Мария Эрнестам

Гребень Клеопатры

Анне

Первая ведьма

Когда средь молний, в дождь и гром,

Мы вновь увидимся втроем?

Вторая ведьма

Когда один из воевод

Другого в битве разобьет.

Третья ведьма

Заря решит ее исход.

Первая ведьма

Где нам сойтись?

Вторая ведьма

На пустыре.

Третья ведьма

Макбет там будет к той поре.

Первая ведьма

Мурлычет кот, зовет. Иду!

Третья ведьма

Зов жабы слышу я в пруду.

Все вместе

Зло есть добро, добро есть зло.

Летим, вскочив на помело!

Исчезают.[1]

Глава первая

Мысль о создании «Гребня Клеопатры» пришла ей в голову, когда шеф сообщил, что больше не нуждается в ее услугах. Именно так он и выразился: «Больше не нуждаюсь в ваших услугах». Стоило начальнику произнести эти слова, как Мари поняла, что это единственное, что ей запомнится из их разговора. Человек, на которого она работала три года, больше в ней не нуждается, он готов выбросить ее, как старую ненужную тряпку.

«Странно, — подумала Мари. — Ты пользуешься тряпкой изо дня в день, месяц за месяцем. Моешь ее, выжимаешь, вытираешь ею стол, кладешь рядом с раковиной, а потом в один прекрасный день замечаешь, что она плохо пахнет, и выкидываешь в помойку. То, что неприятный запах — результат долгой и верной службы, не имеет для тебя никакого значения. Со мной он поступает точно так же».

Мысли о тряпке отвлекли Мари, и она не сразу поняла, что имеет в виду ее шеф. Точнее, Шеф — с большой буквы. Она всегда думала о нем только как о Шефе с большой буквы и так к нему и обращалась, хотя всю работу на фирме выполняла в одиночку. Юхан занимался другими делами: например, гордо демонстрировал клиентам и инвесторам результаты так называемой совместной работы.

И все же Мари нравилось быть его ассистенткой в аудиторской конторе, которую они основали несколько лет назад, когда им угрожало увольнение из той компании, где они работали. Основать свое дело оказалось не так легко. Они назначили себе мизерную зарплату и вкалывали день и ночь, чтобы найти клиентов. А когда дела наконец пошли хорошо, устроили праздник с шампанским.

Мари любила свою работу, но чувствовала, что ей чего-то не хватает. Сидя в офисе, она мечтала поскорее попасть домой, чтобы Дэвид встретил ее на пороге, сжал в объятиях и со словами «забудь про работу» отнес в спальню, а потом среди ночи приготовил омлет с беконом и спросил, что она предпочитает — поздний ужин или ранний завтрак. Ей хотелось, чтобы он был с ней нежен, как раньше, готовил мидии с шафраном и кориандром и свой фирменный пирог.

Юхан тем временем завел старую песню о том, что слияние перспективно для будущего предприятия. Мари не понимала, зачем он это говорит. Она сама принимала участие в переговорах с фирмой, с которой им предстояло объединиться. Это ее проект, и Юхан об этом прекрасно знал. Но теперь ей было наплевать. После перемены, которая произошла с Дэвидом, ей было все равно, станет ли она начальницей или останется ассистенткой. Она выполняла свою работу и получала за это зарплату. Больше ее ничего не интересовало.

Юхан, похоже, заканчивал свою речь. Он перегнулся через стол и попытался взять Мари за руку. Она увидела, как его руки приближаются, будто две отвратительные скользкие змеи, и поняла, что не вынесет их прикосновения. Рядом на столе лежали ножницы, и в мозгу у нее пронеслась чудовищная мысль: хорошо бы отрезать Юхану руки, как отрезают головы ядовитым змеям. Никогда еще Мари так остро не реагировала на своего шефа. Мысль о физической близости с ним всегда казалась ей невозможной, и их телесный контакт ограничивался дружеским объятием на Рождество, хотя они были примерно одного возраста: ей сорок два, Юхан немногим старше. Вероятно, ее внешность не располагала к сексуальным домогательствам. Слишком светлая кожа, слишком полная фигура, и вся она слишком естественная, слишком обычная, слишком добрая, слишком… никакая. Как-то раз на вечеринке Юхан напился и спросил, почему у нее все время сползает бретелька лифчика. Она отнеслась к этому как к пьяному бреду.

— Вот так обстоят дела, — подытожил Юхан, возвращая ее к реальности. — Партнеры хотят, чтобы я стал исполнительным директором. Я такого не ожидал, но они настаивают. Тебя они оставлять не хотят. Я пытался их переубедить, но безуспешно. Мне очень жаль. Но я думаю, ты без проблем найдешь новую работу. Я дам тебе отличные рекомендации. А может, ты захочешь открыть свое дело или поработать фрилансером. Или отправиться в путешествие, отдохнуть от работы …

— Как это мило с твоей стороны — заботиться о моем будущем.

Лучше бы она промолчала. Могла бы предвидеть его реакцию. От сочувствия не осталось и следа.

— Что ты имеешь в виду, Мари? — огрызнулся босс.

Раньше такая агрессия напугала бы ее и расстроила, но не сегодня. Подняв глаза и прочитав злобу на лице начальника, Мари решилась. Она вскочила, окинула его взглядом: торчащие из ноздрей волоски, рубашка с засаленным воротником, залысины в когда-то густых волосах, змеи вместо рук. Она ухватилась за край стола руками, пытаясь сохранить спокойствие. Это не помогло.

— Подлый лицемер!

Изумление на его лице. Почему ей не пришло в голову сказать это раньше?

— Ты только посмотри на себя! Как ты разжирел! Как ты отвратителен! Как самодоволен! Думаешь, ты что-то собой представляешь! Говоришь, что тебя против воли назначили директором! Делаешь вид, что тебе жаль, когда на самом деле ты безмерно счастлив и доволен собой! Ты действительно считаешь, что заслужил эту должность? Вообразил, что у тебя есть право так со мной поступать? Да это меня ты должен благодарить за все! Это подло, Юхан. Из-за таких, как ты, мы оказались в полном дерьме. Ты и подобные тебе — самодовольные, тупые, эгоистичные ничтожества, которым плевать на все и вся. Особенно на женщин. Вы их только используете в своих целях. И после всего этого ты еще имеешь наглость изображать сочувствие? «Путешествовать… отдохнуть…» Как ты жалок, Юхан, как омерзителен…

— Мари, милая, прекрати. Мы могли бы расстаться как цивилизованные люди. После всех этих… — Юхан тоже встал. Лицо у него раскраснелось, и только сейчас Мари заметила пятно от кофе на брюках. «Его будет трудно отстирать, — мысленно позлорадствовала она. — Чудесно».

— После всех этих лет? — перебила его она. — Конечно. Мы несколько лет работали вместе. И все эти годы я спасала твою задницу в самых сложных ситуациях. Писала за тебя проекты, делала расчеты… занималась твоими делами и покупала тебе эти чертовы билеты на футбол…

— Но, Мари, милая, пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? Ты уже два раза повторил «милая». Да, я милая, и что с того? Всем в офисе это известно. Я всегда была слишком мила с тобой. «Мари… можешь сделать это? Мари, знаешь… дети, жена, дом, врач, прием, конференция…» И милая Мари делает и организует, помогает и проверяет. Как здорово, что есть Мари, готовая решить любую проблему… Тебе так не кажется?

Юхан открыл и снова закрыл рот с таким глупым видом, что она расхохоталась бы, если бы не бурлящая в ней злость.

— У тебя какие-то проблемы, Мари?

— Проблемы? У меня проблемы? Нет у меня проблем! Меня только что вышвырнули из компании, которую я создала своими руками. Я — а не ты! Ты не справишься один, Юхан. Если только не найдешь такую же «милую» ассистентку, как я. Но шансов у тебя мало. И я с удовольствием посмеюсь, когда увижу, как тебя вышвырнут отсюда. От души посмеюсь!

Юхан тяжело дышал.

— Ты с ума сошла! — выплюнул он, брызнув слюной Мари в лицо.

Она брезгливо вытерла щеку и почувствовала, что окончательно теряет над собой контроль. Она смотрела на Юхана, словно читая его мысли: «У Мари истерика. Надо что-то придумать. С ней надо быть поосторожней. Она может нажаловаться новым партнерам, наврать что-нибудь».

— Я дам тебе рекомендацию, несмотря на то, что ты считаешь, что я разжирел и использую умных женщин в своих целях… Кто тебе сказал, что ты умнее меня? Ведь это я сижу в кресле начальника, а не ты, такая умная.

— Интересно, как ты заорешь, когда я воткну эти ножницы тебе в руку!

Мари сама не заметила, как произнесла это, только услышала эхо собственных слов в ушах. А ее левая рука уже послушно схватила ножницы, подняла их и направила острием прямо в волосатую руку Юхана на столе. Левую или правую? Правую! Это она левша, не он.

Только когда Юхан заорал, она осознала, что сделала. Окровавленные ножницы, лежавшие теперь на столе, оставили глубокую рану в его правой руке. Босс переводил взгляд с раны на ножницы и на Мари и вопил:

— Ты что?! Ты… Ты с ума сошла, Мари! Совсем спятила! Ты меня ранила! Ты…

Он побледнел и упал на стул. Ну да, она забыла: его же мутит от вида крови, он даже не смог присутствовать при родах жены, как та его ни умоляла. Юхана можно пожалеть. Многие так и делали. Мари услышала шаги — в кабинет вот-вот кто-то войдет, пора уходить. Свои вещи она заберет потом. Если захочет. Пиджак все равно старый, туфли тоже порядком поизносились. Она купила их, когда сломался каблук, — первую попавшуюся пару. Дэвид ужаснулся бы, если бы их увидел, но разве это имело теперь значение?

Юхан побледнел, глаза у него закатились. Мари наклонилась и посмотрела на лицо, которое когда-то находила красивым.

— У тебя желтые зубы, Юхан. Если собираешься стать директором, пей поменьше кофе или разорись на отбеливание. Да и подтяжка тебе не помешает.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла из кабинета. На улице сделала глубокий вдох и огляделась по сторонам. Светило солнце. Мари достала мобильный и набрала номер Анны.

Глава вторая

Уже давно пора было закрываться, но Мари и Анна сидели в кафе и горячо обсуждали случившееся, ежеминутно поминая Юхана. Когда Мари позвонила Анне и призналась, что воткнула ножницы в руку шефа, та ответила, что это стоит отметить бокалом сухого вина. Пора наконец покончить с Юханом, этим паразитом на теле эволюции. Мари знала, что Анна именно так отреагирует на случившееся, поэтому ей и позвонила. Выйдя из офиса, она долго жадными глотками вдыхала воздух, чтобы успокоиться. А Анна всегда знала, что делать в критических ситуациях.

Мари считала их дружбу опровержением всех математических аксиом, потому что в этом случае параллельные прямые все же пересекались. Да и с точки зрения физики тоже: ведь Анна была плюсом, а Мари минусом, настолько они разные.

Девушки познакомились еще в юности, когда подрабатывали в летнем кафе. Они сразу решили держаться вместе, потому что их хозяин был настоящим деспотом. Анна даже написала на стене в туалете: «Гитлер жив. Он держит кафе в Стокгольме». Мари сравнение не понравилось, но она понимала, что Анна озвучила то, что думали все, только помалкивали. Такой уж была Анна — честной, прямой и презирающей условности.

А еще она была воплощением женственности. Летом ходила босиком или в простых сандалиях и такой легкой походкой, что казалось, у нее под ногами словно распускаются цветы. Ее вьющиеся темные волосы блестели на солнце. Ни один мужчина не мог устоять перед красотой Анны, их тянуло к ней как магнитом, и ее можно было назвать пожирательницей мужчин, что Мари и восхищало, и отталкивало одновременно. Она тысячу раз слышала, как Анна по телефону объясняет очередному поклоннику: их любовное свидание на прошлой неделе — вовсе не повод встретиться снова.

Анна много работала за границей, в барах и ресторанах. У нее даже был свой магазинчик в Берлине. Она подрабатывала моделью и кондитером во Франции, жила на барже в Амстердаме с австралийцем, с которым познакомилась на ферме в Израиле. От него Анна родила дочь Фандиту, или Фанни, как та себя называла, которая теперь жила в Стокгольме, изучала экономику, носила тщательно выглаженные костюмы и рано ложилась спать. Анна часто жаловалась Мари, что сама не понимает, как у нее получилось воспитать такую зануду.

Именно необходимость заняться дочерью, которая могла «погрязнуть в нормальности», заставила Анну бросить австралийца, вернуться в Стокгольм и открыть кафе под названием «Фристаден», то есть «Город свободы» — уютное заведение на Сёдере. Анна обставила его на свой вкус. Посетители могли отведать супы и пироги ее собственного изготовления по самым гуманным в столице ценам. Само собой, скоро у Анны появились постоянные клиенты, которые часами сидели за столиками, наслаждаясь любимыми блюдами и иногда запивая их кое-чем покрепче кофе за счет заведения. Готовила Анна просто фантастически: несмотря на то, что она бросала в кастрюлю все подряд, отмеряя пропорции на глазок, получалось отменно вкусно. Правда, по слухам, однажды кто-то из посетителей выловил из тарелки с супом черные кружевные трусики-стринги, но Анна утверждала, что этот «кто-то» просто выдает желаемое за действительное.

В этот темный и промозглый октябрьский вечер она ждала подругу при свечах. Мари сразу поняла, что Анна уже приложилась к бутылке. «Когда-нибудь это ее убьет», — подумала Мари. Ей уже не раз приходилось отводить пьяную в стельку подругу домой и укладывать спать. Но если двадцать лет назад Анна после бурной ночи просыпалась свеженькой как огурчик, те времена давно прошли. Конечно, она все еще очень привлекательна, но глаза уже не так блестят, как раньше, да и усталость дает о себе знать. Однако это не мешало Анне по-прежнему вести разгульную жизнь.

«Лучше я перестану смотреться в зеркало, чем брошу веселиться, — сказала она как-то раз. — Я чувствую себя молодой как никогда».

В какой-то мере Анна была права. Полупрозрачная блузка с глубоким вырезом притягивала внимание к полной груди. В ложбинке — кулон с черно-белыми символами инь и ян. Она выпрямилась, и Мари словно увидела себя ее глазами: светловолосая, чуть располневшая, всегда в костюмах мрачных тонов и практичных туфлях на низком каблуке. Мари могла бы выглядеть и получше, но зачем? Ее светлые волосы и глаза очень необычного, почти лилового цвета и так завораживали мужчин, а кожа была чистой и гладкой, как у младенца. Мари не пыталась бороться с появляющимися морщинками и лишним весом: она считала, что внешность не должна противоречить внутреннему состоянию: старое дерево, сколько его ни покрывай побелкой, все равно потрескается.

Анна подняла бокал, приветствуя подругу:

— Я так давно ждала, что ты наконец совершишь поступок. Ножницы — это великолепно. Ты годами работала на этого придурка, да еще и личную жизнь ему помогала устраивать, в то время как твоя собственная катилась под откос. Как я понимаю, ты с ним так и не переспала. Впрочем, это наверняка было бы ужасно.

— Анна!

— Так оно и есть. Зато теперь перед тобой открылись новые возможности! Юхан, конечно, идиот, но в данном случае он прав: ты можешь начать свое дело. Это не так сложно, как кажется. Большинство фирм предлагают услуги и продукты, вовсе не нужные обычным людям, которые работают, принимают душ, занимаются сексом, спят, обустраивают дом, немножко смеются и много плачут и в конце концов умирают. Остается лишь придумать, как помочь им решить повседневные проблемы. Вот этим и займись! А пока можешь поработать у меня. Кафе мне уже надоело. Я бы занялась дизайном. К тому же за это лучше платят.

Мари чувствовала, что пьянеет. Она понимала: ее поступок совершенно нелогичен. Схватила ножницы и вонзила Юхану в руку. Но ощущение, которое она в тот момент испытала… она словно обрела власть над всем миром и самой собой.

— Мне кажется, я была способна его убить, — призналась она.

В кафе вошел Фредерик.

— Вы обо мне? — спросил он. — Я могу выйти и снова войти. Или убить того, о ком идет речь. У меня для этого подходящее настроение. В метро хотел дать билет контролеру — проштамповать, и знаете, что сказал мне этот урод? Что я должен развернуть билет, чтобы он мог поставить штамп! А у меня руки заняты. Я говорю, что буду безмерно ему признателен, если он соблаговолит сделать это сам. А он заявляет: «Это не моя работа — разворачивать билеты, моя работа — их штамповать!» А вы говорите — убийство…

Мари смотрела на Фредерика с восхищением. Узкие бедра, черная кожаная куртка, темные волосы аккуратно причесаны, глаза цвета янтаря и чувственные губы. Он чертовски привлекателен. Она уже в который раз подумала, что совершила ошибку, когда не ответила на его поцелуй.

Они познакомились так давно, что ей даже не хотелось об этом вспоминать. Мари и Анна поехали в отпуск в Италию, где обошли все музеи, осмотрели все памятники и перезнакомились (речь идет, разумеется, об Анне) со всеми итальянцами. Когда Анну в очередной раз пригласили выпить в бар, Мари так расстроилась, что готова была разрыдаться от отчаяния и зависти. Она извинилась и вышла из ресторана, чтобы не выдать свое состояние. А потом одна блуждала по темным улочкам, пока не зашла в какое-то кафе. Она заказала кофе и кусок торта с кремом, прекрасно зная, что это отразится на ее бедрах и тем самым уменьшит и без того мизерные шансы на знакомство с мужчиной. Смотрела на официанта и думала: скажи он ей что-нибудь, хотя бы «Ciao bella»[2] — и она пойдет за ним на край света.

Мужчина за соседним столиком словно прочитал ее мысли. Он поинтересовался, не шведка ли она, и, получив утвердительный ответ, тут же подсел к ней. Они проболтали несколько часов, пока Мари не вспомнила про Анну и не предложила Фредерику вместе пойти в маленький отель, где остановились подруги.

Анне он тоже понравился, и они сидели до утра уже втроем, попивая вино, болтая, смеясь и плача. Так и подружились.

С тех пор трое друзей больше не расставались. Как-то вечером, когда Анна веселилась в ночном клубе, Фредерик сделал осторожную попытку поцеловать Мари. Она гордо отвернулась, подумав, что Анна ему отказала и он ищет утешения в ее объятиях. Потом она в этом горько раскаивалась, но утешала себя тем, что не стоит портить все случайным сексом. Фредерик больше никогда не пытался ее поцеловать, и их дружба оказалась на удивление прочной.

Вот и теперь они сидели втроем в кафе, наблюдая за игрой теней на стенах. Когда Анна выкрасила их в зеленый цвет, Фредерик счел, что это слишком смелое решение, но Анна в очередной раз доказала, что у нее отличный вкус. На этот раз Фредерик выбрал старое кресло, которое досталось Анне от бабушки, а Мари — кресло-качалку, тоже антиквариат. Она смотрела на Фредерика и Анну и радовалась, что им удалось остаться друзьями, несмотря на полную приключений молодость. Сначала Анна много путешествовала, и им приходилось довольствоваться короткими встречами и телефонными разговорами, потом Мари провела несколько лет в Ирландии. Фредерик в основном жил в Стокгольме, но как только у него появлялись деньги, отправлялся в многомесячные странствия. Всегда один. И вот им всем уже за сорок, и все трое — одиноки, даже Анна, несмотря на то, что у нее много любовников.

Мари пришлось еще раз рассказать о том, что произошло в офисе. Фредерик заметил, что если долго подавлять свои эмоции, это всегда заканчивается приступом беспричинной агрессии.

— Видимо, ты давно мечтала проткнуть босса ножницами. Или хотя бы наорать на него. Подсознательно. Но терпела и молчала. Так оно всегда и бывает. Ты молчишь и терпишь, пока какая-нибудь ерунда не станет последней каплей, и — взрыв.

— Ты считаешь увольнение ерундой?

— Нет, конечно нет. Это просто ужасно, Мари. Но я всегда чувствовал: эта работа не для тебя. Теперь ты свободна. Это надо отпраздновать. У нас есть шампанское? Я хочу выпить за начало твоей новой жизни!

— Хорошо же начинается эта новая жизнь! Я чуть не зарезала человека ножницами! А если он заявит в полицию?

— Не думаю. Что он им скажет? «Моя ассистентка напала на меня с ножницами!» Хотя ему, наверное, было чертовски больно. А даже если ты и хотела убить его, что с того. Всем порой приходят в голову подобные мысли. Взять хотя бы меня и сегодняшнего контролера. Это в природе человека, как инстинкт выживания.

Анна поставила на стол большую кастрюлю и стала разливать суп. Мари обеими руками взяла тарелку и вдохнула восхитительный аромат баранины, томатов и фасоли. Она старалась есть аккуратно, но несколько капель упало на брюки, напомнив ей о пятне на брюках Юхана. Она вздрогнула и подумала о Дэвиде и его стремлении выжить с помощью искусства. Что-то совершенно особенное. Недоступное черни.

— Не знаю, при чем тут выживание. Но насчет агрессии ты прав. Иногда меня пугает собственная ярость.

Фредерик похлопал ее по плечу.

— Если тебе от этого станет легче, знай: статистика утверждает, что девяносто процентов убийств совершают мужчины. Во всем мире. Не смотри на меня так. Я не горжусь тем, что я мужчина. Но назови мне хоть одну страну, где женщины создали бы армию, развязали войну, убили всех женщин в стане противника и взяли в плен мужчин репродуктивного возраста. А мужчины поступали так во все времена.

Анна допила остатки супа прямо из тарелки и вытерла рот рукой. Мари подумала, что в свете свечей подруга кажется такой же молодой, как тогда, когда они сидели в той гостинице в Италии. Словно прежняя Анна жила внутри нее, как живут одна в другой русские матрешки.

— Какая интересная мысль! Только представь: мы с Анной начнем убивать всех женщин подряд и притаскивать домой за волосы самых красивых мужчин. Странно, почему такая идея до сих пор не приходила нам в голову? Впрочем, не все потеряно. Эволюция — процесс циклический, у нее нет начала и нет конца.

Фредерик откинул голову и расхохотался. Мужчина, согласно статистике, потенциально способен на убийство. Может ли он в приступе слепой ярости убить человека? Такое трудно представить. К тому же, насколько Мари знала, у Фредерика вообще нет врагов. Несмотря на внешность Джеймса Бонда и характер ковбоя Мальборо, он самый мягкий и безобидный человек из всех, кого она знала.

Фредерик редко рассказывал о старых друзьях и еще реже — о своих отношениях с женщинами. А его семья… отец давно умер, мать жила одна где-то на севере. Вот и все, что знали о нем подруги. Больше он не рассказывал, а они не спрашивали.

«Фредерик, — думала Мари, — я почти ничего о тебе не знаю, хотя мы дружим уже столько лет и говорим обо всем на свете. Я знаю, почему осталась одна. Но почему ты так и не женился ни на одной из многочисленных женщин, что бывали в твоей жизни? Они приходили и уходили: Лиза, Ильва, Карин, Аннет… Исчезали, оставляя после себя только слабое эхо имен… Я так одинока. У меня есть только ты, Анна и Дэвид… хотя уже не тот прежний Дэвид. Но я почти не общаюсь со своей семьей, а бывшие коллеги забудут меня уже через пару месяцев. Это меня пугает. Я боюсь ощущения собственной ничтожности, ненужности забытого всеми человека Дэвид много об этом говорил. Но разве я делаю что-то, чтобы это изменить?»

Ей вспомнились слова Анны о том, что надо помогать людям решать их повседневные проблемы. Идея проста. Нужно ли конкретизировать, какие именно проблемы? Вовсе нет. Можно основать фирму, которая отвечает на вопросы прежде, чем клиент успевает их задать. Агентство, которое реально поможет людям побороть страх. Сколько на свете таких же напуганных людей, как она сама?

— Мне кажется, — начала она, — что поскольку я теперь без работы, да еще и напала на босса с ножницами… может, мне и правда основать свое дело? С вашей помощью.

Поймав обращенные на нее взгляды друзей, Мари поняла, что высказала единственно правильную идею. Странно, что она пришла ей в голову только сейчас.

— Сколько лет мы уже дружим? Сколько лет ты, Анна, ищешь смысл жизни, мотаясь по всему свету? А ты, Фредерик, всегда говорил, что тебе никто, кроме нас, не нужен. Анна считает, что нам следует только выяснить, что людям действительно надо. Почему бы им не прийти к нам и не рассказать о своих проблемах, а мы поможем им найти решение? Втроем мы обладаем массой полезных навыков. Я — опытный экономист, управляла рестораном в Ирландии, у меня большой опыт общения с властями. Ты, Анна, можешь все. Фредерик, если я не ошибаюсь, преподавал разные предметы во всех школах города, а кроме того, изучал юриспруденцию, и вообще — у него золотые руки. Помещение у нас уже есть. Куда приятнее приходить сюда и чувствовать запах свежеиспеченных булочек, чем видеть постную мину Юхана. Нам надо только найти кого-то, кто займется кафе, а мы тем временем превратим комнатку за кухней в нашу штаб-квартиру. У нас все получится, я уверена!

Только начав говорить, Мари поняла, насколько эта идея гениальна. Проста, логична и естественна. И как они раньше до этого не додумались!

— Фредерик, ты все время подрабатываешь то тут, то там, я — безработная и могу делать все, что хочу… Анна, ты только что сказала, что хочешь сменить род деятельности. Думаю, у тебя будет возможность проявить талант дизайнера. И даже знаю, кто мог бы помочь нам с кафе. У меня есть соседка, я всегда ей втайне завидовала, видя, как она счастлива, имея троих здоровых малышей и мужа, который ходит с ней в магазин за покупками. Но недавно мы встретились на улице, и он призналась, что если в ближайшем будущем не выберется из дома и не поговорит с нормальным взрослым человеком, ее можно будет смело отправлять в психушку. «Даже у скамейки в парке жизнь интереснее, чем у меня», — пожаловалась она. А потом извинилась за приступ откровенности и пожелала мне всего хорошего. Думаю, она согласится работать в кафе, пока дети в садике.

Анна и Фредерик не отвечали, обдумывая ее слова. Потом Анна поднялась и исчезла в кухне. Мари хотела уже повторить вопрос, но Фредерик ее опередил:

— Почему бы и нет, — сказал он. — Фирма, которая решит все ваши проблемы. Все гениальное просто. Ты права, у нас троих действительно хватит знаний и опыта на целую бригаду. А главное, нам нравится работать вместе. И не надо торчать в офисе с восьми до пяти!

Анна вернулась из кухни с подносом и поставила стол три бокала с кофе по-ирландски. То, что надо, подумала Мари. Анна знает, чем меня порадовать. Ей вспомнилась песня Дэвида: «I’ve been a wild rover for many a year, and I’ve spent all my money on whiskey and beer».[3] Она взяла бокал, отпила и зажмурилась. Как вкусно. Фредерик тоже был доволен.

— Может, эта фирма станет решением и наших проблем тоже, — сказал он. — Я обеими руками «за». Только, может, обсудим завтра, на трезвую голову? Утро вечера мудренее. Ты как, Анна?

— Согласна. А пока давайте погадаем на кофейной гуще. Конечно, кофе по-ирландски не совсем для этого подходит, а вот виски восьмидесятилетней выдержки — определенно.

Все послушно заглянули в свои бокалы. Мари смотрела, как сливки таят прямо на глазах, и на поверхности вырисовываются точки и линии. Камни, ракушки, пляж… «Почему я вижу пляж? Неужели прошлое никогда не оставит меня в покое?»

Мари открывала входную дверь с надеждой, но уже в прихожей поняла, что надеялась напрасно. Никто не ждет ее дома, чтобы услышать рассказ о новой фирме. Квартира пуста и безлика. Ей так и не удалось сделать съемное жилье своим домом. Не зажигая света, она прошла в ванную, разделась, сложила одежду на край ванны, надела ночную рубашку и легла в постель.

Во сне Мари снова перенеслась туда. Перед глазами возникли трава, каменные стены, пасущиеся лошади… Она видела горы, исчезающие в тумане, ощущала запах моря, слышала шум волн, бьющихся о скалы. Ирландия сама как скала, поднимающаяся из моря. Короткая кромка пляжа, а потом — бездонная глубина, смертельная для новичков.

Дэвид всегда смеялся над ее сравнениями.

Они поехали в Рэнвиль-Пойнт — как всегда, когда Дэвиду хотелось подышать свежим воздухом. По дороге полюбовались квакерской деревушкой Леттерфрэк, проехали Талликросс, где решили, что сегодня, если только не помешает дождь, непременно должны увидеть Кроуг-Патрик — священную гору. В Талли сделали остановку и выпили пива. Мари хотела спросить Дэвида о выставке и о реакции посетителей на скульптуры, но сдержалась. Если захочет, сам расскажет. Оставалось надеяться, что его молчание означает — повод праздновать есть.

Они оставили машину там, где кончалась дорога, и отправились вверх пешком. Красота природы всегда поражала Мари и вызывала у нее странное беспокойство: она чувствовала себя лишней в этой гармонии целого. Зеленые холмы, мирно пасущиеся, монотонно пережевывая траву, овцы, старинные развалины, похожие на поросшие травой скелеты. Озера вокруг Баллинакилл-Бэй привлекали сюда множество туристов, готовых терпеть дожди и туманы ради этой красоты. Им хотелось увидеть своими глазами, как прошлое и настоящее сосуществуют в одном мгновении, и услышать в завываниях ветра молитвы древних кельтов, когда-то населявших этот зеленый остров. Море штормило, но солнце ярко светило. Дэвид снял куртку.

Они поднялись на вершину холма и подошли к самому краю. Внизу простирался пляж, усеянный камнями и ракушками. Казалось, до него невозможно добраться, не переломав рук и ног. Но когда Мари оказалась здесь впервые, она видела там человека, смотревшего на море. «Он слетел вниз, — объяснил ей Дэвид. — Когда-нибудь я покажу тебе, как это делается».

Но вместо этого показал ей тропинку между скалами. Они без особого труда спустились вниз, сели на камни и долго смотрели на море. Дэвид сказал, что Рэнвиль-Пойнт — его любимое место, хотя туристы обычно предпочитают более крутые скалы Моэра. «Конечно, они выше. Но мне хватает и этой высоты. И я скорее предпочту низкие скалы без туристов, чем высокие, где праздно шатаются толпы зевак».

На этот раз Мари вспомнила про тропинку и предложила спуститься вниз, но Дэвид отказался: он хотел любоваться видом сверху, раз уж выдался ясный день.

Он расстелил на земле покрывало. Мари подумала, что сейчас он расскажет ей, как прошла выставка и как отзывались о новых скульптурах, которые она считала самыми лучшими его работами. Переплетенные тела рыб из податливой глины, которые его так завораживали. Самец кусает самку во время любовного акта, и они срастаются вместе, так что даже кровообращение у них становится общим.

«Вот что я называю настоящей любовью», — сказал тогда Дэвид. Мари пугала мысль о том, что кровь Дэвида могла бы смешаться с ее собственной, лишая ее контроля над своей жизнью. Но Дэвид с увлечением продолжал описывать повадки рыб. Увидев скульптуры, она была уверена, что профессионалы оценят его талант, ведь даже ее, которая ничего не смыслит в искусстве, скульптуры привели в восторг. В один прекрасный день Дэвид получит всеобщее признание.

Но он продолжал молчать. Сел на покрывало, достал полупустую бутылку красного вина из одного кармана, печенье из другого.

«Последняя трапеза», — пошутил он.

Она улыбнулась этому библейскому сравнению, взяла печенье и посмотрела на Дэвида. Он сидел, нахмурив лоб. Веснушки ярко выделялись на бледной коже. Рыжие волосы завивались колечками на затылке, и она подумала, что он выглядит настоящим ирландцем, какими их представляют себе иностранцы. Даже поет и играет на флейте. «Но не все ирландцы такие. Только мой», — сказала себе она.

Дэвид повернулся к ней.

«Помнишь, я обещал тебе кое-что показать?» — спросил он.

«Конечно», — ответила она, и Дэвид резко поднялся.

«Сейчас покажу».

Она почувствовала, что он лег рядом с ней в постель. Мари уже успела согреться и заснуть, когда по спине пробежал холодок. Он погладил ее вдоль позвоночника, и она проснулась. Дэвид выглядел усталым, его кожа была сухой и холодной. Только рыжие волосы блестели в темноте.

— Дэвид, — прошептала она.

— Прости, я поздно, — ответил он, обнимая ее. Холод сковал ее живот, руки, спину, рот, зубы начали непроизвольно стучать.

— Ты не можешь?.. — начала было она, но он остановил ее, прижав палец к губам:

— Нет, не могу. Но я пытаюсь. Ты жила сегодня?

— Да, Дэвид. Жила. Как ты и просил.

— Хорошо, — прошептал он, — только так мы и можем быть вместе.

Глава третья

Анна потянулась и начала расчесывать пальцами непослушные волосы. Из-за неплотно задвинутых штор было видно, что день обещает быть серым и дождливым. Лежа в кровати и глядя в окно, Анна думала, что это один из тех дней, когда можно позволить себе перевернуться на другой бок и проваляться в кровати до вечера. Только две проблемы могли помешать ей поддаться искушению. Первая: вот уже несколько недель она — один из соучредителей фирмы, и остальные «учредители» всегда приходят на работу вовремя. И вторая: другую половину кровати занимал юноша, который вчера неплохо сделал свое дело, но сегодня — со своими мускулистыми руками и светлым пушком на затылке — вызывал в ней почти материнские чувства.

Молодой человек спал в позе зародыша, в точности как маленькая Фандита. Анна принюхалась — в комнате пахло ребенком, невинным и довольным ребенком, которому вечером в пятницу выпало заняться тем, чем обычно занимаются взрослые.

Она осторожно встала с кровати, надеясь, что после ночных трудов юноша спит достаточно крепко. Стараясь не шуметь, пробралась в ванную, где как следует расчесала волосы — а такое случалось нечасто. Не тратя времени на разглядывание себя в зеркало, прошла на кухню, вскипятила воду, приготовила себе крепкий африканский кофе и присела за стол.

Ей вспомнился тот вечер в кафе, когда Мари пришла в голову идея открыть свое дело. Все началось с того, что сама Анна предложила основать фирму, которая могла бы помочь людям «решить все их проблемы». За кофе по-ирландски последовало еще много чашек кофе, когда они несколько ночей подряд обсуждали будущую фирму. Мари оказалась права: им хватало знаний и опыта в самых различных областях. Фредерик взял на себя подготовку завлекательной рекламной брошюры, Мари обещала заняться интернет-сайтом.

Анна не уставала восхищаться энтузиазмом, с каким ее друзья взялись за дело. Она улыбалась, глядя на них, но думала: а так ли хорошо она их знает? Почему Фредерик никогда не знакомит ее со своими многочисленными подружками? Почему Мари отказывается рассказывать о своей жизни в Ирландии? И все же Анне приятно было проводить с ними время и работать вместе. Странное ощущение.

Ближе к утру, будучи уже изрядно навеселе, друзья стали обсуждать название будущей фирмы. Они предлагали одно за другим, пока ее вдруг не осенило: «Гребень Клеопатры». Мари и Фредерик недоуменно уставились на нее. И Анна рассказала о посещении Британского музея в Лондоне. Она бродила по египетским залам, разглядывая мумий в стеклянных гробницах, и ей казалось, что они следят за ней потухшими глазами. Она до сих пор помнила ощущение, что они пытаются дотянуться до нее костлявыми руками в ветхих лохмотьях, чтобы выпить все жизненные соки. Анна поспешила в зал, где были выставлены куда более безопасные предметы быта древних египтян. Перед одной из витрин стояла группа посетителей, что-то с восхищением разглядывая. Подойдя ближе, Анна услышала восторженный шепот: «Гребень Клеопатры». Она протиснулась к витрине и увидела гребень с редкими крупными зубьями, между которыми застряли несколько черных волосков. «Клеопатра, — подумала Анна с благоговением, — передо мной лежит твой гребень, волосы, хранящие твой код ДНК, твои гены — ключ к твоим телу и душе. Этим гребнем ты расчесывала роскошные волосы перед свиданием с новым любовником — римским полководцем. Твои руки держали этот гребень изо дня в день. Должно быть, он сохранил даже твой запах…»

Анна несколько минут стояла, впившись глазами в гребень и потеряв счет времени, пока ее внимание не привлекла крошечная табличка рядом. На ней было написано, что этот гребень действительно принадлежал Клеопатре — высокопоставленной особе, но только эта Клеопатра не имела никакого отношения к знаменитой царице. Не успела она дочитать текст, как восхищение будто рукой сняло. Анна объяснила Мари и Фредерику, какое странное ощущение испытала она, когда поняла, что то, чем она минуту назад так восторгалась, оказалось всего лишь старой костяной безделушкой.

— И я поняла: не все то золото, что блестит. Иногда люди так долго смотрят на вещи, что те приобретают в их глазах особенный смысл, но достаточно всего пары слов, чтобы они утратили иллюзорный блеск, — объяснила она. — Я смотрела на тот гребень, и он казался мне волшебным. Потом я прочитала табличку, и он стал для меня… ничем. Вот так все и происходит. И хорошее и плохое. Иногда слухи делают вещи значительнее, чем они есть на самом деле, иногда бывает наоборот. Достаточно таблички, чтобы из волшебного амулета гребень превратился в кусок кости. Мы должны предлагать людям такое решение, которое покажется им волшебным, нереальным, сверхъестественным, превращающим все их проблемы в ничто, в мусор, который можно подмести веником, собрать в совок и выкинуть прочь.

Мари поначалу возражала. Говорила, что это слишком непонятное название, надо выбрать что-то более конкретное, чтобы клиентам сразу было понятно, какие услуги им предлагают. Но Фредерик влюбился в него с первой секунды, и в конце концов они договорились зарегистрировать фирму «Гребень Клеопатры».

— Это звучит интригующе, — сказал Фредерик. — «„Гребень Клеопатры“ — агентство, которое решит все ваши проблемы». Кто сможет устоять перед таким предложением? Я бы точно на него купился!

На следующий день Мари спросила соседку, не хочет ли она поработать в кафе Анны, пока они занимаются организацией своей фирмы. Соседка, которую звали Юханна, или просто Ю, охотно согласилась. Она объяснила потом, что приняла решение сразу, чтобы не дать мужу времени отговорить ее. Анна предложила ей неплохую зарплату, и Юханна взялась за работу с энтузиазмом многодетной матери, умеющей делать сотню дел одновременно.

Все произошло так быстро, что у Анны порой возникало ощущение, что это было предопределено судьбой. Они начали с малого: напечатали пару сотен рекламных буклетов и рассовали по почтовым ящикам в округе. Буклеты были сделаны профессионально. Информация о сотрудниках фирмы, характер выполняемой работы, предложения разных услуг и фото: Анна с аккуратной прической, Мари с втянутым животом и Фредерик — такой, какой есть. Ни у кого не возникло бы сомнения в том, что «Гребень Клеопатры» — серьезная фирма с компетентными сотрудниками, готовыми сделать все, чтобы клиенты остались довольны. Это же фото они выложили на интернет-сайте с удобной навигацией и короткими, понятными текстами.

