От убийства на волосок

Детективные и приключенческие рассказы писателей США и Латинской Америки

Джек Ритчи

Воспитание вежливости

— Сколько вам лет? — спросил я.

Его глаза уставились на револьвер, который я держал в руке.

— Послушайте, мистер. В кассе денег немного, но возьмите все. Я не причиню вам беспокойства.

— Мне не нужны ваши грязные деньги. Сколько вам лет?

Он смутился.

— Сорок два.

— Какая жалость! — я прищелкнул языком. — Вам не повезло. Вы бы могли прожить еще двадцать или тридцать лет, если бы вы хоть слегка попытались быть вежливым.

— Я вас не понимаю.

— Я сейчас убью вас, — сказал я. — Из-за почтовой марки стоимостью четыре цента и леденца из вишневого сиропа.

Он не знал, что я имел в виду, упомянув леденец. Но о почтовой марке ему было известно.

Страх исказил его лицо.

— Вы, должно быть, сошли с ума. Вы не можете убить меня только за это.

— Могу.

И тут я выстрелил.

Когда доктор Бриллер объявил, что мне осталось жить только четыре месяца, я, разумеется, заволновался.

— Вы уверены, что не перепутали рентгеновские снимки? Такое, я слышал, случается.

— Боюсь, что нет, мистер Тернер.

Я задал ему еще один вопрос.

— Лабораторные анализы. Может быть, мое имя случайно приписали к другим …

Он медленно покачал головой.

— Я все тщательно перепроверил. Я всегда так поступаю в подобных случаях. Любая ошибка может повлиять на мою профессиональную репутацию, вы же понимаете.

День клонился к вечеру, и солнце выглядело усталым.

Я подумал: если придет мое время умирать, уж лучше, чтобы это было утром. Определенно, утром умирать веселее.

— В случаях, подобно вашему, — продолжил Бриллер, — перед врачом встает дилемма. Сказать пациенту правду или нет? Я всегда ее говорю моим больным. Это предоставляет им возможность устроить свои дела, повеселиться, так сказать.

— Он подвинул к себе блокнот. — Кроме того, я пишу книгу. Как вы намерены распорядиться оставшимся у вас временем?

— По правде сказать, не знаю. Я только начал об этом думать минуту назад.

— Конечно, конечно. Не стоит слишком торопиться. Но, когда вы придете к определенному выводу, дайте мне знать. Хорошо? Я пишу о том, что делают люди, когда они знают, что обречены.

Он отодвинул блокнот в сторону.

— Приходите на осмотр раз в две или три недели. Таким образом мы проследим за процессом вашего умирания.

Бриллер проводил меня до двери.

— Я уже описал двадцать две истории летальных исходов, — сказал он, очевидно, с оптимизмом смотря в будущее. — Книга может иметь большой успех, не так ли?

Я всегда жил непритязательно. Без особого ума, но непритязательно.

Я ничем не улучшил этот мир, — и в этом у меня было много общего почти с каждым обыкновенным человеком. С другой стороны, я не взял от мира ничего лишнего. Короче говоря, я всегда хотел, чтобы меня оставили в покое. Жизнь сложна и без назойливости других людей.

Что может сделать непритязательно живущий с оставшимися ему четырьмя месяцами?

Не знаю, как долго я шел, думая об этом. В конце концов я обнаружил, что иду по длинному дугообразному мосту, от которого начиналось ведущее к озеру шоссе. Звуки джазовой музыки привлекли мое внимание, и я посмотрел вниз.

Прямо рядом с мостом происходило нечто вроде карнавала, и возвышался балаган гастролирующего цирка.

Это был мир низкопробной магии, где золото — всего лишь позолота, где ведущий программы с высоким цилиндром на голове — такой же джентльмен, как фальшивые медали на его груди, где у скачущих на спинах лошадей розовых женщин каменные лица и прищуренные глаза. Царство крикливых продавцов и мелких жуликов.

Я почему-то был убежден, что закат большого циркового искусства можно рассматривать, как одно из достижений культуры двадцатого столетия. И все же я непроизвольно спустился с моста по каменной лестнице и пошел в сторону рядов для зрителей и импровизированной арены, на которой среди прочего трюкачества выставлялись напоказ и эксплуатировались различные человеческие уродства.

Наконец я подошел к балагану и от нечего делать стал наблюдать за билетером, сидевшим со скучающим видом на возвышении у одного из входов.

Приятной наружности мужчина, держа за руки двух маленьких девочек, приблизился ко входу и предъявил билетеру несколько картонных прямоугольников, которые, по-видимому, являлись пропусками.

Палец билетера пробежал по списку, висевшему рядом. В глазах работника цирка появилось недоброе выражение. Нахмурившись, он некоторое время молча оглядывал мужчину и детей. Затем, подчеркнуто не торопясь, разорвал на мелкие кусочки пропуска и бросил их на землю.

— Эти ни к черту не годятся, — проворчал билетер.

Стоящий внизу мужчина покраснел.

— Я не понимаю …

— Ты не вывесил рекламные объявления, — рявкнул билетер. — Проваливай отсюда, кретин.

Девочки недоуменно посмотрели на отца, ожидая, как он поступит.

Лицо мужчины побелело от гнева. Он хотел было что-то сказать, но, посмотрев на детей, промолчал. Затем, закрыв глаза, словно пытаясь успокоиться, вновь посмотрел на билетера, на своих девочек и сказал:

— Пойдемте отсюда, дети. Домой пойдемте.

Он повел их прочь от балагана. Дети ничего не сказали и лишь несколько раз озадаченно оглянулись на билетера.

Я подошел к нему и спросил:

— Зачем вы так поступили?

Он подозрительно оглядел меня.

— А вам какое дело?

— Важное, вполне возможно.

Он раздраженно пояснил:

— Я порвал пропуска, потому что он не вывесил рекламные объявления.

— Я это уже слышал. Объясните, пожалуйста.

Он вздохнул так тяжело, будто это стоило ему денег.

— Обычно наш рекламный агент приезжает в город за две недели до нашего прибытия. Он оставляет объявление у владельцев магазинов, парикмахерских, мастерских по ремонту обуви, у частных домовладельцев и так далее, чтобы те, в свою очередь, их развесили или расклеили. За это они получают бесплатные пропуска на представление. Но эти люди не знают, что мы их проверяем. И поэтому, если где-либо объявления не висят, как это было договорено, пропуска недействительны.

— Понимаю, — сухо сказал я. — И поэтому вы рвете пропуска прямо перед их лицами, в присутствии их детей. Возможно, тот мужчина поторопился снять объявление с витрины своей лавочки. Возможно также, что эти пропуска ему дал кто-то другой, кто снял врученное ему объявление со своего окна раньше.

— Какая разница? Пропуска все равно недействительны.

— Что касается пропусков, возможно, вы и правы. Но вы хоть понимаете, что вы сделали?

Его глаза сузились. Он явно пытался понять, кто перед ним, и представляю ли я какую-нибудь для него угрозу.

— Вы совершили один из самых жестоких человеческих поступков, — продолжил я серьезным тоном. — Вы унизили отца на глазах его детей. Вы нанесли ему и им незаживаемую душевную рану, которая останется с ними, пока они живы. Он приведет этих детей домой. И что же он им скажет?

— Вы из полиции?

— Нет, я не полицейский. Дети в таком возрасте смотрят на отца как на самого лучшего человека в мире. Самого доброго. Самого храброго. И теперь они запомнят, что нашелся другой человек, который плохо обошелся с их отцом, и тот не смог ничего с этим поделать.

— Я разорвал их пропуска. Ну и что? Мог же он купить билеты? Вы, случайно, не из городского управления?

— Нет, я не оттуда. Разве можно ожидать, что он купит билеты после того, как его так унизили? Вы не оставили ему ни малейшего шанса. После того, что произошло, он не мог купить билеты. Вместе с тем он не мог достойно отреагировать на вашу грубость, потому что он был с детьми. Он ничего не мог. У него не было другого выбора, кроме как отвести детей домой, которые хотели посмотреть ваш жалкий цирк и теперь не могут этого сделать.

Я посмотрел на нижнюю ступеньку небольшой лестницы, ведущей на возвышение, где он сидел. Там валялись клочки картона — осколки разбитых чьих-то надежд, чьей-то мечты, — так называемые доказательства ужасного преступления, заключавшегося в том, что люди не вывесили или слишком рано сняли объявления. Я сказал билетеру:

— Вы могли, по крайней мере, ему что-то объяснить. Вежливо и спокойно.

Он обнажил свои желтые зубы.

— Мне не платят за вежливость. И потом, мистер, мне нравится рвать пропуска. Это доставляет мне удовольствие.

Вот в чем, оказывается, дело. Он был маленьким человеком, которому дана маленькая власть, и он пользовался ею как Цезарь.

Билетер приподнялся со стула.

— Проваливайте, мистер, и поживее. Иначе мне придется спуститься и проучить вас как следует.

Да. Он был воплощением жестокости. Злобным животным без способности к состраданию. Его предназначение состояло в том, чтобы вредить людям. Вредить, пока живет. Мне стало ясно: таким, как он, не место на земле.

Секунду-две я смотрел на его искаженное злобой лицо, затем повернулся на каблуках и удалился. У моста я сел на автобус и доехал до магазина, где торгуют оружием.

Я купил себе револьвер тридцать второго калибра и коробку патронов к нему.

Почему мы не совершаем убийства? Не потому, что не сознаем морального оправдания этому самому крайнему поступку? Или скорее всего из-за боязни последствий, если нас разоблачат? Последствий, которые очень неблагоприятны для нас самих, для наших семей, наших детей?

Но у меня не было семьи и близких друзей. И мне оставалось жить только четыре месяца.

Солнце зашло, и зажглись веселые огни карнавала, когда я сошел с автобуса у моста. «Люди страдают от грубости и оскорблений, терпят их потому, что боятся уничтожить носителей этого зла», — подумал я. Я посмотрел в сторону балагана. Билетер все еще находился на своем месте.

«Как мне лучше это сделать? — спросил я себя. — Подойти и застрелить его прямо сейчас, когда он сидит на своем троне?»

Проблема решилась сама собой. Я увидел, как его заменил другой человек. Билетер закурил сигарету и пошел по аллее парка в сторону озера. Я догнал его на пустыре. Он услышал мои шаги и обернулся. Его тонкие губы чуть раздвинулись в презрительной усмешке. Пальцы сжались в кулаки.

— Вы сами напросились, мистер, — сказал билетер.

Глаза его округлились, когда он увидел в моей руке револьвер.

— Сколько вам лет? — спросил я.

— Послушайте, мистер, — быстро заговорил он. У меня только двадцать долларов в кармане.

— Сколько вам лет? — повторил я вопрос.

— Тридцать два. — Он нервозно заморгал.

Я печально покачал головой и заметил:

— А ведь вы могли бы дожить до семидесяти. У вас было бы еще сорок лет впереди, если бы потрудились вести себя по-человечески.

Его лицо побледнело.

— Вы рехнулись?

— Возможно.

Я нажал на спусковой крючок.

Вопреки моему ожиданию выстрел прозвучал не так громко. Вероятно, его несколько заглушил шум карнавала.

Билетер зашатался и упал в кусты. Пуля сразила его наповал.

Я опустился на ближайшую скамью и стал ждать.

Прошло пять минут. Десять. Неужели никто не слышал выстрела?

Внезапно я почувствовал, что голоден. Я ничего не ел с утра. Мысль о возможном задержании, доставке в полицию и длительном допросе показалась мне невыносимой. К тому же у меня разболелась голова.

Я вырвал страничку из записной книжки и написал:

«Неосторожное слово можно простить. Но постоянное проявление жестокой грубости — нельзя. Этот человек заслуживает смерти».

Я хотел было подписаться под запиской. Но затем решил, что пока достаточно моих инициалов. Я не хотел, чтобы меня арестовали прежде, чем хорошо покушаю и выпью несколько таблеток аспирина.

Я положил записку в нагрудный карман пиджака мертвого билетера.

Никто не встретился мне на обратном пути. Я взял такси и доехал до, пожалуй, самого фешенебельного ресторана в городе. При нормальных обстоятельствах цены там мне были не по карману. Но я подумал, что на этот раз могу позволить себе шикануть.

Пообедав как следует, я решил покататься на автобусе по вечернему городу. Мне всегда нравилось подобное времяпрепровождение. И в конце концов, думал я, моя свобода передвижения вскоре будет весьма ограниченной.

Водитель автобуса оказался нетерпеливым человеком, и было ясно, что он считал всех пассажиров своими врагами. Однако погода выдалась как нельзя лучше, и автобус не был переполнен.

На остановке у Шестьдесят восьмой улицы автобус дожидалась, стоя у края тротуара, маленькая тщедушная седовласая старушка с высохшим лицом. Водитель резко затормозил и с недовольным видом открыл переднюю дверь.

Старушка улыбнулась и приветливо кивнула пассажирам. Затем она поставила одну ногу на нижнюю ступеньку и приготовилась осторожно внести свое худосочное тельце в салон.

— Что ты канителишься? — заорал на старушку водитель. — До Судного дня будешь забираться в автобус, что ли?

— Прошу прощения, — пробормотала старушка, покраснев. Она протянула водителю пятидолларовую бумажку.

Он тупо уставился на нее.

— Разве у тебя нет мелочи?

Старушка еще более покраснела.

— Кажется, нет. Но я посмотрю.

Водитель, очевидно, ехал с опережением графика и унижать старушку ему явно нравилось. Это я сразу понял.

Она порылась в сумочке и вытащила оттуда двадцатипятицентовую монету.

— Брось в кассовый ящик! — приказал ей водитель. Старушка покорно повиновалась.

Он так резко тронул с места автобус, что она чуть не упала, успев все-таки ухватиться за ремень. Словно извиняясь, она испуганно посмотрела на пассажиров. Словно просила у них прощения за то, что медленно вошла в автобус, за то, что сразу не нашла мелочь, за то, что едва не упала. С извиняющейся улыбкой на дрожащих губах она опустилась в одно из кресел.

На Восемьдесят второй улице старушка нажала кнопку звонка остановки по требованию и пошла вперед к выходу.

Водитель злобно покосился на нее.

— Высаживайся через заднюю дверь, — рявкнул он. — Сколько раз нужно повторять!

Я тоже полагаю, что выходить из автобуса, особенно если он переполнен, следует через заднюю дверь. Но в этом автобусе находилось всего пять-шесть пассажиров, сидевших, уткнувшись в газеты, с безразличным видом.

Старушка побледнела и вышла из автобуса через заднюю дверь.

Вечер, которым она располагала, был для нее испорчен.

Как, возможно, и другие вечера, если она будет вспоминать об этом инциденте.

Я проехал в автобусе до конца маршрута.

Я остался один в салоне, когда водитель развернул машину и остановил ее.

Место представляло собой пустынный, плохо освещенный тупик. Под небольшим козырьком у края тротуара никого не было. Водитель закурил сигарету и посмотрел на часы. Затем обратил свое внимание на меня.

— Если вы хотите ехать обратно, мистер, не забудьте опустить еще четверть доллара в ящик. Я бесплатно никого не вожу.

Я поднялся с кресла и медленно подошел к нему.

— Сколько вам лет?

— А какое вам дело?

— На вид вам лет тридцать-тридцать пять. Мне так кажется. Вы бы могли еще прожить по крайней мере лет тридцать.

Я вытащил из кармана револьвер.

Сигарета выпала из его рта.

— Возьмите деньги.

— Мне они не нужны. Сейчас я думаю о доброжелательной старушке и о сотнях других вежливых и доброжелательных женщин, о безобидных мужчинах и улыбающихся детях, которых вы оскорбили и унизили. Вы — преступник. Нет никакого оправдания вашему отвратительному поведению. Нет никакого смысла в вашем дальнейшем существовании.

И убил его.

Я снова уселся в кресло и стал ждать.

Примерно десять минут я сидел в автобусе с трупом.

Мне очень захотелось спать. «Может быть, лучше сдаться полиции после того, как высплюсь?» — подумал я.

И написал еще одну записку с оправданием содеянного, поставил под текстом инициалы и сунул ее водителю в карман.

Выйдя из автобуса, я свернул на другую улицу, затем еще одну, нанял там такси, которое доставило меня к дому, где располагалась моя холостяцкая квартира.

Заснул я довольно быстро и крепко и, возможно, видел сны. Но это были определенно приятные и невинные сны. Примерно в девять утра я проснулся.

Приняв душ и плотно позавтракав, я одел мой лучший костюм, чтобы явиться в нем в полицию. Но тут вспомнил, что не внес месячную плату за пользование телефоном. Я выписал чек, положил его в конверт, адресовав письмо компании.

Оказалось, что у меня нет почтовой марки. Я решил купить ее и отправить письмо по пути в полицию.

Я почти подошел к полицейскому участку, когда вновь вспомнил о марке. Я остановился и вошел в аптекарскую лавку, что располагалась на углу. Я никогда не был в ней раньше.

Владелец лавки в жилетке, но без пиджака, сидел у аппарата, разливающего газированную воду, и читал газёту. Продавец делал записи в журнале предварительных заказов.

Не взглянув на меня и не отрывая глаз от газеты, владелец сказал продавцу:

— Полиция обнаружила на записках отпечатки пальцев. У них есть образцы его почерка и инициалы. Что еще надо, чтобы поймать убийцу?

Продавец пожал плечами.

— Какой смысл в отпечатках, если их нет в картотеке? То же относится и к почерку. Полицейским не с чем сравнить его. А сколько людей в городе имеют инициалы Л.Т.?

Продавец закрыл журнал и добавил:

— Мне пора. Я вернусь из отпуска через неделю.

С этими словами он надел шляпу и вышел из лавки.

Владелец продолжал читать газету.

Я осторожно прокашлялся.

Он еще минуту дочитывал статью и затем поднял на меня глаза.

— Что надо?

— Я хотел бы купить марку за четыре цента. Пожалуйста.

На его лице появилось такое выражение, словно я влепил ему пощечину. Он злобно смотрел на меня секунд двадцать. Затем сполз со стула и медленно протащился к дальнему углу помещения. Я хотел было последовать за ним. Но мое внимание привлекли курительные трубки, лежавшие под стеклом на прилавке.

Владелец стоял в дальнем углу, опершись одной рукой на бедро и держал презрительно в другой марку.

— Неужели вы думаете, что я еще должен вам принести ее? — проворчал он.

И вдруг я вспомнил худенького шестилетнего мальчика, у которого было всего пять центов. Всего пять. И это было во времена, когда за них можно было купить леденец. Или другую дешевую конфету. Я вспомнил себя в детстве.

Мальчик был поражен разнообразием конфет — их лежало более пятидесяти, и его ум занимали приятные мысли о наилучшем выборе! Что купить? Раковую шейку? Ириску? Тянучку? Но, разумеется, не леденец из вишневого сока. Мальчик не любил леденцы.

Внезапно он почувствовал присутствие владельца кондитерской. Тот стоял за прилавком, нетерпеливо постукивая ногой. В глазах владельца поблескивало раздражение, нет, нечто более, чем раздражение. Злоба.

— Ты намерен торчать здесь целый день? — заорал он на мальчика.

Будучи очень чувствительным, мальчик отшатнулся, словно от удара. Его драгоценные пять центов превратились в ничто. Взрослый человек презирал его. Он презирал также и его пять центов.

Не глядя, мальчик ткнул пальцем наугад.

— Мне вот это.

Он отдал свои пять центов.

Когда мальчик вышел из кондитерской, он обнаружил, что держит в руке нелюбимый леденец из вишневого сока.

Но это уже не имело значения. Что бы он ни купил, он не стал бы это есть. Он бросил леденец на тротуар.

И вот теперь я смотрел на другого владельца и на почтовую марку стоимостью четыре цента и видел откровенную ненависть ко всякому, кто прямо не способствует выгоде этого человека. Я не сомневался, что он не посмел бы нахмуриться, если бы я изъявил желание купить одну из дорогих курительных трубок.

Итак, я думал о почтовой марке и о леденце из вишневого сока, который выбросил много лет назад.

Я направился в дальний угол, туда, где он все еще стоял, и достал револьвер из моего кармана.

— Сколько вам лет? — спросил я его.

Когда он умер, я не стал ждать, что кто-нибудь придет. Ведь в данном случае я убил в отместку за проявление грубости по отношению ко мне. По обыкновению написал записку. Мне захотелось что-нибудь выпить.

Я прошел дальше по улице шагов пятьдесят. Не больше. В небольшом баре я заказал порцию бренди и стакан воды.

Минут через десять послышалось завывание полицейской сирены. Мимо проехала машина с детективами.

Бармен выглянул в окно.

— Что-то случилось на нашей улице, — сказал он, надевая пиджак. — Пойду посмотрю, в чем там дело. Если кто-нибудь зайдет, скажите, что скоро вернусь.

Он пододвинул ко мне бутылку.

— Наливайте себе сами. Но потом не забудьте, сколько рюмок вы выпили.

Я тихонечко потягивал бренди. Мимо проехала еще одна полицейская машина и медицинский фургон.

Бармен вернулся минут через пятнадцать. Вслед за ним вошел посетитель.

— Банку пива, Джо, — сказал вошедший.

— Я пью вторую рюмку, — заметил я.

Джо забрал мелочь, которую я положил на прилавок.

— Убит владелец аптекарской, что на углу, — сообщил он. По-видимому, его прикончил тот парень, который убивает невежливых людей.

Посетитель налил себе пива из открытой банки в стакан.

— Почему ты так думаешь? Это могло быть и обыкновенное убийство при ограблении.

Джо отрицательно покачал головой.

— Нет. Фред Мастерс, что торгует телевизорами рядом, обнаружил тело и видел записку.

Посетитель заплатил за пиво и сказал:

— Я не разрыдаюсь по поводу случившегося. Я всегда избегал заходить в его лавочку. Он вел себя так, словно делал одолжение клиенту.

— Да, смерть этого типа не вызовет скорби в этом квартале, — согласился Джо. — Он доставлял всем только неприятности.

Я было собрался уйти и сдаться, наконец, полиции. Но, послушав этих людей, передумал, заказав еще одну рюмку бренди и достал записную книжку.

Я начал вести список тех, кого убил и кого убью.

Удивительно, как одно вытекало из другого. Горькие воспоминания о большой и малой человеческой жестокости и грубости, которые я сам испытал или которым был свидетелем, как тени неотступно сопутствовали неприглядным обликам включенных в список.

Имена. Я вспомнил кладовщика. И включил в список, хотя и не знал, как его зовут.

Я хорошо запомнил тот день. Мисс Ньюмен, наша учительница, организовала для нас, шестиклассников, одну из ее экскурсий. На этот раз мы отправились в складские помещения, расположенные на берегу реки. Там учительница хотела объяснить нам, «как хранят различные товары и грузы».

Она всегда планировала свои экскурсии таким образом, чтобы мы узнавали что-то новое. И предварительно всегда запрашивала разрешение соответствующих властей. Однако на этот раз она, очевидно, позабыла это сделать. И вот мы объявились на складах — учительница и дети, которые ее обожали.

Но кладовщик прогнал нас. При этом использовал грязную ругань, смысл которой до нас не совсем дошел. Но мы поняли, что он оскорбил мисс Ньюмен и нас.

Учительница, маленькая и худенькая, вся съежилась от брани кладовщика, словно он хлестанул ее бичом. С испуганным видом она увела нас прочь от складов.

На следующий день она заболела и не пришла в школу. Не пришла и на другой день. Позже мы узнали, что она попросила о переводе в другое место.

И я, который как и все, обожал ее, знал, почему она так поступила. Она не могла нас видеть после того унижения, которому подверглась на наших глазах.

Жив ли еще кладовщик? Ему тогда было лет двадцать. Может быть, чуть больше.

Спустя полчаса, выйдя из бара, я понимал, что мне еще многое предстоит сделать.

Последующие дни оказались для меня очень напряженными. Я нашел кладовщика. И сказал ему, что он умрет. Умрет потому, что даже не помнит, что натворил в молодости.

Покончив с ним, заглянул в ресторан, расположенный неподалеку.

Я долго ждал, когда меня обслужат. Наконец, официантка закончила свою болтовню с кассиром и лениво подошла к моему столику.

— Что желаете? — спросила она, даже не взглянув на меня.

Я заказал бифштекс с помидорами.

Бифштекс оказался твердым, как подошва. Потянувшись за маленькой ложкой, чтобы помешать кофе, я нечаянно уронил ее на пол. Подняв ложку, сказал:

— Официантка, нельзя ли заменить мне эту ложку на другую?

Она раздраженно подлетела ко мне и вырвала ложку из руки:

— Трясучка на вас напала, мистер, или что?

Через минуту она вновь появилась с намерением демонстративно швырнуть ложку мне на стол.

Однако внезапно какая-то мысль стерла злобное выражение с ее лица. Рука официантки мягко опустилась, и ложка беззвучно легла передо мной на скатерть. Совершенно беззвучно.

— Извините, мистер, если я была с вами резка, — сказала она, издав нервный смешок.

Она просила прощения, поэтому я ответил:

— Не беспокойтесь. Все в порядке.

— Вы можете уронить ложку столько раз, сколько пожелаете. Я всегда заменю вам ее. Я буду рада это сделать.

— Благодарю вас.

Я делал глоток из чашки.

— Вы не обиделись на меня? Нет? — настойчиво спросила она.

— Нет, не обиделся. Абсолютно.

Она схватила газету, лежавшую на соседнем столике.

— Вот, почитайте это, пока пьете кофе. Вы можете даже взять газету с собой. Бесплатно.

Когда она отошла от меня, кассир посмотрел на нее широко открытыми глазами:

— Что все это значит, Мейбл?

— Откуда я знаю, кто он такой? — сказала она, подозрительно косясь в мою сторону. — В наши дни лучше быть вежливой.

Читая газету, я обратил внимание на одно сообщение. Какой-то субъект, взрослый человек, раскалил на сковородке гвозди и швырнул ими в детей, слишком громко игравших у него под окном. Он отделался мизерным, двадцатидолларовым штрафом.

Я записал его имя и адрес.

Доктор Бриллер закончил осмотр.

— Вы можете одеться, мистер Тернер.

— Никакого чудесного лекарства не изобретено с тех пор, как мы виделись в последний раз? — спросил я, застегивая рубашку.

— Боюсь, что нет. — Он весело и от души хохотнул и заметил: — Между прочим, вы решили, что делать с оставшимся у вас временем?

— Еще не решил, — солгал я.

Его лицо помрачнело.

— Вам следует об этом подумать. Серьезно подумать. Осталось примерно три месяца. И, пожалуйста, сообщите мне о вашем решении.

Пока я одевался, он сидел за столом и просматривал газету.

— Этот убийца зря времени не теряет, не так ли?

Я промолчал.

Он перевернул страницу.

— Но самое удивительное в этих преступлениях — реакция общественности на них. Вы читали письма в редакцию?

— Нет.

— Как ни странно, многие люди одобряют эти убийства. Некоторые из читателей даже намекают, что они могли бы снабжать убийцу новыми именами и адресами.

Я решил, что мне надо обязательно ознакомиться с этой газетой.

— И вот, что еще любопытно, — продолжал Бриллер. — Волна вежливости накатилась на город.

Я одел пиджак.

— Когда мне нужно прийти? Через две недели?

— Да. — Он отложил газету в сторону. — И постарайтесь взглянуть на вашу судьбу повеселее. У всех нас дни сочтены.

Но его день был не определен и лежал в отдаленном будущем.

Моя следующая встреча с доктором Бриллером должна была состояться вечером. Около десяти часов я вернулся от него. Сошел с автобуса и направился к своему дому.

Переходя улицу, я услышал выстрел. Повернул за угол, увидел низкорослого человека, стоящего с пистолетом в руке над очень свежим мертвецом. Вокруг никого не было. Я подошел поближе.

— О, господи! Полицейский! — воскликнул я, взглянув на труп.

Коротышка утвердительно кивнул и сказал:

— То, что я сделал, может показаться вам крайностью.

Но он разговаривал со мной таким языком, что я не мог сдержаться.

— А, вот в чем дело…

— Я поставил мою машину напротив пожарного крана, — продолжил он. — Сделал это без всякого умысла, уверяю вас. И этот полицейский поджидал, когда я вернусь к машине. И к тому же выяснилось, что я забыл дома водительские права. Я бы ничего ему не сделал, если бы он просто оштрафовал меня. Ведь я был виноват, сэр, и это охотно признал. Но ему было мало. Он презрительно и насмешливо высказался относительно моих умственных способностей, моего зрения, выразил сомнение в том, что этот автомобиль принадлежит мне. И, наконец, он обозвал меня незаконнорожденным. — Коротышка зажмурил глаза от горечи вновь нахлынувшей на него обиды. — Моя мать была ангелом, сэр, ангелом!

Я вспомнил, как однажды меня задержал полицейский за то, что я не в положенном месте перешел улицу. Я тоже был готов признать свою вину, заплатить штраф. Но полицейский не ограничился этим. Он долго и нудно читал мне нотацию в присутствии окружающих нас и ухмыляющихся зевак. Я испытал невероятное унижение.

Низкорослый посмотрел на болтавшийся в его руке пистолет.

— Я купил это сегодня. По правде говоря, хотел воспользоваться им при встрече с управляющим нашим многоквартирным домом. Ужасно невежливым человеком, должен вам сказать.

— Такие другого языка не понимают, — заметил я.

Он вздохнул.

— А теперь, наверное, мне следует явиться в полицию?

Мое лицо исказилось в сомнительной гримасе, и он это заметил.

— А, может быть, мне лучше оставить записку? Видите ли, я читал в газетах о серии …

Я протянул ему мою записную книжку.

Он вырвал чистый листок, написал на нем несколько строк и поставил свои инициалы. Затем сунул записку в карман форменной куртки мертвого полицейского.

Выпрямившись, он протянул мне записную книжку и сказал:

— Надо бы и мне купить такую. Вас куда-нибудь подвезти?

— Нет, спасибо. Сегодня хорошая погода. Я лучше пройдусь. Мы пожали друг другу руки, и он уехал …

«Очень приятный человек», — подумал я о нем, открывая ключом дверь моей квартиры.

Жаль, что не так уж много на свете таких, как он.

Альфонсо Ката

Глаза

Все кончено, — говорилось в письме. — Несправедливый приговор суда воздвиг между обществом и мною стену в тридцать лет, которую ввиду моего плохого состояния здоровья никогда не преодолею, даже если бы я этого пожелал. Поэтому хочу объяснить причину моего упорного молчания тебе, моему другу, который со словами жалости просил меня в отравленные и непосредственно последовавшие за преступлением дни сказать что-нибудь в защиту.

Ты видел, как я безучастно следил за прениями сторон на суде. Ты слышал, как мой защитник тщетно умолял меня хоть чем-нибудь помочь, поддержать его доводы. Не воспринимай мое поведение на суде как попытку уйти от ответственности или как проявление бесчувственности.

В тот самый момент, когда адвокат намекнул на возможность умственного расстройства у подсудимого, я почувствовал, как меня осенило. После какого-то затмения отпали все сомнения. Я мог доказать всем, что на мне нет никакой вины. Я уяснил мотивы своих действий и легко мог бы изложить их, не запятнав себя ложью. Мог бы объяснить даже, казалось бы, случайные обстоятельства, которым прокурор придавал чересчур важное значение. Я не убивал? Да. Так и не установлена подоплека убийства? Да. Несмотря на загадочность преступления, разве не ясно, что оно не доставило мне ни удовольствия, ни удовлетворения? Думаю, что и это так. Поэтому, когда прокурор разглагольствовал о садизме и других примитивных вещах, ты видел на моих губах беспомощную улыбку. Многие присутствующие восприняли ее как признание вины. И все-таки…

Лишившись свободы, порабощенный заточением, подавленный тяжким ручным трудом, я чувствую, как безразличие общественности, словно двери духовной тюрьмы, захлопнуло память о «моем деле». Меня мучит необходимость объяснить происшедшее. Объяснить не кому-нибудь из тех несчастных и духовно искалеченных людей, что живут, как и я, в тюрьме, а человеку, свободному в мыслях и поступках. Поэтому я ставлю твое имя в начале этой исповеди и пишу тебе письмо, которое, возможно, никогда не решусь послать.

Невероятно абсурдной должна показаться моя история бесчисленному числу грубых и беспечных человеческих существ, которых тайна жизни и смерти обошла стороной! Кроме того, почти невозможно все объяснить до конца! Поэтому я попытаюсь изложить мою историю по порядку, увязать ее с ходом своей жизни.

Ты, друг мой, сидевший рядом со мной за школьной партой, возможно, думаешь, что знаешь мою жизнь так же хорошо, как и я. Но всегда в любой жизни есть такие скрытые уголки, куда не допускаются даже самые близкие. Поэтому ты удивишься, узнав, что в день нашего экзамена по риторике я впервые увидел глаза, которым суждено погубить меня. Ты помнишь этот день? Со мной случилось нечто вроде обморока. Одни одноклассники расценили это событие как следствие переутомления, другие — как попытку разжалобить экзаменатора.

Я увидел глаза очень ясно. Они появились передо мной внезапно. Словно резко отделились от лица с неопределенными чертами. Глаза с темными ресницами, очень черными ирисами на бледно-желтых продолговатых яблоках смотрели на меня, может быть, секунду. Но их взгляд был настолько пристальным, что запечатлелся в моем сознании навсегда. У меня неоднократно возникало желание рассказать моим родителям, кому-нибудь из друзей, тебе об этом видении. Но чья-то воля, более сильная, чем мое желание, заставляла меня молчать…

Экзамен происходил 4 июня … 82 года в полдень — я запомнил этот час и день, — и мое переживание, выразившееся в легком обмороке, отложило на два дня решение последнего упражнения по риторике. Тем не менее, я получил отличные оценки, и мой бедный отец в награду купил мне ручные часы, о которых я давно мечтал. Но ни этот подарок, ни поздравления не смогли заглушить беспокойство, которое я испытывал, ожидая новой встречи с черными глазами. И постепенно беспокойство переросло в страх.

Мне казалось, что опасность поджидала меня у каждой двери, у каждого окна, в любом месте, куда я направлялся. Иногда внезапно посредине разговора я отвлекался от темы, чтобы проследить за чем-то невидимым в воздухе, готовым материализоваться в длинные ресницы, черные искрящиеся круги и цвета соломы живые ткани, блестящие, как ракушка… Страх преследовал меня довольно долго, почти до осени. Несмотря на тревожное состояние, я много бывал на воздухе, нормально питался. Врачи, внимательно осмотрев и выслушав меня, задали несколько затруднительных вопросов, а затем сказали родителям: «Он ничем не болен… Растет быстро, и в этом проблема… Не следует перегружать его учебой …» Я не мог им сказать, что мое состояние — это дело проклятых глаз. Принимал успокоительные лекарства, чтобы не обижать мать. Стремился загрузить себя разными занятиями, которые меня интересовали, но с одной целью — найти способ забыться, не думать о глазах.

И это почти удалось… Что не возможно в четырнадцать лет? Прошло еще десять лет. Я учился в Высшей сельскохозяйственной школе. Занятия, мечты молодости и само вхождение в зрелость, вместе взятые, полностью захватили мое существо. Может быть, только раз я мельком вспомнил о своей странной фантазии. Но внимание и забота родных и друзей оберегали от волнений.

И вдруг однажды у меня появилось желание изобразить таинственные глаза на рисунке. Но внезапно возникшее внутреннее видение оказалось намного сильнее всякого изображения, и я отказался от своего намерения. И тогда я осознал: за листвой всегда скрывается ствол дерева, а за корой — сердцевина ствола. Ужасные глаза не умерли, а лишь временно скрылись, и непременно когда-нибудь опять появятся.

Ощущение тревоги нарастало. Несколько дней я чувствовал, что глаза пребывали в нерешительности, словно раздумывали, встречаться со мной или нет. И затем вновь отдалились. Однако не исчезли совсем из моей памяти. Они маячили где-то вдалеке, словно я рассматривал их в мощный перевернутый бинокль. Это, однако, не повлияло существенно на мой образ жизни и занятия.

Я успешно закончил Высшую школу, добился независимого положения, познакомился со своей будущей женой, мы бракосочетались…

Я вел активную и плодотворную жизнь. Чувствовал себя здоровым физически и духовно. Профессиональные дела продвигались успешно, и каждое мое усилие на этом поприще достойно вознаграждалось. Отсутствие детей, доброжелательный нрав жены, стабильный достаток создавали благоприятную обстановку для моего труда.

Ты бывал в нашем доме. Видел, чем я занимался. И ты, разумеется, решил, что меня в то время почти не интересовало то, что другие люди называют фатальностью. Внешне ничем не озабоченный, наоборот, довольный собой я, вместе с тем, предпочитал использовать любую возможность для уединения. Это не была прихоть увлеченного своими профессиональными занятиями человека, а необходимость остаться наедине, чтобы размышлять о внушающих мне страх глазах…

Правда состоит в том, что после второго появления этих глаз я уже не мог прожить ни дня, хоть немного не думая о них. Они стали частью моего существования — частью неприятной, но необходимой и неотъемлемой, подобно функциям моего тела. Может быть, ты видел много раз, как я в четыре часа дня, распрощавшись со всеми, уходил под каким-нибудь предлогом или вовсе без объяснения. Ты тогда, наверное, думал, что я увлекся тайной интрижкой, признайся?..

Дело, однако, совсем в другом. Мой мозг, обученный строгим правилам математики, внес определенный порядок в хаос, который его разрушал … Ровно в половине пятого я, где бы ни находился в это время, отрешался от всего и думал исключительно о преследовавших меня глазах. Этот мучительный ритуал, скрытый от всех, тем не менее не снижал мои умственные способности, не влиял отрицательно на здоровье. Ты ведь знаешь, что вплоть до того самого утра, когда свершилось преступление, я занимался гимнастикой и напряженно работал. Вот почему я решительно отверг жалкие инсинуации адвоката и всех других, объяснявших безумием поступки, причины которых им неизвестны… к Им и невдомек, что вполне возможно и такое существование, каким была моя жизнь, когда разумное сосуществует с ужасным.

Последующие месяцы не принесли мне утешения. Признаться, иногда мне казалось, что я болен манией преследования и теряю рассудок. По-прежнему, я не мог рассказать кому-то или объяснить, что со мной происходит. Да и кто поверил бы, что глаза реально существуют? Что они связаны со всей моей жизнью нитью — невидимой, настолько прочной, что только сама смерть может ее разорвать.

Однажды вечером, возвращаясь домой после осмотра ветхого здания, я вдруг почувствовал, что глаза приближаются. Прошло шесть лет с тех пор, когда я пережил подобное ощущение. Тем не менее, мгновенно ощутил то же самое беспокойство, ту же боль. Глаза приближались медленно, в течение ряда дней. И в одно из воскресений я увидел их совсем близко, так близко, что вновь мог отчетливо рассмотреть. Словно видел их в день, когда сдавал экзамен по риторике.

Они появились ни на мгновение, ни во время волнительного одиночества, тяготеющего к химерным фантазиям, а прямо на улице. Случилось это вечером, чуть позже «их времени». Опять я разглядел только их, не различая ни черт лица, ни тела того существа, которому они принадлежали. Я шел по улице и почувствовал, будто что-то острое кольнуло мне в спину. Я повернул голову и увидел черные ирисы, овальные глазные яблоки желтоватой белизны… Преисполненный решимости преодолеть свой ужас, я приблизился к ним, и какое-то время мы шли рядом среди заполнивших тротуар людей. Внезапно глаза свернули в узкий проулок и исчезли в портале третьего особняка, что на левой стороне. Я остался один, и все мое мужество куда-то исчезло. Не осмеливаясь даже обернуться, я пошел дальше и, проходя мимо другого подъезда, вновь увидел их, сверкнувших в полутьме, и еле сдержал себя, чтобы не ринуться вслед за ними … Нарастающий страх заставил меня бежать, затеряться в толпе. В возбужденном состоянии я возвратился в свой дом. Невероятными усилиями заставил себя вести так, словно ничего не произошло. Я обнаружил на кухне жену. Она рассчитывалась с уволенной служанкой. Мне очень захотелось раскрыть жене свою тайну или, по крайней мере, сказать ей, что мне нездоровится. Но не смог. В молчании пытался побороть ужас, холодный и зримый… Ночью меня мучила бессонница. В темноте спальни возникали дьявольские очертания глаз. Я чувствовал их приближение… Ночь, казалось мне, никогда не кончится. И разве я мог предположить, что глаза совсем рядом? Так близко!

