Все больны, всем лечиться

целительный сборник рассказов

Екатерина Гракова

© Екатерина Гракова, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Даагаст

1. Траст

Когда я впервые увидел это слово – «щипальщик» (а оно было намалёвало на огрызке бумаги вместе со словами «готовь душу»), то на ум мне пришли старые истории о чудовище, что наказывает предателей, и его пронырах-ищейках. Сперва я подумал, что кто-то решил надо мной подшутить. Потом сообразил, что записка обнаружена мной на столе в моём собственном доме (не совсем собственном, я его снимал), и что двери и окна в нём запираются на замки. Никаких следов взлома я не обнаружил, все вещи были на месте, и мне оставалось только посмеяться над проделкой неизвестного взломщика и забыть о ней.

Тогда у меня ещё был повод смеяться.

Через несколько дней, возвращаясь домой, я замер в десяти шагах от крыльца – замер, словно наткнувшись на невидимую стену, остановился, не в силах продвинуться хоть на шаг вперёд, вмёрз в асфальт, ощутив одновременное давление на грудную клетку и на голову.

На пороге моего дома стоял и ждал меня щипальщик.

Я не видел его – ни складочки одежды, ни единой чёрточки лица. Я не знал, как он точно выглядит, но был уверен – он выглядит, и он есть, он стоит во-о-он там, стоит и ждёт, и если мне удастся ступить хоть полшага, он заберёт меня. Чувство, что сродни было, наверное, страху попасть в акульи зубы при купании в заливе, захлестнуло меня, я стоял, глотая воздух и уставившись на крыльцо, а мимо шли и странно смотрели на меня люди.

Поверить в старые истории оказалось легче лёгкого.

И я сбежал.

У меня был повод бежать. Если бы я остался, щипальщик забрал бы мою душу и утащил её Даагасту, монстру, который наказывает предателей.

2. Щипальщик

У дома я его не дождался: ему хватило мозгов сбежать. Надеюсь, ему достанет и сил отыскать в себе смелость, когда я настигну его. Сдавшийся предатель – самый грязный трофей, а мне грязь не нужна.

Я слышал, как он уезжал из города: спешно, словно в горячке, не разбирая дороги и выражений; двинулся на побережье, где много маленьких городков и маленьких людей.

Решил затеряться среди них, Траст Боген? Теряйся. Я иду.

3. Траст

Я ехал от города к городу до тех пор, пока взятая у друга машина не отдала концы. Бросив её на окраине одного из поселений, я снял комнату в придорожном кафе и забылся коротким сном. Снился мне, конечно же, щипальщик – в том виде, в каком я его сам себе представлял, – а потом вдруг явился друг и спросил:

– Какого дьявола ты бросил мою малышку в канаве?!

Я пообещал ему вернуть машину, но, так как диалог вёлся во сне, к моменту пробуждения об обещании забыл. Да и не до машины мне теперь было.

Щипальщик никогда не отстанет. Если уж Даагаст послал за мной свою ищейку, он настигнет меня, и как скоро это произойдёт, зависит вовсе не от моего умения прятаться.

За быстрым завтраком я мысленно вернулся к событиям, в результате которых мне посчастливилось обзавестись персональным преследователем. Жалел ли я, что поступил так?

Нет, я просто не видел другого выхода.

4. Щипальщик

Я шёл за ним до самой Пратры. Там он снял комнату на окраине, а потом перебрался на другую сторону города и не показывался до ночи. Когда зашло солнце, он вызвал ночную бабочку и провёл с ней около часа или двух.

Перед смертью не надышишься, да, Траст?

Даагаст предупредил – его жалеть нельзя. Он рассказал, что сделал этот человек, и я захотел умертвить его собственными руками. Но Даагаст погрозил мне пальцем: души предателей принадлежат ему.

– Могу я съесть тело? – смиренно попросил я.

– Когда принесёшь душу.

Я принесу её тебе, мой повелитель. Даже если эта тварь заберётся на самый край света.

5. Траст

Я точно знал, что щипальщик идёт за мной. Откуда? Я помнил ощущение, что сковывало меня перед крыльцом моего дома, и наивно думал, что оно пропадёт, когда я покину город. Но оно не пропало, просто сменило сторону: теперь мне в спину как будто дул безумный северный ветер.

Он доведёт дело до конца, каких бы усилий оно ему не стоило. Куда бы я ни пошёл, он пойдёт за мной, где бы я ни скрылся, он найдёт меня, чем бы я ни пытался откупиться, он не возьмёт денег.

Но умирать не хотелось.

Из ближайшего телефонного отделения я позвонил Дэвону в Барлаби. Когда-то мы были дружны и часто, хотя он и принадлежал другому городу, отдыхали в одной компании.

Он ответил на пятом гудке.

– Боген? Какого дьявола ты мне звонишь?

– Мне нужна твоя помощь, Дэвон.

– Я не помогаю тем, кто предал меня.

– Да брось, я же извинился.

– Ты полагаешь, извинений достаточно?

– У тебя была приятельница, ведьма или медиум, кажется. Она ещё работает?

– Тебе не кажется, что ты не имеешь права что-либо спрашивать у меня?

– Последний раз.

– Она переехала, ты её вряд ли найдёшь.

– Куда? Дай мне координаты.

– Дать бы тебе по роже, Траст.

– Если я останусь жив, то обязательно предоставлю тебе такую возможность.

– Если останешься? Ты это о чём?

Вместо ответа я вновь потребовал адрес.

Тем же днём я отправился в глухой городишко Йем, где, по словам Дэвона, осела колдунья.

6. Щипальщик

Мальчик мой, напрасно ты прибегаешь к помощи смертных обманщиков. Эта женщина, которую ты разыскиваешь вторые сутки, не даст тебе ничего, кроме миража. Когда ты найдёшь её, она скажет что-нибудь вроде: «Ты в большой опасности, Траст» – и обязательно спросит, есть ли у тебя деньги.

Я иду по твоим следам, Траст Боген. Я слышу, как ты надеешься.

7. Траст

Надеялся ли я, что колдунья, в силы которой я никогда не верил, более того, высмеивал её бизнес, что эта колдунья поможет мне? Пожалуй, да.

Я уже сбился с ног, когда кто-то из йемцев сказал, что на Вороньей горе поселилась странная женщина. Я потребовал проводить меня туда, но никто не захотел составлять мне компанию.

– Трусливые собаки! – кричал я им, но они только пожимали плечами и шли мимо.

Какой-то мальчишка показал, куда идти, а потом вытаращился так, словно у меня за спиной стояло привидение. Сердце на мгновение захолонуло, когда я обернулся, но позади никого не оказалось. Выругавшись, я отправился в горы.

8. Щипальщик

Я слышу твоё дыхание, Траст. Я стою у тебя за спиной, Траст. Обернись, мой приз.

Даагаст, я смотрю в его испуганные глаза. Я не могу, не хочу касаться его сейчас. Пусть он станет смелым, пусть станет хитрым – но не таким. Нет, таким я его не возьму.

Не заставляй меня, мой повелитель.

9. Траст

На Вороньей горе жили вороны. Когда я, оказавшись в предгорье, попытался отличить одну вершину от другой, с низкой, поросшей ельником горки сорвалась чёрная стая. Я даже засмеялся от такой подсказки, а когда эхо моего голоса стихло, почувствовал себя значительно лучше – словно сама природа помогла мне найти то, что я искал.

Может, если существуют силы, желающие моей смерти, то существуют и те, что могут меня спасти?

Я взобрался на горку часа через три. Оказалось, что её окружают болота, а склоны усеяны острым камнем, и на порог неказистого каменного дома я ступил с разодранными в кровь коленями и локтями, с саднящими ладонями и разбитой губой (неуклюже упал прямо на выводок камней, когда под ноги попал пучок мокрой травы).

На звонок никто не ответил, тогда я что было силы замолотил в дверь кулаком.

– Какого дьявола надо? – спросили из-за двери.

Стояла она там, что ли, пока я звонил?

– Совет нужен, – ответил я. – Плачу налом.

Дверь заскрипела.

Ведьма оказалась нестарой ещё, укутанной в двести платков женщиной.

– Что-то мне твоё лицо кажется знакомым, – сказала она, приглашая меня в крошечную гостиную. – Как тебя зовут?

– Траст Боген.

Она даже как будто вздрогнула.

– Смелый ты человек, Траст, раз пришёл ко мне. Не боишься, что я тебя кухонным ножом покромсаю?

– Я больше боюсь щипальщиков Даагаста, чем тебя, ведьма.

Лицо женщины застыло.

– Щипальщиков, ты сказал?

– Один из них идёт по моим пятам, – кивнул я. – Знаешь, как оторваться от него?

– От этих не оторвёшься, – она покачала головой. – Разве что станешь последним трусом на земле.

– В каком смысле?

– Есть у тебя деньги?

– Есть немного. Но ведь от них нельзя откупиться.

– Нельзя. Это для меня. Давай плати, а я взамен расскажу, что тебе светит.

Я заплатил ей, и тогда она сказала:

– Щипальщики ненавидят трусливых. Они до тех пор не запустят в тебя свои когти, пока ты будешь скулить, пока ты будешь валяться в их ногах и вымаливать прощения. Они не тронут тебя, пока не убедятся, что ты достаточно смел для смерти, и тогда съедят тебя, если Даагаст позволит, а душу утащат ему. Это не будет быстрая смерть, Траст, как не скоро забудется твоё предательство.

– Значит, мне остаётся только быть жалким червём?

– И даже ещё хуже.

– Как долго можно бегать от них?

– Всю жизнь, Траст. Всю оставшуюся жизнь.

10. Щипальщик

Отлично, женщина, ты вселила в него надежду. Ненадолго, но он станет смелым, чтобы бороться со мной.

Пусть это состояние продлится подольше.

Я стою на Вороньей горе, смотрю в окно, за которым Траст Боген пытается спастись от меня, смотрю на ведьму, которая ни разу не наколдовала что-то путное, и в сердце моём рождается что-то вроде удовольствия. Это большая честь – быть воспринятым всерьёз.

11. Траст

Я сел в автобус, что ходил вдоль побережья, и доехал до самого предпустынья. Пустыню я пересёк на поезде. Я чувствовал присутствие щипальщика, но не понимал, почему он не нападает. Разве я боюсь его сейчас? Нет.

Просыпаясь на последних километрах пути, я понял, почему.

Не щипальщика я боюсь. Меня страшит Даагаст.

Щипальщик съест тело, но Даагаст съест душу. Что дороже мне – тело или душа? Даже предатель знает правильный ответ.

12. Щипальщик

Правильно, мой мальчик, ты должен бояться моего повелителя. Я сижу рядом с тобой, я чувствую запах твоего тела, но прикоснуться к тебе я не могу. Не хочу. Страх окутывает тебя на манер фантика, и этот фантик противен мне.