Проделанная работа быстро начала приносить плоды. Уже на следующий день, когда Мари вешала полки в их новом «офисе» за кухней, а Фредерик покрывал булочки глазурью, в дверь постучалась пожилая женщина и спросила, не они ли лучше всех в городе помогают с уборкой квартир. Ей вежливо объяснили, что фирма предоставляет услуги иного рода. Через пятнадцать минут клиентка уже сидела перед чашечкой чая и горячей булочкой с ванилью в кресле-качалке и болтала с Фредериком о том, как составить завещание, чтобы ее проныре-зятю ничего не досталось. Еще три булочки — и они договорились о вознаграждении и дате следующего визита. Старушка обещала порекомендовать «Гребень Клеопатры» своим подругам в церкви, поскольку фирма «внушает доверие».

За этим заказом последовали новые. Фредерик чинил проводку, мастерил шкафы и давал детям дополнительные занятия по математике и английскому языку. Мари помогала частным предпринимателям с бухгалтерским учетом и вместе с Анной организовала банкет на сто персон. Если заказчик желал морепродуктов, Мари, зажмурившись, варила мидии с шафраном и кориандром, объяснив Анне, что выучила этот рецепт, когда держала ресторанчик в Ирландии. А та тем временем обставляла огромный дом с видом на море. Хозяин предоставил ей полную свободу во всем, кроме одного: в доме должны были разместиться многочисленные бизнес-сувениры, представляющих собой «изделия местных умельцев» из разных стран.

Анна сделала большой глоток кофе и почувствовала, как он проникает ей в кровь, пробуждая. Она всегда получала удовольствие от свежемолотого, правильно приготовленного кофе. Высший сорт, тщательно перемолотые зерна и кипящая вода. Кофе из автомата вызывал у нее отвращение. То же самое с шоколадом. Только настоящий темный шоколад с чили или клубникой способен доставить удовольствие гурману. Разве может сравниться с ним сладкая дрянь, которую продают в супермаркетах! Анна причисляла себя к истинным знатокам шоколада. Она научилась отличать дорогие сорта от подделок, когда работала в кондитерской во Франции. И там же научилась получать удовольствие не только от кофе и шоколада, но и от самой жизни, — поэтому ни разу ничем не болела.

Не то что папа.

Отогнав неприятные мысли, Анна выпрямила спину. Она всегда сама управляла своей жизнью, и именно это помогло ей выстоять. Искусству выживания ее научил папа. Он тоже выжил, если можно назвать жизнью жалкое существование, на которое его обрекло слабое сердце, требующее постоянной подпитки лекарствами и круглосуточного ухода. Мама верила то в Бога, то в дьявола, обращаясь то к одному, то к другому в зависимости от ситуации, а папа объяснил Анне, что все это религиозная чушь, и надо просто делать то, что тебе нравится.

— Ни Бог, ни дьявол не имеют ничего против искреннего смеха, — говорил он. Именно благодаря ему Анна научилась быть счастливой.

Она вспомнила вчерашний визит в больницу. Сможет ли папа после инфаркта вернуться домой? Он не спал несколько ночей подряд, потому что его поместили в одну палату с полоумным иностранцем, который знал только два слова по-шведски: «еда» и «есть». Он все время повторял эти слова, изводя не только папу, но и весь персонал больницы. Жена иностранца, сдав его на руки врачам, тут же испарилась.

— Она просто хотела от него избавиться, — лаконично выразился папа.

— Это меня не удивляет, — ответила Анна, и они оба расхохотались.

Потом отец попросил принести ему виски. Увидев, в каком состоянии находится его квартира, Анна впервые в жизни пожалела, что у нее мало денег. Ведь будь их больше, папа мог бы лечиться в частной больнице, где за ним бы ухаживали как следует и вкусно кормили и он мог бы флиртовать с молоденькими медсестрами. Здесь же он долго не протянет. Если бы только мама могла это понять и помочь ему хоть чем-то.

Анна выглянула в окно. Хорошо, у нее хотя бы есть этот домик в Эппелвикене. Она арендовала его у друзей, переехавших в США, и уже сотню раз благодарила Бога за то, что они хорошо зарабатывают в Америке и не спешат возвращаться домой. Они брали с нее символическую плату, довольствуясь тем, что она присматривает за домом.

Она перевела взгляд на часы: было шесть утра. Да, секс — это одно, а вот раннее утро — совсем другое. Открыла дверь, в последнюю секунду вспомнила о том, что голая, и накинула первый попавшийся плащ. Подойдя к почтовому ящику, Анна собралась вытащить газету, когда вопль, раздавшийся из дома напротив, заставил ее подпрыгнуть на месте. Подняв глаза, она увидела соседку, фру Карлстен. Та была в одной ночнушке, а ее муж вопил из окна: «Ты не войдешь в дом, пока не извинишься!» Фру Карлстен упала на траву и закрыла лицо руками, а потом начала истерически выдергивать пучки травы из аккуратно подстриженной лужайки. Она подстригала ее каждую неделю, хотя видно было, что у нее болит спина и после каждого такого упражнения она, вероятно, часами лежит в постели, корчась от боли.

Когда Анна въехала в этот дом, Карлстены уже жили напротив. Фру Карлстен вскоре пришла к ней в гости с еще горячим пирогом и сообщила, что всегда готова помочь новой соседке. Ее муж служил начальником отдела в строительной фирме и часто уезжал в командировки. Анна видела искреннюю улыбку на лице фру Карлстен только тогда, когда та махала ему на прощание, провожая на работу. С тех пор как он вышел на пенсию, она больше не улыбалась.

Карлстен был отвратительным типом: он издевался над своей женой физически и морально. Анна слышала его крики, когда работала в саду. «Эльса, пойди сюда! Эльса, шевели задницей! Эльса, где фотоаппарат? Эльса, я хочу есть!»

Анна увидела, как окно закрылось, и услышала рыдания фру Карлстен. Поколебавшись мгновение, она пересекла улицу и подошла к соседке.

— Как ты, Эльса? — спросила она, опускаясь на колени и гладя женщину по костлявой, с выступающими позвонками спине.

Ее вопрос вызвал новый приступ рыданий. Анна в страхе отдернула руку. Ей показалось, что перед ней не живой человек, а ходячий скелет. Живая Эльса Карлстен умирала с каждым днем, проведенным с мужем-деспотом, в то время как мертвая Эльса убирала дом и готовила еду. Или, может, живая Эльса, словно призрак, являлась в дом по ночам, а мертвая Эльса пылесосила, стирала и терпела издевательства. Анна попыталась успокоиться и снова склонилась к почти безжизненному телу. Фру Карлстен схватила ее за руки.

— Помоги мне, — прошептала она.

Анна протянула ей руку и увела к себе домой. Там она усадила соседку в кухне, проверила спальню, убедилась, что оттуда доносится легкий храп, налила две чашки кофе и поставила на стол. Фру Карлстен схватила чашку и начала жадно пить. Когда она подняла глаза, Анна отметила, что живая Эльса заглянула к ней на минутку.

А ведь эта женщина не так уж стара. Сколько ей: шестьдесят? Шестьдесят пять? У нее гладкая кожа и красивый рот. Тело под старым халатом состарилось, но видно, что когда-то у нее была хорошая фигура.

Фру Карлстен поставила чашку на стол.

— Он швырнул еду на пол. Заорал, что я хуже «черных», которые работают у него на стройке. Я посмотрела на него, на его ухмыляющуюся рожу, и у меня внутри как будто что-то лопнуло. «Я тебя ненавижу!», — крикнула я. Он пришел в ярость. Орал и орал на меня. «Ты ничтожество! — вопил он. — Ты ни на что не годишься! Да что ты будешь делать без меня!» Всю ночь надо мной издевался. А сейчас сказал, чтобы я убиралась и оставила его в покое. И я была счастлива, что могу уйти из дома.

Анна погладила ее по руке.

— Ты мне никогда ничего не рассказывала. Я не знала… Мы не так давно знакомы, Эльса, но я тебя понимаю. Он так плохо с тобой обращается… Я понимаю, каково тебе…

Фру Карлстен сделала глоток кофе и с мольбой взглянула на Анну.

— Я устала, — прошептала она. — Очень устала. Я так много хотела бы сказать тебе, Анна, но…

Анна подлила ей кофе и достала хлеб с орехами и изюмом. Фру Карлстен, поколебавшись, сделала себе бутерброд с маслом и сыром. Она ела жадно, словно голодала несколько недель, и только после третьего бутерброда немного успокоилась. Дрожащим голосом, с трудом подбирая слова, Эльса начала свой рассказ. Она рано вышла замуж, работала какое-то время менеджером, а потом родила троих детей и стала домохозяйкой. Муж почти сразу начал проявлять агрессию по отношению к ней и к мальчикам. Она пару раз предлагала ему обратиться к психиатру, но он только орал, что это она больна на всю голову и это ей надо в психушку, а не ему. В конце концов он довел себя до инфаркта и теперь все время проводит дома, постоянно издеваясь над ней.

Анну затрясло от негодования. Мужу Эльсы повезло, что у нее не было ножниц в руках, и он не вышел на улицу, когда она утешала Эльсу.

— Но почему ты от него не уйдешь?

Эльса Карлстен выпрямилась и аккуратно вытерла губы салфеткой.

— А на что я буду жить? — сказала она наконец. — Я ничего не умею. Он все время твердит, что я полное ничтожество. Я всегда делала всю работу по дому одна. Когда он ездил в командировки и задерживался на работе по вечерам, было еще терпимо. Но теперь, когда он на пенсии, стало просто невыносимо… — Плечи у нее опустились. — Поверь мне, Анна, если бы я только знала, что делать, я бы сделала это. Но, наверное, уже поздно. Никто не может мне помочь, никто не решит мои проблемы, даже я сама…

Анна погладила Эльсу по мокрой от слез щеке. Как же помочь этой бедной, измученной женщине? Неужели власти ничего не могут для нее сделать? Есть ведь убежища для женщин, которых избивают мужья. Но подать на Карлстена заявление в полицию — все равно что разворошить осиное гнездо. Такие мужчины ничего не прощают и не забывают. Они думают, что им принадлежит весь мир, и не остановятся ни перед чем, чтобы уничтожить свою жертву.

— Знаешь, Эльса, мы только что открыли новую фирму. Она называется «Гребень Клеопатры». Наш офис находится в кафе на Сёдере. Наша задача — помогать людям решать проблемы. Знаю, это звучит не совсем понятно, но нас трое, мы много чем занимались в жизни и готовы оказать помощь даже в самых сложных ситуациях. Может, ты зайдешь к нам, и мы подумаем, что можно для тебя сделать. Конечно, то, что вытворяет твой муж, просто ужасно, но это, увы, случается со многими, и гораздо чаще, чем кажется… Наверняка…

— И чем же вы занимаетесь? — прервала ее фру Карлстен, нервно облизнув губы. Она выглядела напуганной, то и дело оборачивалась, словно боялась, что муж войдет в дом.

Анна постаралась как можно подробнее ответить на вопрос. Она рассказала про банкеты, столярные работы, дополнительные уроки… Эльса оживилась, только когда она упомянула про завещание.

— Решать проблемы людей… Как просто и гениально! Анна, если у вас все получится, вы станете миллионерами. Завещание мне бы тоже пригодилось. Но уже поздно. Все оформлено на него. Дом, машина, страховка… у меня нет ничего. Я же почти не работала.

— Мне так не кажется. По закону…

— Девочка моя, законы пишут мужчины и для мужчин. Я не хочу казаться пессимисткой, но это так. У женщины, оказавшейся в моей ситуации, просто нет выхода. И он это знает. Поэтому сидит сейчас у окна и ждет, когда я вернусь. И он знает, я действительно вернусь, а вернусь я, как только допью этот замечательный кофе. И знаешь, что он сделает? Он рассмеется. А потом прикажет принести ему газету. И я принесу ее. — Эльса Карлстен поднялась. — Я верю, ты желаешь мне добра, Анна. Но у меня больше нет сил. Я слаба. Но ты, Анна, ты сильная. Ты умеешь брать от жизни все. Я поняла это сразу, как только ты сюда переехала. Стоячая вода зарастает тиной. В тебе же все бурлит. Как тебе удается готовить такой замечательный кофе? Что в нем — кардамон? Мой папа был аптекарем, он научил меня различать запахи. — С этими словами она затянула пояс халата потуже и вышла из кухни.

Анна видела в окно, как соседка открыла свою калитку и как дернулась штора в одном из окон. Эльса вошла в дом, и Анна подумала: как странно, всего минуту назад они сидели полуодетые за кухонным столом и впервые за годы, что живут по соседству, разговаривали по душам.

Глава четвертая

Друзья сидели за столиком и ели пирог с сыром и ветчиной — Юханна впервые испекла его самостоятельно. Несмотря на переизбыток черного перца, Мари сочла эту инициативу достойной поощрения, но потом увидела, как Анна осторожно вытаскивает слишком крупно нарезанные куски ветчины и откладывает в сторону. Фредерик же спокойно жевал пирог, запивая пивом.

Анна рассказала друзьям об Эльсе Карлстен, и эта история напомнила Мари о том, что она так хотела забыть. Но она не могла забыть руки на своей талии и голос в ушах: Ты сделаешь так, как я скажу, Мари! Мы же договорились.

Она подняла глаза на Фредерика, который сказал, что изучит законы, чтобы выяснить, есть ли легальное решение проблемы. Мари никак не могла сосредоточиться. Она думала о Дэвиде. О том, как вошла в бар «Мьюларки», протиснулась к барной стойке, смешалась с группой итальянских туристов и, сделав веселое лицо, оживленно болтала с ними, сказав, что ее спутник спит в номере. Ей хотелось избавиться от одиночества.

Мари обожала Ирландию и, когда никто не захотел с ней поехать, решила отправиться туда в одиночку. Самолет, потом автомобиль напрокат и — вперед к неизвестной цели, без привычных крестиков на туристической карте. Она надеялась, что эта поездка пробудит ее к жизни. Тщетная надежда. Мари останавливалась на обочине и плакала, пропуская сигналящие сзади машины: левостороннее движение оказалось для нее тяжелым испытанием. Вначале ей было неплохо у мистера и миссис Реймс, но потом пришлось подолгу ждать, пока все члены семейства поедят, и она поняла, что их любезность притворна.

Вечером Мари отправилась в паб. Может, влажные простыни не покажутся ей такими гадкими, если она притащится домой усталая и пьяная в стельку. Она выяснила, где сегодня играют «ирландскую народную музыку», пошла туда, заказала «Гиннесс» и уставилась на музыкантов невидящим взглядом, прекрасно понимая, насколько очевидно ее одиночество. Почему это всегда так заметно? Почему это так заразно? Почему одинокие люди так и остаются одинокими? Неужели они такими рождаются? Если бы Анна путешествовала одна, то, зайдя в бар, уже через минуту выбирала бы партнера из десятка мужчин. Они, как стадо баранов, ходили бы за ней по пятам, бросая свирепые взгляды в сторону соперников, а все женщины стремились бы стать ей лучшими подругами.

Дэвид был среди музыкантов, игравших в тот вечер в пабе. На сцене лежали гитары для всех желающих показать свое мастерство. Мари не обращала на музыкантов внимания, пока Дэвид не поднялся на сцену с гитарой и несколькими флейтами, которые положил на стул рядом с пианино. Сначала он сыграл несколько традиционных рок-хитов. Голос у него был хрипловатый и меланхоличный. Мари смотрела на его рыжие волосы, светлые брови, мятую рубашку и джинсы, и ей вдруг стало любопытно, какого цвета у него глаза. Закончив выступление, Дэвид отложил гитару и позвал кого-то из зала. Двое вышли на сцену. Один сел за пианино, второй взял старенькую скрипку.

Сам Дэвид выбрал маленькую флейту, провел по ней пальцами и поднес к губам. Мелодия проникла Мари под кожу, ворвалась в кровь, ударила прямо в сердце и заметалась там, как разрывная пуля. Она заметила, что плачет, только когда итальянцы спросили, все ли с ней в порядке. Лицо ее было залито слезами.

Мари заставила себя отвлечься от воспоминаний и повернулась к Фредерику:

— Ты мужчина. Ты любишь и уважаешь женщин. Объясни, почему муж Эльсы так себя ведет?

Фредерик вытер губы салфеткой, прежде чем ответить.

— Ты считаешь, что если я мужчина, то могу это объяснить или понять? Я так не думаю. Его поведение кажется мне таким же странным и непонятным, как и тебе. Я сделаю все возможное, чтобы помочь Эльсе. С завещанием, например. Но боюсь, у нее не хватит решимости обратиться к нам. Муж издевается над ней так давно, что она уже утратила надежду на спасение. Кто знает, что вынуждает ее оставаться с ним? Может быть, страх? А может, моральные устои? Вера в то, что брак — это навсегда.

Мари хотела ответить, но тут в дверях показалась Юханна. Она выглядела довольной и от нее пахло сахарным тортом.

— К вам гости. Эльса Карлстен. Говорит, у нее важное дело.

— Эльса Карлстен? — удивилась Анна. — Пусть войдет! Приведи ее!

Ю исчезла, и вскоре вошла Эльса.

Мари сразу отметила, что у нее опущены плечи и в глазах застыл страх. Тем не менее она была со вкусом одета и аккуратно причесана.

Эльса присела на свободный стул, обвела взглядом горы книг по юриспруденции, экономике, садоводству, дизайну и остановилась на ящике с инструментами в углу. Одно веко у нее подергивалось, рука нервно теребила пуговицы на блузке.

Когда она заговорила, голос ее дрожал:

— Когда-то я умела все говорить напрямик. Но той женщины больше нет. Насколько мне ее не хватает, я поняла сегодня утром, когда Анна утешала меня и поила кофе с бутербродами. Она сказала, что вы помогаете людям решать их проблемы. У меня есть для вас работа. Я хочу, чтобы вы убили моего мужа.

Глава пятая

Повисла тишина. Первой ее нарушила Эльса. Торопливо, словно опасаясь передумать, она продолжила:

— Я вам заплачу. Хорошо заплачу. У него есть деньги. Много денег. Я знаю, это не входит в список предоставляемых вами услуг, и вы, наверное, считаете меня сумасшедшей, но я так больше не могу. Сегодня утром я поняла: нужно что-то сделать. Иначе я покончу с собой. Или он — или я. Анна знает, что я имею в виду.

Мари и Фредерик недоуменно уставились на Анну, которая только молча хлопала глазами. Наконец Фредерик собрался с силами и ответил:

— Да, мы в курсе того, что происходит у вас в семье… Анна рассказала нам, что случилось утром. Это ужасно. Я собирался заняться изучением законов, которые могли бы помочь в вашем случае…

— Можешь говорить мне «ты».

— …в вашем случае, Эльса. Я хотел выяснить, может ли женщина уйти от мужа и при этом не остаться без средств к существованию. Должна же быть такая возможность. Ведь в основе нашего законодательства лежит забота о каждом человеке, а не только о семье.

— О человеке, конечно! Но не о женщине. Молодой человек, я не сведуща в законах, но знаю, что если подам на развод, муж превратит мою жизнь в ад. Все эти годы он издевался надо мной, мучил и избивал. Он знает, как причинить мне боль. Мне осталось жить лет десять, может, пятнадцать, если повезет. И я хочу прожить эти годы полноценной жизнью. Я больше не желаю страдать. После нашего разговора с Анной я решила, что, возможно, еще не поздно все изменить. Под полноценной жизнью я не имею в виду мужчин или вечеринки. Нет, я всего лишь хочу обрести счастье и покой. Но для этого он — мой муж — должен исчезнуть из моей жизни. Я должна знать, что он никогда, никогда, никогда больше не назовет меня полным ничтожеством и не поднимет на меня руку. Разве это грех, если старая женщина мечтает дожить спокойно отпущенный ей срок? — Она произнесла этот монолог дрожащим голосом.

Анна извинилась, вышла из комнаты и вернулась с четырьмя кружками.

— Какао родом с Берега Слоновой Кости. С апельсиновой корочкой.

Фру Карлстен выпила и облизала губы.

— В шоколаде много антиоксидантов. Они предотвращают рак и сердечные заболевания. Простите, я нервничаю, я только хотела сказать, что разбираюсь в еде… то есть умею готовить… Хотя он и говорит, что я ни на что не способна. Вам хватит миллиона крон?

Эльса Карлстен стиснула руки и обвела их взглядом. Веко у нее дергаться перестало. Мари боялась поднять глаза. Миллион крон. Фредерик кашлянул. Эльса снова заговорила: ей представилась возможность высказаться, и она уже не могла остановиться:

— После его смерти я продам этот проклятый дом. Не останусь там ни минутой больше, чем нужно. Мне известно: у мужа на счету есть деньги. Мне он их никогда не давал, но я знаю, они есть. Мне много не надо. Вещи, которые надо стирать, гладить, протирать от пыли, чинить, убирать на зиму, меня не интересуют. Я хотела бы жить скромно и много путешествовать. Деньги меня тоже не интересуют. Не из-за них я желаю смерти мужу. Я готова хорошо вам заплатить. Может, даже полтора миллиона — эту сумму легче разделить на троих.

— Если у вас есть деньги и вы столько лет состоите в браке, — осторожно заметила Мари, — то при разводе имеете право на половину. Неужели нельзя…

— Вы не знаете моего мужа. Неужели вы думаете, я не подала бы на развод, будь все так просто. Тут, в кафе, я могу сказать вам все, что думаю. Но дома — дома я делаю только то, чего хочет он. Мне стыдно в этом признаться. Раньше я не была такой. Я верила в справедливость, умела постоять за себя. Но он превратил меня в жалкое, забитое существо. Пора положить этому конец. Вы должны мне помочь. Пожалуйста, помогите мне! Я больше так не могу! Утром он сказал, что запрет меня в психушке и сделает так, чтобы меня никто не нашел. «Ты сгниешь там заживо!» — заявил он.

Эльса чуть не рыдала. На лице у нее было написано отчаяние. Она отхлебнула какао. К Анне наконец вернулся дар речи:

— Я понимаю, каково тебе. И поверь мне, я рада, что ты обратилась к нам за помощью… но я не понимаю, чего именно ты хочешь?

Эльса закрыла лицо руками.

— Я больше не вынесу. Мне было нелегко набраться смелости и прийти сюда. Мне так страшно… если он узнает, что я выходила из дома… что я была здесь… Господи, помоги мне!

Анна больше не пыталась отговорить Эльсу от задуманного.

— Я одного не понимаю… — начала она. — У тебя трое взрослых сыновей. Почему они тебе не помогут?

Эльса вздохнула:

— Со старшими я почти не общаюсь. Они живут за границей. Мне кажется, они презирают меня за то, что я позволяю мужу так со мной обращаться. Им тоже несладко пришлось в детстве. А младший живет здесь, он не раз уговаривал меня бросить мужа и даже обещал помочь…

Она замолчала, подняла глаза к потолку и смахнула слезу.

— Я должна рассказать вам все. Иначе вы не поймете, — жалобно прошептала она. — Не знаю только, смогу ли. Но попытаюсь.

Эльса сделала глубокий вздох, чтобы успокоиться, и судорожно сжала руки.

— Мы встретились на профсоюзном собрании. Моя мама работала швеей и сшила новое платье, которое мне очень шло. Мне тогда едва исполнилось девятнадцать, и я была очень наивна. Он зашел туда с друзьями от нечего делать. Как, впрочем, и я. И не сводил с меня глаз. Платье было потрясающее: шелковое, с рисунком из красных роз. Неудивительно, что он влюбился в меня с первого взгляда. Мы начали встречаться по выходным, а через год обручились и поженились. Он казался нормальным, и я была счастлива. Хотя сомнения у меня все же оставались. Чем ближе был день свадьбы, тем тревожнее становилось у меня на душе. Но было уже поздно что-то менять. Мои родители были рады за нас, его — тоже. Все готовились к свадьбе. Никого не интересовало, что я думаю обо всем этом.

Я надеялась, что у нас все получится. Ханс казался подходящим кандидатом в мужья, а мне так хотелось вырваться из дома. Мы жили в крохотной квартирке: отец, мать я и трое моих братьев, родители много работали и жаловались на нищенскую жизнь.

После свадьбы мы с Хансом переехали в новую квартиру, и я успела поработать несколько месяцев, прежде чем у нас родился первенец. Муж получил должность в строительной фирме, и мы перебрались в Стокгольм. Именно тогда у него начались приступы беспричинной агрессии. «Эльса, поди сюда!», «Эльса, поди туда!». Я превратилась в служанку. Каждый день готовила ужин, а он все время жаловался, что я ни на что не гожусь «ни в кухне, ни в постели». Я убирала дом и следила за садом, делала покупки, стирала и гладила его одежду. А он пил. Все больше и больше. Мне кажется, у него проблемы не только с головой, но и с бутылкой тоже. Я пыталась его остановить. Но он только орал, что это я больная на всю голову и это меня надо запереть в психушке.

Мари слышала, как на кухне зазвенели тарелками. Наступило время обеда. Наверное, постоянные посетители кафе Готфрид и Бэла уже сидят за столиком, они обожали «Фристаден», и Анна часто играла с ними в шахматы. Дама с собачкой, похожей на половую тряпку, наверное, тоже пришла, и замученные учебой подростки… Все как обычно. И никто из них даже не подозревает, что за стеной планируется убийство вполне безобидного шведского пенсионера. Безобидного с точки зрения полиции, потому что он не хватается за нож, а режет только словами, зато по живому. Мари было отлично известно, как это бывает. Эльса заслужила несколько лет счастья. Она заслужила свободу.

Лицо у Эльсы потемнело, но не от злости, а от стыда. На смену страху пришло самоуничижение.

— Мне стыдно. Стыдно за себя и за то, что я всю жизнь угождала этому негодяю. Давно надо было его бросить. Я могла бы работать. Много работать. Я не боюсь тяжелой работы. Могла бы открыть свой ресторан. Нанять таких же несчастных, отчаявшихся женщин, как и я сама. Но я продолжала стирать его рубашки и готовить ему ужин. Мне кажется, он меня загипнотизировал, заставил поверить, что я — полное ничтожество. Только поговорив с Анной, я поняла, что он больной человек и я не должна воспринимать его слова всерьез.

Эльса Карлстен покачала головой.

— Ну почему это случилось со мной? Почему я никогда не давала ему отпор? Да, я тоже задавала себе этот вопрос! Много раз. Но меня с детства приучили ничего не бросать на полпути. «Как постелешь, так и поспишь», — бывало, говорила моя мама, когда я жаловалась ей на мужа. Хорошо еще, что он много работал и часто уезжал в командировки. Я оставалась одна с детьми. Конечно, троих мальчишек растить нелегко. Но я же говорю, я привыкла к тяжелой работе. Потом он возвращался домой и снова требовал моего внимания, орал на меня и возмущался. И мне казалось, что он прав: я ни на что не способна, я плохая хозяйка, мне нельзя поручить «настоящую работу». Я понимаю, почему сыновья презирают меня. Я была слабой.

Эльса начала раскачиваться на стуле. На смену решимости снова пришел страх.

— Не знаю, как я выдерживала это последние годы. Когда он вышел на пенсию, моя жизнь превратилась в ад. Вы не представляете, каково это — ложиться вечером в супружескую постель после его издевательств. Я сказала Анне, что никто не может решить мои проблемы… но, придя домой, поняла, что если немедленно ничего не предприму, то могу хоть сейчас ложиться в гроб: мне уже все равно, жива я или мертва. Твой голос, Анна, разбудил во мне ту смелую девчонку, какой я была когда-то. И она прошептала, что с таким же успехом я могу планировать и его похороны.

Мари наклонилась вперед.

— Вы сказали, что знаете… как действовать, — проговорила она осторожно, как всегда, когда отговаривала клиентов от неудачных бизнес-проектов.

— Вы, наверное, думаете, что я схожу с ума. Старая безумная тетка. Все обстоит не совсем так, как вам кажется. Мой отец был аптекарем, и у меня остались много разных пузырьков, которые я храню на чердаке. О них никто не знает: только я одна поднимаюсь на чердак за елочными игрушками или за каким-нибудь старым барахлом. Мой муж всегда принимает на ночь снотворное. Но это не мешает ему просыпаться и ходить в туалет по сто раз за ночь. Причем он каждый раз заставляет меня вставать. Можно просто увеличить дозу снотворного. Это будет быстрая и безболезненная смерть. Ему не придется страдать. Я же не садистка, в отличие от него.

Мари боялась посмотреть на друзей. План отравления пенсионера казался чудовищным, хотя ей тоже было жаль отчаявшуюся женщину. Она ждала, что скажут остальные, но все хранили молчание.

— Я вам сочувствую, Эльса, — не выдержала она. — И хочу заверить от лица всех нас: то, что вы рассказали, не выйдет за пределы этой комнаты. Я обещаю, мы попытаемся вам помочь. Но, как вы понимаете, убийство не входит в число предоставляемых нашей фирмой услуг. Ваш рассказ поразил меня, и мне вас безумно жаль. Но нужно думать о последствиях, которые могут оказаться трагическими для нас всех. Может, зайдете к нам через неделю? А мы пока подумаем, как вам помочь. Конечно, если что-то случится, приходите сразу. А еще я посоветовала бы вам навестить младшего сына.

На лице Эльсы отразился страх. Она вскочила, бросилась к двери, резко остановилась и оперлась о стену. Потом повернулась и снова села на свое место. На лбу у нее выступили капельки пота.

— Я не хотела все это рассказывать, — прошептала она. — Мне сложно об этом говорить… но, возможно, это побудит вас принять решение и сделать то, о чем я прошу. Я не обращалась ни к кому за помощью из гордости. Но к чему мне теперь гордость?

Она протянула левую руку и положила ее на стол.

— Вы, наверное, не заметили, что мизинец на левой руке у меня не сгибается. Знаю, это почти не заметно. Но эта травма положила конец моей карьере пианистки. Карьере, конечно, громко сказано, но когда-то я играла очень хорошо. Я мечтала стать учительницей музыки, хотела давать уроки у себя дома, пока муж на работе. Это произошло через пару лет после свадьбы. Я ждала второго ребенка, и настроение у меня было подавленное. Муж уже несколько раз показал себя во всей красе, и мне не хотелось его видеть. Я отправилась к адвокату, чтобы разузнать о процедуре развода. В тот же вечер я сказала мужу, что мы не будем счастливы вместе и нам лучше расстаться. Он отнесся к этому на удивление спокойно. Сказал, что ему жаль, но если я так решила, то он не будет противиться. Я должна была заподозрить что-то неладное. Но я была молода и наивна. Потом он сказал, что пойдет спать. Я тоже легла, но никак не могла заснуть. Мне казалось странным, что все разрешится так легко. Спустя какое-то время я встала, пошла в детскую, легла рядом с сыном и там заснула. Меня разбудила боль в пальце. Такая острая, что я закричала на весь дом.

Эльса взяла Анну за руку.

— Он сидел рядом с плоскогубцами в руках, сжимая мой мизинец ровно посередине. Я кричала от боли, а он абсолютно спокойно сказал: в следующий раз это будет указательный палец или большой. Или пальцы нашего сына. Или того, что я ношу под сердцем. И добавил, чтобы я хорошенько подумала, прежде чем подавать на развод. С тех пор я не спала спокойно ни одной ночи, а ведь это случилось почти сорок лет назад. Пожалуйста, дайте мне возможность поспать хоть несколько ночей, прежде чем я умру!

Мари уставилась на Эльсу Карлстен. Эта женщина была похожа на птицу, которой сломали крылья. Сколько же мужества ей понадобилось, чтобы прийти сюда. И тут раздался голос Фредерика:

— Эльса, давайте обсудим, где, когда и как вы передадите нам ту сумму, которую назвали. Думаю, мы с вами договоримся.

Глава шестая

Кролики. Он снова почувствовал этот запах. Запах крови, когда отец собирал липкие ошметки пушистых шкурок. У него перед глазами встала картина: отец достает нож и уверенной рукой начинает разделывать самого маленького кролика, с серым мехом, совсем еще детеныша. Он видел мясо, красное, теплое, чувствовал, как его выворачивает наизнанку, слышал издевательский хохот отца. «Ты как девчонка. Ты никогда не станешь настоящим мужиком. Не верю, что у меня мог родиться такой сын».

Всегда сын, мальчик или пацан. Никогда Фредерик. Нет имени — нет души. Только существо на двух ногах. Как заключенные в концлагере с номером вместо имени, хотя, конечно, такие вещи нельзя сравнивать.

Фредерик ответил Эльсе под влиянием этих воспоминаний. И только прочитав реакцию на лицах подруг, понял, что произнес эти слова. Он практически ответил согласием на просьбу Эльсы убить ее мужа. И поставил Мари и Анну в неловкое положение. Мари сделала вид, что ищет что-то на полке, а Анна бросилась убирать чашки, от волнения уронив одну на пол. Фредерик прокашлялся и сказал, что готов на все, чтобы спасти несчастную от мужа-садиста. Ханс Карлстен. Так его зовут. Эльса за время разговора почти ни разу не назвала его по имени. И этим напомнила Фредерику его отца. Имя для нее означало близость. Которая ей была не нужна.

Фредерик знал, что такое издевательства. Уничижительные комментарии по поводу всего — начиная от одежды и увлечений и кончая друзьями. Рассказ Эльсы взволновал его куда сильнее, чем он готов был признать. Он хотел помочь ей. Только не знал как.

Эльса ушла, пообещав позвонить младшему сыну и прийти снова через неделю. Трое друзей дождались, пока за ней захлопнется дверь. Потом Анна резко повернулась к Фредерику.

— Как ты мог? — прошептала она. — Как ты мог сказать, что мы готовы убить ее мужа? Как ты мог договариваться о месте, времени и… Фредерик, ты же не можешь…

— Прости, — поспешил извиниться он, искренне раскаиваясь. — Но это так ужасно. Господи, то, что она рассказала… Ее пальцы… Моя мама была учительницей музыки. Я помню, как она играла. Ее пальцы порхали по клавишам. И эти плоскогубцы… Если бы я не дал слово помочь Эльсе, мне было бы стыдно смотреть на себя в зеркало. Я не хочу сказать, что мы должны действительно сделать то, о чем она просит… хотя признаюсь, мне очень хочется отправить это чудовище на тот свет…

Анна запустила пальцы в волосы, нащупала колтун и начала его нервно распутывать.

— Я испугалась, Фредерик. Мне стало страшно за тебя. Страшно за Эльсу. За себя. За ту ненависть, что пожирает нас изнутри. Не понимаю, что с нами происходит. Мы сидим тут, в кафе, пьем какао и запросто обсуждаем, как совершить убийство. Убить пенсионера. Это чудовищно.

Анна замолчала и начала массировать виски. Мари сидела с непроницаемым видом.

— Ты меня напугал, — снова заговорила Анна. — Я и так была в ужасе от ее рассказа. И тут эти твои слова… Нам нужно обратиться в полицию. Рассказать о насилии, о планируемом убийстве… Пусть они с этим разберутся.

Фредерик попытался улыбнуться.

— Прости, что я тебя напугал. Конечно, я не собираюсь убивать Ханса Карлстена. У меня это вырвалось случайно. Но я не считаю, что надо обращаться в полицию. Может быть, Эльса и помешалась на почве издевательств, но ее надо пожалеть, а не сдавать в полицию. Вы меня понимаете? Я на ее стороне.

— Я тоже, — быстро добавила Мари. — И поэтому считаю, что мы должны предотвратить несчастье. Кто-то же может помочь в такой ситуации — социальные службы, врачи, церковь… Мы должны все разузнать.

— И как можно быстрее, пока ее муж не догадался, что с ней происходит, и не убил ее, — добавил Фредерик.

Они еще несколько часов обсуждали проблемы Эльсы, прерываясь только на то, чтобы отведать блюда, которые Юханна приготовила посетителям. Фредерик отважился допустить возможность устранения Ханса Карлстена. Так, гипотетически. Как в математике рассчитывают формулы. Он сказал, что полученные за эту услугу деньги они могут отдать на нужды благотворительности.

— Если абстрагироваться от того, что мы, разумеется, не собираемся никого убивать, у нас есть причины это сделать, причем организовать все не так уж и сложно. Ханс — человек пожилой, состояние здоровья у него неважное. Он может умереть в любой момент сам по себе. Убийство лишь избавит его от лишних страданий. А Эльсе принесет пользу. — Фредерик осторожно подбирал слова. В голове же постоянно вспыхивали картинки из прошлого. Особенно одна — отец с ружьем в руках. Прошлое перемешалось с настоящим. И вот уже рядом с отцом появилась рыдающая Эльса, которая прикрывает голову руками. Отец презрительно улыбался, взводя курок.

В какой-то момент Фредерик испугался, что зашел слишком далеко, но Мари поддержала его. С полумиллионом в кармане можно сделать немало добрых дел. Анна попыталась призвать их к моральной ответственности за свои поступки, но потом всплеснула руками и призналась, что никогда в жизни не забудет историю с мизинцем Эльсы Карлстен. И что теоретически убийство, конечно, возможно. Но только теоретически.

Они договорились, что постараются отказать Эльсе как можно тактичнее. Нет, они не пойдут на убийство, но сделают все возможное, чтобы ей помочь. Никому не хотелось ставить под сомнение психическое здоровье Эльсы, и друзья решили относиться к ней как к отчаявшейся несчастной женщине. Анна пообещала заняться вопросом жилья, Мари — пенсией, а Фредерик — законодательством.

На этом они распрощались, оставив Ю закрывать кафе. Фредерик обратил внимание на то, какой счастливой она выглядит за прилавком на фоне пирогов. Он отметил ее густые красивые волосы под платком и ослепительную улыбку. Ю не портили ни очки, врезавшиеся в переносицу, ни мокрая от пота кофта. У нее были длинные красивые ноги с изящными лодыжками. Фредерик создал ей в воображении новую прическу, линзы и облегающее платье, но потом рассердился на себя за неуместные фантазии, обнял Мари и Анну и попрощался с ними. Только дойдя до метро, он понял, что идет не домой. Он шел к Миранде.

Женщины всегда зачаровывали его. С самого детства. Он восхищался соседскими девочками в белых трусиках под розовыми кружевными платьицами, которые им надевали по праздникам. Такие же были бы и у его сестрички — верной подруги и союзницы. Сам же он вынужден был носить темные трусы, неудобные штаны, которые ему жали, и рубашки с жесткими воротничками, врезавшимися в шею.

Папа подшучивал над ним, говорил, что он не мужчина. А Фредерик был счастлив, когда ему удавалось ускользнуть в спальню родителей, пока те пили кофе и смотрели новости. Он прятался там в шкафу, зарывался лицом в женские платья, кофты и блузки. Они пахли потом и духами, сладким, завораживающим запахом, который так резко отличался от той вони, которую отец заставлял его выносить. Вонь на охоте. Запах пороха. У мамы были красивая, мягкая и душистая одежда. Он бросался в нее, как в мамины объятия.