На следующее утро я встал рано и, пройдя в кабинет, работал над одним из проектов. Но так и не избавился от тревожного состояния. В середине дня я вошел в столовую, уселся за стол и по привычке стал просматривать газеты. Вскоре сюда же вошла моя жена, поцеловала меня и, как обычно, опустилась на стул напротив. Я читал что-то о театрах, а затем о бегстве какого-то банкира. История эта заинтересовала меня, поэтому читал с таким увлечением, что не заметил, как принесли суп и разлили по тарелкам. Жена обратила на это мое внимание.

— Поешь … Кстати, вот наша новая служанка.

Я поднял голову и, по-видимому, очень побледнел, потому что жена поспешила ко мне.

— Что случилось? Ты себя плохо чувствуешь?

Я отрицательно мотнул головой. Из моих губ не вырвалось ни звука. Ты понимаешь, что происходило?

Ужасные глаза находились в комнате. Я увидел их, более ясные, чем когда-либо. Но не на скрытом в полутьме лице, как раньше, а на лице нашей новой служанки. Они, эти глаза, вовсе не соответствовали чертам лица служанки, ее манерам, ее скромной, заискивающей улыбке. Глаза смотрели на меня неумолимым взором, таким, каким они смотрели всегда. Они подавляли мою волю, сокрушали мою решимость не терять рассудок подобно сверхтвердому сверлу, преодолевающему сопротивление металла.

Я хотел закричать, убежать. Но это было невозможно. Жена постаралась убедить меня, что слабость вызвали переутомление и бессонница. Я начал есть суп, уставясь в тарелку. А жена и служанка разговаривали между собой. Я слушал с замиранием сердца слова, простые и одновременно устрашающие.

— Вы еще так молоды, правда?

— Да, сеньора. Вы же видите. Я родилась 4 июня … 82 года.

— В котором часу, в котором часу? — спросил я, не в силах сдержаться.

— Зачем тебе это? — заметила жена. — Разве она знает?

— В полдень, сеньора. Я это знаю, потому что моя мать мне говорила об этом много раз. Сразу же после появления на свет я некоторое время находилась между жизнью и смертью… После мы уехали в Аргентину и через десять лет возвратились, решив жить здесь. Однако мой отчим получил новое хорошее место, и мы уехали снова.

— И там, в Аргентине, вы прожили еще шесть лет, не так ли?

— Откуда вам об этом известно?

— Разве ты знаешь эту девушку? — изумилась жена. — Почему ты встал?

Какая-то сила подняла меня с места, придала мне спокойствия, и я заметил с искренним тоном:

— Мне кажется, я был знаком с ее отчимом … И давно вы здесь? — обратился я вновь к служанке.

— Мы приехали вчера. Вдвоем, мама и я. И поскольку в доме наших родственников тесновато, я сказала маме: «Что можно сделать сегодня, не следует откладывать на завтра». И отправилась искать себе место.

Как описать тебе, мой друг, мое состояние перед лицом совпадений, которые захватывают воображение, устрашают? Вне всякого сомнения, если бы не глаза, все было хорошо в этой бедной девушке. Она очень понравилась жене. Все мои попытки под различными предлогами удалить служанку из нашего дома не увенчались успехом. Если бы жена знала правду! Но я так и не решился рассказать ей. В моем собственном доме, открыв дверь или войдя в комнату, или перешагнув порог, в любой момент я мог встретиться с неумолимым взором проклятых глаз, которые, уставясь на меня своими черными ирисами, казалось, говорили: «Ты думаешь, что мы перестали искать тебя? Ошибаешься. Мы здесь и никуда отсюда не уйдем. Никогда!»

Чтобы избегать встречи с преследовавшими меня глазами, я пытался заниматься всякими делами, приглашал в дом гостей. Но магическая сила глаз меня порабощала, и, в конце концов, я уже не мог отделить себя от них. Поэтому я все меньше и меньше выходил из дома, стараясь выполнять в нем даже свои служебные обязанности.

Клянусь тебе, кроме глаз меня ничего не интересовало в личности служанки. Вспоминаю сейчас: была она среднего роста, склонная к полноте, и ее лицо — как заметили газетные репортеры с обычной своей беззастенчивостью — не представляло собой желанный объект для соблазнителя. Возможно, в ее улыбке и присутствовала доброта, но далекая от всякой чувственности.

«Я очень бы хотела освободиться и тебя освободить… Ты даже не представляешь, какими всесильными и властными являются эти глаза!» — казалось, повторяли, не произнося слов, ее тонкие губы, которые позже я видел вздувшимися с выступившей на них сукровицей.

На суде прокурор красноречиво разглагольствовал относительно дегенерации личности. Я бы мог возразить ему, рассказав присяжным о власти безжалостных глаз или предоставив им возможность самим заглянуть в бездонный омут их проклятой черноты. И, если бы прокурору удалось заставить мертвую служанку заговорить, она бы несомненно, поблагодарила меня за то, что я освободил ее от столь губительного соседства с неумолимо жестокими глазами. Теперь ты понимаешь?

Нужно ли рассказывать об остальном? О невыносимости внутреннего разлада, о тесноте дома, где не было угла, спасающего от преследования вездесущих глаз? То, что произошло, наверняка, уже случалось сотни раз раньше. Моя жена оттягивала роковую развязку, находясь постоянно со мной. Но однажды я и служанка оказались в доме одни и …

Она готовила что-то из еды на кухне и, очевидно, знала о моих намерениях, потому что я слышал ее голос, словно умоляющий не приближаться к ней… Голос звучал в моей голове, и все же в мольбе содержался намек на то, что она не будет противиться тому, что произойдет.

Сколько длилось состояние неопределенного ожидания, не знаю… Час, полчаса? Мне показалось, что прошла вечность. Может быть, из-за того, что проклятые глаза, подвергая мучительной пытке, смотрели на меня в эти минуты ожидания особенно жестоко? Разве они не говорили мне раньше губами служанки, что надо поскорее завершить то, что я задумал? Наконец, я услышал шаги. Тотчас же вскочил на ноги и бросился в полутьму коридора. Мои вытянутые вперед руки с убийственной яростью хотели столкнуться с враждебными зрачками, мерцавшими впереди. Глаза, проклятые глаза, тоже спешили вцепиться в меня своим всесильным взглядом. Почему эта встреча произошла в потемках, где я не мог различить лица служанки, ее гладкую шею, полноватое тело, все то, что могло унять мою ярость? Что-то было в происходящем фатальное и мистическое… Позже я стал понимать, что в постановке всей этой сцены присутствовала ужасная фальшь. Ведь я ничего не имел против служанки, клянусь тебе. Я хотел лишь избавиться от глаз. И, если мои пальцы сжались вокруг ее горла, то это произошло из-за неловкого движения. Случайно. Инстинктивно, что ли. Вместо того, чтобы широко открыть глаза, ужаснуть таинственными зрачками, непроницаемыми ирисами, смертельной белизной гладких яблок, огромных и блестящих, она сомкнула веки.

Клянусь тебе, я бы довольствовался этой победой, и руки с благодарностью освободили бы ее горло … Но, как написано на роду, этим глазам суждено окраситься кровью в ней и во мне. Когда ее тело обмякло, а кожа похолодела и стала твердеть, глаза вновь широко раскрылись, превратившись в черные пропасти, и, не мигая, уставились на меня. И не закрывались еще очень долго … До тех пор, пока моя рука не опустила на них веки…

Если бы не ослепление яростью и злобой, я бы не задушил служанку. Я вонзил бы в эти глаза два своих указательных пальца словно два копья. Только в них, только в них! И ослепленная девушка осталась бы жива и благодарна мне до конца своих дней!

Вот и все, мой друг… Не говори никому о моей тайне. Разве она кому-нибудь интересна? Моя жена умерла, говорят, не выдержав выпавшего на ее долю горя. Бедная! И ее тихую жизнь погубили дьявольские глаза.

Все, что произошло, кажется мне таким далеким. Время тянется медленно в заключении. Тяжелая физическая работа, одиночество, отсутствие свежего воздуха иногда хуже смертной казни, которую некоторые наивные люди требуют отменить.

В конце каждой недели я делаю карандашом черточку на стене камеры. Их уже много, этих черточек … И все же я вижу, что стена — символ моей загубленной жизни — слишком мала, чтобы уместить все отметки.

Позади тюремного дворика, за решеткой, растет апельсиновое дерево, которое уже плодоносило дважды и чье новое цветение я с нетерпением жду. Словно оно будет цвести только для меня … Время от времени тоска по прошлому накатывается на сердце, и я плачу от отчаяния и горя, но очень скоро успокаиваюсь.

Неизбежность того, что произошло, меня утешает. И как волшебное лекарство просветляет голову мысль, что дьявольские глаза уже никогда не появятся, поскольку они не исчезли куда-то. Они мертвы. Для того, чтобы погасить их, уже потребовалось две жизни и одна свобода. В сущности, три жизни. Но глаза мертвы …

Я пишу тебе вечером, видя сквозь зарешеченное окно посеребренное звездами небо … Здесь мне остается пробыть еще двадцать восемь лет, шесть месяцев и два с половиной дня, потому что выпускают из тюрьмы в полдень … Ах, если бы завтра зацвело апельсиновое дерево!

Генри Слезер

На волосок от убийства

Фрэн вышла из квартиры Лайлы, засовывая на ходу в карман фартука отпечатанную на зеленых листках программу заездов на местном ипподроме. Лайла, вот удачливая бестия! Три выигрыша за неделю! Фрэн покачала от зависти головой и поднялась по обшарпанной лестнице в свою квартиру, что располагалась этажом выше. В отличие от Лайлы в последнее время ей упорно не везло.

Когда дверь захлопнулась, Фрэн поспешила сесть за кухонный стол, отодвинула в сторону тарелку с остатками завтрака и стала внимательно изучать программу бегов на завтра. Ее внимание сконцентрировалось на четвертом заезде.

«Великолепный мальчик, Летучий голландец, Марципан, Золотая стрела, Чикагский дьявол …»

Она прочитала вслух клички участвующих в заезде лошадей, отбросила со лба назад пряди окрашенных в рыжий цвет волос, крепко зажмурила глаза, запрокинула голову и уставилась на потолок. Подобный ритуал составлял основу ее системы. Нехитрой системы, но все же…

— Ставлю на Великолепного мальчика, — прошептала она. Ее муж, Боб, был поклонником эстрадного певца Джолсона, носившего ту же кличку, что и лошадь.

Фрэн направилась к телефону и набрала номер.

— Ресторан «Витто», — ответил мужской голос.

— Здравствуйте. Можно попросить мистера Коннея?

— Эй, Фил, — послышалось в трубке. — Это тебя.

— Конней у телефона.

— Мистер Конней, это Фрэн Холлэнд. Поставьте, пожалуйста, за меня пять долларов в завтрашнем четвертом заезде на лошадь…

— Погодите, миссис Холлэнд. Я рад, что вы позвонили. Понимаете, я все равно собирался вас увидеть, миссис Холлэнд. Вот только зайду в парикмахерскую и постригусь.

— Вы хотите меня видеть? — она удивленно уставилась на телефонный аппарат.

— Да, миссис Холлэнд. Вот в чем дело, миссис Холлэнд. Прежде всего мне запрещено принимать от вас ставки до тех пор, пока вы не расплатитесь с нами. Затем мне кажется, что следует зайти к вам и попытаться получить деньги, которые вы задолжали. Двадцать пять долларов.

— Двадцать пять долларов? Но это не так уж много, я думаю, не так ли?

— Да, конечно, миссис Холлэнд. Однако вы не совсем понимаете ситуацию. Я — маленький человек. Это не моя идея. Слишком много накопилось мелочевки, если вы представляете, что я имею в виду.

— Нет, я не представляю! — искренне возмущенная воскликнула Фрэн. Словно на рынке мясник обвесил ее.

— Хорошо. Я приду и все объясню, миссис Холлэнд. До скорого…

— Нет! Подождите минуточку!

Но человек по имени Конней ждать не стал. В трубке послышался щелчок, и линия разъединилась.

Фрэн несколько секунд тупо смотрела на трубку, прежде чем положить ее на место. Мысль о том, что кто-то должен прийти, привела ее в лихорадочное движение. Она быстро вымыла грязную посуду и убрала ее, смахнула со стола крошки в ладонь и выбросила их в бумажный пакет, прислоненный к газовой плите. Она сняла с себя фартук и бросила его в подсобный шкаф.

Найдя в спальне ручное зеркало, Фрэн внимательно посмотрелась в него. Она увидела в зеркале все еще молодое лицо со следами прожитых лет вокруг глаз. Всклокоченные волосы торчали в разные стороны, и она с помощью расчески резкими болезненными рывками привела их в относительный порядок.

«Не зайти ли к Лайле и посоветоваться с ней?» — подумала Фрэн. Но ей представилась улыбающаяся, довольная физиономия подруги, увидеть вновь которую сразу же расхотелось. Нет, она обговорит все с Лайлой в другой раз, возможно, сегодня вечером, когда они будут обсуждать шансы лошадей, заявленных в предстоящей скачке.

Фрэн села за кухонный стол и закурила сигарету. Примерно минут через десять в дверь позвонили. Она спокойно встала и пошла, не торопясь, открывать.

Конней вошел, держа шляпу в руках. Шляпа была ему явно мала, и след ее налобника был виден на гладко причесанных и подстриженных волосах. Конней выглядел как престарелый коммивояжер, стремящийся произвести хорошее впечатление.

— Доброе утро, миссис Холлэнд. Разрешите?

— Разумеется.

Маленькие глаза вошедшего цепко оглядели внутреннюю обстановку трехкомнатной квартиры. Он уселся за стол и стал вертеть в руке пепельницу.

— Так в чем же дело? — спросила Фрэн с видом рассерженной воспитательницы детского сада.

— Лично я против вас ничего не имею, миссис Холлэнд. И вы это знаете. Мне нравится делать бизнес с вами и такими, как вы. Вот только те, кто надо мной, уж чересчур беспокоятся из-за неоплаченных долгов.

— Не смешите.

— Нет, я серьезно. — Он обиженно посмотрел на нее. — Как вы думаете, сколько мы получаем дохода, занимаясь мелочевкой? Средняя ставка — два доллара. Не больше! Поэтому мы не можем позволить, чтобы кто-то нам задолжал даже меньшую сумму, чем двадцать пять долларов. Вот так, миссис Холлэнд.

— Но я всегда расплачивалась. Вы не можете обвинить меня …

— Вас никто не обвиняет. Послушайте, миссис Холлэнд. Вы должны нам эти двадцать пять долларов с… — тут он вынул из кармана пиджака маленькую, в черном переплете записную книжку — … с двадцатого мая. Прошло два месяца. И теперь представьте себе, как бы отреагировал на подобное крупный магазин или солидная фирма?

— Видите ли, мистер Конней. Я всегда расплачиваюсь с долгами. Рано или поздно. Вы же знаете …

— Вы ведь подруга миссис Шенк? — неожиданно спросил он.

— Вам известно, что это так. Это она свела меня с вами.

— Верно. Дела у нее не намного лучше ваших, миссис Холлэнд. Не намного…

— Но она только что выиграла…

— Рад за нее. И, когда миссис Шенк выигрывает, она требует от нас немедленной выплаты, и, если мы задерживаем выдачу ей денег, поднимает невероятный скандал. Но когда у ней полоса неудач… — Конней нахмурился, и Фрэн потеряла уверенность в себе.

— Хорошо. Я заплачу, — сказала она ледяным тоном. — Но, если вы и дальше так будете себя вести, я найду другого букмекера.

— Конечно, конечно. Это ваше право. Вы можете это сделать, миссис Холлэнд. — Он положил книжицу в карман. — Но не прежде, чем заплатите мне двадцать пять долларов.

— Я верну их вам на следующей неделе.

— Нет, миссис Холлэнд.

— Что значит «нет»? Я отдам вам деньги на следующей неделе. Когда мой муж получит зарплату.

— Боюсь, ничего не выйдет, миссис Холлэнд.

— Что с вами? — Она удивленно уставилась на него. — Я не могу вам дать то, чего у меня сейчас нет. Что вы ждете?

— Я жду мои двадцать пять долларов, миссис Холлэнд. Мне приказано получить их от вас. Вы ведь можете занять деньги у той же миссис Шенк, например?

— Только не у нее! — с горечью воскликнула Фрэн.

— У вас должны быть наличные в доме. На покупку продуктов.

— Нет! Все, что у меня есть, — один доллар и пятьдесят центов. Ни цента больше. Я все потратила.

Мужчина встал. Что-то в облике его изменилось. Или в комнате потемнело? Угодливое выражение исчезло с его лица. Теперь он выглядел далеко небезобидным.

— Деньги я должен получить сегодня, миссис Холлэнд. Если я их не получу…

— Что тогда? — Она не могла поверить своим глазам. Он всегда вел себя как джентльмен.

— Я приду снова в шесть часов, миссис Холлэнд.

— Зачем?

— Повидать вашего мужа.

Слово «муж» Конней раньше не употреблял. Ни разу. Хотя он на протяжении трех месяцев уже дважды по утрам бывал в этой квартире и, разумеется, не мог не заметить следы присутствия Боба. Остатки от его весьма обильных завтраков, его старую курительную трубку, грязную рубашку, валяющуюся на диване … Но никогда Конней не упоминал мужа.

— Зачем он вам? — спросила Фрэн и тут же добавила: — Я же сказала вам, что раздобуду деньги. Мужу не обязательно знать о наших делах, не так ли?

— Конечно. Совсем не обязательно, миссис Холлэнд. Заплатите мне, что вы должны, — вот и все. Он ни о чем не узнает.

— Дело не в том, что я стыжусь чего-то! — почти крикнула она. — В конце концов, я не проиграла состояние!

— Разумеется, миссис Холлэнд.

— Вам не следует так поступать по отношению ко мне, мистер Конней.

— Извините, но я должен идти. — Шляпа вновь нанизалась на напомаженные волосы. — Вы знаете, где меня найти. В ресторане «Витто». Если вы принесете туда деньги в любое время до шести часов, мы забудем об этом неприятном инциденте.

— Но я же сказала вам! — Пальцы Фрэн непроизвольно сокрушали то, что она сделала с помощью расчески. — У меня нет сейчас денег. Мне негде взять! И я не вижу возможности…

— Вы можете заложить что-нибудь в ломбард.

— Я уже… — Фрэн прикусила язык. Ее пальцы оставили волосы на голове в покое и заслонили рот. «Если Боб узнает?!» — с ужасом подумала она.

— До свидания, миссис Холлэнд. — Он вышел и мягко закрыл за собой дверь.

Она стояла, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, пока в холле не воцарилась вновь тишина. Затем подумала о Бобе. Фрэн испуганно посмотрела на его стул с противоположного края кухонного стола и мысленно увидела мужа сидящим с обиженным и озадаченным видом, покачивающим печально головой, как это он делал много раз раньше, и повторяющего: «Зачем, Фрэн? Ради чего, Фрэн? Почему ты так себя ведешь, Фрэн?»

Как ей пережить еще одну такую сцену? После всех обещаний, которые она клятвенно давала ему? После того, как она со слезами на глазах умоляла его простить и забыть?

В первый раз все вроде бы обошлось. Это случилось в их медовый месяц, и то, что делала молодая жена, было для Боба новым, оригинальным, привлекательным — даже увлечение азартной игрой на ипподроме. Тогда они лишь посмеялись над ее проигрышем, тут же забыли об инциденте, объятые той особенной нежностью, которая свойственна молодоженам. Но затем все повторилось. Последовали и другие проигрыши. И с каждым новым таким случаем Боб впадал в уныние и выглядел озабоченным. Наконец, он разозлился. В прошлом октябре он устроил ей ужасную сцену, обнаружив отсутствие обручального кольца на безымянном пальце ее правой руки…

Фрэн поежилась от воспоминания. На этот раз она не увидела прощения в глазах Боба. Она вновь поклялась ему, что откажется от своей пагубной страсти, попыталась убедить мужа в том, что больше ничего подобного не допустит. И все же Боб не простил. Он лишь предупредил ее:

— Если я еще раз узнаю, Фрэн, пусть поможет тебе Бог. Если я узнаю, я … я уйду от тебя!

Фрэн стремительно стала из-за стола и вбежала в спальню. Она набросилась на ящик платяного шкафа, перерыла в них все до основания, обшарила карманы своей и мужниной верхней одежды, содержимое всех своих сумок и кошельков в поиске случайно забытых денег. Она раскрыла пластиковую шкатулку, которую Боб подарил ей на Рождество, чтобы еще раз убедиться, что в ней ничего нет кроме пустяковой бижутерии.

Еще не входя в гостиную, Фрэн уже знала, что и там ей не на что надеяться. Под подушкой дивана она обнаружила монету достоинством в десять центов и почерневший пятак. В небольшой фарфоровой вазочке, стоявшей на книжной полке, нашла сложенную вчетверо долларовую бумажку.

Фрэн положила все найденные ею деньги на кухонный стол и пересчитала их.

— Два доллара и семьдесят восемь центов, — прошептала она.

Голова опустилась на сложенные в локтях руки.

— О, боже, боже…

Двадцать пять долларов — не такая уж большая сумма. Но где ее взять? Кроме Лайлы, подруг у нее не было. Родители проживали за сотни миль от этого города. Где же взять деньги? Надо успеть это сделать до шести часов. Фрэн машинально взглянула на запястье левой руки и тут же вспомнила, что ее ручные часы лежат в ломбарде. Висевшие на кухонной стене электрические часы показывали половину двенадцатого. У Фрэн перехватило дыхание.

— Остается меньше семи часов, — подумала она. — Двадцать пять долларов! Мелочевка, как выразился Конней…

Она встала так быстро, что ножки стула поцарапали линолеум. Пройдя в спальню, подкрасила лицо и привела в порядок прическу. Надела свой лучший костюм из черного шелка, повязала шею голубым газовым платком, обулась в лакированные, под цвет костюма туфли и подобрала соответствующую кожаную сумку.

Когда Фрэн окончательно собралась и посмотрела на себя в зеркало, она выглядела почти как та молодая и привлекательная особа, за которой ухаживал Боб, прежде чем предложить ей руку и сердце.

Она решительно вышла из квартиры.

Автобусная остановка располагалась минут в двадцати ходьбы от многоквартирного дома, где жила Фрэн. Весьма оживленная автобусная остановка, особенно в часы пик. Автобусы номер пять, номер пятнадцать и номер двадцать семь тормозили здесь у тротуара один за другим в такие часы. Пятый номер, наполовину заполненный, только что отъехал, когда Фрэн подошла. Но несколько человек продолжали стоять на остановке, готовясь уехать по другим маршрутам.

В основном это были пожилые люди. Но они не очень-то подходили для того, что она имела в виду. Фрэн с деловым выражением на лице присоединилась к группе ожидающих. Искоса оглядев их, она наметила свой первый объект. Она знала, что начинать всегда трудно, поэтому необходимо было не ошибиться в выборе. Мужчина выглядел не слишком пожилым, лет на пятьдесят. С мешками под глазами и вздернутыми вверх плечами. Словно ему было холодно под жарким июльским солнцем. Он держал обе ладони в карманах пиджака и позвякивал мелочью.

Фрэн переместилась поближе к нему, поглядывая, не приближается ли якобы нужный ей автобус. Мужчина с любопытством оглядел ее.

В этот момент подкатил пятнадцатый номер. Фрэн открыла сумочку и стала лихорадочно рыться в ней.

— Какая досада! — воскликнула она.

Глаза мужчины удивленно расширились.

Френ беспомощно посмотрела на него. И в этой умело состроенной беспомощности слились воедино и притворное смущение, и ложное беспокойство, и наигранная насмешка над собой.

— Как вам это нравится! — сказала она. — У меня нет ни цента.

Мужчина смущенно улыбнулся, не зная, что делать. Он перестал позвякивать монетами.

— Что же мне теперь делать? Я должна доехать до центра!

— Я… ммм. — Мужчина прокашлялся. — Может быть, я…

— О, в самом деле? Вы одолжите мне пятнадцать центов? Я чувствую себя такой идиоткой!

Мужчина улыбался уже уверенно. Ситуация казалась ему почти анекдотичной. И Фрэн почувствовала себя увереннее. В конце концов он делал ей одолжение, а не она.

Рука мужчины выгребла из кармана горсть монет. Он выбрал гривенник и пятак и вручил ей.

— Не стоит благодарности, — заметил он. Автобус затормозил и остановился перед ними. — Вы можете послать эту мелочь мне по почте. Ха-ха! Вы садитесь?

— Нет, — улыбнулась она. — Я дождусь пятого номера. Огромное вам спасибо.

— Не за что, — ответил он уже из салона.

«Тебе будет о чем вспомнить, папаша», — подумала Фрэн, провожая взглядом отъезжающий автобус.

Только что подошедший к остановке молодой человек развернул почти перед ней газету.

— Извините меня.

— Да, я слушаю вас. — Его водянистые глаза вопросительно уставились поверх газеты на нее.

— Ужасно глупо, но я … я.. — Фрэн кокетливо заморгала ресницами. Молодой человек, действительно очень молодой, покраснел. — Я вышла из дома совсем без денег. А мне необходимо срочно ехать в центр…

— Господи… — сказал он, смущенно улыбаясь. — Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете. Вот возьмите… — И он протянул ей монету в двадцать пять центов.

— О, мне так неудобно…

— Возьмите, возьмите… Со мной такое тоже случалось. И не раз. — Он посмотрел на нее более пристально и, видимо, понял, что она значительно старше своей улыбки. Коротко кивнул головой, вскочил в подъехавший автобус и исчез.

— Прошу прощения, — сказала она, обращаясь к престарелой женщине, уставившейся перед собой на тротуар. — Мне крайне неприятно вам это говорить, но ужасная вещь случилась со мной…

— Что? Что? — переспросила женщина.

Фрэн чуть улыбнулась.

— Ничего, — сказала она сквозь зубы.

Элегантно одетый мужчина с портфелем в руке подошел к остановке. Он сверкнул стеклами очков, когда Фрэн к нему обратилась:

— Извините меня, мистер.

Час спустя она бы могла поклясться, что у ней на правой пятке появилась мозоль. От попрошайничества на автобусной остановке. А ведь она могла часами слоняться по магазинам и никогда…

Думая о мелочи, что накопилась в ее сумке, она быстро перешла через улицу. В одной из телефонных будок пересчитала монеты. Всего улов составил три доллара и пятнадцать центов. Если приплюсовать это к первоначальному капиталу, с которым она начала свое предприятие, то общая сумма выражалась в пяти долларах девяносто трех центах. Фрэн тяжело вздохнула. Ей было еще очень далеко …

Тут она увидела мужчину, дожидавшегося, когда будка освободится.

— Прошу прощения, — сказала она почти машинально. — Я хотела позвонить, но, оказывается, у меня нет мелочи. А мне нужно попасть в центр. То есть позвонить. Извините.

Мужчина неопределенно ухмыльнулся. Потом до него дошло, что от него хотят.

— Да, конечно. У меня найдется для вас гривенник.

— Спасибо. Огромное спасибо.

Она снова закрыла дверь будки и набрала номер, не опустив монету. Минуты две она с серьезным видом говорила в молчавшую трубку, затем повесила ее и очаровательно улыбнулась сменившему ее в кабине мужчине.

Фрэн опять направилась к автобусной остановке.

К трем часам она почти собрала еще десять долларов. Пятнадцать минут четвертого она вернулась в телефонную будку, чтобы произвести подсчет наличности. Ее палец сам собой прощупал в аппарате углубление для возврата монет. Там оказался забытый кем-то гривенник.

— Сегодня мне везет! — сказала Фрэн вслух. И какое-то время спустя добавила: — Четырнадцать долларов и девять центов.

В четыре часа настроение у нее упало. Народу на остановке поубавилось, а увеличение частоты прибытия автобусов не способствовало успеху попрошайничества.

Прошло еще полчаса, но до двадцати пяти долларов ей еще было далеко.

— Извините меня, мистер, — обратилась она к мужчине с толстым, ничего не выражающим лицом. — Я чувствую себя абсолютной дурой, но, кажется, я вышла из дома без единого цента. Не будете ли вы так любезны …

— Проваливай, — процедил сквозь зубы толсторожий, злобно сверкнув маленькими поросячими глазами.

— Но вы меня неправильно поняли… Я просто хотела спросить, не могли бы вы …

— Я сказал — проваливай! И поживее!

Впервые ей отказали. Она понимала, что с толстым лучше не спорить. Он того не стоил. Но внезапно она заупрямилась.

— Послушайте! Я хотела лишь одолжить у вас мелочь на билет. Всего пятнадцать центов!

В этот момент чья-то сильная рука схватила ее сзади за локоть и резко развернула.

— Прошу прощения, леди.

Фрэн с возмущением посмотрела на человека, чьи пальцы крепко держали ее. Ему было немного за тридцать, и он был подчеркнуто строго одет. Толстый отошел в сторону. Фрэн еще более разозлилась.

— Что вы от меня хотите?

Человек улыбнулся, обнажив длинные крепкие зубы. Но глаза его отнюдь не улыбались.

— Я думаю, вам лучше пройти со мной, леди.

— Что?

— Пожалуйста. Так будет лучше. И ведите себя спокойнее. Тактичнее. Пройдемте!

— Я не знаю, что вы от меня хотите. В чем все-таки дело?

— Послушайте, леди. Я уже наблюдаю за вами более получаса. Нужно ли дальше что-то объяснять? А теперь тихо идите со мной, иначе я могу рассердиться.

Спазма сдавила ее пустой желудок.

— Почему я должна с вами куда-то идти? Да кто вы такой?

— Если вы хотите, чтобы я предъявил вам полицейский жетон, я это могу сделать. Только уже слишком много людей смотрят на нас. Пройдемте!

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. — Фрэн проглотила накопившуюся во рту слюну.

Они отошли от автобусной остановки. Он все еще крепко держал ее за локоть, улыбаясь, как старый друг при случайной встрече. Он не сказал ей ни слова, пока они не подошли к серому «Форду», припаркованному примерно в тридцати ярдах от остановки.

Мужчина открыл переднюю дверь автомобиля и сказал:

— Садитесь, пожалуйста.

— Послушайте, мистер. Позвольте мне все вам объяснить…

— Вам предоставится такая возможность. Садитесь, леди.

Она повиновалась. Он обошел машину, открыл другую дверь и уселся за руль рядом с женщиной. Они отъехали и свернули сразу же за угол.

— Я ничего не понимаю, — жалобно сказала Фрэн. — Я не делала ничего плохого. Я не воровала. Я просто просила. Вы, надеюсь, понимаете? Видите ли, у меня неприятности…

— Вы правы. У вас неприятности. Это уж точно. — Он воспользовался зеленым светом, чтобы пересечь небольшую площадь, и вновь свернул за угол.

Фрэн закрыла лицо и заплакала. Но колодец оказался сухим, и слез не было.

— Нет смысла продолжать этот трюк, — заметил он. — Я встречал подобных вам и не раз, леди. Но признаюсь, я никогда не видел такого мелкого мошенничества раньше. Сколько вам удалось собрать?

— Но мне не нужно много! Всего лишь несколько долларов. Я должна где-то достать двадцать пять долларов до шести часов. Я должна.!

— Сколько вы насобирали?

— Немного. Честно. Всего несколько долларов. Вы же не арестуете меня за это?

— Сколько, леди?

— Я точно не знаю. — Она открыла сумочку и уставилась на лежащую на дне кучку монет. — Пятнадцать или шестнадцать долларов, вероятно. Но этого не достаточно…

Машина мчалась по какой-то пустынной улице, ведущей из населенных кварталов к берегу реки, где располагались складские помещения.

— Пожалуйста, — взмолилась Фрэн. — Не доставляйте меня в участок! Я никогда не буду этим больше заниматься. Я находилась в отчаянном положении…

— Сколько тебе не хватает, детка?

— Что?

— Сколько тебе нужно до двадцати пяти долларов?

— Я не знаю определенно. — Она снова взглянула на сумочку. — Десятки, наверное, достаточно. Может быть, даже меньше.

— Только и всего? — он откровенно ухмыльнулся.

Его нога сильнее нажала на педаль акселератора, словно он вдруг заторопился поскорее прибыть к месту назначения. Шины заскрипели на резких поворотах. Фрэн встревожилась.

— Эй! — она посмотрела в окно на странно безлюдное пространство. — В чем дело? Куда мы едем? Вы полицейский или кто?

— А ты как думаешь?

Она уставилась на него.

— Так вы не полицейский! Вы не можете меня арестовать!

Фрэн отодвинулась к дверце и взялась за ручку.

— Хо-хо, детка. Не делай никаких глупостей, — сказал он. — Иначе тебе будет очень больно. Кроме того, детка, я всегда могу сдать тебя полицейским. Я расскажу им о твоем мошенничестве..

— Они вам не поверят!

— Может быть. Но почему не попытаться?

Он снял правую руку с рулевого колеса и обнял ее за плечи.

— Не лапай! — сердито взвизгнула Фрэн.

— Будь со мной поласковее, детка. Тебе необходимо где-то взять двадцать пять долларов. Тебе они нужны до шести часов. Сейчас почти пять. Где ты их еще возьмешь?

— Выпустите меня из машины!

— Может быть, я помогу тебе. — Он прижал ее к себе, не отрывая глаз от дороги. Его ухмылка расширилась и стала зловещей. — Если ты позволишь мне…

— Нет! — закричала Фрэн. — Нет!

Он сбросил скорость перед очередным поворотом. Фрэн воспользовалась этим. Ее рука рванула ручку вверх, и дверь машины распахнулась. Мужчина выругался и схватил ее за другую руку.

— Отпусти меня! — заорала Фрэн и что есть силы ударила похитителя по голове тяжелой от груза монет сумочкой. Удар пришелся в висок. Мужчина взревел от боли. Его рука рванула рукав ее платья. Треск рвущейся ткани смешался с новыми воплями ярости и боли. Другая рука насильника отделилась от рулевого колеса и попыталась схватить женщину за горло. Фрэн, как могла, отбивалась сумочкой. Лишенная управления машина мчалась петляя, как взбесившаяся лошадь. Внезапно Фрэн вывалилась сквозь открытую дверь из салона и приземлилась на все четыре конечности. Рыдающая, но невредимая.

Подняв голову, Фрэн без ужаса или сожаления увидела, как автомобиль вылетел на тротуар, врезался передом в кирпичную стену склада и остановился.

Первой мыслью ее было бежать. Однако от кого? Вокруг ни души. Из разбитой машины никто не показывался. Тут она вспомнила, что ее сумочка находится в салоне автомобиля.

Пошатываясь, Фрэн осторожно приблизилась к «форду». Дверь была все еще открытой. Сумочка валялась на сиденьи рядом с потерявшим сознание мужчиной. Она не могла понять, жил ли он или мертв. Да это ее и не волновало. Он сидел, навалившись грудью на рулевое колесо, с безжизненно повисшими руками. Тяжело дыша, она потянулась за сумочкой.

Затем идея пришла к ней в голову настолько сама, что ее пальцы, не мешкая, уверенно стали шарить у псевдополицейского за пазухой. Она нашла бумажник во внутреннем кармане его пиджака. Там оказалось много купюр. Но из-за странного чувства справедливости она взяла только десять долларов.

Фрэн добралась до ресторана «Витто» без десяти шесть. Швейцар было улыбнулся ей, но выражение его лица изменилось, когда он увидел ее взволнованное лицо и порванную, в грязи одежду.

— Вы спрашиваете мистера Коннея? Да, он здесь. В баре. Эй, Фил! Тебя ждет леди.

Конней удивленно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Он был в рубашке, без пиджака, и держал в руке бокал с виски. Его лицо заулыбалось, когда она стала открывать сумочку, и он расхохотался при виде множества монет.

— Что вы натворили, миссис Холлэнд? Ограбили игровой автомат?

— Пересчитайте, — сказала она с вызовом. — Сделайте это ради меня, мистер Конней.

— Тридцать долларов и сорок шесть центов, миссис Холлэнд, — сказал он немного погодя, удовлетворенно улыбаясь. — Вам сегодня везет на мелочевку. Прошу прощения за то, как я объяснил вам наши правила сегодня утром. Но вы с честью вышли из положения.

Она медленно поднялась по лестнице на этаж, где располагалась ее квартира. Дверь на третьем этаже раскрылась, и блондинка лет тридцати с бигудями на волосах высунулась наружу.

— Фрэн! Бога ради, где тебя носило?

— По магазинам, — ответила она устало.

— У тебя ужасный вид. Купила что-нибудь?

— Нет, ничего, Лайла.

— Я приготовила отличный суп, миленькая. Тебе вовсе не нужно готовить сегодня обед. Приходи ко мне, пожуем вместе.

— Но я жду Боба…

— Ты слишком долго отсутствовала, дорогая. Боб звонил из офиса раз десять. Наконец, он связался по телефону со мной, думая, что мы вместе выпиваем или развлекаемся другим образом..

Блондинка рассмеялась.

— Боб? — Фрэн недоуменно заморгала ресницами.

— Да. Он позвонил мне и просил передать, что придет домой только завтра. У него возникло срочное дело. Он сказал, что вылетает самолетом в Чикаго в пять часов вечера.

— Боб сегодня не придет? — переспросила Фрэн, не веря своим ушам.

— Милочка, что с тобой? Ты, случайно, не оглохла? Боб сейчас в Чикаго. Расслабься. И заходи ко мне.

— Спасибо, Лайла. — Фрэн тяжело вздохнула и направилась к себе.

— Пожалуйста, — отозвалась блондинка. — Эй, Фрэн, с тобой все в порядке?

На кухне в квартире немытая посуда серела в раковине. Фрэн бросила сумочку на стол и сняла туфли. Затем прошла в гостиную и рухнула в кресло. Некоторое время она неподвижно сидела в полном изнеможении. Закурив сигарету, Фрэн долго смотрела в окно, где тускнела вечерняя заря.

Словно озябнув, она натянула на плечи плед.

— Чикаго, — произнесла она с горечью.

Чикаго!

Что-то в этом названии города ей напоминало. Нет, это не связано с Бобом. Но что же? Фрэн быстро встала. «Вот в чем оказывается, весь секрет случившегося сегодня, — подумала она. — А ведь я была на волосок от изнасилования и убийства!» В слове «Чикаго» заключался тайный смысл.

Фрэн быстро подошла к телефону и набрала знакомый номер.

— Здравствуйте. Можно попросить мистера Коннея?

Ее одетая в чулок нога нетерпеливо постукивала по линолеуму.

— Мистер Конней? Это Фрэн Холлэнд. Я хочу поставить пять долларов на лошадь по кличке Чикагский дьявол … Совершенно верно. Эта лошадь участвует завтра в четвертом заезде…

Антонио Лонгория

Вспомни, когда родишься

Я гляжу на сержанта, и его улыбка, доброжелательная, сверкнувшая под желтыми и неухоженными усами, меня успокаивает.

— Подожди немного, паренек. Начальник хотел побеседовать с тобой, но я не знаю, когда он придет. Так-то. И перестань грызть ногти. Это очень скверная привычка. Не волнуйся.

Нас двое. Он и я. В длинной и узкой, расположенной над камерой пыток комнате для отдыха сотрудников службы безопасности. Поставленные как попало и беспорядочно застеленные кровати свидетельствуют, что военная дисциплина здесь не соблюдается. На рабочем столе, разделяющем нас, находится пачка сигарет, пепельница, коробок спичек и пузырек с какими-то таблетками. Ни печатной машинки, ни листка бумаги.

— Слышал я, что ты занимаешься недостойными делишками. Якобы не хочешь вести себя, как положено.

Угрозы нет ни в голосе, ни в выражении лица. И, несмотря на место, где я нахожусь, на обстоятельства, как здесь очутился, я чувствую себя почти нормально. Есть что-то заботливое, почти родственное в его разговоре со мной.

— Послушайте, сержант. Те, кто привел меня сюда, сказали, что я не арестован. Они сказали, мне нужно пойти с ними, поскольку капитан хочет поговорить со мной… И, если это так… Если я здесь добровольно… Честно говоря, сержант, я бы лучше ушел…

Его смех прерывает меня.

— Вот так всегда. Зачем, спрашивается, дурить мозги? Ясно же, у нас не хватает времени долго держать раскаленную сковороду. Парням еще не хватает опыта. Но я, если беру эту сковороду за ручку, всегда им говорю: «Нечего притворяться». Чем скорее бросить на нее кусок мяса, тем быстрее он поджарится.