Ты вспоминаешь тех, кого обманул. Хорошенькую женщину с месячным ребёнком на руках, её престарелого отца, пса, что никогда на тебя не лаял, своего бывшего друга, что собирался жениться на женщине и не смог, потому что ты её – их всех – предал. Во сколько они обошлись тебе, Траст? Десять тысяч? Сто?

Они обошлись тебе в одного Даагаста.

13. Траст

Я перестал считать машины, автобусы, поезда, самолёты. Мир был слишком большим для меня ещё неделю назад, теперь он оказался тесен, в нём стало нечем дышать. Остановившись на ночь в каком-то дремучем, а потому не очень дорогом отеле, я проспал часов одиннадцать, не меньше, а проснулся от того, что мне приснилась Лисабет.

Она ничего не говорила. Просто смотрела на меня, лежащего на кровати заброшенного отеля, и молчала. Сына при ней не было.

Я смотрел на неё, как не смотрел никогда. Смотрел не только глазами, но кожей. Мне даже показалось, что я на мгновение проснулся и увидел её воочию, но сон был до того тягуч, что окончательно выпасть из него мне не удалось. Я не мог пошевелиться, не мог вздохнуть, а потом оказалось, что отвести глаза я тоже не могу. Поэтому я только смотрел на Лисабет, а она – на меня, и воздух был душен, а ночь – слишком темна, и когда мне невмоготу стало выносить её взгляд, я беззвучно заорал.

14. Щипальщик

Пока я шёл по пятам Траста Богена, удалось подкрепиться какой-то мелкой мошенницей. Душу её, извивающуюся и кричащую, я отнёс Даагасту.

– Смотри, не упусти этого, – сказал мне мой повелитель.

– Я немедленно возвращаюсь.

И я вернулся. За короткое время моего отсутствия Траст успел поспать, но выспался ли он? Утром он покидал отель с таким выражением смятения на лице, что мне даже стало жаль его.

Нельзя жалеть, вспомнил я слова Даагаста. Прости, мой повелитель, я забыл.

15. Траст

Что я кричал тебе, Лисабет, в том сне? Что я, человек-предатель, обещал тебе, жертве моего предательства? Как ты вообще могла меня слушать?

Я был уверен, что пообещал ей что-то. Я смутно предполагал, что это может быть, но надеялся – последними трусливыми нотками души, – что мне это только кажется. Такой исход невозможен, нет. Если я так поступлю, значит, я пожалел о своём поступке. Но разве я жалел? Нет.

Я стыдился. И с каждым новым городом, с каждым новым транспортом я стыдился всё больше, и сон не шёл у меня из головы, даже и не сон вовсе, а Лисабет – молчащая женщина, которую я поступком своим отнял у Дэвона, – и в какой-то момент я понял, что мне нужно делать.

И я поехал в Холлмарт.

Никто не заставил бы меня поехать туда. Никто, кроме щипальщика.

Долгая дорога измотала меня, но я держался. Я должен был держаться. Мне нужно было сделать последний шаг перед тем, как стать обедом или ужином чудовища по имени Даагаст, даром что для шага этого мне предстояло проехать полстраны. Я бежал, да, но бежал не туда, и теперь возвращался.

16. Щипальщик

Я понял тебя, Траст. Ты не будешь больше трусить, не будешь кричать во сне. Ты останешься храбрым до конца.

Тогда я постараюсь, чтобы конец твой наступил как можно скорее.

17. Траст

На подходах к Холлмарту меня свалила простуда. Стояла зима, а я был одет легко – когда мне было заботиться об одежде? – и несколько дней я провёл в паршивом мотельчике, мечась в бреду на нестиранных простынях. Когда сквозь сон я видел свет, то смеялся. Как это показательно – предатель с насморком до колен и разодранным от кашля горлом!

18. Щипальщик

Нет, я не жалел тебя, Траст. Я просто хотел, чтобы ты поскорее стал самим собой. Здоровым человеком, который готов ответить за проступки. Поэтому и только поэтому я позвонил в больницу и вызвал доктора. Когда он пришёл, я остался в комнате, но старый врачеватель меня не видел. Зато меня видел ты. Видел и смеялся.

19. Траст

Худой, как трость, я появился на пороге дома, где не был восемь лет.

Восемь лет, подумал я, Даагаст не трогал меня. Чего он ждал? Что я исправлюсь? Что застрелюсь прежде, чем он пошлёт свою шестёрку?

Где же пёс? Где Марни, дворняга, которую приручила Лисабет? Бывало, едва заслышав шаги по гравиевой дорожке, он с лаем выскакивал из-под крыльца, и тогда гость, если он впервые приходил сюда, пугался до мокрых штанов.

Неужели он…

Я оглянулся.

За забором стоял щипальщик. Он смотрел на меня внимательно и долго, и я не смог вынести его взгляд.

Подожди ещё немного, дружище. Мне тут кое с чем надо закончить.

Дверь открыла Лисабет. Когда наши глаза встретились, она глухо вскрикнула и захлопнула дверь.

Я позвонил снова.

Потом ещё раз.

И ещё.

20. Щипальщик

Я стоял на дороге и смотрел ему в спину. Когда он обернулся, я увидел своё отражение в его глазах.

Он больше не боялся меня, и это было хорошо. Это значило, что скоро он будет готов встретиться не только со мной, но и с моим повелителем.

21. Траст

Я не стал ломать дверь – не для того пришёл. Вместо этого я зашёл слева и проник в дом через чёрный ход. Забыла ли Лисабет запереть его или оставляла мне шанс?

Я нашёл её на кухне.

– Убирайся, Траст, – сказала она, не поворачиваясь.

– Я не могу.

– Помочь тебе?

– Через день или даже сегодня я умру, Лисабет, так что дай сказать.

Она повернулась ко мне. Её глаза были полны злости и слёз.

– А почему ты ещё жив, Боген? – спросила она. – Мой отец мёртв, мой сын мёртв, даже мой пёс и тот мёртв, а ты, человек, предавший нас всех, всё ещё жив. Умрёшь сегодня или завтра? Мне плевать, Траст, мне давно на тебя плевать.

– Я знаю, Лисабет.

– Так какого дьявола ты пришёл? Извиняться? Мне не нужны твои извинения. Ими не вернёшь мою семью. Ими не вернёшь мне Дэвона. Если ты хочешь предложить мне деньги…

– Я хочу купить эту землю.

22. Щипальщик

Даагаст, как же я смеялся! Он хочет исправить то, что натворил восемь лет назад, хочет улизнуть от меня через прощение этой женщины, хочет сделать так, чтобы вина обернулась заслугой! Ха-ха-ха!

Ну, давай, пробуй, Траст.

23. Траст

Она не поверила. Да и я не поверил бы, если бы предложил это кому-то пару недель назад, не поверил бы своим ушам, подумал бы, что тронулся умом, не иначе.

– Зачем? Что это изменит?

– Ты перестанешь принадлежать городу, будешь принадлежать самой себе.

– Или тебе?

– Нет. Я перепишу землю на тебя, едва она станет моей.

– У тебя нет столько денег.

– Есть. Я начал копить деньги с того самого момента, как продал вас.

Лисабет заплакала. Моё сердце сжалось.

Теперь я жалел, да, теперь жалел. Не боялся ни щипальщика, ни Даагаста, но жалел, что оказался такой сволочью.

Я отправился к главе города и выложил перед ним такую стопку банкнот, что он сперва решил, будто я хочу купить его самого.

– Мне нужна земля в вашем городе, – сказал я.

– Какой именно участок вас заинтересовал? – спросил глава. – Поживописнее или поудалённее?

– Я хочу землю Лисабет Крос.

– Эта земля очень дорого стоит. На ней ещё живут.

– Я знаю. Поэтому она мне и нужна.

Глава откинулся на спинку кресла.

– А что будете делать с жильцами? Прогоните или станете сдавать им дом? Я спрашиваю потому, что город должен знать, останутся ли у него рабочие руки.

– Восемь лет назад я продал городу эту землю вместе с жильцами, тогда их было четверо.

– Четверо?

– Трое людей и пёс. Теперь осталась в живых только Лисабет. Что случилось с остальными?

24. Щипальщик

В кабинете главы невыносимо пахло сигарами. Я сидел в дальнем углу и любовался подопечным. Если так пойдёт и дальше, его ценность возрастёт до того, что Даагаст решит сам прийти за ним.

Дай мне довести дело до конца, мой повелитель. Я видел его испуганным, видел бегущим, видел больным и выздоравливающим, но теперь я вижу его надеющимся и хочу, чтобы именно мои клыки вонзились в его плоть. Я доставлю тебе его душу целёхонькой, обещаю.

25. Траст

– Пожар, – коротко сообщил глава. – Дом горел, мальчишка был внутри, старик тоже, а пёс, наверное, спал под крыльцом. Восточная часть дома рухнула. Никто не спасся. Может, им и могли бы помочь, но мужчин вокруг не было. А что могут старухи, живущие по соседству? Причитать? Вот они и причитали, пока эти трое горели…

– Довольно, – оборвал его я. Горло сжимал спазм. – Заключаем сделку.

– За живых ещё приплатить придётся.

– Сколько?

– Две тысячи.

Я вытащил портмоне, высыпал всё, что в нём было, на стол, не пересчитывая придвинул главе. Тот пересчитал.

– Тысяча девятьсот восемьдесят. Не хватает.

– Всего-то двадцатки.

– Для кого-то и двадцатка деньги.

– А если я скажу, что плачу собственной жизнью?

– Это как? – заинтересовался глава.

– Продаю себя вам.

– За двадцатку?

– За двадцатку. Делайте со мной что хотите, только продайте эту землю.

Глава с минуту пытал меня взглядом.

– Странный вы, Боген. Зачем вам тогда земля, если она через вас снова городу принадлежать будет? Только деньги потратите.

– Это уже моё дело – зачем. По рукам или как?

– По рукам.

Он выписал бумагу о покупке земли и велел мне идти к секретарю.

– Не уезжайте из города, Боген. Теперь вы наш.

От секретаря я пошёл к нотариусу, которому тоже продал кусочек себя (я не стал говорить ему, что этот кусочек уже принадлежит главе). Потом вернулся к дому Лисабет.

Она как раз собиралась уходить. Увидев меня в дверях, остановилась.

Я протянул ей бумагу.

– Теперь эта земля твоя, Лисабет, а ты свободна.

Она посмотрела на бумагу, посмотрела на меня и спросила:

– Дорого я стою, Траст?

Я хотел сказать что-нибудь вроде «один паршивый щипальщик», но промолчал. Щипальщик был отнюдь не паршивым, да ещё и не один – за ним стоял Даагаст.

– Где их могилы? – спросил я вместо этого.

26. Щипальщик

Я пошёл за ним. Женщина долго не пускала его, но он настоял на своём. Мне начинал нравиться этот человек.