Мама не была такой теплой, как ее платья. Фредерик это чувствовал, а еще слышал от гостей, сплетничавших за спинами хозяев. «Снежная королева. Холодная красота. Грейс Келли из шведских лесов» — так говорили о маме за глаза. Или еще хуже — «Холодная рыба, бездушное бревно, студень». А он всегда думал, что студень — это такое блюдо.

Она была очень красива. Блондинка с голубыми глазами, в которых не было ни доброты, ни наивности, и прозрачной кожей. Мама преподавала музыку в школе и больше интересовалась изящными искусствами, чем реальной жизнью. Румянец появлялся у нее на щеках, только когда она сидела за роялем, лаская пальцами клавиши и извлекая из них мелодии Шопена, Грига или Гершвина. Фредерик слушал, как мама играет, спрятавшись за диваном, — он знал, что она выставит его из комнаты, если увидит. Ей нужно было «сосредоточиться», а его болтовня «действовала ей на нервы». Поэтому мальчик рано научился молчать. Слова вертелись у него на языке, стремясь вырваться наружу, но Фредерик проглатывал их, они шлепались в живот и там ворочались, отзываясь такой резкой болью, что временами он не мог даже пошевелиться.

Еще больше Фредерик любил, когда мама пела. Он с наслаждением слушал, как она упражняется: горловые звуки, упражнения на согласные… Он знал, что так рождаются мелодии, открывавшие двери в другие миры. Классические арии ему не очень нравились, и он терпеливо ждал, когда дело дойдет до более «вульгарных» немецких куплетов и французского шансона. Марлен Дитрих. Эдит Пиаф. «Трехгрошовая опера». «Вестсайдская история». «Звуки музыки». «Кабаре». Даже сейчас, слыша эти мелодии, Фредерик чувствовал, как внутри у него все сжимается от сладкой боли и прорываются наружу подавленные, запретные чувства.

Иногда, когда родителей не было дома, от отваживался трогать мамины ноты и журналы, где были изображены женщины с длинными волнистыми волосами, гладкой прозрачной кожей, пушистыми длинными ресницами и выражением глаз, которое он видел у раненых животных на охоте. На них были кружева и золотые украшения, их плечи укутывали дорогие шали, руки были затянуты в модные перчатки. Эффектные шляпки, элегантные туфли на высоких каблуках. Фредерик воображал, как божественно пахнут эти женщины. Когда он был совсем маленьким, даже нюхал бумагу, надеясь уловить этот аромат. А став постарше, просто погружался в свои фантазии.

Напрасно он искал подобных женщин в реальной жизни. Сравниться с ними могла только его мама. Все остальные носили практичные штаны и рубахи, скрывавшие талию, а волосы собирали в небрежный пучок. И кожа у них была загорелая и обветренная, и губы не знали помады. Они ходили в лес по грибы в грубых сапогах, держали скотину, рожали одного ребенка за другим и по воскресеньям посещали церковь. Ему казалось, что мама, так же как и он, страдает от непонимания, но в тот единственный раз, когда он попытался с ней заговорить, она сказала ему странные слова.

— Ты не такая, как другие, мама, — повторил он.

— Но, милый, мне это нравится, — ответила она.

Позднее ему стало казаться, что он действительно ничего не понял. Ей нравилось одиночество, и она предпочитала быть «кем-то» в маленькой глухой деревеньке, чем «никем» в большом городе.

Фредерик же, напротив, обожал Париж, Берлин, Вену и другие столицы, куда приводили его одинокие странствия. В Берлине он слышал, как профессиональные артисты поют песни его детства на родном языке. Он восхищался ночными клубами Парижа и Венской оперой, любовался танцем живота в Египте и фламенко в Андалусии.

В Стокгольме трудно было найти что-то похожее. Происходящее там казалось жалким подобием увиденного в Европе, а театральные спектакли выглядели любительскими и бездарными. Пока Фредерик не зашел в «Фата-моргану» в Старом городе. И не встретил там Миранду…

Женщины поначалу не обращали на него внимания. Потом что-то изменилось, и он мог выбрать любую. Фредерик следил за собой и выглядел неплохо. Можно сказать, мужественно. Он хорошо одевался и умел найти тему для беседы, которая заинтересовала бы подругу на один вечер. Нет, он не собирался использовать женщин, просто хотел быть с ними. И не скрывал своих намерений, но, сам того не желая, нередко делал их несчастными. А потом страдал, видя, как его бывшие подружки в отчаянии бросаются в объятия подозрительных типов, которые наверняка тоже причинят им боль.

Все эти отношения не были серьезными: они никогда не затягивались настолько, чтобы девушку можно было представить Анне или Мари. Фредерик начал понимать, что с ним что-то не так, и в последние годы сторонился женщин, довольствуясь дружбой Мари и Анны. До встречи с Мирандой.

Еще за несколько дней до открытия «Фата-морганы» он знал, что новый клуб в Старом городе даст ему то, что он ищет, и первый же вечер оправдал его ожидания. Женщины, выступавшие на сцене, напоминали его маму, а мужчины, танцевавшие с ними, не имели ничего общего с его мужланом-отцом. Который пытался сделать из сына настоящего мужчину. И добился своего. Там, в лесу, среди мхов, душа Фредерика умерла, чтобы вернуться к жизни в новом обличье.

На следующий вечер Фредерик снова пришел в «Фата-моргану». Сел в красное бархатное кресло с бокалом в руке и наслаждался музыкой, цветами и запахами. Он не общался ни с кем, кроме хозяина.

В четвертый вечер он увидел на сцене Миранду.

У нее была стройная, но соблазнительно округлая фигура, та самая, «песочные часы», о какой мечтали все женщины, и длинные, до талии, рыжие волосы. Мама тоже была красивой, но слишком холодной. И Фредерик всегда предпочитал безупречной Грейс Келли ярких Аниту Экберг, Риту Хейворт и Аву Гарднер.

Облегающее золотистое платье подчеркивало грудь и бедра Миранды, на ногах у нее были золотистые босоножки на высоких каблуках. В тот вечер она пела песни Зары Леандер, и Фредерик сразу понял: именно такую женщину он всегда искал.

Он сидел в темном зале и смотрел на нее с твердым намерением подойти к ней после выступления. Он не постучал в дверь, а просто вошел, еще не зная, что собирается сказать.

— Меня зовут Миранда, — ответила она на незаданный вопрос и стала показывать ему свои костюмы, украшения и парики.

Ему показалось совершенно естественным то, что она не стала расспрашивать его о цели прихода. Казалось, они знали друг друга всю жизнь. Детство, случайная работа, старые связи не имели для них никакого значения. Важно было только настоящее и то, что они наконец нашли друг друга. Все остальное могло подождать. Он понял, что рыжий — не натуральный цвет ее волос, и ему захотелось узнать, какой же настоящий. Она рассказывала ему о своих любимых исполнителях — Барбре Стрейзанд, Джуди Гарланд, Уте Лемпер, пока ее снова не вызвали на сцену.

— Я не видела тебя в зале, — сказала она ему.

— Но ты чувствовала, что я там, — ответил он и вернулся на свое место.

Через пару минут она вышла на сцену и запела песенку из «Кабаре». Он знал, что каждое слово песни обращено именно к нему и никому иному.

— It’s got to happen, happen sometime. Maybe this time I’ll win.[4]

Она словно обещала ему будущие встречи. Так и случилось. Фредерик узнавал, когда она выступает, и приходил пораньше, чтобы занять место. Она стала его мечтой и его реальностью. Его шансом в жизни. Идя к метро, Фредерик знал: с ней он может поговорить обо всем, даже об убийстве. Он пройдет к ней в гримерку, спросит, как у нее дела, о чем она думала днем и что будет петь вечером. Поможет выбрать парик. Потом сядет в глубине зала и будет слушать, как она поет.

Миранда не увидит его, но будет знать, что он там, и ждать его в гримерке после выступления. Они выпьют шампанского, отмечая ее успех. Он расскажет ей о Хансе и Эльсе Карлстен. Она выслушает его и поймет.

«Фредерик, — скажет она. — Фредерик… Я никогда тебя не брошу. Мы принадлежим друг другу. Ты знаешь, кто я, и я знаю, кто ты».

И честно ответит на его вопрос.

Глава седьмая

Мари сидела дома и ждала Дэвида. Он еще не вернулся, но это не было для нее неожиданностью. Она зажгла свечи, села на диван и доела бутерброд, который Ю вручила ей перед уходом со словами, что до завтра он все равно испортится. Мари расстроилась: ну вот, одним своим видом она вызывает у людей сочувствие. Ведь Анне и Фредерику Юханна бутерброд не предложила.

На полу перед ней валялось письмо с новым логотипом на конверте. Она вскрыла конверт. Юхан сообщал, что решил не заявлять на нее в полицию, но у него есть справка от врача, и если она когда-нибудь попытается причинить зло ему или его предприятию, он не преминет воспользоваться этим документом. Видимо, он боялся, что Мари решит ему отомстить. Она швырнула письмо на пол. От него несло лосьоном Юхана. Надо его сжечь.

Оглянувшись по сторонам, Мари уже в который раз отметила, что называет «домом» квартиру, такую же неуютную, как вся ее жизнь. Настоящим «домом» для нее навсегда осталось старенькое деревянное строение в Клифдене, где они держали ресторанчик на первом этаже, а сами жили на втором — там нашлось место и для мастерской Дэвида. Сколько же сил они потратили на этот дом — чинили его, красили, обставляли с любовью. Теперь о тех временах напоминала только скульптура у стены напротив дивана.

Она была из белой глины: двое влюбленных в страстном объятии. Руки одного плавно переходили в руки другого, ноги сливались в одно целое, одна голова смотрела двумя лицами, как у древнего бога Януса. Так она и сказала Дэвиду, когда позировала для скульптуры. Он покачал головой и рассказал ей о Ceratias holboelli — редком виде рыб, живущих на самой глубине, куда не проникают лучи солнца. Они обречены на жизнь в темноте и, найдя себе пару, верны друг другу до самой смерти. Дэвид утверждал, что самец, когда находит самку, так впивается в нее, что в конце концов они срастаются в одно целое — единый организм с общим кровообращением.

Закончив рассказ, он пристально посмотрел на Мари, и она вдруг остро ощутила свою наготу. Он мог лепить из нее все, что хотел. Вздрогнув, она попыталась прикрыться. Дэвид расхохотался.

— Трусиха! Смотри, я влюблюсь в нее вместо тебя! — сказал он и прижался губами к губам скульптуры.

Мари передернуло, но она послушно приняла прежнюю позу. Позже она привыкла к рассказам о неизвестных ей глубоководных рыбах, но все равно не испытывала к ним симпатии. Куда приятней было бы ощущать родство с дельфинами, резвящимися в лазурных волнах.

Она разглядывала скульптуру и гадала, когда же Дэвид соизволит прийти к ней сегодня. Ей вспомнилась их первая встреча. В тот вечер в пабе она стояла и слушала музыку, вытирая слезы, заливавшие лицо. Итальянцы исчезли, бросив прощальное «ciao bella». Повернувшись к стойке, Мари заказала пиво, быстро опустошила кружку, спросила у бармена, когда Дэвид будет выступать в следующий раз, и поспешила к машине, чтобы вернуться в отель прежде, чем алкоголь начнет действовать. Оказалось, музыканты будут играть там целую неделю.

Мари приходила в бар каждый вечер заранее, чтобы занять место, и с каждым разом садилась все ближе к сцене. Ей было наплевать, что рыжеволосый ирландец наверняка заметил невзрачную блондинку, помешанную на его музыке. А может, и не заметил. Играя на гитаре, он закрывал глаза и уходил в свой мир. В перерыве между песнями отвечал на аплодисменты улыбкой, переговаривался с другими музыкантами и даже смеялся, но стоило ему поднести к губам флейту, как он полностью отрывался от реального мира, а вместе с ним — и Мари. Звуки флейты терзали ее сердце, оставляя рваные раны, сочащиеся кровью. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы. Наконец Мари призналась себе, что влюбилась в этого мужчину, который играл как бог. Его музыка заставляла ее умирать и возрождаться вновь. Он скоро исчезнет из ее жизни, а она даже не знает, какого цвета у него глаза.

Это произошло в самый последний вечер. На следующее утро ей нужно было поехать в аэропорт, вернуть машину в бюро проката и снова погрузиться в реальность. В тот вечер Дэвид повернулся к ней и заиграл кельтскую молитву собственного сочинения. Потом спустился со сцены, подошел прямо к Мари и сел на стул напротив. Впервые она видела его так близко, и глаза у него оказались голубыми, как весеннее небо.

«Кто ты?» — спросил он по-английски с легким ирландским акцентом.

«Мари!»

Слово далось ей с большим трудом. От его близости у нее закружилась голова. Ей хотелось прикоснуться к его рукам, способным извлекать из флейты такие божественные звуки.

«Мари, — задумчиво повторил он. Произнес ее имя как „Мэри“ и повторил несколько раз: — Мэри. Мэри. — Это прозвучало, как чье-то чужое имя. — Мэри, как Матерь Божья. Что ты пьешь, Мэри, ирландское пиво или амброзию?» — спросил он. Она заглянула в голубые глаза, в которых искрился смех и что-то еще, чего нельзя было выразить словами. Ей хотелось придумать какой-нибудь остроумный ответ, но она сумела только кивнуть. Дэвид ушел к стойке и вернулся с двумя бокалами «Гиннесса». И Мари порадовалась, что не успела напиться, как иногда случалось.

Сколько они там просидели? До закрытия паба, а значит, не так уж долго. Потом Дэвид спросил, не хочет ли она прогуляться по берегу моря, и Мари ответила «да», даже не задумываясь о том, что совсем не знает этого человека. Они прошли улочками Клифдена к берегу. Дэвид расспрашивал ее, она отвечала. Имя, дата рождения, место жительства, профессия, интересы, друзья. Она отвечала кратко, как на собеседовании, и Дэвид не преминул это отметить.

«Ты как будто работу у меня ищешь!» — со смехом заметил он.

Мари умолкла. Ей стало стыдно за свою заурядность. Переведя взгляд на море, она увидела острые скалы, лодки на горизонте и бесконечность, в которой хотелось раствориться. Дэвид повернулся к ней, и она снова отметила, какие яркие у него волосы. Он словно прочитал ее мысли:

«Мне не стоит идти рядом с рыжеволосой женщиной. Встреча с такой перед рыбалкой приносит неудачу».

«Я не рыжая. А ты собираешься на рыбалку?»

Дэвид взял ее лицо в ладони. Он впервые к ней прикоснулся, и Мари задрожала от волнения. «Как можно так сильно хотеть кого-то? — подумала она. — Как можно так долго ждать кого-то?»

«Я вижу рыжие блики в твоих волосах. А моя лодка привязана выше по берегу. Если ты отважишься отправиться в плавание с незнакомцем, я отвезу тебя на остров и буду играть тебе на флейте до самого рассвета».

Конечно, она согласилась. Теперь Мари не хотелось вспоминать детали того вечера. Да и помнила она немного, разве что слова кельтской молитвы, которые декламировал Дэвид:

«Я дар богов. Я бедняк. Я повелитель ночи. Я сын Бога, ищущий его дары».

«Мэрроу», — прошептал он, и объяснил: так ирландцы называют русалку, которая способна выходить из воды на берег. «Я повелитель ночи». Она потеряла на тех скалах то, чего не могла вернуть, да, наверное, и не хотела.

На следующий день Мари не поехала домой в Швецию. Она собрала вещи, заплатила миссис Реймс и перебралась в маленькую квартирку Дэвида на окраине города. Потом позвонила родным и сообщила, что остается в Ирландии. Отец ответил ей молчанием, мама промолвила: «Вот как…», брат промычал «угу», сестра бросила, что никогда не согласилась бы жить в таком ужасном климате. Кто-то из друзей посоветовал ей благодарить судьбу и получать от жизни удовольствие. Наверное, это была Анна. А может, Фредерик.

Постепенно она больше узнала о Дэвиде Коннолли. Несколько поколений его семьи занимались рыболовством, и он, как потомственный рыбак, верил в приметы. Ласточки собираются в стаи — плохой знак. Тени на воде — к несчастью. Он верил, что погоду определяют таинственные процессы в морских глубинах. И хотя сам над собой посмеивался, Мари быстро поняла: Дэвид очень суеверен и относится к морю как к некоему божеству, неподвластному воле людей. Он давно порвал с семьей и посвятил себя искусству. Жил на гонорары за выступления, но большую часть времени посвящал своим картинам и скульптурам, мечтая в один прекрасный день прославиться на всю Ирландию. Дэвид не уставал повторять, что это лишь вопрос времени, ведь всех великих художников поначалу не признавали.

Спустя несколько месяцев они узнали, что сдается в аренду помещение яхт-клуба. Сбережений Мари не хватило бы на жизнь, даже если бы они питались одной любовью, и ей пришло в голову открыть ресторан. Готовил Дэвид просто фантастически. Она решила заняться бухгалтерий и всем остальным. Самое главное — это принесет им деньги, чтобы жить вместе, а Дэвид сможет творить. «Самоуничижение, жертвенность», — скажете вы, но для Мари это было ценой счастья, и она готова была ее заплатить. А холодная и неприветливая Швеция казалось ей черной дырой, способной поглотить ее по возвращении.

Дэвиду идея понравилась, что случалось редко. Он забывал о логике и думал только о чувствах, и Мари подчас требовалось немало усилий, чтобы успокоить его и найти компромисс. Безумно влюбленная, она была готова на все. Они арендовали помещение и спустя пару месяцев открыли ресторан «Русалка». Дэвид сказал, что назвал заведение в честь нее — скандинавской русалки, вышедшей на ирландский берег. Подавали там любимые Дэвидом рыбные блюда: например, мидии с шафраном и кориандром, а еще пироги со сливами.

Мари снова посмотрела на скульптуру. Обвела взглядом контуры, посмотрела вниз, где стояла урна — тоже работы Дэвида. И в этот момент ощутила его присутствие.

Дэвид присел на диван и закрыл ей руками глаза. Мари испугалась, но потом услышала его смех и тоже рассмеялась. Он убрал руки, и она повернулась к нему. Спутанные волосы, веснушки пылают на бледном лице.

— Извини, я не мог прийти раньше, — сказал он, запуская пальцы в ее волосы.

Мари зажмурилась и прошептала:

— Это неважно, главное — ты здесь, — и зарылась в его объятия.

Дэвид спросил, как прошел день, и она наконец смогла рассказать ему о необычной просьбе Эльсы. Он выслушал ее внимательно.

— Что ты скажешь, Дэвид? Можем ли мы убить человека?

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Уже то, что ты спрашиваешь меня об этом, означает «да». Люди редко спрашивают, хорошо это или плохо — убить человека, Мари. Они просто делают это.

— Знаю, Дэвид, ты всегда так говорил. Но я не уверена, что способна на это. Да, мое детство было не из легких, хотя бывает и хуже. У меня все-таки была еда, одежда, крыша над головой и немного любви по воскресеньям. Я выросла с жестоким отцом, слабой матерью, одаренным братом и неординарной сестрой. Потом я встретила тебя и была счастлива. Я всегда считала себя порядочным человеком. Я люблю своих друзей. Выполняю свой долг перед обществом. Неужели я смогу участвовать в отравлении пожилого человека?

— Ты же знаешь, что он не оставит Эльсу в покое. Насилие — это как наркотик. А если его подавлять, оно неизбежно вырвется наружу. Это напоминает мне рыбные консервы, которые вы в Швеции так любите, — с тухлой селедкой. Жадность, злоба… у всех есть эти чувства. Мы подавляем их, закатываем в консервные банки… Но стоит откупорить такую банку, как содержимое начнет портиться, издавая ужасную вонь. Ты хочешь помочь старой женщине избавиться от страданий?

— Я ненавижу селедку, Дэвид. Мне нравятся твои мидии. И твоя жареная рыба с картошкой.

— Мне кажется, ты живешь в каком-то другом мире, Мари.

— Я живу в твоем мире, Дэвид.

Он обнял ее, и она вздрогнула.

— Если ты живешь в моем мире, Мари, то ты спасена. Здесь все возможно. Ты не забыла, что я рассказывал тебе о полетах?

Она попыталась вырваться из его объятий, но он только крепче сжимал ее плечи. Мари опустила взгляд на его руки, и внезапно ей вспомнился Юхан, ее бывший начальник с руками-змеями, и галлюцинации, кончившиеся тем, что она вонзила ножницы ему в руку. Она посмотрела на Дэвида.

— Нет, не забыла. Я никогда не забуду того, что ты рассказал мне, Дэвид.

Глава восьмая

Анна сидела с Фандитой на кухне и пила пиво. Она собиралась поразмыслить о проблемах Эльсы, даже подумывала сходить к Карлстенам под предлогом, что ей не хватает яиц для пирога, чтобы осмотреть дом изнутри. Но планы резко поменялись. Стоило Анне достать бутылку вина, как в дверь позвонили. Открыв, она с удивлением увидела на крыльце свою дочь Фандиту. Они давно не виделись, и Анна даже испугалась, не случилось ли чего, но по равнодушному выражению лица дочери поняла — ее опасения беспочвенны. Анна сообразила, что держит в руках открытую бутылку вина, и смутилась.

— Фандита, ты? Какой сюрприз! Входи же! Я как раз собиралась… выпить. Составишь мне компанию, если захочешь, конечно. У меня…

— Я уже поела. А ты пей. Мне следовало позвонить, но я случайно оказалась поблизости и решила зайти. Ты одна?

Фандита взяла вешалку и аккуратно повесила пальто. Анна обрадовалась этой передышке и тому, что дочь не видит ее лица. Она всегда чувствовали, что они с Фандитой — чужие друг другу, и это причиняло ей боль. Анна давно заметила, что дочь старается как можно меньше походить на нее.

Когда Фандита была еще совсем маленькой девочкой, Анне нравилось смешивать краски и малевать всякие каракули, а малышка сердито морщила лоб и убирала за ними обеими. Когда Анна пекла пироги, дочка отказывалась облизывать ложку, потому что ей не нравилось сырое тесто. Анна с наслаждением купалась в море голышом, а Фандита переодевалась под полотенцем и кричала, чтобы мама прикрылась. Анна просто не знала, что с ней делать. Фандита не выносила нежностей, уклонялась от «противных» поцелуев и объятий матери. Наконец до Анны дошло: ее дочь выше всего ценит самоконтроль и пристойное поведение — качества, которыми сама Анна не обладала.

Фандита даже поменяла себе имя. Анна и Грег, познакомившись в Израиле, отправились путешествовать и провели пару недель на Мальдивах — в тогда еще нетронутом цивилизацией раю. Они жили на девственных пляжах, плавали на острова, и там услышали легенду о Фандите, дочери султана. Она влюбилась в португальского моряка, которого вынесло на берег моря, но юноша умер у нее на руках. Легенда гласила, что с тех пор раз в год в полнолуние Фандита появляется на пляже и зовет своего возлюбленного. Грег тут же решил, что они назовут так дочь. Фандита же возненавидела свое имя с самого начала.

— Это волшебное имя, а ты у меня — волшебная девочка. Мое чудо, — говорила ей Анна.

— Но никого больше так не зовут! — сердито отвечала дочь.

— Потому что ты не такая, как другие. Ты особенная, — настаивала Анна.

— Я не хочу быть особенной. Я хочу быть собой! — кричала Фандита.

В семь лет она объявила, что ее имя Фанни, и потребовала, чтобы родители называли ее именно так.

Фандита возненавидела их дом на барже в Амстердаме, как только узнала, что другие девочки живут в домах с садом, посыпанными гравием дорожками и ухоженными клумбами. Анна боялась признаться себе, что именно эта ненависть Фандиты к их дому и простой жизни и стала причиной разрыва с Грегом. Переезд в Стокгольм, в «настоящий» дом, был для Анны последней попыткой спасти отношения с дочерью. Но она уже понимала, что не нужна Фандите.

В Стокгольме они жили как чужие, и Фандита переехала в общежитие, как только представился такой шанс. Она изучала экономику в Швеции и в Америке, и сейчас заканчивала какой-то важный проект. Анне никак не удавалось вникнуть в суть того, что Фандита изучала, и та сказала, что в этом нет ничего удивительного — ведь она как личность никогда мать не интересовала. После этого разговора Анна не спала неделю, мучаясь вопросом: неужели в словах дочери есть доля правды?

Теперь они сидели за столом и ели наскоро приготовленные бутерброды. Анна спрятала бутылку вина и выставила на стол пиво. Фандита бросила критический взгляд на гору немытой посуды в раковине. Анна залюбовалась ее светлыми кудряшками, такими же как у Грега, и карими глазами, как у самой Анны. «У меня такая красивая дочь, — подумала она. — Вот только одеваться ей стоит более женственно».

Она спросила про учебу, но Фандита оборвала ее, сказав, что нет нужды притворяться. Пришлось сменить тему и заговорить о своем отце, дедушке Фандиты, и о том, как ему плохо. Выражение лица девушки смягчилось, и она обещала навестить его. Глядя на дочь, Анна еще раз подумала, что вернулась в Швецию только для того, чтобы видеть ее почаще.

— А чем теперь занимаешься ты? — неожиданно резко спросила Фандита, и Анне вдруг захотелось ответить, что она открыла агентство, которое занимается заказными убийствами, и ее первой жертвой станет злобный господин Карлстен из дома напротив: «Мы его отравим, потому что мы не садисты и не хотим, чтобы он долго мучился». Но Анна подавила это желание и рассказала о «Гребне Клеопатры» по-другому: что оно будет помогать людям решать их проблемы.

Фандита слушала ее с неожиданным интересом.

— Ага, так значит, ты у нас решила на старости лет открыть свое дело, мама. Не ожидала от тебя такого. Неужели ты сможешь работать в коллективе и доводить проекты до конца? Что ж, лучше поздно, чем никогда.

— Я много где работала, и пока что никто на меня не жаловался, — обиделась Анна. — Если тебя не устраивает мой стиль жизни, так тому и быть. Живи, как тебе нравится. Но тебе не помешало бы проявлять к собственной матери хоть немного уважения.

Слова посыпались из нее, словно разбитое стекло, острыми колючими осколками. Она хотела бы взять их обратно, но было уже поздно. Фандита вспыхнула, как тогда на вечеринке на барже, когда Грег вставил себе перо между ягодиц и исполнял танец дождя. Все — и дети и взрослые, пришли в восторг и просили его повторить танец снова. Но для Фандиты это стало очередным доказательством того, что ей достались неправильные родители, которые выставляют ее на всеобщее посмешище. И несмотря на то, что Грег сам придумал этот танец, виновата во всем, по мнению Фандиты, была, конечно же, Анна.

— Уважение! — расхохоталась она. — Я скорее назвала бы это толерантностью. Если человек ведет такую жизнь, как ты, он может рассчитывать только на толерантность! Терпимость!

— Что ты хочешь этим сказать?

Фандита склонилась к ней через стол. Она была в скромной белой блузке, на шее — тонкая золотая цепочка с сердечком. Анна посмотрела на украшение и подумала, что оно совсем детское, а потом вспомнила: это же ее собственная цепочка, которую когда-то подарил отец, а она передарила Фандите, когда той исполнилось десять. Анне захотелось выпить. Плевать, что подумает дочь.

А та сердито продолжала:

— Ты когда-нибудь думала, каково это — быть твоей дочерью? Дочерью женщины, которая говорит, думает и делает и носит все, что хочет, и плюет на все правила? Которая ведет себя как ребенок, орет и все пачкает и ломает? И при этом все ею восхищаются! А ведь я мечтала быть такой, как ты! Я не боюсь в этом признаться. Ты словно наркотик, которого я никогда не пробовала, хотя ты, я уверена, перепробовала все. Какой смысл курить, пить, прогуливать уроки или одеваться иначе, чем другие, если ты только обрадовалась бы, сделай я это. Зачем…

— Я не принимала наркотики, Фанди… Фанни. И не курю. Выпиваю иногда, признаюсь, но не перехожу границ, и ты никогда не видела меня пьяной. Я живу с чистой совестью, Фанни. Я никогда никого не использовала и не обманывала и ничего не крала. Я просто шла своей дорогой, но мне не приходило в голову заставлять тебя делать то, что тебе не нравится. Я хочу только одного — чтобы ты тоже нашла свою дорогу в жизни и была счастлива. Вот почему…

Анна замолчала. Она хотела сказать больше, но не решилась. «Вот почему я здесь», — хотела она добавить. Обвинять других в своих ошибках, как обвиняла ее собственная мать, призывая в свидетели Бога и дьявола, — было не в ее правилах. Анна еще в детстве поклялась, что ни за что не станет такой, как мама, и будет отвечать за свои поступки. Она переехала в Стокгольм ради Фандиты, но это было ее решение, никто ее не принуждал. И Фандита тут не при чем.

— Какой путь ты выберешь? — спросила она осторожно. — Ты же знаешь, я приму любое твое решение, лишь бы ты была счастлива. Я знаю, что ты обо мне думаешь, но искренне считаю, что люди имеют право жить так, как им хочется, и никто не должен осуждать их или препятствовать им в этом. Главное — чтобы они уважали друг друга и никому не причиняли зла. Чего ты ждешь от жизни, Фанни?

Она действительно хотела это знать. Фандита аккуратно положила бутерброд обратно в тарелку.

— Я хочу быть обыкновенной, — сказала она. — Самым обычным человеком. Знаю, для тебя немыслимо быть такой, как все. Но именно этого я и хочу. Мне не надо слыть суперкрасивой, суперумной, суперзнаменитой или суперспешной. Я не стремлюсь привлекать к себе внимание. Я хочу иметь нормальную работу и семью: мужа и детей. Мне нужен самый обычный дом в обычном городе. И знаешь почему? Я не хочу остаться одна. Я хочу встречаться с обычными друзьями в обычных кафе и болтать об обычных вещах, потому что у обычных людей нет необычных проблем, мама, а если у человека необычные проблемы, то у него нет друзей. Люди, подобные тебе — всегда одиноки… А я не хочу остаться одна!

Анна не ожидала такого поворота. Она не видела в словах дочери никакой логики. Ей хотелось улыбнуться, но она сдержалась, зная, что это приведет Фандиту в бешенство.

— Обычной? Но, Фанни, ты так молода…

— И?.. — Фанни подняла на нее глаза, и Анна увидела калейдоскоп оттенков в ее огромных карих глазах. Она невольно представила, как такой узор смотрелся бы на шоколадном торте, и ужаснулась: как можно думать о шоколадных тортах в тот момент, когда дочь призналась, что не хочет ни в чем быть похожей на нее.

— И… — заговорила Фандита, — я сама так решила. Я знаю, что мне нужно. У меня будут друзья, которых у тебя никогда не было, и я…

— У меня есть Мари и Фредерик.

— Да, Мари и Фредерик. И все.

«Еще Грег», — добавила про себя Анна и, поддавшись порыву, достала спрятанную бутылку и налила себе вина. Фандита с презрением взглянула на вино, но потом, к удивлению Анны, потянулась за бокалом и налила себе тоже.

— Тост за умеренность, мама!

— Ты за этим пришла сегодня? Чтобы сказать мне, что мечтаешь стать совершенно обычным человеком? Каким я никогда не была?

— Нет, вообще-то нет. Я пришла сообщить, что планирую навестить папу. Я провожу сравнительный анализ экономики Швеции и Нидерландов, и мне нужны кое-какие данные. Папа сказал, что я могу жить на барже. Может, я и приму его предложение. На какое-то время. Я хотела, чтобы ты знала.

Продолжение вечера описывать не стоит. Анна попыталась выяснить у Фандиты, чему посвящен ее диплом, та устало рассказала об экономических связях двух государств. Анне это было непонятно. Ей словно показывали диафильм, где одна бессмысленная картинка сменяла другую. Ей захотелось закричать! Грег моет палубу. Грег с ожерельем из ракушек. Грег с Фандитой на руках, когда та была еще маленькой и ласковой. Грег в постели обнимает Анну. Она на палубе улыбается Грегу. Прекрасная и необыкновенная. Не такая, как все…

Когда Фандита встала, надела пальто, попрощалась, не обняв мать и даже к ней не прикоснувшись, и ушла, ни слова не сказав о том, когда они в следующий раз увидятся, Анна опустилась на пол. Она обхватила себя руками и раскачивалась, чувствуя, что мир вокруг нее превращается в сплошной абсурд. Почему люди считают ее странной, а таких, как Ханс Карлстен, — совершенно нормальными. Но потом она представила, как хохотала бы Фандита над этими мыслями. «В этом ты вся, мама, — сказала бы она. — Ты думаешь только о себе. Только ты знаешь, о чем люди должны думать, а о чем нет».

Глава девятая

Она стояла за деревом очень долго. Темнота сгущалась. В голове роились мысли, которыми она не могла поделиться с другими. Липкие, неприятные мысли. Она взглянула на часы. Пять минут, десять, пятнадцать, двадцать, час, сутки, вечность, круг.

Последние дни она постоянно думала о Карлстенах. Пока не пришла к выводу: годом больше или меньше — какая разница? Все равно отведенный ему срок — всего лишь мгновение по сравнению с вечностью. Он старый человек и уже прожил свою жизнь. Конечно, она колебалась. Но вспоминала мизинец Эльсы, ее рассказ, думала о том, что эта женщина никогда уже больше не сможет играть на пианино, и чувствовала такую боль в сердце, которая просто не оставляла места для сомнений.

Она спряталась за деревом, чтобы получше рассмотреть дом Ханса Карлстена. Ей почему-то казалось, что жилище, в котором поселилось зло, должно излучать негативную энергию. Она представляла себе черные провалы окон, зловещие изгибы крыши, мрачные серые цвета. Но не увидела ничего подобного. Обычный дом для обычной семьи, где папа любит маму, а мама любит детей, которые любят своих родителей, и так далее. Любовь по спирали. А бывает ли такое на самом деле? Что же заставило ее спрятаться за этим деревом, прижаться спиной к грубой коре, вдыхать аромат влажных листьев и думать о…

Она вставала в семь, чтобы успеть на автобус в школу. К тому времени папа уже был на работе, а мама еще спала. Она не упрекала маму, хотя та всегда обещала приготовить с вечера «что-нибудь» для дочки, чтобы та взяла с собой в школу, и систематически забывала про это «что-нибудь», и девочка оставалась голодной.

Она растерянно стояла перед холодильником, смертельно боясь опоздать на автобус, и искала завтрак, которого не было, когда вдруг заметила яйца на верхней полке. И взяла с собой одно. В автобусе девочка осторожно стукнула яйцом о стекло и через образовавшуюся трещину высосала его до тонкой скорлупы. Поначалу ей показалось, что это невкусно, но она быстро привыкла. Несколько недель она ела на завтрак только яйца, потому что коробка на верхней полке волшебным образом пополнялась.

Но так не могло продолжаться долго. Одноклассники ее выдали. Однажды учительница оставила ее после уроков и спросила, завтракает ли она дома. Девочка не знала, что ответить, и тогда учительница прямо спросила, правду ли говорят одноклассники, что она пьет сырые яйца в автобусе. Учительница была очень милая, и в конце концов девочка рассказала, как, собираясь однажды в школу, обнаружила в холодильнике коробку с яйцами. Она надеялась, что учительница сохранит это в тайне, но напрасно. После того разговора она поняла, что унижение — процесс долгий и мучительный. Он будто цепь, состоящая из многих звеньев: злорадства, оскорблений, презрения, издевательств, ненависти…

Она разузнала, где Ханс Карлстен работал до ухода на пенсию. Он не только словесно издевался над своими подчиненными, его обвиняли и в сексуальных домогательствах. Предприятие замяло скандал, заплатив жертве за молчание порядочную сумму. Кроме того, Ханса подозревали в том, что он ведет двойную бухгалтерию. И не уволили, скорее всего, лишь потому, что он был одним из акционеров предприятия.

Виновен. Это слово кружило вокруг нее, пока она не заметила, что это птица. Секунды, минуты, часы, сутки, вечность, круг…

Она знала, что пора уходить, но не могла пошевелиться. В окнах давно погас свет, у нее застыли ноги — надо было выбрать обувь потеплее. Вдруг она заметила, как входная дверь открылась, и тощая фигурка показалась на дорожке, ведущей к мусорному баку, выбросила туда что-то и снова исчезла в доме.

Несмотря на темноту, она не сомневалась, что это была Эльса Карлстен. Ей показалось, что та не заперла за собой входную дверь. Возможно, тот, кто живет в одном доме с самим злом, не боится спать с открытой дверью. Неужели все так просто? Неужели Бог все-таки есть и указывает путь тому, кто готов его увидеть?

Какое-то время она колебалась. Потом подошла к двери, тронула ручку, открыла и бесшумно вошла. В узком темном коридоре пахло стиральным порошком и старым тряпьем. Она постояла, прислушиваясь. Было тихо. Видимо, Эльса легла спать.

Дыхание ее участилось. В ушах зашумело. Она была в доме, где над бедной женщиной много лет издевался ненавистный муж. Она прошла в соседнюю комнату, заставленную диванами, креслами и шкафами, и собиралась пойти дальше, когда увидела чудовище.

Оно сидело на стуле, поджав хвост, готовое вцепиться в горло незваному гостю. В открытой пасти виднелись острые желтые зубы. Шерсть — короткая и черная, как у медведя. Огромная собака смотрела на нее не мигая. Она проглотила крик. Посмотрела собаке прямо в глаза и поразилась мастерству, с каким она была изготовлена. Только отсутствующий взгляд выдавал чучело, набитое опилками. Еще секунду назад она могла поклясться, что собака живая.

За это время глаза успели привыкнуть к темноте. Она оглянулась по сторонам. Чучела были повсюду — на полках, на диване, на полу, на стульях. Они выпускали когти, разевали пасти, расправляли крылья. Вся комната была заполнена чучелами животных: кошек, собак, белок, лис… какой-то дьявольский зоопарк смерти. И все они пристально смотрели на нее мертвыми глазами. Она содрогнулась от отвращения. «Представь, что ты в зоологическом музее, — сказала она себе, — там же тебе не бывает страшно». Но одно дело видеть такое в музее, и совсем другое — здесь. Коллекция трупов животных в обычной гостиной наводила на мрачные мысли. По спине у нее побежали мурашки.

И тут она услышала вопль, донесшийся из глубины дома. Голос человека, оравшего «Эльса!», не был сонным. Она поспешила спрятаться за дверь. Фантастичность происходящего вызывала истерический смех, и он рвался из груди, но она сумела его подавить и вжалась в стену, слушая, как Эльса пытается успокоить мужа, который на весь дом вопил, что «хочет поссать». Крики приближались, и скоро она различила в темноте два силуэта, по-видимому, направлявшиеся в туалет.

