Виталий Каплан

ТАЙНА АПТЕКАРЯ И ЕГО КОТА

Лист 1

Я стою перед вами, почтенные братья, обязанный дать отчёт об известных вам событиях. То есть наполовину известных, конечно. По древнему преданию нашему, приступая к своему отчёту, именем Творца Изначального обязуюсь говорить правду, нимало не разбавляя её ложью. Рассказ мой будет долгим, ибо вы велели не упускать ни малейшей подробности, хоть бы мне самому она казалась пустяковой. Я, как мне объяснили, принёс камешки, а уж мудрейшие сложат из них недоступный моему пониманию узор.

Ну, уж как-нибудь справлюсь, почтенные братья! Многие из вас давно меня знают, а кто видит впервые — пусть задаёт любые вопросы. Да, меня уже предупредили, что вопросов будет много и порой самых неожиданных. Надеюсь, вы не сочтёте дерзостью, что во время моего рассказа — который окажется долгим — я время от времени буду пить и есть. Что, кстати, и вам советую. Торопиться же нам некуда, как только что заметил наистарейший брат Ахимасу. Также, насколько я его понял, мне надлежит рассказывать последовательно, не слишком забегая вперёд, и уделять внимание не только твёрдо установленному, но и своим догадкам, всякий раз отделяя одно от другого. А то, что вам и так известно, мне всё равно велено сообщать, ибо присутствуют среди нас и те, кто о сем деле слышит впервые.

Но давайте определимся, с какого места начать мне свой отчёт? Ведь не от сотворения же мира, как это подчас бывает в праведных книгах? Хоть и довольно у нас времени, но не столько же!

Да, вы совершенно правы! Незачем говорить о том, что и так известно каждому в этой горнице. Давайте начнём с того дня, когда я попал в аптекарский дом.

Это был довольно жаркий день, и жара стояла уже целую неделю. Плохо, когда такая сушь в начале лета. Посевы только взошли, нежные они ещё, воды просят, а небо сухо, точно горло пьяницы, которому похмелиться нечем. Да что я вам рассказываю, вы и так знаете, что прошлой осенью был неурожай и цены на зерно поднялись едва ли не вдвое.

Итак, жарило сверху, и небо даже не голубым было, а белесым, как рубаха, которую много стирали и затем сушили на солнце. Час тогда шёл пятый от восхода, и никакой тени — только земля стоптанная, твёрже камня. А ещё воняло изрядно. Там же рядом склады, длинные такие сараи, где торгующие на Нижнем базаре купцы хранят свои припасы. Покупатели на Нижний базар ходят небогатые, а потому и невелика беда, коли товар будет второй свежести.

Где находился я? А находился я в канаве, куда меня пинками загнали трое парней. Тоже из бездомных. Осерчали они, что явился я, никому не известный, прямо на дорогу, ведущую к базару, и принялся клянчить милостыньку. Сами рассудите, не по-людски поступил. Нет чтобы смиренно спросить старшого местных нищих и выклянчить дозволение где-нибудь примоститься с краешку, да пятак за место заплатить, а к вечеру — третью долю с выручки… нет, припёрся то ли дурной, то ли наглый. Известное дело, надо такого поучить.

Вот они и учили — и хорошо ещё, что босота. Пятками по рёбрам — всё же не сапогами коваными. Но всё равно несладко мне приходилось. Рубашку мою латаную-перелатаную и вовсе в клочки изорвали, да и штанам немногим лучше пришлось. Нет, убивать меня им интересу не было, да и калечить тоже. Просто поучить. В канаве-то почти пересохло, не утонешь, не осень. Но и приятного мало. Они там сверху стоят и камнями забрасывают. Не такими, чтобы череп раскроить — мелкими камешками. А знаете, чего мне в тот час более всего хотелось? Никогда не догадаетесь! Умыться! К грязи-то я привычен, но уж больно противно, когда пыль на твоём лице с потом смешалась да с кровью. И ранка-то пустячная, ну, камнем щёку оцарапало, когда на мостовую они меня свалили и месить начали, а кровило изрядно.

Нет, парни эти больше в моем рассказе не появятся, не знаю уж, зачем вам про то, как выглядели они. Обычная такая босота. Старше меня года на два, загорелые — ну, так если целый день на улице, не захочешь, а загоришь. Голоса уже сломались, но то и дело дают петуха. Драться плоховато умеют, сразу видать — просто нищие, а не из ночных. Впрочем, в моём положении и этого хватало. Вот и ревел я в голос, к поту, крови и пыли ещё и слёзы добавляя.

Продолжалось это не слишком уж долго — ну, может, с четверть часа. Больше-то и не надо.

А прекратилось от властного окрика:

— А ну, брысь!

Они и брызнули. Ну сами посудите, как не брызнуть, если на тебя такая махина прёт? И даже не в том дело, что махина, а что одета она, махина, по-знатному.

Первое, что я из канавы заметил, высунувшись — это штаны. Дорогого атласу штаны, цвета полевых колокольчиков. Штука такого от десяти до пятнадцати огримов идёт. И сапоги опять же — короткие, из телячьей кожи, тонкая работа.

А после и остальное разглядел. И кафтан зелёного сукна, серебристыми блёстками по бокам расшитый, и белый плащ модного покроя, и широкий пояс, на котором хоть и не сабля, как у высокородных господ, но вполне себе внушительный кинжал в костяных ножнах. И не в простых, а с узорной резьбой.

Ну и как, по-вашему, станут трое сопливых босяков с таким дядькой связываться? Тем более, полдень уж близок, это тебе не ночью в переулке. Да и вопрос ещё, вышло ли бы у них ночью. Ибо достал дядька свой клинок и начал его пальцами крутить. Ну, кто из вас ножевому делу обучен, тот понимает — большая выучка на такое нужна. Вот и босота поняла.

И я уж о том не говорю, что дядька-то не один был. Стоял рядом с ним парнишка, ровесник пацанам, только что учившим меня уму-разуму. Тонкий да высокий, про таких сказано: согнёшь, да не сломаешь. В простой одёже — рубаха полотняная некрашеная, подстать ей штаны, башмаки деревянные. Через плечо сумка большая перекинута. Волосы почти как у меня, только больше в рыжину уходят, а глаза серо-зелёные, и если приглядеться, конопушки на лице имеются.

В общем, удрали босяки, точно крысы в погребе, когда погромче топнешь да свистнешь.

— Ну, чего разлёгся? — дядька спросил. — Давай уж вылезай, что ли.

Вылез я и ну таращиться на него. А как мне, бедняге-бродяге, не потаращиться на этакое диво? В канаве-то я не всё разглядел. А тут и шляпу приметил, какую стряпчие либо лекаря носят, и цепочку золотую на груди, а на цепочке большой камень зелёный. Изумруд, по всему видать.

Ну, вы уже, конечно, поняли, что то и был он самый, господин Алаглани. А я тогда лишь глаза потупил, рваньё своё озирая.

— Ну что, жив? — голос у него негромким оказался, но каким-то… плотным, что ли.

— Ага! — подтвердил я, не поднимая глаз.

— За что били? — тон его был скучным-скучным, и я сразу смекнул, что скука эта — деланная.

— На чужую землю зашёл милостыньку просить, — ответил я чистую правду.

— И давно землю топчешь милостыньки ради? — продолжил он допрос.

— Уж второй год как, — припустил я слезы в голос. — Как беда у меня стряслась, так вот и хожу Творца ради…

— Беда, говоришь, — хмыкнул он. — Ну, это дело обычное.

И тут он меня удивил. Взял двумя пальцами свой изумруд, поднёс к глазам — и сквозь него на меня поглядел. Будто прозрачен его камень.

— Господин, — подал голос парнишка, его спутник, — нам ещё для госпожи Киури-тмаа глазные капли готовить… и вообще дел по горло…

— Погоди, Халти, — не глядя в его сторону, откликнулся мой спаситель, — тут, видишь, беда у человека.

— Ясно, — хмуро отозвался парень, которого, как выяснилось, Халти звать.

— Ну и вот, — усмехнулся господин и вновь повернулся ко мне. — Как твоё имя?

— Гилар, — без заминки откликнулся я.

— Лет тебе сколько?

— Пятнадцатый год весной пошёл, — ответил я опять же чистую правду.

— Второй год, значит, бродишь по дорогам Творца ради?

— Ага! — А что я ещё мог тут сказать? В подробности пускаться? Так сейчас не след, это после…

— И как, нравится жизнь бродяжья?

Я очень громко всхлипнул и помотал головой.

— В услуженье ко мне пойдёшь?

Так вот сразу и сказал. Как у нас в трактире говорили, «открутить быку хвост».

— А вы кто? — поднял я на спасителя своего глаза. Честно так посмотрел — мол, впервые вас, господин, вижу, а невесть с кем дел не имею.

— Это ж господин Алаглани, придурок! — вмешался Халти. — Наипервейший городской лекарь и аптекарь, почётный гражданин и кавалер ордена Высокой Руки!

Ага. Ну, откуда ж мне, бродяжке, вторую неделю всего в столице обретающемуся, такое знать? Но бродяжка я не совсем тупой, вежеству обучен, и потому склонился перед лекарем в поясном поклоне.

— Ну так как? — повторил он все тем же скучным тоном. — Пойдёшь?

Помолчал я слегка — мол, думаю, шевелю всеми своими мозгами.

— А пойду! А что делать-то надо?

— Да всякое… — улыбнулся господин Алаглани. — По дому там, по саду-огороду, а дальше посмотрим. Работать умеешь?

— Ага! — кивнул я. И снова ведь правду сказал! Уж наверняка не тяжелее, чем в трактире.

— Ну и ладно. Пока что поработаешь за еду и одежду, а дальше посмотрим, какую тебе плату положить. Годится?

Я молча кивнул. Ещё бы не годилось! Кто бы в моём, бродяжкином, положении, кочевряжиться стал?

— Только смотри, чтоб не воровать и не лениться! У меня в доме порядок строгий, если что — шкуру спущу!

Ой, напугал! Моя-то шкура, как змеиная кожа — уж сколько мне её ни спускали, а всякий раз отрастала заново, и крепче прежней. Впрочем, откуда господину лекарю про то знать?

Я, понятное дело, только поклонился низко.

— Ну, пошли тогда!

И пошли мы. Я ещё подумал тогда, что хорошо, вещей у меня никаких. Потому что как бы я их понёс, коли руки заняты — штаны порванные поддерживать? И было мне на сердце радостно, поскольку знал я, что очень скоро и помоюсь, и пожру. Вот вы улыбаетесь, а жрать мне тогда до жути хотелось! Вы ж понимаете, что до того неделю мне пришлось поститься, и понимаете, что иначе-то и нельзя было.

Теперь про дом господина Алаглани. Конечно, вы и так знаете, как там всё выглядит снаружи, но я всё-таки расскажу подробнее. Прежде всего — и дом, и сад окружены глинобитным забором, и забор высокий, в полтора моих роста. Мало того — там вдоль и снаружи, и изнутри посажены кусты длинношипа. Колючие, плотные, если через такие продираться, то и одёжу порвёшь, и сам до крови исцарапаешься. Правда, у длинношипа ягоды вкусные, но вызревают они только к осени. И сразу я задумался — а к чему такой забор непроходимый? Должно быть, воров опасается — по нему ж видно, человек богатый.

Ладно, теперь про дом. Дом большой, первый этаж из серого камня сложен, такой в южных пределах добывают, второй — из брёвен. И по форме необычный, вытянут вроде подковы. Крыша двускатная, крыта черепицей, каждый черепок своего цвета, а вместе получается красиво. Стены второго этажа не крашены, но брёвна просмолены, такие уж никогда не сгниют, сколько дождей ни лей. Парадный вход высокий, крыльцо со ступенями каменными, и ступенек этих восемь. Дверь мощная, из бурого дуба, окована стальными полосами, такую и бревном-то не скоро высадишь.

За домом разные постройки, только про них после, их я поначалу не особо и разглядел.

Вошли мы, значит — ну, то есть постучал Халти в ворота… а ворота, кстати, тоже подстать парадной двери — мощные, из толстых брёвен, да медными листами обитые. Изнутри лязгнуло — вынули засов.

Открыл слуга — мальчишка на вид меня слегка помладше. Одет как Халти — полотняная рубаха, полотняные штаны, только башмаков нет, босой. На вид не особо крепкий, в кости тонок, волосы посветлее моих, лицо загорелое, и руки тоже, глаза серые, уши чуть оттопырены, и левое ухо побольше правого самую малость. Поклонился он господину, а тот и говорит:

— Вот, Алай, новый слуга у нас. Звать Гиларом. Возьми его и устрой. Да смотри, — улыбнулся, — не обижай, он и так судьбой обиженный.

Вот честно скажу: трудно мне было не ухмыльнуться. Хотя, как посмотреть. Ведь лекарь-то не солгал!

Перво-наперво Алай отвёл меня в баню. Баня на заднем дворе располагалась, и натоплена была, точно ждали меня. Ну, понятное дело, не меня, а для кого-то растопили, да вот и сгодилось. Хорошая баня, просторная, и дым в трубу уходит, а не в дверь полуоткрытую, так что угару никакого. А в общем, ничего шибко интересного. Кусок скользкого серого мыла мне дали и мочалку. Смыл я с себя грязь и кровь, облился, как полагается, тремя водами, а как вышел в предбанник — там уже новая моя одёжа лежала. Полотняная рубаха с широким разрезом у горла, полотняные штаны — и, главное, совсем мне впору, ничего подгонять не пришлось.

— Башмаки дадут, если в город выходить придётся, — пояснил случившийся тут Алай. — Только это не скоро. Новичков тут поначалу домашней работой загружают.

— А что, — спросил я, одевшись, — часто разве господин новых слуг нанимает?

— Ну, часто не часто, — поразмыслил Алай, — а бывает. Я тут полтора года, а при мне уже двоих взяли, Хайтару и Дамиля.

Я аж присвистнул от такого известия.

— А много ль всего у него людей?

— Да не так чтобы много, — разъяснил Алай. — Вот гляди, старшой над нами — Тангиль, ему ко дню Зимнего Солнца восемнадцать стукнет. Он ещё кроме того, что старшой, лошадьми занимается. У господина-то коней четверо — Ласточка, Прыткий, Искра, Уголь. Потом Халти — господин его своим учеником сделал, всякой лекарской науке наставляет. Затем Амихи с Гайяном, это братья, они у нас кухней заправляют. Хасинайи — та за свиньями ухаживает и за птицей всякой, стирает и чинит одежу. У нас тут и куры, и гуси, и утки. Птицы её любят, а так — придурковатая она малость. Хайтару — тот на всякую чёрную работу надобен, Дамиль — он у господина в комнатном услужении, тихий парнишка. Я к огородному и садовому делу приставлен, а уж куда тебя господин определит, то ему виднее. Но сдается мне, что поначалу будешь Хайтару помогать.

— Слышь, Алай, — тут же спросил я, — а как тут со жратвой?

— Со жратвой тут отменно, — усмехнулся мой сопровождающий, — кормят сытно. Не разносолами господскими, ясное дело, но нам завидуют слуги из многих домов. Тебе раньше-то в услужении где быть приходилось?

— Да так, немножко, — кивнул я, вспомнив трактир.

— Ну вот, значит, понимаешь, что такое над каждой коркой трястись и как рёбра выпирают с голодухи, — наставительно сказал Алай. — А тут не так.

— Я неделю почти не жрамши, — снова поведал я правду, — нельзя ль чего пожевать, а?

Ну а что ещё мне надо было спрашивать? Что ещё может спросить бродяжка, взятый из милости в богатый дом?

— Обеда дождись, — сухо возразил Алай. — Уже скоро. И смотри, не вздумай чего на кухне стащить.

— Выдерут? — понимающе спросил я.

— Не, — Алай ухмыльнулся, — господин на такую мелочь отвлекаться не станет. А вот старшой пинков надаёт, да и повара добавят, они здоровые, сильные.

Ну, тут всё как обычно.

— Слышь, — только сейчас решил я спросить, — я вот чего не пойму. Если господин новых слуг нанимает, то куда старых девает?

Внимательно я глядел на Алая, но не в упор, конечно. Так, осторожно скользнуть взглядом — и в сторонку, но главное, чтобы успеть зацепить.

— Ну… — протянул Алай, — той зимой, к примеру, прежнему старшому, Ханимари, восемнадцать исполнилось, и господин дал ему денег и письмо в Алагралайю, к своему аптекарю знакомому, чтобы тот, значит, взял его в подмастерья, коли Ханимари по аптекарской части пойти надумает. А нет — так найдёт себе применение. Голова на плечах есть, и плечи крепкие, и деньжата на первое время будут… А на будущую зиму Тангиль так же уйдёт, и Халти старшим станет. Но бывает и по-другому… Вот до тебя был у нас такой пацан, Хосси, так он недавно вздумал обокрасть господина, в кабинет его ночью залез…

Вот, значит, подумал я тогда, почему у аптекаря освободилось местечко… Повезло же мне, что никто не опередил. Хотя, братья, вы же понимаете, что такие везения должны быть тщательно подготовлены. Да, понимаю, понимаю! Не я один готовил, были и другие глаза да уши. А всё ж таки не полезь этот злосчастный Хосси куда не след — я бы долго ещё рядом ошивался, ища повод.

— И что? — спросил я с замиранием, почти не притворяясь. — Наказали?

— Если бы! — скривился Алай. — Господин ему вообще слова не сказал, а только на другой день приехала телега, парой быков запряжённая, а на телеге — трое здоровых таких дядек, по виду вроде не селяне, а приказчики купецкие. Посадили Хосси на телегу, ноги ему верёвкой спутали, чтобы утечь не вздумал, и уехала телега за ворота. Вот. А ещё перед Дамилем был Асараби, его тоже увезли, только вот за что, неведомо. Такой тихий пацан был, зашуганный совсем, слова не проронит. А вот чем-то всё же не угодил.

Задумался я над словами Алая. И ведь не то удивительным было, что господин слуг меняет — такое во всяком богатом доме сплошь и рядом. Но две вещи мне чудными показались. Первая — это насчёт телеги. Ну, не угодил тебе слуга, так отлупи его, другим в назидание, да и вышвырни за ворота, и пусть бредёт куда хочет. Нет — телега какая-то, быки какие-то… Второе диво — это насчёт старших. Почему, как слуге восемнадцать стукнет, так выпроваживает его господин, и даже не выпроваживает, а судьбу ему устраивает — денег даёт, письма рекомендательные? От первого дива веяло жутью какой-то необычной, а от второго — необычной милостью.

Но обо всём этом надлежало потом как следует размыслить, когда пообвыкнусь тут, пооботрусь. Нам спешить некуда, наши жернова, как сами знаете, мелют медленно. Медленно — да верно.

— А что о работе скажешь? — задал я самый главный вопрос. — Тяжело ль приходится?

И вновь на минутку задумался Алай.

— Да как тебе сказать… Тут, конечно, не рудник и даже не мельница, спину не сорвёшь, но и без дела не сидят. Особенно летом да осенью, у господина аптекарский огород ведь большой, всякие целебные травы, и надо их правильно вырастить, правильно собрать, правильно высушить, а потом из них правильно снадобья изготовить. Силы особой тут не надо, а вот внимание да старание… это да.

Тут-то на меня просветление и снизошло. Появилась у меня догадка, почему взрослых слуг у господина нет. Ежели работа ни силы особой, ни ума не требует, то куда разумнее отроков нанять. Платить им не как взрослым, само собой, а то и вовсе не платить, а только кормить да одевать — а работа будет сделана не хуже. Что же до старания… так воспитывается старание. Уж мне ли не знать! И потому задал я следующий по главности вопрос.

— Дерут часто?

— Это нет, — ухмыльнулся Алай. — Только если кто очень уж постарается. Господин битья не жалует. Меня тут за полтора года ни разу не секли. Тут у нас не розги боятся, Гилар. У нас телеги боятся…

— Ага! — кивнул я с пониманием. Что ж, буду и я бояться телеги. Мне телега совершенно не нужна.

И тогда я задал третий главный вопрос. Хотя, может, и первый.

— А платят-то как?

Алай чуток замялся.

— Ну… не сказать чтобы очень много… Первые полгода вообще не платят, только за харчи работаешь. А потом господин начинает платить, по первому году всего ничего, десять медных грошей в месяц, а со второго года больше, и чем дольше служишь, тем больше получаешь. Тангиль вот серебряный огрим в месяц имеет. Да и тех денег мы не видим, их господин на руки не выдаёт, а только запись ведёт, кому сколько должен. Как уходит слуга, так всё сразу и получает. Даже тем, кого на телеге увозят, и то мешочек полагается.

Да, прямо сказать — ниже среднего. Хотя это для взрослого слуги — ниже, а для моих сверстников и так неплохо. Я даже успокоился слегка. Слишком большая плата меня бы насторожила, а вот когда господин за полугрош держится — это дело самое что ни на есть обычное. Куда более странно, что заработанное не выдаётся на руки. А в город сходить, повеселиться, и всё такое? Похоже, не очень-то отсюда выпускают в город. И это само по себе интересно.

Лист 2

Ну вот, подкрепившись, можно и продолжить, ибо сказано: голодное брюхо к отчёту глухо. И вовсе это не дерзость, а изложение самой что ни на есть сути вещей. Да, я понимаю пользу поста, но сказано ведь и так: всему своё время. А если чему-то бывает время, значит, этому же бывает и не время. Ладно, всё, перехожу к делу.

То есть, опять же, к жратве. Потому что пока меня Алай про здешние порядки просвещал, подоспело время обеда, и мы пошли на двор позади дома. Там длинный стол стоял, над ним навес, а вдоль — узкие скамейки. Судя по длине скамеек и размерам стола, господин Алаглани мог бы прокормить и вдвое больше слуг.

Ну, тут-то я всех и увидел. Не знаю, как лучше — сейчас описать внешность каждого, или по ходу дела? Ладно, по ходу так по ходу.

В общем, я увидел всех, все увидели меня, и прямо скажу — какого-то безумного интереса никто ко мне не проявил. Ну, новый слуга. Оно и понятно — если Хосси неделю уже как на телеге увезли, значит, кого-то нового господин найдёт, работы ведь меньше не стало.

На самом деле интерес ко мне был, и пришлось рассказать свою жалостливую историю купецкого сына, только не за обедом, а уже ночью, как спать улеглись. А за обедом на меня и не смотрели особо.

Кормили сытно: горячая похлёбка из овощей с разваренными бобами, и каша из гречи, с жиром и даже мясом. Не всякий землепашец так обедает, как у господина Алаглани слуги. Да, и здоровенный медный чан стоял с краником внизу, и каждый себе сколько хотел наливал горячего травяного отвара. Алай мне сказал, что травы целебные, всякую болезнь отгоняют. Ну, знамо дело, раз уж у лекаря-аптекаря в услужении, почему бы не воспользоваться?

На стол накрывали двое крепких, коренастых парней лет по пятнадцати — это и были повара здешние, братцы Амихи и Гайян. Они же со стола и убирали, и всё молча. Я как глянул на них, так сразу понял, что всяко надо с этими угрюмцами подружиться. Поскольку сами знаете: куда б ты ни попал, будь поближе к кухне.

После обеда старшой, Тангиль, велел мне вместе с Хайтару таскать воду. Там вдалеке, где уже двор кончается и огород начинается, колодезь был, а во дворе, возле дома — десять здоровенных глиняных бочек, каждая с меня ростом. Чтобы наполнить, надо на деревянные мостки встать. А внизу краник, повернёшь — и потечёт вода. По уму сработано.

Ну, воду таскать — дело нехитрое, хотя утомительное и скучное. Поэтому тут никаких подробностей излагать незачем — нет подробностей. А вот про Хайтару скажу. Моих примерно лет, на вид слегка пошире да покрепче, волосы тёмные, загар деревенский, глаза карие, на левом ухе — большой шрам, похоже, как от ожога. Говорить мы с ним ни о чём не говорили, парень, по всему видать, от природы молчаливый, а значит, не время ещё. Пусть попривыкнет. А работает хорошо, ничего не сказать. По дыханию слышно, как устал, но не ноет и не замедляется. Видна привычка к работе.

И сам я, наверное, в его глазах так же выглядел. Знать, крепко в меня трактир въелся.

И так было до ужина. Потом ополоснулись мы водой из бочек и пошли к столу, под навес. Кормили той же гречей, ну и хлеба ещё было вволю.

А как поели мы — отправились в людскую. Это большая и светлая горница, на первом этаже. Угловая, так что два окна там — северное и восточное. Окна высокие, но при нужде и с улицы залезть можно. Застеклены дешёвым стеклом, через какое если поглядеть, то всё расплывается. Ну, по летнему жаркому времени они, конечно, были открыты.

Сама людская в длину локтей пятнадцать будет, в ширину — десять. А мебели в ней почти и нет — вдоль стен топчаны из досок, а на них тюфяки холщовые, сеном набитые. Показали мне и мой тюфяк, вблизи от двери.

— Ну, рассказывай, — велел старшой, Тангиль. — Что ты за человек, откуда взялся и как вышло, что господин тебя в услужение взял?

Но только я, усевшись на тюфяк, собрался им всё потребное о себе поведать, как прибежал Дамиль — это который лакей у господина, и велел мне к нему идти. Зовёт, мол.

Что ж, коли зовёт — не стоит медлить. Поплёлся я вслед за Дамилем, а заодно и многое в доме разглядел.

Во-первых, лестницу парадную, ведущую на второй этаж, где покои господские — и кабинет его, и спальня, и гостиная, и лаборатория, и ещё какие-то комнаты, о которых я позже узнал.

Но первое, что я там рассмотрел как следует — это кабинет. Постучался осторожненько, получил дозволение войти — и согнулся в поклоне. Знай, мол, господин лекарь-аптекарь, что и мы в вежестве кое-чего понимаем.

Обернулся ко мне господин Алаглани и сказал:

— Ну что, Гилар, обустроили тебя? Тогда пора познакомиться. На дороге было не лучшее время и не лучшее место, а вот сейчас хочется мне в подробностях услышать твою историю.

А я не торопился тут же ему всё как есть выложить. Сперва решил глаза на кабинет потаращить. В самом деле, разве мне — бродяжке, да и мне — сыну купецкому, доводилось такое видеть?

Кабинет был почти квадратный. Как уж потом я померил, в длину десять локтей, в ширину — восемь. Да-да, неизвестный мне почтенный брат, я не свои локти подразумеваю, а обычные, то есть королевские. Мои-то до королевских малость не дотягивают.

Пол дощатый, но покрыт пышным ариналакским ковром. На ковре — тигр с драконом борются, тигр жёлтый, дракон красный. Вдоль стен — шкафы стоят. Некоторые закрыты, а некоторые — с книгами. Высокие шкафы, аж до потолка. А потолок тоже высокий, может, от полу до него два моих роста будет. И люстра висит медная, в форме колеса, свечей, если прикинуть, на сотню. Это ж какая морока зажигать и тушить… Поневоле лакея господского, Дамиля, пожалеешь.

Окно в кабинете всего одно, но огромное и сверху закруглённое. Выходит на закат. Рамы двойные, и медная решётка с внутренней стороны. Сквозь узорчатые прутья разве что голубь пролезет, или ворона, а вот кошка — уже нет. Но о кошках-котах — после.

Стол господина Алаглани перед окном стоит, так что свет сзади падает. Сам стол здоровенный, из красного дерева, ножки гнутые, резные, вроде как львиные лапы. Завален стол книгами да свитками, письменный прибор серебряный стоит — чернильница в виде цветка раскрывшегося, подставка для перьев, песочница рядом и печатка. Сразу видать образованного человека.

Вблизи стола кресло резное, чёрное. Наверное, для посетителей. А у дальней стены, ковром завешенной, диван, синим бархатом обшитый. И ещё дверка там виднеется — похоже, чуланчик, потому что, как прикинул я, с той стороны окон быть не должно.

Драгоценностей особых в кабинете я не заметил. Ну, ковры, ну, мебель дорогая, ну, чернильница. А чтобы золото да самоцветы — не наблюдается. Впрочем, какой дурак станет на виду их держать? Не похож господин Алаглани на дурака.

Сам он, то есть господин Алаглани, одет на сей раз был не столь нарядно, как утром, когда из лап уличной босоты меня вызволил. Халат из чёрного бархата с серебряными нитями, на среднем пальце левой руки — перстенёк, оправа вроде как серебряная, а камешек не разглядел — мелкий и тусклый. А вот той золотой цепочки с изумрудом на его шее не обнаружилось. Видать, решил я, только в город надевает, для вящей пышности.

А теперь о самом интересном. Самое интересное — это кот. Здоровенный такой котяра! Сидел он сзади стола, на широком подоконнике, и подсвечивало закатное солнце его рыжую шерсть. На лапах шерсть в белизну уходила, вроде как перчатки, да и на морде толстой белые пятна были. А так весь тёмно-рыжий, ему бы ещё полоски — и точно тигр получится, или хотя бы пятна — тогда за леопарда сойдёт. Да, братья, видал я и тигров, и леопардов. Не стану врать — не живьём, а на картинках в книгах, что мне брат Аланар давал.

Глаза у кота светло-зелёные, с уклоном в желтизну. И светятся. Вообще вид у него был важный и строгий, вроде как не господин Алаглани, а он тут самый главный. Ну, с котами такое бывает.

Словом, оглядел я кабинет, точно заморскую диковину, набрал воздуху побольше и и стал на вопрос господина Алаглани отвечать.

— Долгая это история, господин мой! Из купецкого сословия я, и папаша мой, досточтимый Гуарази, скобяную лавку держал в Тмаа-Урлагайе. Это, коли не слышали, на востоке, близ Большого Жёлтого хребта. Городок не то чтобы совсем уж мелкий, но куда нам до столицы… Сам-то папаша родом из селян, да выбился в люди, в юные годы подался в город, сумел в лавку устроиться… сперва на побегушках, потом приказчиком… а там уж поднакопил деньжат и свою лавочку открыл. Скобяной товар — он ведь хоть и не даёт такую скорую прибыль, как, скажем, запустынные шелка или южные пряности, а всё же доход постоянный, ибо людям завсегда нужны и гвозди, и топоры, и пилы, и подковы, и замки, и всякая такая прочая утварь. Тем более что городок-то растёт, ибо поблизости восточный тракт, купцы в Запустынье ездят. Вот… Так что как у папаши торговля наладилась, он и женился на матушке моей, досточтимой Сиитайи. Была она дочерью старшины ткацкого цеха, и долго её отец, а мой, стало быть, дед, досточтимый Миахири, сомневался, достойная ли ей пара мой папаша. Но всё же дал согласие, и через год уже я родился, а после меня сестрёнка моя, Тааламайи, потом двое братишек-близняшек, Хадиру и Мисухари.

Я перевёл дыхание, губы облизнул. Надо ж языку чуток роздыха дать. Даже у меня язык и то не железный.

— Пока я слышу историю вполне счастливой жизни, — заметил из-за стола господин Алаглани. — Что же дальше приключилось?

— А дальше, господин мой, приключилась беда. И не одна, потому что в народе верно говорят: одна беда за собой семь горчайших тягает. Поначалу папаша мой решил, что расширять надо дело, что на одних топорах да пилах доход плоховато растёт. И решил вложиться в запустынные шелка, благо что торговые караваны как раз через нашу Тмаа-Урлагайю ходят. Свёл знакомство с одним купцом, и чуть ли не все накопления свои тому дал, на закупку, стало быть, тех шелков. А с другим договорился, что оптом продаст. И всё бы так получилось, кабы не разбойники. Ограбили они тот караван, подчистую всё выгребли и всех порезали. Папашин знакомый один лишь и спасся, притащился в город чуть не голышом, ободранный, голова разбитая. Это, значит, первая беда. А вторая пострашнее вышла — пожар. Полгода спустя после того, как наши денежки гикнулись. Причём сразу загорелись и дом, и лавка. Сестричка моя Тааламайи померла, в дыму задохнулась. Остальные спаслись, да всё начисто выгорело. И подозревал папаша, что не вдруг пожар приключился, а происки то купца Гидарайхи, который в городе всю торговлю под себя подмять вздумал и уже не раз папаше предлагал продать лавку. Ну подозревать-то подозревал, а как докажешь? Да коли и докажешь — что толку? Гидарайхи и с судьёй дружен, и с начальником городской стражи… Так что оказались мы на улице, голые да босые.

Я вновь замолчал и уставился на босые свои ноги. Такие истории нельзя на одном дыхании рассказывать. Уж больно жалостливые они, а стало быть, надо дать место печали.

— Я так полагаю, вторая беда не оказалась последней? — поинтересовался господин Алаглани, и если крылась в сердце его жалость, то очень уж глубоко пряталась. Потому что голос был спокоен и деловит. Таким голосом, небось, он у больных спрашивает: «Ну, где болит? Обнажайтесь, почтеннейший, показывайте ваш чирей».

— Верно полагаете, господин мой, — склонил я голову. — Совсем уж без еды и без крыши над головой мы не остались, приютил нас дедушка Миахири, но дать папаше заём на новый дом и новую лавку отказался. Недолюбливал он папашу, и так решил: кормить я вас из милости буду, но за то, зятёк, будешь ткацким делом заниматься, под моей рукой. То есть из вольного купца пришлось папаше в простые работники опуститься. Но это ещё не третья беда, а так, предбедье. Третья беда позже приключилась, когда пришло время подать платить в державную казну. При Новом-то Порядке подать даже поболе, чем раньше. И ведь берут как с купца, а не как с работника! По бумагам-то выходило, что папаша всё ещё купец и торговля у него обширная. Бумаги-то, сами, небось, знаете, раз в пять лет обновляются. Ну, кинулся папаша туда, кинулся сюда — так всё оставшееся наше серебро только на подарки чиновникам и ушло, но как вода в песок, без толку то есть. За папашей в казну долг огромный, а чем платить? Имущества более никакого, дедушка Миахири сказал, что нет у него таких денег… А по закону, сами знаете, если нечем должнику платить, то забирают и его, и всю его семью на вечные работы. Раньше-то в рабство продавали, и это ещё серединка на половинку выходило — кому достанешься, как судьба повернётся. А при Новом Порядке один только расклад — на рудники. Хоть и не надевают там рабского ошейника и не выжигают клейма, а чем лучше ножные кандалы? Так что повязали всех нас — и папашу с матушкой, и меня, и братишек, и под стражей повезли на юг, там казенные медные рудники.

Я снова замолчал и на ковёр уставился, задумавшись глубоко. Над чем я думал, спрашиваете? А над тем, кто кого сборет: дракон тигра или наоборот?

— Ну, раз ты стоишь тут, а не катишь тачку в руднике, значит, история твоя имела продолжение? — поднял левую бровь господин Алаглани. Как ему удалось одной лишь бровью шевелить, представления не имею. Сам бы хотел так научиться.

— Верно, господин мой, — тяжело вздохнул я. — Потому что тут четвёртая беда приключилась, самая лютая. Сбежал я по дороге. Очень уж в рудник не хотелось, а стерегли нас не так чтобы шибко. Нас же таких много на рудник повезли. Целый караван из должников получился, а охраны — всего десяток стражников, и те больше к жбанам с пивом тянулись, чем к арбалетам. Я, дурак, тогда ещё не понимал, почему. Короче, изловчился верёвку перетереть — и как наш караван в поле ночевать остановился, тихонечко утёк. Со своими даже прощаться не стал, подумал, что слёзы будут, и всё дело накроется. А так — пусть всё тихонечко выйдет. В общем, сбёг, неделю по лесам шатался. Лето ж было, грибы-ягоды, кое-как протянуть можно. А после решил в ближайший город податься и наняться в работники куда-нибудь. Я ж работать умею, дома у нас слуг не было… Вот… Притащился я, значит, в городишко Тмаа-Тигайдо, в трёх днях конного пути к югу он от нашей Тмаа-Урлагайи. А там уж услышал, что случилось в караване после того, как сбёг я. Оказалось, закон такой есть, что коли семья обречена в вечную работу и один кто из семьи сбежит, то остальных казнить полагается. В назидание остальным. Чтобы, значит, не разбегались. Потому-то и стражников всего-ничего на такую ораву было.

Я вновь замолчал и глаза мои набухли слезами. Ну, некоторые из вас понимают — было что мне вспомнить печального.

— И что ж далее случилось? — полюбопытствовал господин Алаглани.

— Так что узнал я: казнили из-за меня их всех — и матушку, и папашу, и братишков… Удавили петлёй. Из-за меня…

И тут я разревелся. Самое время было. Да, если совсем уж честно, несложно было разреветься, уж больно история жалостливая.

— Ну а дальше, — продолжил я, — новых бед уж не было, потому что какая новая беда может такую перешибить? Год с лишним брожу по земле. Где милостыньку дадут, где побатрачить удаётся. Живу как-то, а порой думается, зачем? Кабы не запретил Творец человеку себя жизни лишать, так бы давно уж удавился. Пусто всё, господин мой. Как засну, так они перед глазами…

И вновь я добавил слезы. Дело-то нехитрое.

— Что ж, Гилар, — пожевав губами, сухо произнёс господин Алаглани, — значит, такова судьба твоя: вину свою в себе носить и наказание в себе самом получать. Понял я, что с тобой приключилось. Утешать не стану, ибо не моё это дело, но скажу, что жизнь твоя долгой будет, и часть вины своей искупишь, коли другим от тебя выйдет польза. Смотри же, работай старательно, не ленись, не воруй, не дерзи — и будешь сыт да цел. Как дорастёшь до взрослых лет — дам денег на первое обзаведение и письмо рекомендательное к кому-нибудь из моих знакомых лекарей или аптекарей. Станешь сперва подмастерьем, а там, коли будет воля Творца, и сам посвящение получишь, людей целить станешь, так вот и будет польза. Понял?

Я молча поклонился.

— Ну а коли начнёшь дурить, не обессудь! Порядок у меня в доме строгий, придётся наказывать. А уж коли наказание в ум не приведёт, избавлюсь от слуги нерадивого. Понял?

И вновь я поклонился. Чего уж тут не понять, Алай всё чётко про телегу изложил.

— Ну, ступай! — велел он. — Более ты мне здесь не надобен.

Отвесил я третий поклон и отправился в людскую. Там мне всё то же самое пришлось ребятам поведать, и даже с большими подробностями. Можно сказать, повезло мне, что сперва господину излагал — языку моему бескостному вроде как упражнение вышло.

Лист 3

Ну, теперь, когда рассказал я про первый свой день в доме господина Алаглани, можно уже так подробно всё не описывать, а поговорить про то, что я там спустя несколько дней увидел и понял.

Но начну, если вы не против, с описания обитателей дома. Ясное дело, о некоторых я уже сказал, и придётся повторяться, уж не взыщите.

Итак, прежде всего, сам господин Алаглани. Как вы и без того знаете, он — главный столичный аптекарь, поставщик лекарственных снадобий в Дом Высокого Собрания, а также он лекарь — пускай и без титула главного столичного, но лекарь известный, уважаемый, и потому от посетителей ему отбоя нет. То есть к некоторым, особо знатным или богатым, он сам ходит — как в тот день, когда подобрал меня в канаве. Мне потом Халти рассказал, что возвращались они от жены большого человека, ростовщика Гиургизи, члена Городского Собрания. По больным, впрочем, ходит он не так уж часто и всегда только до обеда. После обеда — и опять же, не каждый день, а только три раза в неделю — у него приём, до ужина. Приходят посетители, их Дамиль встречает и провожает к господину.

Завтракает, обедает и ужинает господин Алаглани у себя в покоях. Когда в кабинете, а когда в гостиной. И что ещё достойно интереса — подают ему ту же еду, что и нам. Никаких богатых разносолов — кроме, разве что, вина, хотя и вина пьёт немного. Еду ему с кухни приносит Дамиль, и раз уж я упомянул его, то сразу о нём и расскажу — понятное дело, расскажу пока только то, что в первые же дни увидел.

Дамилю в те дни только-только тринадцать лет стукнуло, а господин где-то подобрал его несколькими месяцами раньше. Алай рассказывал, что когда тот в доме появился, его, так же, как и меня, ребята стали расспрашивать — но он ничего не ответил, а сразу начал реветь. Ну, отстали от него.

По виду он даже на свои годы не тянет — очень худой, низенький, загар к нему не пристаёт. Волосы русые, глаза серые, лицо узкое, малость треугольное.

Дамиль почти не говорит ни с кем — если спросить, либо отмалчивается, либо, если что по делу, отвечает односложно. Всё время он о чём-то думает. Впрочем, не так уж часто я его и видел — поскольку он у господина лакей, то вечно в господских покоях обретается. И ночует чаще всего там же. Помните, я про дверку в кабинете господина Алаглани рассказывал? Вот за той дверкой и впрямь чуланчик тёмный, маленький совсем, четыре локтя в ширину, шесть в глубину. В том чуланчике тюфяк, такой же, как и у нас в людской — вот и жилище лакейское. Если ночью господину чего потребно — воды там, или горшок подать — то лакей под рукой. Иногда только говорит ему господин, что ночью не надобен, тогда он с нами в людской спит.

В первые же дни понял я, что непростая эта задачка — подступиться к Дамилю. С зимы он тут, а ни с кем покуда не сошёлся. О чём он думает, часами сидя в ожидании господских распоряжений?

Но о Дамиле позже ещё будет сказано, а пока давайте вернёмся к нашему лекарю-аптекарю. Я уже говорил, что до ужина тот или над книгами в кабинете своём сидит, или принимает посетителей, или уходит в лабораторию.

А лаборатория — это большая горница на втором этаже, куда я, конечно, не попал. И никто, между прочим, не попадал из ребят, кроме Халти. Тот ведь не слуга уже, а ученик, едва ли не подмастерье.

Пару слов о Халти. Внешность его я вам уже описывал — хотя вы и без того знаете, а кроме внешности добавлю вот что: лет ему шестнадцать в те дни стукнуло, и в доме господина Алаглани он уже четвёртый год жил. Судьба его чем-то с моей судьбой купецкого сына сходна, только попроще: он из вольных хлебопашцев, отец его вроде неплохо поднялся, работников держал, да пять лет назад засуха приключилась в западных землях державы, так что разорилось семейство, и отец собрался его графу Калимай-тмаа в крепостные продать, чтобы хоть чем-то младшеньких было кормить. Ну а Халти про то подслушал и дожидаться не стал — сбёг. Тоже по дорогам скитался, к ворам пристал. Господин его на рыночной площади в Тмаа-Гасареди выцепил, когда тот в карман к нему залез. Не стал сдавать стражникам, а взял с собой. Поначалу Халти как все был — полы мыть, огород полоть, сбегать туда, принести это… Но потом заметил господин его интерес к лекарственным травам и начал разъяснять. А дальше больше — так постепенно стал Халти лекарскую науку перенимать.

Понятно, что не в первые же дни я все эти подробности вызнал — постепенно сложилось. Словечко услышишь там, невзначай поинтересуешься здесь… Халти ведь не такой скрытный, как Дамиль. Но зато сразу видно — ревнивый. Боится, что господин ещё кого-то из нас, слуг, учеником сделает, и перестанет тогда Халти быть единственным учеником. Понимаете, беда какая? Потому-то он каждого новичка с подозрением встречает.

Теперь про нашего старшого, Тангиля. Это здоровый крепкий парень, совсем взрослый на вид. Загорелый, тёмный, глаза чёрные, рожа скуластая. Очень сильный, может на вытянутых руках бричку господскую поднять. Сам я, правда, не видел, но ребята рассказывали. Строгий он, и на подзатыльники щедрый, хотя и не злой. Просто очень не любит ленивых. И гордится, что из всех нынешних слуг господина Алаглани он самый первый, семь лет уже в доме. Ни особого ума, ни особых каких способностей я в нём не разглядел, но и не сказать, чтобы тупой. Обычный. К делам порученным относится ревностно, а дел у него два: во-первых, старшой он, а во-вторых, при конюшне. Правда, тут уж как поглядеть, что первым счесть, что вторым. Очень уж лошадей он любит и понимает. Когда господин куда выезжает в бричке своей, Тангиль за кучера. В конюшне у него чистота, порядок. А обязанности его как старшого — это нас, у кого постоянного дела нет, по работам распределить, за старанием надзирать и после господину доложить, что да как делается в хозяйстве.

Про Хайтару я уже говорил, добавить особо нечего. Из деревенских, судьба печальная — о ней как-нибудь после, к работе сызмальства приучен и умом неглубок.

А вот про братцев-поваров расскажу подробнее. Это Амихи и Гайян. Им тогда шестнадцатый год шёл. Ростом они не шибко вышли, зато плотные, в кости широкие, коренастые. Волосы тёмные, глаза чёрно-синие, носы толстые. Очень похожи, но есть разница: у Гайяна на правой щеке жуткий такой шрам белеет. Потом уж узнал я, что ножом его где-то порезали.

Братья в доме господина Алаглани четвёртый год живут, почти сразу их к кухне приставили, и правильно — есть у них к этому делу способность. Они и в город за припасами ходят (господин им лично деньги выделяет и сдачу пересчитывает), и еду готовят, и на кухне убираются. Ребята вообще-то не злые и не вредные, но очень уж мрачные и молчаливые. Если и разговаривают, то друг с другом только, а более никто им не нужен. Пока на этом я о братьях закончу, а потом и до них дело дойдёт, ибо с ними многое будет связано. Теперь же расскажу об Алае — тем более, что подружились мы.

Впрочем, подружились мы не прямо на следующий день, а гораздо позже. Я вообще решил не торопиться с такими делами. Так вот, он меня младше на полгода, в доме он с позапрошлой осени, занимается аптекарским огородом — обычным-то все занимаются, кому Тангиль назначит. Алай же не только целебные травки выращивает, но и собирает их, и сушит под наблюдением Халти, а то и самого господина Алаглани. Там на заднем дворе есть большой такой сарай, в сарае этом как раз травы и сушатся и там же хранятся. Полезный сарай. Но сейчас я не про сарай, а про Алая.

Характер у него оказался приветливый, спокойный, и посмеяться Алай может, но не так, чтобы обидно. По нему заметно, что службой у господина Алаглани очень доволен, из чего я сразу понял, что за душой у него тоже какая-то грустная история. Но хотя Алай не прочь поболтать, о своём прошлом он поначалу совсем не рассказывал. Ну, понятное дело, я и не допытывался. Согласитесь, странно было бы — появился у господина лекаря новый слуга и сразу всем в душу лезет, про всё выспрашивает. То, что я про себя в первый же день всё рассказал, вовсе не значит, что и остальные мне тем же обязаны. Вполне бы мог и не рассказывать, никто бы мне за молчание тумаков не отвесил. Вот молчал же Дамиль. А тем более Хасинайи.

Теперь про Хасинайи. Так вышло, что в доме это единственная особа женского полу. Лет ей около четырнадцати — точно никто не знает. Ночевала она в отдельной каморке, тоже на первом этаже, но в противоположном крыле. Занималась стиркой и одёжу починяла. Не думайте, что ей работы мало доставалось — во-первых, рвалось на ребятах всё, а во-вторых, все ж растут, даже Тангиль, так что подгонять то и дело приходилось. Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну её девичью красоту описывать? А вот ничего подобного! Красоты и в помине не было. Высокая, лицо в конопушках и на лошадиную морду смахивает, глаза глубоко посажены, волосы в пучок забраны, и серые они какие-то, невзрачные. Загар к ней не приставал, но и не было той бледности, которой так гордятся девушки благородных кровей.

Вообще Хасинайи была странной. Ребята её слегка помешанной считали. Не то чтобы совсем дурочкой — но согласитесь, если девка ни с того ни с сего начинает дико ржать или рыдать, или в случайно проходящего мимо может вцепиться и руку прокусить до крови… разве это не странности? Вообще-то чтобы бросалась и кусала — это редко случалась, она всё больше нас шугалась. Нет, ничего подобного! Слова понимала, говорила связно, иногда пела, чаще под вечер, после ужина. Песни простые все, деревенские. Одёжка? Ну, как деревенская девчонка из небогатой семьи одевается, так и она. Я так и не знаю, сама ли она себя обшивала или покупали ей. Да, ещё одна странность за ней числилась — боялась она к воротам подходить и к забору. Вообще лишний раз на улицу старалась носа не казать.

Меня Тангиль ещё на второй день отвёл в сторонку и сказал:

— Ты, Гилар, это… В общем, уж коли ты новичок у нас, то надо тебе знать: Хасинайи обижать никак нельзя!

— Да ты чего? — решил я обиду выказать. — Да разве ж я чего?

— Вот чтобы и впредь не было ничего, затем и говорю. Ты пацан уже не совсем мелкий, и хочется тебе того же, чего и всем нам хочется. Только с Хасинайи — никак нельзя. Даже рукой не касайся, и языком тем более.

— Языком — это в каком же смысле? — хихикнул я.

— В любом! Короче, смотри, я предупредил. Тут уже были такие до тебя… до бабьего тела прыткие. Кого поучить пришлось, — и он показал свой кулак, таким кулаком сваи забивать, — а кому наука впрок не пошла, тех здесь уже и нет. Понял? Вот был тут до Алая парень один, Араганаль, полез как-то ночью в её комнатку. Увезли его, короче. Понял?

Чего уж тут не понять? Увезли. На телеге.

Потом уже, осенью, узнал я, что живёт она в доме господина Алаглани год, и судьба её куда злее, чем у многих из нас. Да, почтенный брат неизвестного мне имени, я прекрасно знаю, что «судьба» — языческое слово, а надобно говорить «Высшая Воля». Но если вы будете меня через каждые два слова дёргать, то кому от этого будет лучше?

Да, понятный вопрос. Не тянуло меня к ней. Врать не стану, были у меня всякие недолжные мечтания и сны, но не про неё. Уж больно страшненькая. Да, ещё я заметил — не сразу, а где-то уже через месяц — что если господин Алаглани что-нибудь прилюдно Хасинайи говорит, то обращается крайне вежливо, будто не со служанкой, а с высокородной госпожой. С нами-то он попроще, но тоже, заметьте — без грубостей. Ни разу я не слышал от него «бестолочь», «тварь подлая», «дерьмо собачье» и прочих слов, коими господа со слугами нередко изъясняются. Может, от того это, что при всём своём положении господин Алаглани — всё-таки не дворянин, и потому нет в нём высокородной спеси?

Вот какие люди были в доме господина Алаглани. Про каждого из них я потом расскажу подробнее, а то, что сейчас поведал — поведал затем, чтобы мой дальнейший отчёт стал понятнее.

Лист 4

За пару недель я тут вполне освоился. Дом тоже изучил, тем более что несколько раз Тангиль назначал мне полы мыть. А это прекрасная возможность каждый уголок облазить — ну, понятное дело, кроме тех, где заперто. Так что в лабораторию я не попал, зато и в кабинете господском мыл, и в спальне. Впрочем, ничего интересного и полезного там не обнаружилось. Зато я нашёл в задних комнатах второго этажа лесенку, ведущую на чердак. Там, правда, люк был, на замочек запертый, но совсем простенький замочек… А на чердаке нашлось и интересное, и полезное.

Интересное — это что кое-где не было пыли. Ну, сами посудите — часто ли в доме лазают на чердак? Значит, пыль должна толстым слоем лежать. Но может, скажете, хозяин дома так чистолюбив, что и на чердаке убираться велит? В таком случае всё бы там было чисто, и нигде пыли не было бы. А тут — только кое-где. Значит, кто-то сюда время от времени забирается, и этот кто-то постарался очистить себе путь — чтобы не запачкаться пылью и паутиной.

Что за путь? Ну, разумеется, проследил! Чердак — это огромное пустое пространство, никаких перегородок там нет, только стропила крыши и поперечные балки. Так вот, обнаружил я две довольно чистые дорожки. И прикинул, куда они ведут. Одна — к месту над лабораторией, вторая — к месту над кабинетом господина. Спрашивается, зачем?

А ответ очень прост. Там, в кабинете, на той стене, что занята книжными шкафами, есть над потолком несколько отверстий — воздух жаркий отводить, окно-то редко открывается. Так вот, ведут эти отверстия через перекрытия потолка прямо туда, на чердак. И вот тут интересное соединяется с полезным. Потому что звуки из кабинета слышны на чердаке так, как если бы я там, в кабинете, и находился. Недолго я там сидел — а и то услышал, как господин Алаглани распекает Дамиля, что тот какие-то не те чернила залил в чернильницу и всё время путает что ни попадя, теряет и забывает. А Дамиль в ответ ныл только: «Простите, господин мой! Исправлюсь я!».

Чем уж там у них приятная беседа закончилась, я слушать не стал, быстренько спустился и замочек за собой по-старому защёлкнул. Взял таз, взял тряпку, начал мыть лестницу. А мысли в голове ворочаются, одна другой занятнее.

Что же это получается? Значит, кто-то в доме время от времени на чердак наведывается, подслушивает господина? Какие тут возникают вопросы? Правильно! Кто и зачем. Но «зачем» важнее. Сами посудите, кому может быть интересен главный столичный аптекарь господин Алаглани? Хороший врач, обеспеченный человек… Самая первая мысль — про тех, кому у нас в державе всё интересно. То есть про Тайный Пригляд. Уж какие тут у приглядских могут быть расклады, сами прикиньте. Лекарь наш пользует всяких знатных особ — и высокородных, и членов Высокого Собрания, и Городского, хоть оно весом и пожиже… Ну как за таким не приглядеть? Вдруг отравить кого задумает? Или кто ему предложит что-нибудь такое…

Но не только о Пригляде я подумал. А что если ночные? Тут тоже самые разные возможности открываются. Во-первых, ограбить. Сдаётся мне, что господин Алаглани богат. И домище такой огромный, и земли сколько. Опять же, лечит разных знатных особ, и не задаром ведь? Если на шее он носит золотую цепочку со здоровенным изумрудом, то сколько всего может быть в сундуках? Только вот где те сундуки? О том не худо и разнюхать. И тут же вспомнилось, что Алай говорил о моём предшественнике, Хосси, который ночью в господский кабинет прокрался. Уж не Хосси ли тропинки эти проложил? Увезли его на телеге за неделю до моего появления в доме, ещё неделю с хвостиком я тут пробыл… не так уж много времени, очищенные им дорожки не успели запылиться вровень с остальным пространством чердака.

Между прочим, ночных не только золото интересовать может. Ещё и яды. Может, господин наш Алаглани, кроме снадобий, мастрячит и чего поострее? А хороший яд — хорошая дорожка к чужому золотишку. Ну, сами понимаете — зачем резать горло какому-нибудь ростовщику? Стража, сыск, шум… А вот если по-тихому с дальним родственничком договориться, а и самого ростовщика, и жену, и детишек правильным ядом извести… таким ядом, чтобы не сразу… чтобы хирели да чахли, вроде как от обычной хвори… и тогда седьмая вода на киселе входит в права наследования, и все при своих интересах… ну, седьмая эта вода может ведь и не сообразить, что станет следующей жертвой, ибо много знает… Помните, в прошлом году ровно такая же история была с ростовщиком в Тмаа-Гаалай? Там злодеи добыли яд у сельской колдуньи, но лекарь-аптекарь по этой части может быть ничем не хуже бабки-знахарки.

А ещё я подумал, что не только яд может быть интересен, и не только ночным. Что, если наш господин Алаглани сотворил некое чудодейственное лекарство и пользует им, к примеру, богатых старух, которые хотят омолодиться? Это ж какие деньжищи! Другим лекарям тоже хочется… Но, подумав, я в этой догадке засомневался. Допустим, есть завидущий лекарь. Но откуда у завидущего лекаря такие возможности — нюхача подослать? Вы ж понимаете, какая подготовка нужна! Кого лекарь подошлёт? Ученика своего? Так ведь лопнет ученик тут же. Господин наш Алаглани вроде не дурак, и если есть у него секрет какой, то должен охранять.

Впрочем, те, кого увозили на телеге — может, они и были такими нюхачами-неучами?

А потом я задал себе тот же вопрос, что и вы, почтенный брат Сианарху. С чего это я взял, что речь идёт о делах прошлых и нюхача более в доме нет? Может, на телеге совсем других увозили, а в доме и сейчас кто-то шуршит? Один из тех, с кем я рядом. Может, умный и весёлый Алай, а может, простой, как башмак, Хайтару. Может, безумная девка Хасинайи, а может, наш старшой Тангиль… Любого можно взять под подозрение.

Но коли так, то дело становится куда сложнее. Хотя, не скрою, и занятнее.

Спрашиваете, не обнаружил ли я ещё каких странностей в тамошней жизни? Тут мне сложновато будет ответить, потому что, как вы знаете, есть твёрдо установленные вещи, а есть догадки и прикидки. Очищенные от пыли тропинки на чердаке — это твёрдо установленное. А вот если хотите догадок… Едва лишь я пообвыкся в доме, как у меня стали возникать некоторые вопросы.

Например — а не многовато ли у господина лекаря слуг? Если по-хозяйственному взглянуть — и троих хватило бы. Кучер, садовник, ну и по всякой домашней работе. Убирать, стирать, готовить. Обычная экономка. Да, жалованье экономки, конечно, выше, чем у какой-нибудь Хасинайи, которая неизвестно ещё, получает ли хоть грош или просто за харчи трудится — но господин Алаглани не бедняк и на экономке бы не разорился. Да и на скупца он не похож. Слугам платит немного, но скупцы — они же во всём скупцы, а не только в этом. Помните скупца из Тмаа-Ахори? Тот каждый камешек, на дороге найденный, к себе в дом волок — авось пригодится. Нет, будь господин Алаглани скуп — он первым бы делом на кормёжке экономил. А если подсчитать, сколько кормёжка наша стоит по средним базарным ценам, и сравнить с другими домами, то очень даже неплохо здешним слугам живётся. К тому же он, отпуская от себя слугу, денег даёт… нет, экономка бы уж всяко обошлась дешевле.

Так вот, если убедили вас мои доводы — то как объяснить, зачем столько слуг? Для важности? Но какая важность, если, во-первых, господин Алаглани не высокороден, а во-вторых, сейчас всё-таки не Старый Порядок. Ну что, сойдёт за странность? Вот-вот! Странность-то она странность, но не такая, как на чердаке. Тут всё равно одни лишь догадки да расклады. Вдруг я чего не знаю, а объяснение на самом деле проще некуда?

Вторая странность — ещё туманнее. В том смысле, что, может, на странность и не тянет. Вот смотрите — в доме девять слуг. Все — очень разные. И по возрасту, и по уму, и по характеру. Казалось бы, должно быть, как в любом доме, где много обслуги. То есть — друг другу пакости всякие творить, языками друг о друге чесать, господину наушничать, драться, младших да слабых гонять. А тут ничего подобного! Не то чтобы здешние сильно меж собой дружны — но уж точно не жбан с пауками. Старшой, правда, затрещины и пинки отвешивает, но всегда за дело. Так ведь и старшой он, на то и власть ему дана. А чтобы между собой — не было такого. Хотя видно, что братцев-поваров недолюбливают, Хасинайи побаиваются, над таким увальнем, как Хайтару, в любом другом месте непременно бы издевались. В чём же дело? Думаете, это господин Алаглани за нравами следит? Ничего подобного! Как между собой слуги живут, он вовсе даже не интересуется. Тангиль ему о делах, конечно, докладывает, но о каких делах? Что остались непрополотыми грядки сельдерея — скажет, а что Дамиль ночью плакал — нет. Мелочь, не стоящая внимания господского.

А вот моего внимания всё-таки стоит. Потому что здесь, как убедился я, такое нередко бывает — и не только с самым из нас младшим, Дамилем. Слышал я, как и Алай, даже не проснувшись, слезами исходил, и как Хайтару в огороде плакал, когда полагал, что никого рядом нет, и даже мрачные братцы-повара во сне слезу пускали. С чего бы? Понятно, когда слуга после наказания плачет, ну, или ожидая наказания. А тут иное дело какое-то. Не знаю, как объяснить… Воспоминания какие-то тяжёлые, говорите? Между прочим, вы правы. Но и тут не всё так просто, как вам кажется. Вот и ещё одна странность, которая не относится к твёрдо установленным вещам.

А из твёрдо установленных — вот, пожалуйста. Довольно часто господин Алаглани после ужина зовёт в свой кабинет кого-то из слуг. Приходит в людскую Дамиль, тянет, допустим, за рукав Хайтару и говорит: «К господину!». Вздыхает Хайтару и плетётся вслед за Дамилем в господские покои. И по спине его видно, насколько ему это приглашение не нравится. Возвращается через полчаса, а иногда и через час. Ни слова ни говоря, на тюфяк заваливается. А среди ночи может слезу пустить. Не всегда это бывает, не каждый день. И никогда не было, чтобы лекарь наш подряд одного и того же вызвал.

Пытался я осторожненько расспрашивать, что это и зачем, но толку никакого от расспросов не вышло. Или вообще мне не отвечали, или, как вот Алай, говорили: «Да ничего такого. Позовут когда — сам и узнаешь».

Очень мне это интересно показалось. И — не стану скрывать — страшновато. Что такое происходит в кабинете господина Алаглани, о чём никто говорить не хочет и после чего плачут? Догадки в голову приходили самые разные, от некоторых и жуть брала. И напрягал я мозги — если оно и впрямь, как мне мыслится, сам-то я себя как поведу? Понимал, что хочешь не хочешь, а придётся сдержаться, ибо есть такое слово «надо». Нужда превыше чести. И гадал — а хватит ли мне на то силы? Молил Творца, чтобы хватило, потому что иначе зачем вообще всё дело было начинать?

А когда это, наконец, случилось — в смысле, когда позвали меня к господину, все мои страхи да расклады скукожились, как весенний снег, когда солнце припекать начинает.

Лист 5

Это случилось спустя три недели, как я в доме господина Алаглани появился. День, помню, выдался дождливый, натянуло ещё накануне облаков, отгремела ночью гроза. Что дожди пошли — это, конечно, меня порадовало, потому что меньше придётся поливать. До того ведь такая сушь стояла, что всем нам — и даже Дамилю, приходилось после ужина, как жара ослабнет, в огород вёдра таскать. Колодезь уже был близок к истощению. Но помиловал Творец, нагнал серые, обильные влагой тучи. И потому на душе у меня было светло. Теперь после ужина поливы отменились, можно было сидеть в людской и, пока совсем не стемнеет, играть в камешки.

Знаете, наверное, такую игру? Нет, почтенный брат, это не азартная игра и не подпадает под уложение Восьмых Врат. Значит, так, объясняю: играют четверо, у каждого по десять камней, пять чёрных, пять белых. Камни располагаются наискосок. Ходить чёрным камнем можно вперёд-назад, а белым — вправо-влево, но только на один палец. Чужие камни можно снимать, коли твой в него первым упрётся. Побеждает, кто больше своих камней доведёт до дальней черты. Первым ходит тот, кто с северной стороны сидит… В камешки у нас лучше всех Алай играет, и Халти тоже, а я старался больше проигрывать. На что играли, может, спросите? Иногда на щелбаны, а иногда и просто так — особенно, когда Алай с Халти были среди четвёрки игроков.

Ладно, я понял — это к делу не относится, про камешки больше не буду. В общем, сидели мы, играли, я для разнообразия совсем уж победить собрался — и тут приходит в людскую Дамиль и меня к господину кличет.

Ну, подумал я, началось! А куда деваться — встал и пошёл. Поднялся вслед за Дамилем по лестнице, тот постучался в кабинет: мол, тут он, Гилар, явился не запылился.

Сидел господин Алаглани, как и в первый день, за столом, а вот кот его — не на подоконнике, а в кресле для посетителей. Когда вошёл я с поклоном, поднял он, то есть кот, голову и внимательно так на меня посмотрел. Точно на мышь дохлую: то ли самому жрать, то ли хозяину принесть.

А вот что новое обнаружилось в кабинете — это два зеркала в медной оправе и на медных же подставках. На столе они стояли, на разных его концах. Зеркала немного странные — поверхность чуть вогнута, и оттого отражение кажется вытянутым и сплющенным с боков. Форма зеркал, спрашиваете? Овальные оба, в высоту примерно три королевские длани, в ширину — две.

В кабинете светло — хоть и затянуто небо облаками, но не закатилось ещё солнце и сквозь облака мутно просвечивает, вроде как желток яичный. Ну, и свечи в люстре зажжены. Господин Алаглани за столом сидит, смотрит на меня и краем губ улыбается. А я стою у двери дурак дураком.

— Ну что, Гилар, — спрашивает он, — как тебе служится?

— Хорошо, господин мой, — отвечаю.

— Это хорошо, что хорошо, — отвечает он и встаёт из-за стола. На нём всё тот же расшитый серебром халат, но на шее — та цепочка с изумрудом, что я в первый день у него видел.

Подошёл он к гостевому креслу, взял на руки кота — и мне рукой показывает: садись, мол.

А я что, я сел. Странно это, конечно, что господин слугу точно знатного посетителя принимает, но это ведь не первая странность в аптекарском доме. Большое кресло, двое таких, как я, поместятся.

А когда сел, то приметил, что зеркала на столе как раз в мою сторону смотрят. А между зеркалами, на краю стола — подсвечник, и три свечи горят. Уж непонятно зачем, и без них светло.

Ну вот представьте эту сцену — сижу я в кресле, спина как деревянная, правой рукой пальцы левой тискаю, а господин Алаглани стоит рядом с котом на руках, молчит и внимательно на меня смотрит. Потом говорит:

— А скажи-ка мне, Гилар, не болит ли у тебя по ночам голова?

Удивился я и ответил:

— Не болит, господин! Она у меня вообще никогда не болит… ну, если, конечно, по ней не стукнуть.

— А не болит ли сердце? Не просыпаешься ли по ночам от его биения?

— Я вообще по ночам не просыпаюсь, господин мой, — отвечаю я удивлённо. — Ну, разве что по нужде сходить.

— Видишь ли, Гилар, — отвечает господин Алаглани, — не все хвори, что у человека заводятся, ему самому заметны. Но поскольку я лекарь и поскольку ты у меня в услужении, то мой долг перед Творцом — за твоим здоровьем надзирать. А потому придётся мне проверить, всё ли в теле твоём в порядке и не грызёт ли недуг твою душу…

Ага! Если сейчас раздеваться велит, значит, верно то, чего я боялся. Хотя… может, и в самом деле дальше лекарского осмотра не пойдёт?

Но раздеваться он не велел. Зато велел на свечи смотреть — на те, которые на подсвечнике. Вернее, видел-то я аж девять свечей — из-за зеркал. И что ещё занятно — сами-то свечи обычные, сальные, огонёк жёлто-рыжий, как лисий хвост, а в зеркалах они почему-то зелёными отражались.

Ну, смотрю я на эти огоньки, а господин, по-прежнему кота с рук не спуская, за моей спиной встал. И молчит. Странный какой-то лекарский осмотр, не находите?

Потом вдруг заговорил он.

— Что душу твою грызёт, Гилар? Что ночами ранит и днём давит? Что ты хочешь забыть, да не можешь? Вспоминай! Вспоминай! Вспоминай!

И голос не такой, как всегда — на тон ниже, и тяжёлый. Такой голос, точно молоток, тут всякий себя гвоздём почует.

Но я, конечно, стал отвечать, коли спрашивает:

— Да всё грызёт! И пожар, и как повязали нас и на рудники повезли… Но пуще всего тот день проклятый, когда узнал я…

Задышал я часто-часто, и видно, наверное, по мне стало, что вот ещё миг — и зареву.

— Смотри на свечи, Гилар, — ответил мне господин. — Смотри на свечи!

А голова, между прочим, кружится, когда долго так смотришь. И глаза тяжестью наливаются, а в ушах начинает звенеть. Тонко-тонко, вроде как маленький голодный комарик. Перед глазами огоньки расплываются, уж и не поймёшь, сколько их всего и какого они цвета. Потому что не стоят они на месте, а пляшут, круги водят, и кажется мне, что это не огоньки близкие, а совсем даже далёкие звезды, и вокруг черным-черно, как в тёмном чулане. И не понять уже, где тут верх, а где низ, где право, а где лево. Какая-то огромная холодная пустота передо мной распахнулась, и затягивает меня туда, как водоворот случайную щепку.

А потом вроде развиднелось перед глазами, пришёл я малость в себя, и где же оказался? Знакомая какая комнатка! Маленькая, четыре локтя на шесть, бревенчатые стены, под потолком пучки сухих трав свисают, в окошко малюсенькое луна Гибар светит, и пол вроде как серебром залит. Хотя на самом деле понимаю я, что обычный дощатый пол, и даже не очень чистый. Но пол ладно — запах-то, запах! Какой тут тяжёлый дух стоит! Это от лежанки, откуда смотрит на меня, десятилетнего, матушка моя, Хаамайи.

Всего каких-то два месяца прошло — а высохла она, почернела. Губы сизые, точно ежевичных ягод поела, но не от ежевики такой цвет, а от серой немощи. И под глазами желтизна, скулы остро выпирают, а волосы стали серыми и ломкими. И голос такой же, подстать волосам.

— Ну, как у тебя день прошёл, Гилар? — спрашивает. Медленно слова из сизых опухших губ выползают, и каждое слово точно горячая капля воска — обжигают до слёз.

— Хорошо, матушка, — отвечаю, присаживаясь рядом и дотрагиваясь до шерстяного одеяла. — С ребятами на ручье играл, запруду ставили, навроде как у бобров. И ещё бегали наперегонки в ближнем перелесье, я обогнал Миухири и Тайилая, а меня Гирхаль обогнал…

Легко вылетают слова из моих губ, недаром же как только говорить научился, так и сказали про меня: язык без костей. И знал бы кто, как от каждого этого слова тошно! Знала бы матушка, чем на самом деле день мой был занят! Может, и хорошо, что ослабли её глаза, и в лунном свете не может она различить синяки на лице моём и на руках, по локоть голых. Не то непременно бы спросила…

Да она и так спросила:

— Не обижает тебя дядя Химарай?

И снова напрягаю я свой бескостный язык и чувствую, будто в нём, в языке, целый скелет вырос:

— Что ты, матушка! Он добрый, он меня учит, как блюда всякие посетителям готовить, как деньги считать!

Ага, учит! Конечно, учит. Новая картинка вылепилась из лунного воздуха: красное дядюшкино лицо, маленькие, словно рачьи, глазки, скрипучий голос:

— Я тебя, поганца, научу, как считать гроши!

Лицо его становится огромным, пышет от него жаром раскалённой докрасна печи, а плеть в его руке кажется клубком змей. Я лежу вниз лицом на широкой лавке, но всё равно почему-то вижу и ухмылку толстых губ, и отвислые щёки, и как ременные тонкие хвосты, злобно свистя, впиваются в голое тело. Боль пронизывает меня всего — от макушки до пяток, но боль от наказания плетью — вовсе не самое страшное. Дядюшка Химарай способен и на большее.

А ведь всего три месяца назад было не так. Была весна, распускались белые первоцветы в саду, и жив был мой батюшка, и бегал я с мальчишками запруду строить.

А потом тот день… повозка, запряжённая парой быков, и кто-то назойливо стучит в наши ворота, работники вынимают засов, и повозка неспешно вкатывается на двор, скрипят колёса по каменно-твёрдой, утоптанной земле, я выбегаю из дома, шмыгнув сопливым носом — малость простыл накануне, но как же не выбежать, когда привезли что-то интересное… и тут я вижу, что привезли, и воздух в моей груди становится горячим, словно пар над кипящим котлом…

От похорон остались только картинки обрывочные. Тёмно-бурые, почти чёрные комья земли, пронзительный запах сырости… и дождевой червяк, розовой загогулиной устроившийся на одном из комьев. Тело, завёрнутое в белый холст — словно мешок муки, глубокая яма, похожая на шрам — и белое медленно опускается в чёрное… Мамины пальцы стискивают мне плечи, а седенький брат Галааналь что-то нараспев читает… но я не разбираю слов, они сливаются в серую пыль, и кажется мне, что я лежу и смотрю в хмурое, набрякшее скорым дождём небо, а пыль эта ложится на меня, и с каждым мигом становится её всё больше и больше, и давит она на сердце, страшно давит, не даёт сделать вдох.

И снова красное, потное лицо дядюшки, младшего отцова брата. Слова вылетают из чёрной щели его рта как раздражённые осы. Нахлебник, захребетник, дармоед, свиное дерьмо, спиногрыз, оглоед, неблагодарная тварь, вонючий крысёныш… и после каждого слова — хлёсткий удар плетью. Эту плеть — с длинной бурой рукоятью, с пятью тонкими хвостами с узелками на концах — я ненавижу ещё сильнее, чем дядюшку Химарая. Мне она почему-то кажется живой. И не просто живой, а обладающей разумом и волей. Но это чёрный разум и чёрная воля. А дядюшка что… дядюшка — раб плети.

Сколько раз я мечтал, что в трактир наш — а по сути, уже не наш — ворвутся разбойники из предгорий Хагарабы, схватят потного, извивающегося дядюшку — и медленно отрежут ему голову. Но потом они напьются и обязательно подожгут трактир… и сумею ли я вытащить из задних комнат матушку? Хоть и скосила её серая немощь, но всё равно она ещё очень тяжёлая… а я ещё очень слабый, у меня болит перебитое и плохо сросшееся ребро, у меня болят пальцы на правой руке — спасибо дядюшкиному сапогу. Нет, лучше уж без разбойников. Лучше пусть бык взбесится и на рога дядюшку подымет, или Изначальный Творец молнией влепит… но если молнией, то лучше бы подальше от трактира, неровен час полыхнёт тут всё.

А началось всё со скорбных улыбок, сочувственных речей… «помогу уж на первых порах… по-родственному… Таалгаль же брат мне родной, меня, мальца, кашей кормил и гузно подтирал».

В лунном свете матушкино лицо расплывается, глаза мои всё никак не могут поймать её взгляд. Верит ли она моим словам? С каждым днём становится всё хуже, память покидает её — и я этим пользуюсь, мне не приходится всё время придумывать что-то новое, каждый день я рассказываю про запруду и про бег наперегонки. Верит ли она? Наши пальцы встречаются, и я чувствую поселившийся в её теле жар. Никакие смоченные холодной водой повязки на лоб не дают облегчения. Лекаря бы… Но дядюшка Химарай на лекаря скупится, называет матушкину болезнь «лёгким недомоганием, вызванным горестными событиями прошлого» и надеется на «скорейшее выздоровление естественным путём, буде на то всеблагая воля Изначального Творца». Впрочем, последние пару недель он уже и этого не говорит — просто более не заходит проведать матушку. И мне запрещает это делать днём. Днём — то есть с рассвета до того часа, когда засыпают, уронив головы на стол, припозднившиеся посетители — я кручусь без всякого роздыха. Мыть и таскать, таскать и мыть… и найдётся ли в трактире хоть один посетитель, который догадался бы, что грязный оборванный мальчишка, ползающий с мокрой тряпкой по полу — не раб и даже не наёмный слуга, а законный наследник всего заведения?

Лунный свет медленно уползает вправо, матушкино лицо уходит в тень, и я внезапно понимаю, что вот так же в вечную тень вскоре уйдёт и она сама. И ничего невозможно сделать, ничего! Холод прокатывается по спине, дерёт острыми крысиными коготками, и хочется кричать, но воздух замирает в лёгких, потому что нельзя тревожить матушкин сон — во сне ей куда легче, во сне нет никакой серой немощи, и жив батюшка, и кружатся они с ним в танце по изумрудному лугу, а под ногами у них распускаются белые и фиолетовые первоцветы… а мне боль раздирает грудь, потому что я-то знаю: этого уже никогда не будет, никогда!

И всё-таки не удаётся мне сдержать крик, разрывает он мои рёбра и выплёскивается крутым кипятком во внешнее пространство — отражается от книжных шкафов, достигает забранного фигурной решёткой окна, впитывается в ковёр, где дракон всё никак не может справиться с тигром.

Я снова был в гостевом кресле, только за окном уже сгущались мутные, грязно-синие сумерки, и три свечи на столе господина Алаглани почти догорели. В зеркалах было темно, а на спине у меня выступил пот и, должно быть, намочил рубаху. Отчего-то чуял я холод, хотя в доме стояла теплынь — один дождливый день не в силах изгнать накопившуюся за месяц жару.

Господин Алаглани нагнулся надо мной, щупал пульс на левой руке. Кот его уселся прямо на стол, поверх горки каких-то свитков, и топорщил шерсть — такой весь из себя рыжий колобок. Но глядел сурово, и в зелёных его глазах отражались свечи с люстры.

— Задремал ты, Гилар, — скучным голосом объяснил мне господин Алаглани. — Прямо во время осмотра и задремал. И с чего бы? Времени на сон я слугам не жалею. Бегаешь, что ли, куда ночью?

— Не, господин, — покрутил я отяжелевшей головой. — Никуда я не бегаю. Сморило просто.

— Бывает, — коротко кивнул он. — Ну что ж, ступай. Со здоровьем всё у тебя в порядке, на тебе пахать можно. — И помолчав, добавил: — Но не нужно.

Встал я с кресла, поклонился, как положено, и побрёл себе в людскую. Там ребята уже спать укладывались — стало слишком темно, чтобы в камешки играть, белого камня от чёрного не отличить. А жечь свечи господин нам в людской запретил — Тангиль говорил, пожара боится.

Молча вошёл я, молча разделся и молча лёг на свой тюфяк у двери. Свернулся калачиком и задышал, будто сплю. Не хотелось мне в тот час ни с кем говорить, да и голова всё ещё кружилась, и не было в ней никаких мыслей. Только стукалось о стенки черепа эхо того моего крика.

Кто-то подсел ко мне, за плечо тронул. Хоть и темно уже было, а признал я Алая.

— Ну что? — одними губами прошептал он. — Познал, как это бывает?

— Угу! — ответил я мрачно и лицом в тюфяк зарылся. Ни к чему слёзы показывать, пускай и не видно их во тьме.

Лист 6

Теперь о том, как я себе лазейку в город устроил. Тут вот что сказать надо: не то чтобы нам, слугам, явно запрещалось в город ходить, но как-то само собой понималось, что нет никаких причин там появляться, кроме как по делу. То есть по поручению. Письма по адресам разнести, или господина сопроводить — вот как Халти его сопровождает по лекарским делам. Ну, или припасы покупать. А другой надобности нет. Просто сбечь? А когда, спрошу я вас? Работа каждый день, с утра до вечера ты на виду. Как отлучиться, чтобы неприятностей избежать? Тоже вот, кстати, заметьте, ещё одна странность. Во всех домах у слуг выходные дни имеются, обычно в недельный день, а тут — ничего такого и в заводе. Семь дней в неделе, и все дни — рабочие. Свободное время только после ужина, да и то, как уже говорил я вам, если жара и сушь, то поливать приходилось.

И вот ещё что: никто по этому поводу особо и не роптал. Как-то свыклись, что не про нашу честь город с его базарами, ярмарками, смеющимися девчонками. Вроде и было на что потратить скудное наше жалованье — то есть можно было попросить господина выдать грош-другой на руки, под запись, а ребятам как-то в голову, что ли, это не приходило. Копили денежку — на будущую взрослую жизнь. Если хотите, можете считать это очередной странностью, но мне кажется, всё проще — господин наш лекарь себе не абы каких слуг подобрал, а таких, кому служба эта — спасение, кого отсюда ярмарочным калачом не сманишь. Временами казалось мне, что некоторые — Хайтару, Дамиль, и, само собой, безумица Хасинайи — попросту боялись выходить за ворота. Потом уж я сведал, почему.

Да, простите, что раньше про то не сказал: в храм никто в положенный седьмой день на службу не ходил. Не то чтобы запрещал господин Алаглани, но просто и разговоров про то не было. При Новом-то Порядке перестало это быть обязательным. А Колесо Спасения в доме висело, да. И в кабинете господском, и над парадной дверью. И перед трапезой мы благодарение читали — то есть Тангиль, как старшой, читал, а мы молчали. Молились ли слуги? Некоторые, по-моему, да. Уж точно Алай, и Хайтару, и старшой тоже порой круг ладонью обводил и тихо-тихо молитву малого испрошения произносил. Но вообще-то особых разговоров о вере не было. Знаете, всё-таки не зря говорят: Новый Порядок людям многое про себя открыл. Кому вера — вера, те остались, а кому только привычка… так на всякую привычку найдётся отвычка.

Молод, говорите, такие суждения иметь? А всё остальное делать — не молод? Ну вот то-то же. И, между прочим, ничего в моих суждениях нет такого, о чём бы в Посланиях не говорилось. И вообще это не сам я придумал, а от брата Аланара слышал. А уж в дому господина Алаглани лишний раз убедился, что так оно и есть.

Но к делу. То есть к тому, как я лазейку наружу проторил. Один только видел я способ — через поваров. И скажу: нелегко это было. Пришлось за братцами Амихи с Гайяном долго наблюдать. То воды на кухню притащить, то передать чего-то, то вызовусь помочь им котлы да миски к столу принести.

Ребята они, как уже сказал я, не шибко приветливые, но мало-помалу ко мне привыкли. Увидели, что не ради лишнего куска я услужить готов, и перестали дичиться. Так и вышло, что разнюхал я их маленькую тайну.

Оказалось, зажиливают они всё-таки денежку. Господин им на покупки деньгу выдаёт и строгого отчёта требует. Знает, где они всё покупают, у какого лавочника и какие у того цены. Всё до гроша сходиться должно.

Но и они хитрюги! Покупают всего по чуть-чуть меньше, чем полагается. Это-то господин не проверяет, покупки не перевешивает. Тем более, на глаз ничего и не заметно. Ежели пуд гречневой крупы закупишь, то где там увидеть, что фунта недостаёт? А поскольку на кормёжку господин не скупится, то и в наших мисках недостачи не видать.

Я об этом как догадался? Подглядел, как они пряники медовые грызут. Откуда у нас пряники? Нас таким не кормят! Ясно, с базара. А на какие, спрашивается, шиши? Как завидел я, что пока один к господину идёт по деньгам отчитываться, второй быстро купленное в подпол тащит и тут же за готовку принимается, так и понял. Ежели бы и взбрела господину такая мысль — глянуть, а что же накупили — так оно уже в работе, не перевесишь.

Короче, и мы на кормёжку не жалуемся, и господин видит, что сдачу ровно дают, и эти при наваре. Навар-то невелик, я прикинул, вряд ли больше пяти медяков в день выходит, да и не каждый ведь день они на базар таскаются. Однако деньги — такая штука, которой всегда не хватает. Поэтому и придумал, как к ним подклеиться.

Сперва момент улучил, после обеда, когда все по работам разошлись. Меня полоть горох поставили, и в таком месте, что рядом никого. Если отлучиться ненадолго, то и не заметят. Вот и шмыгнул я — вроде как в отхожее место. Для верности даже туда зашёл, дела малые сотворил, и тихонько так на кухню. Мол, Тангиль послал узнать, не надо ль подсобить чем. Сперва я, конечно, подождал чуток, в щёлку подглядывая. И как эти за пряники взялись, я и вхожу. Говорю — послали узнать, не нужно ль чем помочь. И тут делаю вид, будто только-только вкусность приметил.

Нет, что вы! Конечно, не стал ни о чём спрашивать. Просто глазами так повёл и жалостливым тоном кусочек попросил. Мол, ну, не поскупитесь, ребята, я сладостей больше года не ел, аж, почитай, с того пожару..

Ну и сами подумайте! Встаньте на их место! Вот прогонят они меня — а я обижусь и растреплю всем, что они втихаря пряники жрут. А уж откуда пряники, господин бы враз догадался. Но Амихи с Гайяном — ребятишки неглупые. Потому угостили они меня, и получилось так, будто я этим пряником с ними повязан. Если всплывёт, то меня с ними же и накажут — и не донёс, и тоже лакомился купленным на неправедные доходы. Так вот они и решили, будто обхитрили меня. А я, конечно, обхитрился. И с того раза иногда заходил к ним на прянички. Получилась у меня с ними общая маленькая тайна.

А как появилась у меня с поварами общая тайна, так и стал я у них исподволь интересоваться, откуда такое счастье? Ну и разговорил их. Они как решили — если не сказать правду, вдруг я подумаю, что пряники на базаре покрадены? А если меня так и так о пряниках расколют, то за кражу наказание всем сильнее будет, чем за умную экономию.

Ну ладно, поехали дальше. Как ребята мне про свои проделки поведали, так стал я у них подробно про всё допытываться. Где именно что покупают, по какой цене, сколько сберегают, насколько хорош товар. А когда выслушал, то и сказал: можно ведь проще и лучше всё делать! Господин же проверять не будет, где именно вы покупаете. Он знает, что в такой-то лавке. Ну иногда вы там и покупайте, и лавочник, если что, подтвердит, что бываете вы у него. Но чаще ходите не к нему, а на базар в Нижний Город — там, если умеешь торговаться, то же самое можно куда дешевле взять. Не пять медяков в день заимеете, а все восемь, а то и девять. Слушайте, говорю, меня, я ж купецкий сын, у меня жилка торговая, я сызмальства таким штукам обучен.

В общем, поманил я их огромными деньжищами, на которые и пряников сколь хочешь можно купить, и сберечь себе на будущее. Вот дополнительные три медяка в день… ну, пускай не каждый день на базар ходить… ну, пускай триста дней в году. Это ж в год девятьсот медяков! То есть девять полновесных серебряных огримов! Через три года господин вас отпустит, на каждого получится примерно четырнадцать огримов! На такие деньги можно корову купить, или пять овец! Думаете, господин сильно больше вам на обзаведение даст? И кстати, ребята, это ж я вам только дополнительный доход посчитал, а то, что уже имеете, и не трогал. Пряники — это, конечно, дело, но всё прожирать не след. Денежка — она сбережение любит.

Одна только получалась закавыка — они ж, Амихи с Гайяном, базара в Нижнем Городе не знают, торговаться тоже не особо умеют, понять, у кого дешёвый товар стоит брать, а у кого себе дороже выйдет — тоже они без навыка. А глазки-то уже разгорелись, уже прикинули оба, как четырнадцать огримов тратить станут…

Тут-то я им и предложил. Мол, а давайте к прежнему лавочнику вы будете ходить, а на базар в Нижний — я. У меня-то всё получится, это ж моё родовое призвание. Но не просто за так, конечно. Малую долю хочу — один медяк. То есть так оно и выйдет — им двоим три медяка сверх обычного, а мне один. Многого не требую, потому как они главные, без них, закупщиков наших, мои мысли умные так мыслями бы и оставались.

А дальше следовало решить, как само дело обстряпать. Чтобы всем понятно было, что я в полном праве за покупками идти. Не лазить же тайно через забор… раз сойдёт, два сойдёт, а на третьем разе и засыплешься. Да и кто за меня мой урок исполнять стал бы? И решил я вот как сделать. Кому-то из них приболеть стоит, и тогда оставшемуся помощник потребуется, одному ж всё не дотащить с базара. Вот пусть и попросят, чтобы меня. Потому что я и сильный, на меня навьючить как на осла можно, и по кухне уже маленько помогал, примелькался, словом. И постоянной работы у меня пока нет, от которой человека отрывать не следует. Так что Тангиля попросить за меня — и порядок. Сперва один раз, потом другой, а дальше уж все и привыкнут, что я за продуктами хожу.

Осталось понять, как бы приболеть кого из них. Просто соврать не выйдет, господин ведь наш — лекарь высшей пробы, уж здорового от больного отличит. А вот если не врать… вернее, в самом деле болезнь сотворить… лёгкую, конечно, неопасную. Животную боль, к примеру. С поносом да рвотой. Неприятно, само собой, но уж потерпеть разок-другой ради общего блага можно. А устроить животную боль несложно. Взять в сарае, где травы сушатся, рвотной травы, заварить и выпить. Её, травы, там много, никто и не заметит. А чтоб совсем уж верно, чтобы господин запах её не учуял — как пронесёт по первому разу, так побольше того душистого отвара нахлебаться, который мы тут пьём каждый день. Он ведь пахучий, всё лишнее отобьёт.

В общем, уговорил я ребят. Не сразу — думали они пару дней, совещались. Но я же правильно в них разглядел жадность. Это как огонёк малый, тлеет-тлеет — а после ка-ак полыхнёт! Да, почтенные братья, понимаю, что дело сотворил нечестивое, дело под стать врагу рода человеческого. Но ведь сами знаете, для чего. Сами знаете: нужда превыше чести.

И вот на третий день оно и случилось. Гайян рвотного отвара напился, из отхожего места не вылезает, стонет, бледный весь. Тангиль пошёл господину Алаглани доложить. Тот не побрезговал, явился в людскую — а дело как раз после завтрака было, присел возле Гайяна, пощупал ему пульс, осмотрел язык, заглянул под веки, кольцо золотое на ниточку подвесил и покачал возле левого его локтя. Отравление, сказал. Бывает, сказал. Ничего страшного, сказал. Велел ему дать капель зверь-травы и каждые два часа поить отваром ежелистника.

Так и сделали, а Амихи к Тангилю — отравление отравлением, а на рынок за припасами идти надо. Помощник нужен. Тангиль меня и отпустил. А что ему не пускать? Поведения я вроде благонравного и смирного, в доме уже полтора месяца, и никаких фортелей от меня ждать не приходится.

Так мы с Амихи и оказались за воротами. А там посовещались и решили, что порознь пойдём. Он — в лавку обычную, чтоб лавочник потом не удивлялся, куда постоянные покупатели делись, а я — на базар в Нижний. Условились, кто что и сколько покупает, поделили деньги господские. Договорились, когда и где встречаемся, чтобы к воротам уже вместе подойти. Ну и разбежались в разные стороны.

Вы, конечно, уже поняли, куда я первым делом направился. Да, осмотрелся тщательно, и при входе, и при выходе. Взял что оставлено, записку краткую написал, поскольку там и бумагу предусмотрели, и грифель. А уже оттуда — на базар в Нижний Город. Времени не шибко много было, потому я долго там не торговался, купил не сильно дешевле, чем у лавочника вышло бы. Но это теперь уж ничего не значило.

Встретились мы где положено с Амихи, показал я ему припас купленный — хороший припас, не гниль какая. Нарочно ведь лучшее брал. И сдачу отдал, и два медяка. Сказал, что кабы всё там покупали, то было бы их, медяков, четыре. А пока два. Но я свою долю пока не требую — она пойдёт, только когда четыре медяка получится выгадывать. Пока мне бы только пряничка…

В общем, как по маслу всё пошло. Гайян как медяки увидел, сразу на поправку пошёл. А Амихи Тангилю про меня в лучшем виде всё расписал — как хорошо помог. И что вообще неплохо бы меня всегда с ним или с Гайяном за покупками отправлять, а второй бы в то время на кухне прибирался. Тогда бы и с обедами задержек не случалось…

Так вот и добился я, что в город можно законно попадать. Не шибко часто, но уж раз в неделю точно выходило. Появилась, значит, у нас связь. Ну, что в той записке я написал, все вы знаете. Что жив, здоров, работаю и всегда готов, и что мне для дела потребно, а как появится что твёрдо установленное — тотчас дам знать.

Лист 7

Теперь, подкрепившись и отдохнув, продолжаю свой отчёт. Мне кажется, незачем подробно расписывать всё то, что летом было, потому что ничего, по сути, и не было. События только с осени пошли, а всё лето потратил я на то, чтобы спокойно к аптекарскому дому присмотреться, к обитателям его, и самого себя тут поставить так, чтобы доверяли мне. Так что сейчас поведаю я новое — для вас, конечно, новое — не о господине Алаглани и его делах, а о слугах, которых так наскоро я описал. Не всё, разумеется, удалось мне разнюхать за лето — кое-что важное узнал я уже осенью и зимой, а кое-что и совсем недавно.

Начну со старшого нашего, Тангиля. Это, как, наверное, уже говорил я, здоровенный парень, чуть ли не на локоть меня выше, и в плечах крут. Волосы чёрные, лицо загорелое, руки все в тугих узлах мышц. У меня такие если и будут, то очень не скоро — о чём я как-то при нём вслух продумался. Тангиль вообще, как выяснилось, на лесть падок. Не скажу, чтобы особенно был он умён, но и не так прост, как Хайтару. Как вы, должно быть, помните, он в доме господина Алаглани лошадьми ведает. Вот на лошадях-то мы и сошлись. Я ведь тоже кое-что по сей части понимаю — и в трактире малость поднатаскался, и тем более потом уж. Не скажу, будто совсем уж за конюха могу, но с умом разговор поддержать — это запросто.

Зашёл я как-то на конюшню за час перед ужином — доложиться Тангилю, что мы с Хайтару бочки уже наполнили, и не надо ли ещё чем пособить. А он как раз Прыткому гриву вычёсывал. Ну, слово за слово, похвалил я и стать лошадиную, и умение Тангилево с ними, с конями то есть, обходиться, и порядок тутошний конюшенный. Сравнил с соседом нашим в Тмаа-Урлагайе, который пятерых коней держал, да только такой срач на конюшне развёл, что издали подойдёшь — и то в нос шибает.

В общем, весь этот оставшийся час мы с Тангилем проговорили. То есть, конечно, он говорил, а я только поддакивал малость и в нужных местах восхищался да простецкие вопросы задавал. И вот что удалось мне разнюхать.

Тангиль — из крепостных людей графа Югарайли-тмаа. Это юг Державы, в Лаугайе, у побережья. Жил граф не в городе, а в загородном своём поместье, а Тангиль на дворе был, на побегушках. Тому уж более семи лет случилось, как раз через год после низложения короля и установления Нового Порядка. Правда, столичные новости не очень-то до провинции докатывались, да и ничего, по сути, там не изменилось. Граф был в опале королевской, так что Высокого Собрания ему опасаться не стоило, и присягнул он Новому Порядку одним из первых. Потому земли у него не отобрали, а значит, и люди все при нём остались.

Другая беда в тот год графа беспокоила. Жена его, молодая Ксиукайли, тяжко занемогла. Сам-то граф стар уже был, пятый десяток пошёл, а красавице Ксиукайли и двадцати не стукнуло. Но начала она чахнуть и сохнуть, мучили её боли в животе, и сколько ни привозил граф лекарей городских да знахарей сельских — никто помочь не мог. Граф и без того был человеком крутого нрава, а тут и вовсе обезумел, и немало его людей тогда пострадало, под горячую руку попав.

Но вот как-то осенним вечером, когда уже чуть ли не вся листва облетела, приехал новый лекарь, которого рекомендовал графу один из прежних, не справившихся. Приехал он чуть ли не на простой мужицкой телеге, и был при нём только мальчишка-слуга. Вы уж, верно, догадались, что речь о нём, о господине нашем Алаглани. Так вот, он-то как раз молодую графиню и поднял на ноги. Как уж целил её, про то никому из дворовых неведомо было, но болезнь отступила.

Неделю он над ней бился и к концу той недели хворь изгнал. Только вот вышла незадача — когда уже пришло время лекарю уезжать, выяснилось, что пропал его мальчишка. Куда-то делся — то ли сбежал, то ли по дурости в лес погулять ушёл. А это же Юг, там леса не то что вокруг столицы — там и змей ядовитых полно, и тигры водятся, и чёрные росомахи. Порвут как нечего делать, даже костей не останется. Конечно, граф отрядил людей искать пропавшего пацана, да без толку — тот как сквозь землю провалился.

Ну, граф, недолго думая, решил лекарю-спасителю потерю возместить. Кроме щедрой платы, само собой. Так и вышло, что подарил он ему Тангиля, и даже, на старый манер, хартию про то составил. Хотя по новым-то законам нельзя продавать человека без земли, а можно продавать только землю с людьми, да только кто ж их, новые законы, вдали от столицы соблюдает? Да и там-то не очень.

В общем, привёз господин Алаглани десятилетнего Тангиля в столицу. Тогда у него этого дома ещё не было, квартировал он у одной старенькой вдовы. Но как приехали — купил господин Алаглани этот дом и многое после к нему пристроил. Тангиль сказал, будто куплен дом на деньги, полученные от старого графа, но что-то мне плохо в такое верится. Сколь бы ни был щедр граф, а всё же явно господину лекарю пришлось ещё деньги докладывать. Может, у ростовщика занял, а может, скоплено было — про то Тангиль, ясное дело, ни сном ни духом.

Ну, поначалу Тангилю трудно тут пришлось — огромный дом, огромный огород, а он один, и хоть крепкий был и жилистый, но десять лет — это всего лишь десять лет. Я, конечно, покивал понимающе, трактир свой вспоминая.

Что же до господина Алаглани, то был он с Тангилем не то чтобы особо суров, но строг и сух. Наказывал редко и только за большую вину, однако же работой нагружал и требовал во всём тщания. Первый год вообще не платил, а потом начал, сперва грош в месяц, а потом, как подрастал Тангиль, всё более. Впрочем, Тангиль недолго надрывался один — вскоре, как вселился господин Алаглани в свой новый дом, так начал набирать слуг. За семь лет их тут немало переменилось, но никогда не было больше десятка. Пытался было господин Тангиля лекарским премудростям учить, но не пошло у него это дело — в отличие от Халти. Зато к лошадям сердце Тангилево всегда трепетало, и лет с двенадцати он тут единолично за конями смотрит.

Ещё рассказал Тангиль про кота. Господин Алаглани завёл его вскоре после того, как в столицу они вернулись, ещё даже до покупки дома. Тогда кот уже взрослым был и не сильно отличался от себя нынешнего. И вот что интересно — нет у этого кота имени. Очень господин кота любит, чуть ли не всегда с собой таскает. И сам, между прочим, кормит его и даже убирает за ним. Представляете? Нагадила рыжая скотина — и господин лекарь самолично за тряпку хватается. А кот ведёт себя так, будто он здесь самый главный. И ведь верно! Никому из слуг не дозволяется кота не то что обидеть, — но даже и погладить! Были тут разные, рассказал Тангиль. Кто камнем кинет, кто за хвост дёрнет. А кот — шлёп лапой когтистой, и пожалуйте, царапины. Красные метки их тут называют. И не было ни одного случая, чтобы помиловал господин. Причём ладно бы высек — нет, пальцем не трогал, но когда на следующий день, а когда и в тот же приезжала на двор телега. Сажали туда отмеченного — и увозили в неизвестность.

— Ты, — предупредил меня Тангиль, — смотри! Не вздумай кота шугануть или ещё что. Сразу красную метку получишь — и жди тогда телеги!

А кот, между прочим, всюду по дому и по двору шастает. Пользы от него ни малейшей — ни мышей, ни крыс не ловит. Зато неприятностей — сколько угодно. Работая, надо смотреть, не крутится ли рядом его величество кот, не пришибёшь ли его случайно, вёдра таская или полы надраивая.

Очень много полезного узнал я из разговора с Тангилем. Перво-наперво — семь лет назад господин наш лекарь-аптекарь неожиданно разбогател. Сами судите — комнатку у вдовы снимал, на мужицкой телеге к графу приехал, одного лишь слугу имел. И вдруг, почти мгновенно — и огромный дом с огромным садом, и оделся роскошно, и драгоценности у него завелись. Взять хотя бы тот изумруд на цепочке — по словам Тангиля, господин его вскоре после покупки дома приобрёл. Хоть режьте меня, а не поверю, что на всё про всё графской платы хватило. Кстати, вы же знаете, я, как появилась у нас связь, навёл справки. Не столь уж и богат был семь лет назад старый граф. Не стал бы платить за спасение жены деньги, равные стоимости чуть ли не половины его имения.

Второе — как часто меняются тут слуги. Выходило, что в среднем не шибко долго они тут держатся. За семь лет всего через дом прошло их пятнадцать, считая и меня, и только Тангиль тут с самого начала. А некоторых, бывало, и через неделю сплавляли. Причём, что интересно, никто не уходил своей волей. Либо после восемнадцати, с почётом, с деньгами да письмами рекомендательными, либо с позором — на телеге. Можете считать очередной, не помню уж какой по счёту, странностью.

Третье — оказывается, многие молодые лекари просились в ученики к господину Алаглани, но тот всем отказывает. Если кого и учит, то только из слуг, как вот Халти, а до Халти ещё двое было, Гайтар и Бусинай. Спрашивается, почему? То ли неохота возиться, то ли и впрямь есть что скрывать.

Вот если всё услышанное от Тангиля сложить с услышанным от других, то очень, очень интересный узор может сложиться.

Это я про Тангиля рассказал, а теперь поведаю про Алая. Только там история ещё извилистее оказалась.

Уж я вам говорил, что с Алаем подружился, но, конечно, не сразу это получилось, пришлось постараться. Но постараться не как с угрюмыми братцами-поварами. Там-то я сперва тайну разнюхал, а уж потом дружбу наладил, а тут наоборот вышло. Вообще, подружиться с человеком приветливым да весёлым может быть не в пример сложнее, чем с мрачным и нелюдимым. Почему, спрашиваете? Да потому что весёлый и приветливый будет вам улыбаться, с ним легко беседу завязать, он не станет вас дичиться… да только всему этому какова цена? Действительно ли он по расположению сердечному к вам открыт, или просто по свойствам природы своей? Нужны ли ему именно вы — или просто он сей момент в собеседнике нуждается, уж какой есть… С угрюмцем хотя бы видно, как он к тебе относится, а с весёлым — поди разбери.

А именно приветливым да весёлым Алай и был. Внимательно я к нему приглядывался да прислушивался, свой интерес никак не выказывая. Месяца полтора по меньшей мере. И вот что понял: умнее Алай, чем поначалу может показаться. И не такой уж он весельчак, если вдуматься. А если речь его послушать, да не один раз, а помногу, словечки его припомнить да обороты всякие, то ясно станет — не из простых этот парень. Не трактир у него за плечами и не скобяная лавка. Но и не Доброе Братство… Тут книжной премудростью пахнет, но мирской премудростью. И повадки… что с детства впечаталось, то, как ни старайся, не скроешь. Ладно я, что трактир, что лавка — особой разницы нет, лист горицвета не так уж от лисинянки отличается, можно спутать, если не приглядываться. А вот шиповный цвет ни с чем не спутаешь.

Понемногу начал я вокруг него виться. То помогу чем, то сам пособить попрошу. Смешные байки ему рассказываю из купецкой жизни. Ну, само собой, сперва их придумываю. Советуюсь с ним по всякой мелочи — мол, ценю.

И всё ждал я случая, чтобы дружбу его заслужить. А когда долго ждёшь, то Милостивый Творец просимое посылает. Хотя и не всегда так, как ты думал получить.

Алай, как уже говорил я вам, аптекарским огородом занимался. Огородов-то было два — обычный, с овощами всякими, небольшой, а подальше — тянутся грядки целебных трав. И с прошлого лета Алай именно этими грядками занимается. До него этим Халти ведал, но как решил господин ему лекарскую науку преподать, травы поручили Алаю. Конечно, по необходимости помогают ему, то есть Тангиль назначает помощника. А с Тангилем договориться несложно — скажешь ему, мол, тяжело Алаю сейчас, а я полы уж вымыл, не пособить ли ему? Ну, пособи, скажет. Потому я на вполне законных основаниях частенько возле Алая крутился.

А в тот день сидели мы с ним после обеда в сарае, где травы сушатся, перебирали прошлогодние запасы. Нужно было у желчь-травы семенные коробочки от стебля отделить осторожно и сами семена вынуть, затем стебли выкинуть, листья отдельно сложить — из них отвар от желудочых колик. А семена смешать с семенами драконьего корня, на два семечка желчи — одно драконье. И в отдельную склянку эту смесь полагалось ссыпать. Потом из неё господин Алаглани будет какое-то сильное снадобье готовить, от многих тяжких хворей избавляющее. Работа нудная, скучная и большого тщания требующая. Потому что ошибёшься, недосыпешь тех или других семян — и смесь уже неправильной выйдет.

А ошибиться легко, потому что в сарае темновато. Там над потолком маленькие окошки, причём так хитро устроенные, чтобы прямые солнечные лучи туда не попадали. Алай мне объяснил, что травам солнце вредно, во тьме они сушиться должны. А ещё, сказал, есть такие травы, которые сушить можно только на двойном лунном свету и никак иначе. Они силу обеих лун впитывают. Ну, понятное дело, речь про Хоар-луну и Гибар-луну. Не при свете же Зелёного Старца Мидаржи… такое лишь тёмные чародеи творят. А здесь — как опять же объяснил мне Алай — никакого чародейства, а обычное травознатство.

Так вот, в сарае темно слишком было, а выносить травы на солнечный свет не следовало. И для облегчения жизни запалили мы свечку. Ну, точнее уж, я запалил свечку, на кухне недавно заныканную. Там их много — Амихи с Гайяном до рассвета ещё готовку начинают, особенно зимой.

А надо сказать, что зажигать огонь в травяном сарае строжайше запрещалось. Пожара господин боялся. И кстати, правильно боялся — деревянные стены, множество сухих трав… если полыхнёт, то мало не покажется. Но полыхнёт у дурака, а если по-умному жечь и следить — ничего не случится.

Так вот, болтали мы, желчь-траву перебирая, страшные истории друг другу рассказывали, про ведьм и упырей, про неспокойные тени и про звериную волшбу… и так увлёкся Алай, что совсем забыл счёт семенам. Кидал в склянку, как Творец на душу положит. А склянка огромная, заполнить такую — часа на четыре работы, и то вдвоём. И вот сообразил он, что напутал. Причём даже нельзя понять, когда напутал — только что или давно.

И что теперь делать, спрашивается? Вытряхнуть всё из склянки и заново перебрать? Так на то времени уже нет, господину Алаглани семена срочно понадобились, после ужина он собирался то целебное зелье варить. Дать ему эту склянку, как есть? Так ведь соотношение семян может оказаться нарушенным, и не выйдет снадобья, а то и вместо снадобья яд получится. И кто в случае чего виноват? Тот, кто за травы в ответе. А рассказать ему как есть — немногим лучше, тоже вина немалая. Ведь передал же Тангиль его приказ: срочно смесь семенную набрать. Потому и меня охотно в помощь Алаю отрядил.

Выходило, что и так, и так Алай виноват и быть ему наказанным. И тут понял я, что вот он, мой счастливый случай. Соображаю я вслух, что же нам делать, как быть — а сам тихонечко так свечку, на полу стоящую, толкаю. Так толкаю, чтобы фитиль горящий как раз в груду сухих листьев желчь-травы попал. Он и попал. Полыхнуло знатно! Язык огня взвился чуть ли не в мой рост. Я тут же рубаху скинул, тушить бросился, а Алаю кричу: беги за водой, живее, и ребят на подмогу зови!

Ну, сами знаете, когда человек в ужасе, ему если чёткий приказ дать, да голосом железным — выполнит не раздумывая. Ну, не всегда так, но часто. Брат Аланар мне давно ещё об этом рассказал. И вот сработало! Побежал Алай за подмогой, а я быстренько пламя сбил да затоптал — ну а попутно постарался склянку с семенами опрокинуть да разбить. Поди теперь разбери, правильная ли в ней была смесь.

Ну, прибежали ребята с вёдрами, с баграми да топорами. А всё уже потушено, но и без того ущерб велик — и смеси нет, и ценные семена загублены. А чья в том вина? Того, кто свечку запалил. Моя то есть. Что же до Алая, то если его в чём и винить, то лишь в том, что недостаточно строго запретил мне эту самую свечку. Выходит, мне и ответ держать. Так мне и сказал тогда Тангиль. Мол, после ужина к господину пойдёшь и сам про всё доложишь.

Ужинали молча. Все на меня косились. Нечасто в доме такие напасти случаются. Алай было хотел вместе со мной идти, пополам вину разделить, но я сказал, что не следует ему это делать. Во-первых, свечка — это всё-таки моя задумка, во-вторых, именно я её уронил, а в-третьих, если вдвоём идти, то гнев господина может вдвое больше стать. Почему, спрашиваете? Где, говорите, логика? Её нет, да и не нужна она! Алаю тогда не логика требовалась, а тон мой спокойный да деловитый.

Не стану скрывать — страшновато мне было по лестнице подыматься и в дверь господского кабинета стучать. А ну как телегой кончится?

Ну, вошёл я в кабинет, поклонился до земли и, подбавив в голос слезы, вину свою изложил. Повернулся ко мне господин Алаглани, помрачнел.

— Ты понимаешь, что натворил? Понимаешь, что мог пожар устроить и не только травы — всё бы начисто выгорело?

Тяжёл был его голос, и снова почувствовал я себя гвоздём, по которому молоток стучит.

— Понимаю, господин мой, — прошептал я и всхлипнул. Почти и не пришлось притворяться.

— Это ты сейчас понимаешь и вскоре ещё лучше поймёшь, а тогда, в сарае, не понимал.

Что правда, то правда. Я бы и сам на его месте нерадивого слугу так же распекал.

— А понимаешь ли, что из-за дурости твоей у меня нет сейчас подготовленной смеси, а только сегодня из неё лекарство изготовить можно, потому что у луны Гибар полнолуние! А уже завтра с утра этим средством мне следовало бы мазать язвы одной почтенной благородной дамы! Из-за тебя она без лечения останется! Нет у меня запаса этого снадобья, потому что действует оно только неделю после какого-либо из полнолуний!

И вновь я понуро склонил голову. Ну вот, из-за моей задумки ни в чём, быть может, не повинная женщина пострадает! А ведь хотел как лучше…

— Ну и что теперь с тобой делать? — спросил сухо. А ноздри, приметил я, от гнева раздуваются, еле сдерживает он себя.

Ну, ответ и ёжику понятен.

— Накажите меня строго, господин мой! — сказал я, стараясь, чтобы голос и твёрдо звучал, и виновато.

«Только бы не телега!» — думал я тогда.

— А ведь и придётся наказать, — вздохнул он. — Кто такие дурости творит, тот потому их и творит, что слов не понимает. Так что ступай в овраг за северной калиткой и наломай там прутьев. Понял? Да поживее, не до ночи же с тобой возиться.

Ну, слава Творцу, не телега! Конечно, я радости не выказал, а напротив, всхлипнул и молча повернулся.

Да, насчёт этой самой северной калитки и насчёт оврага. Калитка — в самом дальнем, если от господского дома считать, месте, за аптекарским огородом и за садом. Маленькая такая калиточка в заборе, и ведёт она прямиком в огромный, длиннющий овраг, а овраг тот, изгибаясь, тянется аж до северной городской стены. Глубокий, склоны крутые, внизу небольшой ручеек течёт, в жаркую пору почти пересыхает. Склоны все заросли крапивой, бурьяном да молодым ивняком. Очень, кстати, интересный овраг оказался и, как позже выяснилось, крайне полезный. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. Дал я себе слово, что как только удобная минутка выдастся — обследую сей овраг внимательно. Может, пригодится, если из дома аптекарского придётся удирать, а может, схрон там устроить…

Да, признаю, почтенный брат Гиалху — мне следовало заранее все окрестности облазить, ещё весной. Понадеялся я на то, что представление о тамошних местах у меня имеется, но вот оказалось — подробностей-то и не знал.

Ну, про дальнейшее особо рассказывать незачем. Вернулся я в господский кабинет и был там за великую вину свою наказан. Одно замечу: далеко господину лекарю до дядюшки моего Химарая. Вот кто был мастер пороть… И хотя досталось мне крепко — пришлось за лицом следить, чтобы вместе с нужными слезами не выползла на него совсем ненужная ухмылка. Добился я всё же своего!

Чего именно? Почтенный брат, ну как же вы не поняли? Алай на меня как раньше смотрел? Да как на одного из остальных. А теперь, когда я от наказания его избавил, на себя муку приняв — стал я для него не «одним из». Друга он во мне увидел. А с другом говорят откровенно, не таят ничего от друга.

Так я и узнал его историю, а когда вы её услышите, то поймёте, почему такое только надёжному другу можно рассказать.

Лист 8

Ну, продолжим про Алая. Поведал он мне о себе дня через два после того дела. Сидели мы с ним в так и не сгоревшем травяном сарае, перебирали огонь-траву. Это, конечно, попроще семенной смеси — просто листья от стебля отделять и по размеру складывать: крупные к крупным, мелкие к мелким.

Итак, история Алая. Как и подозревал я, он оказался из высокородных. И не просто дворянин какой захудалый, а самый настоящий тмаа! Алай Гидарисайи-тмаа его полное имя! Из младшей княжеской линии, не кот чихнул! Правда, род его уже давно изрядно обеднел, и из всех прошлых богатств остались у семейства Гидарасайи только дом в столице да пара деревенек, особого дохода не приносящих.

Отец Алая, высокородный господин Хангиль Гидарисайи-тмаа, как и большинство знати, восемь лет назад присягнул на верность Высокому Собранию. И служил в столичной гвардии, полковником был. Столичная гвардия — не мне вам объяснять — в войнах не участвует, это раньше была королевская охрана, а теперь охраняют они дворец Высокого Собрания. От кого, неясно, но охраняют.

Алай — младший сын, а двое старших, уже взрослые, Хинагилай и Гутаири, тоже служили в гвардии, в звании лейтенантов. Правда, не в отцовском полку, а в другом, коим командовал высокородный граф Хубару-тмаа.

Мать Алая, именем Бусинараи, происходила тоже из благородного рода, но не столь знатного. Обычная женщина — вышивками занималась, составлением букетов и писала семистишия о всяких там цветущих сливах и полночных звёздах, похожих на спелые яблоки.

А сам Алай ходил в Благородное Училище, четыре класса окончить успел, читал книжки и хотел не воином стать, как отец и старшие братья, а путешественником. Чтобы открывать новые земли и описывать тамошних зверей и птиц.

В общем, обычная благородная семья, всё у них было хорошо. И тут — помните, Арахайское дело? Очередной заговор против Высокого Собрания. Случилось это за два года до того, как Алай попал к господину Алаглани. Так вот, тогда многих высокородных взяли — в том числе и отца Алая. Дескать, тоже был с заговорщиками, тоже собирался сбросить справедливую власть и посадить на трон герцога Имхая Хромого, укрывшегося во враждебной Нориланге. И тут же, вслед за отцом, братьев арестовали, а на другой день — и Алая с матерью, и двух слуг их. Прямиком в подземелья Башни Закона отправили. Зима тогда была, и, как помните, лютые холода стояли.

Ну, сами понимаете, сейчас уж невозможно понять, был ли тот заговор на самом деле, а если и был, имел ли полковник Гидарисайи-тмаа к нему отношение. Алай, конечно, уверен, что ни в чём его отец не виноват, но по-всякому может быть, сами знаете.

В общем, отца и братьев, как прямых заговорщиков, на Придворцовой площади посадили на колья — вместе с ещё парой десятков то ли безвинных жертв, то ли светлых героев. А Алая с матерью в цепях туда привели, и видели они казнь от начала и до конца. Потом снова в подвал отвели. Благородная Бусинараи умом тронулась от этого зрелища, а к тому же и простыла в подвале. Там же не топят, сами понимаете. Охапка соломы — и грейся как знаешь. В общем, начала она кашлять, кровотечения горловые пошли, и недели через три после казни померла она. Призвал Творец. Ну вы представьте, каково Алаю было, на двенадцатом-то году — сидеть в камере у трупа матери. Я-то понимаю, но и мне попроще всё же пришлось — всё же и не так сразу у меня это случилось, и не такого я был тонкого да благородного воспитания. К тому же было мне кого ненавидеть тогда… Да, почтенный брат, я прекрасно знаю, какое недостойное чувство ненависть и что по её поводу говорится в Посланиях. Но правда и то, что моя ненависть меня тогда поддержала, в самые чёрные дни. А кого было ненавидеть Алаю? Его-то воспитывали в преданности Новому Порядку. На чьи головы молнию выкликать? На членов Высокого Собрания? На самого гражданина Благоуправителя? Словом, тяжко, очень тяжко ему в подвале пришлось.

А меж тем и его судьба решилась. Отправили его на медные рудники, на юг. На те самые, куда не доехал, как помните, купецкий сын Гилар. Вообще очень похоже вышло. Тоже в цепях вывели из подвала, посадили на телегу, отвезли в острог, там он месяц пылился, пока не набралось достаточно таких же бедолаг, на бессрочную каторгу осуждённых. И повезли их на юг, в горы. Только никакие верёвки княжеский сын, в отличие от купецкого, не перетёр — куда ему! Иначе вышло. Среди стражников оказался один десятник пожилой, который когда-то под началом его отца, высокородного Гидарисайи-тмаа, служил. И сжалился над ним десятник, на одной из стоянок расковал — и его, и ещё пару-тройку парнишек. Велел им набрать хворосту в лесу и тащить, ибо мороз тогда стоял лютый и сказал десятник командиру своему, что пусть уж лучше люди обогреются, чем на рудник мёрзлые трупы везти. А того не сказал, что успел заранее в тот лес сбегать и спрятать под вывороченной елью полушубок, шапку да рукавицы. Ну и мешочек с медяками. И шепнул Алаю, как ту ель найти и как потом из леса на торговый тракт выбрести.