Прости меня, мой повелитель, но это правда. Признающий вину достоин уважения.

27. Двое

– Я вижу тебя, – сказал я ему, не оборачиваясь и не останавливаясь.

– Я знаю, – был ответ.

Мы вместе обошли дом.

Три холмика, три таблички. Три могилы посреди сада, что был когда-то ухожен и хорош, а теперь зачах и порос травой. Я смотрел на них, читал надписи и вспоминал тех, кто лежал в земле. Если бы я не продал землю вместе с ними, были бы они живы?

– Я готов, – произнёс я.

– Ещё нет, – покачал головой щипальщик. Он стоял рядом и тоже смотрел на могилы, как будто знал мёртвых при жизни. – Сначала я отведу тебя к Даагасту.

Я сглотнул.

– А потом?

– Потом я съем твоё тело, а душу – то, что останется от тебя – отдам моему повелителю.

– Что он сделает со мной? Тоже съест?

Щипальщик засмеялся. Странно, но смех у него был приятный.

– Даагаст не ест души.

– А что он с ними делает?

– Сейчас увидишь.

Он протянул руку и коснулся меня. Просто коснулся, а мне показалось, что в плечо воткнули пять ножей.

28. Даагаст

– Чем ты можешь заплатить мне, Боген? У тебя ничего нет.

Я лихорадочно соображал, что ответить. Парки, глава Холлмарта, грозился выслать меня из города, если я не погашу долг моего старика, долг размером в пятьдесят тысяч, который тот накопил за последние годы разгульной жизни. Самого старика уже не было в живых, а выпитый им алкоголь и просаженные ставки всё ещё сидели на моих плечах. И хотя Парки не имел ничего против меня самого, он должен был отсчитываться перед городом за бюджет, а в нём-то как раз и проделал солидную дыру мой папаша. Он при жизни был заместителем Парки, левой рукой администрации, но даже этот факт не спасал его от расплаты.

Хитрец угас быстрее, чем его долг.

– Придётся мне сделать тебя рабочей силой, – с некоторым сожалением произнёс Парки.

– Стой, – вдруг сказал я. – У меня есть земля. Правда, на ней живут…

– Что за земля?

– На Парковой улице.

– Хм, хороший район. А кто там живёт?

– Да так, знакомые.

– Сдаёшь им дом?

– Вроде того. Бесплатно.

– Добрая душа, – усмехнулся Парки. – За землю с домом и людьми – кстати, сколько их там? – дам тысяч тридцать.

– Трое. Плюс пёс.

– Пёс не в счёт. Раз трое, значит, сорок пять. Ещё пятёрку отработаешь или есть заначка?

– Найду.

– Ты понимаешь, что твои знакомые попадают в кабалу города? Что они должны будут работать на него и не смогут уехать отсюда, пока каким-то образом не станут хозяева земли? Что их жизни – жизни, Траст – теперь принадлежат городу?

– Понимаю.

– Тогда неси ещё пять тысяч и катись ко всем чертям.

29. Двое

– Я сказал «знакомые»? – прошептал я. – Мне казалось, я говорил «друзья»…

– Нет, – возразил щипальщик. – Ты сказал «знакомые».

– Зачем ты показываешь мне это? Я помню всё… почти всё…

– Я не показываю. Это Даагаст.

– Даагаст показывает?

– Нет, твои воспоминания и есть Даагаст.

– Что? А как же… чудовище?

– Есть ли большее чудовище, чем ты, Траст, предавший своих друзей?

Он смотрел на меня осуждающе, но мне почему-то показалось, что осуждает он меня не за прошлое, а за то, что я не догадался.

– Здесь я тебя оставлю, – сказал щипальщик. – Оставлю твою душу Даагасту. Ты будешь крутиться в этих воспоминаниях, пока не сотрёшься в пыль.

– А ты…

– А я съем твоё тело.

Меня передёрнуло.

– Нет ли способа изменить события? – спросил я.

– Улизнуть от выплаты долга? – щипальщик улыбнулся.

– Нет, изменить его выплату.

– У тебя ничего нет, Боген. Не было тогда и нет сейчас. Ты уже заложил себя.

– Так можно изменить?

– Если Даагаст захочет дать тебе шанс, он его даст. Но он жесток. Обычно он не идёт на уступки предателям.

– Можно ли изменить так, чтобы изменились и последствия? Что они… не умерли?

– Смотря что ты сделаешь.

Я ещё раз хорошенько подумал. Взвесил свои и их шансы.

– Я готов.

Щипальщик смотрел на меня внимательно, с какой-то странной полуулыбкой на губах.

– Да, – согласился он. – Теперь ты готов.

Я тоже улыбнулся.

– Приятного аппетита.

Он моргнул.

– Это очень больно, Траст.

30. Траст

– Чем ты можешь заплатить мне, Боген? У тебя ничего нет.

Я стоял перед Парки, как провинившийся мальчишка, и ждал, пока он кончит честить моего старика. Ну да, погулял папаша, на славу погулял, так развернулся, что бюджет до сих дыру заделать не может. А куда вы-то смотрели, администрация, дьявол вас подери? Не могли дать ему по рукам, закрыть доступ к общественным деньгам? Или вы надеялись, что это сделаю я?

Да на месте моего папаши я бы вас так обокрал, что вы бы поседели от удивления!

Это вы придумали законы, по которым можно купить землю вместе с проживающими на ней людьми. Это вы запретили проданным с землёй людям покидать город, чтобы быть уверенными в наличии у города рабочих рук. Это вы запретили им вступать в брак с иногородними, чтобы у них не было повода становиться богаче.

Рабство, которое вы создали, убило людей больше, чем все вооружённые конфликты мира вместе взятые. Кто бы не подвёл меня к этой мысли – совесть ли, Даагаст ли, – на вашей стороне я играть больше не хочу.

– Сколько лет надо работать на вас, чтобы перекрыть долг? – спросил я.

Парки вытаращился на меня.

– Хочешь отработать долг своего старика? – не поверил он.

– Так сколько?

– Лет десять. Ты ведь таксист? В Холлмарте своих таксистов девать некуда, так что город возьмёт тебя либо на половинную зарплату, либо как низкооплачиваемого работника на любую другую должность. То есть в любом случае долг будет гаситься, но гаситься медленно. Жить придётся в бараке: на время отработки долга квартиру в пригороде у тебя отберут. Потом вернут, конечно, но…

Я кивнул. Всё так, всё по плану.

Я готов, Даагаст.

Щипальщик, ешь меня.

31. Выплата долгов

И было больно.

Острые иглы

– Подай мнеееее…

– Эти?

– Нееее…

– Вот эти?

– Ммм.

Мой хозяин съедает окончания фраз. Иногда он проглатывает их вместе с иглами, что я подаю ему, но крепкому нутру они наносят вреда не больше, чем мне его малословие. Мы слишком давно шьём вместе, чтобы обращать внимание на пропажу иголок, и слишком быстро, чтобы успевать их доставать, к тому же, инструмента у нас недозволительно много.

Мы шьём не что-нибудь особенное или загадочное, от чего душа замирает или начинает петь, и не что-нибудь странное или страшное, от чего стоит с воплями убегать. Что может быть загадочного или странного в оторванных руках? Или в выколотом глазе, например, а? Проза жиззззз…

Их приносят и присылают со всех краёв мироздания: вышедших из строя вояк, покалеченных в жарком бою орденоносцев, попавших в ловушку сражения корреспондентов, сгинувших в безвестности войны салаг. Порой они завёрнуты в бумагу, порой одеты в меха, иной раз мы обнаруживаем их в стеклянных колбах, а кто-то появляется на нашем пороге голым. Всех их объединяет одно – им нужны наши острые иглы, и мы никогда не смотрим, с какой стороны они пришли.

Иногда с ними являются их матери или жёны. Всё больше в одиночку, но иной раз и вдвоём – кто с ребёнком, кто с братом, кто с отцом-стариком. Мне жалко их, но хозяин говорит:

– Не плаааачь… мы их почиииии…

И мы чиним. Иглы только и мелькают в воздухе, а ухо едва улавливает тонкий свист работающих инструментов. Когда мы устаём, то просим кого-нибудь из заново сшитых принести нам воды, и иглы на несколько мгновений замирают.

Мне хочется верить, что точно так же замирают во всех мирах войны. Мне хочется надеяться, что со временем их – и войн, и приходящих, и присылающих – станет меньше. Мне хочется хотя бы раз увидеть на пороге здорово, с целыми руками и ногами человека, который, едва я открою дверь, улыбнётся во весь рот и гаркнет:

– Война закончилась!

Но пока…

– Подай мнеееее…

Делиться костями

Проходит по коридору, проносит кости, а халат, что на ней, полою пыль собирает. Странный какой-то халат. С одной стороны длиннее. И сама она странная. Отдаёт кости.

Здесь слишком много народа. Не всем можно помочь. Кто-то умер давно, кто-то умрёт с минуты на минуту. Есть и такие, что умирать не собираются: затесались среди трупов, молчат, глаза закрывши, притворились мёртвыми. Зачем, кто им сказал, что это умно, не знаю.

Это не умно. Надо или идти и быть, либо умирать. Прятаться не дело. Если ещё можешь таскать кости, вставай и тащи. Вон, в халате, ходит же, таскает же. И не только свои. Чужие тоже носит. Забесплатно. Странная.

Я попадаю сюда уже второй раз. Не хочу попадать, но меня никто не спрашивает. Разрушитель костей вообще не любит говорить. Он или молчит, или воет, да так, что мозги спекаются. Иногда мозги не выдерживают.

Она проходит мимо. Останавливается у соседней койки. Наклоняется, чтобы выслушать кого-то, отвечает и идёт дальше. Зрение у меня не очень, но я вижу, что на левой руке у неё теперь нет фалангов. Ни одной нет.

В следующий раз я замечаю её в конце дня, когда вой Разрушителя за бетонными перекрытиями стихает. Она несёт в руках целую охапку костей: рёбра, тазовые, позвоночники. Проходит мимо и роняет что-то крохотное. Наклоняется, но я успевают быстрее. Поднимаю коленную чашечку.

– Вот, – говорю я ей, – возьмите.

Гляжу ей в лицо. Она не старая ещё. Даже, кажется, не взрослая. Вот странно, я думал, она старше меня.

Нет, не старше. И глаза – как озёра. Вон и рыбы в них, и водоросли, и как будто даже солнечный луч.

Она благодарит меня кивком и идёт дальше. У неё много работы. Много костей. Много народа, которому нужны кости.

У меня нет только стопы. Её мне приносит другая, не в халате. На этой что-то иное надето, защитного цвета, да и лицо строже, взрослее. И рыб у неё в глазах нет.

– Завтра, – говорит она, подавая мне новую стопу.

