу.

Я мгновенно уловил резкую перемену в настроении товарища. Словно он внезапно освободился от тяжеленного груза. И вновь стал прежним. Петька залпом выпил полную до краев рюмку водки, тут же наполнил вторую и пригласил нас присоединяться.

– Ну же! Не свинейте, выпейте, тем более… – он запнулся.

– Что – тем более? – Майя с подозрением наблюдала за ним.

– Ну, тем более, что мы с вами пьем, – он взглянул на часы, – ну, примерно, с восьми вечера. И как-то странно, не напиваемся. Не правда ли?

Я еще больше помрачнел. Наши опасения оправдывались. Похоже, Петух обеспечивал себе надежное алиби на вечер.

– Или ты нам все расскажешь, или…

– Или что? Или вы со мной не пьянствовали с восьми? Как ты скучен, Кира! Ты всему ищешь логическое объяснение! А наша жизнь не поддается никакой логике. В ней настолько все абсурдно, что абсурд уже давно и стал логикой. И наоборот.

– Не умничай, петушиная твоя морда! – не выдержал я. И уже более сурово добавил. – Ну, быстро рассказывай, что натворил!

– Сдаюсь, – Петух поднял руки вверх. – Но после того, как мы выпьем еще пару раз.

Мы вновь поддались на эту провокацию и чокнулись полными рюмками.

– Ты ищешь сложностей, Кира, где их быть не может. Неужели за все долгие годы нашей дружбы ты так и не разгадал мою тонкую, артистичную и весьма впечатлительную натуру?

– К сожалению, разгадал, – буркнул я.

– Ну, в таком случае, ты меня поймешь. Дело в том, что я тут связался с одной курочкой, как оказалось впоследствии – весьма ревнивой и подозрительной особой. Что называется – вновь не в струю. А теперь влюбился во вторую. И, чтобы не ревновала первая, должен обеспечить себе пьяное алиби, усек?

Ну, это было уже слишком! Он что держит нас за полных идиотов?

– Ах, невинный петушок спутался с курочкой! – передразнил я его. – А что, вторая съездила тебе кувалдой по лбу, предварительно измазав всего мазутом? И с каких пор ты стал являться на свидание в рабочем комбинезоне?

– Боже, Майечка, с кем ты связалась?! С каким отвратительным, подозрительным типом, не доверяющим своему лучшему другу!

– Нет, Петька, на сей раз ты ошибся. Именно мне не доверяет мой друг, что очень обижает.

– Оставь его, Кирка, – резко прервала меня Майя. – Он хочет уберечь нас, хотя мы этого и не хотим. И все равно ничего не скажет.

Она приблизилась к окну и, глядя вдаль, сказала.

– Выпей еще, Петя, и ложись у нас. Мы же пьем с восьми вечера. Ты, наверняка, уже не в состоянии добраться до дому.

Петух встал из-за стола, приблизилась к Майе и нежно взял ее за руки.

– Я люблю умных женщин, но они, к сожалению, никогда не любили меня. Почему? – грустно заметил он.

– Пожалуй, я тебе отвечу, хоть и не так умен, как ты, – усмехнулся я. – Только, пожалуйста, отпусти руки девушки. Тебя слишком много, Петух. А умные девушки – однолюбы. Они хотят видеть рядом с собой одного-единственного, надежного и мужественного мужчину, понял? Я же не имею привычки раздваиваться. Поэтому надежен не только как муж, но и как друг.

– Может, и надежен, но беспросветно туп, – Петька наконец выпустил руки Майи и весело обвел нас взглядом.

– Увы, – Майя пожала плечами.

И принялась стелить гостю на полу. Хотя, он, конечно, спокойно мог перебазироваться и к себе. Тем более, что наши квартиры разделяло всего несколько лестничных пролетов. Но поскольку меня признали тупым, оставалось лишь подчиниться и следовать инструкции «опытных конспираторов». Несмотря на безрадостную перспективу провести изумительную ночь рядом с храпящим Петухом.

А рано утром я, Майя, Петух и Шурочка поехали на кладбище, купив по пути букеты белых калов и красных гвоздик. Мы пробирались по мокрому снегу вдоль кладбищенской ограды, за которой навеки застыли печали и радости человечества. Им уже никогда не вырваться за эти узорные металлические решетки. А печалиться и радоваться оставалось лишь нам, живым. Но были ли мы счастливее? На такой вопрос ответа у нас не было. Может, он был у покинувших нас?..

Шурочка уверенно вел нас к месту, где похоронена Катя. И когда он резко остановился и сказал: «Все, пришли…», я вздрогнул от удивления. Сорок дней назад, когда мы провожали ее, я запомнил лишь небольшой бугорок земли, полностью укрытый цветами и траурными венками. Но прошло всего… Или уже… Сорок дней.

Металлическая ограда, еще пахнущая свежей зеленой краской, ровным четырехугольником обрамляла аккуратную могилу. На верхушке одной из угловых башенок сияло яркое бронзовое солнце.

– Это все, что я мог сделать для Кати, – сказал Шурочка, открывая калитку и пропуская нас вперед. – Через год, когда нужно будет ставить памятник, я обязательно хочу, чтобы его венчало именно солнышко.

Тучи плавно расступились, и на небе показалось настоящее солнце. Бледное, робкое солнце уходящей и очень трудной зимы. И все же я чувствовал, что тепло шло именно от него.

– Я когда-то мечтал о солнечном самолетике, помните? – тихо сказал Шурочка. – Может, до мечты оставался лишь шаг… Но мое солнце отняли у меня. Мое солнце убили. Один раз, второй, третий… Сколько же можно убивать? Сколько?

Шурочка низко опустил голову и проглотил слезы.

– Твоя мечта еще сбудется, Шура, – сильная рука Петьки сжала его плечо. – В солнце, Шура, можно стрелять один раз, второй, третий… Но убить, уничтожить его невозможно. Как и мечту. Потому что эти вещи недоступны даже самой страшной реальности. И любой самой страшной войне.

– Я долго думал, что же сделать такое для Кати, чтобы ей понравилось. А потом понял, что ничего не нужно придумывать. Она была именно такой. Думаю, она меня простила.

– Ей бы понравилось, – сказал Петька. – И она тебя простила. Может быть, сегодня простила.