Сержант видит на моем лице выражение удивления, которое возникло от контраста между его благодушной внешностью и зловещими словами. Поэтому поясняет снисходительно, почти с наставлением:

— Знаю, о чем ты думаешь, паренек. И частично ты прав. Я один из тех, кого вы называете полицейскими ищейками. Да, я один из них. Несмотря на мои годы и хороший характер. Но, боюсь, ты не поймешь. Еще не созрел, чтобы понять: такие, как я, необходимы. И хотя многие нас презирают, мы делаем нужное дело. Очищаем общество для его же блага. На нас смотрят, как на кондоров. Но эти птицы — санитары. Они освобождают землю от падали.

Ему ничего не стоит сравнить себя с кондором. Думаю, сержант мог бы с таким же успехом упомянуть о помойке. Он продолжает мягким голосом:

— Я достаточно начитался книг. А прежде всего, я много пожил. У меня есть, как это говорят у вас, культура варвара. Но готов держать пари: знаю о жизни больше того, чему тебя учат в институте.

Пользуюсь моментом, чтобы польстить ему.

— Конечно, конечно, сержант. Сразу видно: вы умный, образованный человек.

Он прерывает, выставив вперед палец:

— Признайся, однако, что ты удивлен — тебя не притащили сюда за шиворот. Ведь мы знаем, кто ты есть, с кем якшаешься. Знаем, ты, говорят, по ту сторону лужи.

Ищу осторожный ответ, но он не дает мне подумать.

— Я настолько люблю свою профессию, что не чувствую ненависти к таким, как ты. Ведь подобные типы предоставляют мне возможность применить мои профессиональные навыки. Как-то я читал, хороший охотник тот, кто занимается этим делом по призванию, преследует и убивает дичь, а потом ласкает ее. Благодаря за прекрасные мгновения, которые она доставила ему.

Я непроизвольно содрогаюсь. Вместе с тем у меня неприятное впечатление, словно испытываю уродливую симпатию к этому старому охотнику за людьми.

— Я уже много лет ношу эту форму. Скажу тебе, я был подручным у самого Арсения Ортиса. Ты еще тогда не родился. Но, конечно, слышал, сколько людей Ортис распял на крестах в Лоно Колорадо. Мне нравилось работать рядом с ним. Ортис забрал меня в Санто Доминго, рекомендовал самому Трухильо. Когда Батиста захватил власть на Кубе, я отправился к нему. Служил достойно, пока не пришли к власти «подлинные защитники народа». Пришлось бежать в Центральную Америку, где никто меня на знал. Чтобы как-то прожить, связался там с мелкими политиканами. Но, как только в Колумбии произошел переворот, я вновь примкнул к своим друзьям и занялся опять любимым делом. Вот так.

Его лицо тускнеет по мере того, как он погружается в воспоминания. Он достает две сигареты из пачки, одну предлагает мне. Я беру ее. Он чиркает спичкой, прикуривает и подвигает мне коробок. Какое-то время мы курим молча. И вдруг совершенно серьезно он спрашивает:

— Скажи-ка мне, паренек, ты веришь в воскрешение из мертвых? В переселение душ?

Пораженный вопросом, искренне отвечаю ему:

— Я? Конечно же нет!

— Ну и зря. Разумеется, верить в такие вещи ты не научишься, читая учебники. Но советую тебе подумать о них ради собственного блага. Что касается меня, то уже давно многое знаю об этом. Хотя и не так много, как хотелось бы.

Сержант начинает отворачивать крышку пузырька с таблетками. Но затем отодвигает пузырек в сторону, сделав рукой жест, не совсем мне понятный.

— Послушай. Иногда, когда я остаюсь один, когда ничто меня не беспокоит, могу вспомнить события, места и людей, которые общались со мной в моих предыдущих жизнях. Ощущение такое, словно спишь с открытыми глазами. Словно смотришь знакомый фильм, тот, что видел раньше. Несколько дней назад, например, я находился по долгу службы в Сибонее. Уселся под сосной. Никого поблизости. Внезапно в памяти ожил день моего детства. В одном из селений Испании. День, минувший более двухсот лет назад. Тогда мой дух жил в другом теле. Это было удивительно прекрасное ощущение.

Я делаю вид, что очень заинтересован его рассказом. Он оживляется и продолжает откровенничать:

— Признаюсь тебе, кое-что меня беспокоит. Я достаточно развил в себе способность с первого взгляда узнать любого, с кем общался в предыдущей жизни. Но это узнавание позволяет определить только характер отношений — хорошие они были или плохие. Мне нужно совершенствовать и дальше мою вечную память, чтобы она стала способной безошибочно обнаруживать моих воскресших врагов. Чтобы я всегда обезвреживал их первым.

Я осмеливаюсь задать вопрос.

— Я вас понял, сержант. Какие чувства вызывает у вас ваша вечная память, когда вы встречаетесь со своим реинкарнированным знакомым?

— Повторяю тебе, я могу установить только, в хороших или плохих отношениях мы находились. Но не больше. Например, если я встречаю кого-то, кто был моим другом в другой жизни, ощущаю к этому человеку симпатию. И наоборот, если по каким-то причинам с этим человеком мы ссорились, недолюбливали друг друга или были врагами, при контакте с ним в этой жизни и вскоре у меня начинает болеть голова Словно кто-то колотит меня по мозгам. Поэтому я всегда ношу с собой пузырек с таблетками аспирина Это единственное лекарство, которое облегчает мою боль.

Спрашиваю как бы между прочим:

— И что вы чувствуете ко мне?

Несколько секунд он задумчиво молчит, а затем неуверенно замечает:

— Это довольно странно, паренек. Как только ты вошел, я понял, что встречал тебя в одной из моих прошлых жизней. Однако я все еще не определил, к какой категории тебя отнести, Словно в той, другой жизни ты не был ни моим другом, ни моим врагом…

Он сильно стучит кулаком по столу, и я подскакиваю на стуле от неожиданности.

— Но так не может быть! Я не верю в «золотую середину». Для меня весь мир делится на друзей и врагов. Поэтому до, как ты выражаешься, «реинкарнации», в другой жизни, ты все-таки был или другом, или врагом.

Сержант вонзает окурок в пепельницу и зажигает другую сигарету. Делает несколько глубоких затяжек. Успокаивается.

— Расскажу тебе одну историю, которая произошла со мной в Санто Доминго вскоре после того, как я туда прибыл. Поскольку Ортис порекомендовал меня Генералиссимусу, тот включил меня в свою охрану. Можешь представить, какая роскошная началась для меня жизнь: отличная еда, напитки, необременительная работа, почтение со всех сторон. Я подружился с другими охранниками. Лучший из них — огромного роста негр, очень сильный и смелый, хотя и не без недостатков. Вспыльчив был уж слишком. И слишком жесток. Он тоже верил в переселение душ. Хотя и не развил свою вечную память так, как я. Подружился я с ним крепко. И все-таки произошло то, что должно было произойти. Во всем виноваты его проклятый характер и недостаток мозгов.

Семья Трухильо отдыхала в загородной резиденции на изолированном пляже в компании близких друзей из числа богатейших людей доминиканского общества. Мы, члены охраны, естественно, жили поблизости от особняка в отдельном доме, довольно просторном и удобном. Мы наслаждались чистым морским воздухом. Чего еще желать?

Однажды утром, очень рано, прохаживаюсь по дворику в ожидании завтрака и вижу сеньору средних лет, бегущую ко мне с двумя малышами на руках. Сеньора напугана, словно только что увидела самого дьявола. Плача, говорит мне, что видела негра, купающегося на пляже.

Гляжу, куда она показывает пальцем, и вижу: прямо против песчаной косы плавает преспокойненько этот кретин. Будто находится в общественной купальне.

Я подхожу к кромке берега. Говорю ему, что он рехнулся. Советую немедленно выбираться из воды и молить всех святых, чтобы семья Генералиссимуса не узнала о его заплыве.

Он становится на ноги. По грудь в воде. Разъяряется. Кричит, что море принадлежит всем. Что будет купаться там, где ему заблагорассудится и когда угодно. Орет, чтобы я не совал нос в его дела. Что он достаточно взрослый и не нуждается в указчиках.

Я должен поставить его на место. Поэтому говорю: «Если ты никогда не смотрелся в зеркало, то это не моя вина. Как не моя вина в том, что твоя свинячья душа вселилась в тело с кожей чернее, чем уголь».

Говорю ему: «Этот пляж только для богатых белых. Немедленно выбирайся из воды, если не хочешь, чтобы я вытащил тебя за волосы, мерзопакостный кретин!»

Он хотел мне ответить. Но ярость словно парализовала его язык. Выходит из воды и быстро шагает к нашему дому. Я иду вслед за ним. Иду не слишком быстро, чтобы он не застал меня врасплох. Он значительно моложе меня, но не обладает моим опытом и не знает, что я хитер, как ягуар.

Когда он открывает дверь, я уже держу в ладони кольт сорок пятого калибра. Хотя он об этом не догадывается. Негр врывается в дом, роется по всем углам в поисках оружия и кричит, что убьет меня как собаку. Убьет меня еще раз, сотни раз, когда мы оба воскреснем и снова встретимся. «Вспомни об этом, когда родишься, — орет. — Не забывай, кто твой вечный враг!»

Наконец, он находит свой пистолет, поворачивается, чтобы отправить меня на тот свет. И вот тогда я всаживаю ему в живот всю обойму, поскольку эти негры очень живучи…

Выходит, не дал я возможности убить меня. Думаю, никогда не дам, если проклятого негра распознаю после его новой реинкарнации.

Еще несколько секунд сержант размышляет и почти неслышно говорит:

— С тех пор прошло восемнадцать лет.

Небо в зарешеченном окне темнеет. Сумерки проникают вовнутрь. И поскольку сержант не зажигает свет, мы сидим в полутьме. Однако я вижу, что выражение его лица уже вовсе не доброжелательное и дружелюбное, каким оно было раньше, в начале разговора. Он смотрит на меня, не мигая, тяжело. Затем берет пузырек с таблетками, вытряхивает несколько штук и проглатывает. Говорит:

— Аспирин. Голова ужасно разболелась. Просто раскалывается. Между прочим, сколько тебе лет, паренек? Восемнадцать?

Мэнн Рабин

Легкая рука

Телефон прозвонил трижды, пока он проснулся. Потребовалось еще два долгих звонка, прежде чем он выбрался из темной спальни, прошел по коридору в еще более темную гостиную и разыскал телефонную трубку.

— Вызывает Нью-Йорк, — послышался голос оператора. — Просят мистера Ларри Престона из Лос-Анджелеса.

— Ларри Престон у аппарата, — пробормотал он еще сонным голосом. — Соедините.

Последовала пауза, а затем он услышал ее голос, торопливый и задыхающийся.

— Милый, это Джейнис. Я разбудила тебя? Извини, пожалуйста. Но мне необходимо с тобой поговорить. Я схожу с ума.

Последние остатки сна улетучились из его головы. Комната стала приобретать знакомые очертания. Он нащупал кресло, стоявшее рядом с телефонным столиком, и сел.

— Не нервничай. Расскажи, что произошло.

В последний раз он разговаривал с ней почти три дня назад.

— О, Ларри, это ужасно. Он заявился сегодня ночью. Полчаса назад. Пьяный, вдрызг пьяный. И начал меня бить.

В трубке послышались рыдания.

— Как он узнал, где ты живешь?

— Сказал, что справился обо мне в конторе. Там ему дали мой новый адрес. Послушай, он сказал, что никогда не согласится на развод. Ты бы его видел: он орал и ругался, грозился разделаться со мной и с тобой. О, милый, что нам делать? Я совсем запуталась, мне так одиноко, когда тебя нет рядом.

Он слышал, как она плачет.

— Успокойся.

— Как я хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Я не могу без тебя. Когда ты вернешься? — В ее голосе звучала мольба.

В темноте он представил, как она сейчас выглядит — осунувшаяся, испуганная, с растрепанными белокурыми волосами.

— Скоро. Как только закончатся съемки. Примерно через месяц.

— Это слишком долго. Позволь мне приехать. Хочешь, прямо сейчас я побегу, полечу к тебе? Только бы быть вместе. Я так соскучилась.

— Ты же знаешь, это невозможно. Сейчас я не могу допустить скандала. Я ждал этого шанса всю жизнь.

— Я знаю, милый. Прости меня. Ты великолепный актер. И я — последняя на свете, кто хотел бы погубить твою карьеру.

Он подождал, пока не убедился, что полностью владеет собой.

— Где он сейчас?

— Муж? Валяется на полу. Полностью отключился. Не представляю, что будет, когда он придет в себя.

Престон протянул руку к пачке сигарет, которую оставил у телефона. Во рту пересохло. В темноте он нащупал начатую консервную банку с пивом и чуть было не опрокинул ее. В трубке вновь раздался плач. Он зажег сигарету и подождал.

— Извини, — сказала она через минуту, — но я больше не могу. Я уже спала, когда он заявился. С тех пор, как ты уехал, я рано ложусь спать. По вечерам смотрю немного телевизор. Вот и все мои занятия.

Престон прервал ее.

— Каким образом он очутился у тебя? Если на машине, то где она?

— Да, он приехал на своем сером «форде». Оставил машину прямо напротив дома. Я даже вижу ее отсюда.

— Кто-нибудь видел, как он вошел? — спросил Престон, стараясь говорить как можно спокойнее.

— В Нью-Йорке почти четыре часа. Все спят. И, к тому же, ты же знаешь, что это за улица. Одни фабрики. Ты ведь не забыл с тех пор, как уехал?

Он пробормотал, что помнит все. И снова замолчал. Чувствовал, как она ждет, что он скажет. Слышал, как она дышит на расстоянии в три тысячи миль.

— Ларри?

— Я слушаю.

— Что мне делать? Он невыносим. Вдруг он в самом деле не согласится на развод?

— Да, это проблема.

— Почему ты так спокоен?

— Я думаю, — сказал он.

И это было правдой. В голове рождалось множество мыслей. Он даже восхитился, насколько острым оказалось его мышление сразу же после сна. Ведь все можно решить очень просто, надо только обнажить существо дела.

— Ты любишь меня, Джейнис?

— О, милый, как ты можешь спрашивать? Ты же знаешь, ради тебя я готова на все.

— Тогда слушай меня. — Он наклонился, словно хотел приблизиться к ней. — Боюсь, что твой муж причинит нам кучу неприятностей. Ты дала слово, что сама все с ним уладишь, что вы обо всем уже договорились. Мне необходимо заботиться о своей репутации. Сейчас решается мое будущее.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что я устал встречаться в полутемных ресторанах и красться к тебе по пустынным аллеям. Я думал, что все, наконец, разрешилось. А вместо этого — вновь волнения, как и раньше.

— Это не так, — в ее голосе звучала мольба.

— Нет, так. И будет так, покуда он маячит у нас перед носом.

Она вновь расплакалась.

— Ларри, я не знаю, что делать. Мне не нравится, что ты говоришь. Ты меня пугаешь. Скажи, что делать. Я поступлю так, как ты скажешь.

Он сделал затяжку, выждал время и продолжал, надеясь, что линия не прослушивается. Иного выхода не было.

— Он должен исчезнуть, Джейнис. Пока он рядом, у нас ничего не выйдет.

— Я не понимаю.

— Нет, ты понимаешь, — убеждал он. — Прекрасно понимаешь. Ты должна выбрать: или я, или он.

Он услышал, как у нее перехватило дыхание. Она попалась. Возможны колебания, протесты, но она на крючке.

— Ларри, ты говоришь, как сумасшедший.

— Или я, или он. Иначе нельзя. Это для нас решающая ночь.

— Но как? О чем ты просишь? Что ты хочешь от меня? — Ее голос звучал прерывисто, надломленно.

— Он лежит на полу без сознания, не так ли? Ты говорила, что пьяного его не добудиться часами. Все очень просто. Ты же сказала, что никто не видел, как он пришел. Улицы пустынны. Никто ни о чем не дознается.

— Но как? — Ее голос был столь напряжен, что казалось почти осязаемым.

— Возьми большую подушку, которая у тебя на кровати. Ту, что я привез со съемок из Атлантик-Сити.

— О, Ларри, нет. Я не могу. Не могу, — она пыталась прервать его.

Он продолжал, будто не слышал ее слов.

— Иди и возьми подушку, Джейнис. Ты говорила, что он небольшого роста, и лицо у него маленькое. Накрой подушкой лицо, навались на нее и держи пять минут.

— Ларри, я прошу тебя…

— Сейчас он мертв для мира. Так сделай его еще мертвее.

Она заплакала сильнее, словно пытаясь донести до него свою боль за три тысячи миль по телефонному проводу. Престон терпеливо ждал, наблюдая, как проплыл по потолку отблеск от фар машины, проехавшей по улице. Вокруг царила тишина, полная ночных звуков. Он внимательно посмотрел на горящий кончик сигареты.

— Ларри… — в ее голосе вновь послышалась мольба.

— Далай, что я говорю, Джейнис. Ты сама твердила сотню раз, что хотела бы видеть его мертвым. Нельзя упустить этот шанс. Он отравлял каждое наше счастливое мгновение.

— Но он — человеческое существо… Мой муж…

— Он — твое проклятье. И только. И будет им, пока жив. Если ты не решишься сейчас… — он замолчал, пытаясь сквозь тишину внушить ей нетерпение и гнев. И когда он вновь заговорил, в словах звучала непреклонность. — Больше я ничего не могу сказать тебе, Джейнис.

— Ларри! — закричала она. — Ларри, не вешай трубку. Пожалуйста, Ларри. Я покончу с собой, если потеряю тебя.

— Делай, что я сказал.

— Да, да. Все, что ты скажешь… Только я боюсь. Как я хочу, чтобы ты был со мной. Мне нужно, чтобы ты обнял меня.

— Скоро мы будем вместе… Скоро, — успокаивал он.

— Я вся дрожу. Лицо вспухло от его удара. Ты бы видел…

— Возьми подушку, Джейнис. Возьми. Надо избавиться от него раз и навсегда.

— Да, милый. Я люблю тебя. Скажи, что и ты любишь меня.

— Я люблю тебя. Думай, что я рядом с тобой.

— Да, да. Мы вместе.

— Иди, детка. Я подожду тебя.

— Ларри…

— Не надо больше слов. Помни, он — наше проклятье. Сделай это. Я пока буду думать, как нам быть дальше.

— И ты никогда не оставишь меня?

— Никогда.

— О, боже, как я боюсь… — Она снова начала колебаться.

— Сделай это ради меня, детка. Ради нас. Я люблю тебя.

— Я сделаю это, — сказала женщина. — Жди меня.

Престон слышал, как она положила трубку рядом с аппаратом. Затем — тишина. Он закурил еще одну сигарету и выдохнул струйку дыма в темноту. Затем вытянул перед собой руку, чтобы убедиться, что она не дрожит. Но в комнате было слишком темно. Он по-прежнему крепко прижимал к уху трубку. До слуха доносились еле слышные звуки музыки. Очевидно, Джейнис заснула, забыв выключить радио. Она часто так поступала. Он припомнил маленький белый радиоприемник на туалетном столике у ее постели. Как невинно звучала эта музыка, как не соответствовала происходящему там. Струйка пота побежала вниз по — его спине между лопатками. Он подумал, какая сейчас погода в Нью-Йорке. Он курил и ждал, ждал и курил. Ему вдруг показалось, что в трубке послышались шорохи, затем — сдавленные рыдания.

Он не заметил, сколько прошло времени. Телефон словно стал частью его самого, такой же жизненно важной, как рука или нога. Музыка сменилась тишиной. Она обволокла его, отделяя от того, что происходило за три тысячи миль отсюда. Струйки пота теперь потекли по груди. Сердце билось учащенно. По всей вероятности, прошло уже пять минут, может, и десять. Ничего… Ничего… И вдруг вновь ее голос, тихий, безжизненный.

— Ларри?

— Джейнис.

— Все кончено, Ларри. Он умер. Я убила его. Так, как ты сказал. Как будто усыпила. Он выглядит таким маленьким и спокойным.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Я подержала зеркало перед его ртом, как это делают в фильмах. Оно не замутнело. Он мертв. — Ее слова стали поспешными и отрывистыми. — Говори со мной, Ларри. Здесь так тихо. Ради всего святого, скажи что-нибудь.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— Он лежит так неподвижно.

— Джейнис, послушай меня. Тебе нужно сделать кое-что еще.

— Как скоро ты вернешься?

— Скорее, чем ты думаешь.

— И ты никогда не покинешь меня?

— Я же сказал, никогда.

— Извини, мне нужно было услышать это снова. Спасибо. Что ты хочешь, чтобы я еще сделала?

— Возьми одеяло с постели. Заверни его в одеяло.

— Что дальше?

— Убедись, что на улице никого нет. Затем подгони машину к двери дома. Затащи его в машину, как можно скорее.

— Я вряд ли смогу это сделать.

— Ты должна смочь. Он не тяжелый, ты же сама говорила.

— Милый, я так боюсь.

— Я рассчитываю на тебя, Джейнис.

— Я люблю тебя, Ларри.

— Ты готова?

— Да, только скажи, чем все это кончится.

— Все кончится хорошо.

— И ты будешь со мной через месяц?

— Да.

— И мы поженимся?

— Конечно.

— И ты всегда будешь любить меня? И никогда не покинешь?

— Нет.

— И ты станешь великим актером. И каждый вечер, когда ты будешь приходить с работы, я стану встречать тебя обедом. В доме будет чистота. Мы выпьем вина. И будем целовать друг друга. Скажи, что так и будет.

— Джейнис!

— Скажи мне. Пожалуйста. Я так нуждаюсь в поддержке. Ведь я убила его. Я убила моего бедного пьяного мужа, которому только сорок три года.

— Конечно. Все будет так, как ты сказала. Именно так, даю тебе слово, — сказал мужчина, как бы лаская ее своим голосом.

— Ты — это я. А я — это ты.

— Да, конечно. Только поторопись, пока не стало светать.

— Ты мне позвонишь?

— Через час. Ты должна все закончить через час.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мною.

— Я тоже. Но надо реально смотреть на вещи.

— Я думаю о тебе каждую секунду.

— Я тоже.

— Ты не возненавидел меня за то, что я сделала?

— Нет. Я люблю тебя.

— Повтори.

— Я люблю тебя.

— Я сделаю все, — она чуть помолчала. — Позвони мне через час.

— Обязательно.

— Это я и хотела услышать. Теперь я спокойна.

— Ты сможешь избавиться от тела?

— Смогу.

— После того, как положишь его в машину, поезжай по шоссе вдоль восточного побережья. Помнишь тот док, где мы останавливались, поблизости от 16-й улицы?

— Помню. Ты там в первый раз поцеловал меня. О, милый…

— Подъезжай к доку. Убедись, что вокруг никого нет, а затем сбрось тело в воду. Потом отгони машину и оставь ее где-нибудь подальше от своего дома. Не забудь надеть перчатки. Когда все сделаешь, возвратись домой.

Последовало молчание.

— Джейнис, ты слышишь меня? Все надо сделать как можно скорее.

— Я слышу, — отозвалось тихо в трубке.

— Ты умница, моя девочка.

— Я сделаю это ради тебя. Я бы никогда не сделала этого ради другого. Начинает светать.

— Тогда поторопись.

— Хорошо… Ларри?

— Что?

— Ничего… О, господи, как я боюсь!

— Спокойно. Спокойно.

— Доброй ночи, любимый. Будь со мной.

— Я с тобой на всю жизнь..

Раздался щелчок, линия разъединилась. Он мягко положил трубку на рычаг. В комнате по-прежнему было темно и прохладно. Это ночная прохлада в Калифорнии ему была по душе. Он зажег последнюю сигарету и смял в комок пустую пачку. Спустя минуту вновь снял трубку и набрал номер полицейского управления Лос-Анджелеса. Прокашлялся, пока его соединяли. Он должен говорить убедительно.

— Мое имя Ларри Престон, — сказал он дежурившему у пульта сержанту. — Я актер. Живу на Юкка-стрит, недалеко от бульвара Сансет. Примерно десять минут назад мне позвонила из Нью-Йорка жена моего приятеля. Она находилась в состоянии истерики, путалась в словах, поэтому я не знаю, говорила ли она правду. Но она клялась, будто только что убила своего мужа. Сказала, что не могла больше выносить его издевательств. Она намеревается спрятать тело в автомобиле и выбросить его в воду с причала, что поблизости от 16-й улицы. Она говорила, как полоумная. Я полагаю, что надо немедленно предупредить полицию в Нью-Йорке.

Он также описал серый «форд», сказал сержанту, в каком направлении она поедет, и извинился за то, что не может сообщить номер машины. Сержант поблагодарил его за содействие и заверил, что незамедлительно свяжется с полицией в Нью-Йорке, а после сообщит ему о результатах принятых мер.

Закончив и этот телефонный разговор, Престон просидел неподвижно еще минуту, прокручивая в уме все спорные моменты своей версии, и убедился, что, если вдруг его вызовут для дачи свидетельских показаний, неувязок не будет. Все выглядело совершенно правдоподобно. Подумав, что ему нечего опасаться обвинения в соучастии, он сделал последнюю затяжку и ткнул окурком в пепельницу. Затем встал, прошел сквозь темноту в спальню, проскользнул в постель и натянул на себя одеяло. Простыни все еще сохраняли тепло. Он лежал очень тихо, с открытыми глазами, уставившись в потолок, почти не дыша. Ему не спалось.

Спавшая рядом с ним брюнетка заворочалась, перевернулась на бок.

— Кто звонил? — спросила она.

— Друг.

— Тебя долго не было, — заметила женщина голосом, глубоким ото сна и полным скрытых обещаний.

— Надо было уладить одно дело.

— И как, ты уладил его?

Глазами, уже привыкшими к темноте, он посмотрел на ее длинные черные волосы, разметавшиеся по подушке. Потрогал их и обмотал одну прядь вокруг пальца.

— Кажется, уладил.

— Я соскучилась, — сказала женщина.

— Скажи еще что-нибудь ласковое. — Он опустил руку и стал легко поглаживать ее по спине.

Ее звали Дарлин. Она заключила контракт со студией как актриса. Газетчики в Голливуде уже стали упоминать их имена вместе в своих комментариях.

— Ммм… Какая у тебя легкая рука, — сказала она.

— Да, действительно легкая.

Он улыбнулся и продолжал водить ладонью по желобку вдоль спины до тех пор, пока она не повернулась, промурлыкала что-то и притянула его к себе.

Арнольдо Лопес

Самосуд

Солнце, словно огромный огненный зрачок, медленно опускалось в серую сонливую глазницу вечера. Такого красного солнца вышедшая из небольшого дома женщина, как ей показалось, еще не видела. Она пересекла дворик и направилась по дороге к поселку. Женщина подумала, что никто не удивится, если встретит ее. Время от времени она ходила в поселок, чтобы отдать заказанные ей для шитья вещи, купить продукты. И сегодня люди бы тоже решили, что она для этого идет в поселок. Однако сейчас женщина направлялась туда с иной целью.

На протяжении всего пути она останавливалась несколько раз, разглядывала росшие по обочинам дороги фруктовые деревья, раздумывала над тем, не вернуться ли ей обратно и забыть обо всем. Однако неумолимая сила заставляла ее двигаться дальше. Сила, которой было пятнадцать лет и имя которой — Розария.

Проходя мимо парка, где уже начинали прогуливаться влюбленные парочки, и старики на скамейках обсуждали, как лучше переустроить мир, она вновь остановилась, чтобы понаблюдать за полетом майских жуков. Женщина решила, что жизнь прекрасна несмотря ни на что. Но вскоре ее лицо вновь приняло серьезное выражение. Она решительно направилась к стоящему на углу улицы, окрашенному в розовый цвет просторному особняку.

Адвокат Армеро Санчес открыл ей дверь, пропустил вовнутрь и жестом руки пригласил сесть на уютный кожаный диван. Сам опустился в одно из двух кресел, стоявших чуть поодаль.

— Рассказывай, — приветливо сказал он, набивая трубку табаком из старого замшевого кисета.

— Я пришла, чтобы признаться тебе в преступлении.

Губы адвоката чуть искривились. Он поправил пенсне на носу, прикусил зубами трубку и некоторое время молча раскуривал ее.

— Я не ослышался?

— Нет, — ответила она, опустив голову.

— Хорошо… Кто мертв?

— Мой муж.

— Антон? Кто его убил?

— Я.

Старый юрист опустил в пепельницу огарок спички.

— Мм… да… Дело серьезное. Кто-нибудь знает об этом?

— Никто.

Глаза у женщины потускнели. Казалось, ею овладело чувство полной безысходности. Внимание адвоката привлекли глубокая царапина на ее шее и синяк на левой скуле, все еще вспухший. Он пристально посмотрел на женщину поверх пенсне и сквозь разделявшее их облачко табачного дыма.

— Мне всегда нравилась твоя искренность, Анжела.

— Я пришла к тебе за помощью. Мои родители умерли. И как брат моей матери ты… ты — единственный человек, которому я могу доверять.

— Посмотрим, смогу ли я чем-нибудь помочь тебе.

— Я нуждаюсь в юридической консультации и в совете. Понимаешь? Я не убийца. Мне нужно, чтобы кто-то знал, что…

— Расскажи, как все произошло.

— Какое-то время назад Антон связался с полицейским по имени Рамиро. Они просиживали вечера на веранде. Полицейский приносил транзистор, и они слушали музыку, разговаривали о женщинах, о деньгах и о прочем-разном. Однажды я услышала, как они говорили о том, что американцам особенно нравятся девственницы. Этот Рамиро утверждал, что торговля невинными девушками — отличный бизнес. Обманом их доставляли из Баракоа и других мест и затем продавали по сто долларов. Рамиро рассказывал об оргиях, которые устраивались на военно-морской базе в Кайманере. Там-то и происходила эта работорговля. Американцы платили хорошо. «Даже шеф полиции и алькальд занимаются этим, — сказал Рамиро. — Это они приметили голубку… Все останется между нами». Я думала, что они говорят о какой-то девушке из поселка, но вскоре убедилась, что речь идет о Розарии. — Анжела умолкла, чтобы перевести дыхание. — После того, как Рамиро, громыхая сапогами, ушел, Антон плюнул мне в душу, заявив: «Я намерен заработать на Розарии, знай. Если не раскошелятся шеф полиции и алькальд, найдутся другие состоятельные люди, которые хорошо мне заплатят. Взять хотя бы тех же американцев. Сто долларов, Анжела!

Да на эти деньги можно превратить в сплошной праздник целый месяц! А через два месяца мы можем снова продать ее. И так до тех пор, пока они не догадаются. Ведь настоящая девственность не существует, правда?» То, что сказал Антон, меня потрясло. Для него девушка, которой исполнилось пятнадцать лет, была обычным товаром. Во мне словно что-то сгорело. Я почувствовала себя так, будто потолок обрушился и раздавил меня. В этот момент я поняла, что Антон способен на все.

— Пьянство и карточная игра довели его до этого состояния, вне всякого сомнения, — сказал адвокат.

Женщина посмотрела на старика и продолжила:

— Шесть дней назад, в пятницу вечером, Антон пришел, как обычно, пьяный и сказал мне, что заключил сделку. Что на следующий день он отвезет Розарию на военно-морскую базу. Я оскорбила его, ударила по лицу и в грудь, но он был сильнее. Он отбросил меня в угол кухни. Я упала на пол, и тут моя рука случайно наткнулась на топор. Пальцы почувствовали прохладу острого металла и сжались вокруг топорища. Многое промелькнуло в этот момент перед моим взором, но все затмило лицо Розарии с умоляющими глазами. Антон приближался ко мне, хохоча, словно безумный, размахивая хлыстом, которым он избивал дочь. Какая-то страшная сила подняла меня на ноги. Эта же сила взмахнула моей рукой и нанесла ему удар топором между изумленных глаз. Это был всего лишь один удар. Когда я пришла в себя, он лежал на полу с расколотым черепом.

Анжела проглотила накопившуюся во рту слюну и сжала пальцы в кулаки.

— Я не знала, что делать. Такое даже самых умных ошеломляет. Потом я пришла немного в себя и решила спрятать труп. Боясь, что вот-вот Розария придет из школы и застанет меня на месте преступления, я оттащила тело Антона к старому колодцу, что у нас во дворе. Мы им давно не пользуемся, хотя колодец глубокий, и по дну его бежит сильный подземный поток воды. Все, что туда попадает, увлекается водой неизвестно куда. Я сняла цинковую крышку и, напрягая все силы, перебросила мертвое тело через край бетонного основания. Закрыла глаза, услышала глухой всплеск и через мгновение вновь знакомое журчание бегущей воды. Но на этот раз в журчании мне послышались стенания, исходящие из самого ада.

— Кто-нибудь тебя видел? — спросил адвокат, снова набивая табаком трубку.

— Нет, никто. Но все эти дни смерть Антона не дает мне уснуть. Меня мучает желание рассказать кому-нибудь о случившемся, облегчить душу, понимаешь? С другой стороны, не могу заставить себя пойти в полицию. Я не знаю законов. То немногое, что я видела, убеждает меня, что суды созданы для того, чтобы оправдывать богатых и наказывать бедных. И что случится с Розарией, если меня осудят? А вдруг ее настигнет та же участь, от которой я попыталась ее уберечь, совершив убийство. Понимаешь теперь, в каком положении нахожусь? Понимаешь, почему я здесь, а не в полиции?

Женщина закрыла ладонями лицо и опустила голову на грудь. Адвокат уставился своими проницательными глазами на потухшую трубку, которая покачивалась на его пальцах. Он словно взвешивал на весах свои мысли в такт этому покачиванию.

— Послушай, Анжела. Все устроится. Я на твоей стороне. Советую никому ничего не говорить. Тебя не могут обвинить в том, чего никто не знает. Где находится труп? В недрах земли, откуда он никогда не появится. Люди не заметят отсутствия Антона. Если это все-таки случится, они подумают, что в пьяном состоянии он свалился в пропасть или сбежал из дома на поиски долларов… Следуй моему совету. Не говори никому ничего. Ты знаешь, что можешь всегда рассчитывать на мою помощь. С точки зрения закона, ты виновна, но, с точки зрения человеческой справедливости, на тебе вины нет.

Анжела посмотрела на старика и облегченно вздохнула.

— Спасибо, — сказала она.

Когда женщина возвращалась, наступила ночь. В придорожных зарослях весело перекликались цикады. Анжела шла быстрым шагом, не оглядываясь, сосредоточенно смотря вперед. Ветер трепал вершины деревьев, и шелест листвы вливался в симфонию ночных звуков.

Женщина открыла дверь, Розария бросилась ей на грудь. Волосы девушки были растрепаны, платье на ней порвано, лицо залито слезами.

— Он бил тебя?

— Да, мама. И угрожал мне, что завтра отвезет к американцам.

— Не плачь, деточка моя. Пойди во двор и сними крышку с основания колодца, а затем отправляйся в свою комнату. Он больше никогда не дотронется до тебя. Даже пальцем. Клянусь тебе.

В глазах Анжелы черных, как уголь, заблестели страшные искорки. Словно в них отражались звезды, далекие и прекрасные, как та справедливость, которую мы ищем и не можем найти на этой грешной земле…

Антон внезапно появился на пороге кухни. В одной руке он держал хлыст. Глаза на обрюзгшем, одутловатом лице были похожи на два куска мутного бутылочного стекла. Выдыхая запах спиртного, он спросил заплетающимся языком:

— Где ты шаталась, паскуда? Ты забыла, что утром должен прийти Рамиро и забрать Розарию, чтобы отправить к американцам на военно-морскую базу? Почему ты не подготовила ее? Что с тобой, Анжела? Ты меня не слышишь? Почему ты так смотришь на меня? Что ты делаешь? Анжела, брось топор!

Маргарет Клэр

Предсказатель землетрясений

— Естественно, вы настроены скептически, — сказал Уэллмен. Он налил в стакан воды из графина и проглотил таблетку, запивая. — Да, понятно. Я не виню вас. Нисколечко. Многие сотрудники нашей студии думали, как вы. И я тоже, признаться. Но это было поначалу, когда мы стали выпускать в эфир программу с участием Герберта. Скажу откровенно: я очень сомневался, что подобное шоу идет на пользу телевидению.

Уэллмен почесал за ухом. Лицо Рида выражало искренний интерес ученого.

— Но я оказался не прав, — Уэллмен легонько стукнул ладонью по столу. — Мне приятно признаться, что я ошибался на тысячу процентов. Первое не объявленное появление на экране этого человека принесло около двух тысяч писем. А теперь после каждого его выступления приходит… — Уэллмен наклонился к Риду и прошептал цифру.

— О! — воскликнул Рид.

— Мы не разглашаем эти данные потому, чтобы не создавать лишней сенсации. Но это сущая правда. Сейчас на телевидении нет никого, кто бы пользовался такой популярностью у зрителей. Выступления Герберта транслируются на коротких волнах по радио и их слушают во всем мире.

Каждый раз после шоу мы вынуждены посылать два больших грузовика, чтобы забирать пришедшую почту. И я очень счастлив, Рид, что вы, ученые, наконец-то решили заняться изучением «феномена» Герберта. И этот «феномен» меня невероятно интересует.

— Этот Герберт… Какое впечатление он производит? — спросил Рид.

— Паренек-то? О, он очень простой, очень спокойный, очень искренний. Мне он нравится. Его отец — тот несколько эксцентричный человек.

— Что из себя представляет сама телепередача?

— Вы хотите знать, что делает Герберт перед камерой? Откровенно говоря, Рид, на этот вопрос вы, исследователи, и должны ответить. Мы не понимаем, что происходит и почему. Действительно, не понимаем.

Я сейчас, разумеется, расскажу об особенностях этой программы. Паренек выходит в эфир дважды в неделю: по понедельникам и пятницам. Он никогда не пользуется написанным заранее текстом. — Уэллмен поморщился. — Естественно, это доставляет всем нам ужасную головную боль. Но Герберт говорит, что текст лишает его вдохновения.

Его выступление длится двенадцать минут. Почти все это время он лишь рассказывает зрителям о том, что он делал в школе, о книгах, которые прочитал, и так далее. В общем, ничего особенного. Такое можно услышать от любого приятного и спокойного подростка. Но Герберт всегда делает одно или два предсказания. Никогда не больше трех. И эти предсказания сбываются в течение сорока восьми часов. Герберт утверждает, что он не может видеть будущее дальше этого срока.

— И что, эти предсказания… Они свершаются? — полуспросил, полуответил Рид.

— Да, — Уэллмен глубоко вздохнул и, сделав трубочкой губы, выдохнул. — Герберт предсказал авиационную катастрофу над Гуамом в прошлом апреле, и она произошла. Он предсказал нашествие урагана на побережье государств Мексиканского залива, и это тоже случилось. Он предсказал результаты выборов, и его прогноз оказался абсолютно точным. Он оповестил о предстоящей гибели подводной лодки в Тихом океане, и она потонула. Представляете, когда идет телепередача с участием Герберта, в студии, вне поля зрения камер, всегда присутствует сотрудник ФБР. Он обладает полномочиями прервать передачу, если предсказания Герберта каким-то образом затронут жизненно важные интересы государства и общества. В ФБР относятся к этому подростку очень серьезно.

Я посмотрел вчера список предсказаний подростка, когда узнал, что ученые университета думают над осмыслением «феномена» Герберта, — продолжил Уэллмен. — Он уже почти полтора года выступает по телевидению. И сделал за это время 106 предсказаний. Каждое из них, я повторяю, каждое подтвердилось.

И теперь люди доверяют ему настолько, что… — Тут Уэллмен облизал губы и некоторое время подыскивал сравнение. — Что они поверят ему, если он предскажет конец света.

Я совершенно убежден в этом, Рид. Абсолютно убежден. Герберт — самое значительное явление на телевидении со времени изобретения этого самого мощного средства массовой информации. Вам не следует недооценивать подростка и его значимость. А теперь пойдемте, посмотрим его шоу. Через несколько минут он должен предстать перед камерами.

Уэллмен встал из-за своего стола, поправил узел галстука в розовых и красных пингвинах, затем провел Рида по коридорам телецентра к студии 8Д, где находился Герберт Пиннер.

Подросток действительно выглядел, подумал Рид, вполне обыкновенным — приятный, спокойный парень лет четырнадцати. Высокий для своего возраста, с открытым, умным, несколько отрешенным лицом. С видимым безразличием он ждал начала программы.

— … Недавно я прочел очень интересную книгу, — сказал Герберт, обращаясь к телезрителям. — Ее название — «Граф Монте-Кристо». Я думаю, она всем понравится. — Подросток взял книгу со стола и показал ее телезрителям. — Я также начал читать книгу по астрономии, написанную человеком по фамилии Дункан. Знакомство с этой книгой вызвало у меня желание иметь телескоп. Мой отец пообещал купить этот прибор, если я закончу учебный год с хорошими и отличными оценками. Я расскажу вам, что увижу в телескоп, когда мне купят его.