Беру стопу, говорю «хорошо» и провожаю её взглядом. Скорее даже машинально провожаю, не имея цели смотреть именно на неё. Она обычная. Как все. Хоть и делится костями тоже.

Завтра я возвращаюсь. Отремонтировался, довольно лежать. Ещё ночь здесь, а потом под бок к Разрушителю. И он станет выть мне в ухо каждый день и каждый час, выть, потому что нормально разговаривать не умеет. И не хочет.

Прилаживаю стопу, пробую встать. Получается. Прохаживаюсь. То туда по коридору, то сюда. Хожу мимо других таких же; кто-то уже с костями, кто-то ещё без. Тот, кто уже с, радуется вместе со мной, мол, вот что медицина творит!

Не медицина, думаю я. Разве медицина? А что-то я не слышал о лекарствах, от которых вырастают новые руки или ноги. Вон, она это делает. Носит кости. Забесплатно отдаёт. А медицина… химия.

Последняя ночь в покое. Надо бы поспать, но сон нейдёт. Думаю. О всяком думаю. В основном о бесплатном. Все так думают – что бесплатные эти кости. А мне вдруг приходит мысль в голову: а откуда мы взяли, что они бесплатные? Для нас-то да, а для них? Для неё?

Встаю с койки, тихо-тихо иду по коридору. Помню, что она всегда со стороны подвалов приходит. Вот на освящённом пятачке пола и след от её халата. Незатёртый ещё. Крадусь, как мышь. Ещё бы не скрипеть новой ступнёй.

Коридор. Такой же, как позади, только уже. И двери по обе стороны. Ржавые двери с железными прутьями вместо ручек. За которой из них она?

Вдруг слышу – поёт. Голос не узнаю, мало ли здесь голосов. И слов не разберу – поёт как будто под нос или в плечо. Но вдруг понимаю – она поёт. Потому что рыбы и солнечный луч. А у остальных – как мёртвое всё. Такие не поют.

Двигаюсь на звук. Нахожу. Дверь приоткрыта, но совсем чуть. И огонёк за ней горит слишком тусклый – ничего не разглядеть. Ладно, будь что будет, скажу, что поблагодарить пришёл.

Втискиваюсь, сколько хватает зазора, потом дверь начинает скрипеть, отворяется, ползёт, ползёт. Я вхожу, но останавливаюсь на пороге.

Пение обрывается.

Смотрит на меня. Я смотрю на стол.

Она сидит за столом, одна нога у груди, и рисует на большой белом листе. Карандаш в её правой руке отточен, как нож. На краю стола дымит плошка со свечкой, и в её свете я различаю рисунки. Много-много рисунков.

Она рисует кости. Они лежат вокруг неё, не нарисованные, настоящие. На бумаге ещё столько же рисованных, готовых сойти с листа и прыгнуть ей в руки, но им как будто чего-то не хватает. Чего? Пения? Так я уйду сейчас, не буду ей мешать. Пусть поёт, чтобы всем досталось. Увечных слишком много, а Разрушитель слишком силён.

Вдруг различаю что-то на её лице. Понимаю – что. Разом теряюсь.

– Не плачьте, – говорю. – Не плачьте.

А что ещё сказать, не знаю. Давно не видел, как люди такие плачут. А она говорит вдруг:

– Больно рисовать.

И я вижу: у её левой руки, которой она прикрывает рисунки, по-прежнему нет фалангов.

Время не ходит

В маленькой зелёной гостиной, где источниками света служили только огонь в камине и свеча на секретере, уютно пахло елью. В коридоре умеренно громко тикали настенные часы, а на окне умывалась большая рыжая кошка; внутри кошки работал крошечный моторчик, который задавал тон всем звукам и шевелениям в гостиной.

Мягкое развалистое кресло было оккупировано старичком. Острое личико его наводило на мысли о лисах, а хрупкое телосложение говорило о солидном возрасте. Старичок попивал чай с мёдом и кутался в толстый флисовый плед. Не то чтобы ему было холодно, нет. Скорее ему было неудобно сидеть. Просто сидеть, понимаете? Он не привык сидеть. Не его это было дело.

Когда старичок смотрел в огонь, в его глазах, острых, чёрных, бездонных, шёл снег. Снег падал медленно, кружился, кружился, ложился на мостовые, на заборы, на крыши домов, укутывал белым улицу за улицей, город за городом, страну за страной. Когда старичок моргал, снег на мгновение пропадал, а потом шёл дальше. Он как будто жил одновременно со старичком и в то же время – где-то в другом измерении.

– Вот бы сейчас туда, – произнёс старичок, обращаясь явно к кошке, хотя и смотря по-прежнему в огонь. – Пойти погулять, посмотреть, как там остальные…

Рыжая громко замурлыкала.

– Успокоить их, сказать, что всё в порядке, – старичок слабо улыбнулся. – Что всё будет хорошо, а хаос – дело наносное. Или ты как думаешь – розовые очки на мне, а?

Он посмотрел на кошку, и та, словно обдумывая вопрос, замерла на окне. В голубых глазах её отразился старичок, только не тот, что в кресле, а другой – за работой, здоровый, на ногах, идущий куда-то вместе со снегом.

– Э-э, да на тебе такие же! – вздохнул старичок.

Не успел он вернуться к чаю, как во входную дверь позвонили: по коридору и гостиной разлился голос соловья-свистуна. Кошка рыжей молнией метнулась с окна ко входу, а старичок слабым голосом крикнул:

– Иду!

Но, едва поднявшись с кресла, он, охнув, упал обратно.

В гостиную вошёл высокий крепкий старик в плаще и при шляпе, при взгляде на него представлялись скалы и в то же время – пустыни.

– Сиди-сиди, – сказал вошедший старичку, когда тот снова сделал попытку встать. – Береги ноги. Да у тебя и не заперто, я вижу.

– Хорошо, что ты зашёл, – прошелестел старичок, указывая гостю на соседнее кресло. – Я уже думал посылать кого, чтобы мне новости принесли. А то видишь, к ногам спина присоединилась: как сел в кресло утром, так до сих пор подняться не могу.

– А и сиди, чего тебе по дому ходить? Чаем-то кто поит?

– Дык… никто. Это я утром как сделал, так и…

– Плохо. Давай-ка я поставлю чайник.

Старик ушёл на кухню, а через минуту уже вернулся, неся в каждой руке по дымящейся кружке.

– Вот, давай, пей, мёдом сдабривайся. Жаль, что я раньше не зашёл, так бы ты уже поправляться начал. Плохо, когда ни одной живой души рядом нет.

– У меня-то есть, – старичок улыбнулся. – Только она чай делать не умеет.

Оба посмотрели на кошку, что устроилась на каминном коврике и улыбнулись каждый чему-то своему. Потом гость посерьёзнел: кашлянул, снял шляпу, положил её на подлокотник.

– Без тебя трудно там, Время.

Старичок кивнул.

– Я догадывался. Надеялся, правда, что выкарабкаются как-то…

– Нет, не выкарабкаются. Без тебя – не смогут. Ты же лекарь, один-единственный, так? А теперь тебя самого лечить надо.

– Да вот уже пару дней как получше стало. Если бы ещё не спина… Ты вот скажи мне, Пространство, Подарочник-то сегодня придёт?

– Конечно, придёт, праздник ведь. Сказал, что к тебе-то уж точно заглянет. Я так думаю, ему тоже без тебя худо: не успевает нигде, а желаний в этом году больше скопилось, чем за прошедшие триста лет. Когда я к нему зашёл, он едва ли мог уделить мне секундочку.

– Совсем плохо, – пробормотал старичок.

– А мне-то каково? Меня тянут на три миллиона частей, и им всё мало, им сто миллионов подавай. Чтобы и земля, и вода, и хлеб были. Вот так, как по волшебству, понимаешь?

– Они хорошие.

– Один ты так думаешь. А Подарочник уже от жадности их обалдевает, я на куски распадаюсь, Забвение же, как и ты, захандрил. Теперь в мире чёрт знает что происходит, и как долго продолжаться будет, никто не знает. Все хотят, чтобы прекратился хаос, а он знай себе растёт.

– Если б не спина…

– Так что, у Подарочника мазь попросишь? – старик невесело ухмыльнулся.

– Мазь у меня есть, та, что ты из аптеки принёс. Да только не она мне нужна. Не такая мазь, понимаешь?

– А какая?

– Я думаю, если Подарочника попросить, он достанет такую, какую надо.

– Это какую?

Ответить старичок не успел: снова трель соловья всколыхнула уют гостиной и полутьму коридора. Кошка на коврике разом собралась и села, обвив лапки пушистым хвостом. Моторчик внутри неё стих.

– Пришёл, – кивнул старик.

– А вот и я! – донеслось из коридора, и в гостиную, неся с собой волны холода, ввалился толстый румяный дед. Одет он был в красное с белым, на голове его сидела соболья шапка, длинная, заплетенная в косу борода красиво лежала на груди и переливалась от снега. За спиной у деда виднелся узорный мешок.

– Подарочник! – обрадовался старичок.

– Время! – обрадовался дед. – А мне Пространство сказал, что ты захворал, да навестить просил, и не зря, видимо, просил, вон и сам пришёл, что, совсем ноги отказали?

– Отказали, совсем отказали.

– У меня в мешке новые ноги есть, дать?

– Да мне не ноги бы…

Подарочник поставил мешок у кресла, сам прошёл к камину, снял шапку, обнажив небольшую лысину, сходу погладил кошку и заговорил:

– Слушай, Время, без тебя мир совсем заплесневел, дурить начал. Что ни день, то катастрофа или реформы какие, а люди, что в этом ничего не смыслят, мечутся туда-сюда, выходы ищут. Возвращаться тебе надо, на ноги вставать. Скажи, что подарить тебе, что загадал ты, чтобы выздороветь, и я тебе что угодно достану, только поправляйся. Хочешь, ноги, хочешь, спину, а хочешь…

– Мне бы валерианы для растирания.

– Чего?

Подарочник и Пространство уставились на старичка. Тот поёжился и укутался в плед.

– Это я не для себя, – тихо объяснил он.

– Ну, не для себя, – согласился, смекнув, что к чему, дед. – А как пойдёшь их намазывать-то?

– Попрошу у тебя ещё и ноги.

Подарочник некоторое время смотрел, как старичок пьёт чай, а потом улыбнулся – хитро-прехитро, как будто видел Время насквозь.

– Так, а для себя чего пожелаешь?

– Мне не надо ничего. В этот раз не надо. Как смогу пойти, успокоить, влить в умы валерианы, растереть мысли мазью, так и праздник у меня будет, так и подарок получится – сгинет хаос, вот как. Ну, а как волнения улягутся, так я снег вызову – чтобы шёл вместе со мной по миру и покой в души селил, уверенность в завтрашнем дне на место водворял. Они хорошие, правда, только боятся.

– Добряк ты, Время, – сказал Пространство, – добряк.