Так и получилось. Десятника, наверное, наказали за побег — и до сих пор Алай мучается от этой мысли. Хорошо ещё, если просто посекли, а могли и казнить, согласно воинскому уложению о преступлениях. Охрана же отвечает головой за арестованных… Алай, сказал, сам не знает, что на него нашло — то есть почему он тогда десятника послушался и от каравана сбёг. Надо было, сказал, остаться — сберёг бы тогда не голову, а честь. Ну, сами понимаете, высокородный. Честь превыше нужды и всё такое… Теперь за душу того десятника Изначальному Творцу мольбы воссылает, только не знает, за живого молить, за мёртвого ли…

В общем, скитался Алай около месяца — а сами понимаете, каково скитаться зимой, да ещё мальчишке, с которым доселе большей беды не приключалось, кроме как в школе урока не ответить. Забредал он на постоялые дворы — так ведь чтобы покормили, надо поработать, а ничего он не умеет. И милостыньку тоже просить не умеет. Полушубок прохудился, рукавицы потерялись. Совсем Алаю плохо пришлось. Но как-то добрёл он до городка Тмаа-Гиарлу, в пяти днях конного пути от столицы. И там улыбнулась ему судьба — ткнулся он в поисках тепла да хлеба к местному аптекарю. И надо же так получиться, что аптекарем там оказался бывший слуга господина Алаглани! Из тех, кого тот снабжает деньгами и письмами да отправляет к знакомым своим. Этот парень, Таумилахи, тогда уже три года как в городке жил, получил он письмо рекомендательное к тамошнему аптекарю, тот взял его в подмастерья, и очень скоро Таумилахи женился на его дочке. А старый аптекарь помер, волчьим огнём от одного больного заразившись, и зять унаследовал его дело. Ну а сердце у парня доброе, жизнь его тоже тяжкой до службы у господина Алаглани была. В общем, приютил он Алая, а как выпала оказия в столицу поехать за товаром — взял с собой Алая, привёз к господину Алаглани и упросил взять пацана в услужение.

Понимаете, что выходит? По закону Алай — беглый каторжник, и ежели кто опознает его, то получит награду в десять огримов! А Алая отправят на кол. И укрывая его, господин Алаглани тоже преступление совершает! За которое, как знаете, положено его лишить всего состояния и всякого звания, бить кнутом. Ну и на каторгу, само собой. Новый Порядок не шутит.

Потому-то Алай и носа за ворота показать не может. Потому-то и не хотел ничего о себе рассказывать — правда слишком опасна, а врать так и не обучился. Мне доверился, потому что, как сказал он, «только честный и благородный человек способен взять на себя чужое страдание». Я, конечно, не стал его разубеждать.

А к тому же далее так повернулось, что дружба с Алаем очень оказалась для дела полезной…

Ну, теперь про остальных. Тоже кое-что разнюхать удалось. Начну с Хайтару — тут ведь, с одной стороны глянуть, просто было. Парень он недалёкий, таиться и хитрить не умеет. А с другой стороны, была и сложность. Уж больно он неразговорчив — вернее, мысль его и язык друг с другом плохо ладят. Десять раз нужно переспросить, прежде чем поймёшь, о чём он. А десять раз переспрашивать как раз и нельзя — будет видно, что выпытываю.

В общем, оказался он моим ровесником, пятнадцатый год ему на то лето пошёл, а родом он из Западного удела, крепостным человеком дворянина Дисиная-тмаа был. Господин его не шибко богат и знатен — всего-то тремя небольшими деревеньками владел. Родители Хайтару обычными землепашцами были, а самого его ещё лет шести продали в вечные холопы господину своему. Ну прямо как у Халти история, тоже младшеньких кормить было нечем, неурожай, такие дела. Только Хайтару, в отличие от Халти, не сбёг никуда. Ума ему для этого не хватило бы и воли. Да и слишком уж мал он тогда был.

Не сбёг — и оттого хлебнул горя выше меры. Господин-то Дисинай-тмаа безумцем оказался. Как на гайтанской войне получил дубинкой по черепу, так и началось. Гайтанская война, как вы знаете, тридцать лет назад была, и вот тогда он, капитан копейщиков, получил увольнение от службы и вернулся в поместье своё. Целый год болел, едва с постели вставал, а после привели к нему какого-то знахаря, и тот господина на ноги поднял. Только лучше бы он того не делал, потому что хоть и вернулось к Дисинаю-тмаа телесное здоровье, но зато исчезло душевное. Проклюнулся в нём зверь беспощадный, жестокий. Я так смекаю, почтенные братья, не обошлось тут без тёмных чар, и знахарь тот… сами, в общем, понимаете. В общем, проморгал его тамошний Надзор. Короче, по-всякому господин Дисинай-тмаа над холопами своими измывался. Ладно, если бы только порол… так он и пытал, подвал особый на сие дело в доме его имелся, и всё там он завёл, что полагается — и дыбу, и жаровню, и «весёлую лестницу», и «крысий стульчик». Мало, однако ж, пыток… он и иное над холопами своими учинял, о чём, почтенные братья, и говорить не следовало бы.

И вот в такую преисподнюю шестилетний Хайтару угодил. Поначалу-то его господин не особо замечал — ну, понятно, что тяжкой работой все пацана грузили, пинков да подзатыльников без счёта. Но тут ещё как-то вытерпеть можно. А вот года через три обратил на него безумный господин свой взгляд. Взял к себе в лакеи. Прикиньте, это Хайтару-то, который и умом не силён, и памятью. Понятно, что всё путал, терял, забывал. И за то чуть ли не каждый день порол его Дисинай-тмаа до крови. А потом и больше того пошло — разгорелся в безумце тёмный пламень. Понятное дело, не рассказывал мне Хайтару подробностей, да и без того несложно понять. А деться некуда, и даже плакать по ночам он не мог, ибо ночевать ему велено было в господской спальне, на коврике. Разбудишь плачем господина — и хорошо, если это всего лишь розгами кончится. Помните, я уже про ухо его упоминал? Так это ему в подвале ухо жгли.

Ну, понятно, что не один он такой страдалец в поместье был, и худая слава о господине Дисинай-тмаа далеко пошла. А тем более, король уже четыре года как низложен, Новый Порядок, многих высокородных на колья посадили… Вот и решили мужики, что теперь с господином пришла пора посчитаться, что Высокое Собрание хочет всех дворян извести, а земли чёрному народу раздать. Такие по деревням толки ходили. Ну, и зимой началось. Вооружились кольями, вилами, топорами, пошли на господский дом. Вытащили Дисинай-тмаа прямо из постели, где тот сразу с двумя дворовыми девчонками кувыркался. Люто с ним поступили — изжарили живьём. А поместье подожгли. На другой день стали земли господские делить. Уже весенний сев не за горами, пораскатывали губы.

А через неделю — воинский отряд из города. Усмирять мужицкий бунт, значит. Новый Порядок, мол, это не смута и всякое непокорство не терпит. Зачинщиков повесили, остальных на сельской площади выпороли, а земли господские взяли в казну, и оброк на мужиков навесили поболее даже прежнего. А холопов дворовых куда девать, коли уже и двора нет, головешки одни? Совещались в Высоком Собрании да и решили переселить их на другие казённые земли, в Северный Удел. Пусть, мол, выжгут там лес, распашут поля, поставят избы — и платят положенный оброк.

Хайтару-то, как поместье пожгли, тут же в деревню убежал, к родителям, но его прямо из родного дома солдаты забрали. Всё, сказали, коли дворовым холопом был, то и нечего тебе тут делать, езжай-ка ты на Север.

И поехал он в северные леса с прочими дворовыми людьми. Десять лет мальчишке было. А кому он из дворовых нужен? Всем ведь чужой! Ну, как на место их привезли, распорядился назначенный староста, чтобы детишек, которые без родителей, по семьям распределить. Но вы сами подумайте: вот приехали они в северные леса, весна, жрать нечего, работы полно — жечь лес, пахать целину, ставить избы… Для взрослых сильных мужиков работа, не для пацанья… В общем, тот дядька, к которому Хайтару определили, сразу ему сказал: своих пятеро ртов, кормить тебя нечем. Уходи-ка ты в бега, парень. Не то протянешь тут ноги.

И пошёл Хайтару лесами на юг. Лесами — потому что на дорогах-то заставы, беглых ловят и обратно отправляют. Ночами шёл, а днём в чаще отсыпался. Голодал, кору жевал, и чуть росомаха его не задрала. Но повезло, вышел всё-таки на торговый тракт, миновав все заставы. И с тех пор бродил по сёлам, батрачил, милостыньку просил. Летом-то ещё ладно, а вот зимой совсем тяжко приходилось. Так он до пристоличных земель добрёл, и подобрал его прошлой осенью господин Алаглани, когда возвращался в бричке своей от одного дворянина — то ли исцелял, то ли просто в гостях был, того Хайтару не понял. Совсем от голода обессилел, на обочину присел, а встать уж и не мог. Ну, велел господин Алаглани остановиться Тангилю. Взяли Хайтару в бричку, закутали в шерстяное одеяло, которое там на сиденье для мягкости было подложено. Дальше понятно — привезли домой, накормили, хвори залечили и к работе приставили.

Но хвори-то какие исцелили? Только телесные, а с душевными что поделать? Куда память о тех годах у безумного господина девать? Оттого и плачет нередко Хайтару по ночам. Видать, снится то самое.

Теперь насчёт Дамиля. Сойтись с ним мне так и не удалось, и никому вообще не удалось. Поэтому сразу изложу то, что узнал гораздо позже. Впрочем, никаких подробностей тут я не знаю, не рассказали мне подробностей.

Дамиль — из весёлого дома в Нижнем Городе. Знаю только, что где-то неподалёку от квартала ткачей. Сколько лет он там провёл и как туда попал, никто из ребят не знает. При Старом Порядке содержатели весёлых домов хоть таились, всё это считалось трактирами или постоялыми дворами, и только в задних комнатах было то, зачем и приходили туда развратники с сальными глазами да толстыми кошельками. А при Новом Порядке и таиться перестали. Праведного Надзора более нет, кого бояться? Деньги в городскую казну платишь — ну и ладно. Свобода…

Короче, был Дамиль из мальчиков по вызову. И вызвали его однажды зимой в дом чиновника, ведающего городскими складами. Чиновник тот, с лицом багровым, на жабу похожий, давно такими делами баловался. Да покарал Изначальный Творец — прямо в постели хватил его удар. Слуги тотчас за наилучшим лекарем помчались, а сами знаете, кто у нас наилучший. Словом, пришёл господин Алаглани — а оказалось, поздно уж. Не помер чиновник, но обездвижел и речи лишился. Только булькать мог что-то невразумительное. Господин Алаглани сперва слуг выспросил, когда и как всё стряслось, затем оттянул ему веко, язык осмотрел, пульс ощупал — и сказал, что бессильно тут лекарское искусство. Ну, уж насколько бессильно — вопрос не простой, но сами понимаете, отчего господин лекарь так сказал. А Дамиль-то всё сидел в углу на корточках. О нём и позабыли все. А он, видно, в весёлом доме к повиновению приучен — коли не велели ему убираться вон, то и остался на месте. Господин всё про него понял, велел одеться и увёл с собой. Потом уж в дом к нему заявлялись недобры молодцы — отдавай, мол, наше имущество. Уж не знаю, что сказал им господин — но никто с тех пор за Дамилем не заявлялся, и тому уже более полугода прошло.

Про Амихи с Гайяном я позже расскажу, ибо тогда, к осени, ничего я толком про них не успел разнюхать, а правда выяснилась гораздо позже. Про Халти я уже говорил и ничего более к тому добавить не могу. А вот с Хасинайи всё вышло очень грустно. Но о ней я тоже узнал слишком поздно.

Лист 9

Однако, почтенные братья, слишком я увлёкся отчётом о слугах господина Алаглани, а пора уже перейти и к нему самому. Заодно расскажу о некоторых своих сомнениях и предположениях.

Как вы помните, в первые же недели я установил, что кто-то подслушивает господина Алаглани с чердака. Причём этот «кто-то» мог быть из прошлых слуг, а мог и из нынешних. Поэтому я там, на чердаке, укрепил незаметную паутинку. Всё сделал, как учили. Специально такое место выбрал, что и миновать его никак нельзя, и солнечные лучи на него не падают, и потому заметить мою паутинку можно было, только если точно знать, где.

И что же? Не прошло и недели, как порвали её, паутинку. Значит, среди ребят наших таится нюхач. Просчитать, кто он, мне тогда не удалось. Кто угодно мог быть, даже безумицу Хасинайи не следовало сбрасывать со счетов. Чтобы точно понять, кто это, следовало непрестанно наблюдать за люком на чердак. А как это сделать, если ты сам почти весь день на виду и работы у тебя всегда достаточно? Но если рассуждать логически — как учил меня брат Аланар — то прежде всего стоило поставить себя на место нюхача. Что, как понимаете, несложно. Итак, нюхач имеет возможность время от времени пробираться на чердак и подслушивать господина. Вот, положим, я нюхач. Когда мне господина подслушивать? Первым делом, когда он приём ведёт, то есть после обеда и до ужина. В первую половину дня смысла никакого — либо господин Алаглани в городе по больным ходит, либо там же — по делам всяким, либо сидит тихонько в кабинете, читает и пишет. Значит, мне, нюхачу, нужно как-то незаметно улизнуть от чужого взгляда на это время, а также постараться работу свою, которую в это время положено делать, как-то справить. Не то заметит Тангиль, будет шуму…

Кто же в такое время может улизнуть? Либо тот, кто без пособников работает, либо тот, у кого на сей час вообще работы нет. Кто у нас частенько без пособников трудится? Хайтару отпадает, он чаще всего воду таскает в паре с кем-то. А вот все остальные… Алай может. И Хасинайи, и Тангиль. Что же касается Дамиля, то он — первый подозреваемый. Ибо когда господин приём ведёт, то лакея своего отсылает из кабинета. Стало быть, Дамиль может. Правда, отсылать-то отсылает, но недалеко — в спальню или гостиную. Оттуда должен быть слышен колокольчик, если Дамиль потребуется — вина там подать, или Халти позвать, чтобы какое нужное снадобье из сарая принёс. Так что если это Дамиль на чердак лазает, то сильно рискует. Вызвонит его господин — а лакея и нету.

Хотя… Ничего он не рискует! Уж если сверху голоса из кабинета слышны, то колокольчик — тем более. Тут остаётся лишь быстренько спуститься и на вызов прибежать. Всё равно медленнее выйдет, чем если из спальни, но то беда невеликая. Ну, поругает господин Алаглани… Может, он и ругается на Дамиля, мне откуда знать?

Но брат Аланар учил меня и тому, что первое предположение — самое сомнительное. Если нюхачом может быть Дамиль — то им может быть и кто-то другой. Вот та же Хасинайи. Из-за её странностей ребята стараются пореже с ней сталкиваться — стало быть, её отсутствие и незаметно. Вот я, к примеру, часто её замечаю? Бывают дни, что вообще только за трапезой.

Или тех же поваров наших взять. Бывает так, что я, на кухню заглядывая, застаю лишь одного из них? Бывает! Второй, например, помои пошёл выносить в выгребную яму, или в погреб спустился, с ледника припас взять, или на огороде пряные травы для похлёбки собирает… И что я, проверял, в самом ли деле так?

А тот же Алай… пропалывает себе целебные травки или в сарае чего-то делает. Да, я частенько ему помогаю, но не каждый же день! Причём иногда у него работа бывает такая, что сразу видно, сделана или нет — как вот тогда со смесью семенной, а бывает, что никак и не проверишь. Скажем, отваром луковой шелухи всходы окропить… дело нужное, а со стороны ничуть не заметное.

А старшенькие наши — Тангиль и Халти? Тоже ведь не на виду, каждый из них вполне может оказаться нюхачом… Старшой наблюдает, как мы работу свою исполняем — а это значит, что видим мы его лишь тогда, когда это ему нужно, а не нам. Халти частенько по поручениям господина в город ходит. Что мешает ему пораньше дела обделать и на чердак пробраться? Он же ни перед кем, кроме господина, не обязан держать ответ.

Словом, получалось так, что, кроме Хайтару, все на подозрении. И опять же брат Аланар про такое говорил: если есть сто равновероятных раскладов и один совсем невероятный — присмотрись к невероятному. Может, он потому лишь кажется тебе невероятным, что ты чего-то не знаешь или не замечаешь.

Понятное дело, если б там ловушку сделать… капкан волчий поставить, или хотя бы ведро с водой, а в воде растворить толчёный корень бычьего зуба… такая вонища, что как ни смывай, а не меньше недели запах продержится… И ведь несложно такое соорудить. Да только зачем вычислять нюхача, если и тот будет знать, что вычислен? Нет уж, так нужно сделать, чтобы тот нипочём не догадался…

И ещё думал я тогда: вот, скажем, вычислю я чужого нюхача. А дальше-то что с этим делать? Развязать ему язык простым разговором не удастся, а никаких других средств нет. Значит, понять, чей он, я тоже не сумею. А не поняв этого, не понять и другого: мешать ли ему, помогать ли, не обращать ли вообще внимания…

В общем, сидела у меня в уме огромная такая заноза. И ещё я думал над тем, что пора уже и мне начинать прослушивать господина. А как? Воспользоваться чердаком? Но ведь там можно столкнуться с тем, другим нюхачом. Оно мне надо? Да и мне ли самому такое решать? При первой же возможности нацарапал я записку обо всём этом и оставил в известном вам месте. Напомнить, какой ответ получил? «Действуй по обстоятельствам»!

Но в конце лета события, наконец, ускорились. И сумел-таки я прослушать господина, но только получилось это как бы само, без подготовки.

Началось с того, что Дамиль сильно провинился перед господином Алаглани. Не знаю уж, что натворил — сам он хрен скажет, а ребята толковали разное. То ли, когда поручили ему разнести несколько писем по разным адресам, ошибся и что-то не туда отнёс, из-за чего скандал вышел. То ли умудрился чайник горячий на господина опрокинуть. То ли — и это самое страшное — коту чем-то не угодил. Хотя до красной метки не дошло. Достоверно установлено лишь то, что кричал на него господин страшно.

Нет, про то не знаю — как наказал. Может, и вообще не наказывал — только на следующий день получилась у нас большая перестановка. Объявил за ужином господин, что более не годится Дамиль для комнатного услужения, и пусть пока воду таскает да на огороде что попроще делает. Попроще — не в смысле полегче, а в смысле, где поменьше мозгов надо. А вместо него в лакеи себе Алая взял. Мне же вместо Алая велел целебными травами заняться. Дополнительно к помощи по кухне. Удивился я очень. Ну не глупо ли получается? Ладно Алай, он с комнатным услужением уж как-нибудь справится, коли ум есть, то и несложно. Но вот мне как с травами-то? Знания ведь нужны, опыт!

Набрался я смелости и про то господина прямо спросил. Тот лишь плечами пожал:

— Алай тоже когда-то начинал, никакого опыта не имея. Ничего, научишься, Халти на первых порах, что непонятно, пояснит, да и Алай не в заморское царство уплывает. Будет у него минутка, подскажет, пособит.

Вот так оно и получилось. Очень скоро понял я, что для дела такие перестановки гораздо полезнее. Теперь надо мною меньше стало надзора — ибо Тангиль в дела травяные не особо совался. Опять же, проще оказалось что-нибудь из трав взять, буде такая надобность возникнет. Кроме того, иметь дружка Алая в лакеях господских — это гораздо лучше, чем угрюмца Дамиля. Можно кое о чем и попросить, и невзначай расспросить.

И действительно, вскоре повезло мне.

Я уже говорил, что к кабинету господина Алаглани примыкал небольшой чуланчик. Три локтя в ширину, четыре в длину, и тёмный — никаких окошек нет. В чуланчике этом Алаю полагалось спать ночью, чтобы, если господин кликнет — сразу бежать и выполнять приказания. Но был у него и тюфяк в людской, и нередко господин разрешал ему ночевать с нами.

Так вот и сидел он обычно в чуланчике, там тюфячок у него был, и свеча в подсвечнике на полочке, к стене приделанной. И когда господин уезжал в город, мы с ним частенько в том чуланчике сидели да болтали. Причём вроде и причина у меня есть уважительная — насчёт ухода за лекарственными травами посоветоваться. Приносил я Алаю чего-нибудь пожевать. Нет, что вы! Разумеется, не пряники! Только то, что все ели. Но согласитесь, одно дело, когда в каше прожилки мясца, а другое — когда тебе кусок варёного мяса на кости притащат. Или хлебушка свежего — нас-то чёрствым кормили, господин полагал, что так оно для здоровья полезнее. В общем, было мне чем дружка моего подкормить.

Конечно, если б господин прознал, сколь часто и сколь долго я в его кабинете торчу, вместо того чтобы делом заниматься — несдобровать бы мне. Но я-то по-умному всё делал. Высчитал заранее, во сколько он обычно приезжает из города, и загодя линял со второго этажа.

Но вот в тот день господин с Халти утром в город уехали и к обеду не вернулись. Бывало уже такое, и значило это, что их только к ужину и ждать. Халти говорил, что если на операцию зовут, то это надолго. Городские-то лекари в сложных случаях зовут господина Алаглани, чтоб поприсутствовал и мудрым советом помог. А самому Халти поручают инструмент готовить — в серебряном котелке то есть прокипятить, во время операции подать то вату, то иголку с ниткой особой, заранее продетой, а после бинтовать.

В общем, решил я, что раньше ужина господина можно и не ждать. Притащил Алаю хлебца свежего. А он мне книжку одну пересказывал, про то, какие есть на земле дальние страны, и какие в этих странах звери живут. Вот, к примеру, в далёких северных краях, у самой кромки Ледяных гор, водится такая животина, Инадаракс называется. По виду она точно крот, но размерами поболе быка будет. И роет ходы подземные, да такие получаются ходы, что человек не нагибаясь там пройдёт. Сплетаются эти ходы чисто как нити паутины, и если каждый считать за улицу, то складываются из них целые города. Местные люди там зимы пережидают, потому что слишком уж крепкие да студёные ветры в тех краях зимой. А чем этот Инадаракс кормится, никто не знает. Написано в той книге, будто одни учёные люди говорят: что землёй, в которой ходы копает, а другие — что охотится он на совсем уж никому не ведомых подземных зверей, никогда на поверхность не выходящих..

А в жарких странах, на огромном острове Барра-Алагайя, водится ночной страх. Вот представьте кота обычного, да размером с корову! Зовётся Нуанто, днём его никто никогда не видел, где прячется, никому не ведомо. А как стемнеет, на охоту выходит, и горе тому путнику, кто в поле или в лесу заночует. А уж как скотину ворует, и не передать! Мужики тамошние порой собирают целое ополчение, выводят какую-нибудь козу или овцу, привязывают — а сами поодаль с луками и копьями залегают, и ждут. И речным илом обмазываются, чтобы дух человечий перешибить. Приходит нуанто полакомиться, а они все разом стреляют и копья мечут. Только слишком быстр нуанто, редко когда застрелить удаётся. Чаще прорывается он через цепь охотников и в тростники уходит. И на такой охоте каждый раз кто-нибудь да гибнет…

Всё, прекращаю пустую болтовню и продолжаю строго по делу! В общем, сидим мы, он мне про зверей рассказывает. А мне-то что ему в ответ рассказать? Я вновь начинаю о прежней жизни его выспрашивать — какие порядки у него в доме были, строго ли было в Благородном Училище… Ну и чуточку о своём купецком прошлом говорю. Потом от дел давних переходим к нынешним. Жалуется он мне, как скучно ему тут сидеть — уж лучше как раньше, на огороде и в сарае. Про господина говорит, что никогда тот не кричит, не ругается, а приказания отдаёт вежливо… «Будь добр, Алай, сбегай, позови мне Тангиля», «А не пора ли чернила в чернильницу налить, там, видишь ли, на донышке только осталось», «тебе не кажется, что уж больно душно тут. Надо бы проветрить, не находишь?». А от этого у Алая только больнее на душе делается. Лучше бы, говорит, дурными словами ругался. А то рязмякаешь, вспоминаешь о прежней жизни, о книгах, о семейных праздниках — а потом мозги как ледяной водой обольёт. Осознаёшь, что теперь ты беглый преступник, что каждый, кто опознает тебя, за десять огримов радостно властям сдаст, что нет у тебя более никого, кто бы тебя любил, для кого ты был бы самым-самым.

— Знаешь что, — посоветовал я ему, — ты постарайся всё прежнее забыть. О другом думай. О том, что через пять лет отпустит тебя господин — и начнётся у тебя другая совсем жизнь, свободная. Уедешь от столицы подале, и никто тебя не узнает. Да и те, кто мог бы узнать — они ж пацанёнка одиннадцатилетнего помнят, а ты в здоровенного парня вырастешь. Кем захочешь, тем и станешь, если постараешься, конечно. Хочешь — аптекарем или лекарем, а хочешь — своё хозяйство заведёшь, на дом накопишь. Встретится тебе девчонка, которую полюбишь и которая ровня тебе, женишься… А то можно сперва подкопить деньжат аптекарством, а потом в столичный университет податься. Туда ж, я слышал, при Новом-то Порядке без различия сословий берут. А как окончишь университет, получишь диплом на пергаменте, так и прошение на дворянское звание подавай. Только не сразу, выжди лет пять, чтоб за это время связями всякими обзавестись, друзьями полезными… Короче, не вздыхай о прошлом, а надейся на будущее. Я вот надеюсь. Вырасту, освобожусь, наймусь приказчиком в скобяную лавку, дело-то знакомое, деньжат накоплю и свою лавку открою. Только уж осторожнее буду насчёт пожара, и на шелка всякие не поведусь. Гвозди доход дают не быстрый, да надёжный…

Говорим мы так, говорим — и тут шаги на лестнице. Шаги господина Алаглани — я их давно уж чуять научился. Сапоги у него скрипят, и ступеньки звучат не так, как если кто из наших. Мы-то босые, мы звучим «шлёп-шлёп», а он — «тук-стук».

Ну и прямо в кабинет направляется. И что теперь делать? Я Алаю знак подал: не выдавай, мол. А он тоже умный, он тюфяк поднял и показывает: на пол ложись. И сверху тюфяк на меня кладёт. Если бегло глянуть — не заметишь.

— Алай! — кличет господин. — Поди сюда!

Дружок мой стрелой из чулана в кабинет метнулся, дверцу прикрыв плотно. Да только не держится она, скрипнула и чуток отворилась, узкую щёлочку оставив.

— Обед мне, да поскорее! И не в столовой накроешь, а тут, в кабинете! А как уберёшь посуду, пойди к Тангилю, скажи, чтоб нашёл тебе до ужина какую-нибудь работу. Мне ты пока не надобен, у меня скоро приём начнётся.

Вот так и получилось, что весь этот приём подглядел я да подслушал. Конечно, рисковал сильно — а ну как обнаружил бы меня господин в чулане? Очень даже свободно такое дело могло бы телегой закончиться. Но в нашей работе, как многие из вас меня наставляли, порой без риска никак.

Лист 10

Продолжаю о том дне. Пугали меня только две вещи. Во-первых, кот. А ну как почует, скотина, что я в чулане хоронюсь, начнёт орать, рваться туда? Вот это бы и впрямь плохо оказалось — вдруг поставит красную метку? А второе — если затянется приём, не успею я на ужин. Не думайте, что мне так уж есть хотелось. Просто ведь непременно хватятся меня, побегут на огород, побегут в сарай — а меня нет. И что мне потом объяснять Тангилю, да и остальным?

Думаю я обо всём этом, думаю, а сам из-под тюфяка чуть выполз — ровно настолько, чтобы и в щёлочку подсматривать, и обратно под тюфяк, если что, юркнуть. Да, и о третьей опасности я подумал: не чихнуть бы. Но сами знаете, от чиха средство есть — на болевую точку надавить, между пальцами. Удовольствие, конечно, невеликое, но уж точно не до чиха будет.

А меж тем накрыл Алай обед господину, постоял у него за спиной, подавая то и это, потом пустую посуду на поднос — и вон из кабинета. Господин Алаглани в кресло своё роскошное уселся, кота щелчком пальцев подозвал — и принялся его гладить. Он гладит, котяра урчит, а я думаю: это он хорошо, это он правильно. Лучше пусть у него на руках, чем свободно бегать и в чулан соваться.

А тут и приём начался. Постучался Алай в кабинет, склонился в поясе и объявил:

— Высокородный господин Шиарай-тмаа!

И тотчас в кабинет вкатился дворянчик. Толстенький такой, лысенький, лет уже солидно так, одет богато. Кафтан тонкого заморского сукна, расшит золотыми нитями, туфли из телячьей кожи, на пальцах перстни.

— Желаю вам доброго здравия, высокородный господин Шиарай-тмаа, — поприветствовал его господин Алаглани. — Прошу вас, присаживайтесь в кресло!

Приметил я, что хоть и благородная кровь к нам пожаловала, а не выскочил господин из-за стола, не согнулся в поклоне поясном. Видимо, знает себе цену.

Уселся благородный Шиарай — и начал на беду свою плакаться. Ну, не сразу, конечно, к делу приступил, а всякие сперва улыбочки, усмешечки, намёки… я даже поначалу не сообразил, о чём речь. Но после понял — с женщинами у него перестало получаться, и тому уже пятый год. И что уж скольких лекарей обошёл, и выписывал из Академии Сиуранской, и поиздержался на этом так, что от былого состояния, почитай, и не осталось ни шиша… ну, этот намёк я с ходу разъяснил. Это он насчёт платы за услуги, мол, груды золота не ждите..

Господин Алаглани слушал его, слушал, головой кивал — а потом и спросил:

— Высокородный господин, вам ведь уже, насколько понимаю, шестой десяток к концу подходит?

— О, вы правы, — кивает тот, — да только иные мужи и в значительно более зрелом возрасте ещё хоть куда, а у меня вот несчастье какое…

— Неужели почтенная супруга ваша, высокородная Ишисийи-тмаа, претерпевает столь уж серьёзные страдания из-за вашей возрастной немочи? Она ведь тоже, как я понимаю, немолода? Не следует ли смириться с Высшей Волей и естественным законом, отдавшись делам милосердия и душепопечения?

Вроде и почтительно сказал, а уж мне ли ехидства не заметить?

— Ну… — протянул тут Шиарай. — Оно, конечно, так, но… Но вы же сами понимаете… Жена женой, а так ведь свет на ней клином не сошёлся… Как там сказано у поэта?

Во мне горит ещё огонь желанья,

И не страшусь я тени гробовой.

Готов рискнуть седою головой

За миг один лишь страстного лобзанья…

Надо же, лысый наш и в стихах дока! А на первый взгляд — все мысли у такого в кошельке помещаются.

— Ну что ж, — молвил тут господин Алаглани, — если, значит, тени не страшитесь и намерения ваши серьёзней некуда, то попробовать, конечно, можно. Есть способы. Но сразу должен предупредить — это недёшево. Бальзам, который способен вернуть вам утраченные силы, создан на основе чрезвычайно редких, я бы даже сказал, драгоценных заморских трав. Причём воздействие бальзама не столь уж долговечно, и потому вам периодически придётся прибегать к сему средству. А поскольку знаете вы, что другой поэт сказал:

Что лекарство, что яд — корень всюду един,

Господин — тот же раб, как и раб — господин,

Есть в огне хладный лёд и огонь есть во льду,

Так купайся же в счастье, лелея беду,

— то рекомендуемый мною бальзам, увеличивая мужскую силу, вместе с тем и сокращает долголетие. Конечно, лишь в том случае, если злоупотреблять его применением. Во всём, как учит нас премудрый Памасиохи, следует соблюдать меру. Ибо мерою сотворены небеса и земли, и мерою определён им срок…

— Сколько? — напрямую спросил лысый.

— Полтораста огримов, — не моргнув глазом, ответил господин.

Лысого аж перекосило, и будь у него волосы, то наверняка дыбом бы встали.

— Что? Вы это серьёзно? Это ж цена пяти быков!

— Не спорю, — согласился господин. — Только вот есть на свете вещи гораздо дороже каких-то там быков.

— Ну, я бы ещё понял, если пятьдесят… ну, семьдесят…

— Высокородный господин Шиарай-тмаа, — усмехнулся наш аптекарь, — видите ли, мы не на базаре, торг здесь неуместен. Я называю взвешенную цену, большую часть которой составляют расходы на приобретение и переработку заморских трав. Согласитесь, неразумно было бы мне причинять самому себе убыток. Многие почтенные мужи пользуются моими лекарскими услугами, и уверяю вас, если вы откажетесь от чудесного бальзама, тот не останется невостребованным.

— Ну ладно. Уговорили, — этот лысенький прямо-таки цедил из себя слова, по малой капле. — Давайте этот ваш бальзам!

Господин встал из-за стола, подошёл к одному из шкафов — опасно близко от чулана, я даже дыхание затаил — снял с пояса связку ключей и отворил дверцу. Вынул оттуда что-то — сперва я не разглядел, а после уж понял, вроде флакончик невеликий, благородные дамы в таких всякие благовония и притирания хранят — и протянул лысому.

— Вот, высокородный господин. Принимать нужно только в тот день, когда для вашего огня желанья найдутся подходящие дрова. И не более трёх капель. Да, вот ещё что. Сядьте-ка снова в кресло. Чтобы состав подействовал более эффективно, мне надо подстроить его влияние под вибрации ваших тонких флюидов…

Ничего я не понял в этих словах, кроме одного — подвох какой-то наш господин замыслил.

Уселся лысый в кресло, а господин Алаглани подошёл к нему сзади, ладони положил на лысину и молча так постоял минутку. Нет, никаких заклинаний не читал, никаких имён не призывал. А вот кот — тот мяукнул недовольно. Раздражение выказал.

— Готово, высокородный господин. Всё настроено как надо. Соблаговолите расплатиться.

Лысый флакон тут же в поясной кошель упрятал, а насчёт денег сказал:

— Вам завтра же доставят мои люди! Видите ли, я предпочитаю не носить с собою крупных сумм. Времена неспокойные, смута на юге, ходят слухи о предстоящей большой войне с Норилангой… в такую пору лучше не рисковать. А вот завтра, да под надёжной охраной…

— Ну, как вам будет благоугодно, — поклонился господин самым малым поклоном. — Не смею задерживать. Да будет благосклонен к вам Творец Изначальный.

С тем и убрался лысый.

После него дама заявилась. И этот случай, скажу я вам, поинтереснее.

Постучался Алай в кабинет и объявил:

— Господин, к вам почтенная дама, не пожелавшая открыть своё имя!

— Ну, проси! — ответил господин, вновь в кресло усаживаясь. Взял кота на руки, гладить начал. Тот мурчит тихонько, видать, доволен.

Я-то думал, какая красавица заявится, а эта… Не то чтоб уж совсем старуха, но к этому дело идет. Длинная, тощая, сухая вся какая-то и лицом на вяленую рыбу похожа. А уж расфуфырена, в разноцветных шелках, пальцы в золотых перстнях, на шее колье из камешков драгоценных, на голове причёска высокая и ленты, жемчугами расшитые. Наверное, думает, что красивая.

И с порога начала эта тетка ругаться. Почему это, мол, слуги здесь такие невоспитанные. Этот мальчишка, который ее встретил, совсем порядку не обучен, и хам-грубиян. На колени не встал, как вышколенному лакею положено, а главное, имя допытывался и кричал, что не велено к господину лекарю без имени пускать.

Интересно мне стало, что после господин Алаю скажет? Я бы на его месте ничего говорить не стал. Мало ли на свете выживших из ума старух?

Господин из кресла поднялся, к тётке этой подошёл, поклонился в пояс и в руку чмокнул. Рука-то в перчатке была — видать, не так противно.

— Сударыня! — сказал. — Прошу нижайше извинить меня за грубость моего слуги. Разумеется, я сегодня же его строжайше накажу! В этом не может быть ни малейшего сомнения. Но осмелюсь всё же поинтересоваться вашим благородным именем. Облик ваш мне незнаком, и мнится мне, что вы не из столицы.

— Истинно так! — проскрипела эта грымза. Прошу прощения, благородная госпожа. Только когда вы дальше дослушаете, тоже грымзой сочтёте. — Серьёзнейшие обстоятельства вынудили меня приехать из восточных провинций в стольный град. Мне вас рекомендовали… Вы, говорят, способны с любым делом управиться, а плату берёте умеренную.

— Ну, это не совсем соответствует истине, — господин чуть улыбнулся, и поди пойми, что он имел в виду: то ли про любое дело, то ли про умеренную плату. — Но верно ли я понимаю, что вы путешествуете инкогнито и не хотите открыть тайну даже мне?

— Незачем вам имя моё знать, — проворчала эта вроде как благородная госпожа. — Дело-то у меня к вам щепетильное, и хотя сейчас не Старый Порядок, но и молва ни к чему.

— Ну что ж, — вежливо произнёс господин, — прошу вас, присаживайтесь в кресло. Коли тайна имени столь важна для вас, то не смею допытываться. Но верна ли моя догадка, что вы женщина вполне состоятельная и способны оплачивать услуги соответствующего рода?

— Да уж договоримся, — буркнула она. — И прикажите подать вина!

Господин дёрнул шнурок, звякнул колокольчик и в кабинет вбежал Алай. Я так понял, что он где-то совсем рядом был, может, за дверью подслушивал, потому что тут же бухнулся на колени, причём сперва перед госпожой, а после уж перед господином. В сторону чулана он даже не посмотрел — умный, понял, что даже взгляд лишний может быть опасен.

— Принеси подогретого красного вина, — велел господин, — с пряностями и корицей! Да поживее, не то кое-кому сегодня будет очень больно и очень стыдно!

Метнулся Алай, и пока не вернулся, таинственная госпожа о деле своём не говорила, а жаловалась на тяготы путешествия. Дескать, дороги хуже некуда, в трактирах противно и останавливаться — в комнатах клопы, готовят скверно, прислуга грубая. Трижды карета ломалась, один раз лошадей менять пришлось, а главное — опасно стало на дорогах, разбойники шалят. Никто их, правда, пока не видел, но все знают, что их сейчас несметное множество, потому что война близится и бессовестные мужики, опасаясь призыва в войско, бегут в леса и промышляют там грабежом честных путников. Власти же местные ничего не делают, потому что ничтожества, трусы и выскочки.

Видно было, что не хочет она сразу о главном. То ли вина ждёт, то ли просто не знает, как начать.

Ну, Алай недолго копался — и пары-тройки минут не прошло, как прибежал с подносом. Господин его кивком отослал, дождался, пока госпожа серебряную чарку опорожнит, и напомнил:

— Так в чем же состоит ваше дело, сударыня?

Сударыня, значит, выпила, кружевным платочком губы утёрла — и начала рассказывать. Не стану вас томить подробностями — уж больно глупо да скучно было. Но суть такова: она уже немолода, и есть у неё молодой сосед, граф, родовитый, бедный да холостой. Ну и возникло у них знакомство, а там и пламенная любовь и всё такое прочее. И уж так он её любил, что и не передать. Но ещё с весны начала она, тётка то есть эта, замечать, что как-то уже охладело графское чувство. Стала вынюхивать, что да как, людей своих посылала разведать, ну и выяснилось. Завелась у графа молоденькая зазноба. Стерва, тварь подзаборная. Без роду без племени, трава поганая. И граф предается с ней гнусным утехам, а про любовь истинную, пламенную — с тёткой то есть — уже и подзабыл.

— Понимаю, сударыня, ситуация житейская, — сказал господин. — Но какой же помощи вы хотите от меня, скромного столичного аптекаря?

— А то сами не понимаете? — хихикнула тётка.

— Вы хотите получить от меня целебные снадобья, которые умерили бы вашу душевную боль и восстановили бы прежнее, благостное расположение духа?

Мне показалось, он издевается.

— Что за чушь! — вскричала тётка. — Мне вас рекомендовали как сведующего человека.

Она так это слово «сведующего» произнесла, будто пальцами таракана сдавила.

— Прошу вас, выражайтесь яснее, — широко улыбнулся ей господин. — Ибо, как учит нас премудрый Памасиохи, многие беды происходят от того, что люди в важной беседе не до конца понимают намерения друг друга — и оттого делают ложные выводы и принимают опрометчивые решения.

Ну, она и выразилась. Вот слушайте, слушайте, почтенные братья, это уже прямо в яблочко будет. Короче, восхотела она соперницу свою извести. Но не так, чтобы травить или резать. Всё должно как бы само случиться. Или болезнь внезапная да скорогубящая (только не заразная и не отравление), то ли несчастье какое — потолок обрушится, лошади понесут…

— А я-то здесь при чём? — господин Алаглани аж руками развёл.

— Говорили мне, — шепнула тётка безымянная, — что вы можете. Что есть у вас такая сила, есть знания тайные…

Ох уж и жарко мне под тюфяком стало! От любопытства жарко: что ей господин ответит?

— Почтенная госпожа! — ответил он. — Боюсь, что произошло досадное недоразумение. Вы поверили ложным слухам — но я вовсе не чародей и никогда даже и в мыслях не приближался к этому мерзкому делу, безусловно запрещённому Высшей Волей и ещё в недавние времена сурово каравшемуся Праведным Надзором!

— Так я же заплачу! — заскрипела она и вытащила из-под корсета увесистый мешочек, позвенела им.

— Сударыня, — вздохнул господин, — уберите ваше золото. Прошу простить мою дерзость, но вы встали на ложный путь. Подумайте о своей бессмертной душе, не пятнайте её несмываемым грехом. Вы уже немолоды, скоро предстоит вам отправиться в тот путь, коего не избежать никакому человеку… не лучше ли попасть туда без крови на руках?

Ох уж она орала! Аж стёкла звенели и перья в чернильнице тряслись. А господин сидел напротив, кота гладил и ничего не ругань её не отвечал. А когда выкричалась она — и что так этого не оставит, и что с местом главного аптекаря заранее может он попрощаться, ибо стоит ей лишь слово шепнуть могущественным особам… и что издевается он над бедной вдовой — то вновь дёрнул он шнурок. Прибежал Алай, на всякий случай вновь на колени бухнулся.

— Проводи высокородную госпожу! — велел господин. — Да смотри, будь предельно почтителен с благородной дамой! Не то сам знаешь! Всего наилучшего, сударыня! Не смею более задерживать! Да хранит вас Творец Изначальный от всякого зла!

Ну и убралась тётка.

А я под тюфяком лежу — и слышу, как часы медным боем время отбивают. Шесть раз стукнуло. Скоро ужин. И меня, поди, Тангиль давно уж хватился. Что бы такое наплести ему!

Лист 11

Продолжаю я рассказ о том длинном-длинном дне. Лежу я, как вы помните, в чуланчике под тюфяком, жарко мне, душно и боязно.

А господин всё сидит в кресле. Тут опять Алай скребётся.

— Господин, — говорит. — Там какая-то просится… На вид из простых, и одета худо. Звать?

Повернулся к нему господин.

— Раз просится — зови. Или ты забыл — я никому не отказываю в приёме.

Муторно мне стало, и глаза щиплет, и в ушах звон, и в животе льдина! Если с новой посетительницей он долго проваландается, то всё, гробовая крышка. Но посматриваю, конечно, в щёлочку.

Вошла в господский кабинет тётка, помоложе той грымзы, но вовсе не юная красавица. Лет, наверное, под сорок, платьишко до пят — серое, застиранное, на голове платок чёрный, чуть не по брови.

— Доброго вам здравия, господин Алаглани, — промолвила. А голос ничего, тёплый голос, не то что у предыдущей.

— И вам того же, сударыня!

Удивил меня господин. Ведь видно же, из низов тётка, посудомойка там или прачка, а он из кресла встал, поклонился — не так низко, как высокородной, а всё же поклон есть поклон, и в гостевое кресло усадил.

— Господин Алаглани, — сказала тут она, — я и не надеялась, что вы согласитесь меня принять. Я-то не из знатных, не из богатых. Муж мой покойный на заказ делал скрипки да лютни, а как помер в позапрошлом году, так и совсем обнищали мы, приходится заказы искать — шитьё, вязание… Но простите, я не об этом… Я…

— Могу ли я поинтересоваться, каково ваше почтенное имя? — перебил ее господин.

— Конечно! Прошу прощения, что сразу не представилась! Это от волнения! Меня зовут Анилагайи, я живу на Второй Ткацкой, возле базара нижнегородского. Раньше бы сказала — в собственном доме, но дом пришлось продать после смерти мужа, и мы с сыном, Хаузири, комнатку теперь там же снимаем, где раньше владельцами были. Хаузири — старший мой сынок, единственный, кто после мора выжил, помните, пять лет назад? В народе ещё шептались, это нам за то, что короля низложили. Ему, Хаузири, семнадцать лет… и я к вам обратилась как раз из-за него… о нём…

И тут она разрыдалась. Ну, вы же знаете, мне много чего повидать случилось, и видел я, как ревут женщины. Очень разные у них рёвы бывают. Кто-то — чтобы пожалели, слёзы в три ручья, а сама глазками посматривает: как там, обратили внимание? Кто-то — тоже для жалости, но не для других, а чтобы душа упивалась жалостью к самой себе. Удовольствие такое, значит. Кто-то просто чтобы, как говорится, пар сбросить, раздражение своё наружу выплеснуть. Поревела — и спустя минуту уже как розочка в саду. А кого-то глухое, неизбывное горе крутит, и не думает она в тот миг о самой себе — горе это через неё само плачет. Ладно, вы не думайте, это не я такой мудрый, это меня давно ещё брат Аланар просветил.

Так вот, из этой горе плакало. И смекнул, видимо, то господин Алаглани, не перебивал и не утешал.

— Простите меня, — сказала она, когда всё-таки сумела с собой сладить. — Дело в том, что сын мой Хаузири сейчас сидит в подвалах Башни Закона, и скоро уж, на праздник Одержания, должны его повесить…

И пошла рассказывать. Больше уже не рыдала, только плечи малость тряслись. Понятная, в общем, история. Ворвалась в дом стража, ничего не пояснив, увели парня, и уж потом узнала эта вдова, что третьего дня до ареста ограбили на улице господина Лиарамиля, члена Городского Собрания. Сзади навалились, дали по голове колотушкой деревянной, в два слоя холстины обёрнутой. Такая убить не убьёт и кровищи после себя не оставит, а человек мигом сомлеет — срезай с него кошель, снимай одёжку… Так с этим почтенным господином и получилось. Шёл он один, и поздно, вторая стража уже отзвенела, да и по кварталу бедному, неподалёку от базара, где амбары складские, а дальше — слобода гончарная. Что уж его туда занесло, какая надобность — о том, конечно, вдове не сообщили. Но только сыскарям велено было кровь из носу, дым из ушей, а разбойников отыскать, ибо большой человек этот Лиарамиль, и гневается из-за него шибко сам гражданин Благоуправитель!

И вот кто-то стукнул в сыск, что видели парнишку этого, Хаузири, среди супостатов. Кто на него показал, сие тайна следственная, как вдове передал Тугаль, слуга начальника сыщиков, доблестного Шапараи-гуни. А весь тот день, когда ограбление случилось, и день до того, и после сынок её Хаузири дома был, лихорадка его замучила, он частенько ею страдает после мора… Кинулась, конечно, вдова в сыск — мол, невиновен сынок, дома он был, и я тому свидетельница, и хозяин дома подтвердить может — а ей от ворот поворот: мол, все разбойники уже пойманы, и все, в том числе и сынуля твой, сознались. Ну, вы понимаете, конечно, как такие признания делаются, не мне вас учить… А по закону-то всё чисто, и куда деваться? С жалобой к Благоуправителю? Да её из Белого Дворца палками погонят, а то и сторожевых собак спустят. Всего их пятеро оказалось, задержанных да признавшихся. И суд уже был, строгий да скорый, как при Новом Порядке и положено… Всех на петлю осудили.

— Это очень грустная история, сударыня, — вздохнул тут господин. — Да только я-то чем могу помочь? Я всего лишь лекарь, целитель недугов телесных, а тут дела иного рода…

Вздохнула тут поглубже вдова Анилагайи — да и брякнула:

— Мне шепнули, что вы можете спасти. Что нет такой беды, с которой не совладали бы искусством тайным…

Усмехнулся господин в усы, спросил:

— И кто ж это, позвольте поинтересоваться, вам шепнул про меня?

Помолчала тётка, точно решаясь на что-то, потом ответила:

— Итануйи, жена Мигисахи, торговца зеленью. Я для неё шью порой… Вот она и посоветовала. Только смотри, сказала, не болтай о том никому. Сейчас хоть и не при Старом Порядке, а мало ли…

— Вот как… Мигисахи… — протянул господин. — Да, знаю я Мигисахи, года три назад лечил его от почечных болей… И что, сейчас он в добром здравии?

— Весел да румян, — отозвалась вдова. А сама — тусклая да бледная. Понятное дело — шла сюда с надеждой последней, а тут, похоже, ничего ей и не светит…

— Румян, значит… ну-ну, — господин помолчал, точно припоминая что-то. — И вы, почтенная Анилагайи, думаете, что я могу вам помочь… А ведь и в самом деле могу. Только поймите — дело это для меня непростое, а значит…

Посветлела она, будто в тёмной комнате лучинку зажгли.

— Да, конечно, понимаю! — и откуда-то достаёт пестрядевый мешочек. — Тут все мои сбережения… Их немного, восемнадцать огримов…

Господин аж скривился.

— Сударыня! — сказал голосом, как рашпиль жёстким. — Уберите ваши деньги. Во-первых, я вполне обеспечен и за подобного рода услуги не беру серебра. Во-вторых, я ещё не сказал, что помогу вам. Я сказал, что могу помочь. Теперь мне надо подумать и решить, следует ли это делать. Сами посудите, я сочувствую вашему горю, но вы же втягиваете меня в политическую авантюру. Поверьте, мне очень много есть чего терять в случае неудачи… да и в случае удачи тоже, если всё это когда-либо выплывет. А для того, чтобы принять окончательное решение, я должен удостовериться, что вы были со мной предельно откровенны. Помолчите, не перебивайте. Здесь не такое дело, чтобы верить или не верить. Здесь надо точно знать. И есть для того способ. Но предупреждаю: способ сей опасен.

Он встал из-за стола, снял с пояса связку ключей, отпер верхний правый ящик своего стола и достал оттуда тот самый изумруд на золотой цепочке.

— Послушайте, сударыня, — сказал он. — Когда человек говорит и даже когда молча думает, его душа испускает невидимые флюиды… проще сказать, испарения. Когда говорит правду, то флюиды это одного рода, когда же он лжёт — другого. Сей камень обладает редкостным свойством — он улавливает флюиды лжи и, многократно усилив, обращает в душу того, чьими флюидами напитался. Если вы когда-либо видели выпуклую стеклянную линзу, то знаете, должно быть, что падающие на неё солнечные лучи она сводит в крошечное пятнышко, и пятнышко это делается столь горячим, что зажигается пламя. Так и здесь: если вы скажете неправду, то направленные на вас флюиды сводятся в точку и могут лишить вас разума, а то и жизни. Флюиды же правды камень не ловит, и потому от правды никакого вреда не будет. Готовы ли вы подвергнуться испытанию? Если нет — мы немедленно расстанемся, причём вы обязуетесь никому не рассказывать о нашей встрече. Нарушать такое обязательство не советую — сами, надеюсь, понимаете, почему. Если же вы испытание выдержите — значит, я попробую вам помочь. Заметьте — попробую, а не обещаю непременную победу.

— Конечно! — стиснула она правой рукой пальцы левой. — Я сказала вам подлинную правду и готова пройти любые испытания.

— Хорошо, — усмехнулся господин. — Тогда оставайтесь в кресле. Я встану за вашей спиной, приложу камень к голове и буду задавать вопросы. Если вы солжёте, камень покраснеет, и мы немедленно прервём наш опыт. Может быть, в этом случае удастся хотя бы частично сохранить ваш рассудок.

Так они и сделали. Встал он за креслом, взял цепочку с камешком, поднял чуть выше её головы. Мне отлично всё было видно — кресло гостевое стояло как раз напротив двери в чулан.

— Вас действительно зовут Анигалайи, вы действительно живёте на Второй Ткацкой? Отвечайте лишь одним словом. Да или нет?

— Да! — громко сказала она. Камешек оставался зелёным.

— У вас действительно есть семнадцатилетний сын Хаузири?

— Да!

И вновь камешек ни во что не окрасился.

Короче, сколько он её ни допрашивал, а камень как был зелёным, так им и остался. Видно было отлично — солнце скрылось за тучкой и лучи его не мешались. А я ещё подумал тогда: не приведи Творец, чтобы господин меня вот так через камешек допрашивал. Ужас ведь что выйдет… Если, конечно, камешек и впрямь зачарованный, а не обман всё это. Сами понимаете, братья, и такой расклад я исключить не мог.

— Ну что ж, сударыня, — наконец сказал он, когда все вопросы, какие только можно тут было измыслить, у него кончились. — Вы испытание выдержали. Я берусь попробовать вам помочь. Как именно я это сделаю, знать вам незачем, но только завтра в полночь вам надлежит быть за восточными городскими воротами, на первом же перекрёстке, где от восточного тракта отходит дорога на север. Там вас будет ждать крытая повозка и возница. И там же вы получите вашего сына. Возница доставит вас в провинцию Тхаалаш Северного Удела, там вы в городе Тмаа-Тхаалаш найдёте человека, коего звать Ишигури. Это тамошний аптекарь. Ему отдадите письмо, которое я сейчас напишу. Он переправит вас с сыном за границу, в Миагардалайю. Там уж сами устраивайте свою судьбу. Надеюсь, прикопленного серебра на первое время хватит. Благодарить меня не надо, я следую своим представлениям о правильном пути.

Он убрал камешек в тот же ящик, запер его и сел за стол. Кот всё это время обретался на книжном шкафу и посверкивал оттуда глазами — огромными, точь-в-точь как тот камешек.

— И вот ещё что, сударыня, — добавил он, наскоро нацарапав несколько строк на листке бумаги, сложив его в два раза и запечатав растопленным на свечке сургучом. — Если у меня не получится, то на перекрёстке вы просто никого не найдёте, и утром, когда откроются ворота, вернётесь в город. Значит, не судьба. В таком случае более ко мне не приходите, а молитесь Изначальному. Вот, держите письмо, и более не смею вас задерживать! Мне ещё предстоит много работы по вашему делу.

Ушла вдова, а господин всё из кабинета не выходит. Значит, и мне приходится под тюфяком таиться. А у меня, между прочим, горе намечается. Отлить мне понадобилось. И то слово — я ж с послеобеда тут, в чулане, а время к ужину клонится… и если приём у господина затянется, то что мне делать?

Проводив до двери вдову, господин снова в кресло своё вернулся и долго-долго сидел, вообще ничего не делая. Только кота гладил. И показалось мне, что как-то невесело ему. Меня бы даже на жалость пробило, не будь я так своим мочевым пузырём озабочен.

А господин меж тем достал стопку чистой бумаги, макнул в серебряную чернильницу остро очинённое перо и начал что-то писать. Но не так, как только что, когда для вдовы записку накарябал, а аккуратно, медленно. Небось, изысканным почерком «горная цепь». Там уж прямо буковка к буковке, ни на волосок не отклоняясь. Ну, знаете, короче. А я лежу, мучаюсь… Да, разумеется! Ну как вы могли сомневаться? Конечно. Молился я, уповая на Изначального Творца. Молюсь, уповаю, а сам прикидываю: если больше посетителей не будет и он быстро с писаниной своей разберётся, то, наверное, ужинать пойдёт. Вот тогда-то я и улизну. Одна беда — в это время ведь и у наших будет ужин, и заметят все моё отсутствие.

Но недаром молился я Высшей Воле, и снизошла она, сотворила чудо — не больно-то само по себе весёлое, но крайне в тот миг полезное.

В кабинет Алай ворвался. Вы поняли? Не постучался, не поскрёбся, а именно что ворвался. Весь запыхавшийся, глаза горят.

— Господин! — кричит. — Прощения прошу, но беда у нас стряслась!

Оторвался господин Алаглани от бумаг, посмотрел на него кисло:

— Что ещё за беда? Ты соображаешь, что творишь, от дела меня отрывая? Про почтительность напомнить?

— С Тангилем беда, господин! — зачастил Алай. — Лошадь ему руку откусила! Ну, та кобыла новая, что на прошлой неделе вы купить изволили! Дурная какая-то. Он её вычищал скребком, а она раз — и… он так заорал, что Хайтару услыхал со двора… Кровищи там…

Господин новых слов говорить не стал, а из кресла поднялся, кота за собой поманил — и быстро из кабинета вышел. Не побежал, но двигался очень быстро. Это ж надо уметь… очень похоже на воинскую выучку…

Я для верности выждал, когда шаги его на лестнице смолкнут — и как дунул из кабинета! Словно за мной враг человеческого рода сего со всеми своими служебными демонами погнался!

И успел! В самый последний миг, когда уж, казалось, потечёт из меня — а успел, добежал до отхожего места.

И снова мне повезло — ужин, оказывается, ещё не начинался. А если Тангиль моё долгое отсутствие и заметил, то теперь уж точно не до меня ему было.

Да, насчёт Тангиля. Руку ему, конечно, никакую не откусили, это Алай преувеличил. А цапнула его кобылка да, знатно. Кровищи и впрямь чуть не лужа. Кроме того, упал он после укуса и затылком о край кадушки стукнулся, отчего в беспамятство впал. Ну, господин немедля велел нести его в лабораторию, потом Халти при себе оставил, а остальным велел ужинать идти. Между прочим, ещё посетители оставались — девица благородного вида, немногим, может, меня старше, в шляпке с фиалкой приколотой, и какой-то тощий сморчок, одет либо как приказчик из богатой лавки, либо как владелец из мелкой. Им Алай почтительно передал, что приём на сегодня отменяется, что господин просит извинить его и прийти дня через два-три, до той поры шибко занят он будет.

Невесело прошёл у нас ужин. Молчали все, каждый, небось, про Тангиля думал. Хоть и был он с нами строг, а всё ж свой, и жалко его вдвойне. И по-простому, по-человечески, и как вероучение нам велит всех страдающих жалеть мыслию, словом и делом. Хоть и Новый Порядок, и дела всем вам известные, а вера-то в людях ещё осталась.

Поели мы — да и остались сидеть за столом во дворе. Солнце уж закатилось, небо чистое-чистое, рыжева так в синеву переходит, что и не поймёшь, где одно начинается и где другое кончается. Сад ещё листвы не сбросил, осень только пришла, и выдалась она тёплой. Где-то вдали птица белокрылка свиристит. А у нас у всех на душе как будто стая крыс напакостила.

Потом из дома Халти вышел. Сказал, всё с Тангилем хорошо будет, в сознание он пришёл, рану ему обработали, швы наложили, целебными снадобьями накачали, так что заживёт через месяц-другой вчистую. Хвала Творцу, ни кости не пострадали, ни жилы. А так да, до мяса порвала. Уж что ей не понравилось? Вроде обычная была лошадка, без придури… Теперь её продать придётся, нам такие сюрпризы ни к чему… Удар же о кадушку нехорош, конечно, мозги сотряслись, но если недельку полежать, то всё пройдёт.

Тем этот день и кончился. И тут я прервусь, ибо сдаётся мне, что всем нам, почтенные братья, пора на вечернюю трапезу.

Лист 12

Поразмыслил я ночью и понял: великий предстоит мне день. Если не обманул вдову господин Алаглани, если и впрямь поможет ей — то этим и подтвердится наша догадка. Это уж будет твёрдо установленное. Ибо человеческой силой такое сотворить невозможно — из Башни Закона узника никак не вынуть, разве что атаковать большим войском. Так это надо вообще целую армию на столицу вести… Стражу не подкупишь — знаете же сами, отборная там стража. Высокое Собрание-то помнит, как нынешние вожди его девять лет тому назад из башни бежали, и сколько это стоило серебряных огримов. Так что как низложили короля и Новый Порядок установился — всю тюремную стражу заменили и за новой учредили строжайший пригляд. Ни к чему им, чтобы кто-то сотворил то же самое, что некогда сподвижники ихние. Впрочем, вы получше меня всё это знаете.

Конечно, нельзя было совсем уж не брать в расчёт иную догадку: что обманул её господин, что не станет он ей помогать, а будет, по обыкновению всех мошенников, тянуть из неё огримы да обещаниями кормить. Но, по правде сказать, мысль эта показалась мне совсем уж глупой. Вдова-то про сбережения свои сказала честно, и ничто господину не мешало тотчас деньги у неё забрать, в плату за помощь. Больше, чем в том узелке, у неё всё равно не вытянешь, последнее собрала. И потому какая же в том выгода, чтобы обманывать её? Подумал я и то, что, может, ему не серебро надобно, а тело её женское? Но ведь немолода уже, и не сказать чтоб красива, и разве господин бы лучшей не нашёл?

Да, я прекрасно понял ваш вопрос. Нет, всё то время, что я в доме у господина Алаглани провёл, женщин он к себе не водил, а те, кто приходили на приём — так приёмом всё и ограничивалось. Потом-то выяснилось, но об этом, братья, я поведаю в своё время. Кстати, слышал я от Халти, что за два года до меня был в доме старшим некто Пиалай, и влюбился он в девчонку с нашей же улицы. Заутинайи её звали. Служанка у лавочника Амиарги, всякой рухлядью торгующего. И стали они с Пиалаем в саду господском встречаться, и дошло у них дело до телесного соития. И застукал их на том господин. Как прознал? О том есть у меня догадка — стукнул кто-то. Может, сам Халти и стукнул, потому что по словам его легко можно было понять: крепко не любил он Пиалая. В общем, было крику и шуму! Девчонку ту хозяин её, лавочник, поучил, а вот господин наш Алаглани Пиалая не стал драть — а отправил на телеге. Прикиньте — парню уж всего-ничего прослужить оставалось, а вмиг всё рухнуло, и что с ним теперь, и на каком он свете — поди пойми… Старшим вместо него Мианаху стал, ровесник ему был, а через год Мианаху получил мешочек с серебром и рекомендательное письмо, а старшим сделался Тангиль…

Спрашиваете, как же я проверил насчёт вдовы? Потерпите, и до того речь дойдёт, а сейчас я по порядку всё излагаю.

Итак, начался день как обычно. Позавтракали мы — без Тангиля, ему Амихи поесть принёс в лабораторию. А уж после обеда его в людскую перенесли. Господин Алаглани сказал: не меньше недели ему лежать, да и потом осторожным быть надо, руку не перетруждать. Спрашиваете, а кто ж на время болезни Тангиля лошадями занимался? Это дело поручили Хайтару, уж коней-то почистить, корму засыпать, воды в кадушки залить он сумеет, а с упряжью ему Халти помочь должен.

Потом я собирал рысь-траву и раскладывал в сарае на просушку — дело долгое, кропотливое. После обеда возился на грядках, осень же началась, что-то надо убирать, а что-то, наоборот, сажать, и под будущие посадки навоз вносить, перекапывать так, чтобы поровну с землёй смешался.

Ну, конечно, улучил я всё же минутку с Алаем повидаться и от него узнал, что после завтрака господин засел у себя в кабинете, стал разные письма писать. Долго писал, а Алай в чуланчике ждал, не понадобится ли. Потом кликнул его господин, велел Халти позвать. И поручил он ему, Халти то есть, срочно разнести эти письма в город, по адресам. Сильно я тогда пожалел, что не мне это приказали.

После обеда Халти вернулся, поел отдельно на кухне, стал работы проверять — пока болен Тангиль, ему, как самому из нас старшему, пришлось на себя начальство взять. А господин, по словам Алая, в лаборатории заперся и был там до ужина. Кстати, кота своего любимого с собой взял. Вот хоть убей, не пойму, чего этой рыжей бестии в лаборатории делать? Мышей разве что ловить? Так ведь говорил я уже — кот наш равнодушен к мышам. Впрочем, у нас мышей-то и не водится. То ли запах кошачий чуют, то ли господин наш лекарь знает против них какое-то сильное средство.

Вышел господин из лаборатории только к ужину, мрачен был, по словам Алая. Отругал его, что чернила в чернильнице несвежие и перья плохо заточены, что пыль на оконном стекле, что воздух в кабинете затхлый. В общем, придирался — а с ним такое редко бывает. Он вообще, как думается мне, из тех, кто долго терпит всякую мелочь, но уж если круто натворишь, круто и получишь. Как вот я тогда за чуть не сгоревшее травохранилище.

После ужина сидели мы, как обычно, в людской, в камешки играли. Я сам играть не стал, рукой лишь махнул — утомился, мол, сильно, голова тупая совсем. Лёг на свой тюфяк и принялся ждать, когда же закончат они. Хорошо хоть, осень уже наступала, темнеть пораньше начало, а поскольку жечь в людской свечи нам запрещалось, то вскоре уже и камешки пришлось кончать. Боялся я, что начнут ребята всякие истории рассказывать, это могло надолго выйти. Но повезло — вскоре начали все ложиться. То ли настроения болтать не было, то ли потому, что Алай в чуланчике ночевал, а не с нами. Он-то первый из нас рассказчик, его не останови — так он до утра может всякие книжки пересказывать.

Почему я так волновался? Да потому, что времени у меня не слишком много оставалось. Сами судите — когда окончили мы ужинать, почти восемь было, и затем ещё эти камешки… Да и теперь к тому же следовало хоть малость, а выждать. То есть на всё про всё — меньше двух часов, а столько всего следовало успеть!

Подождал я, пока по дыханию ребят не убедился, что дрыхнут они. Тогда тихонько поднялся и из людской шмыгнул. А не все, оказывается, спали! Вслед мне сонный голос Халти донёсся:

— Ты куда, Гилар?

— Куда-куда? Срать! — я нарочно грубо сказал, чтобы обыкновеннее всё звучало. — Или мне прямо тут кучу наложить?

И, не дожидаясь его ответа, выскользнул в коридор. А там уж — и из дома.

Да, вопрос очевидный. Входная дверь, конечно, запиралась изнутри на засов, и если ночью выйти приходилось, то шли в конец коридора, в отхожее место. Но там, в отхожем то есть месте, окошко было, считалось, что забито оно наглухо. С этим окошком я ещё летом разобрался, и теперь оно легко открывалось. Так я выбрался из дома.

Само собой — в одном исподнем. Мы ж не в штанах и рубахах спали, нечего одёжку портить, лишним потом пропитается, чаще стирать придётся. Конечно, зябко было. Хоть и начиналась только осень, и днём теплынь стояла, а ночи-то уже холодные. Так что скакали по коже мурашки. Но знал я, что недолго мне зябнуть.

На дворе тихо-тихо было! Небо совсем чёрное, звёзд высыпало видимо-невидимо, и все яркие. Всё равно как летом ягоды в бору сосновом, тут и там алеют в траве. А здесь не в траве — в черноте бездонной. Умом-то я понимаю, что не ягоды это. Когда матушка была жива, говорила она мне, что это глаза ангельские, надзирают они за нами, людьми, правильно ли живём. А брат Аланар мне разъяснил, что ангелы невидимы, а звёзды — это дырочки в небесной тверди, и льётся сквозь них свет Изначального Творца. Только всё одно у меня на ягоды мысли сворачивали. Может, оттого, что очень уж давно никаких ягод не ел. Только на базаре видел.

Вообще-то не так уж хорошо, что звёзды. А ещё хоть одна луна выплыви — совсем уж худо бы пришлось. Самое-то лучшее — если дождь с ветром. Для дела моего погоду лучше и не выдумать. Хотя потом и простыть можно, если не подействуют здешние отвары.

Разумеется, я к воротам не пошёл. На что мне ворота? Они изнутри на засов заложены, а засов замком крепится, и ключ от замка — у господина. Зачем такие сложности?

А пошёл я в сад, миновал лекарственные грядки, миновал кустарники и яблони, вывернул на тропинку меж двух рядов густого шиповника. И вывела меня тропинка к дальней калитке, за которой начинается спуск в тот полезный овраг.

Спустился я осторожно на самое дно, но не уберёгся — крепко меня крапивой обжалило. Хоть и осень, да крапива ещё в силе, ещё и не думает вянуть. Всюду осень, а тут, в овраге — лето.

Ну, думаю, вы уже сообразили. Схрон у меня в овраге был, как только появилась возможность в город ходить — так и обустроил. Понятно, что на всякий случай — не знал, когда доведётся воспользоваться, да и доведётся ли.

Спрашиваете, когда же я успел, если времени у меня на покупки немного было, а до базара в Нижнем Городе путь неблизкий? А кто вам сказал, будто я на Нижнем Базаре всё покупал? Я рядом брал, у того самого лавочника, куда до меня Амихи с Гайяном всегда ходили. Да, дорого, ну так ведь мне с ценами считаться незачем, денежки в нам с вами известном месте не переводились. Так что пока повара наши думали, будто я за каждый грош на базаре собачусь, я тут поблизости крутился и разные дела обделывал. Вот схрон, к примеру.

Нет, никто бы его не нашёл. Туда, почти на самое дно оврага, никому нет смысла лазить. Да тут вообще никто не бывает. Нет тут ничего полезного — одна крапива, бурьян да колючие кусты горехвата. Ну, понятно, что не просто на дне схрон, а спрятан по-умному. Кто не знает — в упор глядеть будет, а не дотумкает.

В общем, взял я одёжку подходящую к делу — чёрные штаны, чёрную же рубаху, где к вороту наголовник нашит, чёрные же перчатки из тонкого шёлка. Обулся в башмаки деревянные, но толстой свиной кожей подбитые. Взял, понятное дело, то, что и следовало взять на непредвиденный случай. Хотя если на такой случай чего берёшь — он, случай, уже, выходит, предвиденный. Я так считаю.

Ну, снарядился я — и бегом к стене городской. Времени уже не так много осталось, а восточные ворота далеко, дом господина Алаглани, как вы знаете, в северной части города. Хорошо хоть лазейка под стеной, мне да некоторым из вас известная, не так уж далеко была, и после того, как очутился я за стенами, не пришлось мне крюк делать. И помчался я что было духу к восточному тракту. Едва поспел к тому месту, о котором господин говорил — где от большой дороги малая отходит к северу.

Как успел? А я, почтенные, быстро бегать обучен. Тут главное — не сила ног, а дыхание умное. Брат Аланар много ведь со мной занимался, всяким штукам наставлял… что и пригодилось, как видите.

Темнота? Да не такая уж и темнота, это ж только когда я из дому вышел, мне небо чёрными чернилами помыслилось. А потом глаза приноровились. Ну и ещё одна малость, не скрою — я из нашего травохранилища сушёный лист ветродуя стащил, а в тот день перед ужином минутку улучил, растолок, в воде колодезной размешал и тем средством в глаза себе капнул. Как некоторые из вас знают, средство это действует не сразу, часа через три-четыре только, и ненадолго — часа на два. Но зато на эти два часа даёт кошачье зрение. Потом, правда, голова болеть будет, ну так для пользы дела чего ж ей не поболеть.

Ладно, ближе к делу. Успел я вовремя, вдову минут на пять всего обогнал. На пересечении дорог — пусто. Никакой обещанной повозки. А издали видна фигурка, едва темнее неба. Она, вдова, подумал я — и угадал. Когда ближе подошла, убедился в том. Узелок при ней — хотя даже не узелок, а вполне такой приличный узел, по всему видать — самое ценное захватила.

Где я находился? Лежал в кустах, в десяти локтях от края дороги. Веточки чуть раздвинешь — и почти всё видно, а вот тебя никто не увидит, особенно когда дело ночью безлунной, а сам ты весь в чёрном.

Пришла вдова на перекрёсток, заозиралась. Где ж обещанное? Никак обманул её господин лекарь? Или не сладилось у него? Нетрудно было понять, какие мысли у неё в голове крутятся. Потому что в моей голове они тоже крутились. И чуял я, что колеблется она — то ли уйти, то ли подождать ещё чуток.

И вот тут-то всё и случилось. Сзади, со стороны города, часы начали полночь бить. Слышно было не очень хорошо, всё-таки мы от стены дальше тысячи локтей находились, да и часы-то на главной башне, а не на стене. Но всё-таки услышать можно.

Вдова к стене городской обернулась — ну, понятно, когда звук важный слышишь, всегда на стараешься к нему лицом. А я от вдовы взгляд не отрывал. Когда же двенадцатый удар гулко раскатился под ночным небом, вспыхнуло что-то — и гляжу я, повозка рядом стоит. Крытая просмоленным полотном — никакой ливень такое не промочит, трое коней впряжены, масть не разобрать, но поскольку едва заметны, то уж ясно — не белые. На облучке мужичонка низкорослый, в колпаке высоком и с бородой едва ли не до пупа. Во что одет, не разглядел.

А главное — перед повозкой парень долговязый. Кроме того, что долговязый, ничего я увидеть не сумел, зато сумела вдова. Взвизгнула радостно, бросилась ему на шею, узел свой выронив. Ну, значит, и впрямь сынок-узник.

А возница им ладонью: мол, не мешкайте, лезьте в повозку. Они и послушались. Парень этот мамашу свою сперва подсадил, а потом и сам через борт перевалился. И заметно было, как это трудно ему, слышал я, как присвистывает от боли. Оно и понятно — признание-то, как понимаете, в Башне Закона выбивать умеют.

Как забрались они внутрь, возница молча коней стегнул — и без звука понеслась повозка. Никогда я не видел, чтобы кони сразу такую скорость набрали, без разбега. Минута, другая — и вот уже только отдалённый цокот копыт слышен, а вскорости и тот заглох. Тёмно, тихо, пусто. Один я в колючих кустах лежу.

Вот так оно и обнаружилось, доказательство. Установленное твёрже некуда. Теперь уже точно мог я говорить, что чары это. Почти всё ведь можно к простым вещам свести, но вот повозку эту, из ничего взявшуюся, иначе как чарами не объяснить. Получил я в ту ночь ответ на первый из двух главных вопросов. Ответ: да! Теперь осталось на второй ответить: как?

Ну, про обратный путь рассказывать нечего. Всё легко да гладко прошло, за одним малым исключением. То есть тем же путём вернулся я в город, разделся в овраге, перелез через калитку в господский сад, сквозь окошко, в отхожем месте отворённое, в дом вернулся.

А малое исключение — это что крапивой меня знатно обстрекало. И ладно бы только ноги да руки — одежда прикроет. Но ведь и лицо, и ладони, и шея… Вот что мне придётся объяснять, коли спросят?

С этими мыслями забрался я на свой тюфяк и преспокойно уснул, хотя ещё за минуту до того мысли о крапивных укусах мне покоя не давали. Но недаром же в народе говорят: вечер глупее утра.

Лист 13

А как проснулся я утром, так едва глаза разлепил. Голову ломит, горло пересохло, точно три дня без воды в пустыне шатался, в ушах звон. И тело всё зудит и ноет. Похоже, переусердствовал я накануне с листом ветродуя, не ту меру взял, что учили. Да и крапива своё злое дело сотворила.

Вспомнил я, как учил меня брат Аланар: опережай неизбежное. Потому толкнул я Хайтару — его тюфяк рядом с моим был, и шепнул хрипло:

— Слышь, чё-то худо мне… Встать не могу, башку сверлит и чешется всё… Чё-то стряслось со мной.

А это как раз было, когда Халти, замещая старшого, вставать нам велел. Я, хоть и болело у меня всё, не утерпел — взглянул на Тангиля. Ему-то подниматься не надо — длится покуда его лечение, и еду ему сюда, в людскую, приносят. И почудилось мне, что недоволен Тангиль, как Халти старшого из себя строит. Уж не боится ли он, что Халти постоянным старшим сделают и вместо него зимой отпустят?

Но мысли мыслями, а дела делами. Хайтару кликнул Халти, да и другие ко мне подбежали. Вопросы стали задавать разные, большей частью глупые. Халти, будто лекарь великий, язык мне велел высунуть, потом за руку взял, пульс щупал. «Ничё не понять», сказал и велел Дамилю за господином бечь.

Вскоре и господин пришёл. Думал я, что будет он таким же мрачным и нервным, как вчера, что раскричится и объявит меня притворой. Нет — весел был и добродушен. Прямо будто другой человек.

Присел он рядом со мной, оттянул веко, положил ладонь на лоб, а после стал кожу мою, от крапивы пострадавшую, изучать. Ногтем линии чертил, кончиками пальцев мял. Велел рот открыть и понюхал.

Лежал я и ждал его решения. И ладно ещё, если скажет, что притворяюсь я больным, из-за лени да хитрости. При таком раскладе чего мне бояться? Разве что порки, да и то сомнительно… Но вдруг догадается: бегал я куда-то ночью?

Повезло мне — сказал он, что где-то я крапивную лихорадку подцепил. То ли съел чего-то несвежее (напряглись наши повара при этих словах), то ли кошмар мне приснился. Демоны сна, сказал, могут человеку ужасы показать, которые наутро он и не помнит, а через те ужасы и телу повредить. Ибо тело не отдельно от души живёт, а единою жизнью с нею. А почему лихорадка крапивной называется — потому что прыщи выскакивают вроде тех, как если б крапивой обстрекало. Сказал, что болезнь сия неопасная и незаразная, что к вечеру я уже здоров буду. А сейчас он лечить меня станет.

Кликнул Халти, велел ему мазь тигрового листа принести. Я и не слыхал про такую. И ещё отвар из белодольника — про тот слышал, жар он сбивает.

Потом, когда вернулся Халти, велел мне господин встать, догола раздеться, и начал меня мазью этой мазать. Долго мазал, тщательно — от пяток до подбородка, полфлакона извёл. Сказал — потерпи, скоро слегка пощипывать станет. И покуда не начнёт щипать, надо мне стоять или сидеть, но не ложиться, а как начнёт — можно и прилечь. До ужина мне разрешено тут, в людской, остаться, завтрак и обед мне, как и Тангилю, принесут. А вот на ужин я и сам прийти смогу, ибо нечего тяжко больным себя воображать.

С тем и ушёл он, и ребята ушли. Одни мы с Тангилем остались.

И вот тут оно и началось! Когда мазал меня господин, я ничего и не чувствовал, кроме прикосновения его осторожных ладоней. Потом потеплела кожа, а дальше — больше. Начало припекать, а потом и вовсе жечь, точно в костре! И всюду, кроме головы — всюду, где намазано было! Почудилось, будто меня живьём жгут — такая боль накатила! Вспомнился мне дядюшка Химарай — когда тот лупил, казалось, что уж больнее и быть не может. Может, да ещё как! Я стоять не смог, бегать начал из угла в угол. А Тангиль со своего тюфяка посмеивается:

— Что, впервые с тигровой мазью познакомился? Ну так терпи теперь. Крепкая штука! Видать, озлился на тебя за что-то господин, коли ею намазал. От крапивной лихорадки можно ж было ещё и мазью из чёртова корня, от того никакой боли. Хотя и действует не так скоро, за три дня с него лихорадка проходит. Что ж ты такого сожрал, а? Вроде бы ешь всё то же, что и остальные? Или что-то утянул из кладовых?

— Сказано ведь, — ответил я, — ночной кошмар. Вот мне и ночной кошмар приснился.

— И какой же? — полюбопытствовал Тангиль. Скучно ему тут, на тюфяке, было, вот и дал языку волю.

— Приснился мне господин наш, — протяжно заговорил я. — Будто стоит он на высокой горе, в том халате своём чёрном, только перетянут халат поясом, а на поясе — ножи метательные. Глаза у него прищурены, смотрят насмешливо. А мы все у подножия горы стоим, кругом, друг друга за руки держим. И хоть высока та гора, а всё равно виден он нам, точно в паре шагов. Стоим мы, значит, все — и нынешние его слуги, и те, кто раньше ему служил. Вокруг вечер уже, солнце почти село, только самый краешек над горой краснеется. А господин снимает с пояса нож — и кидает вниз. Впился тот нож в Дамиля — прямо в горло. Хлынула кровь, рухнул Дамиль на камни — и пропал, будто и вовсе не было. А мы заново руки сцепили, и уже стал наш круг. Потом господин кинул другой нож — и Халти прямиком в глаз. И тоже не стало Халти. Следующим Гайян стал, а за ним и братец его Амихи. Потом, уж извини, в тебя ножик прилетел. Точнёхонько в сердце вонзился. Всё меньше нас становилось, и вот уж Алая прирезало. И чую — сейчас мой черёд настанет. Оглянулся — а сзади стоит чёрная телега, и свалены на ней трупы тех, кому ножик достался господский. Лошадей нет, просто телега. А господин мне сверху рукой кажет, чтобы, значит, поближе я подошёл. И такой жутью меня обдало… Тут-то я и проснулся, а уже утро, и болит всё.

Язык у меня, как вы знаете, без костей, но этот сон я не от начала до конца выдумал. Было дело, видел я господина Алаглани на горе, а мы все, сцепившись за руки, под горою стояли. И тоже солнце за горизонт опускалось. Только не кидал он в нас ножики, а ходил меж нами его безымянный кот, мурлыкал, об ноги тёрся, но было от того в груди холодно и тревожно. А про ножики я сочинил, чтобы послушать, как Тангиль на то ответит.

— Дурной у тебя сон, — ответил Тангиль. — Видать, и впрямь от беса. Чтобы господин наш, да зарезал слугу своего? Да знаешь ли ты, что я бы сам на нож пошёл, чтобы его спасти? И не только я! Скольких он от беды лютой избавил.

— Ну а как же те, кто неугоден ему? — полюбопытствовал я. — Кого на телеге увезли? Может, их косточки давно уже воронами склёваны!

— Вот коли мог бы я сейчас встать, — сурово сказал Тангиль, — то подзатыльником бы ты не отделался. Я бы тебе рожу набок своротил. Ужели ты господина нашего за разбойника держишь?

— Ну а всё же, — не сдавался я, — куда их увозят?

— Куда надо, туда и увозят! — припечатал Тангиль. — И вообще, хватит глупый разговор вести. То ли не проснулся ты до конца, то ли демон тебе яду не только в кожу впрыснул…

Ну, пока он мне всё это говорил, боль послабее стала, а вскоре и просто в теплоту перешла. Потяжелели у меня веки, повело в сон — и улёгся я на тюфяк, провалился как в пустоту. Если и снилось что, совсем не помню. Пробудился от того, что тормошат — завтрак принесли. Поел через силу, не хотелось вовсе, и обратно спать залёг. То же и с обедом.

А потом проснулся, сел — гляжу в окошко и вижу: солнце уж заходит, значит, дело к ужину движется. А голова ясная, не болит, не звенит, кожу осмотрел — пупырышки крапивные исчезли почти, в мельчайшие точечки красноватые стянулись. И ощутил я в себе силу. Тут же натянул штаны да рубаху — и думать начал.

Завтра обязательно надо будет выпроситься за припасами, на рынок. И не к лавочнику пойду, а в Нижний Город. Пускай всё время на то убью, а зато послушаю, что в народе говорят насчёт событий в Башне Закона. Ведь побег оттуда — дело неслыханное, а что одним узником меньше стало — про то молва непременно пойдёт. Невозможно такие дела в тайне удержать.

А вот дальше — уже сложнее мне придётся. Установить, что господин Алаглани чародей — это даже не полдела, а так, четверть. Вот как он их, чары, творит, через что — посложнее будет разнюхать. Для этого ведь при нём надо бывать, а моё здешнее положение не очень для того удобное. Работы в саду и в сарае, работы по кухне, в город за припасами… господина, случается, целыми днями и не вижу. Ну, кое-что через Алая выведать можно, но умён Алай и даже по случайным вопросам кое о чём может догадаться… И потому спрашивать его с большой осторожностью надо.

Пока я над всякими планами да раскладами размышлял, время к ужину подошло. Заявился Халти, спросил, как я, жив ли, тащить ли мне сюда жратву или сам выйду. Я, конечно, сказал, что сам, что здоровее меня только быки у зажиточного селянина.

Да, простите, что сам не догадался пояснить: мы уже пару недель как не во дворе за столом на трапезу собирались, а в доме. Всё-таки прохладно уже стало, и Тангиль сказал: как первый ледок на лужах к утру появится, дадут нам другую одёжку, потеплее. А к зиме вообще и тулупы дадут, и шапки, и руковицы.

Так вот, трапезничали мы в доме, в том же крыле, что и людская. Там есть просторная горница, обеденная. В длину локтей двадцать будет, в ширину двенадцать. Большое окно, выходит на юг. Длинный стол стоит, лавки, по стенам пучки ароматных трав развешаны — вот и вся, почитай, обстановка.

Ну, поели мы пшёнки со свининой, напились горячего отвара — да и пошли обратно в людскую. Всё-таки погорячился я, сказав Халти, что как бык здоров. Чуял я в себе какую-то неправильную лёгкость да звонкость, и перед глазами чуток плыло. Да, понимаю, и тогда понимал — не из-за мази тигриной это, а от листа ветродуя, которого я тогда лишку взял. Вообще-то ведь ветродуй не для того используют. Он от почек больных, и не отвар пить, а толчёный порошок с другими какими-то порошками лекаря смешивают и пилюли делают. И задумался я тогда: а ведомо ли господину Алаглани, что у листа ветродуя и другое применение есть? Лекарь господин Алаглани, конечно, знатный, да и чародей вдобавок, а вот откуда ему хитрую науку знать?

Но слушайте, что дальше было. Чуть только пошёл у нас в людской разговор интересный, про нечисть всякую, пришёл Алай и сказал, что господин меня кличет. Разом замолчали все, будто и в самом деле мохнатого домовика увидали. А я поднялся с топчана своего и — нечего делать! — пошёл вслед за Алаем. Дорогой шепнул ему:

— Не знаешь, зачем это я понадобился?

Вздохнул Алай и сообщил:

— Там зеркала уже стоят. И свечи.

Вот так, значит. Два месяца с лишком господин не проверял моё здоровье, а сейчас, значит, вздумалось. Может, из-за «крапивной лихорадки»? Но и я понимал, и вы, надеюсь, понимаете, что лихорадка тут совсем даже ни при чём.

Вошли мы с Алаем вместе в кабинет. Господин не за столом на сей раз был, а стоял у окна, спиной к нам, и сейчас в том окне уже не солнце закатное виднелось, а густые синие сумерки. Кот сидел у него на левом плече — взъерошенный какой-то, и не чувствовалось в нём сейчас важности.

— Алай, — сказал господин, не обернувшись, — ты можешь сегодня ночевать в людской. Ступай же.

— Да, господин мой, — поклонился Алай и тихонько вышел за дверь. Как ни тревожно мне сейчас было, а подумал я: далеко вышел или подслушивает? И где подслушивает? Неужто всё-таки на чердаке?

А на столе действительно стояли зеркала, и горели на подсвечнике три тонкие белые свечи. Гостевое кресло было выдвинуто так, что если сесть в него, то лицо сидящего и зеркала оказались бы равноудалены друг от друга.

— Садись, Гилар, — по-прежнему не оборачиваясь, велел господин.

Я послушался. И как только опустился в кресло, тотчас в животе заныло. Нет, не так, как если в отхожее место надо — иначе заныло. Как перед какой-то бедой.

— Ну что, — спросил он, — прошла твоя крапивная лихорадка?

Судя по голосу, это интересовало его меньше всего на свете.

— Да, господин мой, — отозвался я бодрым тоном. — Как есть вся прошла!

— Если бы всё так легко проходило… — непонятно о чём вздохнул он. — Ну ладно, начнём тогда.

— А что начнём, господин мой? — решил я малость обострить. Риск невелик, а ответ интересен.

— Как что? — фыркнул он. — Изучение твоего здоровья телесного и душевного, посредством проверенных лекарских приспособлений.

— Да здоров я, здоров! — чуть не подпрыгнул я в кресле, показывая, сколь много во мне здоровья.

— Запомни, Гилар, — наставительно ответил господин Алаглани. — Если тебе что-то кажется, это вовсе не означает, что так оно и есть.

Ну, слово в слово то, что говорил брат Аланар!

Потом он снял с плеча кота, посадил того на подоконник и подошёл ко мне. Высокий, жилистый, лицо костистое, тёмные волосы перехвачены зелёной шёлковой лентой… а вот на лбу уже залысины намечаются. И вновь я подумал, что не всегда этот человек был лекарем да аптекарем.

— Что грызёт твою душу, Гилар? — глухо спросил он, остановившись позади меня и положив мне на плечи свои большие, сильные ладони.

Хотел я что-то ему ответить, да только вздохнул. И без того притягивали меня огоньки свечей, кружились перед глазами, воздух сделался густым, точно варенье, я изо всех сил выдохнул его, а новый вдох сделал уже в трактире.

Сидел я на полу, моими же руками до блеска надраенном, в нижней зале. Только сейчас посетителей не было, поскольку стояла ночь… и даже не так, уже, если приглядеться, в окошке намечался рассвет. А тут горели факелы, и пламя их, тёмно-рыжее, металось, будто от ветра — хотя никакого ветра тут и быть не могло, наглухо ведь закрыто окошко. И в этом неверном, мятущемся свете матушкино лицо всё время менялось. То ложились на него тени, то отступали. Казалось оно живым, но странная то была жизнь.

Я знал, что на погосте уже могила вырыта, и завтра… вернее, уже сегодня…. Это сейчас я могу уцепиться за холодную её руку, могу смотреть в лицо, чтобы запомнить… а скоро уже ничего тут от неё не останется. Из разговоров слуг — новых, нанятых дядюшкой Химараем — я знал, что всю одежду её, как предписано благочестивым обычаем, раздадут на городском базаре нищим. А бусы из жемчуга, золотое колечко, яшмовая брошка — всё это прибрал бережливый дядюшка, и вовек мне их не увидеть. И ещё я знал, что комнату, в которой она эти месяцы умирала, отдадут новым служанкам, Хигайи и Бусихало.

И сидя на полу, понял вдруг бритвенно-острой мыслью, что кончилась моя жизнь, и этот, протирающий тесными штанами пол — уже не совсем я, а кто-то другой, похожий, но у этого «почти меня» уже нет матушки, а значит — нет вообще ничего. И ещё я подумал тогда, что почтенные братья учат: не должно человеку лишать себя жизни, но вдруг они говорят, чего не знают, и на самом деле есть у меня такая возможность — прибежать к матушке, ткнуться лицом в её живот? В реку ли со скалы прыгнуть, узелок ли на верёвке завязать да к потолочной балке приладить… мука недолга, а зато потом… И тут же другая мысль накатила: а если всё-таки братья правду говорят? Тогда мне уж никогда в другом мире матушку не встретить, буду вечно блуждать во тьме.

А что самое тяжкое, плакать я не мог. Накануне всё из себя выплакал, и сейчас глаза были точно колодцы в жаркое да засушливое лето.

А сзади меж послышался дядюшкин голос:

— Что расселся, дармоед? Светает! А ну, живо полы в большой зале мыть!

Вскочил я, сам не зная, что сделаю. То ли ножик из рукава выну, вчера заныканный, и в брюхо ему воткну, то ли схвачу ведро и тряпку…

Дёрнул я головой, понимая, что нет никакой залы — ни верхней, ни нижней, и нет никакого дядюшки, а стоит сзади господин Алаглани, кота на руках держит. Надулся кот, и при свечах кажется сморщенным яблоком.

— Вставай, Гилар, — тронул меня за плечо господин. — Всё в порядке с тобой. Просто дурной сон накатил, бывает. Ступай отдыхать.

Будто после такого сна отдохнёшь! Я был уверен, что всю ночь не засну — потому что нисколечки не забылось. Будто провалился в яму глубиной в четыре года, и хоть назад и выполз, а всю грязь за собой притащил.

А на самом деле тут же заснул.

Лист 14

Проснулся я рано, темно ещё было, и в окошке виднелась яркая звезда — Хамидайль называется, мне про неё брат Аланар историю поведал. Ну, про то, как древний герой Ситаурами-гноо решил украсть у демонов чудодейственный огонь, который они сами у Творца украли… Ну, и чем это для него кончилось.

Ладно, понял, языческие басни отставить. Тогда по делу. В такой предутренней тьме хорошо думается. Конечно, если ты сам проснулся, а не подняли тебя пинком.

А думал я о том, что вечером со мной в кабинете господском случилось. Сон? Конечно, похоже на сон, но никогда прежде, то есть до служения в доме господина Алаглани, не случалось со мной таких вот стремительных снов, после которых всё помнишь ярко-ярко. И в обычном-то сне всё происходит как-то иначе, чем наяву. Брат Аланар сказал бы, нарушается логика. Здесь же всё было как на самом деле, как четыре года назад. Просто вспомнилось всё, что уже забытым считал. И ведь такое уже со мной было — тогда, на четвёртую неделю моего здешнего служения. Сами ли по себе такие сны случались — или способствовали тому зеркала и свечи? Чары? Господин, конечно, никаких заклинаний не говорил, но вы же знаете, бывают и беззвучные чары. А вот что это лекарский способ изъяны в здоровье выявить — не верю совершенно.

И начал я тут припоминать и сопоставлять. Служу я господину Алаглани четвёртый месяц, но всего два раза он меня вызывал для «проверки», а точнее, для снов этих зазеркальных. А вот других зовёт чаще. Если, конечно, допустить, что зовёт он для таких же снов, а не для чего-то ещё. Хайтару уже раз пять ходил, Алай — четыре, и это ещё до того, как взял его господин в лакеи. Тангиль ходил трижды, но тут у меня сомнение, тут, может, просто он отчёт давал об управлении. Про Халти — не помню, чтобы ходил, что же Дамиля касается, то неизвестно, как часто с ним было это во время его лакейского служения, но после точно один раз был — как раз позавчера, когда я с нетерпением ждал, чтобы ребята угомонились поскорее. Что же до Хасинайи, то сказать сложно. Дамиля же спрашивать бесполезно — приходилось ли ему вызывать девчонку к господину, а дружка моего Алая ещё предстоит спросить, и нужно придумать, как бы это поумнее сделать, чтобы лишних мыслей у него не вызвать.

Но что же всё-таки с нами господин делает? Догадок-то много можно предложить, только сперва вернее будет сказать о твёрдо установленном. Твёрдо же установлено вот что: хоть и не каждый день, но довольно часто господин вызывает к себе в кабинет кого-то из слуг. Возвращается тот спустя полчаса или час — во всяком случае, всегда до того, как часы бьют десять пополудни. Возвращается грустный и молчаливый. Ночью нередко на слёзы его пробивает. Это я и по себе знаю. В кабинете вызванного слугу сажают в кресло, перед ним на столе горит трёхсвечник, сбоку зеркала стоят. Господин, стоя сзади, спрашивает, «что грызёт твою душу», но, кажется, не ждёт словесного ответа — потому что очень скоро после его вопроса наступает странный сон. После пробуждения слугу быстро выставляют прочь. Никогда одного и того же слугу не вызывают дважды подряд. Никогда между вызовами не бывает менее трёх дней. На прямой мой вопрос, зачем нужно всё это — свечи, зеркала — господин ответил про обычную лекарскую проверку. Среди вас, почтенные братья, есть и лекаря — вот и сами судите, насколько сие обычно.

Хотелось бы мне узнать, что снится остальным, посаженным между зеркалами. Но вряд ли кто ответит — я бы и сам отвечать не стал даже другу, а вам, почтенные братья, говорю лишь потому, что обязан отчётом. Уж больно тяжко всё это вспоминать — самые поганые повороты жизни. То, что лучше бы навсегда забыть.

Ну, пока я так лежал и думал, начало светать, а в седьмом часу мы уж встали. И закрутился обычный день. После завтрака взял я корзины да и отправился в город, за покупками. Спросился, конечно, у поваров наших, для порядку. А у Халти и спрашивать не стал — тот вообще, как мне думается, сообразил, что кончится скоро его время и что быть ему снова под Тангилем до зимы — так лучше уж не цепляться за власть, а дождаться, пока Тангиль уйдёт, и самому старшим стать, не временным уже, а постоянным. Поэтому он особо ни во что не вмешивался, не надзирал за всеми тщательно, как это Тангиль делал. А Тангиль, по-моему, потому так старался, что самым старым тут себя чувствовал. Раньше всех у господина оказался, дольше всех здесь живёт — а значит, как бы и сам немножечко господин.

Хотя, может, и сгустил я малость — ибо он что-то не торопился выздоравливать. То ли наигрался уже во власть и решил спокойно до зимы дотянуть, то ли и в самом деле рука погрызенная плохо заживала и болями изводила. Ну и ушиб головы, само собой. Тоже радость невеликая. Вот уже третий день валялся он в людской на тюфяке, еду ему Гайян носил.

Но и то удивительно, что господина это, похоже, устраивало — что главный старшой свои страдания преувеличивает, а временный старшой не шибко старается. Может, потому, что всё обычным порядком шло и без разницы пока было, а может, верна моя догадка — не так уж сильно господина порядок волнует, как это Тангиль нам всегда внушал.

Ладно, давайте про базар. Пошёл я, значит, в Нижний Город, и там, конечно, хорошенько пошлялся, послушал разговоры. А разговоров было много, и все говорили разное. Кто клялся Изначальным Творцом, что на Башню Закона напал огненный дракон и из-за дракона этого все узники разбежались. Кто над этими баснями смеялся и твердил, что никакого дракона не было, а просто разбойники подземным ходом в башню проникли и охрану перебили, а после кого-то из узников с собой увели. Над этим тоже потешались — как это охрану перебили, когда зять своими глазами видел: нерадивых стражников на торгу кнутом пороли. А другие говорили, что в одной из камер пол провалился в пещеру подземную, и все узники того… короче, сожрали их подземные твари.

Ну, что я из всех этих пересудов понял? Что, во-первых, своими глазами никто ничего не видел, а только пересказывают услышанное и добавляют подробности для интересу. А во-вторых, что-то действительно стряслось: то ли один заключённый, то ли несколько из камер своих исчезли, и по этому делу расследование идёт, и начальник стражи городской толстым своим носом землю роет, и сыщики из Пригляда суетятся. Ведь при Новом Порядке ни разу такого не случалось, чтобы кто-то из Башни Закона удирал. Стражников действительно пороли, правда, не всех, а старшего смены, Хайдиралая, и не на торгу, а во дворе Башни наутро. Это зеленщик Миарзили поведал, который соседствует с этим Хайдиралаем и приятельствует. Тот ему вечером же в пивной и рассказал свои горести. А я этому рассказу склонен верить, ибо, по словам зеленщика, бедняга Хайдиралай как раз ничего и не слышал, и не видел, и пришлось ему отдуваться только потому, что должность… Начни зеленщик про огненных драконов или подземных тварей изливать — всё бы с ним ясно стало. Но тут похоже на правду.

Что совершенно точно — исчез молодой Хаузири. Насчёт кого другого не знаю, но этот — точно, потому что глашатай на торгу орал, будто за голову его обещано сто серебряных огримов. Оцените: в десять раз больше, чем, скажем, за беглого Алая.

Вот так и получил я последнее доказательство тому, что господин действительно вдове помог, и то, что я в полночь видел — не обман какой хитроумный. Причём помог чародейством — иначе откуда бы повозка с возницей появились там, где ещё миг назад их не было? Понятно, что не одно только чародейство, что судьбу этой матери с сыном он обычными средствами решил устроить — через знакомых своих, затем и письма в тот день писал. Но без чар точно не обошлось.

Ещё услышал я, что мать преступника, вдова Анилагайи, тоже куда-то делась, что второй день её никто не видел, а когда стражники с утра ввалились в её каморку, так ничего и не нашли.

Ну, закупился я припасами съестными и домой отправился. Только, сами понимаете, по пути небольшой крюк сделал и в известном вам месте кое-что оставил и кое-что взял.

А после обеда случилось то, чего я уж никак предвидеть не мог. Только собрался я грядками заняться, с которых урожай зверозубника снят, под зиму перекапывать, как прибежал Алай, позвал меня к господину. Воткнул я лопату в землю — и прямо, даже рук не помыв, пошёл в господские покои.

Господин у окна стоял и был не в халате своём чёрном, а в городской одежде. По пути Алай шепнул мне, что только-только вернулся он из города и чем-то сильно недоволен.

Повернулся к нам господин, и понял я, что «недоволен» — не то слово. Разъярён он был чем-то, и по тому, как поджимает он губы, как пальцами левой руки тискает правую, понял я, что с трудом он себя сдерживает. Я даже на всякий случай испугался, и Алай, кажется, тоже.

— Ну, будь здрав, Гилар, — скучным тоном проговорил господин. — А ты, Алай, не торопись убегать, — добавил он, заметив, что дружок мой намылился шмыгнуть в дверь: — Небось, решил: поручение выполнил, доставил кого велено, не смею мешать?

Мы стояли в дверях и считали за лучшее молчать.

— В общем, так, Алай. Недоволен я, как ты обязанности свои исполняешь. Нет в тебе расторопности, нет аккуратности. Часы мне вчера самому заводить пришлось, в спальне пылищи полно. И поведение твоё не нравится — то дурачка из себя строишь, то дерзишь, осторожненько так, исподтишка. Кроме того, разве кто разрешал тебе трогать мои книги? Что глазами хлопаешь? Думаешь, я не помню, в каком они стояли порядке?

Глянул я на Алая — и поразился. Хоть и побелело его лицо, но не страх в глазах был виден, а удивление. Уж не напраслину ли возводит на него господин?

— Я не касался ваших книг, господин мой, — тихо сказал он.

— Кроме тебя некому, — усталым каким-то голосом возразил аптекарь. — В общем, накопились за тобой дела. Сперва я думал хорошенько тебя выдрать, но потом решил, что толку не будет. Сдаётся мне, что причина в том, что ты по-прежнему мыслишь о себе как о князе, как о Гидарисайи-тмаа. И невместно князю выносить ночной горшок и таскать подносы с едой. Что, угадал я?

Алай мотнул головой.

— Не лги, — вновь заговорил господин. — Ты, может, и сам до конца себя не понимаешь, но я-то вижу. Гордость высокородная тебя изнутри ест. И с этим ничего поделать я не могу. Поэтому боле ты мне для комнатного услужения не нужен.

Он замолчал, и молчал долго — может, целую минуту. И за эту минуту чего только я не успел себе вообразить: и телегу, запряжённую быками, на которой увозят Алая, и городских стражников, которым господин сдаст беглого преступника, и даже — вы только не смейтесь! — могилу, которую сейчас поручат мне выкопать в дальнем уголке сада. А что Алай тогда передумал — то мне так и осталось неведомо.

— И потому ты, Алай, вновь будешь заниматься аптекарским огородом, — завершил господин. — Это у тебя явно лучше получается. А вот в комнатное услужение я беру тебя, Гилар! Почему-то мне верится, что справишься.

Стоял я, как мешочком с песком по голове стукнутый. И сам не понимал — то ли все мысли у меня из головы выскочили, то ли носятся они там друг за другом с огромной скоростью, так что ни одну не ухватишь. А потом вращение это замедлилось и начал я соображать.

Ведь что получается? С одной стороны, можно сказать, мечта сбылась. Хотел я быть всё время при господине, и вот, пожалуйста. С другой стороны, есть тут не только благо, но и худо. Первое худо — что больше не смогу в город за покупками ходить. Не лакейское то дело, имеются на то кухонные ребята Амихи с Гайяном. Когда ж в известное место бегать? Разве что по ночам, ну так и ночью я могу оказаться надобен господину. Из его покоев удрать посложнее будет, чем из людской. Второе худо — а придётся ли господину по нраву моё служение? Что-то в последнее время заносить его стало. То Дамиля из лакеев изгнал, то Алая… Долго ли я продержусь?

И почему, кстати, я? Впрочем, понятно, почему. Кого ещё-то? Дурачка Хайтару? И без того проштрафившегося Дамиля? Старшого с рукой покусанной и головой стукнутой? Халти — ученика и помощника по лекарской части? Безумицу Хасинайи? Так и выходит, что кроме меня — некому. Разве что нового слугу нанять. Но я уже давно понимал, что так вот просто взять и кого-то нанять господин наш лекарь не может. Неслучайно подбирает он себе слуг, а по какому-то доселе неведомому мне понятию.

— Ступай, Алай, — велел меж тем господин. — Скажешь Халти о перестановках наших, и занимайся травами. Оно для княжеской чести не столь зазорно.

Поклонился Алай и убежал. Остались мы с господином в кабинете вдвоём — если, конечно, не считать кота, посверкивающего глазами со шкафа.

— Я гляжу, сильно ты удивлён, Гилар? — усмехнулся господин и уселся в гостевое кресло. — И, похоже, не рад?

Ну, что тут можно ответить? Брат Аланар учил, что лучше всего — честность. Не вся, конечно, а малый её кусочек.

— Боюсь я, господин мой, — признался я. — Боюсь, что не справлюсь. Вам же, мыслю, лакей нужен к благородному обхождению привычный, знающий всякие там приличия… а я кто? Купецкий сын, я больше по гвоздям и топорам понимаю…

— Об этом можешь не волноваться, — краем губ улыбнулся господин. — Тут тебе не королевский дворец и не графский замок. Обязанности твои будут несложны, но потребуют усердия и тщания. Ну, что убираться в покоях ты должен, само собой понятно. Кабинет, спальня, гостиная и столовая — за тобой. Остальное другие моют. Тебе запрещается открывать шкафы и ящики стола, кроме шкафа в спальне, там одежда, и ты должен содержать её в порядке. Вовремя вычистить, вовремя выгладить. Второе — подавать мне еду. Завтрак, как ты знаешь, в семь часов, обед — в три пополудни, ужин — в семь. Сам будешь есть после того, как поем я, на кухне тебя покормят.

Ну, это уже что-то, мелькнула у меня мысль. Значит, с Амихи и Гайяном видеться буду ежедневно, и от этого можно будет сообразить какую-нибудь пользу.

— Далее — в чернильнице у меня всегда должны быть свежие чернила, перья должны быть хорошо очинены, на столе всегда должна быть пачка бумаги.

— А где ж всё это брать — бумагу, чернила? — рискнул я спросить. И получил роскошный ответ:

— В городе будешь покупать, как понадобится. Я тебе деньги буду выдавать, но отчитываться должен будешь до каждого полугроша. С Алаем это невозможно было, приходилось самому.

Ну конечно! Алай же беглый каторжник, ему в городе светиться никак не след, оттого и лакейские свои обязанности не в полную меру выполнять мог.

Нет, вы поняли? Покупать в городе! Значит, все мои страхи и сожаления лопнули! Значит, связь по-прежнему будет! Сильно это мне настроение подняло.

— Также ты должен будешь принимать моих посетителей и провожать в мой кабинет. — Господин чуть повысил голос: — Запомни — быть с ними надлежит предельно вежливым, ибо всякие могут среди них встретиться.

Вспомнил я ту высокородную мымру, имя скрывавшую. Ну, само собой. Поклонишься — не переломишься.

— Ночевать будешь тут, в чуланчике, — продолжал меж тем господин. — Если понадобишься, в колокольчик позвоню.

Я кивнул. Ничего нового пока что о лакейских обязанностях сказано не было.

— И смотри мне! — добавил господин. — Станешь лениться или халтурить, церемониться не стану. Ты ведь не княжеского рода. Где прутья растут, тебе уже ведомо.

Вновь я кивнул. Пугай-пугай! Я даже сделаю вид, что напугался.

— И последнее, — господин Алаглани подбавил в голос сухости. — Ни при каких обстоятельствах не трогай моего кота. В твои обязанности не входит ни убирать за ним, ни кормить. Всё это я делаю сам. Не вздумай ни гладить, ни шугать его. Не прощу.

Вот такой поворот, почтенные братья, произошёл в моей тамошней судьбе. А к добру это случилось или к худу, расскажу после.

Лист 15

Пропущу-ка я в своём рассказе примерно неделю. Потому что ничего за эту неделю интересного не случилось. Освоился я с новой работой своей лакейской. Знаете, что самое в ней тяжкое? Сидеть и ждать, когда понадобишься. Убраться в комнатах, одежду вычистить, обед подать — всё это просто. К тому же господин Алаглани оказался непривередлив и не шпынял меня за всякую мелочь. Я даже голову ломал — что это такое на него нашло, что он на Дамиля и Алая взъелся? Тем более, что при первой возможности мы с Алаем поболтали — и сказал мне мой дружок, что книг господских и вправду не касался. Тем подтвердил он мою догадку, что господин малейший повод искал, лишь бы его, Алая, из лакеев убрать и на прежнюю работу вернуть. Зачем, спрашивается? Уж не затем ли, чтобы меня лакеем сделать? Но я-то ему зачем?

И ещё об одном я подумал. Господин ведь Алая при мне распекал, при мне пенял ему на княжескую гордость. Выходит, знает он, что Алай мне всё про себя рассказал. Знает и не боится, что я побегу в город за десятью огримами. А почему он так во мне уверен? Десять огримов — деньги немалые, равны моему здешнему жалованью за восемь лет. В общем, интересная подробность.

За неделю эту поправился Тангиль, перестал в людской отлёживаться и, как раньше, за всеми работами надзирал. Правда, за лошадьми ходить ему господин покуда запретил, рука, сказал, долго ещё заживать будет. И потому там, на конюшне, управлялись Хайтару и — самую малость — Халти.

Господин, кстати, на следующий же день меня спросил, как я насчёт лошадей? В смысле, умею ли запрячь-распрячь, ну и править. Врать не стал, признался, что умею, что с отцом-купцом нередко вместе за товаром ездили и науку лошадиную я немножко знаю.

Ещё он спросил, знаю ли я грамоту. Тут замялся я, потому что любой мой ответ мог и к добру привести, и к худу. Скажу, что не знаю — а вдруг я ему зачем-то грамотным нужен? Скажу, что знаю — а вдруг он сообразит, что не так прост я, как хочу казаться? Но всё-таки сказал я, что учил меня отец — и письму, и счёту. В торговом деле это нужно.

— Что ж, — сказал господин, — сейчас и проверим, хорошо ли он тебя обучил.

Достал из шкафа огромную книгу, тяжеленную, перелистнул и подал мне.

— Читай вот с этого места.

А книга, между прочим, старинная, рукописная ещё. И старым письмом писана, линейным. Я несколько строчек с ходу прочёл громко — и лишь тогда сообразил, что отец-купец мог и не знать старого письма. А прочёл я вот что:

«И потому праведный муж отрешиться должен от сиюминутных тягот и предстоящих ему бедствий, ибо мысли о том подобны верёвкам, стягивающим не тело его, но душу, и не пускающим её в предлежащее ей небо. А одним лишь небом у праведного мужа питается душа, и коли направит он все устремления свои в землю, то, лишённая пищи, умрёт в нём душа, а тело живо будет. Но трупные яды мёртвой души, растекаясь по тонким путям, отравят и сердце ему, и мозг, и печень. Иное дело душа человека простого, землёй рождённого и земле обречённого…». Да, почтенный брат, я с первого раза запомнил. А разве сие трудно?

— Понял что-нибудь? — спросил господин, отобрав у меня книгу.

— Не, — отозвался я. — Заумь какая-то. Вроде про то, что благородным денег не надо, а надо только купцам да мужикам. Только глупость ведь — на какие шиши благородные жратву тогда покупать будут?

— Ничего-то ты не понял, — вздохнул господин, но я заметил, что он сдерживает улыбку.

А что, братья, мне надо было ему сказать, что сочинения еретика Хадирубая запрещены Пятыми Вратами?

На другой день он проверил, как у меня со счётом. Сказал, что некий купец три года назад одолжил ему тысячу огримов, под годовую десятую долю от наросшего долга. Он же купцу тому, страдавшему почечными болями, продал целебный эликсир, ценою в пятьдесят огримов флакон, и принимать тот эликсир нужно три раза в день по ложке, а во флаконе умещается шестьдесят ложек. И как флакон кончается, купец новый приобретает. Но не живыми деньгами, а в счёт долга. Вот прошло три года, пора с купцом расплатиться. И сколько ж ему денег дать? Прикинул я на пальцах — да и сказал, что если на глазок, то огримов девятьсот, а если точно, то это уж бумага с пером мне нужна или доска с грифелем.

Ничего на это господин не ответил, велел только сходить в каморку к Хасинайи и пригласить её в кабинет.

— Да смотри, повежливее. Она не вам, пацанам, чета, с ней нужно осторожное обращение.

Выполнил я поручение господское, но вот что скажу — услышав мои слова, девчонка сперва шитьё выронила, потом зашипела на меня, точно кошка злобная, а потом вздохнула и пошла. И походила она в тот миг на деревянную куклу, которую искусник за ниточки дёргает, отчего и кажется, будто кукла сама движется.

Ну, как вы думаете, куда я направился, едва господин отослал меня кивком? Правильно думаете, на чердак. Заодно проверил паутинку, три дня назад ставленую. Цела оказалась паутинка.

Послушал я, что в кабинете творилось. Только одно понял: то же, что и со мной. Сперва спросил господин, как она чувствует себя, не болит ли чего. Потом спросил, что гнетёт её душу. Всхлип девичий раздался, но тихий-тихий. А потом долго ничего не было — видать, впала Хасинайи в сон.

Не стал я пробуждения её дожидаться — обратно побежал, и правильно сделал, ибо только вышла Хасинайи, бледная да квёлая, велел мне господин вина ему подать.

В общем, ничего особо интересного. Интересное позже началось, когда к господину Алаглани гость пожаловал.

Это случилось неделей позже нового моего назначения. Вторник был, как раз канун праздника Одержания. Солнышко за тучами спряталось, с утра мелкая морось капала, и ветер выл, срывал листву. Скучная, словом, погода, да и мне скучно было. Господин, позавтракав, меня из кабинета выгнал, сказал, над учёными книгами сидеть будет. А мне, чтобы бездельем не маялся, дал толстенный том и велел читать с первой страницы до сороковой. Мол, как знать, вдруг и от меня толк выйдет в лекарском искусстве. Называется та книга «Премудрое наставление о благоприятных и премногоопасных свойствах растительности лесной да луговой, предназначенное тем, кто облегчения недугов телесных жаждет и волю Творца Изначального почитает. Сочинение многоопытного Краахатти Амберлийского, старшего наставника королевского университета в Тмаа-Гидалайе».

— Смотри, — сказал господин, — после проверю, что ты запомнил.

Взял я книгу, отправился с нею в гостиную — там светло, вся восточная стена — одно сплошное окно. Ну, и колокольчик из кабинета там слышен.

Наверное, нет надобности пересказывать вам эту книгу. Замечу только, что многоопытный Крааахатти был невероятно нуден и многословен. Там, где я бы написал «корень желтоцвета применяется для лечения глазных болезней у пожилых людей», старший наставник писал: «Да будет же известно тебе, о читатель мой, что трава полевая, в тёмном народе желтоцветом именуемая, особую склонность имеет благодетельную помощь тем много на свете пожившим мужам и жёнам оказывать, кто слабостью зрения Высшею Волей одарён, но то дарованное испытание Творец Изначальный однако же и ослабить может, располагая ход событий так, что преискусный целитель сему страдальцу либо сей страдалице предпишет отвар из корня желтоцвета в глаза закапывать». И вот так сорок страниц!

После же того, как я обед господину принёс, у него приём начался. В тот день много пришло страждущих, и кого там только не было — и благородные, и купцы, и судейские. Капитан охраны Благоуправителя даже был, при полном облачении — нагрудный панцирь из тонких стальных пластинок, до блеска начищенный шлем, широкая кожаная перевязь с двумя по уставу положенными саблями… Воевать он тут, что ли, собрался?

Я, кстати, три дня уже к тому как открыл одну простую вещь. Вовсе не обязательно подслушивать на чердаке. В спальне, примыкающей к кабинету, всё и так неплохо слышно, если поднырнуть под висящий на стене пышный ковёр. Так-то он звуки глушит, но если приложить к стенке кружку и прижаться к ней ухом — всё услышишь. А если в стенке ещё и дырочку сделать, то и подглядеть можно будет. По моим прикидкам, дырочка та как раз напротив стола будет, между двумя неплотно примыкающими друг к другу книжными шкафами. Надо только сделать деревянную затычку, по цвету такую же, как стена. Из кабинета затычка отверстие скроет, из спальни — ковёр.