В ряде североамериканских штатов произойдет сегодня вечером землетрясение. Не очень сильное. Оно причинит значительный ущерб постройкам. Однако никто не погибнет. Завтра утром, примерно в десять часов, будет найдена альпинистка Гвендолин Бокс, которая пропала во время восхождения на одну из горных вершин во вторник. Ее нога сломана, но она будет все еще живой.

После того, как у меня будет телескоп, я надеюсь вступить в общество наблюдателей за переменными звездами. Это звезды, чья яркость меняется в зависимости от их внутреннего состояния или по каким-то внешним причинам…

После окончания передачи Рид познакомился с подростком. Как и ожидалось, Герберт проявил себя вежливым, отзывчивым собеседником. Вместе с тем немного рассеянным.

— Я не знаю, как это у меня получается, мистер Рид, — сказал Герберт после заданных ему вопросов. — Нет, я не вижу никаких картин, как вы предположили. Я не слышу чужих слов. Предсказания сами собой приходят мне на ум.

Но одно я определенно заметил. Я не могу предсказать ничего того, о чем не имею никакого понятия. Я могу предсказать землетрясение, поскольку все знают, что это такое. Я бы не смог предсказать спасение альпинистки, если бы не знал, что она пропала. У меня внезапно возникло ощущение, что ее должны отыскать.

— Ты полагаешь, что не можешь предсказать ничего такого, что не заложено в твоем сознании? — уточнил Рид.

— Думаю, да. — Герберт чуть-чуть замешкался. — Сначала в моей памяти появляется нечто вроде… светящегося пятна. Но я не знаю, что это такое. Словно смотришь на источник света закрытыми глазами. Вы знаете, что свет где-то рядом. И это все, что известно. Поэтому я читаю так много книг. Чем больше знаю, тем больше могу предсказать.

Иногда я не улавливаю наступления важных событий. Не знаю, почему. Так, например, я не смог предсказать катастрофу на атомной электростанции, когда погибло много людей. В этот день я лишь испытал странное переутомление.

Не знаю, каким образом все у меня получается, мистер Рид. Но уверен, что это получается.

В этот момент подошел отец подростка — небольшого роста подвижный человечек с довольно бесцеремонными манерами.

— Итак, вы решили обследовать Герби, да? — спросил он после взаимного представления. — Отлично, отлично. Настало время, чтобы его обследовали.

— Думаю, для ученых это очень интересно, — осторожно ответил Рид. — Я уполномочен сделать предварительное заключение, необходимое для начала серьезного изучения.

Мистер Пиннер проницательно посмотрел на Рида.

— Вы хотите удостовериться, будет ли землетрясение, не так ли? Одно слышать, что мой сын говорит, другое… Что ж, уверяю, землетрясение произойдет. Хотя землетрясение — ужасная штука. — Мистер Пиннер прищелкнул языком и добавил: — Но никто не погибнет. И это немного утешает. И, будьте уверены, поисковая группа найдет мисс Бокс, как это предсказал Герберт.

Землетрясение произошло в девять часов пятнадцать минут вечера. Рид сидел дома у торшера, читая журнал, публикующий статьи по парапсихологии. Кресло под ним зашаталось, как и все остальное вокруг. Послышался зловещий скрежет.

Утром Рид позвонил Хоффнеру, специалисту-сейсмологу, с кем как-то случайно познакомился. Хоффнер был категоричен в своих оценках.

— Ученые не могут предсказать землетрясение. Даже за час до того, как оно произойдет. Если бы это было для нас возможным, мы бы предупреждали людей, чтобы они покинули помещения. Никто бы не погибал. Мы лишь можем определить сейсмические зоны на территории земного шара. И давно знали, что территория, где вчера произошло землетрясение, является одной из таких зон. Однако, что касается предсказания точного времени… Для нас, ученых, это невозможно. Это все равно, что попросить астронома предсказать точное время проявления новой звезды. Он не знает. И мы не знаем, когда точно произойдет землетрясение. Что заставило вас позвонить мне? Предсказание подростка Герберта Пиннера?

— Да. Мы намереваемся обследовать его.

— Намереваетесь?! Вы хотите сказать, что совсем недавно заинтересовались этим «феноменом»? Боже, в каких заоблачных высях вы, парапсихологи, обитаете!

— Вы думаете, он искренен?

— Абсолютно, да.

Рид повесил трубку. За завтраком, просматривая газеты, он увидел вынесенное в заголовок сообщение о том, что мисс Бокс найдена со сломанной ногой.

И все же парапсихолог оставался в нерешительности, как поступить. Только утром в четверг Рид понял, что его нерешительность объяснялась отнюдь не заботой об экономии университетских денег, а его, Рида, подсознательной уверенностью в том, что Герберт действительно обладает суперспособностью предвидеть будущее. Рид в глубине души не хотел обследования подростка. И испытывал непонятный страх.

Рид почувствовал себя неуверенно. Он позвонил ректору университета, попросил у него разрешение на продолжение исследования и тут же получил согласие. Утром в пятницу в сопровождении двух ассистентов он направился в телецентр.

Они обнаружили Герберта, с угрюмым видом сидевшего в кресле в студии 8Д. Уэллмен и еще пять сотрудников телецентра суетились вокруг подростка. Тут же переминался, заламывая руки, отец вундеркинда. Даже агент ФБР покинул свое обычное место, присоединился к остальным и, отбросив свою обычную невозмутимость, активно участвовал в жарком споре. Герберт, качая отрицательно головой, упрямо твердил:

— Нет, нет. Я не могу.

— Но почему, Герби? — жалобно восклицал отец. — Пожалуйста, скажи, почему ты отказываешься? Почему ты не хочешь выступать?

— Я не могу, — ответил Герберт. — Прошу тебя, не спрашивай меня ни о чем. Я не могу!

Рид заметил, что губы подростка побелели.

— Но, Герби. Ты получишь все, что захочешь. Только продолжай свою программу. Ты мечтал о телескопе. Я куплю телескоп завтра. Хочешь, куплю сегодня!

— Мне не нужен телескоп, — устало заметил подросток. — Я не хочу в него смотреть.

— Я куплю тебе пони, моторную лодку, плавательный бассейн! Герби, я куплю тебе все, что пожелаешь.

— Нет, — отрезал подросток.

Пиннер беспомощно обвел всех глазами. Он остановил взгляд на Риде, стоявшем поодаль, и поспешил к нему.

— Может быть, вы сумеете уговорить моего сына, мистер Рид.

Рид почесал кончик носа. В определенном смысле он был заинтересован в продолжении шоу. Ученый раздвинул столпившихся вокруг Герберта людей и протиснулся к нему.

— В чем дело, Герберт? Я слышал, ты не хочешь сегодня выступать по телевидению?

Герберт поднял глаза. Рид почувствовал угрызения совести при виде осунувшегося, озабоченного лица подростка.

— Я не могу это сделать. Просто не могу.

Рид еще раз почесал нос. Часть методики парапсихологии заключается в том, чтобы побудить субъекта к сотрудничеству.

— Если ты не появишься на экране, огромное число людей будет разочаровано.

— Я ничем не могу им помочь, — ответил Герберт унылым голосом.

— Но, что более важно, — многие люди испугаются. Они ведь не знают, почему не вышла в эфир передача с твоим участием. Люди будут строить догадки. Всевозможные догадки. Если они не увидят тебя, очень многие запаникуют.

— Я… Я… — Герберт потер ладонью щеку. — Может быть, вы правы. — Он медленно произносил слова. — Только… Только…

— Ты должен выступить сегодня!

Внезапно подросток сдался.

— Хорошо. Я попробую.

Присутствующие в студии облегченно вздохнули. Сотрудники центра, стоявшие неподвижно в соседних коридорах, стали расходиться по местам. Послышались взволнованно-радостные возгласы. Напряжение спало, поскольку худшее не произошло.

Первая половина выступления Герберта во всем походила на его предыдущие появления на экране. Однако голос подростка звучал неуверенно, и его руки слегка дрожали. Но обыкновенный телезритель вряд ли это заметил. Порассуждав о несущественном примерно минут пять, Герберт отодвинул в сторону книги и рисунки (он рассказывал об уроках черчения в школе) и начал говорить со всей серьезностью:

— Я хочу сказать вам о том, что произойдет завтра. Завтра, — тут он сделал паузу и проглотил слюну, — ваше завтра будет совершенно не таким, каким был любой день на протяжении истории человечества. С завтрашнего дня начнется новая эра для всех нас. Мы все будем жить в обновленном и лучшем мире.

Находившийся за стеклянной перегородкой и слушавший подростка Рид почувствовал при этих словах необыкновенное волнение. Он посмотрел на стоявших рядом с ним людей. Они, чрезвычайно взволнованные, с напряженными лицами внимали каждому слову несовершеннолетнего прорицателя. Нижняя челюсть Уэллмена немного отвалилась, и он машинально теребил свой яркий галстук.

— В прошлом, — продолжал молодой Пиннер, — мы испытывали весьма тяжелые времена. Почти вся история состояла из войн, которых было очень много. Как, впрочем, было много других бедствий и всякого рода катастроф. Мы испытывали кризисы производства. Умирали от болезней, лечить которые не умели. Мы видели, как гибнет плодородная почва, как неумолимо приближается всеобщий голод. Мы все страдали. Мы все переживали тяжелые времена…

Но, начиная с завтрашнего дня, — сказал торжественно Герберт, — все изменится, и наступят новые времена. Никогда не будет больше войн. Мы будем жить все вместе, как родные братья. Мы забудем об убийствах и ядерном оружии. От одного полюса до другого мир расцветет как прекрасный сад. Везде наступят благоденствие и достаток. Люди будут жить долго и счастливо. Никто больше не будет бояться. Впервые с тех пор, как человеческие существа появились на Земле, они обретут образ жизни, достойный людей.

Города наполнятся духовной чистотой и культурой. Для всех будут доступны искусство, музыка и книги. Мы станем мудрее, богаче, физически сильнее, чем те поколения, которые жили до нас. Каждый народ, каждая нация внесет свой вклад в общее благо. И очень скоро… — тут подросток замялся, словно споткнулся о собственную мысль, — очень скоро мы отправимся в космические путешествия на наших кораблях-ракетах.

Мы высадимся на Марсе и Венере. Побываем на Юпитере. Мы отправимся дальше, к самым границам нашей Солнечной системы. Мы увидим, что из себя представляет Уран и Плутон. И оттуда, если это возможно, мы полетим еще дальше, к звездам.

Итак, завтра все изменится к лучшему. Вот и все. До свидания. Спокойной ночи.

После того, как изображение Герберта исчезло с экранов телевизоров, некоторое время никто в студии не двигался и не говорил. Затем почти все разом взволнованно стали выражать свои чувства Рид, оглядев присутствующих, заметил расширившиеся от возбуждения зрачки, лихорадочный румянец на щеках у одних и мертвенную бледность у других.

— Интересно, какое воздействие этот новый счастливый мир окажет на телевидение? — спросил вслух самого себя Уэллмен. Его галстук с пингвинами выбился из-под пиджака и торчал сбоку. — Телевидение останется. В этом-то я уверен. Оно станет частью хорошей жизни. — И затем, обращаясь к Пиннеру отцу, вытиравшему носовым платком заплаканные глаза, добавил: — Увезите, и поскорее, отсюда своего сына, Пиннер. Его разорвут от радости на части, если он останется здесь.

Пиннер кивнул головой. Он схватил за руку Герберта, которого вновь окружали люди, и поспешил с ним к выходу. Рид почти бегом присоединился к ним. С его помощью они пробились сквозь заполнившую коридоры толпу и вышли на улицу через запасную дверь центра.

Не дожидаясь приглашения, Рид забрался в приготовленный для Пиннеров автомобиль и уселся напротив Герберта на одно из откидных сидений. Подросток выглядел очень усталым, но на его губах играла едва заметная улыбка.

— Скажите шоферу, чтобы он отвез нас в какой-нибудь тихий отель, — посоветовал ученый отцу прорицателя. — Вам не дадут покоя, если вы поедете домой.

Пиннер вновь утвердительно кивнул.

— Отель «Триллер», — приказал он водителю. — Но без спешки, приятель. Нам надо подумать.

Отец обнял одной рукой сына за плечи и ласково потряс его. Глаза Пиннера-старшего блестели.

— Я горжусь тобой, Герби, — прочувствованно сказал он. — Очень горжусь. Ты сегодня говорил о замечательных, замечательных вещах…

Водитель завел и тут же выключил мотор. Затем он повернулся и спросил:

— Это молодой мистер Пиннер, не правда ли? Я только что видел вас на телеэкране. Могу я пожать вам руку?

Герберт нерешительно протянул ладонь. Шофер пожал ее почти благоговейно и сказал:

— Я хочу поблагодарить вас. Выразить мою глубокую признательность. Извините, мистер Пиннер. То, что вы сказали, очень много для меня значит. Ведь я воевал и знаю, какое зло — война.

Автомобиль мягко отъехал от тротуара. По мере продвижения к центру скорость замедлилась. Предупреждение Пиннера-старшего оказалось ненужным. Улицы запрудили толпы людей. Все выходили на проезжую часть. Машина еле двигалась, почти ползла сквозь людскую массу. Рид зашторил боковые стекла, чтобы Герберта не узнавали.

Разносчики и продавцы газет надрывали глотки на перекрестках, стараясь перекричать истерический гомон толпы. Когда машина в очередной раз остановилась, Пиннер-старший открыл дверь и выскользнул наружу. Через пару минут он вновь протиснулся в машину, держа в руках кипу купленных газет.

— Новый мир грядет! — гласил один заголовок. — Тысячелетнее царство всеобщего счастья наступит завтра! — оповещал другой. — Наслаждайтесь будущим! — предлагал третий.

Рид раскрыл одну из газет и наткнулся на комментарий: «Четырнадцатилетний подросток сказал, выступая по телевидению, что, начинал с завтрашнего дня, все беды и несчастья современности исчезнут. Эта новость воспринята во всем мире с невероятной радостью и воодушевлением. Подросток Герберт Пиннер, чьи безошибочные предсказания принесли ему всемирные известность и авторитет, на этот раз объявил о наступлении эры всеобщего благоденствия, мира и счастья, эры, которой человечество не знало никогда раньше…»

— Разве это не прекрасно, Герберт? — взволнованно спросил отец. Глаза Пиннера-старшего буквально сверкали. Он дернул Герберта за руку. — Разве это не прекрасно? Неужели ты не рад?

— Рад, — ответил коротко сын.

Наконец, они добрались до отеля, зарегистрировались и поднялись в отдельный двухкомнатный номер на шестнадцатом этаже. Даже на этой высоте до них доносился шум возбужденной толпы, заполнившей улицы.

— Присядь и отдохни, Герберт, — сказал Пиннер-старший. — У тебя усталый вид. Видимо, тебе тяжело далось твое потрясающее предсказание. — Отец некоторое время бегал взад-вперед по комнате, потом, повернувшись к сыну, заметил извиняющимся тоном: — Ты не будешь возражать, сынок, если я отлучусь ненадолго? Я слишком взволнован, чтобы оставаться на одном месте. Хочу посмотреть, что происходит снаружи. — Его рука уже лежала на дверной ручке.

— Пожалуйста, прогуляйся, отец, — ответил сын и глубже уселся в кресло.

Рид и Герберт остались одни. Оба молчали. Пиннер-младший погладил пальцами лоб и глубоко вздохнул.

— Герберт, — вкрадчиво начал разговор ученый. — Я думал, ты не можешь предвидеть будущее дальше, чем на сорок восемь часов.

— Да, это так, — ответил Герберт, не поднимая глаз.

— Тогда как ты смог предсказать все то, о чем ты говорил сегодня по телевидению?

Вопрос, словно камень, брошенный в гладь пруда, погрузился в тишину комнаты. Круги пошли от него в подсознании двух сидевших рядом людей.

— Вам это действительно хочется знать? — спросил Герберт парапсихолога.

Секунду-две Рид пытался уяснить, что он чувствует. Он опять осознал, что ему стало страшно. Он ответил:

— Да, хочу.

Герберт встал и подошел к окну. Он смотрел сквозь стекло, но не вниз, где шумела толпа людей, а выше, на небо, где догорали последние лучи вечерней зари.

— Я бы ничего об этом не знал, если бы не прочел книгу по астрономии. — Герберт отвернулся от окна и заговорил быстро: — У меня возникло предчувствие чего-то очень важного, очень большого. Теперь я знаю, что произойдет. Я прочитал об этом в книге по астрономии.

— Что ты имеешь в виду?! — воскликнул Рид. Голос его был полон тревоги. — Что ты хочешь сказать?

— Посмотрите туда, — подросток указал в сторону окна на линию горизонта, куда только что опустился огромный, красный диск солнца. — Завтрашний день будет совсем иным.

— Ты… Ты полагаешь, что завтра… Завтра…

— Да, завтра Солнце изменится. Может быть, так даже лучше. Я хотел, чтобы люди почувствовали себя счастливыми. Вы не должны сердиться на меня, мистер Рид, за то, что я солгал им.

— Что?! Что ты сказал?! — яростно переспросил парапсихолог. — Ты лгал?! Так что же на самом деле должно случиться? Ты должен, обязан мне сообщить!

— Завтра… Завтра Солнце… Я забыл это слово… Как называют состояние звезды астрономы, когда она внезапно вспыхивает и становится в миллионы раз горячее?

— Рождение новой?! — полуспросил-полувскрикнул Рид.

— Да, новой. Завтра… Завтра Солнце взорвется.

Бруно Энрикес

Исчезнуть во вторник

Дом располагался в окрестностях столицы, жилом районе. К разряду роскошных особняков его бы не отнесли. Вместе с тем дом был не слишком скромным и не слишком малым для одного человека.

Этот человек, хотя и мог позволить себе иметь квартиру со всеми удобствами в центре столицы, предпочитал спокойствие уютного пригорода. Порядок в доме поддерживала проворная служанка, выполнявшая также обязанности кухарки. Несмотря на то, что сегодня был вторник, она наслаждалась неожиданным отдыхом.

Панчита уже привыкла к непредсказуемости своих выходных дней. Но она иногда умела их предугадывать. Если, например, ее хозяин ожидал гостей, разговор с которыми хотел вести строго наедине. Иногда хозяин отпускал служанку по непонятным причинам. Сеньор Фернанд, по убеждению Панчиты, был человек со странностями даже для журналиста, коим он представлялся.

Кроме того, сеньор был иностранцем, кажется, бельгийцем или чем-то в этом роде. Поэтому иногда Панчита обращалась к нему, говоря «месье» или «мюсью», растягивая при этом рот так, что это смешило Фернанда. Для иностранца журналист изъяснялся на испанском очень хорошо, иногда с мексиканским акцентом, иногда с аргентинским или кубинским. Панчита подозревала, что сеньор знает множество и других диалектов.

По правде сказать, сеньор Фернанд, иностранец, журналист и сравнительно молодой человек, не принадлежал к эксцентричным личностям, вопреки сложившемуся о нем мнению. Он был серьезным интеллектуалом. И по другим совсем причинам.

Итак, во вторник Мишель Фернанд находился один в своем доме. Переходя из одной комнаты в другую, он переставлял мебель с места на место. Разбрасывал кое-где носильные вещи или, наоборот, кое-что приводил в порядок. Поведение Мишеля показалось бы постороннему наблюдателю весьма странным. Он, например, наугад раскрывал книгу или журнал, вырывал одну или несколько страниц и раскидывал их по полу. В этот момент журналист напоминал театрального реквизитора, подготавливающего мизансцену для какого-то действия.

Во вторник Фернанд не ждал никого из своих обычных гостей, друзей, знакомых. Тех, кто обменивался с ним новостями или снабжал его сведениями, важными или малозначительными, информацией, которая под влиянием пера Мишеля превращалась в точку зрения, возбуждавшую интерес общественности во всем континенте.

Среди постоянных посетителей дома Мишеля были красноречивый, педантичный и всегда осведомленный Марио Прието, Маруча, блондинка с задумчивыми глазами, которая, по мнению Панчиты, жаждала выйти замуж за «мюсью». Но сегодня Фернанд не ждал никого.

Мишель был совершенно один в доме и готовился к невероятному поступку.

Присутствие других абсолютно исключалось. Ибо то, что ему предстояло сделать, он должен был сделать один. Или, точнее говоря, в присутствии еще одного индивида. И именно поэтому никто не должен был находиться в доме, поскольку индивид лежал в спальне в кровати Мишеля, в пижаме Мишеля, в позе, типичной для Мишеля, но не был Мишелем.

Индивид был тем, кого вовсе не беспокоило то, что происходило в доме. Он не имел ни настоящего, ни прошлого. Находившийся в постели индивид не обратил внимания на Мишеля, вошедшего в спальню. Журналист некоторое время созерцал лежащего, над чем-то размышляя.

Следует заметить, что этот «свидетель происходящего» не принадлежал к числу друзей и знакомых Фернанда. Он являл собой точную его копию и одновременно являлся трупом. Ни больше, ни меньше.

Трупом со всеми костями, холодной и застывшей кровью. Трупом натуральным и положенным в кровать Мишелем Фернандом. В позу, которая, тем не менее не совсем удовлетворяла хозяина дома.

Френд, чтобы закончить инсценировку в спальне, повернул труп на бок. Расположил его голову так, чтобы появилась соответствующая гримаса. В этой позе, при наличии яда внутри и отсутствии каких-либо следов насилия, труп составлял основу убедительной картины самоубийства.

На ночной столик журналист поставил стакан с остатками растворенного в воде сильнодействующего яда. Рядом положил бумажный пакетик с крупицами смертоносного порошка… И чуть поодаль классическую записку, написанную ясным и четким почерком и адресованную Маруче.

Инсценировка хаоса неизбежно вела в спальню, а там лежал труп с остекленевшими и широко открытыми глазами, словно искал жизнь, которая никогда не вернется.

Однако это не был труп в точном смысле этого слова. Потому, чтобы стать настоящим трупом, сначала надо быть живым человеком. В данном случае это было совсем не так.

Мертвое тело, о котором идет речь, представляло собою копию тела Мишеля Фернанда. Все в нем было идентично телу Мишеля, включая отпечатки пальцев. Единственная разница состояла в том, что лежавший в постели Фернанд был мертв и воскреснуть ему было нелегко, поскольку в нем находилось слишком много яда.

Два одинаковых лица сблизились. Мишель внимательно посмотрел в глаза тому, кого любой из знакомых журналиста мог бы назвать его именем. Фернанд с легкой грустью подумал, что очень скоро сходство исчезнет. Ведь Мишель решил возвратиться в другой мир, закончив свою миссию на Земле.

Инопланетянин не мог исчезнуть просто так: во время своего пребывания на Земле он завязал множество знакомств и, как журналист, приобрел широкую известность. Поэтому возвращение в иной мир не являлось таким простым делом, каким он представлял себе раньше.

После долгих размышлений Мишель пришел к выводу, что наиболее приемлемым способом исчезновения станет симуляция самоубийства путем оставления в доме олона — копии собственного тела.

Фернанд знал: «дверь», обеспечивающая возвращение, останется открытой сегодня, во вторник, с десяти вечера до двенадцати ночи. Согласно плану он исчезнет, чтобы очутиться в родном доме после долгих одиннадцати лет.

Оставалось соответствующим образом подготовиться, чтобы пройти сквозь «дверь» в другое измерение и возвратиться в свой мир. При этом весь его организм должен подвергнуться фундаментальным изменениям, а мозг перед коротким затмением сознания прикажет легким выдохнуть остатки земного воздуха. В целом, процедура довольно простая, и ею пользовались много раз в разных концах Вселенной.

Но, прежде всего, нужно подготовиться, как это делает любой путешественник, который решил возвратиться домой.

Воспоминания о доме вызывали в нем ностальгию. Однако очень скоро, несмотря на уравновешенный нрав Фернанда, ностальгия сменилась у него страшной тоской, которую впервые испытал на Земле, так и не осознав до конца подлинных причин этого чувства. Может быть, эти причины крылись в понимании необходимости возвратиться когда-нибудь в свой мир и покинуть тот, который стал для него почти родным? Что бы там ни было, не он первый, кто завершил свою миссию в чужом мире. И до него инопланетяне высаживались на Земле. Некоторых он знал лично.

В ранней молодости, когда Фернанд еще не участвовал в космических экспедициях, он с некоторым изумлением и легкой насмешкой наблюдал за странностями в поведении тех, кто возвращался с планеты Земля, и никогда не представлял себя на их месте.

Но в этот вечер, во вторник, перед исчезновением, он понял, что ошибался и что сам вскоре кого-нибудь удивит.

Он снял с себя земную одежду. Достал черный чемодан из встроенного шкафа и открыл его с помощью слова, произнесенного на незнакомом людям языке. Затем вытащил из чемодана золотистый костюм, высокие сапоги, пояс, украшенный сверкающими, как бриллианты, бляшками и символическими рисунками на пряжке, которая постоянно меняла свою форму. Ремень и пряжка представляли собой синтонизатор процесса исчезновения. Костюм и сапоги дополняли комплект скафандра, необходимого для перемещения из одного мира в другой.

Все соответствовало размерам и формам его тела. Мишель оделся. Между тем, чемодан сам собой уменьшился до коробки от сигарет. Фернанд положил в этот контейнер модули с информацией, представляющей обобщенные результаты его исследований на Земле.

Инопланетянин поставил самоуменьшившийся чемодан на стол гостиной. Еще раз обошел комнаты дома. Каждая деталь запечатлелась в его удивительной памяти.

Одетый в костюм из золотистой ткани и подпоясанный синтонизатором, Мишель вернулся в гостиную. Взял чемоданчик, засунул его за пояс и приготовился ждать наступления «фазы», в течение которой «дверь» остается открытой.

Фернанд подошел к бару и приготовил свой любимый земной коктейль. Теперь оставалось побыть в одиночестве совсем недолго. Все-таки есть еще время вспомнить о пребывании на этой планете. Здесь, на Земле, выполняя ответственное задание, он испытывал всю гамму чувств, которые переживает личность, борющаяся за гуманные идеалы. Он познал дружбу, радость, боль, разочарование и даже любовь — чувство, несомненно, самое сильное. Потому что в его мире любовь существовала в других формах и не была столь интенсивной, как на Земле.

На этой планете Фернанд также испытал ненависть и отвращение. Особенно, когда сталкивался с проявлениями неравенства и несправедливости, с низменными и меркантильными натурами. Журналиста мучало отвращение, например, при встрече с теми, кто воплощал в себе отъявленный эгоизм в сочетании со стремлением к власти и попытками обосновать властолюбие философскими теориями, противоречивыми и абсурдными.

Инопланетянин, согласно полученному заданию, вынужден был установить «тесную дружбу» с одним из таких типов. Он, сам того не зная, раскрыл Мишелю те стороны человеческой цивилизации, о существовании которых Фернанд даже не подозревал. Журналист также узнал, до каких пределов может доходить подлое поведение некоторых людей.

Мишель ненавидел своего «лучшего друга» настолько, что, если бы инопланетянину когда-нибудь пришло на ум вмешаться в события на Земле (это ему категорически запрещалось) и убить кого-нибудь собственными руками, без сомнения, он бы уничтожил этого субъекта — Марио Прието. Того, кто назойливо искал общения с Мишелем, общения, которое способствовало, как казалось Марио, его личной выгоде. Помогало извлечь доходы там, где, на первый взгляд, и поживиться нечем.

Марио, кроме того, восхищался журналистом, его сообразительностью и необычной способностью побудить любого смертного рассказать то, что Фернанда интересовало. Рассказать все, до самых мельчайших деталей, особенно если речь шла о событии, участником или свидетелем которого был рассказчик.

Настоящим, искренним другом Мишеля являлся инспектор полиции Ороско. Вскоре после их знакомства у них проявилась общность в понимании идеалов, которые тот и другой отстаивали и защищали зачастую с риском для жизни. Дружба эта, скрепленная деловым взаимодействием полицейского и журналиста, способствовала разоблачению и справедливому наказанию преступников, скрывающихся под личиной высокопоставленных особ.

Инспектор по роду своих занятий хорошо знал Марио Прието и не только о его тесном знакомстве с Мишелем. Ороско было известно, что Марио доносил в полицию на людей с прогрессивными взглядами и, кроме того, состоял в секретной военизированной организации правого толка, совершившей немало злодеяний. Неоднократно инспектор пытался, но, увы, тщетно, захватить Марио с поличным, чтобы тот получил по заслугам…

От воспоминаний и размышлений Фернанда отвлек бой часов. Они пробили десять раз. В воздухе что-то изменилось. Очертания окружающих предметов заколебались, словно в неуловимом мареве. Волосы на голове инопланетянина чуть поднялись. По телу пробежала легкая дрожь. Мишель понял: «дверь» открылась.

Он встал, допил коктейль, поставил бокал на место, привел в порядок бар, вышел на центр комнаты и приготовился к исчезновению. Нужно было интенсивно сосредоточиться всеми мыслями на процессе перехода в другое измерение.

И в этот момент его отвлек продолжительный телефонный звонок. Очевидно, что звонивший располагал свободным временем или у него отсутствовал здравый смысл: никто долго не снимал трубку, и любой пришел бы к выводу, что в доме никого нет.

Такую упрямую настойчивость могла проявить только Маруча. Образ девушки возник перед его глазами. Воспоминания о счастливых моментах интимной близости с новой силой нахлынули на инопланетянина. Мишель подумал о той боли, в которую он повергнет Маручу симуляцией собственного самоубийства. О том, что память о ней сохранится навсегда вместе с тоской по прекрасным мгновениям, которые не возвращаются и, оставаясь в прошлом, скрашивают дальнейшую жизнь.

Однако мысль о том, что Маруча не будет очень страдать, успокоила Фернанда. В последнее время, встречаясь с девушкой и разыгрывая разочарование жизнью, он подготавливал ее к неизбежной разлуке и в оставленной записке исподволь намекал на «разлад души» и «трагедию личности».

Телефон замолчал.

Уже шесть минут «дверь» оставалась открытой. Нужно было только нажать несколько кнопок на пряжке поясного ремня, и Мишель Фернанд прошел бы сквозь нее, чтобы очутиться в другом мире. Возможно, сожалея о покинутой Земле, или, наоборот, радуясь возвращению.

Инопланетянин приготовился вновь оказаться в родных местах. Там, где каждодневные проблемы и заботы настолько отличаются от земных, что недоступны пониманию людей. Именно поэтому представители внеземной цивилизации проходили специальную подготовку, изучали планету Земля и ее особенности, прежде чем туда отправиться.

Мишель сконцентрировал свое внимание на пряжке пояса, чтобы завершить предварительную фазу исчезновения. Он ощутил растущее напряжение в нервных окончаниях, расположенных в носоглотке и других дыхательных органах.

И вновь его отвлекли. На этот раз кто-то стучал в оконное стекло.

— Эй, Мишель! Открой мне.

В раме окна появилось лицо Марио Прието, размахивающего руками.

Мишель подумал, что Марио всегда каким-то образом встревал в его планы. И теперь этот человек помешал расставанию инопланетянина с земной цивилизацией.

Как он здесь очутился? Фернанд не слышал звука подъезжающего автомобиля. Почему не позвонил в дверь? Почему подглядывал в окно? Может быть, он что-то заподозрил?

Мишель открыл входную дверь. Марио пробормотал что-то вроде приветствия.

— Здравствуй, — сказал Фернанд. — Ты без машины?

Марио оглянулся назад, словно хотел убедиться, что за ним не следят. Затем быстро вошел в дом и, не глядя на Мишеля, ответил:

— Я оставил автомобиль в двух кварталах отсюда. Так было нужно. Возникли кое-какие непредвиденные обстоятельства..

Прието повернулся к инопланетянину. Увидел, как тот одет, и расхохотался. Упершись ладонями в бедра, Марио насмешливо спросил:

— Ты похож на клоуна. Нос покраснел. Наверное, пропустил несколько рюмок спиртного? Ты что, собираешься на маскарад?

Мишель воспользовался упоминанием о маскараде и тут же придумал ответ в расчете на то, чтобы поскорее избавиться от нежелательного гостя.

— Именно туда я сейчас и направляюсь. Однако не хотелось бы, чтобы кто-нибудь об этом знал. Маскарад состоится в доме знаменитости, которая не заинтересована разглашать свою роль в подобных увеселениях.

— И ради этого ты так вырядился? Почему бы тебе не надеть костюм мушкетера? Он бы тебе больше подошел.

— Ты меня не понял. Мне заранее определили роль, и я репетирую ее. Но для этого нужна спокойная обстановка. — Здесь Мишель сделал паузу. — И эту обстановку ты мне создашь, если уедешь. В доме нет ни Маручи, ни Панчиты, никого. Заходи в другой раз. А сейчас мне некогда.

— Не беспокойся. Можешь покрасоваться в этом костюмчике. Для меня это не имеет никакого значения…

— Ты надолго?

— Мне некуда спешить, — сказал Прието безо всякого смущения. — Я тебе не помешаю. Кроме того, я попал в сложную ситуацию, — с этими словами гость достал из кармана пистолет, снабженный глушителем.

Мишель вздрогнул. Что бы это значило? На мгновенье успокоился, заметив, что Марио не собирается угрожать ему огнестрельным оружием. Гость ограничился тем, что заменил в пистолете пустую обойму полной патронами и вновь спрятал оружие в карман пиджака. В воздухе чуть запахло горелым порохом. Мишель сделал вывод, что из пистолета недавно стреляли.

— Пришел к тебе потому, что это безопасное место, — заметил Марио, на лице которого проступили следы усталости.

— Тебя преследует ревнивый муж? — спросил Мишель, заранее зная, что похождения Прието совсем другого сорта, значительно серьезнее, чем увлечение замужними женщинами.

— Не совсем так. Сегодня мне пришлось заняться… Как бы тебе сказать?… Одним дельцем… Совместно с друзьями… Мы хотели кое-кого убрать. Но нас уже ждали… Пришлось самим спасаться бегством. Похоже, кто-то предупредил кое-кого. — Пальцы гостя от ярости сжались в кулаки, и Марио потряс ими перед своим лицом. — Но я кое с кем разделаюсь!

— Тебя преследовали вплоть до моего дома?

— Не думаю. Мне удалось скрыться еще в центре столицы. И, кроме того, я прямо сюда не проехал. И машину поэтому оставил..

Мишель прервал его жестом руки.

— Не волнуйся. Здесь ты в безопасности. Будучи известным журналистом, я никогда не выдам друга. Тем более, если кое-чем ему обязан.

Фернанд говорил спокойно, стараясь укрепить доверие Марио к себе. Между тем, неземная кровь инопланетянина почти закипела в его венах от негодования. Однако лицо ничего не выражало кроме серьезной озабоченности. Он подвел Марио к бару и сказал:

— Подожди меня здесь. Я все-таки переоденусь. Выпей что-нибудь. Напитки соответствуют твоему вкусу.

Удаляясь в спальню, Мишель принялся размышлять, что ему делать. Как устроить так, чтобы этот каналья Прието понес заслуженное наказание? Инопланетянину категорически запрещалось лишать кого-либо жизни на Земле, за исключением — в состоянии крайней самообороны. Но оставлять Марио на свободе дальше нельзя, подумал Мишель. Прието способен совершить новые преступления.

Впрочем, неудача последнего покушения свидетельствовала о том, что враги Марио знали о нем и шли по его следу. Это означало, что они в любую минуту могли нагрянуть в дом журналиста Фернанда.

Конечно, Мишель мог бы исчезнуть из этого мира, находясь в спальне, пройдя там сквозь «дверь» в другое измерение и попав таким образом в свой мир. Марио устанет от ожидания, зайдет сюда, обнаружит «труп» и поставит в известность полицию. Такой поворот событий — смерть Мишеля и то, что Марио ее первым зафиксировал, поставит Прието в центре внимания прессы, что облегчит задачу тех, кто хотел бы свести с ним счеты. Но это уже заботы земных существ.

Фернанд выключил в комнате свет, вновь прочистил нос и начал выдыхать воздух из легких…

Дверь, резко открытая Марио Прието, толкнула в спину Мишеля, и тот прервал процесс исчезновения.

— Ты закрыл бар на ключ, и я не могу достать бутылку, — сказал Марио, входя в спальню. — Долго я буду ждать тебя со стаканом воды? Здесь слишком темно, чтобы переодеваться.

И почти так же быстро, как вошел, Прието нащупал рукой пластину включателя и зажег свет.

Словно окаменев, Мишель следил за происходящим.

Комната при ярком электрическом освещении приняла совершенно другой вид. И не только потому, что можно было рассмотреть то, что в ней находилось. Теперь Марио мог лицезреть Мишелей Фернандов, один из которых мертв.

Лежащий на кровати труп обладал телом Мишеля Фернанда, лицом Мишеля Фернанда, черты которого исказила гримаса отчаяния…

С другой стороны… Посреди комнаты стоял живой человек в золотистом костюме и с покрасневшим носом. Тот, кто несколько минут назад хотел выдворить Прието из этого дома… Кто он такой, этот человек?

— Что все это означает? — в состоянии крайнего изумления спросил Марио Прието.

Вопрос застал Мишеля врасплох, и он вдруг понял, что положение невероятно усложняется.

Марио быстро подошел к кровати, потряс труп за плечо, словно надеялся вернуть мертвого к жизни. Затем взял с ночного столика стакан, понюхал его. Выражение ненависти и отвращения появилось на лице Прието. Он уронил стакан на кровать и, повернувшись к Мишелю, закричал:

— Ты убил его! Ты выдаешь себя за него! Кто ты на самом деле?

Прието набросился на инопланетянина, стоявшего до этого момента неподвижно и искавшего выход из создавшегося положения. Однако удар Марио не достиг цели. Фернанд инстинктивно увернулся от него и обезвредил нападавшего приемом борьбы, неизвестной на Земле.

Марио рухнул на пол. Его трясануло так, словно электрический ток пробежал по всему телу. Но тут же Прието принял сидячее положение, выхватил из кармана пистолет и прицелился в грудь инопланетянина. Мишель издал пронзительный крик, состоящий из звуков высокой частоты, в результате чего пистолет выпал из руки Прието, а сам он без чувств вновь повалился на пол.

Мишель вышел из спальни. Он поднял телефонную трубку и набрал номер полиции. Когда на другом конце провода ответили, инопланетянин, изменив голос и разыгрывая сильное волнение, стал быстро говорить, прежде чем ему задали какие-либо вопросы. Представился, не называя имени, соседом и настойчиво попросил, чтобы инспектора Ороско срочно известили о том, что журналист Мишель Фернанд убит в собственном доме.

Инопланетянин быстро положил трубку на рычаг телефона. Он был почти уверен, что сообщение немедленно передадут Ороско, и тот очень скоро окажется в доме Мишеля.

Теперь можно исчезнуть, оставив позади весьма тугой криминальный узелочек, в который завязан Марио и который предстоит полиции распутывать. Вина за смерть журналиста Мишеля Фернанда если не полностью, то частично ляжет на Прието. Никто не поверит ему. Поскольку полиция обнаружит Марио в доме, запертом изнутри, вероятнее всего, им самим; обнаружит в комнате со следами борьбы и при других компрометирующих обстоятельствах. Несомненно, Ороско продержит Марио под арестом, пока все не прояснится. И таким образом этот пройдоха не сможет скрываться в укромном месте, насмехаясь над своими преследователями, а будет под стражей по обвинению в убийстве, не в состоянии убедить никого в том, что реально произошло. Инопланетянин улыбнулся.

Затем Мишель прошел в конец прихожей, закрыл входную дверь изнутри и поставил замок на предохранитель. Проверил, закрыты ли на задвижки все рамы окон с тем, чтобы не давать полиции лишней возможности усомниться в виновности Марио Прието.

Инопланетянин остановился посредине гостиной. Прежде чем сконцентрироваться, осмотрелся. Вновь внимательным взором обвел каждый предмет: вазу с цветами и рядом прощальное, адресованное Маруче, письмо, конверт со значительной суммой денег и рекомендациями для Панчиты — каждую деталь.

Вновь приготовился окончательно исчезнуть.

Нажал в определенной последовательности несколько кнопок на пряжке, но из синтонизатора посыпались искры. Инопланетянин почувствовал тряску во всем теле. «Дверь» отвергла его, не пропустила в другой мир, поскольку аппарат, регулирующий процесс перехода в другое измерение, оказался поврежденным.