– А ты чего пожелаешь? – обратился к нему Подарочник.

Старик хмыкнул.

– Хотел бы я, чтобы эти бояки проблем нам не создавали, да только о ком мы тогда заботиться будем? Так что пожелаю я себе новый плащ. Размера на три побольше прежнего, и пусть рвут меня дальше, я всё равно что резиновый. По крайней мере, до тех пор, пока они в это верят.

Подарочник вернулся к мешку, открыл его, долго в нём рылся и достал, наконец, то, что у него просили.

– И вот ещё что, – сказал Время, опробовав новые ноги. – Надо бы Забвение навестить, лекарство занести. Без него тяжело работать: с памятью всегда проблемы большие, – а с этим прохвостом и мне, и им легче живётся.

– Сделаем, – кивнул Подарочник. – Ну, с праздником!

Отрубающий руки

– Ты кто? – спросил я.

Голос почему-то принадлежал найденному в горах и уже обратившемуся в мороженое альпинисту. Саднило нёбо.

Лицо склонившегося надо мной человека было диким. Немытые волосы цвета асфальта торчали во все стороны, из густых бровей того и гляди могли выскочить папуасы с копьями, а пахло от него… больницей.

Я в больнице?

Человек с диким лицом вдруг улыбнулся, но как-то жалостливо.

– Чего так долго-то? – спросил он.

– Долго? – не понял я.

– Все уже давно очнулись. И сестрички к тебе уже дважды заходили.

Сестрички?

Я не припомнил, чтобы у меня была хотя бы одна сестра.

– Если бы они имели право будить нас, то ты бы уже был на ногах. А так приходится ждать. Времени, сам понимаешь, особо нет.

– Времени?

Я всё ещё ничего не понимал.

– Где я нахожусь?

– Ну… здесь.

– А ты кто?

– Я это я.

– А имя у тебя есть, я-это-я?

– Наверное. Только я его не помню. Как и ты своё.

Я хотел сказать, что прекрасно помню, как меня зовут, открыл уже рот, приготовил саркастичную фразу, и вдруг обнаружил, что не помню. Не помню своего имени. Повертев перископ памяти из стороны в сторону, я ничего не нашёл. Даже намёка на имя. Намёка на слог из имени. Намёка на его вкус.

В голову закралось ощущение, будто этой штуки – имени – у меня и вовсе не было.

– Оно тебе здесь не понадобится, – заверил дикий. – Не будет повода им пользоваться. И времени тоже. В любой момент может прийти Отрубающий руки.

– Отрубачто?

– А иногда и голову. Но мы не знаем, почему кому-то он отрубает голову, а кому-то – руки. Может, у него любимчики есть. Типа если выше метра семидесяти, то в одну очередь, а если ноги кривые, то в другую.

– А-а, ясно. Это психушка.

Дикий посмотрел на меня так, словно я стырил у него парочку папуасов из бровей.

– Ну, можно сказать и так, – внезапно согласился он.

– Слушай, а ты не в курсе, как я сюда попал?

– Как я могу быть в курсе, если ты только что пришёл в себя?

– Ну, может… я не говорил во сне?

– Так ты и не спал ещё.

Несколько мгновений я обдумывал, шутит этот тип или нет, пытался по глазам определить градус его безумия, но так как взгляд у него был осмысленный, ни к какому выводу мне прийти не удалось. Тогда я спросил:

– Кто такой Отрубающий руки?

– Хозяин местного заведения.

– Главврач, что ли?

Дикий пожал плечами.

– Часто он заходит?

– Один раз.

– Утром или вечером?

– Говорят, что к каждому в свой срок. Слушай, чем языком чесать, ты бы лучше вставал. Тебе же ещё к ногам привыкнуть надо.

– К ногам? – переспросил я, и, чувствую, что готов запаниковать, бросил взгляд на укрытые одеялом конечности. – А что у меня с ними?!

– Да что и у всех. Затекли от долгого лежания. Ты ж как-никак с месяц тут валяешься.

Месяц? Что я целый месяц делаю в психушке?!

– А где мои…

Я хотел спросить, где мои дети, жена, мама, братья, но обнаружил, что не припомню, чтобы они у меня вообще были. Какого чёрта, я что – сирота?

Нет, не похоже. На чьи средства я столько времени отдыхаю в душевно-исправительном заведении?

– Ну ладно, пойду я, – мой собеседник поднялся с края койки, – а то сестрички придут и выгонят. А у них знаешь какие острые коготки – только успевай царапины расчёсывать.

Он ушёл, а я подумал, что понятия не имею, какие-такие сестрички тут обитают. Я не помнил, как оказался в этом прекрасном месте, и не понимал даже, почему не помню. И ладно бы кто-то сказал мне, что произошло, нашёлся бы человек, который ввёл бы меня в курс дела, так нет же, единственный прямоходящий и говорящий в этом заведении явно не дружил с мозгами!

А и хрен с вами. Сам всё узнаю. Сейчас встану и…

То ли я слишком понадеялся на свои мышцы, то ли им и правда было так плохо, но стоило мне сесть, как стены прыгнули влево. Мельком порадовавшись, что около койки нет тумбочки, об которую можно было бы раскроить черепушку, я элегантным мешком свалился на пол. Сознание, однако, осталось при мне, и я обнаружил, что не чувствую боли. Я должен был прилично удариться локтём и спиной о кафельные плиты, но даже если и ударился, до мозга сигнал об этом не дошёл.

Старик, да нас обоих заперли!

Немного полежав на полу – не дуло, по крайней мере, – я сделал попытку сесть снова. На этот раз не торопился. Подтянулся за край койки, отдышался, принял полувертикальное положение, согнул одну ногу в колене, потом другую, упёрся в кроватную продольную перекладину и приподнялся.

Руки-ноги шевелились, но сил в них как будто не было. Они тут что, не кормили меня?

С грехом пополам мне удалось встать на ноги. Перекладину я решился отпустить не сразу. Когда понял, что могу стоять самостоятельно, едва не пустился в пляс. Подумал – и отложил затею.

Риск для тех, кто пьёт шампанское. Я пью кофе. Зерновой. Молотый на ручной мельнице.

Ну надо же, рассердился я, пристрастия помню, а имя – нет!

Разом придя в скверное расположение духа, я осмотрелся. Палата как палата. Одноместная. В стиле минимализма. Без окон.

Без окон?!

Впрочем, была дверь. И дверь эта в тот самый момент, когда я её увидел, открылась, и в палату вошла беленькая.

Сестричка.

Ну точно. Кто же ещё?

– Наконец-то вы пришли в себя! – воскликнула она. – Мы уже хотели вас будить! Нам не велено, конечно, но в иных случаях…

– Я и правда уже месяц здесь нахожусь? – спросил я.

Сестричка была хорошенькая, как кукла, от вопроса её реснички совершенно по-кукольному взметнулись к бровям.

– Конечно, правда!.. – И тут же перешла на строгий тон. – А кто вам сказал?

Я посмотрел на руки сестрички. Местные кошки, наверное, удавились от зависти при виде этих когтей.

Ладно, парень с папуасами, поживи ещё.

– Да у меня же все мышцы затекли! – недовольно произнёс я. – Вряд ли это могло произойти за два дня, правда?

Сестричка засуетилась. Зачем-то поправила одеяло на койке, выудила из-под неё тапки и велела мне обуться.

– Я провожу вас в общую комнату, – сказала она. – Вам сперва трудно будет передвигаться, но это пройдёт.

– Ко мне сегодня придёт главврач?

– Кто?

– Ну, этот, как его…

– Вам нужно отдохнуть, отложить все мысли на потом…

– Я уже месяц отдыхаю.

– Побыть среди таких же, как вы…

– Вот это терапия!

– Вам придётся ходить побольше, чтобы поскорее прийти в форму…

– А выпустят меня когда? Какой у меня диагноз?

– Диагноз? – сестричка уставилась на меня. Глаза у неё были как пуговицы.

– Ну да, с чем я сюда попал?

Кукла моргнула.

– Эта информация недоступна обслуживающему персоналу. Когда придёт ваше время, вы узнаете.

– От кого?

– Только один человек здесь знает всё.

– Кто?

– Отрубающий руки.

Она произнесла эти два слова так, словно они были именем.

Имя, которое звучит как профессия, ха-ха.

Сестричка тем временем подхватила меня под руку, будто я был разваливающимся на глазах пенсионером, и повела прочь из палаты, в коридор, по коридору, прочь из коридора через арочный свод, и вот мы уже в огромной круглой зале, потолок которой усеян лампами, а пол – прямоходящими и говорящими существами. Нет, они не лежали, они ходили, но язык не поворачивался назвать их больными: я понятия не имел, действительно ли это заведение является больницей, да и вид у существ был уж больно серьёзный. Разве больные бывают так озадачены чем-то?

Хотя я же вот озадачен!

– В общей комнате вам нужно бывать по три-четыре часа в день, – произнесла сестричка, отпуская меня. – Это полезно для психики.

– А что у меня с ней?

– Это общая терапия. Её назначают всем, кто попадает к нам.

С этими словами она ушла. Я успел поглазеть на её кукольную фигурку, лавирующую между «больными», а потом она пропала из виду. Зато нашлось знакомое лицо.

– О, вот и ты! – сказало лицо, тоже заметившее меня. Дикий по-прежнему был чудаковат. Он вёл себя так, словно мы были давно знакомы.

– А вот и ты, – подыграл я. – Что это за сборище?

– Вообще-то это такие же страдальцы, как мы с тобой. Не слишком-то вежливо так о них говорить…

– Страдальцы? У меня ничего не болит.

– А ноги?

– А что ноги?

– А голова?

– С ней-то что? Я ничего…

– Вот именно. Ничего. Но разве не должно быть что-то? Ну, хоть что-то из реального? Дом, семья, собака?

Парикмахер, додумал я, глядя на шевелюру чудака.

И вдруг я увидел – я даже не берусь сказать, что именно, – увидел, и мне показалось, что волосы у меня на голове встали дыбом – совсем как у моего собеседника.

– Это… это что?.. Как?

Дикий обернулся, лениво окинул взглядом группку отдельно существующих «больных» и бросил:

– А-а, это к ним уже приходил Отрубающий руки. Скоро они покинут нас – во-он через ту дверь.

Он показал, но я не посмотрел – я не мог оторвать взгляд от группки.

Это были безрукие люди. Из плеч у них торчали культи, оканчивающиеся завязанными в узел рукавами, и я подумал – чудовищная мысль! – что рубят здесь выше локтя. И ладно бы просто рубили. Что они сделали с лицами этих людей? Почему на каждом из них написано безразличие? Им что, всё равно, что у них нет рук?!

– Почему они…

– А ты бы что делал, если бы тебе руки отрубили? Веселился бы, что ли? Сильно сомневаюсь.