Она уловила запах мочи и разглядела наконец Эльсу, согнувшуюся под весом опиравшегося на ее плечо мужчины в старом халате и пижамных штанах. Запах был отвратительный — он описался по пути в туалет. Она почувствовала, что ее вот-вот стошнит, и заставила себя думать о розах и духах. Эльса же продолжала тащить мужа в туалет со словами: «Осталось еще немного, еще чуть-чуть».

— Я ни хрена не вижу, тупая корова! Что ты, черт тебя подери, задумала! Я же велел тебе отвести меня в туалет! В туалет…

Она услышала звук льющейся воды. Через минуту Эльса с мужем вышли из туалета и исчезли в спальне. Снова послышались крики и ругательства. Эльса успокаивала мужа. Потом раздался скрип кровати, и через пару минут — храп и что-то похожее на сдерживаемые рыдания.

Она подождала еще. Потом на запах двинулась к спальне. Приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Бесформенная туша в кровати. Вонь мочи и перегара. Рядом с тушей — хрупкая фигурка под одеялом. Груда одежды, брошенной на пол, рядом несколько вещей, аккуратно разложенных на стуле. Черное и белое.

Она подошла ближе и посмотрела на морщинистое лицо, набрякшие веки и мокрый рот. Все вдруг показалось таким простым и понятным. Большая подушка на стуле словно приготовлена специально. Она накрыла ею вонючее храпящее лицо и надавила. Она не ожидала сопротивления, поэтому ее напугало то, с какой силой он начал дергаться и махать руками. Пальцы впились ей в руки, и ее чуть не стошнило от страха и отвращения. В панике она всем телом легла на подушку и спустя какое-то время почувствовала, что мужчина затих. Вся мокрая от пота, она выпрямилась на дрожащих ногах и поразилась тому, как ей удается сохранять спокойствие. Она убрала подушку, и увиденное не вызвало у нее истерики. «В каждой смерти есть что-то смешное», — подумала она, вспоминая росписи в одной из церквей в Риге. Расправила подушку и положила ее обратно на стул. Она уже собиралась уходить, когда почувствовала на себе чей-то взгляд, — на нее смотрела Эльса Карлстен.

Время остановилось. Потом она повернулась и вышла из спальни. Закрывая за собой входную дверь, подумала, что эти туфли — не такая уж неудачная покупка. Они помогли ей сделать доброе дело. Она вспомнила, что французы называют оргазм «маленькой смертью». В данном случае все было наоборот. Смерть Ханса Карлстена стала для нее «маленьким оргазмом».

Глава десятая

Мари откинулась на спинку стула. Ее попросили не использовать вчерашние зерна, а смолоть свежие, и она оценила разницу. Расстроенная Анна сидела, уставившись в пространство, и жевала булочку с черникой, не замечая, что сок течет у нее по подбородку.

— Ты выглядишь усталой, Анна. Как ты себя чувствуешь?

— Плохо… А мне так редко бывает плохо, что я чувствую себя просто ужасно. Фандита… то есть Фанни, зашла ко мне на днях и сказала, что собирается поехать к Грегу и будет жить у него на барже. Ты не представляешь, как больно было это услышать. Я уже привыкла к тому, что наши с ней отношения трудно назвать нормальными. Говорила себе, что сделала для нее все, что могла, ведь люблю ее больше всех на свете. Но это не имеет никакого значения. Как ни пыталась я с ней сблизиться, она все больше отдаляется. Я хочу ее обнять, прижать к себе, а она говорит: «Не надо, оставь эти нежности». Нет, это для меня не новость. Она всегда была такой, всегда предпочитала мне Грега, это я тоже прекрасно знаю. Почему-то, даже если ошибку совершал он, во всем всегда была виновата я. Я для нее — вечный источник всех бед. Я это знаю. Но…

— Господи, избавь нас от несчастий, — задумчиво произнес Фредерик, так и не притронувшийся к своему бутерброду. Мари заметила, что он похудел и осунулся. Он хотел продолжить, но Анна его опередила:

— Вот именно, — сказала она. — Именно так сказала бы моя мама. Она была бы счастлива узнать, что мои отношения с дочерью ничуть не лучше тех, что были у нас с ней. Для нее холодность Фандиты — очередное доказательство того, что Бог справедлив. Мамин Бог никого не прощает, он только сурово судит. Она всегда предпочитала Ветхий Завет Новому. Иногда мне кажется, что она презирает Иисуса за мягкость и терпимость, за его слова: «Кто без греха, пусть первым бросит в меня камень».

— Может, она просто хотела показать, что ее волнует другое?

— Что ты имеешь в виду?

Фредерик ответил не сразу. Мари разглядывала его розовую рубашку и радовалась, что выбрала мягкий свитер цвета лаванды, который шел к ее глазам. Это придавало ей уверенности.

— Как-то раз мама предложила мне поиграть в воздух, — сказал наконец Фредерик. — Мне было шесть лет. Она пригласила в гости соседей. Мама резко отличалась от других жителей деревни, и у нее не было настоящих друзей. Но ей нравилось ловить восхищенные взгляды. Она приглашала соседей в гости и готовила блюда, о которых они читали в газетах. Поразительно, как она не боялась превратиться в посмешище, — видимо, настолько верила в свою неотразимость, что ей было наплевать на мнение других. А они просто поражались ее чудачествам, и все.

В тот раз мама подала суфле. Я видел, как она его готовила. Зачарованно смотрел и гадал, как гости отреагируют на это невиданное лакомство. Она без конца говорила об этом суфле. Описывала, как оно поднимается в духовке, приобретает золотистую корочку, какой у него будет нежный и тонкий вкус. Сегодня я бы сказал, что это было поистине чувственное описание блюда, но тогда мне только хотелось поскорее его попробовать. Меня никогда не сажали за стол с гостями, и я знал, что просить бесполезно, но в тот раз просто не сумел сдержаться. Я помогал маме во всем, в чем только мог помочь шестилетний ребенок: накрывал на стол, мыл посуду, подавал приборы. А потом спросил, можно ли мне сесть за стол с гостями. Она посмотрела на меня и сказала: «Да, можно, Фредерик. У тебя будет особенное задание, чтобы порадовать маму. Ты будешь воздухом».

Сначала я ничего не понял. Когда гости пришли и расселись в гостиной, она увела меня в прихожую, закрыла дверь и сказала, чтобы я оставался там и был воздухом: «Это очень важно, понимаешь? Мы не сможем дышать без дополнительной порции воздуха, когда нас так много».

Фредерик сделал глоток кофе. Рука у него задрожала, и горячий кофе пролился ему на пальцы. Но он, казалось, ничего не заметил.

— Я сидел в прихожей два часа и был воздухом. И что самое ужасное, делал это с радостью. Иногда мама выходила ко мне и говорила: «Браво, Фредерик!» Она смотрела на меня одобрительно и шептала: «Теперь тебе нужно сконцентрироваться, потому что сейчас я буду петь. Ты же знаешь, мне понадобится больше воздуха». Вскоре я услышал, как она села за рояль и начала играть.

Я пытался задержать воздух, чтобы маме было легче петь, и как раз в этот момент домой вернулся папа. «Что ты делаешь?» — спросил он. «Я — воздух! Я работаю, чтобы маме с гостями было чем дышать», — объяснил я. И тут он начал хохотать. Он редко смеялся, мой отец, но в тот день просто не мог остановиться. Он смеялся так громко, что мама прекратила играть и вышла в прихожую. Она терпеть не могла, когда ее прерывали, но, увидев лицо папы, смягчилась. «Воздух, — задыхался от смеха папа. — Он изображал воздух! Какая ты сообразительная, Мишель!» Он подошел к ней и поцеловал ее прямо на глазах у гостей, а потом заявил: «Теперь вам будет о чем посплетничать!» Сам я порядком испугался, так как знал, что мама не любит обниматься. Но она сделала вид, будто ничего не произошло. Самое ужасное… самое ужасное случилось потом, когда она вернулась в гостиную и все рассказала. Она разыграла целый спектакль и выставила меня круглым идиотом. Как они хохотали! Все эти женщины, которые не осмеливались смеяться над моей мамой, теперь могли вдоволь поиздеваться надо мной. Я понял, что меня обманули, но всю жестокость этого оценил лишь много лет спустя. Странно, но так оно и есть. Больнее всего бывает, когда ты не понимаешь причину боли. Словно мозг впитывает ее и хранит до того момента, когда мы будем способны ее осознать. И это промедление намного ужаснее мгновенной боли, потому что яд успевает распространиться по всему телу.

Мари показалось, что Фредерик рассказал больше, чем хотел. Она вспомнила, что он как-то раз обмолвился про свое тяжелое детство, но добавил, что ему не нужны ни сочувствие друзей, ни профессиональный психолог, чтобы смириться с тем, что он был третьим лишним в счастливом союзе своих родителей. Мари была полностью с этим согласна и тоже не спешила распространяться о своем детстве. Но сейчас, когда Анна призналась, как трудно ей приходится с дочерью, было вполне логично услышать историю Фредерика. Не любить своего собственного ребенка — разве такое возможно? Да будь у нее дитя, она задушила бы его любовью!

— Прости меня, Анна, — сказал Фредерик чуть погодя. — Сижу тут и жалуюсь на своих родителей, а тебе нужна помощь. Я хотел сказать только, что иногда любая реакция родителей лучше, чем равнодушие. Я предпочел бы злость, агрессию, что угодно, только не это. Но что поделать, такова жизнь. Вы придумали, как помочь Эльсе?

Анна доела булочку с черникой, рассеянно потянулась за бутербродом Фредерика и откусила кусочек. Никто не обратил на это внимания. Фредерик только недоуменно посмотрел на отметины от зубов, оставленные на бутерброде, и снова погрузился в свои мысли. За стеной раздавался голос Юханны — она болтала с постоянными посетителями. Бэла похвалила черный кофе, а Готфрид сказал, что меренги «нежные, как крылья ангела». Юханна что-то ответила и рассмеялась звонким заливистым смехом.

С тех пор как Эльса Карлстен нанесла им визит, они все усердно работали, чтобы помочь ей. Фредерик изучал законы, Мари звонила в разные женские организации, подыскивая для Эльсы временное убежище. Собираясь вместе, они обсуждали полученную информацию, стараясь не вспоминать о просьбе Эльсы. Казалось невероятным, что такой разговор вообще был. Никому не хотелось думать об убийстве.

Мари больше не заговаривала с Дэвидом об этом деле. Его странная реакция на просьбу Эльсы повергла ее в шок. Ей не хотелось вспоминать ни о том, что он сказал, ни о том, какой холод при этом стоял в его глазах. Мари вся заледенела в его объятиях. Нет, так больше продолжаться не может.

— А как дела у твоего отца, Анна? — спросила она, решив сменить тему.

Анна вздохнула.

— Ему становится хуже с каждым днем. А врачам и чиновникам хоть бы хны. Они просто не знают, что делать с такими, как папа. Он пока остается дома, но каждый день вызывает «скорую», потому что его мучают боли в груди. Считается, что он не настолько болен, чтобы положить его в больницу, но и недостаточно здоров, чтобы обходиться без медицинской помощи. Сам о себе он позаботиться не в состоянии. Работники социальной службы заходят к нему изредка, но папе, разумеется, от этого не легче. Мама говорит, что, когда они разговаривают по телефону, он кажется бодрым, но сама-то она в Португалии. А у моей сестрички столько дел, что она никак не может найти время его навестить. Она, видите ли, должна заботиться о лошадях. И мама ее полностью поддерживает. Другое дело я. «Ты же живешь так близко!» и «У тебя столько свободного времени!».

Мари знала, что мать Анны бросила мужа, когда тот вышел на пенсию. Анна частенько шутила, что она, скорее всего — плод непорочного зачатия, потому что не может представить свою мать в порыве страсти. После разрыва с отцом та посвятила себя духовным исканиям и на одной из экуменических конференций познакомилась с таким же чокнутым мужчиной, как она сама.

Святой Дух, или во что там она верила, время от времени напоминал ей, что надо позвонить бывшему мужу и поинтересоваться его здоровьем или хотя бы дать пару душеспасительных советов. Но чаще всего ее окружало столько жаждущих спасения души индивидов, что у нее просто не оставалось времени на родственников и бывшего мужа. Любить ближнего, как самого себя, куда легче, когда он находится в Африке, и ты не ощущаешь исходящей от него вони. Мари не могла не согласиться с подругой. То, что у Анны плохие отношения с сестрой, тоже не было для нее новостью. Мари и сама редко виделась со своим вечно занятым братом и равнодушной сестрой. Они с Анной чувствовали, что их отношения друг с другом гораздо ближе, чем с родными.

Анна прислушалась к звукам за стеной и отметила, что Юханна хорошо справляется с работой. Она вздохнула:

— Впервые в жизни мне нужны деньги. Я и не думала, что такое может случиться. Но я должна позаботиться о папе. Ему нужен круглосуточный уход в чистой и уютной клинике. Он в полном рассудке, просто очень устал, и его тело не успевает за бегом мыслей. Но в Стокгольме, чтобы попасть в нормальный дом престарелых, нужно ждать очереди лет двадцать. К тому времени, как она подойдет, папа уже умрет и будет похоронен на руинах того, что когда-то называлось «социализмом для народа». Я порылась в Интернете и нашла идеальное место. Частный дом престарелых в Даларне, откуда папа родом. Новое здание, чистое, уютное… у озера. Отдельные палаты, вышколенный персонал. Красивая новая мебель, вкусная еда, приветливые сотрудники… Я съездила туда, чтобы в этом убедиться. Пятнадцать тысяч крон в месяц, все включено. Там даже есть свободные места. Он мог бы переехать туда прямо сейчас.

Но это все утопия. У меня не хватит денег. И это сводит меня с ума. Мы с папой всю жизнь работали, платили налоги, никогда не сидели на шее у государства. И теперь, когда пришло время вернуть ему хоть что-то из того, что он заплатил, — его предали. Нет, я рада, что существуют такие хорошие дома престарелых, но обычные люди не могут туда попасть. И после разговора с Эльсой… Должна признаться, что, лежа ночами без сна, я думаю: вот сейчас я перейду улицу и сделаю это. Жизнь за жизнь. Войду в дом напротив, высыплю снотворное Хансу в стакан, получу деньги и обеспечу папе хороший уход… не задумываясь о последствиях. Эти мысли меня пугают. Понимаете?

— А что, если тебе взять кредит?

Анна рассмеялась.

— Ну конечно, Фредерик, как же я об этом не подумала, — с иронией сказала она. — У меня ничего нет, я снимаю этот дом неофициально, да и биография моя банку не понравится. Они предпочитают обычных людей, у которых есть недвижимость, стабильная работа и высокая зарплата. А папе тем более ничего не дадут — из-за возраста, ему скоро исполнится восемьдесят.

Мари поправила подушку за спиной.

— Может, — медленно произнесла она, — может, Эльса все равно заплатит нам за помощь, даже если мы откажемся убивать ее мужа. Конечно, не полтора миллиона, но… Ты могла бы взять…

Она умолкла. Ты могла бы взять и мою часть, хотела она сказать, но не смогла. Это был бы благородный жест, но она приняла решение. Ей и самой нужны деньги, чтобы реализовать свою мечту. Без этой мечты жизнь не имеет смысла. Если ничего не изменится, женщина по имени Мари просто прекратит свое существование, и все.

Она перевела взгляд на Фредерика и подумала: какие красивые у него брови, почти как у женщины. Ей показалось, что он тоже собирался предложить свою часть гонорара Анне, и тоже в последний момент передумал, как и она сама.

— Мне в голову приходили подобные мысли, — произнес Фредерик. — Я много думал о том, что рассказала нам Эльса. И в мыслях за одну только последнюю неделю убил ее мужа тысячу раз всевозможными способами. Утопил его в ванной, переехал машиной, отравил ядом, сбросил со скалы, застрелил, даже зарезал ножом… хотя это слишком кровавый способ даже для моих фантазий. И самое ужасное, что я делал это с удовольствием. Мне доставляло огромную радость услышать его предсмертный хрип после того, как пуля попала ему в голову. Но это только фантазии, они не имеют ни малейшего отношения к реальности. Да, мы осуществляем в мыслях то, что хотели бы сделать наяву, но не осмеливаемся. Тебе сейчас нелегко, Анна. Мы знаем, как ты любишь отца и как тяжело тебе видеть его в таком состоянии, и…

Юханна заглянула к ним, чтобы что-то сказать, но Эльса Карлстен оттолкнула ее и вбежала в комнату. Она выглядела взволнованной. Волосы растрепаны, пальто расстегнуто, шарф свисает до полу… Щеки у пожилой женщины были одного цвета с красным платьем, и Мари с удивлением заметила, что веки у нее подкрашены золотистыми тенями. Юханна вышла и закрыла за собой дверь, а Эльса рухнула на свободный стул и принялась стягивать перчатки, не замечая, какую реакцию вызвал ее неожиданный приход.

— Простите, что я без предупреждения, — выдохнула она, — понимаю, вы не хотели со мной связываться, чтобы не вызвать подозрений… но я… я просто обязана поблагодарить вас за то, что вы сделали. Полиция приезжала, меня допрашивали… я разнервничалась… но они сказали, что так происходит всегда, когда человек умирает у себя дома. Они были очень вежливы и, по-моему, ничего не заподозрили, а врач констатировал инфаркт. У Ханса уже был один. Инфаркт то есть. Теперь его увезли, то есть его тело, и, наверное, не будут больше меня допрашивать. Врач не мог не заметить, что от него пахло спиртным, а когда они увидели все эти пузырьки с таблетками, то решили, что он умер естественной смертью: у него ведь было столько болезней, да еще и сердце…

Эльса остановилась, чтобы перевести дыхание. Руки ее теребили шарф, она судорожно облизывала губы.

— Мне кажется, они ничего не заподозрили. Они не говорили, что будет дознание или что-то в этом роде. Наоборот, выразили мне соболезнования. «Сочувствуем», — сказали они. Я с трудом сдержала смех. Знаю, я кажусь вам бесчувственной. Я должна была бы, по крайней мере, испытывать угрызения совести или страх, но ощущала только радость. Я не могла не прийти сюда, потому что хочу сказать, насколько вам благодарна… Мне было так страшно, а теперь…

Слезы брызнули у нее из глаз, и она громко высморкалась. Мари почувствовала, как у нее холодеют руки и ноги. Во рту пересохло, она прокашлялась и перевела взгляд на друзей. Анна побледнела, а Фредерик закрыл лицо руками.

— Вы хотите сказать, что ваш муж, Ханс Карлстен… что он умер? — прошептала Анна наконец. Эльса от удивления даже перестала рыдать.

— Конечно умер, — пробормотала она. — Хотя я до сих пор не могу в это поверить. Должна признаться, сначала я подумала, что вы не захотите мне помогать, но не переставала надеяться… А потом ночью пришла она. Решительная и сильная. И это было… красиво… Знаю, звучит странно, но это было прекрасно. Самое прекрасное из всего, что мне доводилось видеть. Словно ангел мести спустился с небес, чтобы покарать зло. Темная тень. И эти волосы. Нет, я никогда это не забуду.

— Кого вы видели? — нервно спросила Анна. Фредерик сидел, не меняя позы. Эльса смотрела прямо перед собой, словно восстанавливая в памяти события.

— Как я уже сказала, я видела ангела мести, а не конкретного человека. Я понимаю, так было задумано. Я никогда не смогу никого обвинить, потому что не знаю, кого именно видела в спальне и кто накрыл подушкой лицо Хансу. Это мог быть кто угодно. Для меня это и будет некто, не имеющий к вам никакого отношения. Я хочу заплатить вам как можно скорее. Наличными. Но боюсь, получится не раньше, чем через неделю. Сейчас мне придется заняться похоронами. Вы должны на них прийти. Мне нужна ваша поддержка. Потом я продам дом. Во всем нужен порядок, как любил говорить мой муж.

Эльса замолчала. Потом улыбнулась, и ее лицо осветилось такой радостной улыбкой, что она сразу помолодела. Мари невольно вздрогнула. Похоже, Эльса была в трансе, она совсем не походила на ту женщину, с которой Анна познакомилась неделю назад. Что она несет? Ангел мести… Темная тень…

Мари хотела что-то сказать, но Эльса ее опередила:

— Я стояла у постели и смотрела на мужа, пока не приехала полиция. Он выглядел отвратительно, и я не могла понять, как он мог когда-то привлечь мое внимание. В тот момент… в тот момент я ничего не чувствовала. Только вспоминала, как он со мной обращался, что говорил мне, и думала: мертвый он меня вполне устраивает.

Глава одиннадцатая

Все молчали. За стеной послышался смех кого-то из клиентов. Он пришел к Фредерику с вопросом о том, как вести себя с детьми. Но сейчас Фредерик был не в состоянии его проконсультировать.

Анна сидела, уставившись на что-то за его спиной, и Фредерику пришлось обернуться, чтобы посмотреть, что это. Мари нервно теребила нитку на свитере. С ее губ сорвалось ругательство. Ситуация создалась неловкая, и, чтобы сказать хоть что-нибудь, Фредерик прошептал, что, должно быть, Эльса Карлстен сделала это сама. Она и никто другой.

— Наверное, у нее с головой не все в порядке. Такие издевательства кого угодно сведут с ума, — продолжил он. И добавил, что это не снимает с них ответственности, и он теперь всю оставшуюся жизнь будет винить себя в том, что неправильно оценил ситуацию и невольно способствовал убийству. — Как я мог! — воскликнул Фредерик. — Эльса выглядела вполне нормальной, когда рассказывала нам свою историю. Мне было ее жаль… Я и не думал, что…

— Что? О чем ты не думал?! — выкрикнула Анна и разрыдалась.

Фредерик вскочил со стула, обнял ее, погладил по голове и начал утешать. У Мари дрожала нога. Анна постепенно успокоилась и спросила, какие последствия может вызвать случившееся. Если медицинское освидетельствование выявит, что смерть насильственная, будет ли Эльса молчать? Видел ли кто-нибудь, как она к ним приходила? Неужели она и вправду заплатит им деньги?

Упоминание о деньгах вывело Мари из транса. Нога у нее все еще дрожала, но голос звучал спокойно.

— Я согласна с тобой, Фредерик, — сказала она. — Мы совершили ошибку. Не приняли ее намерения всерьез. Мы идиоты. Думали, что сможем сами разобраться в ситуации. Но я не вижу причин винить себя. У нас у всех непростые жизненные ситуации. Родственники, с которыми сложно общаться, мстительные коллеги. Мы думали, что нашего жизненного опыта будет достаточно, чтобы помочь Эльсе, но ошиблись. Обратного пути нет. Теперь надо попытаться найти выход из ситуации.

Фредерика удивило ее спокойствие. Он и не ожидал такой рассудительности от подруги. Сам он ужасно нервничал, когда снова заговорил:

— Если я понял правильно, Эльса задушила мужа подушкой. Заставила замолчать навсегда. Есть в этом нечто символичное, ведь столько лет его слова причиняли ей боль. Чего мы не знаем, так это защищался ли он? Нет ли на теле следов борьбы? На теле Эльсы, естественно. Установят ли врачи истинную причину смерти?

— Не знаю. Но мы должны это выяснить, — сквозь слезы сказала Анна. Она нервно теребила прядь волос. — Я часто бывала с папой в больнице, так что знаю многих врачей и могу их расспросить. Сошлюсь на то, что у меня старый отец и я хотела бы знать, что с ним произойдет в последние минуты жизни.

Фредерик чувствовал, как нелегко Анне дались эти слова. Словно она ожидала наказания Божия. Ведь она наверняка больше всего на свете боится, что ее отец умрет дома один, когда никого не будет рядом.

Он попытался успокоить ее:

— Эльса сказала, что купит пирожных, пойдет домой и будет на кухне пить чай. Она собирается сидеть за чашкой чая с пирожными и читать книгу или смотреть в окно часа два в полной тишине. Так ведь она сказала? Неужели человек, только что совершивший убийство, может сохранять такое самообладание? Вам это не кажется странным, особенно учитывая, с какой радостью она это сказала?

Анна и Мари ничего не ответили. Может быть, Эльса таким образом хотела отпраздновать свое освобождение. Да, она открыла дверь клетки не самым лучшим способом, но ведь она это сделала. Теперь у нее появилось время для самой себя. Она может потратить его на детей и внуков или на путешествия. И ей больше не придется дрожать от страха по ночам.

Фредерику пришла в голову запоздалая мысль:

— А может, он вообще умер естественной смертью! — воскликнул он. — Эльса просто сбила нас с толку. Кто знает, что там ей привиделось в ночи! Наверняка врачи скажут, что ее муж умер в результате второго инфаркта. Он слишком много пил и глотал лекарства без разбору… старый и больной человек… ему недолго оставалось жить. Да, Эльса приходила к нам и просила убить своего мужа. Но мы будем отрицать этот факт. Без сомнения, у него случился инфаркт. Может, он заподозрил, что жена собирается его оставить, и сердце не выдержало. Такое случается. А все эти подушки и ангелы смерти… Эльсе вполне могли привидеться. Она не похожа на убийцу.

Мари вздохнула.

— Думаю, ты прав, — сказала она. — Конечно, ты прав. Какие же мы идиоты! Тут же решили, что это убийство! Думаю, нам надо затаиться на пару дней и ничего не предпринимать. Посмотрим, как будут развиваться события. Анна пусть все осторожно разузнает в больнице. Но я согласна с тобой, Фредерик. Ханс Карлстен наверняка скончался от старости или от инфаркта, и мы тут не при чем. Невозможно предвидеть все.

Анна кивнула. Какое-то время они сидели молча, потом Мари, извинившись, вышла. Анна и Фредерик достали чертежи новой виллы за городом, которую им предстояло обустраивать, и сосредоточились на работе. Через час к ним присоединилась Мари. Все имеют право отдохнуть, подумал Фредерик, вспоминая Эльсу.

Через несколько часов он сидел в «Фата-моргане» и слушал, как Миранда поет: «Raus mit den Männern aus dem Reichstag, und raus mit den Männern aus dem Landtag, und raus mit den Männern aus dem Herrenhaus, wir machen draus ein Frauenhaus!».[5]

Было странно слышать в ночном клубе песню о том, что мужчин надо вышвырнуть из правительства и поставить женщин на все ведущие посты в стране. Еще более странным было то, что песня написана в период между двумя мировыми войнами, которые развязали именно мужчины. Теперь и у Фредерика была своя война. Нет, никогда ему не понять этих загадочных женщин. Может, было бы к лучшему, если бы они получили власть в стране, чтобы направлять свою энергию на политику, а не на убийство мирно спящих мужей. Опять он об убийстве… Они же решили, что это был инфаркт. «Инфаркт», — снова и снова повторял он, пытаясь убедить себя в том, что это правда. Должно быть правдой.

Первое, на что обратила внимание Миранда, когда услышала его рассказ, — это на то, что никто из них троих не упомянул о гонораре.

Ее номер вызвал шквал аплодисментов. Зал был полон, но Фредерику удалось найти укромное местечко. Он не хотел, чтобы Миранда видела его, когда поет, достаточно того, что она ощущала его присутствие, знала, что он в зале и слушает ее.

Окончив выступление, Миранда поблагодарила публику, спустилась со сцены, пробралась между столиков, улыбаясь посетителям, и подсела к Фредерику. На ней было узкое красное платье, черный парик, волосы подобраны кверху, и только несколько локонов свободно падали на шею. Она откинулась на спинку стула, достала золотистый портсигар и вынула оттуда черную сигариллу. Фредерик, словно зачарованный, наблюдал, как она зажигает сигариллу и выпускает аккуратное колечко дыма. У его бабушки был такой же портсигар, он перешел по наследству маме, и та хранила его в ящике бюро. Она никогда им не пользовалась, но, когда Фредерик увидел его и попросил отдать ему, получил отказ. Якобы он мог его испортить. Он обещал обращаться с портсигаром осторожно, но это не помогло. Стыдно было вспоминать, как он тогда унижался ради этого портсигара.

К ним подошел официант и поставил перед Мирандой напиток. Она с улыбкой поблагодарила и сделала глоток. Потом повернулась к Фредерику:

— А что с деньгами?

Он ничего не понял, и она раздраженно повторила вопрос:

— Эльса Карлстен дала вам задание убить ее мужа. Теперь он мертв, и она думает, что это вы его убили. Она поблагодарила вас за хорошо проделанную работу. Когда она собирается платить?

Он случайно задел ее бокал, и пара капель попала ему на руку. Он посмотрел на кроваво-красные капли и быстро вытер их, невольно вспомнив, как Мари вонзила ножницы в руку своему шефу. С этого все и началось. Он рассказал Миранде о случившемся с мужем Эльсы в гримерке еще до выступления, вот почему она задала такой конкретный вопрос. Но Фредерика он все равно смутил.

— Она сказала, что скоро заплатит. Но я не потому…

— Что не потому?

Он сглотнул:

— Я не потому рассказал тебе о том, что случилось. Это ужасно. Я так много думал об Эльсе в последние дни… и тут эта неожиданная смерть. И теперь я вижу в этом руку судьбы, вмешательство чего-то сверхъестественного. Не человеку и не паре денежных купюр решать судьбы людей!

Миранда погладила его по руке, и Фредерик почувствовал, что вспотел.

— Я и не говорила, что вы к этому причастны, — ответила она ему сладким голоском, словно кошка, которая только что заметила птичку со сломанным крылом и предвкушает удовольствие. — Всего лишь спросила о деньгах. Скончался муж этой женщины от старости или она задушила его подушкой, какая разница? Мы все равно не узнаем правду, просто вам удобно верить, что Эльса тут ни при чем. Вы же желаете ей добра, не так ли? Теперь она собирается выплатить вам вознаграждение. Отказ ее удивит. Она же уверена, что именно вы убили ее мужа. Может, лучше позволить ей верить в это? Иначе останется только второй вариант: что это она сама задушила мужа подушкой. А мы же не хотим, чтобы об этом кто-то узнал? Пусть все, кроме Эльсы, думают, что ее муж умер естественной смертью, так будет лучше, уверяю тебя.

Фредерик не видел в этом никакой логики, особенно ему не понравилось это «мы» и «вы», как будто Миранда имела ко всему произошедшему непосредственное отношение.

— Конечно, он умер естественной смертью! И мы не можем принять эти деньги, потому что мы этого…

— Не делали? Ты это хотел сказать?

Фредерик кивнул. Миранда провела кончиком языка по губам.

— Я вот о чем подумала. Вам и в голову не приходит, что кто-то из вас троих мог выполнить заказ Эльсы. Что этот кто-то и был тем ангелом возмездия, которого она видела ночью. Ангелом с прекрасными волосами. А ведь ваше агентство называется «Гребень Клеопатры». Все не так просто, как кажется на первый взгляд.

Миранда хитро улыбнулась и, выпустив новое колечко дыма, положила ногу на ногу. На ней, как всегда, были чулки в сеточку. Фредерик хотел что-то ответить, но не сумел ничего придумать. Миранда склонилась к нему ближе, и он ощутил аромат ее духов, старомодный, зрелый аромат.

— Помнишь кроликов, Фредерик? Помнишь, каково это — быть наказанным?

Ему не хотелось вспоминать. Он так часто видел эти сцены перед глазами, что из них можно было бы собрать полнометражный фильм. Зачем Миранда мучает его, заставляя вспоминать прошлое? Фредерик взмолился, чтобы она оставила его в покое, но она настойчиво повторила вопрос. Ее зубы блестели в полумраке, как маленькие жемчужины.

И он внезапно перенесся из «Фата-морганы» в гостиную своего детства.

Часы тикают на стене. В коричневом кожаном кресле сидит мама, положив ногу на ногу и опершись на подлокотник. Она сидит молча и смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. Перед ней стоят отец и Фредерик в штанишках и кофте, пытающийся понять, что происходит. Отец подпирает его подбородок пальцем, таким твердым и холодным, что взрослый Фредерик сразу понимает: это был не палец, а дуло ружья.

Фредерик до смерти напуган. Ему понадобились все его силы, чтобы сдержать тошноту, подступившую к горлу, на которое давило холодное дуло. Ему было трудно дышать, все его члены сковало страхом. И он знал: бояться у него есть все основания. Пока отец кричал, он чувствовал себя в какой-то степени в безопасности. Эти приступы ярости возникали внезапно и так же быстро проходили, и Фредерик к ним уже привык. Другое дело, когда отец спокойно и холодно планировал наказание. Такое случалось редко, но заканчивалось всегда плохо. Фредерик сделал что-то непростительное. Теперь его ожидало наказание. Тщательно продуманное.

Фредерик молился, чтобы не описаться от страха. Краем глаза мальчик увидел, как мама пошевелилась в кресле. Он пытался заставить себя не смотреть в ее сторону, но не смог сдержаться и невольно дернул шеей, отчего дуло ружья еще сильнее уперлось ему в горло. Из глаз у него хлынули слезы. Слабость мальчика разгневала отца, и его глаза превратились в две узкие черные щели.

«Я думал, ты уже большой. Что ты — мужчина. Сын, которым я могу гордиться. Сын, который будет помогать родителям. Мы ведь семья. А в семье все должны помогать друг другу, разве нет?»

Фредерик не смог бы ответить, даже если бы захотел: ему мешало дуло — но он знал, что от него и не ждут объяснений. Объяснения нужны женщинам, а не мужчинам, — так говорил отец. Мужчины действуют, а не рассуждают. Мама тогда только улыбнулась и ничего не сказала.

Мальчик чувствовал, что происходящее доставляет отцу удовольствие, ему нравится издеваться над сыном. Он растянет эту пытку надолго, будет мучить Фредерика до тех пор, пока тот не описается от страха или его не вырвет прямо на ковер в гостиной. Но пока он находил в себе силы упрямо смотреть отцу в глаза и слушать.

«Но ты не мужчина! Ты ничтожество! Молокосос! Тебе все игрушки подавай. Ну что ж, тогда мы с тобой поиграем. Тебе повезло — нам нравится играть, не так ли, Мишель?»

Папа все время говорил «мы». Фредерик уже тогда знал, что всю жизнь будет ненавидеть это обобщение, словно отец, мать и он сам были чем-то единым, как Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух, про которых твердили в церкви. «Мы все едины, — говорил священник. — Все мы, люди, — часть тела Иисуса, его плоть и кровь». Отец снова заговорил. Ответа от жены он не ждал, да она ничего и не говорила. Женщина в кресле напоминала статую. Белую мраморную статую, которую нарядили в платье.

«Я думал об этом весь день. Нам нужна особенная игра. В которую мы сможем играть вдвоем, ты и я. И я придумал прятки. Но не обычные прятки. Мы спрячем что-то особенное, и, когда мы это найдем, должно случиться что-то особенное».

Папа замолчал и убрал ружье. Рука Фредерика непроизвольно взлетела к горлу, но папа дернул ее к себя. Он сунул мальчику в руку охотничье ружье и сжал его пальцы вокруг дула. Фредерик пошатнулся под тяжестью ружья и невольно сделал шаг назад, чтобы не упасть. Отец засмеялся. Тихо и издевательски.

«Есть что-то особенное в ощущении ружья в твоей руке, согласен? Оружие всегда сопровождает настоящих мужчин. С ним много чего можно сделать веселого, но, прежде всего, оно помогает выжить. Что можно добыть с помощью ружья?»

Впервые в жизни от него ждали ответа, но Фредерик не понимал какого. «Добыть что? Ты убиваешь животных, убиваешь и продаешь. Ты сдираешь с них шкуры, отрубаешь им рога и когти, рубишь их на куски, чтобы выставить на продажу. Ты это хочешь услышать? Для этого тебе нужно ружье?»

«Молчишь? Ты не знаешь? Не знаешь, для чего нужно ружье? Правда не знаешь? Меня это огорчает, но что поделать, ты у нас современный ребенок. Которому ни разу в жизни не пришлось голодать. И никогда не приходилось мерзнуть. И, несмотря на это, ты ведешь себя по-свински по отношению к людям, которые тебя кормят и одевают. Упрямишься, проказничаешь… Хотя от тебя требуют только одного — чтобы ты вел себя хорошо».

Папа показал пальцами, как мало требуется от Фредерика, и этот жест пробудил сидящую в кресле статую к жизни. Мальчик услышал голос, спокойный и уверенный, но не осмелился повернуть голову. Мама спросила, закончили ли они, потому что она собиралась поиграть перед ужином. Ее явное безразличие к происходящему лишило отца выдержки, и он нагнулся к Фредерику, обдавая его запахом пота. Мальчик смотрел на него не мигая.

«Ты должен спрятать ружье! — заорал отец. — Если я не найду его за пять минут, ты победил, а если найду, то возьму его, выйду на улицу и застрелю всех этих чертовых кроликов, которых ты держишь во дворе! А потом мама сделает нам из них рагу, и ты съешь все до последнего кусочка. Ты должен навсегда запомнить, что тебе очень повезло, ведь у тебя есть горячий ужин каждый день. И если я ни разу не найду ружье за всю неделю, а играть мы будем каждый вечер, то я оставлю тебя в покое. И не благодари меня за снисходительность — ты ее не заслуживаешь. Понял? Отвечай, пацан!»

«Да, папа», — хотел прошептать Фредерик, но не смог, язык его не слушался. Он почувствовал, что штанишки стали горячими и мокрыми. Мальчик молил Бога, чтобы тот не дал папе застрелить его кроликов. Лисен, маму-крольчиху с мягким коричневым мехом. Белянку с розовым язычком. Черныша, названного так из-за черных «носочков» на лапках, словно он прошелся по саже. Малыша — самого пушистого из всех, с серым мехом, маленького смельчака. Малыш всегда первым утаскивал большой лист салата и первым бросался Фредерику навстречу.

Он держал кроликов уже несколько месяцев. Лисен ему подарил сосед, у которого, как он выразился, было больше кроликов, чем надо. Крольчиха была беременной, толстой и неуклюжей и вскоре окотилась тремя детенышами, с которыми ей приходилось делить клетку, пока новый хозяин что-нибудь не придумает. Папа был в хорошем настроении, когда сосед предложил Фредерику крольчиху, и ответил «да» — поставив условием, что Фредерик сам будет за ними ухаживать. И мальчик хорошо о них заботился. Он построил им настоящую клетку, застелил дно сеном, следил, чтобы там было чисто, и каждый день давал им еду и воду. Он и не подумал о том, что в других домах едят крольчатину. И был так счастлив, что отец разрешил ему держать кроликов, что не мог думать ни о чем, кроме своих новых друзей.

Кролики с благодарностью принимали его заботу: они были совсем ручные. Фредерик их просто обожал, с ними он не замечал своего одиночества. Зверьки искренне радовались его приходу и охотно давали себя погладить. Когда он зарывался носом в мех Лисен, ему казалось, что она пахнет, как мамины платья в шкафу.

«Ты меня понял?!» — заорал папа.

Фредерик собрал все свои силы и выдавил: «Да, папа», сгибаясь под тяжестью ружья. Мальчику пришлось вцепиться в него обеими руками, чтобы удержать. Он боялся случайно спустить курок, но надеялся, что ружье стоит на предохранителе, что папе не пришло в голову разнообразить эту и без того жестокую игру.