И тут я сообразил, что коли подслушивать можно и из спальни, то, значит, тот, кто подслушивал с чердака, доступа в спальню не имел. Стало быть, не лакей это. Значит, Дамиля можно из подозреваемых исключить. Не может ведь нюхач-лакей быть столь глуп, что во время приёма станет таиться на чердаке, когда ему надлежит посетителей к господину провожать и от господина. Не набегаешься ведь!

Да, отвечаю на ваш вопрос. На том приёме совершенно ничего интересного не было. Никто не обращался к господину с просьбами особого рода — все сплошь исцеления искали, от болезней вполне обычных. Почечные боли, чирьи в неудобосказуемых местах, грудная жаба… Поразмыслить если, оно и понятно: коли бы к господину народ валом валил ради чародейств, то очень скоро пошла бы о нём слава в народе, и каждая базарная торговка знала бы о великом чудотворце. Это мне ещё повезло необычайно, что на первом же подслушанном приёме оказалась та несчастная вдова Анилагайи.

Ну, встречал я посетителей, кланяясь до земли, почтительно принимал плащи да шляпы, почтительно провожал. Между прочим, сообразил, что такие вот встречи-проводы — тоже могут дополнительной связью стать. Приходит, скажем, наш человек на приём, хворь уж какую-нибудь сообразим, и передаёт мне что-то, либо у меня забирает. Об этом я при ближайшей же возможности записку в известном месте оставил, да вот мысль моя так и осталась без надобности.

Потом ужинал господин, а только я с подносом посуды на кухню отправился — он и постучал в ворота. Гость то есть.

Пришлось мне, куска даже не перехватив, мчаться и встречать.

Был гость немолод уже, в чёрных волосах седины было уже изрядно. Ростом высок, в плечах широк, лицо чуть вытянуто, кожа в морщинках, и по левой щеке, от уха до подбородка, белел кривой шрам.

Одежда не скажу чтобы слишком богатая, но подстать дворянину из худородных или купцу средней руки. Плащ из свиной кожи, полукафтан чёрного плотного сукна, высокие сапоги, шляпа с широкими, загнутыми вниз полями. На поясе перевязь, прицеплены к ней длинная сабля слева и короткий кинжал справа.

В поводу он вёл каурую кобылу, к седлу были приторочены две кожаные сумки.

— Это ли дом достославного господина Алаглани? — спросил он басовито.

Я, согнувшись в поклоне, поведал, что именно так оно и есть.

— Ну так веди же меня к нему! — велел гость.

— А каково ваше почтенное имя? — вновь склонился я, встав между створками ворот. — Как мне доложить о вас господину?

— Ишь, какой суровый, — усмехнулся гость. — Ну ладно, доложишь ему, что навестил его тот, кто помнит такое место — озеро Саугари-гил.

— Тотчас доложу! — я понял, что если гость окажется желанным, то мне же и попадёт, что на пороге держу. А если нежеланным — то не хватит мне сил его в дом не пустить. — Так что проходите покуда, вина подогретого сейчас подам. А лошадь вашу в лучшем виде на конюшне устроим.

Сбегал я в людскую, кликнул Хайтару, чтоб кобылой гостевой занялся, а сам помчался к господину докладывать.

Услышав об озере Саугари-гил, господин не то чтобы в лице переменился, но скулы его чуть заострились, а в глазах промелькнуло какое-то непонятное выражение. Промелькнуло — и пропало, тут же сделался он таким, как и всегда. Невозмутимым и малость насмешливым.

— Веди же этого почтенного господина сюда! — велел он. — А после мигом на кухню, обеспечь наилучший ужин, вина… И приготовь ему комнату. Сдаётся мне, что добрый гость мой у нас заночует.

Привёл я гостя в кабинет господский — и помчался хлопотать. Нет, не стал сразу подслушивать — какой смысл? Понятно, что раньше, чем перекусят они и выпьют, настоящего разговора не будет.

Так что подслушкой я занялся только в десятом часу, когда за окнами уже совсем стемнело и снова закапал дождик. Подслушивал, как и днём — из спальни, стоя за ковром.

— А вино у тебя отменное, — донёсся из-за стены голос нашего гостя. — Не совсем то, что у меня в погребах было, но всё же букет весьма и весьма неплох.

— Верно, — согласился господин. — Это мне один торговец из южного Хассая поставляет, вроде как в благодарность за лечение. Уж три года как вырезал ему опухоль… за такое в Державе и впрямь мало кто берётся, но мне, честно скажу, повезло — застал недуг в самой ранней стадии. Впрочем, тебе, пресветлый, такие детали, наверное, неинтересны.

— Не забывайся, Алаг, — судя по тону, гость был слегка раздражён, — даже в твоём доме и то не стоит упоминать. Зови малым именем, Гирхаем то бишь. Не мне тебе рассказывать, какие сейчас времена.

— Ладно, ладно, Гирхай, не кипятись, — ответил господин. — Ну вырвалось, так ведь в моём доме лишних ушей нет.

— И всё-таки прошу тебя впредь поосторожнее быть, — сказал гость.

— А ты сам, между прочим, подставляешься, — судя по звуку, мой господин отхлебнул ещё вина. — Шрам твой уж больно приметен. Сейчас, конечно, потише, чем ещё пару лет назад, но знаешь ведь, Пригляд никогда не бросает работу недоделанной.

— Да брось, — хохотнул пресветлый гость. — Сабельный шрам поперёк морды — эка невидаль. Сколько войн было после Низложения… сколько воинов поранено и порублено. Этак каждого второго хватать придётся.

— А хочешь, сведу тебе шрам? — предложил господин.

— Не хочу, — отказался гость. — Как я такое изменение объясню? Ну ладно Хаидайи-мау, она поймёт, но что я скажу остальным? Нет уж, буду доживать век свой с тем, что есть.

На минуту оба они замолчали.

— Ладно, — не выдержал, наконец, господин. — рассказывай, как вам удалось?

— Деньги, — мрачно ответил Гирхай. — Всего лишь сотня золотых, и стражники до ночи резались в кости, а капитан, Дангиль-тмаа, внезапно чего-то не то съел, так что прочно поселился в отхожем месте. Ему уже не до проверки караулов было. Это первое. Второе — нашёл я старичка одного, который лет сорок тому назад командовал работами по ремонту замка. Все подземные переходы знал, как имена своих внуков. Этому и пятидесяти хватило. В общем, вывели за реку, там уж карета у меня стояла, рванули в Тмаа-Анхельну, оттуда западным трактом в дом Гианали, а уж оттуда в безопасное место, о коем даже тебе говорить не стану. Уж извини, таков порядок.

— Да понимаю я, понимаю, — перебил господин. — Как они сейчас?

— Хаидайи же сильная, по ней и не видно, что внутри кипит. Но, мыслю, те два дня тяжело ей дались. Тем более, как простых держали. Охапка соломы, со стен вода сочится, крысы бегают.

— А Илагай?

— Напугался сильно, но когда я уезжал, он уже вроде как отошёл. Пробудь они там дольше, всё могло привести к худшим последствиям.

— Как вообще его состояние? — быстро спросил господин.

— Я не лекарь, — раздумчиво протянул Гирхай, — но могу описать внешние признаки. Дыхание довольно ровное, а вот бледность стала даже сильнее. И вернулись головные боли по ночам, Хаидайи ежедневно поит его тем бальзамом, что ты в прошлый раз передал. На боли в груди не жалуется, но вообще квёлый он стал какой-то… причём ещё до всех этих событий с замком Гайта.

— Как у нас получится с зимой? — Голос господина был тревожным.

— Думаю, всё должно получиться как всегда, — деловито сообщил гость. — От нового места до твоего дома даже на день пути ближе, а облавы я не жду — облавы, как достоверно знаю я от прикормленного человечка в Собрании Тмаа-Анхельну, пройдут до снега, потому что к празднику Зимнего Солнца от них требуется в Высокое Собрание переслать отчёт. Значит, изобразят много шума, загребут шелупонь… и на какое-то время затихнет.

— Твоими бы устами… — протянул господин. — Человечек-то надёжный?

— Человечек на таком крючке, что врать ему всяко невыгодно, — Гирхай невесело рассмеялся.

— А с деньгами у вас как? Может, поспособствовать? Тем более, что на побег пришлось потратиться изрядно.

— Деньги есть, — коротко ответил гость. — Снабжают. В Державе всё-таки немало осталось верных.

— Ну… — заметил господин, — это ещё не признак подлинной верности. Откупаются просто. То ли на всякий случай — а вдруг всё опять вернётся в прежние берега, то ли от совести своей откупаются. Но всё равно — они присягали Собранию, они не выйдут людно, конно и оружно. Так что не особо на них рассчитывай.

— Я и не рассчитываю на этих, откупающихся, — Гирхай, видимо, махнул рукой, во всяком случае, так мне показалось по его тону. — Но есть другие, готовые на всё. И хотя пока их слишком мало, но со временем…

Снова повисло молчание. И снова нарушил его господин.

— Гирхай… Я, наверное, сейчас скажу то, что тебе не придётся по сердцу… но река не вернётся в прежние берега. Я давно обо всём этом думаю… Понимаешь, дело ведь не в жуликах из Высокого Собрания. Как бы тебе это объяснить… вот представь, зима, стужа, ночь… идёт человек по дороге. Набрасываются на него разбойники, раздевают догола и оставляют замерзать. Кто повинен в его смерти? Да, конечно, разбойники. Они лишили беднягу одежды. Но не они напустили стужу. Так и в случае нашей не слишком-то хранимой Творцом Державы. Крикуны и жулики из всех этих Собраний — это как черви в трупе. Но черви заводятся только в мёртвом. И вот как ни обижайся на мои слова, но Держава была уже мертва задолго до Низложения. Я, как ты знаешь, ничего не имею против короля Хайсагурая-мау. Он, конечно, был не идеален, но был и далеко не худшим правителем. Просто изменилось время.

— Что же, собственно, изменилось? — хмыкнул гость. — Неубедительно пока что.

— Да всё изменилось, — твёрдо сказал господин. — В чём опора трона? Как все мы знаем — вера, порядок и сытость. Начнём с веры. Все мы принимаем Вероучение, но сам посуди — знать и умники из университетов давно уж смеялись над ним. И чем же отвечало Доброе Братство на эти, в общем-то, не слишком умные насмешки? Костром и дыбой, Гирхай. А у казнённых оставались родичи, и ненависть рождала ненависть. Это что касаемо высшего общества. А веру простонародья только совсем уж наивный может счесть тем самым Вероучением. Мужики не читают богословские трактаты, пресветлый! Извини, сорвалось. Мужики верят в Изначального Творца не больше и не меньше, чем в домовика, серую нежить и сестриц-лихорадиц. Мужики каждую седмицу ходили в храмы — это верно. Но напомнить тебе, что делали с теми, кто без уважительной причины пропустил три седмичные службы? Правильно, пороли. Ну и откуда тут взяться такой любви к Творцу, что за Него мужики взялись бы за топоры и косы?

— Но были же воистину верные, из всех сословий! — глухо произнёс Гирхай.

— Да, были, и сейчас есть, — согласился господин. — Но ведь вожди Собраний поступили хитро. Они не стали разорять храмы и запрещать веровать. Пожалуйста, надо тебе — ходи на седмичную службу, читай дома молитвы, это не запрещается — во всяком случае, пока. Новый Порядок всего лишь отменил принуждение. Низвергли из свода законов все уложения Врат, разогнали Праведный Надзор. Жестоко разогнали, не спорю, около сотни надзорных судили и казнили — но, откровенно говоря, для казни выбрали настоящую мразь, которая действительно растлевала арестованных девчонок, вымогала последний грош у бедняка, наслаждалась, пытая узников. Ну и скажи, при таком раскладе даже истинно верные — возьмутся ли за топоры? Собрания не покусились на основы, а Надзор уже всем давно был поперёк горла. Вот тебе и первая основа трона.

Он замолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли просто переводя дыхание. А я решил, что обдумаю его слова позднее, сейчас же нужно было их просто запомнить.

— Теперь о порядке, — вновь заговорил господин. — Порядок — это когда каждый знает своё место, знает, что ему можно, а что нельзя. Но когда одним можно всё, а другим — ничего, это уже не порядок. Если Его Величество соизволяет втрое повысить налог на ввозимые товары, то купцам не шибко интересно, что в казне не хватает денег. Если граф на глазах у всей дворни насилует крепостную девку — мужикам не шибко интересно, что у него седина в одном месте и бес в другом. Если солдаты грабят мирное население в своей же стране — то ограбленным не шибко интересно, что солдатам нечего жрать, потому что интенданты воруют продовольствие, а воинские начальники зажимают положенное им денежное жалование. Получилось в Державе два порядка: один писаный в законах и уложениях Врат, а другой — который на самом деле. И государь, обязанный пред небом защищать первый порядок, на деле защищал второй. Ну, или, по крайней мере, не препятствовал. Как думаешь, сильно будут верны такому государю? Вот тебе и вторая основа.

Гость молчал, и мне даже через стенку показалось, сколь тяжёлым было это молчание.

— И наконец, сытость. Когда человек уверен, что у него всегда будут хлеб и жилище, всё его недовольство ещё может ограничиться только словами. Но когда в стране начинается голод, мало кто станет смиряться с Высшей Волей и рассуждать о том, что Творец не без умысла посылает нам то засуху, то наводнение. Когда у мужиков сгорают дома, они не утешают себя сказками об огненных змеях. Они идут к своему господину за помощью — за зерном, хотя бы и в долг, за разрешением рубить сосны в заповедном лесу, они просят уменьшить им оброк. А их называют бунтовщиками и вешают каждого пятого. Что начинается тогда? Правильно, огненный змей целует уже не избы, а графские замки. Вот тебе и третья основа трона. Неудивительно, что, лишённый всех трёх основ, трон оказался в воздухе. Но долго в воздухе не провисишь.

— В старые времена тебя бы за такие слова отправили на кол, — усмехнулся гость.

— Несомненно, — подтвердил господин. — И таких отправленных было не столь уж мало. К примеру, благочестивый Араламай Хиусский, Бархадару Назимский… собственно, я в своей нынешней речи лишь немного другими словами изложил его «Трактат об основах трона». Вместо того, чтобы срочно спасать ситуацию, государевы люди затыкали рты.

— Но ведь не так всё было! — вскричал Гирхай. — Ты же прекрасно знаешь, кто стоял во главе заговора! Ты знаешь, кто затевал смуту, кто подстрекал мужиков, кто обещал горы золотые мелким купчишкам…

— Да, знаю, — согласился господин. — Но ведь ты спрашивал, отчего ушло время… Я и ответил. И вновь скажу. Разбойники сорвали шапку… но не они напустили холод. Пойми — неважно на самом деле, кто устроил заговор. Устроили и устроили, и уже восемь лет тому миновало. А важно то, что сейчас никто уже не поднимется защищать павшую корону. Для большинства её бывших подданных, видишь ли, корона — это костёр Надзора, плеть князя и распухшие с голоду детишки.

— Но есть и те, кто понимает истину, — не сдавался Гирхай.

— Есть, — усмехнулся господин. — Но те, кто действительно понимает всё, не сожмут рукоять сабли. Потому что саблей нельзя рубить ветер и нельзя повернуть время. А те, на кого ты надеешься… это горячие головы. Смелости у них явно больше, чем ума.

Вновь они замолчали. А я стоял и жалел, что не захватил бумаги и грифеля. Поскорее нужно было записать их разговор, покуда не стёрся он у меня из памяти.

— Просто удивительно, — хмыкнул наконец Гирхай, — как ты, при таких взглядах… и Хаидайи-мау…

— А что взгляды? — если судить по голосу, господин пожал плечами. — Есть взгляды, а есть любовь, есть долг, есть верность, есть дружба, наконец. Ну и к тому же не восемь же лет назад я всё это понял, а гораздо позднее. И рад тому — потому что нет горшей участи, как всё понимать, знать, чем всё кончится, и быть не в силах что-либо изменить. Уж поверь мне. И потому мне сейчас нет дела до великих перемен, я не верю в восстановление трона — более того, даже боюсь этого… сам догадайся, почему. Не верю я и крикунам из Собраний, понимаю, что покричат-покричат они о свободе и равноправии, а кончится всё тем же — плетьми да виселицами. И Пригляд ничем не лучше Надзора, а подумать, так и хуже. Но, видишь ли, я тут ничего не могу изменить. Потому и принимаю вещи такими, каковы они есть. Не смеюсь, не плачу, а пытаюсь понять. — Он перевёл дыхание и закончил: — Но есть люди, не державы, не миры — отдельные люди, которым всё-таки как-то можно помочь…

— Знаешь, — усмехнулся гость, — в столице и в предместьях сейчас то и дело чешут языки про побег из Башни Закона. Какой-то мальчишка из чёрного народа, то ли ограбивший некую сволочь из Собрания, то ли не ограбивший… нетронутый замок на двери, целая решётка, и сокамерники, ничего не видавшие и не слыхавшие… что подтвердилось под пыткой…

— Мне не хочется говорить об этой истории, — сухо заявил господин. — Нас с тобой это никоим образом не касается. Будем считать это актом Высшей Воли.

Раздался звон колокольчика, и я быстро выскочил из-за ковра. Не следовало мне опаздывать на зов.

— Гилар, ещё вина! — распорядился господин, едва я вошёл в кабинет. — И закусок каких-нибудь.

— Ага, господин мой! — поклонился я в пояс и повернулся, чтобы бежать исполнять. Ночь, между прочим, уже стояла, придётся на кухне очаг разжигать — вино господин подогретое любит. Поваров будить незачем, сам справлюсь. Жалко лишь, что пока буду по делам этим суетиться, они ещё чего интересного наговорят впустую.

— Прыткий у тебя мальчишка, — заметил Гирхай. Лицо его уже раскраснелось от выпитого, но пока он держался неплохо. — Лет десять назад я бы выиграл его у тебя в кости.

— Десять лет назад ты мог бы выиграть в кости только холопа, — заметил господин. — А у меня, как у лица, не имеющего дворянского звания, холопов быть не могло. Только наёмные работники. И в этом немалая заслуга Нового Порядка, уничтожившего сословные привилегии. Теперь же, в справедливой нашей Арадаланге, и вовсе холопов нет, а все сплошь свободные граждане.

И уже за спиной услышал я их негромкий и невесёлый смех.

Лист 16

Гирхай наш загадочный уехал ещё до рассвета, мне пришлось ему в в потёмках завтрак в гостевую комнату нести — хлеб с ветчиной и наскоро согретый отвар тропинника. Потом вышли мы с ним на двор, сыростью наполненный, оседлал я его кобылку, вывел из конюшни, вынул засов из ворот.

— Ну, бывай, свободный гражданин, — сказал этот самый «пресветлый», взъерошил мне волосы, одним махом вскочил в седло — и скоро стук копыт стих вдали. Закрыл я вновь ворота, поёжился от зябкого ветерка и пошёл досыпать, об одном лишь жалея: что нет у меня возможности сразу всю ночную беседу записать. Пришлось это позже делать, когда после завтрака уехал господин вместе с Халти в город. Видать, кого-то резать собрались.

Я, конечно, много о госте том думал, и о разговоре, что у них с господином Алаглани состоялся. Прежде всего, понял я, что гость — не просто из высокородных, а княжеских кровей. Иначе как объяснить «пресветлого»? Но имя своё скрывает, а значит — находится в розыске от Пригляда. Почему находится, тоже понятно. Заговорщик он, и возмечтал Собрание свергнуть и вновь кого-то на королевский трон посадить. Спрашиваете, что сам-то я по сему поводу думаю? А думаю я так, что коли б собранцев скинули, я бы о том не пожалел. Но и короля мне не особо хочется, потому что если какой король теперь на трон воссядет, то, ясен пень, примется карать всех, кто собранцам служил. Опять, значит, виселицы вдоль дорог встанут, опять горючи костры да секиры остры… Вам того хочется, почтенные братья? Только вряд ли чего у заговорщиков выйдет, это уж господин верно растолковал. Никому они, кроме себя, не нужны.

Ну а после потянулись дни скучные, хмурые. Дожди всё время лили, а стало быть, в саду и на огороде особо не поработаешь. Ребята по большей части в людской сидели, в камешки играли да байки травили. А я проводил время в покоях господских, и не скажу, что сильно скучал — потому что господин всерьёз вознамерился меня лекарскому делу учить и оттого давал читать разные книги. Не только наставления многоопытного Краахатти, но и про то, какие бывают моря и дальние страны, какие в тех странах деревья растут и какие звери живут. И про то, какие в небе горят звёзды и как по звёздам стороны света находить и время определять. И как свет лунный на рост трав влияет, и каким травам какие числа соответствуют, и как действия с их числами меняют свойства трав.

Господин не только читать меня заставлял, но и спрашивал прочитанное. Один раз решил я проверить, как он на леность мою посмотрит, и притворился, будто не усвоил заданное. Думал, выдерет или нет? Но господин драть меня не стал, а наказал иначе. Велел зажечь в чуланчике свечу и вместо сна ночного учить наизусть длиннющие и скучнющие стихи какого-то Хмиигари Маландийского. Честное слово, почтенные братья, уж лучше бы розги! Ну как вам, например, такое:

И за железными, проржавевшими насквозь небесами

Таятся белые звёзды, но свет испускают не сами,

А лишь отражают свет горящей старой земли,

На которую ныне все беды из Книги сошли.

По-моему, полная чушь! У этого самого Хмиигари в голове жучки водятся, да и стихи писать он совсем не умеет. Меня брат Аланар как учил: хорошие стихи пропеть можно, а эти строки тяжеленные разве споёшь?

Ещё господин много расспрашивал меня о прежней моей жизни в Тмаа-Урлагайе. И хотя отвечал я уверенно, всё равно боязно мне было — а вдруг станет на честность проверять своим чародейским изумрудом? Как ту вдову? Но обошлось, не увидел он в моих словах противоречий. И то — мало ли мы, братья, старались, жизнь эту купецкую сочиняя?

Ну, что ещё про эти недели сказать? Тангиль почти совсем поправился, даже на конюшне начал понемножку работать, дав отдых Хайтару. Тому, кстати, и без этого полегче стало — осенью столько воды таскать не надо, в бочки-то стекает дождевая, через бронзовые желоба. Зато больше пришлось ему полы мыть, из-за грязи уличной.

Я почти каждый приём подслушивал, но ничего необычного не заметил. Только вот одно мелкое событьице случилось, и я тогда не придал ему значения. Явился как-то на приём купец второй руки. Дядька солидный такой, одет богато, морда широкая, гладко выбритая, как их сословию и положено. Ну, их разговор с господином я прослушал, конечно, только выяснилось, что беспокоят купца желудочные боли, особенно когда плотно пообедает. Ходил он уже к другим лекарям, но ни хуже ему не становилось, ни лучше. Вот, посоветовали, покажись-ка ты, Баихарай, самому толковому столичному лекарю, господину, стало быть, Алаглани.

Господин ему до пояса раздеться велел, живот помял пальцами, постукал костяной палочкой. Потом вызвал меня колокольчиком, велел из травяного сарая принести синеус-корень. И уж в подробностях растолковал купцу, как тот корень надлежит заваривать и как тот отвар пить. Взял с купца сорок огримов. Тот с явной неохотой серебро отсчитал, но не торговался — не то что лысенький высокородный, который ещё стихами говорил.

Вроде бы ничего особенного! Сколько таких купцов и раньше приходило, и после. Только вот когда провожал я его к воротам, попалась нам навстречу Хасинайи. Несла она в дом стопку выстиранного господского белья. Как вы помните, девушка она помешанная, потому и очередная странность с ней вышла: затряслась вся, потом бельё прямо в лужу бросила и опрометью за угол дома кинулась, прятаться. Купец, по-моему, ничего и не заметил, очень он вид имел озабоченный. То ли о желудке своём больном думал, то ли о выплаченных сорока огримах сокрушался.

Когда я ворота за ним затворил и обратно к дому пошёл, белья в луже уже не оказалось. Видимо, подобрала всё же Хасинайи и потащила обратно, перестирывать.

А на другой день она пропала.

Не вышла к завтраку. Я-то в тот час при господине был и потому своими глазами не видел, как ребята себя повели, когда Хасинайи не обнаружилось. Потом уж выяснил — сперва вообще звать не хотели, ещё накинется, морду расцарапает — было уже такое с Тангилем. Но всё же Халти решил, надо поглядеть — а ну как прихворнула? И то, погода давно уж холодная да сырая стояла, простыть как нечего делать, несмотря на все целебные отвары, коими нас поят. Тем более, девчонка, тело слабое. В общем, стукнулись к ней в каморку — не открывает. Задвижку небось повернула. Тут уж Тангиль к господину пошёл доложить, и тот велел дверь вышибить. Я уже рядом крутился, всё примечал.

Хайтару дверь вышибал. Да там и вышибать нечего было. Навалился как плечом, так задвижка деревянная и хрустнула. Сунулись мы туда — и остолбенели.

Пусто было в каморке, зато окошко настежь распахнуто. Эти остолопы даже не догадались в окошко посмотреть, прежде чем в дверь долбиться! Распахнуто, значит, окошко, а вещички её — все в сундуке. Сбежала, а ничего не взяла. Похоже, ещё до света, ибо следы под окошком утренним дождичком размыло. И псы наши цепные, Пустолай да Погрызай, не брехали. Впрочем, они её любили, всегда ласкаться бегали, коли с цепи их спустить.

Доложили обо всём господину, тот самолично пришёл, всё в каморке осмотрел и под окном. Помрачнел весь.

— Может, господин мой, в Стражу дать знать? — посоветовал Халти.

— Не надо в Стражу, — господин, услышав такое, аж скривился, точно кислое яблоко надкусил. — Сами будем искать, и нн к чему нам пустопорожние слухи. Понял?

Только поиски происходили странно. Я думал, он всех нас отрядит округу прочесать, но вместо того господин Алаглани велел нам заниматься обычными делами, а сам наверх поднялся, но не в кабинет пошёл, а в лабораторию, куда мне попасть так и не довелось. Я, конечно, вслед за ним сунулся, думал, может, не прогонит — но прогнал, и строго. Чуть было подзатыльником не угостил. А вот кота своего гнать не стал, между прочим. Более того, даже на руки взял. Да, вот ещё что интересно. Он, выходя из её каморки, открыл сундук и взял какую-то вещицу. То ли шарф вязаный, то ли чепчик…

Ну, коли такое дело, я на чердак полез, послушать — вдруг чего и услышу. Однако не услышал совершенно ничего. Ни заклинаний каких, не кипения воды, ни стука бубна. Словом, не только никаких чародейских звуков, но вообще ничего. Мёртвая такая тишина. И долго он там пробыл, часы аж полдень пробили, когда скрежет засова послышался. Я, конечно, опрометью с чердака, и успел до кабинета добежать, прежде чем господин лекарь с котом на руках туда пожаловал.

Глянул я на него — и чуть мне не поплохело. Совсем у него лицо было серое. Будто пылью присыпанное. И морщины на лбу углубились, а глаза такие сделались, как бывает, если больно очень, а кричать никак себе позволить нельзя.

— А, ты здесь, Гилар, — походя бросил он мне. — Вот что. Спускайся вниз и возьми с собой Халти. Запрягайте Прыткую и Угля в бричку, и сейчас поедем. Да оба не забудьте сапоги надеть, грязищи же по колено…

Об этой мелочи я раньше не упоминал — как пошли дожди, так каждому из нас Тангиль сапоги выдал, для ношения на улице. Хорошие сапоги, из плотной свиной кожи, в таких ноге и не сыро, и не холодно.

Ну, кубарем скатился я по лестнице, обнаружил в людской скучающего без дела Халти и, в двух словах обсказав господское распоряжение, метнулся в конюшню. Бричку запрячь — дело, конечно, недолгое, но и не за пять же минут. В общем, как мы с Халти вывели повозку за ворота, господин уже нервничать начал.

И тут удивил он нас. Во-первых, одет был не как если в город на приём, а в старьё какое-то засаленное. Приказчики в лавках лучше одеваются. Во-вторых, велел он нам с Халти лезть внутрь, под полотняный полог, а сам на козлы вскочил. Хотел было я спросить, зачем так — но увидев глаза его, остерёгся.

Покатила бричка по мощёной булыжниками улице, потом свернула куда-то — внутри-то темень была, потому что господин запретил отдёрнуть занавеску на световом окошке, и вскоре тряска по булыжникам сменилась тряской по ухабам. Понял я, что выехали мы из города и сейчас даже не по торговому тракту скачем, а по какой-то сельской дороге. А тут ещё и накрапывать вновь стало, и от всего этого — тряски, темноты и мерного стука дождевых капель о просмоленный полог — стало у меня на душе совсем уж муторно. Куда мы едем, зачем?

По моим прикидкам, часа полтора ехали — не шибко быстро, по такой-то раскисшей дороге быстро и не получится. Потом дёрнулась бричка и встала. Услышал я, как соскочил господин наземь, а потом и нам велел вылезать.

Вылезли мы наружу, а там уже не просто морось, а дождь льёт-заливается. Небо серое, ветер холодный волосы треплет, а стоит бричка на обочине, и по краям дороги тянется чёрный густой лес.

— За мной! — велел господин и пошёл прямо в самую чащу. И мы за ним ломанулись, и с ветвей полило на нас, прямо за шиворот натекло. Густо пахло мокрой хвоей и грибами. Грибов вообще много было, по пути видел я и красношляпники, и рыхлые, дряблые потугайки, и пни, облепленные рыжей ошестью.

Шли мы, впрочем, недолго. Вывел нас господин на небольшую полянку, всю в высохшей горехвост-траве, и там, на полянке, одно лишь дерево росло, кривая, перекрученная какая-то сосна.

А на сосне петля была укреплена, из бельевой верёвки. А в петле… В петле она болталась, Хасинайи. Лицо уж почернело, и язык распухший набок вывалился.

Господин лишь вздохнул протяжно, клинок выхватил и верёвку обрезал. Рухнуло тело на мокрую землю. Он присел рядом, потрогал лоб, потом закрыл ей глаза.

— Несите в бричку, — велел. И не глядя на нас, медленно пошёл обратно, мокрые кусты руками раздвигая.

Обратный путь страшен мне показался. Мёртвое тело Хасинайи, завёрнутое в большой кусок холстины, лежало у нас с Халти под ногами, а мы сидели на узкой скамеечке и поджимали ноги под себя, чтобы, не приведи Творец, не коснуться. И всё равно касались — бричка ведь на ухабах тряслась.

Когда вернулись мы домой, уже темнеть начинало. Велел господин, холстины не разворачивая, нести Хасинайи на второй этаж, в лабораторию. А нас с Тангилем погнал вниз, велев помыться в бане да на кухне поесть, чего от обеда осталось. Да ещё остальным передать, что умерла Хасинайи, а про сосну и петлю не говорить. Это он, кстати, правильно решил. Зачем лишнее горе на ребят вешать, зачем им знать, что душа Хасинайи будет с сего дня в вечном мраке бродить? И не вонзится им в мозги вопрос, который и меня мучил, и Халти, и господина: зачем? Зачем она над собою такое сотворила? И кто тому виной?

Это, впрочем, узнал я довольно скоро.

Лист 17

Больше в тот день, почтенные братья, ничего примечательного не случилось. Господин до ночи провёл в лаборатории, и ничего не ел и не пил. Вышел он оттуда заполночь, и сразу в спальню направился. Там, не раздеваясь, бухнулся в постель и лежал до восхода. Уж не знаю, спал он или нет — по дыханию я разобрать не мог, хотя и заходил туда осторожненько несколько раз.

Утром, однако же, господин встал очень рано, в людской ещё спали. Вышел он на двор, умылся ледяной водой и приказал подать завтрак. Держался так, будто ничего не случилось, и только складка между бровей оставалась от вчерашнего. И ещё глаза — такие же больные.

А когда ребята сели в трапезной горнице завтракать, он спустился туда, встал под дверной притолокой и сказал:

— Умерла вчера Хасинайи. Умерла по вине злого человека, которому воздастся по делам его. Похороним же мы её тут, в саду. И говорить про то более не нужно. Ей бы и самой не хотелось, чтобы языки об её имя чесали. Тангиль, озаботься могилой.

Тут Алай подал голос:

— Господин мой, может, позвать стоит доброго брата, чтобы он отходную по ней прочёл?

Закаменел господин Алаглани. И подумалось мне, что сейчас он Алаю голову оторвёт. Но сказал тихо:

— Это незачем. А кто хочет помолиться о её душе, может то сделать и мысленно.

И ушёл в кабинет. А я, само собой, за ним.

В кабинете он велел мне отправляться в чулан и ждать распоряжений. Сам же сел за стол, взял перо — и надолго задумался. Потом не торопясь написал на бумаге несколько строк, сложил лист, запечатал сургучом и меня кликнул.

— Отправляйся в город, Гилар, и передай сие письмо в собственные руки купцу второй руки Баихараю, проживающему где-то на Первой Медниковской улице. Это в восточной части, неподалеку от казенных складов. Сей купец торгует зерном. И как исполнишь, сразу домой! Да оденься получше, погода скверная.

Ну, взял я письмо, поклонился и в путь отправился. Хоть и не знал господин точного адреса, да то беда невеликая. У первого же уличного пацана на Медниковской я всё необходимое разузнал. И вскоре уже стучался в ворота.

Встретили меня неприветливо. Какой-то детина с прыщавой рожей сперва грозил спустить собак, потом, когда дошло до него, что не попрошайка я, восхотел взять письмо, но я твёрдо стоял на том, что велено передать только в собственные руки, а иначе никак. И что если повернусь я сейчас и уйду с письмом, то крайним окажется именно прыщавый.

Пообещал он мне что-то открутить — не то уши, не то голову, но убрался в дом и спустя четверть часа вышел ко мне получатель. Уж его-то я сразу узнал. Тот самый купец, который недавно у господина от желудочных болей лечился. Гладко выбритая морда, серые волосики прилизаны и так уложены, чтоб лысинка была незаметнее, на левой щеке бородавка. Только одет он был сейчас по-домашнему, лишь тёплый зимний кафтан накинул на плечи.

— Велено в собственные руки! — сказал я и передал письмо.

Вы, почтенные братья, интересуетесь, что было в том письме и спрашиваете, почему я не переписал его? Отвечаю: время на это откуда взять? Ну ладно, печать поддельная у меня к тому времени уже имелась, и сургуч — но при такой срочности вскрыть письмо счёл я ошибкой. И без того всё потом разъяснилось.

Разломал купец печать, развернул листок, прочёл. Пожевал губами, втянул воздух — и сказал:

— Передай, непременно наведаюсь!

Поглядел я на него со значением, и понял купец. Сунул лапищу в карман и кинул в грязь медный полугрош. Поклонился я благодарно, монетку поднял, обтёр и побежал домой.

Спрашиваете, зачем это было мне нужно? А потому что принято так. Поверье такое есть, что если посланца никак не отблагодарить, то косяком потянутся дурные вести. А купцы, чтоб вы знали, особенно на всякие такие поверья падки. Поэтому уж как ни жаден был господин Баихарай, а с монеткой расстался.

Ну как вы не понимаете, почтенный брат? Сами посудите, коли не поступил бы я по обычаю — мало ли какие разговоры пошли бы о слуге господина лекаря? Много ведь глаз тогда смотрела, это ж улица, зевак на ней всегда полно, а особенно в час, близкий к полудню.

Прибежал я, значит, домой, снял шапку, снял полукафтан, вместо сапог в башмаки влез и пошёл к господину доложиться. А он, выспросив, как я поручение его исполнил, велел идти в травохранилище и принести ему по списку. Список он мне вручил, а уж после забрал. Так что в известном месте я не подлинник оставил, а копию. В списке же значилось: три малых меры толчёных листьев ветродуя, одна мера семян шиполистника, один зубчик дракон-корня, две меры сушёных на двоелунном свету цветков черепашника, а ещё малый флакон сока, выжатого из листьев тропинника.

Всё это я принёс господину в кабинет, а тот велел мне сидеть в чуланчике и при свече вникать в очередные страницы из сочинения многоопытного Краахатти Амберлийского. И без того настроение было у меня хуже некуда, а тут ещё многоопытный…

Господин же взял принесённое мною и отправился в лабораторию. Куда, напоминаю, хода мне так и не было.

После обеда начался приём. Оделся я поприличнее — то есть широкую синюю ленту поперёк груди перекинул, знак лакейского служения — и приготовился посетителей встречать. Как думаете, кто первым пожаловал? Правильно, тот самый купец Баихарай.

Я, вежливо поклонившись, принял у него плащ и проводил в кабинет. И, конечно, бегом в спальню, за ковёр — подслушивать и подглядывать. Да, дырочку я уже проделал, и заметить её никак из кабинета было нельзя — место это, между шкафами, всегда в тени.

В кабинете господин Алаглани радушно поприветствовал купца.

— Садитесь, садитесь, почтенный Баихарай! Вы очень правильно сделали, что не замедлили явиться по моему приглашению.

— А что стряслось-то? — подал голос купец. Тело у него было объёмистым, а вот голос тонок и пискляв.

— Видите ли, почтенный Баихарай, в прошлый раз, когда осматривал я вас, то упустил из виду одно очень важное обстоятельство. Ведь вы пришли позавчера, а в тот день луна Гибар была полной. Поэтому те результаты осмотра следовало трактовать иначе, ибо полная луна Гибар влияет самым решительным образом на движение желудочных соков. Так что считаю необходимым произвести повторный осмотр, ибо диагноз ваш может оказаться куда серьёзнее, чем это выглядело изначально. Соблаговолите раздеться до пояса.

И вновь господин мял толстый и поросший рыжим волосом купеческий живот, чертил ногтем по коже какие-то фигуры, легонько постукал коротенькой, длиною в два пальца, костяной палочкой. Затем надолго задумался.

— Ну что? — не утерпел купец. — Чего вы, господин лекарь, нового нашли?

— Оденьтесь, господин Баихарай, — тон господина Алаглани сделался вдруг очень сочувственным. — А теперь садитесь в кресло. Мне очень неприятно это говорить, но не сказать я не могу, ибо сего требует от меня лекарский мой долг. Похоже, у вас, почтеннейший, хворь пострашнее, нежели обычная желудочная тяга… Увы, друг мой, все признаки свидетельствуют о том, что у вас начинается зелёная гниль. Недуг страшный и коварный — если не выявить его вовремя, то сперва желудок, а вслед за ним и другие внутренние органы начинают гнить и разлагаться, точно они являются частями трупа, а не живого человека. Больной испытывает неимоверные мучения, ему кажется, что в животе у него поселилась крыса и прогрызает себе ход наружу. Ни лекарственные средства, ни нож хирурга не дадут спасения — ведь если хоть одна мельчайшая частица гнили всё же останется внутри, то очень скоро разрастётся до прежнего состояния.

Купец булькнул горлом, побагровел, потом покраснел. Плечи его затряслись.

— И что же? — пискнул он. — Неужели никакого спасения?

Господин ответил не сразу.

— На ваше счастье, господин Баихарай, мы с вами застали недуг на самой ранней его стадии, и потому положение нельзя считать безнадёжным. Шансы на успех ещё есть, хотя я и не могу полностью ручаться.

— Любые деньги… — пробулькал торговец зерном. — Спасите…

Господин молча направился к одному из шкафов, отпер ключиком дверь и достал оттуда хрустальный флакон с какой-то тёмной жидкостью. Сквозь дырочку я не смог разобрать её цвет.

— Сейчас вы примете это, — сказал он, вытаскивая пробку. — Пейте же! Вкус ужасный, но ничего не поделаешь.

Купец жадно выхватил из протянутой руки флакон и одним глотком выхлебал его содержимое. Икнул, взвыл — и откинулся на спинку кресла.

— Вот так, почтеннейший, — сказал господин Алаглани, стоя сбоку от гостевого кресла. — Вы чувствуете, как будто кусочек льда скользит по пищеводу?

— Ага! — подтвердил купец, закатив глаза.

Меж тем господин вернулся к своему столу, выдвинул ящик и достал оттуда свою драгоценность — изумруд на золотой цепочке.

— Посмотрите на этот камень, господин Баихарай, — произнёс он совсем иным тоном. Ни сочувствия, ни обходительности в нём не осталось и следа. — Смотрите внимательно, не отводите глаз. И слушайте счёт. Семь. Шесть. Пять. Четыре. — голос господина становился всё тяжелее, у меня даже мурашки по голове забегали. — Три. Два. Один. Ты не можешь поднять руки. Ты не можешь встать. Ты не можешь повернуть голову. Ты можешь только одно: смотреть на камень, слушать и правдиво отвечать. Ты понял, Баихарай?

— Да! — выплеснулось из купца.

— Я сейчас расскажу тебе одну историю, купец. Историю про одного торговца зерном, который поднялся только в последние три года, а до того был просто зажиточным селянином, скупавшим просо и рожь у бедных своих соседей. Селянин этот некогда женился на молоденькой девушке из бедной семьи. Девушка вскоре умерла, и отчего она умерла, никому и в голову не пришло поинтересоваться. Долгое время селянин жил бобылём, но потом положил глаз на вдову. Назовём эту вдову Гиудахойи. Помнишь такую, Баихарай?

— Да! — прошептал купец. Уж на что у меня слух чуткий, а и то еле разобрал.

— А у вдовы была девятилетняя дочь. Звали её… ну, хотя бы Хасинайи.

Я чуть не вскрикнул.

— Продолжим нашу историю, Баихарай. — Господин Алаглани говорил так, будто каждым своим словом забивал гвоздик. — Селянин дорвался до женского тела, но после медового месяца стали томить его и другие желания. И всё чаще посматривал он на свою падчерицу. Поначалу был он с ней ласков, сажал на колени, гладил… очень любил он её гладить. Удивительное дело, но самой девчушке эти ласки не нравились, дичилась она отчима. И тогда отчим решил не церемониться. Прутом да плетью он приучал девочку к покорности. Принуждал оголяться перед ним. И что самое в этой истории интересное, мама девочки не препятствовала мужу в его пристрастиях. Может, она боялась, что муж её бросит и придётся им с дочкой ходить по дорогам и просить милостыню — ибо и дом Гиудахойи, и земельный её надел оборотистый муж переписал на себя. Может, надеялась, что со временем дурная страсть сама собою иссякнет. А может, и любила… как знать? Может, она и пеняла мужу… но не при дочери.

Я слушал — и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— А когда девочке пошёл одиннадцатый год, мать её умерла. Внезапно и необъяснимо. Впрочем, кто бы стал требовать объяснений с самого богатого человека на селе, с кем дружны и староста, и окружной исправник? И после похорон богатей наш вообразил, будто ничего его более не сковывает, и принялся за падчерицу по-настоящему. Ей и одиннадцати лет не было, когда взял он её силой. А силы у тридцатипятилетнего мужика было изрядно. Девочке бы радоваться, да? Но она почему-то после той ночи тронулась умом, а вскоре и вовсе сбежала из села. Долго бродила она по дорогам, просила подаяние, и что с ней в то время случалось, никто не знает. В конце концов Изначальный Творец снизошёл до неё, и по случайности взял её в услужение один горожанин. Стирать, гладить… Но безумие девочки так и не прошло — вечно помнила она лицо своего отчима. Лицо его, и руки… и всё остальное… Он приходил к ней во сне, его лицо она могла увидеть и наяву — в лице любого мужчины, пусть даже и мальчишки младше её годами. Ей втемяшилось в голову, что отчим ищет её, хочет забрать назад. Занятная история, Баихарай?

Купец молчал и был бледен даже не как полотно — как первый, чистейший снег.

— Тебе, наверное, интересно узнать, чем закончилась эта занятная история? К сожалению, не дано человеку предугадать все пути Высшей Воли. Спустя три года тот селянин, который уже выбился в купцы и жил в городе, явился по делу к тому самому горожанину, взявшему Хасинайи в служанки. И девушка его увидела. Понятно, она вообразила, что отчим явился за ней, а хозяин, несомненно, уважит его законное требование и вернёт её на новые страдания. И потому решилась разом окончить все свои ожидаемые муки земные. Помутившись умом своим, не думала она в тот час о муках вечных. И задуманное свершила. Вот такая история, Баихарай. Нравится ли тебе?

Купец молча сидел. Кажется, у него отнялся язык.

— Она лежит за несколько комнат отсюда, Баихарай, — голос господина теперь был усталым. — Ты не хочешь последний раз на неё взглянуть? Нет? Ну и ладно. Ей тоже бы не хотелось, чтобы ты испачкал своим взглядом её тело. Пускай даже мёртвое тело. Но ты жив. Как думаешь, это правильно?

Купец молчал. Какое-то бульканье всё пыталось сорваться с его губ, но так у него ничего и не выходило.

— Что до меня, — продолжал господин, — то я считаю это правильным. Жизнь нам даёт Изначальный Творец, и никто, кроме законного человеческого суда, не вправе её отбирать даже у такой мрази, как ты. Что же касается законного суда, боюсь, с этим были бы трудности. У тебя столько знакомых среди Стражи, среди судейских…и так трудно было бы доказать обвинение… Поэтому радуйся, Баихарай. Ты избежишь суда законного. Может быть, избежишь и суда Изначального Творца. Тут мне понять трудно, Творец мне о Своих намерениях не докладывает. Но ты не избежишь моего суда. А я… — тут господин сделал паузу… — Я обрекаю тебя на жизнь. Ты будешь жить долго, Баихарай. У тебя нет и не было никакой зелёной гнили. Зато у тебя теперь есть чёрная гниль. Только что ты выпил снадобье — а точнее, яд. Чёрная гниль по своим проявлениям, чтоб ты знал, очень похожа на зелёную. С одной лишь разницей: от неё не умирают. Ты, может, проживёшь ещё полвека — но все эти годы будешь мучиться, невидимая крыса станет грызть тебе то, чем ты надругался над девочкой. Ни один лекарь не поможет тебе. Сегодняшней же ночью у тебя начнутся боли, и никакое снадобье не сумеет их облегчить. Боль доведёт тебя до границы беспамятства, но ты так и не перейдёшь эту границу, ты будешь страдать, пребывая в сознании, помня, за что терпишь кару. Ты будешь молить Изначального Творца о смерти — может, Он и сжалился, но я бы на Его месте не спешил. Иногда, впрочем, боль будет ослабевать, но только ты возрадуешься — она вернётся вновь, ещё злее. Ты никогда не будешь знать заранее, когда боль тебя скрутит, а когда даст недолгую передышку. Ну, разумеется, у тебя будет возможность прервать своё бессмысленное существование — но помни, что там, за гранью, встретишься с Хасинайи, и вряд ли тебя обрадует эта встреча. Сейчас ты встанешь, Баихарай, и пойдёшь домой, а всё услышанное до ночи забудешь. С первой же болью к тебе вернётся память. И сразу предупреждаю: даже не думай свести со мной счёты. При первой же попытке назвать или написать моё имя боль замкнёт тебе уста и парализует пальцы. И любые другие способы мне отомстить выльются тебе лишь в усиление боли. Иди же, Баихарай. Просыпайся! Семь! Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! Вставай! Вставайте, любезный господин Баихарай. Вы что-то на секундочку впали в беспамятство, это бывает, когда слышишь столь серьёзный диагноз… Но не отчаивайтесь, мы вовремя начали лечение, и недуг ваш, уверяю, вскоре отступит. Да, о деньгах. Пока с вас сотня огримов, а дальнейшее лечение, само собой, потребует дополнительных средств. Извольте расплатиться… Благодарю вас! Сейчас мой слуга проводит вас до вашей повозки! Зайдите через неделю, я произведу очередной осмотр.

Я еле успел из-за ковра выбежать и встретить купца, выходящего из кабинета. Честное слово, почтенные братья! Знаю, какой великий грех, знаю! Но мне ужасно хотелось в тот миг выпустить ему кишки! И ведь, как понимаете, было чем. Одно лишь меня остановило: господин Алаглани уже вынес приговор.

Лист 18

Вечером того же дня похоронили мы Хасинайи. Могилу ей вырыли в саду, возле кустов белого розоцвета. Сейчас это были голые мокрые ветки, а летом как тут всё цвело… Она, вспомнилось мне, эти бутоны себе в волосы вплетала. Белое на чёрном… Опустили мы в чёрную яму её завёрнутое в белую холстину тело, господин, по старому обычаю, бросил вниз две серебряные монеты, а потом закидали землёй — и холмик небольшой получился. Никаких слов никто не говорил, а я, конечно, ночью туда удрал и прочитал всё последование на воздушное странствие души. Понимаю, почтенные братья, многие из вас не согласились бы со мной, но я уж так решил. Пусть и наложила она на себя руки, да ведь безумицей была, а стало быть, вина на ней поменьше.

Спрашиваете, заметил ли господин моё ночное отсутствие? Ничего он в ту ночь заметить не мог, ибо сразу, как вернулись все в дом, поднялся в кабинет и велел подать ему вина. Причём не абы какого, а крепкого, харамайского. Я уж ему и закуски всякой-разной притащил, но ничего он есть не стал, а только молча пил. А я в чуланчике сидел и ждал, когда погонит он меня за очередным кувшином. Три кувшина в общей сложности господин Алаглани высосал, и тогда лишь его взяло. Впервые видел я его крепко пьяным, и скажу, что лучше бы и не видел.

Сперва он казался вполне в порядке, только молчал и пил, пил и молчал. Потом затуманило ему голову — встал он из-за стола и сел на ковёр, скрестив ноги. Сидел так, раскачивался — не взад-вперёд, а вправо-влево, и что-то тихонько напевал, вернее, мычал без слов. Прислушался я — и сделалось мне страшно. Это ж он колыбельную пел!

А потом бледное его лицо начало краснеть, и пробудилась в нём ярость. Встал он, пальцы в кулаки сжал и оглядываться принялся, словно лютого врага рядом искал. Я уж решил было, что сейчас он меня по пьяному делу отлупит по первое число, потому что рядом-то никого более и нет. Уж мысленно решал, как поступить мне — защищаться или смиренно побои принять. Но оказалось, не я один в кабинете был. Ещё ведь и кот! Вот на него-то господин гнев свой и обратил. Уставился так, будто впервые видит, а потом как заорёт: «Тварь! Сволочь! Людоед!» И с размаху по нему пустым кувшином!

Кот до того на подоконнике сидел, но в последний миг сиганул на книжный шкаф, а кувшин в окно врезался, зазвенело разбитое стекло, посыпались осколки. Только господин на это ни малейшего внимания не обратил, а принялся искать кота глазами. Обнаружил его на шкафу — и снова кувшином. И кричал: «Убью, тварь! К бесу оно всё! Мразь дохлая! Из-за тебя же всё! Из-за тебя!». Нет, почтенные братья, снова он не попал. Хотя, надо сказать, метил довольно точно, не настолько уж вино его перекрутило. Но кот оказался таким шустрым, что будь господин трезв, и то вряд ли попал бы. Я даже думаю, что и у меня бы ничего не вышло. Казалось, кот заранее знает, куда полетит очередной кувшин, и в самый последний миг перескакивает в другое место.

В общем, представьте себе эту картину: весь кабинет в глиняных черепках, по ковру недопитое вино пролилось, в разбитое окно мокрый ветер хлещет, статуэтка мраморная, дракона изображающая, вдребезги, несколько книг из шкафа выпали, вспорхнули страницами, точно птицы крыльями, и на пол свалились. Кот уже давно из комнаты выскользнул, убежал куда-то спасаться. А господин Алаглани, первый столичный лекарь да аптекарь, сидит на ковре, прямо там, где лужа от вина получилась, и плачет. Не в голос, а просто трясутся у него плечи и катятся по щетинистым щекам слёзы.

Ну, понятное дело, я указаний ждать не стал. Ни на какие указания господин был в ту ночь не способен. Ухватил я его подмышки, потащил в спальню. А он, между прочим, тяжёлый… Будь у меня такие же мускулы, как у Тангиля… но мне таких мускулов по меньшей мере четыре года ждать. Потому и намучился я, раздевая его и на постель втаскивая. Одежду перепачканную унёс вниз, в мойню… раньше бы Хасинайи стирала, а теперь самому пришлось. Правда, сперва я вернулся в кабинет и убрался там, насколько это возможным оказалось. Мраморному дракону конец пришёл, оконный проём я холстиной завесил — не время было вставкой новых стёкол заниматься. На ковре пятно засыпал солью, потом, когда высохло, то почти и незаметно стало. А господину в спальню тазик притащил, потому что должно ведь всё выпитое из него извергнуться.

А как навёл я порядок, то и пошёл в мокрую ночь, над холмиком читать. Сами знаете, долгое это дело. Прочитал — да и вернулся в дом. Промокшую рубаху скинул, повесил сушиться — и до рассвета писал по памяти все те слова, что сказал господин купцу Баихараю.

Заодно и обдумал случившееся. Первое, что удивило меня — это состав зелья, от которого, как пообещал господин, чёрная гниль у купца начнётся. Кроме ветродуя, все травы не особо сильные. Неужели вместе они такую мощь дают? Потому и приписал я на том листке, чтобы наши братья, лекарским искусством владеющие, дали своё заключение, возможно ли сие. И забегая вперёд, напомню, что мне было отвечено. Что недуга, чёрной гнилью именуемого и описанного мною, лекарская наука не знает, а что сочетание указанных трав лишь ослабляет человеческую волю. А я и предвидел, что такое мне ответят. Потому и уверился, что если и впрямь купца боли начнут мучить, то вновь господин чары сотворил. О том, что за купцом проследить надо, я тоже написал. И потом долго сомневался, правильно ли поступили наши братья.

Второе, о чём я тогда задумался — а откуда господин всё узнал? Ну ладно, историю Хасинайи он мог от неё услышать. Или — поразила меня жуткая мысль — увидеть. В зеркалах, во время сна её. Что, если эти зеркала и свечи — средства для чародейства? Но коли так — то ведь о каждом из нас господин мог видеть в зеркалах правду! Стало быть, и обо мне! Не правду купецкого сына, на рудники обречённого, а мою трактирную правду! С другой стороны, в таком случае со мной бы давно уж беда случилась — телега, если не что похуже. Что господин сделает с разоблачённым нюхачом? Коли милостив — то выдерет до полусмерти и выбросит за ворота. Коли суров — избавится, да так, чтобы никому уже ничего такой слуга не поведал и никто чтобы ничего не заподозрил. Значит, или телега, или попросту отравил бы он меня. С его-то лекарским искусством запросто можно такой яд составить, чтобы смерть всем показалась естественной. Но вот уже четыре месяца я пребываю в его доме, и ничего плохого со мной не случилось. Значит, ничего он обо мне не проведал, и значит, ничего такого в зеркалах не увидеть.

Но хоть и отлегло у меня от сердца, а всё равно не мог я до конца успокоиться. Ладно, пусть всё он от Хасинайи узнал, разговорив девчонку. Может, камнем своим правдивость слов её проверяя… Но откуда узнал он, где искать её мёртвое тело? Что он делал в лаборатории? Зачем ему понадобилось брать туда её вязание? Получалось, что через это вязание каким-то образом — наверняка чародейским! — выяснил господин, где она повесилась. Потому-то, видать, сам за кучера и правил.

А ещё хотелось мне знать, что было в лаборатории после того, как положили там тело Хасинайи. И совсем уж мрачные мысли у меня крутились. Но тут, почтенные братья, нет ничего твёрдо установленного. Только мысли, которые сейчас излагать уже и незачем.

А ещё угнетало меня, что по-прежнему ни на шаг не приблизился я к разгадке — каким образом господин чародейства свои творит. Впрочем, утешился тем, что времени у меня ещё много. То есть это я тогда так думал.

Ну, словом, той ночью я почти и не поспал. Оттого весь день вялым был, но господин на меня не ругался. Он встал довольно поздно (кстати, тазик пригодился), ни слова не говоря, облачился в новую одежду, возле постели ему приготовленную, пошёл на двор умываться. А после всё было как всегда, и ничего не сказал он о случившемся ночью. Может, и забыл? После такой пьянки, слышал я, иной раз память у человека отшибает. Но всё-таки память памятью, а разгром в кабинете — вот он, перед глазами. После завтрака мы с Тангилем новое стекло вставили, и хорошо, что с ним — трудное оказалось дело, один бы я мог и не справиться, ибо раньше такого мне не доводилось.

Но кроме вставки стекла, ничем тот день не запомнился. Всё было как всегда. После завтрака трезвый и мрачный господин Алаглани уехал в город, взяв с собой Халти, после обеда был приём, и без толку я торчал за ковром — опять обычные люди с обычными своими недугами. После ужина я сказал господину, что голова побаливает, и разрешил он мне сразу идти спать.

И приснился мне необычный сон. Рассказать? Извольте, почтенные братья.

Приснилось мне, будто я мышь. Серая такая, мелкая. Но притом всё понимаю, как человек. И вот я в большущем полутёмном амбаре, там зерно, видимо-невидимо зерна в ящиках из досок. Прогрызть дырочку — как нечего делать. И такая радость огромная — моё это всё, и навсегда, и больше никаких ни бед, ни опасностей. Но только я подумал так — тут же в амбаре кот объявился. То есть именно наш кот, любимец господина Алаглани. И прыг на меня, а я от него, и так мы носимся, носимся по амбару, ящики сшибаем. Зерно сыплется, глазищи кошачьи пылают, словно угли. Только не красные, а зелёные. И понимаю я, что нет мне спасения, нет тут никаких дырочек и щёлочек, куда бы шмыгнуть можно. Играет он со мной, котяра, а как наиграется — сожрёт. И так грустно мне стало — и не оттого даже, что конец пришёл, а того чувства жаль, той радости. Хоть бы на миг, думаю, её вновь испытать. А кот меня гоняет, прыгает — и нарочно чуток в сторону сворачивает. Ну, думаю, ты играешь, а мне с того какое удовольствие? Раз уж суждено тебе меня схарчить, то пусть оно так случится, как мне хочется, а не как тебе. И прыгнул я на кота, зубами в нос ему вцепился. А зубы у меня — ну, у мыши то есть — острые, длинные. Орёт котяра, головой во все стороны что есть сил мотает, сбросить меня хочет. Я подумал тогда, а что ж он лапами-то меня не собьёт? Глянул — а лап-то у него и нет, вместо лап — клинки сабель. Длинные, тонкие, прыгает он на них, а они пружинят. Ну а мне что, я знай себе в нос ему вгрызаюсь, во рту вкус крови, орёт котище, и никак эта пляска не кончится. Скучно мне тогда стало, и вся злость на кота вмиг прошла, как тряпкой половой её стёрли. Даже жалко его сделалось, зверюга-то неразумная, а что сожрать меня вздумал, так на то и кошачья его природа. В общем, разжал я зубы, на пол прыгнул. Он, конечно, за мной. Уже не играть хочет — за боль отомстить. Очень ясно у него мысли на раскровяненной морде написаны. И тут соображаю я: зерно! Зарыться поглубже, авось не достанет. Все ведь ящики мы перевернули, на полу дощатом целая гора зерна, чуть ли не до потолочных балок. Зарылся я, точно крот в землю, и смотрю — коридор получился. И я коридором этим крадусь, уже не мышьем обличье, а в своём собственном. В левой руке свечка у меня сальная, а в правой — заточка из плотницкого трёхгранного гвоздя. И слышу над ухом слова: «Ну и куда же ты собрался?». Чей голос, никак не соображу, но чувствую — знакомый. Хочу обернуться — а не могу. Точно держит кто сзади голову. Тут я дернулся всем телом, и больно вдруг стало.

Проснулся от того, что рука болит. А уже рассвело, между прочим, и господин встал, во дворе, голый по пояс, водой холодной омывается. Поднялся я, засоней себя ругая, на ладонь свою правую глянул — а там и впрямь след от заточки отпечатался. Ну, вскоре затянулся он. Вот и по сей час, почтенные братья, не знаю я, что это было. Наверняка знак какой-то, но от кого, и как его понять?

…А дальше дни потянулись один за другим, и всё было как раньше — только вот стирать нам самим приходилось. Птицу почти всю господин велел на мясо забить, оставил только в курятнике нескольких несушек. А прочей работы по дождливому осеннему времени было немного, и ребята больше проводили времени в людской, чем в саду или в огороде. Только Алаю забот не уменьшилось, потому что надо было переносить всё из травяного сарая в дом. Только в те дни узнал я то, что следовало мне выведать с самого начала. Оказывается, под домом огромный подвал есть, чуть ли не ещё один этаж, подземный. В том подвале настоящее травохранилище, а сарай — так, времянка. Он больше нужен для правильной засушки трав, а склад — здесь.

Понятное дело, я вызвался Алаю помогать — ну, хотя бы в утренние часы, когда господин бывает в городе. Всё одно интереснее, чем сидеть в его покоях и читать заданные им страницы.

Так вот, про подвал. Ведёт туда винтовая лестница, уходит она под землю примерно на пятнадцать локтей. В дальнем крыле дома, где всякие хозяйственные комнатки да чуланчики, обнаружилась дверь, на которую я раньше не обращал внимания. Да я и был там всего несколько раз, когда полы мыть велели. Думал, очередной чулан, набитый старой рухлядью — а оказалось, крошечная квадратная комнатка, может, локтей пять стороны, а посередине тяжёлый железный люк. Мы с Алаем вдвоём его откинули, и то не без труда, а уж одному точно помучиться пришлось бы.

Внизу оказалось огромное пространство, разделённое легкими дощатыми перегородками на комнаты. Но основные стены — сложены из камня, и в них вделаны железные кольца для факелов. Перегородки установлены так, что получается центральный коридор, а комнатки-склады отходят от него вправо и влево. В комнатках — сундуки и сколоченные из досок стеллажи, а на стеллажах — ящички с сушеными травами. И всё там упорядочено, на дверях каждой комнатки написано, какого рода там снадобья, а уж на стеллажах то же самое расписано детальнее.

Да, хоть там и есть кольца для факелов, но факелы жечь господин Алаю строжайше запретил. Всё ж сухое, не приведи Творец, полыхнёт. Так что мы туда с фонарями спускались. Обычные такие фонари — внутри стеклянного колпака толстая свеча горит, и вверху колпака дырочка для воздуха.

А ещё там есть хитро устроенная печь, от которой тянутся медные трубы и проходят под полом каждой комнатки. Зимой печь эту топят, и горячий воздух идёт по трубам, согревая. Алай объяснил, что греет не так чтобы сильно, без тёплой одёжи скоро мёрзнуть начнёшь, но всё это устроено не чтобы людей греть, а чтобы травы. Нельзя им, даже сушеным, быть на таком морозе, от коего вода застывает.

Ну, вы понимаете, о чём я подумал. Правильно! Раз уж есть такой подвал, то как не быть подземному ходу? Может, даже и за городскую стену. Только Алай про ход ничего не знал и никаких люков подозрительных тут не видел. Покивал я, а сам решил, что как только улучу свободный час, тут же постараюсь разнюхать. Вы ж понимаете, что всякий уважающий себя чародей должен о лисьих норах думать. Даже при Новом Порядке.

Лист 19

Ладно, про подвал вроде отчитался, теперь про нового гостя. Этот появился у нас дней через десять после похорон Хасинайи. Только всё на этот раз было не так, как с пресветлым Гирхаем.

Нового гостя привёз из города сам господин Алаглани. К обеду они вернулись в бричке, Халти сидел на козлах. Как потом он мне рассказал, после того, как съездили они с господином к какому-то важному больному, господин велел править к гостинице «Синий петух» — оказывается, ещё тремя днями ранее получил он письмо. И ведь я сам же это письмо, с другими прочими, от городского почтовика принял и на бронзовом подносе господину принёс. Да, конечно, очень жалко, что не было возможности вскрыть и снять копии — но сами посудите, как бы я это сделал? Как потом восстановил бы сломанные печати? И когда бы успел? Это ж только в сказках говорится про волшебное полотенце — положишь под него запечатанное письмо, и на полотенце проступит всё там написанное. Но мы-то с вами не в сказке живём!

В общем, привёз господин гостя. Гость — явно помоложе, лет, полагаю, немногим за тридцать. Роста среднего, выбрит тщательно, лицо скорее круглое, загорелое, глаза небольшие, серые, нос толстый, губы пухлые, волосы русые, прямые, белой лентой перехваченные. Примет особых не обнаружилось. Что же до одёжи, то одет богато, но не как высокородный, и не пестро. Тёмно-коричневый кожаный плащ, серый полукафтан плотного, дорогого сукна, тёмно-синие широкие штаны, заправленные в низенькие сапожки. На поясе, между прочим, имелась шпага. Не сабля, как у высокородных, а именно что новомодная шпага. А сами знаете, кому шпагу носить предписано — державным чиновникам не ниже пятой руки.

Гость, которого господин именовал Ханарасаем, первым выскочил из брички и принялся с интересом осматриваться. Я, как положено, поклонился и получил от господина распоряжение нести в гостиную сперва лёгкий перекус, а после и обед.

Приём по случаю гостя был отменён — причём давать от ворот поворот пришлось всего трём посетителям. Как уж потом я сообразил, господин, заранее зная о приезде гостя, разослал всем званым на тот день письма, где просил извинения и предлагал прийти день спустя.

После обеда господин с гостем сперва отдыхали там же, в гостиной, и для развлечения гостя велел мне господин привести Дамиля. Что это за развлечение такое предполагалось, выяснилось тут же. Как явился Дамиль и глянул на господина вопросительно, тот вытащил из стенного шкафа длинную костяную флейту и протянул её пацану. Кивнул Дамиль, поднёс флейту к губам — и заиграл. И как заиграл! Вот уж не думал я, что этот самый угрюмый Дамиль, из которого слова не вытянуть, таким даром обладает! Я-то, может, и невеликий знаток, но уверен — никого из тех музыкантов, что когда-то забредали в наш трактир и своей игрой зарабатывали на миску жаркого, и рядом поставить было нельзя.

Потом, музыкой насладившись, флейту у Дамиля забрали, вручили вместо неё медный пятак и отослали обратно. А господин повёл гостя показывать свои владения. Долго они бродили — и по дому, и по саду с огородом, и в травохранилище уже полупустое заглянули. Я попытался было вслед за ними ходить, как бы распоряжений ожидаючи, но господин велел мне отправляться в чулан и вникать в поучения многоопытного Краахатти — чем изрядно меня огорчил. Убегая уже, заметил я на лице гостя тонкую улыбку и подумал, что, возможно, и ему ведомо занудное творение многоопытного.

А по-настоящему я сумел послушать их разговор только после ужина, когда убрал из гостиной грязную посуду и получил повеление принести в кабинет галаарийского вина. Тут-то уже ничто не мешало мне занять привычное уже место в спальне за ковром, вынуть затычку и приняться, наконец, за дело.

— Уж извини, Ханарасай, но раньше ты смотрел на вещи более здраво, — невесело усмехнулся господин. — Ну ладно, я могу понять — такая женитьба, такое новое окружение… но я же тебя с юности помню. Никогда не был ты столь восторжен и неглубок.

Ханарасай отхлебнул вина из белой чаши, вокруг которой вились нарисованные золотом змеи.

— Может быть, учитель, я просто переболел цинизмом, столь характерным в юные годы? А может, я всё-таки научился отделять главное от второстепенного?

— Значит, я для тебя всё ещё учитель? — Губы господина улыбались, а вот глаза — нет. — Надо же… Пятнадцать лет назад наша разница в возрасте и в знаниях казалась огромной… теперь же я смотрю на тебя и не вижу того ершистого мальчишки. Вижу довольного собою и жизнью мужа Высокого Собрания. И прямо скажу, не радуют меня такие изменения. Слушай, ну ты что, действительно веришь в то, что возглашают на площадях ваши крикуны? Счастье человечества, избавление от голода и болезней, преобразование ветхого тела… Мне вообще трудно представить мышление тех, к кому это обращено. Вернее, представить-то нетрудно, но ты же не лавочник с мужицким прошлым…

Гость уставился в чашу — и заговорил очень каким-то терпеливым голосом.

— Учитель, давайте всё-таки разделять упрощённые идеи для толпы — и подлинную их суть. Ведь не толпа же эти идеи разработала, а многие и многие великие мудрецы на протяжении едва ли не полувека. Да, им приходилось несладко — и в Державе, и в иных землях. Доброе Братство издавало против них свои уложения, за ними охотился Надзор… в конце концов, над ними просто смеялись. Не скажу, чтобы смеялись одни лишь дураки — но смеялись те, чей ум обращён в прошлое и не хочет подняться над замшелыми постулатами.

Мне показалось, он говорит, как будто из книги вслух читает.

— Ну а как со счастьем? — перебил его господин. — Ну вот объясни мне, замшелому, как вы собираетесь этого самого счастья добиться. И какого именно счастья?

Ханарасай внимательно взглянул на него.

— Мне уже не раз приходилось говорить об этом, учитель. Причём с людьми, не менее умными. Что ж, повторение — не всегда отец мучения. Итак, из чего мы исходим? Человечество состоит из людей, так? И у большинства этих людей схожие беды. Прежде всего, обыкновенный голод. Затем — болезни, затем — глупость. И наконец, смерть — вернее, не сама по себе смерть, а пугающие мысли о ней. Может ли человек справиться с этими бедами в одиночку? Да, может — но крайне редко, это путь аскетов, почти никому недоступный. Как же быть остальным — слабым? Им нужно, во-первых, осознать, причины своих несчастий, а во-вторых, увидеть способы сообща преодолеть их. Итак, причины несчастий. Их, строго говоря, две. Неправильное устройство общества и неправильное устройство ума. Объясняю, почему. Голод — ну, шире говоря, бедность, происходит оттого, что добытое у природы люди распределяют неравномерно. Высокородный граф есть на золоте перепелов, маринованных в остром винном соусе, а мужики в его владениях хлебают жидкую просяную тюрю.

— То есть взять и поделить? — прищурился господин.

— Это слишком примитивный подход, учитель! — Ханарасай поднял вверх палец. — Некоторые наши горячие головы ещё тогда, восемь лет назад, предлагали подобное, но более мудрые мужи их привели в чувство. Ведь если просто изъять все богатство и разделить между людьми поровну — очень скоро опять у кого-то окажутся перепела, а у кого-то тюря. Чтобы обеспечить равенство имущественное, сперва надо изменить систему власти. Нужно уничтожить те жестокие формы господства, которыми и держался Старый Порядок. Мы это и сделали. Мы казнили короля, и теперь в Державе нет повелителя-самодержца.

— А гражданин Благоуправитель? — вкрадчиво поинтересовался лекарь.

— Он не владыка и не тиран! — отчеканил гость. — Он лишь первый из равных, потому что без первого никак нельзя. Но все важные решения принимаются голосованием в Собрании. Как в Высоком Собрании, так и в Собраниях на местах. Следовательно, там, где один человек непременно бы ошибся, собрание многих ошибиться не может, ибо недостаток одних восполняется достоинством других.

— Ну-ну, — кивнул господин.

— Далее, мы отменили рабство. В Державе более нет холопов, человек отныне не может принадлежать другому человеку как вещь.

— Звучит красиво, — согласился господин. — Только вот какова судьба этих освобождённых рабов, напомнить? Как они осваивают северные леса и южные пустыни? Как едва ли не половина их вымерла на новом месте? Прикинь, даже обычным крепостным оказалось лучше. Как они работали на земле, так и продолжили. Остались в своих домах. А безземельные холопы — они холопами и остались, только принадлежат отныне не кому-нибудь с приставкой «тмаа», а всей Державе.

— Это временные издержки! — заявил Ханарасай. — Пройдут годы, люди освоятся на новом месте, заживут сытой жизнью и постепенно забудут все прошлые неприятности.

— Неприятности? — ласково спросил господин. — Знаешь, среди моих слуг есть один парнишка, который прошёл через эти, как ты изволил выразиться, неприятности. Что-то не верится мне, что он когда-либо их забудет.

— Поймите, учитель, нельзя достигнуть всего одним прыжком, — заявил гость. — Мы решили покончить с рабством, но это задача на долгие годы, а то и на десятилетия. Ведь одним росчерком пера такого не добиться. Вот вы знаете, сколько в год Низложения было в Державе этих самых холопов? Ни много ни мало, двадцатая доля! Причём даже их господам особой пользы от многочисленной дворни не было, но ведь считалось, что чем больше у тебя рабов, тем выше твой статус. И вот мы победили. Ну и куда прикажете этих людей девать? Без имущества, без земли, зачастую и без трудовых навыков?

— Дать им землю. Обеспечить их деньгами, хотя бы вырученными за имения их бывших владельцев, — предложил господин.

Гость всплеснул руками.

— Учитель, посмотрите на дело с практической стороны! Большинство аристократов присягнуло Высокому Собранию. Если в ответ Высокое Собрание отберёт у них родовые поместья — начнётся кровавая смута. Нам удалось её избежать именно потому, что не трогали лояльных нам дворян. Значит, чтобы наделить освобождённых рабов землями и всем прочим, потребовались бы какие-то иные средства. А у нас их не было! Для вас будет новостью, что королевская казна оказалась пуста? Что казённое золото каким-то образом попало в Норилангу? Нам едва удавалось оплачивать услуги наёмников! Поймите, в те годы выбор был прост: или переселить этих людей на новые, незанятые места и приставить к полезному труду, или предоставить их собственной участи! Но что значит — собственная участь? Лишённые средств к существованию, они сбились бы в воровские шайки и наводнили Державу кровью.

— Вот что интересно в тебе, Ханарасай, — заметил господин, — это с какой лёгкостью ты переходишь от трезвой практичности к умозрительным фантазиям. Даже не замечая того, как практичность не оставляет от светлых фантазий ничего!

— Ещё раз говорю, учитель! Мы поставили себе целью искоренить бесчеловечное рабство — но вовсе не собирались достигнуть этого мгновенно! — Ханарасая нелегко было смутить. — Может, сменится одно поколение, может, два, три… но в итоге все граждане Державы станут свободны. Да, скажу цинично: повезёт не всем. Пускай вымрут эти переселённые холопы, но их дети или внуки уже не будут знать самого слова «холоп»!

— Оттого и крепостных освобождать не стали? — поинтересовался господин.

— Да, учитель! Мы, впрочем, как вам прекрасно известно, освободили их от личной зависимости. Теперь графы и бароны не могут их высечь, не могут против воли женить и уж тем более не могут продать без земли. Но имущественную зависимость мы вынуждены были пока оставить. Хлебопашцы крепки земле, а не господину, которому земля принадлежит. Они платят ему оброк, они не могут уйти с земли без его разрешения — но больших прав у владельцев теперь нет. Поступи мы иначе, раздай мы им господские земли — и неизбежно случилась бы дворянская война. А освободи мы их без земли — это кончилось бы селянской войной, потому что куда податься безземельному мужику, кроме как в разбойники? Но постепенно, по мере роста доходов Державы, мы будем выкупать земли у дворян и за умеренную плату в рассрочку продавать их мужикам. Пройдёт пара поколений — и восторжествует свободный труд на свободной земле!

— Ты, напомни, при каком ведомстве? — перебил его господин Алаглани.

— Учётно-земельном, — пояснил Ханарасай. — Оттого, кстати, очень хорошо знаю все эти дела с дворянами и мужиками. Но я ответил вам лишь на половину вопроса, учитель. Я показал, как можно изменить неправильное устройство общества и тем в итоге победить голод. Но есть ещё два врага — глупость и страх смерти…

— Интересно, интересно, — кивнул господин. — На площадях вроде такого не говорят.

— На площадях! — подтвердил гость. — Но в беседе с мудрыми людьми почему бы и не сказать, как оно нам мыслится? Итак, глупость. Она проистекает чаще всего из неправильного воспитания и образования. Ведь люди рождаются равными, во всяком случае, здоровые люди. Но какой-нибудь несчастный мальчонка, служащий, к примеру, в придорожном трактире и получающий только подзатыльники, неизбежно вырастет глупцом. Ибо некому было развить его природные способности. В то время как дворянский сын, сызмальства получающий изысканное воспитание, занимающийся с лучшими учителями… А ведь младенцами тот и другой были равны друг другу…

— Ну, бывают и обратные примеры, — хмыкнул господин, — но определённая правота всё же тут есть. И как же ваш Новый Порядок собирается преодолеть глупость?

— Очень просто! — вскричал гость. — Для начала мы в каждом городе откроем школы и сделаем обучение в них бесплатным и обязательным. Затем очередь дойдёт и до сёл. Учить мы будем детей вещам ясным и полезным, как то: грамоте и счёту, истории и географии Державы, ремёслам…

— Полагаешь, этого достаточно? — спросил господин.

— Разумеется, нет! Следующим шагом будут единые правила воспитания, которые сейчас уже разрабатываются лучшими нашими умами. Эти правила приобретут силу закона, и всякий родитель, будь то пекарь, мастеровой или граф, обязаны будут им следовать.

— Под страхом чего? — И вновь губы господина улыбнулись без участия глаз.

— Ну… — задумался Ханарасай, — хотя бы под страхом штрафа. Или умеренного телесного наказания. Впрочем, это уже детали. Давайте перейдём к самому главному врагу — к страху смерти. Согласитесь, что именно в силу этого страха слабые терпят бесчинства сильных, умные покоряются глупым, рабы — господам. На какие только гнусности ни идёт человек, боясь смерти! Но давайте разберёмся, чего, собственно, он боится? Телесных страданий, кои чаще всего сопутствуют прекращению жизни? Да, несомненно. Но это не главный страх. Главный страх — это то, что ждёт всех нас после смерти. Тысячи лет Доброе Братство учит, что за мельчайший свой грех каждый будет жестоко наказан Изначальным Творцом. Лишь немногие праведники вкусят радости Небесного Сада, остальным же дорога в бездну, в чёрное пламя. Именно о чёрном пламени на самом деле думает каждый, размышляя о смерти. Вглядываясь в свою жизнь, он понимает, что чёрное пламя куда вероятнее, чем Сад. Потому и стремится каждый как можно дольше оттянуть тот миг, когда придётся отправиться за ту черту, где кончается земная жизнь, пускай даже со всеми её горестями, и начинается пламя.

— Хоатти Рамаладийский, — усмехнулся господин. — «Трактат о трёх бедах и трёх способов от оных избавиться». Писано двести пятьдесят лет назад, напечатано не было, распространялось в рукописях.

— Какая разница, кто первым догадался? — досадливо отмахнулся Ханарасай. — Главное в том, что в основе страха смерти лежит убеждённость в наличии Творца, в наличии чёрного пламени и Небесного Сада. Вот эту убеждённость и надлежит разрушить!

— А вдруг всё оно так и есть? — прищурился господин. — И Творец, и сад, и пламя? Вдруг вы, граждане собранцы, подобны малым детям, которые закрывают глаза и думают, что коли стало темно, то никто их и не видит?

— Учитель — возмутился Ханарасай, — ну, вы же умный человек! Я понимаю, пятнадцать лет назад, ну даже десять… но теперь-то чего бояться? Праведный Надзор давно упразднён, а наиболее гнусные его члены получили суровое воздаяние от разгневанного народа…

— Тебе не кажется, Ханарасай, что наличие или отсутствие Творца никоим образом не связано с наличием или отсутствием Надзора? — возразил господин. — Я не собираюсь затевать с тобой философские дебаты, но сам посуди — если вы хотите разрушить в народе веру, то вам нужно будет привести очень серьёзные доказательства. Ты способен доказать отсутствие Творца?

— Пусть добрые братья сперва докажут его наличие, — рассмеялся гость.

— Ладно, допустим, вы убедите простой народ, что со смертью всё кончается, — вздохнул господин. — Но тебе не приходило в голову, что такой вот конец всего — ещё более страшен, чем чёрный огонь?

— Страшен он только больному, извращённому сознанию, — сочувственно объяснил Ханарасай. — А мы постепенно добьёмся, что сознание у людей будет здоровым. Тех же, кто разжигает в народе суеверия, мы заставим замолчать.

— Почему же вы тогда не закрыли храмы и не объявили запрет на вероучение? — недоумённо спросил господин. Впрочем, мне показалось, что недоумение он лишь изображает. Ханарасай же, выхлебав девятую по счёту чашу, этого не замечал.

— Это несвоевременно, — объявил он, потянувшись к кувшину. — Тёмных людей пока в Державе слишком много, а сила наша не столь велика, чтобы вести ещё и войну против приверженцев Братства. Но вот уже в следующем поколении, когда количество образованных людей резко увеличится, мы постепенно начнём душить суеверия и их носителей.

— Думаешь, получится? — очень тихо спросил господин.

— Разумеется! — Ханарасай стукнул чашкой по столу, едва не испортивдве хороших вещи. — Поймите, учитель, что есть человек? Это лишь деревянная колода, из которой умелый мастер может вырезать всё, что потребно. Может — грубого идола, а может — прекрасную статую… Не следует только ждать быстрых результатов, но мудрый мастер и так не будет торопиться.

— И кто же ваш мастер? — ещё тише спросил господин.

— Учитель! — поднял палец Ханарасай. — Давайте на этом остановимся. Ибо такие вопросы лучше не обсуждать, сами догадываетесь, почему. Вообще, учитель, я должен вам сказать… — голос его затих, а тон вдруг сделался совершенно трезвым. — Вы бы поосторожнее, учитель. Человек вы, конечно, уважаемый, и многие в Собрании перед вами в долгу. Но…

— Что «но»? Болтаю непозволительное? — деловито уточнил господин.

— Не в том даже дело, — вздохнул гость. — Я, собственно, толком ничего и не знаю… так, обрывочки и догадки… Но у Пригляда есть к вам некий непонятный мне интерес. Это всё, что я могу сказать. Просто прошу, будьте поосторожнее. И в словах… и в делах. Понимаете, мой пост не из последних, но если что — я мало чем сумею помочь.

— Ну, благодарю, — помедлив, отозвался господин. — Ты всё-таки не совсем испортился, Ханарасай. А знаешь что? Пожалуй, нам обоим пора отойти ко сну. Всё-таки, согласись, галаарийское — оно коварно. Пьёшь-пьёшь, и всё кажется, водичка сладкая, а потом раз — и ноги не держат. Я сейчас лакея кликну, отведёт тебя в твою комнату.

И раздался звон колокольчика.

Вот, собственно, и всё о госте нашем Ханарасае. Утром, плотно откушав, они с господином уехали в город, а вернулся господин один. Зачем приезжал этот самый Ханарасай? Знаете, может, конечно, просто чтобы поболтать со старым другом и, как выяснилось, учителем — но мне почему-то подумалось, что именно ради последних его слов, ради предупреждения весь разговор и затевался.

А я, кстати, вновь тогда не выспался, полночи беседу их по памяти записывая.

Лист 20

На другой день я с утра отпросился у господина помочь Алаю — он из травяного сарая в подвал и половины ещё не перенёс. А уже скоро могли начаться холода, осень только поначалу теплынью нас порадовала, а с листопада начались дожди и дули постоянно северные ветры. Из тех лесов, за которыми плещутся серые волны Ледяного моря. Тех лесов, где бы сейчас мучился Хайтару… если бы, конечно, не помер в первый же год.

Именно о Хайтару думал я, начиная разговор с Алаем.

— Слушай… всё хочу спросить, да как-то не получалось раньше. Вот этот наш Благоуправитель — он кто? Откуда взялся?

Алай аж присвистнул.

— А почему ты меня спрашиваешь?

— Ну… — замялся я, — ты всё-таки образованный. В Благородном Училище обучался, и дома тоже, сам же рассказывал, книжки всякие, умные разговоры… А я у себя в Тмаа-Урлагайе только гвозди и видел, и про Новый Порядок у нас особо и не говорили. А интересно ж…

— Да как тебе сказать, — задумался Алай. — Я-то не слишком интересовался, мне больше про путешествия хотелось… Но в Училище нам говорили, что гражданин Благоуправитель родился в незнатной, но уважаемой семье и в детстве родителей радовал послушанием да прилежанием, ум его простирался до небесных высот и морских глубин, и с малых лет понял он, сколь несправедлив Старый Порядок. А как подрос он, то начал людям глаза открывать на правду о королевских злодеяниях и на то, как добрые братья тёмный народ дурят. И за то изгнали его из родного города Тмаа-Сиаради, и пришлось ему скитаться по необъятным землям Державы, сподвижников собирая. И росло их число, и множилась их сила, и гремели слова правды. Но нашёлся среди сподвижников предатель, нюхач из Праведного Надзора, и схватили Благоуправителя, и бросили его в подвалы Башни Закона, и лютым пыткам подвергли, дабы отрёкся он от своих слов. Но выдержал он — и другие борцы, с ним вместе в плен попавшие — жуткие мучения, и бежал в Норилангу, и там, укрепившись, полки свои на Державу двинул, а тут к воинству его присоединялись все, кто за свободу и справедливость. И низложен был король, одержана была славная победа, и перешла власть к Высокому Собранию, первенствует коим он, наш дорогой Благоуправитель.

Всё это он выпалил на одном дыхании, и только в глазах прыгали смешинки.

— Ну ладно, — махнул я рукой, — это понятно, это в Училище. А дома что говорили?

Алай вмиг сделался серьёзным.

— Дома говорили всякое. И что в молодости служил наш Благоуправитель стряпчим у какого-то графа, и графа того разорил, земли его по поддельным бумагам продал. Но попался, и его секли кнутом на Придворцовой площади, а потом отправили в кандалах на каторгу — на те самые медные рудники, на которые и тебя везли. Только он сбежал не дорогой, а уже оттуда. Говорили, подкупил стражу, ибо успел припрятать немало золота. Бежал в Норилангу, а там поступил на секретную службу в тамошний Особый сыск. Ну а потом как-то так вышло, что оказался он в Державе и во главе десяти полков наёмников… Отец с братом, помню, даже подсчитывали, сколько золота ему потребовалось, чтобы наёмникам платить.

— Думаю, немало, — понимающе кивнул я, купецкий сын.

— Говорят, не обошлось без помощи Нориланги. — Алай говорил еле слышно, хотя тут, в подвальном этаже, никто нас слышать не мог. — Только они думали, что получится простая смута и тогда наши западные провинции отхватить удастся. Но Благоуправитель оказался хитрее и так сумел власть взять, что почти без народных волнений обошлось. И ничего Нориланге не выгорело, потому они уже восемь лет на нас зубы точат.

— Слушай, а почему его только так и называют — Благоуправитель? Почему не по имени? — ответ я знал, но было мне интересно, что скажет Алай.

— Чародейства боится, — глазом не моргнув, пояснил Алай. — Всем же известно — через имя можно на человека чары наложить. И ещё потому, говорят, он лицо своё скрывает, в серебряной маске ходит. Чтобы никто случайно не опознал. Ближние сподвижники, конечно, знают, но сам понимаешь, державную тайну хранят. И ещё, говорили, нюхачи из Пригляда специально распускают самые разные слухи об его имени, один другого глупее. Ну, догадался, наверное, зачем?

— Чтобы если кто чары хочет на него наслать, то на ложные имена насылали?

— Именно так! — кивнул Алай.

— А гляди, занятно как выходит, — улыбнулся я. — Доброму Братству он не верит, а в чары, значит, верит?

— Откуда мы знаем, во что он на самом деле верит? — толково ответил Алай. — Может, и про серебряную маску всё врут.

— Может, — согласился я, и разговор наш перекинулся на то, что Алаю приятнее — на дальние земли и морские корабли, кои до тех земель по полгода ходят.

Спрашиваете, зачем мне этот разговор был нужен? Да, конечно, ничего нового я о Благоуправителе не узнал, зато кое-что узнал и об Алае., и о его семье. Может быть, отец его и в самом деле к тому заговору причастен, коли такие разговоры в доме велись. Особенно про серебряную маску. Мы-то с вами, почтенные братья, знаем, что маска есть. Только не серебряная.

В общем, понял я про Алая вот что: если он и есть тот загадочный нюхач, который на чердаке подслушивает, то уж никак не от Пригляда. Приглядский ни за что не стал бы говорить про маску.

Ну, к обеду господин вернулся, а в три часа пополудни, как всегда, начался приём. Посетителей в тот день было десять человек — можно сказать, наплыв, обычно-то больше пяти-шести не бывает. Я уж замучился то и дело из-за ковра выбегать и очередного жаждущего встречать. Так что про первых девятерых говорить на стану, хвори как хвори, и на мой взгляд, с такими вообще незачем к наилучшему лекарю ходить, любой сгодится да дешевле выйдет. Но вы ж знаете человеческую природу — коли что в кошельке звенит, то непременно хочется получить не хорошее, а наилучшее.

А вот про десятого посетителя расскажу подробнее, ибо из-за него закрутилось многое.

Это оказался мальчишка примерно моих лет. Но сразу по нему видно — из высокородных, одет не просто богато, а изысканно. Плащ фиолетового бархата, узкие зеленые панталоны из дорогущего галаахайского шёлка, чёрный берет с серебряной бляшкой, а в бляшку рубин огранённый вставлен. Ну и сабля, конечно, и взрослая сабля, явно пока ему великовата. Что же до внешности, то с меня ростом, но поуже малость, волосы прямые, тёмные, но совсем уж чёрными я бы их не назвал. Лицо не загорелое, брови тонкие, глаза серые, и никаких особых примет — не считать же за таковые два прыща на подбородке…

А надо сказать, почтенные братья, что доселе к господину только взрослые посетители приходили. Потому и удивился я, но виду не подал, склонился до пояса и спросил:

— Как прикажете о себе доложить, высокородный господин?

— Скажи, что Баалару Хидарай-тмаа, старший сын графа Диурамиля Хидарай-тмаа, просит приёма у лекаря Алаглани, — отчеканил пацан.

— Обождите тут, высокородный господин, — кивнул я. — Позвольте плащ ваш. Сейчас господину доложу. Может, вина? Или сладкого виноградного сока?

Если и понял он мой намёк на юный свой возраст, то виду не подал.

— Благодарю, мальчик, но мне ничего не надо. Я так подожду.

Ишь ты, благодарит! Видать, и впрямь древний род, где вежливость со слугами особым шиком считается! Это не дворянчики, чьи деды сукном в лавке торговали, а то и навоз выгребали…

Доложил я, как черёд пришёл, о нём господину и добавил:

— Между прочим, это пацан моего возраста.

— Занятно, — без всякого удивления произнёс тот. — Он последний? Ну, зови.

Пригласил я посетителя в кабинет и удрал за ковёр, на рабочее своё место.

Высокородный графёныш Баалару Хидарай-тмаа как в кабинет вошёл, так сразу осматриваться начал. Видать, в диковинку.

Господин его в гостевое кресло усадил, а сам за стол свой уселся и кота на руки взял, гладить рыжего принялся. Так они молчали минуту, потом спросил господин:

— Насколько я понимаю, блистательный Баалару Хидарай-тмаа, вы нуждаетесь в лекарском моём искусстве? Что же беспокоит вас? Какого рода недуг?

Графёныш ссутулился и на руки свои уставился, будто впервые их увидел. Потом всё же заговорил:

— Господин лекарь, я… даже не знаю, как начать. Понимаете, дело в том, что я действительно нуждаюсь в вашем искусстве, но, похоже, не лекарском…

Господин аж брови приподнял.

— О каком же ином искусстве вы говорите, блистательный? Чем ещё я, городской аптекарь, могу быть полезен? Вроде бы, насколько мне известно, другими искусствами не владею. В юности, правда, было дело, пытался научиться играть на лютне, но без особого успеха. Или, может, вы имеете в виду воинское искусство? Не стану скрывать, мне пришлось несколько лет носить солдатскую кирасу, был я и ранен в боях близ озера Саугари-гил, до сих пор колено в сырую погоду ноет… но опять же, если вам требуется учитель фехтования, то это явно не ко мне. Я был арбалетчиком, а с клинком обращаться умею весьма и весьма посредственно. Не говоря уж о том, что за долгие мирные годы те навыки изрядно забылись…

Баалару Хидарай-тмаа поднял голову, и хоть не мог я рассмотреть в дырочку его взгляд, показалось мне по виду его, что посетитель наш едва сдерживает боль. А уж какую — телесную или душевную, оставалось лишь гадать.

— Господин Алаглани, — голос его, в отличие от моего, ещё и не думал ломаться, и я уловил в нём что-то похожее на слезу. — Я говорю об искусстве особого рода, коим вы, насколько мне известно, владеете.

— От кого же вам такое известно, блистательный? — невозмутимо поинтересовался господин.

Графёныш помолчал, вновь на пальцы свои поглядел, будто на них подсказка написана, а потом тихо проговорил:

— Старый князь Гуарамини-тмаа. То есть не он сам, конечно, а Хундарагу, его внучатый племянник. То есть Хундарагу Гиарахиль-тмаа. Мы с ним в вместе седьмом классе учимся, в Благородном Училище.

Мне вдруг подумалось, что этот высокородный юнец вполне может знать Алая — в столице-то лишь одно Благородное Училище. И кабы господин Алая с лакейской должности не сместил — вот была бы штука, встреча одноклассников. Интересно, послал бы графёныш весточку в Пригляд?

— Занятно, — рассеянным тоном произнёс господин. — И что же вам рассказал ваш… гм… однокашник?

— Он сказал, что пять лет назад у деда его украли… я толком не понял… в общем, какую-то очень дорогую ему вещь. Дорогую не в смысле стоимости, я говорю о сердечной привязанности. И вы, господин Алаглани, каким-то образом сумели вещь эту отыскать и старому князю вернуть. А старый князь никому об этом не рассказал, только Хундарагу, под большим секретом. Сказал, если возникнет совсем уж безвыходная ситуация, то обратись к нашему городскому аптекарю… только по возможности тайно.

Господин откинулся на спинку своего кресла и поглядел на гостя внимательно.

— По возможности тайно… кажется, весь седьмой класс о таинственном аптекаре знает? Это, блистательный, даже не смешно!

— Нет, что вы! — вскричал графёныш. — Хундарагу только мне шепнул, потому что мы с ним дружим крепко! А больше никто не знает!

— А интересно, — прервал его возглас господин, — из каких таких соображений старый князь решил поведать сие внучатому своему племяннику?

— Ну… — замялся Баалару Хидарай-тмаа, — может, потому что иных наследников у него не осталось? Вы, должно быть, знаете, все сыновья князя погибли в тааранском побоище пятнадцать лет назад, не успев оставить потомство. А единственная дочь его, ныне уже скончавшаяся — Хандарагу приходится тёткой… И год назад он позвал к себе Хандарагу и объявил его своим наследником, подписал при нотариусе бумаги. А как ушёл нотариус, он ему о том деле поведал… то есть о вас.

— Послушайте, блистательный Баалару Хидарай-тмаа, — суровым тоном заговорил господин, — скажу вам вот что. Чем бы ни окончился этот наш разговор — передайте своему однокласснику, чтобы ко мне он не обращался ни по какой надобности, исключая разве что медицинскую. Он передал вам своё… гм… наследство — так пусть знает цену такому решению. Вы меня поняли?

Графёныш кивнул.

— Теперь о вас, блистательный. Я попрошу вас предельно спокойно и внятно изложить обстоятельства, вынудившие обратиться ко мне. Ибо, не зная ничего, ничего нельзя и обещать, как сказано у поэта:

Кто тщится выполнить желание чужое,

Не ведая сплетения деталей,

Подобен тот влюблённому, который

Своей избраннице готов преподнести

Все три луны, сорвав их в чёрном небе,

А также звёзды нанизать на шнур из шёлка

И подарить красавице. Да только

Безумцу недоступны те просторы,

И выслушав пустые обещанья,

Любая дева предпочтёт иного,

Который ей не звёзды, а рубины,

Не луны, а горсть золота подарит.

Вот потому, не зная обстоятельств,

Ни за какое дело не берись.

— Хорошо, — кивнул блистательный. — Я вам, конечно, всё расскажу. Дело в том, что у меня есть… то есть был… в общем, мы с Алишем были как братья. Его мать была моей кормилицей, и хотя она считалась холопкой, но в нашем доме её все любили и уважали, Алиш у неё младший, а четверо сыновей сейчас уже взрослые, женились, в нашей деревне Лисий Хвост живут… но я не про деревню, я про Алиша. Мы даже родились в один день, и меня дали ей выкармливать грудью. И сколько я себя помню, мы всегда вместе с Алишем были.

— Алиш, — перебил его господин. — Интересное имя, в наших краях редкое.

— Да, господин лекарь, — подтвердил графёныш, — дело в том, что кормилица моя, Исиганаши, с севера, из арнилойских болот. Её предки больше сотни лет назад бежали оттуда на земли Державы, я не знаю, что там случилось, Исиганаши не рассказывала. Только ещё её бабушка с дедушкой нашему роду служили.

— Служили — или были холопами? — уточнил господин.

— Ну… — сцепил посетитель пальцы, — я толком не интересовался деталями… Может, её отец уже продался в вечное рабство моему деду… в общем, у нас никто про это и не думал, и мы с Алишем были как братья. Играли вместе, спали, дрались, и шлёпала нас Исиганаши, не разбирая, кто считается рабом, а кто господином. Я вообще про эти вещи узнал только в шесть лет, когда случилось Низложение… Тогда отец мой срочно всем своим холопам дал освобождение и подарил земли, чтобы они не попали под указ Высокого Собрания о переселении дворовых людей. Еле-еле успел, ему один знакомый, служивший тогда в земельно-учётном ведомстве, шепнул.

— Ну, это, конечно, благородно с его стороны, — заметил господин, — но не пора ли перейти к сути ваших неприятностей?

— А суть в том… — тихо заговорил блистательный, — что я его предал… Алиша. Моего друга… моего брата…

По нему видно было, с каким трудом выдавливает он каждое слово. А произнеся эту фразу, он уронил голову на сцепленные ладони и заревел. Громко, позорно, как мелкий пацанёнок, пойманный на покраже варенья.

— Успокойтесь, блистательный граф, — господина, как мне показалось, совсем не тронул его плач. — Не забывайте ни о высоте вашего происхождения, ни о серьёзности вашего дела. Если вы и впрямь нуждаетесь в моей помощи, то давайте не тратить время на глупости.

Похоже, эти слова на графёныша подействовали. Он замолчал и принялся что есть силы вытирать ладонями щёки.

— Я предал его… — повторил он глухо. — А получилось так: пришли ко мне в гости трое одноклассников, с которыми я раньше не особо дружен был, но хотел сблизиться. Потому что Хайдари-тмаа лучше всех в классе фехтует, Базиарай-тмаа самый смелый, он уже дважды с десятиклассниками дрался на дуэли, а Рианости-тмаа самый весёлый, над его шутками все покатываются, и если уж он кому даст прозвище, то прозвище в точку, намертво к человеку прилепится. Мне давно хотелось с ними подружиться, но они меня не принимали в свою компанию. А тут мне на день рождения отец подарил ариналакскую музыкальную машинку. Там такие рычажки есть, и двигая их, можно самые разные мелодии составлять, и машинка их сама играет, пока завод действует. Вот я и пригласил ребят посмотреть.

— Пока ничего ужасного не вижу, — хмыкнул господин. — Что же было дальше?

— А дальше было так, — вздохнул мой высокородный сверстник. — Пришли они и увидали Алиша, который как раз возле машинки сидел и рычажки выставлял. Спросили, кто таков, и когда узнали, что слуга, бывший раб, стали потешаться над ним. Всякие гадости говорили… например, часто ли он моется, ибо несёт от него как козла. Или спрашивали меня, держу ли я его в строгости, сажаю ли на цепь, секу ли розгами. И почему на нём рабского ошейника нет… ну и всё такое.

— И как же вы себя повели, блистательный? — сухо спросил господин.

— Я… — дыхание у графёныша прервалось, — я мерзко и подло себя повёл! Я вместе с ними смеялся, поддакивал и самого себя убеждал, что это просто шутка. А на самом деле я просто боялся, что если возмущаться стану, они не захотят со мной дружить. И совсем тогда не думал, как Алиш всё это выносит.

— По крайней мере, хорошо уже то, что вы честно сейчас об этом рассказываете, — заметил господин. — И пытаетесь понять свои внутренние побуждения, не прибегая к столь частому среди людей самооправданию. А вот чем вы можете объяснить поведение одноклассников?

Высокородный Баалару Хидарай-тмаа судорожно вздохнул.

— Только, прошу вас, пусть слова мои останутся между нами… Дело в том, что все трое они… как бы это сказать… недолюбливают Новый Порядок. И у них есть к тому поводы. У Хайдари-тмаа казнили деда, он отказался присягать Высокому Собранию. У Базиарай-тмаа два года назад посадили в Башню Закона двоюродного брата, по Арахайскому делу. Вроде как знал о заговоре и не доносил. И хотя его не осудили с прочими заговорщиками на казнь, но он умер в заключении. То ли от пыток, то ли просто от холода и голода. А у рода Рианости-тмаа отобрали в казну большую часть земель, потому что отец его поссорился с каким-то членом Высокого Собрания. Ну и к тому же у всех у них в год Низложения отобрали дворовых людей. В общем, когда они увидели Алиша и узнали, кто он такой, то, наверное, подумали, что вот бывший раб стал ровней своему господину, и всё из-за Нового Порядка. То есть как бы Алиш оказался виноват в их семейных бедах. Потому они на него и набросились.

— Это понятно, — кивнул господин. — Собака кусает палку, не в обиду будь сказано их сиятельствам. Но что же было дальше?

— После того, как они ушли, Алиш не сказал мне ни слова. А ночью я просыпаюсь… ну, выйти по нужде… и чувствую, что-то не так. Нет Алиша. Он же в моей комнате спал, на диванчике. Я сперва подумал, что он тоже по нужде… но его ни в отхожем месте не было, ни на дворе. Я до утра ждал, спать не мог, а утром уже всех на ноги поднял. Отец выслал слуг искать, сообщил в городскую стражу… но без толку. Вот уже неделя прошла, а найти Алиша не можем. Я понял, что обиделся он и ушёл из нашего дома. Не на этих идиотов обиделся, а на меня, что я подлизывался к ним.

— Ну и что же вы предприняли, блистательный? — голос у господина был скучным и каким-то серым.

— Я… Я всех троих вызвал на дуэль! — вскричал посетитель.

— А, ну конечно же, — покивал господин. — Дуэль — лучшее средство решить задачу. Победив негодяев на дуэли, вы думали тем самым вернуть своего молочного брата?

— Нет, конечно, — грустно признал графёныш. — Но если бы я этого не сделал, то запятнал бы свою честь. Не в обиду будь вам сказано, господин Алаглани, но любой человек благородного происхождения понимает такие вещи без слов.

— Ну-ну, — хмыкнул господин. — И что же ваши противники?

— Они отказались драться. Хайдари-тмаа сказал, что было бы недостойным делом убить меня на дуэли, поскольку я как следует саблю в руках держать не умею, Базиарай-тмаа сказал, что дуэль в данном случае невозможна, ибо при любом её исходе неизбежен донос в Пригляд, а он не хочет лишних неприятностей своему роду, и без того пострадавшему от Нового Порядка. Рианости-тмаа — тот передал через слугу записку, что считает повод для поединка ничтожным, однако же готов принести мне извинения, ибо щадит мои расстроенные нервы.

— Ладно, это уже неинтересно, — заговорил господин. — Насколько я понял, именно тогда вы стали искать, кто бы мог помочь, и ваш одноклассник поделился своим «наследством»?

— Именно так, — кивнул графёныш.

— Что ж, давайте обсудим, — предложил господин, встав из-за стола. Кота он осторожно снял с колен и посадил в своё кресло. — Итак, вы думаете, что я смогу отыскать вашего Алиша, подобно той… гм… вещи старого князя. Что мне на это ответить? Первое — даже если я возьмусь за это дело, то не могу дать никаких гарантий. Второе — при любом исходе я требую от вас строжайшего хранения тайны. Третье — прежде, чем я начну действовать, мне придётся удостовериться, что вы именно тот, кем себя назвали, и что в ваших словах нет ни капли лжи. Проверку, если не возражаете, произведём незамедлительно, но должен предупредить о серьёзной опасности сей процедуры.

И он растолковал графёнышу всё то, что говорил вдове Анилагайи. И про флюиды, и про линзу, и про возможность прямо сейчас встать и уйти, не подвергая себя смертельному риску.

— Разумеется, я готов пройти любое испытание! — заявил наследник рода Хидарай-тмаа.

И прошёл. Да и без изумруда было видно — не врёт. Сами посудите, почтенные братья — не мог этот парень быть человеком Пригляда. Слишком уж высокороден и слишком юн. Чтобы такого подчинить, нужны особые обстоятельства. К примеру, чтобы вся его родня по обвинению в заговоре сидела сейчас в Башне Закона и ждала приговора. А что с родом Хидарай-тмаа всё в порядке, и без изумруда понятно. Потому что случись иное — весь город бы о таком шумел.

— Что ж, — сказал господин, убирая изумруд в ящик стола. — Теперь у меня не осталось сомнений в вашей искренности, блистательный Баалару Хидарай-тмаа.

— Если можно, — сказал вдруг наследник рода, — зовите меня просто Баалару, без титулов. Знали бы вы, как эта пышная титулатура утомляет…

— Ну, как изволите, Баалару, — не стал спорить господин. — Теперь к делу. Как вы понимаете, искусство, подразумеваемое вами, весьма опасно, причём в разных смыслах. Начну с простого. Вы понимаете, почему именно следует держать всё это в тайне? Сейчас, на девятом году Нового Порядка, когда нет уже, вроде бы, оснований бояться Праведного Надзора?

— Ну… — неопределённо протянул разрешивший называть себя попросту личным именем. — Наверное, всё равно возможны какие-то неприятности…

— Совершенно верно, — кивнул господин. — Неприятности возможны самые разносторонние. Потому что одно дело — закон, а другое — действительное положение вещей. Тайное искусство — это сила, это, если угодно, оружие. А любую силу, любое оружие… всегда найдутся желающие прибрать к рукам. Как вы думаете, почему я до сих пор жив, уважаем в городе, имею неплохой достаток и могу время от времени оказывать нуждающимся услуги известного рода? Лишь потому, что об этом самом, как вы выразились, искусстве никто не знает. Все воспользовавшиеся им хранят молчание… хотя случай со старым князем и его наследником меня изрядно покоробил. Стоит узнать о моих способностях кому угодно… вовсе не обязательно Пригляду. Особый сыск в Нориланге тоже был бы заинтересован… равно как и ночные короли города, и заговорщики, мечтающие восстановить корону, и многие другие, кого и упоминать не стоит.

— Я понял, — кивнул Баалару.

— Вот и хорошо. Теперь о второй опасности. Опасность тут исходит от самого искусства и направлена на того, кто им пользуется. Это не каллиграфия. С такими силами шутить не стоит. Помогая вам, я подвергаю риску и свою жизнь, и свой рассудок. Вы понимаете, что из этого следует?

— Понимаю! — твёрдо сказал Баалару. — Опасный труд требует достойного вознаграждения. Я готов отдать всё, что у меня есть…

— А что у вас есть, Баалару, кроме этой харамайской сабли и каких-нибудь безделушек в детской, вроде музыкальной машинки? — усмехнулся господин. — Всякому отроку, конечно, неприятно, когда ему напоминают о возрасте, но вы пока ещё не достигли совершеннолетия, а кроме того, не вступили в права наследования, и дай вам Творец как можно позднее вступить… Поэтому заплатить вы мне никак не можете. А ваш почтенный отец вряд ли станет платить за вас — вы же, надеюсь, не собираетесь поставить его в известность, куда и зачем ходили?

— Я… я напишу закладное письмо… как это называется… вексель, — предложил Баалару. — И когда придёт время… вы можете его предъявить в суде…

— Не говори глупостей, мальчик, — морщинки над носом господина опасно сузились. — Золото и серебро я беру только за лечение больных. Особое же искусство несовместимо с требованием денег. Всем, кому помогаю — я помогаю бесплатно. Но при этом считаю себя вправе при каких-нибудь обстоятельствах воспользоваться помощью своего клиента. Разумеется, если он сможет и захочет её оказать. Если я смогу вам помочь — вы когда-нибудь, пускай многие годы спустя, тоже мне поможете, в разумных пределах. Устраивает?

— Ага! — совсем не по-графски вскричал Баалару.

— Что ж, коли мы обсудили и этот вопрос, то пора перейти к делу.

Господин вытащил из дальнего шкафа уже знакомые мне зеркала и зажёг три свечи.

— Сядьте прямо, Баалару! Расслабьте руки, а ещё лучше, отцепите вашу саблю, ибо лишний металл может нам помешать. Вот так. Теперь глядите на пламя и вспоминайте внешность вашего Алиша.

Я напрягся. Если сейчас в зеркалах возникнет изображение — значит, всё хуже некуда, значит, я давно разоблачён и вообще непонятно, почему доселе жив. Но в зеркалах не отражалось ничего, кроме колеблющихся огоньков свечей.

Продолжалось это долго — наверное, четверть часа. В кабинете стояла тишина, молчал Баалару, молчал господин, не подавал никаких звуков кот. Наконец господин негромко заговорил.

— Достаточно, блистательный. Теперь я представляю, кого искать. Но если вы думаете, что я прямо сейчас сумею найти вашего друга и брата, то заблуждаетесь. На это потребны и время, и особые средства. Посему так: приходите завтра в этот же час — надеюсь, к тому времени я уже буду знать, где находится Алиш, и тогда придёт черёд думать, как его вернуть. Сейчас идите домой. И вот ещё что. Визит в мой дом вам, скорее всего, не удастся скрыть. Кто-то наверняка вас видел, шепнут одному, другому, и пойдёт. Поэтому нам с вами потребуется внятное объяснение. Итак, вас очень беспокоят прыщи на подбородке, и вы пришли выводить их к наилучшему столичному лекарю. Ведь род Хидарай-тмаа не станет экономить и обращаться к цирюльникам. Усвоили?

— Ага! — поднимаясь с кресла, подтвердил юный граф.

— Кстати, когда прыщи сойдут, заплатите пятнадцать огримов, — в спину ему бросил господин. — Надеюсь, тут уж отец ваш не поскупится.

Я успел выбежать из-за ковра и, почтительно кланяясь, встретил Баалару перед дверью кабинета.

— Пойдёмте, высокородный господин, — заботливо тараторил я. — Осторожней, не споткнитесь на ступеньках. Скользкие они…

Что правда, то правда. Пока господин с графом беседовали, Дамиль успел лестницу вымыть.

Лист 21

Вечер у нас тоже интересно прошёл. Как поужинал я на кухне (Амихи от щедрот половинку медового пряника добавил) и зажёг в кабинете люстру (ох, и муторное же это дело!), господин велел мне в гостевое кресло садиться. В смысле, опять изучить моё драгоценное здоровье. Зеркала даже и не убирал после графёныша, только оплывшие свечи заменил.

Я, конечно, скривился. Знаю я эти проверки! Опять приснится пакость какая-то, и долго ещё помниться будет. Ну вот не верю, что это для здоровья нужно. То есть если и нужно, то уж точно не для моего.

— А может, не надо, господин? — для порядку поворчал я, устраиваясь в кресле поудобнее. — Недавно ж только проверяли?

— Надо, Гилар, надо, — сухо ответил господин. — Мне лучше знать.

Можно было и дальше с ним собачиться, но я не стал. Всё равно же ничего не изменить. Так что принялся я, как и велено, глядеть на свечи и вспоминать, что мою душу грызёт. А её ведь много чего грызёт, червей в ней, сами понимаете, изрядно скопилось. И все жирные такие, кусачие…

Ну, как и раньше, задрожали огоньки свечей, расплылись, пошли крутиться жёлтыми кругами, и почудилось мне, что круги эти один за другим выстраиваются, и получается этакая то ли труба, а то ли кишка, и затягивает меня туда какая-то равнодушная сила. Зазвенело в ушах, а в глазах не то чтобы потемнело, а посерело как-то, словно туман сгустился, а как рассеялся он, обнаружил я себя в подполе.

То есть там, в трактире. Был у нас, конечно, и подвал, где запасы хранились, и ледник, а был и малый такой подпол, на кухне, там овощи держали, которые на сегодня-завтра предназначены. Люк туда квадратный вёл с медным кольцом, поднимешь люк, и вниз лесенка на семь ступенек. А внутри тесно, четыре локтя всего в ширину и локтей семь в длину. Ящики деревянные вдоль земляных стенок стоят, а в ящиках — и морковь, и репа, и свёкла. Дальняя стенка из досок сбита, только вы б её на моём месте не увидели, потому что не было огня, в полных потёмках я сидел. И если бы не приходилось мне бессчётное число раз туда с лучиной лазить за припасом, о деревянной стенке и не знал бы. А так — выручила.

В подполе я почему сидел? Дядюшка Химарай засадил на ночь. В наказание за то, что поднос с мисками уронил, когда заказанный ужин купцам из Верхнего Амглуса нёс. Закружилась голова — то ли с устатку, то ли жар поднимался, поскольку одна из сестриц-лихорадиц уже день как поцеловала меня. Ну, знаете, есть в народе такое поверье. Как поцелует, так, значит, и начинается… Короче, миски вдребезги, пол дощатый в брызгах да в ошмётках… а были там куриный бульон с лапшой да свинина запечённая с овощами… Ну, понятное дело, чем кончилось. Сперва, как водится, пришлось мне штаны спустить да на лавку лечь, а там уж чёрная дядюшкина плеть вдоволь натешилась. Но порка — это ещё ладно, главное-то наказание — подпол! Потому что на всю ночь, а там мало того что зябко — там крысы! Попробуй только уснуть — мигом что-нибудь отгрызут. А прикиньте, легко ли их гонять, когда ни лучика света… И предстояло бы мне так до утра время провести, да только решил я погулять. Помните, про стенку дальнюю говорил? Так вот, пара досок в ней только на верхних гвоздях держатся, а снизу проржавели гвозди насквозь, и вытянуть их даже десятилетнему сопляку не задачка. Отодвинешь доски — и пожалуйста, огромный открывается тебе простор, гуляй под полом, там лишь кое-где перегородки. И прикинул я, какие комнаты надо мной будут, если пойти куда.

Ну да, вы правы, в полной тьме гулять непросто. А сидеть в ней, думаете, легко? Когда ходишь туда-сюда, крысы хоть опасаются, а будешь в том подполе крошечном сидеть — мигом обнаглеют. Проверено!

В общем, вылез я по ту сторону стенки и побрёл куда глаза глядят. А поскольку никуда они глядеть и не могли, то сделал я сорок шагов направо, а после десять налево. Аккурат попал под комнатку за нижней залой, где дядюшка повадился дела перетирать с мутными личностями. Личности и товары всякие из-за рубежей возили, в обход, понятное дело, мытных застав, и барахлишко сбывали — то ли просто краденое, то ли снятое с тех, кого дорожные душегубы зарезали. Коли дядюшка меня на ночь в подпол сажал, я частенько под ту комнатку приходил, послушать. Всё ведь слышно, пол тонкий, всего в два слоя двухпальцевые доски положены, и мой потолок — а стало быть, дядюшкин пол — тянулся всего в вершке от моей макушки лохматой. А если приложить левую ладонь к этим доскам, а правую — к правому же уху, то каждое слово разобрать можно, даже тихонько сказанное.

Зачем, спрашиваете, я подслушивал? Ну, первую причину я уже вам растолковал — из овощного подпола уйти надо было, не сражаться же впотьмах с крысиным племенем. Вторая причина — раз уж ночью поспать не получится, то хоть не так скучно будет. Иногда там, в комнатке, очень даже занятные вещи говорятся.

Я, кстати, ещё когда только начал там слушать, решил: коли трактир мой всё же по закону и наследственному праву мне достанется, то продам я его поскорее, хоть и за малую цену, и уйду подальше. Потому что при отце трактир был трактир, в нём и перекусить могли, и повеселиться, и переночевать, а как дядюшка всё в свои потные руки прибрал, превратилось наше заведение в воровское логово. Ох, недаром же он, дядюшка, всю прислугу поменял, ещё при матушкиной жизни… матушке, впрочем, до того дела не было, она к тому времени из комнатки своей уже не выбиралась. И публика постепенно поменялась у нас. Раньше всё местные заходили, из ближних деревень, а сейчас — незнакомые какие-то, и не всегда по виду поймёшь, какого полёта птица.