Шурочка поднял похудевшее, постаревшее лицо и посмотрел на Петуха.

– Да, наверное, сегодня простила. Но не знаю – поняла бы?

Петух отвел взгляд. А мы с Майей недоуменно переглянулись. Мы не понимали, о чем они говорят. Шурочка вытащил какую-то сложенную вчетверо газету и протянул Петьке. Я тут же ее перехватил. Мне сразу же бросилась в глаза заметка из криминальной хроники о чрезвычайном происшествии, случившемся вчера вечером. Там сообщалось, что в автокатастрофе погибла бывшая известная тележурналистка вместе со своим бойфрендом. Они возвращались из загородного особняка и весьма неосторожно ехали вдоль склона горы. Ее друг, видимо, не справился с управлением. В общем, пару коротких фраз. И все. Все, что осталось от мимолетной славы, беспечной наглости и проплаченной лжи. Еще одна горстка удобрений для истории, о чем, впрочем, история даже и не вспомнит.

– Только скажи, Петя, – Шурочка сверлил Петуха близоруким взглядом. – Ты не ошибся?

Тот взъерошил свои и без того лохматые волосы.

– Странные вы, ребята. При чем тут я? Глупость какая! Разве вы не допускаете, что на все воля Божья. Который, действительно, за грехи все-таки карает.

Я понял, что правды мы так и не узнаем. Оставалось лишь догадываться, насколько мой товарищ мучился и казнил себя, страдав все эти сорок дней.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда ответь, господь Бог не ошибся?

Петух криво усмехнулся и закурил сигарету.

– Господь Бог, Кира, никогда не ошибается. Запомни.

Я вздохнул и посмотрел в небо, где окончательно расселись хмурые тучи. Всей правды мы, наверное, не узнаем никогда. Да, Петька больше нас знал о том, что произошло в тот страшный вечер, когда погибла Катя. И я ему верил. И лишь просил, вглядываясь в посветлевшее, сверкающее солнечными бликами, небо, чтобы господь Бог простил моего товарища Петуха. Настоящего товарища.

И Петух, и Шурочка, сделали для Кати все, что могли. Кроме меня. Единственное, что я мог, положить белые цветы на ее могилу. Над которой навеки застыло Шурочкино солнце, пусть и ненастоящее. И сказать:

– Прости и меня, Катя…

Мы с Майей, как и все, ждали весны. С нами ее ждала и пушистая рыжая кошечка Шарик, которая быстро подрастала и по-прежнему не мяукала. Она молча забиралась на подоконник и вглядывалась туда, откуда должна была появиться весна.

Но несмотря на уже наступивший март, весна не спешила с приходом. Я давно заметил, что природные аномалии соответствуют аномалиям физической и духовной жизни. И, в самом деле, с чего весне было торопиться? И к кому приходить? Это когда-то давно все было по правилом. Когда зима воцарялась на положенных три месяца. Теперь же она растягивалась на полгода. Наказание божье или природное – не важно. Просто наказание – без тепла и света. Для всех нас. В такие дни Майя всегда очень мерзла. Хотя морозов как таковых уже и не было. Но природа мстила гораздо жестче – внезапной бурей, неожиданными снегопадами, резкими потеплениями и не менее резким «минусами» с гололедом.

Майя мерзла. Я каждую ночь укутывал ее пятью пледами, поверх которых набрасывал «пуховик» и шубу. Но и это не спасало. К тому же ее мучили кошмары. Она не рассказывала о них. Но я понимал, что ее преследовала навязчивая идея, будто на месте Кати должна была оказаться именно она. Ко всему прочему, она очень скучала по Котику. Именно сейчас как-то обострилась, стала более болезненной тоска по сыну. Особенно после трагедии.

Каждый день Майя бежала открывать почтовый ящик. И когда Котик присылал письмо, запиралась на кухне, выгоняя меня, и подолгу оставаясь одна. Письма Котик писал на мой адрес. Я не знал, догадался ли он сам или по подсказке отца? Да и вообще я понятия не имел, простил ли вообще меня Котик? Но с каждым письмом Майя становилась более задумчивой и более одинокой. Несмотря на то, что я всегда был рядом. И я вдруг понял, что одного меня ей уже не хватает.

Я пытался уговорить ее пройти очередное обследование. Но каждый раз все уговоры были напрасны. Она заявляла, что здорова, и винила меня в том, что я в этом сомневаюсь. И я решил поговорить со Щербениным. И он неожиданно поддержал Майю.

– Брось ты, Кира, – махнул он медвежьей лапой. – Ты сам врач. И знаешь, что медицина мало чего стоит. Особенно в тяжелых случаях. Я прекрасно понимаю твою подругу. В последний раз результаты обследования были фантастически обнадеживающими. Так чего же ты?

Да, я был врач и поэтому соглашался с ним. К тому же на моих глазах действительно произошло чудо. Которое нельзя было разрушить. И я хотел верить в него. На медицину, как правило, возлагают огромные надежды люди, несведущие в ней. Профессионалы гораздо больше верят в другое.

Однажды, в тихий мартовский вечер, когда небо по-прежнему застилали мертвенно холодные тучи, а земля по-прежнему коченела, Майя просто сказала:

– Я уезжаю, Кирилл. Совсем ненадолго – только заберу Котика. Я тебе не говорила, но он очень хочет домой. Он хочет быть вместе со мной… Может быть, уже с нами… Мне нужно ехать, Кирилл.

И я так же просто ответил. Возможно, потому что я давно уже был готов к такому.

– Да, Майя, поезжай. Я буду вас ждать. Очень буду ждать.

Это был очень простой разговор. И только потом, возможно, мы осознали, насколько он нам тяжело дался.

Когда-то я уже провожал Майю. Но тогда все было по-другому. Тогда мне казалось, что она уже не вернется никогда. И что наша встреча была случайной, а расставание закономерным. Теперь же, когда мы любили друг друга по-настоящему, я был уверен, что мы будем вместе совсем скоро. Надо лишь чуть-чуть подождать.

Наше расставание и выглядело совсем на чуть-чуть. Майя не взяла с собой практически никаких вещей. Ведь уезжала-то она на несколько дней… Майя поцеловала в пушистую мордочку Шарика и улыбнулась.