«Я начинаю отсчет. Пять минут. На старт! Внимание! Марш!»

Отец посмотрел на часы. Теперь он снова говорил спокойно, как обращался к сыну, когда у них бывали гости. Потом подошел к жене.

«Время музицировать?» — поинтересовался он. Мишель ничего не ответила, подошла к роялю, села и начала играть. Это был «Чикаго». Совсем свежий мюзикл. Ноты ей прислали из Америки. История о красивой убийце. Мама с таким энтузиазмом говорила об этом мюзикле.

«When you’re good to Mama, Mama’s good to you».[6]

Фредерик тогда недостаточно хорошо знал английский, чтобы перевести текст, но уже понял — то, что пела мама, имело какое-то отношение к происходящему в их доме. Смех отца преследовал его в прихожей, он слышал его раскаты на фоне маминой песни в каждой комнате, в которую вбегал в поисках места, куда можно было бы надежно спрятать ружье. Фредерик открывал шкафы, даже подумал было о мамином, но не осмелился: ему строго-настрого запрещалось совать нос в ее вещи, и наказание было бы ужасным. Может, спрятать ружье на кухне, за веником? Нет, это невозможно. Фредерику стало по-настоящему страшно, когда он пробегал мимо гостиной и увидел, что папа сидит на диване и слушает музыку. Он не собирался подглядывать за ним. Отец был спокоен и уверен в себе. Он придет через пять минут. Не раньше и не позже. «Мы, мужчины, держим слово».

Фредерик схватился за ручку входной двери с мыслью спрятать ружье в лесу, но понял, что это опасно. У отца ружей много, но если пропадет хоть одно, он придет в ярость, и тогда с Лисен и остальными будет покончено. К тому же мальчик боялся подходить к клетке. Если кто-то из крольчат высунет мордочку ему навстречу, у него случится истерика, и он уже ничем не сможет им помочь.

«Спокойно, Фредерик, спокойно. Куда папа никогда не заходит? О чем он не знает? Есть ли в доме такие места?» Он пытался унять дрожь, сотрясавшую тело, и рассуждать спокойно. И наконец вспомнил. Его собственная комната! Туда папа заходил, только чтобы проверить, навел ли сын порядок. Фредерик побежал к себе, бросил взгляд на заправленную постель, стул с одеждой, шкаф с игрушками, книжную полку, ковер на полу и желтые шторы. Увидел ножницы, клей, краски, бумагу на полу, где он сидел и рисовал пару часов назад, не подозревая, что его относительно спокойный мирок окажется под угрозой. Мамин голос.

Давай все делать вместе,

До последних дней.

Мама вас погладит,

Коль добры вы к ней.

И тут его осенило. Он бросился к кровати, вытащил матрас, обтянутый полосатой тканью. Схватив ножницы, разрезал ее. Краем уха Фредерик слышал, как из гостиной донеслось: «Осталось две минуты». Мама продолжала петь о том, как все хорошо теперь. Женщину отпустили, несмотря на то, что она убила своего мужа. Пребывание в тюрьме положило начало ее карьере знаменитой певицы.

Теперь Фредерик пытался засунуть ружье в дыру, но это оказалось непросто из-за толстой ваты, которой был набит матрас. Обливаясь потом, мальчик начал выдирать вату — клок за клоком, чтобы ружье уместилось. Он запихал обратно вату, швырнул матрас на кровать и аккуратно заправил ее, как того требовал отец. Не зная, что делать с остатками ваты, он в отчаянии сунул их под ковер. Потом хотел бежать в кухню, но передумал, вернулся в комнату и лег на кровать. Папа не поверит в такое хладнокровие у «сопляка». Это его единственный шанс.

Когда раздалось: «Я иду!», он дернулся, как от удара, и судорожно сглотнул. Ему показалось, что он покидает свое тело и поднимается к потолку, чтобы наблюдать оттуда за происходящим кошмаром. С потолка он видел и слышал, как папа обходил все комнаты в доме, методично проверяя шкафы и ящики. Аромат гратина,[7] стоящего в духовке, наполнял дом. Наверное, этот магический аромат и спас его тот в первый вечер. Папа лишь заглянул в его комнату и продолжил поиски. Пока наконец не крикнул из кухни, что на сегодня охота закончена, первый раунд за ним — сопляком.

За ужином папа ел с аппетитом. Он был в хорошем настроении и сказал, что теперь, по крайней мере, пацан поймет, что такое охота. Мама, взглянув на них безо всякого интереса, процедила, что если они не оценили отличный французский гратин, в следующий раз подаст ливерную колбасу. Они оба поспешили похвалить еду, папа чмокнул маму в щеку, и она даже не отшатнулась. Стол был красиво сервирован: льняные салфетки, зажженные свечи. «Ненавижу вульгарность за столом», — как-то раз сказала мама. Папа погладил ее по бедру вместо ответа и тут же начал ковырять в зубах зубочисткой.

Последующие дни Фредерик жил в напряженном ожидании вечера. В школе он не мог сосредоточиться на занятиях, а все свободное время проводил с кроликами: вынимал их из клетки одного за другим, зарывался носом в мех, вдыхал их запах, давал им лизнуть свою руку и кормил вкусной едой. Наверное, он чувствовал, что у него нет шансов спасти им жизнь. Он нашел для ружья хорошее место, но недостаточно надежное, чтобы его не обнаружил опытный охотник.

Ему удалось продержаться пять дней. А потом папа вошел в комнату, стащил его с постели, перевернул матрас и вытащил ружье. Скорее всего, он давно уже знал, где оно лежит, и ему просто нравилось продлевать страдания сына.

Фредерик-ребенок исчез. Взрослый Фредерик оглянулся по сторонам и заметил, что на сцене — новая исполнительница, крупная певица по имени Белль. Он повернулся к Миранде, но ничего не ответил про кроликов: он знал, и она тоже знала, что ему никогда не удастся забыть этот эпизод из своего прошлого.

— К чему ты клонишь?

Это прозвучало грубо, и Миранда обиженно надула губы.

— Не разговаривай со мной в таком тоне. Я твой друг, и ты это знаешь. Даже больше чем друг. Именно поэтому я заговорила про кроликов — чтобы напомнить тебе, каково это — жить в страхе. Жизнь Эльсы Карлстен была сплошным страхом и унижением. Вы помогли ей. Неважно, каким способом, главное, что помогли. Ханс Карлстен мертв. Его вдова хочет заплатить за работу. И я знаю, на что мы потратим эти деньги.

— О чем ты?

Миранда нетерпеливо вздохнула:

— Какой ты непонятливый сегодня, Фредерик! Ну да ладно. Я всегда знала, что я — более разумная, чем ты. Подумай: если полтора миллиона разделить на три, тебе достанется полмиллиона. Это твоя часть гонорара. Понимаешь, что это значит? Это значит, что «Дворец Миранды», о котором мы мечтаем каждый вечер здесь, в «Фата-моргане», может стать реальностью. Ты же видишь, как хорошо у клуба идут дела. Михаэль гребет деньги лопатой. Идея проще простого. Это все равно что обзавестись машинкой для печатания денег. Наш собственный клуб, ты только представь! Я буду выступать для нас! Вместе с лучшими артистками, каких мы сможем отыскать. Стокгольм никогда еще не видел ничего подобного!

Фредерик хотел запротестовать, но она его перебила:

— Я прямо вижу это. Синий бархат. Хрустальная люстра. Мягкие кресла. Дизайн в стиле ретро. Телефоны на столиках, чтобы со столика номер пять можно было позвонить на столик двадцать три и пригласить кого-нибудь выпить вместе. Как в те времена, когда телефон еще не был чем-то само собой разумеющимся. Вежливый персонал. Вход только в костюмах с галстуками, чтобы публика выглядела прилично. Наш клуб будет пользоваться бешеной популярностью! Вечера с танцами. Лучшая музыка, эффектные номера. Фредерик, ты меня слушаешь?

Конечно, он слушал. Ему достаточно было закрыть глаза, чтобы увидеть перед собой «Дворец Миранды». Клуб, которого ему так не хватало в Стокгольме, клуб, владельцем которого он мог бы стать. С самыми модными тенденциями из Берлина и Парижа… принадлежащий только им двоим…

— Полмиллиона будет мало, — ответил он. — Этого едва хватит, чтобы снять помещение на короткий срок. А где взять деньги на ремонт? На мебель и аксессуары? Нам потребуется несколько миллионов, чтобы реализовать этот проект.

Миранда откинулась на спинку стула и допила то, что оставалось в бокале. Он словно ощутил, как горячительная жидкость течет ей в горло, обжигая.

— Я понимаю, — согласилась она. — Но кредит проще взять, когда у тебя уже есть какая-то сумма в наличии. Ты же знаешь, что все эти банковские кредиты только для богатых. К тому же полмиллиона — отличная приманка для инвесторов. И не забывай, Фредерик, что, помимо денег, у нас есть и другой, не менее ценный капитал.

— Какой?

Миранда прищурилась и улыбнулась ему. Зубы блеснули, как у щуки.

— Ты и я, Фредерик. Мы с тобой — наш самый главный капитал. Кто сможет устоять перед нашим обаянием? Кто усомнится в том, что мы сумеем создать самый лучший клуб в мире?

Миранда махнула рукой, и официант принес ей еще бокал вина. Красные губы полураскрыты, ресницы, слишком длинные, чтобы быть настоящими, трепещут от возбуждения.

— Агентство «Гребень Клеопатры» сделало свою работу. Клиент доволен. Кто знает, какие еще заказы вам поступят… Предприятие, «которое решит все ваши проблемы», — так звучит ваш девиз? Наивно, конечно. Но я вижу в вас большой потенциал. «Гребень Клеопатры» может стать весьма прибыльным. У людей столько проблем, требующих решения… Эльса нам это доказала, не так ли?

Глава двенадцатая

Мари сидела на диване, вертя в руках тарелку. Не в силах бороться с искушением, она провела пальцем по фарфору, собирая остатки крема от торта, и с наслаждением облизала палец. Она была так голодна, что, раскусывая миндаль, прикусила щеку, и вкус крови смешался со вкусом крема, но ее это не смутило. Может, жирный крем не станет оседать на бедрах, а прибавит округлости ее груди? «Она прекрасна», — всегда говорил Дэвид, но теперь она начинала в этом сомневаться.

Мари не стала включать свет, только зажгла несколько свечей, в свете которых скульптурная пара, казалось, кружилась в танце, а урна была похожа на живое существо. Мари сидела, уставившись на пламя свечей, и пыталась понять, что же имела в виду Эльса Карлстен, когда пришла сегодня в кафе.

«Почему я не испытала шока? — спрашивала себя Мари. — Почему, как только Эльса вошла в кафе и обратилась к нам с этой странной просьбой, я тут же поняла, чем все это закончится?» У нее не было объяснений этому феномену. Мари знала, что если Анна и Фредерик пытались держать себя в руках, то ей, наоборот, пришлось изобразить волнение. Тогда как она была абсолютно спокойна. И это пугало ее больше всего.

Мари пришлось извиниться и выйти. Она объясняла свое хладнокровие тем, что получила слишком сильную душевную травму. Дэвид разбил ей жизнь, превратил ее в бездушную куклу, одинокую и беспомощную. И безобидную. Или это только он так думает? В таком случае он ошибается. Человек без души всегда опасен. Вот почему во время прогулки она размышляла о том, как ведут себя безобидные люди.

Хорошо бы Фредерик оказался прав, и в смерти мужа Эльсы был никто не виноват. Естественная смерть. Ну конечно. Всему можно найти объяснение: переменам настроения, ссорам, скандалам, издевательствам… даже самоубийству.

Мари зажмурилась и почувствовала, как душа ее покидает тело, пересекает Северное море, пролетает над Британскими островами, Ирландией и приземляется на западном побережье. Клифден, Коннемара, ресторан «Русалка» в бывшем здании яхт-клуба. Душа влетела в окно, уселась за старый стол и уставилась на пламя свечи в стеклянной бутылке. «Свеча бедняка», — подумала душа и осталась сидеть.

Мари снова очутилась в прошлом. Огляделась по сторонам, отметила разномастные столы, полосатые скатерти, белые парусиновые занавески на окнах с разводами от морской соли — море находилось всего в нескольких метрах. Выглянув в окно, она увидела, как ветер качает лодки, пришвартованные к берегу, а два моряка плывут на резиновой шлюпке к судну, стоящему на якоре в отдалении. Пахло морем и едой из кухни. Мари заметила, что за столами собрались посетители, и встала, чтобы принять заказы.

Гости сегодня были приятные. Семья с взрослыми детьми, пара туристов с большими рюкзаками и молодая влюбленная парочка. Несколько постоянных клиентов уже заняли свои привычные места. Джозеф крикнул из бара, можно ли ему самому налить себе пива, а Мэтт раскрыл свежую газету, зная, что ему, не спрашивая, подадут дежурное рыбное блюдо. Эти двое, пожилые моряки с задубевшей от ветра и морской соли кожей, говорили мало и только по делу. Они принимали Мари такой, какая она есть, и любили — каждый по-своему.

Она прошла на кухню к Дэвиду. Он готовил рыбу и следил за картошкой. Она отметила его грязный фартук, спутанные, мокрые от пота волосы. Он заглянул в духовку, проверяя, готов ли пирог со спелыми сливами, а потом повернулся к ней, и Мари поняла, что перенеслась в те дни, когда они еще были счастливы вместе. Взгляд Дэвида был открытым и искренним, он улыбнулся, обнял ее и поцеловал.

— Три «рыбы дня». Два бифштекса. Думаю, гарнир им тоже понадобится, — сказала она.

— Все под контролем, — ответил Дэвид и, изобразив пару танцевальных шагов, засунул ложку себе за ухо и расхохотался, когда она выпала и шлепнулась на пол. Потом сделал глоток пива из бутылки, стоящей на столе. Мари начала вынимать чистые тарелки из посудомоечной машины, а он обнял ее сзади и прижался к ней крепко-крепко, так что она слышала, как бьется его сердце. Он поцеловал ее в мочку уха, и Мари бросило в жар. Дэвид пропел ей на ухо:

— As I was sitting by the fire, eating spuds and drinking porter, suddenly a thought came into my mind: I think, I’ll marry old Reilly’s daughter![8]

— Я отвечаю «да», хотя я и не дочь Рейли. — Мари хотела пошутить, но произнесла это слишком серьезно — ей с трудом удавалось сдерживать свои чувства. Дэвид заметил ее волнение, еще крепче обнял и снова запел:

— Ты мне нравишься такой, какая ты есть, Мари! Мы же договорились!

Он усмехнулся, но какой-то горькой усмешкой, отпустил ее и вручил тарелки с едой, сказав, что пора приниматься за работу. Она словно увидела себя и Дэвида со стороны: влюбленную парочку, которая открыла свой ресторан. И с улыбкой понесла тарелки другой влюбленной парочке. Наверное, эти двое любят друг друга так же, как она и Дэвид. А может, и нет.

Вечер выдался суматошным, но прибыльным. Одних посетителей сменяли другие, многие задерживались у бара выпить на дорожку. Ресторан закрылся далеко за полночь. Мари почти без сил доплелась на второй этаж и рухнула на матрас, не раздеваясь. Дэвид вошел следом и лег рядом, от него пахло жареной рыбой и ванильным кремом. Мари положила руку ему на живот и, отодвинув рубашку и фартук, погладила нежную кожу, удивляясь, как на ней могли вырасти такие жесткие светлые волоски. Его руки, худые, но сильные. Шея. Лицо. Рот. Голубые глаза. Светлые брови, похожие на перистые облака, тронутые по краям розовой зарей. Ее пальцы скользнули ниже. Сильные бедра. Шершавые колени. Труд и отдых. Разум и желание.

Тело Дэвида откликнулось на ласку, и полные бедра Мари тут же словно уменьшились, груди набухли, а волосы жидким золотом растеклись по плечам. Каждая ночь, проведенная с Дэвидом, была для нее эхом той первой ночи на скалах. Их тела слились, словно сделанные из податливой глины.

Мари долго не замечала, что по ночам ее любимый вставал и лепил, но однажды проснулась от яркого солнечного света и увидела, что его половина матраса пуста. Завернувшись в простыню, она на цыпочках пробралась в мастерскую. Дэвид стоял спиной к ней и лепил с какой-то отчаянной страстью. Мари поняла, что это вдохновение, которое еще несколько ночей будет гнать его из постели. Она посмотрела на скульптуру — два человеческих тела, слившихся в одно целое, и поняла, что именно вдохновляет Дэвида.

Он обернулся. Под глазами у него залегли темные круги.

— Сегодня поедем в Карну. Я должен кое-что тебе показать, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

— Можно мне сначала позавтракать? — спросила Мари, пытаясь вернуть его к реальности, но он ее словно не слышал.

— Мы поедем в Карну, — повторил он, и Мари поспешила одеться, умыться и почистить зубы.

Бегом — только бы не заставить его ждать — она слетела вниз по лестнице и едва успела налить себе стакан сока и схватить яблоко, как услышала его шаги на ступеньках. Мари натянула куртку и выбежала наружу. Солнце куда-то исчезло, небо затянуло низкими облаками. Если повезет, дождь пройдет стороной, но, скорее всего, сильного ливня не избежать.

Они молча проехали вдоль побережья, миновали Балликоннели и Раундстоун, Кашэль и Бертрабой-Бэй — места, где еще жив древнеирландский язык и дорожные указатели напоминают о другом времени и другой жизни. Сквозь залитые дождем стекла автомобиля угадывались зеленые луга и каменные стены. Мари думала о деревнях, где голод унес множество человеческих жизней, и о том, как те, кому удалось спастись, тоскуют по родине. Если ты жил в таких красивых местах, то будешь скучать по ним всю жизнь. Такой зеленый остров и такой бедный. Какая ирония. Мрачная страница в мировой истории.

Дворники работали беспрерывно, но сквозь лобовое стекло все равно ничего нельзя было разглядеть. Слава богу, дорога была свободна. Но все равно Мари вздохнула с облегчением, увидев наконец указатель «Карна». Они свернули на парковку рядом с бензозаправкой и магазинчиком.

Озябшая Мари плотнее запахнула куртку и выглянула в окно. Вылезать из машины не хотелось. Но Дэвид уже вышел, открыл пассажирскую дверцу и протянул Мари руку. Она приняла ее, зажмурилась от дождя, хлестнувшего в лицо, и натянула на голову капюшон.

Дэвид потащил ее за руку через улицу. Она не смотрела по сторонам и думала только о том, что он простудится, потому что не надел куртку. Потом разглядела у дороги маленькое кладбище. Дэвид повел ее вдоль забора. В ботинках у нее хлюпала вода, ноги застыли от холода, но она послушно прошла вслед за ним в калитку. Дэвид остановился и обвел кладбище взглядом.

Аккуратные ряды могил поросли высокой травой и выглядели заброшенными. Кресты, статуи и памятники. Ангелы, Дева Мария с Младенцем, Смерть, какой она являлась в видениях мученикам. Слова прощания на ирландском и английском. Зажженные свечи в стеклянных сосудах, увядшие цветы. Мари перевела взгляд на ближайший памятник, представлявший собой скорбящую Мадонну, и попыталась прочитать текст, но разобрала только имя. Кэтрин Мурилла Джойс. Родилась 28 июня 1965 года. Умерла двадцать три года назад. «Ей не исполнилось и двадцати трех», — успела подумать Мари, прежде чем поняла: кладбище действующее, родственники Кэтрин Джойс живут неподалеку, скорбят по дочери, сестре или возлюбленной и каждую неделю приносят ей на могилу свежие цветы.

Дождь припустил еще сильнее. Мари огляделась в поисках часовни или церкви. Дэвид сосредоточенно ходил между рядами могил, останавливаясь у надгробий. Мари пошла за ним. Ее одежда промокла насквозь, и зубы начали выбивать барабанную дробь. Обхватив себя руками, она шла вдоль могил, читая имена на памятниках, пока они не зазвучали хором у нее в голове: Бурке. Флаэрти. Уолш. О’Хэллоран. Имена… Скорбь и вера в вечную жизнь. «Молись за нас, Мария».

«Мария. Молись за нас». И вдруг камни превратились в живые существа. Они разевали черные пасти, шептали, шипели, кричали, рыдали, умоляя молиться о них. «Мария, молись за нас. Мария, помолись о нас. Помолись о нас, Мария. Мари. Мария. Мари».

— Дэвид, мне холодно. Давай вернемся в машину! Дэвид! Что ты хотел мне здесь показать?

Мари догнала его и схватила за рукав. Дэвид обернулся, и Мари увидела, что глаза у него сверкают, мокрые волосы облепили лицо, вода стекает по щекам. Он до боли сжал ее руки.

— Ты видишь то же, что и я? — прокричал он.

— Что вижу? — крикнула она, думая только об одном — как бы согреться. Он еще крепче сжал ее предплечья и тряхнул.

— Мужчины и женщины. Старые и молодые. Отцы и матери. Дочери и сыновья. Дети. Кого-то из них похоронили вчера, кого-то — полвека назад, но всех — навечно. Ты читаешь имена и думаешь: этот человек дожил до шестидесяти восьми, вон та женщина до восьмидесяти четырех, а тот подросток — всего до пятнадцати. Гадаешь, как они умерли. От болезни или от несчастного случая? От старости? Тело больше не хотело жить? Пытаешься представить, чем они занимались, как жили, где работали. Что думали и чувствовали? Что осталось от них: мысли? Воздух, которым они дышали? Желания? Есть ли у них наследники? О чем думают люди, когда читают эти имена? Если они вообще думают. Вот в чем вопрос. Мы знаем только одно: в конце концов все окажемся здесь. И никто не вернется. Останется лишь горе матери или тоска ребенка… Вот о чем я думаю, Мари. Не о том, куда они ушли, а о том, что после них осталось.

Он был очень взволнован.

— Знаешь, чего я страшусь больше всего, Мари? Оказаться на этом или любом другом кладбище, лежать под могильной плитой и слушать, как люди, не задерживаясь, проходят мимо. Останется лишь несколько бедных душ, которые когда-то знали меня и будут изредка навещать мою могилу. А потом и их память обо мне превратится в ничто, растворится во времени. Ты только представь: единственное, что останется от Дэвида Коннолли, это мысли, которые унесет ветром… как запах еды из кухни. «Дэвид? Да, он был хороший парень. Мы с ним рыбачили в детстве… Дэвид? Это не он держал ресторанчик в Клифдене сто лет назад?.. Дэвид… Интересно, он помирился с родными? Кажется, они не общались до самой его смерти. Даже на похороны не пришли…»

Все это сильно смахивало на спектакль, и Мари поспешила перебить его:

— Ты пытаешься сказать, что нужно жить одним днем, потому что никогда не знаешь, что случится завтра? В таком случае не было нужды привозить меня сюда. Мог бы сказать мне это в постели. Для меня главное — что я начала жить, только встретив тебя. Ты научил меня жить. Плевать на условности, терять над собой контроль… Я…

— Я не об этом, Мари, — покачал головой Дэвид.

— Тогда о чем?! — воскликнула она, пытаясь прогнать охватившую ее панику. Дэвид отпустил ее руки.

— Я говорю не о жизни, Мари! Все умеют жить, хотя не все хотят. Неважно. Черт с ними! Они довольны жизнью, и ладно. Но я — нет. Мне нужно другое. Чтобы люди запомнили меня навсегда. Я хочу жить вечно. Но не той жизнью, о которой нам говорят священники. «Мария, молись за нас». Мария. Богоматерь. Она не смогла помешать даже распятию собственного сына. Чем она может помочь мне, человеку, который не был своим родителям хорошим сыном? Ничем, Мари! Мне остается только верить в себя. В жизнь после смерти, которую я сам должен создать. Вот этими руками.

— Дэвид, ты простудишься! Пойдем в машину. Я готова тебя выслушать! Я хочу тебя понять! Но здесь мокро и холодно. Дэвид, пожалуйста!

Но он словно не слышал ее:

— Жаль, что не Бог решает, кому жить вечно. Я не говорю, что Бога нет. Я чувствую Его присутствие, когда творю. Это Он вдохновляет меня. Но это не Он, а люди решают, подарить мне вечность или нет. Чернь. Старый добрый Шекспир прав, хоть он и англичанин. Безмозглая чернь, которой нельзя доверять, решает, прославиться моим творениям или нет! Что о них написать, где выставить, сколько заплатить… Я отдан на суд толпы, которая тратит деньги на дерьмо. Безвкусное и бесполезное искусство, которое никому не дает ничего, кроме иллюзорного сознания собственной значимости. И я презираю их за дурновкусие, за примитивность. Но несмотря ни на что, я работаю для них. И жажду их признания, их денег. Я хочу, чтобы мои работы стояли в их домах, музеях и выставочных залах. Потому что тогда я не буду лежать под серым камнем с надписью «Коннолли» и люди не будут равнодушно проходить мимо! — выкрикнул он.

Мари повернула его лицо к себе и заставила посмотреть на нее.

— Дэвид, ты говоришь, что веришь в Бога, что не Он, а люди все решают. В этом нет никакой логики. Неужели ты не веришь, что Бог, присутствие которого ты ощущаешь, когда творишь, не в силах влиять на людей?

Дэвид погладил ее по щеке. Это прикосновение было ей неприятно. Лицо Мари исказила гримаса отвращения, но он ничего не заметил и снова заговорил, обращаясь к самому себе:

— Нет. И да. Я не верю, что Бог может влиять на людей. Во всяком случае, не напрямую. Наверное, он может задать человеку направление, внушить какую-то мысль… как в моем случае. Я знаю только одно: что-то должно случиться. Что-то особенное. Чудо. Сенсация. Что-то такое, что поразит чернь, что-то, чего она никогда не забудет.

Он обернулся и посмотрел в сторону моря. Мари проследила за его взглядом и увидела, что вода и небо сливаются на горизонте в сплошную серую массу. Она так замерзла, что не чувствовала ног. У нее пропало всякое желание говорить с Дэвидом. Она бросилась к машине. Памятники обступали ее со всех сторон. Ей казалось, что она слышит за спиной смех мертвецов. А потом раздался крик Дэвида.

— Тебе нравится в Карне, Мари?! Тут люди привыкли к смерти. Бог внушил им только одну мысль: как можно скорее отсюда убраться. Кто-то послушался совета и стал американцем. Кто-то остался здесь. Навсегда. Удобрил почву своими останками. И те и другие забыты навсегда.

Мари, не слушая его, подбежала к машине и схватилась за ручку дверцы, но та оказалась заперта. В отчаянии девушка дергала и дергала ручку, пока не услышала шаги Дэвида за спиной. Он спокойно отодвинул ее в сторону, открыл ей дверцу, обошел машину сзади, сел за руль и завел мотор.

Они долго молчали. Постепенно в машине стало теплее. Мари стянула ботинки и стала растирать онемевшие ступни руками. Дэвид заметил это и рассмеялся. Нормальным смехом. Он снова был с ней. В Раундстоуне они притормозили у одного из пабов и заказали горячее рагу с пивом. Они сели у камина и болтали о своем ресторане, пока не согрелись. Про Карну Дэвид больше не вспоминал.

Теперь, глядя на скульптуру, Мари пыталась понять, сколько лет прошло с тех пор. Четыре года? Пять? Она не могла вспомнить. Знала только одно: ей никогда не забыть того, что Дэвид говорил о Боге. Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что именно он имел в виду. Вот почему Мари не могла отказать Эльсе Карлстен. Она приняла решение. Вернуться в Ирландию. Ее место там. В ресторане «Русалка».

Глава тринадцатая

Анна направлялась к отцу с определенной целью. Гонорар, который они отказались обсуждать с Мари и Фредериком, поступил вчера. Ситуация казалась абсурдной.

Прежде чем выйти из кафе, Анна оглядела своих постоянных посетителей. «Фристаден» позволял им отвлечься от обыденной скуки и хоть немного порадоваться жизни. Бритта, торгующая картинами на рынке, в своих вечных вельветовых штанах. Филипп, алкоголик с трясущимися руками. Готфрид и Бэла. Ее любимые посетители. Похожие как две капли воды, они отличались только тем, что один всегда пил только черный кофе, а другой — только с молоком. Иногда ей казалось, так оно и бывает: добро и зло вместе образуют совесть. Ее совесть. Что она подсказывает? Можно ли ей доверять?

Анна крепче сжала руль и мысленно взмолилась, чтобы с папой все было в порядке. Полмиллиона крон — и он снова выздоровеет и будет радоваться жизни. Ей самой деньги не нужны. Как только они будут потрачены, можно представить, что все это было кошмарным сном.

Ее молитвы оказались напрасны. Грязная, вонючая квартира. Никаких следов присутствия социальных работников. Отец впервые не вышел на порог встретить ее и обнять. Он сидел в гостиной перед чашкой остывшего кофе и недоеденной булочкой.

— Так вот и сижу, — сказал он печально и, помолчав, добавил: — Бывали времена и получше.

Анна бросилась к нему, обняла, сжала его руки.

— Девочка моя, у меня такая тяжесть в груди. И со стулом тоже проблемы. Не хочу вдаваться в подробности.

Отец устал от жизни. Это было заметно его по глазам, немытым волосам, неприбранному виду. Анна, пытаясь скрыть шок, принялась за уборку. Слава богу, она сообразила взять продукты из кафе и наполнила ими холодильник. На неделю папе хватит. Они поели вместе, и лицо его порозовело. Потом он попросил вывести его на прогулку.

Оказавшись на улице, он глубоко вдохнул и сказал, что каждая такая прогулка кажется ему последней. А потом сразу попросил простить его за эти слова. Взял дочь под руку, пожаловался, что «ему в последнее время очень одиноко», и тут же добавил, что ничего от нее не требует.

— Я справлюсь. Я всегда справляюсь. А у тебя как дела? — спросил он, чтобы сменить тему разговора.

Анна мысленно отругала мать и сестру за то, что они отказались заботиться о папе, и коротко рассказала о «Гребне Клеопатры», не упоминая о заказе Эльсы. Поколебавшись, она сообщила о решении Фандиты пожить на барже у Грега. Папа сжал ее руку, зная, как тяжело ей приходится с дочерью.

— Он хороший парень, Грег. Он о ней позаботится. Не переживай! — Голос отца прозвучал, как в прежние времена, когда он был здоров. Анна подозревала, что он переживает из-за ее разрыва с Грегом, но не хочет вмешиваться в их отношения.

— Не волнуйся за меня, — попросила она, обнимая отца на прощание. Ее визит подбодрил его: он даже вышел в прихожую попрощаться. Наверное, это и заставило ее наконец решиться. Жизнь за жизнь. Другого выбора у нее нет.

Через пару дней она, Мари и Фредерик сидели в кафе и занимались делами фирмы. Проблемы у клиентов оказались не такими уж и сложными. Мари проверяла бухгалтерскую отчетность гостиницы для собак, а Фредерик мастерил полку для обуви. Анна разрабатывала схему питания и гимнастику для общества страдающих излишним весом. С режимом питания проблем не было, но вот с гимнастикой… Для нее самой единственным упражнением всегда было максимум достать бутылку вина с полки. Может, предложить им зарядку лежа в постели в качестве здоровой альтернативы..

Все трое работали молча, и Анну так и подмывало крикнуть, чтобы нарушить гнетущую тишину. Раньше они с Фредериком и Мари могли обсуждать все на свете. Но после истории с Эльсой друзья предпочитали молчать. Фредерик резко похудел, у Мари в глазах появился какой-то нездоровый блеск. «Как у ангела мести», — подумала как-то Анна и тут же ужаснулась этим мыслям. Мари? Да она и мухи не обидит. Хотя… она ведь воткнула ножницы в руку шефу… Нет! Анна гнала крамольные мысли прочь.

Они не сговариваясь решили считать смерть Ханса Карлстена естественной, и никто не порывался это оспаривать. И хотя Эльса считала иначе, они не разубеждали ее, чтобы не вызывать ненужных подозрений. И все же боялись — как убедиться, что это она убила мужа, так и узнать, что это сделал кто-то из них. Друзья молча согласились с тем, что Эльса считала их убийцами ее мужа, приняли от нее деньги и не хотели ничего обсуждать.

Как-то раз Мари спросила Анну, будет ли Эльса молчать о том, что ей удалось разузнать в больнице. Она познакомилась с разговорчивым кардиохирургом, и он сообщил, что вскрытие тела Ханса Карлстена не выявило следов насильственной смерти. Хотя сам он считал, что вскрытие теперь производят не так тщательно, как раньше.

Анна чувствовала, что долго не выдержит, ей хотелось выговориться. Она отложила в сторону блокнот с идиотским заголовком «Полезная утренняя прогулка» и отшвырнула ручку. Это резкое движение заставило Мари и Фредерика посмотреть на нее.

— Я больше не могу! Мы не правы! Надо было сказать Эльсе, что мы этого не делали! Объяснить, что ее муж умер естественной смертью, и мы не заслужили никаких денег. Я решила промолчать и принять деньги ради папы. Если его не положить в клинику, он умрет. У меня нет выбора — никто из родственников не хочет мне помогать. Я вижу в этом руку судьбы. Может, это не случайно произошло именно с нами? Может, Господь решил таким образом помочь нам с папой…

Фредерик и Мари посмотрели на нее удивленно, но она уже не могла остановиться:

— Это преступление — обманывать бедную женщину. Да и у налоговой инспекции могут возникнуть вопросы. Наверное, мне суждено отправиться прямиком в ад. Я всегда жила, не думая о других. Мое кредо: живи как хочешь, только не причиняй никому вреда. И я не считаю, что мы причинили зло Эльсе. Наоборот, мы помогли ей начать новую жизнь, взять инициативу в свои руки. Поэтому я решила, что мы имели право принять от нее деньги. Я готова помогать ей во всем, но деньги я возьму. Вам это кажется ужасным? — Она вопросительно уставилась на друзей.

Мари ответила первой.

— Нет, не кажется, — тихо произнесла она. — И если тебя это утешит… то я все время думаю о том же самом. Мы получили деньги за работу, которой не делали. Но мы готовы помочь Эльсе. Фредерик посоветует ей, как правильно распорядиться наследством. Я помогу с продажей дома и с перевозкой вещей. К тому же она сама хотела нам заплатить. Ей так легче. И на жизнь у нее останется вполне достаточно денег.

— Ты не представляешь, как я рада это слышать! — воскликнула Анна, чуть не расплакавшись от облегчения. — Я боялась, что вы меня возненавидите, будете считать паразиткой. Эгоистичной и аморальной, как говорит Фандита. Вы и моя семья мне очень дороги, и было бы ужасно, если бы вы подумали, что я хочу прикарманить эти деньги…

— Прекрати! — прервал ее Фредерик. — Ради бога, Анна! Я знаю тебя много лет. Да ты готова отдать нищему бродяге последнюю рубашку и пустить в дом первого встречного, если ему негде переночевать. Господи Боже мой! Здесь и сейчас, там, через стенку, пенсионеры едят и пьют за полцены. Ты — самый добрый человек в мире, и мы все это знаем. А еще знаем, как сильно ты любишь своего отца. Тебе не надо ничего нам объяснять! Да, мы все в шоке от того, что случилось, и это вполне естественно. Не каждый день заказывают убийство! — Фредерик пытался пошутить, но шутка вышла не слишком веселой.

— Но ты ведь тоже об этом думаешь, Фредерик, — прошептала Анна. — Я вижу, как ты исхудал. Что ты думаешь о деньгах? Ты их…

Он не дал ей закончить.

— Да, я их приму, — коротко ответил он. — Как и ты, я много думал об этом и должен признать: это невыносимо. Мы сидим тут в кафе и обсуждаем смерть. Причем смерть насильственную. Философ из меня никудышный. Но я тоже пришел к выводу, что мы помогли Эльсе начать новую жизнь, и если она хочет нам дать денег, пусть даст. А мы сделаем все возможное, чтобы помочь ей обрести счастье и покой. Я знаю, как потрачу свою долю.

— И как же? — поинтересовалась Мари.

Фредерик медлил с ответом.

— Я хочу создать то, что подарит людям радость, — ответил он осторожно. — Вложу их в музыку и танцы. Искусство учит людей творить добро. Оно делает их счастливыми. Я хочу, чтобы все были счастливы. Простите меня. Это звучит банально, и мне стыдно за себя. Но это мое мнение.

Анна подумала, что и сама рассуждала примерно в этом духе.

— Если Бог есть, — продолжил Фредерик, — то он сейчас смеется над нашими жалкими попытками решать людские проблемы — те самые, которые человечество не может решить уже не одно тысячелетие. Я с тобой согласен, Анна. И уверен, что эти деньги пойдут на добрые дела.

Мари обхватила себя руками.

— Я тоже думала, — призналась она. — О том же, что и ты, Фредерик. Что можно сделать людей счастливыми. И пришла к выводу: я никогда не была так счастлива, как когда мы с Дэвидом держали ресторанчик в Клифдене. Удовлетворение, которое я чувствовала, подавая вкусные блюда моим любимым посетителям, ни с чем не сравнится. Я была там намного счастливее, чем здесь, работая в офисе. Я хочу потратить деньги на ресторан. Вы мои лучшие друзья, и я знаю, что вы никогда не думали о собственной выгоде. Я не такая альтруистка, как вы. Но вы доказали мне, что мои желания тоже имеют право на существование. Вы научили меня быть собой.

Анна с Фредериком переглянулись. Они подумали об одном и том же: Мари редко вспоминала о жизни в Ирландии, разве что изредка роняла пару коротких мрачных фраз, не желая вдаваться в детали и отвечать на вопросы. Она ни разу не пригласила их в гости, пока жила там. Анне хотелось расспросить подругу, но она решила не торопить события. Мари сама все расскажет, когда придет время. Не стоит мучить ее вопросами.

Через пару дней Эльса Карлстен пришла к ним с большой сумкой, из которой достала три пухлых конверта. В каждом, по ее словам, лежало по пятьсот тысяч крон. Она добавила, что ей даже дом продавать не пришлось, хватило нескольких акций, о существовании которых она раньше и не подозревала.

— Если бы я знала… — вздохнула она и добавила, что им лучше самим решить, как объяснить все налоговой инспекции. Она скажет, что ей нужны были наличные на организацию похорон и на расходы по продаже дома.

Анна поразилась тому, насколько активной и сообразительной стала Эльса после смерти мужа. Она напоминала старинную чашу, которую хорошенько почистили от налета, и она снова засияла серебром. Анна спросила, не звонили ли ей из полиции. Эльса кивнула и поправила черную траурную шляпку с пером. Выглядела она очень элегантно, но рука, протянутая за кофе, подрагивала. Эспрессо с молоком и кардамоном. Как заказывали.

— Звонили. Сказали, что дело закрыто. Врачи провели вскрытие и, учитывая лекарства, которые он принимал, и наличие большой дозы алкоголя в крови, констатировали смерть от инфаркта.