Когда тряска прекратилась, Мишель осмотрел пряжку и убедился, что неисправность была в пусковом механизме синтонизатора. Возможно, повреждение произошло, когда на него напал Марио. Возникло новое осложнение, так как на починку аппарата требовалось определенное время, в течение которого в дом могла нагрянуть полиция. И, если имеется ордер на обыск, она дознается до правды или до части ее. Особенно, как и ожидал Мишель, если во главе полицейских прибудет инспектор Ороско.

Инопланетянин, собрав свои недюжинные интеллектуальные силы воедино, нашел неисправность и устранил ее, хотя это заняло больше времени, чем он ожидал. В тишине ночи его настороженные уши уловили далекий звук сирены полицейского автомобиля.

Мишель выпрямился, надел пояс. Наконец-то можно расстаться с планетой Земля.

В третий раз он приготовился к исчезновению. И в третий раз это не удалось сделать. Внезапно сзади на Фернанда набросился грузный Марио Прието, извергая поток ругательств.

В соседних домах удивленные соседи повысовывались из окон и дверей, спрашивая друг друга, что происходит в доме журналиста. Неужели скандалы декадентствующей публики докатились и до этого добропорядочного квартала? Усиливающиеся пронзительные визги полицейской сирены дополнили общую какофонию происходящего.

Не ожидавший нападения Мишель упал на пол. Навалившийся на Фернанда всем телом Марио тянулся руками к горлу инопланетянина, чтобы задушить его. Мишель, стараясь уберечь синтонизатор, утратил в какой-то мере эффективность самозащиты. Он лишь увертывался от сыпавшихся на него ударов и вжимал голову в плечи.

Снаружи, у крыльца дома, остановились несколько полицейских машин. Там уже толпились любопытные, прислушивающиеся к доносившимся изнутри крикам и звукам драки, грохоту падающей мебели.

Полицейские и соседи стали стучать в дверь и почти сломали ее, когда Мишелю удалось, наконец, освободиться от Марио. Ненадолго, но вполне достаточно, чтобы одним прыжком вскочить на ноги, затем с невероятной силой поднять с пола своего противника и отбросить его подальше от себя, к противоположной стене. Прежде чем опять потерять сознание от удара, Марио, невероятно изумленный, увидел, как Мишель дезинтегрировался» в воздухе и исчез в напоминающем дверь черном проеме, где мерцали похожие на далекие звезды огоньки.

Ворвавшиеся через минуту в дом полицейские обнаружили Марио Прието без чувств в гостиной среди полного беспорядка и труп Мишеля Фернанда в спальне. Отпечатки пальцев обоих имелись повсюду.

Ороско возглавил расследование. Полицейские удалили любопытных, пытавшихся проникнуть на место происшествия, чтобы разузнать подробности. Инспектор внимательно осмотрел все помещения. Один из полицейских достал фотоаппарат и быстро сделал несколько снимков лежащего без сознания человека и трупа. Затем он осторожно обернул платком обнаруженный в спальне стакан и показал его Ороско. Тот понюхал стакан, утвердительно кивнул головой и распорядился приобщить его к другим вещественным доказательствам.

Между тем, Марио Прието постепенно пришел в себя, принял сидячее положение, одной рукой держась за голову, а другой за пол. Ороско наклонился над ним.

— Почему ты убил журналиста? — спросил низким басом полицейский.

Марио бессмысленно посмотрел на инспектора, поскольку все еще не отдавал себе отчета в происходящем. Он не мог понять, почему так много людей в доме, почему некоторые из них в форме, почему здесь Ороско.

— Кого убил?.. Что ты говоришь?

Ороско хотел было ответить, но, заметив, что его помощник стоит рядом с протоколом осмотра, бегло пробежал глазами документ и вновь утвердительно кивнул головой.

Протокол, составленный в сухих и точных выражениях констатировал: в закрытом изнутри доме полицией зафиксированы следы борьбы, отпечатки пальцев двух человек, обнаруженных там же, — Марио Прието, избитого, но живого, и Мишеля Фернанда, отравленного и мертвого. Из протокола усматривалось: доказательства свидетельствуют о возможной причастности Прието к убийству журналиста.

Подозреваемый в убийстве с трудом поднялся на ноги, растирая ладонями шею и грудь. Марио все еще не понимал, что происходит.

Инспектор пристально посмотрел на него.

— Твое дело плохо. Здесь нет других отпечатков пальцев кроме твоих и убитого.

— Какие отпечатки? О чем речь?

Ороско едва скрывал отвращение, которое ему доставляло общение с Марио.

— Твои отпечатки. Те, что ты оставил, убивая Мишеля Фернанда.

— Ты сошел с ума! — воскликнул Марио в панике, рухнул в ближайшее кресло и трясущимся пальцем указал в сторону спальни. — Это он … Он убил. Мишеля убил другой Мишель…

— Неужели? — прервал его инспектор с насмешливой иронией в голосе.

— Журналиста убил его брат-близнец, одетый в золотистый костюм. Это он, этот брат, дрался со мной и находился здесь, в гостиной.

— О каком еще близнеце ты говоришь?

— Он исчез в черном проеме. Они похожи как две капли воды.

Ороско почесал голову, вспомнил, что двери и окна были наглухо закрыты изнутри.

— Ты хочешь сказать, что злоумышленник прошел сквозь стену?

— Нет, нет… Другой, этот другой Мишель, дезинтегрировался… Мы дрались… На нем был золотистый костюм. Внезапно он исчез… Я видел, как он исчез в черном проеме…

— Хватит! Хватит! Ты утверждаешь, что настоящий убийца испарился в воздухе? — Ороско обменялся насмешливыми взглядами с помощником. — Какой наркотик ты употребляешь? Индикатор показал, что ты не пил спиртного.

— Я же говорю… Он… Он…

— Хватит! — оборвал инспектор. — Довольно молоть чепуху! А теперь послушай меня. — Полицейский прохаживался по гостиной, заложив левую руку за спину и жестикулируя одновременно правой, чтобы придать дополнительную убедительность своим выводам, которые он извлек из сложившейся ситуации. — Ты оставался наедине с Мишелем Фернандом, как это случалось раньше. Вы заспорили. Его взгляды никогда не совпадали с твоими. Разозленный, ты решил убить его. Отравить, а затем инсценировать самоубийство. Подбросил письма, адресованные Маруче и Панчите, которые ты заранее написал почерком Мишеля. Журналист, догадавшись о твоих намерениях или заподозрив что-то, набросился на тебя, но уже было поздно. Яд подействовал, и Мишель, удалившись в спальню, умер там.

Помощник одобрительно хмыкнул, а Ороско продолжил:

— На стакане с остатками яда найдены отпечатки твоих пальцев. Кто-то из соседей позвонил нам, сообщил о происходящей в доме драке. Мы застали тебя здесь, на месте преступления. И, кто знает, какие истории ты еще выдумаешь, когда посидишь в камере…

— Но… Но… Все было не так… Я …

— Уведите его! — приказал Ороско. — На этот раз ты действительно влип, Прието. Правосудие воздаст тебе за твое злодеяние.

Услышав о правосудии, Марио испытал еще больший ужас. Очутиться в камере, да еще в обществе кого-нибудь из врагов, тех, кто знал его лично, его неблаговидные делишки, из-за которых его чуть не убили сегодня и заставили скрыться в доме журналиста Фернанда, означало верную смерть. Как заручиться поддержкой Ороско, который видел в нем убийцу Мишеля? Прието почувствовал, что ему необходимо бежать, скрыться в таком месте, где его никто не найдет. Марио отпрянул в сторону и бросился к двери. Один из полицейских преградил ему дорогу и мощным ударом кулака в живот остановил беглеца.

— Увидите его! — повторил приказ Ороско.

Два полицейских потащили подозреваемого к одному из автомобилей. Другие собрали доказательства и тоже удалились. Марио в полном смятении ума и чувств, зажатый на заднем сиденьи полицейскими с двух сторон, повторял, пока его везли в тюрьму:

— Это правда. Он дезинтегрировался. Я его не убивал. Я не могу находиться в тюрьме. Я не убивал. Убийца исчез…

Ороско остался наедине с трупом в доме журналиста. Инспектор размышлял. Его друга не стало. Теперь Мишель числился среди мертвых. Мишель, лучший его друг в течение многих лет…

Какими были последние моменты жизни Мишеля Фернанда? Инспектор вспомнил, как Марио без устали повторял свои измышления о двух Мишелях и о том, что один из них исчез в черном проеме.

Эта версия не должна подтвердиться. Убийство произошло согласно предположениям Ороско. Именно так. Марио Прието, запятнанный многочисленными, но недоказанными злодеяниями, на этот раз предстанет перед судом по обвинению в самом тяжелом преступлении.

Ороско подумал, что не удивится, если очень скоро узнает, что Марио Прието покончил жизнь самоубийством в камере или умер от инфаркта…

Внезапно инспектор почувствовал в воздухе легкие колебания, которые заставили его тело задрожать и испытать неожиданные ощущения. Нос Ороско уловил запах духов, неизвестных на Земле. На него нахлынула тоска по родным местам. Ороско выпрямился во весь рост. Мозг полицейского стал отрешаться от окружающей действительности. Он уже было приготовился сделать глубокий выдох.

Но память о конкретной ситуации, чувство долга пересилили инстинктивное желание перенестись в другой мир.

Ороско потряс головой, словно отгоняя навязчивую мысль, и сказал самому себе:

— Нет. Не время. «Дверь» открыта, но я еще должен остаться на Земле. Может быть, на следующей неделе. Во вторник. Когда обнаружат труп моего двойника с пулей в спине. Это будет убедительная картина смерти инспектора полиции, у которого много недоброжелателей.

Дональд Хоник

Роковая ошибка

Поблизости ничего не было за исключением нескольких сельскохозяйственных построек, разбросанных по холмам, и закусочной у обочины шоссе. Ее сверкающая неоновая вывеска ритмично мигала в ночи, настойчиво и маняще.

Вдоль шоссе шел человек, поглядывая на вывеску настороженными глазами. Шел осторожно, озираясь по сторонам. Руки были глубоко засунуты в карманы альпийской куртки с откинутым капюшоном. Пальцы правой руки сжимали рукоятку револьвера.

Футах в трестах от закусочной Кеннон остановился. Убедившись, что ни одна из трех автомашин, припаркованных у входа, не принадлежит полиции, медленно двинулся дальше. У стеклянной стены он вновь остановился и холодным, враждебным взглядом окинул сидевших внутри. Они показались ему безобидными — обычными поздними посетителями придорожных заведений.

Кеннон поднялся по лестнице и вошел. Присутствовавшие равнодушно оглядели его и вновь уткнулись в свои тарелки. В помещении было тихо. Только из радиоприемника лились плавные мелодии народных песен.

Кеннон сел за пустовавший столик в отдалении. Положив руки перед собой, вновь искоса оглядел посетителей. Все три владельца припаркованных снаружи машин находились здесь — неряшливо одетые, с обветренными, худыми лицами — явные фермеры. Да и автомобили выглядели не лучше. Кеннон большего и не ожидал, зная, где находится.

Лысый владелец закусочной, приветливо улыбаясь, обратился к нему:

— Я и не слышал, как вы подъехали. Что желаете?

— Кофе, чашку кофе.

— И все?

— Да, спасибо.

Когда хозяин отошел, Кеннон опустил голову и уставился на свои руки. Он вдруг почувствовал, как сильно устал. Долгие часы он оставался на ногах. Сейчас во что бы то ни стало нужно заполучить машину, какой бы она ни была. Пешком далеко не уйти, а из этой местности необходимо убраться подальше и поскорее. Совершенно необходимо.

Хозяин принес кофе и поставил чашку на стол.

— Может быть, все-таки что-нибудь еще? Кусок пирога, например?

— Больше ничего не надо; — ответил Кеннон.

Звучавшую по радио музыку сменила передача местных новостей. Кеннон отхлебнул из чашки и прислушался, словно кто-то обращался непосредственно к нему. Диктор начал говорить о преступнике, который сегодня пытался ограбить кассу крупного магазина. Молодой кассир, пытавшийся остановить бандита, получил пулю в сердце. Убийца разыскивается. Население предупреждалось, что он вооружен. Владельцам автомашин рекомендовалось не подвозить случайных пассажиров.

Затем диктор зачитал описание примет грабителя, как бы рассылая их в комнаты и кухни квартир, разбросанные по округе сельские дома, салоны автомобилей, ярко освещенное помещение этой закусочной.

Кеннон слушал с интересом, оценивая каждое слово. Они верно определили его примерный возраст, но немного ошиблись в цвете волос. Довольно точно указали рост и вес. И, конечно же, упомянули альпийскую куртку, которая по-прежнему была на нем.

Кеннон поставил чашку на стол и снова внимательно оглядел посетителей. Но, по-видимому, никто из них не обратил внимания на сообщение. Челюсти этих мужланов, должно быть, изрядно проголодавшихся, ритмично двигались над тарелками. Хозяин закусочной усиленно тер бархоткой полированную поверхность прилавка. По радио вновь зазвучала музыка. Кеннон немного расслабился и медленно отхлебнул кофе, держа теплую чашку в ладонях.

При звуке подъезжающей машины он повернул голову в сторону двери. Это было как раз то, что нужно — мощный автомобиль из последних моделей. На такой машине он прорвется сквозь любые пикеты, которые полиция, возможно, установила на дорогах.

Модно одетый владелец автомобиля быстрым шагом вошел в закусочную. На вид ему было лет тридцать. Кеннон отметил безупречно пошитое пальто. Оно как нельзя кстати заменило бы проклятую куртку, о которой известно каждой собаке.

— Хелло, Ли, — приветствовал гостя владелец закусочной.

Вошедший не ответил. Он казался взволнованным и направился прямо к телефонной будке в дальнем конце прилавка. Каблуки его кожаных ботинок отстукивали по кафельному полу.

Кеннон встал, бросил двадцать пять центов на стол и незаметно вышел. Он направился к намеченной машине. Подойдя, оглянулся, и убедившись, что никто в закусочной за ним не следит, открыл заднюю дверцу, проник внутрь, закрылся и притаился в темноте, прижавшись к передним сиденьям. В правой руке он сжимал револьвер.

В напряженном ожидании минуты тянулись медленно. Он уже подумал, что хозяин машины решил перекусить, однако не шевельнулся. У него хватит терпения. Ничего другого не остается.

Примерно через четверть часа Кеннон услышал стук каблуков. Затем передняя дверца открылась, свет в салоне загорелся и погас, как только дверца машины захлопнулась. Мотор включился мгновенно и ровно загудел. С быстротой ягуара автомобиль рванулся с места, и сила инерции отшвырнула Кеннона на край заднего сиденья.

Набирая скорость, машина мчалась по шоссе. Кеннон выждал несколько минут с удовлетворенной ухмылкой на лице. Затем достал из кармана револьвер и медленно привстал. Человек за рулем даже не сразу его заметил.

— Спокойно, — сказал Кеннон.

Водитель вздрогнул от удивления, наклонился вперед и оглянулся.

— Следите за рулем, — скомандовал Кеннон, приставив ему к затылку дуло револьвера.

— Кто вы такой, черт побери? — резко спросил водитель.

— Я тот, кто хочет на время воспользоваться твоей машиной. Ты остановишься, когда я скажу.

— Вы, должно быть, тот самый тип, о котором сообщали по радио, — произнес водитель, и его глаза сверкнули в зеркале над ветровым стеклом.

— Именно. Поэтому делай то, что я говорю и не пытайся разыгрывать из себя героя.

— Ты знаешь, кто здесь только что был? — спросил хозяин закусочной одного из посетителей. — Это же Ли Кастер.

— Неужели? — удивился собеседник.

— Да, это он. У него большие неприятности.

— В самом деле?

— А ты разве не слышал? Ли попался на том, что прикарманивал крупные суммы денег из фондов компании своего тестя. Старик выгнал его неделю назад. А теперь, я слышал, его бросила жена. Тесть, как говорят, решил возбудить против него судебное дело. Ты знаешь, кому он названивал сейчас отсюда? Старику, чтобы уговорить его. Я слышал, как называл его по имени.

— Судя по разговору, Ли так и не получил прощения, — заметил другой посетитель.

Хозяин рассмеялся:

— Не получил, сэр. У Ли Кастера теперь столько неприятностей, что ему не выпутаться из них.

— Тормози, говорю, — закричал Кеннон в ухо. — Тормози, дьявол тебя побери, или я прострелю тебе башку.

Ли Кастер истерически захохотал и еще сильнее нажал на акселератор. Машина летела по шоссе со скоростью свыше ста миль в час.

— Тормози! — заорал в испуге Кеннон.

— Ты совершил роковую ошибку, парень. Ты сел не в тот автомобиль. Тебе следовало выбрать другого, а не меня, — вновь захохотал Кастер.

По обе стороны шоссе громоздились скальные породы. И когда внезапно впереди грозно выросла отвесная стена, окаймляющая поворот, Ли что есть силы нажал на педаль скорости, оторвал руки от руля и закрыл лицо.

Роберт Артур

Смертницы

Уже в десятый раз в этот день голосом, который слегка дрожал, Марта Холсей перечитывала вслух заметку, опубликованную в «Еженедельных новостях».

«Фирма по продаже недвижимости «Боггс энд Боггс» извещает о предполагаемой продаже старого особняка, расположенного напротив здания суда. Этот особняк принадлежал сестрам Марте и Луизе Холсей, дочерям покойного судьи Гирэма А. Холсея. О продаже особняка распорядилась племянница сестер миссис Эллен Холсей Голдвин».

На этот раз сидевшая в инвалидном кресле Луиза ничего не сказала. Лишь с выступившими голубыми венами ее руки нервно теребили края пледа, согревавшего колени. Единственным собеседником Марты, казалось, был северный ветер, хлеставший по стеклам окна ветками стонущих под его порывами деревьев.

Еще рано утром, до завтрака, когда Марта вытащила газету из почтового ящика, сестры внимательно изучили и обсудили содержание заметки. Вначале Луиза настаивала, что это какая-то ошибка. Но Марта презрительно отвергла такую возможность. Затем Луиза предложила позвать Эллен, чтобы та все им объяснила. Однако какое-то глубокое внутреннее чувство осторожности побудило Марту отвергнуть и эту идею.

Теперь после долгих размышлений про себя и вслух, когда Марта утомилась и утомила сестру различными предположениями, ответ на мучавшие вопросы пришел к ней внезапно. Единственно возможный ответ. Все стало на свои места. Мгновенно нашлось убедительное объяснение странным событиям, которые происходили в последнее время, включая и смерть кошки Куинни на прошлой неделе.

У Марты от озарения перехватило дыхание. Обретя голос, она тихо и спокойно сказала правду Луизе:

— Я убеждена, что Роджер и Эллен хотят нашей смерти.

— Нашей смерти? — Луиза посмотрела на сестру недоуменно. — О, нет, нет, Марта!

— Другого объяснения нет, — категорично заметила Марта.

Ее черты лица, серого и изрезанного морщинами, были высечены словно из гранита. Несмотря на свои восемьдесят лет, она не утратила сообразительности, и ее голубые глаза сверкали убежденностью.

— Теперь я понимаю, почему Роджер и Эллен так настаивали, чтобы мы переселились из особняка к ним, — продолжала рассуждать Марта. — Ясно также, почему они уговорили нас подписать распоряжение о передаче права на владение особняка Эллен. Под предлогом освобождения нас от утомительных и обременительных обязанностей, как выразился Роджер. Правда всегда проста, если взглянуть фактам в лицо, — говорила Марта. — Сначала Роджер и Эллен изолировали нас от всех наших друзей и соседей. Теперь они осмелели настолько, что объявили о продаже нашего дома. Скоро, очень скоро они рассчитывают стать владельцами наших акций и ценных бумаг.

— Но они не могут получить их, пока мы живы! — воскликнула Луиза.

— Вот именно об этом я тебе И толкую.

Марта встала и проковыляла к окну комнаты с двумя кроватями, где они обитали. Вывих правого бедра мешал ей нормально двигаться. Старая женщина приоткрыла окно и подставила лицо холодному осеннему ветру.

— Тобби, Тобби! — позвала она кота. — Тобби, иди сюда!

Она не услышала привычного ответного «мяу». Ласковое существо, покрытое густой шерстью, не прыгнуло на подоконник. Марта задвинула наглухо раму и похромала обратно к столу с ярким желтым кругом посередине от света небольшой электрической лампы.

— Сначала Куинни, теперь Тобби, — сказала она, обращаясь к сидевшей неподвижно в инвалидном кресле сестре. — Вот что я тебе скажу, Луиза. Завтра или на следующий день Роджер принесет сюда мертвого Тобби и будет разыгрывать крайнее огорчение, как он это делал на прошлой неделе, когда принес Куинни. Отравленную, конечно.

Марта пристально посмотрела на сестру. У той слезы навернулись на глазах.

— Бедная Куинни, — прошептала Луиза. — Роджер сказал, что кошка, возможно, съела отраву, которую разбрасывают фермеры для лисиц на огородах. Фермеры часто так поступают.

— Разве могла Куинни съесть что-нибудь подобное, после того как ты кормила ее восемь лет из собственных рук? — спросила Марта. — Куинни была очень разборчива в еде. Я скажу тебе, кто отравил Куинни. Это сделал Роджер и только он!

Луиза уставилась на сестру. Снаружи ветер еще сильнее затряс деревья.

— Но почему он так поступил?

— Подумай сама немного. Вспомни, как ты себя чувствовала весь прошлый месяц. Приступ слабости, недомогания в один день, и вроде бы нормальное состояние на следующий. И так — целый месяц! Как ты объясняешь такие странные перепады?

— Ну, если тебе уже семьдесят пять…

— Чепуха. У тебя никогда не было таких перепадов самочувствия, когда мы жили в нашем доме.

— Да. Со мной такого там не было.

— То-то! Я уверена в виновности Роджера. Не забывай, что он фармацевт и имеет свободный доступ ко всяким снадобьям, в том числе и ядам.

— О, Марта! Этого не может быть!

— Роджер — очень умен. Он пользуется ядом малыми дозами с тем, чтобы мы постепенно чувствовали себя хуже и хуже, пока в один прекрасный день, прекрасный, разумеется, для него, мы не умрем… умрем якобы от обычных болезней. — Марта почти прошептала последние слова. — У тебя наблюдаются, Луиза, все признаки постепенного отравления. Мышьяком, по всей вероятности. Куинни ела из твоей тарелки. Будучи очень маленькой, она умерла, а твое состояние ухудшилось. Роджер выдумал всю эту историю относительно разбросанной фермерами отравы.

Марта глубоко задышала. И презрительно продолжила:

— Затем Роджер понял, что то же самое может произойти и с Тобби. Но кот мог умереть на глазах у нас, и мы бы заподозрили неладное. Поэтому он решил избавиться от Тобби навсегда. И бедный, бедный Тобби исчез.

— О, как это ужасно! — поежилась Луиза. — Однако на чем ты делаешь свои выводы?

— На основе веских доказательств. И одно из них — покупка Роджером вчера новой машины.

— Но это вовсе не новая машина, — возразила Луиза. — Он купил подержанный автомобиль, который необходим Роджеру, чтобы ездить по округе зимой.

— В том-то все и дело. Необходим! Роджеру и Эллен очень нужны деньги. Ты же знаешь, как мало зарабатывает Роджер в аптеке мистера Джебвея. Ты должна принять во внимание все факты. Два года назад Роджер появился здесь. Словно с неба упал. Его никто не знал. Он встречает Эллен и тут же женится на ней!

Но почему? Эллен — далеко не красавица. Что привлекло в ней Роджера? Я тогда еще не могла этого понять. Теперь я знаю. Он женился на нашей племяннице только потому, что она наша единственная наследница. У нас — особняк, отец оставил нам акции, ценные бумаги. И Роджер решил воспользоваться случаем. Он задумал прибрать к рукам все наше состояние, отравив нас.

— Возможно, он женился на Эллен не по любви, — заметила Луиза, но тень сомнения легла на ее маленькое морщинистое лицо. — У Эллен действительно весьма заурядная внешность. Но у нее добрый характер, а мужчина не всегда выбирает себе жену по тому, как она выглядит.

Марта прицелилась своим указательным пальцем в сестру.

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, что Эллен изменилась. Ты определенно заметила, какой скрытной она стала. Ведь она ничего нам не сказала, что хочет продать особняк. Ты заметила, как она и Роджер тайно переглядываются, когда думают, что мы не наблюдаем за ними? И всегда, стоит нам заговорить о деньгах, они тут же меняют тему разговора.

Марта наклонилась вперед и понизила голос:

— Я совсем забыла. Они могут подслушивать, стоя за дверью. Еще раз тебе повторяю: посмотри на факты. Мы были счастливы в нашем особняке. Прошлым летом Роджер и Эллен пытались убедить нас, что они обеспокоены нашим положением. Обеспокоены тем, что у меня постоянный вывих бедра, и тем, что ты не можешь самостоятельно передвигаться из-за твоего артрита. Они утверждали, что мы уже не в состоянии сами за собой должным образом ухаживать. Какая чепуха! Ведь мы могли бы продать акции и ценные бумаги и нанять служанку и повара.

Но нет. Как старые глупые создания мы позволили себя уговорить. Мы выдали Эллен доверенность и переехали к ним. И теперь мы совершенно одни. Нас никто не посещает. И мы вряд ли сможем когда-нибудь покинуть этот дом. Мы даже не получаем никакой почты. Даже судья Бекк не проведал нас. Три дня назад я написала ему письмо, прося — нет, умоляя — его зайти к нам. Написала, что мы хотим обсудить с ним нечто очень важное.

— Ты написала судье Бекку письмо? — воскликнула Луиза. — И ничего не сказала мне об этом?

— Я поступила так потому, что не хотела тебя волновать своими подозрениями. Но теперь уверена, что нас замыслили отравить. И я намерена поставить судью в известность обо всем. Если, конечно, мы когда-нибудь увидим его. Думаю, Роджер не передал мое письмо по назначению.

Марта плотно сжала губы. И после некоторого молчания процедила сквозь вставные зубы:

— Ничего не поделаешь. Роджер торопится. Ясно, что он замышляет разделаться в первую очередь с тобой. Затем покончить со мной. И никто ничего не заподозрит!

— О, Марта! — Бледно-голубые глаза Луизы тревожно заблестели.

— Я хочу позвать их и послушать, что они скажут. Нет, я не собираюсь предъявлять им обвинения. Но по их ответам мы сможем определить, как много они от нас скрывают.

Марта прохромала к двери, соединявшей комнату с небольшим холлом и остальной частью дома. Открыв ее, позвала:

— Роджер! Эллен!

— Да, тетушка? — послышался голос молодой женщины.

Марта вернулась на свое место, и вскоре в комнате появилась Эллен, особа на вид лет тридцати, пучеглазая, со скошенным подбородком и озабоченным выражением на лице. Она вытерла руки о фартук и улыбнулась:

— Через минуту я принесу ужин. Тушеная говядина на этот раз. Неплохо звучит?

— Спасибо, Эллен, — ответила Марта. — Но мы хотели бы поговорить с Роджером.

— Кто-то меня спрашивает? — В холле послышались тяжелые шаги, и за спиной Эллен появился Роджер, приземистый, упитанный субъект с курчавыми волосами, симпатичную внешность которого несколько портили резкие губные складки и очки в массивной роговой оправе.

— А вот и я, тетушка, в целости и сохранности, — Роджер засмеялся, словно ему показалось, что он удачно пошутил. — Чем могу быть полезен?

Он обнял жену за талию и улыбнулся старым женщинам. Но скрытые стеклами очков его глаза, казалось, не улыбались, а старались проникнуть в тайные мысли Марты и Луизы.

— Мои три любимые девочки все вместе под одной крышей, — продолжал острить Роджер. — Мой тайный маленький гарем.

— Он легонько похлопал Луизу по руке.

— Роджер, я несколько удивлена тем, что судья Бекк до сих пор нас не навестил, — сказала Марта — Ты передал ему мое письмо?

— К сожалению, нет, — Роджер немного смутился. — Я оставил письмо его секретарю. Я хотел сегодня сказать вам об этом. Судьи Бекка нет в городе.

— Нет в городе? — словно эхо отозвалась Луиза.

Роджер прокашлялся, и даже Луиза заметила, как он переглянулся с женой.

— Судья Бекк уехал в Бостон по делу. Его секретарь сказал мне, по весьма важному делу.

— Но какие у судьи дела в Бостоне? — сурово спросила Марта.

— Он уехал туда по просьбе местного жителя, — ответил Роджер. Выражение неловкости на его лице усилилось.

— И когда судья вернется? Судья Бекк терпеть не может Бостона.

— Через день или два. Как только он вернется, ему вручат ваше письмо, тетушка.

— Ммммм… — Марта быстро посмотрела на сестру. Та чуть кивнула ей головой, давая ясно понять, что она тоже видит, как Роджер изворачивается.

— Мы прочли в газете заметку, Роджер, — продолжала допрос Марта. — В ней утверждается, что Эллен намерена продать наш особняк при посредничестве фирмы «Боггс». Используя, разумеется, доверенность, которую мы ей дали. В этой заметке все верно?

Опять сестры увидели, как муж и жена переглянулись. От наигранной бодрости Роджера не осталось и следа.

— Да, там все верно напечатано, тетушка Марта, — сказал он. — Дом нуждается в капитальном ремонте. Мы думали, вы будете счастливы с нами, и мы… мы решили, что лучше продать особняк.

— Роджер! — Марта встала и оперлась о свою трость. Она пристально уставилась на мужа племянницы. Тот отвел глаза. — Я хочу напомнить тебе, что мы согласились жить здесь с вами только при том условии, что мы в любой момент можем вернуться к себе обратно, в особняк. Не так ли, Эллен?

— Да, вы правы, тетушка Марта. — Руки Эллен нервно теребили края фартука.

— Это подразумевает, что мы не желаем продавать особняк. Пока мы живы.

— Мы хотим вернуться обратно, — сказала Луиза дрожащим голосом.

— Но, тетушка Луиза, — запротестовала Эллен. — Вы не можете этого сделать!

— Почему же, интересно? — вмешалась Марта.

— Почему? Зима приближается, — пояснил Роджер, обретая уверенность. — В особняке не функционирует отопительная система. Отремонтировать ее — долгое и дорогостоящее занятие. Может быть, следующим летом что-нибудь удастся сделать. Но нет ничего хуже для больного организма, чем старое и холодное помещение. — Он говорил почти умоляющим тоном, хотя складки у его рта, казалось, стали еще заметнее. — Кроме того, как уже сказала Эллен, мы хотим, чтобы вы жили с нами. Мы думали, вам здесь хорошо.

Луиза открыла рот, чтобы спросить еще кое-что, но Марта ее опередила.

— Мы подумаем об этом и обсудим с судьей Бекком, — сказала она.

— Вот и ладно. А теперь, Эллен, давайте поужинаем. Мне сегодня придется подежурить в аптеке. Мистер Джебвей приболел гриппом.

Роджер и Эллен удалились в свои комнаты.

Марта спросила Луизу.

— Ну, что? Теперь-то ты согласна со мной?

— О, да! — вздохнула Луиза. — Ведь, дорогая, он наговорил столько лжи! Отопительная система в нашем особняке всегда была в порядке. У нас никогда не возникало никаких проблем на этот счет с тех пор, как отец проложил трубы тридцать семь лет назад.

— А как тебе нравится сказка о каком-то жителе Бостона, по делу которого уехал судья Бекк? — спросила с явным презрением Марта, смотря сестре прямо в глаза. — И ты заметила, как вдруг Роджер решил, что ему надо срочно идти в аптеку? Он явно не хотел, чтобы мы его расспрашивали дальше. Похоже на то, что он намерен взять еще больше яда из запасов мистера Джебвея.

— Тише, Марта, — Луиза приложила палец к своим трясущимся губам.

В эту ночь сестры спали плохо. Марта несколько раз вставала, надевала халат, ковыляла к окну, чтобы позвать Тобби. Но так и не услышала знакомого «мяу».

— Тобби мертв, — сказала Марта сестре на следующее утро. — Мы никогда больше его не увидим.

— Бедный Тобби! — Слезы покатились из глаз Луизы. — Племянница и ее муж — ужасные люди. Раньше я думала, что Эллен такая добрая.

— Она такой и была, — заметила Марта. — Однако под влиянием Роджера ее характер совершенно изменился. Жена обычно следует за мужем.

— Но неужели она готова помочь ему убить нас?

— Пока что они довольствовались тем, что убили наших кошек. Мы должны каким-то образом помешать им убить нас. У меня есть план. — Голос Марты посуровел. — Мне не хочется осуществлять его, но, если возникнет необходимость…

В холле послышались шаги, и в комнату вошла Эллен с подносом в руках.

— Доброе утро, — сказала она и поставила тарелки с едой на стол. Эллен выглядела так, словно тоже не выспалась. — Вареные яйца, горячие пирожки и чай. Вкусно и питательно. Между прочим, ночью были заморозки, и вода в ведре, которое я выставила наружу, покрылась льдом.

— Мы почти не спали, — заметила Марта. — Нас беспокоило отсутствие Тобби.

— О, тетушка, разве он не вернулся? — Эллен, казалось, была искренне огорчена. — Надеюсь, с ним ничего не произошло. Возможно, кот где-то бродит по округе. Но я уверена, он объявится.

— Я не могу есть. Правда, не могу, — жалобно пробормотала Луиза, когда Эллен ушла. Она едва надкусила покрытый золотистой корочкой пирожок.

— Мы должны сохранить наши силы, — сказала Марта. — Поешь вареных яиц. Они в скорлупе, поэтому совершенно безвредны. И выпей немного чаю.

— Я попытаюсь. — Луиза справилась с одним яйцом и чашкой чая. Марта съела все яйца и пирожки, лежавшие на ее тарелке. Но чай показался ей слишком крепким.

— Как ты думаешь, ты сможешь добраться до телефона и позвонить судье Бекку? — спросила Луиза, когда они покончили с едой.

— Ты забыла! — Марта выразительно посмотрела на сестру. — Прошлым месяцем Роджер убрал из дома телефонный аппарат.

— О, господи, я действительно забыла, — воскликнула Луиза. — Он сказал, что пользование телефоном слишком дорого.

— А мы ведь предложили ему оплачивать счета. Таким образом он изолировал нас.

— И теперь мы лишились всякой возможности позвать на помощь! — в голосе Луизы прозвучала паника.

— Да, лишились. Я уже говорила тебе вчера вечером: у меня есть план. Мне крайне не хочется приводить его в жизнь, но, если это будет абсолютно необходимо, я сделаю то, что задумала. А сейчас почитаем газету. Сделаем вид, что мы чем-то заняты. Что тебя интересует?

— Почитай мне траурные извещения. Может быть, кто-то из наших знакомых умер. — Лицо Луизы помрачнело. — Мы уже не в курсе последних событий. Раньше Мэри Томпсон рассказывала нам обо всем. Но с тех пор, как она перестала к нам ездить.. — Луиза услышала, как Марта ахнула. — В чем дело?

— Здесь напечатано о Мэри Томпсон!

— Она, надеюсь, не умерла? — встревожилась Луиза.

— Нет. — Марта поджала губы. — Но лучше бы она умерла. В газете пишут, что ее поместили в дом для престарелых.

— Нет, не может быть!

— По ее собственной просьбе. Бедняжка! — Марта грустно покачала головой. — Только представь: женщина ее возраста вынуждена доживать свои дни в этом ужасном месте! В холоде, в грязи, в обществе крыс. Этот интернат называется «Райская обитель». Но прекрасные названия не делают жизнь прекрасной. Все знают, что это приют для нищих, позор для всей округи. Лучше бы Мэри умерла!

Бедная Мэри! — скорбно сказала Луиза. — О, я никогда не забуду те счастливые вечера, когда она приезжала к нам на чай. Мы сидели у камина, в тепле. Кошки дремали у наших ног, и Мэри рассказывала нам всякие интересные истории.

На лице Луизы появилось выражение ребячьего азарта:

— Если бы нам удалось вернуться в наш особняк, мы бы пригласили Мэри жить с нами! Мы бы наняли людей, готовых нам помочь, и все было бы так прекрасно!

— Мы это сделаем! — пообещала Марта. — Наша подруга Мэри Томпсон не умрет в приюте. Мы найдем средства, чтобы помочь ей.

Перспектива вновь оказаться в родном доме, да еще и в обществе словоохотливой Мэри Томпсон, на несколько минут улучшила настроение Луизы. Она принялась распускать свое лучшее шерстяное платье, которое носила двадцать лет назад. Внезапно Луиза прервала свое занятие.

— Я … я плохо себя чувствую. — Секунды две она помолчала, затем испуганно посмотрела на сестру. — Мне плохо. Я лучше прилягу.

Марта помогла ей улечься в постель, помассировала запястья.

— Тебе лучше? — спросила она через некоторое время.

— Я странно себя чувствую, — прошептала Луиза. — Ощущение слабости, беспомощности… И странная сухость во рту. Словно… словно меня отравили! — Последние слова вырвались из ее рта свистящим шепотом. Сестры посмотрели друг на друга, словно одна и та же мысль пришла одновременно им в головы.

— Чай! — сказала Марта. — О, он очень умен. Роджер. Я чай не пила. Ты ограничилась чашкой. Это тоже немного. — Она схватила сестру за руки. — Я уверена, что этого недостаточно, чтобы отравить тебя. Я убеждена, что Роджер намеревается покончить с нами постепенно, чтобы все выглядело естественно. Но мы должны потребовать, чтобы к нам пригласили доктора Робертса. Доктор передаст судье Бекку нашу просьбу явиться сюда.

— Ты такая проницательная, Марта! — восхищенно прошептала Луиза.

— Пока мы не встретимся с судьей, мы никому не должны говорить, что подозреваем Роджера и Эллен, — предупредила Марта. — Если Роджер догадывается, что нам известно о его замыслах, он не будет медлить.

— Не будет, конечно, не будет…

Однако Эллен, зайдя к старым женщинам, не изъявила желания вызвать врача. Племянница посуетилась вокруг Луизы, предложила ей выпить аспирин и бикарбонат, положила в постель бутылку с горячей водой. Марта продолжала настаивать на вызове врача, и в конце концов Эллен неохотно согласилась. Она одела пальто и отправилась к соседям, которые проживали в четверти мили и у которых был телефон. Вернувшись, она сообщила своим родственникам, что доктор Робертс занят приемом родов и, как только освободится, прибудет.

Часы тянулись медленно. Луизе не стало хуже. Но она оставалась в постели, издавая время от времени стоны. Марта массировала ей запястья и растирала виски одеколоном. Обе они отказались от ланча к видимому огорчению Эллен.

— Но вы должны есть, — настаивала племянница. — Это необходимо для поддержания ваших сил.

— Я хорошо позавтракала, — заявила Марта. — И я уверена, что Луиза почувствует себя хуже, если она съест что-нибудь при ее теперешнем состоянии. Если желудок расстроен, лучше поголодать.

С обиженным и обеспокоенным видом Эллен унесла поднос с едой.

Доктор Робертс явился после полудня. Низкорослый, тучный, с остатками седых волос на черепе он страдал отдышкой и был немного моложе двух сестер.

— Так в чем дело? В чем же дело? — спросил он, усаживаясь и нащупывая пульс Луизы. — Ммммм… Пульс учащенный. Покажите мне ваш язык, молодая леди.

Марта с озабоченным видом находилась рядом и наблюдала, как доктор Робертс потянулся за своим стетоскопом и послушал биение сердца Луизы.

— Вы чем-то расстроены, Луиза? — спросил врач, поглаживая свой подбородок. — Эллен сказала мне, что ваш кот потерялся.

— Кошку отравили, — вмешалась Марта. — А теперь Тобби исчез. Мы опасаемся, что он тоже отравлен.

— Мммм… Это весьма прискорбно. Боюсь, вы придаете слишком большое значение домашним животным. Я выпишу вам лекарство, которое приготовит Роджер в аптеке. Вам очень повезло, что в доме фармацевт. Это резко снижает расходы на лечение. Лекарства в наши дни очень дороги.

— Слишком большое значение! — протестуя, воскликнула Луиза. — Да знаете ли вы, доктор…

Марта жестом призвала сестру к молчанию. Врач, занятый составлением рецепта, ничего не заметил.

— Доктор, — сказала Марта, когда Робертс собрался уходить. — Вы не передадите судье Бекку на словах кое-что от нас?

— Конечно, конечно, Марта. Но что именно? — Врач встал и провел ладонью по лысине.

— Попросите его, чтобы он зашел к нам сегодня. Скажите ему — это очень важно!