– Ты очень хороший, Шарик. Скоро, совсем скоро с тобой будет играть один мальчик, тоже очень хороший. Его зовут Котик. Кстати, не правда ли – весьма символично?

Шарик потерся шерсткой о Майну щеку. Он хотел ей что-то сказать, но так и не сумел. Уже в аэропорту первым Майю поцеловал Шурочка.

– Я тоже люблю солнце, Шурка. Жаль, что я ничем не могу помочь тебе. Солнце и самолеты – за гранью моих знаний. Хотя и то, и другое – удел небес. Хотя самолет – как-то слишком уж холодно и официально. Я не люблю самолеты. Но хочу, чтобы твоя мечта все-таки сбылась…

Петька заключил Майю в свои объятия.

– Держись, девочка. Ты же – умница. Когда вернешься, все уже будет иначе.

– Обязательно будет, Петька, – Майя тоже поцеловала его в щеку. – Обязательно. И ты мне обязательно прочтешь свои новые стихи. Это будет ни Маяковский, ни Есенин, это будешь ты.

Мои товарищи тактично отошли в сторону, оставив нас наедине.

– Ну что, солнышко, до скорого возвращения. Да, еще… Я ведь совсем забыл… Я в общем… Ну, хочу сделать тебе одно предложение…

Майя нежно провела ладонью по моей щеке. Мне стало жарко. Хотя руки у нее были очень холодными.

– Надеюсь, оно будет джентльменским, Кира? Ну, я не знаю… Впрочем, ничего не нужно говорить. Ты мне потом, по телефону, наиграешь свою музыку…Как тогда, в новогоднюю ночь? Когда показалось, что год принесет нам только хорошее…

– Он и принесет, поверь. Разве я тебе когда-нибудь лгал, девочка?

– Нет, – Майя отрицательно покачала головой. И проглотила слезы. – Не лгал. Но это не означало, что ты всегда был прав. Если бы все зависело только от тебя…

– Моя музыка уж точно зависит только от меня. Скоро я закончу свою пьесу. И она станет только твоей…

Мы даже не поцеловались. А как-то торопливо, неуклюже обнялись. И я легонько подтолкнул Майю вперед. Я уже знал, чтобы удержать надолго, нужно на время отпустить. Я ее отпускал.

– Иди, девочка. И поскорее возвращайся.

Мы расставались ненадолго, я был уверен. Самолет резко взмыл вверх, и я долго махал ему вслед. И когда он наконец скрылся в облаках, я с недовольным видом повернулся к Шурочке.

– Тоже мне – гений. Нет, чтобы изобрести аппарат мгновенного перемещения в пространстве.

Солнце обиделось на меня. За Шурочку. И скрылось вместе с Майей и самолетом в облачной бесконечности. А я все махал и махал им вслед. Я уже ждал их возвращения.

Утром следующего дня, едва проснувшись, я понял, что наконец-то наступила весна. Ослепительно яркое солнце, веселое щебетание воробьев и звон ручьев на асфальте, этих последних зимних слез. И хотя я очень, очень скучал о Майе, но с приходом весны поверил в то, что она скоре вернется.

До вечернего дежурства я как назло был свободен. И ломал голову, как убить время. Все дело было только во времени. Я знал, что в безделье оно будет ползти с черепашьей скоростью. И мне будет трудно с ним справиться. И когда раздался звонок в дверь, я неслыханно обрадовался. Я готов был с распростертыми объятиями встретить на пороге кого угодно, хоть самого черта. Впрочем, с последним я, конечно, перегнул. И моя приветливая и радостная улыбка резко сошла на нет, сменившись кислым и удивленным выражением.

– Не ждал, Акимов?

На пороге стоял не черт, но нечто похожее. На пороге стояла моя бывшая жена Лерка. В той же беленькой шубке, в которой она когда-то ушла от меня. Правда, мех уже заметно поистрепался. Ее озорной, горящий пламенем взгляд сильно потускнел. От Мерелин Монро остался разве что по-прежнему вызывающе вздернутый носик… Передо мной предстала уставшая, потускневшая и изрядно потрепанная женщина, которая – было видно с первого взгляда – прошла огонь, воду и медные трубы. И мое сердце невольно сжалось.

– Значит, не ждал, Акимов…

Я развел руками. И честно ответил.

– Не ждал.

В мою душу почему-то стал закрадываться страх. В итоге все возвращается на круги своя. И потеря Шурочкой своей любимой, и неудачные похождения Петуха и даже… И даже Лерка. Чего меньше всего я ожидал от жизни. Судьба словно издевалась над нами, заставляя блуждать по кругу, как загнанных лошадей. Все время загоняя в одно и тоже стойло.

– Ты, как вижу, не очень мне рад, Кира?

Я действительно очень был ей совсем не рад. Да и радоваться было нечему. Но в ответ все-таки пришлось вежливо промычать что-то типа: рад видеть, проходи, чего на пороге-то торчать.

Лерка вошла в комнату, сбросила шубку, как всегда прямо на диван, и с ногами залезла в кресло, тут же закуривая сигарету. Мне вдруг показалось, что ей очень хочется мне понравиться. Хотя это было уже невозможно. От прошлого у меня остался лишь очень горький и весьма неприятный осадок. Я вообще не любил прошлое.

– А я думал, ты ищешь счастье где-то за океаном, – прервал я затянувшееся молчание.

Ее пухлые губки скривились в горькой усмешке.

– Как видишь, уже не ищу.

И я с досадой подумал, что мне везет на девушек, рвущихся за океан. Не успел вчера проводить одну – как оттуда же встречаю другую.

– Ну что, радуйся, Акимов, что все так получилось, – вызывающе сказала Лерка.

– Зачем? Мне все равно. По большому счету, я был бы искренне рад, если бы ты там осталась. Навсегда. Здесь тебе будет и грустно, и скучно, и некому руку подать. Уж поверь мне.

– Да, что ты понимаешь в жизни?! Что ты… Что ты вообще знаешь про меня!

Она вскочила с кресла и нервно зашагала по комнате. Из угла в угол. И мне показалось, что она серьезно повзрослела. Все-таки жизнь правит даже таких, как Лерка. Которым, казалось бы, эта жизнь ни по чем.