В этот момент Юханна заглянула в дверь. Анна отметила ее чисто вымытые волосы. С каждым днем Юханна выглядела все более счастливой. Она извинилась за вторжение, нашла Анну глазами и сказала, что пришли двое клиентов и спрашивают, не занимается ли «Гребень Клеопатры» семейной терапией. Анна встала, заслонив собой конверты на столе, попросила передать, что можно зайти через полчаса, и закрыла дверь.

Эльса пригласила всех троих на похороны и распрощалась. Как только она вышла, все схватили свои конверты и спрятали. Фредерик теребил воротник рубашки. У него вырвалось: «Все закончилось. Закончилось», — повторил он, словно убеждая самого себя. Анна поняла, что он имеет в виду. Они получили деньги. Смерть Ханса Карлстена и вся эта абсурдная история остались в прошлом. Конец.

А для ее отца это только начало.

Глава четырнадцатая

Анна сидела на скамье и теребила в руках букет белых роз под монотонное бормотание священника. Церковь была красивая — белые стены, цветные витражи со сценами из жизни Иисуса, скромный алтарь с изящным подсвечником. Тут на всех нисходило умиротворение. Папе здесь бы понравилось, тогда как мама предпочла бы более аскетичную церковь на холме. «Тяжелыми трудами и тяжкими страданиями дается пропуск в рай», — примерно так она бы выразилась. А папа вздохнул бы и сказал, что неприлично уходить из храма сразу после начала проповеди.

Перед алтарем стоял простой гроб из темного дерева, украшенный скромным венком. Народу было мало. Анна перевела взгляд на передние ряды. Там сидели Эльса Карлстен и трое молодых мужчин, наверное, ее сыновья. Рядом — две женщины, видимо, их жены или подружки. Дети беспокойно ерзали на соседней скамье. Слева расположились несколько пожилых мужчин, возможно, коллеги покойного или соседи, а в самом последнем ряду — одинокий господин, который поздоровался с Анной еще во дворе.

«Да покоится Ханс Карлстен с миром, — подумала она и невольно добавила: — Эта церковь слишком красива для такого мерзавца, как ты». Священник говорил о покойном, стараясь выставить его как можно в более выгодном свете. А это было непросто. Если не упоминать про издевательства над женой и детьми, должностные преступления, приставание к секретаршам, алкоголизм и таблетки, оставался стандартный набор данных: место рождения, образование, брак, дети, работа и смерть.

Над алтарем были изображены Отец, Сын и Святой Дух. Анна заерзала на скамейке и задела Мари, сидевшую слева от нее, и Фредерика справа. Они тоже представляли собой триединство, только триединство вины, а не божественности. Вины не за то, что сделали, а за то, чего не сделали. За то, что не отказались от гонорара в полмиллиона каждому. Ее доля по-прежнему лежала в конверте.

Это мать приучила Анну, как и всех остальных членов семьи, постоянно чувствовать себя в чем-то виноватыми. Достаточно было полунамека, расстроенной мины или печального вздоха, чтобы все поняли, как маме плохо, и осознали, что именно они — тому причина, хотя и не могли припомнить за собой никаких проступков. «В доме такой бардак, у меня больше нет сил убирать, а вы мне не помогаете. Мне нужна домработница». — «Замечательная идея, я подыщу тебе кого-нибудь». — «Вас что, не устраивает, как я убираю?! Вы считаете, что я недостаточно занимаюсь домом?!» Анна слишком поздно поняла, что все это — лишь игра. Сестра догадалась раньше, но не обсуждала это с Анной. А потом было уже поздно.

Анне вспомнилось, как однажды они всей семьей пошли в церковь, а потом встретились с соседями, вышедшими покататься на коньках солнечным февральским днем. «Мы так замечательно провели время!», — радостно сообщили соседи. Мать отвела взгляд, поджала губы и процедила: «А мы были в церкви. Все вместе». С ударением на «все». Радость на лицах соседей померкла, плечи поникли под тяжестью вины. «Нам тоже следовало бы…» — читалось у них в глазах. И тогда мать гордо выпрямилась и удалилась со счастливой улыбкой на губах. Горе других всегда приносило ей радость.

Папа совсем не такой. Анна снова посмотрела на гроб. Священник говорил что-то про вечную жизнь, и на Анну вдруг нахлынули воспоминания о других похоронах, на которых она присутствовала тридцать лет назад. В сельскую церковь набилось много народу — всем любопытно было услышать, что пастор скажет о самоубийце, который повесился, не спросив разрешения ни у Бога, ни у прихода. Впереди сидела вдова с застывшей маской горя на лице, дети отчаянно рыдали во время всей церемонии отпевания. Мать Анны, напротив, с триумфом оглядывала людей, пришедших на похороны. Перед тем как гроб опустили в землю, пастор воздел к небу руки и сказал несколько слов о том, что, к сожалению, грех покойника закрыл тому путь в рай. Анна с ужасом смотрела, как гроб опускают в могилу, и представляла, как он проваливается вниз, вниз, вниз — в самую бездну, пока не окажется в горящем аду. И тут раздался голос ее отца.

Он вышел вперед, сложил руки, как для молитвы, и произнес слова, которые Анна никогда не забудет:

«Это Богу решать, куда отправится душа покойного после смерти. А наш дорогой пастор почему-то предпочел взять решение на себя».

Тогда отец был сильным. Прямая спина. Открытое лицо. Он ничего не боялся. Анна вспомнила свой последний визит к отцу. Как тот сидел в гостиной с выражением полной безысходности на лице. Ничего, скоро все изменится. Чувство вины исчезнет, папа будет здоров и доволен жизнью.

Анна снова задела Мари бедром. Речь священника подходила к концу. Он подал знак Эльсе и ее сыновьям, они встали, подошли к гробу и молча положили на крышку цветы. Остальные гости тоже начали прощаться с покойным, а орган заиграл псалом о бренности жизни. У Анны разболелась голова. К счастью, все закончилась, и можно было выйти на свежий воздух. Церемония в церкви показалась ей плохим спектаклем. Анна упрекнула себя за эти мысли: да кто она такая, чтобы судить об этом?

— Можно уже уйти? — тихо спросила Мари.

— Не знаю, — шепнула Анна в ответ.

К ним подошла Эльса.

— В соседнем помещении накрыт стол, — сказала она. — Я постаралась устроить так, чтобы те, кто отважится прийти на похороны, вдоволь поели и выпили на поминках. Как все прошло? Мне все это напомнило спектакль. Похоже, никто из здесь присутствующих не скорбит о покойном. Печально, но это так. Да и я сама прощалась скорее не с мужем, а со своей старой жизнью, и приветствовала новую. Вот почему я хотела, чтобы вы присутствовали. И на поминках тоже. Я хочу познакомить вас с моими сыновьями.

Анна в панике огляделась по сторонам.

— Вообще-то у нас много дел… — начала она, но Эльса ее перебила:

— Пожалуйста. Я на вас рассчитывала. И ради вас устроила такое пиршество. И я вовсе не так спокойна, как кажется. Я выпила кучу таблеток. Без вас мне не справиться.

— Мы идем, — заявила Мари и последовала за Эльсой, не дожидаясь друзей.

Анна затылком чувствовала учащенное дыхание Фредерика. Она обернулась и взяла его под руку.

— Успокойся, — прошептала она и прижалась к нему. Эльса расслышала ее слова, но приняла их на свой счет.

— Я постараюсь, — сказала она и огляделась по сторонам. — Я поклялась себе, что теперь всегда буду спокойна.

Анна пошла вслед за Мари. Эльса рассказала, что дети хотят ей помочь, и младший задержится тут, чтобы продать дом и решить остальные проблемы.

Нагнав остальных, они сняли верхнюю одежду и присели за красиво накрытый стол: там были салат, хлеб, мясная нарезка и хорошее вино. Мари оказалась рядом с сыновьями Карлстенов, Фредерик — напротив Эльсы, а Анне досталось место в конце стола рядом с пожилым господином, который с ней здоровался. Теперь он повернулся к ней и представился:

— Мартин Данелиус. А вы, вероятно, Анна. Красивое имя. Мою жену тоже зовут Анной. Когда-то она была стройной, как и вы. И волосы у нее были такие же красивые. И та же радость в глазах. Простите старика, мне очень приятно смотреть на такую очаровательную женщину, как вы. Это дает мне силы жить.

Анна подумала, что комплимент несколько двусмысленный, но в устах старичка он прозвучал вполне безобидно. Она улыбнулась и хотела его поблагодарить, но тут Эльса постучала о бокал вилкой, призывая всех к вниманию. Она была в ярко-синем платье с отделанным белой лентой воротничком. Совсем не траурный наряд. Анна подумала: как быстро эта женщина преобразилась.

— Я не буду долго говорить, — начала Эльса. — Желаю всем приятного аппетита. Здесь присутствуют мои дети и их семьи. Большое им спасибо за поддержку. А еще я хочу поблагодарить друзей, протянувших мне руку помощи в тяжелую минуту.

Эльса сделала паузу, и на ее лице появилась такая грусть, словно она вот-вот разрыдается. Анна оглядела собравшихся. Интересно, хоть кто-то из них знал, что творится дома у Карлстенов? Сыновья должны были знать. Их жены тоже. Но коллеги? Соседи? Приятный пожилой господин, сидящий рядом с ней? Или все они видели лишь аккуратный фасад и даже не подозревали о том, что творится за стенами этого обычного шведского дома? Наверное, Эльса из страха перед мужем-садистом не отваживалась рассказать о своей «семейной жизни» друзьям. Теперь ей больше нет нужды притворяться, что все было хорошо, теперь она, как сама выразилась, свободна!

Свободна. Странно, что смерть одного человека может означать свободу для другого. Впрочем, наверное, Анна слишком наивна. Одни искренне оплакивают своих близких, другие радуются их кончине. Нередко наследники, пока священник говорит о вечной жизни, подсчитывают, сколько им достанется. Вечная жизнь их интересует гораздо меньше, чем земная, да еще и при деньгах. Человек во многих отношениях — существо примитивное.

Ей вспомнился Грег. Он обожал море и был опытным дайвером. Побывал во всех уголках света, изучал подводный мир и часто говорил Анне, что это придает жизни остроту ощущений. Для Грега дайвинг был не спортом, а скорее мироощущением. Оказавшись под водой, он забывал о существовании цивилизации. И именно благодаря этому жил настоящим и на суше тоже.

Анна знала, что ей никогда больше не удастся встретить человека, настолько независимого от общественных устоев, правил поведения и других людей. Грег с мокрыми кудрями до плеч. Вечно загорелый, с ожерельем из ракушек на шее. Грег, которого она так мечтала снова увидеть. Грег, который радовался скорому приезду Фандиты. Может, она уже уехала к нему, и сейчас они на барже в Амстердаме отмечают ее приезд.

Анна сглотнула и заставила себя прислушаться к словам Эльсы.

— …Как я уже сказала, то, что случилось с моим мужем… заставило меня еще раз вспомнить, как важно жить настоящим, не заглядывая в будущее и не вспоминая о прошлом. Это главное — не думать о прошлом. Свеча нашей жизни горит, пока кто-то ее не задует. И никому неведомо, когда именно это произойдет. Нам известно только настоящее. Вот почему я желаю всем вам на время забыть, почему мы здесь собрались, и насладиться угощением. Приятного аппетита.

Эльса всхлипнула и высморкалась. Сидящие за столом оживились. Блюда стали передавать по кругу, бокалы наполнились вином и водой. Анна попыталась отвлечься от мыслей о Греге. Сосед протянул ей блюдо с канапе, и она подумала: «Хорошо, что Эльса не попросила организовать поминки в моем кафе, — это было бы уж слишком». Рука ее сама потянулась к бутылке. Анна наполнила бокал и чокнулась с соседом, который любезно подставил свой. Они принялись за еду. Через какое-то время Мартин Данелиус вытер рот салфеткой и повернулся к ней.

— Какая хорошая идея пришла Эльсе в голову. Она разумная женщина, я всегда это знал. Мы с ней старые друзья. Познакомились в поездке много лет назад и с тех пор поддерживали связь. Даже встречались иногда. Я имею в виду, мы втроем — Эльса, я и моя жена. С Хансом мы почти не общались.

Анна оглядела своего случайного собеседника и решила, что его отличительное качество — заурядность. Среднего роста, лысоват, с широким лицом и самыми обыкновенными чертами лица. Фигура у него была крепкая, что наводило на мысли о том, что, вероятно, он занимается физическим трудом на свежем воздухе. От него веяло чем-то простым и уютным. «Любовью, — подумала Анна. — Этот мужчина умеет любить». Мартин Данелиус заговорил снова:

— Потом остались только мы с Эльсой. Моя любимая Анна несколько лет назад заболела и с тех пор не живет дома. Она… лежит в больнице… и не замечает ничего вокруг себя… — Его губы задрожали. Старик снова вытер их салфеткой, наверное, чтобы успокоиться. — Я знаю, что требую слишком многого. Нужно быть благодарным за те годы, которые мы с Анной провели вместе. Не всем выпадает такое счастье. Мы с ней познакомились еще в школе. Никогда не забуду ее косички с бантами и глаза, яркие, как драгоценные камни. Она была такой озорной и смешливой. Но не стану утомлять вас историей моей жизни. Я только хотел сказать, что она бегала по двору, когда другие девочки стояли, боясь испачкать платьица. Нет, моя Анна — особенная.

— Мне это знакомо, — вырвалось у Анны. Мартин рассмеялся.

— Я так и думал. Как увидел вас, сразу понял, что вы похожи на мою Анну, и дело не только в имени. Некоторых женщин — не сломить, как ни пытайся. Я никогда и не пытался. Влюбился в Анну с первого взгляда и люблю ее до сих пор. А вы верите в вечную любовь? В то, что двое людей могут быть созданы друг для друга? Как пробка для бутылки или крышка для кастрюли?

Улыбающийся Грег с мокрыми после купания волосами снова возник у Анны перед глазами. Это был словно удар. Она хотела что-то ответить, но смогла только еле слышно прошептать:

— Нельзя быть на сто процентов уверенным, что именно вы созданы друг для друга и только с этим человеком можете быть счастливы. Но, разумеется, когда двоим хорошо вместе, у них порой возникает такое ощущение…

Но Мартин Данелиус ее не слушал.

— Некоторые думают, что любить — значит быть счастливым всегда, каждый день. Но это не так. Любовь — нечто большее, чем просто быть вместе. Это тоже работа. Мне смешно, когда какие-то юнцы дают так называемые рецепты «как удержать любовь». Все это такая же глупость, как диеты, на которых сидят женщины, чтобы «встретить того самого, единственного». Посмотрите на меня. Я никогда не занимался спортом, но всегда много работал и правильно питался. И танцевал. Мы с Анной обожали танцы. И у нас было на них время, ведь мы не читали все эти глупости о том, что надо делать, чтобы найти свое счастье, а просто были счастливы, и все.

Анна подлила вина в бокал и, взяв блюдо, которое ей передали, положила в тарелки себе и соседям куски индейки. Попробовала кусочек. Мясо было превосходное, с привкусом чернослива, но почему-то ей стало трудно глотать.

— Вижу, вы действительно были счастливы.

Мартин Данелиус кивнул. Анна чувствовала, что слова старика о любви пробудили в ней то, о чем она старалась забыть. Похороны, мысли о церкви, воспоминания о детстве, переживания за Эльсу — все это вкупе с событиями прошедших нескольких недель встало в горле комом, который мешал дышать. Она нашла взглядом Мари, та болтала с одним из сыновей Эльсы, симпатичным брюнетом. Анна попыталась привлечь ее внимание, но Мари не замечала ее взгляда, полностью поглощенная трапезой и беседой. Фредерик ковырял вилкой у себя в тарелке, не поднимая глаз и ни с кем не разговаривая.

— У вас есть дети, Анна?

— Да, дочь. Ей двадцать два года. Ее имя Фандита, но она предпочитает, чтобы ее звали Фанни.

Мартин Данелиус улыбнулся:

— Никогда бы не подумал, что у вас такая взрослая дочь. Вы выглядите так молодо. А Фандита — очень красивое имя. Экзотическое. Мы тоже придумали красивые имена для наших детей. Дочку назвали бы Марианной, а сына — Андерсом.

Анна заметила, что лицо ее нового знакомого помрачнело, и догадалась, что детей у него нет. Она ничего о нем не знала, но чувствовала, что он очень честный и искренний человек, который никогда не играет чувствами других. То, что они с женой не могли иметь детей, было для него настоящим горем. Но даже это скорее только укрепило его в мысли, что жизнь надо принимать такой, какая она есть, без подсластителей и приправ.

— У нас нет детей, — подтвердил ее догадку Мартин. — Мы пытались много раз, вероятно, кто-то из нас двоих бесплоден. В те времена еще не было тех методов, которые известны сегодня. Да и нам было стыдно рассказывать врачам о таких интимных вещах. Они задавали вопросы, на которые неловко отвечать, а мы не хотели, чтобы кто-то совал нос в нашу личную жизнь. А теперь мне иногда кажется, что мы были лишены возможности иметь детей не случайно. Наверное, каждому отмерено определенное количество счастья, и нашей с Анной дозы хватало только на нас двоих.

— Как поэтично.

— Поэтично? Да, возможно. Анне бы это понравилось. Если кто из нас двоих и был поэтом, так это она. Я — простой парень. Работал в саду, предпочитая растения книгам. Корни, почва, погода. Может, и в этом есть своя поэзия, но я ничего такого замечал. А вот Анна обожала читать. Она работала библиотекарем. Мне кажется, книги заменили ей детей. Но она не была замкнутой, напротив, очень открытым человеком. Мы много путешествовали. Когда не надо заботиться о детях, можно посмотреть весь мир. Мы поднимались в горы, жили в маленьких отелях, ездили на поездах, общались с местными жителями. И никогда не задерживались подолгу в одном месте.

Подошла официантка, чтобы убрать тарелки и принести кофе и десерт. Анна видела, что Мари смеется. В зале царила приятная атмосфера. Никто не вспоминал о Хансе Карлстене.

Словно прочитав ее мысли, Эльса приподняла бокал. Мартин накрыл руку Анны своей.

— Все началось постепенно, — он словно торопился закончить свой рассказ. — Мы собирались в Бразилию, и я попросил Анну достать разговорники, но она не помнила, куда их положила. Мы нашли их на обычном месте в книжном шкафу и вволю посмеялись. «Стареем», — констатировали мы, и Анна напомнила, что ей в прошлом году исполнилось семьдесят пять. В моих глазах она оставалась красавицей. Густые волосы, пусть и с проседью. Та же стройная фигура, что и прежде. Мы поехали в Бразилию. И все было чудесно, только Анна все время что-нибудь забывала. Однажды даже заблудилась по дороге к отелю, хотя всегда отличалась хорошей памятью. В другой раз захлопнула дверь и осталась в коридоре. Мелочи. Ничего серьезного. Так мы думали.

Мартин сделал паузу, словно подбирая слова.

— Я должен был обратить на это внимание, — продолжал он. — Должен был. Память отказывала ей все чаще и чаще, и мы больше не смеялись по этому поводу. Да и как посмеешься, когда пропадают деньги, или она забывает выключить плиту, или прожигает дырки в одежде утюгом. Или не может найти дорогу домой, возвращаясь из магазина за углом. Болезнь Альцгеймера поражает в этом возрасте многих, но у меня не укладывалось в голове, что это может случиться с моей Анной. Мы часто видим только то, что хотим видеть, не так ли?

Он вопросительно посмотрел на собеседницу. Его выцветшие серые глаза напоминали мутное стекло.

— Наверное, мы просто стараемся не замечать того, что может причинить нам боль, — предположила она.

В ушах у нее звенел голос Фандиты: «Знаешь, каково быть дочерью такой, как ты?» Анна запустила руку в волосы, пытаясь заглушить голос дочери, но не смогла. «Я хочу быть обыкновенной». «Я уеду к папе на баржу».

— Думаю, так оно и есть. Естественно, все мы боимся боли и страданий. Предпочитаем верить в хорошее, а не в плохое. Это в природе человека, — продолжила она, пробуя малиновый шербет, который поставили перед ней.

Мартин Данелиус вздохнул.

— Если бы вы только знали, как я боролся за жену. Заставлял ее все запоминать. Тащил на улицу, когда ей хотелось полежать. Но тело ее больше не слушалось. Она все время чувствовала усталость. Исхудала. Не могла о себе позаботиться. И я вынужден был сдаться. После пяти лет тяжелой борьбы я позволил ей переехать в дом престарелых. Это был самый тяжелый день в моей жизни. По-моему, это учреждение называется как-то по-другому. Оно и правильно. Как такое место может быть «домом»? Мы с Анной до этого ни разу не расставались надолго. Первые месяцы она пыталась вернуться домой. Бродила по коридорам. Однажды зимой, когда медсестра забыла запереть дверь, вышла на улицу и чуть там не замерзла. Потом наступила апатия. Теперь она только сидела на стуле, отказывалась разговаривать и принимать пищу.

Слеза поползла по дряблой щеке старика. Анна накрыла его руку своей, и он ответил ей слабым пожатием.

— Уже три года она лежит в больнице без сознания. У нее случился удар, и теперь ее кормят физраствором из капельницы и несколько раз в день переворачивают, чтобы не появились пролежни. Анна всегда была такой бодрой и самостоятельной, а теперь лежит там на попечении чужих равнодушных людей. Конечно, я часто навещаю ее: сижу рядом, держу за руку, глажу по голове и шепчу, что буду любить ее вечно. Но она меня не слышит. Я всегда верил в Бога и благодарил Его за то, что Он подарил мне мою любимую Анну и нашу прекрасную жизнь, но сейчас, сейчас я не знаю, во что верить… За что Он наказал нас, Анна? Почему разлучил? Тело, лежащее на больничной койке, не имеет ничего общего с моей Анной. Если бы это была она, то ответила бы мне. Но она не отвечает. Не пожимает мне руку, не вздыхает. Только ресницы подрагивают иногда. Ее душа улетела. Исчезла. И ждет мою. Я рассказываю вам все это, Анна, потому что думаю, вы можете мне помочь.

Он придвинулся к ней и понизил голос. Анна оглянулась по сторонам, но никто не обращал на них внимания.

— У нас с Анной не было запретных тем, и мы обсуждали все на свете, в том числе и смерть. И хотя мне всегда неприятно было думать о неизбежном конце — я обожаю жизнь во всех ее проявлениях, мы все равно говорили о том, кто из нас уйдет раньше. Я не представлял себе жизни без Анны, но у нее было другое мнение. Она говорила, что если умрет первой, то будет ждать меня на берегу, чтобы вместе отправиться на ту сторону. Не правда ли, красивая мысль? Мою жену никогда не пугала «неизбежность конца», как она сама это называла. Она боялась только болезни. Не хотела стать зависимой от других людей, беспомощной и несчастной. Считала самым большим позором оказаться у кого-то на шее, быть не в состоянии позаботиться о себе. А больше всего — лежать без сознания и не понимать, что происходит вокруг. По иронии судьбы именно это с ней и случилось. Однажды она взяла с меня обещание: если она когда-нибудь утратит рассудок, я должен помочь ей умереть. «Обещай мне это, Мартин, — потребовала она. — Положи руку на Библию и поклянись».

Мартин еще больше понизил голос, теперь он говорил почти шепотом:

— Не самое приятное обещание в жизни, фрекен Анна, — поклясться перед Богом, что поможешь любимой женщине уйти из жизни. Мне было страшно, когда я произносил это, но я не верил, что все это серьезно. Анна не раз напоминала мне об этом обещании, повторяя, что больше всего на свете боится старости и болезни. Разумеется, она заметила, что у нее начались проблемы со здоровьем. Потому и заставила меня поклясться на Библии в том, что я помогу ей переправиться на ту сторону, когда она больше не захочет жить. Когда я произносил слова этой клятвы, ладонь у меня горела. Ведь я глубоко верующий человек. Вы меня понимаете?

«Чей Бог обжег ему руку? Мамин или папин?» — мысленно спрашивала себя Анна. Она знала, что может выбрать любой ответ на этот вопрос, в зависимости от того, какие чувства вызвал в ней рассказ старика. Это мог быть как Бог мести, говорящий, что не человеку решать судьбу других, так и Бог любви, который хотел его поддержать.

— Это, конечно, очень нелегко для вас обоих, — сказала она, стараясь не думать о том, что за вопрос он хочет ей задать.

— Нелегко? Можно и так сказать. Кто-то решит, что эгоистично брать такую клятву с того, кто тебя любит. Я бы не стал требовать того же от Анны. Не хотел, чтобы ей пришлось когда-нибудь принимать решение, жить мне или умереть. Но я был здоров, когда давал обещание, а Анна — уже нет. С тех пор я ношу в себе эту клятву. Я думал об этом вчера, когда навещал жену в больнице. Буду думать сегодня и завтра. Пока это не случится.

У Анны все сжалось внутри. Она подняла глаза на Мари, и на мгновение их взгляды встретились. «Помоги мне!» — хотелось ей крикнуть подруге, но та ответила безразличным взглядом и тут же отвернулась к своему соседу. А Фредерик уже ушел.

Мартин допил кофе, но не притронулся к шербету. Розовая масса колыхалась на тарелке, и Анна вдруг представила, как она темнеет на глазах, набухает, переваливается через край и заливает стол. Она покачала головой и сделала глубокий вдох. Инструкции Грега звучали у нее в голове: «Сделай глубокий вдох, если захочешь вынырнуть на поверхность».

— Я не понимаю… — начала она, но Мартин ее перебил:

— Я сказал, что мы с Эльсой старые друзья. Живем в одном городе и знаем, что происходит в наших семьях. К сожалению, нам удавалось встречаться, только когда ее муж был в отъезде. Мы обедали вместе или работали в саду. Ее муж был страшный человек. Вам это известно, Анна. Поэтому я к вам и обращаюсь. Ханс пил и издевался над Эльсой. Мы с женой поддерживали ее, как могли. У нее чудесные дети. — Мартин вздохнул и перевел взгляд на сыновей Эльсы. — Особенно младший, Лукас. Старшие, как только достигли совершеннолетия, сбежали из дома, оставив Эльсу страдать от издевательств мужа-тирана. И я не могу их осуждать: редко кто наделен терпимостью к окружающим, да и самим им тоже доставалось от отца. Они почти не навещают мать, а вот Лукас никогда о ней не забывает.

— Это он сидит рядом с моей подругой?

Мартин кивнул.

— Да, это Лукас. Похоже, они с вашей подругой поладили. Это было бы хорошо. Он ведь так и не женился. И мне кажется, не потому, что нет желающих, а потому что сам не хочет. Лукас симпатичный и очень умный. Он адвокат.

Лукас и Мари смеялись. Анна повернулась к соседу, чтобы спросить, какими именно делами занимается младший сын Эльсы, гражданскими или уголовными, но не успела. Мартин снова заговорил:

— Последние годы Эльса тоже меня поддерживала. Она единственная, кому я мог довериться. Она все знает о ситуации с Анной и о моей клятве. Ходила со мной в больницу и видела, в каком состоянии находится моя жена. Это ее очень расстраивает. Я в свое время предлагал Эльсе уйти от мужа, но она не решилась переехать к нам, потому что боялась его гнева. Она не осмеливалась заявить на него в полицию или попросить развода. Но потом она нашла решение…

Анна встретилась с Мартином взглядом. Она смотрела на него не моргая, чтобы не показать, что ей стало страшно от этих слов. Но понимала, что Мартин видит ее насквозь. И, как ни странно, на его лице не было ни гнева, ни обвинения, только мольба. Она видела перед собой старого человека, отчаявшегося, нуждающегося в ее помощи, умоляющего… Мартин взял ее руки в свои:

— Эльса пригласила меня к себе домой пару дней назад и угостила потрясающими пирожными, которые купила в вашем кафе, Анна. И рассказала о «Гребне Клеопатры». О том, что вы помогаете людям решать проблемы. И ваша работа приносит ощутимые результаты, один из которых мы сегодня и наблюдаем, если можно так выразиться. И я хочу спросить. Я не миллионер, но у меня есть деньги, точнее, земля, которую можно продать… то есть я могу заплатить вам столько же, сколько Эльса, или даже больше. Принимая во внимание специфику ситуации и двойное вознаграждение… я спрашиваю… не поможете ли вы и мне тоже?

Глава пятнадцатая

Медный чайник сверкал как золото, большая деревянная хлебница и блюдо пятнадцатого века придавали помещению почти домашний уют. Мари посмотрела на витрину и отметила, что сандвичи с ветчиной и пирог с курятиной почти закончились. А вот меренги, корзиночки с малиной и шоколадные пирожные по-прежнему лежали на большом блюде, да и к лимонному торту почти никто не притронулся.

К концу дня в кафе всегда было много тех, кто хотел перекусить или просто отдохнуть после работы. Мари пришла к самому закрытию. После поминок к ней подлетела Анна и нервно прошептала: «Надо поговорить». Мари это удивило, и мысли о странном поведении подруги мешали ей думать о Лукасе Карлстене, с которым она познакомилась на поминках.

Когда Мари в последний раз ощущала нечто подобное? Очень давно. Нет, это все равно не сравнить с тем, что она испытала, впервые услышав игру Дэвида на флейте. Тогда мелодия проникла ей в самое сердце, и Мари была готова на что угодно, лишь бы разделить с Дэвидом его странную жизнь. Лукас Карлстен, напротив, заставил ее мечтать об уютных домашних вечерах перед пылающим камином с хорошей книгой и бокалом коньяка, как в рекламе по телевизору.

Во время отпевания Мари пыталась анализировать свои чувства, искала в себе раскаяние, но нашла только равнодушие. Церемония прощания с покойным, конечно, была печальной, но не оттогб, что человек умер, а скорее оттого, что по нему никто не скорбит. Все чувствовали не горечь утраты, а пустоту, которая только усилилась с его смертью.

Сначала Мари сидела, уставившись в затылок Лукасу Карлстену, потом перевела взгляд на простой крест над алтарем. Распятая фигура Христа выглядела какой-то беспомощной в своей наготе, и трудно было поверить, что Он способен помочь Мари. Но она все равно сложила руки, склонила голову и начала молиться, чувствуя бедром тепло, исходящее от Анны. «Господи, пусть он посмотрит на меня, а не на Анну. Господи, дай мне хоть толику ее привлекательности». Мари подняла голову и сама усмехнулась своей глупости. Наверное, из всех молитв, что сегодня услышал Бог, эта — самая жалкая.

Потом она вознесла еще одну молитву — благодарственную: Он-таки помог ей оказаться в зале для поминок раньше Анны. Лукас Карлстен стоял у гардероба, когда Мари вошла. Он обернулся, взял ее пальто, не говоря ни слова, повесил его и протянул ей руку, представившись.

— Мари Модин, — ей удалось выговорить это спокойно и пожать руку, такую теплую и сухую, словно ее держали у горящего камина.

Лукас кивнул.

— Я знаю, кто вы, — произнес он. — Вы работаете в фирме, которая помогла моей маме с продажей дома. Я хотел бы поблагодарить вас от себя лично и от всей семьи. Мне жаль, что мы не смогли ей помочь, но… что было, то было. У вас какое-то оригинальное название? Что-то связанное с Древним Египтом?

— «Гребень Клеопатры», — сказала Мари странно чужим голосом.

Вдруг он что-то подозревает? Что, если он знает куда больше о том, что связывает его мать с «Гребнем Клеопатры»? И намекает, что он и его братья могли и сами помочь Эльсе. Мари хотелось защитить фирму, но она вовремя передумала. У Лукаса открытое и честное лицо. Наверное, он просто хотел быть вежливым, а может, действительно заинтересовался их деятельностью.

Потом она тайком изучала его. Очень привлекательный мужчина: высокий, сильный, с густыми темными волосами, которые вряд ли поредеют с возрастом. Глаза — зеленые, а острый нос и большой рот придают его лицу какую-то милую неправильность, так что он сразу внушает доверие. Наверное, пациенты охотно доверились бы доктору с таким лицом, подумала Мари.

— Простите, если я несколько прямолинеен, — продолжил он. — Но я адвокат, и естественно, занимаюсь финансовыми делами в нашей семье, хотя, должен признаться, отец был от этого не в восторге. Теперь у меня будет возможность помогать матери.

И снова в его словах можно было усмотреть скрытую угрозу. Но Мари по-прежнему не увидела в его лице ничего, кроме тревоги за мать. Она пробормотала, что с удовольствием поможет ему во всем, но в голове билась мысль: а вдруг он знает о гонораре? Лукас Карлстен не дурак, чтобы не заметить, как из отцовского наследства пропало полтора миллиона. Но Эльса сделает все, чтобы скрыть, на что пошли эти деньги.

Мари огляделась по сторонам. Кафе уже опустело. Когда она пришла, не было ни одного свободного места, и ей пришлось устроиться в глубине зала. Оттуда можно было наблюдать, как Юханна суетится, принимая заказы. Она задержалась у столика около окна. Молодой человек что-то сказал ей, и Юханна рассмеялась. Мари отметила, что она выглядит намного лучше, чем пару недель назад. Интересно, что тому причиной: новая прическа? Мари дотронулась до своих волос и с благодарностью подумала о Дэвиде, который настоял, чтобы она их не стригла. Пусть растут, сказал он, как лес вокруг замка Спящей Красавицы.

Наконец все посетители исчезли, и Ю убрала со столиков посуду. Она кивнула Мари на прощание и со словами «увидимся завтра» исчезла. Мари осталась во «Фристадене» одна. Она сидела, не в силах подняться с места, хотя пообещала Ю спрятать оставшиеся пирожные и сандвичи в холодильник. Обводя взглядом зеленые стены и старую мебель, Мари гадала, что же хотела сказать ей Анна. Та была так взволнована, что Мари чувствовала: хороших новостей можно не ждать. Она провела пальцем по красно-белой клетчатой скатерти и вспомнила про двух пенсионеров, которые играли в шахматы, когда она пришла. Один из них встал, чтобы выйти в туалет, и чуть не споткнулся об ее сумку. Мари попросила прощения за то, что поставила сумку в проходе, он ответил: «Ничего страшного». А потом вдруг остановился перед ней.

— Ты молода, но в твоих глазах — старость. Берегись, иначе состаришься прежде времени, — сказал он.

Мари недоуменно уставилась на него, а он добавил:

— Есть дороги, по которым не стоит идти, даже если случайно там окажешься. Проиграв, всегда можно вернуться домой, а значит, не стоит заходить слишком далеко.

Старик покачал головой, поднял руку и легонько погладил ее по щеке. Рука у него была прохладная. Мари захотелось положить голову ему на плечо и забыть обо всех проблемах. Но это был лишь минутный порыв. Старик ушел и вскоре вернулся к шахматной партии, полностью погрузившись в это занятие. «Наверное, они братья, — подумала Мари про него и его партнера, — уж больно похожи друг на друга».

Темнота сгущалась. Мари зажгла на столике свечи. Послышался звук открываемой двери. Ей стало страшно, но это была Анна. Она не успела переодеться после похорон, и на ней все еще был «траур» — темно-зеленая юбка, синяя туника и ремень, украшенный ракушками. По сравнению с этим нарядом строгий черный костюм Мари смотрелся как неудачная покупка из секонд-хенда.

— Ты меня напугала, — Мари попыталась улыбнуться, но это у нее плохо получилось.

— Извини, я не хотела.

Анна бросила сумку в одно из кресел, прошла на кухню и вскоре вернулась с двумя дымящимися чашками. Мари посмотрела в свою: как всегда, кофе был разбавлен молоком и посыпан тертым темным шоколадом. Пригубив напиток и ощутив вкус ванили, Мари подумала, что надо будет включить такой кофе в меню «Русалки».

Анна села напротив и сделала глоток.

— Ты была в хорошем настроении на поминках. Кто этот мужчина — сын Эльсы?

Мари вспыхнула.

— Да, — ответила она как можно более спокойным тоном. — Младший. Его зовут Лукас, он очень приятный человек. Адвокат.

Анна вздохнула.

— Еще и это, — устало произнесла она.

— Что ты имеешь в виду?

— Что все и так паршиво. Еще только родственника-адвоката нам не хватало!

Анна поднялась и опустила шторы, прежде чем продолжить:

— Эльса сделала нам рекламу. «Гребень Клеопатры» — фирма, которая решит все ваши проблемы. Как мы когда-то и задумали. Она верит, что мы решили ее проблему. И теперь хочет, чтобы мы помогли другим. Ты видела пожилого мужчину, который сидел рядом со мной? Или все твое внимание занимал Лукас Карлстен?

— Конечно, видела. Около восьмидесяти лет. Лысоват. Со стороны казалось, что вы мило беседуете. Он так смотрел на тебя…

Как и все мужчины, добавила Мари про себя, на этот раз без зависти.

— Тебе показалось. Он уже нашел свою любовь на всю жизнь. Свою единственную любовь. Понимаешь? Он верит, что двое могут быть созданы друг для друга, и это предрешено свыше. Ты тоже в это веришь?

Рыбы… Ceratias holboelli… Я хочу, чтобы у нас с тобой было так же…

— Когда-то верила, — осторожно ответила Мари. — Тебе это известно. Но я ошибалась.

Анна не стала выспрашивать подробности.

— В любом случае он в это верит. Его жену зовут Анна, как и меня, и он утверждает, что когда-то она была на меня похожа. Они познакомились еще в школе и счастливо прожили всю жизнь вдвоем, детей у них нет. А потом Анна заболела. Альцгеймер. Ее положили в клинику. Сейчас она в коме.

— Какая трагедия! Сколько ей лет?

— Столько же, сколько и мужу. Около восьмидесяти. Но прежде чем окончательно потерять рассудок, она заставила его дать клятву. Она не хотела превратиться в беспомощную куклу, да и кто на ее месте захотел бы? Поэтому Анна заставила мужа, положа руку на Библию, поклясться, что он поможет ей расстаться с жизнью, когда придет время. Поможет перебраться на другую сторону, как он выразился. Красиво и очень печально.

Мари поежилась, хотя в помещении было тепло.

— Да, печально, — согласилась она осторожно, думая о том, что Дэвид тоже вполне способен был заставить ее сделать что-то подобное.

Анна нервно расхохоталась.

— Это не просто печально… Ты еще не знаешь самого ужасного. А самое ужасное то, что этот Мартин Данелиус интересуется, не выполним ли мы эту клятву за него? Мы, «Гребень Клеопатры», «агентство, которое помогает решить любые проблемы». Он обещает хорошо заплатить. Столько же, сколько Эльса. У него много земли с лесом, которую можно продать. Видишь, Эльса его обо всем проинформировала. Не только о том, что мы можем сделать, но и о том, сколько это стоит. Прости, мне нужно выпить.

Анна исчезла и вернулась с бутылкой портвейна. Она налила два бокала, не спрашивая, хочет ли Мари. Та не стала протестовать.

— Мы? — переспросила она, чтобы выиграть время.