Так вот, стою под этой тайной комнаткой, которую сам про себя прозвал я злоумышленей. Ну как вот есть спальня, едальня, парильня, цирюльня, так у нас там — злоумышленя. Левой рукой о доски опираюсь, правую у уха держу, а ногой время от времени притоптываю, чтоб, значит, крыс пугнуть. Нет, почтенный брат! Сверху сей топот никак услышан быть не мог. А если и почуяли бы какой звук, так решили бы, что это крысы в подполье шумят. И правильно бы решили.

Да, верно, холодно там было. И время-то уже нежаркое стояло, листва почти вся облетела, поутру лужи тонюсеньким ледком уже затягивались. А на мне — рубаха холщёвая, до дыр изодранная, да штаны ничем не лучше. Но от холода и польза имелась — не так больно было иссечённому телу. Я к тому ж и капустный лист куда надо приложил — на ощупь, ясное дело, капусту нашарил, как только сверху люк за мной захлопнулся.

А в злоумышлене разговор идёт неспешный. Чую по голосам — дядюшка и те самые купцы, до которых я заказ ихний не донёс. Купцы, как уж сказал я, из Амглуса, а Амглус — это уже за восточным рубежом Державы.

— Нет, почтеннейший, — дядюшка внушительно так вещает, — за такие дела вы лучшей цены не найдёте. Можете, конечно, к хромому Басадару обратиться, он меньше запросит. Да ведь надует, старая крыса, уж мне ль его повадки не знать! Вы всё получше обмозгуйте, я ж не тороплю. Да и куда торопить-то, в эту ночь всё одно из-под крыши никуда, сами ж знаете, Зелёный Старец на небо выкатился. Храни нас Творец и Святое Его колесо!

— Так-то оно так, — возражает один из купцов, судя по басу, тот, что пониже да потолще, — но времени-то мало, до снега всё успеть надобно. А на заставах нынче прямо как не люди, а волки в доспехе! Пяти огримов с носа им уже и мало, семь требуют. А тут вы ещё… ну не в убыток же себе нам работать, чубыть его в хрынду.

— Да всё так, — соглашается дядюшка, — но у меня ж тоже интерес имеется. Вот кабы седьмую долю мне предложили, то был бы у нас совсем иной разговор, и много чем посодействовал бы, у меня и к Раихалалю ниточки имеются.

— Ха, седьмая доля! — тут уж второй купец вмешался. — Всего-то нужна от вас, почтеннейший, такая мелочь, а вам седьмую подавай. Если уж долю, то только десятую, но про то ведь и разговор, что дело от вас требуется разовое, и потому речь об однократной выплате. И не о двухстах пятидесяти огримах, а не более чем о двух сотнях. Больше просто смысла нет. Вот вы старого Бадасару честили, к нему обращаться не советовали, а я так мыслю, что коли его послушать, то это он вас, не в обиду будь сказано, крысой обзовёт и предостережёт от всяких совместных с вами предприятий. Ну а как нам, людям пришлым, понять, кто ж из вас обоих прав, а кто жук хитрый? При том, что, опять же не обижайтесь, но оба вы те ещё жуки… Посему в нашем положении первым делом следует на цене экономить.

Задумался дядюшка, а пока он думал, успел я особо наглой крысе пинка дать. На звук бил, и попал же! Взвизгнула поганая тварь, метнулась подале… Не вернулась бы только с подругами. Крысы — они ж только когда толпой смелые.

— Ну, может, двести двадцать, — решился дядюшка. — И вот ещё что. Коли уж завяжется у нас с вами, сделаю малый подарочек. Мальчишку моего приблудного себе забирайте. У себя в Амглусе вы на невольничьем рынке за него и двадцать пять, а то и тридцать огримов выручите. Если отмыть, конечно. Ну или на худой конец в рудник продадите, уж всяко не меньше десятки дадут.

Замер я, и как замер — так холод со всей злости на меня и накинулся, ледяными пальцами шею сдавил.

— А что ж, самому не надобен? — усмехнулся тот, что басовитый.

— Да наглый он и ленивый, — охотно пояснил дядюшка. — Больше хлеба проедает, чем пользы приносит. Я-то по доброте, Творцом завещанной, пригрел бродяжку, да видно, зря. Уж сколько порол, а не идёт ему в толк наука. Так что если сладим мы, то завтра и забирайте.

— Так ежели он такой наглый, — подал голос который повыше, — то как бы дорогой не сбёг…

— Это дело нетрудное, — хихикнул дядюшка. — Связать хорошенько да в телегу под мешки сунуть. А ещё могу сон-травы заварить, такому мальцу много ли надо? До порубежья уж точно дрыхнуть будет…

— Ну, подарочек, конечно — оно неплохо, — задумался басовитый, — но двести двадцать многовато! Двести десять — моё последнее слово.

Поскрипел мозгами дядюшка, а потом ладонью по столешнице хлопнул.

— Ну, почтенные, быть по сему! Говорил же — всё у нас получится!

А я стоял, быть может, всего в локте под дядюшкой Химараем, и горькую дума думал. Значит, вот оно как вышло! Продал меня дядюшка, отцов младший брат, заезжим прощелыгам, а те меня в Амглусе в рабство продадут. И хорошо ещё, коли к хозяину, а то ведь и на рудник могут, на смерть верную. Очень умно дядюшка повернул. От наследника законного избавился, при котором он покуда опекуном числится, а потом, как в возраст войду, обязан будет всё хозяйство мне передать и ступать себе подобру-поздорову в свою Малую Глуховку, просо сеять. А тут как всё один к одному складывается. Пропал племянничек, и когда и как, уж и не установить будет. Среди трактирной обслуги никого и не осталось, кто отца моего помнит и меня знает. Для всех нынешних я просто мальчик на побегушках, и вздумай я заявить свои права на трактир — в лучшем случае посмеялись бы, а скорее всего, отодрали бы за уши, чтоб неподобного не сочинял. Но это пока, а что коли подрасту да к окружному исправнику заявлюсь, и свидетелей призову, кто личность мою удостоверить сможет? В окрестных деревнях такие найдутся… Нет, надо одним махом всё и решить. Я в Амглусе сгину, тут меня никто искать не станет, а через восемь лет за давностью и позабудут. Останутся тут две могилки, бурьяном заросшие, и трактир — теперь уж и по закону дядюшкин, ибо считается он не только опекуном моим, но и полноправным наследником.

Только вы, почтенные братья, не думайте, что это я тогда всё так чётко по полочкам раскладывать умел. Тогда я тоже всё это понял, но не словами, а как-то душою, что ли. Стоял и про всё забыл — и про холод, и про крыс, и про боль. И так мне худо сделалось, что прямо всего изнутри скрутило! Всего ночь осталась, а назавтра опоят меня или повяжут — и повезут на погибель.

И тогда понял я, что одно мне средство осталось. А как понял — так меня снизу доверху как молнией пронзило, и закружилась тьма, лиловыми сполохами озарённая, и заплясали перед глазами радужные пятна, и всё желтее они становились, всё меньше — а вскоре и вовсе в огоньки свечные слились. Покрутил я головой, первым делом кота увидел, на излюбленном своём месте, на том книжном шкафу, что пониже. Сверкает кот глазищами, шерсть встопорщена, усами шевелит. Потом уж господина приметил — у окна он стоял ко мне спиной и в темноту заоконную глядел, будто нашёл в ней чего занятное.

— Всё, Гилар, — сказал он не оборачиваясь, — в порядке твоё здоровье. Пахать на тебе можно. Вставай и можешь спать идти. Хочешь в чулан, хочешь в людскую. До утра ты мне будешь не надобен.

Лист 22

На другой день снова графеныш пришёл, блистательный Баалару Хидарай-тмаа. Только на сей раз поскромнее оделся, и вместо сабли не по росту прицепил на пояс маленький кинжал в серебряных ножнах. Видно, ну никак не могут высокородные на улицу без клинка выйти. Честь не позволяет.

Пришёл он, впрочем, по-умному, к концу приёма. И очереди своей не ждать в нижней гостиной, и меньше светиться. Хотя ему ещё в тот раз господин объясненьице придумал: юный граф сюда прыщи сводить ходит. Дело понятное, правильное дело.

Всё-таки подождать ему пришлось, пока прежняя посетительница, толстая старая купчиха, на хворости свои господину жаловалась. И поясницу у ней ломит — к дождю, и в ухе свербит — не иначе, к пожару, и живот пучит после обеда. Мне подумалось, что она вообще сюда не лечиться пришла, а поделиться горестями, душу облегчить. Потому что ведь не абы к кому, а к наилучшему лекарю, пусть кто победнее, завидует.

Не стал я её за ковром слушать, уж тут-то ничего интересного нет и быть не может. Побежал в малую гостиную, где графеныш в кресле сидел и ждал.

Впрочем, когда я туда сунулся, он уже не сидел, а бродил взад-вперед, вроде как картины разглядывал на стенах. Но видно по нему было, что начхать ему на картины эти, а просто уже невмочь в кресле маяться, ждать. Волнуется высокородный, переживает за братишку молочного. И поделом — сам же виноват, нечего было перед пацанами выслуживаться. Ну а что вас удивляет? Пацаны и есть, хоть и графских да княжеских кровей. Они выёживались, он выслуживался.

Впрочем, мне его очень скоро жалко стало. Ведь как в Святых Посланиях сказано, в каждом из человеков корень греха живёт и в разные стороны побеги испускает. У графёныша — в одну, у меня — в другую, а кустик-то один и тот же. И ведь мается, наследство своё господину отписать готов. Ну, положим, сейчас он того, что имеет, не ценит — на золоте ест, на пуховых перинах спит, и уверен, что так оно всегда будет. Но ведь подрастёт же когда-нибудь, поймёт, что такое денюжка и почему её всегда не хватает — и графам не хватает, и князьям.

Вообще, забавно — лет ему столько же, сколько и мне, но ребёнок ребёнком. Я в десять лет был взрослее, чем он сейчас.

Ну, как положено, предложил я молодому господину вина подогретого, окорока свинячьего — но он только головой мотнул. Так мы и сидели, очереди его ожидаючи — я у двери на корточках, а он — в затянутом синим бархатом кресле, куда уселся после того, как я вошёл. Видно, посчитал неприличным взад-вперёд гостиную шагами мерить.

А потом звякнул колокольчик — и побежал я купчиху со всем вежеством провожать до ворот, где уже коляска с кучером её заждалась. Потом метнулся к господину, провозгласил о визите высокородного Баалару Хидарай-тмаа.

— Ага, — сказал то ли мне, то ли самому себе господин. — Это последний, значит? Ну, зови, зови. И далеко не уходи, может, надобен будешь.

Ну, мне далеко и не надо — всего лишь за ковёр.

— Что ж, блистательный Баалару Хидарай-тмаа, — голос господина был каким-то вялым и бесцветным, — могу сообщить вам следующее. С помощью моего… гм… искусства мне удалось выяснить, что ваш друг Алиш покуда жив, и находится он в Столице, более того, в восточной её части, ближе к городской стене, нежели к центру. Но это пока всё. Точного его местоположения, а также обстоятельств пребывания определить я не в силах. Есть у меня, впрочем, некоторые догадки, но делиться ими покуда рано, да они вполне могут оказаться ложными.

— Что же делать? — сдавлено протянул графёныш. Того гляди, ещё и слезу пустит.

— Сейчас разъясню, — кивнул господин и, спустив кота с колен, встал из-за стола. — Для дальнейшего мне потребуется ваша помощь. То, что вы с искомым Алишем не только друзья, но и молочные братья, для нас с вами обстоятельство крайне благоприятное. Да будет вам известно, что не только между кровными, но даже и между молочными братьями на протяжении всей жизни хотя бы одного из них существует тонкая связь, точнее сказать, резонанс некоторых флюидов. В обычном состоянии связь эта почти не ощущается, но искусственными средствами её можно усилить. Это понятно?

Графёныш молча кивнул.

— Тогда продолжаю. Если вы, Баалару, окажетесь достаточно близко от Алиша, то с помощью вот этого, — что-то блеснуло в его руке, — ощутите его присутствие. Возьмите, рассмотрите внимательнее. Да-да, по виду обычная серебряная монета, половина огрима. Но с монетой я проделал ряд… скажем так, манипуляций, и теперь она настроена на ваши с Алишем общие эфирные колебания. Удобнее всего повесить монету на грудь, тут есть дырочка. Так вот, когда вы окажетесь поблизости от своего молочного брата, то сразу почувствуете.

— А как именно почувствую? — уже чуть поспокойнее спросил графёныш.

— Хотел бы я, — усмехнулся господин, — чтобы это сообщил вам внутренний голос. Увы, такое мне не под силу. Вы почувствуете боль, Баалару. Монета станет греться, и чем ближе вы окажетесь к брату, тем сильнее будет нагрев и, соответственно, боль. Вы готовы к этому?

— Конечно! — вскричал графёныш. — Конечно, готов! Я не боюсь никакой боли!

— Мне бы вашу уверенность, — тихо ответил господин. — Впрочем, пока вы не подойдёте к брату совсем близко, на расстояние двух-трёх локтей, боль будет хоть и сильной, но не чрезмерной. Да вам и не надо будет подходить близко! Мне нужно, чтобы вы основательно прогулялись по восточной части столицы и с помощью монеты определили дом, в котором находится Алиш. И всё! Большего пока от вас не требуется. Как определите, что за дом — сейчас же возвращаетесь назад. Объяснить, почему?

Высокородный господин Баалару Хидарай-тмаа молчал. И господин счёл его молчание знаком согласия.

— Всё очень просто. Вполне возможно, что брата вашего удерживают в том доме силой. А вы, Баалару, уже достаточно взрослый юноша, чтобы понимать: ни своим кинжальчиком, ни саблей ничего сами не сделаете. Мало ли кто это может быть. Хорошо если просто ночные… но не исключены куда более неприятные варианты.

— Так я стражу позову! — ляпнул графёныш. — Или из дому нашего людей приведу.

— Очень толково, — хмыкнул господин. — Будь я вашим учителем, поставил бы самый низший балл. Подумайте, что вы скажете страже? Что в этом доме какие-то разбойники держат вашего брата? А откуда вы это знаете — спросят стражники. Если вообще спросят, а не сразу накостыляют по шее.

— Кому накостыляют? Мне? — вскипела в графёныше благородная кровь.

— Вам, Баалару, вам, — кивнул господин. — Потому что пойдёте вы туда не в парадном вашем одеянии, а оденетесь как простолюдин. Ох, чувствую, это тоже придётся разъяснять. Первое: юному графу в восточной части, мягко скажем, небезопасно. Это нехорошие места — там могут просто раздеть, а могут и кишки выпустить. Даже днём. Второе: вы не сможете взять с собой охрану из вашей челяди, потому что как объясните дома, куда и зачем идёте? Третье: если кто-то узнает там вас, блистательного графского сына Баалару Хидарай-тмаа — то по городу сразу пойдут слухи. Зачем это отпрыску благороднейшей семьи шляться в сомнительных кварталах? Но дело не столько даже в вашей репутации, сколько в том, что преступники насторожатся и могут перепрятать Алиша. Это понятно?

— Да… — помолчав, протянул графёныш.

— Вот поэтому — никакой самодеятельности. Вы гуляете на местности, как почувствуете жжение — начинаете ходить туда-сюда, стараясь найти направление, на котором жжение усиливается. Когда поймёте, что это за строение — обойдите его по кругу и через каждые несколько шагов высыпайте на землю щепотку порошка, который я вам дам. После этого возвращаетесь сюда, переодеваетесь в своё графское платье и отправляетесь домой. Кстати, дома не станут беспокоиться из-за вашего отсутствия?

— Не станут! — юный Хидарай-тмаа скривил губы. — Я Училище прогуляю, и о том от господина смотрителя принесут записку лишь к вечеру.

— Могут быть неприятности? — господин слегка изобразил голосом заинтересованность.

— Не могут, а будут, — подтвердил графёныш. — Высекут меня. Но, право, это такие пустяки по сравнению…

Пустяки, значит? Небось, поимел бы он дело с дядюшкой Химараем, взял бы свои слова назад. А вообще занятно. Не думал я, что у высокородных так же заведено, как и у простых людей.

— Воля ваша, — согласился господин. — В любом случае, после того, как вы совершите требуемое, мне будет гораздо проще сделать всё остальное. Узнав, где, я вскорости пойму — и кто, и зачем, и как поступить.

— Так я, значит, завтра с утра и отправлюсь! — весело сообщил Баалару.

— Да. Приходите сюда в девятом часу. Получите монету, переоденетесь в простонародное платье… И вот ещё что…

Господин дёрнул шнурок, и по дому заливисто раскатился звон колокольчика.

Я сунул затычку в дырку, выскочил из-за ковра и стрелой метнулся в кабинет. Поклонился у порога, встал ровно. Мол, вызывали, господин мой?

— Вот, блистательный Баалару Хидарай-тмаа, это мой слуга, звать его Гилар. Будет завтра вас сопровождать в вашей лечебной прогулке. Парень он ушлый, город знает как свои пять пальцев, если что — поможет, подскажет.

Ого! Такого поворота я и не ждал. Едва удержался, чтобы рот не распахнуть.

— Ступай пока, Гилар, — велел господин. — Потом всё объясню.

Поклонился я молча и помчался в спальню — ковёр меня уж заждался!

— Нет, Баалару, я, конечно, не стану посвящать лакея в такие дела, — наставительным голосом говорил господин. — Ему достаточно будет знать то, что лечу я вас от малоизвестного, но опасного душевно-телесного недуга, и что лечение требует прогулок по тем местам, где движения эфирных токов гармонирует с колебанием флюидов вашей тонкой сферы. Мальчишка он необразованный, слов таких не поймёт, но и не надо — главное, чтобы проникся почтением к премудростям лекарской науки. Порошок постарайтесь сыпать так, чтобы он не заметил, ну а если заметит, отвечайте, что сейчас это модно в светском обществе. Что и господа, и дамы сейчас за большие деньги покупают заморские ароматические соли, и сыплют их, где ни приведись оказаться. Он и поверит, жизнь светскую откуда ему знать? Зато по бытовой части можете смело на него положиться, здравым смыслом Гилар отнюдь не обделён.

Ну, спасибо! И откуда же господин про меня такое успел понять? Что он вообще обо мне знает, кроме жалостливой истории купецкого сына да здешнего моего лакейского служения? Впрочем, я тут же сообразил: это ведь он графёнышу говорит, чтоб подбодрить того, успокоить: мол, есть надёжное плечо, на которое при случае и опереться можно.

Понять бы ещё, зачем ему на самом деле отправлять меня вместе с графёнышем. Неужели только чтобы от шпаны городской защитить? Или ещё какая-то хитрая задумка у него имеется?

Но это, почтенные братья, узнал я уже много позднее, а в тот день, едва лишь проводил я нашего юного посетителя, позвал меня господин.

Стоял он у окна, спиной ко мне, держал на руках кота, и показалось мне, что тяготит его эта ноша. Хотя с чего бы? Кот, конечно, крупный, увесистый, но и господин Алаглани — не дряхлый старец. В плечах широк, лишнего жира в нём незаметно, а воинскую выучку не скроешь — в каждом движении знающему глазу она заметна.

— В общем, так, Гилар, — заговорил он глухо. — Завтра пойдёшь с его сиятельством, высокородным господином Баалару Хидарай-тмаа, прогуляетесь по восточным кварталам, где-то между продовольственными складами и вторым погостом. — Он добавил про переодевание, про тонкие флюиды, а затем вдруг спросил: — Тебе, наверное, странным кажется это задание?

Мне, Гилару, коего вы, почтенные братья, знаете, оно действительно казалось странным. Но и Гилара-купецкого сына тоже оно должно было удивить. А вот скажи я, что всё путём, ничего, мол, удивительного — вот тут уж аптекарь наш почуял бы странное. Поэтому я честно признался:

— Да, господин мой. Как-то дивно оно…

— Что же тебе дивно? — сухо поинтересовался господин.

— А то дивно, что блистательный граф на сию лечебную прогулку должен идти одетый как мальчишка из чёрного народа, что не пойдут с ним слуги вооружённые. Сами ж знаете, плохие там места, гиблые. Всякая дрянь селится, и торговцы дурью, и скупщики краденого, и бродяги, что в розыске, укрывища там у них. Я так вас понял, что воздух в тех местах для блистательного графа дюже целительный, хотя и странно это, там же склады, воняет оттуда гадостно. Ну так не всё ли равно этому целительному воздуху, кого целить — графа или оборванца?

Господин Алаглани повернулся ко мне.

— Логично рассуждаешь. Но ошибка в исходной посылке неизбежно ведёт к финальной ошибке, даже при правильности всех промежуточных силлогизмов. Ты понимаешь, о чём я?

— Нет, господин мой, — улыбнулся я. — Вы незнакомыми словами говорить изволите. Мне бы попроще как.

— Если попроще — ты кое-чего не взял в расчёт, потому что о том не знал. Болезнь юного графа — тайна даже для его родителей. Они знают, что он ко мне ходил, но думают, что из-за прыщей. На самом же деле болезнь у него душевная, и очень деликатного свойства. Потому он и хочет лечиться тайно. Мне это, прямо скажу, не нравится — хотя бы уже потому, что знай его родители о болезни, они заплатили бы мне гораздо больше, чем заплатят за прыщи. Но я лекарь, я лечу того, кто ко мне приходит, и не ставлю ему условий. Боюсь, если бы я потребовал от мальчика всё рассказать родителям, то он просто ушёл бы от меня, и в итоге не получил никакого лечения.

Складно заливает. Не знай я правды — даже и поверил бы. Понятное дело — коли у тебя жучки в мозгах завелись, то как об этом родным маме с папой рассказать? Куда как проще чужому дядьке-лекарю, который тебе никто и который должен всё это в тайне хранить. Ради этого можно и Училище прогулять, даже зная, каким это тебе боком выйдет.

— Понял, господин мой, — кивнул я. — Стыдно ему признаться, что тараканы в голове завелись. А тараканы, наверное, кусачие, раз уж он к вам лечиться прибежал.

— Верно, — усмехнулся он. — Кусачие. Разумеется, подробностей тебе знать не нужно. И когда вы с ним пойдёте, ты тоже его ни о чём таком не расспрашивай. Твоя задача — чтобы он не попал в беду. Чтобы шпана его не обидела, чтобы не угодил в какое-то совсем ненужное место.

— Так если шпана, что я сделаю? — изобразил я смущение. — Их же много, и они с ножами могут быть, с кастетами. Помните, как меня тогда били… ну, когда вы меня спасли? Да если б я умел драться, разве валялся бы так в канаве?

— Ну, всё-таки за время твоих скитаний чему-то же ты научился, — невозмутимо возразил господин. — Мне кажется, у тебя есть чутьё на опасность. Вот главная твоя задача — чтобы до встречи с нежелательными людьми дело и не дошло.

Тут я вспомнил кое-какие подробности своего горестного купецкого существования.

— А вдруг меня кто опознает? — озабоченно спросил я и передёрнул плечами. — Вдруг я ещё в розыске?

— Глупости не говори! — отмахнулся господин. — Да кому ты нужен! Ты год бродил по дорогам Державы, и кто тебя схватил? Таких, как ты, десятки тысяч, только и дело стражникам, что приметы ваши запоминать. Вот Алаю нашему — тому действительно за ворота соваться не стоит. Там-то дело иное, большая политика… Ты ведь историю Алая знаешь?

— Ага, — сказал я. — Только знаете, что я скажу. Алаю нашему лучше в доме не появляться, когда юный господин Баалару приходить будет. Потому что вдруг он Алая узнает? Тот ведь тоже в Благородном Училище был, а оно же в городе одно такое. И на вид они одного возраста. Может, вместе и учились?

— Что, поделился с тобой Алай своими бедами? — хмыкнул господин. — Но выводы делаешь вполне здравые. Умён, значит! Вот потому-то я тебе и поручаю такое задание. В общем, постарайся, чтобы вы оба ни во что не вляпались. Завтра, как придёт Баалару, подберёшь ему одежду подходящую, и ступайте. Ну а если чего случится — сразу сюда беги. Только гляди, если вдруг в стражу заберут, ни про него, ни про себя ничего не говори. Соври что-нибудь правдоподобное. Даже если за воришек мелких примут — не беда. Высекут и отпустят. Ну а если не отпустят, то я вас вытащу, и это говорю тебе твёрдо. Усвоил?

На это я лишь молча поклонился. Что тут было говорить? А сам себе я сказал, что вроде не прокололся нигде, ни смелость ненужную не показал, ни слишком уж большую трусость. Обычный такой мальчишка, себе на уме, но приказ господский выполнит, уж не сомневайтесь.

Лист 23

Да, вы правильно интересуетесь! Конечно же, улучил я минутку в тот вечер и спросил Алая о графском сыне Баалару Хидарай-тмаа. Нет, разумеется, я не только не раскололся о том, зачем графёныш к нам пожаловал, но даже и о том, что назавтра мне предстояло его выгуливать. Сказал, что юный граф прыщи сводить пришёл, и что краем уха услыхал я, в кабинет на звонок входя, как Баалару этот господину про Благородное Училище сказал, дескать, учится он там. Вот и любопытно мне, значит, стало, не знает ли Алай такого. По годам вроде близко.

Ну конечно, знакомец оказался! Хоть и не в одном классе учились — Баалару годом старше, но всё равно они же там все друг друга знают.

— А ничего, — пояснил Алай, — неплохой пацан. Не вредный, не обзывался, родом своим не кичился, хотя и мог бы — Хидарай-тмаа в золотых свитках уже тысячу с лишним лет значатся. Только очень уж стеснительным он тогда был, оттого и потешались над ним многие. И слабый к тому же, как занятия по ручному бою, так он в последних. Ну, может, сейчас что изменилось, сколько времени-то прошло…

— Ты осторожнее всё-таки! — посоветовал я. — Когда приём, возле дома не крутись, на глаза не попадайся. Он же сюда ходить будет, пока все прыщи не сойдут. Вдруг тебя увидит, вспомнит — и разболтает. Не по злобе, а так, по глупости. Мало ли кто рядом услышит… А ты же в розыске…

Вот и поговорили.

А на другой день погода исправилась. Облака ветром вдаль утащило, на синее небо солнышко выползло, и утром как вышел я на двор, горшок ночной выносить — так и замер прямо. Играет солнышко, в лужах отражается, капельки на оставшихся листьях блестят, словно камни драгоценные, всеми цветами переливаются. У меня аж настроение поднялось, хотя как проснулся, мрачен был — всё мне в тот миг не нравилось. И прогулка предстоящая, и перед Алаем было как-то неудобно, и за этого самого потерявшегося Алиша боязно. А ещё грызло меня, что так давно я в доме господина Алаглани живу, а только и установил, что чародейство и впрямь есть. Главного же — как именно оно творится, до сих пор не ведаю, и что хуже того, понятия не имею, как это вынюхать. И к тому же о паутинке один раз нарушенной я не забывал. Один раз нарушена — а после нет. Значит, нюхач здешний хитрее, чем мне думалось. Понял, что кто-то его просёк, и стал осторожнее.

Но, почтенные братья, вот ведь как смешно человек устроен — стоит прекратиться дождям, солнышку выглянуть, и как-то затихают все тревоги. Словно зубная боль после того, как отвар из листьев девятисильника выпьешь.

Ну ладно, к делу так к делу. В общем, не успел господин позавтракать, как наш юный граф в ворота позвонил. Там, кстати, хитроумно устроено. Если кто снаружи верёвку дёрнет, сразу несколько колокольчиков звонить начинают, и во дворе, и в доме — причём и в людской, и в кабинете господском. Верёвка снаружи в ход колесо приводит, а от того колеса под землёй, в деревянных осмоленных коробах другие верёвки протянуты.

В общем, побежал я встречать, провёл графёныша в малую гостиную, а сам мигом к господину, доложил.

— Раненько что-то он, — заметил господин, доедая говядину с тушеными овощами.

— Их сиятельство говорят, они вышли из дому в обычное время, как в Училище, чтобы никто не подумал ненужного. Ну и чтобы не болтаться на улице, сразу сюда прибежали, — пояснил я.

— Ну, тогда пускай ждёт. И сам сходи на кухню, поесть не забудь. На голодное брюхо работать не с руки. А ты ведь понимаешь — не гулять тебе сейчас предстоит, а работать. Это сиятельство гулять будет, правильные флюиды впитывать. Но и то — пока будешь с ним рядом, не зови его сиятельством, а называй просто по имени. Мало ли… ушей на улице много…

Ну, спасибо, просветил! Такие вещи не то что я, Гилар, но даже и купецкий сын сходу понимать должен. Однако не заводиться же мне! Молча поклонился.

— Да, и вина Баалару не предлагай. Раз уж он собрался побыть простым парнишкой, то пусть привыкает к простому обхождению.

Это господин верно заметил. Пускай потомится в гостиной.

Потому я неспешно на кухне потрапезовал, да и пару хлебных ломтей в узелок завязал, чтобы, значит, если захочется на свежем воздухе. Проверил одёжку свою, попрыгал, похлопал — всё было ладно. Тогда я за графёнышем пошёл.

— Ну что, ваше сиятельство, айда одёжку выбирать. И уж простите, да только господин велел, пока вы в той одёжке будете, по-простому к вам обращаться, без сиятельств.

— Конечно! — вскочил Баалару. — Я как раз сам хотел о том просить. Знаешь, как надоедает всё это — блистательный, высокородный…

Я, конечно, не знал, но догадаться можно. Особенно учитывая рассказ Алая. А ведь, почтенные братья, легко себе представить, что всё иначе обернулось, и это Баалару бы сейчас ведал тут аптекарским огородом, а его светлость, высокородный господин Алай Гидарисайи-тмаа, пришёл к господину за тайным его искусством. Ну или просто прыщи сводить… И как подумал я это, то решил не чиниться особенно, а говорить с Баалару так, как с Алаем бы говорил.

Повёл я его вниз, в кладовку, где одёжка хранилась. Там уж, поверьте, было из чего выбрать. Понятное дело, рвань нам не требовалась — ведь не бродяжкой Баалару следовало одеть, а вполне прилично. К примеру, как ученика медника или горшечника, или купеческого мальчика на побегушках. Поэтому подобрал я ему куртку суконную серую, и штаны с карманами, тоже суконные, только чёрные, на голову картуз, на ноги башмаки кожаные с подошвой деревянной. Графа в таком не признать, но и не босота какая.

Думал, потребует, чтоб отвернулся я, когда переодеваться станет, но не потребовал. А я сообразил, что меня-то ему чего стесняться? Мало, что ли, в графском доме слуг вокруг него бегало? Ну вот и я такой же. Лакей. Оно и ладно, не в друзья ж мне к блистательному набиваться. Пусть сначала, как Алай, всего лишится и в розыск попадёт.

— Ну, готов, что ли? — оглядел я графёныша строгим взглядом. Вроде и ладно, одёжка мастеровая на нём сидит словно на него и пошита. Башмаки деревянные раздолбаны, на холщёвых штанах заплатка сзади. Только вот рожа… И не то беда, что умытая, а что глаза уж больно не простецкие. Верно сказано, добрые братья, соколиного птенца с воробьём не спутаешь. Хотя и другое сказано: не всяка стрела в цель попадает. Уж разок прогуляемся, да и время рабочее, все при делах, кто там в парнишку пялиться будет…

И отправились мы на прогулку. Понятное дело, не через ворота, нечего дежурившему при них Хайтару лишнее видеть. Дальней калиткой, что над оврагом, выбрались, а там в кусты, потом на пустырь, и скоро на Сотскую вышли. А оттуда уже на солнце повернули, к востоку, стало быть.

Ну, идти да молчать странно было бы. Коли двое пацанов мастерового вида праздно шатаются, они болтать должны. А ежели молчат — то со стороны приметнее. Потому и приступил я к своему нежданному приятелю с расспросами:

— Слышь, Баалару, тебе лет-то сколько?

— Четырнадцать. Точнее сказать, скоро пятнадцать, как раз после дня Пришествия будет.

— Ровесники, значит, — сказал я чистую правду. — Хотя ты на два месяца постарше будешь, я-то в Растаянье родился. Как раз когда снега сходят. А что, богато вы живёте? Ты ж, как я понял, очень знатного рода. Небось, на золотых тарелках кушанья подают?

Засопел Баалару, не понравились ему мои слова. А на то и расчёт.

— Не настолько мы богатые и уж точно не настолько чванливые, — буркнул он. — С обычных тарелок едим, из обычного фарфора. И кроме того, я считаю, нужно человека оценивать по уму и сердцу, а не по тому, сколько у него золота в сундуках.

Ну кто бы спорил? Однако ж и поспорю, интересно ведь.

— Это ты, Баалару, настоящей нужды не знал, вот и говоришь так. Потому что коли беда скрутит, уже и не до благородства будет. Когда мелких кормить нечем, иная мать и до весёлого дома дойдёт, а уж скрасть чего и вовсе не постесняется. Чтобы по уму да сердцу жить, в сундуке кой-чего всё-таки нужно. Может, и не золото, может, и медь, а всё ж не паутина.

Графёныш помолчал, подумал. Потом возразил:

— Но ведь по Святым Посланиям иначе сказано. «Не надейтесь ни на золото, ни на медь, ибо изоржавело ваше золото перед лицом Создателя, и позеленела ваша медь, в труху превратилась. Чистый же сердцем превыше золота и меди, и дела любви творить может и в нищете, и в богатстве».

Вот ведь смешно получилось, братья! Не кому-нибудь, а мне против Посланий говорить тогда пришлось, точно отступник я и искуситель. Но вы же понимаете, так нужно было. Слишком набожный слуга в наше время редкость. Так зачем давать лишнюю наводку?

— Это ж давно сказано, больше полутора тысяч лет. Тогда, может, оно и верно было, а сейчас сам погляди, жизнь другая. Человек человеку точно крыса, и редко бывает иначе, — произнёс я с мудрым видом, словно профессор в Благородном училище.

— Ну а твой господин? — спросил Баалару. — Он что, тоже крыса?

И представилось мне, будто не разговоры мы разговариваем, а на саблях сражаемся. Не настоящим боем, учебным. Выпад, поворот, уход. Подскок, поворот, защита. Да уж знаю, братья, знаю. Тут среди сидящих есть и наставник мой.

— Господин не крыса! — согласился я. — Редкой доброты он человек. Но, заметь, в сундуках не пусто, есть с чего добро творить. Вот, к примеру, взять кормёжку. Мы ж кто у него? Слуги. А кормит сытно, и мало того, тем же самым, что и сам ест. Не у всякого слуги в каше будет мясо, и не по великим праздникам, а на всяк день. Так ведь не с неба же оно сыплется, а за счёт прибытка от его лекарского искусства. Вот ты ж нему пришёл, хворь свою лечить, не за бесплатно же? Небось, папаша твой граф немало огримов отвалит? А с тех огримов и мясо в моей каше…

Юный Баалару задумался. Видно, трудно ему было вот так сходу соврать, что, мол, да, большая такая, мол, куча огримов. К честности, видать, приучен сызмальства. Ну что с них взять, с высокородных?

А меж тем, болтая, прошли мы уже Сотскую, и взяв чуть левее, вышли на Болотную, от которой, если никуда не сворачивать, после восточных ворот начинается большая восточная дорога. Но нам не надо было к воротам, нам надо было между складами и вторым погостом. Места не больно-то приятные. Во-первых, грязища непролазная. Это ведь только в тот день солнышко нас порадовало, а до того всё дожди лили, и развезло знатно. Как вернёмся, штаны сразу в корыте застирать надо будет. Самому. Хасинайи-то больше нет.

Вспомнил я про Хасинайи, и точно облаком для меня затянуло солнце, хотя небо-то как раз чистое было, и старалось оттуда солнышко, не жаркое уже по осеннему делу, но всё такое же яркое. Но я шёл как в тени, и вспоминалось мне то одно, то другое. То жирная харя купца этого, Баихарая, то полугрош, что кинул он тогда мне, то синие пятна на лице Хасинайи, то чёрная щель могилы, вырытой в саду. И такая лютая тоска меня взяла, что хоть в голос вой. А нельзя в голос. Работаю ведь, и нужно весёлым да недалёким парнишкой быть, аптекарским слугой.

— А твой господин и впрямь добрый? — вклинился в мои мрачные мысли Баалару. — Мясо в каше ладно, а в остальном как?

— А что в остальном? — сделал я вид, что не понял. — Жалованье платит, работой сверх меры не нагружает. Чего ещё надо?

— Он строг с вами, слугами? Кстати, я заметил, что взрослых слуг он не держит, только мальчишки. Отчего так?

Хоть и лежала у меня на душе тень, а всё же в мыслях я улыбнулся. Вспомнился мне первый свой день в аптекарском доме, как я Алая обо всём выспрашивал.

— Почему мальчишки, говоришь? Да потому что господин мой не мельник, не кузнец, не сельский владетель. Работа аптекарская такова, что взрослой силы не надобно, а мальчишке и платить можно меньше, и жрёт он тоже не как взрослый мужик. Ну а если где по хозяйству и потребуется сила, на то у нас Тангиль есть, ему хоть и нет ещё восемнадцати, а здоровый он как бык! Бричку на вытянутых руках поднять может, понял?

Баалару кивнул.

— А у нас дома много слуг. И дети есть, и взрослые, и совсем уже старенькие тоже есть. Раньше они холопами были, но как Новый Порядок установился, папа им сразу вольные написал и выделил земельные наделы. Из человеколюбивых соображений. Только большинство из них уходить не захотело, осталось при доме. И папа говорит, что вообще-то это в убыток. Не нужно в домашнем хозяйстве столько слуг, да и жалованье им платить приходится. Но не выгонять же, это было бы бесчестно…

А всё же не до конца мне доверяет графёныш. «Из человеколюбивых соображений». Правда, да не вся. Про то, что старый граф своих людей от государственной кабалы спасал, про то Баалару не обмолвился. Ну и ладно, не будем, как сказал бы брат Аланар, заострять.

— А твой отец, он со слугами как? Строг? — задал я очевидный вопрос. — Если что, дерёт?

Вот тут юный граф обиделся по-настоящему. Чуть в ухо не двинул.

— Не смей так думать про моего отца! — закричал он. — Ты что, думаешь, что раз граф, значит, зверь?

Хорошо ещё, пустырём мы шли, и громкий его голос никому не был слышен.

— Да я так, просто спросил, — сделал я вид, что смутился. — Спросить-то можно? Только не ори больше, ладно? А то сейчас все сбегутся тебя послушать.

— Отец никогда не поднимал руки на слуг! — свистящим шёпотом заявил Баалару. — Он всегда говорил, что это низко и подло — бить беззащитного!

Да, братья, знаю, бывают такие высокородные, которым слугу поучить невместно. Слишком много у них в мозгу благородства. Только мозг — он ведь не безразмерный, и избыток благородства подчас оборачивается недостатком ума. Ведь если слуг не держать в строгости, они ж всё развалят и разворуют!

— Что, вообще никак и ни за что не наказывает? — присвистнул я. — Это ж никакого порядку не будет.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Баалару. — Есть у нас порядок, но не потому, что боятся они, а потому что огорчить не хотят. Не по страху потому что, а по любви и уважению.

Подумал я тут, что наверняка не обо всём графёныш знает, что жалеют его по малолетству и не все домашние обстоятельства открывают, но спорить не стал.

— А у твоего господина иначе? — помолчав, спросил он в свой черёд. — Он-то вас как, наказывает?

Ну, не про телегу же мне было ему рассказывать! А если просто о телеге умолчать, то получится у нас, как в дому Диурамиля Хидарай-тмаа. Но господин Алаглани не благородных кровей, и выйдет явная неувязка.

— Господин Алаглани добрый и справедливый, — сообщил я. — Но порядок строго блюдёт, да и сам посуди, как же без порядку в таком важном деле, как аптекарское. Если нас в кулаке не держать, то лениться станем и со снадобьями чего-нибудь напутаем, а через то невинному человеку смерть может приключиться. И потому ежели кто из нас провинится сильно, то господин его прутом учит. И правильно, это знаешь как ум прочищает! Вот недавно я смесь целебную составлял, да всё напутал, из-за меня больному вовремя лекарство не приспело. И господин меня так отодрал, что неделю садиться не мог. Зато теперь уж со всем тщанием работаю!

Ну, приукрасил малость, зато вышло жизненно. Если даже допустить, что графёныш кому-нибудь перескажет наш разговор, то ни малейших странностей в поведении главного столичного аптекаря не будет. Аптекарь как аптекарь.

Баалару надолго задумался. А и впрямь, ну что тут возразишь?

— Ну, может, для господина простого происхождения это и разумно, — изрёк он наконец. — Но что позволено аптекарю, то недопустимо для аристократа.

— Очень я, смотрю, вы нежные, высокородные господа, — сплюнул я под ноги. — Тебя, небось, дома и не секли ни разу. Если в чём накосячишь, то с тобой умные разговоры ведут…

Забавно было видеть, как он сдулся.

— Ну… это же совсем другое. Когда отец сына розгой учит, это одно, это и в Посланиях завещано. Так это же сына… а для твоего господина ты просто слуга.

И тут уже я замолчал, потому что… Видите, как оно непросто всё? Даже кто я для него, и то непросто, а уж кто он для меня? С одной стороны если глянуть, то господин, коему я нанялся служить. С другой — сами понимаете. Работа есть работа. С третьей — очень возможно, что зло, долженствующее быть истреблённым с лица земли. А вот если с четвёртой посмотреть… Но смотреть с четвёртой будем не сейчас, дойдёт ещё речь до четвёртой стороны.

А меж тем прошли мы пустырь и оказались на Первой Медниковской. Да, братья, той самой, где не так давно я по господскому поведению лично в руки передал письмо. Только с другой стороны вышли, с дальней, где когда-то слобода медников была, а ныне длиннющие сараи казённых складов. Собаки там за забором злющие, и лай подняли, будто мы с Баалару к ним за тухлой рыбой лезть вздумали. А мы не вздумали, мы порядочные мальчики, ученики… да хотя бы стекольщика. Стекольщика — потому что ихняя слобода на другом конце города, а значит, надёжнее. А коли кто спросит, коим ветром нас в этакую даль занесло, то уж найду чем отбрехаться.

Идём мы, значит, по улице, башмаками грязищу месим, и чувствую я — что-то как-то здесь не то. Или новое что-то появилось, или не хватает чего-то.

И ведь верно! Ещё издалека я увидел пепелище. Поначалу оно огромным показалось, будто весь квартал выгорел. Чёрное такое пятно, какие бывают от крысиной чумы. Да, я знаю, что чумы уже сто лет не было, но брат Аланар показывал картинки в книге.

Потом, как подошли мы ближе, стало понятно, что квартал-то как раз уцелел, а пострадал лишь один дом. Ну, точнее сказать, не только дом, а всё подворье. И все сараюшки его хозяйственные, амбары, да и флигель. Остались только брёвна обугленные и кирпичи закопчённые. И ни тряпки какой, ни прочей уцелевшей вещи.

Вокруг пепелища на врытых кольях верёвка натянута. Ну, это понятно, городская стража поставила. Закон такой есть, против мародёрства — мол, ни шагу вперёд, здесь чёрное дело свершилось и ведётся расследование, а коли нарушишь границу, то уж не взыщи, когда тебя кнутом обдерут или, того хуже, в сообщники поджигателей зачислят.

Вот, значит, как с купцом-то вышло. Недолго мучился Баихарай от заклятья лекарского. И честно признаюсь вам, братья: в тот миг пожалел я о том, что всё подробно про купца записал и в известное место положил. Понимал, конечно, что как вы сделали, милосерднее будет, и Послания то же велят — грешника огнём очищать, дабы за чертой земного бытия была у него возможность избавиться от муки вечной. Но всё-таки, думал я, может, вот в этом случае не стоило милосердствовать? Купец ведь, по совести говоря, заслужил не быструю смерть, а долгую и страшную жизнь. Кстати, братья, а домашние его как? Вывели их? Или тоже?

Говорите, не моего ума это дело? Да как же так, почтенные братья? Как нюхачить в дому господина Алаглани, так моё, а в таких вот делах, оказывается, слишком юн я? Ладно бы тогда… Три года назад, мне брат Аланар правды всей говорить не стал, да только у меня мозги есть, сам после догадался. Но ведь и брат Аланар потом признал, что кого следовало, тех просто связали и в лес отволокли.

А я помню, как он тогда мне сказал. Тоже, кстати, осень была, и сумерки снустились вечерние, я в горнице свечи зажёг, потому что глаза уже устали, а дочитать хотелось. Как раз «Большую книгу землеописания» читал, которую брат Аланар велел до дня Гиури Светлого изучить. Интереснейшая, кстати, книга, вот бы что с Алаем обсудить стоило, кабы свела нас Высшая Воля при иных обстоятельствах.

Так вот, раздались шаги на лестнице, и понял я, что то брат Аланар. Под его сапогами ступеньки иначе скрипят, чем когда брат Иссураи поднимается или, тем более, старейший брат Хаумиги. А я знал, что брат Аланар как раз к вечеру и должен вернуться, в недельной отлучке он был, в восточном уделе.

Вошёл он, запыленный весь — и понял я, что спешил он ко мне войти, даже на дворе не умылся. А чего спешить?

— Ну, здрав будь, Гилар, и пребудет над тобой милость небесная, — с порога поздоровался он. — Как ты, не сильно без меня скучал?

Я только к груди его прижался, даже в ответ поздороваться забыл. А пахло от него, помню, конским потом, землёй и дымом. Ну, как иначе пахнуть может, когда дня три в дороге провёл?

— Вот что, Гилар, — отстранил он меня. — Разговор у меня к тебе есть, и разговор не шибко-то весёлый. Готов слушать? Ну так вот, ездили мы с братьями в пограничные края, по приказу старого брата Таирами. О деле том тебе знать не следует, ибо секретное оно, но я о другом сейчас. Пришлось нам на твою родину завернуть, в Приозёрье. Припозднились немножко, ночью ехать не рискнули, потому и вспомнили про твой трактир. Поужинать решили, переночевать. В общем, приехали мы туда на закате, а трактира-то и нет. Головешки одни. Всё начисто выгорело. Видно, такова Высшая воля была относительно твоего дядюшки Химарая. Ты ведь помнишь: Творец Изначальный долго ждёт, да больно бьёт. Потому пришлось нам ещё три версты проскакать, до Малой Глуховки. Там на постой и попросились, а заодно послушали новости. Молния то была, Гилар. Молния. Ударила в крышу трактира, и мгновенно всё занялось. Дядюшка твой от огня скончался, и ещё несколько с ним. Что интересно, отъявленные головорезы были. А вот из слуг да простых посетителей никто не пострадал. Успели в лесок выбежать, себя не помня. За полчаса, почитай, всё и сгорело. Так что круглый ты теперь сирота, Гилар. Последнего родственника лишился. Пускай и такого, да не будем о нём плохо, он, должно быть, сейчас Высшую Волю о себе выслушивает. Ну а кроме того, имущество своё, по закону тебе положенное, ты потерял. Земля под трактиром, конечно, всё равно твоя, да стоимость её чепуховая. Вот такие я грустные вести тебе принёс, малыш, ты уж прости меня.

Прижал к себе, волосы мне растрепал. А после и добавил.

— Да, вот ещё что. Мы на обратном пути с братьями на пепелище заехали всё же, посмотрели, что и как… В общем, обнаружился там погреб, а в погребе это…

Брат Аланар отстранил меня и вынул из холщёвой сумки небольшую железную шкатулку. Потом кончиком ножа поддел язычок замка.

Драгоценности в шкатулке лежали. Матушкины бусы янтарные я сразу узнал, и кольцо её обручальное, и серьги золотые. А ещё там было много всего — и золотые монеты, и камушки разные — изумруды, сапфиры, рубины. Среди прочего обнаружился оберег — золотая пластинка с древними знаками, на серебряной цепочке. Хорошо я этот оберег помнил — дядюшка его то ли у подельщиков своих прикупил, то ли получил как долю в какой-то проделке. И носил не снимая. А что отсюда следует? Не мог он, оберег этот, сам собой в шкатулке оказаться. Кто-то помог, с дядюшкиной шеи снял.

— Вот, можно сказать, наследство твоё, малыш. Хватит на долгую безбедную жизнь, — улыбнулся брат Аланар.

Я постоял, подумал. И многое, не сказанное словами, сделалось мне ясным. Мне ведь и тогда на мозги жаловаться не приходилось. Молния, значит. Стрела гнева небесного. Ну-ну… То есть, конечно, и стрела, и небесная, но понимать сие следует образно, как учат в своих творениях многие мудрые братья. Завернуть, значит, решили к дядюшке Химараю. На огонёк… Что ж, огонёк на славу вышел. И неужели брат Аланар думает, что я грустить стану?

— До твоего совершеннолетия драгоценности сии будут храниться у старшего летописца нашего, доброго брата Хассиру, — добавил брат Аланар. — А как вступишь в возраст, всё получишь и найдёшь им применение.

— А чего ждать-то? — засмеялся я. — Уже нашёл. Не нужно мне этих богатств дядькиных, кровь на них. Вот мамино кольцо возьму и серьги, на память. А остальное пускай пойдёт на братские нужды.

— Хорошо подумал, малыш? — удивлённо прищурился брат Аланар. — Это же целое состояние, не то что трактир — замок купить можно.

— Мне теперь ни трактир, ни замок не нужен, — объяснил я ему такие понятные вещи. — Я ж не буду трактирщиком. Я добрым братом буду. А у брата не должно быть ничего своего. Брата хранит и питает Изначальный Творец. Не так разве?

Вот такая история у нас вышла, когда мне одиннадцать было. А тремя годами позднее стоял я на Первой Медниковской, смотрел на купецкие головешки, и думал, думал. Может, вы, братья, и правы. Может, и нужна была стрела небесная, с земли посылаемая. Баихарай-то ладно, Творец ему подходящую бездну подберёт, если сочтёт нужным. А вот что касается Хасинайи… Может, через то, что справедливость свершилась не по лекарскому чародейству, а правильно, по Посланиям, ей облегчение там выйдет? Может, всё-таки отыщет Милостивый Творец зацепку какую-то, вытянет из бездн её несчастную душу?

— Чего застыл? — толкнул меня в бок Баалару. — Нам ведь дальше нужно, да?

— Ага, пошли! — оборвал я свои мысли и воспоминания, о деле вспомнил. Дело-то не сделано, монета на груди моего спутника ещё не нагрелась. — Пошли дышать целебным воздухом. А что с гнильцой он, так это ничего, это у нас часто бывает…

Не буду расписывать, как шатались мы по тамошним улочкам да переулочкам. Кто те места знает, тому не в диковинку будет, а кто не знает, ничего не потерял. Скучные места, пыльные. Люд здесь водится разный, но высокородных уж точно не сыщешь. Есть слободы мастеровых, есть извозчичьи гнездовья, а уж близко к стене если, то и вообще всякий сброд, про который и сказать-то нечего. Кто подённой работой пробавляется, кто у воров на подхвате, кто милостыньку просит. Здесь уже приличных домов не встретишь, всё халупы какие-то, которые только добротой Творца Изначального ещё не развалились.

— Ну как, — спросил я спутника своего, когда солнце уже за полдень перевалило. — Нравится? Поди, в таких целебных местах бывать не приходилось?

— Да уж, — кивнул графёныш. — Мы в Благородном училище землеописание изучаем, всякие дальние страны, даже заморские. А вот что под боком такое существует, как-то и не задумывался. Ой!

Глянул я на Баалару настороженно. Смотрю, то ли душно ему, то ли зябко. Плечами дёргает, на щеках пятна красные. И шаг замедлился.

— Ты чего? — сделал я вид, будто удивился. — Притомился? Ноги натрудил?

Баалару замялся.

— Нет. Всё хорошо. Давай-ка только не спеша теперь. Вот сюда, вправо.

Ну, вправо так вправо. Понял я, в чём дело. Монета у него нагрелась, почуяла, значит, флюиды эти самые, про которые господин говорил. И теперь будем мы рыскать туда-сюда, вправо-влево, нащупывая, где холодно, где теплее, а где совсем уж невмочь как жарит.

Жалко было моего опекаемого. Во-первых, больно от монеты, я ж всё примечаю, вон как ёрзает. Во-вторых, мне-то он сказать не может, я-то про поиск вражьего дома знать не должен, я только про целебный восточный воздух знаю. И как ему объяснить мне, с чего вдруг вместо прямого пути, как раньше, бегаем мы с места на место, будто малые ребятишки, что котёнка потеряли.

Только мы наоборот, не потеряли — нашли. Обнаружилась наша цель. И прямо скажу — неприятный это был домишко. Вроде бегло глянуть, ничего особенного, с господским домом не сравнить, да и на купеческий не тянет. Забор не глинобитный, а из досок, и не внахлёст доски, а реденько так. Одну оторви — и добро пожаловать, гости дорогие. В глубине, за забором, и сам домик. Брёвна от времени почернели, угол дальний слегка покосился, крыша двускатная, дешёвой дранкой крыта. Окна бычьими пузырями затянуты.

Скажете, обычный бедный дом, каких полно? А вот почему, если дом бедный, забор такой длинный? Бедный дом — а места, если всё, что за забором считать, занимает побольше, чем у покойного купца Баихарая. У бедняков-то земли мало, ну, огородик там на задах, и всё. А тут вязы растут, и липы. Причём старые, высокие. Огорода, кстати, никакого и нет, я уж и с одной стороны глянул, и с другой, и с третьей. Ещё одна странность — собаки не лают. А ведь почуяли бы. При том, что будка собачья точно имеется. Странно. Или собак тут нет, и это необычное дело, любой домохозяин сторожевого пса держит. Или они тут есть, но какие-то молчаливые. А ещё — ворота мощные, дубовые, стальными листами крытые, такие только в усадьбах высокородных господ встретишь. Ну, или у богатого купца либо ростовщика. И как же одно с другим сложить — чепуховый заборчик и такие роскошные ворота? Которыми давно не пользовались, между прочим — меж створками паутины полно. Значит, или тут давно никого нет, или ворота сии — для отвода глаз, а настоящий вход в ином месте.

Ну а главное — веяло от этого дома какой-то жутью. Не настолько сильно, чтобы дёру дать, чертогонную молитву повторяя, но и не сказать, что пригрезилось. Тут как запах, когда мышь в подполе сдохла. Вроде и не воняет вовсю, а всё же чувствуется, и хоть слаб запашок, а гадостен.

Смотрю я, а Баалару уже к делу приступил, как ему господин велел. Достал из кармана склянку с порошком, приготовился сыпать. Только вот мнётся, не знает, как мне это объяснить. В самом деле, как? То, что господин ему насоветовал, мол, мода такая у знатных, не годится. Тут он, господин, маху дал. Одно дело, кабы Баалару при полном графском параде был и нос кверху держал, а совсем другое, когда под простецкого пацана косит. Ну что ж, решил я облегчить его страдания.

— Слышь, Баалару, я на минуточку, опрастаться надо. Ты тут постой, только не отходи далеко.

И шмыгнул я в кусты белоцветника, выбрал такое место, чтобы всё видеть, затаился. Смотрю, как ходит вдоль забора графёныш и щепотками порошок наземь сыплет. А надо сказать, места пустынные, никого совсем нет. Оно и неудивительно — мастеровые работают, нищие в городе подаяние просят, воришки на базарах шуруют, разбойный люд после ночных дел отсыпается. Так что можно чужого глаза не бояться.

И ведь накаркал!

Четверо их было, шли они ленивой походочкой. Судя по одёже, обычная шпана, не ночные — те лохмотьями брезгуют, им без блеску нельзя. А эти так, мелочь. Но мелочь только в том смысле, что не настоящие разбойники. По годам — самый младший мне ровесник, один парой лет постарше, а двое как Тангиль, уже совсем взрослые. Морды кислые, помятые, сразу видно, перебрали вчера ребятки, а сегодня проспались, да вместо хмеля злобой полны.

А тут такой вкусный кусок — то есть Баалару. Ходит пацанчик один-одинёшенек, одет бедненько, да чистенько, по виду — сопля соплёй, такому в рыло дашь, а он только слезу пустит, пополам с кровищей.

Обступили они графёныша, к забору прижали. Ну и началось обычное.

— Слышь, пацан, ты откель, с каких краёв будешь?

— А чё тут делаешь?

— Тут наша земля, тут за проход платить надо, понял?

— А чё глаза наглые? По ха не хо?

По «ха» — это, почтенные братья, в смысле по харе. А «хо» — в смысле хочешь.

Очень неприятное дело, братья. Вот сами посудите, как мне быть? Выскочить из кустов и начистить им ихние «ха»? Оно-то не шибко сложно, это ж не ночные, уличному бою обученные, против этих и силы не надо, одно лишь умение. И что? Применить то, чему три с лишним года учили меня братья Агарай и Лагиаси? Науку «милосердного вразумления»? Или, того хлеще, вынуть из-за пазухи сами понимаете что?

А как потом объяснить графёнышу? Откуда у меня, бывшего сына купецкого, а ныне слуги аптекарского, такие умения? Да ладно графёныш, так ведь он господину расскажет, и вот это уже совсем хреново выйдет. Всё дело ведь провалю.

Или как? Ждать, что они его отметелят? Так ладно бы просто отметелили, а вдруг покалечат? Я уж о той малости молчу, что в домике том занятном могут ведь и глаза быть, и уши. Не могут они шума не заметить. И наверняка поинтересуются, кто это околачивается возле их забора. Как бы не составил высокородный Баалару компанию своему бывшему рабу Алишу.

Ещё можно было вызвать молнию на себя — то есть выскочить, начать с ними драться, неумело, как и подобает слуге аптекаря. И бежать, увести их подальше от глаз моего спутника, а там уж и церемонии отбросить. Но был тут серьёзный изъян — Баалару-то придётся одного оставить, причём именно тут, в самом опасном месте.

Да, братья, как вы можете сомневаться? Конечно, вознёс я молитву! Кратенькую, правда, но и того хватило. Вспомнил я одно из наставлений брата Аланара. «Дело, конечно, рискованное, — говорил он, — раз на раз не приходится, тут смотря что за люди, с кем угадаешь, с кем нет». Но решил я попробовать, а если уж не выйдет никак, то по прежнему плану — уводить погоню на себя.

Только вот покуда я думал, дело осложнилось. Высокородный-то мой смелость выказал! Вырвал из забора доску — та на честном слове держалась — и в позицию встал. Точно саблей или шпагой собрался защищаться! Нет, вы прикиньте — в позицию! Левая нога на полусгибе, правая прямая, корпус вполоборота развёрнут. Разве мастеровые мальчишки такое могут? Он что, этот мальчик со шпагой, не соображает, чего творит? Чем бы оно ни кончилось, какие в округе разговоры пойдут!

Дальше всё быстро случилось. Выскочил я из кустов, первым делом к Баалару подлетел, вырвал у него доску и, признаюсь, влепил отменную затрещину. Это чтобы обомлел он хоть на малое время, а мне того и достаточно. Затем кинулся я к самому крепкому, по виду, главному. Нет, не драться кинулся — обниматься.

— Братец! — ору, — нашёлся, братец Хосси! Где же ты пропадал?! Матушка кажный вечер плачет, кровиночку свою жалеет. Ну зачем ты сбёг, а? Мы же тебя уже три месяца как ищем! Папаша чернее тучи ходит! Подвёл ты нас, Хосси, крепко подвёл, перед соседями стыдоба! Ведь уже и сватов прислали, и доброму брату заплачено. А уж как ярятся у Саарамайи её родные! Такую честь оказали, а ты сбёг! Ну и что с того, что толстая она и рябая? Воняет от неё, говоришь? Зато от огримов её папеньки не воняет! Стерпится-слюбится, известное же дело! Ну как же ты мог, Хосси, братец дорогой! Мы ж думали, что разбойники тебя зарезали, волки мясцо подъели, а вороны косточки расклевали, а ты вон где, аж в самой столице обретаешься! Пойдём домой, Хосси, миленький, родненький! Ну и что что папаша гневен! Простит! Понятное дело, сперва вожжой отходит в сарае, а после простит! Повинись перед невестушкой своей, Саарамайи, и всё как раньше будет! Поженитесь, переедешь ты к папаше её, приказчиком станешь, будет тебе жалованье приличное. А что папаша Гуинаги на кулачную расправу скор, так ты покорен будь и расторопен, вот и меньше по мордасам получать будешь! А зато как помрёт старый хрен Гуинаги, всё унаследуешь — и лавку, и мастерскую, и в подвале кувшины с огримами. Возвращайся, братец, вся наша Малая Глуховка тебя ждёт!

Всё это на одном дыхании, но слов не глотая, не частя, и со страстью! Голос то укоризненный, то радостный до щенячьего визга, то деловитый! Так, чтобы не опомнился, чтобы с вопросами не вклинился.

Уж не знаю, что он там себе подумал, но удирали они быстро. Забоялся, видать, этот их главный. Они ж ребята простые, они к такому не привычные. Вот если б я драться стал — то дело понятное, тут отвечать не думая можно. Ну или наоборот, если пресмыкаться бы стал — тоже всё ясно. А что делать, коли так, как я? Взять человечка да сходу погрузить его в другую, придуманную жизнь, и с подробностями, без тени сомнения, что это про него всё. Такое и страшно, и странно, и как ему тут поступить? Человек поумнее да поприличнее, может, и сказал бы: «Обознался ты, браток, не Хосси я, похож, видать, просто», но я верно рассчитал — туп этот парень как колода, на которой курям головы рубят. Не знал он, что делать. А такие люди, коли не знают — в бега пускаются.

Всё это я обратной дорогой графёнышу втолковывал. Извинялся, конечно, за ту оплеуху. Говорил, что сознаю вину свою, что хоть и вынужденно, а оскорбил телесно высокородного, и готов за это наказание понести самое суровое. Только Баалару, кажется, вообще про оплеуху не думал. Радостный он был и светлый, и всё повторял: «Сработало, сработало!». Даже о том забыл, что я рядом, и не должен я знать, что же такое у него сработало.

Лист 24

Пропущу-ка я в своём рассказе день — просто потому, что особо не о чем рассказывать. Вернулись мы с Баалару домой благополучно, никто больше на нас не напал. Да кому мы нужны, ученики стекольщика?

Как вернулись, высокородный господин Баалару тут же в своё графское переоделся и к аптекарю нашему на доклад намылился. Правда, подождать пришлось, в городе был господин Алаглани. Халти сказал, в столичное Собрание зачем-то поехал, на бричке. Тангиль за кучера, стало быть.

Ну, посидит в прихожей юный граф, не развалится, подумал я и начал в кабинете прибираться. Обычно-то это я после завтрака делаю, да смешалось всё из-за нашей целебной прогулки.

Упомянуть стоит лишь две вещи. Первая — это кот, вернее, поведение его. Как вошёл я в кабинет, так он со стола прыг на шкаф, и оттуда уже не слезал. Взъерошил шерсть, на меня глядел странно. Вроде даже с опасением каким-то, без привычной своей наглости. Вторая — это изумруд господина Алаглани, на столе оставленный. Подивился я — не водилось раньше за господином такой забывчивости, всегда своё сокровище прятал, а тут вдруг на тебе, возле чернильницы лежит, поблескивает, ну точно глаза кота, со шкафа за мной наблюдающего. Сперва решил я изумруд этот получше рассмотреть, а потом забоялся. Сами посудите, братья, ежели камень и впрямь чародейский, флюиды там разные ловит, то как бы мои прикосновения в нём не отпечатались. Вернётся господин, глянет сквозь камешек — и сразу поймёт, что я трогал.

А почему я вообще об этом сказал, вы узнаете, но много позже. Пока же давайте обратно в тот день. Вернулся господин Алаглани в три часа пополудни, хмурый и раздражённый, только держал себя, злости не выказывал. Поговорил сперва с Баалару — я, конечно, за ковром подслушивал да подглядывал.

— Молодец, — сказал он графёнышу, — всё замечательно сделал. Очень мне твои наблюдения помогли. Место мы установили, теперь будем думать, как в тот дом войти. Домик-то, по всему видать, очень непростой. Пока ничего сказать не могу, кроме того, что брат твой молочный по-прежнему жив, об этом я по тонким вибрациям монеты сужу. Монета поймала движения духа Алиша и в какой-то мере сохранила. Сделаем так: ты сейчас иди домой, а сюда приходи завтра к вечеру.

— Если дома отпустят, — усомнился Баалару и потупил глаза.

— Ну в крайнем случае послезавтра. Ты сделал главное, теперь уже моя работа начинается, и оттого, что ты на день позже узнаешь её результаты, беды не случится.

Проводил я господина Баалару до ворот, проявляя всяческую почтительность. Кланялся низко, в голос подобострастия добавил, обращался к нему, полным титулом именуя. Зачем, спрашиваете? Ну, во-первых, если бы я с ним держался как с приятелем, то кто-нибудь из наших это бы заметил. А среди них, напоминаю, вполне чужой нюхач мог затесаться. Зачем ему зацепку давать? Во-вторых, интересно мне было, как высокородному графу Баалару такая перемена понравится. Брат Аланар такое называл «любознатства ради». Так вот, не понравилось ему. Хотел он что-то сказать, но удержал язык. В воротах развернулся резко и пошёл себе домой, где ему гроза уготована.

А затем господин со мной разговор вёл, полный отчёт потребовал, что было да как. Оно и несложное вроде дело, тем более, что и врать незачем. А всё же приходилось в голове держать и то, что должен я знать как лекарский слуга, и то, что знаю как нюхач, и то, что юному Баалару было сказано. Трудно лишь в одном месте было, когда о стычке с тамошней шпаной речь зашла. Тут уж пришлось мне объяснить, как подобный трюк мне в голову пришёл. А в голову купецкого сына он прийти не мог, верно? Но я же не только купецкий сын, я ещё и бродяжка. Год скитался по дорогам, и вот было дело, прибился к шайке таких же бедолаг-попрошаек, а предводителем у нас был такой парень, Дыней прозвали. Лет шестнадцать ему стукнуло, но умом — как министр какой-нибудь. Так вот, Дыня часто такие фокусы устраивал. Заморочит голову какому-нибудь мастеровому или крестьянину на базаре, а там уж наша забота, от кошелька человека избавить, пока он в остолбенелом состоянии. А потом уже, когда гроши поделим, Дыня и рассказывает, кого какой придумкой лучше взять. Не всегда, правда, срабатывало, и пару раз Дыню крепко лупили. Но чаще прокатывало. Я с Дыниной шайкой полтора месяца крутился, а потом попался Дыня по-крупному, повязали его стражники и в темницу утащили. Ну а куда нам без предводителя? Мы перессорились все и разбежались.

— Выходит, Гилар, у тебя не просто нищенское, но и воровское прошлое? — прищурился господин.

— Так ведь известное дело, — нашёлся я. — Даже присловье есть: что не выпросишь, то стянешь, что не стянешь, подадут. И кистень порой достанешь, коли голодом надут.

— Смотри у меня, — проворчал он. — И не больно-то язык распускай. Про то, как вы с молодым графом в лечебную прогулку ходили, никто не должен знать. Сам понимаешь, какой тут ущерб для графской репутации.

— А что, — рискнул я поинтересоваться, — сильно молодой граф хворает? Жалко его…

— Недуг серьёзный, — ответил господин. — Но вешать нос рано, что-нибудь придумаем. А ты своё дело хорошо исполнил, хвалю. Иди-ка на кухню, поешь. Коли будут спрашивать, где был, отвечай, что я тебя в город с письмами посылал.

Ну прямо я сам бы не нашёл, что нашим наплести! Совсем дурным меня считает? Впрочем, это и хорошо. Пускай считает.

Сутки пропускаем, ничего там важного не было, разве только господин в тот день допоздна в лаборатории заперся, с котом своим, как всегда. Ну так не в первый же раз.

Да, может, стоит добавить, что на другое утро был он мрачен необыкновенно. Не зол, не раздражителен, а именно мрачен, как бывает, когда сердиться не на кого и не за что, а на душе погано. С утра в город не пошёл, снова в лаборатории торчал, а после обеда приём начался.

Юный граф наш заявился уже в седьмом часу пополудни, когда последний посетитель, пожилой господин благородной внешности, вышел за ворота, где его уже ждал экипаж. Нет, ничего интересного, обычный барон, страдающий от болей в суставах. И вообще на приёме были только обычные больные, тайного искусства никто не жаждал.

Баалару молча кивнул мне, не удостоил слова. Обижен, видать. Да оно и к лучшему.

— Проходите, высокородный граф, сейчас вас примут, — склонился я до полу. А как вошёл он в кабинет, я сейчас же в спальню, и за ковёр.

— Дома были большие неприятности, Балаару? — участливо поинтересовался господин Алаглани. Он вышел из-за стола и стоял у подоконника, на руках держал кота. Кот, кажется, спал.

— Это не имеет отношения к делу, — ёрзая в гостевом кресле, выпалил графёныш. — Что вам удалось узнать?

— Не спешите, блистательный, — голос господина был как наждачная шкурка. Неприятный, в общем, голос. — Я действительно за это время кое-что выяснил — и посредством моего искусства, и наведя справки. То, что я сейчас вам расскажу, не слишком-то весёлые вещи. Более того, в вашем возрасте лучше бы вообще о таких вещах не знать. А поскольку нервы у вас и без того возбуждённые, то настоятельно прошу выпить настой корней синелистника. Успокаивающее средство, плюс к тому лёгкий обезболевающий эффект. Нет, граф, не возражайте. Я в первую очередь лекарь и знаю, что вам сейчас нужно.

Баалару взял предложенную ему чашу, залпом выпил. Так пьют крепкое чёрное пиво — залпом, чтобы скорее избавиться от мерзкого привкуса.

— Так вот, Баалару, буду рассказывать по порядку. Хм… Даже не знаю, с чего начать. Скажите, вам в детстве доводилось слышать сказки об упырях?

— О ком? — переспросил графёныш.

— Об упырях. Неупокоенные мертвецы, вставшие из могил и жаждущие человеческой крови. Кровь, дескать, поддерживает в них жизнь… точнее, то, что мы условимся так называть за неимением другого термина.

— Ну, слышал, конечно. Исиганаши много всяких жутиков рассказывала. Но при чём тут упыри?

— Так вот, Баалару, — вздохнул господин, — упырей не существует. Это сказки. А правда — она вовсе не такая романтичная. Неприглядная, прямо скажем. Если вкратце, примерно четыреста лет назад в Нориланге — вернее, в одном из княжеств, объединившихся впоследствии в Норилангу — возникло тайное общество чародеев. Надо сказать, таких обществ и в старые времена немало было, да и сейчас есть, несмотря на все эти новомодные идеи о царстве разума и трезвого познания. Так вот, одни общества заняты поиском так называемой Жёлтой субстанции — это чтобы любые металлы в золото превращать, другие, движимые чистым интересом, изучают мир духов, третьи разрабатывают магические средства для ведения войн и дорого продают свои услуги, четвёртые специализируются на поисках кладов, пятые пытаются объединить магию с трезвым познанием… Иначе говоря, разные общества занимаются разным. В том числе и Гоххарса… так называется общество, о котором я веду речь. Вряд ли вы знаете старый язык, хидари-лангу, а между тем Гоххарса означает «вечно молодой».

— Это общество до сих существует? — вежливо спросил Баалару.

Господин сделал паузу, аккуратно положил кота на диванную подушку и продолжил:

— Вы догадливы, блистательный. Да, Гоххарса по-прежнему существует, и более того — из Нориланги она распространилась по всему северо-западу материка, а частично — и в странах по ту сторону Биссарайского хребта. Разумеется, и нашу державу не миновала эта зараза.

— Почему зараза?

— А потому, Баалару, что общество нашло реальный путь к своей цели, вечной молодости. Путь отвратительный. Я не случайно начал с упырей. Нет, члены Гоххарсы не пьют человеческую кровь, более того, они даже не убивают своих жертв. Но они посредством гнусных ритуалов научились выкачивать из них массали-гхор… с хидари-лангу это переводится как «жизненная сила» или «живость»… точный аналог в нашем языке найти трудно, тут ведь множество оттенков смысла… В общем, из жертвы вытягивается «живость», эта тонкая субстанция эфирной природы вступает во взаимодействия с более грубыми, более плотными веществами… проще говоря, они варят эликсир вечной молодости. Человек, принимающий это средство, не становится бессмертен — его плоть столь же уязвима, как и наша с вами. Его можно зарезать, уморить голодом, удушить, отравить сильным ядом… но если таких неприятностей не случится, человек не болеет, не стареет и, соответственно, не умирает. Ходят слухи… вы понимаете, проверить это никак невозможно, что основатели Гоххарсы до сих пор живы и выглядят так же, как и четыреста лет назад.

— То есть Алиш? — Баалару подскочил в кресле. — Они его похитили, да?

— Именно так, блистательный. Я, честно говоря, до недавних дней понятия не имел, что у нас в Арадаланге снова завелось осиное гнездо. При Старом Порядке их уже лет сто как не было, Праведный Надзор — при всём моём презрении к этому кинжалу Доброго Братства — сработал как следует. Но уже восемь лет как Надзор уничтожен, и тайные общества начали плодиться как тараканы. Большинство из них вполне безобидные, но есть и такие, как Гоххарса.

— Почему же ничего не делает Стража? — задал Баалару идиотский вопрос.

— Потому что Стража такими делами не занимается, — терпеливо объяснил господин. — Маги, чародеи, колдуны… это всё теперь можно.

— Но тут же уголовные преступления! — голос Баалару опасно зазвенел. Представляю, что было бы, не напои его господин синелистником. — Они же похищают людей!

— Ох, Баалару, кто только ни похищает людей, — скривился господин Алаглани. — Это делают «ночные», когда для выкупа, а когда и просто из удали. Это делают содержатели «весёлых домов», это делают свихнувшиеся извращенцы, это делают разбойники, промышляющие работорговлей. За пределами Державы рабы, представьте себе, пользуются спросом. Вы не представляете себе, блистательный, сколько людей ежедневно пропадают бесследно. Да, относительно всего населения их количество пренебрежимо мало, но в абсолютном исчислении… Стража, конечно, ловит разбойников, хотя, прямо скажем, без особого желания и особого тщания. Иногда при этом удаётся освободить их пленников. Но вот специально искать пропавшего… если бы вы сказали такое, допустим, капитану городской Стражи, он только рассмеялся бы вам в лицо. Ну, вам бы, наверное, не рассмеялся, а вежливо поклонился. Да, конечно, если пропадает человек из влиятельных кругов, его будут искать. Подключат и Тайный Пригляд, там, в отличие от Стражи, есть хорошие сыщики.

— Может, туда и обратиться? — предложил Баалару. — Моего отца они уж точно выслушают!

— Видите ли, блистательный, — вздохнул господин Алаглани. — Если бы похитили вас, графа и наследника древнего рода… тогда смысл и впрямь был бы. Но ваш молочный брат Алиш, простолюдин, если смотреть по закону… нет, не обольщайтесь.

А я подумал, что даже и если бы Баалару похитили, вряд ли Пригляд стал бы напрягаться. Род Хидарай-тмаа при Новом Порядке хоть и не в опале, но особого значения не имеет.

— А что они… ну, эти, из Гоххарсы, делают с теми, кого украли? — судорожно произнёс Баалару.

— Их жертвы подвергаются ритуалу, о коем у меня только самые общие сведения, но и те не стоит называть. Скажу только, что ритуал включает в себя мучения и телесные, и нравственные. Когда «живость» выкачивается полностью, человек теряет сознание на несколько часов, а когда оно к нему возвращается — ничего не помнит. Не только ритуал не помнит, но и всю свою прежнюю жизнь. Его увозят подальше и выбрасывают где-нибудь в лесу или в поле. Он безопасен обществу — ничего не скажет, ни на кого не наведёт. Ходит дурачок дурачком по дорогам, пускает слюну. Добрые люди подают на пропитание. Впрочем, слишком долго на этом свете жертвы Гоххарсы не заживаются.

— Так, может, они уже Алиша… того? — подскочил в кресле Баалару.

— К счастью, нет, — успокоил его господин. — Ритуал проводится только при полной луне Хоар, а это будет… так… через пять дней. До ритуала жертву просто держат взаперти, в темноте. Кормят, однако, поскольку для ритуала он нужен в полном телесном здравии. Так что некоторое время у нас ещё есть. Другой вопрос, что тут можно сделать.

— Ну как что? Ваше тайное искусство! Вы же чародей!

Господин Алаглани пожал плечами.

— Они тоже. И ничуть не слабее. Так что против моих чар у них имеется защита. Конечно, попробовать можно, и я попробую, но, насколько я сумел выяснить, людей Гоххарсы там десятка три, а может, и четыре. Это охранники и маги… причём даже в обычном бою, без применения чар, маг не уступит охраннику. Тут нехорошая ситуация, Баалару. Тонким искусством их не взять. Проще из Башни Закона человека выдернуть, чем из того вроде как беззащитного домика. Тут нужно силовое решение. Но даже если мы предположим невозможное… если Стража туда нагрянет… они обнаружат трупы пленников, а Гоххарса уйдёт подземным ходом… подозреваю, он там даже не один. Да и в том, что справился бы Тайный Пригляд, я не слишком уверен. Сыщики у них да, хорошие, а вот солдаты… лучше стражников, бесспорно, но это тебе не бунтовщиков вязать. Тут нужен опыт, которого сейчас, похоже, ни у кого нет.

И тут Баалару заплакал. Не в голос, как сопливый мелкий пацанёнок, а просто затряслись у него плечи, и начал он тихо подвывать. Как щенок раненый. У меня ещё в трактирные времена такой был, беленький. Его один из дядюшкиных гостей по пьяному делу топором рубанул.

Мне, признаться, тоже некоторого труда стоило, чтобы слезу не пустить. Уж больно грустно всё складывалось. Не такой, выходит, господин Алаглани могучий чародей, чтобы любую беду руками развести.

Он, то есть господин, подошёл к Баалару сзади, положил ему руки на плечи, слегка придавил.

— Успокойтесь, блистательный Баалару. Я обещал вам помощь и не нарушаю своего обещания. Сделаю что могу. По крайней мере, попытаюсь. И не только ради вас с Алишем, но и потому, что осиные гнёзда надо истреблять. Не скрою, дело крайне рискованное. Но это дело чести, а честь — не прерогатива высокородных. Я лекарь, и моё дело вырезать гнойники… гнойники всякого рода. Слушайте меня, Баалару! Слушайте мой голос. Я считаю до десяти. На счёт пять вас начнёт клонить в сон, на счёт семь вы уснёте, а на десять — проснётесь. Проснётесь и пойдёте домой, всё помня, но отринув страх и тоску, и сохраняя уверенность, что Алиш к вам вернётся. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Ну, дальше особо рассказывать не о чем. Господин позвонил в колокольчик, я вбежал в кабинет, получил приказ сопроводить юного графа до ворот, что и выполнил в точности. Когда вернулся, господин Алаглани был как обычно спокоен и сух.

— Вот что, Гилар, — сказал он. — Завтра вечером придётся мне на денёк отъехать, так что в моё отсутствие пусть тебе Тангиль работу какую-то подыщет. С утра завтра пойдёшь в город, разнесёшь по адресам письма. Что касается моей поездки… если вдруг она затянется… кота я дома оставляю, так что позаботься о коте. Впрочем, не думаю, чтобы она затянулась. Всё, ступай ужинать, сегодня ты мне без надобности.

Лист 25

На другой день погода не заладилась. Никакого тебе солнышка! Натянуло серых, с чёрным подбрюшьем, туч, заморосило сперва, а там и вовсе полило. Скучно. Отправился я с утра в город, отнёс веленные письма — их всего-то два и было, и неинтересные — одно в контору стряпчего Гиумирахи, с напоминанием, что в случае обстоятельства, оговоренного в пункте четыре, действовать следует согласно пункту девять второй части договора. Что это значило, я и сейчас не понимаю. Второе — к знатной госпоже Хударигайи-тмаа, с извинениями, что назначенный на завтра сеанс отменяется, в связи с «внезапно открывшимися обстоятельствами непреодолимой силы». Распечатывать письма — дело не такое уж трудное, только аккуратности требующее. И, конечно, только под крышей этим заниматься следует, но крыша была. Сами знаете, какая. И знаете, что я там оставил и что оттуда забрал. Благо времени навалом было.

Вернулся весь мокрый, переоделся в сухое, на кухне кусок перехватил, с братцами-поварами пообщался (честно сказать, теперь они мне уже без особой надобности были, но не след плевать в колодец, откуда уже отпил). Поднялся к господину — мол, вот он я, всё в точности исполнил, не надо ль ещё чего?

Господин, однако ж, не в кабинете обнаружился, а в спальне. Лежал он на кровати, одежды домашней не сняв, но не спал, а просто в потолок белёный глядел.

— Уйди, Гилар, — только и сказал. — Мешаешь.

Мне бы поклониться следовало и дверь за собой прикрыть, но вздумалось малость обострить.

— Да от какого ж такого важного дела я вас, господин мой, отрываю? — я улыбнулся со всей возможной весёлостью. — Вы ж не спите, а так, просто валяетесь.

Сейчас должен заругаться, ибо что иное мои слова, как не дерзость? А то и за прутом послать.

Спрашиваете, зачем это было мне нужно? Ну, чтобы тоску сбросил, в злость перелил, да и выплеснул. Не понравилось мне, что вот так он лежит. Ясно же, какие мыши грызут его душу. Да, нехорошо, знаю. Молиться правильнее. Только не стал бы он молиться, а он мне собранным нужен. Ночью-то всяко-разно повернуться могло. А вдобавок просто интересно было, как себя поведёт.

Но ошибся я в своих догадках.

— Слушай, Гилар, и без тебя тошно, — процедил он, не меняя позы. — Мне тяжёлое дело предстоит, поеду лечить болезнь, с какой раньше дело не имел и не знаю, кто кого поборет. Я её или наоборот. Потому отдыхаю, сил набираюсь. А ты с глупостями. Иди, гуляй. Сам соберусь, ты мне не надобен пока. Считай, выходной у тебя. Да, погоди. Вот что. Чуть не забыл! — Он рывком сел на кровати. — Пошли в кабинет.

Там он отпер тумбу стола, вынул заклеенное письмо с надписанным адресом.

— Держи, — сказал. — Если через неделю не вернусь, отнеси это письмо, в собственные руки, и дождись, чтобы при тебе прочитал. А далее следуй его указаниям. И напоминаю: сбереги кота!

— Вы прямо как на войну собрались, господин мой, — вытаращился я на него. А как было не вытаращиться? Надо было!

— Может, оно и так, — очень тихо сказал аптекарь. — Всё, свободен! Не мешайся под ногами! Тангилю скажешь, что если задержусь, то все работы как обычно.

Так вот и выставил он меня за дверь. И всей шкурой почуял я: понеслось! Летом события стояли как вода в болоте, осенью уж сдвинулось, начиная со вдовы Анилагайи, но скорость была как у путника на дороге, ныне же помчались они, точно конская упряжка. И куда вывезут?

Сходил я к Тангилю, сказал, что господин велел мне до своего возвращения в покоях своих обитать, порядок поддерживать и кота блюсти. Приврал, конечно, но для дела так лучше — не придётся ночью из людской уходить.

Настал меж тем и вечер, стемнело раньше обычного, потому что ненастье всё не унималось. Молотил дождь, выл ветер, и казалось явной глупостью в такую пору уезжать из дому. Так, наверное, все наши и подумали, но вслух, конечно, никто ничего не сказал.

В восьмом часу пополудни поужинал господин Алаглани, оделся, взял небольшой саквояж и спустился вниз. Оделся правильно, по погоде: длинный кожаный плащ, на голове шляпа с широкими полями, обулся в короткие сапоги — такие и от грязищи спасут, и бегать в них можно. И всё, между прочим, чёрного цвета. К больному в таком виде, конечно, являться незачем, а вот для других дел — самый правильный наряд. Между прочим, и саблю нацепил. Хирургический, стало быть, инструмент.

Тангиль уже Прыткого с Ласточкой в бричку запряг. Да, я не сказал? Господин заявил, что сам править будет, а кучер ему без надобности. Так что распахнул я ворота, и процокали кони по мостовой, и вскоре копыта смолкли, растворилась бричка в мокрой темени.

Ну, тут и мне следовало поспешать. Вернулся я в дом, коту корм задал, и тихонечко выскользнул на двор. Наши-то все в людской, если ещё спать не залегли, то байки травят. Что ещё в темени делать? Но всё равно берёгся я. А ну как собачки наши, Пустолай с Погрызаем, шум поднимут? Хоть и привычный я для них, а мало ли что в пёсьи головы взбредёт?

Но обошлось, и никем не замеченный добрался я до дальней калитки, спустился в овраг. До нитки вымок, само собой, да тогда оно неважно было. В схроне переоделся в потребное: штаны из просмоленной холстины, такие же рубашка да куртка с наголовником, сапожки на трёх слоях свиной кожи, в таких бесшумно ходить можно. Само собой, взял и что следовало. Не к бабке ведь на пироги.

Только понимал я, что против четырёх десятков людей Гоххарсы ни моя штучка, ни господская сабля не помогут. Но куда деваться-то? Раз уж понесло его туда, значит, и мне надлежит быть рядом. Дело-то ещё не сделано, и никак нельзя допустить, чтобы аптекарь по-глупому сгинул. Надежда, конечно, меня грела, но только надежда — не уверенность. Да, почтенные братья, уверенности — не было.

Я не слишком боялся опоздать. Понимал, что ни в бричке, ни конным туда не попрёшься, и потому господину Алаглани придётся где-нибудь экипаж свой оставить. И правильнее всего — заехать на какой-нибудь постоялый двор, вроде как путешественником, заплатить за ночлег, поужинать для виду, а потом уж по-тихому слинять. Пару часов на всё про всё уйдёт, не меньше. Однако мне прохлаждаться незачем, до места неблизко, а тем более по темноте. Ладно бы я там каждый бугорок знал и каждую канавку. И потому заспешил я переулками да закоулками до казённых складов, а оттуда уже и к заветному домику. Долго получилось, в одном месте не свезло, облаяли меня собаки, и пришлось кругаля давать. А всё же добрался до полуночи. Погода, конечно, дрянь, но для таких вот приключений — самое то. При ясном небе да полных лунах пришлось бы не в пример тяжелее.

Там, у домика, тихо было. Тихо, мокро и темно. Кабы я в глаза не накапал отвар ветродуя, видел бы не дальше вытянутой руки. А так — шагов на полсотни видно, не как на солнечном свету, но для меня и того довольно.

Укрытие я хорошее нашёл — в сточную канаву кто-то по дури мусор накидал, обломки гнилых досок, битый кирпич, кадушку треснутую. Получилась небольшая такая плотинка, и на ней можно было сидеть. Чуть тревога — и сигануть в воду, там неглубоко, ниже пояса будет. А главное, плотинка та почти рядом с дорогой, и всякий, кто в дом тот направится, не сможет мимо пройти. Нет там других подходов. Либо через колючие кусты ломиться, либо через соседнее хозяйство, но там не только псы, там, как мы с Баалару разведали, ещё и гусей содержат, и случись кто чужой, гуси почище собак шум поднимут. А с противоположной стороны болото. Не сказать чтобы совсем непреодолимое, но вылезешь оттуда по уши в тине и грязи, уже и не до боя будет.

Спрашиваете, было ли зябко? Конечно, было, осенние ночи стылые. Правда, будь небо ясным, и холодать пришлось бы сильнее. Но меня холодом не испугать, я же знаю, что делать: ноги под себя поджать, руками коленки обхватить, голову чуть к низу — но так, чтобы обзору не мешало — и мысленно творить малую благодарственную молитву. Ещё брат Аланар научил. После первой тысячи повторений уже о холоде и не помнишь.

А как дошло до двух с лишним тысяч, встрепенулся я, почуял кого-то. С насиженного места в воду сошёл осторожно, опасаясь, чтобы не плеснуло. Сперва тихий шорох услышал, а потом уж и фигуру заметил. Да, судя по росту и шляпе, он это, господин Алаглани. Остановился у забора, и долго так стоял, не двигаясь. Минут пять, не меньше. Потом шляпу свою снял и наголовник плаща накинул. Оно и правильнее, если бегать придётся, шляпа только мешаться будет, хотя в бою от неё некоторая польза тоже есть — можно метнуть так, чтобы полями врагу по глазам чиркнула. Если при броске хорошо завертеть, то даже обычными полями можно человека оконфузить, а уж если там стальной обруч вшит… Хотя что я глупости говорю? Мне ли не знать, какая у господина Алаглани шляпа? Обычная, к бою не приспособленная.

Стоял он так, стоял. Не понять, что делал. То ли чары творил, то ли молился, то ли просто глубоко задумался. А мне, между прочим, разом холодно стало. Как пришлось в воду сигануть, так я молитву твердить перестал и потому внутренней теплоты лишился. Скорее уж, думаю, что-нибудь началось. Сколько можно так мёрзнуть?

Наконец, от восточных ворот полночь пробили. Не так уж далеко они, восточные ворота, но в такую погоду звук в воздухе вязнет и потому едва слышен. Мне, однако ж, он прямо как по ушам долбанул, потому что чувства все обострены.

Решился на что-то господин, рванул одну доску в заборе, потом соседнюю. Вот и щель возникла, вполне достаточная, чтобы пролезть. Но он сразу лезть не стал, а сыпанул что-то по ту сторону и начал руками движения всякие творить, будто невидимого кота гладит. Потом раздвинул руками доски и скользнул внутрь. Выждал я чуток, выпрыгнул из канавы, и за ним. Штучку из кожаного нательного мешочка вынул, на ходу собрал. Нырнул в дыру вслед за господином, дыхание задержал, чтоб он меня не почуял. Там, за забором, бурьян был, пожухлый уже, ломкий, и потому приходилось осторожничать, не дай Творец под ногой хрустнет.

А господин меж тем что-то достал из саквояжа своего, в потёмках не разобрать, но ясно, что небольшая такая вещь. То ли зеркальце, то ли диск шириной с ладонь. Поднёс к лицу и, кажется, дунул. Снова замер, после сделал два мелких шажка вправо, потом вперёд — и застыл. Поднял штуку свою, дунул — и вперёд на три шага. И дальше таким же манером. А я сообразил, что не просто так всё, что, значит, напрямую к дому ломиться нельзя, стоит защита чародейская, и он в ней, в защите, то ли уязвимые места отыскивает, то ли бреши пробивает.

Решил я за ним следом двинуться, все его движения повторяя и ступая только там, где он. И шагнул уже было, да только тут началось.

Справа, с той стороны, где по соседству гусиное хозяйство, выплеснулись чёрные тени. Уж на что темно было, а они чернее ночной тьмы. Сосчитать невозможно было, но не десяток и не два — явно больше. Волной метнулись, от забора к дому. И в тот же миг там, в доме, огонь вспыхнул — факелы зажглись. Крики послышались, сухой треск, чей-то вой. Я, понятное дело, замер, нечего соваться под горячую руку. А внутри радость разгоралась, потому что понял я: сработало.

Господин тоже не дурак оказался. Тут же обратный ход дал, в точности повторяя свои зигзаги. Нырнул в дырку, потом, судя по плеску, в канаву залез.

Я же остался где стоял, и только смотрел. Хотя смотреть особо и не на что было. Мечутся возле дома факелы, слышатся крики, потом вроде показалось мне, тащат кого-то к воротам. Помните, тем самым, мощным, паутиной заросшим? Так распахнулись они с громким лязгом. А над домом пламя взметнулось, и чёрные тени, гляжу, обратно — на гусиный двор. Вернее, как понял я, где раньше гуси были. Интересно, братья, а домохозяину тому стоимость-то возместили? Да, понимаю, что маловажный вопрос.

А вот что немаловажно — это стоны и вопли, из пламени доносившиеся. Хотелось мне туда кинуться, люди же всё-таки, может, сумел бы кого вытащить. Но тут же схлынуло наваждение, и вспомнил я, что не люди это, а «вечно молодые», и что осиные гнёзда надлежит выжигать. Огонь очищает, и всё такое.

Осторожненько я к забору двинулся, не как господин, зигзагами, а напрямую. Потому что теперь охранных чар можно было не бояться. Когда паука больше нет, никто не придёт на трясение паутины.

А господин меж тем времени, оказывается, не терял. Он уже у ворот суетился, оттаскивал тела в сторонку, ножом путы резал. Их, тел, я пятеро насчитал. Вроде как чуток шевелятся, значит, в телах этих души всё-таки есть. Повезло им, что полнолуние только через три дня.

Тут и улица проснулась. Понятное дело, пожар не проспишь. Сперва псы забрехали, потом матерная ругань послышалась, после женские визги. И завертелось! В окошках свет, факелы замелькали, кто-то уже вёдрами гремит. Просыпаются люди, жильё своё от огня обороняют. На дождь особой надежды нет, тем более, он уже на морось мелкую изошёл.

Но что мне на разбуженную улицу смотреть, мне господин Алаглани интереснее. А господин Алаглани не суетясь переносил освобождённых с дороги к воротам соседнего домишки, прислонял к забору. Кажется, ладонями головы им массировал, или же над головами пассы делал, не разглядеть было. А одну фигурку легко закинул на плечо и быстро зашагал прочь, петляя так, чтобы в свет от окошек и факелов не попасть. А я за ним, на расстоянии, конечно. Так до конца улицы добрались. Людям, понятно, не до нас было, но осторожность не мешает.

Оказалось, господин Алаглани предусмотрительнее, чем я подумал. Коня-то он с собой всё же взял, только на пустыре оставил, в трёх улицах от логовища гоххарского. Звёздочка то была. Оно и верно, Прыткий мог заржать некстати, а Звёздочка из наших коней самая умная.

Посадил он на коня, кого тащил, сам взлетел в седло — и помчались они. А я потрусил себе к дому, мысленно прикидывая: хватится ли меня господин? И будет ли стучать в ворота? По уму ему стоило бы той же калиточкой войти, а там уж самому ворота отворить и Звёздочку в конюшню завести. Зачем ему лишние разговоры среди слуг?

Понятно, что пешему конного не обогнать, и потому в овраге я был уже где-то в четвертом часу ночи. Самое тёмное и глухое время. Переоделся, да не в мокрое — на подобный случай у меня в схроне была заготовлена одёжка точно такая же, как и та, какую нам в доме выдают. Пока садом пробирался, чуток промок, но до утра должно высохнуть, никто ничего не заметит.

А когда я проник в дом — через то самое окошко в нужном месте — и поднялся осторожно в господские покои, в кабинете уже горели свечи. Заглянул я в приоткрытую дверь.

Там, на диванчике, лежал тощий светловолосый пацан, моих примерно лет. Из одёжи на нём только лёгкая рубашка была. А господин Алаглани склонился над ним со своим изумрудом, и медленно-медленно водил по воздуху камнем, описывая круги возле головы мальчишки.

— Ну и где ты шляешься? — раздражённо бросил он, завидев меня. — Ты где должен быть, а?

— По нужде ходил, — степенно сообщил я.

— Быстро зажги фонарь — и в подвал, на травяной склад, тащи сюда порошок ящериного цвета, настой шипорезника и склянку с семенами белоконь-травы! Как принесёшь, воду грей! И живо!

Помчался я исполнять, а в голове одно крутилось: а что это он ничего мне объяснять не стал? В смысле, почему вдруг вернулся раньше времени и кто этот пацан на диванчике? Вёл себя так, будто я и без того знаю. И возникли у меня разные нехорошие подозрения.

Но если вы думаете, что этим день завершился, то сильно ошибаетесь. Принёс я господину всё потребное, воду нагретую принёс — и заплохело мне. Голова кружится, перед глазами огненные пятна пляшут, виски ломит. Оно и понятно, ветродуй-трава даром не проходит. Чувствую, что вот прямо упаду сейчас, и придётся господину не одного, а двоих лечить. А как начнёт он меня лечить, так и увидит зрачки расширенные, а то и запах отвара учует. Оно мне надо? И потому решил я, что спасение — в наглости. Поставил я котелок дымящийся прямо на господский стол, и пошёл в чулан. Пусть злится потом, пусть за прут хватается, главное, что всё это потом. Свалился на топчан и тотчас поплыл, и никаких снов.

Впрочем, недолго мне удалось тогда подремать. Господин Алаглани грубо растолкал меня. Вылез я из чулана в кабинет, бросил взгляд на окно — едва светать начало, тьма уже не чёрная, а тёмно-синяя.

— Похоже, Гилар, тебе этой ночью так и не удастся поспать, — строго сказал аптекарь. — Слушай, запоминай и ни о чём не спрашивай, пока не позволю говорить. Сейчас ты переоденешься вот в это, — ткнул он ладонью в свёрток, лежащий на диванчике. — А в свою одежду поможешь одеться мальчику по имени Алиш. Вот мешочек с деньгами, тут пятнадцать огримов, должно хватить, даже с небольшим запасом. Вы с Алишем сейчас идёте в конюшню, берёте Звёздочку, она уже осёдлана. Сажаешь Алиша, сам ведёшь кобылу в поводу. Я открою вам ворота и закрою потом. Вы должны оказаться в трактире «Коготь льва», это в северной части, в конце улицы златокузнецов. Перед трактиром, ясное дело, поменяетесь местами, ты в седло, он за поводья. В трактире назовёшься дворянином Гиларом Ахаразди-тмаа, Алиш — твой слуга. Из Тмаа-Урлагайи приехал ты в столицу по своей надобности, хлопотать насчёт места. Это если станут расспрашивать, но постарайся расспросов избежать. Снимаешь комнату на неделю. Кобылу — в стойло, Алиша — спать. Переодеваешься в его одежду и осторожно уходишь из трактира. Бежишь на Славную аллею, там дом блистательного графа Хидарай-тмаа. Успеть должен до восьмого часа. Дожидаешься, когда юный граф Баалару Хидарай-тмаа пойдёт на занятия в Благородное Училище. Перехватываешь его, ведёшь в трактир. Опять же, постарайся, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что ты слуга мелкого дворянчика Ахаразди-тмаа. Ведёшь Баалару в комнату, помогаешь Алишу переодеться в дворянское платье, оставляешь их двоих, забираешь Звёздочку, ведёшь домой. Да, скажешь Баалару, чтобы через час после твоего ухода отправлялись домой, и поскорее. Дома пусть говорит, что когда шёл в Училище, к нему подбежал нищий и сунул записку. В записке говорилось, что слуга Алиш находится в трактире «Коготь льва». Записку Баалару потерял, пока бегал да искал трактир. Запомнил?

Я кивнул, совершенно ошарашенный. Нет, запомнить-то несложно было, но вот как-то оно всё сразу как снег на голову… С чего вдруг такие откровенности? Я ему кто? Ученик чародея?

— Что непонятно?

— А зачем всё это, господин? Зачем такие сложности? Может, просто пригласить сюда молодого графа Хидарай-тмаа?

— Ишь, умник, — раздражённо бросил он. — Делай что велено. — И добавил: — Мне не нужно, чтобы хоть кто-нибудь прознал, что Алиш был в моём доме. И уж тем более не нужно, чтобы весь дом Хидарай-тмаа знал, что их потерявшийся слуга нашёлся именно здесь.

Ох, благой Творец Изначальный! Да если б он мне просто доверился, просто сказал бы, что нужно скрытно Алиша к молочному братцу переправить, я бы всё умнее сделал. Как вам известно, в городе полно куда более надёжных мест, чем трактир этот занюханный. А тут видно, что умён-то господин умён, а всё же в ловких делах особого опыта не имеет. Дырок в его плане, на скорую руку сочинённом, изрядно было, и мне пришлось на ходу соображать, как бы в те дырки не сунуться.

Знаете, не буду я в подробностях описывать, как лекарское поручение исполнил. Не так уж это сложно оказалось, и похитрее дела приходилось проворачивать. Скажу только насчёт Алиша. Был он совершенно сонный и, кажется, не очень соображал, что вокруг творится. Потом уж, как вернулся я, господин мне объяснил, что, мол, «случилось с этим мальчиком большое потрясение, и чтобы избавить его от душевной боли, пришлось так сделать, чтобы забыл он события последних нескольких дней. Но используемый для сих целей отвар стеблей синей каралайской осоки обладает побочными воздействием, поэтому мальчик будто замороженный. Дня через два отмёрзнет, никуда не денется».

Да, а в трактире том никто особо к нам не приглядывался. Трактир здоровенный, постояльцев десятки, и какой-то захудалый дворянчик никому там неинтересен. Денег заплатил, поторговался, конечно, десять огримов выложил, и ладно.

Насчёт оставшихся пяти? Ну что я, дурак, возвращать их господину? Он не сказал вернуть сдачу, и какой слуга на моем месте вернёт? Только очень глупый. Вот как Хайтару. Или очень верный, как Тангиль. А мне глупца изображать — только подставляться, да и верность тоже показалась бы странной. Я поступил как истинный купецкий сын.

А вот заминка чуть не случилось на самом простом в господском плане — перехватить Баалару, когда тот на занятия пойдёт. Потому что пойти-то он пошёл, но в компании толстенной пожилой тётки! Вы понимаете, да? После того прогула его мало что выдрали, к нему служанку приставили! Чтобы, значит, под присмотром в Училище теперь, и обратно. Баалару когда мне это объяснял, на пути в трактир, так чуть не плакал. Такой стыд! Над ним теперь всё Училище потешается, даже самая мелкота.

Как вывернулся, спрашиваете? Ну, несложное дело, у меня ж в карманах всегда кое-что припрятано. Молотый красный перец в мешочке из тонкой-тонкой бумаги. Такой бросить — бумага от столкновения тут же лопнет, а едва только перец в глаза попадёт, человеку уже ни до чего дела не будет. В общем, кинул я в тётеньку пакетик, выждал пару секунд, дёрнул Баалару за руку и в переулок уволок.

Да, понимаю, что согрешил. Ни в чём не повинную служанку обидел. Потом сорок больших молитвенных кругов прочёл. Думаю, достаточно. А как иначе? В нашем деле, сами знаете, нужда превыше чести.

Вот так, почтенные братья, завершилась история с блистательным Баалару и его молочным братом Алишем. Больше я с ними не встречался. Надеюсь, всё там хорошо сложилось.

Но вот меня эта история, а особенно конец её, изрядно озадачила. Потому что ещё с того момента, как я ночью открыл дверь в господский кабинет, не отпускала меня жгучая мысль. Вы понимаете, да? Кем всё-таки аптекарь Алаглани считает своего слугу Гилара? Правда, занятный вопрос?

Лист 26

Я уже говорил вам, братья, что осенью события понеслись вскачь. Так вот, это не совсем верно. После той истории с гнездом Гоххарсы как-то всё у нас до поры до времени успокоилось. Знаете, как бывает перед грозой? Вот несутся по небу тучи, скрывают солнце, ветер злится, гнёт верхушки деревьев, где-то вдали гром потрескивает, и… и ничего. Так вот и тянется это затишье, даже ветер стихает, и ни молний тебе, ни ливня… и уже кажется, что всё, пронесло, больше ничего уже не случится. А потом, когда окончательно уверился, что гроза прошла стороной — она и бабахает. Вот и у нас так вышло.

Но до праздника Пришествия всё у нас успокоилось. Я по-прежнему прослушивал и просматривал посетителей господина Алаглани, но тайного искусства никто не жаждал, все обращались к нему по обычной надобности. Я, кстати, раньше и не думал, что столько всяких разнообразных хворей на свете бывает, и что от едва ли не всякой из них имеется лечебное средство.

Работы по холодному времени у ребят стало гораздо меньше. Как начала вода в лужах к утру замерзать, так перекопали огороды и до весны оставили. Воду, конечно, таскали, но летом её куда больше требовалось. Тангиль сказал, что если зимой замёрзнет колодезь, то придётся на реку с вёдрами таскаться, к проруби. Тогда, мол, и намучаемся. Но тут же и утешил, что на его памяти такое только один раз случилось, лютая была зима.

Впрочем, господину такое безделье слуг не нравилось. Оно и верно: если слуга ничем не занят и только даром хозяйский хлеб жрёт, то от праздности у него дурные мысли в голове заводятся. И потому заставлял он всех работать в травохранилище. Перебирать сушёные травы, проветривать их, толочь в ступке и составлять разные смеси. А поскольку запасов было у господина немало, то всей нашей компании дело находилось. Даже братцев-поваров и то к работе с травами припахивали.

И только меня это не касалось. Ибо за меня господин в полной мере взялся. После многоопытного Краахатти Амберлийского, которого вынужден был я от корки и до корки освоить, пришлось изучать труды премудрого Памасиохи, который хоть и не столь зануден, как многоопытный, но написал пятнадцать томов «Наставлений по любознатству, сиречь высокому искусству проникновения в тайны природы». Там уже не только по лекарской части, там много всякого разного. И про стихии, из коих состоит любое вещество, и про пульсации человеческих мыслей, и про то, что делают с солнечными и лунными лучами различным образом отшлифованные линзы.

Нет, почтенный брат! Никаких книг по тайному искусству господин Алаглани мне не давал. Более того — всё, что он заставлял меня читать, имело визу Доброго Братства, о чём вы же мне и сообщили, в ответ на очередную мою записку с перечнем изученных томов.

И надо сказать, господин Алаглани оказался весьма строгим и въедливым учителем. Досканально проверял, что я усвоил, задавал хитрые вопросы, а кое-что требовал учить наизусть. Нет, он не наказывал меня за леность и глупость, потому что ни то, ни другое я не обнаруживал. Во-первых, потому, что учиться было интересно. Почти как с братом Аланаром. Во-вторых, изображать перед аптекарем глупость и леность мне было попросту незачем.

Вообще, как-то странно сложилось между нами. На первый взгляд, всё как и раньше. Он господин, я слуга, он велит, я исполняю. И ни словом не усомнился он, что я Гилар купецкий сын, много изведавший горя и по милости Творца Изначального попавший в услужение. Само собой, и я в общении с господином вёл себя как и положено бывшему купецкому сыну, бывшему бродяжке, а ныне личному господскому лакею.

Но вы же понимаете, братья, что кроме языка слов, есть ещё язык взглядов, есть оттенки тона, есть что-то такое между людьми, что очень легко уловить, но очень трудно выразить словами.

И вот если посмотреть с этой стороны, то я для господина Алаглани сделался чем то большим, чем просто лакей. Появился у него ко мне какой-то интерес. Мало того, что он взялся учить меня лекарским и прочим премудростям — он гораздо чаще стал разговаривать со мной. Вообще-то о пустяках — о погоде, о видах на урожай, о том, какие занятные люди порой обращаются к его лекарскому искусству (тут уж мне пришлось ногтем палец защемить, чтобы не прыснуть — ибо ещё более занятные люди обращались к другому его искусству). Говорили и о книгах — не только тех, что господин велел мне изучать. Ещё он пересказывал мне сатиры и трагедии мастера Асагуди, которые были запрещены при Старом Режиме, но зато сейчас свободно ставящиеся в державных театрах. Равно как и драмы великого Исандая, которые пришлись не ко двору Новому Порядку и любое публичное их исполнение, как знаете, наказывается плетьми для актеров и штрафами для зрителей. Вообще о Новом и Старом порядке аптекарь заговаривал неохотно, но не раз выходило, что разговор сам собой сворачивал на это.

Но мало занятий науками и разговоров! Он взялся учить меня основам воинского искусства, обращению с оружием и ручному бою! Вот это, братья, оказалось для меня тяжёлым испытанием, ибо очень трудно скрыть имеющуюся сноровку. Изображать Гилара, купецкого сына, впервые в жизни повернувшего ворот арбалета или взявшего саблю прямым хватом — это, знаете, мало приятного. Лучше уж сто страниц многоопытного Краахатти наизусть затвердить.

Конечно, можно это объяснить простой скукой. Осень, погода мерзкая, темнеет рано, надоели болячки посетителей, и хочется как-то развлечься. Но я аккуратно поговорил с Тангилем и выяснил, что раньше господин никогда ничем таким своих лакеев не занимал. Исполняют обязанности, и ладно.

И всё больше сгущались у меня нехорошие подозрения. Кем бы ни считал меня господин — но явно не тем простачком-Гиларом, купецким сыном, каким я всё время старался выглядеть. Что-то он такое вообразил на мой счёт, и давно — задолго до той ночи, когда Алиша спасли. Ведь грузить многоопытным Краахати он начал вскоре после того, как сделал меня лакеем. После той ночи всё просто резко усилилось.

Кстати, хоть я и скрывал от ребят, чем мы с господином занимаемся, а Халти как-то всё же прознал, что меня лекарскому искусству обучают. И начал страшно ревновать. Ужасного ничего себе не позволял, но по мелочи стал изводить. То шуточку дурацкую отпустит, то, когда я в людской сплю, в тюфяк мне дохлую мышь засунет, а то и просто молчит с наглым видом, на слова мои не обращая ни малейшего внимания.

Не то чтобы очень он мне жизнь отравлял, но неприятно было, что внушает он всем нашим, будто я у господина любимчик. Это же и для дела неполезно!

Впрочем, не будем о Халти, ибо особого вреда от него всё же не случилось. Вернёмся к господину Алаглани.

Не раз и не два казалось мне, что он собирается о чём-то со мной заговорить, но в последнюю минуту не решается. И радовался я, что не решается, потому что вот сказал бы он: «Пришло время, Гилар, поговорить открыто. Кто ты на самом деле?» — и что бы я ответил? Пробубнил бы про Гилара, купецкого сына? Неубедительно бы вышло. Кормить его запасными легендами? Это лучше, но всё равно сомнения у него остались бы.

И терзался я вопросом: кем же он меня считает? Если нюхачом — так почему не выгнал? Вот скажет: «Ненадобен ты мне боле, Гилар, получи причитающееся жалование и ступай с миром» — и всего делов. Либо телегу вызвать. В конце концов, если бы решил он меня погубить, так при его лекарском искусстве чего проще? Наверняка такие яды знает, что ни я, ни любой другой нюхач ничего бы не заподозрили, пока не оказалось бы слишком поздно.

Значит, я для него всё же не нюхач. Чародею, более всего опасающемуся огласки, нюхач не нужен. Это ж полным дураком нужно быть, чтобы, заподозрив меня в нюхачестве, оставить в доме. А господин Алаглани уж точно не дурак.

Вы спрашиваете, подумал ли я о той возможности, что он просто воспылал ко мне греховными чувствами? Я что, братья, совсем тупой? Я что, не понял бы? Нет, ничем он таким не воспылал. Да и как вскоре вы от меня услышите, всё у него по этой части было правильно. О том уж не говорю, что никогда не был он со мной особо ласков, а напротив — строг и язвителен. Хвалил крайне редко, зато ругал то и дело. Драть — нет, после того давнего случая с пожаром в сарае пальцем не тронул. Наказывал исключительно заучиванием наизусть занудных сочинений.

Потому — загадка, и мучительная. Самое же печальное во всём этом было то, что почти полгода провёл я в аптекарском доме, а главного так и не разнюхал. Невелик труд определить, что господин лекарь занимается тайным искусством. А вот в чём его сила и в чём его слабость? Как его чары сплетены? Ни на шаг не приблизился я к разгадке, и оттого было стыдно мне и досадно.

Но что я мог сделать? Чуял, что где-то совсем рядом тайна его скрыта, что рукой до неё подать. Но тут как с локтем — попробуйте-ка укусить. Да, конечно, добрый брат, я применял способ последовательных исключений. Первым делом исключил чтение заклинаний — никаких заклинаний от господина я не слышал, да и заклинательных книг нигде в доме не обнаружил. Хотя, не спорю, могли быть и тайники. Потом, та же лаборатория, куда мне до поры ходу не было. Впрочем, когда попал туда — а случилось это уже к весне — там не обнаружилось ничего, что давало бы ключ. Лаборатория как лаборатория, он там лекарства делал. Очаг, тигли, колбы, пробирки… У нашего брата Агимасая точно такая же. Предметы силы, или попросту говоря, талисманы и амулеты? Один такой вроде был, изумруд на цепочке. Хотя всё равно нельзя это считать твёрдо установленным. Что я видел? Что изумрудом этим он людей на честность проверял, про флюиды толкуя? Ну так может, просто на испуг брал? Мало ли мы, братья, знаем таких ловких шарлатанов, выдававших себя за великих волшебников? Ну, ещё Алиша он этим изумрудом как-то целил, круги возле головы делая. Но опять же, где уверенность, что это чары? В конце концов, господин Алаглани мог честно заблуждаться, думая, что изумруд его магический. Чёткого, железного доказательства всё же не было.

Что ещё? Принесение жертв демонам? И где они, эти жертвы, хотел бы я знать? Пускай не человек, пускай мелочь какая, мышонок там или голубь. Думаете, я не обнаружил бы, что от них осталось? И думаете, не почуял бы запахи от их сожжения? Куда выходит вытяжка из лаборатории, я установил в первый же месяц. Да ведь и жертвы, как вам известно, просто так демоны не принимают, нужен ритуал, на полу и на стенах знаки нужны, чёрные свечи опять же. И где всё это?

Вытягивание жизненной силы из людей, как упыри из Гоххарты? Во-первых, покажите мне этих людей! Мы, то есть слуги, были все здоровы и телом, и душою, никаких жизненных сил не теряли. Сами же знаете, что бывает с выпитым человеком. Во-вторых, тут опять же ритуал потребен.

Была, правда, одна смущающая меня штука. Те самые «проверки здоровья душевного и телесного», которые господин всем нам время от времени учинял. Там и впрямь подозрительно — свечи, зеркала… И лекарская наука такого способа не знает, о чём мы с вами уже говорили. Но, однако же, ни малейшего вреда никто из нас от проверок этих не испытывал, а стало быть, жизненной силы не лишался.

В общем, терзался я мыслями, изучал под руководством господина мудрые книги, убирался в его покоях и учился по-воински саблей махать, а меж тем осень как-то незаметно перешла в зиму. В пятый день месяца Стуженя выпал снег, да так и не растаял. В доме давно уже топились печи, а нам выдали тёплую одежду — полушубки из овечьей шерсти, рукавицы и шапки на каком-то дешёвом меху. Алай острил, что на крысином. Да хоть на мышином, главное, ушам тепло.

В канун праздника Пришествия господин избавил нас от работы с травами, осталась только обычная хлопотня по дому. Ну и Тангиль распорядился, чтобы Алай и Дамиль, как наименее занятые, помогли братцам-поварам с праздничным угощением.

А угощение, к коему приступили мы по обычаю, едва только полночь пробило, вышло на славу. Не как в графских домах, конечно, но не хуже, чем некогда потчевали мы состоятельных гостей в нашем трактире. Были тут и свиной холодец, и нарезанный толстыми ломтями окорок, и пироги с начинкой мясной, грибной, яичной, и копчёная рыба красная да белая, и тушеный с капустой гусь… и много всего по мелочи. Господин и пива ячменного нам дозволил. Сказал, раз в году можно.

Он, кстати, с нами праздновал. Ну и кот, понятно, здесь же, на плече у него устроился. Сидел господин во главе стола, и только тем от нас отличался, что я ему в серебряную чарку вина харамайского по его указке подливал.

Встал господин, прочитал положенную благодарственную молитву Творцу Изначальному, и просительную молитву о ниспослании доброго года, выдул одним махом чарку, и началось у нас веселье. У нас — в смысле у слуг. Сам же господин Алаглани был хмур, пил много, а закусывал недостаточно. Кот сидел-сидел, а потом соскользнул с его плеча, трубой хвост задрал и наверх проследовал, в кабинет. А я, когда увидел, что господин уже в двух шагах от полного изумления, вежливо шепнул ему, что пора и баиньки. Взял его за локоть, поднял и не спеша повёл в спальню. Шёл он, надо сказать, своими ногами, не пришлось мне на своём горбу тащить пять с лишним пудов его веса, но заметно было, что ноги ещё работают, а голова уже нет.

Замечу, это второй раз был, как надирался наш аптекарь вдрабадан. О первом я уже рассказывал, ну, после похорон Хассинаи, а вот зачем он на праздник такое над собой учинил? О том спросил я его наутро, подав огуречного рассолу. Надо сказать, что утром телесно он маялся, но ум уже в разум пришёл.

— Что-то стал ты, Гилар, слишком дерзок, — выхлебав рассол, поделился он своей догадкой. — Где ж такое видано, чтобы слуга распекал господина своего?