– Но они же…

– Они ещё живы, всё верно. Но они уже проиграли.

– А была игра?

– Она и сейчас есть. – Он посмотрел на меня, как сканер на лист бумаги. – Мы все играем в неё.

– И… Отрубающий руки тоже?

– Он первый игрок.

Больше у меня вопросов не было. Я просто не знал, что и думать. Кто я и где я? Куда запропастилась моя бессовестная память?

Три-четыре часа в день, сказала беленькая. Чем здесь заниматься всё это время?

В круглой зале не было ни шкафов с книгами, ни телевизоров, ни радиоприёмников, ни даже газет. Были стулья, один или два стола – все из пластика, чтобы их легче было переносить с места на место, – а больше всего было света, что лился из расположенных выше плеч окон. Их было много, шли они вкруговую, и я не смог точно определить, что лучше освещает комнату – лампы или солнечный свет. Будь я завхозом в этой организации, удалил бы одно из двух.

Арочных проёмов было три; они располагались на одной дуге круга, а на противоположной блестели серой краской две двери. Высокие, узкие, одностворчатые скучные двери, которые, однако, никак не сопоставлялись в моём уме с лечебными заведениями. Я вообще не мог придумать, кому могли понадобиться такие двери: в них же пройти можно было только боком. И ещё эта патина… или действительная старость дерева?.. в любом случае, не самый подходящий декор для дверей общественного места.

– Вот туда точно не стоит торопиться, – услышал я вдруг, и, чуть повернувшись, увидел подошедшего слева старичка.

С волосами и мимикой у этого всё было в порядке. Обычный старик, невысокий, сухой, лицо печальное, но интересное. Запоминающееся какое-то.

– А что там? – спросил я.

– Там свобода, – ответил старик.

Вот как?

– Тогда разве мы не должны…

– Мы должны набраться терпения, иначе присоединимся к ним. – Старик кивнул в сторону безруких и добавил: – Раньше времени.

– Вы хотите сказать, что все мы… всё равно?..

– А иначе бы мы сюда не попали.

– Но почему, чёрт побери?! И как? И зачем, в конце концов, отрубать руки?!

– Это что-то вроде испытания, я думаю. Мне не известно это точно, но я здесь второй раз, поэтому…

– Второй раз? – Я подозрительно оглядел его. – Но вы с руками!

– Вы сейчас не поймёте…

– А вы попробуйте объяснить.

– Не думаю, что эти знания понадобятся вам в первый раз. А если попадёте во второй, то сами всё уже знать будете. Главное, помните – и сейчас, и потом: в эту дверь выходить нельзя. Иначе автоматом проиграете.

– А в ту? – я показал на вторую дверь, ничем не отличимую от той, возле которой мы стояли.

– А в ту вас не выпустят. Через неё просто так не выходят.

– А как выходят?

– Хм, с помощью родственников.

Я помолчал.

– У меня их, похоже, нет.

– Очень жаль, – сказал старик.

– Что это за место, можете вы мне сказать?

– А вы разве не поняли?

– Нет, не понял. И вряд ли пойму, если все и дальше будут говорить полунамёками.

– Это ваша голова.

Помедлив, я спросил:

– В каком смысле?

– В метафорическом! – фыркнул старик. – Конечно, в прямом. И чем скорее вы это осознаете, тем скорее выйдите отсюда.

– Без рук.

– Уж таковы правила.

– Что Отрубающий руки делает с руками больных? Сушит и развешивает на манер связок лука в сарайчике?

– Не смешно. Он тоже играет, но не потому, что ему это нравится. Он вынужден рубить руки и головы.

– Почему?

– Потому что мы заставляем его делать это.

Старик посмотрел на меня так выразительно, что я постарался вникнуть в смысл его взгляда, однако не преуспел. Я был в дурдоме, это точно. Понять что-то или кого-то здесь значило потратить время даром.

Пока я смотрел на дверь, старик ушёл.

Определённо, эта дверь не походила на врата в ад или рай; судя по отсутствию замочной скважины, она даже не запиралась (разве что с обратной стороны её имелся вставленный в опорные кольца брус). Обычная крашеная дверь с гладкой бронзовой ручкой. Край у ручки был чуть надколот.

Перейдя ко второй двери, я обнаружил, что она является клоном первой. Даже жирный слой краски сбоку казался сделанным по одному шаблону.

Если я у себя в голове, значит, могу сам себе приказать выпустить меня из больнички, верно?

– Только не через эту дверь, – сказал из-за моего плеча Дикий. – В неё мёртвыми выходят.

Я обернулся.

– Тут один дедуля что-то про родственников говорил. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Ну, я бы не стал полагаться на суждения всяких… дедуль. Я вот что тебе скажу…

Тут он подошёл ко мне вплотную, и вместе с запахом больницы до меня донёсся запах коньяка.

– Я здесь подольше тебя, посмотрел всякого – как рубят, как выносят, как сидят без рук, – но чего я никогда не видел, так это как отсюда уходят своими ногами и при руках. И ни разу я не видел, чтобы открывали вторую дверь. Открывают только ту, за которой свобода – это они говорят, что свобода, – но на что свобода безрукому или, того хуже, безголовому? И знаешь что я по этому поводу думаю?

Он огляделся по сторонам украдкой, словно боялся, что его кто-нибудь услышит, и тихо проговорил:

– Что нет никакого правила, чтобы выходить только без рук или без головы.

– Я нифига не понимаю, – так же тихо признался я.

– Они играют с нами. Отрубающий руки и сестрички. Они придумали правила и внушили их нам, чтобы мы не смели и шагу без этих правил ступить. Не ходи в эту дверь, не суйся в ту, понимаешь?

– Половину.

– А на самом деле мы спокойно можем выйти в первую дверь.

– Почему не в эту?

– Эта заперта.

Я посмотрел на дверь ещё раз.

– Тут нет…

– Ага, нет замка. Но она всё равно не открывается.

– Откуда ты знаешь?

– Я пробовал открыть её. Нажимал ручку. Толку – ноль.

– И что, ты делал это у всех на виду?

– Я похож на идиота?

Более чем кто-либо.

– Я пробрался сюда ночью. Никого не было. Никто не следил за мной. Подошёл к этой двери и попробовал открыть. Не смог. Тогда я вернулся в палату и всё хорошенько обдумал. Так я пришёл к выводу, что нас обманывают.

Он смотрел на меня прищурившись, и очевидное не сразу пришло мне в голову.

– Почему ты не попробовал открыть первую дверь тогда же?

– Включи мозги. Я был уверен, что стоит мне коснуться её, как явится Отрубающий руки и снесёт мне что-нибудь, так что если я и перешагну порог этой двери, то только в расчленённом виде.

– Тогда я не понимаю, почему сейчас ты думаешь иначе.

– Знаешь, где сажают на цепь собак? У мест, где хранят что-то ценное.

– И что?

– Там действительно свобода. Они охраняют её от нас, потому что не хотят, чтобы мы получили её за просто так. Короче. Я хочу сбежать. Сегодня же. Ты со мной?

Я вытаращился на него. Прочистил горло.

– Какие гарантии? – спросил тихо.

– Никаких.

Я подумал. Старик сказал, отсюда не выбраться с руками. А если Дикий прав? Если всё дело в веришь-не веришь?

– Я с тобой.

– Хорошо. Моя палата по соседству с твоей. Я постучу в стену, когда надо будет идти.

– А другие не услышат?

– Нет. Ни у тебя, ни у меня соседей нет. Действовать надо будет быстро.

– Слушай, а почему ты раньше не сбежал?

Дикий на мгновение замер. В его взгляде образовалась какая-то сиротливая пустота – как будто он вспомнил, что дома не выключил утюг.

– Я боялся, что меня заметут, – наконец выжал он из себя.

– А сейчас не боишься?

– Сейчас не боюсь.

И не стал пояснять, предпочтя уйти в другой конец залы. Последнее, что я услышал от него – «жди сигнала».

Какую роль в этом заведении исполняли сестрички, я так и не понял. Когда минуло три или четыре часа (мне показалось – сто), зала наводнилась беленькими девочками с кукольными лицами. Они хватали «больных» под руки и уводили в коридоры через арки; меня тоже подхватили и увели, и тоже через арку, и через минуту я оказался в палате, в которой очнулся, а сестричка, уходя, закрыла за собой дверь.

Не на ключ, отметил я про себя. Да и вообще не плотно – язычок даже не щёлкнул.

Вот и славно, хотя и странно.

Я лёг и повернулся лицом к стене. Велел себе: «Жди сигнала» – и уставился на побелку. Не спать. Ждать. Со светом это делать легче.

Проснулся внезапно. Мне показалось, что я услышал плач – ребёнка или взрослого, я не разобрал. Свет по-прежнему горел, в тишине скрип кроватных пружин, когда я решил лечь на спину, прозвучал до раздражения громко.

Стучал Дикий уже или ещё нет? Какого чёрта я заснул?!

Что если он ушёл один?

Я приподнялся и сел, стараясь производить как можно меньше звуков. Нет, ничего, тихо. Никаких стуков в стену, никакого плача.

Дурдом спал.

Ушёл он или не ушёл? Пойти проверить или лечь и снова заснуть? Ведь по-хорошему – на что он мне сдался, этот парень с папуасами в бровях? И почему я должен верить его словам об обмане? Может быть, это он обманывает меня.

И ещё. Как меня всё-таки зовут?

Нет, старик, это сейчас неважно. Один придурок решил сбежать и потянул за собой другого, а этот другой взял и проспал, и теперь пойди разбери, состоялся побег или нет; для разбора как минимум нужно выйти из этой палаты и войти в другую, а я…

Плач нарушил тишину мышиным писком. Звучал он так, словно где-то далеко-далеко громко-громко плакал мужчина. Не рыдал, а именно плакал – жалостливо, почти воя, он перемежал плач всхлипами, и мне казалось, что всхлипы эти планируют на меня сверху.

Я медленно поднял голову. В потолке никаких отверстий не было. Даже лампы висели на стенах в виде бра.

Но стоп. Вот. Это, наверное, вентиляция. Квадратные дыры в стене под потолком – одна слева, другая справа от меня. Палаты, должно быть, нанизаны на эту невидимую трубу, как мясо на шампур, и через неё звуки пробираются в комнаты и заставляют принимать далёкое за близкое.

Я присмотрелся. Нет, я не задумал побег через вентиляцию: дыры были слишком малы даже для ребёнка. Но я видел, что отверстие в палату Дикого забито тьмой. Может, он сам проспал? А если сбежал, то как умудрился не заснуть в темноте, в то время как я вырубился при включенном свете?

Это заведение начинало пугать меня.

Где все, кого я должен любить? Где моя семья? Что с моей памятью? Что с моим именем и с именами всех вообще в этой чёртовой шарашке?!