– Ты знаешь, – Лерка резко остановилась напротив меня и посмотрела в глаза. – Когда я шла сюда… К тебе… То придумала кучу историй о своей замечательной американской жизни. Но теперь… Не знаю почему – я никогда не умела тебе лгать. И теперь не хочу.

Ну, лгала ты мне всегда, подумал я. Другое дело, что я тебе никогда не верил.

– Ты можешь мне ничего не рассказывать, Лера, – мне стало и впрямь ее жаль. – Если тебе неприятно… И потом… Мне кажется, твоя история повторяется не один раз.

– Видишь, Кира, даже из неудач я неспособна сделать открытие.

– А зачем тебе, Лера? Банальные истории всегда легче пережить. И не обязательно мне все рассказывать. Я и сам могу все тебе рассказать. Он оказался негодяем, бросил тебя, возможно, стал пить. А твой талант не признали. И не потому, что у тебя его нет, а просто нас там ненавидят. Потому что наши, даже самые некрасивые и бездарные девушки во сто крат и красивее, и талантливые примитивных голливудских выскочек. Ты, наверное, устроилась официанткой. Тебя унижали, лапали, топтали, ты плакала по ночам и очень тосковала по родному дому. Иногда тебе казалось, что жизнь закончена…

Лерка бессильно упала в кресло и закрыла лицо руками. Ее сигарета выскользнула из рук, и я словил ее на лету.

– Боже, как, оказывается, все просто. Мне бы никто так не помог, как ты, Кира.

– Это моя профессия.

– Знаешь, – Лерка подняла на меня заплаканное, покрасневшее лицо. – Знаешь, одно меня искренне радует – я уехала отсюда никем, там была никем и вернулась никем.

– На ихнюю истерику пойдем единым строем,

Колумб открыл Америку, а мы ее закроем,

– продекламировал я старый стишок. Возможно, не кстати.

– Ты иронизируешь. А я все равно рада.

– Странный повод для радости. Хотя… Возможно ты права. Начинать с нуля всегда легче.

– Даже не в том дело. Я там встречала наших актрис, которые здесь были… Ну, почти звездами. Здесь их носили на руках и осыпали цветами. А там, ты прав, они как и многие наши стали подавать в зачуханых кабаках кислые гамбургеры. В крайнем случае, им удавалось выторговать подачку в виде маленького эпизодика в третьесортной киношке, где надо было нагишом танцевать в стриптизе. Вот – настоящее унижение. И эти дурочки еще с апломбом заявляли, что только в мерзкой и самоуверенной России быть официанткой унизительно. А свободная Америка ценит любой труд. Какая чушь! Официант в любое время и в любой стране – всего лишь официант. Как и торгаш, как бы он ни называл себя магнатом и какими бы деньгами ни ворочал, всегда остается лишь торгашом…

– Дело даже не в официантках, Лера. Дело в самоунижении. Дело в том, что в очередной раз хотят унизить нашу страну.

– Знаешь Кирка, когда-то нам так сильно внушали, что Америка – ад. А мы сопротивлялись. И я была уверена, что по меньшей мере там – рай. Теперь же с такой же активностью нам пытаются навязать любовь к этой глупой стране. И я, испытав все «райские» прелести, думаю, может быть, действительно то, что нам когда-то говорили, правда? Но почему мы ей так сопротивлялись? Чтобы воочию столкнуться с ложью?

Чем я больше всматривался в Лерку, тем больше понимал, что открытие Америки пошло ей на пользу. Она не просто повзрослела. Она стала гораздо умнее. И, несмотря на потрепанный вид, эти качества были ей даже к лицу.

Лерка взяла котенка Шарика. Он свернулся клубочком у нее на коленях. Преданно заглянул ей в глаза, хотел мяукнуть, но как всегда промолчал. И я с невыносимой тоской вспомнил, как еще вчера он также пригрелся на коленях у Майи.

– Почему ее нет?

– Кого? – не понял я.

– Ну, твоей подружки. Я ведь сразу же сообразила, что ты живешь не один.

– Она… Она уехала, – замялся я. Так и не поняв, почему должен отчитываться перед давно уже бывшей женой?

– Куда? – скорее машинально, чем из-за любопытством спросила Лерка.

– В Америку, – так же машинально ответил я. И тут же почувствовал себя полным дураком.

Наступила долгая пауза. Мы с Леркой молча смотрели друг на друга. А потом одновременно расхохотались. Само слово «Америка» вдруг приобрело какой-то потешный, шутовской смысл, став всего лишь поводом для смеха. Разве можно относиться серьезно, если все женщины убегали от меня именно туда? И возвращались именно оттуда. И я понял, что Майя вернется. И мне стало легче.

Я взглянул на часы. Все отведенное на сегодня свободное время уже было использовано.

– Ты куда-то спешишь? – встревожилась Лерка. Похоже, она цеплялась за меня, как за спасательный круг. И, похоже, на сегодняшний день для нее я был самым близким человеком. Хотя и из прошлого.

– Через пару часов мое дежурство в больнице.

– Возьми меня с собой, Кира. Ну, пожалуйста.

Я посмотрел на нее с недоумением.

– Понимаю, что прошло слишком много времени. Но… Если хочешь знать, там я прошла курсы медсестер.

Все-таки когда-то Лерка была моей женой. И несмотря на то, что она бросила меня, до сих пор я почему-то чувствовал некую ответственность за нее.

– Идем, Лера. Попробуем что-нибудь для тебя сделать. Место Зиночки еще не занято. Но, как говорится, свято место пусто не бывает.

К работе Лерка приступила уже со следующего дня. Я стал часто слышать ее звонкий смех в палатах. Ее кудряшки вновь позолотились, она похорошела и даже помолодела. Больные ее обожали. А она вновь изображала из себя Мерелин Монро, пританцовывая в ординаторской и напевая: «С днем рожденья, тебя…» Чисто по-русски. От Америки она отказалась. Наотрез. Актрисой стать ей было не суждено. Но, похоже, она ни разу об этом не пожалела. И я вновь с печалью подумал, что все возвращается на свои места. И по-прежнему терпеливо ждал возвращения Майи. Но она почему-то не спешила, хотя весна уже полностью вступила в свои права.