— Я не распекаю, я просто интересуюсь, — уточнил я, даже не потрудившись сделать виноватый вид. — В наставлениях многоопытного Крааахатти сказано: «И о том ещё надлежит ведать приступающим к целительскому делу, что неумеренное потребление вин, причём как крепких, так и слабых, многими опасностями для тела и духа чревато, ибо проникая в кровь, а из неё в чёрную и белую желчь, производит заключённая в вине субстанция немалые разрушения, меняя направление вращения потоков жизненной силы и через то производит в уме пагубные изменения…». Ну там ещё восемь страниц про это. Господин, зачем вам нужны пагубные изменения? Потом, опять же, чему нас учит премудрый Памасиохи? Во всём надлежит соблюдать меру…

— Выучил на свою голову! — скривился господин. — А если я сейчас прут возьму?

— Не возьмёте, — расстроил его я. — По двум причинам. Во-первых, замёрзли прутья, кусты ведь сперва снегом занесло, а с позапрошлого дня как потеплело чуток, так наледь образовалась. Раньше нужно было озаботиться и впрок заготовить. А теперь чего уж… до весны ждите.

— А вторая причина? — поинтересовался он. И мне даже почудилось, что за суровым тоном скрывается смех.

— А вторая причина в том, что я прав, — припечатал я твёрдо. — Вы лекарь и сами всё понимаете, не хуже многоопытного с премудрым. Издеваетесь над своим телом, а оно, между прочим, не только вам принадлежит. А ещё и тем, кого вы лечите. Вот, положим, прибегут сейчас, скажут, что у гражданина Благоуправителя кишки наружу лезут и срочная операция нужна, а кроме вас, некому. И что? Вы трясущимися реками резать станете? Да такими руками вы не то что скальпелем — вы и прутом махать не смогли бы. И отрезали бы гражданину Благоуправителю по ошибке что не надо, а оттого всей Державе полный карачун приключился бы…

Он всё-таки не выдержал и заржал. Чего я, собственно, и добивался.

— Вот что, Гилар, — успокоившись, привычным голосом сообщил он. — Сегодня я отправляюсь в деловую поездку, и отсутствовать буду примерно неделю.

Ага! Ну, этого следовало ожидать. Мне ж Тангиль давно ещё рассказывал, что всякий год после Пришествия уезжает куда-то господин на несколько дней, уезжает один, и ни разу ещё тот порядок не нарушался.

— Понял, господин, — кивнул я. — Что собирать? Когда выезжаем?

— Что значит «выезжаем»? — вылупился он. — Я еду один.

Вы понимаете, братья? Неделю он будет без моего пригляда! А может, как раз там-то и зарыта его тайна? Может, только там я найду разгадку всему? И решил я рискнуть. Боялся, конечно, что телегой дело кончится, но уж больно хотелось мне сломать дурацкое это положение дел, когда дни идут за днями, а толку никакого. Может, я ещё несколько лет здесь проведу, в аптекарском доме, а так ничего не раскопаю и не разнюхаю? Да, мельницы наши медленно мелют, но вы же сами мне говорили: чем раньше получится, тем лучше для всех.

— Нет, господин, — заявил я, глядя ему в глаза. — Мы вместе поедем. Дорога — дело такое… всякое в дороге случается. Так что нужен вам расторопный слуга. Что, скажете, не расторопный я? Неужели, думаете, от меня пользы не будет?

Ну всё! Внутри у меня как сжалось что-то. Сейчас начнётся! Впервые поступил я, как никогда бы не повёл себя купецкий сын. Ход сделан, и назад не повернёшь. Добро ещё, если просто выдерет… а то ведь и выгонит.

Но сами знаете, есть поговорка: кто по нужде рискует, того Создатель милует. Так оно и вышло. Долго он смотрел на меня, и метались тени в его серо-зелёных глазах. Кривились тонкие губы, сжимались пальцы.

— Что, мир захотелось поглядеть? — произнёс он наконец скучным голосом. — За год скитаний не насмотрелся ещё?

— Чего я там, в мире, не видел? — широко улыбнулся я. — Нет, господин, я же о вас забочусь. Со мной вам будет лучше. Неправильно это было бы, меня не взять. Серьёзная была бы ошибка…

— Ошибка, говоришь? — прищурился он. — Я вот даже не знаю, когда я ошибся… Может, когда полгода назад тебя из канавы вытащил? Хотя… Ладно, уболтал. Возьму с собой, авось, пригодишься. Но смотри: если что, уши отрежу и съесть заставлю. Сырыми!

Да уж, напугал так напугал! Я готов был плясать от рядости, но плясать не стоило. Степенно поклонился, забрал кружку от рассола, и тазик, ночью господину пригодившийся.

Лист 27

Выехали мы в первом часу пополудни. Тангиль запряг в бричку Прыткого и Угля, я снёс вещи господина. Вещей, впрочем, немного было — два небольших саквояжа, и собирал он их сам, мне не доверил. Зато я притащил здоровенный мешок с едой в дорогу. Ну и улучил момент, ещё кое-куда сбегал и взял кое-что. Да, совсем забыл сказать: схрон свой в овраге я на зиму перетащил в другое место, поближе. Сами посудите, овраг-то снегом занесён чуть ли не по самые берега, несподручно туда лазить. Да, именно так, в доме. В том самом подвале, где основное травохранилище. Туда ведь кроме нас с Алаем никто не суётся, а уж найти там укромный уголок, и для Алая незаметный, было не сложно. Да, конечно! Паутинкой проверял. Никто без меня схрон не трогал.

Тангиль, кстати, дивился, что господин меня с собой взял. Мол, раньше никогда такого не было, всегда после Пришествия один уезжал, без слуг. Что за новшества такие?

— А что, — усмехнулся я, — он и раньше уезжал с похмелья, бледный да помятый?

— Не, такого за ним не водилось, — задумчиво произнёс Тангиль. — Выпивал на праздник одну чарку, и всё.

— Ну вот видишь, — заключил я. — Сейчас ему одному не с руки будет. Надо сопровождать. А вдруг на пути, в трактире где-нибудь, запьёт? Не видишь что ли, странный он какой-то стал? К добру ли?

Вот так и сложилось для остальных слуг объяснение, зачем аптекарь меня с собой берёт.

Но, разумеется, брал он не только меня. Ещё и кота! Как же без кота, ну сами подумайте! Зверюгу в огромной корзине повезли, была у нас такая. И похоже, только раз в год использовалась, как раз для того, чтобы рыжую тварь возить. Полбрички заняла.

Ну, отворили нам ворота, сел я на козлы, господин внутрь забрался, за меховой полог, и тронул я коней. Не торопясь, выехали на Дубовую, а оттуда, через Вторую гончарную, на Верхнюю Путянку, которая после городских ворот становится уже Южной дорогой.

Распогодилось, кстати. Серая хмарь сменилась ясным небом, и солнышко радовало собой. Низкое, нежаркое, всегда бы так… При том и мороза особого не было, да и снег в основном по низинам лежал, по обочинам, а дороги почти чистые, ездить одно удовольствие. Грязь-то замёрзла уже. Вот когда вьюжень наступит, тогда так, на колёсах, не поездишь, тогда уже и дороги под снегом окажутся и придётся вместо колёс полозья ставить.

— А кстати, куда мы, господин мой, едем? — поинтересовался я, когда южные ворота остались за спиной.

— Пока прямо правь, — ответил он, высунувшись из-за полога. — Как темнеть начнёт, при дороге, по левую руку, будет постоялый двор, его содержит некто Игартхи. Там переночуем, а наутро я тебе скажу, куда дальше.

Не хочет, значит, весь путь рассказывать. Секреты, значит, у него. Ну ладно, пусть играется в секретность, я не против, мешать не стану, мне эти игры вот так уже, по горлышко.

Дорогу описывать я вам не буду, потому что ничего интересного не приключилось. Вокруг тянулись заснеженные поля, потом справа начался еловый лес. На дороге было почти безлюдно. В самом деле, кто попрётся в такой день? Отсыпаются все после ночного пиршества. Вот и господин Алаглани там, за пологом, задремал, волчьей шкурой укрывшись.

А меня вот нисколько не клонило в сон. Какое-то возбуждение у меня было, и сам я понять не мог — то ли предчувствие пакости, то ли ожидание радости. Одно я понимал ясно: притормозившие события, наконец, снова ускорились, и скоро всё разрешится. Так я тогда, дурачок, думал.

А ещё меня волновало, что связи у меня с вами не будет. Неделя — срок небольшой, беды нет, вспомните, сколько не было связи, когда я только-только в аптекарский дом попал. Но тогда-то другое дело, тогда я вживался, и связь особо не нужна была, а сейчас… Сейчас могло случиться что угодно, а я понятия не имел, куда мы едем и что там будет. Потому надеяться следовало только на себя. Ну, разумеется, и на Высшую Волю.

К постоялому двору добрались мы засветло, солнце только-только нижним краем коснулось чёрной гребёнки леса. Остановил я коней, застучал кулаком в ворота.

Ну, постоялый двор ничем не примечателен оказался. Таких что грязи. Бричку на двор загнал, распряг лошадей и отвёл их в конюшню, проследил, чтобы им воду подогретую налили в поилки, а не прямо из колодезя, как намеревался сделать конюшенный мальчишка — за что и получил от меня затрещину и словесное вразумление. А пока я с конями был занят, господин уже договорился насчёт ужина и ночлега.

Людей в нижнем зале было немного, в основном, как я пригляделся, мелкие торговцы и разносчики. Мы ничьего внимания не привлекли, и наскоро поужинав, поднялись наверх, в снятую комнату. Кормили, кстати, так себе. Оно и сытно вроде, а не сказать, чтоб особо вкусно. Каша ячменная недоварена, мясо жестковато, пиво кислит. Впрочем, посетители таких мест — народ невзыскательный, им и так сойдёт.

Принёс я из брички туда, в комнату, корзину с котом — рыжий беспробудно дрых, видать, укачала его дорога. Зажёг свечи. Комнатка небольшая была, так что шести свечей вполне хватило. Мебели не шибко — одна кровать, застеленная серым покрывалом, табурет, круглый стол на трёх ножках, умывальник в одном углу, ночной горшок в другом. На стене даже не крючки для одежды, а просто гвозди. Позорище, одним словом. С нашим трактиром не сравнить. Пока отец мой был жив, в комнаты постояльцев полевые цветы в вазах ставили, и зеркало в каждой непременно было, и, само собой, никаких тараканов — особым порошком в углах сыпали, чтобы гнусных тварей извести, не жалели огримов на этот заморский порошок. Здесь же о том ни у кого, похоже, голова не болела, и едва зажёг я свечи — брызнули усатые по углам.

— Однако! — покрутил носом господин. — В прошлом году здесь было как-то пристойнее. Погоди-ка…

Он начал рыться в одном из своих саквояжей, откуда спустя минуту извлёк маленький стеклянный флакончик.

— Это что? — не утерпел поинтересоваться я.

— А вот как раз на подобные случаи! — он вытянул пробку и плеснул из флакончика прямо на некрашеный дощатый пол. Я уловил слабый запах — не то цветов, не то скошенной травы. — Это отвар коры алдуйской ивы, соединённый с настоем из семян горихватки. Запах, губительный для тараканов, клопов и прочей насекомой живности. Правда, действует недолго, к завтрашнему вечеру уже ослабнет, но завтра нас тут и не будет.

Я меж тем распаковал мешок.

— Думаю, господин, что все-таки не помешает нам на ночь подкрепиться, а то уж больно погано тут кормят. Время-то ещё не шибко позднее, должно быть, и восьми пополудни нет.

С этими словами я постелил на столе тряпицу, выложил на неё заранее нарезанные ломти свиного окорока, хлебные лепёшки, бутыль с подслащённым соком длинношипа.

— Да, это разумно, — согласился господин, пододвинув табурет к столу.

— И кота покормить надо, — добавил я. — Ишь, проснулся, рыжий разбойник, зыркает глазами. Может, сбегать вниз, молока принести?

— Что разбойник, это точно, — кивнул аптекарь, положив ломоть свинины на лепёшку. — Другого такого на свете нет. Но обойдёмся и без молока, дай ему мясца, а попьёт и воды. Вот, возьми его миску.

Надо же! Мне вот в голову не пришло, а господин Алаглани обо всём котовьем хозяйстве озаботился. И миска, и подстилка обнаружились в одном из его саквояжей, и даже костяная расчёска, коей он шерсть кошачью вычёсывал.

— У меня вон тоже кот был, — сообщил я, присаживаясь у стола на корточки. — Лет пять мне исполнилось, когда подобрал его на улице, совсем ещё котёнок мелкий, глаза только-только раскрылись. Видать, у кого-то сердце нежное, кошка приплод принесла, а топить рука не поднялась, просто выкинул… собакам на прокорм. А вырос вот в такого же большого и пушистого, только не рыжий он был, а чёрный с белыми отметинами. Мы его Хватком назвали. Потому что как завидит что-то на полу — и сразу хвать! И давай рвать. Очень его моя сестрёнка любила, Тааламай. Ей, как я Хватка с улицы принёс, как раз годик был, и как она говорить выучилась, так первое что сказала — слово «братик». Хватку сказала, не мне, прикиньте!

Тут я, само собой, помолчал, скорбь выказывая. Кстати, про Хватка я не слишком-то и наврал. Был у меня такой котище, в трактире. Его дядюшка Химарай задушил, когда тот с когтями на него бросился, защищал меня от плётки. Так что, братья, скорбь неподдельная.

— А всё стесняюсь спросить, — сказал я, выждав, — вашего-то кота как звать? Странно всё ж таки, кот есть, а имени нет.

Теперь уже помолчал господин, и пока молчал он, я внимательно наблюдал за его лицом. Заострились на нём скулы, легли под глазами тени — хотя, может, это просто при свечах так показалось.

— Ему не нужно, — произнёс он наконец. — Так бывает, Гилар.

— Не возьму я что-то в толк, — пробубнил я, сжирая второй ломоть свинины. — Как можно без имени жить?

— Можно, — вздохнул господин. — Причём не только коту. Знал я и человека одного, без имени. Давно, лет пятнадцать уже тому.

— Да неужели?! — удивился я. — И как же люди его звали?

— Не его, а её, — уточнил господин. — Долгая история… Хотя, впрочем, времени у нас довольно. Лишние детали опущу, а суть такова. В западном краю Державы нашей есть такое место, Харидалайя. Глухое место, из городов там только Тмаа-Гиари, да и тот, по правде сказать, не тянет на полноценный город. Большое село. В основном же там, в Харидалайе, маленькие деревушки и хутора. Хлеб там не сеют, пахотной земли мало. Живут огородами, охотой, уголь жгут, промыслы там разные ещё — корзины плетут, веники вяжут… Не буду говорить, по какой нужде я там оказался, ибо слишком в сторону пришлось бы уйти. Но прожил я в одной тамошней деревушке всё лето, и познакомился с травницей. Возраст её затрудняюсь определить. Немолода, это верно, а вот сорок ей, пятьдесят или все семьдесят, разобрать ни я не мог, ни кто другой. Жила она на отшибе, в двух лигах от деревушки, на заброшенном хуторе. Когда она там появилась, никто не знал. И как звать — тоже никто не знал. Меж собой называли Старой. Боялись её жутко, считали ведьмой.

— А она, может, и впрямь ведьма? — не утерпел я.

— В том никто из местных не сомневался, — хмыкнул господин. — В самом деле, собирает травы, лечит всякую хворь, огород у неё всегда обилен урожаем, какая бы засуха ни стояла, в садике всегда цветы, от весны до поздней осени, и яркие цветы, большие, крестьянам тамошним неведомые. Сама никогда ничем не болеет, и силы немереной — однажды телега в грязи увязла, трое мужиков как ни бились, ничего поделать не могли, а она подошла молча, взялась за оглоблю, рванула — и вытянула! При том никогда ни с кем не ругалась, и за помощь свою платы не требовала, тем удовлетворялась, что ей приносили. Денег там у людей не было, носили яйца, сметану, хлеб. Сама-то хозяйства не держала, что тоже было в диковину местным. Ну и понятно, сочли ведьмой. Кто-то клялся, что видел, как она в полночь верхом на чёрной козе над деревней летала, кто-то слышал от тёщи, что в полнолуние она лисой оборачивается, кто-то уверял, что раз в год к ней в трубу огненный змей залетает.

— Ну, таких сказок в каждой деревне наслушаться можно, — со знанием дела покивал я.

— Однако же не всё то были сказки, — тихо продолжал господин. — Я с ней сошёлся поближе местных, поскольку образованному человеку негоже разделять суеверия простонародья.

— Как же вышло, что вы сошлись? — мне и впрямь стало интересно.

— Ногу она мне лечила, в бою повреждённую. Упал с коня, а потом и конь на меня упал… Там очень непросто вышло, с ногой, переломы в двух местах, и срослось не как следует. То, что сейчас я не хромаю ничуть и боли бывают лишь изредка — всё это её заслуга. Так вот, как только смог я ходить самостоятельно, так чуть ли не каждый день к ней наведывался. Тоже удивлялся поначалу, как она обходится без имени. А она лишь улыбалась. При том не скрывала она имени. Вообще никогда его не было, сказала. А от дальнейших расспросов мягко уклонилась. Суть же в том, что учила она меня травы собирать и обрабатывать. Много я от неё взял и доныне в лекарском деле применяю. Такому, Гилар, в университетах не учат, о таком многоопытный Краахатти не писал.

— Ну, наверное, знать травы — это всё же маловато для ведьмы? — усомнился я. — Видать, ещё что-то было?

— Да, Гилар, было, — кивнул он. — Своими глазами видел я, как под её взглядом резаная рана затягивалась, а медведица, уже растерзать меня готовая, взревела и в лес ушла. Видел и большее: как шла она, Старая, ночью к реке, не касаясь верхушек трав. По воздуху шла, представляешь? Двойное полнолуние как раз было, всё видно едва ли не как днём. Не знаю, как это объяснить. Может, тайные силы природы, а может, и духи ей покровительствовали. Сейчас в учёных кругах модно отрицать существование духов, но эти отрицатели, вернее, их теории, вызывают у меня большое сомнение. Но как бы там ни считать, Старая была достойной женщиной, и никому от неё не было ни малейшего вреда.

Он помолчал, я и понял, что сейчас последует продолжение, надо только чуток подтолкнуть.

— Вы сказали «была», господин? Что же с ней стряслось?

— А ты не догадываешься, что в те годы могло стрястись с такими людьми? — ядовито поинтересовался он. — Приехали в деревню семеро боевых братьев из Праведного Надзора. Кто стукнул, не имею понятия. Тем более, не понимаю, зачем? Деревня лишилась единственного своего лекаря…

— И что же? — осторожно спросил я. — Её сожгли, да?

— Ты удивительно догадлив! — раздражённо бросил господин. — В полдень, за околицей деревне, на лугу, где сходы устраивались и где молодёжь веселилась. Вот и в тот день славное веселье вышло. Врыли в землю сосновый столб, привязали Старую цепями, натащили хворосту. Старший брат молитвословие начал, больше часа последования читал, потом уже велел зажигать факелы. А все смотрели, и я стоял в толпе. Нельзя было не прийти. И без того боялся, что шепнёт кто-нибудь братьям, как я к Старой на хутор ходил и по лесам вместе с ней шлялся, травки собирал. Но пожалел меня Творец Изначальный, ко мне надзорские никакого интереса не выказали.

И вновь повисла в комнатке тишина, лишь трещали свечи да шумно чесался кот.

— Ну и как тебе сия история? — поинтересовался наконец господин.

Я на миг задумался. О чём, спрашиваете? Разумеется, о том, случайно ли он это мне рассказал. С господином, знаете ли, ухо востро нужно держать, у него просто так ничего не бывает.

— Печальная история, — протянул я. — Жалко тётку. И ведь наверняка Надзор-то местный был, ничего и не разнюхали толком, не разобрались, а сразу туда же — костры жечь. У нас в Тмаа-Урлагайе соседом был брат Урамидхи, старенький уже. Очень нас, ребятишек, любил, всё сказки рассказывал, когда совсем мелкими мы были… а как подросли, уже и другое рассказывал. Так вот, он ранее в Надзоре служил, до старшего уездного брата поднялся, а потом решил, что стар уже, пока и на покой. Вот к нам в город и перебрался, в храме неподалёку службу правил. И говорил брат Урамидхи, что Надзор-то дело нужное, и чародеев истреблять с лица земли полагается, как то и в Посланиях сказано. Но только истинных чародеев мало, куда больше притворщиков либо ни в чём не повинных бабок-травниц. В Надзоре же разные люди служат, не всегда глубоко проникшиеся верой, не всегда чистые сердцем и уж тем более не всегда славные умом. Вот и получаются такие дела, как с этой вашей Старой. И потому, говорил брат Урамидхи, при Новом-то Порядке запретили Надзор, а кое-кого за жестокости и казнили. И добавлял шёпотом: причём не всегда тех, кого следовало бы.

— Интересные у тебя знакомства, — задумчиво сказал господин.

— Ну уж какие есть, — вздохнул я. — Так вот, вы мне про Старую рассказали, а я в ответ про другое расскажу. Тоже про ведьму… Брат Урамидхи с этой ведьмой дело имел давно уж, ещё до Серой чумы, то есть больше тридцати лет назад. И у этой ведьмы очень даже было имя, и высокое — Асидорги-тмаа, графиня, не хухры-мухры. Муж её на аргойской войне погиб, командовал правым засадным полком. И осталась она одна — молодая вдова, полная владетельница замка и окрестных земель. Крепостных пять тысяч душ, богатств немерено. Но что толку в тех богатствах, если у неё в известном месте свербит? А внешность, надо сказать, так себе. Не из тех красавиц, коим стоит пальчиком поманить, и кавалеры со всего света сбегутся. Она, конечно, всякие там притирания и мази использовала, румяна, белила и прочую женскую хитрость. Но это, как у нас в Тмаа-Урлагайе говорили, что дохлому ежу блюдце с молоком. В общем, никто на неё не западал. То есть на богатство-то западали, конечно, толпы обнищавших высокородных рядом крутились, но госпожа Асидорги-тмаа уж кем-кем была, но не дурой. Прекрасно понимала, что этим жучкам от неё нужно. А хотелось большой и чистой любви.

Помолчал я, хлебнул из кружки сока, потом продолжил:

— И вот через несколько лет её вдовства забрёл к ней в замок один старенький брат-странник. А потом как-то так само вышло, что остался там жить. Только брат этот вовсе не добрым оказался, а вовсе даже наоборот — из Братства его давно уж изгнали за увлечение чернокнижием, да ещё бабу он какую-то обрюхатил. Короче, не пожелал с Праведным Надзором дела иметь и вовремя слинял. Скитался по дорогам, подаяния просил, подворовывал… пока не оказался в Тумаролайе. Там про изнывающую графиню услышал на базаре и понял: вот оно! В общем, сумел он как-то её то ли обхитрить, то ли чарами заморочить, но только остался жить при ней, и стал её тайным искусствам обучать. Прожил так три года и куда-то делся. Брат Урамидхи говорил, что следствие так в этом и не разобралось: то ли сам помер, то ли графиня его уморила, то ли ушёл куда и пропал с концами. Главное, что успел заразить графиню чернокнижием, и стала она уже сама этим грязным делом заниматься. При том способной ученицей оказалась. А тайные искусства ей для чего нужны были? Правильно, чтобы мужчин приманивать, чтобы они к ней великую страсть испытывали. Только вот большинство из тех, кто на неё запал, долго не жили. Кто от неожиданной болезни помирал, кого разбойники убивали, кто под королевский гнев попадал и кончал жизнь свою в петле или на колу… И это двадцать лет продолжалось! А для чародейства своего графине кое-что требовалось. Хорошо сидите, господин? Так вот, нерождённые дети ей были нужны! И потому её слуги забирали в замок беременных селянок, а там как-то так получалось, что у тех случался выкидыш. Ну, селянку после того назад в деревню выпроваживали, и о том, что в замке с ней было, она завсегда молчала. Потому что такое заклятье накладывалось. Ну а если не срабатывало заклятье, то исчезала куда-то эта селянка. И никто не бил тревогу, потому что ж это её крепостные, она над ними полная владычица. Хочет — на волю отпустит, хочет — велит на ужин зажарить…

— Вроде бы что-то такое я слышал, — задумчиво протянул господин.

— Так ведь дело-то громкое было! — закивал я. — Не местный Надзор занимался, а из столицы людей прислали. Среди прочих — и брата Урамидхи, он тогда ещё только начинал в Надзоре послушание нести, ему только-только двадцать стукнуло.

— Как же получилось, что графиней заинтересовался Праведный Надзор? — поднял брови господин. — Ты ж сказал, никто не жаловался…

— Да ошибочку её слуги допустили, — охотно объяснил я. — Схватили беременную девку, потащили в замок. Думали, холопка. А это оказалась дочь знатного человека, она замужем была, зачала ребёнка, да муж её помер и родители решили выдать её за другого. За похотливого старичка, высокородного, ясен пень. А она, представьте, сбежала, в селянское платье переодевшись. Не знаю уж, говорил брат Урамидхи, на что она рассчитывала, куда бы она делась в положении, но и то верно, продолжал он, что бабы часто думают не головой, а другим местом. В общем, графинины слуги её в поле хвать, в рот кляп, и в замок. Там, в замке, она и сгинула. Но только то местные видели, и кое-кто девку опознал, и пошла молва, и докатилась до её батюшки, а батюшка тоже не совсем хрен собачий, советник городского головы в Тмаа-Ниданге. Обратился он с жалобой к королю… ну и пошло раскручиваться. Сыщики цепкие попались. Ну а потом уже оказалось, что дело то по части Праведного Надзора, и король попросил Старейшего Брата Хмиугайи Четвёртого, чтобы столичный Надзор тут поработал, ибо уж больно дело поганое… не селянка же волшбой занималась, а высокородная госпожа.

— Кончилось, насколько мне вспоминается, костром на центральной площади в Тмаа-Тумарлайе? — уточнил господин.

— Истинно так, — кивнул я. — Войска взяли замок, а графиня подземным ходом сбегла. Только недалеко ей уйти удалось, опознала её одна из тех баб, у которой в замке дитя вытравляли. Так что схватили голубушку, в железную клетку посадили. Долго Надзор с ней разбирался, два года следствие длилось. А как непреложно всё установили, так и состоялся королевский суд, и присудили ей костёр. Вот и такие ведьмы бывают, господин мой.

— А не жалко тебе её? — спросил вдруг тот. — Живой человек всё-таки… Смерть на костре — пожалуй, слишком страшная смерть.

— А что ж, по-вашему, её медовыми пряниками следовало за все злодейства кормить? — вскинулся я. — Мне её ничуточки не жалко, а жалко тех баб деревенских да тех детишек неродившихся по её вине. Да за такое тысячу костров маловато будет!

— Но ведь она всё равно пребывает сейчас в чёрном пламени преисподней, — заметил господин. — По сравнению с которым тот костёр на площади словно капля в сравнении с морем. Так не милосерднее ли было отправить её туда безболезненным образом?

— А тем бабам это понравилось бы, безболезненный образ? — возразил я. — Что бы они тогда сказали? Что никакой справедливости! А без справедливости никак, без справедливости люди звереют и всё крушить начинают. Так что очень правильно, что на костёр…

— Знаешь, — прервал вдруг меня господин, — давай-ка собирай со стола и будем спать. Завтра нам нужно рано подняться и поскорее выехать.

Правда, не вышло поскорее.

Лист 28

Встали-то мы рано, ещё затемно. Точно не скажу, во сколько, часов там не было, но по моим прикидкам, восьмой час пополуночи. То есть назадолго до рассвета. Как раз чтобы позавтракать наскоро, коней обиходить, запрячь — да и выехать по свету.

Спать холодновато было, во всяком случае, мне — кровать-то одна, и потому сделал я себе на полу постель, сняв с господской кровати покрывало, а вместо подушки мешок со жратвой приспособил. И просыпался несколько раз в темноте, пока не сообразил, что пора уже.

Зажёг свечу, толкнул господина, мол, утро уже, а мы вроде как торопимся. Ну, полил я ему из кружки, что висела на цепочке над умывальником, сам сполоснулся, и спустились мы вниз, в столовую залу. Горело там несколько свечей, еле-еле рассеивая зябкую тьму. И, несмотря на ранний час, там уже было людно. Завтракала в дальнем углу компания мрачных каких-то мужиков — может, землепашцы, а может, артельщики. Пил пиво огромный толстый дядька в овечьей шубе на голое тело. В дядьке пудов восемь, если не все девять. Приметный дядька, хотя к нашей истории ни малейшего отношения не имеет — просто запомнился.

Ещё сидел с краюшку стола старенький тощий брат, в драной серой рясе, перетянутой в поясе верёвкой. Остатки седых волос смешно топорщились, особенно за ушами. И когда брат этот жевал хлебную лепёшку, запивая горячим сбитнем, казалось, что уши его шевелятся. Как у коня прямо!

А вот парни, что чинно уплетали просяную похлёбку за отдельным столом, мне сразу не понравились. Хотя на первый взгляд ничего такого в них не было. Семеро, старшему на вид чуть ли не под сорок, младший — ровесник нашему Тангилю. Одеты просто, но не по-мужицки. Так много кто одеваться может — и бродячие разносчики товара, и приказчики в лавках, из тех, что победнее, и сыщики из Тайного Пригляда, и подмастерья, недавно принятые в цех, и ещё много кто. Похлебку запивают пивом, и каждый наверняка уже одну кружку опорожнил, судя по лицам красным. Похмеляются после вчеравшнего? Похоже на то.

В общем, ничего необычного — но меня, братья, прямо как шибануло, едва я их завидел. Тянуло от них чем-то нехорошим, не запах, нет, а… даже не знаю, как сказать. Источали опасность — вот так точнее будет. Будь моя воля, я бы и без завтрака обошёлся. Прямиком в конюшню, лошадей запрячь, и подальше.

Но господин, конечно, щелчком пальцев подозвал слугу и заказал себе солянку с грибами и луком, сбитень, лепешку хлебную, а мне — просяную похлёбку, как у тех, опасных.

Вы спрашиваете про кота? Кот у него за пазухой пригрелся, под шубой. Похоже, как вчера после кормления опочил, так и не изволил пробудиться.

Ну, без толку сидеть, заказа ожидая, я, конечно, не стал. Метнулся в конюшню, посмотрел, как там наши лошадки. А лошадки так себе. Одно к одному: если тараканы, если из щелей дует, то и положить сена в кормушки и долить воды в поилке никто не озаботился. Того мальчишки, которому вчера я подзатыльники давал, не обнаружилось. Дрых где-то, поганец. Так что пришлось мне самому подсуетиться, благо дело знакомое и несложное. Однако и небыстрое, пришлось ведь малость воду подогреть, не поить же студеной колодезной!

А когда вернулся я в столовую залу, там уже нехорошо было. Те самые опасные подсели к старичку-брату и по-всякому над ним изгалялись.

— А что, брат, видать, не любит тебя Творец, коли в рванье ходишь? — вроде как добродушным голосом спрашивал самый старший.

— А чего его любить, скудоумного? — тут же подавал голос другой, с бородавкой под носом. — Известное ж дело, у добрых братьев нет ума, зато толстая сума.

— А у этого она толстая? — задумывался третий. — Проверить разве, а?

— Ты погодь, — шутил четвёртый. — А то как бы не пришлось тебе с битой мордой ходить, ибо недаром есть присловье: добрые братцы горазды драться.

— А скажи-ка, добрый брат, видать, немало ты людишек при Старом Режиме пожёг? — интересовался пятый. — Небось, в Праведном Надзоре состоял?

— Смотри, какой гордый, не изволит отвечать! — сокрушался шестой. — Правду говорят, что кто к Творцу духом возносится, для того людишки что черви!

— Да и для ихнего Творца они, то есть мы, навроде червей, — подытоживал седьмой, самый амбалистый. — А что клялся в Посланиях, будто любит нас, так то обычная братская обманка.

Старичок действительно ничего не отвечал. Мелкими глотками допивал свой сбитень, и можно было бы подумать, что он и не замечает скалящихся ублюдков, кабы не мелкие движения пальцев левой руки — творил малые молитвенные знамения.

А вообще, если не считать речей этой опасной семёрки, в зале стояла вязкая тишина. Молчали, отвернувшись, мужички-артельщики. Молчал за своей стойкой хозяин, тощий и лысый. Молчал налившийся пивом по уши огромный многопудовый дядька с кулаками побольше моей головы. И господин тоже молчал. Глянул я повнимательнее, увидел напряженные скулы, увидел, как тянется рука под шубу — и похолодел. Всё-таки успел я его за полгода изучить и понял — сейчас взорвётся.

Меж тем опасные, разохотившись, придумали новую хулу.

— А что, друзья, верно ли то добрый брат? — гоготнул младший из них. — Может, то переодетая добрая сестра? Не проверить ли нам?

— Проверить, проверить! — зашумели другие, и сразу же несколько рук ухватило старика за рясу.

Ну и что тут было делать, братья? Видите, как я сразу между двух огней оказался? Не выручить доброго брата — значило и присягу нарушить, и перед Изначальным Творцом страшно согрешить. А как я мог его выручить, иначе чем штучку из-за пазухи вынув? Здесь уловки, вроде той, против шпаны уличной, не сработают. Сразу видно: это настоящие ночные. Но, вынув штучку, я бы тут же себя разоблачил перед господином, и тем самым завалил всё дело. Дело, столь нужное нам — да не только нам, а прежде всего Творцу! Вы же сами мне внушали: в таких делах нужда превыше чести.

Вот говорю долго, а мысли эти в голове мгновенно пронеслись. Только всё равно господин оказался быстрее. Скинул шубу, схватил меня за плечо, сунул мне в руки спящего кота — держи, мол, и не путайся под ногами. А сам вскочил, выхватил короткую свою саблю, и крикнул:

— Эй, вы, отребье! А ну брысь! Руки прочь от старого брата, не то укорочу!

Опасные действительно отвернулись от старичка и с интересом уставились на господина.

— Тю! А это что за прыщ?

— Други, он что-то сказал? Что-то про руки?

— Ага, укоротить нам их собрался.

— Какой шустрый! И где их таких строгают?

Миг — и в пламени свечей блеснула сталь. Двое выскочили из-за стола и с разных сторон начали обходить господина. Ещё двое, не торопясь, встали со скамьи и, поигрывая своими ножиками — не сильно короче аптекарской сабли — вразвалочку двинулись к моему господину.

— Что, дурачок, боязно? — ласково произнёс один из них — тот, что с бородавкой. — Правильно боишься, сейчас будем вежеству учить. Ты это… если хорошо попросишь прощения, то небольно порежем. А вздумаешь выёживаться, не взыщи… на лоскуты пустим.

Блямц! Это сабля господина звякнула о нож бородавочного, но только скользнула — тот успел повернуть клинок ребром, иначе господин легко бы его выбил. Но легко не получилось.

Второй крутил свой нож меж пальцев, медленно подходя к господину. И те двое, что обошли с боков, тоже не торопились прерывать потеху.

Господин, впрочем, на месте не стоял. Он наскакивал на стоящих перед ним ночных, сабля его описывала круги, и проникнуть сквозь её стальной барьер им пока не удавалось. Но я-то видел, что это, как сказал бы брат Аланар, вопрос времени. Потому что господин Алаглани, хоть и был некогда воином, но прямо скажем — не великим бойцом. Таких воинов много. Они легко справятся с обычной шпаной, они хороши против неприятелькой пехоты, но чтобы с ночными драться — тут особая сноровка нужна, которая ныне не очень-то и у Стражи есть, разве что в Тайном Пригляде осталась.

А тут ещё этот кот, мешается! И что он господину так сдался? В общем, сунул я его под скамью — целее, если что, будет, — схватил миску с недоеденной господской солянкой, выплеснул остатки и метнул её в того из ночных, что оказался ближе. Метнул как следовало — ребром по горлу чиркнула — и шмякнулся ночной. Тут же я свою миску взял, похлёбку на пол — чтоб им скользко было, и послал её в того хмыря, что сзади господину зашёл. Тому ребро пришлось аккурат по левому глазу, и с воплем осел он на пол.

Ну, конечно, заминка возникла, и хватило господину этой заминки, чтобы одному из нападавших кисть разрубить. С глухим стуком шмякнулся его нож о некрашенные дубовые половицы. Только заминка эта не шибко нас выручила, потому что остальные тоже вскочили, и мало того, что за ножи взялись — у одного в рукаве арбалет одноразовый обнаружился, и выцеливал он прыгающего с саблей господина.

И хорошо ведь догадался я наши вещи сразу снести, как в столовую залу мы спустились. То есть оба саквояжа господские. Просто чтобы не возвращаться в комнату, а сразу, как поедим, выехать. Теперь пригодилось. Даром ли я в эти саквояжи украдкой заглянул, ещё когда мы в поездку собирались? Улучил минутку, как пошёл господин Тангилю наставления давать. Замочки на саквояжах плёвые, гнутым гвоздём на раз открываются. Вглубь не копал, но и того, что на поверхности, хватило.

Так вот, не теряя ни секунды, тем же самым гвоздём, всегда у меня пребывающим, вскрыл я нужный саквояж и выхватил нужную вещь. Самовзводный арбалет — вещь крайне нужная. Болт наложить, винт повернуть — дело быстрое, коли сноровка имеется. А ещё и запасные болты были, в количестве пяти, и я их, конечно, сунул за пояс.

— Застыли все! — крикнул я, прыгнув на стол. — Кто первым дёрнется, бошку продырявлю!

Ох и удивились они, узрев на столе пацана вертлявого с серьёзным оружием. Попробовали даже не поверить. Ринулся один с ножиком — и не стал я ждать. Сами знаете правило: если грозишь, то делай, а иначе и не грози. Пропела тетива, и впился болт глупому ночному в лоб. Рухнул бедолага, спиной о край скамьи треснулся. Я, понятное дело, тут же рванул из-за пояса новый, вставил в ложе, повернул винт.

— Ну, кому ещё подарков? — завопил. И самому не понравилось, каким тонким голосом это вышло. Он ведь у меня уже ломаться начинал, а тут как раньше…

Притихли ночные. Допёрло до них, что пацан на столе — не просто дитё, со взрослой вещью поиграться решившее. Нет, конечно, один придурок метнул всё-таки в меня ножик, но даром, что ли, брат Аланар со мной столько занимался? Повернул я голову на ладонь, и пролетел мимо ножик, вонзился в бревно над стойкой. Пискнул хозяин, упал на пол. Ему бы и раньше стоило, кстати сказать. Ниже — значит, целее.

Но всё равно получалось как-то не очень. Дальше-то что? Перестрелять оставшихся шестерых? Болтов не хватит. Или господину дать их в капусту покрошить? Так ведь это громко выйдет, и так вот просто не съедешь после, придётся дожидаться Стражу, а оно господину надо? Видно же, торопится куда-то. К тому же, и со Стражей по-всякому повернуться может. Как бы не засадили нас в темницу до выяснения. Конечно, господин Алаглани человек уважаемый властью, но пока то выяснится…

Дурацкое положение, одним словом. Я их на прицеле держу, господин рубить готов, но и они крови жаждут, да и понятно: такого отпора спустить не могут, этого их ночная честь не позволяет. Уйди они сейчас — и на ближайшей же всенощной сходке выведут их из достояния, как у них говорится. То есть прогонят из Ночного общества с позором, и придётся им мыкаться там, где никто из ночных не пасётся. А таких мест ныне в Державе маловато.

Видно, то же самое и господин сообразил. Потому что махать саблей перестал, а вытянулся как-то, затвердел. Чуял я, решается на что-то. Знаете, бывает так, что вот ничего человек не говорит, ничего не делает, просто стоит или сидит, а ты смотришь на него, и понимаешь: внутри там целая битва творится, и вот настал миг, победил кто-то там, в мыслях его.

С виду ничего особого с господином не случилось. Глаза его не метали молнии, он не принимал никаких угрожающих поз, не делал жестов, и ни слова не произнёс. Но только повеяло от него жутью. Ледяная волна такая прокатилась от него во все стороны. Волосы у меня дыбом встали, и в глазах заслезилось. Больше всего на свете хотелось удрать куда-то или под лавку забиться, свернувшись клубком, и глаза покрепче закрыть, и уши заткнуть. С трудом я удержался, и то лишь мысленная молитва ко Творцу Милостливому выручила.

А вот остальных волна смела. Первым лысый хозяин из-за стойки выскочил и куда-то в задние комнаты утёк. Потом мужики-артельщики в дверь кинулись и давку учинили, упившийся дядька-богатырь под стол нырнул, и ночных тоже проняло — вслед за мужиками просочились они в двери и исчезли с глаз. Спрашиваете, не подстерегли ли нас на дворе? Нет, братья, когда тебя так накроет, ты долго драпать будешь, прежде чем в башке прояснится.

И только старенький брат никуда не побежал. Встал он из-за стола, оправил рясу свою, в упор глянул на господина и произнёс дребезжащим голосом:

— Стоило ли это делать, сынок? Побуждения твои благородны, конечно, но даже из таких побуждений не следует призывать некоторые силы. Всё равно ведь потом обернётся к худу. Ну да ладно, сам уже в летах, сам соображать должен. И ты, отрок, думай, кому служить стоит, а кому наоборот. Воля превышняя с вами и о вас.

Вытащил он откуда-то из складок рясы медный гривенник, положил на стол, и мелкой семенящей походкой вышел из залы.

Остались мы с господином вдвоём. Я со стола соскочил, он саблю в ножны сунул. Поднял я с пола шубу, подал ему с поклоном. Облачился он, а потом вдруг без размаха отвесил мне затрещину, да такую, что в ушах зазвенело, а во рту кровью повеяло.

— Ты зачем, болван, кота бросил? — проскрипел он, как несмазанные дверные петли. Наклонился, взял своего любимца с пола, под шубу сунул. — Зачем арбалет схватил, дурень? Тебя кто просил вмешиваться? Да я тебе шкуру спущу!

— Это как вам угодно будет, — согласился я, — да только потом, ладно? Утекать нам сейчас надо, и поскорее. Кони накормлены да напоены, но ещё ведь запрягать… а тут опасно, господин. Пойдём-те-ка отсюда.

И пошли мы в холодный сине-розовый рассвет.

А вот закат был уже другого цвета — как яичный желток, смешанный зачем-то с вишнёвым соком. Расплескался он в полнеба, тянулся рыжими лапами вверх и в стороны, и разве что не мяукал, как наш кот. К вечеру тот, наконец, пробудился и орал из-за мехового полога, жратвы требовал.

Но жратва ему была только когда мы уже приехали. Как раз на закате это и случилось. Едва завидел я отходящую влево небольшую дорожку — двум телегам не разминуться — высунулся из-за полога аптекарь, в спину ткнул и велел: туда, мол, сворачивай.

Я что, я и свернул. Долго потом ещё мы по этой дорожке ехали, и заснеженные лапы ёлок задевали борта брички, а кое-где и проехать было непросто, намело сугробов, и я уж думал, придётся лопату вытаскивать да разгребать. Но кони вытянули, недаром господин самых сильный приказал в бричку запрячь. Будто чувствовал.

Дорожка петляла, сворачивала под неожиданными углами, и было удивительно тихо. Кроме скрипа колёс и дыхания коней вообще никаких звуков. Даже вороньего крика не слышно, столь частого в городе. Лишь изредка сорвётся с высокой еловой ветки снежная копна, обрушится с глухим звуком вниз — и снова тихо.

Я тогда ещё подумал, а как тут в смысле волков? Не сверкнут ли за деревьями жёлтые глаза? Очень бы не хотелось, знаете ли. У господина арбалет с пятью болтами всего, а моя штучка на волках не пробована, вовсе нет уверенности, что выручит. Саблей же от них отмахиваться — гиблое дело, это вам не ночные. Прыгнут одновременно с трёх сторон, и можно втыкать саблю в могильный холмик…

Но, слава Творцу, обошлось. И когда солнце уже окончательно утонуло в малиновом сиянии, мы, наконец, приехали. Расступились стены леса, открылась нам большая поляна, а посредине её — дом.

Да, братья, рассказываю детально. По сравнению с городским домом господина Алаглани этот, конечно, мелковат. Но сами судите — локтей двадцать в длину, пятнадцать в ширину. Высокий — два этажа, крыша двускатная, чем крыта — не разобрал, потому что вся в снегу. Дом сложен из толстых осмоленных брёвен, и из таких же брёвен — сруб сзади, по виду — банька.

Само собой, дом не просто так, на поляне, стоит — забором обнесён, и забор суровый. Брёвна толщиной в мою пядь вкопаны вертикально, и концы из заострены, а высотой не менее двух моих ростов. От настоящего врага такой забор, конечно, не защита, а вот для шелупони всякой — преграда неодолимая. Равно как и для тех же волков, да, пожалуй, и медведей с кабанами.

В заборе ворота, похожие на те, что у нас в городском доме. Тоже створки медными листами обитые.

— Всё, приехали, — подал голос господин Алаглани. — Стой!

Выбрался он из брички, кота на руках держа. Мяукал кот и извивался, видно, не нравилось ему здесь.

— Похоже, господин мой, нас тут не ждут, — заметил я, соскочив с козел. — Видите, дорожка-то снегом занесена, и в окнах света нет…

— Конечно, не ждут, — рассмеялся аптекарь. — Некому ждать, потому что дом пуст. Это мой загородный дом, и нечасто я тут бываю, а селить сюда на весь год сторожа было бы слишком расточительно. Ничего, сейчас обживём.

Он вынул из саквояжа большой ключ с затейливой бороздкой и велел мне ступать за ним. По колено в снегу обошли мы чуть ли не вдоль всего дома, пока не обнаружилась в заборе неприметная калиточка. По-умному устроено, там кусты длинношипа так посажены, что со стороны калитку не видать, а меж кустами надо пробраться, да так, чтобы одёжу не разодрать.

Сунул господин ключ в замочную скважину, скрипнула калитка, отворилась.

— Ну вот, мы и дома, — сказал он. — Иди к воротам, вынимай засов, отворяй и загоняй бричку во двор. Конюшня в сарае направо. Запас сена небольшой там есть. Колодезь за домом. Дрова — ну, не заметить поленицу трудно. Давай, шевелись!

И пришлось мне шевелиться. Дотемна успел и коней обустроить, и бричку под навес поставить, и воды натаскать, и в доме печь затопить. Печь там, кстати, как и в городском жилье, хитрая. Тянутся от неё железные трубы по всему дому, и как протопишь хорошенько — по этим трубам горячий воздух идёт и весь дом обогревает.

Когда управился, уже совсем стемнело. Высыпали на небо огромные звёзды — прямо как изумруд господский, только разных цветов. Я как раз ведро в дом нёс, и засмотрелся по дороге. Вспомнилось мне одно место из книги, что господин давал, из «Наставлений по любознатству» премудрого Памасиохи, где излагает он, что разные умные люди о природе звёзд думают. Всё разбирает, все мнения. И что звёзды — шляпки гвоздиков в небесной сфере, и что это ангельские глаза либо сами ангелы, и что это души умерших, и что это дырки в небесной сфере, из коих льётся сияние Творца Изначального, и что это плавающие под небесной сферой малые огни, созданные Творцом, во-первых, для красоты, а во-вторых, для облегчения жизни мореходов. Близкое к тому учение — что да, разжёг их Творец и разместил в небе, но не для мореходов, конечно, а для мудрецов — в расположении звёзд, дескать, великая тайна сокрыта, тайна всего сущего, и кто её разгадает, тот равным Творцу станет. В общем, учение Хианати, осуждённое Пятыми Вратами тысячу лет назад. Ещё там говорилось, что некоторые полагают звёзды огромными кострами, силою природы разгоревшимися в невообразимых далях и оттого кажущимися нам светлыми точками. Было и такое мнение, что и солнце наше — такой же звёздный костёр, и оттуда, из невообразимых далей, кажется крошечной искоркой. Если, конечно, в тех далях есть кому смотреть.

Но долго так стоять было нельзя — и в доме хлопот невпроворот, и зябко уже стало, тем более, я шапку не надевал. Вернулся в дом, поставил воду греться, скинул полушубок и сел у печки. А господин всё это время, что я по хозяйству крутился, за столом сидел и писал что-то. Стол, конечно, не чета городскому, попроще, и чернильница — не серебряная, а медная.

Я, значит, у печки сижу, слушаю, как пламя гудит, он пёрышком поскрипывает, рыжий котяра снова в сон провалился, на ковре лежит и смешно лапами дёргает — видать, охотится во сне на кого-то. А в остальном — тишина. Ветер не воет, лес не шумит, и мыши не скребутся. Что, впрочем, и понятно: кота почуяли, если до того не вымерзли.

И так мне хорошо сделалось, так спокойно… Вот можно сидеть на дощатом полу у печки, изредка подкидывать полешки, и не надо ни бежать от кого-то, ни гнаться за кем-то, ни вынюхивать что-то… Всегда бы так! А нельзя…

— Господин мой, — подал я голос. — А что вы так взъелись на меня утром? По уху смазали, до сих пор звенит… — Тут я, конечно, приврал. — А ведь кабы не я, порезали бы нас с вами на том постоялом дворе. Вы что, не поняли? Это ж не шантрапа какая была, а настоящие ночные!

Господин отложил перо, поднял голову.

— Кабы не ты, — сухо сказал он, — разбойники разбежались бы гораздо раньше. А ты что натворил? Человека застрелил, шумиху устроил, молва теперь пойдёт. Думаешь, не раскопает Стража, что это мы там были?

Я рассмеялся. Вроде и взрослый он, и премудрый, а такую чушь несёт.

— А что, господин мой, они просто так разбежались? До ветру им захотелось, всем сразу, да? И вы тут не при чём совсем? Да слава о том, что случилось, так и так пойдёт гулять. Чтобы семёрка ночных драпала с позором, да от кого — от городского прыща какого-то… да не бывало такого доселе! А про небывалое дело всегда языки точат! Между прочим, что я того хмыря стрельнул, это даже лучше. Получается, был всё-таки бой, оружие на оружие, кого-то подстрелили, кого-то порезали… ну и пришлось отступить, уж больно противник оказался силён. А по-вашему как было бы? Встал против семёрки дядька с сабелькой, помахал чуток, а потом сделал что-то — и всех как шибанёт страхом! Про это что говорить стали бы, а?

— Между прочим, Гилар, у меня к тебе тоже есть вопросы, — мрачно отозвался господин. — Во-первых, уж больно ты оказался ловок. Это в скобяной лавке так навострился, в Тмаа-Урлагайе?

Ну, тут ответить нетрудно было. Знал я, что раньше ли, позже, а такой вопрос прозвучит.

— Не в лавке, господин, что вы! Но я ж рассказывал вам, что когда по дорогам скитался, то к компании одной прибился. Там заводилой Дыня такой был, помните? Вор молодой. Ну вот и поднатаскался я у него, он нас, пацанят, учил и как воровать, и как драться, и всякое такое…

— Из арбалета в цель попадать, да чуть ли не в потёмках, он тоже тебя учил?

— Нет, господин, это вы меня учили, — отбрил я. Ну, что на это скажешь? Учил ведь! И из арбалета, и сабельному бою. А что за такое малое время толком выучить нельзя — об этом умолчим.

Смутился господин, но не надолго.

— А во-вторых, ты вот сказал, что все побежали. Но ты-то не побежал! Почему?

— Не только я! Ещё и старенький брат не побежал. Наверное, бегать не может, суставы больные, одышка там, ещё чего. Вы лекарь, вам виднее. А я не побежал, потому что чего мне бояться? Вас, что ли? Так вы ж мой господин, я слуга ваш, и чего мне плохого от вас ждать? А вот они все драпанули, потому что не знают вас, и показались вы им, верно, каким-то страшным чудищем, которое вот сейчас поймает и схрумкает, с костями. — Я помолчал и пустил ещё одну стрелу: — А между прочим, господин, почему они всё-таки забоялись? Как вы это сделали?

Тут уж он долго молчал, в столешницу уставясь. Понимаю его. Слуга-то спросил о том, что само собой на язык просится. Только совсем тупой не сообразит, что страх этот неслучаен, что без господина тут не обошлось. И что делать ему? Признаться, что чары навёл? Но одно дело признаваться в чарах тому, кто чародейской помощи от тебя и так ждёт и уже от кого-то знает. А совсем другое дело признаваться слуге, которому, в общем, ничего от тебя не надо, который в любой момент может бросит службу, даже на деньги заработанные плюнув, и снова пойдёт скитаться по дорогам, просить милостыньку и воровать. И трепать, трепать, трепать всюду своим длинным и бескостным языком… А уж совсем третье дело — признаться слуге, который у тебя на подозрении. Да, братья, я же не слепой, я же давно понял, что неспроста господин меня так к себе приблизил, неспроста премудростям учит, боевому ремеслу… Похоже, где-то я прокололся всё-таки, чем-то насторожил. Хотя и непонятно, зачем ему все эти хитрости, когда можно меня или прогнать, или допросить жестоко, или просто отравить да и прикопать.

— Знаешь что, Гилар, — сказал он наконец, — а давай я тебе не отвечу на твой вопрос? Понимаю, точит тебя любопытство, и всякого бы на твоём месте точило, но не обо всём следует говорить. А уж особенно тому, в ком я ещё сомневаюсь, доверять или нет…

Тут следовало обидеться, что я и сделал.

— Это мне-то вы не доверяете! — вскричал я, снова дав петуха. — Я вам верой и правдой служу, я заради вас ночного сегодня стрельнул! Да вы хоть знаете, что такое ночного завалить? Да теперь если кто меня опознает — украдут и на лоскуты порежут, а то и на углях изжарят! Наслушался я, пока с Дыней и его шайкой гулял! Иещё вспомните, раньше-то, осенью, когда я для вас с этим Алишем крутился и с графом Баалару! Я хоть словечко спросил, зачем? А между прочим, у меня на плечах голова, а не корзина дырявая! Думаете, не скумекал, что тут дела какие-то мутные и что в Стражу как нечего делать загреметь можно? Скумекал! А всё равно для вас шустрил! А вы туда же, не доверяете!

И я для закрепления пустил слезу. Тем более, оно и несложно. Во-первых, купецкому сыну Гилару, с коим сросся я уже, и впрямь обидно было бы до слёз. И трактирному Гилару тоже обидно было бы. А во-вторых, я ведь не железный всё-таки. Думаете, так легко мне утро на постоялом дворе далось? Это ж не по соломеному чучелу стрелы пускать… Живой ведь человек… был живым… Так отчего же не пореветь? Это домашние мальчики, вроде юного графа Баалару, книжек начитавшись, думают, что мужчине плакать зазорно. Меж тем, сами знаете, и в Посланиях сказано: «плачь с плачущим, ибо слеза твоя — жемчужина для Творца Милостливого».

И тут господин удивил меня. Вышел из-за стола, сел рядом — прямо на пол сел, не в кресло! — обнял за плечи и тихо сказал:

— Держи себя в руках, Гилар, ты же можешь, ты сильный. И прости за ту затрещину утром. Неправ был, злость мне ум затмила.

Насчёт того, что отныне он мне всецело доверяет, господин, однако ж, не сказал. Я, впрочем, и не ждал таких слов.

— Да я не в обиде, — сквозь слёзы улыбнулся я. — От затрещины никто не помирал. Для здоровья оно не шибко вредно.

Господин встал, и, как показалось мне, слегка вздрогнул. Помолчал и потом глухо произнёс:

— Кстати, о твоём здоровье, Гилар. Мне сейчас следует проверить его.

И он достал из стенного шкафа столь хорошо знакомую мне пару медных зеркал и подсвечник. Неужели те самые? Или просто здесь такие же хранятся?

— Господин мой, — сказал я, растерев слёзы по щекам, — а что, никак без этого нельзя? Тоже мне, нашли время и место! Давайте потом уж, как в город вернёмся.

— Гилар, — голос господина Алаглани затвердел, — просто поверь: это необходимо. Да, именно сейчас, именно после утренних событий. Если ты хочешь, чтобы я тебе доверял, то уж сам-то доверься мне.

Ну и что мне оставалось делать?

Сел я в кресло — почти такое же, как и в городском доме, поставил господин на столе зеркала, а между ними — подсвечник с тремя тонкими свечами. Встал сзади и заговорил глухо:

— Что гнетёт тебя, Гилар! Что грызёт твою душу! Вспоминай! Вспоминай! Вспоминай!

И, как всегда, заплясали огоньки свечей, многократно отражаясь в зеркалах, сгустился воздух, и понесло меня этой волной в холодную и мокрую тьму.

…Очень, знаете ли, неприятно пробираться по ночному лесу. Днём дождило, и всё тут было мокро как в пруду. Я вымок снизу доверху, ещё только пробираясь кустами к опушке. Рубаха и штаны сразу обвисли, тяжестью налились, Да и не лето уже, а осень перевалила середину, и ночами такая холодрыга стояла!

Впрочем, я поначалу о холоде и не думал. Все мысли только о том и крутились, чтобы никто не углядел, как я сквозь продух из подполья выползаю. Сейчас бы уже не вышло, а тогда я совсем мелкий был, в любую щель просочиться мог. Боялся, что собаки наши меня учуют да забрешут. Боялся, что на двор кто по нужде выйдет. И только уже добравшись до лесу, где пахло грибами и сырой еловой хвоей, сообразил: да никто бы за мной не сунулся, даже и углядев. Ночь-то сейчас какая! Раз в тринадцать лет бывает такая ночь, когда выбирается на небосклон Зелёный Старец. Кому охота под взор его попасть?

Мне, конечно, тоже не хотелось, а куда деваться-то? Оставалось на одно то надеяться, что в тёмном лесу, где кроны ёлок и сосен едва ли не смыкаются, он меня не углядит. А уж я на него и подавно смотреть не рискнул.

Да и не до того было. Кончился в душе моей страх, и началась тоска. А тоска, она грызёт побольнее. Куда мне податься-то? К кому? Зачем? Один я совсем на белом свете — а вернее, повернулся белый свет ко мне чёрной своей стороной. И не думал я тогда ни о какой Высшей Воле, а одно лишь понимал: вот бреду по лесу, маленький и жалкий, в мокрых штанах, и деваться мне совершенно некуда. Ну, понятное дело, надо сейчас подальше от трактира моего уйти. То есть уже не моего, а целиком дядюшкиного. Остались там, совсем рядом, на погосте, две могилки дорогие, да только никогда мне к ним не вернуться.

Только понимал я, что побег мой — ничем не лучше судьбы, дядюшкой Химараем уготованной. Там — рабство на чужбине или скорая смерть в руднике, тут — ночной лес, где много всяких водиться, желающих закусить мальчишкой десятилетним. Даже таким тощим и жилистым, как я. Спрыгнет с ветки рысь, бросится сбоку росомаха, окружат волки, расплющит лапой своей медведь… да что медведь, меня и лисица бы загрызла, как нечего делать.

Но не только зверя следовало опасаться. Чем дальше пробирался я сквозь чащу, перелезая поваленные стволы и отводя мокрые ветки лиственной поросли, тем сильнее сжимал меня холод. И понимал я, что никаких волков даже не надо, к утру закоченею тут, и там уж зверьё полакомится.

Но даже если и выйду я из леса, не съедят меня, не замерзну я — потом-то куда? Если в какую окрестную деревню выйду, опознают меня, схватят да и отвезут в трактир. Кто меня помнит, решит, что от опекуна сбежал, а кто не помнит — что от хозяина. Хрен редьки-то не слаще.

Это только в городе спасение, но до ближайшего города, Тмаа-Гурахайи, два дня конного пути. А пешего, тем более моего, не меньше недели выйдет. И что я буду эту неделю жрать? Если, конечно, раньше не замёрзну и не задерёт меня тварь лесная. Или не прикончит сестрица-лихорадица. Про неё тоже не след забывать.

А ведь и лесные твари бывают разные, сообразил я вдруг, и обдало меня ледяной жутью, хотя и без того уже ознобом било. Волки да рыси — это ещё ладно, а если чёрная тень подымется и схватит когтистой лапой? А если духи-светлячки заманят меня в трясину? А если древесная дева сзади обнимет и поцелует в шею? Ведь из ног моих корни поползут, а из рук — ветки, и стану я дубом каким-нибудь или сосной. Говорил, конечно, старенький брат наш Галааналь, что от нечисти ночной надо колесом себя осенять и взывать к милостливому Творцу… да только в сырой темени, где столько жутких звуков, плохо в такое верилось. Где Он, Творец? Выше неба. А неупокоенные чёрные тени, мохнатые ползуны, синие кровелюбицы, древесные девы, голодные духи — эти все здесь, притаились в шаге от меня, и только и ждут, чтобы наброситься…

И такой жутью меня скрутило, что обо всём забыл — и о холоде, и о боли, и о штанах мокрых. Заорал я «мама!» и кинулся бежать, куда глаза глядят, а они вообще непонятно, куда глядели. Везде одно и то же: чуть зеленоватая тьма, стволы еловые, прелая хвоя под ногой, кусты, поваленные деревья — иногда целые буреломы. Как я ничего себе не переломал и глаз не выколол? Милостью Творца, не иначе. О котором я тогда, признаюсь, не думал вовсе.

Бежал я и ревел в голос, не заботясь о том, что плачем своим привлеку лесных тварей. Ревел и не чуял слёз, потому что щёки и без того были мокрыми. Ревел и не мог остановиться: слишком многое накопилось во мне за последние полгода, и надо было выплеснуть, хотя и не понимал я тогда, что боль душевную выплеснуть — безнадёжное дело. Это всё равно что колодезь вычерпать: сколько ни черпаешь, а воды не убывает, если же и покажется дно, то вскоре снова наполнится, ибо земля точит из себя воду. Вот так же и горе.

И сам я не заметил, как лес вдруг закончился. Странное дело, непонятное. По всем моим расчётам, лесу на два дня пути ещё тянуться, дремучие же у нас в Гурахайском крае леса. И бежал я хоть и не разбирая направления, но кроме как в гущу леса, попасть мне было некуда. А тут вдруг пропали стволы, раскинулось над головой небо, а вокруг поле какое-то обнаружилось. Сжатое уже, голое.

Стало светлее, и понятно почему: ничто теперь не защищало меня от взгляда Зелёного Старца. Будто усмехался он: и куда ж ты, глупый, от меня вздумал спрятаться? От меня, человечья мелочь, спрятаться невозможно!

Остановился я, рыдать бросил. Кончились как-то во мне слёзы, и обдало жутью. Но не той, что лесная нечисть нагоняет, а совсем другой. Какой-то… уж не знаю, как сказать. Какой-то взрослой, что ли. Понял вдруг я — и не головой даже, а всеми печёнками-селезёнками понял, что кончилась моя судьба, что не бывать в ней более ничему доброму. Вспомнил я, что люди про Зелёного Старца вполголоса рассказывали.

Недаром никто на всей земле в эту ночь из-под крыши не выходит. Даже по нужде. Нечеловеческая эта ночь — наступающая раз в тринадцать лет. А меня вот угораздило.

Ну, решил я тогда, хуже-то всё равно уже не будет. А так хоть увижу то, чего почти никто не видел. И поднял голову.

Сиял он почти в зените, Зелёный Старец Мидаржи. На вид маленький, куда меньше Хоар-луны и Гибар-луны, но яркости в нём было поболее, чем в них обеих. Струился от крошечного его диска злой жёлто-зелёный свет, расплывался в воздухе, порождая у поверхности земли прерывистое сияние. Такой вот, братья, чуть моргающий кошачий глаз.

Рассказывали люди, что старец Мидаржи лунам Хоар да Гибар — дядя. Брат отца их, великого света Михиру. Родился он младшим братом, и потому малое наследство получил от их с Миахиру отца, Высокого Неба Гиманши. Обозлился за то Мидаржи на старшего брата своего, и, улучив удобную минутку, когда сила Махиру ослабевает — а такое случается раз в десять тысяч лет — зарезал его во сне. Думал вобрать в себя весь свет его и самолично в ночном небе царствовать. Но не вышло это у него. То есть зарезать зарезал, а о том забыл, что у Махиру дочери подросли, племянницы его, стало быть. И ударили обе луны его своим светом, и обмяк он, потерял силу. Тогда заточили его Хоар-луна и Гибар-луна в узилище между вторым и третьим небом. Только слишком молоды они тогда были, и цепи сковали небрежно. Потому и выбирается раз в тринадцать лет Зелёный Старец Мидаржи на небо, и целую ночь хозяйничает безраздельно. Преисполнен он злобы, и более всего ненавидит даже не племянниц своих, а род человеческий, ибо знает: для человека все луны и светы сотворены Спящей Силой. Не хочет Мидаржи служить людям, а хочет властвовать над ними, да не получается. Но зато может он вредить. Вот в эту свою ночь — может, и никто ему неспособен воспрепятствовать.

На кого падёт его взор — у того оборвётся линия судьбы, изначально сотканная, и начнётся другая судьба, чёрная, полная горя, лишений, предательств, болезней и мучений. И посмертный удел таковых ничуть не лучше…

Да, братья, я прекрасно знаю, что это древние языческие суеверия. Более того, когда ещё всё хорошо в моей жизни было, нам, ребятишкам, брат Галааналь внушал, что не стоит верить старым басням, что от невежества всё это люди выдумали, а истина — она Творцом Изначальным открыта. Но только народ у нас в Гурахайском крае тёмный, дедовским преданиям больше верит, чем учению Колеса. То есть открыто никто в том не признается, на словах-то все добрые колесиане, а вот как до дела доходит… Ну и я таким же был. И верил в злую силу Зелёного Старца Мидаржи.

И вот стоял я в том непонятном поле, глядел, задрав голову, в небо, и Зелёный Старец глядел на меня. Жутью от него веяло, сразу и тоскливой, и весёлой. То есть чуял я: чем мне тоскливее, тем ему веселее. И подумалось мне тогда, что, может, печаль человеческая для него как хлеб? И потому он раз в тринадцать лет на небо выкатывается, что сеет зёрна горя? Заботится о пище своей будущей?

Ну вот стоял я так, стоял, а после скрутило меня холодом, и побежал я, чтобы хоть как-то согреться. Под ногами невесть откуда плотная дорога взялась — не торговый тракт, конечно, поуже, но — настоящая дорога. Лупил я по ней босыми пятками, и ничего не чуял, кроме холода и тоски.

А потом эту дорогу другая пересекла, и только вбежал я на перекрёсток, как схватил меня кто-то огромный, рот зажал и по голове чем-то влепил. Вроде и мягким, а с ног сразу валит. Полагаю, длинный мешочек с песком то был — отличное средство человека в беспамятство ввергнуть, не проломив ему при том черепушку. Потемнело у меня в глазах, закружились в них жёлтые искры, всё больше и больше их сделалось, и вытянулись они тремя линиями, и полетел я туда… и открыл глаза.

Склонился надо мной господин Алаглани. Свечи между зеркалами, оказывается, уже потухли, и комнату освещали только небольшие факелы, укрепленные в медных кольцах на стенах и забранные стеклянными колпаками с дырочками. Удобная, кстати, придумка — светит ярче свечей, а колпак — чтобы не загорелась стена.

— Ну ты как, Гилар? — отчего-то шёпотом спросил господин. — Пришёл в чувство?

А на руках у него кот нежился. Толстый, довольный.

— И как состояние моего здоровья, господин мой? — ухмыльнулся я. — Внушает ли тревогу?

— Мне, Гилар, многое тревогу внушает, — господин, похоже, не заметил моей намеренной дерзости. — Давай-ка поужинаем, и спать. Трудный был день, а завтра силы потребуются. Гости у нас завтра будут.

Лист 29

Гости пожаловали к обеду. Вернее сказать, к обеденному времени, то есть когда солнце уже перевалило за полдень. Потому что кормить их всё равно было бы нечем, те припасы, что я из городского дома взял, истощились, а закупиться на постоялом дворе не вышло — улепётывать пришлось, не до закупок. Остался крошечный кусочек окорока, две рыбки вяленые и полторы хлебные лепешки.

Встал я ещё затемно — то есть когда тьма ночная уже слегка разбавилась бледным утренним светом. Дела обычные — натаскать дров, заново протопить печь — она уже остыла чуток, набрать и нагреть воды, чтобы и коней поить, и нам с господином тёплым умыться, как и в городском его доме было заведено.

Хорошо хоть в конюшне здешней был запас сена, не пришлось ломать голову, чем коней кормить. Но вообще заметно, что нежилой этот дом. Странно, как его местные мужички не разграбили.

Господин с утра был крайне молчалив. С неохотой поел, взял на руки кота и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, велев за ним не ходить, а сидеть внизу смирно и вспоминать, что премудрый с многоопытным понаписали.

Я, конечно, учёные воспоминания отложил, более нужным делом занялся. Первый этаж обшарил, тайнички на всякий случай обустроил, потом со свечой в подвал спустился — и сделал там интересное открытие. Так-то в подвале скучно было, пусто, холодно. Ни сундуков там не хранилось, ни бочек с разными соленьями да копченьями. Оно и понятно — коли в доме не жить, печи не топить, так и подвал промёрзнет, сгинут все эти соления. У нас в трактире однажды такая беда случилась, ещё когда все живы были.

Так вот, привлекла меня груда поленьев в одном углу. Вот зачем, скажите, в подвале дрова хранить, когда на то особый сарай имеется, да и крытая поленица на дворе? И если уж захотел господин запас тут хранить, то почему свалено всё так? При его-то любви к тщанию и аккуратности!

В общем, разгрёб я эти поленья и обнаружил под ними люк. Тяжёлый, едва сдвинул. Дохнуло снизу холодной тьмой. Ну, ясное дело, подземный ход. Разумно. Если что, в лес можно улизнуть. Я, понятное дело, спускаться не стал. Кто знает, как далеко тянется этот ход, а у меня свеча уже догорает. К тому же господин в любой момент кликнуть может. Потому закрыл я люк, накидал дров, как было, и наверх вылез.

Что делал, спрашиваете? Да ничего такого не делал. Сидел у печки, вспоминал разное. А особо то вспоминал, что вечером на меня нахлынуло, когда я сидел меж зеркал медных.

Всё-таки ясен пень, чары это. Вспоминаешь то, что было, да так ярко, ни с каким сном не сравнится. И ведь всё вспоминаешь — не только что было, но и что думал тогда, что чувствовал. Но зачем это господину? Может, этими чарами он и впрямь что-то во мне исцеляет? Но что во мне исцелять, я здоров как бык, о чём, братья, имеющиеся среди вас лекаря прекрасно осведомлены. Загадка…

А потом услышал я вдалеке звон бубенцов, и бросился на двор. Ворота, конечно, отворять заблаговременно не стал, потому что мало ли кто может ехать? А вдруг враги? Правда, зачем врагам с бубенцами подкатывать?

Вскарабкался я на забор, пригляделся. Но что толку взглядываться в чащу леса? Дорогу всё равно закрывают деревья. И лишь выехали они на поляну, я их разглядел.

Немного оказалось их, гостей. Бричка вроде нашей, трое гнедых коней, по виду непростые кони. То есть явно плуг не тянут, но и не скакуны благородных кровей, на коих графам да князьям полагается гарцевать. А такие, как эти, могут и повозку тянуть, и в бой идти, когда конной лавой два войска сшибаются.

Приглядевшись, узнал я кучера на козлах. Был он уже у нас в гостях, ранней осенью. Трудно такого не узнать, уж больно приметен его кривой шрам через всю левую щёку. Тот самый Гирхай, запретивший господину добавлять к своему имени «пресветлый».

А господин, оказывается, тоже на двор выскочил. В одной рубашке, между прочим.

— Чего ждёшь, вынимай засов! — крикнул он, и я поспешил открыть ворота.

Вкатилась бричка на двор, остановил Гирхай гнедых своих, наземь спрыгнул. И звякнул при том железом. Эге, понял я, под шубой-то броня, похоже. Да и краешек сабли вон, выглядывает.

— Добро пожаловать, господин, — низко поклонился я. — Сейчас лошадок ваших распрягу да обустрою.

— А, это ты, шустрый, — усмехнулся он в усы. — Ну, займись, а после покажешь, хорошо ли обустроил.

Подошёл к нему господин Алаглани, молча обнял за плечи. Спросил:

— Ну как, в порядке? Без приключений доехали?

— Знаешь, сам удивляюсь, — ответил Гирхай. — Никаких препятствий, ни от людей, ни от зверья. Всегда бы так…

Но господин, кажется, не дослушал его ответ. Распахнул дверцу брички, и миг спустя вынес оттуда на руках пацанёнка лет семи, в шубке на лисьем меху. Пацанёнок, похоже, спал в дороге и сейчас только проснулся. Открыл глаза, радостно вскрикнул и обнял аптекаря. А вскоре колыхнулась за дверцей занавеска и из брички рыбкой выскользнула женщина.

Просите описать подробнее? Это легко. На вид не более тридцати, чуть выше среднего роста, под шубой телосложение не разберёшь, но как потом выяснилось, не толста и не худа. Как сказал бы брат Аланар, в самую меру. Лицо слегка вытянутое, подбородок треугольный, кожа бледная, волосы из-под меховой накидки выбиваются тёмные, глаза — чёрные, и под глазами слегка заметны тени. Не те, что модницы себе рисуют, а какие бывают от большой усталости или больших волнений.

— Ну, здравствуй, Алаг, — её голос оказался чуть с хрипотцой, но сильный и звучный.

А господин Алаглани, удерживая мальца левой рукой, правой обнял свою гостью, и несколько мгновений они стояли так неподвижно. А мы с господином Гирхаем на них смотрели: я с удивлением, чуть ли не рот разинув, а Гирхай — с грустной какой-то улыбкой.

— Да что мы так стоим! — вскрикнул наконец господин Алаглани. — На морозе-то! Пойдёмте в дом!

Он спустил на землю малыша, которого женщина тут же взяла за руку, и все трое они поднялись на крыльцо.

— Поди-ка сюда, малец, — негромко сказал Гирхай. — Поможешь вещи выгрузить.

И принялись мы с ним таскать в дом сумки, коих изрядно было. Я, конечно, порывался сам всё снести, но Гирхай не позволил, таскал со мною наравне. Словно забыв, что пресветлым такими делами заниматься невместно.

В доме обнаружилось, что среди сумок этих и узлов — немало съестных припасов, так что обед у нас всё-таки будет.

Хлопотал я по хозяйству и при этом внимательно рассматривал гостей. Господин Алаглани, суетливо-радостный, сообразил всё-таки назвать их имена. Ну, как звать господина Гирхая, я и без того знал, но знания, конечно, не выказывал. Женщину полагалось звать госпожой Хаидайи — причём господин, разумеется, не добавил к имени «мау». Понятная предосторожность. Мальчика же, как выяснилось, звать Илагаем. На вид ему, как я уже сказал, было лет семь. Худенький, черноволосый, а глаза серо-зелёные. Лицо бледное, и весь он какой-то был не то что сонный, но то ли усталый, то ли грустный. Затеял, правда, играть с котом на ковре, но кот его своим царственным вниманием не удостоил. И сколько ни дёргал Илагай перед кошачьим носом пуговищу на ниточке, тот лишь вяло отмахивался лапой.

Господин меж тем утащил Гирхая в дальнюю комнату на первом этаже, а мы с госпожой Хаидайи и Илагаем — надо понимать, сынишкой её — остались в зале, где печь. Похоже, в этом лесном доме зал был и за кухню, и за столовую.

Начал я с обедом хлопотать, и тут ко мне присоединилась госпожа Хаидайи. Дескать, готовка — женское дело, и не может она потому в стороне оставаться. Не стал я, конечно, говорить, что ей, столь высокородной, мараться стряпнёй невместно — ведь откуда мне, слуге аптекарскому, знать, что она — мау?

— А у нас, — заметил я, чистя морковку, — ну, то есть в дому господина Алаглани, — всё ребята готовят, братья Амихи с Гайяном. И неплохо, между прочим, готовят.

— Ну, чтобы просто сытно было, особого умения и не надо, — тонко улыбнулась госпожа Хаидайи. — Но вот чтобы было ещё и вкусно, и ароматно, тут нужна женская рука. А что, у господина Алаглани никакой женской прислуги нет?

Я замялся. С одной стороны, господин не давал мне никаких наставлений на сей счёт — в смысле, о чём лучше не болтать. С другой — не хотелось вспоминать о грустном.

— Была у нас девчонка одна, Хасинайи её звали, — ответил я тихо. — Она стиркой занималась у нас, глажкой. Да только осенью померла, бедолага. Болезнь у неё скоропостижная случилась.

— И что же, не сумел твой господин её исцелить? — удивилась гостья.

— Слишком поздно обнаружилось, — пояснил я. — Господин так и сказал: лекарская наука могуча, но не всесильна. Вот… Так что теперь у нас только пацаны.

— Не обижает вас господин Алаглани? — голос её был мягок и внимателен. Будто не со слугой безродным разговаривает, а с равным себе. И этим напомнила она мне юного графа Баалару.

— Нет, что вы, моя госпожа! — вскинулся я. — Господин Алаглани добрый. Иногда, пожалуй, и слишком.

— Доброта не бывает излишней, Гилар, — заметила госпожа Хаидайи. — Она может быть неразумной, может быть неуместной, но вот излишней она никогда не бывает.

— Ну, это как сказать, — возразил я. — Вы, моя госпожа, лук-то мельче режьте… Вот вы сказали, доброта может быть неразумной, а ведь неразумная и излишняя — это почти одно и то же. Если излишняя — значит, и неразумная, ибо во всём, как учит нас премудрый Памасиохи, следует соблюдать меру.

— Вот как? — удивилась она. — Ты читал творения премудрого Памасиохи?

— Читал, моя госпожа. Господин Алаглани отчего-то решил со мной заниматься, а поскольку я грамоту знаю, то и велит он мне читать разные учёные книги, а потом спрашивает, как запомнил и что понял.

— Интересно… — протянула она. — Ну а грамоте ты где выучился?

— Так ещё по прежней жизни, — охотно пояснил я. — Мой папаша скобяную лавку держал, а как же в купецком деле без грамоты? Ходил заниматься к старому брату Галааналю, что через два дома от нас жил. Он и вколотил мне науку. Вот уж у кого доброта излишней не была…

— Тебе лет-то сколько, Гилар? — перебила она.

— Четырнадцать, моя госпожа.

— Уж больно ты взросло рассуждаешь для четырнадцати лет… — она усмехнулась краем губ. — Прямо как старичок.

— Жизнь у меня трудная была, вот и пришлось мозгами шевелить, чтобы не окочуриться, — подбавил я в голос важности. — Много у меня бед приключилось, лишился всей родни, скитался по дорогам, милостыньку просил. Честно скажу, и мелким воровством промышлял, ибо когда брюхо с голоду пучит… это у благородных ведь говорится: честь превыше нужды, а у нас, у чёрного народа, наоборот — нужда превыше чести. Так что, госпожа моя, и замерзал я, и били меня нещадно, и страхов я разных натерпелся… и что мне, после всего этого в камушки с ребятнёй играть да взапуски бегать?

— Ну а дальше как жизнь свою устроишь? — поинтересовалась госпожа. — Не вечно же ты в услужении у Алага будешь… то есть у господина Алаглани, я хотела сказать.

Ага! Назвала-таки коротким именем, что возможно только между близкими людьми. В общем, ещё одно лыко да в ту же строку.

— Да известно как! — сообщил я. — До восемнадцати лет буду господину служить, а там получу расчёт, да он ещё и прибавит деньгами, он всегда так делает, когда слуга до совершенных лет дорастает. Письмо даст рекомендательное к кому-нибудь из аптекарей в провинции. Буду у того аптекаря в подмастерьях, а как накоплю достаточно, то своё дело заведу. Только не аптекарское, а скобяное, как папаша мой, будь к нему милостив Творец Изначальный. Ну, сразу, может, лавку поставить не удастся, пойду сперва в приказчики, но лет за пять уж точно накоплю. Так что открою лавку скобяную, найду жену добрую да верную, и будет у нас детишек много, и будем мы жить безмятежно да тихо, потому что мятежностей и шумностей мне и так с лихвой перепало…

— Экий ты рассудительный, — рассмеялась она, и смех её был, как звон весенней капели. Протянула руку, потрепала меня по щеке, и было то, братья, весьма приятно.

— Вы, госпожа, излишне луку накрошили. Для супа с избытком хватит, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

— И бережливый, — добавила она.

— А то! — согласился я. — Без этого в нашем купецком деле никуда, живо разоришься.

— Скажи, Гилар, — задумчиво спросила госпожа Хаидайи, — неужели ты действительно готов удовлетвориться карьерой мелкого купца? Господин Алаглани, как я поняла, приобщает тебя к наукам, ты явно неглуп… наверняка ты мог бы претендовать в жизни на большее…

— А зачем? — широко улыбнулся я. — Разве стану я от этого счастливее? Ну поступлю я, допустим, в столичный университет, стану бакалавром, получу государственную должность… потом ещё повыше выслужусь… Меньше в моей жизни станет оттого суеты, печалей разных, опасностей, ловушек да предательств? Нет уж, госпожа моя, счастье — это когда, во-первых, покой, а во-вторых, воля. В смысле, сам себе принадлежишь, и никто не решает за тебя, на ком жениться, что на обед варить, во сколько спать ложиться. Так что мне высокого положения не надо, от высокого положения горестей более, чем радостей. Неправ я?

— Прав, Гилар! — Вздохнула она. — Ты даже сам не понимаешь, насколько ты прав!

— Всё, готово! — подвёл я итог нашей беседе. — Ставим котёл на огонь, и через часик уварится как должно.

Пока мы готовкой занимались, мелкий ребятёнок Илагай всё пытался с котом договориться. Наивное дитя! Его счастье, что безымянный не оставил ему на память «красную метку».

— Мама! — подбежал малыш к госпоже Хаидайи и дёрнул её за подол. — А почему он со мной играть не хочет?

Голос его сочился обидой и грядущими слезами.

— А ты спроси у этого мальчика, Гилара, — предложила ему мама (ага, всё-таки верно я угадал!). — Он наверняка с котиком лучше знаком, он тебе расскажет, почему.

Перекинуть грош — так это называлось у нас в Гурахайе. То есть сделать, чтобы другой за тебя отдувался.

— А это потому, малый, — повернулся я к Илагаю, — что кот сей — очень важный и гордый. Он, по всему видать, королевских кровей, хоть и кошачьих. Ведь и у кошек бывают короли… И вот смотрит он на нас, и думает: экие низкие людишки, чёрная кость. Будь вы благородные, будь у вас имя с «тмау», я бы, может, и поиграл с вами немножко, а так — недостойны вы моего царственного внимания. Берегитесь, кабы не разгневался я и не оцарапал дерзких простолюдинов!

Малыш надулся, повернул к маме обиженное лицо.

— Мама, ну это же неправда! Мы же… мы с котом можем играть! Ну скажи ему!

Госпожа Хайидаи, которая только что едва сдерживала смех, моментально потемнела, скулы её затвердели.

— Илагай, сколько раз тебе говорено: не болтай глупости! — произнесла она, словно гвоздь забила. И тут же, без всякой паузы, мне, прежним мягким голосом: — Мой сын иногда сам не понимает, что с языка у него слетает. Маленький ещё, живёт в мире фантазий. Не обижайся на него, Гилар!

Ещё бы я на малого обиделся! Он, сам того не ведая, сейчас все мои догадки подтвердил.

Я сел на корточки перед мальчишкой, взял его за плечо.

— Ну что, рассказать тебе сказку про кошачьих королей?

От сказки он не отказался. Видно, такой ему ещё и не рассказывали. Оно и понятно: сказки этой и в природе не было, пока я говорить не начал. Полезная штука — язык без костей.

— Ну, слушай. Давным-давно коты и кошки жили не как сейчас, не в людских домах, а было у них своё королевство. Коты-пастухи выращивали стада жирных и вкусных мышей, коты-рыбаки ловили рыбу в ручьях, коты-охотники добывали огромных и злобных крыс, а коты-портные из крысиных шкур шили одёжу. Коты-воины отгоняли от границ королевства войска соседей-собак…

— А как называлось кошачье королевство? — перебил Илагай.

— Оно… — я на миг задумался. — Оно называлось Котоланга. А соседнее королевство — Псоеланга. Между собой обе страны не то чтобы насмерть воевали, но очень друг друга недолюбливали и подозревали соседа в намерении напасть.

— И собаки напали и разогнали котов, и коты к людям ушли? — высказал догадку малыш.

— Нет, иначё всё сталось. Был среди котов один коварный тип, звали его… кажется, Дранохвост. На самом деле это даже не кот был, а огромная крыса, которая нацепила на себя шкуру кота. И вот этот Дранохвост стал другим котам говорить: ох, братцы-котики, что ж это делается? Мы трудимся не покладая лап, еду добываем, а наш король? Он что, мышей пасёт? Рыбу ловит? На крыс охотится? Нет, жирует он, на семи перинах нежится, и настойку из корня синетравля попивает. Зачем он нам такой?

— А его послушали? — деловито спросил Илагай.

— Поначалу посмеялись над ним. Сказали: ну как же без короля? А кто следит, чтобы кошачий закон соблюдался? Кто войско возглавляет, от псов нас защищает? Но Дранохвост не лыком был шит, он на это возразил. Закон кошачий, сказал, устарел уже, надо новый придумать, такой, чтобы и без всяких королей выполнялся. А от псов защищаться и вовсе незачем, псы на самом деле наши друзья, это король вам наврал, будто загрызть они нас хотят! Для того и наврал, чтобы мы его слушались! Рассердились коты на такие слова, схватили Дранохвоста и засадили его в королевскую темницу, чтобы после судить судом государевым. Но Дранохвост-то на самом деле был крысой, и потому удрал из темницы. Там дырочки были, крысиные норы. Никакой кот в такую не протиснется, а Дранохвосту что? Кошачью шкуру скинул, вернулся в природное своё обличье, и шасть в нору!

— И куда же он после делся? — это уже госпожа Хайидаи спросила.

— Знамо дело куда, в Псоелангу утёк, — поведал я. — Там псы его поначалу сожрать хотели, псы-то крыс не хуже котов давят. Но сумел Дранохвост их уговорить. Сделал им интересное предложение. Давайте, сказал, я опять кошачью шкуру надену и в Котолангу вернусь, а вы мне в помощь отряды боевых псов дадите. Мы их под котов раскрасим, никто и не отличит. Потом свергну я короля кошачьего и вас в страну пущу, кошатиной полакомиться.

— И они ему поверили? — с замиранием спросил малец.

— На свою беду, поверили, — вздохнул я. — Вернулся Дранохвост в Котолангу, а там уже, оказывается, сподвижники у него завелись. Многим запали в уши его слова про короля-лежебоку, захотелось им самим править. И один за другим стали стекаться коты-предатели в логовище Дранохвоста. Собралось их много, и среди них не только были коты-рыбаки да коты-пастухи — были и коты-купцы, и коты-ростовщики, и даже коты-вельможи. Захотелось им, как говорится, половить рыбку в мутной воде. И как-то тёмной ночью напали они на королевский дворец. Старика-короля растерзали, и братьев его, и сына-наследника. Одна только дочка королевская спаслась, принцесса-кошка с маленьким котёночком. Нашлись добрые коты, укрыли их от злых. Но долго сидеть на одном месте опасно было, и потому приходилось маме-принцессе с сыном-принцем скитаться. А с ними и несколько верных котов да кошек, чтобы охранять. Когда совсем опасно стало, ушли они из Котоланги в совсем другие земли, где котов раньше и не видели никогда, где люди жили. Там они и остались жить, у людей. Расплодились, расселились по городам да деревням. Мышей и крыс ловят, за то их кормят. А что было у них королевство, про то люди и не знают, поскольку языка ихнего, кошачьего, не понимают. Слышат «мяу, мяу, мур, мур», а то на деле слова кошачьего языка. Ну так вот, много лет прошло, котёнок-принц большим котом стал, и женился на красавице-кошке, и много у них деток было, и старший их сын унаследовал корону. А когда состарился — то своему старшему передал. С тех пор много-много лет прошло, но передаётся среди котов корона по наследству. И есть у котов предание, что когда-то вернутся они в свои родные земли, в Котолангу, восстановят королевство, и тогда будет кому ими править справедливо да разумно…

Я перевёл дыхание. Вот не знаю, братья, не слишком ли круто взял? Не слишком ли прямые намёки? Но если, как и раньше, строить из себя простого слугу, ничего не ведающего, то ничего не сумею и разнюхать. Давно я понял: здесь тайна такого рода, что сама в руки не придёт, здесь без толку подсматривать да подслушивать. Тут надо самому события подталкивать. Рискованно, конечно, но иначе никак.

— А что дальше было в Котоланге, после того, как там одержал верх этот крыс Дранохвост? — поинтересовалась госпожа Хайидаи. Илагай тоже уставился на меня, ожидая продолжения.

— А ничего хорошего там не было, — скривил я губы. — Установил там крыс Дранохвост иной порядок, чем раньше. Может, и не такой уж глупый. Во всяком случае, псам ничего не досталось. Когда попытались они, как обещано им было, вторгнуться в Котолангу, их кошачье войско встретило и устроило им хорошую трёпку. Поначалу котам даже показалось, что лучше стало жить. Ну а если и не лучше, то хотя бы веселее. Но потом случилось то, что крыс Дранохвост изначально задумал. Послал он гонцов к своему крысиному племени, и пошли крысы войной на Котолангу. А ведь кто кошачьим войском командует? Воеводы Дранохвоста. Кто кошачье войско припасами снабжает? Купцы Дранохвоста. Кто новые крепостные стены построил? Мастера Дранохвоста! Так что сдал он соплеменникам своим Котолангу почти без боя. Думал, глупый, что его за то крысиным царём сделают. А крысы ему сказали: у нас уже есть царь, зачем нам какой-то Дранохвост, от которого к тому же кошками воняет. Набросились на него всей толпой и сожрали. А потом на Псоелангу хлынули, и собачье королевство тоже разгромили. Так что уцелевшие коты и кошки сбежали к людям. И собаки тоже. А крысы увидели, что никакой еды тут уже нет, потому что не пасут, не ловят, не сеют… и ушли куда-то. В глубокие пропасти земли, наверное…

Я замолчал, подбросил полешек в печь. Проверил котёл. Ого, пока я зубы детям да женщинам заговаривал, уже и суп как надо доварился. И курица на вертеле прожарилась в самой нужной пропорции.

— Госпожа моя, — поклонился я, как по правилам вежества полагается, — по-моему, пора звать за стол господина Алаглани и господина Гирхая. А то остынет.

…Ну, не буду описывать, как обедали. Скажу только, что суп мы сварили овощной, добавив туда струганной солонины, а ещё была жареная курицы в подливке из бобов, и нарезанный тонкими ломтями окорок, и хлеб, зачерствелый малость, так то и понятно, гости наши издалече его везли. Я даже не стал спрашивать, откуда именно. Всё равно ведь не ответят.

А после того, как поели мы, господин Алаглани велел мне обустроить госпожу Хайидаи и господина Гирхая. В комнатах ихних прибраться, белье свежее застелить, подушки взбить. Думал я, что и малыша Илагая то же касается, что его сейчас в детскую какую-то надо отвести и спать уложить, но на Илагая оказались другие планы. Взял его господин за руку и повел наверх.

Мне тут же любопытно стало, зачем? Если просто пообщаться с дитёнком, то после обеда не лучшее время, вон он какой сонный и квёлый. И ел, кстати, плохо, суп едва поклевал, курицу расковырял вилкой, и только сладкий сок из чёрной луники допил до конца.

Разумеется, следовало подглядеть и подслушать. Но не так-то просто это оказалось. Не мог же я обязанностями своими пренебречь! Так что пришлось и постели стелить, и вещи в шкафах устраивать, и мокрое сушить, и всякое прочее по мелочи. Да и сбегать коней проведать, поилки наполнить… В общем, вся эта суета заняла у меня едва ли не час. И только когда прилегли гости отдохнуть, собрался я, наконец, поработать. Взял таз, взял тряпку, и отправился на второй этаж, вроде как полы до блеска мыть. Вот такой я хозяйственный…

Само собой, помнил я, что лестница скрипучая, ну так я знаю, как с этим обходиться. Ступать нужно не посредине ступеньки, а по самому её краешку, сперва пятку ставя, а после уже носок. Тогда не скрипнет.

А на втором этаже осталось лишь понять, где нужная комната. Их там пять, между прочим, и все отходят от коридорчика, у которого левой стены нет, а только ограждение резное, то есть вроде балкончика такого получается. В правой же стене — двери.

Нашёл я, конечно, дверь нужную, по дыханию чуть слышному определил. Самая дальняя оказалась. Теперь надлежало понять, как же подглядеть, не попавшись. Не просверлишь ведь дырочку-подглядку, нет на это времени. Но я всё-таки сообразил, хотя и рискованный способ избрал. Тихонько в соседнюю с той комнату забрался, тихонько окно отворил, благо все петли оказались хорошо смазанными. Опять же, повезло мне, что мороз на стёклах узоры свои оставил, цветы да листья всяческие, и потому изнутри комнаты не увидишь ничего. А вот если снаружи продышать дырочку… Не стал я торопиться, проверил. Хорошо, рамы не двойные, а то бы всё без толку оказалось. И хорошо, мороз не так уж давно установился, а то бы и изнутри намёрзло.

В общем, разделся я до рубашки, чтоб движениям ничего не мешало, на руки перчатки с когтями железными надел (пригодись таки, не зря с собой таскал) и, цепляясь этими когтями за брёвна снаружи, подлез под нужное окно. Там ещё удачный выступ оказался, балка от перекрытий пола чуток выступала, пальца на три. С улицы глянешь — незаметно, а тут, на высоте, очень даже полезно.

Осторожно поднял я голову и начал дырочку продышивать. Дуну — спрячусь, дуну — спрячусь. В конце концов продышал смотровой глазок. Одно плохо, сквозь стекло звуков почти не слышно, но в крайнем случае по губам прочту, даром что ли учили меня братья Гиалху и Тосинархай?

Так вот, заглянул я в комнату. Небольшая была комнатка, подобно той, соседней, через которую я наружу вылез. Стояла там кровать высокая, как раз напротив окна, а на кровати лежал одетый в одну рубашонку Илагай. Рядом сидел на корточках господин Алаглани. Малыш, кажется, спал, а господин раскинул руки, словно держал его голову, хотя, приглядевшись, я понял, что головы он всё-таки не касается. Возле господина обосновался кот, лежал, вытянувшись в струнку (раньше за ним такого не замечалось). И всё! Ничего господин не говорил — во всяком случае, губы его оставались неподвижными. Спина как-то заострилась, а ладони, показалось мне, слегка шевелились. Словно вытягивал он что-то из воздуха возле головы дитёнка.

И это долго было. Во всяком случае, я вусмерть закоченел, и держаться мне было ох как трудно! А там, в комнате, ничего не происходило. Вернее, происходило что-то, чего я постичь не мог. Ясен пень, то не было обычным целительством. Господин не поил Илагая снадобьями, не ставил пиявок, не колол иголочками, как это у восточных лекарей принято. Даже не делал никаких пассов, не водил над головой магнитом, и изумрудом своим — как я давно уже сообразил, чародейским — не пользовался. Просто сидел, раскинув руки над головой малыша, и только спина его порой слегка дёргалась.

Наконец, он с видимым трудом встал, плюхнулся в кресло, стоящее возле окна — я испугался было, что заметит он подглядку мою, но не заметил. Выпрямился, тяжело вздохнул — звука я не слышал, но по движению понял. Посидел так, словно с силами собираясь, затем открыл дверь, взял дитёнка на руки и вышел. Кот встрепенулся, подскочил на четыре свои лапы и за ним потрусил.

А я осторожненько вернулся тем же путём в комнату, затворил окно, оделся, дрожа от холода. Чтобы согреться по-быстрому, от пола дюжину раз отжался скоренько, а потом приоткрыл дверь. Никого в коридорчике не было — небось, спустился уже господин. Тогда я уже уверенно вышел и стал пол драить. Драил и сображал: что это было? Чародейство? Или просто сидел он возле спящего ребятёнка и думал невесёлые какие-то думы?

Впрочем, особо долго размышлять было некогда. Уже солнце к лесу клонилось, свет изменился, потеплел, а значит, пора ужином заниматься. Тем более, что помощница моя по стряпучему делу госпожа Хаидайи-мау, небось, всё ещё почивает, в дороге утомившись.

Так оно и вышло. В зале я, спустившись с полным грязной воды тазом, обнаружи только господина Алаглани. Тот сидел в кресле и гладил расположившегося у него на коленях кота.

Поднял на меня взгляд господин и удивленно спросил:

— Гилар, ты где был-то?

— Да полы мыл наверху, господин мой! — сообщил я деловито. — Правда, не всё успел, до дальней комнаты не добрался. Завтра там помою, а сейчас пора ужином заниматься.

— Разве я тебе велел мыть наверху полы? — спросил он глухо.

— А что, у меня своей головы нет? — Сами знаете, братья, лучшая защита — это нападение. — Я что, слепой, не вижу, что тут чуть ли не год никого не было, в доме? Паутиной всё заросло, пыли накопилось столько, что просто стыдно. А ну как госпожа Хаидайи наверх подымется, а после ругаться начнёт, что неприбрано? Может, на меня ругаться, а может, и на вас. Ведь это, как мнится мне, не какой-то чужой дом, а именно что ваш?

— Ладно, — махнул он рукой. — Готовь ужин.

Ну и сготовил я пищу простую, да полезную. Сварганил смешанку из разных овощей, заправив солониной вареной и соусом из густого сока майдахарских яблок. Которые, как вы знаете, и не яблоки вовсе, а просто так называются. Сделал взвар из сушеных ягод луники пополам с ягодами длинношипа. Ну и окорок снова порезал, благо его оказалось в избытке.

За ужином что интересно было, так это как переменился малыш Илагай. От его сонности и вялости и следа не осталось! Щёки румянились, глаза блестели, а уж как он смешанку мою наворачивал! И болтал без умолку, причём в основном ко мне обращаясь.

— Гилар, а ты умеешь из коры делать лодки?

— Умею, — послушно кивал я.

— А свистульки из стеблей дудника?

— И свистульки.

— А играть на них умеешь?

— Вот уж чего нет, так нет, — охладил я мальца. — Не дал Творец музыкального дара.

Ну, соврал немножко, но и впрямь далеко мне до игры Дамиля. Вот уж у кого дар настоящий, а не полударок, как у меня.

— Жалко, — скривился он. — А меня на лютне играть учат, только пока плохо получается. Но я уже могу сыграть песенку про журавля и цаплю!

— Есть у нас в доме один мальчик, — сказал я, — тоже слуга у господина Алаглани. Так вот он на дудке играет — заслушаешься! Вот кто настоящий музыкант!

— Папа, правда? — живо повернулся он к господину Алаглани. — А ты в следующий раз его сюда возьмёшь? Я хочу послушать!

Ага, «папа»! Ну вот всё и окончательно прояснилось, все кусочки мозаики сложились в понятную картинку. Нечто подобное я и раньше предполагал, но теперь это сделалось твёрдо установленным. Господин Алаглани — папа (глаза у мальца, кстати, схожие, да и линия носа), госпожа Хаидайи (которая мау) — мама. Спутник их господин Гирхай, славный воин — пресветлый… Вспомнил я рассказы брата Аланара, вспомнил и ту записку, что по моей просьбе вы ещё осенью оставили в известном месте. Да, всё сходится. И что, подумал я, теперь с этим делать? Причём даже не мне делать, а всем нам?

— Когда будет следующий раз, Илагай, то неизвестно, — строго сказал господин Алаглани. — Сие зависит от многих обстоятельств, а сами обстоятельста тёмные пока что…

И в упор посмотрел на меня.

Я спокойно выдержал его взгляд — а что мне оставалось? Спросил:

— Господин, не остыл ли взвар ягодный? Подогреть, может? Или прикажете вина достать, кое в сумках ваших гостей обретается, наряду с прочими припасами?

— Какой он у тебя хозяйственный, — восхищённо произнесла госпожа Хаидайи. — Такие слуги — просто камни драгоценные!

Я скромно потупился. Незачем им сейчас было видеть мои глаза.

— Скорее, минерал неизвестной природы, — заметил господин. — Сверкает, но не кварц, режет стекло, но не алмаз, исцеляет головную боль, но не изумруд. А ведь поначалу казался простым булыжником…

— Ты ему не доверяешь? — хмуро поинтересовался господин Гирхай.

— Скажу так: вчера утром он спас мне жизнь, на постоялом дворе. Ну или во всяком случае думал, что спасает.

Ох, было мне что сказать, и сказал бы, кабы не присутствие гостей. Но при них из роли слуги выходить покуда не следовало. Потому я молча потянулся за очередным ломтем свинины.

— Да, ты рассказывал, — кивнул господин Гирхай. — Вообще говоря, странный случай. И ты, кстати, повёл себя неосторожно. Когда сам понимаешь что на кону, старенькие братья — это, прямо скажем, мелочь. К тому же, как я понял, убивать его семёрка не собиралась, покуражились бы да отпустили. А поношения добрый брат должен смиренно сносить, ибо так завещано Творцом Изначальным…

— Гилар, — перебил его Илагай, — а ты на саблях драться умеешь?

— Малость умею, — признал я. — Учил ведь меня господин Алаглани.

Думал я, одёрнут сейчас мальца — не лезь поперёк взрослого разговора, но не одёрнули. Зато господин Гирхай заинтересовался:

— Кстати, а зачем, Алаг? Зачем учить-то его начал?

Господин Алаглани ответил не сразу. Вообще, за ужином он был какой-то странный. Вроде внешне ничего не изменилось, но движения сделались чуть медленнее, голос — глуше, глаза щурились, словно было ему больно от света факелов, хотя они едва рассеивали тьму, да и то вдоль стен, так что на стол пришлось подсвечник ставить.

— Да понимаешь, Гирхай, — ответил он наконец, — явной причины здесь нет. Скорее, самому захотелось молодость вспомнить, навыки восстановить… понимаешь ведь, неизвестно, как оно дальше обернётся. Кстати, вчера это пригодилось, не то ничего не успел бы… это ж не мгновенно делается… а так словил бы ножа в первые же секунды. Ну вот… а лучший способ самому вспомнить — это взять кого-то в обучение.

— Ты только про ногу свою не забывай, — озабоченно сказала госпожа Хаидайи. — Не слишком усердствуй, а то опять начнётся…

— Гилар, а ты медведя победишь? — снова встрял в разговор Илагай.

— А это смотря что у меня в руках будет, — степенно ответил я. — Ежели арбалет с тугой пружиной и толстым болтом, да сумею в глаз ему попасть или в ухо — тогда конечно. А коли не будет арбалета, медведь тогда победит.

— А ты каких зверей уже победил? — не унимался малыш.

— Мелких, — отмахнулся я. — Таких мелких, что и не разглядишь под увеличительным стеклом, что у твоего папы, а моего господина, в кабинете городском имеется.

Наверное, зря сказал. Поняли они, что про «папу» я заметил. Впрочем, какой от этого вред, коли господин открыто заявил, что видит меня минералом загадочным, а не простым булыжником? Ну и зачем тогда в булыжник упорно рядиться?

— Мелкие звери, Илагай, — наставительно сказала госпожа Хаидайм, — иногда гораздо опаснее крупных. Ты ведь сказку сегодня слышал, про Дранохвоста…

— Что ж за сказка? — полюбопытствовал господин Гирхай.

— Да вот, рассказал ему Гилар, когда вы с Алагом совещались. Кстати, расскажи уж всем, — обернулась она ко мне.

Пришлось рассказать снова. А когда я закончил, повисла в зале тишина. Только факелы трещали…

— Интересно, Гилар, — сказал наконец господин Алаглани, — где ты эту сказку услышал?

— Да так, — зевнул я. — На базаре в том году старик один слепой рассказывал сказки, ему за то гроши кидали.

— Мама, — подал голос Илагай, — а давай Гилара с собой возьмём, и он с нами будет ездить. С ним нестрашно…

— Было бы куда нам ехать… — непонятным голосом сказала госпожа Хаидайи, погладив сына по невидимым в полутьме волосам.

— А давайте уже спать? — предложил господин Алаглани. — Утро, как учил премудрый Памасиохи, вечера мудреннее.

И разошлись мы спать. Затворил я на засов дверь входную, разошлись гости по комнатам. Илагая устроили в самой теплой, ближней к зале, а господин Алаглани проводил госпожу Хаидайи в её комнату, да так оттуда и не вернулся.

Я же устроился возле печки, подстелив старую драную шубу, найденную с утра в кладовке. Погасил факелы, задул свечи. И началась ночь.

А потом оказалось, что ошибся премудрый.

Лист 30

Всё-таки моя тут вина. Расслабился я, забыл о том, что всегда нужно быть настороже. Но, казалось, теперь-то что может случиться? Ворота изнутри заперты, и дверь входная тоже, и место глухое, безлюдное, откуда здесь беды ждать? А от печки такое мягкое тепло струится, и в животе сытно, и на душе благостно, не понять с чего. Словно не было всех этих четырёх лет, да и не только четырёх… словно совсем мелкий я, даже помладше Илагая, и рассказала мне матушка на ночь сказку про мальчика Хиарамиди, которых победил злых колдунов, хищных великанов и летучих змеев, и женился на прекрасной принцессе.

Даже снилось мне что-то светлое… будто я бричкой нашей правлю, но у коней крылья перепончатые, и мчится бричка над лесами и реками, над городами и сёлами, и встаёт перед нами рассвет, и обе луны тут как тут, и сливаются их жёлтые лучи с рассветом, и ждёт меня впереди какая-то огромная радость, причём не на минуточку, а навсегда.

Но чем лучше был сон, тем хуже пробуждение. Я в первые мгновения даже и не понял, что это уже явь, что кончились сказки и началась правда жизни.

Метались рыжие пятна факелов, слышились крики, звенела сталь о сталь, пронзительно тянуло холодом из разбитого окна. Я быстро на ноги вскочил, но недалеко успел: навалился кто-то сзади, волосатой рукой рот зажал и по затылку чем-то огрел. Прямо как тогда, в ночь Зелёного Старца. Только сейчас я сознания не потерял — то ли голова за четыре года окрепла, то ли удар был слабее.

Слышалось снаружи конское ржание, метались огни, потом пронзительно закричал детский голос — видать, Илагай, больше некому. Извернулся я, впился зубами в руку, зажимавшую мне рот, лягнул назад пяткой и, видно, попал. Но здоровенный мужик оказался, с медведя размерами и силой. А я без арбалета… потому и победил медведь.

В общем, пока этот волосатый меня держал, другой, невидимый во тьме, скрутил меня верёвками. Грамотно вязал, это я сразу понял. А всё же не Тайный Пригляд — те бы сразу и руки, и ноги в железа взяли. И сколь я ни бился, ни дёргался, а только того и достиг, что отвесили мне затрещину, от которой в голове надолго зазвенело.

Потом поволокли за ноги, но недалеко. Дёрнули, подняли — и стали к чему-то локти привязывать. Потом уж я сообразил — к кольцу для факела. Ноги тоже смотали, причём и в лодыжках, и в коленях. А привязав, оставили. И стоял я у стенки, слыша крики, сопение, ругань, плач Илагая. Шнырял кто-то между нами, но факелы они уже погасили, и кто это был, не разобрать. Одно я понял — напавших не один и не два, но и вряд ли больше десятка, иначе и шум был бы громче, и суеты бы прибавилось.

Да, братья, конечно! Конечно, мысленно молился я Творцу Милостливому, прочёл большое молитвенное колесо, и последование от обстояния вражия, и малый просительный канон. По молитвам, кстати, примерно и время определил, ибо когда всё прочитал, начало светать. Значит, вторглись они где-то часа за полтора до рассвета. Что и говорить, самое правильное для этого дела время.

Ну а как посветлело, смог я осмотреться, и увидел: в зале разгром полный, мебель перевёрнута, одно окно разбито и тянет оттуда морозом. А к стенам, в точности как и я, все наши прикручены — и господин Алаглани, и госпожа, и маленький Илагай, и господин Гирхай. У того ещё и голова разбита, кровяные струйки по лицу ползут, хотя, похоже, запеклась уже кровь.

А у господина Алаглани рот забит какой-то тряпкой, и бичевкой через голову перевязана тряпка, чтобы выплюнуть не мог. На госпоже Хаидайи ночная рубашка до пупа порвана, и груди видны, и живот. Илагай — тот уже не плачет, верно, выплакал все слёзы, и смотрит волчонком, который вмиг бы загрыз кого следует, будь у него взрослые зубы.

А вот и они, кого следует. Знакомые лица — та самая семёрка ночная, с коей мы на постоялом дворе схлестнулись. Вернее, шестёрка уже. Нет, даже пятёрка — вот, с бородавкой, лицом вверх валяется, и голова у него на одном лишь лоскуте кожи держится. Видать, достал его кто-то из наших. По всему видать, господин Гирхай.

Кого тут не было — так это кота. Видать, удрал в укромное место. И то хлеб. Ведь если б они и кота порешили, а мы бы чудом каким после спаслись — очень бы господин убиваться по коту стал.

А что чудо возможно, я не сомневался. Уж в какие переделки брат Аланар попадал, да и я сам, коли разобраться… Ничего, милостив Творец, раньше выручал — и теперь может выручить. Тем более, что я ж не просто так погулять вышел, я важную работу исполняю.

Эти пятеро были при полном оружии. И сабли, и арбалеты, и лёгкие брони даже. Ни слова они не говорили, только скалились. А потом, когда в разбитом окне поднялся над еловым гребешком край солнца, тот, что самый молодой, произнёс:

— Ну, с добрым утречком, господин Алаглани! — подойдя к нашему аптекарю вплотную, выдернул у него тряпку изо рта, бросил под ноги. — Как дела ваши, как здоровьичко? Всё добро творите, людей исцеляете?

— Слушай, ты, болван, — прохрипел тут господин Гирхай. — Вы все не понимаете, во что вляпались. Что бы вы с нами не сотворили, вы уже мертвы. Вас найдут… и не Стража, а совсем другие люди… Единственное, что может вас спасти — это если вы немедленно нас развяжете и уберётесь вон. Тогда я не дам команды вас найти и наказать.

— Дядь, да придурок-то из нас именно что ты, — гоготнул молодой. — Я тебе сейчас язык отрежу, а после пальцы. И нечем — тебе будет командовать. Даже если решу из милости жизнь подарить.

Я взглянул на господина Алаглани. Тот выглядел таким несчастным, что я в первый миг даже усомнился, он ли это? Всегда такой спокойный, уверенный, сильный… ну разве что кроме случаев, когда пьянел. Теперь же казался он куклой, сделанной из бумаги. Ткни пальцем — и проткнёшь.

А ещё подумал я, что разбойник-то по имени его назвал. Значит, не случайной была та заварушка на постоялом дворе. Значит, следили за нами, начиная, должно быть, с города.

Что же делать всё-таки? Стою тут, связанный, и самому ни в жизнь не развязаться, даже если эти на меня смотреть не станут. А они станут. Они помнят, кто их товарища из арбалета положил. А по закону ночному за такое лютая казнь полагается. Ладно ещё если просто голову отрежут.

Одно то хорошо, что ночью не удосужились они обыскать меня. Хотя чем хорошо? Близок локоть, да не укусишь.

— Ну что, господин лекарь? — вопрошал меж тем молодой. — Я вижу, вы не рады нашей встрече? Или не признали?

Эге, а похоже, молодой-то у них главный, и вся семёрка под ним ходит. Нечасто такое у ночных бывает, но всё же случается. У них ведь как — не по старшинству честь, а по сноровке да уму. Другое дело, что и сноровка, и ум обычно с возрастом приходят.

Молодой поднял перевёрнутое кресло, поставил напротив господина Алаглани и уселся, положив ногу на ногу. Остальные четверо сгрудились за его спиной. Один — высокий и тощий, со сломанным носом и мутными глазами, какие бывают от долгого нюхания порошка из корня щебетун-травы. Второй — огромный, волосатый, и впрямь на медведя смахивает. Он, видно, и заломал меня меня под утро. Третий — невысокий, невзрачный какой-то, реденькие брови, русые волосы в перхоти. Взял я его на заметку. Такие мозгляки на деле самыми опасными бывают. Четвертый — самый старший, лицо рябое, щёки морщинистые, видно, с крепким вином дружен. Коренастый, ухватистый. Такие не слишком быстры, но уж коли попадёшься в лапы, то навык ручного боя не поможет. Прежде чем ткнёшь ты его в нужную точку, он тебе кости переломает играючи.

Арбалет был в руках у невзрачного, коренастый держал здоровенный тесак, вроде тех широких мечей, коими воевали в нашей Арадаланге полтысячи лет назад. Только без фигурной рукояти.

Медведь — так я его про себя обозвал — опирался на длинную секиру. В ближнем бою оружие страшное, а вот на расстоянии трёх шагов уже совершенно бесполезное.

Тощий же оказался приверженцем короткой и и кривой норилангской сабли. Вертел её в ладони так и эдак, забавлялся, похоже.

Ну а молодой был почти без оружия, если не считать таковым узкий нож у пояса, в простеньких костяных ножнах.

Я задумался: а все ли ночные тут? Не шарится ли кто на дворе? Нет, решил, это вряд ли. Ночные семёрками работают, обычай у них такой, и если объединяются семёрки, то только идя на крупное дело — большой караван взять, к примеру, или своего дружка из темницы вызволить. Не в крупных городах, понятно, где стражи полно, а в глуши, вроде нашей Тмаа-Гурахайи. Но о таком заранее сговариваются. Здесь же вроде как иной случай — положил я одного из ихней семёрки, и долг крови велит им самим наказать обидчиков, не бегая за помощью к другим. Ибо побежишь — тебе хоть и помогут, но потом за пустое место считать станут.

А не порезали ли они наших лошадей, мелькнула у меня новая тревожная мысль. Хотя, зачем? Лошади — ценный товар, через две недели как раз ярмарка в столице будет, продать можно выгодно.

Такие вот бесполезные мысли толпились у меня в голове, а меж тем господин Алаглани тихо спросил:

— Ты кто?

— Точно, не признали! — ощерился молодой. — Сколько ж лет прошло… Семь, кажется? Или восемь? Нет, всё же семь. А вы прикиньте, господин Алаглани, отнимите у меня семь лет, и росту вершков десять… авось, прояснение в уму и наступит…

Казалось, нельзя побледнеть сильнее, чем уже был господин Алаглани, а побледнел. В точности стал как писчая бумага лучшего сорта. Пиши на нём сейчас любые слова: страх, ужас, отчаянье… всё равно их не хватит, чтобы взгляд его передать.

— Арихилай?! — выдавил он сипло.

— Он самый, — радостно оскалился молодой. — Не ожидали, да? Надеялись, волки меня схрумкали? А вот поди ж ты! Мечтал, мечтал я об этой встрече. И Творца Изначального молил, и… и другого. Вот, свиделись. Только я гляжу, остальным не шибко понятно, кем мы друг другу приходимся? Невежливо при посторонних говорить так, что те ничего не просекают. Тем более, что, как я погляжу, не очень они вам и посторонние? Это, надо полагать, баба ваша, поскольку из одной постели мы вас вытащили. Это, — ткнул он пальцем в Илагая, — щенок то ли ейный, то ли ваш общий. Это, — повернулся он к Гирхаю, — похоже, папаня её. Ох и крут папаня, Бородавке бошку снёс, а Бородавка — это не хухры-мухры, Бородавка под самим Огуречником ходил, когда я ещё сапоги ваши надраивал. А это, — палец его повернулся в мою сторону, — раб твой, верный пёсик. Тоже шустрый щенок, Хмурого мочканул. А такие дела не прощаются. Но про то после, а пока пусть послушают, за что муку примут. Пусть напоследок большое тебе спасибо скажут.

Слова лились из него как из дырявого ведра, и видно было, как счастлив Молодой, как долго всё это в нём копилось.