— Важно? Мммм… Но мне крайне не хочется заставлять судью выходить из дома в такую погоду. Несколько дней назад он простудился.

— Так, значит, он не в Бостоне? — взволнованно спросила Луиза.

— В Бостоне? Откуда вы это взяли? Он был нездоров, когда я видел его в последний раз.

— Пожалуйста, попросите его прийти, — взмолилась Марта. — Передайте ему: речь идет о жизни и смерти!

— О жизни и смерти? Мммм… — Седые пышные брови врача поползли вверх. — Хорошо, хорошо… Если он будет чувствовать себя нормально… Но вы не очень-то переживайте по поводу Куинни и Тобби. Найдите себя парочку милых котят, заботьтесь о них, и ваше настроение улучшится.

— Когда мы вернемся в наш особняк, мы, разумеется, так и поступим, — твердо сказала Марта. — Очень приятно наблюдать за играющими у огня камина котятами.

— Вы хотите вернуться в особняк? — врач искоса посмотрел на Марту. — Но зачем вам это нужно? Для вас — это слишком большое сооружение. Слишком большое. Вы не можете поддерживать порядок в особняке. Я советую вам оставаться здесь, где о вас заботятся.

Доктор Робертс удалился. Сестры услышали, как Эллен задержала врача в холле. Марта прохромала к двери и прислушалась. Через минуту она вернулась к постели Луизы.

— Он сказал ей, что у нас плохое настроение. Что мы чем-то обеспокоены, — сообщила Марта. — И прописал успокаивающее.

— Успокаивающее! Мы должны были ему сказать, что нас хотят отравить!

— Он бы не стал слушать. Разве, ты не видишь? Роджер и Эллен одурачили всех. Все думают, что они добрые, заботливые, сердечные люди, которые искренне ухаживают за двумя беспомощными женщинами.

Марта в отчаянии заломила руки.

— Луиза, даже если судья. Бекк придет сегодня сюда, он нам не поверит. Мне это ясно теперь. Через месяц мы обе будем лежать в могилах, и все будут сочувствовать Роджеру и Эллен.

— Может быть, нам следует отдать наши акции и ценные бумаги Роджеру и Эллен? — прошептала Луиза. — У них тогда не будет причины убивать нас.

— Определенно не будет, — отрезала Марта. — Тогда они просто отправят нас в приют. Ты хочешь умереть в этом ужасном заведении?

— Лучше я умру здесь. Но никто не захочет поверить нам…

— Нам остается только одно. Бежать!

Порывы ветра сотрясали стекла окна.

— Но, Марта! — Луиза даже приняла сидячее положение. — Ты же знаешь, мы не можем бежать. Ты даже не сможешь дойти до дома соседей, что в четверти мили отсюда. Тем более ты не сможешь откатить меня туда в коляске. Мы замерзнем до смерти. Послушай, какой ветер!

Однако Марта лишь загадочно улыбнулась.

— Я же тебе говорила: у меня есть план. Мы спасемся, и ты не бойся!

— Предположим, твой план удастся. Они заявят, что мы выжили из ума и заберут нас обратно.

— Я это тоже принимаю во внимание. Нам необходимо бежать. Они будут вынуждены позволить нам жить в нашем старом доме. Но следует дождаться, когда Роджер вернется.

Несмотря на проявленное Луизой любопытство, Марта не стала раскрывать перед ней детали своего плана.

К вечеру погода ухудшилась. Температура воздуха понизилась. И, когда наступили ранние сумерки, сестры почувствовали, как холод проникает снаружи в комнату сквозь щели оконной рамы. Марта начала собирать их личные вещи и бижутерию, затем завернула жалкие пожитки в старую шаль.

— Многого мы не сможем взять с собой, — заметила она. Нам придется оставить большую часть нашей одежды здесь. Но мы можем продать несколько акций и купить себе новые вещи.

Луиза почувствовала себя лучше и уже сидела в кровати.

— Мне хотелось бы побольше узнать о твоем плане. Ведь ты не сможешь везти меня в инвалидной коляске так далеко. Мы наверняка замерзнем.

— Помощь придет вовремя, — пообещала Марта. — А теперь запомни: Роджер и Эллен не должны ничего заподозрить. Они — убийцы. Они уже убили Куинни и Тобби и хотят убить нас. Молчи. Я сама буду с ними разговаривать.

— Пусть будет по-твоему, — неохотно согласилась Луиза. — Но при всех обстоятельствах нам не следует есть обед.

— Разумеется. А теперь … тссс… Роджер пришел. Я слышу, как Элен направляется сюда.

Раздалось позвякивание посуды, и в комнату вошла Эллен, неся поднос с тарелками и столовыми приборами. За ней появился Роджер. Его глаза поблескивали сквозь толстые стекла очков.

— Доктор Робертс заказал мне изготовить для вас специальное лекарство, тетушка Луиза, — сказал Роджер. Он широко обнажил зубы в улыбке и достал из кармана пузырек, подбросил и поймал его. — Чистый золотой песок будет дешевле этого лекарства. Но через неделю вы себя почувствуете как молодая кобылка.

— Благодарю вас, Роджер. Я приму лекарство позже.

— Его нужно пить перед едой. Таково указание врача. Вот лекарство. Проглотите.

Он протянул ей на ладони розовую малюсенькую капсулу и другой рукой подал стакан воды. Луиза умоляюще посмотрела на Марту, затем проглотила пилюлю.

— Вот и хорошо, моя дорогая. Лекарство нужно принять еще один раз сегодня. Перед сном.

— Вы не видели Тобби? — спросила Марта. — Его все еще нет.

Роджер облизал губы. Эллен быстро сказала:

— Тобби? Нет, мы его не видели. Но я уверена, он объявится. Ему, очевидно, захотелось побродяжничать.

— Я, кажется, слышала, как он мяучит в подвале. Так жалобно. — Марта с беспокойством посмотрела на племянницу и ее мужа. — Пожалуйста, Роджер, спуститесь сейчас в подвал и посмотрите, там ли Тобби.

— В подвал? — Эллен и Роджер недоуменно переглянулись.

— Я не могу понять, как он может там оказаться? — спросил Роджер, обращаясь к жене.

— Ну, пожалуйста, Роджер. Спустись и посмотри, — ответила Эллен и добавила: — Вы тоже слышали, как он мяукал. Луиза?

— О. да. Я почти уверена, что он в подвале.

— Особого труда не составит убедиться, там он или нет, не правда ли, Роджер, — заметила Эллен. — Возможно, кот забрался туда два дня назад, когда я доставала консервы.

— Хорошо. Я пойду и посмотрю. — Роджер приподнял и опустил плечи, словно ему не оставалось ничего другого делать.

— Итак, в подвал на поиски старины Тобби!

Он вышел в холл, и они услышали, как он стал спускаться по лестнице в подвал. Немного погодя до них донесся его приглушенный голос:

— Кота вроде бы здесь нет.

— Эллен, пожалуйста, спустись тоже и помоги Роджеру. У него такое слабое зрение, — настойчиво попросила племянницу Марта. — Тобби может прятаться за кучей угля.

— Хорошо, тетушка, — ответила Эллен и спустилась в подвал, где находился ее муж. — Тобби, Тобби, — послышалось, как она зовет кота. — Иди сюда, Тобби!

Марта быстро проковыляла в холл, тихо опустила дверь, ведущую в подвал и задвинула тяжелый засов.

— Вот и все! — воскликнула она торжествующе. — Теперь мы спасены!

— Но мы замерзнем! — заныла Луиза, когда Марта почти выволокла ее из постели и одела в теплое пальто. — Они заберут нас обратно!

— Нет, этого они не сделают.

Марта надела свое пальто, натянула на голову шаль и посадила Луизу в инвалидную коляску. Роджер и Эллен, обнаружив, что их закрыли в подвале, громко стучали в дверь, закрытую на засов.

— Тетушка Марта, — кричала Эллен. — Выпустите нас. Зачем вы так поступили?!

— Эй, тетушка! — вторил жене Роджер. — Шутка вам удалась. Но выпустите нас. Тобби здесь нет. Мы все осмотрели.

— Его там нет, потому что они убили его, — Марта убежденно сказала Луизе.

Она вытолкнула инвалидную коляску в холл, а затем через входную дверь по нескольким ступенькам во двор. В почти непроницаемой темноте осеннего вечера выл ветер. Шуршали и скрежетали голые ветки деревьев.

Луиза испуганно заохала, но Марта, не обращая на это внимания, откатила сидевшую в коляске сестру по тропинке примерно футов на сто от дома. Затем она развернула коляску и поставила тормоза на колеса.

— Жди меня здесь. Я сейчас вернусь.

Марта похромала обратно к дому, не обращая внимание на доносившиеся из подвала умоляющие вопли. Закутавшись в пальто, Луиза ждала ее в темноте. Холодный ветер трепал платок на ее голове, словно иголками колол кожу лица. Вскоре Марта появилась, держа в руке узелок с пожитками.

— Марта! — закричала Луиза. — Я замерзаю. Что ты намерена делать?!

— Сейчас ты увидишь. — Марта, тяжело дыша, остановилась у нее за спиной и оперлась на свою трость. — Сейчас ты увидишь, Луиза. Внимательно посмотри на дом.

Луиза посмотрела. Сначала она заметила в боковом окне, где располагалась их комната, желтый язычок пламени. Несколько мгновений язычок колебался в нерешительности, затем взметнулся к потолку. Разрастаясь, он превратился в чудовище из огня, которое с каждой секундой продолжало увеличиваться, становясь все ярче и сильнее. Ветер своими порывами подгонял огонь и очень скоро все строение воспламенилось.

— Пожар! — крикнула Луиза. — Дом горит!

— Я разлила керосин из бидона, что стоял в холле, по полу нашей комнаты и подожгла его, — сказала Марта. — Не забывай: Эллен и Роджер намеревались убить нас. Они убили наших любимцев. Мы должны были как-то защитить себя. У нас не было другого выхода.

Голос Марты задрожал от напряжения.

— И запомни. Мы никому не скажем о том, что они замышляли и что произошло. Они наши родственники. Никто нам не поверит. Пусть все думают, что произошел трагический несчастный случай. Ты меня понимаешь?

— О, да, да! — ответила взволнованно Луиза. — Ты такая умная. Кто-нибудь увидит огонь и вызовет пожарную команду. Не так ли?

— Так. На пожар кто-то обязательно должен поспешить. Это был единственный способ позвать кого-нибудь нам на помощь. Единственный, учитывая нашу беспомощность. Теперь никто не помешает нам вернуться в наш особняк.

Старухи замолчали, наблюдая за пожаром. Они молча смотрели, как занялась огнем и рухнула крыша, а за ней и стены. Где-то вдалеке послышалась пожарная сирена.

— Мне так тепло от этого огня, — пробормотала Луиза, выставив вперед ладони с растопыренными пальцами навстречу пышущему смертью жару. — Мне так хорошо…

Когда, наконец, взвизгнули тормоза пожарной машины, и выскочившие из нее люди развернули шланги и другое оборудование, в сущности, им уже нечего было делать.

Горевшие в камине поленья уютно потрескивали. Марта и Луиза сидели в гостиной дома судьи Бекка, наблюдая за маленьким огнем и видя в нем счастливые картинки своего ближайшего будущего.

— Скоро мы снова будем дома, — тихо сказала Луиза. — Котята будут играть на ковре, и Мэри Томпсон украсит нашу компанию. Миссис Роджерс обещала прислать молодую женщину, которая за двадцать пять долларов в неделю будет работать у нас служанкой. Мы вполне можем себе это позволить.

— Нам определенно хватит денег, чтобы безбедно прожить до конца наших дней, — охотно согласилась Марта. — Кажется, судья идет.

Дверь открылась, но вместо человека в гостиную прокрался большой сиамский кот. Он прыгнул к Марте на колени и удовлетворенно замяукал.

— Тобби! — воскликнула Луиза.

— Тобби! — отозвалась эхом Марта.

— Я подумал, что кот станет для вас приятным сюрпризом, — сказал судья Бекк довольно сухим тоном, входя в гостиную. В свои шестьдесят лет он сохранил величественную осанку и держал себя очень прямо. — Что-то должно сглаживать даже самые тягостные минуты жизни. Один из пожарников подобрал кота недалеко от пепелища.

Судья пожал формально руки старухам и затем шумно просморкался в носовой платок.

— Извините, — сказал он. — Простудился еще до поездки в Бостон. Ужасный город. Шум. Суета.

— Как — вы были в Бостоне? — изумилась Марта. Ее рот внезапно побелел.

— Я там провел три дня. Зря потратил время, должен вам сказать.

Судья уселся в кресло и покачал головой.

— Какая трагедия! Деревянные дома — часто огненные ловушки. Но лучше уже не говорить об этом. Лучше не копаться в пепле, насколько я понимаю. Теперь, когда Роджера и Эллен не стало, я хочу поговорить с вами… о вас.

— О, с нами все в порядке, — заметила поспешно Луиза. Мы поселимся снова в нашем особняке. И мы хотим, чтобы Мэри Томпсон жила с нами. Она не должна оставаться больше ни одного дня в таком кошмарном месте, как интернат для престарелых.

Судья снова просморкался. Затем мрачно уставился на золотую цепь от своих карманных часов.

— Марта… Луиза… — Он сделал паузу. — Мне нелегко вам это сказать, но моя поездка в Бостон имела прямое отношение к вам.

Две пары блестящих от напряжения старческих глаз уставились на судью.

— Прямое отношение к нам? — переспросила одна из сестер.

— Да. Дело касалось того наследства, которое оставил ваш отец. Как известно, оно состояло из определенной суммы денег, которую вы давно потратили, и из акций и ценных бумаг одной из железнодорожных компаний в Торонто.

— И что же? — спросила Марта.

— В наши дни многие компании, особенно железнодорожные, переживают серьезные трудности. Та компания, чьими акциями вы владели, разорилась прошлым летом. Вот почему Эллен и Роджер забрали вас к себе. Они хотели заботиться о вас, учитывая, что вы остались без средств к существованию. Эллен взяла у вас доверенность на право распоряжения особняком и другим оставшимся имуществом для того, чтобы скрыть от вас, что вы разорены. Я давно хотел сказать вам правду, но ваша племянница отговорила меня, убедив, что это может вредно отразиться на вашем здоровье. Вот почему мы держали все в секрете.

Судья помолчал и сурово посмотрел на старух.

— Вы должны знать, Марта и Луиза. К несчастью для вас старый особняк непригоден для жилья. Признаться, мы даже не можем найти для него покупателя. У вас нет денег, чтобы привести особняк в порядок. У вас вообще нет никаких денег.

Судья опять умолк и затем вкрадчиво продолжил:

— Вы, очевидно, не раз удивлялись, почему Роджер и Эллен иногда что-то от вас утаивали, выглядели смущенными… Почти виноватыми. Не так ли? Теперь вы знаете. Они ничего не имели против вас. Они хотели вам только добра. Они любили вас…

Старухи переглянулись. Их охватил немой ужас. Ужас перед будущим.

— Нас ждет приют… — еле слышно пробормотала Луиза.

Другая смертница вообще не сказала ничего.

Бретт Холлидей

«Гринго»

Вы спрашиваете о «гринго» Торстоне? Да, сеньор. Я хорошо его помню. Я был среди тех, с кем он отправился искать нефть в горах.

Именно из этой экспедиции он не вернулся.

Вы спрашиваете, что с ним произошло? На этот вопрос трудно ответить что-то определенно. Даже мне, хотя я получил образование в Соединенных Штатах и приобрел репутацию одного из самых крутых парней на перешейке.

Я вас понимаю, сеньор. Вас послала страховая компания. Вы находитесь в Техаунтенеке, чтобы найти доказательства смерти Торстона.

Я вам расскажу всю эту историю. Так, как она известна мне. И вы уж сами сделайте вывод, имеются ли доказательства, которые вы ищете.

Усаживайтесь поудобнее здесь, на веранде, и послушайте внимательно. Много времени мой рассказ не займет. Следует, видимо, начать с того момента, когда «гринго» Торстон высадился на берег с корабля в Порто Бланко.

Может быть, вы были знакомы с ним? Нет? Высокого роста, широкоплечий, с холодными, как лед, глазами. Низким грубым голосом он отдавал приказы людям так, словно они были собаки. Людям, в чьих жилах текла голубая кровь испанских грандов вперемешку с кровью представителей индейских племен, владевших этой частью континента задолго до того, как она была случайно открыта сбившимся с курса итальянским мореплавателем.

Вы должны понять, сеньор. Мы, мексиканцы, медленно приходим в состояние гнева. «Гринго», высокомерные американцы, ошибаются, принимая эту медлительность за слабость или трусость, или что-нибудь подобное. Они осознают свои ошибки только тогда, когда уже слишком поздно.

Терпение, сеньор. Я расскажу вам историю о Торстоне. Чтобы понять конец этой истории, вы должны представить себе человека невежественного, грубого в обращении, с презрением в сердце к мексиканцам.

И то, как он смотрел на наших женщин, вовсе не свидетельствовало о его порядочности.

Он понятия не имел о тропиках. И, разумеется, заблуждался, принимая манеру одеваться наших женщин за приглашение к греху.

Терпение, сеньор. Я пытаюсь помочь вам четче разглядеть характер «гринго» Торстона. Так, как мы, жители Телуокана, его воспринимали… Таким образом, вы сможете лучше понять, что творилось в голове этого типа, когда он оказался в джунглях лицом к лицу с Лолитой Симпсон.

Да, сеньор. Сеньор Симпсон тоже американец, но не «гринго», как Торстон. Это маленький, лысый человек с добрыми глазами. Двадцать лет назад он приехал в Телуокан из Соединенных Штатов.

Возможно, вы с презрением подумаете, что он превратился в индейца. Да, это правда, что он взял себе в жены девушку из племени «хуриллос» — индейцев, обитающих в горах. Но она осталась верной ему. И я убежден, что сеньор Симпсон не сожалел о своем выборе.

Вместе с женой он поселился в верховьях реки Чико, вырубил и выкорчевал участок в сельве, и устроил там банановую плантацию. Жена родила ему шестерых прекрасных детей, из которых самой старшей была дочь Лолита.

Сеньор Симпсон находился в городе, закупая провизию, в то утро, когда Торстон прибыл на корабле.

Я видел, как они встретились здесь, на этой веранде, сеньор. Я был рядом с ними также и три дня спустя, когда поздно вечером при свете ярко горевших факелов Лолита танцевала «флуенситу». Именно тогда судьба «гринго» предрешилась.

Этот Торстон был выше Симпсона на целую голову. С высоты своего роста он холодно уставился на Симпсона, сказав:

— Мне известно, что у вас есть небольшая плантация в верховьях реки и что вы можете сопроводить меня в эти места. Оттуда я продолжу мой маршрут дальше в горы.

Сеньор Симпсон посмотрел снизу вверх, в лицо «гринго», и отвернул глаза в сторону. Можно сказать, он почувствовал недоброе. Но ответил:

— Хорошо. Но мне нужно сделать еще кое-какие покупки. Отправимся в сельву завтра как можно раньше, еще до рассвета.

— Я намерен добраться до верховьев сегодня. Выходим сразу же после ланча, — ответил Торстон. — Вот вам десять долларов. Наймите мне за отдельную плату нескольких носильщиков-мексиканцев.

— После ланча здесь отдыхают. Примерно часа два-три. Это называется «сьеста», — возразил сеньор Симпсон. — Здесь даже существует поговорка: только взбесившиеся псы да идиоты «гринго» рыщут под палящим солнцем во время «сьесты».

Торстон откинул голову назад и расхохотался.

— Мне наплевать, если меня назовут идиотом. Я еще и не такое слышал!

— Жара усиливается, — возразил сеньор Симпсон. — Идти будет очень тяжело. Особенно для носильщиков. Советую вам отправиться завтра и пораньше.

— К чертям эту вашу «сьесту» и ваше «завтра»! — заорал Торстон.

Вот что за человек был этот «гринго». Он поносил все, что не соответствовало его желанию.

— Если вы не хотите заработать десять долларов, я обойдусь без вас, — сказал Торстон сеньору Симпсону.

Тот не обиделся и спокойно признал, что десять долларов ему бы очень пригодились. Эти доллары высоко ценятся в наших местах, где даже обыкновенное песо — редкость.

— Однако для чего вам нужно в гористую часть сельвы? — поинтересовался сеньор Симпсон.

— Я ищу нефть. Веду геологическую разведку. Мне рассказывали о существовании в этих местах целых подземных озер нефти. Вы что-нибудь об этом слышали?

Сеньор Симпсон пожал плечами и ответил, что ему ничего не известно.

«Гринго» громко и презрительно сказал:

— Никакого толку от американцев, которые, подобно вам, превратились в полуиндейцев. Вот вы, например, женились на толстой и грязной туземке, обабились и утратили всякую американскую предприимчивость.

Я наблюдал за сеньором Симпсоном и заметил, какое недоброе выражение появилось у него на лице, когда «гринго» произнес оскорбительные слова. Хотя, по правде говоря, жена сеньора Симпсона уже не обладала той осиной талией, которая ее украшала шестнадцать лет назад, когда она предстала под руку с уважаемым сеньором Симпсоном перед священником, бракосочетавшим их.

Но сеньор Симпсон сдержался, закурил самодельную сигарету и ничего не сказал. Очевидно, он убедился в абсолютной бесполезности переубедить Торстона в чем-либо… К тому же десять долларов не валяются каждый день под копытами лошади в Телуокане.

В конце концов «гринго» настоял на своем.

«Сьеста» только началась, когда мы начали путь к верховьям реки.

Нас было восемь человек: Торстон, шесть носильщиков и сеньор Симпсон с его двумя ослами, груженными провизией.

А теперь послушайте меня хорошенько, сеньор.

«Гринго» шел впереди, неся на плечах самый тяжелый груз.

Жара в полдень на перешейке, как вы понимаете, такая, какой не встретишь нигде. Эта жара просто сокрушает все живое. Воздух не доходит до легких, поскольку он слишком влажный и состоит из испарений.

Сельва замирает и умолкает под воздействием зноя. Даже птицы и насекомые не летают, а укрываются в тени. Гниющие остатки растений издают такое зловоние, что даже мы, родившиеся и живущие здесь, не можем к нему привыкнуть.

«Гринго» Торстон шел таким быстрым шагом, каким человек, знакомый с тропиками, никогда здесь не ходит. Но «гринго» не обращал внимание ни на что. Он был очень вынослив, и он привык повелевать. За свои доллары он требовал безукоснительного подчинения и не терпел никаких возражений.

В течение трех часов мы не отставали от Торстона. Потом Альберто, самый молодой из нас, выбился из сил. У него начались схватки в животе, и он не мог идти дальше. Его старший брат Педро попросил сеньора Симпсона сделать привал, чтобы Альберто хоть немного отдохнул.

— Не я здесь хозяин, — с сожалением ответил сеньор Симпсон. — Сеньор Торстон решил идти без отдыха.

— У брата разболелся живот, — возразил Педро. — Объясните хозяину, в чем дело.

Хорошо зная местные условия, обычаи и нравы, сеньор Симпсон понимал, что будет лучше, если сделать привал по причине недомогания Альберто. Он остановился и крикнул:

— Один из носильщиков плохо себя чувствует, Торстон!

«Гринго» повернулся и с лицом, красным от гнева, подошел быстрыми шагами к остальным.

— Кто из вас притворяется больным, чтобы отлынивать от работы? — спросил он грозным тоном.

Альберто, не из робкого десятка, поднял голову и ответил:

— Это я. Мне нужно отдохнуть немного, чтобы болезнь отпустила. Слишком жарко… Живот болит…

Но «гринго» был не из тех, кто может сжалиться над слабым или больным.

— Жарко одинаково для всех. И для тебя, и для меня, — сказал Торстон, обращаясь к Альберто. — Иди впереди меня, чтобы я мог дать тебе пинка в зад, если «болезнь» снова у тебя появится.

Так нельзя говорить честному человеку, особенно если ему действительно неможется. Наши лица потемнели от негодования. Рука стоящего за спиной «гринго» Педро потянулась к поясу, где он носил нож.

Оскорбление зажгло искры гнева в глазах Альберто. Но он чувствовал себя слишком слабым, чтобы бросить вызов «гринго». Вместо этого он освободил плечи от груза и спокойно сказал:

— Я отдохну здесь, пока болезнь не пройдет.

— Нет! — заорал «гринго». — Ты не получишь от меня ничего. Я не собираюсь тратить на лентяев мои доллары. Возвращайся в город и неси туда свой вонючий живот!

Злоба участила наше дыхание. Наступило полное ненависти молчание. У многих появилось желание достать ножи. Но огромный «гринго» не спускал с нас глаз. Только Педро стоял у него за спиной, изготовившись, как ягуар перед прыжком. Луч палящего солнца засверкал на лезвии ножа, который Педро сжимал в правой руке.

Сеньор Симпсон попытался спасти «гринго». Он сделал шаг вперед и сказал:

— Вы совершаете ошибку, Торстон. Эти люди не терпят, когда с ними так разговаривают.

— Заткни глотку! — вот такими словами ответил своему же соотечественнику этот «гринго». Слова выскакивали из его рта как куски льда.

Неприятно было видеть, как сеньор Симпсон отшатнулся, словно его стегнули по лицу. Да кому нравится наблюдать издевательство над другом?! Вы понимаете, сеньор?

Педро осторожно подкрадывался к «гринго» со спины. Мы молча ждали, поскольку знали, что нож Педро несет быструю смерть.

Но что-то в выражении наших глаз насторожило «гринго».

Он полуобернулся с быстротой, весьма примечательной для такого большого человека, и… расхохотался при виде ножа в руке Педро, приготовившегося распороть ему живот.

Этот хохот был пострашнее любого проклятья, сеньор.

Кулак «гринго» такой же крепкий, как подкованное копыто мула, метнулся вперед. Педро упал на тропу, а его нож, очертив в воздухе блестящую дугу, оказался в болоте.

Мы все имели при себе ножи. Мы достали их и обступили Торстона. Однако его рука, словно змея, нырнула за пазуху и выхватила оттуда кольт. У нас в тропиках есть поговорка: горячий свинец быстрее холодной стали. Никто не захотел подвергнуть эту поговорку сомнению.

Пусть меня повесят, сеньор, если я совру. Я чувствовал себя как поганый пес. И все остальные чувствовали то же самое, когда «гринго» приказал Альберто исчезнуть, а нас заставил разделить поклажу нашего заболевшего товарища и затем идти друг за другом впереди.

Педро с кровоточащим ртом тоже пошел с нами. Он даже не попытался достать из болота свой нож. И все время, пока мы шли, «гринго» не выпускал из руки пистолета.

Солнце уже опустилось за верхушки деревьев, когда Торстон приказал сделать привал. Мы все валились с ног от голода и усталости.

Темнота быстро наступает в сельве. Как только солнце исчезло, сразу же ночь окутала мраком все вокруг, в том числе и тропу. Мы разожгли костер.

Торстон ни во что не вмешивался и ничего не говорил. Он прислонился спиной к стволу огромного дерева, и языки пламени освещали его лицо.

Было что-то в нем такое, что останавливало нас от расправы. Поверьте, сеньор, люди мы не робкие. Но в эту ночь нас сдерживало что-то более сильное, чем страх перед пистолетом «гринго».

Как бы вам это лучше объяснить? Может быть, вообще не дано понять, каким образом люди, подобные Торстону, властвуют над другими. Его недобрая, злая воля, казалось, подавляла нашу храбрость и наше чувство собственного достоинства.

Та же самая злая воля преследовала нас и весь следующий день. Про этот поход участвовавшие в нем еще будут долго рассказывать полушепотом друзьям и родным. «Гринго» по-прежнему шел сзади, перед сеньором Симпсоном, подгонявшим острой палкой своих ослов.

Обычно путь от Телуокана до плантации сеньора Симпсона занимает три дня. Мы же ее увидели под вечер… всего лишь после полутора суток пребывания на тропе! После этого никому не покажется странным то, что американцы так часто умирают молодыми.

Мы доплелись до плантации похожие на мертвых, которые почему-то все еще стоят на ногах. Перед нашим взором предстали постройки на берегу узкой здесь реки и несколько рядов банановых деревьев, граничащих с темно-зеленой сельвой.

Собака с лаем выбежала к нам навстречу. Вслед за ней выскочила из дома прекрасная молодая девушка. Она посторонилась, чтобы пропустить по тропе носильщиков с тюками и ящиками за спинами.

Да, сеньор, это была Лолита Симпсон.

Кровь в венах у меня закипела, когда Торстон остановился перед ней и посмотрел на нее глазами, внезапно заблестевшими похотливым огнем.

Как вам описать эту девушку, сеньор?

Боже! Она была такая красивая, что у меня не хватит слов, чтобы передать ее красоту. Под платьем из хлопка угадывались сладкие округлости молодого тела, соблазнительного до такой степени, что от взгляда на эти формы учащенно забьется сердце любого мужчины. В ее глазах сверкало радостное любопытство юности, а девственный румянец рдел на щеках. Вместе с тем было заметно, что индейская кровь ее матери сказывается на всем ее облике.

Ей было только шестнадцать лет. Но в тропиках такой возраст заставляет девушку выглядеть женщиной.

Она не обратила на нас особого внимания, когда мы прошли мимо нее по тропе. Ее любопытные глаза задержались на высокой фигуре Торстона. Сеньор, пот выступил у меня на лбу, когда я повернул голову, чтобы понаблюдать за их встречей.

Я уже сказал: «гринго» остановился перед ней и посмотрел на нее так, что, если бы она умела читать по глазам, то немедленно бы убежала прочь.

Но она ничего не знала о низменной похоти мужчин. Она обладала такой же невинностью и таким же темпераментом, как любое молодое существо, выросшее в сельве. Только с одной разницей. В ее венах американская кровь смешалась с кровью обитающих в горах индейцев.

Я уверен, Торстон был первым американцем, которого она встретила в своей жизни, помимо отца. Кто знает, что в ней произошло при этой встрече? Какое тайное желание зародилось у нее в груди под воздействием воспламеняющего взора «гринго»?

Я видел, как это произошло, сеньор. Я видел: она медленно подошла к нему. С отсутствующим выражением на лице, как будто ее загипнотизировали.

Никто не может сказать, что произошло бы дальше. Но в этот момент появился сеньор Симпсон. Глубокие морщины прорезали его лицо, но не от усталости.

Я услышал, как «гринго» сказал:

— Мне вы не нужны. Отправляйтесь восвояси, а я побуду немного с этой девушкой.

И сеньор Симпсон ответил:

— Это моя дочь, Лолита.

Голос его прозвучал тонко, словно струна на ветру.

Торстон засмеялся.

— Вы бы могли мне этого и не говорить. Я вижу метиску за полмили.

Более жестокого удара трудно нанести, сеньор. Лучше бы он ударил Симпсона по лицу.

— Подойди ко мне, — приказал Торстон девушке.

Кроме тяжелого дыхания отца не было слышно ничего. Чья-то судьба решалась в сельве. Безмолвие разорвал крик отца: «Нет!»

Она уже шагнула вперед. И тут же попятилась назад, словно освободившись от оцепенения.

— Возвращайся в дом, — хрипло сказал отец. — Побыстрее!

Девушка повернулась и побежала, опустив голову. Торстон сказал:

— Вам не удержать ее от меня. Она прибежит, как только я поманю ее пальцем. Смешанная кровь играет в ней.

Смерть смотрела глазами Симпсона. Запах смерти витал в воздухе. Зубы его обнажились, и всякое радушие исчезло с лица.

«Гринго» вновь засмеялся. Ему доставляло наслаждение морально сокрушать человека, стоящего между ним и Лолитой. Рука Торстона опустилась за пазуху и замерла там.

Думаю, сеньор, это была самая длинная минута в моей жизни. Она продолжалась, пока сеньор Симпсон не отвернул голову и начал скручивать сигарету. Его пальцы дрожали. Табак сыпался на рубашку и на тропу. Потом он молча прошел мимо «гринго» и направился к своему дому.

Он не пригласил Торстона на ночлег. Взял свои десять долларов и больше не сказал «гринго» ни слова.

Торстон все понял, но ему нравилось, что его ненавидят.

«Гринго» заставил нас пройти еще шагов двести вверх по реке и разбить там лагерь. Не проявив желания двигаться дальше, он, по-видимому, рассчитывал пробыть в лагере несколько дней.

Сеньор Симпсон встретился со мной в тот же вечер под покровом темноты.

Прежде всего он спросил, намерен ли «гринго» продолжать свой маршрут в горы следующим утром. Затем, грустно покачав головой, тихо сказал:

— Я боюсь за мою маленькую Лолиту. Она себя странно ведет после встречи с этим человеком.

Я посочувствовал ему и обещал сделать все, что могу.

Он спросил, могу ли я этой же ночью отправиться в горы с известием для Руоя Уррегана, сына вождя племени «хуриллос», кому Лолита была обещана в жены.

Я согласился передать на словах сыну вождя следующее: «Церемония помолвки между тобой и моей Лолитой должна состояться немедленно, а не в следующем месяце, как было договорено. Приходи завтра вечером, иначе может быть слишком поздно».

Это был умный ход со стороны Симпсона, сеньор. Отец хотел защитить дочь от ее самой. По обычаям «хуриллос» помолвка связывает людей так же, как и бракосочетание. Мужчины этого племени отличаются воинственностью, жестокостью и почитают непорочность своих избранниц.

Я исчез из лагеря, когда «гринго» задремал. Сеньор Симпсон дал мне мула, чтобы побыстрее добраться до стоянки племени.

Я был рад хоть чем-то насолить «гринго».

Передав сыну вождя слова Симпсона, я вернулся под утро в лагерь. Тем временем в доме сеньора Симпсона уже начались приготовления к помолвке.

Не подозревая о происходящем, Торстон просидел несколько часов под банановой пальмой, ожидая, что Лолита придет к нему.

Да, сеньор, очень трудно разобраться в причинах поведения такого человека. Другой бы на его месте попытался сам как бы случайно встретиться с девушкой. Но это не соответствовало манерам «гринго». Он хотел, с одной стороны, еще раз унизить отца, а, с другой, — вынудить девушку, чтобы она приблизилась к нему на виду у всех. Но Лолита не пришла.

В полдень Торстон подошел к дому Симпсона и постучал в дверь.

Я находился во дворе с другими людьми, занимаясь укладкой древесного угля в жаровню, где намечалось зажарить свинью, предназначенную для угощения приглашенных в этот вечер на помолвку.

Сеньор Симпсон появился на пороге с двустволкой в руках, дула которой были направлены прямо в живот Торстона. Я не знаю, почему он не выстрелил. Взаимоотношения американцев иногда кажутся нам весьма странными.

Стоя на крыльце, Симпсон объявил Торстону о предстоящей помолвке дочери. Затем он захлопнул дверь перед носом «гринго».

Не сказав никому ни слова, Торстон вернулся в свой лагерь на берег реки. О чем он думал? Об этом не знает никто.

Мы забыли о нем в суете приготовлений к церемонии. Оповещенные о помолвке стали прибывать после полудня. Это были в основном соседи Симпсона, простые крестьяне, восседавшие на ослах со своими женами и детьми. Некоторые пришли пешком всем семейством. Среди гостей можно было встретить индейцев из сельвы, вся одежда которых состояла из набедренных повязок.

Посредине двора была расчищена небольшая площадка для танцев. По краям ее украсили белыми и красными цветами. Мимозы вперемешку с ибикусами и жасминами источали удивительный аромат. В соломенные циновки, на которых должны были сидеть почетные гости, были воткнуты деревянные шесты с пучками промасленной пакли, своеобразные будущие факелы.

Во дворе женские разговоры смешивались с резкими криками играющих детей, сновавших у ног взрослых. Дым от жаровни разносил аппетитные запахи. О, сеньор, эта праздничная атмосфера могла заставить улыбнуться даже слепца! Хозяин дома, встречал гостей и общаясь с ними, время от времени поглядывал на берег реки, где Торстон сидел неподвижно как изваяние.

На небе появились первые звезды, когда группа молодых индейцев из племени «хуриллос» во главе с Руоем Урреганом спустилась с гор. Они восседали на низкорослых лошадях, потрясая остроконечными копьями. В мгновение ока они оказались у дома сеньора Симпсона.

Боже! Что это был за юноша, молодой Урреган! Настоящий продолжатель рода вождей. Высокий, с узкой талией и широкими плечами. Крепкие мускулы выделялись под его кожей.

«Гринго», я думаю, смотрел на происходящее, как вы выражаетесь, «во все глаза», однако не трогался с места.

Вместе с «хуриллос» прибыл их шаман, чтобы руководить церемонией. Это был маленький юркий человечек с черными проницательными глазами, находящийся постоянно в движении. На вид ему было лет сто пятьдесят, и он утверждал, что столько он прожил.

Все, наконец, собрались в полукруг перед домом. Внезапно настала ночь. Звезды замерцали совсем низко. Молодые индейцы, выставив перед собой копья, запели низкими голосами в ритм барабана, в который бил шаман.

Руой Урреган вышел вперед, когда дверь дома открылась, и на крыльце появилась Лолита под руку с отцом. О, это была превосходная картина, которую не так-то легко забыть! Лолита, в испанской мантии и черном кружевном платье, которое отец подарил ее матери перед их свадьбой, и рядом с ней — жених индеец, статный, в белых панталонах, перетянутых красным поясом.

Молодая пара остановилась перед шаманом, и все смолкли.

Я, сеньор, образованный человек и не верю в силу магических трав, которые жгут на специальной сковороде или в силу заклинаний старого шамана Но вам скажу: какое-то волшебство все-таки присутствовало в этом полукруге перед домом в наползающей со всех сторон темноте.

Терпение, сеньор. Конец этой истории приближается. Я расскажу все, что произошло дальше, так как это запечатлела моя память, и в той последовательности, в какой происходили остальные события.

После «церемонии», где тон задавал шаман, наступило время танцев под музыку гитар. Присутствовавшие собрались у самодельной эстрады, где уже горели импровизированные факелы. Танцующие пары подпевали себе и кружились в изменчивых светотенях.

Поблизости, в лагере Торстона, горел одиноко костер. Уже поздно ночью он появился у эстрады, куда его никто не приглашал. Гитаристы играли медленное танго, и Лолита танцевала со своим женихом. В этот момент я увидел, как «гринго» подошел к сеньору Симпсону.

Сердце похолодело у меня от страха при мысли, что может сейчас произойти.

Глаза «гринго» не отрывались от Лолиты, чье тело послушно следовало за плавными движениями ведущего ее в танце жениха. И, действительно, надо было видеть, как превосходно Лолита танцует танго. Это был строгий и вместе с тем чувственный спектакль, который никого не оставил безучастным.

Все другие пары удалились с эстрады, чтобы дать простор будущим молодоженам. Вы должны понять, что танго — это танец влюбленных, танец, позволяющий выразить всю глубину прекрасной любви!

Торстон перевел взгляд на отца невесты и сказал:

— Несомненно, ее жених отправится снова в горы после этих танцулек. Обычаи запрещают жениху общаться с невестой до свадьбы, не так ли?

— Да, он отправится в горы… Туда же, куда и вы.

То, что сказал дальше Торстон, не могло понравиться сеньору Симпсону:

— Я отправляюсь в горы завтра на рассвете. Закончу работу по разведке нефтяных месторождений и вскоре вернусь. «Прежде всего дело, удовольствия потом», — вот мой девиз.

Я находился рядом и видел, как сеньор Симпсон содрогнулся.

«Гринго» облизал языком губы и снова вожделенно уставился на Лолиту. Я подошел еще поближе, и моя рука непроизвольно легла на рукоятку ножа. Сеньор Симпсон был моим другом, и я не знал, что происходит в голове отца, который, как вы понимаете, был свидетелем того, как нагло смотрят на его дочь.

Однако нечто более впечатляющее последовало за танго.

Когда танец кончился, раздались аплодисменты. Лолита и ее жених — «хуриллос» низко поклонились публике, переводя дыхание. В наступившей тишине одна из гитар стала наигрывать мелодию, напоминающую ритмичные звуки тамбура, в который кто-то стучит очень далеко в сельве. Другие гитары подхватили этот ритм одна за другой. Лолита выпрямилась, вся освещенная огнем факелов. На ее упругих грудях затрепетали кружева свадебного платья ее матери. Лицо девушки преобразилось: стало строгим, отрешенным и еще более прекрасным.

Почти одновременно все радостно закричали:

— Ола! Браво! Флуенсита! Лолита, станцуй флуенситу!