— Да, мы. Он хочет, чтобы мы каким-то образом проникли в больницу и выдернули шнур из розетки. Впрочем, мы не обсуждали детали. Возможно, это расценят как естественную смерть, хотя я сомневаюсь. Но ведь «естественная» — по заключению врачей — смерть Ханса Карлстена на самом деле наступила в результате удушения подушкой. Может, сработает и на старушке в коме?

Голос Анны стал резким, на лице проступила тонкая паутинка морщин. Видно было, что она вот-вот разрыдается. Мари же ощущала только пустоту внутри. Значит, Эльса не только твердо верила, что именно они убили ее мужа, но и обсуждала это с другими и рекомендовала «Гребень Клеопатры» своим друзьям.

— Ты хочешь сказать… — начала она, но Анна прервала ее криком:

— Именно это я и хочу сказать! Он хочет, чтобы мы убили его жену! Он считает это актом милосердия, но сам не решается. Точь-в-точь как Эльса. Он готов заплатить даже больше. Три миллиона. Понимаешь, что это значит? Это безумие, Мари! Мы оказались в кошмарной ситуации! Помоги мне понять, Мари, как такое могло произойти? Как мы, нормальные люди — ты, Фредерик и я, — умудрились в нее вляпаться? Или мы уже не такие нормальные, какими были раньше? И теперь сюда начнут стекаться криминальные элементы, думая, что мы — агентство наемных убийц. Но ведь это не мы…

«Анна редко выходит из себя», — подумала Мари.

— Это вопрос? — уточнила она. — Думаешь, мужа Эльсы убил кто-то из нас? Что это я задушила Ханса подушкой? Эльса говорила про ангела мести с красивыми волосами, так что Фредерика ты не подозреваешь…

Мари замолчала, сама шокированная тем, что только что сказала. Анна поднесла к губам бокал с портвейном. Рука у нее дрожала.

— Ну да, — повторила Мари, — если это не ты и не Фредерик, остаюсь только я. Давай начистоту.

Анна не отвечала. Мари смотрела на подругу. Это была все та же Анна, что и прежде, когда гребень Клеопатры был ничего не значащим экспонатом в Британском музее. Каштановые вьющиеся волосы, карие глаза, полные губы, пышная грудь под туникой. Красивые руки, которые умеют превращать бесформенное тесто в румяные пироги.

— Прости, Анна, — сказала Мари. — Дело приобретает неожиданный оборот, такого никто из нас не предполагал. Я чувствую, что все мы изменились. Фредерик какой-то странный. Ты… ты моя лучшая подруга… но эти мрачные мысли, которые посещают меня ночью, когда Дэвид… — Мари замолчала, чувствуя, что и так сказала слишком много. — Не представляю, как тебе удалось хранить самообладание во время поминок. Я тобой восхищаюсь.

Анна уставилась на свои руки.

— Он только в конце ужина открыл мне истинную цель нашего разговора, — тихо сказала она. — Я попыталась убедить его, что Эльса в шоке после смерти мужа и, наверное, что-то неправильно поняла. Что Ханс Карлстен умер естественной смертью, а наша помощь Эльсе ограничивалась продажей дома и решением прочих бытовых проблем. Он удивленно посмотрел на меня и сказал, что придет к нам в кафе. Боюсь, он повторит свою просьбу. Обещает заплатить три миллиона. Три. По миллиону на каждого. Это такие деньги!

Она помолчала и вдруг спросила:

— Скажи, ты веришь, что реальность может быть не одна? Что их много?

— О чем ты? — не поняла Мари.

Анна вздохнула. Она уже выпила полстакана портвейна и немного успокоилась.

— Грег говорил мне об этом. Он — инструктор по дайвингу, ты знаешь, и часто философствовал на тему о том, как ощущение невесомости там, в глубине, создает иллюзию другой реальности. Настоящее становится бесконечным. Там, на глубине, нет ничего — ни прошлого, ни будущего. Только мягкое скольжение и полная тишина. Он ощущал это под водой, и точно так же мы с ним жили на суше. Я не встречала никого другого, кто бы умел так наслаждаться настоящим. Он такой спокойный. Ничто не стоит серьезных переживаний, считает Грег. С ним мне было так хорошо…

— Ты по нему скучаешь?

Анна молчала так долго, что Мари уже и не ждала ответа. Разные реальности. То же самое она испытывала с Дэвидом.

— Да, я скучаю по Грегу, — ответила Анна. — Признаюсь, слова Мартина о том, что двое могут быть созданы друг для друга, заставили меня задуматься. Я никогда не признавала верность. Ты это знаешь. Может, я сама боялась — быть верной, или разочароваться, или что изменят мне… Лучше сделать это первой, не дожидаясь боли. Мама проклинала меня за это, призывая своего Бога в свидетели. А папа всегда защищал. Они с Грегом виделись всего пару раз. Но папе он нравился. Я должна была понять, что наконец нашла свою тихую гавань. Но я думала о Фандите. И считала себя вправе вмешиваться в ее жизнь. Я всегда хотела, чтобы окружающие уважали мою независимость, но сама оказалась не готова отпустить дочь на свободу. Парадоксально, но это так. Я желала слишком многого, а тот, кто ждет от жизни слишком многого, теряет все, что имеет.

— И ты оказалась в безвыходной ситуации. Как и я.

— Вот именно. Безвыходной.

Они посмотрели друг на друга. Мари гнала прочь мысли о том, что случится, если их разоблачат.

— Мы должны объяснить господину Данелиусу, что он все неправильно понял, — сказала она, пытаясь успокоить прежде всего себя. — Настаивать, что Ханс Карлстен умер естественной смертью, а мы просто позволили Эльсе поверить в то, во что ей хотелось верить. Конечно, мы рискуем: старик может пойти к ней и передать наши слова, а она, в свою очередь, — потребовать деньги обратно. Хотя если Эльса сама убила мужа, то предпочтет промолчать.

Мари сама чувствовала, что в ее словах отсутствует логика. Если бы Эльса убила мужа, то не стала бы рекомендовать «Гребень Клеопатры» друзьям. Но может, у нее случилось временное помрачение рассудка… Хотя на похоронах она выглядела вполне нормальной. Более того, говорила спокойно и рассудительно.

— Мы должны тщательно продумать, что ему сказать, — устало продолжила Мари. — А еще поговорить с Эльсой и попросить ее хранить в тайне наши взаимоотношения. Так будет лучше и для нее самой, и для нас. Что же касается денег…

Анна, казалось, ее не слушала. Она подлила себе еще портвейна и массировала виски круговыми движениями.

— Расскажи мне о Дэвиде, — вдруг попросила она. — Ты знаешь, как вы мне дороги, Мари, — ты и Фредерик. И Фандита. И наверное, Грег, хотя я не хочу сейчас о нем думать. Но иногда ты похожа на устрицу, которая прячется в своей раковине. Как те мидии, что ты готовишь с шафраном и кориандром. Я знаю, ты встретила любовь всей твоей жизни в Ирландии и была счастлива, но не желала ни с кем делиться этим счастьем. Ты не хотела, чтобы я или Фредерик тебя навещали, а когда приезжала к нам в гости, выглядела одновременно и счастливой и несчастной… это трудно описать словами. Я желаю тебе добра, и ты это знаешь. Но я беспокоилась за тебя. Меня пугало то, что ты не хотела нас с ним знакомить. А когда все закончилось…

— Он был психически нездоров… — Слова вырвались и повисли в комнате, как облачко табачного дыма. Всё. Теперь обратного пути нет. Пламя свечи отбрасывало на стену странные тени. Им нужно держаться вместе, чтобы выжить. В такой ситуации тайнам не место. — Я познакомилась с ним в пабе, я тебе рассказывала, и влюбилась с первого взгляда. Пожалуй, «влюбилась» — даже слишком слабо сказано. Я просто обезумела. Когда Дэвид играл, я чувствовала себя так, словно у меня что-то разрывается внутри, как будто он медленно убивает меня своей музыкой, а потом заставляет возродиться, как феникса. Именно так оно и было. Когда у Дэвида начиналась депрессия, он вел себя ужасно: унижал меня, оскорблял. Говорил слова, которые резали мне душу как ножом, оставляя глубокие раны. А иногда у него бывали приступы апатии. Тогда он уходил в себя. Отказывался вставать с постели. Молчал целыми днями. Не говорил ни слова. И только работал над своими скульптурами. Когда депрессия отступала, загорался энтузиазмом и сулил мне златые горы. Говорил, что мы поженимся, заведем кучу детей, построим замок и будем жить на доходы от продажи его скульптур, которые станут всемирно известны, и на прибыль от ресторана, который будет главной туристической достопримечательностью Клифдена. В периоды депрессии… если он и заговаривал со мной, то только о людском тщеславии, о бессмысленности существования, о том, что ничто не имеет значения, и единственный способ спасти свою душу — это остаться в памяти грядущих поколений. Я пыталась уговорить его обратиться к врачу, но он отказывался. Говорил, что лекарства лишат его творческого вдохновения. Я вспомнила об этом, когда Эльса рассказывала, что ее муж тоже отказывался пойти к врачу. Хотя… кто знает, может, Дэвид был прав и без этих периодов безумия не смог бы создавать свои шедевры…

— Почему ты его не бросила?

Мари горько усмехнулась.

— Знаешь, что самое ужасное? Я была с ним счастлива, даже когда у него были периоды самой тяжелой депрессии. С ним я чувствовала, что живу, что я комуто нужна. А может, мы были предназначены друг для друга, как говорил тебе сегодня этот старик. Дэвид создавал не только скульптуры. Он творил меня. В его глазах я была прекрасна. Сильная. Мужественная. Знаю, это звучит глупо, и ты никогда бы не позволила, чтобы с тобой так обращались. Но когда он был здоров… — Мари замолчала. Она чувствовала, что выбирает не те слова. — У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что тебе все подвластно? — спросила она. — Что ты можешь покорить мир, забыв о нелепом принципе «каждому свое место»? Мне долгое время казалось, что так и есть — у всех свое место, лишь для меня его не нашлось. Это пошло еще с детства. Нельзя сказать, что родители меня не любили. Любили, только по-своему. Но гораздо больше любили себя. Они все время были заняты своей работой, своими праздниками, своими политическими взглядами, своими друзьями, своим имиджем хороших людей. Меня демонстрировали гостям, но я не должна была мешать родителям жить своей жизнью. Моим брату и сестре повезло больше. Брат был умным и спортивным, сестра — стройной и изящной. А меня словно не замечали. Бывало, я ходила по дому и заглядывала в зеркала только для того, чтобы убедиться, что у меня вообще есть лицо.

Анна молчала, и Мари продолжила:

— Дэвид рассказывал мне о глубоководных рыбах, которые называются Ceratias holboelli. Они живут в полной темноте на дне моря, где, кроме них, почти нет живых организмов. И если самец встречает самку, он так крепко прижимается к ней, что их тела срастаются, и возникает даже общее кровообращение. Каждый раз, когда он о них рассказывал, я испытывала отвращение. Может, я чувствовала, что эти рыбы — метафора наших отношений. Дэвид временами жил в кромешной тьме. Но он видел меня. Он смотрел мне в лицо и видел глаза, нос, рот… мои мысли… Он лепил мое тело и считал меня особенной. Для него я что-то собой представляла, Анна. Понимаешь?

— Да, понимаю. Мне тоже знакомо это чувство. Маму никогда не интересовало, какая я на самом деле. Она уделяла внимание только моей сестре. Думаю, у Фредерика были те же проблемы. Родители даже заставляли его изображать воздух — то, чего нет. Ты встретила мужчину, который пусть не всегда, но все-таки видел тебя, и ради него была готова на все. Фредерик, похоже, предпочел одиночество.

— Ты так думаешь?

Они надолго замолчали. Мари обратила внимание, что портвейн переливается в бокале, словно темнокрасный бархат.

— Когда мы ему скажем? — спросила она наконец. Анна покачала головой.

— Не знаю, — ответила она. — Я хотела попросить его прийти сюда сегодня, но он внезапно исчез с этих странных поминок. Понятия не имею, куда он подевался. Телефон у него не отвечает. Я переживаю за Фредерика. Он похудел, осунулся, все время молчит. И эти его слова о том, чтобы начать свое дело, что-то связанное с музыкой и танцами… Он меня беспокоит. Мы так мало о нем знаем. О чем он думает?

— Наверное, о том же, что и мы с тобой. О смерти Ханса Карлстена.

Кафе погрузилось в темноту. Единственным источником света осталась свеча на столе. Лицо Анны походило на театральную маску: широко раскрытые глаза полны тревоги, губы подрагивают.

— Что нам делать, Мари? Что сказать Мартину Данелиусу, когда он обратится к нам с просьбой помочь переправить жену на ту сторону? И как быть с Фредериком?

— С Фредериком надо поговорить. Рассказать ему все. Он, конечно, еще больше расстроится, но что же делать… Вместе мы придумаем, как вежливо отказать Мартину. И поговорим с Эльсой. Возьмем с нее обещание молчать. В худшем случае вернем деньги.

Анна покачала головой.

— Уже поздно, — прошептала она. — Я позвонила в дом престарелых в Даларне и зарезервировала палату для папы. Одну из последних свободных. Он так рад. Конечно, он спросил, откуда у меня взялись деньги, и я придумала легенду о сбережениях, которых, конечно же, у меня нет. Я не могу вернуть эти деньги. Это невозможно.

— Я тоже. Я обещала Дэвиду… — вырвалось у Мари, и она тут же замолчала, надеясь, что Анна не расслышала конец фразы, но поздно.

— Что ты ему обещала, Мари? Ты собираешься сдержать слово? Он по-прежнему контролирует твои мысли и поступки? — встревожилась Анна.

— Нет, я только сказала…

Анна вскочила. Она опустилась перед Мари на колени и взяла ее за руки.

— Мне неизвестно, как вы жили вместе, но я знаю, чем это закончилось. Ты мне рассказывала, помнишь? Вы поехали в Рэнвиль-Пойнт. Туда, где скалы так красиво поднимаются из воды. Вы пили вино и болтали о выставке, любуясь морем внизу. Дэвид говорил, что научит тебя летать. Потом он раскинул руки в стороны и прыгнул вниз…

— Нет! — Мари вырвала руки и заткнула уши, чтобы не слышать. Зеленые холмы, синее море, скалы, руины, овцы, опрокинутая бутылка вращались у нее перед глазами, и она бормотала: — Нет, нет, нет…

Но Анна была беспощадна.

— Он прыгнул, Мари. Сказал, что научит тебя летать, а потом бросился со скалы в море. Ты сама мне это рассказала. Что он летел вниз, как птица. Рубашка развевалась на ветру. Ты слышала его крик, но не могла различить слов. Ты кинулась к обрыву и чуть не совалась вниз. Ты слышала звук удара, когда он упал на камни. Ты кричала и кричала, пока не прибежали туристы, которые позвонили в полицию и службу спасения. Ты сама мне все это говорила. Ты была в шоке, тебя отправили в больницу, где ты провела несколько недель, пока не пришла в себя. Набравшись сил, ты занялась организацией похорон Дэвида. Ты связалась с его семьей, и они тоже присутствовали. С ними трудно было договориться, потому что они упертые католики, но в конце концов они послушались тебя. Прах поместили в одну из урн, которые вылепил сам Дэвид, ты поехала в Рэнвиль-Пойнт и развеяла пепел по ветру.

— Анна, пожалуйста, прекрати! Замолчи, прекрати, перестань…

— Нет, Мари, я не замолчу, пока ты не осознаешь: нет больше никакого Дэвида. Неважно, что он думает или считает. Он мертв. Дэвид мертв, Мари. Ты сама мне это сказала. Он больше не вернется. Никогда.

Глава шестнадцатая

Мари стояла на коленях, уставившись на скульптуру слившихся в одно целое мужчины и женщины и глиняную урну с ручками в виде рыб. Она не знала, как долго стоит так. Помнила только, что вскочила с кресла в кафе, оттолкнув Анну с силой, так что та упала, выбежала на улицу, поймала такси и поехала домой.

Домой. Мари расхохоталась. Ее смех эхом метался между покрытых белой краской стен. Она так и не удосужилась украсить их картинами. Домом для нее навсегда остался Клифден. Ресторан. Мэрроу, «Русалка». Это лишь временное пристанище. Мари могла бы собрать вещи уже сегодня, взяв с собой только самое необходимое и конверт с деньгами, и завтра утром первым самолетом улететь в Ирландию. С деньгами нет ничего невозможного. Деньги у нее есть. И уверенность в том, что это будет правильно.

«Дэвид мертв», — сказала Анна. Мертв. Мертв? Что значит — мертв? Если человек остается в твоих мыслях, в твоих воспоминаниях — жив он или мертв?

Разве, чтобы жить, обязательно нужно быть осязаемым? Разве все эти люди вокруг нее живут?

Мари встала, приподняла крышку урны и посмотрела на серый пепел на дне. Там, внизу, лежит Дэвид. Нет, это невозможно. Дэвид у нее в душе. Он не в этой урне. И теперь он стоит рядом с ней. Поднимает ее на руки и летит с ней сквозь огонь, воздух и воду, а потом опускает ее на матрас на втором этаже. Их дом в Клифдене выглядит так, словно они его только что покинули.

«Помнишь Инишбофин, Мари? Как я поцеловал тебя и назвал своим ангелом?»

Дэвид был в хорошем настроении. У него уже несколько дней не было приступов депрессии, он спокойно спал по ночам, не впадая в меланхолию и не испытывая страха. В то утро они проснулись рано, разбуженные лучами солнца, проникающими сквозь гардины.

Она обернулась к окну и смотрела, как пыль кружится в воздухе. Дэвид встал, пошел в кухню и вернулся с омлетом, ветчиной, соком и чаем. Они кормили друг друга и целовались. Дэвид сказал, что они поедут в Клегган, а оттуда на лодке в Инишбофин.

«Я несколько раз выступал там в пабах», — добавил Дэвид и рассказал, что на острове все еще живут несколько сотен человек, они занимаются рыболовством или овцеводством. Мари тут же согласилась, зная, что его хорошее настроение продлится недолго. Вскоре они уже сидели в машине. Дэвид с интересом выслушал ее мысли о том, что она тоже мечтает самовыражаться, как он — своим искусством. Мари предложила расширить ресторан и оборудовать под ним большой подвал для хранения вин. Дэвид согласился, что это будет неплохо. Они ехали, и Мари наслаждалась великолепными видами, открывавшимися со Скай-роуд.

Клегган оказалась скучной и сонной рыбацкой деревушкой. Попадая в такие, Мари нередко задумывалась о так называемом «экономическом чуде» Ирландии. Она заметила пожилого мужчину в поношенной одежде и с собакой, который охранял парковку — несколько метров посыпанной гравием земли за старыми домами, где во дворах на веревках сохло белье. Посасывая трубку, старик указал им место, принял плату через окно и сунул монетку в карман. Они с Дэвидом немного поболтали, и старик кивнул в сторону гавани. Они отправились туда и оказались среди туристов с рюкзаками и велосипедами. Запах моря и дегтя успокаивал, и, когда катер отошел от пристани, Мари, как и все остальные, с восхищением разглядывала поднимающиеся навстречу острова с ровными прибрежными лугами, как на иллюстрациях в туристических брошюрах.

Они приближались к Инишбофину. Сначала показались руины из серого камня, когда-то бывшие стенами мощной крепости, защищавшей остров от захватчиков. На пристани снова образовалась толкучка. Туристы сели на велосипеды и отправились кружным путем, чтобы насладиться «традиционным ирландским пейзажем», как прошептал ей на ухо Дэвид. Пока они плыли на катере, он молчал. Так же молча они пошли на запад и свернули с дороги на луг. Мирно пасущиеся овцы равнодушно взирали на путников.

Через какое-то время они повернули обратно. Дэвид зашел в паб поговорить с владельцем, а Мари осталась снаружи. Она стояла и разглядывала руины крепости, думая, что в таком виде та выглядит еще величественнее. Мари была голодна, и, когда Дэвид вернулся, они отправились в новенький отель, обещавший «tea and scones» — чай с лепешками. Там они сделали заказ и сели на террасе. Мари с любопытством разглядывала фойе отеля. Здание было красивым, но слишком современным для этого острова. Сидя на террасе, они пили чай и смотрели на остов старого корабля в воде всего в нескольких метрах от отеля.

Дэвид озвучил ее мысли:

«Красивый отель. Но зачем он здесь? Туристы приезжают в Ирландию не для того, чтобы увидеть новостройки. Они хотят посмотреть на затонувший корабль, на стариков, пасущих овец, на древние руины, рассказывающие им о кельтских воинах. И все же им нужен комфорт. Богатые туристы любят путешествовать в укромные уголки, не тронутые цивилизацией, но не готовы жертвовать комфортом. Им не приходит в голову, что так называемая „сельская идиллия“ и „первозданный рай“ на самом деле просто ирландская нищета».

«Что ты хочешь сказать?»

«Что именно нищета привлекает сюда туристов и приносит государству неплохие доходы. Поэтому старинные объекты необходимо сохранять, особенно в таких местах, как Коннемара. С развитием цивилизации миф о девственной Ирландии исчезнет без следа. Мы должны охранять наши руины и беречь развалюхи-дома, наших овец и стариков, не позволять им одеваться современно и отвлекаться от рыбалки на телевизор. Наверное, то, что я говорю, касается любого уголка планеты. Бедность нужно беречь, иначе богачам не на что будет посмотреть перед тем, как улечься на пуховые перины в дорогих отелях с кондиционерами».

Мари посмотрела на остов корабля. Пожилой мужчина установил на берегу мольберт и собирался писать морской пейзаж.

«Тебе не кажется, что это звучит цинично?»

«Вовсе нет. Это правда жизни».

Дэвид бросил кусочек лепешки птице, которая проворно подхватила его и полетела к руинам на горизонте.

«Ты преувеличиваешь, Дэвид. Я согласна, отель современный. Но туристический бизнес создает рабочие места и улучшает благосостояние людей. Ты же сам сказал, что туризм приносит экономике Ирландии доходы. Я не считаю, что бедность надо поддерживать. Достаточно того, чтобы люди не причиняли вреда природе. Но, по-моему, сельское хозяйство тоже прибыльная отрасль в Ирландии, разве нет? Овцы и лошади останутся, даже если пастухи наденут современную одежду».

Дэвид повернулся к ней и взял ее лицо в свои руки.

«Ты такая наивная, Мари. Такая неопытная… Моя Мари. Ты ангел. С тех пор как встретил тебя, я верю, что Бог существует».

И он ее поцеловал. Сначала медленно и осторожно, а потом крепко, до боли.

«Это были…» — выдохнула Мари, когда он наконец оторвался от нее.

Мари хотела сказать, что это — самые красивые слова, которые она когда-либо слышала, но Дэвид снова стал целовать ее, и она забыла обо всем на свете. Ей не хотелось думать о том, что его Бог всегда был с ними, с самого начала. Творчество — его Бог. В которого он не переставал верить, сколько бы тот его ни предавал. Бог, о котором он говорил на кладбище в Карне.

Расплатившись, они пошли к руинам. Птицы свили там гнезда, старые камни поросли травой. Несколько туристов сидели на земле с бутербродами в руках. Море простиралось вдаль, меняя цвет от синего до серого. Дэвид молчал.

Только по дороге домой, когда катер вышел из гавани, он снова заговорил. Мари стояла у перил и смотрела на воду, когда он подошел и обнял ее сзади.

«Когда бедность исчезнет, у нас останется только море, — сказал он. — Огромное, неисследованное море. И мы можем только предполагать, что творится там, на большой глубине».

«А что там творится? Я думала, люди эксплуатируют море так же активно, как и сушу, разве не так?»

Дэвид крепко сжал ее в своих объятиях.

«А тебе известно, что хотя шестьдесят процентов земной поверхности занимает вода, о дне морском мы знаем гораздо меньше, чем, например, о Луне. Люди долго думали, что жизни на такой глубине быть не может: там слишком темно. Но они оказались неправы. Там обитает около десяти миллионов различных видов живых организмов. И мы пока исследовали только мизерную их часть. В океане гораздо больше живого, чем мы можем себе представить. Гигантские рыбы до двадцати метров длиной и весом с тонну. Которые поедают более мелких рыб. Медузы, крабы, киты…»

«Ceratias holboelli».

«Ты способная ученица, Мари. А ты знаешь, что самая глубокая впадина в океане глубиной одиннадцать тысяч метров? По сравнению с ней наше море — просто лягушатник. Если бы только можно было ходить по дну и дышать!»

С этими словами он наклонил ее вперед, и Мари почувствовала, как ее ноги отрываются от палубы. Крепко обхватив за талию, Дэвид приподнял ее и держал над водой. Она полулежала на перилах вниз головой и беспомощно болтала ногами в воздухе. Мари попросила отпустить ее, сначала спокойно, потом в панике. Но Дэвид продолжал говорить, словно ничего не слышал:

«Разве знания о жизни на глубине не побуждают тебя захотеть стать кем-то больше, чем ты есть? Если прозрачные существа безо рта и органов пищеварения способны высосать жир из туши кита на глубине в тысячи метров и выжить в полной темноте, то такое развитое существо, как ты, наверняка тоже смогло бы. Моя русалка. Моя рыжеволосая русалка. Расправь свои плавники!»

В лицо ей брызнуло соленой водой, Мари закричала. Только услышав возмущенные голоса других пассажиров, Дэвид ее отпустил. Увидев ее перепуганное лицо, он расхохотался.

«Русалочка моя, ты решила, что я сброшу тебя за борт? Плохо же ты обо мне думаешь! Куда подевалось твое чувство юмора? Ты случайно не сошла с ума?»

Она стояла, уставившись в его глаза цвета морской воды. Бледная, словно рыбье брюхо, кожа. Грубой вязки свитер, джинсы и поразительной красоты руки. Она взяла их и осторожно лизнула кончики пальцев.

«Да, ты прав, — ответила Мари. — Я действительно теряю рассудок».

Воспоминания рассеялись, и Мари снова оказалась в квартире, которая была так далеко от дома.

Мари, ты ангел. С тех пор как встретил тебя, я верю, что Бог существует. При воспоминании о том, как Дэвид говорил эти слова, у нее мурашки бежали по коже. Мари помнила его прикосновения к ее лицу. Ей казалось, что его руки легко, одним движением, могут свернуть ей голову, как кукле Барби. В детстве у нее были куклы, которым можно менять головы с разными прическами. Это было гораздо проще, чем соорудить новую прическу.

Мари сунула руку в урну и коснулась пальцами пепла. Он был мягкий на ощупь и похож на пыль. Мари подумала, что ей следовало поехать в Рэнвиль-Пойнт и развеять пепел по ветру, как она и собиралась. Но тогда она передумала. Она увезла пепел с собой. И скульптуру тоже.

— Ты мертв, Дэвид? — спросила она у пустой квартиры.

— Конечно нет, — ответил он и усмехнулся такому нелепому вопросу.

Мари осторожно закрыла урну и повернулась к нему. Дэвид выглядел точно так же, как в тот день на Инишбофине. Даже волосы влажные. На кофте — пятно от джема, который они намазывали на лепешки.

— Конечно нет, — повторил он, — пока ты жива, я тоже жив, Мари. Ведь я — твоя фантазия, не так ли? Я живу в твоих мыслях и снах. Этого достаточно. Мы всегда будем вместе. Пока смерть не разлучит нас, сказали бы другие, но нас с тобой не может разлучить даже смерть.

Мари бросилась к нему в объятия, но ничего не почувствовала. Она словно обнимала облако, просачивающееся между пальцами, как пепел.

— «Гребень Клеопатры» получил новый заказ на убийство, — пробормотала она, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Меня это не удивляет, — ответил он голосом, который звучал только для нее. — Вы хотели управлять событиями, но пока что они управляют вами. Да и как бы вам это удалось? В аду пусто, все черти — на земле и творят всяческие бесчинства. Что вы теперь будете делать?

— Не знаю. Я знаю только, что один старик хочет, чтобы мы помогли уйти из жизни его жене, которая лежит в коме.

— И вы еще сомневаетесь?

Мари видела скелет, просвечивающий сквозь тонкую кожу.

— Я выгляжу, как те существа из морских глубин. Ты сейчас это подумала, да? Очень может быть. Ты вспоминала про Инишбофин. И ты не знаешь, стоит ли помогать старику и его несчастной жене, как пару недель назад не знала, помочь ли жертве домашнего насилия. Ты меня разочаровываешь, Мари. Может, ты и правда сходишь с ума?

Она погладила его по волосам. Они показались ей теплыми.

— Я не одна. Мы работаем втроем. И вместе решим, что нам делать.

— Хорошо. Делай то, что должна делать.

Мари поняла, что Дэвид исчезает из ее сознания и к ней возвращается способность рационально мыслить. Она вскочила и побежала к телефону. Онемевшими пальцами набрала номер, и когда на другом конце ответили, поняла, что поступила правильно.

— Фредерик, — прошептала она. — Нам надо поговорить. «Гребень Клеопатры» получил новый заказ.

Глава семнадцатая

Фредерик сидел в бархатном кресле в «Фата-моргане». Посетителей было мало: вечер только начинался. Большинство придут позже, а ближе к полуночи почти не останется свободных мест. Михаэль, хозяин клуба, будет ходить и болтать с гостями, потирая руки и подсчитывая в уме прибыль. Евро, кроны — какая разница… Михаэль говорил, что к обменному курсу надо относиться с любовью. Для него, немца, который родился во время Второй мировой войны в семье, потерявшей все свое состояние, главной валютой так осталась немецкая марка.

Чтобы прогнать мысли о том, что случилось за последние недели, Фредерик совершал долгие прогулки. От ароматов кафе его начинало подташнивать, и он говорил удивленным Анне и Мари, что ему надо «выйти подышать». Садился в метро, проезжал несколько станций, выходил, шел к озеру Меларен и долго гулял по берегу. Большие суда проходили мимо, и Фредерик испытывал непреодолимое желание броситься в воду, доплыть до корабля и попросить взять его с собой, увезти в неизвестном направлении — все равно куда. Однажды он даже снял с себя пиджак, закатал рукава рубашки и попробовал пальцами ледяную воду, но не отважился нырнуть. Иногда Миранда находила его там. Он редко приглашал ее с собой, но она, видимо, подсознательно чувствовала, когда у него появлялось желание проветриться. Они часто гуляли вместе, и Миранда знала, где его можно найти, помимо «Фристадена», куда ей по-прежнему не было доступа. Фредерик пока не решался рассказать о Миранде своим подругам.

«Трус», — дразнила она его, когда была в хорошем настроении. «Предатель», — шипела, когда была раздражена. Он просил ее потерпеть. Она в ответ считала по пальцам дни, назначая дату, когда он должен будет представить ее Анне и Мари. И он невольно вспоминал, как когда-то сам считал дни в страхе, что отец все-таки найдет ружье.

Миранда все время говорила о деньгах.

— Ты должен действовать, Фредерик, — твердила она. — Никогда еще мы не были так близко к осуществлению нашей заветной мечты. Ты станешь богачом, если примешь верное решение. Уже через год мы сможем открыть «Дворец Миранды».

— Почему ты так в этом уверена? — резко спросил Фредерик.

— Потому что идея создать такое агентство, как «Гребень Клеопатры», гениальна в своей простоте, Фредерик. Решать людские проблемы. Вам это удалось. Я уже говорила тебе это. Немного рекламы, и у вас появятся новые заказы в стиле…

— Замолчи! Замолчи, черт тебя побери!

Он заорал так громко, что прохожие удивленно посмотрели на него и ускорили шаг.

— Не ори на меня, Фредерик. Не надо изображать из себя жертву! Мы-то с тобой знаем, что ты способен действовать жестко и хладнокровно. Вспомни охоту на медведя. Когда погиб твой отец. Его застрелили. Никто так и не понял, кто это сделал. И все же трудно поверить, что его убил кто-то из охотников…

Лес. Одинокие деревья. Камни, покрытые мхом, осока… Охота. Ружья, рюкзаки с термосом и бутербродами. Лучший охотник в округе. Самый меткий стрелок. Знаток своего дела. С годами папа все шире улыбался, когда приятели хлопали его по спине. Пришлось застрелить его. Для этого нужна была только твердая рука и жгучая ненависть в сердце. Мужчины должны воспитывать мужчин. Отец сказал это вполголоса, чтобы мама не услышала, хотя она все равно не отреагировала бы.

Утро. Мрачное и холодное, с серыми облаками, плывущими так низко над землей, что казалось, верхушки ели рвут их в клочья. Влажная земля под ногами. Куски коры и шишки на тропинках. Колючие кустарники. Бесстрашные охотники. Они заняли позиции и часами ждали добычу, которая могла и не появиться. Медведь показывался в тех местах так редко, что мало кто верил в его существование. Но следы говорили о другом: трупы коров, поваленные заборы огородов. От голода медведь становился все смелее и смелее. Нужно было остановить его, прежде чем он начал нападать на людей.

Он тщательно выбирал позицию, чтобы хорошо видеть остальных охотников, и поджидал жертву. Он всем своим существом ощущал: она близко. Наконец зверь показался из лесу. Широкая спина. Мускулистые руки. Сучки трещат под тяжелыми ботинками. Курчавые волосы. Тулуп. Он тщательно прицелился и спустил курок. Пуля попала точно в цель. Тишина. И снова ожидание.

Прошло несколько часов. Потом послышались отчаянные крики. Отца нашли на тропинке с простреленной головой. Раненому медведю удалось скрыться. Несколькими днями позже тушу мертвого зверя нашли в овраге в нескольких километрах от места охоты. Фредерику досталась его шкура.

— Ты же знаешь: так и не удалось выяснить, кто сделал тот выстрел, — ответил он Миранде. — Я был вне подозрений. Моя позиция располагалась очень далеко от той тропинки…

— Ну хорошо, допустим, стрелял не ты. Но горевал ли ты по отцу?

Миранда улыбалась, и в эту минуту Фредерик ненавидел ее. Хорошо, что, ей надо готовиться к выступлению, и она скоро оставит его в покое. Сегодня в «Фата-моргану» должна прийти Мари, и ему не хотелось знакомить ее с Мирандой. Не самый подходящий момент. К тому же Миранда всегда стремится быть в центре внимания, и в ее присутствии он не сможет сосредоточиться на делах, а именно о них хотела поговорить Мари.

По телефону она взволнованно сообщила, что «Гребень Клеопатры» получил новый заказ. Она бормотала что-то насчет старика и его жены, лежащей в больнице, что-то об исполнении обещания, но так волновалась, что Фредерик ничего не понял. Поэтому попросил ее прийти сюда. В «Фата-моргану» в Старом городе, в его секретное убежище. Мари удивилась, но согласилась.

Фредерик поднял глаза и увидел, что к его столику приближается Михаэль. Темный костюм, серая рубашка, начищенные до блеска ботинки. Седые волосы зачесаны назад, открывая лоб, на лице — старческие морщины. Высокие скулы и острый нос, как у ястреба. Ему, наверное, не меньше шестидесяти пяти, и все же он остается весьма привлекательным пожилым мужчиной, который легкой походкой идет между столиками, пожимая посетителям руки.

Михаэль подошел к Фредерику, уселся за его столик и откинулся на спинку кроваво-красного кресла.

— Как дела, Фредерик? — спросил он с легким немецким акцентом. Интересно, сколько лет он живет в Швеции? Видно, что он привык к здешнему образу жизни, но все равно остался расчетливым немцем. Фредерик никогда не осмелится спросить, как давно Михаэль переехал сюда. Их отношения были приятельскими, не больше, такими пусть и остаются.

— Хорошо, — ответил он коротко. Михаэль знал, что Фредерик недавно основал со старыми друзьями свое дело, но не расспрашивал подробности.

— Хорошо? Ну и замечательно, — улыбнулся Михаэль, кладя ногу на ногу. Фредерик оценил его дорогие носки, которые, вероятно, доставали до колен. Михаэль — эстет, он никогда не наденет короткие носки, открывающие волосатые икры, — для него это совершенно недопустимо.

— У моего клуба дела тоже идут неплохо. Все больше завсегдатаев. Сам понимаешь, постоянная клиентура с полным кошельком в нашем деле очень важна. Это залог стабильной прибыли.

Фредерик решился нарушить табу:

— А сколько у тебя подобных заведений? Наверное, целая империя развлечений?

— Империя? — рассмеялся Михаэль, и звук «р» в слове «империя» прозвучал по-немецки раскатисто и звонко. — В Швеции налоговые декларации не подлежат обнародованию. Это не значит, что нам есть что скрывать, нет, просто твои дела — это твои дела, и никто в них не вмешивается. — Михаэль сложил руки в шутливом жесте, как будто просил прощения. — Впрочем, тебе я могу открыть тайну. Моя так называемая «империя» состоит из пяти клубов в Гамбурге, трех в Берлине и еще нескольких в других городах Германии, в частности, в Кёльне и Франкфурте. Всего их десять. Часть клубов — элитарные. И везде есть постоянные клиенты. Я даю им то, чего они хотят, разумеется, в рамках закона. Репутация для меня важнее денег.

— Но живешь ты в Швеции.

— Да, это так.

Михаэль обернулся, чтобы убедиться, что весь персонал на своих местах и занят делом. На сцене рабочие устанавливали декорации к вечернему шоу.

— Тебе тут больше нравится?

Наверное, не стоило спрашивать. Михаэль редко говорил о своей личной жизни. Фредерику было известно только то, что у него есть дочь, которая замужем за шведом, и это — одна из причин, почему Михаэль с женой переехали в Стокгольм. Через пару лет его жена умерла от воспаления легких.

— Поначалу нравилось. Пока не случилось несчастье.

— Какое несчастье? — не удержался от вопроса Фредерик. Михаэль поднял взгляд к потолку.

— Я не люблю об этом говорить, — произнес он, наконец. — Сотрудники клуба ничего не знают. Артисты тоже. Но тебе расскажу. Потому что твоя фирма обещает решить все проблемы. «Гребень Клеопатры». Гениальная идея. Лучшая из всех, что мне известны.

— «Гребень Клеопатры»? Но откуда ты знаешь?.. — Фредерик понял, что это Миранда. За его спиной она рассказала Михаэлю про «Гребень Клеопатры». Интересно, что именно?

— «Гребень Клеопатры» — самое гениальное изобретение современности. И по-видимому, дела у вас идут отлично.

Фредерик прокашлялся. Уголком глаза он видел, как подняли занавес и на сцене появилась артистка в длинном платье и перчатках. Послышались первые звуки песни.

— У людей много проблем. Помочь ближнему своему — благое дело, даже если для этого иногда приходится избавляться от негодяев. Вы ведь помогли той старой женщине — как ее звали, Эльса?.. Думаю, вы поступили правильно. Только представь, ведь если бы когда-то отважным заговорщикам удалось убить Гитлера, сколько жизней можно было бы спасти. Вот так и надо смотреть на вещи, Фредерик. Мои родные со мной бы согласились.

Фредерик в панике вспомнил, что вот-вот придет Мари.