Вдруг в коридоре зазвучали шаги, и я, различив цоканье каблучков, поспешил бухнуться на подушку. Закрыл глаза и притворился спящим, а ровно через секунду сестричка вошла в мою палату. Постояла на пороге – я был уверен, что она смотрит на меня, – выключила свет и вышла. А потом, судя по звуку на мгновение замерших шагов, навестила Дикого. Я силился определить, что она там делает, но у меня ничего не выходило. У него не горел свет, но сестричка пробыла в его палате минут десять. А потом неслышно ушла – неслышно для меня, потому что в ожидании её отбытия я просто уснул.

Проснулся снова со светом. Внутренние часы говорили, что солнце уже взошло, разум отказывался верить в утро без визуальных доказательств.

На всякий случай проверив, что с ногами всё в порядке, я поднялся, умылся над раковиной в углу и стал ждать куклу. Ведь она же придёт за нами, старик? Придёт. Мы не станем задавать ей глупые вопросы, вместо этого постараемся разобраться сами, верно? Верно.

Сестричка не замедлила явиться – как будто где-то в кабинетике только и ждала, чтобы я встал и принял какое-нибудь решение. И когда она повела меня, как беспомощного, в общую комнату, я не проронил ни слова, хотя меня так и подмывало съязвить на тему инвалидной коляски. В конце концов, зачем «больных» водить? Они что, могут по дороге упасть и свернуть себе шею?

Или сбежать. Ну точно.

Сбежал Дикий или нет? Этот вопрос мучил мой мозг до тех пор, пока сестричка не оставила меня в общей комнате и не ушла по своим делам. Я закрутил головой, не надеясь увидеть его среди «больных», и сперва даже не осознал, что действительно не вижу чудака.

Сбежал!

И слишком поздно до меня дошло, что я вижу не всё. Или не осознаю то, что вижу.

Он сидел далеко от меня, на противоположном краю комнаты, сидел как-то неловко и неровно, ранее торчащие во все стороны волосы теперь висели унылой паклей. Компания собравшихся вокруг него «больных» была безрукой, и таким же безруким был он.

Безруким, чёрт побери!

Попался.

Не может быть.

Или если не сбежал, то… его навестил главврач.

А вдруг они подслушали наш разговор о побеге и решили нанести упреждающий удар? Ррррраз – и нет руки. Два – и вторая отлетела.

О боже.

Они могут прийти и ко мне, я ведь тоже хотел сбежать!

Я чувствовал потребность подойти к Дикому и спросить, что случилось, но тело не слушалось. Ноги не шли, руки отказывались взмахом дать о себе знать, голосовые связки разбухли, задерживая рвущиеся слова в груди. Наверное, разумная часть меня думала: «Если я подойду к нему и заговорю, меня непременно вырвет, а главврач с сестричками точно будут знать, что я связан с безумцем».

Может, так и должно быть: ты им – побег, они тебе – отсечение частей тела?

– Дышите глубже, – сказал кто-то рядом.

А-а, снова он.

– Если это моя голова, – я повернулся к старику, – то как я могу позволять делать с другими такие вещи?

– Вы не можете удержать игроков.

– Почему?

– Потому что иногда принимают решения за вас.

– Кто? Отрубающий руки? Сестрички?

– Нет, – старик задумчиво посмотрел на одну из дверей. – Родственники.

– У меня нет родственников.

– Но вы ведь этого точно не знаете?

Я пытался понять, о чём идёт речь, но всё было тщетно.

В этом заведеньице даже свет какой-то сумасшедший.

Все три часа, что отведены были на терапию в общей комнате, я провёл в положении, из которого никоим образом не просматривалась группа несчастных безруких. Старик покинул меня сразу после финального вопроса в голову, и думал я вовсе не о том, чтобы спастись каким-нибудь образом из этого места, а о том, что же всё это означает. По крайней мере, эти мысли были безопасными.

Никто не выйдет отсюда без рук. Рано или поздно их всё равно отберут. И хорошо если руки, а не голову.

На автомате я позволили сестричке увести себя в палату, на автомате лёг, не потушив свет, и так же автоматически вырубился, хотя было ещё наверняка не поздно.

Я не знаю, почему понял, что он пришёл. Открыл глаза, хотя секунду назад ещё точно спал, и увидел над собой лицо. Белое, тонкобровое, ровное, словно штукатурка под мастерком опытного отделочника, это лицо обладало бездонными чёрными глазами, на дне которых сидел я.

Точнее, лежал.

– Встаньте, – произнесло лицо, и я мельком увидел ровные белые зубы.

Стоматолог просто золото.

Я встал. Лицо отодвинулось и оказалось принадлежащим высокому мужчине с настолько широкими плечами, что платяной шкаф на две секции, видневшийся за его спиной, казался вешалкой для пальто.

В правой руке у мужчины был топор.

– Теперь сядьте, – продолжал он. – Сюда.

Он указал на стул, что был пододвинут к неизвестно откуда взявшемуся посреди палаты столу. На гладкой столешнице виднелись бурые пятна.

Надо же, мелькнуло в голове, а зазубрин нет.

И дальше я перестал думать.

– Положите руки сюда. Обе. Вытяните их. Хорошо. Теперь закройте глаза. Не двигайтесь. Если дёрнитесь, я не попаду по нужному месту с первого раза, и тогда мне придётся рубить дважды.

Я зажмурился так крепко, что заболели веки. Ресницы превратились в копья.

Свист переродился в звук, какой бывает, когда со всей мочи всаживаешь топор в пень. Стало одновременно холодно и тихо, и не было ровным счётом никакой боли, зато была обида.

Боже мой, да это же просто обман!

А потом я почувствовал, как часть моих рук тянут, тянут, тянут, забирают и, о боже, уносят, и стало страшно, и от страха этого я затрясся, как в лихорадке, и захотел увидеть, что произошло, а потом осознал, что боюсь увидеть, и заплакал, как ребёнок, и плакал до тех пор, пока не понял, что мне напоминает звук собственного плача.

Этот знакомый мышиный писк!

Открой глаза, сказал я себе. Открой глаза, не бойся. Что бы ты не увидел, не паникуй прежде, чем поймёшь, что видишь. Это сумасшедший дом, здесь даже осязание может обманывать тебя.

Повсеместная анестезия, которая влияет на мышцы, но не влияет на эмоции, не такая уж хорошая штука.

Я открыл глаза и в прямом смысле слова уставился во тьму.

Кто-то выключил свет.

Я по-прежнему сидел за столом, плечи были напряжены, но вот руки… Даже не видя их, я знал, что их нет. Главврач пришёл, выполнил свою миссию и ушёл, забрав то, что раньше было частью меня, и всё, чего мне сейчас хотелось, можно было уместить во фразе «лучше бы голову». Да, лучше бы голову, чёрт побери!

Руками, которых уже не было, я машинально опёрся на столешницу, чтобы помочь себе встать, в итоге ткнулся подбородком в стол, и в нос мне ударил острый запах крови. Два обрубка, торчащие из плеч, ничего не почувствовали. Я им даже позавидовал, и от злости прокусил губу. Хотелось зареветь, но почему-то было стыдно.

На трясущихся ногах, ударившись в темноте о край стола, я кое-как проковылял к двери и попытался отыскать выключатель. Противоречивое желание видеть, что вся палата залита кровью, боролось с банальным страхом поскользнуться на ней. И хотя раньше я вроде бы помнил, где именно расположен выключатель, отыскать его, елозя щекой по стенке, никак не удавалось. Когда спиной я упёрся в шкаф, то понял, что с поисками можно завязывать. Может статься, они и выключатель с собой унесли, и тогда я зря стираю ухо о побелку.

Вдруг меня словно током дёрнуло: скоро придёт сестричка! И увидит, что я здесь, и что-нибудь сделает (что она там делала с Диким?), и утром я буду восседать рядом с парнем с папуасами, такой же безразличный к дальнейшей своей судьбе, как все безрукие.

Надо торопиться. Чёрт с ним, со светом. Надо валить из палаты, валить из этого заведения, куда угодно, через какую угодно дверь, всё равно уже рук нет, зато есть голова, и кто я такой, чтобы вот так просто разбрасываться частями тела?!

Я мелкими шажками преодолел путь от шкафа до двери, обрубками стараясь не касаться стен, и толкнул её коленом, надеясь, что не сильно шумлю.

Дверь не шелохнулась.

Посильнее надо.

Дверь была как будто из камня.

Попытка открыть её спиной тоже не удалась.

Ручка! Надо нажать ручку!

Чёрт, но ведь раньше дверь всегда была открыта. Я не видел здесь ни ключей, ни замочных скважин, а теперь что получается, как нечем стало открывать, так они и прикрыли её? Какой в этом смысл? Я что, могу сбежать без рук?

И куда мне бежать?!

От безнадёги захотелось взвыть, но страх ускорить появление куклы вовремя заткнул мне рот. Тихо, тихо, думай.

Что-то не думалось. Я пялился в темноту палаты, и от того, что там ничего не было – ничего, кроме койки и раковины в углу, – мне стало казаться, будто я лежу на кровати с закрытыми глазами, а кто-то трясёт меня за плечо и говорит:

– Давай же, пап. Приходи в себя.

Рук у меня нет, так? Открыть дверь я не могу, так как нечем нажать на ручку. А ведь достаточно нажать на неё чем-нибудь, пусть даже не руками, и язычок войдёт в защёлку, открыв мне путь в коридор. Что я там дальше буду делать, казалось не столь важным. Может быть, смогу лягнуть сестричку, если та вдруг объявится, и сбежать, прежде чем она вызовет подмогу. Может быть, меня действительно кто-нибудь где-нибудь ждёт, а я тут… прохлаждаюсь!

Я отошёл от двери, повернулся, сбросил тапок с правой ноги и, задрав её на уровень пояса, попытался найти пальцами ручку. Со стороны это должно было смотреться уморительно, но мне что-то никак не смеялось. Наоборот, было страшно.

Как я теперь без рук? Когда нас отведут за первую дверь? Не смерть ли та свобода за ней?

Давай же, находись, чёртова загогулина! Какого хрена тебя поставили на такой высоте, что того и гляди опрокинешься?!

Балансируя на одной ноге и обливаясь потом, я шарил по двери другой ногой. Когда пальцы ткнулись в холодный металл, я едва не отшатнулся – до того неожиданным и неприятным было прикосновение.

Без раздумий нажал, молниеносно подумал: «Надо было аккуратнее!» – и едва устоял, когда дверь подалась в сторону, а ногу потянуло за ней.

Тапок искать не стал.

Хрен я с вами тут останусь. А снова запрёте, я зубами себе дорогу прогрызу. Без рук, без ног, даже без половины тела сбегу, а вы оставайтесь в своём дурдоме и режьте, кого хотите.

В коридоре по всей длине горел свет, но тишина стояла такая, словно куклы тоже где-то спали. По крайней мере, ни одной сестрички не было видно.