— Заткни пасть! — прохрипел Гирхай. Похоже, захотел перевести разбойничий гнев на себя. Кстати, это мысль…

— Отчего же мне её заткнуть? — ощерился Молодой. — Наоборот, вам полезно послушать. Звать меня Арихилай, и с девяти лет был я рабом у этого вот лекаря, господина, стало быть, Алаглани. Ещё при Старом Поряде меня купил… это при Новом только рабов освободили. Так вот, о я о чём. Не скажу, чтобы очень уж плохим господином он был. Порядок требовал, а наказывал редко и только по делу, тут я без обид. Но вот как-то поехали мы с ним в Тмаа-Лаугайю, старый граф Югарайли-тмаа пригласил, жену его болящую исцелять. Мне в ту пору уже двенадцатый год стукнул. Короче, приехали в графский замок, поселили нас с хозяином моим в горнице. Я, понятное дело, по хозяйству хлопочу, а он молодую графиню осматривать пошёл. Долго у неё просидел, вернулся мрачный. Я и тогда не дурак был, просёк, что дело гиблое, что написано судьбой этой графине помирать, и без толку лекарские примочки. А стало быть, не заплатит нам старый граф, а то ещё и в тычки погонит. Но господин мой Алаглани, однако же, стал какие-то мази составлять, какие-то отвары, и пять дней от графини не отходил. А к вечеру в горницу возвращался, каждый раз всё мрачнее и мрачнее. На шестой же день вечером велел он мне идти за ним, и повёл в подвал графского замка. Сторож там стоял, но господин ему сказал, что, мол, сам граф дозволил. А в подвале же не только припасы всякие хранятся, там и тюрьма графская…

— Замолчи! — тусклым голосом выдавил из себя господин.

— То есть как это замолчи? — закусил губу Молодой. — Я как раз к самому занятному приступаю. Завёл, значит, меня ваш любезный лекарь в одну из пустовавших камер. А там скрутил, цепями к стене присобачил. Я ору, страшно мне, не возьму в толк, что такое с ним случилось. А он молчит, не отвечает. Потом на полу в пыли начал какие-то знаки странные чертить, вроде как звёзды с кривыми лучами. По остриям лучей свечи поставил, зажёг. И стал слова какие-то бормотать, не по-нашему. А после открыл свой саквояж с лекарским хозяйством, вынул оттуда малый нож…

Арихилай замолчал, губы облизнул. Окинул нас взглядом странным. То ли безумие в том взгляде было, то ли тоска, то ли всё вместе. Потом продолжил:

— Одёжу на мне разрезал, нагишом оставил. А после стал кромсать… На груди кожу распорол, на животе… и в раны порошок чёрный сыпал. Боль зверская была, и орал я так, что будь вы рядом, оглохли бы. А ему хоть бы что. Режет и режет, и слова чудные бормочет. Я сомлел от боли, так он водой меня из ведра окатил, и снова за нож принялся. Мне аж почудилось, что морда его светиться начала, а уж глаза как две свечки. Я реву, ору: «За что?», «Простите!», «Не буду больше!» — хотя чего не буду, за что прощать? Я ж послушным рабом был, старательным. Видать, как этот вон щенок, — снова повернул он ко мне палец.

— Сам щенок, — огрызнулся я. Но Молодой, похоже, вообще меня не услышал.

— Что ещё он надо мной вытворял, я уж говорить не стану. — вздохнул он. Похоже, радость, с какой он начал свой рассказ, успела уже иссякнуть. — А свечи всё горят, а он мучает и бормочет, бормочет и мучает. Я снова сомлел, так он опять водой в чувство меня привёл. И только как погасли свечи, так убрал он нож. Спрятал в саквояж свечи, затёр знаки на полу, потом снял меня со стены, на плечо положил и пошёл из подвала. Принёс в горницу, опустил на кровать свою, флакончик достал какой-то и раны мои смазал. Потом дал глотнуть кислого чего-то, сказал: «Спи» и ушёл. Тут меня сном и сморило, и такие ужасы снились… такие морды… До утра я так спал, а утром разбудил он меня и сказал: «Забудь, что было». И монету золотую дал. Ну и по всему замку молва пронеслась, что графиня-то на ноги встала, поправляется графиня. Тут я всё и понял. Хозяин-то мой, господин, стало быть, Алаглани, тёмным чародеем оказался! И мучил меня, значит, не просто так, а по чародейской надобности. Помучил — и безнадёжную больную исцелил. Это что ж, прикинул я, получается? Это он меня каждый раз, как тяжёлый больной попадётся, терзать будет? Нет уж, думаю, дудки! В тот же день утёк в лес. Думал, уж лучше пусть волки сожрут, чем демонов болью кормить. Слыхал я про такие штучки, мне бабка моя страшные сказки сказывала, когда я совсем ещё малой был…

Он снова замолчал, потом медленно вытянул из ножен свой клинок.

А у меня мысли крутились с бешеной скоростью. Сложил я рассказ Молодого с тем, что Тангиль говорил. Вот она, как назвал бы это брат Аланар, другая сторона монеты. Вот, значит, какой силой — и какой ценой! — исцелена была графиня Ксиукайли. В общем-то, братья, случай вполне обычный. Тёмное чародейство. Вызов демона, торг, обмен боли на силу. Лечится, как сами понимаете, только костром.

Господин Алаглани, похоже, чувств лишился. Обвис, обмяк, и пот на лбу выступил. Это при том, что в зале холодрыга, из разбитого окна мороз льётся, да и печь никто из ночных затопить не додумался. Глянул я на Илагая — тот, похоже, давно уже в обмороке. Оно и к лучшему, не услышал рассказа Арихилая. А вот госпожа Хаидайи-мау и пресветлый Гирхай в полном сознании были.

— Только волки меня не сожрали! — разорвал Молодой вязкую тишину. — Три дня по лесу бродил, грибами да орехами кормился, осень-то ещё на зиму не перевалила. А потом встретились мне добрые люди, разбойнички лесные. Накормили, обогрели, да у себя и оставили, и стал я у них расти да ночную науку впитывать. Два года прошло, и вышла меж нами ссора, так что пришлось мне из Лаугайи бежать, и много я где скитался, много под кем ходил, пока сам не вышел в ночные вороны и свою семёрку не сколотил. И всё время одна у меня мечта была — повстречаться с господином Алаглани да за ласку его отплатить всемеро…

Он встал из кресла, подошёл к господину и коротко, не замахиваясь, ударил по носу. На белую ночную рубашку брызнула тёмная кровь. Но от этого удара господин пришёл в чувство.

— Чего ты хочешь? — неожиданно твёрдым голосом выдавил он. — Убить меня? Убей. Но их не тронь. Они тут не при чём.

— Ну как же не при чем? — улыбнулся Арихилай. — Они очень даже при чём. Они вам дороги, и значит, через них я смогу сделать вам больно. Я даже не уверен, что буду вас убивать. Смерть — это, знаете ли, слишком быстро. Пожалуй, мы поступим так. — Он повертел в ладони нож. — Над щенком вашим я сотворю сейчас ровно то, что и вы семь лет назад со мной сотворили. Не беспокойтесь, я хорошо запомнил. Всей шкурой. Потом, когда всё кончится, я даже не стану ему резать голову. Просто отведу в лес и оставлю. Может, закоченеет, может, волков накормит, а может, по моим стопам пойдёт, коли пошлёт ему Творец добрых людей. Что до бабы, то грех бабой не попользоваться. Как с сынишкой завершим, так и бабой займёмся. Потом не знаю. Может, порежем, может, с собой возьмём и в берлоге нашей пускай прислуживает. Папаньку ейного, за Бородавку, на кол. А этого вот пёсика твоего тоже, за Хмурого. Что же до тебя, то отпущу, пожалуй. Пальцы только отрежу и язык, выколю глаза и проткну уши. И всё, свободен. Могу даже до постоялого двора подбросить. Хочется мне, чтобы жил ты долго, и всю свою поганую жизнь мучился, нынешний день вспоминая. Таков мой суд, таково моё слово, ночного ворона по прозванию Леший, по прежнему имени Арихилай. И быть по сему!

Ну, вы понимаете, что мне сразу вспомнилось? Конечно, купец Баихарай, и каким судом его судил господин. И всё же разница была. Баихарай — грязная тварь, им двигала одна лишь тёмная похоть. А господином… не мог я понять, что им двигало. Неужели только желание графские деньги заработать? Или жалко ему стало молодую графиню? А может, воспылал он к ней чувством? Или ещё что-то… Однако не зря землепашцы говорят: сколь ни много у грабель зубьев, а палка-то всего одна. Мало ли что им двигало — всё равно совершил он великий грех, запросив силы у мира демонского. Тут не то даже важно, что мучил он слугу своего, а то, с кем договор заключил. Одно это уже достойно костра, и надо ли копаться в деталях?

Может, и купец Баихарай, подумалось вдруг мне, был не только злобной скотиной? Может, и он кого-то любил, о ком-то заботился, за кого-то волновался?

Впрочем, обо всём этом и позже можно поразмышлять, если будет это «позже». Значит, надо его сделать. Взмолился я Творцу, чтобы послал мне хоть какую-то зацепочку. И Он послал.

Волосатый разбойник, коего я прозвал мысленно Медведь, встал вдруг напротив меня и широко осклабился.

— Что, щенок дрисливый, весело ли тебе кола ждать? А нечего кусаться! — потряс он перед моим носом ладонью. — Подберу тебе кол потолще, долго издыхать будешь. Но перед тем, коли дозволит Леший, зубки твои поганые вырву.

Да, это было именно то, что нужно.

— Зубки, значит, вырвешь? — сделал я такой голос, каким говорят с детьми-придурками. — Это ты, что ли, вырвешь? Да ты этими граблями своими в своём гузне ковыряешься, да тебя… — И сказал я, братья, то, чего повторять даже и перед вами не стоит. Ибо слишком были грязны мои слова. Ежели их приличной речью изложить, то выходило, что с младенчества торговал он телом своим в весёлом доме, и что все шестеро из ихней семёрки имели его вместо жены, и что ночует он под лавкой, как оно таковым и положено среди лихих людей. В общем, нанёс ему оскорбление страшное, смертное.

Нет, братья, раз вы такое спрашиваете, значит, не разбираетесь. Не мог он сейчас, после услышанного, меня придушить. Потому что по ихним понятиям одной лишь кровью такое смывается, и кровью в поединке. Не мог Медведь себя перед дружками уронить. Не мог сделать вид, что ничего не услышал, и не мог меня, связанного, пришибить — ведь это бы значило, что правдивы мои слова. Он, конечно, попробовал отмахнуться:

— Это что за вошь там верещит? Ты кто, гусёк вонючий? Да твои слова легче воздуха! Да я тебя! — ухватил он меня двумя пальцами за нос. Но я резко дёрнул головой, и пальцы его, не успев как следует угнездиться, соскользнули.

— Я тебе, огрызок уда срамного, не гусёк! — завопил я так, что у самого уши заложило. — Я из вечерних, я под Дыней Костлявым ходил! Меня на дела Гармай Ржавый брал! Ты чего, Дыню не знаешь? Да что ты по жизни вообще знаешь? Да кабы не замели Дыню псы, я бы сейчас в ночных под ним ходил!

И вот это уже прозвучало как следует. Тут уж если бы и захотел Медведь отвертеться, не удалось бы. Пускай вечерние — не ночные, пониже хвост и пожиже масть, а всё ж не гуськи, всё ж свой круг. И коли от своего такое оскорбление услышал, то быть поединку. Иначе и вправду спать тебе под лавкой.

— О как! — повернулся к нам Арихилай. Он же Молодой, он же Леший. — Пёсик-то, оказывается, бывалый! Что ж ты, пацан, в кабалу к лекарю-то подался, из бывалых людей?

— Замели, говорю, Дыню, и с ним почти всех наших, — процедил я, сплюнув на пол. — Драпать мне пришлось из Тмаа-Хогорбайи, а там всякое закрутилось… короче, бродяжил, и стык у меня с местной шпаной вышел, поломали крепко… а этот вон, — сплюнул я в сторону господина Алаглани, — подобрал, выходил. Ну я гляжу — гусёк богатый, надо бы обжиться, а там и про золотишко его разведать да и обнести. Дело-то рисовалось пудовое, да вот не дошустрил я, дёрнул он меня с собой…

— Ну, не повезло тебе, дружок, — сочувственно покивал головой Леший. — Ты мало того что Хмурого уделал, ты Волосатика обидел, а такие дела не прощаются. Быть теперь между вами поединку. Причем по обычаю нашему древнему на такой поединок каждый выходит в чём есть и с чем есть. Он, — кивнул Леший на Медведя, оказавшегося Волосатиком, — с топором своим, а ты, уж не обессудь, с голыми руками. Сумеешь его заломать, — тут все ночные прыснули, — твоё счастье. А нет, значит, не шибко тебя Творец любит. Ну да все равно лучше, чем на кол. Эй! — велел он своим, — расчистите-ка место. Прямо сейчас и начнём.

Ночные сноровисто оттащили к стене стол, скамейки, стулья и кресла. Потом Леший полоснул ножом по моим верёвкам.

— Дай минутку, — попросил я, — руки растереть. Затекли они. А по правилам минутку обождать дозволяется.

— Ну, обожди, — разрешил Арихилай. — минутка делу не помеха. А ты, Волосатик, тоже к бою подготовься. Помолись, что ли… Вдруг он душу твою сейчас вынет?

И заржали они, словно кони молодые.

А я, разминая руки, встретился взглядом с господином Алаглани. И такая в этом взгляде тоска была, с мольбой слитая нераздельно, что холодом меня пробрало. Хотя, может, холод сей от обычных причин — окно разбитое, печь нетопленная…

— Всё, время! — объявил Леший. — Расходитесь по разным углам, и как свистну — начинается ваш бой.

Ну, меня упрашивать не пришлось. Отбежал я к лестнице, и… Нет, братья, не стал я свистка ждать. Я ж не ночной, что мне их понятия? А нужда, как известно, превыше чести.

Словом, взбежал я по лестнице наверх, на бегу штучку свою из чехла под мышкой вынимая. Миг это заняло, не больше — недаром столько упражняться приходилось, недаром гонял меня брат Аланар.

Они и глаза вылупить не успели, как провернул я до щелчка левое колёсико и губами к чёрной трубке припал.

Нет, не Медведю-Волосатику первый шип достался, и даже не Молодому-Лешему. Невзрачного я выбрал целью, поскольку и арбалет у него, и самый он из всех мутный.

Прямо в горло шип вонзился, а пока летел он, успел я провернуть колёсико, и новый шип достался Арихилаю.

Медведь, ясен пень, секиру свою в меня метнул, да только я ждал того — присел, просвистела она над моей головой, в бревно впилась. Ну, я мешкать не стал, снова поворот колеса — и третий шип в глаз Медведю вошёл. И пока он падал, я к чёрной трубке припал и Тощего в шею одарил, и тут же Рябого в ухо.

Ну, что я вам буду рассказывать? Вы же знаете, что когда шип, смазанный ядом желтоглазой змеи, в человека вонзается, жить тому остаётся минуту, не больше. Причём тело сразу же деревенеет, не слушаются человека ни руки, ни ноги, ни прочие мышцы. И помирает он тяжело, ибо застывает в нём кровь. Страшный это яд и очень редкий. А вы помните, как ругались некоторые из вас, когда в первой же записке просил я штучку мою положить в известное место? Отписались, что, дескать, работа у меня тонкая, не штучкой надлежит мне действовать, а мозгами, и что настоящему нюхачу никакие штучки не потребны. А всё же настоял я на своём, и, как видите, пригодилось.

Я вам дольше рассказываю, чем всё это случилось. Ибо долго ли умеючи?

В общем, сунул я штучку свою обратно в чехольчик, осторожно с лестницы спустился, первым делом саблю Тощего ухватил. Походил между телами, проверил — не слышно дыхания. И всё-таки бережёного Творец хранит — кольнул я каждого концом сабли под ухо. Ибо хоть и не слыхал, чтобы от яда желтоглазой змеи люди выживали, но всё что случается, когда-то случается впервые. Это тоже из любимых присказок брата Аланара.

Потом, успокоившись, бросил я саблю, поднял нож Лешего и аккуратно перерезал верёвки, связывающие наших. Первым господина Гирхая освободил, тот сразу к тесаку метнулся. Правильный дядька. Как раз по его руке и оружие. Только некого уже было рубить.

Затем избавил я господина Алаглани от пут, а он уж — госпожу Хаидайи и мальца Илагая.

— Ну вот как-то так… — тихо сказал я. — И хвала Творцу Милостливому, конечно.

Потом, конечно, суета началась. Госпожа Хаидайи, хоть и крепкая женщина, а в плач ударилась, и от её плача пришёл в сознание Илагай — и тоже заревел. А я господину сказал:

— Вы бы, что ли, госпоже и юному господину капель каких успокоительных сварганили? Наверняка ведь что-то в саквояже имеется?

— Гилар! — он посмотрел на меня с той же болью, что несколькими минутами ранее. — Поверь, я ничего не мог… я совсем пустой после вчерашнего был…

Вырвалось из него это слово, и, похоже, он после о том жалел. А я тоже ощущал в себе пустоту. Схлынула горячка боя, схлынул кураж, и увидел я пять мёртвых тел. По моей милости мёртвых. И хотя были то ночные — разбойники и душегубцы, но видал я в жизни людей и куда похуже.

— Господин Гирхай, — подошёл я к пресветлому. — Вы как сами-то? Они, гляжу, голову вам раскроили? Кровищи-то натекло…

— А, ерунда, — отмахнулся тот. — Краем задели, крови много, а рана малая. А ты, я смотрю, парнишка ох какой непростой…

— Давайте о том после, господин мой, — вздохнул я. — Сейчас дела поважнее есть. Этих вон надо бы в лес сволочь, подальше. Не рыть же могилы в мороз. Были они по жизни зверьём, ну так пусть зверью на прокорм пойдут. Пойдёмте, кроме нас с вами некому, господин Алаглани пускай своих в чувство приводит…

Долго мы этим занимались, почитай до полудня. Тем более, таскали далеко. Нечего к дому зверей приваживать, тут им не кормушка. А это значит — чуть ли не по пояс в снегу. Я меж тем не сразу и сообразил полушубок накинуть. Так что когда управились мы и вернулись в дом, трясло меня и в жар кидало. Прям как сестрицы-лихорадицы поцелуй.

Но зато я понял, как ночные в дом попали. Всё оказалось просто. Снега-то ни в эту ночь, ни в прошлую не было, и оттого прекрасно видны были наши с господином следы, когда мы к дальней калиточке топали. Теперь же рядом с нашими следами обнаружились и чужие. Стало быть, нашли они калитку, перемахнули — умеючи несложно, ворота отворять не стали, потому что засов бы гремел и нас всех поднял.

В дом они через второй этаж влезли, бросили верёвку с острым крюком, поднялись, стекло оконное выдавили — как раз в той комнате, откуда я накануне лазил подглядывать. Тихонечко спустились вниз, а там уж разбежались по комнатам и принялись нас вязать. Моя оплошность, в общем — стоило следы за собой замести, тогда бы так тихо проникнуть им не удалось. Да мне и в голову не пришло, что ночные с постоялого двора по нашему следу пойдут. Как они драпанули тогда, чарами ушибленные, так и показалось мне, что с ними всё кончено. Ну не дурак я, а?

Ещё о том я задумался, как они добрались до нас. Как сумели за два дня проделать путь, на который нам в бричке потребовалось время от восхода до заката. Никаких следов от копыт в лесу не обнаружилось, а значит, были они пешими. Зато нашлись прикопанные в слишком уж приметном сугробе снегоступы. Значит, пешком шли, и не по дороге — напрямую, по лесу. Стало быть, знали они, куда мы направляемся. И вот это уже было нехорошо. Может, мы и случайно встретились с ними на постоялом дворе, но вот если знали они о лесном доме, то почему не захватили, не сделали там своё логово? Если знали, что дом принадлежит господину Алаглани — то почему не устроили засаду и не взяли нас двоих сразу по приезде? Гостей наших ждали? Но если знали о гостях, то не могли не знать, кто они. А это такой жирный кусок, что и месть чернокнижнику меркнет перед горой золота, обещанного за некие головы… В общем, так и не расщёлкал я эту загадку.

А в доме меж тем господин с госпожой какой-никакой порядок навели. Окно разбитое плотной холстиной завесили, печь растопили. И более того, уже и суп в котле паром исходил.

А кроме того, явился из неизвестного своего укрывища кот. Важно ходил вдоль и поперёк зала, хвост задрав. Мол, вот он я, победитель! Что бы вы, людишки, без меня делали?

— Покажи, — велел господин Гирхай, едва мы в тепло вернулись.

— Что показать-то? — сделал я вид, что не смекаю.

— Оружие своё, само собой, — сказал он строго.

Пришлось показать. Тут и господин Алаглани, малость пришедший в себя, над плечом моим склонился.

— Ничего особенного, — вздохнул я, доставая штучку. — Две трубочки, чёрная да белая. В трубочки дуешь, и шип летит куда следует. А чтобы он в ложе попал, вот эти колёсики крутить надо. Дюжина шипов в каждом колёсике. Поворачиваешь чуток — и подаётся шип, от ленты отделяется, в ложе опускается. Шипы, ясное дело, не простые, а смазанные. Если прицельно, то шагов с двадцати, а так шип и на пятьдесят шагов летит, но тут уж как выйдет…

— А почему две трубки? — поинтересовался господин Алаглани.

— А смотря для какой надобности, — хмыкнул я. — В белой трубке шипы одним ядом смазаны, в чёрной — другим. Ежели из белой трубки стрельнуть, человек обездвижен только будет, и часа два шевелиться не сможет. А коли из чёрной, то насмерть, там яд суровый.

— А со стороны как дудочка выглядит, раздвоенная, на каких пастушки играют овечкам, — заметила госпожа Хаидайи, оторвавшись от готовки.

— Откуда у тебя это? — строго спросил господин Гирхай.

— На дороге валалось, подобрал как-то, — улыбнулся я.

— Отказываешься, значит, говорить? — нахмурился он.

— А что, пытать будете? — я ухмыльнулся так, что все зубы стали видны.

— Да брось, Гирхай, — тяжело вздохнул господин Алаглани. — Сам видишь, он всё равно не скажет. Одно слово — минерал непонятной природы.

— Природа моя совсем даже понятная, — возразил я, убирая штучку от любопытных глаз. — Природа моя хочет жрать и спать. Сейчас, госпожа моя, помогу вам с готовкой управиться, и накроем. Хотя… они ж всю посуду переколотили.

— Есть запасная, — усмехнулся господин Алаглани. — Постой! — он подтянул меня к себе, положил левую руку на лоб, а двумя пальцами правой слегка сжал моё запястье. — Да ты горишь весь. Снежная лихорадка, видимо. Ну-ка…

Он легко, словно куклу, поднял меня на руки и понёс в комнату, где ночью спал Илагай.

— Это вы что? Это зачем? — возмущался я, но господин, не слушая моих криков, положил меня на кровать, быстро и деловито раздел, накрыл толстой медвежьей шкурой.

— Сейчас выпьешь настой желтоголовика, потом я разотру тебя барсучьим салом, — строго сказал он. — К вечеру, как проснёшься, стакан крепкого вина и отвар длинношипа. Утром станет полегче.

— Да я отлично себя чувствую! — заявил я, пытаясь поднять непослушную голову. — Я вполне могу работать!

— Тут и без тебя есть кому работать! — заявил он.

— И кому же? — хмыкнул я. — Принцессе? Или пресветлому князю? Им же невместно!

— Понял? — коротко спросил он.

— Понял, — кивнул я.

— Давно?

— Вчера.

Хотя вчера только то и случилось, что давние мои догадки сделались твёрдо установленным.

— Ладно, потом поговорим, — сказал он и вышел.

И тут же, легка на помине, появилась госпожа Хаидайи. Присела на край кровати, обняла меня, и сделалось мне под шкурой жарко-жарко.

— Бедный… — произнесла она и, нагнувшись, поцеловала мой лоб. — Как же ты настрадался, малыш…

И вот тут я заплакал. Будто не пятнадцать мне через три месяца стукнет, а всего-то десять или того менее. Не в голос ревел, понятно, да и какой у меня тогда был голос — хрип и сип один — но уж слёз натекло преизрядно. Плакал я, ибо до сердечной боли всех мне стало жалко — и её, скиталицу, и маленького Илагая, и папу его — попавшего в демонские когти господина Алаглани, и старика Гирхая, и, конечно, брата Аланара, и старого графа и его молодую жену, и уж тем более несчастного мальчишку Арихилая, ставшего беспощадным Лешим, и даже Волосатика этого звероподобного… Ну и себя, конечно.

— А ты чего плачешь? — удивился Илагай, просочившись в комнату. — Ты же победил медведя! И без арбалета, во как!

Лист 31

Я говорил вам, почтенные братья, что события ускорили ход свой с осени, а к зиме понеслись галопом. Всё так, но галопом нельзя скакать вечно. Вот и у нас после бурных дел наступило затишье.

В лесном доме господина Алаглани мы пробыли ещё день, а потом нашим гостям настало время уезжать. Оно и понятно, счастье слишком долгим не бывает, а в их положении опасно оставаться где-либо дольше нескольких дней. Тем более, после нападения ночных, которое могло быть и не таким уж случайным.

К счастью, господин Гирхай действительно не шибко пострадал, и мелкая рана головы не помешала ему править лошадьми.

А вот со мной вышло похуже. Видно, слишком уж полюбился я снежной лихорадке, и потому, несмотря на обещания господина Алаглани, не поднялся я на другой день. Жар сменялся ознобом, голова была тяжёлой как колода, на которой дрова колют, саднило горло и голос пропал. Я почти всё время дёргался между сном и явью, и не спрашивайте, что снилось — всё равно не помню. Одно скажу — сны эти были странными и тревожными. Вроде кто-то звал меня куда-то, куда никто ещё не ходил, кто-то угрожал не пойми чем, кто-то ругал не пойми за что.

Потому я и отъезда гостей не заметил. Проснулся ближе к вечеру, когда их и след уже занесло начавшейся наконец метелью. Я даже подумал было, не приснилось ли мне это всё — госпожа Хаидайи-мау, пресветлый Гирхай, маленький Илагай, но нашёл в изголовье игрушку — деревянного пса с ладонь величиной. Ясно кто оставил. От сердца, видно, оторвал.

Господин Алаглани так и не позволил мне вставать, кроме как по нужде. Сам топил печь, сам готовил еду из оставленного гостями. И каждый час менял мне мокрые тряпки на лбу да поил отварами. Один раз, думая видно, что я сплю, пробормотал интересную фразу:

— Пока ничего иного я не могу для тебя сделать. Пуст я пока.

А на другой день отправились в путь и мы, хоть и не прошла моя лихорадка. Перенёс меня господин Алаглани в бричку, закутал в медвежью шкуру, а сам сел на козлы. Я же провалился в такой глубокий сон, что не помню даже, останавливались ли мы на том самом постоялом дворе. Пришёл в себя уже в городском доме, на диване в кабинете. И первое, кого увидел — кота. Рыжий забрался мне на одеяло и буравил своими жёлто-зелёными глазами. Изучал, как хитрую загадку.

— Ну, здравствуй, — сказал я ему и чуть приподнялся. Голову уже не ломило, и жар схлынул, но всё тело пропиталось слабостью. Сейчас, в случае какой беды, я не то что с медведем бы не справился — даже с котом..

— Я гляжу, тебе получше? — спросил господин Алаглани из-за стола. Оказалось, уже вечереет, солнце недавно скрылось, но пламенеет ещё в полнеба холодный пунцовый закат.

— Ага, — подтвердил я. — А день сегодня какой?

— Пятнадцатый день Морозня, ровно неделя с Пришествия, — ответил он. — Мы вчера к вечеру вернулись, да ты спал всё, я не стал будить, ибо сон тебе сейчас как нельзя полезнее.

— На всю жизнь, верно, отоспался, — мне неловко стало, что столько хлопот ему доставил. И потом, какие бы приключения ни мотали нас, а от обязанностей слуги никто меня не избавлял.

Господин Алаглани встал из-за стола, подошёл к дивану и сел передо мной на корточки.

— Скажи, Гилар, там, в моём загородном доме… тебе впервые пришлось убивать людей?

Я прищурился от слишком яркого, как почудилось мне, света люстры. Интересно, кто сейчас тут хозяйничает, пока я валяюсь?

— Ещё про постоялый двор забыли. Этот, как его, Хмурый. — Голос вроде бы восстановился, а вот горло всё ещё саднило.

— А до Хмурого? — пристально взглянул на меня господин.

— Не было! — решительно объявил я и спрятал голову в подушку.

— И в шайке Дыни не было? — прищурился он.

Я задумался. Очень непростое положение, правда? Конечно, понимал господин Алаглани, что непростой я тип, и что, может быть, вовсе не купецкий сын, и что за плечами у меня много такого, о чём умалчиваю. Скорее всего, понял он и то, что не сам по себе я тут, а нюхачу на кого-то. Просёк ли он, на кого — то мне было неведомо. Но сами посудите, разве правда первой придёт ему в голову? Скорее всего, о Пригляде он думает.

Но кроме того, и мне многое было известно о нём, и он это знал. Не всё знал, конечно, но после рассказа Арихилая трудно было не заподозрить нашего аптекаря в занятиях тайным искусством. Кем бы ни числил он меня, а притворяться обычным лекарем, домовладельцем и почтенным горожанином, ему точно было не с руки. Понимает ведь, что одного лишь рассказа Арихилая достаточно было бы в старые времена, чтобы сообщить куда надо. Дело ведь такое, что дымком потягивает, и укрывателей тоже не помилуют. Только это при Старом Режиме, а сейчас-то Новый, и восемь лет уже нет никакого «куда надо».

Так вот, как же мне себя с ним держать? Правду рассказывать нельзя, ибо, во-первых, на то ваше разрешение потребно было, а во-вторых, напугала бы его правда и ещё пуще стал бы таить он источник своей силы. А бесконечно прикрываться вымышленным Дыней — чем дальше, тем глупее. Уже штучку мою двухтрубчатую никаким Дыней не объяснить. Всем ведь известно — они, ночные, орудуют кастетами, ножами, обычными и метательными, арбалеты у них водятся, сабли… но штучек у них не бывает. Слишком редкая вещь, слишком опасная в обращении. Оцарапался шипом, заряжая — и всё, пожалуйте под холмик могильный.

— Нет, господин мой, — помотал я головой. — Не было такого Дыни. Он же честный карманник, а не душегубец!

— А был ли вообще Дыня? — хитро прищурился он.

— Да какая разница, господин мой, был ли этот Дыня, не был, или он вообще Тыква, — подбавил я в голос грусти. — Много у меня плохого в жизни случилось, и не хочется вспоминать. Вы проще на это смотрите: я слуга ваш, вы мне в месяц платите десять медных грошей, я работаю с усердием, а коли провинюсь, вы вправе прутом поучить… в общем, всё будет как и раньше.

— Скобяной лавки в Тмаа-Урлагайе тоже не было? — перебил он. — И всех последующих печальных событий?

— То, что было, оно ещё хуже было, — я начал уставать от рзговора, в ушах звенело и перед глазами всё малость расплывалось.

— Ладно, — вздохнул он, — я так понял, что допрашивать тебя без толку?

— Ага, — подтвердил я. — Совершенно без толку.

— Ну а если я, к примеру, выгоню тебя? — не отставал он. — Заплачу положенное за полгода… шестьдесят медных грошей… Что будет?

— Не стоит этого делать, господин мой. — Я совершенно искренне посмотрел ему в глаза. — Оттого вам спокойнее не станет. И уж точно не станет безопаснее.

— А мне, выходит, угрожает опасность? — хмыкнул он.

— Истинно так, — признал я. — Ещё с того дня, о котором рассказал Арихилай. Сами ж понимать должны…

— Ладно, последний вопрос на сегодня, — он отошёл к окну, отвернулся и стал глядеть на тающий в сумерках закат. — Заслуживаю ли я, по твоему мнению, костра?

Вот уж спросил так спросил… Тут надо тонко… потому что даже по оттенкам слов он может понять то, что рано ему пока понимать…

— Трудный вопрос, господин мой, — подумав, отозвался я. — Скажу так: тот господин Алаглани, который семь лет назад беса чужой болью кормил, несомненно заслуживает. А вот тот, который спустя семь лет здесь стоит — не знаю.

— Ты можешь мне поверить, Гилар? — не поворачиваясь, сказал он. — Поверь, то был единственный раз, когда я покупал силу за боль.

Хотел я его спросить, за что он сейчас её покупает, но не стал.

— Простите, господин мой, — только и сказал, — в сон меня шибко тянет.

И действительно уснул.

А дня через два я вполне поправился и приступил к обычной службе. Вроде как ничего не поменялось с нашей поездки. По-прежнему накрывал я трапезу господину, убирался в его покоях, приглашал посетителей и разносил письма. По-прежнему занимался он со мной книжной премудростью, от Памасиохи перешли мы на трехтомный труд старейшего брата Гисиохири Второго «Изыскания в области языков и наречий людских, кои по лику земли рассеяны». Это, доложу я вам, посложнее было, тут мало того, что кучу чужих слов запоминать приходиось, так ещё и вычисления старейший брат применял, разбирая слова по частям. А вот воинским искусством более господин со мной не занимался. «Теперь уже и ни к чему», сказал. И меня сие ничуть не расстроило.

Спрашиваете, что рассказал я остальным слугам о нашей поездке? О, я им в подробностях рассказал! Как вязли колёса брички в сугробах, как приехали мы уже к ночи в замок барона Гилаги-тмау, старого боевого друга нашего господина Алаглани. Замок — это только так называется, а на деле правильнее сказать — развалины. Цела только центральная башня, остальное столь ветхое, что и заходить туда боязно. А барон обнищал, никакой у него возможности нет чиниться. Только три комнаты жилые, то есть отапливаются, в остальных же — холодрыга. Деревенька у барона одна-единственная осталась, остальное конфисковали в казну, какая-то тяжба там, годами длящаяся. Да и доход с деревеньки — на хлеб хватает, а на масло уже нет. Семья же у барона большая — шестеро сыновей и дочка-малютка. А баронесса скончалась родами, так что один он детей растит. Старшему сыну пятнадцать, младшему — семь, а дочке-малютке два годика всего. Детей он строго воспитывает, чуть что — учит лозой. Слуг всего двое — нянька малютки, она же её бывшая кормилица, и старик Армигалай, который и за конюха, и за сторожа, и за лакея. Приняли нас радушно, несмотря на бедность, господин Алаглани с бороном выпили крепко, старые деньки вспоминая, а я старику Армилагаю помогал по хозяйству. И так напомогался, что простыл крепко, подцепил снежную лихорадку, опозорился — пришлось господину меня везти как принца и в дороге самому всё делать…

Этим я все вопросы отмёл, история понятная вышла, да не слишком занятная. На что и расчёт был.

Да, из событий зимних разве только то упомянуть стоит, что исполнилось Тангилю восемнадцать и распрощались мы с ним. Дал ему господин Алаглани рекомендательное письмо к аптекарю в Тмаа-Ахори, выдал жалование, накопленное за семь лет, а сверх того — мешочек с огримами. Сколько там было, я не разнюхал, но по виду и весу мешочек вполне приличным казался. Сложил Тангиль в заплечный мешок пожитки свои — маловато у него их вышло, похлопал нас по плечу, господину поклонился да и пошёл за ворота, навстречу новой своей судьбе.

А старшим, понятное дело, стал Халти. И видно по нему было, что очень рад. А вот остальные приуныли, потому что Халти — это вам не Тангиль. Тут же начал придираться не по делу, особенно к тем, кто безответнее — то есть к Хайтару и Дамилю. К Амихи с Гайяном вязаться побаивался — и разница всего в год, и ребята они с характером, и чтобы ссориться с кухней, надо последним придурком быть. А Халти умом не обделён. Алая цеплять тоже не с руки, Алай и отбрить может, да так, что остальные животики надорвут. Ну, я ещё оставался, и вот на меня Халти огромный зуб имел. Думаю, почуял, что я уже не просто лакей у господина, что приблизил он меня, наукам учит. Шила-то в суме не утаишь. То есть получается, что он, Халти, не единственный ученик уже. Обидно, да?

Но открыто меня гнобить он не решался. Говорю же — умён. На словах вроде ровно всё, а вот мелкие подлянки подкидывал, и о любом моём промахе непременно докладывал господину. Толку от этих докладов, правда, не было никакого.

С господином же установились у меня странные отношения. Внешне держался я почтительно, службу исполнял исправно. А он делал вид, что всё как должное принимает, что всё идёт прежним порядком. Но оба мы понимали, что играем роли, как паяцы в ярмарочном балагане. Оба знали, что у другого есть тайна, и не пытались распросами эту тайну вытянуть. Но и то оба понимали, что долго так продолжаться не может, что когда-нибудь придётся нам поговорить начистоту.

Мне, признаться, очень этого хотелось. Устал я безумно от такого притворства. Раньше, до зимы, ничуть меня работа нюхаческая не тяготила, теперь же одного лишь хотелось: чтобы это поскорее кончилось. Я, как помните, вопрос вам тогда оставил, не пора ли обострить, не лучше ли открыться и посмотреть, что будет. Но это вы мне строжайше запретили, написав, что вести себя мне надлежит по-прежнему и не спешить. Как высказался присутствующий тут брат Лагиаси, через три ступеньки по лестнице не прыгают. Хотя это кому как. При нужде и попрыгать можно.

Да, вы правильный вопрос задали. Конечно, продолжил я прослушивать посетителей. Почти ничего интересного не случилось. Всё обычные болячки. Одно лишь исключение — явилась торговка-зеленщица, рослая баба примерно тридцати лет. Сын у неё болеет очень, и ни один лекарь помочь не в силах. А ей, значит, шепнули, что там, где другие лишь руками разводят, господин Алаглани делает. Ну, лекарь наш сказал, чтоб привела сына, и на другой день привела она хилого бледного пацанёнка лет десяти. Господин сперва обычный осмотр ему учинил, как и всякому больному, потом руками над головой его водил долго, а после в лабораторию увёл и до глубокой ночи оттуда не выходил. Зеленщица всё ждала в прихожей. Я уж ей и похлёбки предлагал, и отвара травяного — ничего не приняла, сидела на лавке с лицом застывшим, будто жабу проглотила. В конце концов вывел господин к ней мальчишку её и сказал — что мог, то сделал, теперь молись Творцу, и дальше Его воля. Покивала зеленщица из вежества, но не поверила. Видно, и другие лекари то же говорили.

Так и ушла с сыном в ночную метель, до утра остаться не захотела, хотя места у нас изрядно. А через неделю явилась вновь, радостная, цветущая, и сказала, что поправился её Миугири и что теперь все овощи потребные она нам бесплатно поставлять будет. Лавка её в Нижнем Городе, и в любое время ждёт слуг лекарских.

Вот такая история. Что уж тут было — обычное лечение или с помощью тайного искусства, мне неведомо. В лабораторию, кстати, я всё же попал однажды. Господин велел там в кои-то веки полы вымыть. И думается мне, не ради чистоты он это, а чтобы я поглядел. Нюхаешь, мол — ладно тебе, понюхай и тут. А смысл? Ну, колбы разные и пробирки, тигли, куб для возгонки, большая печь, топящаяся только углём… да я уже говорил вам. В общем, чуял я — не там его тайна хранится. Понимаю, что неправ, что чутью своему нюхач с опаской доверять должен, но вот как есть, так вам и рассказываю.

И ещё одна интересная подробность. С того дня, как мы из лесного дома приехали, ни разу господин не пытался мне «здоровье проверить». Других же вызывал время от времени.

Меж тем текло время, слабела зима. Наступило Растаяние, и стукнуло мне пятнадцать. Не стал я, конечно, никому об этом объявлять, незачем. Просто посидел вечером в чуланчике при кабинете, повспоминал. Ну и положенные молитвы прочёл, а как же?

Сошли снега, потеплело, и сразу ребятам нашим прибавилось работы. Пришла пора готовить огород к посадкам. Понятное дело, Халти и меня к сему приспособил, поскольку счёл, будто избыток свободного времени у меня завёлся. За хлопотами летело время, теплело с каждым днём, вот уже и лужи перестали ночью льдом затягиваться, а после и трава попёрла.

И вот в середине первотравня события, доселе ползущие улиткой, вновь ускорились, да ещё как!

День этот с утра ничем особенным отмечен не был. После завтрака господин Алаглани с Халти отправились в город, по лежачим больным. Я же, убрав в господских покоях, пошёл к Алаю, который вскапывал грядки. Взял вторую лопату и вгрызся в чёрную, мокрую, но уже не такую холодную землю.

Болтали мы о разном — я рассказывал байки из бродячей жизни купецкого сына, он — вспоминал прочитанные книги, и обсуждали мы, в какие дальние земли интереснее всего было бы отправиться, будь у нас с ним такая возможность. Я настаивал на северных морях, его же более привлекали жаркие южные острова.

Потом, чуть раньше обычного, вернулся домой господин. И тут же начал трезвонить колокольчиком, требуя меня.

Прибежал я в кабинет его, грязный после работы в огороде, ополоснуться даже не успел. Остановился на пороге, поклонился, спросил:

— Звали, господин мой? Случилось что?

— Случилось, — голос его был каким-то… увесистым, иного слова не подберу. — Где кот, Гилар?

Господин Алаглани стоял в шаге от меня, и я, разглядев его повнимательнее, едва не отшатнулся. Глаз его сузились, скулы заострились, и видно было, что с трудом он сдерживает гнев.

— Кот? — не понял я. — Он что, не тут?

— Гилар, отвечай мне прямо, — процедил он ледяным тоном. — Куда делся кот? Или, вернее, куда ты дел кота?

— Я? Дел? Кота? — фыркнул я возмущённо. — Заняться мне, что ли, нечем, кота вашего прятать?

Он схватил меня за плечи и резко дёрнул на себя.

— Гилар! Не ври мне! Где кот?

— Разве сторож я вашему коту, господин мой? — сказал я примирительно. — Не видел я его. Так ведь это ж кот, а не письменный стол. Он на месте не стоит. Шныряет где-то. Погуляет, вернётся.

Он ещё сильнее сдавил мои плечи, а потом вдруг отпустил и шагнул назад.

— Гилар, ты действительно тут не при чём? Скажи честно.

— Честно, господин мой! Милостью Творца Изначального клянусь!

Да, братья, я прекрасно знаю, что давать клятвы запрещено в Посланиях и что на сей счёт есть особое уложение Третьих Врат. Но простые люди о том не знают и клянутся почём зря. А я… Иногда я забываюсь и веду себя как простой человек.

— Гилар, он всегда встречал меня, как только я возвращался домой, — медленно и внятно, словно тупому, объяснил господин. — Он не может долго без меня. И вот сейчас он меня не встретил, и я обошёл все комнаты на этаже. Его нет. Надеюсь, ты понимаешь, что из всех моих слуг ты — первый на подозрении?

— Не понимаю, — возразил я. — Во-первых, разве не служу я вам верой и правдой? Во-вторых, на кой мне сдался этот ваш кот? В-третьих, прежде чем руками меня хватать, давайте поищем как следует.

И начались поиски. Само собой, запрягли на поиске всех, кто случился рядом. Обшарили дом — каждую комнату и даже подвал. Бегали с выпучеными глазами по саду, орали «кис-кис» — и всё без толку.

Я вспомнил, что последний раз видел кота, когда господин завтракал. Рыжий устроился на подушках дивана и собирался сладко поспать. Потом я убирался, но о коте как-то не задумывался, потом работал в Алаем в саду. Разумеется, в мою голову пришла очевидная мысль: собрать всех и выяснить, кто что видел.

И вот тут обнаружилась ещё одна пропажа. Поваров наших, Амихи с Гайяном, на кухне не оказалось. Более того, не оказалось и приготовленного обеда, время коего уже почти настало. Котлы холодные, кухонная печь не растоплена. Куда же они делись? За припасами пошли? Так, во-первых, в погребе припасов было вполне достаточно, а во-вторых, где обед? Некоторых наших, Хайтару, например, сей вопрос волновал куда больше, чем вопрос, где кот.

Поднялся я в кабинет, доложил господину о новых обстоятельствах. Мол, так и так, не знаю уж как насчёт кота, но обеда точно не ждите.

Сидел он на диване, сгорбившись, и казался гораздо старше своих лет. Лицо его пересекли глубокие морщины, под глазами легли тени.

— Значит, Амихи и Гайян, — протянул он. — Вот, значит, как… никогда бы не подумал. Как ты считаешь, Гилар, это совпадение — что и кот пропал, и они пропали. Или?

Я задумался. Положение и впрямь было странным.

— Боюсь, что «или», господин мой, — не хотелось мне его огорчать, но и врать смысла не было. — Они, то есть повара наши, просто так уйти не могли бы. С чего им с вашей службы уходить? Да и деньгу они любят, как это просто так уйти, расчёта не потребовав? Надо бы ещё глянуть, не остались ли какие их вещи, хотя я вот не знаю, а были ли у них тут вещи.

— Может, их похитили? — предположил аптекарь.

— Бросьте, — отмахнулся я. — Чтобы похитить из дома двоих парней здоровых да крепких, много шуму надо поднять. Да и кому они нужны, по правде говоря? А если и нужны, то смысл их из дома хитить? Не проще ли взять, когда за припасами в лавку пойдут? Нет, господин мой, они сами ушли. Никому ничего не сказав, не потребовав расчёта. Скорее всего, случилось это спустя час после завтрака, поскольку посуду помыть они успели. И если именно они кота вашего прихватили, то как раз когда я полы тут протёр и пошёл в сад Алаю помогать.

— Как же они вышли? — хмыкнул господин. — Ворота же на запоре были, их Дамиль отворил, когда мы с Халти вернулись.

— А… — я скривился, будто кислое яблоко надкусил. — Тоже мне трудность. Можно калиткой уйти, над оврагом… хотя нет, пойди они той калиткой, мы бы с Алаем их приметили. Но можно и через забор. Крюк с верёвкой кинуть, и все дела. Надо бы походить с той стороны, поглядеть, не примяты ли где кусты.

— Ну, может быть, — кивнул он. — А вот зачем это им, а?

— Не понимаю, — честно признался я. — Не понимаю, зачем им уходить, тем более не понимаю, зачем кота красть. Что они, на базаре его продать надеются? Так, не в обиду вам будь сказано, больше пяти грошей за такого кота никто не даст.

— Это верно, — ничуть не обиделся господин. — Тем более, вздумай они просто обокрасть меня, то в комнатах нашлись бы куда более дорогие вещи.

— Вот и мне ничего не понятно, — вздохнул я. — А что, очень вам дорог был кот?

Лицо его закаменело.

— Ты не понимаешь, — отозвался он тихо. — Без него я как… А… — махнул он рукой. — К чему теперь слова? В общем, это очень плохо, Гилар. Очень. Боюсь, ждут нас немалые беды.

В этом я был вполне с ним согласен. Лукавил ведь я, сказав, что нет у меня никаких догадок. Догадки были, и нехорошие. По крайней мере, теперь стало почти понятным, кто оставлял те дорожки в пыли на чердаке. Думал я, один в доме чужой нюхач, а их двое оказалось. И вот теперь они сбежали. Почему? Всё вынюхали, что хотели? Или, напротив, убедились, что аптекарская тайна им не по зубам? Или начальство срочно вызвало их? Какое, интересно, начальство? Ночные? Пригляд? Нориланга? Или кто-то, о ком я и не подозреваю? И зачем взяли с собой самую бесполезную вещь в доме — рыжего наглого кота?

— Знаете что, господин мой, — заговорил я о важном, — сдаётся мне, что вы правы и это — только начало неприятностей. И потому скажите и вы мне честно: подземный ход в доме есть?

Он изучающе глядел на меня.

— Да, Гилар. Думаю, уж такие-то вещи скрывать от тебя смысла не имеет. Но зачем это тебе?

— Нам это пригодится, — ответил я, выделив голосом слово «нам». — И ещё кое-какие меры надо будет принять. Бережёного Творец любит. Но это после, а пока, ежели вы дозволите, пойду я в кухню. Беда бедой, а кому-то же сготовить обед надо…

С того дня прошли две недели. Жизнь в доме тянулась какая-то странная. Вроде бы ничего особого и не происходило, но было такое чувство, как если на постоялом дворе ночуешь. Вроде бы не привязан ты ничем к этому месту, завтра тебя тут уже не будет, и поминай как звали.

Пропажу поваров пришлось затыкать общими силами. И я кашеварил, и Алай, и даже Хайтару вовсю старался. Только Дамиль оказался вовсе непригоден к поварскому делу. То соли пересыплет, то воды недольёт. Рассеянный, забывчивый и вообще в житейских хлопотах бестолковый. Это не на дудочке играть… Удивительно, как долго терпел его господин, на лакейскую должность поставив.

Но по-прежнему он, господин Алаглани, отправлялся по утрам в город, по-прежнему вёл приём больных, по-прежнему читал вечерами толстые книги. И меня продолжил мучить изысканиями старейшего брата Гисиохири, путанные и мудрённые рассуждения которого вводили ум в оцепенение, а тысячелетней давности способы его вычислений невольно вызывали смех.

Всё кончилось в солнечный пригожий денёк двадцать восьмого первотравня.

Лист 32

День вроде был как день, после обеда господин вёл приём посетителей. Их оказалось многовато, причём высокородный был всего один — унылый, тощий, судя по зелёным шнурам перевязи — баронет, чьё когда-то роскошное платье заметно погрызла моль. Остальные — разный люд, купцы, мастеровые, мелкие, судя по виду, чиновники. Сидели на лавках в прихожей, ожидая своей очереди.

А я настолько обнаглел, что даже подслушкой не занимался. Ну сами посудите, что нового я через дырочку в спальне узнаю? В лучшем случае, как какому-то несчастному, проведавшему о тайном искусстве, господин Алаглани пообещает помочь. Это пройденная ступенька, братья. Мне бы лучше уследить за тем, как творит он чародейства, причём от начала и до конца.

И потому сидел я вместе с посетителями в прихожей. Понятное дело, томище трудов старейшего брата Гисиохири не читал, незачем удивлять людей. Просто сидел и ждал.

И ведь дождался! Не зря ещё с утра грызли меня дурные предчувствия. Вообще-то они каждый день грызли, считая от пропажи кота и бегства поваров, но сегодня они особенно разыгрались. Я и штучку наладил, и другое тоже.

Первое, что насторожило меня — это что среди посетителей не было женщин. Меж тем как обычно их было, пожалуй, побольше мужчин. Особенно пожилые купчихи любили прибегать к лекарскому искусству господина. Сегодня же — только мужчины. И почему-то среди них ни одного старика, ни одного юноши. Всего посетителей сидело в прихожей восемь человек, и всем я дал бы чуть больше тридцати и чуть меньше сорока. Судя по одежде — люди не шибко богатые. Лица скучные какие-то, взглянешь — и тут же забудешь. Ну, разве что кроме баронета, молью поеденного.

Второе — что, ожидая своей очереди, сидели они молча, друг с другом не перебрасываясь ни единым словом. Обычно иначе — скучно им, и треплются о болезнях своих, о ценах на зерно, о непогоде, от которой суставы ломит, о неминуемой войне с Норилангой, о детях, кои отбились от рук, о разбойниках, которые шалят по дорогам. Высокородные частенько вина требуют, причём чем худосочнее высокордный, тем вероятнее он велит подать ему чего-нибудь наилучшей выдержки. Я уж с надеждой смотрел на баронета — не возжелает ли промочить горло? Не возжелал.

Первым в кабинет зашёл коренастый лысоватый купец, и где-то с полчаса обременял господина своими хворями. Потом он вышел, но почему-то вновь уселся на лавку. Ну, может, обдумывает услышанное. Может, сказал ему господин грустную правду, и теперь он решает, кому чего оставить по завещанию.

Следующим в очереди горшечник был, мастер Изиугири, как он представился. Запустил я его в кабинет, сел на лавку, и прямо как иголки мне кожу колют. Чую — клубится что-то в воздухе, вроде как облака сгущаются, откуда вскоре молнией шандарахнет.

И шандарахнуло. Ибо, спустя пару минут как мастер Изиугири вошёл к господину, трое посетителей одновременно поднялись и шагнули к дверям кабинета.

— Куда вы, почтенные? — спрыгнул я с лавки и загородил собою дверь. — Извольте обождать! Сейчас не ваша очередь!

— Наша, наша, — коротко бросил один из них, а другой выбросил вперёд ногу и отвесил мне такого пинка в бедро, от коего я тут же очутился на полу. Вот, значит, как! Началось!

Ну, понятное дело, от пинка никто ещё не умирал. Вот и я не умер, а вскочил на ноги и сунул руку за пазуху. Нет, почтенные братья, не штучку я выхватил — ибо если из чёрной трубки стрелять, то представьте потом мороку с трупами. Не зимний лес, а очень даже город. А если из белой — очухаются они через пару часов, и зададутся очень интересными вопросами. Потому что если верна моя догадка и люди это приглядские, то уж они-то должны понимать, чьё это оружие — сиробикан, который я про себя «штучкой» зову. Зачем давать им лишний след?

И потому выхватил я совсем другое — кусок плотной и влажной ткани с длинными завязками. Быстро нацепил на лицо, прикрыв ладонью глаза — всё это заняло мгновение, даром, что ли, упражнялся столько. И тут же бросил в потолок мешочек из тончайшей бумаги. В мешочке же — истолчённая в порошок кора мозголомника в смеси с едким перцем и мельчайшими семенами извергун-травы. Лопнул мешочек, и поплыл по воздуху терпкий запах.

То есть это он мне, сквозь мокрую тряпку, казался терпким, им же, защиты лишённым, так шибануло, что вопили они как поросята под ножом мясника. Сразу у них намерения изменились — только что рвались в кабинет, теперь же опустились на карачки и принялись раскачиваться, не переставая орать. Убойная смесь. Мало того, что глаза от неё слезятся, так ещё и мозги плывут, страшные видения начинаются, и теряет человек себя, путает, где земля, где небо, а где его собственная голова.

Действует не слишком долго, но мне долго и не надо. Оставил я их, страдальцев, ползать по полу в прихожей, и ворвался в кабинет, плотно дверь затворив. А там как раз господин Алаглани за столом сидел, а напротив расположился горшечник Изиугири и говорил с этакой ленцой:

— Надеюсь, господин аптекарь, у вас хватит здравого смысла не сопротивляться? Дом окружён. Поэтому сейчас вас выведут и посадят в карету. Не советую звать слуг на помощь. Пожалейте мальцов.

Ну, не стал я второй мешочек смеси тратить, а поступил проще. Взял табурет, возле дивана стоящий, и молча приложил горшечника по затылку. Я, конечно не медведь и даже не Волосатик, силы в руках моих ровно столько же, сколько в пятнадцать лет бывает, но если знать, как и куда бить… Обмяк мастер Изиугири, шлёпнулся на ковёр.

Я же, не теряя времени, крикнул господину:

— Некогда собираться! Их тут куча!

И, прыгнув к окну, распахнул решётку — замочек я ещё несколько дней как отпер. Потом открыл створки и велел господину:

— Там канат привязан. За мной, и в ход!

Сел на подоконник, ухватился за канат, и тут же оказался внизу. Окна кабинета в сад выходили.

Времени было всего-ничего. Ладно, эти «больные» в прихожей сейчас ползают на коленках и видений страшатся, но ведь те, что ждут за забором, скоро поймут, что случилась заминка, и ринутся сюда.

Но господин Алаглани меня порадовал. Не стал он суетиться, хвататься за ценности, за вещи, а послушно скользнул по канату вслед за мной. И мы побежали.

Разумеется, в сарай-травохранилище. Подземный ход в аптекарском доме хитро был устроен. Туда и из самого дома можно было попасть, из подвала, и из травохранилища, и ещё из дальнего сарая, где хранились у нас всякие огородные вещи — лопаты, грабли, мотыги, вилы.

Через дом идти не стоило, потому что как знать — может, помимо тех, в прихожей, ещё какие-нибудь страждущие в нём шарятся. А травохранилище было ближе всего.

И помчались мы по саду, словно злые собаки за нами гнались. Наши же псы, Покусай и Погрызай, не подавали голоса, и подумалось мне, что, может, приглядские их на всякий случай стрельнули. Жалко сделалось, да не время для жалости.

В травохранилище отодвинул я стоявшие в дальнем углу ящики, и обнаружилась под ними медная крышка люка. Попробовал я поднять — но едва лишь на палец поднял, слишком тяжела оказалась.

— Пусти, — отодвинул меня господин и, поднатужившись, откинул крышку. За ней открылся чёрный холодный провал, откуда пахнуло мокрой землёй и какими-то червяками.

Я прыгнул первым, и, падая, испугался, не переломаю ли ноги? Но тут оказалось не слишком высоко, не более двух моих ростов. Так что шмякнулся я на земляной пол и проворно откатился в сторонку. Вовремя: сверху обрушился господин. Ему, кстати, хватило ума закрыть за собой люк. Понятно, всё равно обнаружат, но вовсе не сразу. Сперва дом будут обшаривать.

Меж тем господин защёлкал кресалом, и вскоре в его руках затеплилась свеча.

— Я смотрю, хорошо вы тут всё обустроили, господин мой, — улыбнулся я. — Свечи где надо сложили, огниво. Чуяли, что когда-нибудь бежать придётся?

— Не чуял, а предполагал такую возможность, — наставительно сказал господин. — Причём даже не по той причине, о которой ты думаешь. Сам посуди — в наши дни ремесло лекаря, пользующего, в том числе, и новых вельмож, весьма опасно. Кто-то кого-то отравит, к примеру, а свалят на меня. Или настоятельно попросят ускорить чью-то кончину. Между прочим, может быть, и вот это сегодняшнее вторжение объясняется чем-то подобным.

— Давайте будем думать и гадать после, — предложил я. — Сейчас надо уходить побыстрее, пока ворота городские не закрылись. Ладно бы ход ваш вёл за стену, так ведь всего лишь в овраг выходит.

— Можно подумать, нам есть куда идти за городской стеной, — хмыкнул он.

— Есть, гоподин мой, — обнадёжил я. — Но об этом потом. Сейчас давайте-ка поскорее.

И мы пошли так скоро, как это можно в подземном ходе. Бегом-то не побежишь — и потолок местами снижается так, что приходится пробираться в три погибели, и корни деревьев с него свисают, и изгибается он. А главное — свечку боялись загасить, Фонарь бы сюда, со стеклянной крышкой, но вот фонарём господин не озаботился, да и я тоже.

Казалось мне, будто идём мы целую вечность, будто наверху уже стемнело — а меж тем вылезли из узкой дыры всего-то, пожалуй, в пятистах шагах от забора. Почти в самую глубину оврага, где уже вылезла молодая крапива и покрылись серёжками ветви ивы. Солнце уже клонилось к западу, но стояло ещё довольно высоко.

А на дне оврага шумел ручей. Летом и осенью это была тонюсенькая струйка, сейчас же глубина оказалась выше колена, и я лишний раз похвалил себя, что устроил свой схрон не в самом низу, а ближе к середине склона.

— Вот, господин мой, — весело сказал я, — переоблачайтесь. Вот хотя бы в это. Такое землепашцы носят, но добротное, не думайте.

— Ты что же, — поразился он, — заранее припас?

— А тот как же, — я облизнул губы, — если уж вы предполагали, что бежать придётся, то мне тем более грех не предусмотреть. Так что и одёжу я заранее вам подобрал, по росту и размеру, и деньжат немного, и припасы вот… селяне же ежели в город идут, обязательно с собой припас возьмут. Давайте, одевайтесь, а прежнюю одёжу в дыру запихаем. Вряд ли она когда вам пригодится, но к чему её просто наземь кидать?

Переоделся и я, в такое же мужицкое. Из прочих же вещей, мужикам несвойственных, только штучку оставил — слишком жалко было бы с ней расстаться, да и как знать, вдруг ещё выручит? Но слишком уж нагружаться не стал. Путь предполагался не столь уж длинный, может, два дня, может, три.

— Ты можешь хоть сказать, куда мы в таком виде отсюда пойдём? — вяло поинтересовался господин. Похоже, все эти свежие события изрядно стукнули ему по мозгам, и сейчас он пребывал в растерянности. Редко я таким его видел. Точнее сказать, всего единожды — когда стоял он в лесном своём доме, привязанный к кольцу для факела.

— Скажу, господин мой, — кивнул я. — Только не сейчас. За стену выйдем, там уж. И вот ещё что… Для селянина лицо у вас больно уж чистое. Погодите минутку…

Набрал я грязи и стал опешившему от такой наглости господину в щёки втирать. Не абы как, ясен пень, а с умом. Чтобы при свете вечернего солнца казалось лицо тёмным от загара и пыли. Вот что бороды нет, это худо, не догадался я накладную припасти. Впрочем, бывает, что и селяне бреются, когда до деревни доходит городская мода.

По оврагу мы прошли ещё пару тысяч шагов, и только после этого рискнул я выбраться. Чьими-то голыми ещё огородами, крадучись, вылезли мы на Заполынный проулок, оттуда на Первую Гончарную, а там уж и до северных ворот недалеко.

Спрашиваете, братья, почему я не воспользовался той лазейкой вблизи восточных ворот? Той, которой осенью за стену проник? А вы давно ту лазейку видали? Узенькая нора, я, может, и пролез бы, а уж господин Алаглани точно бы застрял. И это уже о том не говоря, что пришлось бы через полгорода идти, по людным улицам. Так что, ничего не поделаешь, пошли мы как все обычные люди, к северным воротам.

Боялся я, конечно, что остановит нас стража. Хотя и понимал: вряд ли весть о случившемся в доме успела сюда добраться? Это ж приглядские должны своему начальству доложить, а их начальство с полковником Гаинахизи-тмау связаться, командующему городской стражей, а уж полковник через посыльных своих должен на стену указания дать… Но что, если ещё до вторжения в аптекарский дом такое указание было заблаговременно дано? Задерживать любого, кто хоть как-то смахивает на главного городского аптекаря…

Но милостив Творец, обошлось. Единственное, что заинтересовало в нас толстого стражника — это медный пятак, который мы, знающие порядок селяне, почтительно опустили в подставленную ладонь.

И очутились на свободе. Ну, если пространство за городской стеной и впрямь можно счесть свободой.

Хотя, если просто погулять выйти, то приятные места. Уже повсюду вылезла трава, желтеют и краснеют в ней мелкие цветы, некоторые, самые торопливые деревца уже покрылись листвой, а другие с расстояния кажутся закутанными в серо-жёлто-зелёные облака. Птицы песнями разливаются, свистят, чирикают, щёлкают. Воздух тёплый, ароматами весенних трав наполненный, небо ясное, лишь у восточного края гряда облаков. Слева солнце не спеша сползает к далёкой чёрной кромке леса, а справа вылезла на небосвод Хоар-луна — большая, рыжая, прямо как наш украденный кот.

При мысли о коте перестал я любоваться весенними красотами и задумался о более важных вещах.

— Вот что, господин мой, надо нам сейчас условиться, чтобы никому наши речи подозрительными не показались. Странно, коли мужика-землепашца господином кличут. И уж тем более ваше имя называть не след. И потому будете вы… ну хотя бы Арихилай, самое мужицкое имя. А я, так уж и быть, Гиларом останусь, нас, Гиларов таких, что грязи.

— Что ж, — кивнул господин, — это разумно. И ты тонко намекнул сейчас на печальное прошлое. Впрочем, ладно, от прошлого всё равно убежать нельзя, как нельзя убежать от тени. Скажи лучше, куда мы направляемся? Или ты предполагаешь месяцами скитаться по дорогам, пробавляясь милостынькой и мелкими кражами? Или в шайку к Дыне пойдём?

— Зачем к Дыне? — махнул я рукой. — Не надо к Дыне! Пойдём туда, где гораздо ближе и гораздо безопаснее. К людям, которые нас защитят. Пару дней пути, может, три, не более. А вот куда, уж прости, Арихилай, пока не скажу. Не потому что не доверяю — а просто запрещено мне место выдавать. Придём — сам увидишь.

Господин Алаглани помолчал. Пожевал губами, подумал, поправил сбившуюся на бок широкополую селянскую шляпу.

— Что ж, Гилар, будь по-твоему. Сейчас мне всё равно деваться некуда, а те, кто мог бы мне помочь — ну ты понимаешь, о ком я — слишком далеко. Да и возможности у них тоже весьма ограничены. Поэтому веди, как знаешь. Приходится тебе довериться, хотя и ничего я, по сути, о тебе не знаю.

— Да и я о вас мало что знаю, господин мой, — ответил я. — Вот и поговорим, тут безлюдно. Но только давайте ускоримся, нам всё равно в лесу ночевать, так хотя бы не в потёмках туда прийти.

И мы двинулись к далёкой кромке елового леса.

Стоянку я выбрал подальше в лесу, чтобы костра нашего никому видно не было. Расположились на крошечной полянке, окружённой огромными, не в одну сотню лет елями. В полях, наверное, ещё довольно светло, солнце закатилось, да закат краснеет. Здесь же, в лесной чаще, стояли густые сумерки. Руку протянешь — едва пальцы видны. Под ногами чуть слышно поскрипывала прошлогодняя сухая хвоя и слегка шелестел молодой подлесок.

Ну, как развёл я костёр, сразу посветлее стало. Велел господину хворост подкидывать, а сам срубил рогульки подходящие и перекладину для них. С водой тоже повезло — бочажок неподалёку нашёлся, и вода была в нём довольно чистая. Так что вскоре уже котелок дымился, а я отмерил в жестяную кружку ячменной крупы. В животе уже побулькивало — ведь за всеми сегодняшними потрясениями как-то не до ужина было.

И тут впервые подумал я об оставшихся. С ними-то что? Алай, Дамиль, Хайтару, Халти. Неужели приглядские их в темницу увели? А вполне возможно. Даже не просто возможно, а именно так и есть. Вдруг из них кто-нибудь знает, куда господин Алаглани намылился? Вдруг о чародействах его кому-то ведомо?

Холодом меня обдало, хоть и у костра сидел. Ну ладно Хайтару, увидят, что дурачок и толку с него меньше мизинца. Дамиль — ещё туда-сюда. А вот Халти и особенно Алай… Халти — не просто слуга, ученик он лекарский. Всюду в городе господина сопровождал, когда тот оперировал или осматривал больных. Значит, приближен, значит, может и тайны знать. Алай — ещё хуже. В розыске ведь Алай, и наверняка его опознает какая-нибудь сволочь. За два года он, конечно, чуток изменился, подрос, но вряд ли настолько, чтобы знающие его в лицо не разобрались.

Надо было с собой его брать, вот что! И скрутило меня стыдом, что и не вспомнил о нём, господина спасаючи. Да, конечно, всё внезапно случилось, но так ведь я давно чего-то подобного ждал. Ещё с того дня, как сбежали наши повара, кота прихватив. Ну что мне стоило шепнуть Алаю, куда бечь, ежели начнётся?

— Мы вот тут сидим, — заметил я в пустоту, — кашу варим, а ребят наших повязали, должно быть. И может статься, прямо сейчас их в Пригляде и допрашивают.

— Полагаешь, это Тайный Пригляд? — подкинув сухую ветку в костёр, спросил господин Алаглани.

— Уверен, — кивнул я. — Их манера, спутать трудно. Ночные или лазутчики норилангские иначе бы себя вели. В городе бы взяли вас, оно и проще гораздо, чем из собственного дома. Нет, ясен пень, Пригляд постарался.

— Я смотрю, ты хорошо знаком с тем, как работают в Пригляде, — заметил господин.

— Учили, — сухо отозвался я. — Пригляд ведь нам главный враг. Но не о том сейчас речь, господин Алаглани. Вас я вывел, а ребята остались у них в когтях. И о том надлежит нам думать, как вызволить их.

Аптекарь откликнулся не сразу. Подбросил ещё хворосту в огонь, посмотрел на закипающую в котелке воду. Сгорбив спину, уселся поудобнее.

— У тебя есть какие-то идеи? — наконец спросил он.

— Есть, — отозвался я. — Вы же чародей, господин мой. Чего уж сейчас-то в прятки играть. И в лесном доме Арихилай этот рассказал, как вы над ним ритуал творили, и я много чего приметил. Семь лет назад ведь всё только началось, так? Только за полгода, смотрите, чего было. Вдове Анилагайи сына из темницы вытащили? Вытащили. Купца Бааихарая заколдовали? Заколдовали. Графёнышу этому Баалару помогли, вернули ему брата молочного Алиша? Вернули.

— Ну, положим, только разведал, где мальчишку держат и кто… — заметил господин. — А вот возвращал не я. Опередили меня, и я даже догадываюсь, кто.

— Потому что вам бы колдовской силы не хватило, — согласился я. — В Гоххарсе чародеи сильные, и с ними только те справятся, кому вообще никакие чары не страшны.

— А то я не понимал, — усмехнулся он. — Всё я понимал. И про тебя всё понимаю… ну, пускай не всё, но многое.

— Не обо мне сейчас разговор, — не дал я ему уйти в сторону, — а о том, что вы и поныне чародей, и ведомы вам тайные искусства. И потому должны вы сейчас чарами своими ребят спасти. Они ж слуги ваши, вы их в дом свой взяли, под свою руку. И пока не кончилась их служба по вашей ли, по их ли воле, вы в ответе за них.

— Вскипело, — сказал господин. — Давай-ка я сам заварю, я тоже ведь умею. Солдатская жизнь научила… Ну а что касается твоих слов… Ты мне одно только ответь. Если правильно я про тебя понимаю, кто ты и откуда, то как ты можешь просить меня о чародействе? Разве не запрещено сие уложением Вторых Врат?

Братья, не шумите! Я не хуже господина Алаглани знал, что никакой помощи у тёмной стороны просить нельзя. Но не всё так просто. Во-первых, вспомните, что говорит предание о старейшем брате Лугиазери, который духом своим связал демона, оседлал и прилетел на нём в Тмаа-Гридаи, где как раз Вторые Врата и заседали. А не поспел бы он туда вовремя, то и приняли бы уложение о том, что Творец Изначальный есть душа вселенной, и без вселенной не было бы и Его Самого, как без тела не бывает и души. Хорошо было бы? Потом, ещё и премудрый брат Сиахарги, изгнав демона из короля Ибудаси Пятого, не пустил его, демона то есть, в бездну, а велел пожечь лоригельские войска, кои безумный Ибудаси в свою страну пустил разбойничать.

Во-вторых, не забывайте, что я не просто болтал тогда, а работал. Мне нужно было узнать, что ответит господин, и насколько близок окажется его ответ к моим догадкам.

— Запрещено, конечно, — согласился я. — Но у нас говорят: нужда превыше чести. Раз уж вы целых семь лет чары творили, так одной больше, одной меньше… а дело-то благое свершите. Ребят от муки спасёте. И за то будет вам от Изначального Творца некоторое снисхождение.

— Вот и я когда-то думал так же, — сообщил он, помешивая варево выструганной палочкой. — Нужда превыше чести. И кажется, что ещё один раз ничего не решает. Но это опасная дорога. Чем дальше по ней прошёл, тем меньше ответвлений, и в какой-то незаметный момент оказывается уже некуда свернуть.

— И всё же, — вернул я его мысль куда следовало, — можете ли вы ребят из приглядской темницы вынуть? Как вынули Хаузири, сынка той вдовы, Анилагайи?

— Не могу, — вздохнул он. — Я почти пуст, и пополнить силу невозможно. Кончился я как чародей, Гилар.

— Ну почему же невозможно? — усмехнулся я. — А здоровье мне проверить? Поинтересоваться, что душу мою грызёт? Я-то вот он, рядом.

— Догадался, значит? — голос его наполнился грустью.

— А то как же! Сперва выяснил я, что к лекарскому искусство эти проверки ваши никакого отношения не имеют. Сообщили мне то знающие люди. Потом понял, что имеют они отношение к чародействам. Ну а дальше несложно было мозгами пораскинуть и сообразить, что к чему.

— Да, Гилар, — он склонился над котелком, и я сейчас не мог видеть его лица. — Да, это правда. Я действительно получал силу из вас, моих слуг. Но совсем не тем путём, о коротом ты подумал. Всё на самом деле сложнее…

— А вы расскажите, — предложил я. — Ну какой вам смысл скрывать? Теперь-то, после всего?

— Чтобы там, куда мы направляемся, меня сожгли на столбе? — спросил он глухо.

— Господин мой, если бы вас хотели сжечь, то сожгли бы ещё осенью, — ответил я сущую правду. — Как только ваше чародейство перестало быть догадкой и сделалось твёрдо установленным. Да только вы нам для другого нужны…

— Вот этого «другого» я боюсь не меньше костра, — помолчав, откликнулся он. — Хотя и понимаю, что выбора нет. Слишком далеко зашел. А с вами, может, ещё и не худшее, что могло бы случиться.

— Так ближе к делу, — попросил я. — Насчёт силы…

— Интересный какой допрос получается, — хохотнул он. — Вроде кое-что положенное есть — ночь, костёр… А вот в остальном обстановка не соответствует. И уж чего я никак не мог ожидать, так это подобного тебе следователя…

— Я не следователь, — возразил я. — Я всего лишь нюхач. Но в том вы правы, что именно это и велели мне вынюхивать — как силу добываете.

— Что ж, — он продолжил помешивать исходящую вкусными ароматами кашу, — теперь уже действительно без толку скрывать. Ты помнишь рассказ Арихилая?

— Само собой, — кивнул я.

— Ну так вот, это была первая моя попытка установить связь с демоном и обменивать чужую боль на свою чародейскую силу. Давай сейчас не будем о том, где и от кого я узнал этот способ. Важнее другое: я тогда понял, что просто не смогу больше совершить это. Не смогу мучить. Есть разные люди, Гилар. Одни — и слава Творцу, их меньшинство, нравится пытать, нравится доставлять боль. Другие — и их, к сожалению, немало, равнодушны к чужой муке и если надо для дела, без зазрения совести будут мучить, хотя и не обрадуются тому. Третьим же всякое мучение отвратительно. И я, уж не знаю, к счастью для себя или к несчастью, принадлежу к последним. Оттого я порвал с карьерой солдата, хотя, невзирая на низкое происхождение, мог бы, при благоприятных обстоятельствах, дорасти до полковника. Тем более, мне благоволил пресветлый князь Гирхай, государев двоюродный брат, под началом коего я сражался на озере Саугари-гил. Но лить кровь, пускай и вражескую, было мне тяжко. Потому я и избрал своим делом целительство, спасение людей от боли.

— А как же операции? — не утерпел я. — Лекарям же и резать приходится?

— Да, — согласился он, — от этого никуда не деться. Но и при операциях есть способы уменьшить, а иногда и полностью снять боль. Потому-то я так много занимаюсь изучением трав. Но вернёмся к делу. Итак, мне очень нужна была чародейская сила. Невероятно нужна. Давай я не стану сейчас объяснять, зачем, ибо это увело бы нас в сторону. Суть же в том, что я действительно получил от демона силу, взамен мучений моего слуги Арихилая… который, кстати, не был мне рабом. Купив его, я вскоре сделал на него освободительную запись, просто хотел ему сказать, когда станет постарше. Преувеличил он и свои муки… надрезы я делал неглубокие, чтобы мальчишка не обессилел от кровопотери… Так вот, я получил силу и проверил её, исцелив молодую графиню. Не скрою, не ради графини я вообще решился на связь с демоном. Но графиня удачно подвернулась… нужно было понять, сколь велика эта сила и как ей правильно пользоваться. Не на чирьях же и запорах её испытывать?

— Что же случилось дальше? — я принюхался. Нет, не пора ещё котелок снимать.

— Дальше, особенно когда Арихилай сбежал, я понял, что больше не смогу никого мучить. Противно это моей натуре. Заметь, я и слуг предпочитаю наказывать не на теле. Хотя, как сам понимаешь, порой без этого не обойтись.

— Это точно! — признал я его правоту. Он и в самом деле был с нами излишне мягок. Что тоже, братья, неправильно. Я думаю, всякая крайность вредна. И опять же, премудрый Памасиохи о том учит…

— Так вот, — продолжил он, — сила-то мне всё равно позарез была нужна. И получить её я мог только от демонов. А демонов надо кормить. Кормить болью. Получается замкнутый круг, да? Но я нашёл способ это круг разомкнуть. Не целиком сам, конечно. Помогли мне кое-какие древние рукописи, которые я потом на всякий случай сжёг. Проще говоря, я нашёл путь к такому демону, который питается не телесной болью, а душевной. Самыми печальными воспоминаниями, страхами, угрызениями нечистой совести, тоской, отчаянием…

— Ну, дальше понятно, — заключил я. — Вы, стало быть, не боль из нас тянули, а эти воспоминания про боль… и скармливали их демону вашему. А он за то силой вас накачивал. Всё верно?

— Ох, Гилар, — поморщился господин. — Не всё так просто… Тут ведь главная загвоздка — передать эти воспоминания демону и получить от него за то силу. Как передать? Как получить? С телесной болью всё гораздо легче… там демон, привлечённый заклинаниями, является незримо к чародею, тот заключает с ним договор, и прямо на месте происходит обмен. Здесь же всё иначе. Демон мой далеко… я не знаю, где. В человеческом ли мире, в поднебесном царстве демонском, или же в преисподней. Вот возьми для примера, как у нас в доме отопление устроено. От печи по трубам горячий воздух поступает в комнаты. А представь, не было бы труб? Рассеялся бы он вокруг печи и комнатам ничего бы не досталось. А здесь ещё сложнее. Иными словами, нужно нечто такое, чтобы и туда передавать, и получать оттуда. Иначе бесполезно. И я нашел это «нечто». Теперь же его у меня нет, и ничего ни передать, ни получить от демона я не могу.

Я присвистнул. Ну надо же! Вот, значит, как было всё просто! Вот, значит, главная тайна господина чародея где была! На четырёх лапах бегала, сметаной обжиралась, на пол гадила.

— Сообразил? Впрочем, я и не сомневался. Да, именно кот. Коты — вообще особые существа, крайней мало изученные. Через него была связь с демоном, и потому при выкачивании воспоминаний он должен был находиться рядом. Впитывал льющийся поток душевной боли и каким-то мне до конца не понятным образом передавал демону. Демон же посылал свою силу, которую я впитывал, когда гладил кота. Между прочим, именно потому у него нет имени. Кот, коего хоть как-то нарекли, теряет часть своих способностей.

— Котов бездомных много бегает, — заметил я. — Велико ли дело, подобрать какого-нибудь да и приспособить заместо вашего рыжего?

Господин горько рассмеялся.

— Ну как бы тебе объяснить? Ты слышал ведь, как Дамиль на флейте играет? Как думаешь, сколько людей на такое способны. Ты вот можешь? Я могу? Хайтару сможет? Или, к примеру, Благоуправитель наш? Нет, Гилар, это редчайший талант. Ровно так же и с котами. Прежде чем мне посчастливилось найти такого, я перепробовал тысячи. Кроме того, даже этого кота пришлось долго… не скажу «учить», но готовить. Представь, что у кота кроме видимой шерсти, есть и невидимая. Это тончайшие нити, которые испускает его живая душа в пронизывающий всё сотворённое эфир. Может, в мире есть только один подходящий кот. И теперь уже неизвестно у кого и где.

— А знаете, — заметил я, снимая сготовившуюся кашу с огня, — душевная-то боль поострее бывает, чем телесная. Мне бы лучше хоть прутом получить, хоть ножиком грудь резать, а не вспоминать то, что вспоминалось. Кстати, каша готова.

— Я смотрел на это проще, — признался господин Алаглани. — Настоящую беду, настоящую боль всё равно ведь не забудешь, она всегда с тобой, и ты её так и так будешь вспоминать. Не лучше ли направить такие воспоминания к благой цели? Мне кажется, я был справедлив с теми, кем пользовался. Давал им стол, кров, деньги, обеспечивал их будущее. Велика ли плата за такое лишний раз вспомнить то, что всё равно забыть не сможешь?

— Кашу накладывайте, — посоветовал я, ставя наземь собственную миску. — Между прочим, самое время рассказать про телегу.

— Про какую телегу? — не понял господин Алаглани.

— На которых увозили тех ваших слуг, что не угодили чем-то, — пояснил я. — Вам или вашему коту.

— Ах, это! — рассмеялся он. — А ты небось злодейство заподозрил? Тут всё просто. Люди ведь по-разному устроены. Некоторые чем чаще вспоминают печальное, тем горше эти воспоминания становятся. А некоторые, наоборот, избывают так свою печаль. Со временем острота их душевной боли слабеет и для дела они становятся непригодными. Потому я договорился с людьми, кои многим мне обязаны. Забирают они исчерпанных слуг, увозят подальше от столицы. А там отпускают, дают денег и, если увезёный изъявил такое желание, устраивают куда-нибудь в услужение. Но заранее об это я не объявлял, чтобы было чем вас в страхе держать. Согласись, польза была.

— Разумно придумано, — согласился я. — Но только ли исчерпанных увозили на телеге?

— Не только, — признал он. — Ещё и нюхачей. Что, думаешь, ты у меня такой первый?

— Ну почему же первый? — удивился я. — А Гайян с Амихи? А Хосси, который до меня был и ночью в кабинете вашем рылся? Я только тем от них отличаюсь, что всё-таки тайну вашу разнюхал.

Польстил я себе, братья. Как же, разнюхал! Вот когда мне всё рассказали, тогда и разнюхал. А мрачные, неразговорчивые ребятки, Амихи с Гайяном, без всяких господских признаний сообразили, в чём тайна кроется. Вернее, в ком.

Лист 33

Вот знаете, братья, у нас в Гурахайском крае присловье есть: малая беда большую тащит, а большая — малую. Так оно и вышло. Я, видно, поспешил обрадоваться. Ещё бы, как всё чудесно сложилось — почти выполнил я работу свою, и веду господина Алаглани в наше северное укрывище, и спас я его от когтей приглядских, и тайну выведал. Опять же, ночь прошла без неприятностей, никто на нас не выбрел, ни люди, ни звери. Так что как наелись мы каши, так нарубили лапника, постелили возле костра, в плащи, из схрона прихваченные, завернулись, и уснули. Я, во всяком случае, сразу в сонную бездну ухнул. А проснулся уже под утро, в сыром холодном тумане — природа моя человеческая напомнила о нужде. Заодно и дровишек в костёр подкинул, а то совсем уж он зачах.

Улёгся я снова, но сон уже не шёл — вместе с туманом наползли на меня мрачные мысли. Прежде всего, конечно, об Алае, да и об остальных наших, даже о вредном Халти. Каково-то им сейчас? Потом задумался я, что поспешил радоваться, дескать, раскрыл тайну аптекарских чародейств. Во-первых, можно ли считать это твёрдо установленным? Я ж обо всём только с его слов и знаю. А ну как на деле всё иначе? Вроде не почуял я лжи, ну так разве я праведный Ирагузиль, коему открыты были все глубинные помыслы человеческие? Нет, братья, я только и есть, что грешный Гилар, и запросто могу ошибаться.

Во-вторых, а что, я, по сути, установил? Разве знаю я, как подбирал себе господин правильного кота и как натаскивал его на демона? Разве открыл мне господин способ, как демона такого найти и договориться? Разве мне ведомо, сможет ли кто другой с тем натасканным котом работать? Разве выяснил я, сколько силы какие воспоминания дают? Я даже не спросил, зачем потребны были зеркала и свечи. А тоже туда же! Нет, братья, мне ещё есть чего разнюхивать.

И вот как охладило меня утренними этими мыслями, так пришёл сон, и сон этот столь похож был на явь, что после я не сразу даже понял, спалось мне или вспоминалось.

В храме я очутился, в стареньком сельском храме, из толстых брёвен сложенном. Только от обычного храма, куда в седмичный день мы раньше с матушкой да батюшкой ходили, этот сильно отличался. Видно, давно тут уже не славили Творца.

Ибо сорвана была завеса с алтаря, и лики праведников и вестников оказались замазаны дёгтем, а на дощатом полу странные фигуры намалёваны. Квадраты, круги, звёзды многолучёвые. А со стен скалились черепа. И собачьи там были, и коровьи, и человечьи. Много черепов, какие-то совсем старые и пожелтевшие, другие свежие, белые.

А черепа и всё остальное я потому увидел, что факелы горели. Не на стенах — в пол они были воткнуты, в нарочно сделанные в досках дыры. И не абы как эти дырки располагались, а в углах квадратов и звёзд, или же посреди кругов.

Потом начало мне затылок ломить, и вспомнил я, как давеча схватил меня кто-то огромный и тяжёлым да мягким по затылку приласкал. Всё сразу вспомнилось — и как бежал я из трактирного подпола, и дядюшкина плеть, и страхи ночные, и штаны мокрые, и пронзительный свет Зелёного Старца, под коий я и угодил. И потому не стоило удивляться случившемуся. На кого зловещий старец глянул, у того судьба рвётся.

А ещё я понял, что лежу распластанный на холодной каменной плите. Руки мои и ноги растянуты в стороны, и удерживают их верёвки, привязанные к медным кольцам в полу. И, между прочим, совсем нагишом лежу, куда-то моя одежда делась. Но не холодно совсем, потому что факелов много и дают они изрядно жару.

Потом я понял, что не в одиночеству тут нахожусь. Стояли вокруг меня какие-то фигуры в чёрных плащах, и под наголовниками не видать было их лиц. В правой руке держал каждый свечу, а в левой — узкий и длинный кинжал, на иглу похожий. Всего этих чёрных я десятка два насчитал. Может, их и больше было, но не мог я пошевелиться, не мог всех взором охватить.

Но сразу понял, что ничего хорошего ждать не приходится. Вот зачем меня раздели? Зачем привязали? Отчего у них кинжалы? Просто так, для чести?

Меж тем начали эти чёрные петь. Раньше-то тишина стояла, кроме треска факелов, ничего и не доносилось, теперь же затянули они песню. Слов я разобрать не мог, а мотив запомнил. Странный мотив, никогда я раньше таких не слышал, хоть у нас в трактире часто пели — и слуги, и захожие гусляры, и подвыпившие постояльцы… с младенчества я к тем песням привык.

Чем громче они пели, тем страшнее мне становилось. Нутром всем постиг, что ждёт меня смерть, и смерть лютая. Нет, братья, не молился я Творцу — так меня ужасом заморозило, что и думать о том забыл. Чуял, как приближается она ко мне, серпом поблёскивает. Не такая, как в храмах рисуют, а совсем другая. Куда гаже.

И потому не удивился я ничуть, когда один из чёрных подошёл ко мне вплотную, положил ладонь на грудь, где сердце о рёбра стучалось, и нараспев произнёс:

— Ты, не имеющий формы и имени, ты, наделяющий силой отдавшихся, ты, проницающий небо и пропасти, дар наш прими, как законом положено!

А потом он провёл своим кинжалом линию, от верха груди до пупка. Боли я особой не почувствовал, но чуть приподнял голову и увидел, как растекается по коже моя тёмная кровь, как струится по рёбрам, как сползают капли на камень.

И объяла меня смертная тоска.

Но ненадолго. Не понял я даже, что случилось. Крики, удары, вспышки света и звон железа. Сомлел я от всего этого, а в себя пришёл оттого, что чьи-то тёплые и сильные руки подняли меня с камня и куда-то понесли. И голос я услышал, немолодой уже, глубокий, чуть с хрипотцой.

— Не бойся, малыш. Всё будет хорошо. Всё страшное уже кончилось и не вернётся больше.

Как же он ошибался, брат Аланар!

Ну да что я вам рассказываю, вы и так ведаете про то дело пятилетней давности. Не особо и громкое дело, не из ряда вон. Гурахайские надзорные братья давно выслеживали стаю бесолюбов. Знали, что в ночь Зелёного Старца у них будет ритуал в давно заброшенном храме, который бесолюбы в капище своё превратили. Но свершится ритуал только если поймают они в ту ночь невинную душу. Легко сказать, да сложно сделать — кто ж из-под крыши высунется, когда Зелёный Старец в небе расположился? В общем, крупно повезло им, что я попался. Не так чтобы совсем уж случайно, пояснил много позднее брат Аланар. Чародейством своим они ещё в лесу меня учуяли, а после на полевую дорогу вытянули. С другой стороны, повезло им очень ненадолго. Всех их, бесолюбов, надзорные повязали и вместе с опоганенным храмом спалили.

Но как их палили, я не видел. Скрутило меня в ту ночь лихорадкой, и две недели брат Аланар отпаивал отварами. По этой части, конечно, с господином Алаглани ему было не сравниться, но всё же поднял на ноги.

И господин Алаглани тоже поднял меня на ноги — решительно теребя за плечо.

— Гилар, а Гилар? Что-то здорово ты разоспался. Кто-то вчера говорил, что мы спешим.

Разлепил я глаза, резко сел, огляделся. Ого! Туман утренний уже рассеялся, и солнечные лучи проглядывают. Как бы не восьмой час пополуночи…

— Верно, господин мой, — зевнул я. — Мы спешим. Но только сначала воду вскипятим, щекотун-траву заварим, вон как разрослась, молодая ещё, мягкая. Вы ж сами учили, что её отвар укрепляет силы, как и многоопытный Краахати на шести страницах пишет…

Ну, в общем, напились мы отвару, посидели чуток и лесом пошли на север. Опасался я пока на торговую дорогу выходить, мало ли… Вдруг стражники скачут, нас ищут? К тому же если лесом, напрямик, то немалую долю пути можно срезать. Не меньше трёх часов сбережём, а то и полудня.

Вот бережливость нас и подвела.

Поначалу-то мы ходко шли. А чего ж не ходко, если тропинка под ногами плотная, сухая, птицы щебечут, солнышко светит, но не жарко, потому что еловые кроны жар ослабляют. И хотя в желудке у меня булькало, намекая на пропущенный завтрак, но то беда невеликая, а напротив, на голодное брюхо шагается ходче. Конечно, пока силы есть.

— Послушай, Гилар, — заговорил шедший сзади господин, — вот почему ты вчера мои признания выслушал, а о себе толком ничего не сказал? Какой смысл тебе таиться? По-моему, прошли времена, когда ты изображал наивного купеческого сына?

Я ответил не сразу. Тут ведь не отмахнёшься, не отбрехаешься, тут всерьёз надо. Но не было у меня уверенности, что пора говорить ему всю правду. Одно дело догадки его, и совсем другое — мои признания.

— Ох, господин Алаглани, — вздохнул я, — вам-то проще. Никого над вами нет, захотели рассказать — и рассказали. А я над собой не волен, у меня начальство имеется, и без начальственного дозволения раскрывать о себе всю правду не положено.

— Хорошо, — отозвался он. — Но тогда я выскажу свои предположения, а ты просто ответь, прав ли я. Уж такую-то вольность начальство твоё стерпит?

— Давайте попробуем, — я на миг остановился, поискал глазами солнце. Эге, надо бы самую малость влево взять. Лес, понятное дело, был мне незнаком, но следовало держать направление строго на север, тогда рано или поздно выйдем к реке Изулинь, разберёмся, как переправиться, а там уже проще будет, там уже я приметы помню.

— Итак, я довольно давно догадался, что ты не тот, за кого себя выдаёшь, — сообщил господин. — Сперва было просто ощущение такое, а потом, когда обнаружил я, что ты подслушиваешь мои разговоры с пациентами…

— Это когда же? — не утерпел я.

— В самом конце лета, когда ко мне на приём та самая несчастная вдова Анилагайи пришла. А ты прятался в чулане.

— Я ж почти и не дышал там! — Мне стало обидно, что как ни таился я тогда, а всё равно чем-то себя выдал.

— Верно, — согласился он. — В обычном состоянии я бы тебя не почуял. Но вот когда стал проверять вдову на лживость — использовал немножко силы. А значит, мои чувства многократно обострились, и я не то что тебя слышал, но и как у вдовы кровь по жилам течёт.

— Вы её изумрудом ведь проверяли, — заметил я. — А это правда, насчёт флюидов лжи и что камень покраснеет?

Аптекарь рассмеялся.

— Какой ты доверчивый мальчик… Разумеется, всё проще. Это обычное внушение, и для него необязательно быть чародеем. Достаточно лишь говорить таким тоном, чтобы человек ничуть не усомнился. Ну а для усиления — версия про изумруд, который фокусирует флюиды.

— Так что, это самый обычный камешек? — не поверил я.

— Нет, Гилар, не самый обычный, — терпеливо пояснил господин Алаглани. — Камень впитал небольшую толику силы, но считать его талисманом или амулетом было бы заблуждением. Он нужен для другого. Помнишь нашу самую первую встречу, когда тебя уличная шпана лупила?

— Да как сейчас! — отозвался я. — На память, знаете ли, не жалуюсь.

— Так вот, помнишь, я тогда посмотрел на тебя сквозь изумруд? Или счёл пустяком? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Так вот, сила, пребывающая в этом камне, позволяет понять, наполнена ли болью душа. Присутствуют ли тяжёлые воспоминания, гнетут ли страхи. Действует это очень просто: если сквозь камень человек виден ясно, как сквозь стекло — значит, у него подходящая душа. Если же камень останется непрозрачным, то у этого человека всё как у всех. Мелкие радости, мелкие беды, скучная память… А как, по-твоему, я себе слуг набирал? Думаешь, для ведения хозяйства мне не хватило бы двух-трёх? Было время, когда один Тангиль со всем управлялся. Нет, Гилар, я искал тех, кто преисполнен болью и кому некуда податься. Изумруд в этих поисках был незаменим.

— Мы про тот день, вроде, говорили, когда вдова пришла, — пришлось мне напомнить. — Так зачем вы, её расспрашивая, колдовскую силу применили? Сами же говорите, что внушения достаточно.

— Я в таких случаях не полагаюсь на одно лишь внушение, — охотно пояснил господин. — Ведь опытный и обученный лазутчик может блестяще изобразить, как поддался внушению. Сам я, правда, не сталкивался с этим, но читал у достойных доверия ученых. Но, видишь ли, невозможно сыграть всё. Невозможно одновременно управлять и биением пульса, и частотой дыхания, и шириной зрачков, и потливостью кожи… Обостряя с помощью силы своё восприятие, я улавливаю всё это и определяю, лжёт ли человек, играет ли роль — или безусловно честен со мной. Так я в тот день и почуял тебя в чулане.

— Ну, что я в чулане таился, ещё не значит нюхачества, — сказал я, не оборачиваясь. — Мало ли по какой причине я там очутился? Между прочим, причина-то как раз обычная была. Мы с Алаем там сидели и трепались, а тут вы раньше обычного заявились. Ну и куда мне было деваться? Вылезти из чулана? Вот он я, слуга ваш Гилар, вместо того, чтобы порученную работу исполнять, тут прохлаждался?

— Это верно, — согласился господин. — Но всё же наводит на подозрения. А уж когда через день у тебя обнаружилось крапивное отравление… понял я, что ночью ты куда-то бегал и обжалился. Значит, легко предположить, что, во-первых, было у тебя спрятано, во что переодеться, а во-вторых, что побежал ты не абы куда, а за восточные ворота, проверять, исполнится ли то, что я пообещал этой несчастной матери.

— Меня учили, — заметил я, — что такое нельзя считать доказательством, то есть твёрдо установленным. Это всего лишь предположение. Хотя, конечно, вполне разумное.

— Ну а дырочку в спальне, за ковром, сквозь которую ты подглядывал, можно считать твёрдо установленным? — усмехнулся он. — Дырочку, появившуюся только после того, как я тебя в лакеи взял? Думаешь, я не проверяю? Ты ведь, малыш, не первый нюхач в моём доме.

— Какой я вам малыш, мне уже пятнадцать стукнуло! — обиделся я. — Но дырочка — да, от проверченной дырочки не отвертишься.

— Так вот, Гилар, — продолжил господин, — я понял, что ты нюхач. А теперь подумай, что мне следовало с тобой сделать?

— Думал уже, — проворчал я. — Странно вы себя повели, господин мой. Другой бы на вашем месте выдрал бы и пинком под зад выставил. Это если добрый человек. А злой — допросил бы строго, с калёным железом, на кого нюхачу. А коварный — ничего бы не сказал, но скоренько бы отравил. Уж лекарю это как два пальца…

— Умный ты умный, а глупо рассуждаешь, — господин, судя по голосу, улыбнулся. — Посмотри на это с другой стороны. У меня в доме завёлся нюхач, и нюхач умелый, явно хорошо обученный. Первый же вопрос: почему? Чем я интересен и кому? Чем интересен, догадаться несложно. Тайным искусством. Не сундуками же с накопленным золотом. Были и такие, но их я быстро изобличал. Как, например, Хосси. Итак, тебя, а вернее, твоих хозяев, не золотишко интересовало, а дела чародейские. Зачем? Ясно зачем — чтобы использовать в своих целях. Очень многого можно достичь с помощью магической силы, очень. Но вот настоящих магов, не шарлатанов ярмарочных, крайне мало. Значит, ставки высоки, и потеряв одного нюхача, они не остановятся. Они подсунут другого. И разогнать слуг, чтобы избавиться от возможного нюхачества, я тоже не могу, потому что мне нужна их душевная боль. Потому-то я всегда и набирал новых, взамен изгнанным или окончившим срок своей службы. Вот и сам посуди, что лучше: знать о тебе, что ты нюхач, или прогнать, понимая, что рано или поздно появится другой мальчик или девочка от тех же людей? Что скажешь? Ты об этом не подумал?

Я промолчал. Братья, а ведь он действительно был прав! Убивать или изгонять обнаруженного нюхача станет лишь тот, кто уверен, что от него отвяжутся. Или что он сумеет защититься от всех будущих нюхачей.

— Но ещё больше меня волновал другой вопрос, — уже не столь весёлым тоном продолжил господин. — Чей ты нюхач? Кому понадобилось моё искусство? Вернее, даже не искусство, а его секрет. Вариантов тут много. Самый очевидный — Тайный Пригляд. Поставить мою силу на службу Державе… ну или ещё более хитрые расклады возможны. Далее — ночные разбойники. Этим тоже пригодились бы чары — например, державную казну ограбить. Или хотя бы хранилища крупных банковских домов. Сам понимаешь, саблями и арбалетами тут ничего не наковыряешь. Потом, вполне возможен вариант Нориланги. Ты ведь понимаешь, война между нашими странами неизбежна, это лишь вопрос времени. А силы примерно равны. И поэтому воспользоваться моей чародейской силой в военных целях — о, это очень вкусный кусок! Но есть и другие варианты. Тебе известно что-нибудь про такое общество — Тхаарину?

— Ага, слышал, — признал я. — Было такое тайное общество в старину, туда входили самые разные чародеи и волшебники. Что-то вроде цеха, как у ремесленников. Чародеи сдавали туда ежегодно определённую каждому сумму, а взамен общество помогало им в разных житейских затруднениях.

— Верно, — похвалил господин. — Молодец, хорошо тебя учили. Только вот тому не научили, что Тхаарину и в наши дни есть. Не столь могущественный, как раньше, поскольку нас, чародеев, век от веку становится всё меньше. Но, однако же, есть. И тамошних верховодов вполне может заинтересовать источник моей силы. Разумно?

— Вполне, — согласился я. — А вы точно знаете, что Тхаарину до сих пор действует?

— Мне приходилось общаться с его членами, — сухо ответил господин, — и удовольствие то было, прямо скажем, невеликое. Но я ещё не закончил перечислять варианты. Напоследок я приберёг тот, который и оказался верным.

— Ну и какой же? — слегка напрягся я. Понимал уже, что он скажет, но всё-таки надеялся, что пронесёт, что упустил я в своих раскладах какую-то штуку.

— Праведный Надзор, — сглотнув, сообщил он.

— Но ведь всем известно, — терпеливо начал я, — что Праведный Надзор запрещён уже восемь лет, с тех самых пор, как свергли короля и установился Новый Порядок. И более того, многих надзорных братьев казнили, остальные же канули невесть куда.

— А теперь поговорим о том, что известно не всем, — столь же терпеливым тоном подхватил господин. — А именно: Праведный Надзор никуда не делся, он по-прежнему существует. Да, подпольно, да, на словах Доброе Братство от Надзора отрекается, на деле же вполне поддерживает. У Праведного Надзора и деньги, и тайные темницы, и свои люди в самых разных кругах. Есть накопленный за сотни лет опыт сыска, и цели остались прежними: наказывать всякое отклонение от истинной веры, пресекать чародейство и прочее служение тьме. Я ничего не упустил?

Вот и настал он, тот миг, когда пришлось мне сказать правду. А что мне, братья, оставалось? Спешно сочинять что-нибудь про Дыню?

— Истинно так, господин мой, — подтвердил я. — Но только Надзор сейчас уже не тот, что в прежние годы. Сами знаете, сколько при Старом Порядке было в нём людей случайных, а то и вредных. И сребролюбцы там водились, и сластолюбцы, и просто болваны. Позорили святое дело. Нынче же очистился Надзор, в нём только те остались, кто не о своём печётся, а о праведном. Оно и понятно: сейчас надзорный брат ни власти не имеет, ни роскоши, ему приходится скрываться от Стражи и Тайного Пригляда, его проверяют и свои. Ибо извлекли из прошлого уроки, и теперь Надзор фигнёй не мается.

— Давно ты у них? — участливо спросил он.

— Если до осени доживу, пять лет исполнится… — А какой смысл был скрывать?

— И кто ты там? Послушник?

— Младший надзорный брат, — поправил я. — Два года уже как посвящение прошёл.

— А знаешь, как я окончательно убедился, что тебя прислали из Надзора? — усмехнулся он. — Гоххарса помогла. Вернее, сама эта неожиданная история с графом Баалару и его братом Алишем. Я ведь не случайно так подробно расписывал юному графу, какое трудное дело, что сам, скорее всего, не справлюсь. Понимал, что ты слушаешь и что отправишь своим донесение. Так вот, только Праведный Надзор мог выступить против магов Гоххарсы. Тайный Пригляд не стал бы этого делать, потому что многие начальствующие благоволят обществу. Вкусна вечная молодость, правда? Ночные просто побоялись бы. Нориланга не стала бы связываться, потому что в разгроме гнезда Гоххарсы нет ей никакого проку. Тем более, незачем это Тхаарину, ведь члены Гоххарсы туда входят и исправно платят положенное. И только Праведный Надзор кровно заинтересован в истреблении этих упырей. Кстати, благодарю за помощь. Сам бы я против их магов не выстоял, даже по горло силой накачавшись.

— А зачем вы вообще туда полезли? — задал я давно мучивший меня вопрос. — Ну, то есть, не только туда, но вообще. Зачем помогали вдове, зачем помогали Баалару, зачем исцелили сына зеленщицы? Ну и многим другим, как я понимаю, помогли тайным искусством. Зачем? Вы ж денег с них не брали…

— Видишь ли, Гилар, — ответил господин тихо, — когда я заключил договор с демоном, то прекрасно понимал, что обрёк свою душу преисподней. Но мне хотелось всё-таки не слишком её замазать в жизни земной. Нет, не думай, что я творил чародейством добрые дела и надеялся, будто за них мне будет от Изначального снисхождение. Какое уж тут снисхождение, коли я остаюсь в договоре с демоном? Да, мне в любом случае гореть в чёрном пламени преисподней, буду ли я помогать людям, не буду ли. Но всё-таки пусть чёрное пламя жжёт не чёрную душу. Поэтому, заключив договор ещё с тем, первым демоном, я дал вдобавок и обет: всякому, кто попросит у меня чародейской помощи ради доброго дела, оказать её, и безвозмездно. Я не Творцу Изначальному дал этот обет, а самому себе. Мне — понимаешь, мне! — не всё равно, каким я останусь. Пускай от этих добрых дел мне ни в этой, ни в будущей жизни не будет никакой пользы — но я всё равно не откажу нуждающемуся. Всё это может показаться тебе увёрткой, оправданием, но я говорю правду, младший надзорный брат!

Я ничего ему не ответил. Да и что мог ответить, тут опытный душепопечитель должен разбираться, а мне куда, безусому? Вот как придём в укрывище, думал я, может, попросить наистарейшего брата Ахимасу поразмыслить, как в таком случае быть? Душа-то, с одной стороны, обречена, а с другой, пока что живая она. Вроде и в когтях демонских, а вроде и не разодрана ими в клочья. Можно ли тут надеяться на милость Творца? Поможет ли заступничество пребывающих на третьем небе праведников?

— А помните, — спросил я про другое, — тогда мы с Баалару домой вернулись, вы в кабинете изумруд свой оставили. Случайно так вышло, или с целью?

— С целью, Гилар, — в голосе его уже не было ни страсти, ни язвительности, а была лишь усталость. — Ещё одна проверка. Хотел посмотреть, тронешь ли ты камень. Изумруд ведь сохраняет память о прикосновениях. Любой обычный мальчишка-лакей на твоём месте обязательно бы не утерпел, потрогал. Да и неопытный нюхач тоже. Но ты удержался.

— А наукам зачем учили? И воинским умениям? — мне и впрямь было занятно это выяснить.

— Потому что ты мне стал интересен, Гилар, — спокойно тветил господин. — Не как нюхач, а как живой человек.

И вот тут-то оно и случилось! Едва договорил он, как охнул и повалился наземь. Я тут же повернулся к нему.

Нет, братья, не болт арбалетный, не голодный по весне медведь! Всего лишь еловый корень, некстати подвернувшийся ему под ногу. Однако и того хватило, чтобы господин Алаглани растянулся поперёк тропинки и чуть не выл от боли.

— Как глупо! — это первое, что прошептал он, когда вообще смог говорить. — Помоги сесть.

Я прислонил его спиной к стволу той самой вредной ёлки, чей корень присёк нашу интересную беседу.

— Осторожно сними мне правый башмак и закатай штанину, — велел он. Зрачки у него расширились, видно, сильно болело.

На первый взгляд, нога была как нога. Ну, то есть непохоже, что переломана.

— Это или вывих, или растяжение связок, — сообщил господин, поймав мой вгляд. — Если вывих, ты, надеюсь, умеешь вправлять? Если нет, объясню на словах.

Он подтянул ногу и принялся ощупывать её своими длинными и тонкими пальцами. Иногда кривился от боли, иногда удовлетворённо хмыкал.

— Растяжение, — подытожил он наконец. — Сейчас убедимся. Помоги-ка мне встать, да будь настороже. Если всё же вывих, то ступить я не смогу, свалюсь от боли. Тогда ты меня подхватишь.

Всё-таки это оказалось растяжение. Худо-бедно, а сумел он сделать несколько шагов, опираясь на моё плечо. А я в мыслях клял себя за преждевременную радость. Исполнил, называется, работу! И как теперь его до укрывища вести? Ладно хоть не перелом!

Понятное дело, срубил я молодую ёлочку, сделал из неё палочку. Несмотря на возражения господина, отобрал у него заплечный мешок, взвалил поверх своего.

— Ну, пойдёмте, что ли, — сказал. — Потихонечку, полегонечку. Ничего, скоро отдохнём. Чуете, дымом тянет? Деревня, значит, рядом. Уж туда-то всяко доковыляем, а там уж и остановиться можно, связки подлечить. А потому запомните, господин мой: звать вас Арихилай, меня Гилар, вы мой батя, а я, стало быть, сынок ваш, и оба мы из Малой Глуховки, крепостные барона Гилаги-тмау. Барон нас на оброк перевёл, и отпустил на заработки. Вот и идём мы в Тмаа-Улагир, где брат ваш меньшой Тангиль плотничьей артелью заправляет. Сейчас у плотников хлеб сытный, и на оброк заработаем, и себе останется. Земелькой же нашей дедушка Хайтару займётся, тесть ваш то есть. Не бросит, свои же. Ну так вот, шли мы, шли, да решили часть пути срезать, ну и заблукали малость, а тут и беда с вами учинилась, ногу подвернули. Хорошо, ихняя деревня поблизости, миловал Творец. Пару деньков отдохнём у них, а а постой есть чем заплатить, уж не сумлевайтесь… Запомнил, батя? Ну и вообще пореже рот разевай, я болтать буду, у меня-то язык и от природы бескостный, и к разному обхождению приученный.

Лист 34

Деревня эта звалась Дальней Еловкой. И уж от чего то название произошло, от ёлок или в смысле поесть, мне неведомо. Большая деревня, справная, сотня с лишним дворов. Дома не сказать чтобы сильно зажиточные, но и не те развалюхи, что сплошь и рядом бывают у нас в Гурахайском крае. Одно слово, столица неподалёку. Приписана та деревня к державной казне, и даже казённая контора в ней имеется.

Мы к деревне уж после полудня вышли. Сперва поредел лес, а потом и вовсе кончился, и потянулись выгоны, зеленеющие молодой травкой, а там и огороды — уже вскопанные и, должно быть, засеянные, но никакой поросли пока не было, да и быть не могло, и оттого казались огороды голыми.

Да и главная улица, куда мы вскоре вышли, поначалу тоже была голой. Ну, это как раз неудивительно — самый разгар пахоты сейчас, и все мужики в полях, да и большинство баб там же, на подхвате. В деревне только старики остались да детвора. Ну и собаки, ясен пень, заливисто нас облаявшие.

Поковыляли мы улицей до первого же встречного старичка. Сидел этот старичок на завалинке возле избы, ладил конную упряжь. Ну, поздоровались мы, как положено, призвали друг на друга милость Творца Изначального, а после я неспешно все наши горести обсказал. И как отправил нас барон на отхожие промыслы, и как заблукали мы в ельнике, напрямки ломанувшись, и как повредил батя ногу. И потому нельзя ли к кому-нибудь на постой, на пару деньков?

Господин Алаглани очень правильно себя повёл. То есть молчал по большей части, и лишь иногда в нужных местах вставлял словечки «оно конечно», «эх, жисть», «ёлкин корень, тудыть»… Вник дедуля в наше положение незавидное, посочувствовал, про ненасытного барона высказался в три загиба и четыре оборота, но прибавил, что и ихний управляющий ничуть не лучше, уж такой змей, каких поискать…

Пришлось мне его вернуть на грешную землю. В общем, столковались на пяти грошах в день за постой, включая, разумеется, и кормёжку.

— Семья у меня большая, — вслух рассуждал старик, — но местечко всяко найдётся. Поселю-ка я вас на сеновале, ночи тёплые уже, чего вам в душной-то избе париться?

— Деда, — заметил я, — да разве ж батяня на сеновал твой взлезет, с ногой-то калечной? Ты бы уж лучше где-нибудь в сарайке нас разместил, оно сподручнее. Ну и соломки дай, конечно, для мягкости.

— Можно и в сарайке, — подумав, сообщил дед. — Пойдемте-ка поснедаем пока, а опосля я огольца своего к бабке Заигхайи пошлю. Бабка у нас ведающая, любую хворь лечит, и твою ногу, Арихилай, выправит.

Я на миг задумался. Нужна ли нам бабка? Всё-таки лишний глаз, а если ещё и ведающая… а ну как почует в господине чародейскую силу? С другой стороны, он же сам говорил, что силы сейчас в нём ни капли не осталось, а у бабки наверняка найдутся разные травы, будет из чего примочки для больной ноги соорудить.

В избе старик велел прыщавой девчонке лет десяти накрыть на стол, чтоб гости, значит, малость перекусили. Девчонка поняла дедушку правильно и выставила нам ополовиненный чугунок пшенной каши, большую, чуть ли не с колесо, но тонкую хлебную лепёшку и глиняный жбан молока. Не абы какие разносолы, но нам выбирать не приходилось.

Пока мы степенно, как и положено землепашцам, ели, старик подозвал лопоухого мальчишку лет шести и что-то шепнул ему. Мальчишка по-взрослому кивнул и стремглав вылетел из избы.

— За бабкой Заигхайи побёг, — сообщил старик. — А пока бабка притащится, пойдёмте-ка, расселю вас. Только, почтенные, задаточек неплохо бы…

Ну, мы не жадные, нам пятака не жалко. Просветлел дедушка лицом, монетку погладил и тут же спрятал куда-то.

Разместил он нас в дровяном сарае, разрешил мне с сеновала охапку сена взять и даже от щедрот пожаловал рваную шубу, для подстилки.

Устроились мы в сарае, сытые и довольные, что вот оно как удачно всё повернулось. Да, жаль, конечно, что теряем время, но днём раньше, днём позже, а всё могло бы обернуться и куда хуже, не случись тут поблизости Дальней Еловки.

— Только осторожнее, господин, — шепнул я ему в самое ухо. — Деревня — это такое место, где и подслушать могут невольно, и подглядеть. Пока мы тут, меж собой об истинных делах наших молчок.

А после и бабка приковыляла. На вид ей уж никак не меньше ста было. Сморщенная, скрюченная, словом, какие и бывают ведьмы в детских сказках. Но голос у неё оказался вполне бодрый.

— Ну, где тут хворый? Этот, что ли? Экий ты несуразный, внучек Об ёлкин корень, говоришь? Будто сам не знаешь, осторожно в лесу надобно. Ладно об корень, а коли в бурелом попал бы? Ногу-то протяни! И не жмурься, не откушу, чай!

Пальцы её деловито и умело ошупывали стопу господина, поднимаясь к лодыжке.

— Что, бабушка, плохо дело? — подбавив в голос тревоги и робости, поинтересовался я.

— Да тут и дел-то никаких особых нет, — сообщила бабка. — Досточки сейчас наложу, чтоб ногу поменьше беспокоить, а к вечеру припарки сделаю, мокрый мешочек примотаешь к стопе, за ночь он жар-то и вытянет. И всех делов-то на гривенник… — добавила она сурово.

Гривенник я ей выдал, хотя, наверное, для достоверности следовало поторговаться. Старуха денежку взяла, кивнула, мол, всё в порядке, и убрела восвояси.

Потом задремали мы оба, а проснулся, когда день уже к закату клониться начал и люди стали возвращаться с поля. Двор старичка Мигухиля заполнился голосами, поплыли запахи овощной похлёбки. Видать, во дворе накрывают, за длинным столом, вроде как и у нас было. Интересно, подумал я, пригласят нас, или сюда, в сарай, объедки ихние принесут?

Но оказалось иное. Вопли какие-то бабские понеслись, ругань мужская. Я, само собой, выглянул осторожно. Что за беда? Ничего толком и не понять, носятся, голосят. Несколько человек сгрудились у крыльца, и за спинами их ничего не видно.

Отловил я мальца, которого дедушка Мигухиль за бабкой гонял, и вопросил строго: что стряслось-то? Чего орём?

— Ужасть стряслась! — слегка заикаясь, сообщил он. — Сиамийи змей кусил! За ногу!

В общем, оказалось, что семилетняя сестрёнка его, Сиамийи, без спросу отправилась в лес, первоцветов нарвать и венок сплести, какие у старших девчонок есть и каким она завидует. А в лесу на пне гадюка свернулась, и что-то и них там с гадюкой вышло. То ли палкой её Сиамийи огрела, то ли просто, не заметив, на пенёк присела. Ну и цапнула её змея. Прибежала девчонка домой, воет вся, корзинку с первоцветами в лесу оставила. Тут, конечно, суетятся все, заживо дочку оплакивают. За бабкой, конечно, позвали, но пока старая приковыляет…

От шума и господин проснулся, выполз из сарая, щуря глаза от света и отряхивая сено с волос. В двух словах обсказал я, что случилось. А дальше уже ничего не мог поделать.

— Разойдитесь! — сказал он громко и властно. Я и то редко замечал за ним такой тон, а уж селяне и подавно отшатнулись. На месте людской кучи-малы обнаружилась маленькая зарёванная девчонка, сидящая на нижней ступеньке крыльца. Туда и проковылял господин Алаглани. Кривился от боли, но сам шёл, не опираясь ни на палку, ни на моё плечо.

— Где укус? — поинтересовался он, садясь рядом с девчонкой на кочки. Та молча ткнула пальцем в икру чуть пониже колена.

Огромная семья дедушки Мигухиля стояла в остолбенении. То, что происходило, никак они уразуметь не могли.

Меж тем господин велел девчонке:

— Глаза закрой и зубы стисни!

Потом, подняв её тонкую, словно тростинку, ногу, сильно сдавил пальцами, и как показалась кровь, прильнул к ней губами, всосал. Выплюнул, снова приник, снова выплюнул. И снова… Мне показалось, это никогда не кончится. Наверное, с полчаса отсасывал.

— Тряпок принесите, и почище! — не оборачиваясь к толпе, приказал он. — Шевелитесь, если спасти девчонку свою хотите!

Они, конечно, забегали. Вскоре перед нами был ворох тряпок, и господин, поморщившись, выбрал наиболее чистую. Разорвал на лоскуты и осторожно, не слишком туго обмотал укушенную ногу.