Даже звонить Майя стала все реже и реже. Ее голос сделался каким-то чужим. Нас разделял океан и еще тысячу световых лет. И в мое сердце все чаще закрадывалась скользкая и холодная мысль, что не все возвращаются из-за океана. Иногда я ловил эту мысль и с особым ожесточением душил ее. И сам звонил Майе. Но она лишь сухо отвечала:

– Не трать попусту деньги, Кирилл.

– О, Господи! – кипятился я. – Я не хочу, вот так! Когда ничего не понятно! Лучше сразу скажи: ты забыла меня?! И больше меня не любишь?! В конце концов, ты будешь права. Все Боги на твоей стороне! Наша любовь была неправильной, была…

– Не нужно, Кирилл. Ты же другой. К чему эти истерики?!

И все. Только равнодушные, равномерные, отсчитывающие бессмысленные секунды гудки. И в следующий раз – тоже самое. И в последующий.

– Ну скажи только одно – ты больше меня не любишь?!..

– Не трать попусту деньги…

И все.

Однажды я услышал краткий и беспощадный ответ, который сам вымаливал чуть ли не на коленях.

– Да, я тебя больше не люблю. В конце концов, так будет лучше. Ты тоже имеешь право на счастье…

Я был окончательно сломлен. Я метался по комнате, не находя себе место. То отрешенным взглядом рассматривал свое небритое лицо в зеркале. То от злости расшвыривал по сторонам вещи и даже бил посуду. Как законченная истеричка. И каждый вечер судорожно набирал и набирал номер ее телефона. Но мне никто не отвечал. Наконец я окончательно стал понимать своих пациентов. Однако, в отличие от них, помочь мне никто не мог. А помочь себе сам я был не в состоянии… А помогла музыка. Еще никогда в жизни мне так хорошо не сочинялось. Я писал и писал. О своей счастливой жизни, которую так и не удалось выстроить. Наконец, когда все эмоции остались на нотных листах, растворившись в звуках никчемного мира, я успокоился. Раны затянулись и лишь иногда ныли по ночам. Превращая сны в кошмары.

В одну из таких ночей меня разбудил внезапный телефонный звонок. Проснувшись, я долго прислушивался к его заунывным звукам. И наконец решился поднять трубку. Я уже знал, кто звонит.

– Кира, – голос тихий, слабый, теплый. Тот голос, который я не раз слышал. И который еще не успел забыть. – Кира, не спрашивай ни о чем и ничего не говори. Только сыграй мне. Я знаю, ты уже все закончил. Ты ведь писал эту музыку для меня… Сделай мне, пожалуйста, этот последний подарок.

Я и не собирался ничего спрашивать. И ничего говорить. Я еще почти спал. И вообще плохо соображал. Почти автоматически я перенес телефон ближе к пианино, перекинул трубку через крышку и придвинул стул. И, едва в ночной тишине раздались первые аккорды, я впервые прислушался к своей музыке. Весь царивший в моих мыслях хаос и беспорядок вдруг гармонично и четко сложились в мелодию.

Если бы я был поэтом, то эти строки говорили бы о любви. О жарких всплесках летних солнечных лучей. О веснушках на ее смуглом заостренном лице. О резком осеннем ливне, хлеставшем нас по щекам. О косынке, улетающей в хмурую дальность. О ее раскосых глазах, в которых застыли и страх, и желание. О елочном шарике, блестящем на снегу. О бесконечном времени, поражающем сердце секундами. О весенней звездной паутине, в которой запутался огонек самолета. О немом котенке Шарике, уснувшем на ее острых коленках. О несбывшихся надеждах. О четырех порах года нашей сбывшейся и несостоявшейся любви. О самой любимой женщине с весенним именем Майя…

Если бы я был поэтом, как мой товарищ Петух, то, наверное, прочел бы ей:

«А ты наиграй мне лето —

Дрогнут озябшие руки.

А ты наиграй мне море —

Боли моей не счесть.

А ты наиграй мне вечность —

Я проклинаю разлуку.

А ты наиграй мне счастье —

Вдруг оно все-таки есть?..»

Если бы я был поэтом… Но я был музыкантом. И моя музыка говорила своим особым языком. Который был понятен только ей. И она все поняла.

Я услышал в трубке ее порывистое дыхание. И мне вдруг так захотелось прикоснуться ладонью к ее щекам. И вытереть слезы. И сказать: «Ты плачешь, Майя?!»

И я сказал это.

– Все у нас получилось, Кира, – сквозь слезы тихо ответила Майя. – Несмотря на разлуку, у нас все получилось. Любовь – такая редкость. И пусть она принесла только боль… Я эту боль ни на что не променяю…

– Ты никогда не вернешься, Майя…

– Но твоя музыка всегда будет с тобой. А значит – буду и я…

Короткие и резки гудки прервали наш разговор. Я тяжело опустился в кресло. Майя. Но почему, почему, черт побери! Майя… Я приблизился к балкону и распахнул дверь. В воздухе пахло черемухой и поздней весной. Светало. На пороге стоял мой самый любимый месяц – май. Уже без Майи. Мне еще долго придется жить в мае без Майи. Очень долго. До тех пор, пока она не вернется. А она не вернется никогда.

Лишь через три дня я понял, что по-настоящему она ушла этим ранним утром. Когда на пороге стоял месяц май. Весеннее нежное имя Майя не спасло ее… Майя умерла в преддверии мая. Когда расцветала новая заря, а я стоял у распахнутого балкона, с жадностью вдыхая запахи поздней весны и черемухи. Уставший и опустошенный после музыки и мимолетного разговора с Майей. И еще ничего не знал.

Я не знал, что прошла уже почти неделя, как она вернулась домой. Не знал, что еще когда мы были вместе, ей стало намного хуже, но она все умело скрывала. Не знал, что в тайне от меня она сдала анализы и их результаты перечеркнули все наши надежды. Не знал, что она взяла слово со Щербенина ничего мне не рассказывать… Всего этого я не знал… Что больше всего на свете она боялась угаснуть на моих глазах. Что она специально избегала телефонных разговоров со мной и своим «больше не люблю» хотела дать мне возможность более-менее спокойно жить дальше. Ни о чем не жалея. Ей казалось, что «больше не люблю» значит гораздо меньше, чем смерть. Оказалось, она запретила своим что-либо говорить мне до ее похорон. Она хотела, чтобы я всегда помнил ее живой. Словно она просто так улетела от меня… На самолете. Далеко-далеко. За океан.