Не давая себе времени на самоосмотр – как будто я не знаю, что рук нет! – я ринулся в сторону общей комнаты так прытко, что почти побежал. Шаги звучали забавно – бух-шлёп, бух-шлёп. Пол холодил правую ступню.

Только бы никто не проснулся!

Есть, добежал.

В общей комнате тоже горел свет. Точнее, мне сперва показалось, что свет горел, на самом же деле он лился из окон, а лампы были потушены. И этот свет, который не был искусственным, который не имел никакого касательство к тому, что придумали люди, заставил меня поверить в то, что за дверями – не смерть.

Или не то, чтобы принято называть смертью.

Вторая дверь была открыта.

– Ма, ма! Папа пришёл в себя!

Всем слушать меня. Никому не двигаться. Смотреть в глаза и молчать.

Если вы когда-нибудь посмеете говорить при больном, находящемся в коме, что его дела плохи, если вы будете качать головой и печально поджимать губки при его семье, если, когда она уйдёт, вы станете обсуждать неутешительный прогноз – даже если он на самом деле будет неутешительным! – с медперсоналом, если станете уговаривать взрослых из семьи отпустить больного вопреки желаниям юных, если только пальцем покажите в сторону отключения системы жизнеобеспечения, я приду и отрублю вам головы. Рук мне вряд ли будет достаточно.

Вы слышали меня.

Вы знаете, что я не вру.

Вы такие же игроки, как и я.

Когда вы сами впадёте в кому, я буду ждать вас.

И не стану точить топор.

Тирки спешит

Нет времени ни объяснять, ни отмахиваться, ни даже просто останавливаться, потому что я спешу, а время играет против меня – как в шахматах, в который я полный ноль, только ещё хуже: в шахматах герои восстают после поражения, мне же ничего такого никто не обещал. Прогноз до сих пор стоит в ушах, хотя произнесён он был тринадцать декад назад.

Моё имя – Тирки, цель последних тринадцати декад – успеть.

С утра побывал на космодроме, поглазел на улетающий к далёким звёздам «Аркан» (корабль настолько велик, что унёс с собой, не меньше, население небольшой страны). Потом в кафе на набережной умял огромную чашку салата и оставил наглой официантке небывалые чаевые. После забежал в книгообмен, сдал «Точные слова», взял «Последние минуты» (усмехнулся), наскоро пролистал книжку на визионере, благодаря чему случайно сбросил звонок сестры. Перезванивать не стал: она не иначе как ищет меня, вся на измене, не меньше, будь её воля, она бы меня из дома вообще не выпустила, караулила бы даже мой сон, если бы тот имел наглость свалить из моей головы. Ну как она не поймёт, что сейчас не время для смирения!

Добежал до ближайшей линии, ввалился в кабинку перед какой-то тёткой, нажал кнопки не глядя и перенёсся боги знают куда. Вышел, узрел, куда попал, кивнул сам себе – инсектарий как раз мне никогда не попадался. Точнее, я специально туда не ходил: в эттэгельском заведении для букашек содержалось слишком много неприятных мне жучков-паучков. Некоторым из них даже удаляли яд (представлять себе эту процедуру я не столько не мог, сколько не хотел).

Из инсектария вышел с новым взглядом на мир – едва унялось сердцебиение, как я заверил себя, что без труда посещу это место снова. Ха-ха, снова!

На углу 212-ой выпил коктейль с ударной дозой алкоголя, которым запил десять таблеток болеутоляющего. Пробежал до парка, где отнял у какого-то сонного дедули булку и накормил до отвала уток в пруду. Утки, ясно дело, были в восторге. Что-то такое чувствовал и я, хотя времени осознать это в полной времени у меня не было. Из парка я вызвал такси и велел отвезти меня на острова. До позднего вечера в компании чокнутых ребят я пел песни, слов которых не знал, и пил напитки, на половину из которых у меня была аллергия. Наелся я до отвала, так что лететь ужинать к сестре не было никакого смысла. Кто-то подсказал, что на острове сдаются комнаты («вон там, вдоль берега»), и я снял одну из них у пожилой полной женщины, которой сказал, что у неё невероятно красивый нос. Она покраснела, как моя спина, которую я сжёг на прошлой декаде, загорая, и засмеялась.

Полночи я, наколов себе обезболивающих, просидел на веранде маленького домика, пытаясь сосчитать звёзды, потом взбодрился купанием в бухте. Плавая, я пел. Собирал всякую ерунду и пел. Иногда пытался свистеть, но выходило плохо.

А утром, едва солнце поднялось над горизонтом, я вскочил с постели, схватил такси и помчался на другой край планеты, в Домос. Отдал за поездку огромные деньги и тут же забыл о них.

В Домосе бесподобные восходы. Я всегда хотел на них посмотреть, но не находил времени. И теперь, стоя по колено в траве, держа за спиной городок с неизвестным названием, я смотрел на восходящее светило, как на просыпающегося бога, и думал о том, что глупо было считать, будто время ещё найдётся.

Позавтракал в скромном заведении у подножия гор, а к обеду совершил восхождение на вершину одной из них. Снега там не было, зато на каждом шагу встречалась одышка. Когда-то я хотел прокричать с вершины горы что-нибудь вроде «я вас всех люблю!», но теперь это казалось нелепым. Я не стал кричать. Вместо этого надышался разряжённого воздуха до звёздочек в глазах и спустился, так и не произнеся ни слова.

Когда позвонила сестра, я уже стоял в музее северного искусства и изучал неподкованным взглядом древние черепки. Вообще-то я ни символа не понимал в этой исторической белиберде, но маски, которые лепили тысячу лет назад здешние народы, стоило увидеть хотя бы раз в жизни. Вот я и смотрел, а сестра требовала вернуться немедленно, иначе «она за себя не отвечает». Я спросил, уж не хочет ли она присоединиться ко мне в моих «изучениях всего», а она процедила, что я окончательно сбрендил. Такие, как я, сказала она, должны лежать в постели и принимать таблетки, если не хотят преждевременно угаснуть. О, я не угасну, заверил её я, я просто однажды упаду. Но до этого момента, уж будьте уверены, я сделаю всё, что хочу и могу.

В горячих источниках я познакомился с премилой дамой примерно моего возраста, с которой провёл дня два или три. Она хохотала до упаду и пила, как мужик, а в постели была горяча, как вскипевший чайник. Когда я сказал ей, что придётся вернуться в Эттэгель, она посоветовала мне беречь себя. Такие яркие люди, объяснила она, должны жить вечно, а ты, то есть я, веду себя так, словно готовлюсь умереть.

Признаться ей я не смог.

На скором междугороднем я добрался до севера Эттэгеля, глотнул в кафе красного кофе, потом позвонил сестре и сказал:

– Встретимся на Аллее Фонтанов.

И когда через час она шла мне навстречу – чуть не бежала, а на носу у неё подрагивали в такт её шагам кругленькие очки, – я вспомнил слова доктора, которыми он повелел мне оставшееся время «изучать всё».

– У тебя рак головного мозга, Тирки, – сказал он без обиняков (мы были старыми приятелями, и тайн друг от друга не держали), – причём в последней стадии. Я знаю, что ты оптимист, поэтому говорю как есть – жить тебе осталось до конца второго лета, максимум до половины зимы. Смекаешь, о чём я?

Мне нужно сделать чертовски много дел, подумал я.

И вот старшая сестра, последние декады честившая меня последними словами, идёт мне навстречу, торопится, чтобы проверить, всё ли со мной в порядке, а я вдруг вижу в отражении её подпрыгивающих очков себя, и в отражении этом неловко заваливаюсь на бок.

К. Ода рабству

Марии Фомальгаут,

оживительнице вещей

Тихо! Не шумите. Я специально пришёл с работы пораньше, чтобы написать пару строк, а вы тут со своими вопросами!.. Да жив я, жив, что со мной может случиться? Они, конечно, не позволяют мне и шагу ступить, чтобы не запрыгнуть на руки, а занятые руки, сами понимаете – уже половина несвободы, так что писать мне тут не слишком-то безопасно.

Нет, они меня не бьют, с чего бы? Только тычутся носами и шелестят. Носы у них не то чтобы острые, а… как бы это?.. угловатые. Не больно, но и приятного мало.

Заставляют проводить время с ними. Времени на бытовуху совсем не осталось. На какую? Ну, я в соцсетях уже сто лет не был. Телевизионную антенну за невостребованностью можно отключать. Про полы молчу. У меня вместо полов – саванна: уже что-то растёт, хотя пока ещё сухо. Ещё про гигиену осталось забыть и всё – полное рабство.

Тихо! Проснулись, кажется!

В коридоре что-то шуршит…

Нет, показалось. Да и рано им ещё просыпаться. Они ближе к вечеру активизируются. Стоит мне на кухне или в ванной зашуметь, или дверью входной погромче хлопнуть, как летят со всех сторон, шелестят и клюются, заразы. Один здоровенный как-то до синяка клюнул, я ему так наподдал, что он у меня с рук две недели не слазил, заставлял прощение вымаливать. Весь отпуск тогда коту под хвост пошёл.

А запах? Боже, это какое-то инопланетное амбре – как будто зелёные человечки изобрели свой афродизиак. Как налетят, так весь нос в аромате, вся кожа в аромате, волосы всю ночь пахнут… Что? Нет, не то чтобы неприятно, а… как бы это?.. забавно. Забавно, что мои рабовладельцы могут так пахнуть.

Они знают, во сколько я прихожу. И я знаю, что они знают, поэтому сегодня…

Что? Спасать? Кого? Меня?.. Э-э-э, в каком смысле «спасать»?

Постойте… со мной ничего… какое ещё?..

Да послушайте же!

Я их раб, всё верно. Но я написал это не для того, чтобы вы бросились меня спасать. Со мной вообще ничего плохого не происходит… Ничего, говорю. И не может произойти, ведь… Да заткнитесь же вы и слушайте!

А, проснулись! Летят! Что, допрыгались, да? Со своими вопросами вечно!..

Пока ещё осталась пара секунд: это самое лучшее рабство на све…

Content

Все больны, всем лечиться
целительный сборник рассказов
Екатерина Гракова

Даагаст

1. Траст

2. Щипальщик

3. Траст

4. Щипальщик

5. Траст

6. Щипальщик

7. Траст

8. Щипальщик

9. Траст

10. Щипальщик

11. Траст

12. Щипальщик

13. Траст

14. Щипальщик

15. Траст

16. Щипальщик

17. Траст

18. Щипальщик

19. Траст

20. Щипальщик

21. Траст

22. Щипальщик

23. Траст

24. Щипальщик

25. Траст

26. Щипальщик

27. Двое

28. Даагаст

29. Двое

30. Траст

31. Выплата долгов

Острые иглы

Делиться костями

Время не ходит

Отрубающий руки

Тирки спешит

К. Ода рабству