— Открой глаза! — велел господин девчонке. — Смотри на меня! Сейчас уснёшь, и больно не будет. Слушай, как считаю: раз, два, три, четыре, пять! Спать! Спать! Спать!

Девчонка трепыхнулась было, но потом зевнула и обмякла.

Господин попытался встать, но самому это ему не удалось, пришлось мне подсобить.

— Ну, молитесь Милостливому Творцу, чтобы всё обошлось, — устало сказал он селянам. — Вовремя поспели, яд не успел ещё по жилам разойтись. Положите её на лавку и следите, чтобы не шевелилась. Скоро она проснётся, тогда дайте выпить отвар коры длиноуса — если не у вас, то у знахарки вашей наверняка есть. Прослабит и остатки яда выйдут. А после молоком поите, да не скупитесь. Пить ей сейчас много надо. А место укуса пусть потом бабка барсучьим салом смажет и новую повязку наложит. Да смотрите, чтоб не туго! И не войте, не пугайте малую!

— Батя, пойдём, — потеребил я его. — Ты ж и сам яду наглотался, тебе прилечь бы.

— Воды принесите, — устало добавил господин. — Мне рот прополоскать надо.

Подошёл к нам дедушка Мигухиль, пристально посмотрел на господина.

— Так ты, стало быть, лекарь? — задумчивым голосом вопросил он.

Ну вот! Все наши хитрости пошли коту под хвост. И ведь не то беда, что господин змеиный яд высосал — такое, в общем, и селянин может уметь. Беда, как держался он, как повелевал. Не может так разговаривать дядька Арихилай, простой землепашец из Малой Глуховки. А вот лекарь, учёный человек — вполне.

— Да уж знаю, как оно обходиться надобно, с гадючьими-то покусами. Это ж дело такое… не ёлкин корень… бабка моя, покойница, обучила, значит, — отведя взгляд, забормотал господин Алаглани. Похоже, и до него дошло, что он натворил.

— И молочка бате тоже бы надо, — вставил я своё слово. — Он-то яд сосал, тоже потравился малость.

В общем, и молочка нам в сарай принесли, и рыбки вяленой, и сала, и грибов мочёных, и творогу, и яиц. Лично дедушка Мигухиль принёс, не побрезговал. На сей раз был он молчалив и по виду крайне почтителен.

Когда стемнело, шепнул я господину:

— Как нога? Получше? Идти сможете?

— Зачем? — отвернувшись к стене, мрачно спросил он. Сморило его, после всех треволнений и сытной трапезы.

— Затем, что уходить надо, — пояснил я. — Не нравится мне всё это дело. Они ведь поняли, что вы такой же землепашец, как я король норилангский.

— Да брось, Гилар, — сонно протянул он. — Даже если они что и подумали, какая в том беда? Главное, они нам благодарны, а до ушей начальства их трёп если и дойдёт, то нескоро. А завтра мы уже отсюда уйдём, ноге ощутимо получше.

Ну что мне, связать его надо было и волоком тащить? Помолился я Творцу, испросил нам обоим милостей, и тоже завалился спать.

И что мне снилось, в упор не помню. Может, и ничего — слишком уж за день устал.

А подняли нас на рассвете. Только что было тепло и темно — и тут вдруг сопение, лязг металла, и чьи-то руки переворачивают меня на живот, и выше лопаток, в основание шеи, упирается острие клинка.

— Не двигаться! Не сопротивляться! Не говорить! — раздался сухой, какой-то лающий даже голос.

Я и не пытался. Из такой позиции совершенно бесполезно трепыхаться — тут же проткнут. Оставалось лежать навзничь и клясть себя: надо было вечером всё-таки уболтать господина, заставить его уйти. Попались по-дурацки.

Меня меж тем, не поднимая и не переворачивая, принялись раздевать. Очень неприятное ощущение, братья! Будто курёнок ты, коего ощипывают, а после в суп.

Обнажили меня, и чехольчик со штучкой тоже сняли, а после вязать начали. Не как ночные в лесном доме — гораздо хуже. Руки назад вывернули, связали в локтях, запястья в железные кандалы замкнули и верёвками к бёдрам примотали. Ноги же от ступней и выше колен привязали к двум палкам, вроде как при переломе делать положено. Так что и в коленях теперь ноги не сомкнуть, не ударить никоим образом. И мало того — приподняв голову, губы мои обхватили широким ремнём и плотно затянули на затылке. Теперь я и говорить не смог бы — только мычать.

С господином в это же время делали то же самое. И лишь полностью нас обездвижив, наконец, перевернули.

Дверь сарая была настежь открыта, лился сквозь неё блёдный и холодный утренний свет. Солнце, видать, не взошло ещё. Над нами в сарае стояли шестеро. Пятеро в стальных бронях и кольчужных шлемах, шестой же — личность вполне знакомая. Унылого тощего баронета с высокими залысинами и в зелёном приглядском комзоле узнать было нетрудно. Поодаль, на дворе, толпились неясные тени.

— Что, щенок, не помогли мешочки твои? — ощерился баронет и без размаху, но сильно пнул меня по рёбрам. Вот же мелочные люди!

Потом нас выволокли за ноги на двор. Я, глядя снизу вверх, различил дедушку Мигухиля, здоровенного дядьку, подававшего вчера тряпки, простоволосых каких-то тёток в ночных сорочках.

— Вы не извольте гневаться, господин лекарь, — виновато заблеял дедушка. — Очинно семья наша благодарна вам, спасли девку-то! Только вот ведь какое дело, гонец вчера до полудня ещё прискакал, из столицы. Сказал, могут через вашу деревеньку такие-то проходить, и приметы описал. Кто укажет на таковых, двести огримов, значит. А кто изобличён будет, что видел да умолчал, тому двести плетей. Ну и сами понимаете, господин лекарь, двести огримов всяко лучше двухсот плетей…

Очень мне хотелось дедушке про совесть напомнить, припугнуть, что являться ему буду в ночных видениях, и всё такое. Но ремень перехватывал мой рот и не то что сказать — даже и сплюнуть было нельзя.

Нас так же волоком вытащили со двора на улицу. Там уже стояла огромная телега, запряжённая тройкой коней. А на телеге обреталась железная клетка. Туда-то нас с господином и запихнули, навесили на дверцу замок. Четверо стражников влезли на телегу, ещё один сел на козлы, а баронет вскочил на ожидающего рядом каурого жеребца — и мы неспешно тронулись в обратный путь, в славную столицу славной Державы нашей.

Два дня продолжалось наше путешествие. Лошади медленно плелись, да и по дороге расстояние заметно длиннее, чем напрямик лесом. Что рассказать об этих двух днях? Ну, прежде всего то, что почти ничего мы не видели. Клетку нашу, едва мы из Дальней Еловки на Северную дорогу выехали, завесили плотной холстиной — секретности ради. Гадить приходилось под себя, и оттого дух стоял тяжкий. Болтать мы с аптекарем не могли — рты стянуты ремнями. Ремни эти снимали только раз в день, когда кормили. Скудно, кстати — хлебные лепёшки давали и воду. Впрочем, даже и не будь ремней — о чём могли бы мы говорить, если по соседству пять пар ушей? Потому сидели во тьме, тряслись на ухабах, и каждый своё думал.

Я, к примеру, о том, вместе нас будут с господином допрашивать или порознь. По всему выходило, что порознь. Он — их главная цель, он чародей, а им к его чародейству ключик нужен. Я же — простой слуга, и тем лишь интересен, что при аресте затеял бой. Впрочем, тут годилось вполне простое объяснение. Господин решил из меня телохранителя вырастить. Потому и военному искусству учил — что, кстати, наши ребята подтвердят, видели же, как мы с ним на заднем дворе упражнялись с арбалетом и саблями. Мешочки со смесями мозголомными тоже можно на его мнительность списать. Мол, опасался грабителей, опасался ночных, потому и вооружил меня этими мешочками. А приглядские же сами виноваты — не представились честь по чести, откуда мне было знать, что они — власть?

Если поверят, то ничего ужасного со мной не будет. Высекут, ясен пень, и отправят на казённые работы. Сбежать оттуда и простецу Хайтару удалось, а мне уж точно как два пальца.

Но куда хуже, если придёт им в голову, что я не просто слуга и даже не просто телохранитель, а ученик чародея. Тогда могу что-то знать, и потому выпускать меня никак нельзя, а нужно допрашивать не торопясь и со всем возможным тщанием.

А многое зависело и от того, как поведёт себя господин. Что, если сломают они его, и расскажет он, как демона чужой печалью кормит и через кота силу чародейскую получает? А вполне возможно. И не таких ломали. Брат Аланар много мне рассказывал про то, как в Пригляде работают, и про Особый Сыск Нориланги, и про бывшую нашу королевскую Секретную канцелярию. А вот про то, как у нас в Надзоре дознание ведётся, говорил неохотно. Рано тебе знать, говорил, и вообще не наше с тобой это дело. У следователей своё служение, у нас — своё. Вместе, говорил, мы единое тело, но у разных членов и назначение разное. Кто-то мозг, а кто-то кулак, а кто-то глаз, а кто-то желудок… В общем, умолчал. Но я так смекаю, что если надо человека расколоть, вытянуть из него тайну — то и Пригляд, и Сыск, и Канцелярия, да и Надзор наш Праведный мало чем друг от друга отличаются. Ибо нужда превыше чести.

Так вот, если расколется он, то мне ничего не грозит. И более того, ребятам тоже. Он ведь всяко не сразу расколется, он условия выдвинет, и они на эти условия пойдут, никуда не денутся. Слуги аптекаря для них всё равно что соринки под ногами. Но если отдаст им господин свою тайну, то получается, зря я работал? Получается, Надзору нашему никакой пользы уже не будет? И чародейство останется безнаказанным, и как оно творится, мы досконально не узнаем.

И тут задумался я, а зачем нам это знание? Не волшбу же творить? Мы ж мало того, что добрые колесиане, мы боевой кулак Доброго Братства, не хухры-мухры. Нам сила особая Творцом дана, чародейство вражье на нас не действует. Хотя… если не действует, то как же тогда зеркала и свечи? Как же удавалось господину ввести меня в тонкий сон, горести глубинные на поверхность души вытягивая? С другой стороны, а тот случай на постоялом дворе, когда он семёрку ночную шибанул жутью? Все ж разбежались, кроме нас со стареньким братом. Значит, на нас всё же не действует? Или вот когда наши братья Гоххарсу накрыли. Уж на что там колдуны мощные — но и получаса не прошло, как заполыхали рыжим пламенем. А уж тем более брата Алаара и его отряд вспомнить, когда он меня от бесолюбов избавил. Может, что-то действует, а что-то нет? Или тут мало моего Первого Посвящения?

Но от этих, честно скажу, муторных и неприятных мыслей вернулся я к думам о господине Алаглани и о том, что будет, если станет он на Пригляд работать. Значит, быть скорой войне с Норилангой, и немало крови прольётся. Или чего-нибудь ещё замутят. Пригляд — боевой кулак Нового Порядка, а я, хоть и почти не помню Старый, от Нового ничего хорошего не жду. Доброе Братство ущемили, Надзор наш разогнали, рабов и холопов так освободили, что горше прежнего рабства им стало. Взять того же Хайтару… Гнусности всякие расцвели, что раньше по тёмным углам таились. Вспомнить хотя бы грустную судьбу Дамиля… Мы в своё время с братом Аланаром много про всё это говорили. А господин Алаглани, как я понимал, думает о Новом Порядке ничуть не лучше. Каково ему будет под Приглядом ходить?

И ещё я понимал, что какие бы условия он себе ни выторговал, с принцессой Хаидайи-мау и Илагаем ничего не получится. Их ему не отдадут, это ещё более сладкий кусок, чем вся его чародейская сила. Шутка ли сказать: последняя кровь правившей династии? А ну как претендент на престол образуется? Тот же Илагай хотя бы? Да, братья, я понимал, что по букве закона о престолонаследии так не получится, но кто ж букву соблюдает, когда такие вещи на карту поставлены?

А что, если сломают господина не сразу, а после долгих пыток? Тогда ведь он не только свою кошачью тайну выложит, а вообще всё. И про скитающуюся принцессу, и про князя Гирхая с остатками заговорщиков, и про меня, младшего надзорного брата?

О, вот это Пригляду будет кусок так кусок! Получить через меня ниточку к Надзору… это ж великое дело! Давно пытается Пригляд нас вычистить, а всё без толку. Но теперь, с моей помощью…

А что? Я тоже ведь человек из мяса и костей, меня тоже сломать можно. Особенно если не торопиться… Хотелось мне, конечно, верить, что даст мне Творец Изначальный силу все муки выдержать, как древние праведники, но я-то про себя всё понимал. Они великие, они светлые, их души точно огромные костры, а моя — так себе, лучинка. И труслив я, и хвастлив, и злопамятен. Потому на чудесную помощь свыше мне рассчитывать было не с руки. О том только и дерзнул молиться, чтобы не сломаться мне раньше времени, пока не исчерпан предел моих сил.

И тут уж совсем мрачные мысли меня одолели, поскольку начал я в подробностях представлять, как они там в приглядской темнице со мной работать буду. А ведь говорили же мне, и брат Аланар, и другие братья, что воображение наше — первейший нам враг, ибо его мощью кормим мы искушающего беса, и подобно оно острому ножу, который в своё же брюхо повёрнут. И потому нельзя позволять ему разыграться, а следует сосредоточиться на чтении молитвенных последований. Пытался я сосредоточиться, но получалось плохо. Всё представлялись мне клещи да штыри, «кобылки» да поворотные блоки.

И я даже рад был, что в клетке нашей темно и господин не видит на глазах моих слёзы.

Лист 35

В приглядскую темницу нас привезли утром, и понял я это лишь по тому, что после долгой стоянки телега тронулась, но довольно скоро остановилась. Значит, ночевали где-то под стенами города, а с восходом, как открыли ворота, въехали в славную столицу нашу и добрались до приглядских владений.

Света дневного мы так и не увидели. Телега остановилась в крытом дворе, нас вытащили из клетки, тут же завязали плотными кусками парусины глаза и на руках понесли куда-то. В камеру, должно быть, подумал я.

Но ошибся. Когда нам сняли повязки, оказалось, что мы в бане. Под потолком, громко треща, горели два факела, стояли кадки холодной и горячей воды, обнаружились тут шайки, тёмное мыло и мочалки.

Нас развязали, и коренастый пожилой дьдька, видимо, начальствующий над местными стражниками, сказал:

— Четверть часа вам чтобы помыться. Одежда вон тут приготовлена. И без глупостей, господа.

Он указал на чёрные дырки под потолком. Похоже, бойницы, и каждая пядь тут простреливается. Впрочем, и без этого не имело смысла дурить. Двое, безоружные, против приглядской охраны — нет, братья, из ума я ещё не выжил.

Отмылись мы, оделись в сложенное на лавках. Одёжа простая, но добротная. Холщовые штаны чуть ниже колен, холщёвая же рубаха с длиннющими рукавами — чтобы завязать их на спине, если узник попытается до чьей-нибудь морды добраться. Слышал я о таких приглядских затеях. Между прочим, мне одёжу по росту подобрали, что ничуть не порадовало. К чему бы такая забота? Не считают ли меня важной птицей?

Умытых и одетых, нас повели по узкому коридору, кончавшемуся лестницей. Та тянулась и вниз, и вверх. На миг замерло у меня сердце — куда дальше-то? Вниз — значит, в камеру или в пыточный подвал. Вверх — уже менее понятно.

Повели нас вверх, на этаж выше. Не скажу, что это именно второй, поскольку не знаю, где у них эта баня находилась. Может, в глубоком подвале. А как привели в большую чистую горницу, там окон не оказалось. Всё те же трескучие факелы свет давали.

Ничего особо жуткого в горнице той не обнаружилось. Ни пыточных орудий, ни жаровни. Но и не сказать, чтобы приняли нас как дорогих гостей. Потому что привязали к стенам — меня к той, что слева от двери, господина — к правой. Там в стенах кольца железные были, а в кольцах петли ременные. Обхватить вокруг пояса, защёлкнуть — и готово. Прикинул я, что такая привязка — не для пыток, а из обычной предосторожности — чтобы допрашиваемый не кинулся на допросчика.

А вот допросчика-то в горнице и не было. Стоял у дальней стены простенький столик с письменным прибором, и не стул даже — обычный табурет. Ещё в той стене виднелась дверь. Скромная такая дверца, узенькая и не выше моего роста.

Приметил я чёрные дырки под потолком, поймал взгляд господина и чуток задрал голову: мол, имейте в виду, под прицелом мы. Хотя, может, и не было никого за этими дырками. Но ведь наверняка всё равно знать нельзя.

Говорить мы, конечно, друг с другом не говорили. Ясно же, слушают. А жаль — очень стоило бы решить, как и что на предполагаемые вопросы отвечать, чтобы не звучали наши ответы вразнобой.

Долго мы так стояли, к стенам привязанные. Может, час, может, более. Потом скрипнула дверца, приоткрылась, и просочился в горницу низенький человечек, худенький, с пожёванным лицом и остатками серых волос над ушами. Одет он был скромно — в серый камзол с окантовкой бледно-зелёного цвета, и в серые же узкие штаны. На ногах простенькие башмаки из свиной кожи, без блях и бантов, какие любят носить высокородные. На локтях суконные нарукавники — видать, много приходится дядьке писать.

Проскользнул он за столик, уселся на табурет, обмакнул перо в чернильницу, положил перед собой чистый лист бумаги и надолго задумался. Потом поднял на нас тусклые глаза.

— Ну, здравствуйте, господин Алаглани, аптекарь вы наш главный, — голос у него оказался тихим и каким-то шершавым. Таким голосом доски бы ошкуривать. — И ты, слуга Гилар, тоже здравствуй. Уж извините за тягостную дорогу к нам, но это ж вы сами так далеко забрались. А зачем, спрашивается? Разве от нас, от Пригляда Тайного, можно куда скрыться? Нет, от нас скрыться нельзя. Разве что в Небесный Сад или в пропасти преисподней, да и то… всюду у нас свои людишки имеются.

Он помолчал, пожевал губами. Пока всё шло, как я и предполагал. Интересно, что дальше будет.

— Между прочим, господин, не назвавший себя, только сейчас я услышал, что пленён именно Тайным Приглядом, — желчно заметил господин. — Ни люди, ворвавшиеся разбойным образом в мой дом, ни люди, захватившие нас в деревне, так и не удосужились представиться. Посему я имел основания опасаться разного рода преступников, начиная от разбойников и кончая иностранными лазутчиками. Этим и объясняется моё бегство.

— А мне говорили, вы умный, — хмыкнул допросчик. — Трудно, что ли, было сообразить, кому вы потребовались? Знаете ведь за собой грешки, так?

— С кем, собственно, имею честь? — уклонился господин от разговора о грешках.

— Да какая вам разница? — пожал плечами допросчик. — Ранее мы с вами не виделись, и как бы ни пошёл наш разговор, вряд ли увидимся впредь. Потому что я кто? Я человек маленький, подневольный, моё дело спросить и записать. А далее вами другие люди займутся, поувесистей. Ну что, господин Алаглани, готовы ли вы сотрудничать с приглядским следствием и правдиво отвечать на наши вопросы? Или намерены противиться следствию?

— Я честный гражданин Державы, мне нечего таить от властей, — сухо ответил господин. — Спрашивайте.

— Э, нет, — едва заметно улыбнулся допросчик. — Порядок есть порядок. Давайте следовать установленному регламенту. Итак, даёте ли вы клятву именем Державы отвечать на все поставленные вопросы честно, искренне, досконально, ничего не искажая и не скрывая?

— Даю, — кивнул господин. А что ещё ему оставалось? Заявить, что видал он их тут всех в еловом гробу?

Допросчик склонился над листом, заскрипел пёрышком. Потом выпрямился.

— Ну а ты, отрок Гилар, сын купца Гиарази и беглый каторжник, даёшь ли таковую клятву? Готов ли отвечать на все поставленные вопросы честно, искренне, досконально, ничего не искажая и не скрывая?

Ишь ты! Значит, известен я им как купецкий сын, и жалостливая история купецкого сына им тоже известна! От кого? Ясен пень, от Амихи с Гайяном.

Пришлось и мне дать такую клятву — куда ж деваться-то было? Но мысленно, братья, я произносил положенную в таких случаях молитву: «Прости мне, Творец Видящий и Испытующий, ложь во благо Братства Твоего доброго, и не вмени её в день, когда предстану перед справедливым судом Твоим».

Допросчик аккуратно записал мою клятву, потом поднял голову.

— Напоминаю вам обоим, что согласно параграфу девять Уложения о ведении следственных дел Тайного Пригляда, нарушение данной вами клятвы однозначно трактуется как преступление против безопасности славной Державы нашей и карается отделением обеих рук по локоть, и обеих ног по колено, также вырыванием ноздрей и ослеплением. Таковы формальности, — добавил он и, вновь склонившись над бумагой, поставил там какую-то закорючку.

Не сказать, чтобы не ожидал я чего-то подобного, но всё равно жутко стало.

— Ну а тогда, — выпрямился на табурете допросчик, — расскажите-ка вы нам, господин Алаглани, с какой целью вы отравили неделю назад Благоуправителя нашего.

У меня от таких его слов челюсть отвисла, и у господина, вроде бы, тоже. Во всяком случае, молчал он долго. Потом твёрдо сказал:

— Заявляю вам ответственно, что никогда в своей жизни не встречался я с гражданином Благоуправителем, не привлекался к нему в качестве лекаря, не составлял для него по чьему-либо приказу или просьбе целебных снадобий. Потому обвинение сие полагаю абсурдным.

Допросчик чуть изогнул бледные тонкие губы..

— Я не сомневался, что именно так вы и ответите, господин Алаглани, но имеются очень серьёзные основания полагать, что вы сейчас лжёте. Ибо гражданин Благоуправитель был отравлен ядом, для составления коего требуется корень изирамийяра, и только вы поставляете в лечебницу Дома Высокого Собрания означенный ингридиент. Единственный из всех городских аптекарей.

— Ну поставляю, и что? — господин даже улыбнулся, услышав такую чушь. — Заметьте: я поставляю корень, а не яд. Мало ли кто мог использовать сей корень в преступных целях?

— А расскажите-ка тогда о своих сношениях с разведкой Нориланги, — не моргнув глазом, предложил допросчик.

— Сношений с разведкой Нориланги не имею, — сухо ответил господин.

— Ой ли? — допросчик воздел перо к потолку. — А разве не лечили вы три месяца назад высокородного господина Бизаурини-тмау?

— Лечил, — недоумённо ответил господин, — и что с того? Кто ко мне обращается, того и лечу.

— Да будет вам известно, — важно сообщил допросчик, — что высокородный господин Бизаурини-тмау уже месяц как изобличён в сотрудничестве с норилангской военной разведкой, и назвал ваше имя в числе прочих своих сподвижников.

— Полагаю, — медленно проговорил господин, — что когда рука или нога зажата в тиски, или раскалённый стальной прут касается тела, то человек что угодно скажет и какие угодно имена назовёт, лишь бы его от муки избавили.

— Или напротив, только страх муки вынудит упирающегося злодея сказать правду, — возразил допросчик. — Ладно, об этом мы ещё поговорим подробно. А пока что расскажите о своём сотрудничестве с преступным сообществом, именующемся Праведный Надзор.

Вот тут у меня в животе и похолодело. Я вроде как совладал со своим лицом, но какой ценой мне это далось! Хотелось, конечно, верить, что и это такая же пугалка, как и предыдущие, но верилось с трудом.

— Понятия не имел до сего мига, что подобное сообщество существует и ныне, — строгим голосом сказал господин. — Разумеется, я, как и любой человек, знаю, что до Одержания действовал при Добром Братстве Праведный Надзор, имеющий целью карать вероотступников и бесопоклонников. Новый Порядок, однако же, пресёк деятельность сего органа, а наиболее одиозные его служители оказались под державным судом и были частью казнены, частью же приговорены к работам на рудниках. После сего Праведный Надзор прекратил своё существование и остался лишь в области воспоминаний о тёмном прошлом.

— Ну что вы, господин Алаглани, дурачка из себя строите? — укоризненно покачал головой допросчик. — Уж вам ли не знать, что Праведный Надзор всего лишь сменил свой статус? И вот сему непреложное доказательство!

Он сунул руку во внутренний карман камзола и выложил на стол мою штучку! Две соединённых трубки, чёрная и белая, два зубчатых колеса. А ведь мог я догадаться! Срезав с меня чехольчик, не в канаву же его выкинули! И как теперь выкручиваться?

— Знаком ли вам сей предмет? — строго сказал допросчик. — Хотя не трудитесь лгать, разумеется, знаком. Называется он сиробикан и представляет собой сдвоенную духовую трубку, стреляющую отравленными колючками. Оружие сие используется лазутчиками Праведного Надзора и более никем, ибо тайну мгновенно действующего яда Надзор хранит как зеницу ока. И поныне никому не удалось разнюхать секрет, ни нашим людям, ни Особому Сыску в Нориланге. Так вот, почтенный господин Алаглани, сей предмет был обнаружен у вашего слуги, отрока Гилара. Который, стоит заметить, оказал столь решительное сопротивление при первой попытке вашего ареста. Ну и как вы это объясните?

Господин тяжело вздохнул.

— Видите ли, — сообщил он, — я действительно готовил из Гилара себе телохранителя. Потому что имел основания опасаться за свою жизнь. Каким-то образом в среду ночных разбойников проникли слухи — сразу скажу, ложные слухи! — о моём необычайном богатстве. Было уже несколько попыток взлома. Каюсь, я не стал сообщать в городскую Стражу, думал, что скандал мне ни к чему, а справиться тут можно и собственными силами. Потому я принял некоторые меры безопасности, и, в частности, решил воспитать из Гилара телохранителя. Имея военное прошлое, я стал обучать его сабельному и ручному бою, стрельбе из лука и арбалета. Но поскольку Гилар всё-таки ещё мальчик и слишком слаб, чтобы на равных сражаться со взрослым противником, я решил вооружить его и более… гм… неожиданными предметами. К примеру, теми мешочками со смесью воздействующих на восприятие веществ… а также и этим, как вы совершенно правильно заметили, сиробиканом. Сиробикан же сей получил я шесть лет назад в качестве платы за мои лекарские услуги. Пришёл ко мне сильно израненный человек, судя по манере речи, добрый брат. Я долго выхаживал его, не надеясь на достойную мзду, а исключительно из человеколюбивых соображений. Но пациент мой, уходя исцелённым, всё же расплатился со мной, подарив эту вещь и объяснив, как ею пользоваться. Так что если чем я и провинился перед законом, то лишь тем, что не сдал этот сиробикан куда следует. Впрочем, на основании какого именно закона я должен был это сделать?

Ай-да господин! — возликовал я. Надо же, сам сообразил, что следует отвечать и про мешочки, и про штучку. И как складно придумал! Поди найди сейчас этого израненного брата, и кто вообще шесть лет назад его видел? Из слуг нынешних тогда только Тангиль был, да поди найди самого Тангиля…

— А ты, отрок Гилар, что скажешь? — усмехнулся допросчик. — Правду ли говорит господин твой?

— Истинную правду! — заверил я. — Дал он мне штучку эту и показал, как дуть в неё. Но, сказал, только на самый крайний случай, а без особой нужды ни-ни!

— А почему одна трубка белая, а другая чёрная? — поинтересовался допросчик.

— О том не ведаю, господин мой! — сказал я. — Мне велено было в белую дуть, а в чёрную ни в коем разе!

— И что, приходилось дуть в белую? — вкрадчиво спросил допросчик.

— Нет, господин, ни разу такого не случалось! Никто при мне на господина аптекаря не нападал, только тогда, ну когда они… ну то есть эти… в смысле, ваши… когда в кабинет ломанулись. Но я и то штучку не достал, а только мешочки. Мешочки, господин мне сказал, для человеа-то и вовсе безвредные. Оклемается и здоров будет.

— Что ж, Гилар, — грустно вздохнул допросчик. — Вижу я, что не хочешь ты мне правду говорить. Посему сейчас отведут тебя в одно место, и после ты, надеюсь, сговорчивее станешь.

Тут же главная дверь отворилась, в горницу вошли двое стражников. Молча отвязали меня от стены, взяли с обеих сторон за руки и повели по коридору. Дошли мы до лестницы, спустились этажом ниже, туда, где баня была, потом ещё ниже, видать, в самый глубокий подвал. Там такой же коридор, такие же факелы трещат. Завели меня в комнату с железной дверью, встали за спиной. А в комнате обнаружился толстый и лысый дядька в кожаном фартуке. Немолодой уж, лет пятидесяти. Дядька, ясен пень, а не фартук.

Ну, посмотреть там было на что. Всё как в допросной и положено. И дыба имелась, и лесенка для растягивания, и малиновыми углями пламенеющая жаровня, и ручные винты, и ножные. Клещи опять же разных размеров на столе разложены — любуйся, мол, оцени красоту!

Молчал лысый дядька, ждал, когда насмотрюсь вдоволь. Потом сказал:

— Что ж ты, отрок, такой упрямый-то? Здесь, милый мой, упрямиться не след, здесь у нас надо сразу правду говорить. А чтоб лучше осознал — спусти-ка портки да на лавку ложись.

В общем, высекли меня. Не так чтобы очень уж зверски, но весьма болезненно. Как если бы дядюшка Химарай, находясь в благодушном настроении. После натянул я штаны, и те же стражники отвели меня обратно, в верхнюю горницу. Привязали снова к стене. А я о двух вещах размышлял: первое — это зачем драли. По всму выходило, что попросту напугать решили. Коли так, то оно радует. Значит, считают меня обычным мальчишкой-слугой, более всего на свете розги боящимся. Выходит, единственное, что у них на меня есть — это штучка, сиробикан то бишь. Ну а почему пыточную показывали — это понятнее. Об этом слыхал я. Не след человека сразу терзать, пусть он сначала сам себя потерзает страхами. Страхам нужно лишь верное направление придать, и для того показывают ему всё это палачье хозяйство. Второе же, что волновало меня — это о чём в моё отсутствие успели допросить господина.

— Очень не советую вам так себя вести, господин Алаглани, — меж тем увещевал его допросчик. — Ибо терпение наше не безгранично, и способов развязать вам язык имеется великое множество…

И тут случилось удивительное событие. Дверка за столиком — та, маленькая, чуть ли не игрушечная — отворилась, и в горницу, согнувшись, чтобы не удариться о косяк, вошёл высокий мужчина. На вид примерно как и господин Алаглани, то есть чуть за сорок. Лицо вытянутое, подбородок треугольный, из примет — шрам в форме галочки над левой бровью. Волосы чёрные, длинные, переквачены синей лентой на лбу. Одет в зелёный приглядский комзол, но заметно роскошнее, чем у допросчика… На широкой перевязи — небольшой тонкий кинжал.

— Брысь, Агирхи! — сказал он ленивым тоном, и допросчик тут же юркнул в дверцу — словно крыса, когда кто-то ночью входит со свечой на кухню.

— Извините, господин Алаглани, — теперь голос его оказался иным, мягким и бархатистым. — Тут получилось некоторое недоразумение, вашим делом должен заниматься я, а не сей мелкий работник, которого вовремя не оповестили. Виновные будут наказаны. Должен представиться: Арахиль Беридаи-тмау, начальник пятого управления Тайного Пригляда.

— То есть это теперь вы, господин Беридаи-тмау, будете допрашивать меня насчёт отравления Благоуправителя? — усмехнулся господин Алаглани.

— Зачем так официально? — прищурился новый следователь. — Можете звать меня просто Арахиль. Я, знаете ли, не сторонник всех этих регламентов, параграфов. Кстати, вы голодны? Насколько мне известно, вас доставили сюда довольно грубым образом… но тут извинений не прошу, поскольку это было продиктовано соображениями безопасности… в том числе и вашей.

Он хлопнул в ладоши, и в горницу тут же сунулся стражник.

— Отвязать обоих и принести завтрак. На двоих. Нет, на троих, — велел Арахиль. — Вино чтоб ариналайское было. И поживее там!

Стражник деловито отвязал нас — сперва господина, затем меня. Поклонился в пояс начальнику пятого управления ия и скрыля за дверью.

— Вы, конечно, не знаете меня, господин Алаглани, — меж тем продолжал Арахиль, прохаживаясь возле столика. — А ведь я очень обязан вам, два года назад вы исцелили от почечных камней моего дядюшку, высокородного Игаири-тмау. Я преклоняюсь перед вашим лекарским искусством. Да и не только лекарским…

— Так что насчёт отравления? — напомнил господин.

— Ах, это, — отмахнулся Арахиль. — Ну да, согласно официальной версии всё именно так и было, гражданин Благоуправитель отравлен злоумышленниками, но благодаря самоотверженным усилиям лекарей выжил и полностью исцелился. Сами понимаете, слухи о покушениях полезны для сплочения общества… разумеется, если это происходит не каждую неделю. Что же касается вашей причастности к отравлению, то это всего лишь одна из многочисленных версий, и при определённых обстоятельствах ею можно принебречь. То же, как вы понимаете, касается и норилангской разведки, и сотрудничества с Праведным Надзором. Если мы договоримся, то можете забыть обо всех этих вздорных, бездоказательных и, главное, неподтвердившихся в ходе расследования обвинениях.

— А о чём будем договариваться? — напрямик спросил господин.

— Зачем же так вот сразу? — удивился Арахиль. — Погодите, сейчас принесут завтрак, вино… за трапезой и обсудим. Такие вещи на пустой желудок обсуждать не следует. Пока же давайте поговорим о предметах не столь важных.

— Например, что с моим домом? — предложил господин Алаглани. — Он цел? Или, после вторжения ваших дуболомов, разграблен?

— Ну, положим, дуболомы не мои, — уточнил Арахиль, — а из второго управления. Но спешу вас успокоить: с домом всё в порядке, за ним присматривают наши люди, лошадей и собачек исправно кормят.

— А слуги?

— А вот со слугами не всё так просто, — развёл руками Арахиль. — То есть один из них, Халти, у нас, очень толковый мальчик оказался, понятливый, вежливый. Я даже думаю, не предложить ли ему службу в Пригляде? Разумеется, если вы его отпустите. С Хайтару мы побеседовали и вернули в дом, он сейчас там и присматривает за порядком. Трудолюбивый паренёк, всем бы таких хороших и нелюбопытных слуг… А вот двое других… как же их звать-то… да, Алай и Дамиль… вот их мы недосчитались. Проще сказать, сбежали они ещё до того, как люди из второго управления заняли дом. И найти их пока не удалось.

Вот это новость! Я чуть что не присвистнул. Хорошо, если начальник пятого управления не врёт, и Алай действительно вовремя смылся. Только вот зачем он потянул с собой Дамиля? И куда им вообще идти? Куда они могли уйти, что уже пять дней Тайный Пригляд не может взять их след? Крайне интересно! Надо будет обдумать хорошенько, но только не сейчас. Сейчас важнее следить, как пойдёт главный разговор.

— А часом не знаете, — поинтересовался господин, — где отроки Амихи и Гайян, сбежавшие из моего дома и похитившие моё имущество? Говорят ведь, что Пригляд видит всё, ибо у него тысячи тысяч глаз…

— Часом знаем, — улыбнулся Арахиль. — Всё с ними в порядке, живы-здоровы, целы-невредимы. Как и похищенное имущество, кстати.

Меж тем дверь распахнулась, и стражник внёс в горницу накрытый и даже застеленный льняной скатертью столик. Второй стражник, идущий вслед за ним, тащил два табурета.

На столике красовалось огромное блюдо солянки со свининой, тарелка с нарезанными ломтями оленины, маленькие, но толстые хлебные лепёшки, маринованная в лимонном соке рыба, пузатый кувшин вина, глиняные кружки.

— Присаживайтесь, — приглашающе махнул рукой Арахиль. — Не стесняйтесь, поешьте вволю.

— Можно? — вопрощающе глянул я на господина и, получив в ответ кивок, скоренько придвинул табуреты к столику.

Некоторое время мы молча занимались солянкой, запивая её ариналайским — очень прянным, но при том очень слабеньким вином.

— Итак, давайте не будем ходить вокруг да около, господин Алаглани, — предложил Арахиль, допив свою кружку. — Вы можете оказать нашей Державе неоценимую помощь.

— Помощь какого рода? — уточнил господин.

— А то вы сами не понимаете? — усмехнулся Арахиль. — Разумеется, магического, чародейского, колдовского, волшебного… какие ещё термины тут применяются? Ах, да, ещё «тайное искусство»! Вы, господин Алаглани, как достоверно нам известно, великий мастер сего искусства, но применяете его по мелочам. Я же… мы же предлагаем вам принести свои способности в дар Державе. В дар, который будет достойно вознаграждён. Подождите, не перебивайте, — замахал он руками. — Я прямо-таки предвижу, что вы мне сейчас скажете. Что нет у вас никакого дара, что вы просто хороший лекарь, а все слухи о вашем чародействе — это только беспочвенные слухи. На это я немедленно отвечу, что будь сие только слухами — ни за что не решились бы мы задержать столь уважаемого гражданина, как вы. К сожалению — а вернее, к счастью для всех нас — это не слухи, а проверенные факты. Вы — чародей, к вам иногда обращаются люди за помощью, и вы помогаете. Мы знаем, что это за случаи, что это за люди. При необходимости можно было бы устроить очную ставку… но я надеюсь, такой необходимости не возникнет.

— Я не понимаю, — удивился господин, — а что, собственно, вам нужно? Исцелить кого-то неизлечимого?

— Господин Алаглани, ну что вы как маленький? — улыбнулся Арахиль. — Я, конечно, не особо разбираюсь в делах магических, но и того, что знаю, достаточно для откровенного разговора. Магия — это просто сила, необъяснимая современной наукой. Имеет ли эта сила природное происхождение, или же внеприродное, нам с вами совершенно неважно. Главное, что чародей по своему усмотрению может тратить эту силу, облекать её в разные формы. Например, можно пролить огненный дождь над неприятельскими позициями… вскипятить воду в озере Саугари-гил… превратить свинец в золото… наслать на жителей Нориланги слабость духа и тела… расколоть горы Наираш-Минайи. Чародей просто чует, сколько силы потребно для того или иного воздействия, и как её использовать. Гораздо сложнее и важнее, как получать. Как тратить, не вопрос, а вот как добыть?

— Я правильно вас понял? — прищурился господин, — что Тайному Пригляду нужны вовсе не мои магические услуги? Вы ведь не станете просить меня сделать то или это? Вам нужно узнать, как я добываю силу, и если узнаете, я потеряю для вас всякий интерес. У вас, как вы полагаете, будет способ, ваши ручные чародеи им воспользуются… в государственных интересах, само собой. Но вот я — лично я — стану бесполезен. И тогда меня придётся уничтожить, чтобы я больше никому ничего не сказал.

— Как вы можете думать о нас так скверно? — вскричал Арахиль и чуть не опрокинул тарелку с олениной. — Вы нам будете крайне нужны, вы будете обучать наших магов! Само собою же ничего не сделается! Кроме того, мы намерены предложить вам возглавить группу мудрецов, исследующих тайны природного и духовного мира. Вам будут предоставлены все необходимые помещения, приборы, денежные средства…

— Ох, господин Беридаи-тмау, — в голосе господина желчь перемешалась с горечью, — жизнь приучила меня думать о людях скверно. Вы мне сейчас расписываете золотую клетку, но я же понимаю, что как только получите способ — немедленно от меня избавитесь. Не потому что вы такие жестокие, нет. Просто это самое разумное решение, а в разумности вам, приглядским, не откажешь. Но вы делаете одну очень серьёзную ошибку…

— Это какую же? — повёл бровью Арахиль.

— Вы разделяете чародея и способ. Как будто способ существует отдельно от чародея. Но это же не пироги испечь, не сапоги стачать… или ещё что-нибудь, что может сделать всякий. Да, я действительно чародей, глупо отпираться. Да, я знаю, как добывать силу. Но сей способ действенен только для меня, у другого ничего не выйдет, даже если ему всё в мельчайших подробностях изложить.

— Мне знакома такая позиция, — кивнул Арахиль. — Но должен заметить, что в ней есть изъяны. Любой хороший пекарь считает, что у другого пироги получатся хуже, любой хороший сапожник уверен, что пошить как он, никто не в силах. Откуда вы взяли, что способ ваш не годится для других? Вы пробовали? Нет? Так давайте попробуем!

— Вряд ли что выйдет из этой затеи, — скривился, как от кислого, господин.

— А вы не торопитесь говорить нет, — участливо посоветовал Арахиль. — Вообще, нам незачем торопиться, времени у нас с вами изрядно. Подумайте, взвесьте все «за» и «против». До завтра успеете? А чтобы вам легче было согласиться, я попрошу тебя, Гилар, убедить своего господина и учителя. Видишь ли, мальчик, какое дело… Ты очень обидел моих коллег из второго управления. Да, всё понимаю, ты верный слуга, ты защищал своего господина, ты даже не знал наверняка, наши ли то люди или кто ещё… Но факт остаётся фактом: они имеют на тебя огромный зуб и очень просят отдать на расправу. Тебя только что водили кое-куда и показали кое-что. Так вот, показали только малую часть того, что имеется в нашем распоряжении. И если твой господин будет упрямиться, я не смогу защитить тебя от гнева их начальника. С чем я пойду к своему начальству, если не получу результатов? Меня, знаешь ли, далеко пошлют. И будут правы. Не умеешь работать — так хотя бы не вмешивайся в дела других управлений. Зато, если мы с господином Алаглани договоримся, я сумею тебя отстоять. Поверь, я не сторонник бессмысленных жестокостей, но дальше пятого управления моя власть не распространяется. Вот так-то, — и он потрепал меня по волосам. — Ну, до завтра!

Потом нас отвели в камеру. Да, братья, не в разные посадили, а в одну. Понятно зачем — чтобы разжалобил я господина, рассказывая о том, что повидал в пыточной. Тут ведь понятный расчёт: если даже сам не испугается, то меня пожалеть должен: ребёнок всё ж таки…

Лист 36

Камера вполне ничего оказалась. Тесноватая, правда, но ведь не пляски же нам тут плясать. Локтей шесть в длину и столько же в ширину. Два набитых сеном тюфяка, большое деревянное ведро для надобностей. Крошечное окошечко под потолком забрано толстой решёткой, но стекла нет и потому не душно. Света оттуда всего-ничего льётся, но хотя бы не наткнёшься ни на что. Дверь в камере железная, в ней откидное окошечко — для кормёжки. Я померил — две пяди в ширину и пять в длину. Голову не просунешь. Впрочем, окошечко открывается только когда стражники еду приносят.

В цепи нас не заковали, и это тоже радовало, потому что два дня связанным пробыть — сами попробуйте. Руки всё ещё побаливали и гибкость к ним не до конца вернулась.

— О чём поговорим? — испытующе спросил господин Алаглани, усевшись на свой тюфяк.

— Да о чём тут говорить можно? — ухмыльнулся я. — Тут же стены ушастые, точно зайцы.

— Кстати, куда тебя водили? — поинтересовася он.

— Да так, пустяки, — я животом улёгся на тюфяк. — Стращали. Чтоб я вас тоже постращал. А чего стращать-то? Чему быть, того не миновать, а чему не быть, о том и думать без толку. Мне так сосед наш говаривал, брат Галааналь, в Тмаа-Урлагайе. Ну, который грамоте меня учил. Всё, сказывал, в руке Творца, а мы только вольны принять сердцем или не принять. Изменить же Высшую Волю человекам никак невозможно.

— То есть, утверждаешь, в любых обстоятельствах можно сказать «да», а можно сказать «нет», причём какого именно ответа ждёт от нас Творец Изначальный, нам знать не дано, — из полутьмы откликнулся господин. Потом, помолчав, спросил: — И что же, по-твоему, лучше сказать?

Умён! Пускай те, кто нас сейчас слушает, считают, будто мы о делах благочестивых беседуем: о Высшей Воле, о милости Творца и прочем. На самом же деле он совета моего спросил: соглашаться ли на предложение Арахиля?

Я ответил не сразу. То есть ответ-то у меня был, но как его потоньше высказать? И тут кстати пришлись рассказы брата Аланара.

— Мне брат Галанааль сказку однажды поведал. Жил-был рыбак один, и не везло ему по жизни. Улов плох, лодка течёт, постоянно чинить приходится. Замуж за него никого не пускали, ибо хибарка ветхая, денег ни гроша. Кое-как всё же кормился. Одно лишь у него достояние было: голос чудесный. Как начинал он песни петь, так все сбегались слушать. И вот как-то шёл он с базара, где улов свой скудный задешево продал. А навстречу ему старичок незнакомый. И спрашивает старичок: ты что такой понурый? Отвечает рыбак: да вот, не заладилась жизнь, рыба не ловится, огород чахнет, девушки замуж не идут. А старичок спрашивает: ну а чего бы ты хотел? Чтобы рыба ловилась, чтобы огород цвёл или чтобы за тебя кого отдали? Подумал-подумал рыбак, да и говорит: чтобы рыба. Потому что коли рыбы много будет, то и денег, и тогда самую лучшую девушку за меня отдадут, заодно и будет кому огородом заняться. Хорошо, отвечает старичок, будет тебе рыба. Но если я тебе, то и ты мне. Вот что ты мне можешь отдать такого особого, что у тебя есть, а у других нет? Рыбак и отвечает: да бери мой голос, всё равно от него никакого проку. Ладно, кивает старичок. Меняем, значит, за рыбу голос? Да или нет? Да, сказал рыбак. Быть по сему, ответил ему старичок, да и пропал тут же из виду. Эге, сказал тут рыбак, уж не подшутил ли он надо мной? И слышит свой голос, хриплый да грубый, как вороний грай. Тогда взял он свою лодку, выгреб в море, кинул сети. И пошла в сети рыба. Косяком пошла. Вытягивает он сети, кидает рыбу в лодку. Много рыбы, просела лодка и дала течь, ибо чинёная-перечинённая была. Кричит рыбак хрипло, выбрасывает рыбу из лодки, да где там! Воды уже по самые борта. Вот так и потонул он, ни с чем оставшись, а дедушка тот хитрый за просто так чудесный его голос получил.

— Занятная сказка, — усмехнулся господин. — Но уж больно печальная. А вот скажи, если бы рыбак выбрал огород? Или жену? Что тогда было бы?

— И я брата Галанааля о том же спрашивал, — сообщил я. — А он мне так ответил: если б огород рыбак выбрал, то поначалу всё бы там прекрасно цвело и росло. И тогда позавидовали бы его огороду соседи, да и отняли бы землю такую чудесную. Известно ж, как сие делается. Денежку писарю в местную управу, денежку в учётную палату… а после окажется по записям, что и не рыбака эта земля вовсе, а соседская. Запил бы он тогда с горя, да по пьяному делу в канаве бы и утоп.

— Ну а если б он выбрал девушку?

— Оказалась бы жена стервой сволочной, пилила бы его беспрестанно, а то и поленом по хребту. Корила б его — неумеха, лентяй, бестолочь, неудачник, и в постели плох, и ни к какому делу не годен. Обозлился бы рыбак, по пьяному делу схватился бы за нож и прирезал жену вредную. А соседи повязали бы его и в стражу сдали, и повесили бы его по приговору уездного суда.

— А что было бы, скажи он старичку «нет»? — не отставал господин.

— Да всякое могло быть, — пожал я плечами. — Мог бы жить как жил, и по-прежнему печалиться, не помышляя о том, что дал ему Творец Изначальный наилучшую жизнь, для него возможную. Мог бы сгинуть в морской пучине, с рыбаками такое бывает, даже с теми, у кого лодки новые да ладные. А мог бы уйти в дальние края и там найти своё счастье. Кто знает, говаривал брат Галанааль, какова о нём Высшая Воля? Но уж то безусловно верно, что когда тебе на дороге такие старички попадаются и такой выбор предлагают, не говори «да».

— Что ж, — чуть слышно вздохнул господин, — если жизнь настолько печальна, нам остаётся лишь напоследок отоспаться. В клетке-то оно не слишком удобно было, а тут, можно сказать, роскошь…

И он вскоре захрапел, а вслед за ним и я. Ну в самом деле, что ещё узникам остаётся? И ничего мне не снилось.

А разбудил меня стук в железное окошечко. Странный какой-то стук, тихий, осторожный. Не стала бы стража так стучать. Да и вообще никак бы не стучала. Отворили бы с лязгом, да и всё.

Первым делом я толкнул господина. Что бы то ни было, а ему тоже следует быть настроже. Затем подобрался к двери и стукнул легонько по окошечку. Створка его тут же начала сдвигаться вверх — медленно, зато без лязга. И вскоре в чёрном проёме появилось чуть видное лицо.

— Амихи?! — я чуть не вскрикнул от изумления. Вот уж кого не ожидал более увидеть.

— Я это, Гилар, — прошептал он. — Он самый.

Господин Алаглани тихонько подошёл ко мне, встал за спиной.

— Ну и что тебе надо, Амихи? — спросил я.

— Да вот повиниться пришёл, — убитым голосом ответил он. — А господин тут?

— Тут, Амихи, тут, — подал голос аптекарь. — Ну и как же ты объяснишь ваше с братом поведение?

— Не о том спрашиваете, господин мой, — перебил его я. — Ты как сюда пробрался? А стража?

— Здесь коридор глухой, тупиком кончается, — пояснил Амихи. — А стражники в другом конце сидят, двое. То есть уже не сидят, а лежат, дрыхнут. Я с ними в кости играть затеял, кувшин вина поставил. Ну и проигрался. А в вино ещё раньше сонный порошок подсыпал, из травы чернокрыл. Давно ещё из вашего травяного сарая заныкал, авось пригодится. Вы не бойтесь, они часа два так проваляются, а смена караула только на закате, ещё часа через четыре.

— А ну как пойдёт начальник стражи караулы проверять? — недоверчиво спросил я.

— Не пойдёт, — хихикнул Амихи. — С ним сейчас Гайян в камушки режется и выигрывает, а начальнику вусмерть отыграться хочется.

— Я смотрю, вы тут с братцем неплохо обжились, — заметил господин.

— Ну так, — голос Амихи был невесел. — Мы ж тут, можно сказать, свои. Считается, что в пятом управлении служим, младшими, значит, исполнителями.

— И что ж исполняете? — хмыкнул я.

— Да что велят, то и исполняем, — вздохнул Амихи. — Велели вон пойти в услужение к господину аптекарю, мы и попались ему на глаза в нужную минутку. Ну и служили. Велели тайну его колдовскую разнюхать, как он и чем волшебство творит — вон и разнюхали.

— Постой-ка, — встревожился я, — а не слушают ли сейчас нас?

— Не-а, — отмахнулся он, — сейчас не слушают. Потом будут, к вечеру. Они ведь не дураки, понимают, что после той клетки и голодухи вы сейчас, наевшись да вина напившись, дрыхнуть должны. А к вечеру, значит, оклемаетесь, станут вас думы всякие грызть, и вот тогда начнёте меж собой обсуждать положение своё. Самое время для слухачей.

— Ну раз так, — вмешался господин, — тогда расскажи, что вы с братом сумели разведать? Как именно я творю чародейство?

— Да через котяру вашего и творите! — удивился его вопросу Амихи. — Котяра-то волшебный, мы с братом давно это смекнули. Разве б стали обычного кошака так холить и лелеять? Причём сами же всё делаете, слугам не дозволяете. И таскаете его в лабораторию, а после волшбу творите. Значит, он-то вам колдовскую силу и даёт. А значит, настоящий-то волшебник он и есть, а вы только ему желания загадываете, и он исполняет.

Господин чуть не подавился смехом, а вслед за ним и я. Но сдержался — смеяться сейчас никак не следовало.

— И давно вы это поняли? — спросил господин.

— Да к зиме где-то так, — признался Амихи. — Догадывались и раньше, но всё равно сомнения оставались.

— Сообщали в Пригляд о своих догадках? — уточнил я.

— Нет, — мотнул головой Амихи. — Зачем о непроверенном говорить? Так, сказали только, что господин доподлинно чародейства творит, и что выясняем мы его тайну. А нас и не торопили особо, до весны. Весной же начальник у нас сменился, старого, господина Хирагаи-тмау, дели куда-то и господина Беридаи-тмау назначили. А он лютый, он шевелиться велел, быстрее чтобы результат был. А не то…

— А не то что? — не утерпел я. — Задницу надерут?

— Если бы, — сморщился он. — В общем, так всё склалось, что нельзя уже было медлить. Просто подслушивать с чердака — это ж, может, ещё три года ждать, а у нас уже не было времени. Ну и решили мы — всё, хватит. Счёт уже на дни пошёл. И потому прихватили мы кошака, да и рванули в приглядский домик в северной части, откуда нас сюда и забрали.

— Похоже, Амихи, ты что-то не договариваешь, — задумчиво протянул господин. — В чём причина такой спешки? Три с половиной года ждали, а тут раз — и рванули? Только ли в строгом господине Беридаи-тмау дело?

— Не только, — сдавленно произнёс Амихи. — Вы что ж думаете, мы с братцем по доброй воле на Пригляд нюхачили? Думаете, Новый Порядок очень уж любим? Обстоятельство у нас было, и такое, про какие говорят «нужда превыше чести». Матушка наша тут, в приглядской темнице, в заточении сидела.

И он, давясь слезами, рассказал горестную ихнюю историю. Братья происходили из богатого купеческого рода. Купцы Ирахузи сукном торговали, кожей, льном и шёлком. Караваны гоняяли на север и на юг, торговля шла прекрасно, и от отца к сыну передавались накопления. За шесть поколений никто не прогорел, никто на зуб ростовщикам не попался, и с властями всегда дружили, знали, кому сколько дать. Но вот четыре года назад всё рухнуло. Амихи того доподлинно не знал, просто ли оклеватали их купцы-соперники, или действительно папаша его, достославный Лигурай, тайно продавал оружие на север, мятежникам — но в одну ночь Пригляд арестовал всех. Имущество в казну, папашу Лигурая — на кол, а маму, достославную Заурихайи, в темницу по обвинению в пособничестве. Мол, знала о преступных делах мужа, и не донесла. Братьев же, коим тогда исполнилось двенадцать, поначалу в ту же камеру сунули. Месяцок они там посидели, вместе с матерью, на прелой соломе спали, крыс гоняли — всегда кто-то один бодрствовать должен был, не то погрызут. А потом привели их в кабинет к доброму седенькому дедушке, оказавшемся Хирагаи-тмау, начальником пятого управления.

Дедушка и предложил пацанам выгодную сделку. Они поработают на Пригляд, сделают полезное для Державы дело, а за то их матушку переведут в хорошую чистую камеру, где ни крыс, ни клопов, ни тараканов, и кормить станут не хуже, чем дома было. И более того — как только исполнят братья порученное им большое дело, узнают доподлинно то, что следует узнать, матушку выпустят и даже домик для проживания подарят.

Ну и кто бы не согласился? Братьев, конечно, не сразу нюхачить отправили, сперва несколько месяцев учили. Разные люди с ними занимались, показывали, как правильно подслушивать, подглядывать, как прятаться, как следы заметать, как воровать, как с людьми себя верно держать. Поварскому делу тоже учили, чтобы в доме господина Алаглани заняли они особое место. Ведь, если вдуматься, для нюхачей кухня — это наилучший выбор. Можно от чужих глаз укрыться, и пока один в кухне возится, второй может господина подслушивать. А ещё можно из дому выходить, за припасами. Надо ли добавлять, что лавочник, у коего они припасами закупались, был приглядским? Через него и шла связь.

Подумалось мне тогда, до чего же смешным я, должно быть, им казался, когда купецкого сына из себя корчил и предлагал способы деньгу сколотить. Но и полезен я им был, ибо пока таскался с корзинами на базар — как они думали, в Нижний Город, у них время высвобождалось. Полезный такой дурачок.

Раз в месяц разрешалось им матушку навещать. По одному, понятное дело. Один в кухне возится, другой вроде как в лавку за продуктами пошёл…

А зимой матушка приболела. Хоть и камера чистая, и кормёжка хорошая, а прилипла к ней какая-то хворь. Лекарь приглядский смотрел её, конечно, да, видать, не сильно старался. Он-то в тайные дела не посвящён, для него она такая же узница, как и прочие. Прописал порошки, особого толку не дававшие.

Вот потому-то и без грозных напоминаний Арахиля братья решили ускориться. Думалось им, что на воле наймут они маме наилучшего лекаря… может, даже, господина Алаглани, через подставных, конечно. А маме всё хуже. Вот и рванули они — кота хвать, через забор шасть, а в Пригляде и рассказали господину Беридаи-тмау, что истинный волшебник — вот он, рыжий, хвост трубой, шерсть дыбом. Надо только как следует попросить его чудо сотворить, и будет вам чудо.

Пробовали, конечно. Кот сожрал сметану и рыбу, нагадил на ковёр господину Беридаи-тмау, оцарапал его секретаря — но никакого чуда не сотворил. Братьев жестоко выпороли за глупость, но на всякий случай выкидывать кота не стали. «Может, в этом что-то и есть», сказал Арахиль и велел братьям присматривать за котом. Видимо, догадался, что не всё так просто, что если кот и замешан как-то в дела чародейские, то он только ключик, а господин Алаглани — замок. Или наоборот. Потому-то и дал приказ арестовать аптекаря. Арахилю тоже ведь своему начальству нужно достижения выказать.

— Всё это по-человечески понятно, — заметил господин, — но одного я никак не возьму в толк. Сейчас-то зачем ты пришёл? Зачем рассказываешь это всё? Зачем брат твой сейчас начальника стражи отвлекает? Совесть заела?

— И совесть тоже, — негромко сказал Амихи. — Мы ж от вас, господин мой, никакого зла не претерпели, а напротив даже. Редко кто так милостиво со слугами обращается. А скольким людям помогаете, и лекарским искусством, и чародейским. А мы вот так нюхачили, из-за нас вы тут и сидите, и грозит вам большая беда.

— Но ведь вы с братом сейчас сильно рискуете, — перебил его господин. — Если откроется, что вы сделали… вряд ли вашей карьере в Тайном Пригляде можно будет позавидовать…

— Сдался нам этот Пригляд сраный, — процедил Амихи. — Теперь уж всё, никакого смысла нет. Померла матушка, вчера.

Помолчали мы. А что тут скажешь?

— И что теперь? — спросил я наконец.

— А всё теперь, сваливаем, — объяснил Амихи. — Сейчас вот вернусь к братцу, и на закате уже далеко за стеной городской будем. Вы не переживайте, мы ребята ушлые, нас не догонят и мы не пропадём. Деньжат изрядно заначено, много больше положенного нам жалования. Потому и пришёл, повиниться, душу облегчить. И ещё… тут подарок вам.

Он нагнулся и секунду спустя уже вталкивал в раздаточное окошко что-то извивающееся и фыркающее.

— Вот, держите, — улыбнулся он, и я принял на руки нашего безымянного кота. — Я так смекаю, что может он вам тут пригодиться. Больше-то всё равно надеяться не на что, верить господину Беридаи-тмау без толку, обведёт. Ну, прощайте, господин мой. И ты, Гилар, прощай. Может, когда и свидимся…

Окошко бесшумно закрылось, и звук удаляющихся шагов Амихи уже миг спустя стал неслышен.

— Ну и что теперь будем делать? — спросил я господина, передавая ему тёплого, пушистого кота.

Он не ответил. Молча уселся на тюфяк, скрестив ноги, молча гладил свою рыжую радость, а радость урчала, довольная, что наконец-то всё устроилось. В полутьме камеры можно было различить только мутные силуэты, и я не видел глаза господина, но догадывался, что он сейчас счастлив. Всё-таки кот этот для него — не только способ силу получить, но и просто любимец. Странно даже было вспоминать, как осенью кидался он в него вещами и обзывал людоедом. Правда, чего ни скажешь по пьяни.

— Вот что я думаю, Гилар, — заговорил он наконец тихим и усталым голосом. — Ты сегодня рассказал мне сказочку про то, сколь непросто решать. Тебе, значит, и придётся сейчас решать, да или нет. Здесь, в этой камере, есть всё, что нужно для чародейства. Есть я, заключивший договор с демоном. Есть кот, через которого я отправляю горечь душевную и получаю силу. И есть ты, переполненный этой горечью с пяток по макушку. Понял меня?

— А как же зеркала, свечи? — усомнился я. — Разве без них получится?

Господин только рассмеялся.

— Да, конечно, свечи помогают быстрее погрузить человека в тонкий сон, а зеркала нужны, чтобы горечь не рассеивалась в эфире. Но это хоть и желательно, а всё же не настолько необходимо. Да, без зеркал кот впитает меньше твоей душевной боли, но ненамного. В итоге я потеряю, наверное, треть того, что получил бы в обычных условиях. Но и этого нам хватит в избытке.

— Хватит для чего? — уточнил я.

— Ясное дело, для чего, — язвительно сказал он. — Чтобы перенестись отсюда подальше.

— Это как вы сына вдовы перенесли, из камеры? — полюбопытствовал я.

— Да, примерно так. Но там было гораздо сложнее. Во-первых, много силы пришлось потратить на то, чтобы нащупать его точное местоположение. Во-вторых, перенести его надо было не абы куда, а в совершенно определённое место. Значит, между двумя точками следовало создать особого рода канал, что тоже весьма непросто. В-третьих, их с матерью нужно было переправить в Тмаа-Тхаалаш, а это тоже требовало большого расхода силы.

— Подождите, — прервал его я. — А как же карета, кучер?

— Ох, Гилар, — рассмеялся он, — это ж только видимость. Которая, кстати, тоже потребовала некоторого количества силы. Но как я иначе мог сделать? Чары следовало облечь в привычные людям формы. Иначе простой человек мог бы и сойти с ума.

— А я почему тоже видел эту повозку с кучером? — недоверчиво спросил я.

— Потому что тебя тоже коснулось созданное на том перекрёстке облако иллюзии, — терпеливо объяснил он. — А вот если бы ты наблюдал за происходящим с большого расстояния, то просто бы увидел, как они растворяются в воздухе. Но в нашем случае всё проще. Исходная точка переноса — вот эта камера, не нужно тратиться на её установление. С конечной точкой сложнее. Мне не хватит силы, чтобы перенести нас туда, куда ты вёл. Потому что я не видел этого места, не поставил там… как бы это пояснить… ну, своего рода маяк. Значит, нам придётся воспользоваться природными каналами, то есть конечная точка может оказаться где угодно. Силы хватит лишь на то, чтобы, во-первых, место выхода не оказалось под землёй, в воздухе или в воде, а во-вторых, чтобы оно было как можно дальше от столицы. Представь, скольких людей кинут на наши поиски! Всякие там находящиеся в паре дней пути Дальние Еловки нам не подходят. В общем, сейчас главное оказаться подальше, а там уж сообразим, что делать. Не в этом сложность.

— А в чём же она? — притворился я, будто не понимаю.

— В тебе, — вздохнул господин. — Скажешь ли «да»? Ведь я предлагаю тебе, младшему надзорному брату, принять участие в чародействе. Раньше тебя извиняло перед Творцом незнание, ты сперва верил в проверку здоровья, потом начал что-то подозревать, но ничего не знал достоверно. Теперь знаешь. Ты готов запачкать душу? Готов накормить своей болью демона? Ты подумал, что скажут тебе твои надзорные братья, если узнают?

Я только плечами пожал. Надо же, какие вопросы пришли ему в голову! И, главное, как своевременно!

— Господин мой, — столь же терпеливым тоном, как и только что он, начал я. — Всё это я обдумал ещё когда мы от приглядских удирали. Да, я младший надзорный брат. У меня есть задание, и я кровь из носу должен его выполнить. То есть препроводить вас в одно из надзорных укрывищ, где вы подробно расскажете, как работает ваше чародейство. У меня есть разрешение Малых Братских Врат на то, чтобы подвергаться чародейству. Братья же не дураки, они ж понимали, куда и зачем меня посылают. Понимали, что могу быть зачарован. И то не вменится мне во грех, ибо сделано ради блага Доброго Братства, а не с подлой целью. Мне всё равно ведь очищение проходить три месяца, как с делом управлюсь. А что вас касается, господин мой, то чародейством больше, чародейством меньше… да какая разница? Братство имеет власть и вашу душу очистить, буде на то ваша воля.

— Костром, что ли? — хмыкнул он.

— Зачем костром? — развёл я руками. — Не надо костра. На кострах палят чародеев нераскаявшихся, творящих зло. А с вами братья уж как-нибудь договорятся. И потому я говорю «да». Но только с условием…

— С каким же? — недоумённо спросил он.

— Вот смотрите, что получается, — объяснил я. — Перенесёмся мы куда-то — и вдруг появится у вас мысль от меня сбежать? Раньше-то иного выхода у вас не было, кроме как со мной идти, а теперь у вас кот есть. Найти ещё кого-нибудь с болью душевной, чтобы его боль на силу обменять — дело несложное. Много на свете горя, очень много. И как я смогу вас удержать? Вы всяко сильнее. Уж простите, что такие подозрения у меня имеются, а без них никуда. Я работаю, я дело порученное пока не исполнил.

Он снова засмеялся.

— Какой ты, однако, предусмотрительный… Ладно, Гилар, даю тебе слово, что убегать не буду. Сейчас некогда, а как окажемся в безопасном месте, объясню, почему это слово даю.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда не будем мешкать, начинайте.

— Сделаем так, — решил он, — ты приляг, сосчитай мысленно до сорока, чтобы выгнать посторонние мысли. И приступим.

Господин сел на корточки сзади, положил мне на плечи руки, чуть сдавил.

— Вспоминай, Гилар! Вспоминай, что душу твою грызёт, что в кошмарах снится, что отравляет память. Закрой глаза. Сейчас я досчитаю до десяти, и ты уснёшь, и увидишь это. Раз… два… три…

Голос его сделался тяжёлым и гулким, точно молоток, забивающий гвозди в мой череп. Но больно не было, просто отяжелили веки и в ушах зазвенел колокол. Глухо, безнадёжно, как бывает при погребении.

А потом вдруг само как-то вышло, что камера сменилась двором. Нашим просторным задним двором, где я упражнялся в сабельном бое. Недавно выпал снег, и лежал на крышах белый, нетронутый, искрился тысячами алмазов в свете заходящего солнца. Но под ногами он превратился в серую мокрую кашу — и нам с братом Киамуси приходилось дополнительно следить за тем, чтобы не поскользнуться. Ему, конечно, проще — всё-таки двадцать лет это не двенадцать. Да, сабля у меня была полегче, откровенно сказать — едва ли не детская сабля, хотя игрушечной её не назвать, зарубить человека можно ею запросто. Если человек не будет сопротивляться.

А брат Киамуси очень даже сопротивлялся. Он, казалось, почти открыт моим колющим выпадам и рубящим ударам, но в последний миг чуть отклонялся в сторону, и клинок проходил мимо. Когда же сабли наши сталкивались — вернее, когда он считал нужным подставить свою под мои удары, то пробить его защиту было совершенно невозможно. И я подозревал, вовсе не оттого, что сабля у меня детская. Поэтому было обидно. Вроде два года уже занимаюсь, и хорошо занимаюсь, непрестанно, брат Аланар ни разу не отчитал меня за ленность — а поди ж ты, полчаса бьёмся, но не то что поразить — даже зацепить брата Киамуси мне никак не удавалось. При том, что брат Киамуси — вовсе не убелённый сединами мастер клинка, а такой же ученик, как и я. Просто учится шестой год, а у меня только третий начался.

Потом вдруг брат Киамуси перестал защищаться, а я в горячке схватки не понял, почему, и моя детская сабля впилась в щель между его ребрами. Ну, точнее сказать, не впилась, а только обозначила удар — уж чему-чему, а останавливать клинок в мизинце от цели меня первым делом обучили.

Но горячка схлынула, и я понял, почему брат Киамуси перестал сражаться. От сараев к нам спешил, смешно переваливаясь с ноги на ногу, толстенький и лысенький брат Миаругиль, занимавшийся со мной чистописанием и вычислением. Но по тому, как тряслись его щёки, я сразу понял, что речь пойдёт не о переходах из толстых линий в тонкие и не о сложении дробей.

— Стойте, ребятки, — произнёс он наконец, добравшись до нас. — Тут… в общем, такое дело тут. Пойдёмте-ка со мной.

И пока мы шли к воротам, он положил мне на плечо руку, чего доселе никогда не делал.

А там, едва въехавшая в ворота, стояла крестьянская телега, две низкорослые, мохнатые лошадки — к бою не годятся, а для тягла и пахоты в самый раз — рылись мордами в снегу, выискивая, должно быть, сухие стебли чернокрыльника.

На телеге, накрытое коричневой рогожей, лежало что-то. И уже подходя вплотную к борту, я догадался, что там, под рогожей, человеческое тело.

— Кто? — я резко дёрнул плечом, стряхивая руку брата Миаругиля. Тот не обидился, а, потупив глаза, прошептал:

— Ох, Гилар… Беда-то какая… Слишком мало было братьев, а тех — семь десятков. Он зарубил девятерых…

— Кто? — вновь спросил… нет, не спросил — закричал я. Понимание холодными пальцами уже щупало изнутри мои потроха. Уцепившись за край рогожи, я со всей силы дёрнул и сам качнулся так, что непременно упал бы, не подхвати меня брат Киамуси.

Рогожа сползла, а под ней… Брат Аланар лежал на спине, в его густой, с проседью, бороде запеклась кровь, лоб наискось перечёркивала рана, более похожая на трещину в глине, а глаза… Глаз не было. Чёрные клочья мяса были вместо глаз.

— Молись Творцу Милостливому, послушник Гилар, — уныло вздохнул брат Миаругиль. — Больно тебе, что уж тут сказать. Но ничего не делается без соизволения Высшей Воли.

— Почему? — завизжал я и бросился к телу. Схватил холодную, деревянной твёрдости руку, прижался к ней щекой. Все умные слова доброго брата Миаругиля отскакивали от меня как учебные стрелы от каменной стены угольного сарая.

Никто не мог мне ответить, почему, но меньше всего я нуждался в ответе. Что-то рухнуло во мне, оборвалось и полетело в бесконечную серую пропасть. Кажется, я в кровь разбил кулаки о борта телеги. Кажется, я валялся в растоптанном десятками ног снегу и царапал окровавленными пальцами замёрзшую землю — столь же твёрдую, как и теперешнее лицо брата Аланара.

Это было не как с матушкой и батюшкой — иначе. Там горе обвалилось на меня огромной песчаной горой и давило, вминало в землю, здесь же оно стало голодным волком, рвущим из меня куски мяса. И не только бурая тоска заставляла меня сражаться с ни в чём не повинной землёй. Ещё и обида. Бесполезная, бессмысленная, но оттого ещё более острая обида. Не знаю даже, на кого. Не думалось ни о Творце Милостливом, ни о Его Высшей Воле, ни о Пути Спасения. Вообще ни о чём не думалось, кроме раздирающей мысли: почему опять? Почему те, кого я люблю, должны умирать? Может, это я виноват, я притягиваю их гибель? Но отчего я такой? Я не просил делать меня таким!

Кажется, брат Киамуси схватил меня, визжащего и царапающегося, куда-то потащил — в тепло, от которого горе не только не таяло, но лишь сильнее набухало. Кажется, брат Миаругиль, или брат Аригалайси, разжимая мне оловянной ложкой зубы, поил отваром какой-то дряни, от которой я визжать перестал и даже заснул. Без всяких снов, точно провалившись в прорубь.

Проснулся я с радостной мыслью: ничего не было, ни телеги, ни рогожи, ни дыр вместо глаз. Это только приснилось, это ничего, так бывает. Но мысль эта, как слабый огонёк свечи, угасла на ветру… хотя какой ветер в келье? Окно закрыто наглухо, законопачено. Я вдруг резко, рывком понял, что всё это — самая настоящая правда. Всё было. И уже ничего, никак не изменить, не отменить. Ни земля, ни воздух, ни Доброе Братство, ни Творец Изначальный со всеми ангельскими силами не могут оживить брата Аланара.

А ведь, когда он отправлялся в ту поездку, никаких дурных предчувствий у меня не было. Я знал, что от братьев из Тмаа-Урлагайи поступило донесение о новом осином гнезде. На сей раз не простые бесолюбы, а какой-то новый их извод. Они не похищают младенцев, не кормят их истекающей жизнью демонов. Они вообще никого не убивают — вернее, не убивают тела. Тела тех, кто им попался, ходят, дышат, едят, испражняются и совокупляются. Более того — они чинят заборы, ведут купеческие записи в амбарных книгах, произносят речи в Городском Собрании и даже (был такой случай) проповедуют в храме. Но душ в телах более нет, куда-то вытекли души. А телам никого не жалко, тела никого не боятся, ни о чём не мечтают и, конечно же, никого не любят. Как это происходит? Какой-то новый вид чародейства? Новые уловки демонов? Брат Аланар не должен был заниматься тонким нюхачеством. Ибо внедриться в их гнездо невозможно. Ему поставили простую и ясную задачу. Известно было от урлагайских братьев место, известно было время. И даже число было примерно известно. Налететь, перебить, захватив нескольких языков. Языков доставить в северное укрывище, где ими займутся мастера-допросчики.

Утром на другой день брат Миаругиль, поселившийся в нашей с братом Аланаром келье, рассказал, что из всего отряда выжило только трое. Душегонов — так назвали этих извергов — оказалось не десять и не пятнадцать. Их оказалось семьдесят, и собрались они двумя часами раньше названного срока, сумев поэтому обнаружить нашу засаду. Видно, скорбно заметил брат Миаругиль, душегоны подозревали о том, что Надзор ими рано или поздно займётся, и потому через своих людей подкинули наивным урлагайским братьям ложные сведения. Теперь извести негодяев будет куда сложнее — они попрятались в крысиные норы, выяснив, что мы и впрямь охотимся, а также вырезав лучший наш отряд скорого спасения.

Но всё это было уже неважно. Я лежал, отвернувшись к ноздреватой каменной стене, и не помышлял о мести. Что мне душегоны? Когда-нибудь их выловят и спалят, но разве этим вернуть брата Аланара? Разве услышу я снова глухой и чуть хрипловатый его голос, разве назовёт меня кто-нибудь малышом (на что я немножко обижусь), разве коснётся его огромная, сминающая гвозди ладонь моих отросших волос? Разве кому-нибудь я теперь нужен? Да, вокруг полно добрых братьев, и они впрямь добрые. Они кормят меня и лечат, обучают разным знаниям и умениям, наставляют на верный путь. Они, не колеблясь ни на миг, защитят меня от кого угодно… И всё же… Будь на моём месте другой, ничего бы для них не изменилось. Никто из них не разбудит меня, когда я снова начну плакать во сне, и не станет, взяв на руки, баюкать как младенца, пока я не забудусь безмятежным сном. Для них я только послушник Гилар, а таких послушников в Надзоре не один и не два… Я лежал, и стена передо мной расступалась, открывала проход в серый мир, где никто меня не любит. Я не хотел туда идти, но разве кого-то это волновало? Камень за моей спиной смыкался, и ничего не оставалось делать, как шагать между двух стен — чёрной и белой, и я не мог понять, какая хуже. Оттого слёзы покатились по щекам, выжигая кровавые дорожки, я дёрнулся, и…

И оказался в тёмной камере, обнимающий холщёвую обивку тюфяка. У левой щеки моей урчал кот, а виски мои осторожно, кончиками пальцев, массировал господин Алаглани.

Я поглядел на свои пальцы — и в первый миг они показались мне окровавленными, словно я пытался разодрать каменный пол темницы. Но потом понял, что это всего лишь так упал скудный свет из окошка.

— Всё, Гилар, всё, — бормотал господин Алаглани, не убирая, однако, пальцев от моих висков. — Я отправил ему твою боль, и сейчас получу силу. Вечером уже сможем уйти.

— Значит, не сразу он платит? — мне стало интересно. — Будь я и в самом деле купецким сыном, сказал бы — утром гвозди, вечером гроши.

— Да, обмен происходит последовательно, — кивнул господин, окончив, наконец, массировать. — По-разному бывает — когда через час, когда полдня ждать приходится. Но обычно пара-тройка часов. Главное, он всегда расплачивался честно.

— Тогда я посплю, — решил я. — А вы разбудите меня, как пора будет.

И, к огромной моей радости, не приснилось мне ничего.

Лист 37

Мы дождались, когда солнце поднимется повыше и сгинет плотный, сырой туман, в котором видишь только пальцы вытянутой руки, не больше. Идти в таком тумане, конечно, не стоило. Зачем повторять ёлкин корень?

А вот когда солнечные лучи разорвали, развеяли пелену, когда заблистали на росе бесчисленными алмазами и изумрудами, когда загремел, затрещал, запиликал птичий хор — тогда мы и вышли из леса на луг, за которым ещё со вчерашнего вечера приметили какую-то дорогу.

Понятно, что под ночь никуда не сунулись, а устроили стоянку в лесу. Костёр зажечь труда не составило, остатков силы вполне хватило господину, чтобы щелчком пальцем породить в груде собранного хвороста огонёк. Со жратвой было похуже. Господин Алаглани в подробностях изъяснил мне, что чародейством пищу не добыть. Нет, можно взять её откуда-то и перенести хоть себе в рот. Но только для этого следует очень точно знать, откуда берёшь. С точностью не то что до пяти — до мизинца, добавил он. И расход силы для этого потребовался бы не меньший, чем тот, благодаря коему вместо каменной приглядской темницы оказались мы на этом лугу. И потому обошлись молодыми побегами рыжедольника, вполне питательными, хотя и не сказать чтобы шибко вкусными. Правда, кот от рыжедольника отказался, из ручейка лесного мы его напоили, но вот насчёт еды ничего сообразить не смогли, и пришлось ему поголодать. Очень был недоволен, орал ночью громким и наглым мявом. Нет чтобы поохотиться на полёвок и лягушек — ждал, что накормят слуги. Мы, то бишь, с господином.

Когда шли лугом к дороге, я всё вспоминал, как это было — перенос то есть. А это, братья, интересная штука. Ручаюсь, никому из вас не доводилось переноситься. Да, брат Изураги, я прекрасно понимаю, что сие демонские пакости и что благочестивому колесианину даже и думать про то не след. Я только того не понимаю, брат Изураги, почему с такой пылкой верой вы не на сельском приходе землепашцев наставляете, а в Надзоре служите. У нас приходится думать и о пакостях, иначе как же с ними бороться? И ничего я не дерзю, брат Изураги. Я даю положенный отчёт, а насчёт наказать меня — давайте про то после. Итак, братья, это было просто здоровски!

Силу господин получил уже под вечер, когда перечёркнутый клочок неба в окошке заметно потемнел. И я мог своими глазами наблюдать, как всё происходит, ибо спал не так уж долго. Впрочем, внешне это было не слишком интересно. Господин просто гладил кота, опустив подбородок, его глаза были закрыты, а туловище едва заметно раскачивалось вперёд-назад. Пальцы медленно и осторожно гладили кота по шерсти. Вот и всё.

Потом он резко распрямился, всстал, держа кота на руках.

— Я гляжу, Гилар, ты уже проснулся. Тогда начинаем. Подойди ближе.

Держа кота левой рукой, он правой обхватил меня за плечи. Пару мгновений мы стояли и ничего не происходило, затем пространство перед нами начало светлеть и вскоре превратилось в белую с синеватым отливом завесу. Казалось, её сшили из множества молний.

— Туда, — велел господин, и мы одновременно шагнули вперёд.

Не знаю, братья, с чем это сравнить. Ну вот радугу в небе видели? Даже брат Изураги видел? Превосходно! А теперь представьте, что вы идёте внутри радуги, переходя с одной её полоски на другую, и при каждом переходе вас охватывает облако света, и невозможно описать, какие оттенки цветов вспыхивают у вас перед глазами. Под ногами не пойми что — мягкое, но не проваливаешься, и видно не дальше протянутой руки, но зато какие краски, какие переливы! Это просто море цвета, это… нет, братья, тут гусляр нужен, чтобы передать, а где уж мне…

В общем, шагали мы по этой радуге, и сколько это заняло времени, сказать не могу. И долго вроде, и жалко было, что закончилось всё же. А закончилось как-то резко, хлопком. То плясали передо мной фиолетовые сполохи с розовым отливом, и вдруг бац — а под ногами трава, впереди луг, справа темнеет лес, и огромное малиновое солнце наполовину уже скрылось за окаёмом.

Я спросил, конечно, господина, всякий ли раз именно так бывает, с радугой. Оказалось, радугу только я видел, а он — полутёмный коридор, который всё время изгибался в разные стороны. В прошлые же разы, когда случалось ему переноситься, было по-всякому. И снежная равнина, где приходилось ему пробираться по пояс в снегу, и озеро, где надо было вплавь, и болото.

— Понимаешь, Гилар, — заключил он, — как оно на самом деле там, в канале перехода, мы не знаем. Неспособно человеческое восприятие сие отразить истинно. И потому наше воображение подсовывает нам такие картинки, с какими проще там идти… а что такое канал на самом деле, мы, может быть, не узнаем никогда.

— Если это тропы демонского мира, — заметил я, — то лучше и вправду не узнавать.

— Может, и не демонского, — возразил он. — Не всё, к чему прикасаются демоны, становится их миром. Иначе следовало бы перестать дышать — ведь демоны обитают в воздухе. И перестать пить — они обитают и в воде. И перестать пользоваться огнём — ибо и там их обиталище. А я, Гилар, думаю так, что Творец Изначальный создал на самом деле гораздо более сложный мир, чем нам кажется. И если даже с демонской помощью мы прикасаемся к каким-то ранее закрытым для нас областям, то это всё равно области мира, дарованного человеку Творцом.

— Давайте-ка в лес, — перевёл я разговор на более важные вещи. — Незачем тут торчать, тем более, ночь скоро.

Ну и переночевали, без всяких неприятностей. Не считая, конечно, голодных комаров. На то, чтобы их отогнать, чародейской силы у господина уже не хватило. А может, и пожадничал.

Когда мы вышли на дорогу, я сказал:

— Теперь, господин мой, надо нам придумать, кто мы и зачем. А кроме того, понять, где оказались. Вот вы знаете, где мы?

— Знаю только, что где-то не далее чем в трехстах лигах от столицы, — сообщил господин. — На большее расстояние вряд ли хватило бы силы. Но направление может быть любым.

Кот, ехавший у него на плече, мурлыкнул, вроде как подтверждал: да, мы хрен знает где.

— Значит, придётся разузнать так, чтобы не вызвать подозрений и недоумений, — вздохнул я. — А объяснять придётся многое. Например, почему мы идём без вещей, почему босые, откуда у нас кот.

— И ты знаешь ответы на все эти вопросы? — поднял бровь господин.

— Сдаётся мне, — начал я, — что там, где есть дороги и леса, должны быть и разбойники. Тем более, если мы далеко от столицы забрались. И потому… — я вздохнул… — и потому звать вас Гуаризи, и держите вы скобяную лавку. Сейчас сообразим, где… впрочем, если от столицы мы не дальше трехсот лиг, то и Тмаа-Урлагайя годится. Ну а я, само собой, сынок ваш, Гилар, и вы меня к торговому делу приобщаете. А знаете, куда мы с вами направлялись? Да в столицу, на ярмарку. Скоро же ярмарка будет, в первую седмицу лета начало, по обычаю, то есть меньше недели осталось. Думали мы с вами, папаша, топоры наши и гвозди по высоким столичным ценам продать, вот и договорились за десять огримов с почтенным Рухабаи, купцом из той же Тмаа-Урлагайи, который шелками торгует и тоже на ярмарку с караваном собрался. Вот мы и попросились пристроиться. Ящики наши на ихние телеги погрузили, поехали. Ну а караван, конечно, вчера ограбили, почтенного Рухабаи зарезали, там вообще знаете какая бойня случилась! Охранники-то его доблесть выказали, схватились за сабли, но и разбойники, ясен пень, вызверелись. В общем, нам с вами удалось сбежать в суматохе, а как прочие, то неведомо. Места нам незнакомые, день по лесу проблуждали, изголодались, комары нас пожрали. Осталось только нам с вам в пыли поваляться, а то одёжа больно чистая.

— А кот? — напомнил господин.

— А кот господину Рухабаи принадлежал, он души в нём не чаял и всюду с собой таскал. Кота мы подобрали, и, коли сумеем вернуться в родную Тмаа-Урлагайю, то отдадим кота родным шелкоторговца. Всё-таки последняя память…

— Хм… — пожевал губами господин. — Значит, купец я и должен разбираться в торговле скобяными товарами?

— Да чего там разбираться, — утешил его я. — Вот я не разбираюсь, и что, уловили вы меня на вранье? Главное, знать, что скобяные — это разные там гвозди, топоры, молотки, пилы, косы… Ещё надо знать, что такое приход и расход. И прибыль — это когда из прихода расход вычесть. Ну и всё. Если нам настоящий торговец скобяным товаром встретится, то побольше молчите и вздыхайте горестно. Только совсем уж дурачка из себя не стройте, как в Дальней Еловке. Там переиграли вы малость.

— А куда мы, по твоей версии идём? — поинтересовался господин.

— Знамо куда, в столицу! Там у вас дружок имеется, медник Буруилай, он деньжат немного на обратную дорогу одолжит. Кстати, такой Буруилай по правде в столице есть и по правде медник. Если чего, подтвердит. Наш человек, надзорский. Самое смешное, господин мой, что будь мы в столице, всё гораздо проще бы устроилось. Зря вы нас так далеко закинули. Ну а что до моей придумки, то в ней, конечно, есть слабые места. Например, почему никто не слыхал о захвате каравана? Попадался ли вообще кому на пути этот караван? Ладно землепашцы из какой-нибудь Еловки, хоть Дальней, хоть Ближней, им сгодится, они кроме ёлок своих, ничего в жизни не видали. Но вот уже для постоялого двора или трактира придумка начинает хромать. А ещё может случиться вдруг, что кто-то из собеседников наших бывал в Тмаа-Урлагайе. Дыра, конечно, ещё та, но вдруг? Тогда наша придумка развалится как детский куличик из песка, если башмаком наступить. Но ничего лучшего я пока придумать не могу.

— Ну а какие наши настоящие планы? — деловито спросил господин. — Что делать-то будем?

— Что-что, — проворчал я, — пробираться в ближайшее укрывище Надзора. Лучше бы в северное, конечно, оттуда меня и посылали на дело, там все братья знакомые. Но можно и любое другое, я все нужные слова знаю, чтобы нам поверили. Вы, кстати, не забыли обещание своё? Не задумали сбежать с котом?

Он ничего не ответил, только вздохнул тяжело.

Мы шли, а солнце поднималось всё выше. Давно высохла на траве роса, редкие деревца, попадавшиеся на пути, оделись листвой, и становилось жарко.

— А что ты будешь делать, Гилар, когда мы придём в это твоё укрывище? — спросил вдруг господин.

— Ну как что? — не понял я. — Отчитаюсь о работе и буду ждать нового задания, а до той поры упражняться и учиться.

— И чему же в Надзоре учат отроков? — полюбопытствовал господин.

— Ну, перво-наперво, вероучительные книги, — охотно объяснил я. — Потом философия, риторика, языки древнего мира, языки нынешних народов, землеописание, судьбы народов и держав… Законоведение, народоуправление, торговое дело… А ещё — физиология, естествознание, лекарское дело, между прочим. А вы чего ожидали? Что у нас юношей обучают, как пытать колдунов? Как щипцы калить?

— Ну, — замялся он, — не в такой степени, конечно, но… Я полагал, главное дело Праведного Надзора — искоренять ереси и чародейства… Зачем для этого философия и народоуправление?

Я припомнил, что отвечал брат Аланар, когда я спрашивал о том же. Да и другие братья говорили…

— Тут вот какое дело, господин мой… При Старом Порядке Надзор и впрямь только ведьмами да чародеями занимался, ну и всяческим язычеством и бесолюбством. И не было нужды особо обучать отроков, ибо этим занималось Доброе Братство в своих школах и университетах. Но после Одержания всё изменилось. Доброму Братству ныне запрещено наставлять юношей в науках, а дозволено только совершать службы в храмах. Однако наимудрейшие братья поняли, что так будет не вечно, и Новый Порядок сменится чем-то иным, потому что за ночью всегда приходит день, за лунами — солнце. А потому следует заранее готовиться. Братству нужны образованные люди, которые в нужное время смогут возродить всё разрушенное, а то и, если будет на то Высшая Воля, управлять Державой — временно, конечно, до установления законного порядка. Но как обучать, чтобы не пронюхали Стража с Приглядом? Кто это будет делать? Где? Вот потому-то нынешний Праведный Надзор занимается ещё и этим. Вообще, Надзор сейчас занимается всем, что по закону не смеет делать Доброе Братство.

— Вот, значит, как… — задумчиво протянул господин. — Значит, Надзор теперь не только кулак Братства?

— Ага! — подтвердил я. — Ещё и глаза, и уши, и мозги… Между прочим, нам очень нужны образованные люди, особенно способные научить других. К нам таковые стекаются — и из посвящённых братьев, и миряне, которые с Новым Порядком не ужились. Поэтому, когда мы доберёмся… Вот как здорово было бы, если бы вы ребят лекарскому делу учили, свойствам трав…

— Это ты так думаешь? — господин выделил голосом слово «ты». — Только вот что скажут твои старшие братья? Не разожгут ли костерок? Зачем им чародей?

— Бывший чародей, — теперь уже и я надавил на слово «бывший».

— А вот тут не уверен, — тихо, но твёрдо возразил он.

— В чём? — не понял я.

— В том, что бывший. Я, Гилар, не могу разорвать свой договор с демоном.

— Это почему же? — присвистнул я. — Что может этот ваш демон против Творца Изначального и созданного Его волей Доброго Братства? Нам дана сила и власть сокрушать любую мощь демонскую. Сами видели, как наши парни повязали и спалили эту самую Гоххарсу. И видели, что меня на постоялом дворе колдовским страхом не зацепило, да и того старенького брата, между прочим. Ну сами посудите, как бы иначе мы с чародеями справлялись? Против святого колеса, против молитв наших они бессильны!

— Видишь ли, Гилар, — тихо и медленно заговорил он, — дело вовсе не в том, что я боюсь демона. Я не собираюсь разрывать наш договор, потому что мне он нужен. Мне нужна сила. И я буду её получать! Если ваш Надзор собирается мне в этом помешать, то нам не по пути, уж извини.

Я сплюнул на дорогу. Тяжелое что-то, муторное набухало в груди. Вот так, значит? И это после всего, через что мы прошли? После того, как спасали друг друга?

— Ну и зачем же вам сила? — столь же медленно, но и столь же твёрдо спросил я.

Господин Алаглани остановился, глянул на меня в упор.

— Что ж, пожалуй, пришло время сказать. Между прочим, ты мог бы и сам догадаться. Ты ведь зимой не просто так назвал госпожу Хаидайи принцессой, а господина Гирхая пресветлым князем. Понял ведь всё, да?

Я молча кивнул.

— То есть понял, что госпожа Хаидайи — это принцесса Хаидайи, младшая дочь бывшего нашего короля Таумараги Пятого, низложенного восемь лет назад. Судя по твоей сказочке о Дранохвосте, события восьмилетней давности ты неплохо представляешь. Впрочем, о чём я… Риторика, законоведение, народоуправление… Мне даже как-то неловко повторять общеизвестные вещи. Ты прекрасно знаешь, короля Таумараги повесили на воротах дворца. Казнили и всю его многочисленную родню… вернее, почти всю. Спастись удалось только принцессе Хаидайи и её дяде Гирхаю, двоюродному брату короля. Как это вышло, отдельная история… С тех пор принцесса и князь прячутся, скитаются, потому что на них ведёт охоту Новый Порядок. Пока не истреблена вся королевская кровь, наша нынешняя власть получается не слишком… как бы это сказать…

— Да так бы и сказали, не слишком легитимной, — помог ему я. — Чего мучаетесь-то. Не с купецким сыном разговариваете.

— А с чьим, кстати? — состроил он гримасу. — Не удивлюсь, если ты ещё и высокородным графом окажешься.

— За это не переживайте, из трактирных мы, — утешил я господина. — Отец мой трактир держал в Гурахайском крае. Кстати, давайте уж, что ли, с дороги сойдём. Вот представьте — стоят столбом какие-то двое посреди дороги и беседу ведут. А если проедет кто? Время не такое уж раннее.

За кустами действительно было и спокойнее, и удобнее — потому что кусты высокие, густые, и тень давали хорошую. Будь у нас хоть немножко жратвы — устроили бы привал, позавтракали. А так оставалось лишь кормить журавля байками.

— Так вот, с твоего любезного разрешения я продолжу, — сказал господин. — Общеизвестным является и то, что у принцессы Хаидайи есть сторонники, есть преданные ей аристократы, скитается она не одна. Конечно, её людей нельзя назвать армией, это, честно говоря, жалкая кучка. Несколько десятков человек всего, и не каждый из них такой великий воин, как князь Гирхай. Шансы восстановить Старый Порядок равны нулю, хотя некоторые горячие головы этого не понимают… причём эти головы бывают и седыми… На деле же остаётся только прятаться, нигде не останавливаясь подолгу. За голову принцессы, кстати, обещана награда в десять тысяч огримов. Нас с тобой, как помнишь, Новый Порядок оценил в двести. Пресветлый взял на себя охрану принцессы, и пока ему это удаётся, хотя бывали ситуации, когда только чудо спасало.

— Или сиробикан, — вставил я.

— Или твой сиробикан, — кивнул он. — Который в некотором смысле тоже является составным элементом чуда… Ну так вот… До сей поры я рассказывал вещи, которые ты знаешь или о которых мог догадаться. Теперь перехожу к тому, чего никто не знает, кроме меня, принцессы и Гирхая.

— Ну, кое о чём догадаться всё-таки можно, — заметил я. — Глаза-то у меня есть.

— Да, Гилар, — спокойно произнёс он. — Принцесса Хаидайи — моя жена. Странно звучит, не правда ли? Принцесса — замужем за лекарем, чей дед был крепостным землепашцем, а отец — мельником! Какой позор для царственного рода! Но всё именно так обстоит. Восемь лет назад, когда начались её скитания, судьба нас свела. Мне тоже тогда приходилось скитаться… я был, можно сказать, странствующим лекарем. В больших городах появляться мне было опасно, в деревнях же никому дела не было до того, что полковой лекарь Алаглани отказался присягнуть Новому Порядку и бежал из расположения полка. Тем более, что и полка вскоре не стало — если помнишь, Нориланга сразу после Одержания двинула свои войска, но увязла в сааримайских болотах. Однако месяца три война была жаркой, и бывший мой полк выкосила панцирная кавалерия. Но всё равно могли оставаться люди, которые помнили мой отказ. Так вот, однажды в дождливый осенний вечер меня позвали к больной… Эх, долго рассказывать, да и момент не лучший. В общем, суть такова: мы с принцессой Хаидайи полюбили друг друга и поняли, что это не случайное чувство. Поняли, что Творец Милостивый предназначил нас друг другу. Мы поженились, старенький селький брат совершил над нами священнодействие, хотя знал только наши имена. Мало ли мужчин с именем Алаглани? Мало ли девушек с именем Хаидайи? Кстати, спустя неделю после совершения обряда этот брат скончался. Я искренне надеюсь, что от старости, ему ведь за девяносто было. Так что некому и подтвердить уже сам факт нашего брака. Пресветлый Гирхай был крайне недоволен поначалу. Понимаешь, почему?

— А то как же! — блеснул я познаниями. — Вступив в брак с человеком не монаршьей крови, пусть даже и высокородным, она теряла право на престол. А уж тем более сын мельника…

— Именно! — подтвердил он. — Но со временем князь Гирхай смирился. Во-первых, потому, что любит Хаидайи как родную дочь. У него-то семьи нет. Была, точнее, но уже двадцать шесть лет как его жена и трое сыновей умерли. Слышал, наверное, об эпидемии Чуросайской Чумы? Во-вторых, чем дальше, тем больше он понимал, что и незачем принцессе эти самые права на престол. Престол для неё столь же достижим, как любая из трёх лун. В общем, старик перестал на нас сердиться.

— Понимаю, — заметил я. — Он даже мог счесть ваш брак проявлением Высшей Воли. Ведь чем принцесса дальше от трона, тем целее её голова. Разве не так?

— А через девять месяцев, — продолжил господин Алаглани, — у нас родился сын, Илагай. И вот тут-то всё и началось. Тут-то и пришла беда.

— Его сочли наследником престола? — предположил я. — И начали покушаться, чтобы не осквернил трон простецкой кровью?

— Нет, Гилар, — вздохнул аптекарь, — всё гораздо хуже. Уж с интригами дядюшка Гирхай как-нибудь бы управился. Дело в другом. Илагай родился очень больным. Кстати, многие из сподвижников принцессы шептались, что это кара за неравный брак. В общем, едва родившись, Илагай тут же начал умирать. И я, лекарь, и смею сказать, очень неплохой лекарь, ничего не мог с этим поделать. С такой болезнью я никогда не сталкивался и не видел её описания ни в одном трактате. Предполагаю, что-то происходит с кровью, она каким-то образом теряет свою живительную силу. И вот тогда… — он помолчал, потом решительно, точно прыгая в холодную воду, сказал: — И вот тогда я обратился к чародейскому искусству. Нашёл книги, нашёл учителей. Та женщина из Харидалайи… соединять действия чар и трав я научился у неё. Но был и другой учитель, от которого я узнал правду о чародействе.

— Какую именно правду? — уточнил я.

— Правда состоит в том, Гилар, что никакой своей силы у чародея нет, — сухо ответил господин. — Чародей черпает силу извне. Источников всего два — или непознанные свойства природы, или демонский мир. Второе — гораздо эффективнее. Пойми — я не мог потратить годы и десятилетия, изучая движения лун, преломление солнечных лучей в кристаллах, влияние музыкальных тонов на скорость движения крови в сосудах. Я не премудрый Памасиохи, это ему не нужно было никуда торопиться, у него была башня и, между нами сказать, пара деревенек, так что о хлебе насущном великий испытатель природы мог не беспокоиться. Мне нужна была сила. Много и быстро. И вот тогда я начал выяснять, как договорится с демоном.

— То есть Арихилай… — начал я.

— Да, — вздохнул он. — Первый удачный опыт. Одновременно и неудачный. Я ведь уже говорил тебе: причинять телесную муку оказалось для меня невозможным. А сила была необходима, умирал мой маленький сын. И я поклялся, что он будет жить, любой ценой. Не говори мне, что подобные клятвы неугодны Изначальному Творцу, в вероучительных книгах я тоже что-то смыслю. Но в тот момент мне было не до того. Я знаю, ты испытал много горя, потому что как источник силы ты один из лучших. Есть, значит, что изливать. Но пока ты не стал отцом, пока у тебя не появилось родное дитя, плоть от плоти — ты моей боли не поймёшь.

Он помолчал, сорвал травинку, пожевал и выплюнул.

— То есть всю накопленную силу, — начал я, — вы тратите…

— Именно так, — откликнулся он. — Вернее сказать, я ввязался во все эти чародейские дела с единственной целью — исцелить Илагая. К сожалению, его невозможно вылечить раз и навсегда. Такой огромной силы собрать я не могу. Поэтому приходится каждый год чистить ему кровь… и это чрезвычайно сложно. Это требует не только большого расхода силы, но и очень тонкого управления ею. Кузнец машет здоровенным молотом и устаёт. А ювелир сидит с увеличительным стёклышком, пинцетом, резцом… что там ещё у них бывает… и устаёт не меньше. Тонкая работа ничуть не проще грубой. В общем, целый год я коплю силу на лечение Илагая. Но ты помнишь, что накопленное приходилось тратить и на иные цели, ибо я дал обет… Каждый раз, когда я помогаю какой-нибудь вдове или какому-нибудь графу-сосунку, я чувствую, что отнимаю жизнь у собственного ребёнка. А не помочь нельзя, иначе душа обуглится, почернеет, и зачем тогда всё… Вот поэтому, Гилар, я держал столько слуг. Поэтому это были дети — поскольку в детском возрасте горе переживается острее, и выход силы больше. Взрослый человек уже умеет смиряться, умеет приспосабливать душу к обстоятельствам. Впрочем, мне не годились совсем маленькие ребятишки, поскольку их души слишком пластичны… они остро переживают горе, но оно не слишком долго хранится в их памяти. Подросток — иное дело. Острота боли почти такая же, но раны в душе не затягиваются. Вот потому вас было столько, явно больше, чем нужно по хозяйственным соображениям. Вот потому я и устраивал вам «проверки здоровья». Да, я бередил ваши болячки. Да, иногда это кончалось плохо… например, с Хасинайи. Но я спасал своего сына. Теперь ты понимаешь, почему я не разорву договор с демоном? Понимаешь, почему не хочу идти в этот ваш Надзор?

— Не хочется, а надо, — наставительно сказал я. — Да не переживайте вы, что-нибудь придумаем. Есть у нас святые братья, которые чудеса творят не бесовской силой, а с помощью Творца Милостливого. Авось, Илагая тоже вылечат. А вы то прикиньте, что выбора у вас никакого. Пригляду сдадитесь — так они за каждым вашим шагом следить станут, и не сможете вы к Илагаю ездить. Особый Сыск Нориланги тоже не лучше, они тоже госпожу Хаидайи с Илагаем выследят и для смуты используют. Война начнётся тогда именно так: чтобы, значит, посадить Илагая на престол нашей Арадоланги. А там дальше всё просто. Или зарежут его ещё до победы, либо, коли победят, коронуют, своего регента к нему приставят, а после уж отравят по-тихому. Куда вам ещё податься? К ночным без толку, ночные вас от Пригляда защитить не смогут. Кстати, и от нашего Надзора. Остаётся ещё это чародейское общество, Тхаарину, но вы уверены, что они настолько сильны, чтобы и от Пригляда, и от Сыска, и от Надзора вас прикрыть? Да и что будет, как пронюхают они о вашей тайне? На фиг вы им будете нужны. Да и всем прочим. Наловят котов, пускай один из тысячи подойдёт, всё равно изрядно наберётся. Наловят ребятишек с хреновой жизнью, и начнут боль качать. А вас прирежут, чтоб не мешались. Вы вспомните, вы на то же самое Арахилю намекали, а чем остальные лучше? Нет, господин Алаглани, вам только одна дорожка осталась — к нам, в Надзор. У нас-то хоть что-нибудь перепасть может, а прочие вас выкрасят да выбросят. И не думайте, что силой своей чародейской сможете от всех убежать. Чтобы от нас ото всех убежать, вы чуть не каждый день должны будете через кота силу тянуть, ну так вся ваша чародейская сила только на прятки и уйдёт, сынишке ничего не достанется. Плохо ваше дело, господин Алаглани, обложили вас все, как охотники зайца. И бежать некуда, и на месте оставаться нельзя. Понимаете?

— Понимаю, — коротко кивнул он.

— Ну а раз понимаете, пожалуйте обратно на дорогу, — велел я. — В пыли покатаемся-поваляемся, авось за ограбленных сойдём.

Лист 38

Эта деревня оказалась явно победнее Дальней Еловки. Было в ней всего дворов тридцать, и дворы неказистые. Дранка на крышах облезлая, заборы покосившиеся, ни одного окна застеклённого, всё сплошь мутные бычьи пузыри.

Но мы и такой были рады, потому что оголодали не на шутку. Рыжий наш кот вообще с ума сходил. От корешков и травок отказывался, мявкал обиженно и сильно оцарапал господина, пришлось жевать плакун-траву и прикладывать к царапине жвачку. Ну а как не оголодать? Два дня уже мы шли по дороге на север, хотя с тем же успехом могли и на юг брести. Дорога была пустынной, и я после уж сообразил, что главный торговый путь пролегал западнее, этой же давно не пользовались почему-то. Вроде и широкая, и травой ещё не до конца заросла, а вот не ездят и не ходят. И только к вечеру второго дня мы увидели, почему.

Дорога упиралась в пропасть. Огромная кривая трещина, локтей восемь в ширину и вообще непонятно какой глубины. Я камушки туда кидал, но по звуку не понять: то ли дна достиг, то ли о выступ какой ударился.

Вот, значит, как… Мне следовало получше изучать землеописание…

— Да, — заметил господин, будто словив мою мысль. — Двадцать три года назад, великое гумолахайское трясение земли. По крайней мере, примерно ясно, куда нас занесло. Знаешь, ошибся я с расстоянием, силы приложил больше, чем надо. Это не триста лиг, а не менее пятисот будет. И до столицы нам пешком пилить и пилить… Одно хорошо, всё-таки на север пошли.

Я кивнул. Что ж, теперь понятно, отчего здесь такое безлюдье. Плохо дело, в общем. Вода нам попадалась, хотя и не во что было её запасти, а вот на корешках и стебельках долго не протянешь. Хорошо б оно на исходе лета, когда и грибов навалом, и ягод, и орехов. Ныне же лес был совершенно пуст в смысле жратвы.

И потому, когда на закате мы уловили запах дыма, в сердце у меня словно колокольчик прозвонил. Обменявшись кивками, мы сразу двинулись в том направлении. И не ошиблись — в паре лиг от дороги обнаружилась деревенька Пустошье. Очень точно называлась.

На огородах тут, в отличие от Дальней Еловки, уже проклюнулись всходы — ну так мы были почти неделей позже и полтысячей лиг южнее. Вдоль единственной деревенской улицы росли тополя, и я припомнил древний обычай, почти забытый в Гурахайском крае, но ещё живой на юге: если в семье рождается внук или внучка, то у дороги непременно следует посадить тополь. Судя по здешним деревьям, когда-то внуков тут водилось в избытке, а вот молодых тополят было всего-ничего. Вымирало Пустошье.

Собаки нас, конечно, облаяли, но как-то вяло. Я ожидал худшего — ведь у господина кот на плече едет. Но то ли здесь котами никого было не удивить, то ли и местные шавки нами брезговали.

Зато люди приняли лучше. Бабка, идущая с пустными вёдрами к колодцу, завидев нас, всплеснула руками:

— И откуда ж вы такие выползли, милые мои?

— И тебе милости Творца, бубусь, — поздоровался я. — Дозволь с тобой на колодезь сходить, и сами ополоснёмся, и тебе подмогнём вёдра тащить. Чай, тяжело самой-то?

Так и познакомились. Бабуся нас к себе в избу пригласила, мы — вернее, я — в красках расписали нашу жалостливую историю об ограбленном караване и чудесном спасении от разбойничьих топоров. За разговорами на столе появились и хлебный каравай, и крынка молока, и просяная каша. Если бабку и удивило, что первым делом господин выпросил миску для кормления кота, то особого вида не подала. Слушала нас, оперев голову на локоть, глядела скорбно.

Потом она сообщила, что звать её бабушкой Суалагини и что ей семьдесят пять лет, что было у неё четверо сыновей и трое дочерей, но никого более не осталось, всех пережила. Двое сыновей сгинули при Одержании — одного поставили под копьё за Старый Порядок, другого за Новый. Третий сын утонул ещё мальчишкой, на рыбалке. Водяной дед увёл, как она выразилась. Четвёртый же помер от непонятной хвори. Кожа темнела, тошнило его так, что есть не мог, и орал ночами от лютой боли. Знахарка Будисайги пичкала травами, да без толку. Семья невестки приняла детишек к себе, а это за тридцать лиг, в Большаковке. С дочерьми было чуть получше — померла только одна, язвенным мором зацепило, двое же оставшихся вышли замуж в другие деревни. У одной ещё ничего муж, справный, живут хоть и небогато, но ладно. У второй же — пьяница горький, и лупит он её смертным боем, и детишек тоже. А она сама, бабушка Суалагини, осталась одна-одинёшенька в Пустошье, но хозяйство пока всё же тянет, а на что не хватает силы, то помогают соседи. Правда, с каждым годом их всё меньше, молодые всеми правдами-неправдами уезжают оттуда. Деревня-то вольная, никакой граф-барон в крепости их не держит, а казне плевать, где ты живёшь, только подати плати исправно.

Так всю жизнь свою и обсказала — спокойно, обстоятельно, слезу не давила, но и не бодрилась по-глупому.

— А вы оставайтесь, конечно, откормитесь, в себя придите, после таких-то страхов, — заключила она. — У меня, конечно, не богато, но уж всяко лучше, чем в лесу корешки грызть. Ну а заодно и забор мне подновите, а котик ваш с мышами моими повоюет, мышей-то много, припасы от них прятать приходится, но всё одно добираются. А спать на сеновале можно, там просторно, и дух чистый.

Не стал я, конечно, бабусю насчёт кота разочаровывать. Не помощник он ей в войне с мышами. Впрочем, котом пахнет, и то уже польза.

Переночевали мы лучше некуда: сено оказалось мягким и душистым, воздух свежим. Ну а главное — сыты, в безопасности, от врагов наших далеко. И, в отличие от Дальней Еловки, кот при нас. Как откормится он и в себя придёт, можно снова будет через него демону мою боль скормить и получить новую порцию силы. А там уж сотворить канал и перенестись куда-нибудь поближе к северному укрывищу.

А утром, когда гостеприимная бабуля потчевала нас пареной брюквой, в дверь к ней стукнулась старуха-соседка.

— Слышь, Суалагини, выйди на минутку-то, дело есть, — выпалила она, искоса глянув на нас, и тут же скрылась за дверью.

Бабуля наша всплеснула руками:

— Видать, случилось чего? Вы кушайте, кушайте, я мигом.

И проворно выскользнула из избы.

Мигом, конечно, не получилось. Ждали мы её, ждали, а потом сказал я господину:

— Ну, известное дело, бабы. Языками зацепились, это надолго. Пойдёмте, что ли, забором займёмся.

В общем, успели мы и забор починить, и лавочку скособоченную поправить, и дырку в крыше сарая заделать. Между прочим, братья, господин Алаглани не совсем уж безруким оказался. Не пришлось мне даже его учить. Да оно и понятно, всё же мельничий сын.

Притащилась бабушка Суалагини уже заполдень, и лица на ней не было. Только щёки впалые да глаза перепуганные. Позвала нас в избу, захлопотала насчёт обеда, а промеж готовкой рассказывала:

— Беда у нас, гости дорогие, приключилась. Уж такая беда… Вчера-то ребятишки за хворостом в лес пошли, Хайгари и Михариль, это через три дома от нас. Братья они, Хайгари-то десять, а меньшому, Михарилю, восемь… Они уже под вечер пошли, но до заката. Главное, и ходить-то недалеко, на опушку самую, ну, может, шагов на сто подальше. Пошли они, значит, и не вернулись. А смекнули-то, в ихнем доме, что долговато мальчишек нет, уже к ночи. А ночью разве ж выходить можно? Это если только всех мужиков собрать, факелы зажечь, да рогатины с топорами… Места ведь нехорошие у нас, гиблые места…

— Это верно, — вставил я, — разбойнички-то вон как шалят…

— Да какие там разбойнички, — отмахнулась бабка, — тут отродясь никаких разбойничков не водилось. Ну, может, в давнюю пору, ещё до великого трясения. А сейчас-то им с какой радости шастать? Караваны тут не ходят, путники тоже, а с селян и взять нечего, последнее же отбирать никто не станет, мужики ведь в топоры тогда возьмут и в колья.

— А кто ж тогда наш караван перебил? — изобразил я крайнее удивление пополам с обидой.

— Про то не знаю, — смутилась бабушка. — Может, залётные какие… а по всему видать, это подальше было, на новой дороге-то, а вы ж сколько лесом пёрли, пока на старую не вышли…

Этот расклад мне понравился, а то я уже тревожиться начал за нашу придумку. Пусть так оно и будет. Убежали мы в лес, заблудились, и вышли на старую дорогу, сорока лигами восточнее, а подумали, что вернулись на новую. Если что, так теперь и будем рассказывать.

— Ну а чего ж тогда у вас ночью страшатся? — изобразил я крайнее удивление. — Неужто зверья? Так волкам сейчас не время, росомахам тоже, ну разве что медведь, после берлоги они злые, говорят.

— Хо, медведь! — дробно рассмеялась бабка. — На медведя у нас бывает что и в одиночку с рогатиной ходят. Медведь, спору нет, зверюга лютая, да только ухватки его издавна людям ведомы, и как взять его, любой толковый охотник знает. У нас, милый мой, не медведя боятся. Боятся у нас ночных перевёртышей. Тут уж никакая рогатина не поможет, и стрела не всякая сгодится, а только заговорённая. Да только некому у нас заговаривать-то, был сведущий дед Хаурадаль, в лесу жил, в землянке… да помер он уже четвёртый год как.

— Так что же случилось с детьми? — напомнил господин.

— Хайгари на рассвете прибёг, и в жару весь, трясёт его. Только то и сказал, что Михариля перевёртыш забрал. Собирали они, значит, хворост, вязали в вязанки, ну и забрались подальше обычного. И тут выходит к ним дядька какой-то, высокий, волосы до плеч, и, главное, одет как-то не по-нашему. Дядька этот им сказал — пойдёмте, детки, со мною, сладких пряников дам. Хайгари-то постарше, поумнее, отказываться стал, за ёлку отошёл, а младший, дурачок, подбежал к дядьке — где, мол, пряники твои, давай сюда! И тут дядька тот как подпрыгнет, а наземь уже не дядька, а зверь громадный опустился, у нас таких зверей и не видывали. Поболее медведя будет, но лапы длинные, а шерсть короткая, чёрная. И шея длинная, и морда тоже вроде как щучья, уши острые, глаза зелёные. Перевёртыш, одним словом, как есть перевёртыш. Михариль как завизжит, а с места сойти не может, будто прирос. Тварь его зубами за рубашонку хвать — и в лес, прыжками. А старший, Хайгари, перепугался, и побёг куда глаза глядят. Только куда-то не туда они глядели, потому что не к деревне, а в самую чащу полетел. Как стемнело, опомнился, а дороги уж не разобрать. Залез он на ёлку и там до света и просидел, от ужаса трясся. Как рассвело, спустился и домой прибёг, лес-то при свете знакомый. Ну, прибёг, рассказал — да и свалился в горячке, его брагой обтёрли и мокрые полотенца на лоб кладут. Что ещё-то можно? Будь старый Хаурадаль жив, он бы мигом мальчишку поднял, он такие травки знал и такие заговорки…

— Мужики-то в лес пошли? — деловито уточнил я.

— Пошли, — закивала бабушка. — Похватали колья и пошли. Да вот без толку. Нашли следы лап когтистых, клок шерсти нашли. И всё. Ни одёжки дитячей, ни крови… ничего. Только это ещё не вся беда… — добавила она глухо.

— Что ж ещё? — строго спросил господин.

Бабушка Суалагини замялась, подбирая слова. Вот прямо будто слова её — как дрова рассыпанные, а глаза — точно руки.

— На вас думают, гости дорогие, — произнесла она наконец. — Будто кто из вас, или оба, перевёртыши.

— С чего бы такие мысли? — сухо поинтересовался господин.

— Да это Асигунайи, мамка Хайгари с Михарилем, начала… Заполошная баба, а тут такое приключилось. Про то, что вы у меня на постое, ещё с вечера вся деревня знает, у нас же народ любопытный… Я вчера Наихайи сболтнула, из дома напротив, когда кур загоняла, а она уже и дальше понесла. Ну а уже Асигунайи и вбила себе в голову дурную. Ведь у неё как получается? Вы люди никому неизвестные. Пришли на закате, как раз чуток после того, как перевёртыш мальчонку уволок. Шли сюда лесом, значит… значит, могли как раз возле той опушки идти. А кто ещё? — она орёт. — Больше-то некому, орёт. Ну и начали люди пересматриваться, передумываться. Я к тому, что скоро могут и сюда припереться, толпой. И потому, гости дорогие, вам бы лучше уйти… наелись, напились, и ладно. Проведу вас по деревне задами, до леса, и тропинку покажу, которая к новой дороге выведет. Сейчас покушать вам в узелок соберу, а вы пока воды в туесок наберите. Когда ещё в лесу ручей попадётся…

Не успел я слова вставить, как поднялся господин Алаглани, опёрся руками о стол.