Руой Урреган стоял неподвижно, торжественно и прямо, посредине эстрады со скрещенными на груди руками и сверкающими глазами. Он медленно поворачивался, в то время как Лолита кружилась, пританцовывая вокруг него, подняв руки над головой и щелкая пальцами как кастаньетами.

Она танцевала флуенситу, сеньор. Танец страсти, исполняемый невестами племени «хуриллос». Тот, кто видел этот танец, запомнит его навсегда и особенно часто будет вспоминать его в старости, нуждающейся в экзотических воспоминаниях. Флуенситу танцуют только для любимого человека.

Ах! Палящий зной сельвы звучал в голосах гитар. В убыстряющемся ритме можно было услышать вопли странной, безумной страсти, которые проникали в самое сердце любого мужчины, заставляя пульс его бешено биться в такт флуенситы.

Темп музыки становился все быстрее и быстрее. Лолита кружилась вокруг жениха, не отставая от ритма гитарного звона, приплясывая ногами все быстрее и быстрее, не отрывая своих глаз от глаз Уррегана. Дрожь страстного возбуждения сотрясала в такт музыке все ее молодое тело, изогнувшееся назад, словно основание лука.

О, сеньор, видеть, как Лолита танцует флуенситу, — настоящее наслаждение, которое согревает кровь в венах неукротимым огнем молодости и любви. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вновь могу представить себя стоящим у края эстрады, всецело захваченным волшебством этого прекрасного зрелища…

Однако все кончилось самым неожиданным образом. Внезапно брошенные через головы зрителей полдюжины американских долларов в серебряных монетах со звоном упали к ногам Лолиты.

Гитары мгновенно перестали играть. Лолита посмотрела перед собой на землю. Ее щеки покрылись краской стыда. Руой Урреган с выражением гнева на лице опустил ладони на плечи невесты и пронзительно посмотрел на присутствующих.

Вы понимаете, сеньор? Жениху и его невесте нанесли самое сильное оскорбление. Брошенные под ноги Лолиты монеты означали, что ее принимают за продажную танцовщицу, зарабатывающую себе на жизнь своими телодвижениями.

«Гринго», повернувшись спиной, уже направлялся быстрыми шагами прочь от эстрады в сторону своего лагеря. Урреган было бросился за ним, доставая спрятанный за красным поясом нож. Но сеньор Симпсон схватил его за руку и остановил. Я услышал, как он сказал на ухо жениху:

— Нет, не сейчас. За пазухой у него пистолет. Завтра утром он отправится в горы на поиски нефти.

Вот так окончилась эта помолвка, сеньор. Люди бросали недобрые взгляды в сторону лагеря «гринго». Слышались угрозы. Руой Урреган сказал несколько слов своим друзьям, и все «хуриллос» вернулись в горы, не предприняв попытки отомстить за оскорбление сына их вождя.

Рано утром мы свернули лагерь. Дела должны предшествовать удовольствиям, не так ли, сеньор?

Мы проделали в это день длинный путь, прежде чем остановиться на привал в долине. На следующий день во главе с Торстоном мы начали восхождение в горы. Примерно в полдень мы встретили на тропе двух индейцев, сидевших верхом на низкорослых лошадях. Они сказали, что им известно об американце, который ищет месторождения нефти, и что они могут помочь ему в этом.

Торстон взволнованно стал их расспрашивать, действительно ли существуют в горах эти богатые месторождения.

Индейцы подтвердили, что знают, где нефть выходит даже на поверхность, покрывая землю черной пеной, способной гореть. «Это недалеко отсюда», — сказал один из них.

«Гринго» предложил индейцам деньги за то, чтобы они проводили его к тому месту, где видели «нефтяное пятно». Они согласились, сеньор.

«Гринго» отправился в горы с теми двумя, приказав нам разбить лагерь и дожидаться его возвращения.

Мы стояли все вместе и наблюдали, как Торстон и индейцы удаляются, пока они не исчезли из вида за ближайшими холмами. Педро перекрестился и сказал разбитыми кулаком «гринго» губами: «Пусть бог ему поможет!»

Затем мы повернули обратно. С тех пор никто не видел «гринго» Торстона.

Нет, сеньор. Думаю, нет смысла ждать его возвращения. Индейцы, с которыми он ушел, были из племени «хуриллос». А у них существует неписаный закон: любой, оскорбивший женщину их племени, тем более невесту сына вождя, должен умереть прежде, чем солнце дважды опустится за горизонт.

И они неукоснительно выполняют этот закон.

Нет, нет, сеньор. Бесполезно и даже опасно искать в горах доказательства его смерти. Это было бы неразумным и для представителя страховой компании.

Закон племени «хуриллос» требует, чтобы тело врага, живого или мертвого, было намазано медом и затем положено, в первом случае в связанном состоянии, на большой муравейник. Как вы понимаете, наши огромные муравьи имеют слабое представление о делах страховых компаний и не оставляют ничего, что бы можно было опознать.

Вы говорите, Торстон был полным идиотом, когда бросил под ноги Лолиты серебряные монеты? Да, сеньор. Вы правы. Это был бы поистине идиотский поступок с его стороны.

Но вы меня не совсем правильно поняли, сеньор. Монеты бросил не «гринго». Он, конечно, был идиот. Но не до такой степени. Нет! На самом деле, он уже повернулся спиной к эстраде, когда все произошло.

Просто Торстону не следовало расплачиваться с сеньором Симпсоном серебром в американских долларах.

Горацио Кирога

Солитер

Ювелирный матер Кассим, болезненный человек, не имел собственной мастерской. Работая на солидные фирмы, он специализировался в монтировке драгоценных камней в украшения. Равных ему по мастерству найти было трудно. Бесхитростный и начисто лишенный коммерческой хватки тридцатипятилетний Кассим прозябал в бедности, горбясь над своим рабочим столом у окна.

Худосочный, с печальным лицом, заросшим черной бородой мастер, тем не менее, был женат на молодой женщине прекрасной наружности и очень честолюбивой. Воспитанная улицей, она мечтала пленить своей внешностью мужчину богатого, с высоким социальным положением. Искала такого до двадцати лет, дразня соседей и прохожих своим соблазнительным телом. Затем, боясь, что засидится в невестах, не без колебаний приняла предложение Кассима.

Однако ее мечты о богатстве остались только мечтами. Муж, искусный в своем деле — артист, можно сказать, — совершенно не обладал тем характером, который необходим, чтобы сколотить состояние. По этой причине, по обыкновению, когда он, сгорбившись, колдовал пинцетом над украшениями, она, опустив голову на ладони и подперев ее руками, мрачно и долго смотрела на него, время от времени поглядывая в окно на какого-нибудь разодетого франта, который мог бы, как ей казалось, стать ее мужем вместо неудачливого ювелира.

Сколько бы Кассим не зарабатывал, он все отдавал ей. Трудился без выходных по вечерам, чтобы у жены были дополнительные деньги. Кассим часто работал по ночам, поскольку Мария хотела — и с какой страстью хотела! — чтобы у нее была красивая брошь. Через какое-то время мастера начал мучить кашель. Заболело в боку. Но у Марии появилась золотая брошь с россыпью мелких бриллиантов.

Постепенно она под влиянием ежедневного знакомства с драгоценными камнями заинтересовалась ими. Стала увлекаться и тонким процессом изготовления украшений.

Но, когда Кассим заканчивал работу над какой-нибудь вещицей и ее нужно было отдавать заказчику, Мария горько сетовала, что драгоценность не для нее. И еще более разочаровывалась в своем замужестве. Женщина примеряла на себе готовое изделие, подолгу вертелась перед зеркалом, затем клала драгоценность на стол мужа и уходила в свою комнату. Мастер отрывался от занятий, слыша ее рыдания, входил в комнату жены, пытался ее успокоить, но она не хотела его и слушать.

— Делаю все, что могу, ради тебя, — говорил он с грустью.

В ответ рыдания усиливались, и несчастный муж медленно возвращался к своему столу.

Скандалы участились настолько, что Кассим уже не вставал, чтобы успокоить жену. Утешить ее. Но как? На этот вопрос мастер не находил ответа и продолжал трудиться в надежде на крупный заказ.

Мария все более разочаровывалась в муже. Его нерешительность и молчаливость раздражали. Она все неприязненнее воспринимала его кажущееся невозмутимое спокойствие.

— Не мужчина ты! — цедила Мария сквозь зубы.

Плечи Кассима при этих словах вздрагивали и сутулились, но ловкие пальцы не переставали заниматься своим делом.

— Ты не чувствуешь себя счастливой со мной, Мария.

— Счастливой?! Да как тебе не стыдно говорить такое! Ни одна женщина не может быть счастливой с тобой! Ни одна, даже самая худшая! Черт бы тебя побрал! — кричала она, нервно смеясь. А затем уходила в спальню.

Однажды Кассим проработал до трех часов ночи. Проснувшаяся утром жена взяла готовое изделие, искрящееся и переливающееся разными цветами. Долго смотрела на украшение с полуоткрытыми губами.

— Прекрасно… Какая замечательная диадема! Когда ты ее изготовил?

— Я делал ее со вторника. — Ювелирный мастер посмотрел на жену с нежностью. — Делал, когда ты спала, ночами.

— Мог бы тоже поспать… О, какие великолепные бриллианты!

Страстью Марии стали крупные камни, которые Кассим оправлял в золото, платину и серебро. Она следила за работой мужа с голодным блеском в глазах. Едва ювелир заканчивал очередную вещь, она тут же хватала ее, чтобы покрасоваться перед зеркалом. Затем женщину охватывал новый приступ разочарования. Рыдая, она жаловалась:

— Любой муж, даже самый никудышный, готов принести себя в жертву ради удовольствия своей жены! А ты… Ты… У меня даже нет приличного платья, чтобы показаться на людях!

Потеряв всякое уважение к мужчине, женщина может сказать ему, что угодно.

Жена Кассима перешла все грани приличия с такой же страстью, какую она испытывала при виде бриллиантов. В один из дней, просматривая драгоцённости, мастер заметил пропажу кулона с двумя бриллиантиками стоимостью в две тысячи песо. Обыскал свои ящики.

— Ты не видела кулон, Мария? Я положил его здесь.

— Да, я видела.

— Так где же он? — спросил он удивленно.

— Здесь!

С горящими глазами Мария расстегнула блузку и показала висевшую в нее на шее драгоценную вещицу на цепочке.

— Кулон очень украшает, — сказал, помолчав, Кассим. — А теперь сними и отдай его мне.

Женщина рассмеялась.

— О, нет! Кулон мой.

— Ты шутишь?

— Да, шучу. Шучу! У тебя голова болит от мысли, что он может быть моим… Завтра отдам кулон. А сегодня схожу с ним в театр.

Кассим нахмурился.

— Нехорошо поступаешь… Могут тебя увидеть. Я лишусь доверия заказчиков.

— А мне наплевать! — яростно крикнула Мария и хлопнула за собой дверью.

Возвратившись из театра, она положила кулон на ночной столик. Кассим встал, взял драгоценность и убрал в ящик, который запер ключом. Вернулся в спальню и застал жену сидящей на кровати.

— Боишься, что я обкраду тебя? Думаешь, я воровка? — спросила она.

— Не смотри на меня так. Ты ведешь себя неосмотрительно. Вот и все.

— Нет, не все! Тебе доверяют, говоришь? Доверяют? Тебе, тебе! И когда жена просит у тебя немного радости и хочет… Ты называешь ее воровкой! Бессовестный!

Нарыдавшись вволю, она, наконец уснула. Кассим заснуть так и не мог.

Прошло еще несколько дней. Заказчики передали мастеру солитер — крупный бриллиант, самый лучший из тех, что бывали когда-либо в его руках.

— Посмотри, Мария, какой камень. Не видел ему равного.

Жена ничего не сказала, но Кассим заметил, как она часто и глубоко задышала, разглядывая солитер.

— Посмотри, как светится! Безупречной чистоты… — продолжал мастер. — Стоит, наверное, девять или десять тысяч песо.

— Ты вставишь его в кольцо? — еле слышно спросила Мария.

— Нет. Заказ мужской. Бриллиант должен украсить заколку для галстука.

Вставляя солитер в основание длинной золотой иглы, Кассим чувствовал за спиной горячее, прерывистое, наполненное алчной страстью дыхание жены. Несколько раз на день Мария отрывала мужа от работы, чтобы взять бриллиант и покрасоваться с ним перед зеркалом, меняя при этом свои наряды.

— Покрасуешься, когда закончу… — осмелился заметить Кассим. — Заказ срочный.

Жена не ответила. Открыла балкон и вышла с приколотым к платью солитером на площадку.

— Мария, тебя могут увидеть!

— Возьми! Вот твой камень! — и, резко отколов солитер от платья, бросила незаконченное украшение на пол.

Кассим покраснел. Он подобрал солитер, внимательно осмотрел его и поднял глаза на жену.

— Что ты на меня уставился? — закричала она. — Что-нибудь случилось с твоим камнем?

— Нет, ничего, — ответил мастер.

И тут же вновь принялся за работу, хотя на этот раз пальцы его не слушались.

Когда он, наконец, встал из-за стола и прошел в спальню, чтобы взглянуть на жену, та находилась в состоянии нервного кризиса. Волосы были растрепаны, а глаза, казалось, вылезли из орбит.

— Подари мне бриллиант! — вцепилась она в мужа. — Подари! Мы скроемся отсюда. Ради меня. Подари мне камень!

— Мария… — пробормотал Кассим, пытаясь освободиться.

— Ах, так! — прорычала взбешенная женщина. — Не я воровка. Ты — вор! Ты — слизняк! Ты украл мою жизнь. Ты — вор. Вор! Ты думаешь, это тебе сойдет с рук? Свинья! Нет! Лучше я задушусь, чем жить дальше с тобой!

Она отпустила мужа и сжала руками себе горло.

Но, когда Кассим повернулся к ней спиной, чтобы выйти из комнаты, Мария соскочила с постели, упала на пол и схватила его за ногу.

— Бриллиант! Отдай мне бриллиант! Мне ничего больше не надо. Камень мой. Мой! Ты слышишь, Кассим? Ты слышишь, ничтожный?!

Муж с покрасневшим лицом помог ей подняться.

— Ты больна, Мария… После поговорим об этом… После…

— Бриллиант мой!

— Хорошо. Посмотрим, возможно ли это… Успокойся.

— Дай мне его!

Разрыдавшись, жена снова рухнула на кровать.

Кассим вернулся к работе над солитером. На этот раз пальцы его не дрожали, двигались с математической точностью. Оставалось несколько часов, и украшение будет готово.

К обеду Мария встала с постели. Кассим, как обычно, вел себя участливо. В конце еды женщина посмотрела ему в глаза.

— Все это неправда, что я говорила, Кассим, — сказала она.

— Ооо… — вздохнул облегченно Кассим и улыбнулся. — Забудем об этом.

— Клянусь тебе! Я сказала неправду! — повторила она.

Муж вновь улыбнулся, неловко погладил руку жене и возобновил свою работу. Мария, закрыв ладонями лицо, наблюдала за ним сквозь пальцы.

— Ничем ты меня не порадуешь… — прошептала она.

Женщину охватило чувство отвращения к этому худосочному, малословному и нерешительному существу, которое называлось ее мужем.

Мария долго не засыпала. Проснулась посредине ночи и заметила: в мастерской все еще горит свет. Муж продолжал работать. Час спустя Кассим услышал крик из темноты спальни:

— Подари мне бриллиант!

— Да. Он будет твой. Подожди немного, Мария, — ответил мастер, поспешно поднимаясь со стула.

Но оказалось, что жена, терзаемая своей страстью, кричала во сне.

В два часа ночи Кассим, наконец, завершил свой труд: бриллиант в прочной и красивой оправе засверкал на основании иглы. Неслышно мастер прошел в спальню и зажег ночник. Мария в белой ночной рубашке продолжала спать, лежа на спине на белых простынях.

Кассим долго смотрел на спящую жену. Затем вышел в мастерскую и вернулся. Опять уставился странным взглядом на полураскрытую грудь молодой женщины, наклонился над ней и, улыбнувшись бескровными губами, немного раздвинул разрез рубашки.

Женщина ничего не почувствовала. При тусклом свете ночника лицо Кассима окаменело. Задержав на какое-то мгновение над грудью Марии украшенную солитером длинную и острую иглу, он с силой вонзил ее на всю длину под левый сосок. Игла проникла в сердце.

Глаза жены широко раскрылись. Веки встрепенулись и медленно опустились. Пальцы сжали ткань простыни и тут же расслабились. И больше — ничего.

Бриллиант, тускло мерцая, подрагивал вместе с иглой от судорог раненого сердца. Мастер некоторое время стоял неподвижно. И, когда дрожание драгоценного украшения прекратилось, он вышел из спальни. Осторожно, чтобы не шуметь, закрыл дверь за собой.

Джозеф Бреннен

Вознесение

«Чудо-цирк Моргана» прибыл в Ривервилль для однодневного представления. Цирк разбил свой балаган и палатки прямо посредине городского парка. Стояла хорошая погода. И в семь часов ясного октябрьского вечера довольно внушительная толпа собралась в ожидании волнующего и веселого развлечения.

Данный бродячий цирк не отличался от ему подобных ни разнообразием программы, ни сложностью номеров. Но его появление в Ривервилле горячо приветствовалось. Ибо этот маленький город был изолирован горами от густонаселенных центров, где в изобилии имелись кинотеатры, варьете, театры, цирки и спортивные арены.

Обитатели Ривервилля не нуждались в утонченном цирковом искусстве. Их вкусам вполне соответствовало появление на арене «Самой толстой женщины в мире», «Сплошь татуированного мужчины», «Человека-обезьяны». Эти традиционные для бродячих цирков персонажи привели многих ривервилльцев в искреннее изумление. Они восторженно приветствовали и оживленно обсуждали каждый номер, не забывая, однако, набивать рты земляными орехами и жареной кукурузой, запивая все это розовым лимонадом.

Каждый из зрителей находился в благодушном и приподнятом настроении, когда ведущий программы, невысокого роста тучный человек, одетый в клетчатый костюм, объявил в мегафон о выступлении Гипнотизера. Пока ведущий упражнялся в рекламном красноречии, Гипнотизер спокойно и невозмутимо стоял в тени на сооруженной из досок платформе, примыкающей к импровизированной арене. Вид у Гипнотизера был равнодушный, презрительный, и он едва удостоил взглядом собравшуюся публику.

Когда, наконец, все притихли, он подошел к краю платформы. Шепот пробежал по толпе.

При резком электрическом освещении, падающем сверху прямо на то место, где теперь стоял Гипнотизер, его внешность потрясла присутствовавших. Высокая, невероятно тонкая фигура, мертвенно бледный цвет лица и особенно его черные, огромные, глубоко посаженные глаза, ярко блестевшие, мгновенно приковали внимание к нему. Одетый в строгий черный костюм, белую накрахмаленную рубашку с черным галстуком бабочкой он являл собой Мефистофеля во плоти.

Гипнотизер холодно оглядел толпу, не скрывая отрешенного презрения к ней. Затем обратился к собравшимся, и его резкий голос прозвучал отчетливо на весь балаган:

— Мне потребуется кто-нибудь из вас. Прошу убедительно любого зрителя добровольно подняться на эту платформу.

Все переглянулись. Кто-то ткнул локтем в бок соседа. Но никто не осмелился выйти.

— В таком случае демонстрация номера не состоится, — Гипнотизер пожал плечами и устало добавил: — Я заверяю вас, леди и джентльмены, все, что я делаю, безобидно и абсолютно безопасно. Но мне нужно, чтобы кто-нибудь из вас мне помог. Будьте столь добры…

В ожидании Гипнотизер вновь обвел взглядом публику. Какой-то молодой человек протиснулся сквозь толпу и поднялся на платформу.

Гипнотизер усадил его на стул.

— Расслабьтесь, — сказал он, обращаясь к молодому человеку. — Сейчас вы уснете и будете делать то, что я вам скажу.

Молодой человек заерзал на стуле, глуповато улыбаясь зрителям.

Гипнотизер перехватил его внимание, уставясь на «смельчака» своими огромными горящими глазами. Молодой человек перестал ерзать.

Внезапно кто-то бросил из толпы большой комок цветной сахарной ваты. Комок перелетел через фонари рампы и угодил прямо в голову человека, сидевшего на стуле.

Тот дернулся в сторону, почти свалился на платформу, и толпа, молчавшая до этого, разразилась дружным хохотом.

Гипнотизер пришел в ярость. Его лицо покраснело и исказилось гневом. Он обернулся к толпе.

— Кто это сделал? — спросил он громовым голосом.

Толпа притихла. Гипнотизер продолжал напряженно вглядываться в лица присутствующих. Постепенно краснота исчезла с его лица, тело перестало дрожать, но в огромных глазах по-прежнему сверкала злоба.

Наконец, он кивнул молодому человеку, сидевшему на стуле, и, коротко поблагодарив, отпустил его. Затем вновь повернулся к толпе.

— Поскольку номер был прерван, — произнес он вкрадчиво, — необходимо начать все сначала и с новым человеком. Может быть, тот, кто бросил сахарную вату, осмелится подняться сюда?

По крайней мере полдюжины зрителей посмотрели на стоявшего позади них в тени какого-то субъекта.

Гипнотизер мгновенно заметил его. Черные глаза артиста, казалось, плавились от блеска.

— Возможно, — продолжил он презрительно-насмешливым тоном, — тот, кто прервал номер, боится выйти вперед и предпочитает прятаться за спины других?

«Злоумышленник» выругался и, решительно двигая плечами, стал продираться сквозь толпу к платформе. Во внешности его не было ничего примечательного. Он почти не отличался от предыдущего молодого человека. Внимательный наблюдатель мог бы легко отнести их обоих к разряду наемных работников с интеллектом ниже среднего уровня.

Второй молодой человек плюхнулся с вызывающим видом на стул и в течение нескольких минут яростно сопротивлялся командам Гипнотизера, приказывавшего расслабиться. Однако вскоре агрессивность «злоумышленника» куда-то исчезла, и он покорно уставился в горящие глаза артиста.

Еще через минуту по команде Гипнотизера он встал со стула и улегся спиной на доски. Толпа ахнула.

— Вы сейчас заснете, — сказал Гипнотизер лежащему на платформе. — Вы засыпаете. Засыпаете. Засыпаете. Вы уже уснули и будете делать все, что я вам прикажу. Все…

Голос Гипнотизера звучал монотонно, повторяя одни и те же фразы. Толпа в полном молчании следила за происходящим.

Внезапно голос Гипнотизера изменился. И зрители тоже напряглись.

— Не вставайте! Но поднимитесь с платформы! — приказал артист. — Поднимитесь с платформы! — Черные глаза циркача почти вылезли из орбит и словно засветились изнутри. Толпа содрогнулась.

— Поднимитесь! — приказал Гипнотизер. Его голос разрезал воздух с оглушающим треском.

Молодой человек, лежавший совершенно неподвижно на платформе, не двигая ни одним мускулом, начал медленно подниматься в горизонтальном положении. Он почти незаметно оторвался от досок, но уже через несколько секунд висел в воздухе на расстоянии фута от платформы. И его тело продолжало подниматься, не меняя своего горизонтального положения.

Собравшиеся были уверены, что это какой-то трюк, но, несмотря на такую уверенность, они глазели с открытыми ртами на происходящее вознесение. Молодой человек повис в воздухе безо всякой видимой поддержки.

Внезапно фокус внимания зрителей сместился. Они увидели, как Гипнотизер схватился рукой за грудь, пошатнулся и рухнул на платформу.

Кто-то стал звать врача. Ведущий в клетчатом костюме появился из-за тента и склонился над Гипнотизером. Он попробовал нащупать пульс, покачал головой и выпрямился. Кто-то из зрителей предложил бутылку виски, но ведущий лишь отмахнулся.

Внезапно в толпе пронзительно закричала женщина.

Все посмотрели на нее, а затем в ту сторону, куда указывал ее палец.

Тут же раздались другие крики. Ибо молодой человек, которого усыпил Гипнотизер, продолжал возноситься. Он медленно возносился все то время, когда внимание толпы было сосредоточено на упавшем замертво циркаче. Висевший горизонтально в воздухе молодой человек уже поднялся примерно на семь футов от платформы и неумолимо удалялся от нее. Даже после смерти Гипнотизера он повиновался команде: «Поднимитесь!»

Ведущий с выпученными глазами подпрыгнул что есть мочи, пытаясь схватить возносящегося за одежду. Но это ему не удалось. Он лишь коснулся пальцами тела и тяжело грохнулся на ягодицы.

Между тем застывшая в горизонтальном положении фигура продолжала возноситься. Словно ее тянуло вверх невидимым магнитом.

Мужчины кричали. Женщины забились в истерике. Но никто не знал, что делать. Выражение ужаса застыло на лице ведущего, смотревшего вверх. Затем он бросил испуганный взгляд на мертвого Гипнотизера.

— Снижайся, Фрэнк! Снижайся! — кричали из толпы. — Очнись, Фрэнк! Очнись! Снижайся! Остановись, Фрэнк!

Но неподвижное тело Фрэнка поднималось все выше и выше. Оно достигло высоты парусинового тента балагана, затем высоты растущих вокруг самых высоких деревьев, затем стало подниматься еще выше в освещенное луной и звездами безоблачное небо.

Многие в толпе не выдержали этого зрелища, закрыли лица руками и отвернулись.

Те же, кто продолжал смотреть, увидели, как удаляющаяся в небо человеческая фигура постепенно растворилась в воздушном фиолете, превратившись в крохотную блестку пыли, которую можно было увидеть у диска луны.

Потом и эта блестка исчезла.

Армандо Лейва

Роковая страсть

Я сидел на террасе отеля «Каса гранда», ожидая друга. И, как это иногда случается, ко мне подошел совсем другой, а не тот, которого я надеялся встретить. Незнакомец, несколько неряшливо одетый, с вычурным галстуком, свободно болтавшимся на переде рубашки, приблизился нерешительными шагами, держа шляпу в руках, с вежливой, немного грустной улыбкой под висячими усами на губах. Он сказал:

— Сеньор. Не вы ли автор хроники, публикуемой уже несколько недель в «Ежедневных новостях» под названием «Странные увлечения?»

— Да, сеньор. А вы кто такой?

— Я?.. Просто человек!

— Хорошо. Помимо того, что я автор упомянутой вами хроники, я тоже… обыкновенный человек. И что же вы хотите?

— Хочу? Хочу вам рассказать одну печальную историю, которая может показаться вам несущественной. Но для меня она слишком много значит. Своего рода судьба.

Хочу рассказать вам эту историю, чтобы вы ее опубликовали. В ней есть что-то необычное, волнующее, фантастическое. И вместе с тем она вполне заурядна, человечна и полна переживаний. Опубликуйте ее, сеньор. Это принесет мне радость и огромное облегчение.

— Но о чем, собственно, идет речь?

— Я готов поведать вам. Но не здесь. А что если нам пройти в бар? Я угощаю. Выпьем что-нибудь. Мне будет легче рассказывать. О самом сокровенном в моей жизни.

— Как вам угодно…

— О, да. Так лучше. Прошу вас.

Я встал. С видом двух заговорщиков мы направились по проходу в сторону бара. Какая-то красотка оторвала от журнала мод свои большие зеленоватые глаза и проводила нас ничего не выражающим взглядом.

В баре мой новый знакомый заказал два коктейля. Однако это не помогло ему справиться со своим смущением. Мы выпили еще по одному коктейлю. Потом еще и еще. Наконец, он заговорил.

— С чего начать? С того, что однажды я влюбился в женщину, которой доставляло наслаждение всячески меня унижать. Всегда она смотрела на меня с таким презрением, словно я отъявленный мерзавец.

И это не было какой-то заранее отрепетированной ролью, играя которую, женщина хочет заинтересовать собой мужчину. Нет! Она совершенно искренне испытывала ко мне антипатию, откровенное, можно сказать, отвращение. Она почти ненавидела меня.

И я… я ничего не мог поделать с собой. Я понимал, что никогда не смогу посмотреть ей прямо в глаза. Никогда не поцелую ее в губы. И, несмотря на это, безнадежно влюбленный, сходил по ней с ума. Понимаете, сеньор? Какими бестолковыми существами становимся мы, мужчины, когда превращаемся в пленников роковой страсти?!

— Да, сеньор, — ответил я. — Первое, что мы теряем при этом, — чувство собственного достоинства. Второе — лишаемся аппетита.

— Думаю, что я потерял сразу и то, и другое. И вдобавок — сон. Я неотступно следил, шпионил за ней. Мне казалось, я мог на расстоянии улавливать ее «ауру», чувствовать ее биополе, иначе говоря. Я знал, например, когда и где она может появиться. Издалека ощущал запах ее любимых духов. Мой слух мгновенно фиксировал легкий шелест ее платья или далекий стук ее каблуков… Словно и не человек я, а верный ей пес.

Моя — преданность была абсолютной. Но женщина, безраздельно властвовавшая над моей душой, оказалась настолько возмущенной моей навязчивостью, моим странным, с ее точки зрения, поведением, которое, к тому же, ее крайне раздражало, что однажды… Однажды она исчезла. Бесследно. Исчезла неизвестно куда…

Но я, конечно, не мог забыть ее. Долго и безрезультатно искал повсюду. Пока как-то вечером, благословенным вечером, — разве можно забыть эту долгожданную и счастливую для меня встречу?! — прохаживаясь по улице, где множество магазинов, я вдруг увидел ее. Изумительно красивую, роскошно одетую. Такой, какой она осталась в моей памяти. Но вы будете смеяться, сеньор.

— Клянусь, что нет. Пока в вашей истории нет ничего смешного и удивительного. Такое случается и довольно часто.

— Не думаю, сеньор… Ведь я увидел ее в витрине магазина модной женской одежды. Да. Увидел манекена, удивительно похожего на любимую мной женщину. Поразительно похожего! Во всем. Все соответствовало. И чуть надменный изгиб бедер, и бесстрастное выражение лица, и пронзительный взгляд широко открытых темных глаз… Это была, несомненно, она!

Я почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Я понял: моя возлюбленная уже никогда от меня не скроется. Она стояла передо мной, открытая для моего ненасытного взора. Стояла очень близко и достаточно далеко, чтобы я не мог прикоснуться к ней руками. Нас разделяло толстое стекло. Однако иллюзия общения с возлюбленной была полной…

Дальше… Но прежде давайте выпьем еще по коктейлю.

Бармен поставил перед нами пару бокалов и убрал несколько пустых. Сделав пару глотков, мой собеседник продолжил:

— Дальше… Дальше началась самая прекрасная пора в моей жизни. Каждый вечер я направлялся к магазину, и она всегда, еще издали, мне улыбалась одной и той же приветливой и чувственной улыбкой. Она улыбалась только мне. Только для меня!

Я останавливался у витрины и подолгу мысленно разговаривал с ней как с невестой. О чем мы беседовали? О моей любви к ней. О надеждах. О мечтах…

И боги, живущие на небесах, наконец-то, смилостивились! Она ответила мне взаимностью. Не сразу, разумеется. Она долго кокетничала со мною, как всякая, привыкшая к роскоши, дама из общества…

Но настало время, когда из недосягаемой звезды она превратилась в мою любовницу. В ее присутствии я без особого труда испытывал блаженство интимной близости… Немного воображения… Небольшая доза наркотиков… 14 фантазия, что я обладаю ею, превращалась в реальность.

Мне стало казаться, все роскошные наряды и невероятные шляпки, которые ее украшали, приобретались лично мною и подарены ей.

Однажды вечером, подойдя к витрине, которая уже представлялась мне окном ее дома, я увидел на ней норковую шубку стоимостью в 10 тысяч долларов. Она была похожа на королеву. Если бы вы знали, какую радость, какое неземное удовольствие я испытал, любуясь моей единственной и несравнимой!

В этот вечер мы долго не расставались. До тех пор, пока все служащие магазина — эти лакеи ее дворца — не разошлись по домам, закрыв на висячий замок железную дверь, за которой находилась моя повелительница и моя госпожа.

В другой раз она предстала перед моим взором одетая сестрой милосердия. И я, глядя на ее костюм, вообразил, будто ранен в сражении, и моя возлюбленная ухаживает за мной в лазарете.

Это была удивительная идиллия!

В другой раз… Впрочем, сколько их было — этих замечательных мгновений в нашей трогательной любви! В другой раз… Мне кажется, это произошло во время благотворительного праздника, устроенного ради бедных детей… Я увидел мою возлюбленную в одежде молодой матери. Рядом с ней красовалась детская коляска, в которой преспокойно спал завернутый в кружева и батист малыш. Тут же на небольшом столике были выставлены флаконы с различными протирками и лосьонами. Вы представляете, что я испытывал в этот вечер?!

— Представляю. Вы почувствовали себя отцом этого малыша.

— Вот именно! И поверьте мне, сеньор, ни один законный отец, любой отец во всем мире не испытывал такой любви к своему чаду, какую я испытал тогда, глядя на нашего сына!

Но так уж устроена это собачья жизнь, счастье не может длиться долго. И вот, когда наша любовь расцвела как майская роза, когда я впервые почувствовал себя главой семьи, разразилась катастрофа.

— Что же произошло?

— Что?.. Произошло нечто абсурдное и вместе с тем очень трагическое… Случилось так… Но сможете ли вы поверить мне?..

Владелец магазина, азартный картежник и кутила, разорился. Магазин закрыли, и из него вывезли все. Даже те товары, что выставлялись на витрине. Утром, проходя по улице, я с ужасом убедился, что бесчувственные варвары-реквизиторы полностью оголили мою возлюбленную.

Если бы вы это видели! Если бы! О, как это было ужасно! Как отвратительно! Существовавший в моей душе прекрасный образ погиб! Разбился на мелкие осколки, как хрустальная ваза, выпавшая из рук.

Представьте: ноги из проволоки и без коленных чашечек. Туловище — из папье-маше, в грязных пятнах. Голый желтый череп из целлулоида и без единой волосинки.

Этот жалкий манекен никогда не был той, которую я так страстно любил. Обожествляемый идеал обернулся безобразным чучелом из алебастра и картона. Разве не ужасно то, что со мной произошло?!

…Мы выпили еще пару коктейлей. Я погрузился в мрачное раздумье, словно истина действительно в вине. Через какое-то время я обнаружил, что мой симпатичный и, безусловно, сумасшедший собеседник куда-то исчез. Я расплатился с барменом, тяжело вздохнул и вышел из бара.

Вчера я узнал, что он покончил жизнь самоубийством. Бросился под колеса поезда дальнего следования. В нескольких газетах, в том числе и в той, где я работаю хроникером, кратко упоминалось о случившемся с намеком на то, что самоубийца страдал умственным расстройством.

Мне захотелось написать о нем. И я это сделал. Хотя кое-кому вся эта история покажется глупой. Однако так ли это?

Особенно, если в вашей душе полыхает огонь страсти. Роковой страсти. И внезапно, совершенно неожиданно для вас, вы обнаруживаете, что горячо и беззаветно любимая вами женщина ничем не отличается от бесчувственного манекена. Ничем не отличается!..

И если вы не способны посмеяться над самим собой, не способны освободиться от навязчивых мыслей о трагичности случившегося с вами, вы… вы, возможно, тоже окажетесь под колесами мчащегося куда-то поезда.

Хол Эльсон

Продавец лимонада

Большие бронзовые часы на старом соборе зазвонили. Луис Мендоса, продавец лимонада, поднял голову, отсчитал одиннадцать ударов и огляделся. На пустынной площади все словно замерло. Время решающей встречи наступило.

Мендоса встал со скамьи, почти не ощущая деревянного коромысла на плечах и веса подвешенных к коромыслу двух больших кувшинов. Луис продавал в городе лимонад от восхода солнца до тех пор, когда голодные сумерки ночи не совершали набег из пустыни на раскаленные улицы.

Мендоса пересек площадь, прошел мимо фонтана, потом через мостик над сточным каналом и, передвигаясь в тени сгибавшихся под тяжестью фруктов апельсиновых деревьев, направился прямо к муниципалитету, темному и безмолвному в своем дряхлом великолепии особняку. Часть особняка занимало полицейское управление, у входа в которое стояло несколько мотоциклов.

Внутри, за стеклом, разделяющим дежурное помещение от улицы, одетый в лохмотья лысый нищий что-то объяснял сидевшему за столом полицейскому. Другой нищий лежал, вытянувшись на деревянной скамье, в маленькой камере за железными прутьями. Мендоса нахмурил брови и пошел дальше, свернул за угол в узкую улицу, где его вновь поглотили тени. Вскоре он очутился на другой площади, еще более пустынной, пересек и ее, углубился в еще одну узкую улицу, очень похожую на ту, где он проживал. По обеим ее сторонам громоздились старые и молчаливые дома с темными или прикрытыми ставнями окнами без единого в них проблеска света, свидетельствующего о присутствии жильцов.

Пройдя примерно половину улицы, Мендоса внезапно остановился и посмотрел назад. Тени никого не скрывали. Никто за ним не следил. Но три человека, находившиеся в доме, напротив которого Луис стоял, знали, что он здесь. Несколько секунд Мендоса пребывал в нерешительности, думая, справится ли он с заданием. Шансы против него. Другие, кого постигла неудача, лежали в могилах, застреленные охранниками Генерала.

Приняв решение, продавец лимонада вошел в дом. Трое мужчин ожидали его в небольшой гостиной, погруженной в полутьму. На столе горела старая керосиновая лампа. Мендоса поздоровался с каждым из присутствующих. Один из них, седовласый старик, сохранял на мертвенно бледном высохшем лице непроницаемое выражение. Двое других были сравнительно молоды. Примерно того же возраста, что и Луис, темноволосые, как и он, с такими же, как и у него блестящими добрыми карими глазами, взгляд которых, однако, выражал на этот раз гнев и жажду мести.

Старика звали дон Гонзало Апонте. Профессор, оставшийся без студентов, аристократ без средств к существованию. Тонкими махинациями генерал Масиа лишил его поста в университете, выдворил из родового поместья, ценного, скорее, памятью, чем гордыми, но превратившимися почти в руины постройками. Кроме того, Масиа конфисковал принадлежавшую профессору землю. Соответствующие приказы подписал губернатор, являвшийся всего лишь марионеткой диктатора. Масиа хотел, в сущности, одного — сломить дух дона Гонзало Апонте.

Но сделать это оказалось далеко не просто. Профессор, будучи старым и физически слабым человеком, тем не менее обладал железной волей и твердым характером. Лично отомстить Генералу он не мог. Но ведь вокруг были другие, ненавидевшие диктатора. Многие присоединились к тайной оппозиции, возглавляемой Апонте. Девять храбрецов уже погибли при неудачных попытках убить Масиа. Бандиты — так о них писали продажные газеты, искажая правду по указанию Генерала.

Думая о мертвых, закопанных в пустыне после расстрела, Апонте кивнул головой Мендосе в знак приветствия.

— Значит, ты пришел, — сказал профессор, оглядывая сухощавую фигуру продавца лимонада.

— Я же сказал, что приду, — пожал плечами Луис.

— Твой друг Эстебан рекомендовал тебя, — Апонте сделал жест рукой в сторону сидевшего справа от него молодого человека. — Ты знаешь, чем ты рискуешь?

— Знаю.

— Девять наших людей уже погибло.

— Им не повезло.

— Да. Смерть — это всегда невезение. Ты еще можешь передумать…

— Я решился. Бесповоротно.

Легкая улыбка чуть тронула синие губы старика.

— Прекрасный ответ. Но позволь спросить. Почему ты готов рисковать жизнью?

— Потому, что я беден, сеньор. Мне нужны деньги.

— Многие бедны, но…

— Может быть, им нравится их жалкое существование.

— Значит, ты идешь на это только ради денег?

Мендоса нахмурился, затем отрицательно покачал головой.

— Генерал — дьявол во плоти. Его охранники — бешеные псы. Они испытывают наслаждение от убийства людей. Особенно Панчо Негрон, застреливший моего друга. Генерал должен умереть.

Апонте утвердительно кивнул и сложил вместе ладони. На одном из пальцев сверкнул бриллиант.

— Ты готов?

— Да, сеньор.

— Ты сделаешь это завтра. Ты знаешь, где расположена резиденция губернатора?

— Да.

— В полдень к особняку подъедут один за другим три автомобиля. Вторая машина предназначена для Генерала. Охранники перекроют улицу. Один из них будет сопровождать Масиа, когда тот направится из особняка к автомобилю… — Приступ сухого кашля потряс тщедушное тело профессора. Прижав кулак ко рту, Апонте справился с кашлем и посмотрел на Мендосу. — Генерала будет охранять дюжина вооруженных людей.

— Я уже это слышал, — ответил Мендоса.