Она была очень сильной женщиной, любящей меня женщиной. До самого конца своих дней. И сейчас я себя люто ненавидел. За то, что мог усомнится в ее любви. Единственное, в какой-то мере облегчающее мои страдания, было то, что все-таки я сумел достойно проститься со своей любимой. Проститься музыкой, посвященной ей. Которая осталась со мной навсегда. Как навсегда в моем сердце осталась и любовь к Майе. И только теперь я понял, что все-таки существует такое понятие – навсегда.

Обо всем мне потом рассказал Котик. После похорон он пришел ко мне домой. Он сидел на табуретке и рассказывал, рассказывал… И я не плакал только потому, что плакал он. Я должен, обязан был держать себя в руках. Уже ради него. А Котик все говорил и плакал. Я напоил его чаем и замотал в плед, как когда-то Майю. Котик был единственной ниточкой, связывающей ее и меня. И я внезапно понял, как это много.

– Кирилл, я останусь у тебя? – он с мольбой заглянул вглубь моих глаз.

– Конечно, Котик. Ты переночуешь у меня, я тебя никуда не отпущу.

– Ты меня не понял. Я хочу у тебя остаться… Навсегда.

Его просьба ошеломила. Я присел возле мальчика на корточки и ласково погладил по голове. Как долго я ждал такой просьбы от его матери: «Я у тебя останусь навсегда?» И никогда не мог предположить, что об этом попросит ее сын. И мне стало невыносимо больно от мысли, что это невозможно.

– Котик, милый Котик, я все понимаю. Но ты взрослый мальчик, ты должен тоже понять. Хотя бы попытаться.

– Ты… Ты просто не хочешь! Да?! Ведь да?! – вновь заплакал мальчик.

– Вот видишь. Ты мне уже не веришь. Но я совершенно искренне говорю, что хочу этого больше всего на свете.

– Тогда… Тогда – все, все реально!

– У тебя есть отец, Котик. Вот что реально. Сильный, молодой, обеспеченный отец. Который, я знаю, тебя очень любит.

– А я знаю другое. Он сам выбрал другую страну и другую женщину. Никто его не заставлял! А я… Я хочу жить здесь. И мама так хотела… Но ее нет, а ты есть!.. Я же знаю, ты очень любил маму. И она тебя. Я знаю, она бы этого хотела!.. А туда я не вернусь – лучше уж в детдом… Я тоже… Тоже люблю папу, но там, с той женщиной, я жить не хочу! И не буду!

– А он… Павел знает, что ты у меня?

Мальчик кивнул в ответ.

– Он согласился. Конечно, на время. Он с тебе будет звонить. И, конечно, Кира, все зависит от тебя. Если ты и вправду хочешь. Ведь правда – хочешь?

– Правда. Я очень хочу, чтобы ты жил у меня. А теперь постарайся заснуть, я не буду выключать свет.

Мальчик сжал мою руку.

– Когда ты рядом… Мне кажется, и мама рядом, – мальчик закрыл глаза. Он совсем обессилел.

– Она рядом. Я верю, Котик. И ты верь. Она рядом. Люди просто так не исчезают. Никакая смерть не способна уничтожить людей. Ты верь, Котик…

Я вышел на кухню. Налил Шарику молока. Закурил… Да, родная кровь – не обязательно родная. Это гораздо больше. И мы любим кого-то не всегда из-за его родной нам крови. Любовь – большое чудо. Она возникает ниоткуда и уходит в никуда. Но иногда она навечно поселяется в твоем пространстве. Занимает все твое время. Погружается в твои вещи. И замирает в воздухе… Где ты, Майя? Я не знаю, где ты. Но верю, что твоя любовь навсегда поселилась в моем доме. И привела сюда твоего сына. Спасибо, Майя. Пусть ты оставила меня, но помоги, пожалуйста, помоги! Сделай так, чтобы твоя любовь никогда не покинула этот дом…

На следующее утро я позвонил Ледогорову. Мы договорились, что Котик останется у меня на месяц. Сейчас Павел улетает в Америку, потом вернется и серьезно обсудит этот вопрос.

– Если ты и впрямь его любишь, – сухо заметил я. – Чем-то нужно жертвовать. У тебя есть выход – остаться здесь. На меньшее он не согласен.

– А если такого выхода нет? – отрезал Павел. – А если я уже здесь не могу остаться? А если останусь, то мальчишка действительно уж навсегда лишится отца?

– Значит, крысы все-таки бегут с корабля, прихватив несколько ломтиков сыра? – не сдержался я, чтобы не съязвить.

– Конечно. Тем более, если учесть, что это – корабль дураков. Как и страна. Уж лучше я буду крысой.

– Случается, корабли тоже тонут в океане… Но хорошего же ты мнения о стране, в которой хочет жить твой сын.

– Заметь, Кирилл, одураченный сын. Пустыми идеями, никчемной любовью к несуществующему. К тому, что нельзя даже пощупать, потрогать, попробовать на вкус. А ведь что иное ему здесь могут предложить?!

– Поверь многое, а ты же только-только деньги.

– Пусть так. Но кто гарантирует, что все это твое сделает его счастливым? А не наоборот.

– Такого никто гарантировать не может. Даже твой некогда процветающий банк, – неудачно пошутил я. – Впрочем, спустя некоторое время он сам ответит.

– Главное, чтобы не было слишком поздно. Ну, да ладно, поговорим, когда вернусь. Может, за этот месяц Котик все поймет. Мальчик привык к бассейну по утрам и стопроцентным натуральным сокам, сделанным гувернанткой, обедам и ужинам в шикарных ресторанах, теннисным занятиям и так далее. Привычка, знаешь ли, вторая натура…

– Кстати, еще есть привычка любить свой дом, свою мать, музыку, живопись, просто хороших людей. Свою Родину, наконец.

– А ты счастливый человек, Кирилл, – Павел неожиданно расхохотался. – За твои привычки не нужно платить наличными.

– Зато благодаря им можно спокойно спать по ночам, не вздрагивая при каждом подъезжающем автомобиле. Каждый раз ожидая «черного воронка», – зло ответил я Ледогорову.

– Это случится очень не скоро, оптимист чертов, – мне показалось, Павел три раза сплюнул.