— Вот что, бабушка Суалагини, — заговорил он тихо и медленно. — Благодарствую, конечно, и тропинку ты нам когда-нибудь покажешь, и туесок возьмём, да только после. А сейчас никуда мы не побежим, потому что незачем нам скрываться. Не перевёртыши мы, а честные купцы, добрые колесиане, и людям это объясним, и послушают меня люди, ты не сомневайся. А огородами утекать и гнев селянский на твою голову навлекать — это не по мне. Доброе имя торговца Гуаризи я пятнать подозрениями не позволю! Пошли, Гилар!

Бабушка Суалагини, скорбно поджав губы, принялась убирать со стола, а я вслед за господином вышел на крыльцо. Честно сказать, братья, озлился крепко. Поднималось со дна души едкое раздражение.

— Вы что задумали? — прошипел я. — Бабка права, хватаем кота и в лес! С кем объясняться вздумали? С селянами? Они нас в колья сейчас возьмут, а мы без оружия! Двоих-троих завалим, и нас сомнут.

— Гилар, — ответил он непривычно мягко, — утихни. Я знаю, что делаю.

— Честное имя купца Гуаризи вздумали защищать? Так его даже не Алаглани звать, — напомнил я. — Мы тут крепко вляпались, господин мой. Никогда, что ли, не видели разъярённых селян? Они слов не понимают, уж поверьте.

— Снова по уху съездить? — ласково предложил господин Алаглани.

— Да хоть по уху, хоть по какому месту, — уныло ответил я. — Лишь бы смыться отсюда. Сгинем же, и без всякого толку сгинем.

— Всё, хватит препираться, — оборвал меня господин. — Глянь-ка, они уже идут сюда!

…Для деревеньки в тридцать дворов их было довольно много. Я насчитал только мужиков человек десять, а ведь были ещё бабы с детишками. Ну понятное дело, любопытно, да и малышне радость какая — поглядеть, как забьют кольями оборотней. Потом до старости можно будет хвалиться. Впрочем, колья были только у троих, и ещё у двоих — топоры за поясом.

— Ты только ни во что не вмешивайся, — господин наклонился к моему уху, но со стороны, должно быть, казалось, будто он поклонился новоявленным гостям. — Я всё сделаю сам!

— Только, пожалуйста, не как в Дальней Еловке, — не удалось мне удержаться. — Только без «оно понятно» и «эх, жисть!».

— Щенки волков не учат, — сообщил мне господин и громко произнёс:

— Доброго вам дня и милости Творца Изначального, уважаемые!

Он спустился с крыльца и сейчас стоял перед толпой, сложив руки на груди. Глядел на собравшихся и молча ждал продолжения.

— Тварь! Отдай моего сына! — вылетела из толпы худая растрёпанная тётка, я сразу понял: маманя Асигунайи. Глаза её блестели, как бывает при поцелуе сестриц-лихорадиц, на щеках выступили багровые пятна. Она чуть не бросилась с растопыренными пальцами на господина, но всё же остановилась в двух шагах.

— И тебе здоровья, уважаемый, — вышел из толпы высокий, костистый дед, отодвинул левой рукой тётку: не встревай, мол, в мужской разговор. Помолчал, видно, подыскивая слова, затем решился: — Тут вот какое дело… общество, значит, интересуется… беда у нас тут стряслась. Слыхал, поди?

— Да, слышал, — спокойно ответил господин. — Бабушка Суалагини рассказала, как оборотень похитил мальчика.

— Перевёртыш, — поправил его дед. — У нас так говорят.

— А вас так, а у нас в Урлагайе этак, — слегка растягивая слова, ответил господин. — Но сдаётся мне, что вы сюда, почтенные, шли не только целью сообщить то, что я и так уже знаю. Верно?

— Он, он это! — загудел кто-то из мужиков. — Больше ж некому!

— Охолони, Диусаль, — строго сказал дед. — Говорить я буду, а ты себе язык на узелок завяжи. — Он в упор посмотрел на господина и спросил:

— Ты кто таков, почтенный?

— Звать меня Гуарази, — не спеша, откликнулся господин. — А это, — указал он на меня, — сын мой, Гилар. Живём мы в городе Тмаа-Урлагайя, держим небольшую торговлишку. По скобянке работаем. У вас в Пустошье не по своей воле оказались. Шли с караваном на ярмарку в столицу, караван разбойники вырезали, спастись удалось только нам с сыном. Убежали с торгового тракта в лес, блуждали два дня, измучились, и лишь милостью Творца вышли на вашу деревню.

— Да слышал я это, слышал, — дед отмахнулся, точно от комара. — Суалагини растрепала. Только вот людям про вас иное мыслится. Сам посуди, когда дитя пропало? Когда вы ещё из лесу не вышли, потому как в деревню вы вошли уже на закате, а мальцы за хворостом отправились, когда солнышко ещё высоконько стояло. Значит, могли вы их в лесу встретить. Могли?

— Может, и могли, да не встретили, — сказал господин. — А что, у вас тут принято человека виновным объявлять только потому, что кому-то что-то помыслилось? А ну как ошибётесь, а на совести грех повиснет?

— Да что с ним валандаться, — зачастил кто-то нетерпеливый. — В колья их, да и всё тут.

— Успеем в колья, — не оборачиваясь, возразил старик. — Сперва же разобраться надо, чтобы по-людски. Значит, не перевёртыши вы? — спросил он, глянув на меня в упор.

— Мы с батей честные купцы и добрые колесиане, — жарко начал я, сотворив знак колеса. — И в том клянёмся милостью Творца Изначального, над миром обитающего и мир не оставляющего, мольбы наши принимающего и для вечного спасения потребное дарующего.

— Или вы тут считаете, что перевёртыши, сиречь оборотни, есть природная сила, а не дело демонское? — перешёл в наступление господин. — Но будь оно так, Доброе Братство не вылавливало бы оборотней и не жгло бы их. Кому виднее — вам или Братству? А? Вот ты что думаешь? — ткнул он пальцем в того, нетерпеливого. — Дерзнёшь оспорить вероучение, и тем душу загубить?

Мужичок потупился и пробормотал нечто невразумительное.

— Или ты! — указал он на второго, с бородой чуть не до глаз. — Доверяешь в сём вопросе Братству или нет?

— Доверяю, — вздохнул тот. — Нечто можно Братству не довериться?

— А коли так, — продолжил господин, — то сами рассудите: должны ли перевёртыши святых слов и знаков бояться?

— Должны! — сообразил плюгавенький мужичонка с испитым лицом. Я даже задумался: места глухие, откуда берёт-то? Разве что сам гонит…

— Ну так вот, — господин сделал шаг вперёд и толпа отхлынула. — Слушайте меня!

И он начал нараспев читать последование о ниспослании милости Творца. Читал правильно — слегка вытягивая гласную в корне, усиливая напор к середине фразы.

— Ишь ты… — протянул восхищённо плешивый дядька. — Чешет прям как брат Изихругари, покой его душе…

— И ты, сынок, покажи людям, что святые словеса нимало тебе не вредят, — велел господин.

Ну, я и показал. Четверть часа не останавливался — и утренние прошения изложил, и последование к ночных страхов преодолению, и слово призывное на рытьё колодца, и даже последнее братское напутствие тем, коих Творец в Небесный Сад берёт.

— Ну прямо как добрый брат, — восхитился всё тот же лысый. — И откуда в купецком-то сынишке такие познания?

— Брат мой родной, Зиагари, уже двадцать лет как Доброму Братству служит, и до синей рясы дослужился, — охотно пояснил господин. — И Гилар у него в братском общежительстве чуть ли не всю прошлую зиму провёл. Там и поднатаскался. Ну так что? Найдётся среди вас тот, кто скажет, будто перевёртыш — не бесовское создание и потому святые словеса ему пасть не жгут? Молчите? Ну вот то-то!

— А всё ж как объяснить-то, — настойчиво заговорил костистый дед. — Как объяснить, что вы с перевёртышем в одно время и в одном месте оказались?

— И со временем не так, и с местом, — возразил господин. — Лес — он ведь большой. Вот скажи, где та опушка, куда мальчики за хворостом пошли?

Одна из баб молча показала рукой.

— Ну вот! — оживился аптекарь. — К востоку от деревни. А мы с юга шли, и потому никак не могли видеть, что там на опушке той творилось. А чтобы совсем уж твои недоумения, почтенный старец, разрешить, давай-ка спросим уцелевшего мальчика, вроде Хайгари его звать? Спросим, похож ли я на того дядьку. И похож ли сынок мой. Ну? Что стоите-то?

— В лихорадке он мечется, — глухо сообщила его мать. — Что ему сказать, не слышит, а с кем не видно разговаривает…

— А всё-таки давайте посмотрим его, — предложил господин. — Отец мой был лекарем, и с детства насмотрелся я, как он хворых лечил. Судьба иначе повернула, не пошёл по отцовским стопам, торговлишка показалась прибыльней. А всё же кое-что ещё помню. Хуже-то, почтенные, всяко не будет, у вас же тут ни знахаря, ни травницы даже простой…

— Что ж, — кивнул дед-предводитель, — а и в самом деле пойдём. Коли сможешь чем помочь, отблагодарим по скудным прибыткам нашим.

И мы пошли вместе с обществом, которое, похоже, раздумало брать нас в колья. Или, вернее сказать, отложило сию забаву до полного выяснения.

Идти всего-ничего оказалось — три дома. Но толпа с каждым нашим шагом прибывала, и когда мы оказались нужными перед воротами, за нашими спинами собралась вся деревня. И это в жароцвет, первый летний месяц! Вместо того, чтобы в поле корячиться… хотя их можно понять: если оборотень шалит, то лучше уж никуда из деревни не высовываться.

Тётка Асигунайи, расстроенная тем, что общество усомнилось в нашей причастности к перевёртышам, молча отворила ворота, впустила нас в дом. Ну, понятное дело, не всей деревней туда ломанулись, а только мы с господином да главный дед, коего, как выяснилось, Буарагилем звать, и он тут староста.

Хайгари лежал на застеленной каким-то тряпьём лавке, лицо его было красным, волосы растрепались, а пальцы рук, приметил я, всё время двигались. То сжимались, то разжимались. Будто он то ли ягоды собирал, то ли душил кого.

Господин Алаглани сел рядом с ним на корточки, положил руку на лоб. Взял запястье, пощупал пульс. Приподнял веко, хмыкнул. Потом нажал двумя пальцами куда-то под подбородком, и мальчишка открыл рот. Господин внимательно изучил цвет и шершавость его языка, затем слушал дыхание.

— Ну вот что, — сообщил он наконец. — Не настоящая это лихорадка, а просто малец натерпелся страху. Это скоро у него пройдёт, но сейчас надо уксусом его растереть. И пить отвар из стеблей заигрань-травы. Её тут, я видел, немало у вас растёт. Как она выглядит, знаешь? — спросил он деда Буарагиля. Тот молча кивнул. — Ну вот, пошли кого-нибудь собрать, и пусть листья оборвут, нужны только стебли. Промыть, колодезной водой залить, вскипятить и до заката пусть настаивается. И ещё, если есть тут у вас дубы, то заварить ему так же дубовый лист, но пить помалу, половину вот такой чашки в день, — показал он. — Ну а сейчас я что смогу сделаю, чтобы из бреда его в чувство привести. Пусть его разденут выше пояса.

Мамаша Асигунайи суетливо стянула с сына рубашонку, и господин Алаглани начал осторожными и медленными движениями массировать пацану спину. Казалось, он выдавливал на этой худой загорелой спине какие-то знаки. Затем долго растирал ему виски, а я гадал, осталось ли у господина хоть немножко чародейской силы, и если да — потратит ли он её сейчас без остатка. Да, братья, как вы могли во мне усомниться? Конечно, прочёл! Всё прошение о здравии телесном и душевном, причём по длинной форме. Пока наш лекарь-аптекарь массировал, я мысленно читал. И помогло! Потому что где-то так через полчаса мальчишка дёрнулся, завращал глазами, прошептал: «мама» и разревелся. А как отревел, сознание у него ясным стало, больше никого не душил в грёзах бредовых.

— Ну-ка, малой, — заговорил дед Буарагиль, присев на корточки и обхватив его за плечи, — вспомни-ка ещё разок, что вчера вечером вышло. Глянь-ка вот на этого человека и скажи, похож ли на того, коего вы с братом встретили.

Хайгари взглянул на господина без особого интереса.

— Не-а, — заявил он, — нисколечки не схож. Этот же старый и усатый, а тот молодой был, ну вот как наш дядька Мигусай, и волосы у этого короче, да и повыше тот был.

Ну и славно! Обо мне и речь не зашла. Если уж господин на того загадочного типа не похож, то я тем более.

— Ну вот видишь, — укоризненно заметил господин старику Буарагилю. — Плохо быть слишком подозрительным.

— Но ведь кто-то ж им и вправду встретился, — возразил староста. — Или, полагаешь, наврал пацан про высокого дядьку?

— Сейчас и выясним, — сказал господин. Потом, усадив Хайгари на лавку, медленно и внятно заговорил: — Послушай меня, Хайгари. Ты ведь брата своего, Михариля, любишь? Найти его хочешь? Ну вот то-то. А потому рассказывай заново, что с вами приключилось, да подробнее. А я, что не пойму, стану спрашивать. Ладно? Тогда начнём.

Господина многое интересовало, о чём селяне и не думали спрашивать пацана. И насколько темно было в лесу, проникали ли солнечные лучи сквозь древесные кроны, и какого цвета глаза были у дядьки, и не почуял ли Хайгари какого-то запаха знакомого или, напротив, незнакомого, и даже какие пряники он обещал детишкам. Какого цвета была шерсть у зверя, какой формы клыки, сколько было когтей на каждой лапе… Выспросил всё до мельчайшей мелочи. Потом, подумав, сказал деду:

— Пацан ваш не врёт, не сочиняет. Именно это видел он и слышал. Похоже, действительно у вас тут оборотень объявился. И оборотень матёрый, ибо способен оборчиваться ещё до захода солнца. Слыхал я о таких вещах от одного старенького брата, по соседству с нами жил, Галааналем звать. Тот брат по молодости проходил служение своё в Праведном Надзоре, и потому многое знал о повадках оборотней. В общем, так, дядька Буарагиль, вели, чтобы детишек из деревни вообще не выпускали. Не только по тёмному времени, а вообще. За хворостом пусть мужики ходят, и не меньше как втроём, да с кольями. Вдоль всей деревни надо по земле черту провести, осиновым колом, а после спалить тот кол дотла. А что дальше делать, я подумаю. Посижу, повспоминаю, что там брат Галааналь рассказывал, какие подвиги творил…

Я аж крякнул. Похоже, придуманный мною брат Галанаааль становится удобной штукой. Как надо объяснить, откуда у тебя такие познания, вроде бы тебе лишние, тут же брата Галанааля вытаскиваем. И всё-то он видел, и везде-то он побывал!

Обратно в дом бабушки Суалагини мы шли в одиночестве. Как выяснилось, что мы с господином не перевёртыши, так селяне быстро утратили к нам интерес. Ну, прохожие люди, но до них ли сейчас дело, когда такое творится?

Как вернулись мы, я наскоро обсказал бабушке, что было в доме тётки Асигунайи, как лечил мой батя Гуаризи мальца Хайгари, что сказал про осиновый кол…

После того, как обрадованная нашим возвращением бабка накормила нас сытным обедом, мы поднялись на сеновал, прихватив и дремлющего кота.

Лист 39

— Ну и что ты обо всём этом думаешь, Гилар? — осведомился господин, устроившись поудобнее. Кот расположился у него на коленях и тихонько мурчал — видно, грезилось ему недоступное людям кошачье счастье.

— Странное дело, господин мой, — ответил я. — Вы сами-то в оборотней верите?

— Разумеется, нет, — усмехнулся он. — Сие есть народные фантазии, не подтверждённые здравыми доказательствами.

— Вот и у нас в Надзоре так же считают, — кивнул я. — Когда я туда попал, то по первости думал, что там со всяческой нечистью сражаются: и синие кровелюбицы, и мохнатые ползуны, и лешие, и девы древесные, и хозяин водяной… Но просветили меня братья, что ничего сего нет, а всё это лишь образы, которые принимают демоны для обольщения доверчивых душ. Есть Творец Изначальный, есть сотворённые им духи, часть коих возомнила о себе и отпала, сделавшись силами зла, сиречь демонами. Демоны сии не имеют ни формы, ни имени, но способны показываться людям в том или ином виде.

— Верно, — согласился господин. — Честно сказать, я был худшего мнения о Надзоре… Действительно, ни оборотней, ни упырей нет, но есть другое… И в данном случае мы именно с этим другим столкнулись.

— То есть демон шалит? — уточнил я.

— Боюсь, что нет, — вздохнул он. — Вернее, демоны за всем этим могут и стоять, но мы имеем дело с человеком, Гилар. С человеком, который способен наводить иллюзии. С человеком, который похищает детей. Ты понимаешь, куда я клоню?

— Да что уж не понять? — вздохнул я. — Вы опять собрались вмешаться? Забыли, что для нас сейчас наиглавнейшее? Дальней Еловки вам мало?

— А ты предлагаешь пройти мимо? — уставился на меня господин. — Пусть чёрные колдуны воруют детей и приносят их в жертву демонам, а наше дело сторона? Я это от кого слышу? От купецкого сына Гилара? Или от младшего надзорного брата Гилара? Кое-кто, сдаётся мне, посвящение проходил, присягу давал…

— Нельзя разрываться, господин мой, — напомнил я. — Как окажемся в северном укрывище, всё сообщим, наши сюда пришлют отряд скорого спасения…

— Ваши научились летать по небу? — язвительно спросил господин. — Или мгновенно передавать вести на сотни лиг? Да когда этот ваш отряд здесь появится, в деревне ни одного ребёнка не останется! Думаешь, чародею этому одного хватит?

Я помолчал. Он, конечно, был кругом прав. Ближайшее укрывище тут, насколько я помнил, находилось в двухстах лигах к западу, и даже если мы вот прямо сейчас попадём туда — дня три, не меньше, пройдёт, прежде чем в Пустошье прискачут надзорные. И то, если сразу нам поверят. А это ещё неизвестно, как повернётся. Здешние меня не знают, а стало быть, явись мы с господином к ним — посадят в келью под замок и пошлют весть в наше северное укрывище. Пока придёт ответ…

— Ну и что вы предлагаете? — спросил я, уже зная ответ.

— Драться, — грустно ответил он. — У нас есть я, есть кот и есть ты. Кот уже вполне способен к применению. Ты, насколько я понимаю, вообще всегда готов. Так что давай-ка, проверим сейчас твоё здоровье… а вечерком и поищем по окрестностям перевёртыша этого.

— А что Послания на сей счёт говорят, помните? — Я понимал, что переубедить его бесполезно, но всё равно цеплялся, точно утопленник за корягу. — Помните, что силой демонской не повергается дело демонское? Помните, что сказал праведный Хаанаш, когда предложили ему даварские колдуны своё служение?

— А я тебе напомню, Гилар, — перебил он, — что ты говоришь с человеком, который и так обречён преисподним пропастям. Мне ли бояться? Ну конечно, будь мы такими светлыми праведниками, как Хаанаш из Таригалайи… Но я не праведник, мою молитву Творец Изначальный не услышит. И ты, насколько я понимаю, тоже не достиг духовных высот Ханааша? По твоей молитве колдун падёт на землю в слезах раскаяния? Или ты способен упросить Творца, чтобы поджарил колдуна молнией? Или хотя бы у тебя тут под рукой есть пара десятков надзорских боевых братьев? Пойми же, у нас просто нет другого выхода. Когда придём в укрывище ваше, так своим и объяснишь. Не спалят же тебя за соучастие?

Ну и что мне оставалось делать, братья?

— Ладно, — вздохнул я. — Как там, в приглядской темнице, будем? Или вниз сходить, у бабуси свечек попросить?

— Обойдёмся и без свечек, — решил господин. — С тобой легко работать, поток душевной боли идёт плотный, почти не рассеивается. Если готов, начинаем.

Он велел мне лечь на спину, раскинуть руки. На живот мне положил кота, который, видно, почуял что-то и пробудился. Сам же господин Алаглани сел рядом на корточки, положил мне правую ладонь на лоб.

— Вспоминай, Гилар, вспоминай! — велел он. — Вспоминай, что грызёт твою душу, что вызывает ночные слёзы, что камнем давит, что ножом режет. Вспоминай, вспоминай, вспоминай.

Потяжелела моя голова, раздался в ушах привычный уже звон, и поплыло всё, закружилось, и оказался я совсем в другом месте. Но где я оказался и что вспомнил — расскажу, почтенные братья, чуть позже. Вы поймёте, почему так надо.

Когда солнце коснулось края дальнего леса, господин сказал: пора. Бабушке Суалагини он объяснил, что для лечения Хайгари нужны травы, которые собирать следует только после захода солнца, и что волноваться за нас нечего, мы перевёртышу без интереса, его только малые ребятишки привлекают.

Вышли мы за околицу, поглядели на рыжий закат — ну точно костёр кто разжёг у окоёма, полюбовались, как в низинах начинает клубиться туман.

— Ну и где собираетесь колдуна ловить? — спросил я.

— Без разницы, — пояснил господин. — Отойдём только от деревни подальше, и я его найду, пошлю вызов, и он явится, просто не сможет не явиться. Давай, к примеру, на ту опушку сходим, где братцы перевёртыша встретили.

Между прочим, было зябко. Днём-то жара стояла, а ночи ещё холодные, сами знаете, в начале жароцвета всегда так. Если б не одолженный у бабушки зипун, совсем бы замёрз. Господин же был в той самой холщёвой рубахе, которую выдали ешё в Пригляде. Разве что зашитой и постиранной — добрая бабуся Суалагини, конечно, постаралась дорогих гостей ради.

Ну, что долго рассказывать? Пришли мы на ту опушку, найти её оказалось нетрудно, дед Буарагиль подробно всё господину описал. Валялась там сломанная давней бурей сосна, я уселся на ствол и стал ждать. Между прочим, поначалу господин меня и брать-то с собой не хотел, говорил, что сам справится, а мне головой рисковать ни к чему. Но разве от меня отвяжешься? Я же как клещ…

Пока я сидел да наблюдал, господин делом занялся. Выбрал место поровнее, вынул одолженный дедом Буарагилем нож, провёл им по земле круг.

— Вообще-то необязательно, — пояснил он, заметив мой взгляд, — но положено древними правилами магических поединков. Хотя я сильно сомневаюсь, что те, кто похищает детей, играют по правилам.

А потом встал в центр круга, поднял руки и долго стоял так безмолвно. Казалось, он ничего не делал, но я понимал, что сейчас что-то происходит. Что-то он сейчас творит недавно полученной силой, и работа эта нелёгкая. Вон, даже пот на лбу виден, хотя почти уже стемнело. Впрочем, не совсем: края круга начали слабо светиться — ну примерно как светится гнилушка. Мёртвый такой, зеленоватый свет.

— Явись! — вдруг во весь голос выкрикнул господин. — Ты знаешь время, ты знаешь место, ты знаешь обычай.

И он явился! Вот честно скажу, братья, уж на что я человек опытный и бывалый, а в первые мгновенья оторопь меня взяла. Ибо явился он в облике зверином, как и тем детишкам. Хлопок раздался, точно порвалось что-то, и возник он внутри круга. Гнилушечного света вполне хватало, чтобы рассмотреть. Размером и впрямь с медведя, стоит на четырёх высоких и тонких лапах, но задние всё же покороче передних будут, и оттого спина покатая. Хвост длинный, чуть ли не в три локтя, на лапах по пять когтей, каждый коготь длиной чуть меньше пяди будет. Шерсть короткая, и не совсем уж чёрная, скорее, тёмно-бурая. Шея вытянута, морда тоже, уши острые и чуть назад клонятся, глаза жёлто-зелёные, круглые. Не сказал бы, что как плошки, но явно побольше человеческих. Ну а как зверюга пасть раскрыла, так и вовсе эта пасть крокодильей мне показалась — прямо как на картинках в книгах у брата Аланара. Вспомнил я о нём, и снова меня болью обдало. Но и оторопь моя от сей боли прошла, и изготовился я к схватке.

— Да брось ты эти фокусы, — презрительно процедил господин. — Кого напугать-то собрался, дурень? Тут тебе не детишки. Прими истинное обличье.

Тварь не послушалась, а взревел, кинулась на господина. Тот чуть уклонился, согнул руки в локтях, поднёс ладони к губам и легонько дунул. И тут же синяя огненная струя с гудением вырвалась из его рта, впилась в звериную морду, растеклась по звериному телу, которое тут же задымилось и лопнуло. Миг — и вместо зверя оказался человек. Длинный как жердь, голый по пояс, чёрные волосы, перехваченные на затылке шнурком, спускаются ниже плеч. Лицо подробно не рассмотрел, света не хватало, а вот прямой саграхинский меч длиной более двух локтей не заметить было трудно.

— Ну что, сразу тебя зарубить, или по кусочкам резать? — осведомился перевёртыш. Голос у него был резкий и довольно высокий.

— Лучше по кусочкам, — хмыкнул господин. — Но посмотрим, как у тебя это получится.

Он поднырнул под меч, обхватил колени перевёртыша и резко дёрнул на себя. Тот завалился было на спину, но тут же, поджав ноги, вскочил, держа перед собой свой клинок.

— Ну, поехали? — рассмеялся он и сделал выпад.

Знаете, братья, мне ведь много с оружием упражняться приходилось, и помню я, как господин Алаглани осенью меня на боевые дела натаскивал. Тогда-то и понял я, что воином он был неплохим, но не более того. И сражайся он сейчас как в лучшие свои времена, на озере Саугари-гил, к примеру, быть бы ему распоротым от паха до горла. Но сейчас он был уже не тем молодым воином. Он был чародеем, и потому скорость его движений потрясала. Легко уклоняясь от ударов и выпадов меча, он плясал возле перевёртыша, иногда наносы кончиками пальцев лёгкие тычки. Но вам прекрасно известно, братья, что такие тычки делаются не абы куда, а в нужные точки, и что человека ими обездвижить как два пальца… простите за грубость, братья. В общем, обездвижить человека было бы легко.

Человека — но не чародея. Тот, казалось, нисколько не чувствует этих ударов, или же никаких точек на его чародейском теле и вовсе нет. Он порхал как бабочка, меч его вился сверкающей лентой, и всё было без толку. Ни он поразить господина не мог, ни тот его. Кружились возле друг друга, словно в танце, и силы их были равны. Всё это длилось ужасно долго. Давно растаял в тёмном небе закат, и давно выкатились на него льдышки-звёзды, но ни одной луны — не время тогда им было.

Решил я тогда свою гирьку на те весы бросить. Жаль, конечно, что не при штучке я был, но и что есть, лучше чем ничего. Сунул я руку за пазуху, вынул ножик, тайно у бабки Суалагини позаимствованный, и, улучив подходящий миг, метнул в перевёртыша.

Хоть и был то простой селянский нож, коим хлеб режут, а хорошо пошёл. Впился оборотню точно в ямочку на подбородке. Не стану врать, не по самую рукоятку, не настолько ж я силён. Но уж до середины точно впился, и по всем природным законам следовало бы врагу нашему наземь сейчас пасть, захлебываясь кровью.

Вместо этого перевёртыш не глядя вытащил нож и столь же небрежно метнул его в меня. И не уклонись я на ладлнь влево, быть бы мне без глаза.

— Ну ладно, хватит ломать комедию! — послышался вдруг новый голос. Чуть надтреснутый, немолодой. — Скучно уже стало.

Раздался тихий звук, вроде как от щелчка, и перевёртыш исчез — как исчезает на стене тень от пальцев, если сунуть руку в карман. Господин остался в круге один.

— Значит, так, Алаглани, — продолжал всё тот же голос. — Ты истратил практически весь свой заряд силы, и потому рыпаться тебе без толку. Сейчас ты сядешь на землю, вытянешь руки и позволишь себя связать. Так для тебя самого лучше будет. Кстати, Гилар, тебя это тоже касается. Подойди к своему господину, сядь рядом. И не надо делать глупостей. Не то… Посмотри-ка сюда…

Слева от господина посветлел воздух, образовалось жёлтое пятно поперечником в пару локтей. А там, в пятне… стоял маленький зарёванный пацанёнок в драной рубашонке и столь же драных — и как мне показалось, мокрых — портках.

— Ты хочешь, чтобы этот мальчик, Михариль, живым и здоровым вернулся домой? — поинтересовался из тьмы всё тот же надтреснутый голос. — Тогда не дури. Позволь себя связать и вынуть из тебя остаток силы. Гилар, ты почему ещё не рядом с Алаглани?

Вот так нас и повязали. Причём не пойми кто. Я никого не видел, братья! Послушно сел рядом с господином, вытянул руки. Свет от круга погас, жёлтое пятно, в котором был пацанёнок, тоже погасло, и охватила нас плотная темень. Чьи-то пальцы затянули на мне верёвки, затем обвязали глаза плотной лентой. Чьи-то руки подняли меня и понесли. Вряд ли приглядские, решил я. Те бы просто за ноги потащили.

А вскоре навалилась на меня дурнота. Ну, знаете, как если голова закружится и перед глазами цветные пятна запляшут. Но после дурноты обычно приходишь в себя, а тут я из неё, из дурноты, провалился в полное беспамятство. И последняя мысль вспыхнула перед тем, как всё погасло: а что же будет с нашим котом?

А первая мысль, как пришёл я в себя, была такая: ничего не болит! Не то что после приглядских. Открыл я глаза, проморгался. Обнаружилась вокруг большая и светлая горница. Локтей десять в ширину и чуть поболе в длину. Стены бревенчатые, пол дощатый, чисто вымытый. Окно в стене напротив, но вставлено цветное стекло, синее с жёлтым, и потому ничего за ним не разобрать. Но судя по яркости света, сейчас по меньшей мере часа три с восхода.

Потом взгляд мой упёрся в господина Алаглани. Тот сидел в большом чёрном кресле, похожим на то, какое у нас в столичном доме для гостей было. Не увидел я ни верёвок, ни цепей, но что-то в его позе показалось мне странным.

И только тут я взглянул на себя. Оказалось, сижу на корточках в углу, одёжа моя на мне, руки-ноги не связаны. Можно, к примеру, выйти за дверь.

Попробовал я, да оказалось, нельзя. Не получилось у меня встать. Нет, никакой слабости, просто не мог я разогнуть ни руки, ни ноги. Точно воздух вокруг сгустился до каменной плотности и не пускал. Расшибиться об этот воздух не расшибёшься, поначалу он чуток поддаётся, но чем дальше двигаешься, тем плотнее становится. Теперь я понял, что же мне в позе господина странным показалось. Сидел как привязанный, хотя и без верёвок.

Ну, точно не Пригляд. И не Особый Сыск Нориланги, о ночных уж и говорить нечего. Что нам остаётся? Остаётся нам один-единственный расклад.

— Вы как, господин, живы? — спросил я исключительно для того, чтобы проверить: а вдруг этим уплотнённым воздухом нам заткнули рты и уши?

— Скорее да, чем нет, — откликнулся он. — Ты понимаешь, где мы?

— Вроде как понимаю, — кивнул я, и это получилось. Воздух не пускал только руки и ноги.

— Вот и славненько, что оба вы понимаете, — раздался голос. Тот самый, надтреснутый, который недавно приказывал нам сдаваться. Я завертел головой, но без толку — в горнице было пусто. А звук шёл откуда-то из-под потолка.

— Гилар, не крути башкой, шею свернёшь, — посоветовал мне всё тот же голос.

— А ты кто? — нагло поинтересовался я.

— Я тот, от кого зависит жизнь твоя и смерть, — пояснили мне.

— Творец Изначальный, что ли? — хихикнул я. Вот понимаете, братья, казалось бы, ну ничего смешного, нас могут как букашек сейчас раздавить… а всё равно смешно было.

— Только и дела Творцу, что за тобой гоняться, — ответил голос.

— А вы бы всё же представились, уважаемый, — вступил в разговор господин. — Раз уж притащили нас сюда, значит, хотите чего-то. Хотите беседовать. Но с безымянными я не общаюсь.

— А как же твой кот, Алаглани? — в голосе почудилась усмешка. — Ты ж его никак не назвал, а общения по самое не могу.

— То кот, а то человек, — сухо возразил господин. — Или уже не человек?

— Вот странный у нас разговор получается, — заметил голос. — Казалось бы, следовало бы спросить, зачем ты сюда попал, чего от тебя хотят и сколько будет стоить отказ. Ты же разумный человек, Алаглани? Какая тебе разница, кто я? Ты меня всё равно не увидишь, потому что не надо. Я тот, кто задаст тебе вопросы и получит ответы. И чтобы не тянуть кота за хвост… пожалуй, я сразу нарисую тебе, что будет, если скажешь «да». Золотых гор сулить не стану, да тебе не особо и надо. Но в любой стране, на твой выбор, будет такой же дом, каков был у тебя в столице, деньги, примерно равные твоим сбережениям за семь последних лет, а главное — покой. Никто не станет совать нос в твои дела. Хочешь — лечи аристократишек от запоров, хочешь — ищи философский камень в лаборатории, хочешь — твори чары, как раньше. И более того — никакой Пригляд, Сыск, Надзор или ещё кто тебя не достанет, это мы сделаем…

— Самое время уточнить, кто эти «мы», — ответил господин. — Потому что «мы» бывают разные.

— До чего же над вами довлеют условности, — вздохнул голос. — Над всеми вами… Ты ведь и сам уже догадался. Да, Алаглани, мы — это Тхаарину. Общество, которое давно тобой интересуется и которого ты всегда избегал. А ведь мы намекали, посылали весточки…

— Я одиночка, — улыбнулся краем губ господин. — Не люблю никуда вступать. Ни в общества, ни в союзы, ни в ложи, ни в цеха. Вы мне нисколько не нужны, я свои дела и без вашей помощи устраиваю.

— Зато нам ты нужен, — строго произнёс голос. — Хитрый ты жук, Алаглани. И не делай вид, будто не понимаешь. Делиться надо, вот что.

— Деньги в подвале, — голос господина сделался сух как, должно быть, песок в пустыне, какие я лишь на картинках видел. — За досками пола в крайнем левом углу — люк. Берите, если не растащили приглядские.

— Слушай, а ты, похоже, дурак! — укоризненно сказал голос. — Ну вот зачем ты тянешь время? Себе же хуже…

А мне, братья, захотелось вдруг нагрубить. Из учёных целей: интересно было, как невидимка этот ответит.

— Матушка в детстве меня учила, — вставил я, пока господин собирался с мыслями, — кто так обзывается, тот сам так называется. Ты, уж не знаю, как тебя звать, силой затащил нас сюда, силой держишь, и ещё дураком обзываешь? А не потому ли от нас лицо своё прячешь, что плевка боишься? Твои штучки моему плевку не помеха, разве что дальше десяти шагов встанешь…

— До чего же, Алаглани, ты распустил своего слугу, — сокрушенно сказал голос. — Этак он скоро вообще на шею тебе сядет. Пороть надо было почаще. Впрочем, это ещё не поздно… Правда, Гилар?

Как всё одинаково, подумал я. Что в Пригляде, что здесь… Сперва кнут, потом штучки посерьёзнее… а потом господину Алаглани, с его отвращением к чужой телесной боли, ничего другого не останется, как сказать «да».

— А ты попробуй, — предложил я. — Путы невидимые сними и приходи сюда.

— Нравится держалка наша? — невидимка хохотнул. — С верёвками да цепями не сравнить. Гораздо человеколюбивее и гораздо надёжнее. Кстати, Алаглани, если интересно, могу сказать, из чего ваши путы сделаны. Из остатков твоей силы, которую ты столь любезно разрешил нам изъять при задержании.

— Да, разрешил, — кивнул господин. — Я держу своё слово. А вы сдержали своё? Отпустили мальчонку?

— О чём разговор! — удивился голос. — А то как же! На кой он нам сдался? Мы и до деревни его довели, всё равно ж надо было котика твоего забрать… Мы ж не звери какие, нам детское мясцо ни к чему…

— Не звери? — поинтересовался господин. — Не звери, а всего лишь перевёртыши?

— Такой большой, а в сказки веришь, — расстроенно заметил голос. — Не бывает перевёртышей, они же оборотни, они же изменяющиеся… Картинку я вам показал. Сперва зверёк на картинке, потом человечек на картинке… Картинка же не на бумаге и не на холсте, а в твоём собственном уме. Между прочим, расход силы на показ таких картинок весьма скромный. Да кому я говорю? Ты же и сам так умеешь, правда? Что ты показал красильщику Маугази? А ростовшику Баарганалю?

Я заинтересовался. Оба эти имени были мне неизвестны, а стало быть, речь идёт о каких-то давних чародейских подвигах господина. Уж во всяком случае, с того дня, когда я начал подслушку, такие не приходили. Откуда же в Тхаарину знают об этом? Через нюхача своего? Но кроме меня, нюхачами были только братцы-повара, и шустрили они вовсе не на общество колдунов. Или… Или были и другие нюхачи? До меня? Или всё же при мне?

— А как вы нас вообще нашли? — задал господин весьма здравый вопрос. — Вы что, по всей Державе сети свои раскинули?

— Алаглани, ну напряги же свой могучий ум! — предложил невидимка. — Тхаарину, слов нет, общество сильное, но оплести паутиной каждый кустик в мире мы не можем. Во всяком случае, пока не можем. Всё гораздо проще. Тебе, кстати, как рубашечка приглядская? Не жмёт? Прямо как на тебя сшита, верно? А между тем и в Пригляде у нас свои люди имеются. И потому в воротнике зашит крошечный камешек, ты и не почуял. Камешек же сей обладает сродством с другим кристаллом. Всё понятно? Как только ты рубашку надел, мы знали твоё местоположение с точностью до… — он задумался. — Ну, врать не стану, не до шага, конечно, но пара тысяч локтей будет. Когда вы с парнишкой нырнули в нижний поток, мы, конечно, вас потеряли, но едва только вынырнули, как снова нашли. А дальше всё просто. Никуда кроме Пустошья вам было не выйти, это ближайшая деревня, если из точки выныривания идти на север. Поэтому показали детишкам картинку, изъяли одного ребятёнка, и оставалось только ждать, когда ты, такой весь благородный, придёшь убивать чёрного колдуна.

— А зачем всё это было нужно? — спросил господин. — Не проще ли было взять нас в лесу, сразу после перехода в обычный мир?

— Да как тебе сказать? — замялся невидимка. — Во-первых, силы в тебе было тогда много, и не хотелось мне лиших жертв. Значит, надо было так устроить, чтобы почти всю силу ты на что-то потратил. Во-вторых… скажем так, из любви к искусству. Мне просто нравится ставить такие спектакли.

— Да уж, — вздохнул господин, — сразу видно бесталанного актёра. Такие всегда норовят свою труппу завести. Ты хоть понимаешь, что нас там, в Пустошье, запросто могли кольями забить? И перед кем бы ты сейчас выделывался?

— Не надейся, Алаглани, не было бы никаких кольев, — ответил голос. — Мы, как говорится, умеем держать руку на горле. Так что всё сработало как надо. Ты с помощью своего рыжего котика и этого вот невоспитанного мальчика накачался силой, пошёл на подвиги, почти всю силу истратил в поединке — и тебя можно стало брать. Ты ведь очень предсказуем, Алаглани. Стоит тебе получить хоть капельку силы — и тебя тут же тянет кого-нибудь осчастливить. Ну скажи, разве это не глупо?

— А тебе зачем она нужна, сила? — господин был удивительно спокоен — может, потому, что невидимка слишком явно подталкивал его к срыву.

— Вот это уже серьёзный разговор, — одобрительно сказал невидимка. — Настоящим магам, Алаглани, сила нужна не ради практических целей. Богатство, власть, всяческие удовольствия… мелко всё это, понимаешь? Мелко и недостойно чародея. А вот постигать тайны верхних и нижних миров, изучать обитающие там сущности, исследовать особенности использования силы, искать новые её источники — вот правильная цель! Именно для этого и существует наш Тхаарину. Для этого, а не чтобы отмазывать сельских ведьм от Надзора или городских колдунов от поползновений Пригляда. А деньги, которые они вносят — это для порядка. Ну и на текущие расходы, конечно. Не будем же мы, маги высоких степеней, создавать золото из дерьма, чтобы расплатиться с зеленщиком и мясником? Но главное — это познание. А ты что же, Алаглани, вбил себе в голову, будто мы что-то вроде ночных, только не по гуськам, а по чародеям промышляющих?

— Значит, вы бескорыстные исследователи? — хмыкнул господин. — И что нужно от меня бескорыстным исследователям?

— Давно бы так, — обрадовался невидимка. — А то ходим вокруг да около, колкостями обмениваемся, точно в старые времена на турнирах… От тебя, Алаглани, нам нужно знание. Знание о том, каким образом добываешь силу. Знание детальное, чтобы твой способ можно было воспроизвести. Кое-что мы и так знаем. Знаем, что для получения силы ты используешь кота. Знаем, что кроме кота, тебе ещё нужны отроки, что ты погружаешь их в тонкий сон. Но этого мало, а мы хотим знать всё. Мы хотим знать, как выбрать и подготовить кота. Как выбрать и подготовить отроков. Какого рода нужен тонкий сон. А главное — что нужно сделать, чтобы через кота потекла сила. Я понятно объяснил?

— И после этого домик в любом городе мира? — ухмыльнулся господин. — Домик и деньги? Не яд, не кинжал, не пробой каналов жизненной силы? Ибо вы человеколюбцы, вы бескорыстные исследователи и хотите сделать мой способ достоянием любого чародея? Вам не страшны длинные языки?

— Ну почему ты такой недоверчивый? — обиделся невидимка. — Незачем нам тебя убивать, равно как и слугу твоего… хотя его вернее назвать учеником, да? Отдай свою тайну и ступай на все четыре стороны.

— Это как? — вновь подал я голос. — Лошадьми, что ли, разорвёте?

— Ох, мальчик, — сочувственно сказал невидимка, — до чего же у тебя бедная фантазия. Впрочем, чего другого ждать от купеческого сына? Боюсь, тебе с таким мышлением никогда не постигнуть тайны близлежащих миров. С таким мышлением только гвоздями и торговать… Но ты не расстраивайся. Если твой господин и наставник всё же проявит благоразумие, я оставлю тебя при нём. Может, ты когда-нибудь и впрямь станешь чародеем. Слабеньким, конечно, а всё же чародеем…

Очень мне его слова понравились. Во-первых, из них следует, что в Тхаарину ничего обо мне не знают. Вернее, знают только то, что знали слуги господина Алаглани. То, что я им рассказывал о себе. Значит, ни о событиях в лесном доме, ни о том, что случилось после бегства из столицы они не ведать не ведают. Невидимка считает меня наивным мальцом, возмечтавшим освоить тайное искусство. В нынешних обстоятельствах вполне себе стоящая легенда.

— Значит, так, — заговорил наконец господин. — Мы не договоримся. Я совершенно не верю тебе, я гроша ломаного не дам за свою жизнь после того, как выдам способ. Но не только в этом дело. Я не верю во все твои словеса о человеколюбии и о бескорыстных исследователях. Не отдам я вам ничего. Слишком много горя будет, если вы моим способом овладеете. А я, как ты, должно быть, заметил, человек жалостливый, не хочу мучиться угрызениями совести всю оставшуюся жизнь. Пускай и такую недолгую. Поэтому отвечаю: нет.

— Что ж, — вздохнул невидимка, — я тебя понял. Ответ увесистый, не знаю даже, что сказать. И чем давить на тебя, не знаю. Пыток ты, наверное, не боишься, мальчишку своего тебе тоже не жалко. Благородный герой, одним словом. Хоть сейчас в пьесу вставь, странствующие актёры на ярмарках сыграют и насшибают меди… а то и серебра. Поэтому грозить не буду. Мы иначе сделаем. Ты подумай пока, время ещё есть. А завтра утром дашь окончательный ответ, и если он будет тем же… тогда извини, Алаглани, тогда ни ты, ни ученик твой нам не нужны. А раз нам не нужны, то и вообще смысла в вашем существовании никакого. Ты не бойся, всё случится довольно быстро. Помнишь зверька, коему ты морду чародейским огнём пожёг? Ну, картинку то есть. Так вот, картинка взята с натуры. У нас тут небольшой зверинец имеется, собрали разных диковинных тварей со всех уголков земли. Этот зверёк называется у себя на родине гиушу, водится на дальнем юге, да и там весьма редок. Вот к нему в клетку вы с Гиларом и отправитесь. Потому что должна ж быть от вас хоть какая-то польза? Сколько силы на вас истратили, понимаешь… Думай, Алаглани, думай. Я даже путы с вас сниму, чтобы легче думалось. Всё равно отсюда не сбежать, окно не разобьёте, дверь не высадите. Вам и покушать принесут. Повторяю: мы не звери. Звери — внизу, в зверинце. Всё, до завтра.

И он замолчал. А скоро я понял, что могу пошевелить руками. Воздух вокруг них с каждой секундой терял плотность.

— Как приятно протянуть ноги, — сообщил я господину.

— Завтра и протянем, — откликнулся тот. — Всё, Гилар, похоже, доигрались. Силы во мне нет нисколько, помочь нам некому, а отдавать им я ничего не буду. Сам понимаешь, чем это кончится.

Я понимал. Хотя ничего нового тут не было. Ну а в Пригляде кончилось бы иначе? Наловить котов… наловить детей… А ещё лучше устроить детям то, что они вспомнят, глядя в зеркала. Лучше ведь посеять зерно, а не выискивать на лугу дикие колоски. Сомнительно даже, что наш Надзор справится с таким. Если с обычным Тхаарину до сих пор не справились, то уж тем более, когда господин передаст им свой способ доить демонов.

— По крайней мере, одно хорошее всё же есть, — помолчав, заметил я. — Пожрать принесут.

Лист 40

И действительно принесли. Не сразу, правда. Мы довольно долго сидели и молчали. А зачем было говорить? Во-первых, ясное дело, слушают нас, как и в приглядской камере. Во-вторых, всё уже было ясно. И от этой прозрачной, стеклянной ясности было больно, как от лекарского ножа. Как больно было пациентам господина Алаглани, когда он вырезал им чирьи или вросшие ногти. Как больно было мальчишке Арихилаю, когда господин Алаглани кормил демона его болью.

Наверное, будь у нас сейчас с собой кот, не пришлось бы заставлять меня вспоминать прошлое. Хватило бы и того, что сейчас грызло душу. О, сколько силы получил бы взамен господин! Может, и не размолол бы весь ихний Тхаарину в мелкий порошок, но уж унестись отсюда куда подальше мы бы точно унеслись.

Я понимал, конечно, что мечтаю о глупостях. Ведь не зря же твердили мне добрые братья, и в первую очередь брат Аланар: нельзя прибегать к демонской помощи. Как бы ни было тяжко, как бы ни было соблазнительно — нельзя. Лучше честно умереть. Как следовало это сделать ещё в приглядской темнице. Нет же, поддался на его уговоры и сам себя убедил, будто мне можно, службы моей ради. Нужда превыше чести, да? И чем всё это кончилось? Такой же темницей, разве что камера получше. Но итог всё равно один. Завтра станем завтраком.

Очень не хотелось мне в клетку. Во всех подробностях я представлял, как стану орать и метаться, когда гиушу терзать начнёт. Я-то не древние праведники, мне на силу духа надеяться незачем. Орать ведь буду. Вот господин, может, и молча всё вытерпит, а я… куда мне… Интересно, что с котом станется. Тоже зверю скормят? Или опыты начнут ставить, как бы через него всё же силу получить?

Но при всём при том понимал я твёро: нет у нас другого пути. Выдать Тхаарину способ — это такое зло сотворить, что небо содрогнётся. Эти-то ни перед чем не остановятся, эти на земле преисподнюю устроят. А значит, надо им помешать. То есть умереть. Да, страшно. Зато это вряд ли будет слишком долго. Зверь гиушу большой, ему мы двое не то что завтрак, так, лёгкий перекус. А зато потом … потом я пойду к престолу Творца Изначального, увижу и матушку с батюшкой, и брата Аланара… А что я Творцу-то скажу? Вот он я, Гилар, сын Таалгаля, и вот мой мешок с грехами… еле волоку. И лгал я, и чужое брал, и трусил, и завидовал, и насмешничал, и жадничал… да это что… убивал! Шестеро висят на душе. И без толку себя утешать, что враги, что по крайней нужде… или я Творцу Изначальному тоже лепетать стану, что нужда, дескать, превыше чести? И потому, если по справедливости, то одна мне дорога, в преисподнюю пропасть — а вовсе не в небесный сад, где вкушают сейчас радость матушка с батюшкой и брат Аланар… единственные люди, кто любил меня. Может, хоть на минутку разрешат мне с ними встретиться?

Потом я про господина подумал. Он ведь тоже сейчас, должно быть, мается. Давно он понимал, что душа его обречена преисподней, но одно дело «когда-нибудь», а совсем иное — «завтра». Страшно ему, наверное. И страшно показать мне свой страх — ибо вдруг я устрашусь настолько, что стану его просить сдаться? Легко ли ему будет отказать? Разве я ему просто слуга, которому десяток медных грошей платят? Интересно, а в преисподней мы с ним встретимся? Или там слишком темно будет, не разглядеть?

И вот пока меня грызло всякое такое, скрипнула дверь, отворилась. Вскинулся я, развернулся к двери, остолбенел.

Потому что на пороге появился… кто бы вы думали, братья? Дамиль там стоял, в синей рубахе с вырезом на груди, в серых штанах чуть ниже колена, и в руках у него был поднос со всякими соблазнительно пахнущими тарелками и мисками.

— Вот… — произнёс он тихо. — Я вам покушать принёс.

— Ты как тут оказался? — выпалил я и тут же заткнулся. Потому что ответ очевиден. Вот, значит, кто был третьим нюхачом.

Он не ответил, а наклонился и осторожно поставил поднос на пол.

— Что ж, здравствуй, Дамиль, — протянул господин. — Ты, как я понимаю, теперь здесь служишь?

— Ага, — не поднимая глаз, ответил тот.

— Ну и как служится? Не обижают тебя тут?

— Нет, — буркнул он.

— Тебя не накажут, если ты немного посидишь тут с нами? — предложил господин. — Надо же поговорить, как понимаешь.

Он молча кивнул.

Я меж тем подобрался к подносу. Ну что ж, неплохо. Миски с наваристым куриным бульоном, миски с хорошо прожареной свининой, кувшин со сбитнем. Ложки. Ложки, которые в моих руках могут стать неплохим оружием. Только кого убивать? Поганца Дамиля разве что?

— Скажи-ка, Дамиль, как давно ты работаешь на Тхаарину? — не притрагиваясь к еде, спросил господин. — Скажи правду. Ты никого не подведёшь, сейчас это уже не имеет значения.

— С прошлого лета, — прошептал пацан, всё так же уставясь в чисто вымытый пол.

— И как же это получилось? Ты ведь, когда я тебя из весёлого дома забрал, не был никаким нюхачом? Так?

— Да… — отозвался он. Помолчал и добавил: — А потом голоса услышал. В голове.

Долго этот разговор длился, потому что отвечал Дамиль односложно, и господину почти всякий раз приходилось уточнять, переспрашивать. А я вам, братья, кратко перескажу.

В общем, где-то в середине прошлого лета — как раз когда я только осваивался в аптекарском доме, начал Дамиль слышать у себя в голове чужие голоса. Поначалу перепугался и хотел господину о том рассказать, но голоса велели этого не делать, потому что могут они в беде его помочь. Господин Алаглани не может, а они — могут. Разговаривать с ними следовало мысленно, и Дамиль разговаривал. И про беду свою рассказал, и про то, как жилось ему в весёлом доме. Голоса велели ему следить за господином, подслушивать и подглядывать, а после мысленно им всё пересказывать. Только у Дамиля это плохо получалось. Не пересказывать — а подслушивать. Не было сноровки. И оттого они, голоса, его ругали. Но всё же кое-что он понял. Понял, что «проверки здоровья» — это на самом деле какое-то хитрое чародейство, и что после проверок этих у господина сила колдовская прибавляется. И что кот не просто так, а для чародейства потребен. Дамиль же вовсе не дурачок, просто тихий и робкий. А голоса его наставляли, как надо следить, чтобы не попасться, на что обращать внимание. И так длилось почти год, пока сперва братцы-повара не сбежали с котом, а после Пригляд не попытался арестовать господина Алаглани. Тогда голоса велели ему срочно бежать из дома, указали, куда. А там его ждали какие-то хмурые люди, посадили в повозку и привезли сюда. Здесь он теперь и живёт, моет полы и всякое такое. Кормят хорошо, почти не бьют. А главное, обещают в беде помочь.

— А что сталось с Алаем, ты не знаешь? — спросил я главное, что следовало спрашивать. Всё остальное уже неважно, это пусть господин интересуется, если хочет. Никакой пользя от этого пришибленного чародейского нюхача я не видел. Этот не Амихи, не Гайян, этот кота нам не принесёт.

Выяснилось, что про Алая он почти ничего не знает. То есть знает лишь то, что когда оставшихся слуг выводили из дома, Алая среди них не было. Только Халти и Хайтару. Дамиль в кустах тогда сидел, пережидал, как ему и подсказали голоса.

Потом мы с господином поели, а Дамиль молча стоял возле двери, ждал, когда можно будет забрать посуду. Не чувствовал я в тот миг никакой жалости. Братцы-повара — иное дело, те матушку свою спасали, да и повинились потом, кота принесли. Этот же нюхачил просто из-за каких-то голосов, предавал того, кто его от весёлого дома избавил. Да и сейчас ни слова извинения не произнёс.

Сказать по правде, я о Дамиле особо и не думал. Ну, нюхач. Ну, мне упрёк, что не разглядел я его, не взял на подозрение. Не догадался, что нюхач не обязательно должен в аптекарский дом по-хитрому втереться, вот как я или братцы-повара, что можно заставить нюхачить того, кто ранее ни о чём таком не помышлял и служил верой и правдой. Меня гораздо больше тревожило, что сталось с Алаем. Если приглядские его не взяли, значит, успел смыться. А раз успел — значит, готовился к такому. Небось, и схрон у него имелся. Это вовсе не обязательно значило, что Алай тоже на кого-то нюхачил — но, по крайней мере, он, выходит, предполагал, что из аптекарского дома рано или поздно придётся бежать. А зачем бежать? Не от господина же? Чем опасен был ему, беглому, приютивший его аптекарь? Уж не догадывался ли он, что аптекарь занимается тайным искусством и потому сильно рискует? А что? Вполне мог подслушать что-то, подсмотреть. Парень он умный, четыре класса Благородного училища опять же… Вполне мог сложить палочки.

Пока я этим тревожным мыслям предавался, мы с господином поели и попили, поставили посуду на поднос. Дамиль молча поднял его и направился к двери.

— Не хочется тебя огорчать, — в спину ему произнёс господин, — но и правду скрывать незачем. Послушай, Дамиль, ты зря надеешься на своих новых хозяев. Ничем они тебе не помогут, потому что это невозможно. Легче луну Хоар на ужин съесть, чем это сделать. Ни естеству, ни чародейству такое неподвластно. Поэтому напоследок мой тебе добрый совет: уходи-ка отсюда подальше, как только возможность появится. Ты напрасно поверил голосам, Дамиль. Честные люди лица не прячут. Ну, ступай, и да поможет тебе Творец Милостивый.

Дверь за Дамилем закрылась, и в горнице вновь повисла тишина.

— Жалко мальчишку, — вздохнул спустя пару минут господин. — Из всех вас у него горе самое тяжёлое было, и самое непоправимое.

— Это в каком смысле? — не понял я.

— Когда человек что-то теряет — близких, дом, родину, любовь, он может со временем получить другое, — пояснил господин. — Найти новую любовь, новый дом, новых друзей. С тобой ведь, как я понимаю, тоже так получилось?

— Ну, в общем, да, — согласился я. И впрямь: я потерял матушку с батюшкой, потерял свой трактир. И нашёл брата Аланара, нашёл Праведный Надзор… потом потерял брата Аланара… и ещё кое-что потерял, о чём после… потом вроде бы нашёл другое… но завтра снова потеряю. И больше уже ничего не найду.

— А у него всё гораздо хуже, — складки губ у господина искривились. — Ты ведь знаешь, что я забрал его из весёлого дома? Пришлось чуток силы применить, чтобы его бывших хозяев отвадить.

— Да, вроде что-то такое Тангиль говорил, — кивнул я.

— Ты думаешь, это и есть самая большая беда Дамиля? — усмехнулся он. — Если бы! Самое страшное… — голос его дрогнул. — Самое страшное, что в весёлый дом его сдала родная мать. Осознал?

Я сидел на полу, точно мешком пришибленный. Родная мать!

— Это… Это правда? — голос у меня внезапно оказался хриплым, будто я несколько часов просидел в холодной воде.

— Да, Гилар, — сказал господин. — И заметь, это не пьянь подзаборная, не голь перекатная. Это графиня Изирадуйи-тмау, между прочим. Западный удел, Аргильский край.

— Как такое могло случиться? — в голове у меня никак не умещалось услышанное.

— Графиня была замужем за отцом Дамиля, Гуниалем-тмау, — сухо сообщил господин. — Восемь лет назад, во время Одержания, Гуниаль-тмаа встал на сторону короля и был казнён. Графиня публично отреклась от мужа, и её не тронули. Жила с сыном в своём поместье блих Тмау-Аргилья. И безумно тяготилась одиночеством. Шесть лет назад она, наконец, нашла своё счастье. Князь Бигауди-тмау, живущий в Тмаа-Аргилье, предложил ей руку, сердце и кошелёк. Вскоре, однако, выяснилось, что кое-кто там лишний. И этот кто-то — Дамиль. Князю, видишь ли, совершенно не нужен был сын графини от первого брака, и мало того — отпрыск мятежника. Бигауди-тмаа делал карьеру, метил на воеводское кресло — куда, кстати, и попал потом. Кроме того, Дамиль был наследником своей матери, что тоже не радовало молодого мужа. В общем, он поставил графине категорическое условие: Дамиля быть не должно. Не только в их доме, но вообще в семье. Куда хочешь, сказал, девай своё отродье. Хочешь, утопи, хочешь, в лесу привяжи волкам на ужин… меня это не касается.

— Но как же она? Ведь она же мать! — снова не понял я.

— К сожалению, Гилар, матери бывают очень разные, — сквозь зубы процедил господин. — Что себе графиня думала, не знаю, я к ней в сердце не заглядывал. Но тётка она ушлая, начала шустрить… и вскоре нашла людей, которые за умеренную плату пообещали всё устроить. Графиня поставила только одно условие: не убивать. Чего-то, значит, всё же испугалась. Дело обтяпали так, будто Дамиль утонул, когда купался в реке. Труп, конечно, для вида поискали пару дней. А на самом деле его увезли в столицу и продали в весёлый дом. Графине сообщили, что он в таком месте, где будет сыт, одет и послужит радостью достойным людям.

— Это вам всё сам Дамиль рассказал? — не поверил я.

— Что-то он сам, — кивнул господин, — некоторые разговоры матери он подслушал. Остальное узнал я с помощью чародейства.

— Да это же… это же… — и тут, честно признаюсь, почтенные братья, вылетело из моих уст слово, за которое брат Аланар велел бы мне вымыть рот с мылом. Но что поделать, если только это слово, единственное из всего языка, подходило к случаю?

— Именно, — подтвердил господин. — Ты понимаешь, какую боль он носит в себе?

— Это ж сколько силы вы на его боль получили… — протянул я.

Господин сгорбился, уставился в древесные разводы на досках пола.

— Верно, Гилар, — протянул он глухо. — Больше, чем Дамиль, давала боли только Хасинайи.

— А остальные в каком же порядке? — зачем-то спросил я. Хотя какая теперь разница?

— Следующий за Дамилем — Алай, — признался господин. — Тонкая душа, благородная, на таких душах ничего не заживает. Затем ты. После тебя — Амихи с Гайяном, они примерно поровну силы давали. Затем Хайтару, похуже — Халти. И совсем уж мало толку было от Тангиля. Я ведь и взял-то его лишь потому, что граф Югарайли-тмаа мне его навязал в подарок, и неудобно было отказываться.

Помолчав, я спросил:

— А что вы имели в виду, когда сказали ему, что ничего невозможно сделать?

Господин Алаглани вздохнул.

— Знаешь, что самое страшное, Гилар? Он её, стерву, не возненавидел! Он безумно любит её и мечтает, чтобы она снова полюбила его. Я ведь не совсем чудовище, Гилар. Мне не нужен источник силы такой ценой, и я предлагал Дамилю помощь. Тогда-то он и узнал, что я чародей, хотя я и не называл в разговоре таких слов. Ну а как не сообразить? Я предлагал ему наказать графиню — примерно так, как наказал купца Баихарая. На расстоянии это сложнее, требует большего расхода силы, но не тот случай, чтобы экономить. Он категорически отказался. Он не хочет маме никакого зла. Изыскивает даже ей какие-то оправдания, винит себя — дескать, плохой он сын, глупый, грамота ему не давалась, позорил её, на дудочке играть учился у деревенского пастуха, а ведь сказано было — с чёрным людом не водиться…

— Да уж, — глубокомысленно изрёк я, потому что никаких мыслей в голове не осталось. Даже завтрашний зверь гиушу как-то поблек.

— Предлагал я и другое, — добавил господин. — Мужа-князя истребить, это легче лёгкого, Дамиля привезти к графине и заставить его принять в дом, пообещав, если станет отказываться, огласку. Но ему и это не нужно. Ему нужно, чтобы она сама. Чтобы снова полюбила, чтобы отыскала. Ну а как я это ему сделаю? Любовь — такая штука, ни от какого чародейства не зависит. Наивный Дамиль думает, что колдуны из Тхаарину ему помогут. Ты же видел, он не поверил моим словам. И не поверит, потому что это его последняя надежда. Теперь понимаешь?

— Может, всё-таки стоило эту тварь покарать? — протянул я. — Эх, жаль, поздно узнал, а то сообщил бы в Надзор…

— А что Надзор? — хмыкнул господин. — Надзор тут не при чём. Никакого чародейства, никакого бесолюбства. Дело чисто светское, уголовное. Но ты прикинь перспективы. Не медник, не ткачиха. Графиня и князь. И не опальный какой-нибудь аристократишка, забившийся в своей деревеньке, а краевой воевода, уважаемый человек, влиятельный…

Мы помолчали снова. На этот раз очень долго. Уже и свет в жёлто-синем окошке ослабел — видать, солнце клонится к окоёму. Здесь, в горнице, было невероятно тихо — ни птичьих криков не слышалось, ни шума деревьев, ни ветра. Даже мухи не жужжали и мыши не скреблись. Тишина давила на уши, плющила мозги.

Видно, и господин что-то похожее чувствовал, потому что вдруг сказал:

— А знаешь, Гилар, мне пришла в голову странная мысль. Может быть, и глупая. Вот смотри. Человек, который с нами тут разговаривал, боится показать своё лицо. Человек явно привыкший к власти, человек неглупый и лишённый сословных предрассудков. Не слишком молодой, судя по голосу. Человек, чьи люди служат в Тайном Пригляде — а в Пригляд, как ты знаешь, кого попало не берут, учиняют строжайшую проверку. Никаких мыслей не возникает?

Я подумал, прикинул и так, и этак… ничего толкового в голову не лезло. Ну, может, колдун этот купил каких-то начальников приглядских. Беридаи-тмау, например, а то и повыше. И что?

— Я же говорю, мысль достаточно безумная, — правильно оценив моё молчание, продолжил господин. — Но ты подумай: кто у нас в Державе имеет огромную власть, но чьего имени никто не знает, чьего лица никто не видел? Очень, меж тем, известный человек.

Я не сел на пол только потому, что и так уже сидел на корточках, привалясь к стене.

— Вы хотите сказать… — в горле запершило, — что если бы этот наш искуситель сюда вошёл, мы увидели бы золотую маску?

— Именно это я и хочу сказать, — твёрдо и довольно громко произнёс господин. — Я пришёл к выводу, что у гражданина Благоуправителя весьма разносторонние интересы. И что у сообщества Тхаарину тоже интересы обширные. Им с Благоуправителем было на чём сойтись. То-то столь легко произошло Одержание. Раньше я думал, что дело в Нориланге, но теперь вижу: не всё так просто. Нориланга тоже поучаствовала, конечно, но её Особым Сыском тоже пользовался кто-то третий. И что мы имеем? После Низложения и Одержания сняты все запреты на занятия магией. Огромное подспорье для Тхаарину. С другой стороны, Новый Порядок установился на удивление легко. Явно помогли. Причём не только деньгами, но и чарами. В общем, всем стало хорошо. И заговорщикам, свергнувшим Старый Порядок, дорвавшимся до власти. И магам, которые получили, во-первых, безопасность, а во-вторых, власть. Остаются, конечно, вопросы. Например, кто кем крутит, собака хвостом или наоборот. Гражданин ли Благоуправитель, ещё в бытность свою предводителем заговорщиков, кинулся за помощью в Тхаарину, Тхаарину ли замыслил всё это и купил исполнителя, выбрав из кучки заговорщиков наиболее удобного… Или же вообще выдвинул Благоуправителя из своей среды. А может, наш невидимый собеседник и есть легендарный Халаш-гуни, ставший вождём Тхаарину семнадцать лет назад?

— Господин мой, — я подскочил к нему и дёрнул за рукав. — Что вы делаете? Стены же имеют уши!

— Совершенно верно, Гилар, — громко рассмеялся он. — И эти уши сейчас услышали нечто такое, что им лучше бы утаить, иначе непременно какая-то пакость с ними приключится. Утонут в луже, захлебнутся пивом, попадут под лошадь… и сие случится с каждым, кому они поведают услышанное. Потому ушам лучше бы залепить себя воском, а на отчёте сказать, что узники или молчали, или распевали песни непристойного содержания. Иначе завтра, на пути в клетку, я могу и озвучить свои безумные предположения. И добавить, что ещё вчера об этом с тобой говорил.

— Господин, нас же прямо сейчас прикончат! — шепнул я ему прямо в ухо.

— Если сам Халаш-гуни подслушивал, то несомненно, — спокойно ответил он. — И в этом случае мы ничего не теряем. Какая разница, стать для гиуши завтраком или ужином. Но вряд ли он сам унизился. Государственных забот разве мало? Равно как и тхааринских. А те ребята, что нас сейчас слушают — они же умные ребята, они ничего никому ни о чём не скажут.

— Ну, коли так… — с сомнением протянул я.

— А коли так, — уже гораздо тише произнёс господин, — самое время поговорить о действительно важных вещах. Давай-ка поближе, на всякий случай…

— Что вы называете важными вещами? — шепнул я ему в ухо. — Что важнее того, что вы сказали сейчас о Благоуправителе?

— Есть выход, — немножко смущённо пояснил он. — Не слишком приятный выход… скорее, крысиная тропа. Но это лучше, чем ничего.

— Мы можем отсюда перенестись? — уточнил я.

— Не совсем так, — смутился господин. — Слушай. В договоре, который я заключал с этим демоном, пожирателем душевной боли, есть одна хитрость. До поры до времени я о ней не вспоминал, но сейчас другого выхода не вижу. Итак, если чародею, то есть мне, угрожает смертельная опасность, он может воззвать к демону. Вернее, не воззвать, а… в некотором смысле явиться к нему и запросить помощь. Помощь одноразовую. То есть силы хватит ровно настолько, чтобы мне одному открыть канал в безопасное место. Повторяю: одному. А за это я должен всю оставшуюся жизнь бесплатно снабжать демона его пищей… то есть болью тех, кто мне доверился. Я больше не получу ни грана силы, я перестану быть чародеем… но продолжу чародействовать.

— А если надуете его? — ухмыльнулся я. — Сбежите в безопасное место и всё, и никаких больше никому проверок здоровья?

— Наивный ты всё же, — скривился он. — Ребёнок. Несмотря на отличные мозги и жизненный опыт. Любое нарушение договора карается. И если я откажусь поставлять ему боль, то он станет мучить меня. У нас ведь сохранится связь.

— Так что вы хотите? — я и впрямь не понимал. Он собирается сбежать и сделаться холопом демона?

— То, о чём ты только что сказал, — почти не двигая губами, прошептал он. — Надуть его. Пойду к нему, поклонюсь в ножки… или что там у него… копытца… Попрошу неотложную помощь. Вернусь сюда — и переправлю тебя куда скажешь. А зверь гиушу… ты же сам говорил, что за Арихилая я заслуживаю костра. Прибавь к тому все эти годы. Всю эту боль, которую вытаскивал на поверхность ваших душ. А боль ведь как огонь — оттого, что зажжёшь и передашь факел, огня не убудет. Так было с Хасинайи… боль в ней только нарастала и в конце концов убила её. Ты ведь подглядывал, как я наказал купца Баихарая? А кто из нас лучше — тот, кто зажёг огонь, или тот, кто раздувал? Пойми же ты, наконец, — чуть слышный голос его был, однако, твёрд, — зверь гиушу — самое малое, что я заслуживаю. Да, я жил со всем этим. Жил, потому что нужна сила была, Илагая лечить. Теперь её не станет, и через год-полтора он умрёт. Хорошо ли будет, если душа его из Небесного Сада увидит мои непотребства? Нет, Гилар, даже правильно, что всё именно так сложилось. Сколь верёвочка ни вейся… А тут хоть тебя вытащу. Тебе-то зачем умирать? Ты молодой, ты нужным делом занят.

Я задумался. Долго молчал, скрипел мозгами. Никак не мог сообразить, как же замысленное сотворить. И потому стал уточнять:

— Ну хорошо, а как именно вы к этому демону отправитесь? И что для этого потребно?

— Конечно, не в теле, — начал он терпеливо объяснять. — К нему отправится моя душа, а тело останется здесь, в глубоком сне. Есть способы не разорвать, но утончить связь души и тела.

— Так, небось, для того колдовская сила потребна? — усомнился я. — А из вас всё выжали, как винодел из виноградин.

— Чародейская сила тут совершенно не нужна, — он легонько потрепал меня по волосам. — Для этого следует всего лишь изменить своё дыхание. Если это сделать правильно, а я знаю, как — тогда душа сможет выйти из тела.

— Ну, выйдет, а дальше что? — продолжал я свой допрос. — Как она попадёт к демону?

— Тут нет ничего сложного, Гилар, — улыбнулся господин. — Я увижу направление. Будет знак… И надо просто двигаться в этом направлении, тропа сама приведёт куда надо. Есть только одна загвоздка… Для того, чтобы шагнуть на эту тропу, нужно сделать усилие… ну, как бы объяснить понятнее… прыгнуть, что ли. Ведь между миром человеческим и тем миром всё-таки есть граница. Она проницаема, но всё же… В общем, мне потребуется твоя помощь.

Вот! Это уже теплее!

— Что я должен делать? — торопливо сказал я.

— Твоя душа тоже должна ненадолго выйти из тела, а после подтолкнуть меня, как я дам знак. — Он на минутку задумался, подбирая слова. — Понимаешь, тела не будет, но тебе всё равно будет казаться, что оно есть. И ты просто сильно толкаешь меня вверх и вперёд. От этого толчка я смогу выбраться на тропу, а ты, наоборот, мгновенно очутишься в теле. Понимаешь, я не уверен, что смогу сам прыгнуть… никогда же этого не делал, а только читал про такое. А в трактате том говорилось, что не у всех получается, что надёжнее с помощником.

Вот теперь всё сложилось одно к одному. Я даже лицом просветлел. Значит, Милостивый Творец всё же обратил на меня внимание…

— Ну, рассказывайте, как дышать надо, — перешёл я к делу. — Авось, разберусь, в Надзоре тоже ведь кое-чему учили, не только сабельному бою и землеописанию. Учили правильно молиться, а для того — правильно сидеть и правильно дышать.

И он начал рассказывать. Нет, почтенные братья, я не вижу никакого смысла сейчас описывать все тонкости. Кому интересно, может обратиться к трактату Изигаради Хмурого, сожжённого постановлением Третьих Врат.

В общем, всё у нас получилось. Легли мы на спины, закрыли глаза, и начали понемножку изменять силу и скорость дыхания. Сперва всё было как и раньше, потом заплясали перед глазами цветные пятна, потом зазвенело в ушах, и с каждым правильным вдохом и не менее правильным выдохом звон этот превращался в музыку. Мотивчик сейчас не напою, вот уж какого дара нет, так этого. За мотивчиками вы к Дамилю, если найдёте.

Ну а потом растаяла темнота перед глазами, сменилась огромным серым пространством. И знаете, я одновременно видел и этот простор, и горницу, где лежали на чистых половицах наши тела. Я пошевалил руками, ногами — но тот, внизу, оставался недвижим. Зато я — тот я, который вверху — чувствовал себя прекрасно. Ничего не болело, не тянуло в животе, руки и ноги были сильными, готовыми к делу. Похоже, и с господином случилось то же самое. Он даже как-то распрямился, лицо его сделалось чуть моложе, пропали вертикальные морщины, идущие от носа ко лбу. Он развёл руки в стороны, точно крылья, и произнёс несколько слов на незнакомом мне языке. Взывал к демону? Да, именно так. Потому что вскоре среди окружающей нас бескрайней серости засветилась поначалу тусклая — а потом всё ярче и ярче — зелёная тропа. Словно травой молодой заросла, хотя не бьло никакой травы, это сам воздух светился. И она была не на уровне наших ног, а заметно повыше. Не менее двух локтей.

— Ты слышишь меня, Гилар?

Голос господина звучал иначе, чем всегда. Теперь он словно раздавался внутри моей головы, и не было в нём прежней густоты.

— Ага, — произнёс я громко, и мой голос оказался точно таким же. Обесцвеченным, что ли.

— Тогда подойди вплотную, обхвати за пояс, и как я скомандую «пошёл» — что есть силы толкай вверх.

— Понял, — кивнул я. Подошёл, обхватил, дождался команды — и что есть силы толкнул его вниз, в едва просвечивающую горницу. А сам от этого толчка взлетел на тропу. Ничего, плотная, под ногами совсем не проминается.

— Так будет правильнее, господин мой, — сказал я всё тем же бесцветным голосом. — Вы идите вниз, а я уж с демоном вашим сам разберусь, это моя работа.

И, не оборачиваясь, пошёл вперёд, по узкой зелёной тропе.

Лист 41

Что вы так зашебуршились, почтенные братья? Сомневаетесь, что я поступил правильно? Ну а как, скажите, мне следовало поступить? Да, конечно! Я прекрасно понимал, что могу не вернуться. Более того, уверен был в этом. Но лучше так, чем в пасть к зверю гиуши. Это во-первых. А во-вторых, очень уж зол я был на демона. И, в отличие от господина, не собирался просить о милости. Нет, это он, демон, будет просить! Но я, младший надзорный брат Гилар, нашинкую его в капусту.

Чем, спрашиваете? А как же длинная и слегка изогнутая сабля, висевшая слева на перевязи? Да, через несколько шагов я обнаружил, что холщевые штаны и рубаха куда-то делись, а одет я в надзорное. Синие узкие панталоны, короткие сапожки из телячьей кожи, белая полотняная рубаха и синий плащ, спускающийся чуть ниже колен, ременная перевязь, где слева взрослая, тяжёлая сабля, а справа длинный и узкий прямой кинжал. На голове — остроконечная шляпа с узкими полями, на груди висит большое, в кулак, серебряное колесо. В общем, по всей форме. Я в укрывище редко так одевался, для упражнений и занятий несподручно. Только на самые торжественные службы. Но теперь я шёл на самую важную службу в моей жизни. Шёл по демона… как охотники у нас в Гурахайском крае идут по медведя.

А тропа меж тем расширялась, и серое пространство вокруг светлело, будто рассеивался туман. И вот уже вдали обозначился перекрёсток. Я подошёл ближе — и увидел большую, утоптанную дорогу, вроде как торговый тракт, но гораздо шире. Дорога была надвое разделена яркой белой полосой, и по каждой половинке шли люди. Справа — в одну сторону, слева — в другую. Шли медленно, и все с грузом — заплечными мешками разных размеров. Моя зелёная тропа пересекала эту дорогу под прямым углом и тянулась дальше, туда, где клубились плотные свинцовые облака.

На перекрёстке меня ждали. Трое их было — двое мужчин и женщина. Едва разглядел я их получше — завопил и бросился к ним, напрочь забыв, что я младший надзорный брат и что дело у меня безотлагательное.

Матушка молча обняла меня, прижалась лицом к моему плечу. Оказывается, вон я как за неполные пять лет вымахал! Батюшка снял с меня шляпу, так же молча положил на голову ладонь и долго так держал. А брат Аланар ждал чуть поодаль, и лишь затем обнял меня своими огромными сильными руками. Ну, вы ж помните, до того, как в Братство уйти, он кузнецом был.

А потом он негромко спросил:

— Ты уверен, Гилар, что так надо?

— Да, брат, — столь же тихо ответил я. — Надо мне с тем демоном переведаться. По-моему, довольно он уже насосался боли, пора и укоротить на голову.

— Трудно будет, — предупредил он. — Не могу я тебе подсказок давать, запрещено. Одно скажу: верь своему сердцу. Всё ведь на самом деле куда сложнее, чем мы там, на земле, думали.

— А вы? — догадался я наконец спросить. — Вы все уже в Саду Небесном?

— Нет, Гилар, — строго сказал он. — Мы только идём туда, и путь неблизкий. Понимаешь, не готовы мы пока.

— И эти все туда же? — показал я взглядом на полосу, где мы стояли.

— Да, туда же, — кивнул брат Аланар. — А те, кто по той стороне, это в бездну. Ты приглядись получше.

Я взглянул, и… ну, не знаю, братья, как это описать. Расстояния не то чтобы съёжились, но мне удалось увидеть сразу всю дорогу. Видел я, как угрюмо топает по той полосе ночная семёрка, с Арихилаем во главе. Видел, как сгибается под весом своего мешка купец Баихарай, как мелко семенит высокородный Шиарай-тмау — вот и дождался он сени смертной, а ведь господин честно предупреждал насчёт лекарства. Вот, глядя под ноги, тащится с огромным баулом на плече Арахиль Беридаи-тмау, начальник пятого управления. Откуда-то я знал, что за наш с господином побег осудили его к скорой казни. Ну и, само собой, увидел я дядюшку Химарая. Далеко успел ускакать, и дымился, точно уголёк, вынутый из печки.

Пытался я Хасинайи разглядеть, но не вышло. Не было её ни слева, ни справа. Может, слишком далеко ушла? А куда? До сих пор, братья, не знаю.

— Гилар! — всхлипнула матушка. — А может, с нами? Дорога дальняя, зато вместе. Тут ведь чем дальше, тем дышится легче.

— Мама, — нехотя сказал я, — ну не могу никак. Дело у меня тут, неотложное. Да и не принадлежу я себе, пойми — служба.

— Ты только не глупи, — посоветовал батюшка. — Как говорится, семь раз отмерь, один отрежь.

— И вообще, — добавил брат Аланар, показав на мою саблю, — не очень-то на это полагайся. Там ведь посложнее, чем дрова рубить.

— Но почему… — я всё не мог понять, — почему вы все не в Саду Небесном? Ведь вы же все хорошие, добрые, и в Посланиях сказано, что унаследуют чистые сердцем Горний Сад…

— Эх, малыш, — поправил он мне шляпу, — совсем уж чистых сердец почти не бывает. Видишь вот, мешок у меня. То грехи. Мы ж надзорные с тобой, а как в Надзоре без греха? Нужда, мы говорили, превыше чести. Вот потому и наполнялся мешок. Я ведь убивал. Да, поганых людишек, а всё же смерть есть смерть. И не только убивал… до того, как в боевые братья перевестись, я ж следователем был. А по сей части нет разницы между Надзором, Приглядом, Сыском, Тхаарину… сам понимаешь. Благое дело творили, возразишь? Да благое-то благое, а тут это во внимание не берут. Слава Творцу, что хоть к Нему иду, а не в обратную сторону. Ничего, дойдём рано или поздно, а с каждой молитвой там, у вас, мешки наши легче становятся.

— Ты, сынок, поосторожнее, — снова напомнила матушка. — В опасные места ведь идёшь, в неизведанные.

— Ладно, мать, не суетись, — вмешался батюшка. — Видишь, какой длинный вырос, уж как-нибудь справится. А мы все за тебя Творца молить станем.

— Ну, ступай, — велел брат Аланар. — И так уж задержались мы тут сверх дозволенного. Помни: верь сердцу и не бойся ничего.

Очень мне тяжко было их покидать, а делать нечего. Их дорога направо, моя — прямо. Вздохнул я, пошёл, а через несколько шагов обернулся, да уже никого не различил. И дороги той тоже — затянуло её серой хмарью. Но зелёная тропа всё так же уверенно тянулась вперёд.

Знаете, вот не могу я понять, долго ли длился мой путь. Там же время как-то по-особому течёт. И нет там часов, минут, секунд. Есть только сперва и потом. А что меж ними — только Творцу Изначальному ведомо.

В общем, шёл-шёл — и пришёл. Зелёная тропа кончалась дверью. Высотой локтя четыре, шириной в два. Из тёмного дерева, не видно замочной скважины. И ни молотка дверного на цепочке, ни верёвки для колокольчика. Но справа маленькая такая пимпочка, с медный грош величиной. Можно, конечно, было рубить дверь саблей, но я на всякий случай на пимпочку надавил. И не зря — послышались за дверью шаркающие шаги, раздался лязг, и приотворилась она наружу. Как раз настолько, чтоб я проскользнуть мог. Я, понятное дело, и проскользнул.

Там небольшой коридорчик оказался, ярко освещённый. Нет, не факелы, а что-то непонятное такое на потолке. Вроде яблока на шнурке, а светит не хуже, чем та здоровенная люстра у господина в кабинете, которую я, в бытность лакеем, намучился зажигать и тушить. Ну, что ещё там было? Потолок белёный, под ногами что-то бледно-зелёное — вроде как тропа продолжается. Стены обклеены чем-то, похоже, бумагой исписанной, только очень мелко.

Ну а главное, он там стоял. Демон то есть. У меня чуть не выпала челюсть, как разглядел я его. Потому что ни рогов, ни клыков. Старичок седенький, чуть ли не на полголовы ниже меня. Одет в зелёный халат, и очки на носу. Вроде таких, какие господин некоторым своим посетителям делал, только работа явно потоньше. Бородавка на левой щеке, лицо в морщинах, губы узенькие.

— Ну заходи уж что ли, молодой человек, — проскрипел он и, едва сделал я шаг вперёд, захлопнул дверь и заложил засовом. — А то мало ли кто ещё проникнет.

Я смотрел на него и молчал. И это — демон? Этот зелёный старичок — демон? Это его я сейчас буду саблей рубить?

Ну, вы понимаете, братья, как разговаривать с демонами, меня, слава Творцу, учили.

— Именем Творца Изначального, создателя твоего, ответь: как имя тебе? — отчеканил я.

— Что? Имя? — он мелко хихикнул. — Ты знаешь, молодой человек, а я не помню. Вот как попал сюда, так память напрочь отрезало. Как жил, вроде помню, как помирал — тоже, а вот имя… Да что мы в прихожей-то стоим. Пойдём на кухню, чайком тебя, что ли, угощу.

Весь он был какой-то дёрганный, суетливый, совершал кучу ненужных движений, и губы его всё время шевелились, будто разговаривал с кем-то. Хотя ни звука из них не доносилось.

Ну, прошёл я с ним на эту его кухню. Совсем не похожа на обычную. Ни очага, ни мешочков крупы на верёвке под потолком, ни жестяной мойки. Зато белый шкаф высотой с меня, белая плита с четырьмя чёрными кругами поперечником в полпяди. Что-то сделал он, нажал на что-то — и тут же над одной из них пламя вспыхнуло. Да, братья, несомненно, штучки демонские. Так и мир-то не человеческий… Зато чайник, который он на огонь поставил, самым обычным был.

Молчали мы оба. Не знал я, о чём говорить. И рубить вот так сразу неудобно, и вопросов столько скопилось, что горло мне забили. Наконец, появился пар над носиком, снова демон что-то нажал, погасло пламя. Вынул он из стенного шкафчика две чашки, плеснул в них коричневой жижи из маленького фарфорового чайничка, долил кипятком.

Ну, вполне сносно, братья. Не хуже того травяного взвара, что я в аптекарском доме пил. Аромат каких-то незнакомых трав чувствовался. Пил я, а сам думал: как же это я вкус ощущаю, если сам я сейчас — не тело, а одна только душа?

— Ко мне, знаете ли, никто не приходит, — сообщил старичок, отдуваясь. — Только эти… век бы их не видеть. Являются и напоминают, напоминают…

— Слушайте, вы же демон? — решил я взять его за отсутствующие рога.

— Да какой из меня демон, — отмахнулся он и мелко рассмеялся. — Человек я… хотя, конечно, бывший. Все мы тут бывшие…

— Но ведь дорога привела меня именно к вам? — настаивал я. — Вы же заключили договор с аптекарем из Мау-Арадаланга, господином Алаглани. Или я не туда пришёл?

— Ну, заключил, было дело, — сообщил старичок, закутавшись поплотнее в зелёный халат. — А что в том такого?

Я встал, отодвинул белую табуретку.

— А то, что я сейчас тебя рубить буду, старый хрен, — и вытащил саблю. Ярко блеснула она в свете такого же, как в прихожей, потолочного яблока.

Старичок пригорюнился, но вовсе не напугался.

— Да что толку меня рубить, молодой человек? — спросил он. — Я ведь и так уже умер, и вроде давно… жаль, тут часы не ходят, не скажу когда. Ну, порубишь ты меня, уйдёшь, а я снова буду. Когда меня сюда засунули, то сказали, что ждать придётся очень, очень долго.

— Чего ждать-то? — не понял я.

— Ну как чего? Окончательной участи, — охотно пояснил он. — Раньше-то, при жизни, я о таком и не думал, казалось мне, что вот помру и всё, чернота и ничего. А надо мной, как говорится, лопух вырастет и все дела. А оно вишь как повернулось.

— Значит, живёте тут? — уточнил я. — В берлоге этой?

— Совершенно верно, — согласился старичок. — Именно что берлога. Там, на земле, у меня знаешь какое жильё было! Двадцать восемь комнат и три этажа!

— Сурово же вас Творец за грехи прижизненные наказал, — усмехнулся я.

— Молчи, дурак, ничего ты не понимаешь! — взвился он. — Ты вот попробовал бы тут посидеть, а тебе бы напоминали… Много чего напоминали… это всё равно как черви грызут, ещё и похуже. А зачем напоминать? Не убивал я своего брата! Не убивал! — закричал он вдруг тоненьким голосом. Потом, уже гораздо тише, добавил: — Ну, то есть, в определённом смысле. Да, я знал, что у него непереносимость к баралгину… и не предупредил врачей. А что я мог поделать? Он ввязался в авантюры, в совершенно бесполезные траты, он мог пустить по ветру всё, что мы вместе выстроили. Мы оба остались бы нищими! Нищими, понимаешь? А эти две стервочки! Им спасибо сказать бы, дядя семейное достояние спас, которое они же и унаследуют. Нет, истерика, скандал, суды… невменяемым меня признали, понял? Невменяемым! Не отдавал я отчёта в своих действиях! Не мог предвидеть последствия. И все они подписали заключение! Ну да… — помолчав, добавил он, — это тоже стоило денег, и, между прочим, немалых. Но я ведь как думал? Ну, пересижу в дурдоме с годик, выйду, начну сначала! Так эти сучки, пока я там был, на себя всё переписали, и я остался нищим!

Я понимающе кивнул:

— Ваших племянниц, часом, зовут не Хоар и Гобар?

— Чего? — Вылупился он. — Что за имена странные? Их зовут… а хрен знает, как их зовут! Не помню я.

Вот, значит, как. Вот он, всем демонам демон, Зелёный Старец Мидаржи. Плюгавенький дедуля, мелкая душонка! И что мне с ним делать? Что мне вообще со всем этим делать?

— Договор-то зачем заключали? — строго спросил я.

— А облегчение это, — охотно пояснил он. — Когда чужую беду пьёшь, как-то меньше свою вспоминаешь. Это как… А, ты ж дикарь, всё равно не поймёшь. У вас мир-то дикий, даже до пороха не додумались… Ну, короче, как цветные картинки, которые быстро-быстро друг друга сменяют. И вот смотришь, как другим плохо, и расслабляешься.

— Тварь вы поганая, дедушка, — сообщил я.

— Ага! Вот и племянницы мне то же сказали, когда из дома выкидывали. Раз я тварь, то мне вроде как жилплощадь и не положено, хотя денег я в неё вбухал побольше их папочки!

— Договор предполагает обмен, — перешёл я к другой теме. — Вы господину Алаглани силу давали, за нашу боль. Откуда сила?

— А я знаю? — сварливо произнёс он. — Я просто котика своего гладил. Кис-кис!

Дверь кухни чуть приотворилась — и на пороге появился кот. Ну вылитый наш безымянный! Такой же пушистый, рыжий, на ушах едва заметные кисточки, и глаза такие же… Я аж вздрогнул.

— Видишь кота? — спросил старичок. — Вот я как насмотрюсь от этого самого Алаглани картинок, беру кота, начинаю гладить. И, видать, какая-то связь образуется, что-то он от меня получает… Если хочешь, назови это силой. Хотя разве ж это сила? Будь у меня сила, я бы вышел отсюда, и никто бы мне не был тут страшен, даже тени эти… — губы у него затряслись.

— Откуда у вас кот? — продолжал я допрос преступника.

— Да это ж мой котик, — обиделся старик. — Два года уже как у меня жил… У соседки кошка окотилась, ну и предложила взять за так… А мне-то одному знаешь как тоскливо… Такой, знаешь, ласковый оказался. Звать его… Ох, извини, снова забыл. Ну а как помер я и засунули меня в эту, как ты правильно выразился, берлогу, и он тут обнаружился. Видно, тоже сдох. Меня ж только через месяц нашли, и то по запаху… Ну, он и оголодал. Главное, орал ведь, не мог не орать. А соседи, сволочи, ноль внимания, будто так и надо!

— Вот, значит, как, — протянул я. — Вы тут своего котика гладите, он там своего, и сила через котиков ползёт. Откуда ж она берётся, эта сила?

Старичок задумался.

— Я тут точно не при чём, — заявил он. — Никогда такими вещами не интересовался, вот если ты меня о банковских операциях спросишь, тут я много чего рассказать могу. Но вот эти… которые приходят… они же мне и подсказали, как договор заключить, как в ваш мир заглянуть… Короче, они говорят, это вроде как время о время трётся. Здесь же время иначе течёт, чем у вас. И получаются два потока, вот воду в пример возьми. Один поток быстрый, другой медленный, и потому трутся друг об друга, возникают между ними завихрения. Вот в этих завихрениях и возникает то, что вы там у себя называете силой.

Я задумался, потом уточнил:

— А о ком вы говорите-то? Кто к вам приходит и советует?

Он аж подскочил, даже посуда на столике звякнула.

— Ой, не надо! Не хочу о них, не хочу! Гадкие они! И ведь не пустить тоже нельзя, всё равно проникают. Приходят и напоминают, напоминают. Всякую пакость, которую вроде уж и забыл давно, а эти, говорят, всё записывали. Круглосуточное наблюдение вели. И что делал, и что думал. А главное, вроде как с улыбочками, вроде как за своего держат! Обещают, что к себе возьмут, и там, внизу, мне понравится. А я не хочу! Понимаешь, не хочу! Страшно мне! Тяжко!

И тут он расплакался, уперев седую голову в ладони.

Тяжело мне было на это смотреть. Как дети плачут, видел, как женщины — тоже. Да что там говорить, я и мужиков плачуших лицезрел. Но вот старческий плач — это дело особое. Тряслась седая голова, тряслись плечи, трясся зелёный халат — износившийся, в паре мест заштопанный. А я стоял и не знал, что сказать.

Потом он успокоился, поднял на меня глаза.

— Ну так что? Вроде как рубить хотел? Давай, руби, от их слов всё равно больнее, чем от железки твоей.

Взмахнул я саблей… да и сунул обратно в ножны.

— Всё, дед, хватит, — слова давились у меня во рту, как непрожёванные. — Договор твой с господином Алаглани я отменяю, ты и так без меры чужой беды насосался. За чай спасибо, пойду. Не провожай, сам разберусь, как там открывается.

Потом наклонился я, погладил рыжего кота — тёплый он был, прямо как живой — и коридорчиком прошёл к двери. Отодвинул засов, толкнул — и вышел на воздух.

Ну, то есть это я так сказал — на воздух, но не уверен, что именно воздухом была эта серая взвесь. Да и вообще тут всё изменилось, пока я с Зелёным Старцем чаёк попивал. Во-первых, исчезла тропа. Внизу, под ногами, была та же серость, что и со всех сторон. Во-вторых, не стало и двери. И стоял я, не в силах понять, откуда пришёл, в каком направлении дорога, ведущая в бездну и в Небесный Сад.

И уж подавно я не понимал, куда мне деваться. Хотел демона зарубить — а не смог. Чем поможет господину эта моя выходка? Завтра его всё равно скормят зверю, останусь ли я тут навсегда, в сером тумане, вернулись ли к нему в горницу. Обманул меня всё-таки старикашка, взял на жалость. Надо было рубить. Хотя… Ну, раскроил бы я дедушку, снёс бы голову, и валялся бы он в кровище. Да только тому, кто уже помер, это не смерть, а так, неприятность мелкая. Раз уж определили ему в этой берлоге ждать Последнего Суда — никуда он отсюда не денется. Не изменит же меня ради Творец Изначальный Своих замыслов!

И вновь мысли мои на старичка вернулись. Демон… ха! Старый, жалкий, трусливый. Вот те, на кого он намекал, гости его — наверняка настоящие демоны и есть. И договор его подучили заключить не просто же так, а с хитрой целью. Разве не читал я, братья, про повадки демонские? Сразу две души загубить хотели — и господина Алаглани, и старичка лишить всякого оправдания на Последнем Суде.

И задумался я — а хочется ли мне того, чтобы был он оправдан? Или за мою боль, за боль Хасинайи с Дамилем… и многих прочих… надо ему в преисподней гореть чёрным огнём? Так будет справедливо? Но я же не хочу ему такого удела! И никому не хочу! Жалко же! Пусть сто раз гады, мерзавцы, а жалко. Всех их жалко, уходивших по дороге вниз — и семёрку ночных, и похотливого дворянчика, и господина Арахиля… и даже дядюшку Химарая жалко. Разве порадуют моё сердце их мучения?

Но и то я понимал, что Небесного Сада они недостойны. Душонки мелкие, пустые, лопнут там, как бычий пузырь в огне. Куда ж их девать? Не могу я так, чтобы они мучились, рвёт сердце жалостью, но что остаётся-то?

И тогда упал я вниз лицом, и закричал. Не голосом, не как со старичком говорил или братом Аланаром, а всем телом… вернее, все душой, формой уподобившейся телу!

— Творец Изначальный! — кричал я. — Творец Милостивый! Ну пожалей ты старого сморчка! Пусть хотя бы до Суда не мучают его, пусть уснёт он сном беспробудным, сном без снов. Ну кому хорошо, что терзают его нечистую совесть? Зачем это нужно? Я готов на себя его боль взять, но только помилуй его, избавь от настоящих демонов!

А когда кончились у меня слова, когда упал я на серое облако, раскинув руки, тогда явился Свет. Как бы облако сверкающее, сотканное из молний, и обхватило оно меня, и сам я стал светом. А из облака был мне Голос.

Нет, братья почтенные, не могу я всё это вам в подробностях пересказать, и не потому, что забыл — всё помню. Только нет таких слов, чтобы это разъяснить… Долго Он говорил со мной, и многое я понял, а ещё больше не понял, но сложил в сердце своём. Когда-нибудь пригодится.

А вообще, братья, плохо мы с вами Творца Изначального знаем. Я так скажу, всё знание наше — это лишь отражение отражения. На самом же деле Он совсем иной. Гораздо ближе Он к нам, чем можем мы себе представить. Не только владыка строгий, но и отец, и брат. Не получается это словами выразить…

В общем, сказал Он, Творец Милостивый, что не смогу я всю боль на себя взять — не только этих, идущих в бездну, но и старичка жалкого. Лопнет моё сердце, не вынесет. Но готов Он усыпить до срока Зелёного Старца, если соглашусь я принять силу. Всю ту силу, что мог бы он давать и господину Алаглани, и другим чародеям. Потому что, коли уж я отменил его договор, то обязан и от силы избавить. Сила-то на самом деле не из-за трущихся друг об друга потоков времени, это ему демоны наврали. Сила проистекает из души его, из боли. И пока силу эту не сцедить, вроде как молоко у коровы сцеживают, не сможет он забыться мёртвым сном.

Ну и что мне оставалось делать, почтенные братья? Встал, шляпу с головы снял и сказал:

— Я Твой слуга, Творец. И коли велишь принять на себя силу, да будет по слову Твоему!

— Не велю — прошу, — донеслось из облака сверкающего.

— А я готов! — ответил я. — Что надо делать-то?

Но предупредил он меня, что сила та ядовитая, и надо поскорее мне от неё избавиться. Вернее… не то чтобы Он сказал это словами, а просто я вдруг сам это понял. И это, и всё остальное.

И вошла в меня сила. Не знаю, чему это уподобить. Вроде как жидкий огонь глотаешь, и жжёт он тебя изнутри, и хочется кричать от боли, а губы немеют.

А потом погасло облако, и остался я в серых сумерках. Но теперь я уже знал, что делать.

Лист 42

Совсем немного осталось мне рассказать, почтенные братья. Скоро писец, брат Хиарагиль, сможет отдохнуть. Отчёт мой почти окончен. Расскажу лишь, как распорядился я нежданной-негаданной силой.

Её, братья, столько в меня налилось, что хоть стой, хоть падай. Если то, что у господина было, уподобить озерцу лесному, то мне досталось целое море.

А управлять ей оказалось совсем просто. Не нужно никаких таких заклинаний хитрых, никакого тонкого искусства. Это вроде как протягиваешь руку, куда тебе надо, и делаешь, что надо. Надо лишь сильно захотеть, и оно само как-то получается.

Ну, первым делом я до Илагая дотянулся. Ночь уже на дворе стояла, и спал он в лесной землянке, где-то в окрестностях Хогорбайи. Госпожа Хаидайи-мау сидела у свечи и читала книгу. Если интересуетесь, была то «Повесть истинно правдивая о злоключениях юной Мигарайи, поведанная ею самой на склоне лет». Я проглядел — теперь-то, обладая силой, это было несложно. Ничего особенного, всё про любовь да про любовь.

Пресветлый Гирхай был в дне пути оттуда, вёз деньги, которые собрали несколько верных Старому Порядку дворян. И всего трое бойцов охраняли госпожу с сыном. Хотя кому они были нужны в этом глухом лесу, где медведи куда опаснее воинов Тайного Пригляда?

Вошёл я в сон Илагая, и встрепенулся он, обрадовался.

— А я тебя ждал, — сказал. — Ты ведь брат мой старшой, верно? Ты мне кораблик сделаешь? Только с парусами, ладно?

— Верно, — ответил я. — Сделаю. Ладно. Только не прямо сейчас, хорошо? Я сейчас другим делом занят, важным.

— А где отец мой? — сказал он как-то очень уж по-взрослому. — Ему великие опасности грозят, да?

— Уже не грозят, — успокоил я его. — Ты спи, а проснёшься — и мы скоро встретимся, и всё хорошо будет.

Много пошло силы на его лечение, братья! Ох и много! Я-то не лекарь, я мало что в таких делах смыслю, но только пришлось мне ему всю кровь заменить, до последней капли. У разных людей по чуть-чуть взял. Так что если и текла в нём раньше королевская, то теперь простая совсем. Зато здоровая.

Потом полетел я духом, и оказался в горнице, где стояла глубокая тьма, но где не мог уснуть господин Алаглани. Тронул я его за плечо.

— Вставайте, господин мой! — сказал я. — Пора!

— Кто это? — вскинулся он, никого во тьме не увидев. Тогда я добавил своему тонкому телу чуток света.

— Я это, я! Гилар! И не надо кричать, договорились? Я не призрак, я не умер, всё будет хорошо.

— Ты… — прошептал он, — оттуда?

— Ну да, а что? — усмехнулся я. — Потолковал с вашим демоном. Такой плюгавый сморчок оказался… В общем, всё хорошо. Договор ваш разорван. И Тот, Кто единственный имеет власть не вменить его вам в вину на Последнем Суде, готов это сделать, если больше никогда вы к тайному искусству не прикоснётесь. Вам и лекарского за глаза хватит. Ну что, даёте слово?

— Гилар, — губы его едва шевелились, — если это сон, то очень хороший сон. Именно такой и был нужен перед казнью.

— Слово-то даёте? Некогда мне, ещё столько работы осталось…

— Даю! — сказал он твёрдо.

— Ну и отлично, — кивнул я. — Тогда подождите чуток, а я тут всё устрою. Перво-наперво подберу для нас мир.

А вы думаете, почтенные братья, это было легко? Да, миров много, и все они друг от друга на расстоянии протянутой руки… или возьмите подобие от игрушки детской: штырёк, а на него кольца нанизывают, разные в поперечнике. Вот и миры тоже. Ось одна, кольца разные.

Но хотя их много… по правде сказать, даже бесконечно много, а выбрать непросто. Нам ведь какой был нужен? Чтобы жизнь была чем-то на нашу здешнюю похожа. Это чтобы господин Алаглани мог нас прокормить лекарским искусством. И потому не годились ни совсем уж дикие миры, ни такие, откуда Зелёный Старец. Я, кстати, заглянул туда. Неприятное местечко. Загаженное. Хотя люди там тоже Творцу Изначальному поклоняются, да и побольше нашего о Нём знают. Вернее, когда-то поклонялись, а потом надоело им…

В общем, уйму силы истратил, пока отыскал. Мир ничего так. Небесным Садом не назвать, но жить вполне можно. И Творца Изначального там почитают, и вообще всякие науки с искусствами цветут буйным цветом. Не знаю уж, надолго ли. Нет, там и войны есть, и несправедливости всякие, и нищета об руку с богатством ходят, зато ни Пригляда, ни Тхаарину, ни Гоххарсы этой поганой. По правде сказать, там даже Праведного Надзора нет. Вот ужас, а?

Потом, подготовить всё надо было. Вот окажется мы там, и куда ткнёмся? Первым делом, язык следовало освоить, и я то и себе, и им в головы вложил. Потом, одеться по-местному. И денег тоже надо, не без того. Нам же ещё дом покупать. Ну, с деньгами-то проще всего. Я господское золото, что он в подвале своего столичного дома прятал, вынул из приглядских хранилищ. Переплавил, потому что монеты там другие в ходу. Об изумруде тоже не забыл, не волнуйтесь.

Затем я место подобрал подходящее. Город у южного моря, селом не назвать, но и не столица, избави Творец! Много всякого вкусного растёт, люди весёлые, и порт, корабли… Мне ведь, как помните, заказывали с парусами…

Дальше надо было всё объяснить госпоже Хаидайи-мау и пресветлому Гирхаю. И вот это, доложу я вам, непростая задачка вышла. Силу-то не применишь, убеждать пришлось. Особенно пресветлого князя. Не хотел с родной земли уходить, бегством спасаться.

— А сейчас вы что делаете, пресветлый? — напомнил я. — Точно так же бегаете. И вообще, меньше думайте о своей чести и больше о племяннице с внучком. Нам их защитить важнее, чем пустыми мечтами о престоле мозги полоскать.

В общем, с трудом, но убедил. И тогда перенёс я всех четверых в тот мир. Вот на это большая часть силы и ушла. Это ж не внутри нашего мира канал вырыть. Знаете, как тяжёло по оси двигаться! Но получилось в конце концов, и сейчас они там, ждут меня.

А я пока остался тут, в нашей Арадаланге, и явился к вам в северное укрывище, ибо обязан был дать отчёт о порученном деле. Вроде как дал, хотя по глазам вижу, многим из вас услышанное сильно не понравилось.

И я бы на этом завершил, но хочу рассказать ещё одно. Помните, пообещал позже поведать, что вспомнилось мне, когда господин из меня душевную боль вытягивал, к бою с перевёртышем готовясь? Вот самое время настало.

А было это чуть больше двух лет назад, весной, спустя год после гибели брата Аланара. Я, как вы знаете, под руководством брата Миаругиля изучал науки, а брат Иссураи учил меня всяческому бою. Ну а я, чтобы дармоедом себя не чувствовать, взял у наистарейшего брата Ахимасу послушание полы мыть. А то как-то слишком уж вы надо мной тряслись, слишком жалели. Мне же не жалости надо было, а дела, чтобы всего изматывало. И потому стал я в укрывище нашем убираться. И вот в тот весенний день мыл я полы в малой зале. Уже домывал, и осталось мне таз грязной воды выплеснуть. Ну, пошёл я на двор. А как вернулся с пустым тазом, послышались в малой зале голоса. То братья Хумидаль, Асихарай и Буаринагу разговаривали. Тихо говорили, едва ли не шёпотом, но слух-то у меня сами знаете какой… В общем, услышалось мне имя брата Аланара. Ну и стало любопытно, о чём у них речь идёт. К дверям я подбираться, конечно, не стал, опасно слишком, зато под лестницей наверх, в большую залу, есть такой закуток, откуда всё слышно. Да, братья, знаю, что сие грех, знаю, что если б заловили меня за подслушиванием, то выдрали бы знатно… а может, и чего похуже сделали. Потому что говорили сии добрые братья вот о чём.

— Мне самому неловко, — говорил брат Хумидаль, — но надо было уже что-то делать. Вы же, почтенный старший брат, помните Аланара. Не спорю, когда он боевым отрядом командовал — был вполне на своём месте. Но какой идиот поставил его начальствовать над нюхаческой сетью? Мы с вами проповедуем, что Братство есть единое тело, и все мы в нём члены. Однако же всякий член должен быть на своём месте, иначе беда телу. Нельзя вместо мозга поставить кулак, а вместо сердца — печень.

— Этого идиота, — хихикнул брат Асихарай, — звать наистарейший брат Ахимасу. Вы же понимаете, когда человеку девяносто два года, он подчас принимает очень опромётчивые решения. А способов остановить его уставом Братства не предусмотрено. Да, великая польза проистекает от единоначалия, но и великая беда, если начальствующий… ну, вы поняли.

— А в чём была подлинная опасность? — поинтересовался брат Буаринагу. — Действительно ли не оставалось других вариантов? Вы же помните, я тогда на юге улаживал дела с городским Собранием Тмаа-Гуриганайи. Полгода провозился, безвылазно там сидел, умащивал и тех, и тех. Вся эта ваша история как-то прошла мимо меня.

— Да всё просто и одновременно сложно, — вздохнул брат Асихарай. — Когда человек, прямой как жердь, убеждённый, что честь превыше нужды, начинает вникать в дела секретные… В общем, его потрясло, что среди наших нюхачей были практикующие бесолюбы. Мы с вами люди здравые, мы понимаем, что не разбив яиц, яичницу не поджарить. А он готов был устроить грандиозный скандал, вытянуть на свет имена тех, кто нанял этих бесолюбов. А имена, как понимаете, такие, что светить ни в коем случае нельзя. И мало того, он успел арестовать послушника Наилази. Помните, того прыщавого, длинного? Ну вам ли не помнить, брат Буаринагу? А Наилази хлипкий духом, стоит чуточку надавить — и всё непотребное из него польётся, всех сдаст. Ничуть не лучше получится, чем с бесолюбами.

— Вот потому, любезный брат Буаринагу, пришлось принимать немедленные меры, — добавил брат Хумидаль. — Как ни прискорбно, а в некоторых обстоятельствах нужда превыше чести. Поэтому я связался с понимающими братьями из Тмаа-Урлагайи, попросил содействия. Там ведь и рук марать не пришлось, чуток лишь бумагу одну подправить… А брату Аланару мы объяснили, что дело там сложное, и что без его огромного боевого опыта никак. Брат Гираидаль слишком молод, брат Сухиари тяжко занедужил, брат Хиамиги целиком занят охотой на Атариш-гуни. Кого ещё из командиров послать? Некого. Давай, брат, тряхни стариной, покажи, как ты умеешь… А он, между прочим, падок был на лесть. Нет, мне тоже его жаль, добрый был брат, преданный делу, взыскующий милости Творца… но лучше одному человеку умереть, чем многим и многим.

— Грустно всё это, — вздохнул брат Буаринагу. — Я принимаю ваши доводы, но всё равно хорошего мало. Увы, мы живём в отвратительное время. Братство слабо как никогда… Ситуация даже хуже, чем в те древние века, когда владыки земные гнали принявших истинную веру. Тогда, во всяком случае, Братством руководили беспорочные люди, праведные вестники, слову коих повиновались моря и горы… Теперь же сами видите, каково оскудение. Но Братство должно жить, ибо без него погибель всему. А стало быть, должны мы, слабые и недостойные, спасать его всеми доступными нам способами. Да, будут невинные жертвы, но их кровью укрепится Доброе Братство, как и в те давние времена… Жаль, что у вас не осталось другого выхода… И потому нам следует возносить ежедневные молитвенные прошения за душу старшего брата Аланара, геройски павшего с бою с нечистью.

— Истинно так! — чуть ли не хором ответили остальные двое.

А я всё это слушал. До последнего слова. Брат Хумидаль, ну чего вы скачете? И незачем ножиками кидаться! Толку-то? Меня сейчас ножиком не взять. Я даже не совсем здесь, по правде говоря… Нет, ну вы представляете что я тогда передумал? Вы понимаете, какими слезами я рыдал всю ночь? И когда наутро добрый брат Миаругиль всё допытывался, отчего у меня глаза зарёванные, я ничего не мог ему сказать. Мало ли что и с ним может стрястись? Зачем хорошего человека ввергать в опасность? Словом, сильная то была боль. Ибо я чуть веру не потерял. Так пусто всё казалось, так бессмысленно. Где разница между нами, надзорными, и бесолюбами? Почему среди нас такие гады водятся? Да, потом успокоился я, понял, что здесь не Сад Небесный, что как бы то ни было, а надо дело делать, с братьями же Хумидалем и Асихараем я поквитаюсь, когда время придёт. Вот оно и пришло, почтенные.

Кстати, вот мне что интересно, почтенный старший брат Бауринагу. Это ведь вы замыслили операцию с господином Алаглани? Да, готовили меня другие братья, пониже вас, но идея-то ваша была, и наставление вы мне давали. Особо напирали то, что главное — это выявить способ, коим злодей колдовскую силу получает. Вот когда вы в Малой зале про любые доступные способы братьям разъясняли — вы уже тогда о чародейской тайне господина Алаглани задумывались?

Ну, что вам ещё сказать? Наверное, про Алая? Нашёл я его. Ничьим Алай нюхачом не был, а просто умный он. Поумнее меня и даже понаблюдательнее. В общем, он ещё осенью сообразил, что я нюхач. Не понял, чей, но догадался, что я чародейство выискиваю. Между прочим, помните тот день, когда я в чулане под тюфяком прятался, и как на волоске всё висело? Это же Алай меня выручил. Это ведь он колючку длинношипа той кобыле под сбрую сунул — чтобы повод был господина хоть ненадолго из кабинета вытащить. Не ждал, конечно, что так сильно она Тангиля погрызёт… В общем, как он про меня догадался — подумал о том, что рано или поздно господина Алаглани кто-нибудь да схватит. И тогда он лишится убежища. Потому заранее готовился уйти, в том же овраге, что и я, схрон устроил. Победнее моего, конечно, купить-то нужные вещи ему не на что было. Так, из дому таскал. В тот день, когда нам с господином пришлось удирать от приглядских, Алай вовремя почуял, что пахнет жареным, и смотался. Стал по дорогам ходить, милостыньку просить.

Я, кстати, предложил ему пойти с нами, в тот мир, где никто нас не знает, никто не станет охотиться ни на господина Алаглани, ни на принцессу Хаидайи, ни на беглого дворянина Алая Гидарисайи-тмау. Но мой друг отказался.

— Гилар, я не побегу. Хватит уже, набегался, — пояснил он слегка виноватым тоном. — Это мой мир, и я хочу сделать его лучше.

— Как, болван? — взвился я. — Как ты сделаешь его лучше? Устроишь заговор и вернёшь Старый Порядок? А, высокородный господин Гидарисайи-тмау? Бесполезно это, никому это не нужно! Пытались уже люди и поумнее тебя, и посильнее.

— Гилар, — устало сказал он, — да хватит уже крови. Я прекрасно понимаю, что Старый Порядок не вернуть. Но мир наш спасут не сабли, его спасёт знание. Помнишь, ты убеждал меня, что всё перемелется, что я, когда вырасту, как-то устроюсь, в университет поступлю? Пока до этого очень далеко, но я постараюсь.

Теперь вот что. Помните ли вы, почтенные братья, что у вас осталось моё наследство? Шкатулка дядюшки Химарая, которую я решил Братству подарить? Так вот, я передумал. Когда к вам придёт Алай — а он придёт, я подробно разъяснил ему, что да как — вы, пожалуйста, не зажильте драгоценности. Нехорошо ведь кончится, и об этом я тоже постарался.

Ну, что ещё сказать? Хайтару по-прежнему присматривал за домом господина, его я оттуда вытащил и устроил учеником к одному кузнецу в Гурахайском крае. Хороший кузнец, парнишку не обидит. А вот Дамилю помочь я не смог. Нельзя силой заставить любить, это правду господин сказал. Я ведь попытался размягчить графинино сердце, да там глухая стена. Так ему и жить со своей болью. А что с ней случится, когда помрёт, я даже и думать боюсь…

Халти неплохо устроился в Пригляде, ему помогать не пришлось. А братцы-повара вполне благополучно оттуда утекли и сейчас в Тмаа-Гидалайе. Пока в приказчиках у торговца тканями, но потом и своё дело откроют. Эти могут. Ребята ушлые.

Ещё признаюсь вам в одной маленькой пакости. Сотворил я эту пакость не кому-нибудь, а самому гражданину Благоуправителю. Он же, между прочим, и вождь Тхаарину Халаш-гуни. Господин тогда, как говорится, стрелу на ветер послал, а вот угадал же. В общем, я ему, Благоуправителю, маску к лицу прирастил. Так что не отдерёшь ни естеством, ни чародейством. Раз уж он так не хочет лицо своё показывать, то и не надо. Жевать внутри маски может, дышать может — и ладно.

И на всё это я истратил полученную силу полностью. Казалось, бесконечно много её было, а вот кончилась же! Иссякло море! И вы не представляете, как я тому рад! Теперь ничего не жжёт изнутри, теперь я просто Гилар — не чародей, не слуга аптекаря, и даже не младший надзорный брат. Можете вычеркнуть из списков. Мне пятнадцать лет, у меня нет ни отца, ни матери, ни брата Аланара, два года бывшего мне отцом. Но у меня теперь появились и отец, и мать, и младший братишка, и даже дедушка. Я ещё не знаю, чем займусь в том мире. Может, открою трактир, может, изучу лекарское дело, а может, стану служить Творцу Изначальному. Там ведь тоже есть Братство, только иначе называется. Всё в моих руках.

Да, последнее, что я сообщу, прежде чем исчезнуть с ваших глаз. Вы, наверное, интересуетесь судьбой кота? Так вот, мы, ясен пень, взяли его с собой. Куда же без него? Но коту всё-таки следовало дать имя. Спросите, как я его назвал? А назвал я его Благоуправитель. По-моему, неплохо, а?

Content

Виталий Каплан
ТАЙНА АПТЕКАРЯ И ЕГО КОТА

Лист 1

Лист 2

Лист 3

Лист 4

Лист 5

Лист 6

Лист 7

Лист 8

Лист 9

Лист 10

Лист 11

Лист 12

Лист 13

Лист 14

Лист 15

Лист 16

Лист 17

Лист 18

Лист 19

Лист 20

Лист 21

Лист 22

Лист 23

Лист 24

Лист 25

Лист 26

Лист 27

Лист 28

Лист 29

Лист 30

Лист 31

Лист 32

Лист 33

Лист 34

Лист 35

Лист 36

Лист 37

Лист 38

Лист 39

Лист 40

Лист 41

Лист 42