— Ты будешь один. Никто не придет к тебе на помощь. Шансы против тебя.

— Да, против, — согласился Луис. — Но я сыграю, тем не менее, в эту игру. Пусть я один против двенадцати. Но у меня есть преимущество.

Апонте не понял, в чем состоит это преимущество, и попросил разъяснить.

— Все очень просто. Они, эти двенадцать, — важные люди, охранники Генерала. А я… я лишь бедный продавец лимонада… Охранники вряд ли заподозрят меня в чем-либо. Кроме того, у меня есть план.

— Какой же?

Мендоса чуть улыбнулся.

— Я хотел бы не говорить о нем сейчас. Удастся он или нет, вы узнаете об этом завтра.

Апонте посмотрел на молодых людей, сидевших по обе стороны от него, и пожал плечами.

— Как тебе угодно, — сказал профессор, обращаясь к продавцу лимонада.

— А где деньги, что мне обещали? — спросил тот.

— Я вижу, ты не забыл о них.

— Моя семья не забыла, — ответил Мендоса. — Я решился на это ради семьи.

Апонте посмотрел продавцу лимонада прямо в глаза.

— Завтра утром в «Таверне матадоров» ты получишь свои деньги. А в остальном я желаю тебе удачи.

— Мне нужно нечто большее, — заметил Мендоса. — Помолитесь за меня. — С этими словами он повернулся на каблуках и вышел из дома.

— Храбрый человек или дурак, или…

— Или что? — спросил Эстебан.

— Или, возможно, провокатор.

— Нет. Луис — честный человек.

— Не спорю. Но, если его интересуют только деньги, он может обратиться к Генералу. Тот щедро вознаградит любого предателя.

— Я поручился за Мендосу. Он не предаст.

— Хочется верить, — сказал Апонте. — Завтра все прояснится. Но в чем заключается его план? — продолжил вслух размышлять профессор. — Он почти наверняка проиграет. Шансы на спасение ничтожны. Мендоса может убить Генерала. Но как он выстоит против дюжины охранников? Может быть, он хочет умереть?

— Нет, — ответил Эстебан, задумчиво уставясь перед собой. — Мендоса — бедняк. А бедные — всегда отчаянные люди. Потому что им нечего терять.

— Мне он показался человеком, владеющим собой, — заметил Апонте, медленно вставая. На его утонченном лице проступила печать усталости. Руки слегка дрожали. Его собеседники приготовились уйти. Они попрощались и направились к двери. Апонте остановил их.

— Да, кстати, о деньгах. Думаю, вам следует передать их Мендосе в запечатанном пакете через бармена. На всякий случай…

— Я доверяю Луису. И сам передам ему деньги, — сказал Эстебан.

Город просыпался очень рано. Постепенно после сонной мрачной тишины жизнь в нем наполнялась обычным шумом и суетой. Когда большие бронзовые часы пробили один раз, Мендоса подошел к огромной главной двери собора. Ее украшали вырезанные из дерева фигуры святых, лики которых были изъедены древоточцами и отполированы временем почти до неузнаваемости. Луис перешагнул через порог и очутился во внутренней части собора. Там, казалось, никого не было. Но Мендоса различил в полумраке коленопреклоненную, одетую во все черное фигуру. Уши продавца лимонада уловили быстрый, похожий на тихое посвистывание шепот. Свечи тускло мерцали на алтаре. Слева темнела часовенка, напоминающая небольшой грот. Мендоса вошел в нее, ощутив неподвижную прохладу в воздухе. Несколько зажженных свечей блестели как желтые драгоценные камни. Они, эти свечи, горели перед статуей смуглолицего святого, являвшимся при жизни кровным братом таких, как Мендоса. Луис стал на колени и начал молиться…

Уже рассвело, когда Мендоса вернулся домой. Внезапно он почувствовал усталость и лег в постель. С уже полузакрытыми глазами он услышал знакомые звуки, и улыбка заиграла у него на лице. Его трехлетняя внучка легонько прошлепала босыми ножками по полу и выбежала во дворик, чтобы погладить привязанного к столбу ягненка.

Девочка вбежала опять в дом, забралась прямо в кровать к деду, чтобы тот, как обычно по утрам, поцеловал ее. Затем она соскочила с кровати и исчезла на кухне. Вскоре внучка вернулась, жуя лепешку и неся чашку горячего кофе. Луис выпил кофе, и она отнесла пустую чашку обратно.

Мендоса задремал. Через некоторое время его разбудил голос дочери, зовущей отца к завтраку. Мендоса поел рисовой каши с горячим соусом и выпил еще одну чашку кофе. Затем закурил сигарету и вышел во дворик. Редкие для этих мест заморозки, случившиеся месяц назад, повредили верхушки посаженных его руками цитрусовых деревьев. От воспоминаний о заморозках лицо Луиса помрачнело. Но молодые свежие листья уже появились на месте опавших и ярко блестели в лучах начинающейся зари.

Мендоса улыбнулся самому себе. Он усмотрел в обновлении листвы закономерность возрождения жизни. «Я умру, — подумал он. — Но останутся моя дочь, мой сын, моя внучка. Они будут жить вместо меня. Как молодые листья…» Душа Мендосы наполнилась печалью.

В этот момент во дворике появился его восьмилетний сын Хулио с темно-бронзовой, как у отца, кожей и блестящими волосами.

— Ты поел? — спросил отец.

Мальчик кивнул головой.

— Хорошо.

Мендоса вошел в небольшой сарай, у входа в который был привязан к столбу ягненок, водрузил на плечи коромысло с двумя большими кувшинами. Сын подал ему сомбреро.

— Пойдем, — сказал отец, и они вышли на улицу. Мальчик шел впереди, держа в руках пустую чашку.

Солнце взошло уже довольно высоко, и жара проникала на улицы.

Мендоса чуть сгибался под тяжестью груза. Пот струился по его лицу. Соль слезила глаза. Но обычно в таких случаях Луис не жаловался на судьбу. Радовался тому, что жив, что слышит, как его сын громко покрикивает: «Лимонад! Свежий лимонад!» Но сегодня зазывания сына звучали в ушах отца как жалобный вопль скорби, разрывающий на части тишину улиц, солнечный диск и его, Луиса, сердце. Во вскриках мальчика присутствовало предчувствие, неосознанное и страшное предчувствие неминуемой беды.

Они обогнули площадь и очутились вблизи местного рынка, где не было отбоя от мух и воздух был пропитан гнилостными запахами. Потом они прошли через мост в старую часть города, где трущобы громоздились одна на другую и худые козлы паслись вдоль сточных канав. Примерно в одиннадцать часов отец и сын вновь пересекли мост. Уселись на корточки в тени прилавка на рынке, съели по тарелке жидкого кукурузного супа и по лепешке. Затем они направились к «Таверне матадоров».

У входа в заведение Мендоса снял с плеч коромысло и осторожно поставил кувшины на землю. Прошел вовнутрь сквозь вращающиеся створчатые двери. Эстебан поджидал его. Они распили бутылку пива. Луис получил пакет с деньгами. Эстебан ушел первым. Мендоса покинул таверну через боковую дверь. Сын ждал его за углом. Отец отдал ему пакет с деньгами и сказал:

— Чтобы ни случилось, не потеряй это. Положи пакет за пазуху.

— А что в нем?

— Потом узнаешь. Это для тебя, для твоей сестры и для маленькой.

Мендоса поднял коромысло и подумал: «Я могу погибнуть, но у них будут деньги». Сын с чашкой в руках пошел, как обычно, впереди, звонко покрикивал: «Лимонад! Свежий лимонад!»

Жара усиливалась. Улицы почти опустели. Минуты за три до полудня Мендоса и его сын приблизились к резиденции губернатора. Три автомобиля уже стояли прямо перед особняком, сооруженном из белого камня и украшенном орнаментом. Высокая из железных прутьев ограда отделяла резиденцию от улицы. Девять охранников, в их числе Панчо Негрон, стояли на тротуаре. Трое сидели на колесах автомобилей. Больше никого не было.

— Лимонад! Свежий лимонад! — прокричал Хулио. Мендоса вновь почувствовал тяжесть кувшинов. «Одного — с лимонадом. Другого — со смертью», — подумал Луис.

Настороженные глаза Панчо Негрона, широкоплечего, среднего роста, с рябым лицом человека, уставились на Мендосу и его сына. Остальные не сдвинулись с места. С их точки зрения, продавец лимонада не представлял никакой опасности.

— Послушай, — прошептал Мендоса сыну. — Когда я скажу «беги», мчись отсюда, что есть мочи. Беги как можно быстрее.

На лице мальчика отразилось недоумение. Но он ничего не спросил. Мендоса взглянул на резиденцию губернатора. Генерал еще не вышел. Луис замедлил шаги и остановился перед Негроном, поставил кувшины на землю.

— Хотите утолить жажду, сеньор? — спросил он, беря чашку из рук сына.

Негрон сделал недовольную гримасу и отрицательно покачал головой.

— Пить из грязной чашки, к которой каждый нищий прикладывается своим вонючим ртом? — Охранник презрительно сплюнул.

Мендоса пожал плечами. Затем вложил в рот сигарету. И тут же краем глаза заметил, что дверь резиденции открылась, и Генерал вышел из особняка. Охранники мгновенно насторожились. Один побежал навстречу диктатору, чтобы сопроводить Генерала к автомобилю. Мендоса сжал в кулаке пустую пачку сигарет и сказал сыну:

— Купи мне новую пачку в табачном киоске, что там, за углом. До поскорее. Ну, что ты стоишь? Беги!

Мальчик застыл в нерешительности. Отец влепил ему звонкую пощечину.

— Беги! Я же сказал тебе — беги!!!

Несколько охранников рассмеялось. Босые подошвы худых ног замелькали на камнях мостовой. Мальчик исчез из вида.

Мендоса сжал челюсти, повернулся и увидел в метрах семи Генерала, тучного, круглолицего, некрасивого, с глубоко посаженными под выпуклым лбом малюсенькими черными глазами. Змеиными глазами.

Не торопясь, Луис чиркнул спичкой и прикурил сигарету. Пламя продолжающей гореть спички почти растворилось в ярком свете солнца. И никто не заметил, как пальцы Мендосы опустили этот невинный лепесток огня в горло одного из кувшинов. Опустили в тот самый момент, когда Масиа уже неуклюже наклонился к открытой задней дверце автомобиля.

Ужасающей силы взрыв опустил черный занавес на ту картину действительности, которую запечатлел последний взгляд Мендосы. Дома в округе затряслись и зазвенели разбитыми стеклами. В наступившем через несколько секунд гробовом молчании бронзовые часы кафедрального собора начали быть полдень. Их звуки смешались с гомоном паники и недоуменными криками.

И только немногие, посвященные люди поняли: Луис Мендоса, продавец лимонада, сдержал данное им слово.

Фредерик Браун

Не оглядывайтесь

А теперь откиньтесь на спинку кресла и расслабьтесь. Попытайтесь испытать удовольствие, ибо это последний рассказ, который вы читаете в вашей жизни или почти последний. Закончив читать этот рассказ, вы не будете спешить встать из кресла, вы найдете причину не выходить из комнаты, из вашего дома, из вашего кабинета. Но рано или поздно вам придется это сделать. Там, снаружи, я буду вас поджидать. Или, вполне возможно, я буду значительно ближе к вам. Может быть, здесь, в этой комнате.

Вы думаете, что это всего лишь шутка. Вы полагаете, что это лишь литературный прием, чтобы заинтересовать вас этим рассказом. Что вы вовсе не интересуете меня. Продолжайте так думать. Но будьте объективны: признайте, что я заранее вас предупредил.

Харвей предложил пари, что я не смогу сделать это. Если он проиграет, то отдаст мне бриллиант такой же большой, как его голова. Теперь вы понимаете, почему я должен убить вас. И почему должен сказать вам заранее, как и зачем вас убью. Почему должен предупредить вас. Таковы условия пари. Условия, которые поставил мне Харвей.

Но сначала я расскажу вам о Харвее. Он высокого роста, красивый, обходительный и космополитичный. Он похож на Рональда Рейгана, когда тот еще не занимался политикой, а был киноактером. Но только Харвей чуть выше. Харвей одевается на миллион долларов. Но это не имеет большого значения. В обыкновенной робе он все равно выглядел бы впечатляюще. Какое-то обаяние есть в Харвее. Насмешливое обаяние. И это вы чувствуете, когда он смотрит на вас. Его взгляд заставляет мечтать о далеких сказочных местах, где много дворцов и прекрасной музыки.

Харвей встретил Джастина Дина в Спрингфилде, штат Огайо. Маленький, странноватого вида субъект, Джастин был гравером по профессии и работал в «Атлас принтинг компании». Ничем внешне не примечательный Дин по образу жизни и поведению являл собой прямую противоположность Харвею. В свои тридцать пять лет Джастин почти полностью облысел и носил очки, потому что испортил свое зрение, занимаясь высокохудожественной печатью и изготавливая редкие по красоте гравюры. Дин был отличным гравером, смею вас заверить.

Я никогда не спрашивал Харвея, как он оказался в Спрингфилде. Но он все-таки очутился там. Поселившись в «Кастл отеле», Харвей заявился в «Атлас компани» и заказал для себя визитные карточки. Случилось так, что Джастин был один в мастерской, и он сам выполнил заказ Харвея, который хотел, чтобы его карточки были наилучшими и гравированными. Харвей всегда желал все наилучшее.

Харвей, по всей вероятности, поначалу даже не заметил Джастина. В самом деле, почему он должен был это сделать? Но Джастин разглядел Харвея очень хорошо. И он увидел в этом человеке все то, чем он сам хотел обладать. И что у него, Джастина, никогда не будет. Потому что с этим надо родиться.

Джастин собственноручно изготовил пластины для визитных карточек и сам отпечатал их. Он проделал замечательную работу с тем, чтобы визитки полностью соответствовали облику такого человека, как Харвей Пренсис. Такое имя было отгравировано на каждой карточке, только оно — и больше ничего. Только очень важные люди имеют такие визитки.

Джастин очень художественно выгравировал полное имя заказчика тонкими, изящными линиями, использовав свободный курсивный стиль, вложив в каждую букву все свое мастерство. И это оказалось не напрасным. Ибо на следующий день, когда Харвей вновь заявился, чтобы забрать свои визитки, он взял одну, посмотрел на нее и спросил:

— Кто это сделал?

И маленький Джастин с гордостью сообщил ему, кто исполнил заказ. Харвей улыбнулся ему и сказал, что это — работа мастера. Он пригласил Джастина пообедать с ним вечером после работы в Голубом зале ресторана «Кастл отель».

Вот таким образом Харвей и Джастин познакомились. Но Харвей был осторожен. Некоторое время он выжидал, изучая Джастина. Затем, как бы между прочим, спросил его, может ли он изготовить пластины для печатания пяти и десятидолларовых банкнот.

Харвей сказал, что у него есть связи. Что он может оптом продавать фальшивые деньги людям, которые способны пустить их в оборот. И самое главное — Харвей знал, где можно приобрести бумагу с шелковыми нитями в ней, почти идентичную той, из которой изготавливаются настоящие деньги. Настолько схожую, что разницу мог определить только эксперт.

Джастин оставил свою работу в «Атласе». Он и Харвей отправились в Нью-Йорк, где на Амстердам авеню открыли маленькую типографию якобы для печатания визиток и поздравительных открыток. На самом дело они приступили к печатанию фальшивых денег. Джастин трудился напряженно, очень напряженно. Он никогда так не напрягался в своей жизни. Потому что помимо изготовления металлических пластин для печатания пяти и десятидолларовых купюр, ему приходилось выполнять и вполне законные заказы, чтобы оплатить расходы по организации нелегального бизнеса.

Он работал день и ночь почти год, изготавливая пластину за пластиной, каждый раз одну лучше другой, пока, наконец, не получились такие пластины, о которых Харвей сказал, что они — то, что нужно.

В этот вечер они отпраздновали творческий успех Джастина, поужинав в ресторане «Вальдорф-Астория», после чего совершили турне по ночным клубам Нью-Йорка. Харвею пришлось здорово потратиться. Но это уже не имело значения: они становились богачами.

Впервые в жизни тогда Джастин попробовал шампанского. Они выпили несколько бутылок. Дин совершенно опьянел и вел себя глупо. На следующее утро Харвей сказал ему об этом, но Джастин совершенно на него не обиделся. Харвей отвез его в свою комнату в отеле, уложил в постель, и Джастин с алкогольным отравлением провалялся в ней пару дней. Но это тоже уже не имело значения: они становились богачами.

Затем Дин стал печатать купюры, и они действительно разбогатели. Джастин уже не работал с прежним напряжением, отказывался от обычных заказов, объясняя клиентам, что он якобы перегружен и не успевает сделать все вовремя. Он выполнял лишь минимум заказов, чтобы не терять, как говорится, вывеску. А под прикрытием этой вывески продолжал изготовление фальшивых купюр, которые сделали его и Харвея богачами.

Постепенно Джастин познакомился с людьми, с которыми Харвей имел дело. Он встретился с Быком Мэллоном, здоровенным типом, похожим На быка и носившем соответствующее прозвище. Мэллон пускал изготовленные Джастиным фальшивые деньги в оборот. Лицо Быка никогда не улыбалось и не меняло своего непроницаемого выражения. Никогда. Исключая те минуты, когда Бык подносил горящие спички к подошвам голых ступней Джастина. Но это случилось позже, тогда, когда Мэллон хотел узнать, куда Джастин девал пластины.

Дин познакомился с другим приятелем Харвея — капитаном Джоном Уиллисом из полицейского управления, которому Харвей передавал значительные суммы фальшивых денег. Но это тоже не имело значение, поскольку этих денег хватало на всех. Поскольку Джастин и Харвей были богачами. Дин встретился также и с такими друзьями Прентиса, как известная звезда эстрады и владелец одной довольно солидной газеты. Он познакомился с другими важными, но менее значительными личностями.

Харвей, как догадывался Джастин, занимался различными аферами помимо дельца, которое вершилось в маленькой типографии на Амстердам авеню. Некоторые такого рода предприятия вынуждали Прентиса отлучаться из города, особенно по субботам и воскресеньям. В ту субботу, когда Харвея убили, Джастин так и не понял, что реально произошло. Просто Прентис уехал и не вернулся. О, Джастин понимал, что Харвея убили, понимал это хорошо. Ведь полиция нашла тело с тремя пулевыми отверстиями в груди. Труп был обнаружен в самом дорогом номере самого фешенебельного отеля в Олбэни. Словно сам Харвей Прентис выбрал это место, где должно лежать его мертвое тело.

Джастин реально знал только одно: накануне убийства Харвея, вечером, за несколько часов до того, как газеты сообщили о случившемся, в типографии раздался продолжительный телефонный звонок.

Дин снял трубку и услышал голос Харвея. Как обычно, этот голос звучал уверенно и весело. Но Харвей сказал:

— Джастин? Уничтожь пластины, бумагу, все. Немедленно. Я объясню, когда мы увидимся.

Прентис подождал, когда Дин ответил:

— Разумеется, Харвей.

— До скорого, дружище, — отозвался Прентис и повесил трубку.

Джастин быстро уложил в чемодан пластины, бумагу и пять тысяч долларов, только что изготовленных. Пластины он завернул отдельно. Затем Дин вышел на улицу.

Он предусмотрительно избавился от бумаги, фальшивых денег и пластин. Деньги завернул в бумагу и сжег все в инсенераторе большого отеля, где зарегистрировался под чужим именем, и где он и Харвей никогда не останавливались.

Металлические пластины сгореть, естественно, не могли. Поэтому Джастин отправился на пароме к Стейтен Айленду и где-то посредине бухты, стоя на палубе, незаметно выбросил завернутые в тряпку пластины за борт.

Затем, сделав все, что ему велел Харвей, причем, продуманно и хорошо, Джастин вернулся в отель, то-есть в тот отель, где он постоянно проживал, а не в тот, где он сжег бумагу и деньги. От усталости он свалился в кровать и уснул.

Утром Джастин прочитал в газетах об убийстве Харвея, и это потрясло его. Это показалось невозможным. Он не мог поверить. Он воспринял это как розыгрыш, который кто-то специально утроил для него. Воспринял как скверную шутку. Джастин знал, Харвей, несомненно, сможет вернуться к нему. И он оказался прав. Харвей действительно вернулся. Но это случилось позже. На болоте.

Как бы то ни было, Джастин хотел быть в курсе событий. Он взял билет на ближайший поезд в Олбэни и, вероятно, находился в этом поезде, когда полицейские явились в отель. Там же, наверное, они разузнали, что по телефону заказан билет на поезд, и поэтому уже ждали его у вагона на станции назначения.

Они доставили его в участок, и там очень долго продержали. Они не могли обвинить его в убийстве Харвея, поскольку было доподлинно известно, что он находился в Нью-Йорке в то время, когда Харвей был убит в Олбэни. Но они каким-то образом уже знали, что Харвей и он являлись совладельцами маленькой типографии на Амстердам-стрит. И предполагали, что он может навести их на тех, кто убил Харвея. Их также очень интересовало, не занимались ли Харвей и Джастин изготовлением фальшивых купюр. Это интересовало полицейских даже больше, чем само убийство. День за днем, днем и ночью они допрашивали Джастина Дина, задавали ему одни и те же вопросы, на которые тот не отвечал. Потому что не мог. Харвей этого не разрешал. Они не давали спать. И прежде всего хотели узнать, где находятся пластины.

Он почти хотел им сообщить, что пластины находятся в безопасном месте, куда никто и никогда не сможет добраться. Но не мог рассказать об этом, потому что это означало признаться в том, что он и Харвей занимались изготовлением фальшивых денег. Кроме того, он был уверен, что Харвей это бы не одобрил. Так ничего и не сказал полицейским.

Они обыскали типографию на Амстердам-стрит, но так и не обнаружили никаких улик. У них не было оснований содержать Джастина Дина под стражей, но он ничего не знал об этом.

И у него не было адвоката.

Все это время он хотел увидеть Харвея, однако полицейские не позволяли. Потом до них дошло, что, в сущности, он не верит в смерть Харвея. Они отвезли его в морг, показали мертвеца и сказали, что мертвец и есть Харвей. Джастин признал, что, возможно, это и так, хотя мертвый Харвей отличался от живого. Мертвый, он не выглядел таким великолепным. И Джастин, посмотрев на мертвеца, подумал, что перед ним Харвей. Но, подумав, все-таки не поверил в смерть Харвея.

После посещения морга он впал в оцепенение и не говорил ни слова, хотя полицейские держали его без сна на протяжении нескольких дней, направляя свет мощной электрической лампы прямо в глаза. Они не били дубинками или резиновыми шлангами, хотя почти беспрерывно хлестали ладонями по лицу, чтобы он не заснул. Через какое-то время Джастин перестал ориентироваться в окружающей обстановке и уже не мог отвечать на вопросы, даже если бы он захотел.

Прошло еще какое-то время, и он очутился в кровати в белой комнате. И все, что он пережил, показалось ему каким-то кошмаром, во время которого он постоянно звал Харвея. В его сознании царила ужасная каша: он не мог уяснить до конца, мертв все-таки Харвей или нет. Однако постепенно наступило прояснение. Джастин осознал, что не должен оставаться в этой белой комнате. Он должен выбраться из нее, чтобы разыскать Харвея. И, если Харвей мертв, Джастин хотел убить всех тех, кто убил Харвея. Потому что Харвей поступил бы точно таким же образом, если бы кто-либо убил Джастина.

Итак, Дин стал притворяться и вести себя соответственно пожеланиям врачей и медицинских сестер, и, наконец, они отдали ему одежду и выпустили на свободу.

Джастин постепенно становился все умнее и умнее. Он думал: «Что бы Харвей велел мне сделать?» Джастин знал, что за ним будут следить, потому что они думают, что он приведет их к пластинам. Ведь никто не знал, что они лежат на дне гавани. Поэтому из Олбэни Джастин направился в Бостон, а затем уже пароходом в Нью-Йорк.

Прежде всего он направился в типографию. Он проник туда через боковую дверь только после того, как убедился, что помещение не охраняется. В типографии все было перевернут и разгромлено. Очевидно, они очень усердно искали пластины.

Но, конечно, Харвея в типографии не оказалось. Джастин вышел оттуда и из телефонной будки позвонил в их отель. Ему ответили, что Харвей уже не живет в отеле. Будучи очень умным, и, чтобы не дать повода догадаться, кто звонит, Джастин попросил подозвать к телефону Джастина Дина. И ему ответили, что Джастин Дин тоже больше не живет в отеле.

Затем он нашел другую телефонную будку и оттуда решил позвонить некоторым друзьям Харвея. Он позвонил Быку Мэллону первому, потому что Бык был их другом. Он назвался и спросил, не знает ли Бык, где Харвей.

Но Мэллон вроде бы не придал значения этому вопросу. Он слегка взволнованным голосом спросил у Джастина:

— Фараоны заполучили пластины, Дин?

Джастин ответил, что нет, что он не сказал им, где пластины, и снова поинтересовался, где Харвей.

— Ты чокнулся или шутишь? — спросил Бык.

Но Джастин вновь повторил свой вопрос.

Тон Мэллона изменился и он сказал:

— Где ты находишься?

Джастин объяснил.

— Харвей с нами. Он вынужден скрываться, но с ним все в порядке, если это тебя интересует, Дин. Никуда не уходи, мы подъедем и заберем тебя.

Они действительно очень скоро подъехали на автомобиле — Бык Мэллон и еще двое. Они сообщили, что Харвей скрывается в Нью-Джерси и что они едут прямо туда. Поэтому он поехал с ними, находясь на заднем сидении между двумя подручными Быка, которых он не знал. Мэллон вел автомобиль.

Они подобрали его часов в четыре дня, и Бык гнал машину весь вечер и большую часть ночи, гнал очень быстро и, должно быть, уехал значительно дальше Нью-Джерси, по крайней мере, в Вирджинию, если не в саму Калифорнию.

Небо слегка начинало сереть на востоке, предвещая рассвет, когда автомобиль остановился у покосившейся лачуги, очень похожей на охотничий домик. На много миль вокруг не было другого жилья. Даже приличной дороги, ведущей к этой лачуге, не было. Только узкий проселок, по которому могла едва проехать легковая автомашина.

Они провели Джастина в лачугу и привязали его к стулу, сообщив, что Харвея здесь нет, но якобы Харвей им пообещал, что Джастин расскажет, где находятся пластины. И добавили, что Джастин не уйдет из лачуги, пока не скажет, где пластины.

Джастин не поверил им. Понимал, что они обманули, что Харвей не сказал бы ничего подобного. Но это не имело значения, что касается пластин. Также не имело значения и то, что он сообщит, где эти пластины находятся. Они все равно не могли отыскать их и не могли сообщить в полицию. Поэтому он сказал правду и сделал это весьма охотно: пластины на дне гавани.

Но ему не поверили. Они сказали, что он лжет и спрятал эти пластины. Они стали пытать его, чтобы заставить заговорить. Били, кололи ножами, поджигали подошвы его ступней горящими спичками и зажженными сигаретами, загоняли иголки под ногти. Устав, они отдыхали и задавали ему вопросы. И, когда он мог говорить, он говорил правду. Но они по-прежнему не верили и поэтому снова пытали.

Так продолжалось несколько недель. Джастин не знал, как долго. Но это продолжалось очень долго. Однажды они куда-то уехали на несколько дней, оставив Джастина связанным, без еды и воды. Наконец, они вернулись, чтобы начать все сначала И все время, пока его пытали, Джастин надеялся, что Харвей придет и выручит его. Но тогда Харвей еще не пришел.

В конце концов то, что происходило в лачуге, закончилось. Однако Джастин не знал об этом. Бык и его дружки решили, что он умер. Может быть, они были правы. Или почти правы.

Джастин пришел в себя в болоте. Он лежал на самом краю отмели, за которой начиналась настоящая трясина. Его лицо торчало из воды. Он слегка повернулся, лицо оказалось под водой — это-то и привело его в чувство. Нет, Мэллон и его подручные определенно думали, что он мертв. Они бросили его в болото, но тело оказалось на мелководье, и он не утонул. И, очевидно, в последнем проблеске сознания повернулся на спину, выставив лицо из воды.

Я не помню, долго ли Джастин провалялся в болоте. Но, вероятно, долго. Я могу лишь вспомнить какие-то обрывки происходившего там. Сначала я не мог двигаться. Просто лежал в стоячей воде. Когда стемнело, мне стало очень холодно. Помню, мои руки стали потихонечку двигаться. И я немного выполз из воды.

Какое-то время я лежал в грязи, но ноги находились в воде. Я заснул или вновь потерял сознание. Когда открыл глаза, поднималась серая пелена рассвета… И вот тогда Харвей появился. Думаю, я звал его, и он, должно быть, услышал.

Харвей возник в нескольких шагах от меня, как всегда безупречно одетый. Он стоял на самой трясине. Его рассмешило то, что я такой слабый, что лежу как бревно в грязи и грязной воде. Я встал на ноги. И внезапно боль исчезла.

Харвей приблизился. Мы пожали друг другу руки, и он сказал:

— Пойдем, Джастин. Тебе следует выбраться из этого болота.

Я так обрадовался тому, что он пришел, что немного расплакался. Он, увидя мои слезы, вновь рассмеялся и сказал:

— Обхвати меня за плечи. Тебе будет легче идти.

Но я не сделал этого, потому что весь был покрыт грязью и болотными водорослями. А он, Харвей, выглядел великолепно в своем белом из тонкой шерсти костюме. Как будто только что сошел с обложки журнала мод.

И все время, пока мы выбирались из болота, мы не разлучались. Харвей даже не запачкал грязью нижнюю часть брюк. Не растрепал ни одну прядь своих гладко причесанных волос.

Я попросил его идти впереди, указывая дорогу. Он так и сделал. Время от времени оборачивался, смеясь, ободряя меня, разговаривая со мной.

Иногда я падал. Но не позволял ему подходить ко мне и помогать подняться. И он терпеливо ждал, пока вновь я встану на ноги. И, если я не мог это сделать, то полз вслед за ним. Мне даже приходилось переплывать речушки, через которые он легко перепрыгивал.

Так продолжалось два дня и две ночи. Когда я засыпал, какие-то мелкие болотные твари ползали по мне. Я их ловил и пожирал. Или это мне снилось? Я помню еще кое-что из того, что происходило на болоте. Долго и часто кто-то тихо играл на органе. Иногда в небе появлялись ангелы и пели. Но их голоса заглушали доносившиеся из трясины вопли чертей. Или мне это бредилось?

Харвей повторял:

— Еще немного. Еще немного, Джастин. Мы выберемся из болота. И мы отомстим. Всем отомстим.

И он оказался опять прав. Мы выбрались. Мы вышли на сухое поле, где зеленела уже выросшая по пояс кукуруза. Но на побегах еще не было початков, которыми я бы утолил голод.

Мы наткнулись на ручей с чистой водой, совсем не вонючей, как та, что в болоте. Харвей велел мне вымыться в ручье и выстирать в нем мою одежду. Я так и поступил. Хотя мне очень хотелось поспешить туда, где можно добыть хоть какой-нибудь еды.

Я выглядел весьма скверно. Одежда, очищенная от грязи, превратилась в мокрые лохмотья. Я не мог ждать, пока она высохнет. Мое лицо заросло щетиной. На ногах не было ничего — ни носков, ни ботинок.

Мы пошли дальше и вскоре набрели на небольшой фермерский дом. На двухкомнатную хибару, точнее говоря. Из трубы шел дым, и во дворе пахло печеным хлебом. Я пробежал несколько последних ярдов до двери и постучал в нее. Женщина безобразной наружности открыла дверь и тут же захлопнула, прежде чем я успел сказать хоть слово.

Откуда-то силы вернулись ко мне. Возможно, их мне дал Харвей. Но я не помню, находился ли он поблизости в эти минуты.

Я увидел груду поленьев у стены. Схватил самое большое и, используя его как таран, взломал дверь. Я убил эту женщину. Она пронзительно кричала, но я убил ее. И затем набил рот горячим свежим хлебом.

Пока ел, я поглядывал в окно. И вовремя заметил мужчину, бегущего через поле к дому. Я нашел нож и убил его, как только он переступил порог. Убивать ножом оказалось проще и быстрее. Мне это понравилось.

Я еще поел хлеба, не забывая посматривать в окно. Но никто не приблизился к дому. Затем у меня разболелся живот. Я лег на пол, поджав ноги под себя. И, когда резь прошла, уснул.

Харвей разбудил меня еще засветло. Он сказал:

— Пора уходить. Тебе следует убраться как можно дальше отсюда.

Я знал, что он прав. Но сразу не поспешил. Я становился, как вы заметили, умнее и хитрее. И понимал, что нужно кое-что еще сделать. Нашел керосиновую лампу и спички. Зажег лампу. Затем обыскал хибару и забрал все, в чем нуждался.

Я одел рубашку и костюм убитого мужчины. Костюм оказался почти впору. Мне лишь прошлось немного подвернуть брюки. Его ботинки были мне велики. Но и это оказалось кстати, потому что мои ступни распухли.

Я нашел бритву и побрился. Это заняло много времени, ибо моя рука дрожала. Но я брился очень осторожно и почти не порезался.

Я перерыл весь дом в поиске денег. Наконец, нашел их. Шестьдесят долларов.

Я также взял нож. Позже заточил его. Ничего особенного. Костяная рукоятка, дугообразное лезвие. Но из хорошей стали.

Я покажу вам этот нож. Вы увидите его очень скоро. Я им пользовался. И не раз.

Когда мы, наконец, покинули лачугу, Харвей сказал, чтобы я не выходил на шоссе. Что безопаснее уехать из этих мест товарным поездом. Найти железную дорогу оказалось легко. Ночью мы услышали гудки поездов и стук колес. И по этим звукам определили, где она находится. Поскольку Харвей мне помогал, все получилось так, как нужно.

Я не буду больше утомлять вас деталями. Не буду рассказывать, например, что произошло с обходчиком или со спящим бродягой, на которого мы случайно наткнулись в пустом товарном вагоне. Или о том, как меня чуть не арестовала полиция в Ричмонде.

Это меня кое-чему научило. Я понял, что не должен разговаривать с Харвеем, если кто-нибудь поблизости. Он ведь избегает попадаться им на глаза. Он в любой момент может исчезнуть. И они не знают, где он. Они думают, что у меня в голове не совсем в порядке, потому что я разговариваю с ним.

В Ричмонде я купил себе одежду получше, подстригся. И у того парня, которого я убил в темной аллее, оказалось в карманах сорок долларов. У меня снова появились деньги. С тех пор я много путешествую. И если вы проницательны, вы догадываетесь, где я сейчас.

Я разыскиваю Быка Мэллона и еще тех двух. Их зовут Гарри и Карл.

Харвей все время напоминает, что все трое — крепкие орешки и что я еще не готов разделаться с ними. Я и сам знаю, что мне нужно натренироваться, набрать нужную форму. Поэтому я и не спешу, но и не сижу на одном месте без дела. Иногда я останавливаюсь в каком-нибудь городе, устраиваюсь на работу печатником.

И все, что еще понял: я могу работать хорошо, и окружающие люди не считают странным. Они не пугаются, когда я смотрю на них так, как Бык и те двое смотрели на меня несколько месяцев назад. Я научился разговаривать с Харвеем только наедине в нашей комнате и то очень тихо, чтобы не услышали соседи и не подумали, что я болтаю сам с собой.

И я продолжаю практиковаться с ножом. Я убил им множество людей, главным образом, на пустынных улицах по ночам. Некоторых убил из-за денег. Но большинство — ради тренировки. И еще потому, что это мне уже нравится. Теперь очень хорошо владею ножом. Вы даже почти не почувствуете боли.

Но Харвей утверждает: расправляться с беззащитной, ничего не подозревающей жертвой не составляет особого труда. Иное дело убить опытного в таких делах человека, который еще и настороже. А Бык, Гарри и Карл будут всегда настороже.

Я возразил Харвею, что для меня это уже не проблема. Он не согласился. Мы заспорили и в результате заключили пари, о котором я упомянул в самом начале.

Я сказал, что могу прирезать любого, на кого наточил нож, и даже сообщить этому человеку, почему и приблизительно когда я убью его. Харвей ответил, что я хвастаю. И мы заключили пари. И он проиграет это пари.

Проиграет потому, что я предупреждаю вас, что убью вас. И вы все-таки не верите мне. Держу и с вами пари: вы думаете, что мое предупреждение — еще одна выдумка среди прочих других вымыслов, которые, как вам показалось, вы прочли в этой книге. Вы никогда не поверите, что держите в руках единственную книгу, в которой напечатана эта выдумка. И это вовсе не выдумка! И даже, если я скажу вам, как это сделаю, вы все равно не поверите.

Видите ли, чтобы выиграть пари, я должен перехитрить Харвея и перехитрить вас. Он никогда не подумал бы, и вы бы никогда не догадались, насколько легко для хорошего печатника, который в прошлом еще был замечательным гравером и фальшивомонетчиком, подменить всего лишь один рассказ в вашей книге. Разве это можно сравнить с подделкой денежной купюры?

Все, что мне нужно сделать, — это купить сборник коротких занимательных рассказов, последний из которых, как я успел заметить, носит название «Не оглядывайтесь». Прекрасное название для того, что я задумал! Вы узнаете, что я имею в виду, через несколько минут.

Мне повезло, что в типографии, где я сейчас работаю, есть тот тип шрифта, которым отпечатана эта книга. Мне придется немного поискать соответствующую бумагу. И, когда ее найду, я буду готов написать все то, что вы сейчас читаете. Я напишу это прямо на линотипной машине во время ночной смены. Я даже получил на это разрешение начальника смены, сказав ему, что хочу напечатать рассказ и подарить его другу на день рождения. Короче говоря, преподнести сюрприз. Когда закончу печатать, я конечно же расплавлю набор.

После этого мне остается лишь вырезать из книги одни страницы и вклеить другие, мною напечатанные. Я все сделаю так, что вы никогда не заметите разницы. Даже если необъяснимая тревога внезапно охватит вас. Не забывайте: я подделывал пяти и десятидолларовые купюры, и вы бы никогда не отличили их от настоящих. Подделать книгу — сущий пустяк по сравнению с той работой…

Завтра я пойду к какому-нибудь книжному магазину или киоску, где продаются копии этой книги. Я положу подделанную к другим ей подобным. И буду наблюдать, стоя где-нибудь поодаль. И обязательно замечу, как вы купите подделку.

Остальное я не могу вам рассказать, поскольку это зависит от многих обстоятельств. От того, например, направитесь ли вы прямо домой с книгой-подделкой или пойдете с ней куда-нибудь еще. Я прослежу и дождусь, когда вы начнете читать. И, уж будьте уверены, я постараюсь, чтобы «Не оглядывайтесь» стал последним рассказом в вашей жизни.

И, если вы находитесь в своем доме и читаете этот рассказ, вполне вероятно, что я уже проник в дом. Может быть, я уже в комнате, где вы сидите. Стою, спрятавшись за портьерой, и жду подходящего момента.

Или я сижу напротив вас в отдельном двухместном купе пассажирского поезда. Или поднимаюсь по пожарной лестнице отеля, где вы остановились. Или уже смотрю сквозь стекла окон вашего номера. Где бы вы ни читали рассказ «Не оглядывайтесь», знайте, я поблизости. Слежу за вами и жду, когда вы оторвете глаза от последней страницы. Будьте в этом уверены.

Через несколько секунд вы закроете книгу, все еще не веря написанному в ней.

Не оглядывайтесь! Так лучше для вас. Вы не увидите ножа, несущего вам смерть. Когда я убиваю людей, вонзая нож в спину, мне кажется, они не имеют ничего против.

Дочитывайте. И по-прежнему думайте, что все это выдумка. Литературный вымысел. Но не оглядывайтесь. И не верьте, пока не почувствуете острие ножа.

Content

От убийства на волосок
Детективные и приключенческие рассказы писателей США и Латинской Америки

Джек Ритчи Воспитание вежливости

Альфонсо Ката Глаза

Генри Слезер На волосок от убийства

Антонио Лонгория Вспомни, когда родишься

Мэнн Рабин Легкая рука

Арнольдо Лопес Самосуд

Маргарет Клэр Предсказатель землетрясений

Бруно Энрикес Исчезнуть во вторник

Дональд Хоник Роковая ошибка

Роберт Артур Смертницы

Бретт Холлидей «Гринго»

Горацио Кирога Солитер

Джозеф Бреннен Вознесение

Армандо Лейва Роковая страсть

Хол Эльсон Продавец лимонада

Фредерик Браун Не оглядывайтесь