– Как знать… Далекое очень близко. Особенно, когда понимаешь, что время – всего лишь относительная бесконечность.

– Ты – философ, я знаю. Но ни ты, ни я бесконечно жить не будем – ни относительно, ни абсолютно. И я доволен тем, что имею. А вот ты – вряд ли.

– Сегодня, Павел, время бежит гораздо быстрее. Вровень с «черным воронком».

Павел закашлялся. И прохрипел.

– Ну, ладно, поговорим через месяц.

– Ладно.

Через месяц Павел Ледогоров был объявлен в международный розыск по линии Интерпола. За хищение государственных бюджетных средств в особо крупных размерах, укрывательство от налогов и мошенничество. По УК – до двадцати пяти лет особо строгого режима. Еще через неделю его арестовали в небольшом курортном греческом городке под другим именем и с паспортом одной африканской страны. Павел вернулся на свою родину, которую так не любил. Теперь надолго. И теперь любовался бескрайними российскими просторами уже через решетчатое окно. Его родина оказалась в крупную клетку.

Аптекарша сразу же его бросила и выскочила замуж за какого-то греческого клерка. От Павла немедленно отвернулись все «партнеры по бизнесу». И я оказался его единственным другом. Я регулярно навещал его в изоляторе, передавая передачи и письма от Котика. Я оказался прав – время мчалось уже с удвоенной скоростью, расставляя все точки над всеми «i»…

Но это случилось лишь через месяц. А тогда, на следующий день после разговора с Павлом, я как умудренный жизненным опытом старец умиленно взирал на Котика и Тошку, которую ко мне вызвал Шурочка. В трудные жизненные моменты необходимо, чтобы рядом были друзья-ровесники.

Взявшись за руки, дети стояли на балконе и следили за разноцветным самолетиком, который во дворе запускали мальчишки. Яркое солнце, звонкий детский смех, щебет птиц – все понемногу возвращало мальчику жизнь. И вместе с ним к жизни возвращались и все мы.

– Не все еще потеряно, Кира, – сказал Шурочка. – Все те же самолетики, все те же дети. Единственное отличие в том, что раньше наши родители с уверенностью заявляли: вы будете лучше нас! А они, то есть мы, наше поколение, оказалось гораздо хуже. А какими окажутся эти мальчишки и девчонки? Я лично не могу твердо сказать, что они будут лучше.

– А я, глядя на Тошку и Котика, в этом нисколько не сомневаюсь, – безапелляционно заявил я. – Наш путь был беспечным, инфантильным, запрограммированным только на хорошее. И слишком прямым. Поэтому далеко не каждый смог удержаться от соблазна, чтобы не свернуть на сомнительную дорожку. Которая, оказалось, ведет-то вниз… Так сказать, вверх по лестнице, ведущей вниз… Они же… Они уже другие, Шура. Они с детства плутают по разным дорогам, и по каждой из тысячи уже успели сделать хотя бы шаг. Им легче выбирать правильный путь. Они знают гораздо больше нашего.

– Но меньше нашего помнят, – возразил Шурочка.

– Мы помним за них. И мы должны помочь им и вспомнить, и не позабыть.

– Их так мало, Кира. Я знаю только двоих. Выбравших или, скорее, еще выбирающих правильный путь.

– Я тоже. И все-таки… Кроме грязи, насилия, убожества, бездарности они еще ничего не видели. Поверь – теперь их соблазн будет в другом. Свет еще никого не пугал. Никого. Это нам после света захотелось тьмы – ради разнообразия. Человек все должен попробовать в жизни, помнишь такой лживый и провокационный перестроечный постулат? Нас искусно спровоцировали, и мы поддались на это как стадо баранов. Желающих неведомых удовольствий. Сейчас, после тьмы, свет стал гораздо ярче. И после него ничего в тьму уже не захочется. А привыкнуть к хорошему не так уж и трудно.

– Будем надеяться, Кира.

– Будем.

– Но сколько еще идти по нашему тоннелю, к свету…

– Мы пройдем, Шурочка. Обязательно пройдем… Можно искромсать земной шар истории вдоль и поперек. Но в итоге все равно окажешься в одном месте. Там – где правда.

Дети вернулись в комнату. Хотя Котька еще и не оправился от трагедии, он, как, впрочем, и Тошка, был очень реальным, земным, по уши влюбленным в жизнь ребенком.

– А завтра будет праздник! – торжественно сообщила Тошка.

Да, завтра праздник. Мой самый любимый праздник – 9 Мая. День Победы, до которой, как оказалось, еще очень и очень далеко… Но завтра все будет по-прежнему. Поликарпыч посадит еще одно деревце. Мы соберемся все вместе и выпьем за всех сражавшихся и когда-то победивших, а сегодня пока побежденных в нелегкой борьбе. Выпьем за Победу, которая еще впереди. И она обязательно случится. В День Победы. А вечером мы дружно, под грохот салюта, в ярко вспыхивающих огнях фейерверка будем кричать: «Ура!!!»

– Помнишь, Кира, как школьниками каждый День Победы мы рвали черемуху и дарили гуляющим по улицам ветеранам? – Шурочка широко улыбнулся.

– Спрашиваешь. Кстати, как бы эти свиньи теперь не издевались, мы все это делали от чистого сердца. А не по заданию учительницы. Что мы тоже отлично помним.

– Как тогда было много ветеранов… Знаешь, в последнее время я мечтаю лишь об одном – включить телевизор и… И услышать «Лебединое озеро», ну, хотя бы на часок-другой. Давно что-то не слушал Чайковского.

Мы с Шуриком громко рассмеялись. Котик и Тошка внимательно прислушивались к нашему разговору, правда, ничего не понимая. Наконец Котик перебил нас.

– А можно… Можно мы завтра вместе с Поликарпычем тоже посадим дерево?

Мы переглянулись. Да, не все еще потеряно и все-таки лучшее – впереди. Но до такого лучшего будущего предстояло пройти еще по многим грязным и ухабистым дорогам. Но, ничего, мы обязательно пройдем этот путь. Мы справимся…

Утром меня разбудили лучи яркого рыжего солнца, щекочущие огненными острыми копьями мое лицо. Я зажмурился и потянулся. Сегодня мой любимый праздник. Так было всегда. Несмотря на наши поражения и потери, солнце, в отличие от нас никогда не сдавалось… Как всегда я распахнул балкон и босиком ступил на холодный бетон. Как всегда мне хотелось вдохнуть аромат вишневого сада, придуманного Поликарпычем. Я ступил на холодный бетон. И ожегся холодом.

Вишневого сада не было. Порубленные деревья лежали на земле, словно прося у нее пощады. Оборванные листья, разлетевшиеся и растоптанные, напоминали наши сердца. И сердца тех, кто приближал наш День Победы. Кровь ударила в голову. И я закричал громко и протяжно. Мой надрывный всхлип эхом прокатился по двору, подняв на ноги всех, кто еще не проснулся.

– Сво-ло-чи!!!..

Вместе с Котиком мы выбежали во двор, где уже собрались десятки взволнованных и разъяренных людей. Шурочка в тапочках, Санька в домашнем халатике, Василий Петрович в мятом костюме и со взъерошенными седыми волосами. И много-много других дорогих мне людей, моих товарищей. Они стояли, не зная что делать.

– Кто это сделал? – спросил Котик.

И ему никто не ответил. Лишь кто-то тихо сказал:

– Вот сволочи…

Мне не хватало воздуха. Впрочем, его и не было… Вдруг совершенно неожиданно крики смолкли. И десятки суровых взглядов стали внимательно изучать погибший вишневый сад. Чтобы запомнить. Уже навсегда. Наступила тишина, которая была пострашнее криков. Когда пишется самый суровый приговор.

Люди молча приблизились к деревьям, кто-то сбегал за лопатами, граблями, бинтами. Словно раненых солдат они поднимали их, сажали в землю и перевязывали. Прикасаясь к ним теплыми руками, люди вдыхали в деревья новую жизнь. Я уже сам рванул было за лопатой, но меня неожиданно остановил Петька, выбежавший из подъезда. Я даже и не заметил его.

– Поликарпыч умер, – тихо произнес он.

Я даже не заметил, что Поликарпыча с нами не было. И когда мой товарищ буднично произнес: «Поликарпыч умер», я почему-то уже не удивился. С расстрелянным садом он тоже был расстрелян.

– Он видел? – я кивнул на сломленные деревья.

– Уже никто не узнает, – мрачно ответил Петух. – Остается надеяться, что он умер до этой бомбежки. Так легче. Погиб на последней войне. И для него. И для всех нас. А я услышал, как воет Тузик и вот…

Петька махнул рукой и вытер слезы, которые впервые не скрывал.

– Ладно, Тузика беру к себе.

Тошка, только что подбежавшая к нам, держала в руках маленький саженец вишневого деревца, который дети хотели посадить сегодня вместе с Поликарпычем.

– Весь детдом меня провожал, – всхлипывала она. – Ведь у каждого кто-то погиб на войне. Говорили – передай привет и огромное спасибо Поликарпычу, пусть он знает, что с ним заодно много людей. А он уже не узнает…

– Он знает, – я погладил девочку по лицу, чувствуя на ладонях ее детские слезы. – Он все знает и все знал, девочка.

– Я посажу это деревце от нас… От детдомовских… Для Поликарпыча, – она не могла успокоиться. – Хотя нет, не правда, мы не были детдомовскими… Когда рядом с нами такие, как Поликарпыч.

Котик взял ее за руку. А Петька обнял их и сказал:

– Идите, ребята. Идите… Поликарпыч был бы очень рад.

– Кто это сделал? – спросил Шурочка, когда дети ушли.

Его вопрос наконец-то заставил нас проснуться. Да, все вопросы – зачем? почему? когда? – были не главными. Главным сейчас был одни – кто? Ответ на него нес бежавший по асфальтированной дорожке, мимо десятков людей, возрождающих вишневый сад, Юрка Гагарин. Он размахивал руками и что-то возбужденно кричал. Слова его были бессвязными, наступающими друг другу на ноги.

– Ребята, я их видел… Честное слово! Я их не знаю… Но, кажется, знаю! Они вначале купили ящик пива… Мне сразу не понравились их рожи… Эти сволочи, подонки!.. Я их видел… Ночью… Это они…

Когда Гагарин слегка успокоился, то все подробно рассказал. Хотя примет – практически никаких. Просто ничтожества, растворившиеся в толпе. Загрязняющие воздух. Растлевающие души. И пришедшие ниоткуда… Кто-то был в дорогом блестящем костюме. Кто-то в старых джинсах. Кто-то в смокинге и золотой бабочке. Кто-то в рваных кедах и спортивном костюме. Кто-то с напомаженными волосами. Кто-то подстриженный под ноль. Кто-то пах дорогими духами. Кто-то вонял чем-то затхлым. Кто-то звенел золотыми цепями. Кто-то бряцал ниткой с костяными черепами…

– Мне кажется, я их тоже видел, – твердо сказал Петух. – На телевидении, когда они всех и вся обливали помоями.

– Я их тоже видел, – повторил Шурочка. – У нас, в разбитом КБ, когда они топтали мой солнечный самолет.

– Я их тоже видел, – вздохнул Василий Петрович. – У нас в школе, когда они учили детей исковерканной истории.

– И я видел, – заключил я. – В кафе у Василька, когда они размалевывали и плевали на наши иконы.

Мы их знали и видели. На телевидении, в театре, в кино, в литературе, в науке, просто в толпе. И мы их всех знали. Их было много, но – очень мало. Они были разные и абсолютно одинаковые.

– Что будем делать? – спросил я.

– Да, – отозвался Петька. – Надо что-то делать.

Мы переглянулись. Мы придвинулись друг к другу, плечом к плечу. И почувствовали дыхание своих товарищей, стоящих где-то позади. Тех, кто погиб в этой последней войне… Смеющаяся Галка, молчаливая Анна Гавриловна, романтичный Василек, мужественный Юрьев, добродушная Катя, печальная Майя и старый солдат Поликарпыч… Всех тех, кто непременно должен вернуться на Родину. Они стояли за нашей спиной. И мы даже физически ощущали их учащенное дыхание. А чуть дальше, за ними, так же плечом к плечу, расчехлив автоматы и распахнув свои благородные сердца, стояли наготове солдаты всех войн. Всех честных войн, которые пережила наша cтрана.

Content

Елена Сазанович
Солдаты последней войны

От автора