— Я состоятельный человек, — произнес Михаэль. — Я много лет усердно работал и скопил солидную сумму. Но после того, что произошло, деньги потеряли для меня всякое значение. Они мне не нужны. Я хочу только одного — чтобы справедливость восторжествовала. И готов за это заплатить.

Как Эльса, подумал Фредерик. Для нее деньги тоже не имели значения.

— Чего ты хочешь? — прямо спросил он. Михаэль склонился над столиком и придвинул к Фредерику голову. Он хотел что-то сказать, но его отвлекли. Фредерик проследил за его взглядом и увидел Мари. Она выглядела так, словно бежала сюда бегом. Тушь размазалась, глаза покраснели и опухли от слез.

Михаэль встал и, протянув ей руку, представился владельцем клуба, добавив, что приветствует ее в мире иллюзий. Мари назвала свое имя и сказала, что они с Фредериком коллеги. Михаэль кивнул и пододвинул ей свободное кресло. Мари села. Михаэль остался стоять.

— Мы как раз обсуждали вашу фирму, — сказал он. — «Гребень Клеопатры». Отличное название. Царица Клеопатра, возлюбленная Юлия Цезаря и Марка Антония, проиграла войну и покончила с собой. Если я правильно помню, она дала укусить себя ядовитой змее. — Он поклонился Мари. — Оставляю вас. Вижу, вам надо поговорить наедине. Надеюсь, вам, Мари, понравится в нашем клубе. Заказывайте, что пожелаете. Я угощаю. Было приятно с вами познакомиться. Sehr nett.[9]

И он отошел от столика. Мари удивленно поглядела ему вслед, потом на сцену, где женщина в длинном платье, нарочито картавя, исполняла французский шансон.

— Ты никогда не говорил нам, Фредерик, что бываешь здесь. И часто это случается?

Фредерик смотрел на ее вьющиеся волосы и глаза цвета лаванды. В лесу не растет лаванда.

— Почему у нас с тобой ничего не вышло, Мари? — проигнорировав ее вопрос, спросил он. — Почему ты выбрала этого Дэвида из Ирландии? Ведь он так плохо обращался с тобой. Я не знаю всех деталей, ты мало что рассказывала, но…

— Фредерик! — Мари взяла его за руку. — Фредерик, я люблю тебя. Ты очень много для меня значишь. И можешь поверить, я тысячу раз раскаивалась, что… но я не осмеливалась… а потом, после Дэвида, был неподходящий момент.

Фредерик почувствовал во рту привкус крови.

— Не осмеливалась? Почему ты не осмеливалась на это со мной, но осмелилась с Дэвидом и чуть не осмелилась с Карлстеном, который сидел рядом с тобой на похоронах?! Ты же видела его первый раз в жизни! Причем на похоронах его отца, к смерти которого мы все трое причастны! Вот это действительно неподходящий момент. А для тебя он оказался очень даже подходящим, чтобы снова влюбиться!

— Ни в кого я не влюбилась. Просто сидела и болтала с симпатичным человеком. Вот и все. Это не имеет к тебе никакого отношения. И вообще, по какому праву ты так со мной разговариваешь? Откуда я могла знать, что интересую тебя, если ты меняешь подружек как перчатки? Даже скажи я «да», что бы это изменило? Возможно, я интересна тебе только потому, что между нами никогда ничего не было. Ты просто хочешь новизны в отношениях.

Фредерику стало стыдно. Унизительно спрашивать женщину, почему она выбрала не тебя.

— Неважно, — сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы говорить об этом.

— А знаешь, о чем я думала по дороге сюда? О том, что ты — один из самых красивых мужчин, которые мне когда-либо встречались. И что чувства, которые я к тебе испытываю, — самые теплые и красивые, которые только бывают на свете. Это любовь, основанная на доверии и нежности. Вот только нужна ли она тебе?

Фредерик посмотрел на нее.

— Ты желаешь мне добра, Мари, я знаю. Прости меня. Глупо спрашивать, почему тебя не любят. Зачем унижаться? Расскажи мне лучше про новый заказ. По телефону я ничего не понял.

Мари смотрела на сцену. Женщину в длинном платье сменила пара, которая дуэтом исполняла песню на немецком. «Freundin». «Подруга». Мари вздрогнула. Нет, сейчас не время влюбляться.

— Когда похороны закончились, Анна попросила меня прийти в кафе. Если бы ты не ушел, она позвала бы и тебя. А где ты был, кстати?

— Я ушел. Не мог больше это выносить.

Мари сглотнула. Она заметно нервничала.

— Если ты видел, что я сидела рядом с сыном Эльсы, кстати, его зовут Лукас, наверное, заметил и то, что соседом Анны оказался пожилой мужчина, друг Эльсы. Его зовут Мартин Данелиус. Анна, разумеется, ему очень понравилась. Как всегда. Что в ней есть такого, чего нет в нас? — Она невольно улыбнулась, и Фредерик ответил ей улыбкой. — Этот Мартин тут же поведал Анне всю историю своей жизни. Может, потому, что его жену тоже звали Анной. То есть зовут. Они познакомились еще в школе и были счастливы вместе, хотя у них и не было детей. Но потом все изменилось. У его жены болезнь Альцгеймера, и теперь, после удара, она лежит в коме.

Мари замолчала и взглянула на сцену. «Meine beste Freundin, meine beste Freundin…» — раздавалось оттуда. «Моя лучшая подруга». Фредерик пытался понять, о чем она думает.

— Это песня о лесбийской любви, — сказал он. — Когда дружба между женщинами перерастает в нечто большее. Написана между двумя мировыми войнами. Тогда люди были куда терпимее, чем сейчас, и открыто говорили о том, о чем сейчас предпочитают шептаться. Знаешь, сколько в Германии тех лет было талантливых композиторов и авторов текстов, которые создавали произведения, воспевавшие демократию и свободную любовь? Потом к власти пришел Гитлер, и все закончилось. Но прости, я отвлекся. Ты говорила про жену Мартина. Сколько ей лет?

— Около восьмидесяти. Она больна уже давно. И прежде чем потерять рассудок, взяла с Мартина обещание. Она прекрасно понимала, что ее ждет, и боялась оказаться прикованной к постели. И заставила мужа пообещать, что, когда придет время, он поможет ей… перебраться на другую сторону. Красивая история. Только вот одно «но»… Эльса знала о его проблеме и порекомендовала ему обратиться в «Гребень Клеопатры». Что он и сделал. И обещал хорошо заплатить. Ты понимаешь, о чем я?

Фредерик молчал. Ему на ум пришла нелепая и смешная мысль: все люди вокруг гораздо богаче, чем кажется на первый взгляд. Например, Михаэль. Фредерик почувствовал тошноту и опустил голову на руки. «Гребень Клеопатры» получил новый заказ. Как и хотела Миранда. «Теперь ты довольна?» — мысленно спросил ее он. В голове у него прозвучало: «Да, довольна».

— Тебе нехорошо? — откуда-то издалека донесся до него голос Мари, и Фредерик заставил себя снова посмотреть на нее. Сейчас, с покрасневшими от слез глазами, она напоминала ему кролика. — Я тебя понимаю. Мы с Анной тоже в шоке. Трудно осознать, как мы оказались в такой ситуации и как из нее теперь выбираться. Но у меня было пару часов, чтобы придумать, что нам делать.

— И что же?

— Я хочу исчезнуть. Я предложила Анне вернуть деньги Эльсе и уехать из города. Но она сказала, что уже слишком поздно. Она зарезервировала для отца комнату в доме престарелых и не может это отменить. Я ее понимаю. Хотя сама готова была отказаться от своих планов вернуться в Ирландию. Или уехать туда без этих кровавых денег. Короче говоря, мы должны сообщить этому старику, что не можем ему помочь.

— Разумеется, — прошептал Фредерик.

— Фредерик, с тобой все в порядке?

Чувство утраты. Как тогда… Он уже начал верить, что все обошлось, когда отец вошел к нему в комнату и нашел ружье. Чувство полной и безвозвратной утраты. Когда отец с ружьем в руке быстрыми шагами вышел во двор, он бежал следом и умолял сжалиться над ним и его кроликами. А как описать чувство, которое он испытал, когда отец распахнул дверь клетки и стал хватить кроликов одного за другим за загривок и швырять на траву. «Даю вам последний шанс. Покажите, как вы умеете прыгать, жалкие твари. Докажите, что в вас осталось хоть что-то от диких животных». Неуверенные, но радостные движения кроликов на траве. В первый и последний раз они оказались на свободе. Они запрыгали к лесу и исчезли между деревьями. Отец расхохотался. «Вот теперь начнется настоящая охота. Пойдем, пацан, я тебя кое-чему научу».

— Я в таком же шоке, как и вы с Анной. Не знаю, что сказать. Разумеется, мы должны отказаться, а потом затаиться на какое-то время. Это не так сложно. Мне приходилось скрываться и раньше, а потом я всегда возвращался обратно. — Фредерик с трудом подавил тошноту. — Я не хочу даже думать о том, как на самом деле умер муж Эльсы, — прошептал он. — Он мертв, и я предпочитаю верить, что он умер естественной смертью. И никогда больше не вспоминать об этом. Но мы не должны больше браться за подобные дела. Надеюсь, Мартин не станет убивать жену сам, если мы откажемся. Судя по твоим словам, он твердо намерен исполнить клятву, и его можно понять. Он оказался в чрезвычайно сложной ситуации. Я понимал и Эльсу, когда она рассказывала об издевательствах, которым подвергал ее муж.

— Я тоже их понимаю. Согласна с тобой, это просто невыносимо.

Они замолчали и посмотрели друг на друга. Мари погладила Фредерика по щеке. Он взял ее руку, нежно поцеловал в ладонь и согнул пальцы, как будто хотел сохранить там свой поцелуй, не дать ему улететь.

— Фредерик, я не хочу думать, что любой человек потенциально готов совершить убийство, но события последних недель заставили меня усомниться в этом.

— Меня тоже, Мари. Но это неправильно. Так не должно быть.

— А ты помнишь, как врач сказал Анне, что большинство преступлений остаются нераскрытыми? — спросила Мари со страдальческим выражением лица.

Музыка стала громче, и она снова обернулась к сцене, чтобы рассмотреть выступающих там женщин — их наряды, прически, украшения, красные губы, растянутые в улыбке. Мари прищурилась, и Фредерик догадался, что она все поняла. Что выдало их? Бедра? Плечи, слишком острые, чтобы их можно было скрыть под пушистыми боа? Голоса? Мари повернулась к Фредерику.

— Эти певицы… — медленно произнесла она. — Они женщины? Или переодетые мужчины?

— Да, это мужчины. Большинство исполнителей в этом клубе — мужчины. Многие об этом не догадываются. Только восхищаются их красотой. Другим это знание доставляет удовольствие. Их привлекает противоестественное.

Мари ничего не сказала. Наверное, она тоже подумала, что женщины на сцене слишком красивы, чтобы быть настоящими.

— Их называют по-разному… — продолжил Фредерик, — транссексуалы, бисексуалы, трансвеститы… Дело не в половой принадлежности. Для них это — способ самовыражения… Когда-то в древности все роли в театре исполняли только мужчины. И никто не видел в этом ничего предосудительного. И к сексу это тоже не имело никакого отношения.

Фредерик заметил, что Мари хотела что-то спросить, но передумала. Он был благодарен ей за тактичность.

— Ты шокирована?

— Конечно нет. Разве что твоим вопросом. Я ведь всегда знала, что ты неравнодушен к музыке и танцам. Но ты не забыл, о чем мы говорили?

Фредерик попытался увидеть клуб глазами Мари. Красные бархатные кресла наверняка показались ей вульгарными. Декор — настоящим китчем. Публика — пошлыми извращенцами. Ну, ничего, во «Дворце Миранды» все будет по-другому.

— Нет, не забыл. Думаю, мы выработали стратегию. Скажем этому старику, что не можем выполнить его просьбу. Думаю, эту роль нужно поручить Анне, ведь это она с ним общалась. Вот только как мы с ним свяжемся?

— Он обещал зайти к нам в кафе. Ты прав, пусть с ним поговорит Анна. А еще нам надо решить вопрос с Эльсой. Может, все-таки лучше признаться, что мы не убивали ее мужа и ей все это приснилось? Отдать ей деньги и попытаться самим помочь отцу Анны? Если, конечно, мы не выберем первый вариант и не уедем из города или из страны.

— Сколько Мартин хочет нам заплатить за… это? — Фредерик не смог произнести слово «убийство».

— Три миллиона. Он собирался заплатить три миллиона. По миллиону на каждого.

Некоторое время они молчали.

— Три миллиона, — наконец произнес Фредерик. — Знаешь, о чем я подумал? О том, как странно, что у людей много денег, и эти деньги им не нужны. Откуда, к примеру, три миллиона у этого старика?

— Лес. У него много леса, который он готов продать.

Певицы под шквал аплодисментов поклонились и покинули сцену. Мари снова повернулась к Фредерику.

— А они первоклассные исполнители, — сказала она. — Правда. Только вот, знаешь, меня редко трогает музыка.

— Дэвид ведь был музыкантом, да?

— Да, но это было для него не главное. Он предпочитал лепить. И хотел войти в историю как скульптор… Я, пожалуй, пойду, Фредерик. Увидимся завтра в кафе. А хочешь, можешь переночевать у меня…

Он почувствовал аромат лаванды в воздухе.

— Может быть, — ответил он. — Если я не приду, увидимся завтра.

Как только Мари ушла, Фредерик бросился в гримерку, зная, что Миранда будет в ярости из-за того, что он опоздал. Он распахнул дверь, но в комнате было пусто. Фредерик присел на стул и стал ждать. Вскоре он увидел ее в зеркале. Миранда незаметно подкралась к нему сзади.

— Прости меня, я опоздал, — извинился Фредерик.

Она улыбнулась. Светлый парик и белое платье придавали ей невинный вид. Он заметил, что макияж сделан небрежно: она явно спешила.

— Я ждала тебя до последнего. Ты же знаешь, я люблю готовиться к выступлению в твоем присутствии, Фредерик. Мне нужны твои советы. Теперь мне придется поторопиться. Скоро мой выход. Но я тебя понимаю. Когда рядом такая стильная блондинка, зачем тебе кто-то вроде меня?

— Не говори глупости, — устало ответил Фредерик, чувствуя, что сейчас начнется перекрестный допрос.

Миранда присела на вращающийся стул и повернулась к нему.

— Что ей было надо?

— Как ты и предполагала, нам поступил новый заказ. Мужчина просит помочь ему. Его жена лежит в коме, и он хочет, чтобы мы помогли ей умереть. То есть убили.

— А гонорар?

— Я знал, что ты это спросишь. Три миллиона. По миллиону на каждого.

— Вот это уже деньги.

— Это все, что ты можешь сказать?

Миранда наклонилась к зеркалу и начала поправлять макияж. Ее лицо заняло все зеркало, и себя Фредерик больше не видел.

— Тебе было стыдно перед этой девицей, не так ли? Стыдно за «Фата-моргану». Стыдно за переодетых мужчин.

— Вовсе нет. На это нет никаких причин. Мари — одна из самых терпимых женщин, которых я знаю. Она никогда никого не осуждает.

— Ключевое слово «женщина», Фредерик. Не «терпимая», а «женщина». Я прекрасно знаю, что ты хотел бы быть вместе с так называемой настоящей женщиной. Но у тебя ничего не вышло. Потому ты и оказался со мной.

Она взялась за светлые кудри и стянула парик, обнажив коротко стриженную голову.

— Вот что тебе осталось, Фредерик. Хотя, если подумать, что такое настоящая женщина? Для всех в этом зале я — воплощение женственности, хотя я — мужчина. Но я с тобой, Фредерик, и никогда тебя не брошу. Я знаю, что ты чувствуешь и думаешь. И я тебя понимаю. Мы с тобой очень похожи, Фредерик. Мы можем помочь друг другу. У нас есть то, чего нет у других. Солидарность. Солидарность — это в своем роде тоже любовь. Что хуже, Фредерик, лгать и скрывать свое настоящее «я» или надеть парик и осмелиться быть собой? Выразить себя? Я — иллюзия, Фредерик. Ты это знаешь. И я сделаю так, что ты никогда не забудешь это. До самой смерти.

Глава восемнадцатая

Она стояла в коридоре в белом больничном халате и думала: тот, кто сказал, что весь мир — театр, был прав только отчасти. Маскарад — более удачное сравнение. Но не костюмам предназначались здесь главные роли, а словам и мыслям, которые людям приходится скрывать, чтобы не выдать свою истинную сущность.

Какую роль играла она в последнее время? Какие костюмы примеряла? Нет, на ней ее обычная одежда, не привлекающая внимания и так удачно скрывающая горе, страх и отчаяние. По ней не видно, что в душе она постоянно ведет диалог с Богом. Почему ты обрек меня на это? Ты же знаешь, что мне страшно!

На следующий день после похорон они втроем собрались в «Фристадене» — решать, что делать. И договорились, что надо поговорить с Мартином и Эльсой начистоту. Выложить все карты на стол. О чувстве вины и деньгах никто не заговаривал. Словно они про себя решили, что все как-нибудь образуется, нужно только затаиться и подождать. И все же атмосфера во время разговора стояла неприятная: казалось, все трое пытаются обойти неприятную тему, не гнушаясь откровенной ложью.

Крики, слезы и ругань… Ей казалось, дело не только в том, что напряжение последних недель вырывалось наружу таким образом. Скорее всего, они все эти годы скрывали свои истинные чувства, чтобы не обидеть друг друга, тогда как внутри у них все кипело, и только теперь они позволили приоткрыть крышку над бурлящей кастрюлей и выпустить пар наружу. Тоже в своем роде маскарад.

Какая удача, что она была в кафе одна, когда он пришел. Она открыла окно, проветрила помещение, смолола зерна и приготовила себе кофе, чтобы насладиться им в одиночестве. На какое-то время страхи отступили и дали ей возможность дышать спокойно, но тут в дверь постучали, и через стекло она увидела его. Пожилой человек, но еще в хорошей форме и полном рассудке, скромно одетый, так что трудно предположить, насколько он состоятелен.

Она открыла дверь, и Мартин вошел внутрь. Она предложила ему перекусить, и он с благодарностью принял один из ее фирменных сандвичей: она смогла бы приготовить их даже во сне. Он съел сандвич и сказал, что хлеб напоминает ему тот, что пекла его жена. И сразу перешел к делу. Он говорил не о горе, стыде, вине или прощении. А о любви, клятве и взаимовыручке. О том, что смерти не надо бояться, это всего-навсего краткий период темноты, за которой начнется новая жизнь. Он говорил красиво, но она запаниковала, и страх сковывал ей горло.

Она хотела объяснить, что они уже обсудили его просьбу и решили отказаться. Но ничего не вышло. Она пыталась не думать о том, что ее так пугало, но мысли не отпускали. Словно кто-то другой диктовал слова, слетавшие с ее губ. Может, на нее подействовала мысль о деньгах. Но это же отвратительно. Ей по-прежнему не хотелось об этом думать. Особенно сейчас.

— Вы уверены, что хотите этого? — спросила она дрожащим голосом.

— Я был у нее вчера. Держал за руку и разговаривал с ней. Она, как всегда, не реагировала на мои слова. Я готов. Умоляю вас помочь нам. Я уверен, что Анна присоединяется к моей просьбе. Если бы она могла говорить, то сказала бы это сама.

Если бы могла говорить… Но она больше не может говорить.

Она сказала, что обсудит все с коллегами, а пока ничего не может обещать. Что навестит Анну в больнице, прежде чем принять решение. Потом уточнила все детали, и Мартин охотно ответил на ее вопросы. Теперь она знала отделение, коридор, номер палаты и имена персонала. Время посещений и номера телефонов… Мартин сообщил ей все, словно желая избавиться от лишней информации. Она все запомнила. И вот она здесь.

Больничный халат был ее идеей. Навестить Анну под видом родственницы или подруги значило бы возбудить лишние подозрения. Ее могли запомнить или вообще не пустить к больной, поставив под сомнение выдуманное родство. Она зашла в магазин забавных подарков и нашла там все, что нужно. Столкнись она с кем-нибудь в коридоре, в этом халате, белых брюках и старых туфлях легко сойдет за медсестру или практикантку. В таком виде она не привлечет к себе внимание.

Она огляделась по сторонам. Система коридоров и расположения помещений была очень четкая, и ей не составило проблем найти палату номер девять. Дверь была закрыта. Убедившись, что в коридоре никого нет, она осторожно открыла ее. Оказавшись внутри, притворила дверь и прижалась к ней спиной. Зажмурилась и сделала глубокий вдох. Потом открыла глаза и оглядела палату.

То, что лежало на больничной койке, не было похоже на женщину. С таким же успехом это мог быть и мужчина. Старый человек, существо без пола и души. Желтое одеяло прикрывало костлявый скелет, от которого дурно пахло. Череп обтянут тонкой кожей, с прилипшими тонкими волосками. В палате стояла удушающая жара. От вони к горлу подступила тошнота. Ей показалось, что эту женщину уже нельзя считать живой. Наверное, у нее только часть органов еще работает, а остальные давно отказали.

Она подошла и погладила больную по щеке. В горло у той была вставлена трубка, через которую она дышала; через другую трубку, подсоединенную к вене на руке, она получала питательный раствор. Никакой реакции на прикосновение, даже ресницы не дрогнули. Она подумала о той Анне, о которой рассказывал Мартин Данелиус. О женщине, полной жизни. Легкой, подвижной, остроумной. Сильной женщине, которая не боялась думать о будущем и сделала все, чтобы обезопасить себя от такого жалкого и унизительного конца.

Она надеялась на другое. Надеялась, что, увидев Анну, почувствует, что не имеет никакого права решать: жить той или умереть. Она хотела только посмотреть. Знала, что увидит здесь, знала, на что идет. И задавала себе страшные вопросы. Ну что ж… теперь у нее есть на них ответ.

Она искала смысл… Но перед ней было доказательство бессмысленности существования. Никто на свете не смог бы убедить ее в том, что страдания несчастного существа, лежащего на больничной койке, кому-то приносят пользу. В растительном существовании нет никакого смысла. И тем не менее она словно чувствовала на своих плечах груз всех десяти заповедей, высеченных на скрижалях. Тело боролось с разумом, и она напомнила себе, что тело всегда слабее духа. На столике рядом с кроватью стояло в рамочках несколько фотографий. На одной из них — Анна в молодости. Красивая молодая женщина рядом с другой женщиной, наверное, сестрой. Сестра. Она так хотела иметь сестру. Настоящую сестру.

Сестра. Как она о ней мечтала… Ей было пять, и мысль, что она — единственный ребенок в семье, уже стала привычной. Единственный, но нелюбимый. Она чувствовала, что не вписывается в семью, где было столько правил, которым надо следовать, ожиданий, которым надо соответствовать, вопросов, на которые надо знать ответ. Она же предпочитала жить, а не думать о том, как это делать. Нет, она не была несчастна. Просто ей чего-то не хватало. И это не могли восполнить ни булочки в буфете, ни запретные игры со спичками. Быть может, она заразилась этим от родителей, у которых менялось выражение лица при виде коляски с новорожденным или когда они слышали, что у кого-то «прибавление» в семействе.

Когда в тот день она вернулась домой, родители просто сияли. Наконец-то счастье было полным и безграничным. Несколькими неделями позже ей объяснили причину: у нее будет братик или сестричка. Мама ждет ребенка.

Только тогда она почувствовала, что такое семья. Теперь можно было открыто смеяться, недовольство словно исчезло из их дома, а хорошее настроение там поселилось. И только тогда она поняла, чего же именно ей не хватало. Наверное, родители снова открыли друг друга для себя. Папа гладил маму по животу и целовал на людях. Мама разрешала ей спать в родительской спальне и делать то, что раньше строго запрещалось. Даже примерять свои вечерние платья.

Когда подошло время родов, ее отослали к соседям. В волнении девочка бегала по комнатам, она не могла усидеть на месте ни секунды. Соседка потребовала прекратить беготню. «Теперь, когда в доме будет маленький, ты должна вести себя тихо, — сказала она. — Теперь ты не единственный ребенок в семье».

Она до сих пор помнит эти слова. И тон, каким они были произнесены.

Ей пришлось надолго задержаться у соседей. Она спала в чулане, где воняло старым тряпьем, и ее мучили кошмары. Когда же ей наконец позволили вернуться в свою комнату, выяснилось, что мама с папой уже давно дома. С младенцем. Ирис.

«Ирис — это такой цветок, очень красивый», — пояснила мама. Девочка посмотрела в колыбельку, но увидела только красный морщинистый комок, который, когда краснота сошла, стал бледным, как лилия. Хрупкое болезненное создание, казалось, улетит от одного дуновения ветра. Она привыкла к тому, что младенцы пронзительно вопят, крики же Ирис больше походили на мышиный писк или птичьи трели, но мама с папой прибегали, стоило младенцу открыть рот.

Постепенно она поняла: что-то не так. Ощущение счастья, которое она испытывала, пока мама была беременна, испарилось. На лице у мамы снова появилось страдальческое выражение, и папе не только не разрешалось больше гладить жену по животу, он не смел к ней даже прикасаться. А она, старший ребенок, вообще превратилась в невидимку — ни папа, ни мама не обращали на нее никакого внимания, предоставив заниматься, чем заблагорассудится.

Ирис была обречена с самого рождения. Так сказали врачи. Неоперабельный врожденный порок сердца. Но малышка оказалась сильнее, чем они предполагали. День за днем, месяц за месяцем все напряженно ждали, когда Ирис начнет переворачиваться, ползать, вставать и ходить. Они никогда не бегала и ела очень мало. Она была спокойной и тихой девочкой. Полной противоположностью старшей сестре. Именно таким ребенком, о каком мама всегда мечтала.

Но здоровье Ирис оставалось очень хрупким. Она цепляла любую инфекцию, и тогда лежала в постели дни и ночи напролет. В такие дни мама словно сходила с ума. Она сидела у кроватки и говорила сама с собой. О том, что Ирис сделала бы, что сказала бы или почувствовала, в то время как сама Ирис спала или металась в жару. Ирис, такая хорошая девочка, такая примерная, такая заботливая. Невинная Ирис.

Ирис была самим совершенством. Ангелом. Чистым и невинным. И когда она смотрела на себя в зеркало, то видела себя такой, как Ирис. Но чем больше старалась стать лучше, спокойнее, добрее, тем более бледной становилась девочка в зеркале. Тогда она сбежала. Окунулась в другую жизнь — полную красок и запахов, смеха и радости. Все равно семья развалилась с уходом Ирис. Теперь оставалась только она одна. С нее и весь спрос.

Она склонилась над Анной Данелиус. Взяла за руку. Посмотрела на тонкую как пергамент кожу, запекшиеся губы и подумала: есть какая-то абсурдная логика в том, что она собирается сделать. «Гребню Клеопатры» выпало иметь дело с мумией, такой же мумией, как те, что подсказали название фирмы. За дверью послышались шаги. Она замерла, прислушалась и поняла, что ей это только показалось. Люди за дверью — такая же иллюзия, как этот белый халат на ней. Она перевела взгляд на аппарат искусственного дыхания. Обилие кнопок ее смутило, но вскоре она сообразила, как его отключить. Она поколебалась секунду, а потом все-таки нажала нужную кнопку. Аппарат затих. Человек тоже. Одна человеческая жизнь вычеркнута из списка. Одна палата в больнице освободилась.

Старушка испустила дух. Только теперь она поняла, что на самом деле означает это выражение. Когда легкие совершают несколько последних конвульсивных движений, пытаясь вобрать воздух, прежде чем смерть накроет человека своим покрывалом. Ресницы у мумии задрожали. Жизнь покинула тело. Только тогда она осознала, что делает… что наделала. И в панике снова нажала кнопку. Аппарат заработал. В коридоре раздались шаги. Исчезнуть. Как можно скорее. Она словно стояла на краю пропасти и готова была спрыгнуть, но в последнюю секунду остановилась.

На подкашивающихся ногах она дошла до двери, открыла ее и вышла из палаты. Она поспешила к выходу, но через какое-то время заставила себя замедлить шаг и идти спокойно, словно совершая вечерний обход. Краем глаза она увидела какое-то движение в конце коридора. Но люди прошли мимо. Вдруг они идут к Анне Данелиус? Боже, она чуть не убила старушку. Зачем она только нажала эту чертову кнопку! Только бы все обошлось!

Когда ей удалось выйти из отделения незамеченной, она поблагодарила Бога за помощь. Все-таки Он существует. Если бы Его не было, ее бы сразу обнаружили. Она вела опасную игру со спичками и обожгла пальцы, но ожоги слабые и скоро пройдут. Врачи наверняка придут вовремя и помогут Анне, если это потребуется. Она ведь не сделала ничего плохого. Ей хотелось закричать, закричать так громко, чтобы ее крик поднялся над крышей больницы и долетел до человека, без которого она не может жить.

Ей хотелось убежать. Вырваться на свободу. Бросить все. Потому что бросать на самом деле было нечего.

Она вызвала лифт, спустилась вниз и поспешила к центральному выходу, но по дороге столкнулась с мужчиной в белом, который вскрикнул: «Ой!» — и улыбнулся ей. Она отшатнулась и выскочила на улицу. Ее стошнило прямо на тротуар. Вытирая лицо рукавом, она окончательно осознала, что только что пыталась сделать. Она хотела убить человека. Чуть не убила. А потом столкнулась с врачом, который сможет ее опознать, если начнется расследование.

Никогда больше она не будет свободной.

Глава девятнадцатая

Фредерик озяб. Ноябрь — самый противный месяц в году. Было холодно и слякотно. Но промозглая погода вполне соответствовала его мрачному настроению. Какая пародия на библейскую троицу: Отца, Сына и Святого Духа — Фредерик, Мари и Анна. Ему было стыдно за их поведение, стыдно за фразы, которыми они обменивались: надо «поступать правильно», «быть разумными», «нам надо поговорить», словно им, старым друзьям, нужен этот нелепый предлог для встречи. К тому же сказать друг другу им было нечего.

Фредерик ничего и не говорил. Он уходил гулять или отсиживался в «Фата-моргане». Когда Мари приходила к нему в клуб, она предложила переночевать у нее. Он ответил, что, может быть, придет, но так и не пришел. Теперь он об этом жалел. Вдруг это бы все изменило! На следующий день Мари не вспоминала о приглашении. Только сообщила Анне, что Фредерик в курсе насчет нового заказа.

К чему они пришли в конечном итоге? Отказать Мартину Данелиусу и попросить Эльсу хранить молчание. А еще решили на время исчезнуть из города. Вероятно, Мари и Анна так и поступили. Фредерику больше всех хотелось исчезнуть, сбежать. Сбежать от кафе, от Анны, от Мари, от всего, что случилось. Сбежать от Миранды и ее постоянных разговоров о собственном клубе. Денег, которые достались ему из гонорара, уплаченного Эльсой Карлстен, хватило бы, чтобы уехать, например, в Берлин. Многие уезжают в Берлин, чтобы забыть. Нетрудно влиться в их ряды.

Фредерик ступил ногой в лужу и выругался. В ботинке захлюпала вода, пропитывая носок. Он наклонился, чтобы осмотреть ботинок, и тут рядом притормозила машина. Фредерик выпрямился и поймал свое отражение на черной лакированной поверхности. Звезда на бампере символизировала власть над тремя стихиями: воздухом, водой и сушей. Мерседес была любимой дочерью, звезда — могущественным символом. Автомобиль — настоящее чудо немецкой техники. За рулем сидел Михаэль, как всегда, безупречно одетый.

— Михаэль? Разве ты не в «Фата-моргане»?

Михаэль опустил стекло:

— Ты правильно заметил, Фредерик. Я здесь, а не там. Плох тот начальник, которого нет на работе. Садись!

Фредерик распахнул дверцу, сел в машину и откинулся на кожаную спинку сиденья. Осторожно поставил ноги на коврик, стараясь его не запачкать. Плавные линии автомобиля напомнили ему кошку. И Миранду.

— Куда ты едешь?

Михаэль не ответил. Фредерик не стал повторять вопрос и уставился в окно. Михаэль повернул на юг в направлении Сёдертэлье. Фредерик на долю секунды задумался, куда они едут. Хотя ему было все равно. Наверняка у Михаэля есть причины взять его с собой, поэтому можно расслабиться и получить удовольствие от поездки в роскошном автомобиле.

Машина остановилась, и Фредерик очнулся. Перед ним был небольшой белый дом с садом. Он успел заметить кошку, исчезнувшую за углом. Дом выглядел сказочным.

— Где мы?

Михаэль, не ответив, вышел из машины. Фредерик пошел за ним, вдыхая запах мокрых деревьев.

— Красиво, не правда ли? Совсем недалеко от города, а какой воздух! То, чем мы дышим в центре, вообще трудно назвать воздухом.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Михаэль улыбнулся:

— Это дом моей дочери. Я купил его, когда муж бросил ее и ей негде было жить. Она сама выбрала его. Не самое лучшее решение, учитывая отдаленность от центра, но Стелла не из тех, кому можно диктовать. Ты скоро сам все поймешь.

Фредерик оглянулся вокруг и отметил, что за садом тщательно ухаживают. Ветвистые яблони подстрижены, кусты аккуратно подвязаны. Сразу за садом начинался лес. «Интересно, далеко ли отсюда до соседнего дома», — подумал Фредерик. Вдали светились какие-то огни. Видимо, дочери Михаэля нравится одиночество. Он подошел к яблоне и погладил шершавую, влажную кору.

— Я хотела вас представить, но вижу, вы уже познакомились. Это дерево зовут Руфус. Это он. А меня — Стелла. — Голос доносился откуда-то снизу. Фредерик обернулся и, увидев два колеса, понял, почему.

В инвалидном кресле сидела миниатюрная женщина, которая словно излучала значимость. У незнакомки были высокие скулы, как у Михаэля, и карие глаза, но черты лица мягче, чем у отца, словно их вырезали на молодом, нежном и пахучем дереве. Бледная кожа Стеллы напомнила Фредерику прозрачную кожу матери. Когда Стелла улыбалась, вокруг глаз собирались морщинки — свидетельство не возраста, а пережитого горя. Распущенные светлые волосы падали до талии. Молодая женщина протянула Фредерику руку. Пожатие оказалось теплым и неожиданно сильным для такого хрупкого создания.

— Фредерик, — представился он, не зная, чего от него ждут.

Стелла улыбнулась, словно прочитав его мысли.

— Папа позвонил и сказал, что приедет со своим хорошим другом. Видимо, он не сообщил вам, что везет вас ко мне. Он вообще не очень разговорчив, особенно когда дело касается меня. Но это вы, наверное, уже заметили.

— Я знал только, что у Михаэля есть дочь, — ответил Фредерик. Ему было холодно в тонкой кожаной куртке. Стеллаже, похоже, холода не чувствовала, хотя на ней были только белая блузка и джинсы, а на ногах — незашнурованные кроссовки.

— Это похоже на папу. Он не любит обсуждать свою личную жизнь. И предпочитает сразу переходить к делу, в отличие от вас, шведов. Многие воспринимают это как грубость. К сожалению.

— Я к таким не отношусь. И тоже не люблю обсуждать свою личную жизнь, так что в этом мы с вашим отцом похожи. — Фредерик слишком поздно понял, что сказал больше, чем надо.

Стелла улыбнулась:

— Значит, мне придется говорить за троих, пока вы у меня в гостях. Веселенькая перспектива. Пойдем в дом.

Она покатила кресло через лужайку. Фредерик хотел предложить ей свою помощь, но не осмелился, боясь обидеть. Ей нелегко было ехать по неровной лужайке. Фредерику показалось, что она несколько раз выругалась по-немецки, прежде чем добралась до крыльца, к которому был пристроен пандус для инвалидного кресла. Наверху ее ждал Михаэль. Он нагнулся и поцеловал дочь в щеку. Стелла открыла дверь и повернулась к Фредерику.

— Я не запираю дверь, когда работаю в саду. Инвалиду приходится постоянно сражаться со своими страхами. Когда ноги тебя не слушаются, привыкаешь полагаться только на силу воли.

Она вкатила кресло в дом и остановилась, чтобы Михаэль мог протереть колеса тряпкой. Фредерик последовал за ними. Если снаружи казался старинным, чуть ли не сказочным, внутри он был абсолютно современным. Несколько стен снесли, видимо, чтобы облегчить Стелле передвижение. Светлый деревянный пол придавал небольшому помещению ощущение простора. Холл, в котором они оказались, отделан в белых, серых и синих тонах. Пройдя в гостиную, выдержанную в тех же пастельных оттенках, Фредерик отметил яркие картины на стенах, видимо, призванные дать некий цветовой акцент. Фредерик оглядел белый диван, светлый журнальный столик и коричневую кухню в углу. На стойке стояла корзина с ярко-желтыми лимонами.

Стелла подкатилась к кухне, и Фредерик, скинув куртку, прошел туда же. Она поставила чайник и стала доставать чашки и блюдца из шкафчиков, расположенных так, чтобы ей удобно было дотянуться.

— Вам помочь? — помедлив, поинтересовался он.

— Можете накрыть столик в гостиной. Когда я одна, то предпочитаю есть на кухне: слишком сложно ездить туда-сюда за вилками и ложками. Но с дивана открывается красивый вид. Присаживайтесь. Я, как видите, уже сижу. — Последнюю фразу она произнесла без тени иронии или жалости к себе.

Фредерик посмотрел на чашки из тонкого хрупкого розентальского фарфора. Давненько он не пил чай из такой дорогой посуды. Разве что в детстве, когда гостил у бабушки.

— У вас очень красивый дом.

— Спасибо. Папа купил его для меня. Он просто ангел. Но обставила дом я сама.

Стелла вкатила кресло в гостиную, держа в руке блюдо с пирогом, похожим на яблочный. Фредерик взял у нее блюдо и поставил на столик. Михаэль принес свежезаваренный чай.

— Придется пить это, ничего крепче нет, — фыркнул он.

— Папа! — возмутилась Стелла, и Фредерик поспешил заверить, что чай чудесный, не отрывая глаз от ее мускулистых рук.

Он не понимал, зачем оказался здесь и чего от него ждут. Михаэль не привез бы его сюда без конкретной цели. Но какой? И что об этом известно Стелле?

Только когда они выпили чай и кофе, который сварила Стелла, не обращая внимания на протесты гостя, и полюбовались видом на сад, открывавшимся с дивана, Михаэль заговорил:

— Моя дочь — самый самостоятельный человек из всех, кого я знаю. Она была такой год назад, когда еще могла ходить, и осталась сейчас. Я говорил тебе о трагедии, Фредерик. Я имел в виду несчастье, произошедшее со Стеллой.

Фредерик вертел в руках чашку, не зная, что ответить. Он не был уверен в том, что Стелла хочет, чтобы ее проблемы обсуждали с чужим, по сути, человеком, и с тревогой взглянул на женщину, но она была абсолютно спокойна. Ни тени обиды или волнения. Она убрала светлую прядь, упавшую на лицо, и открыто посмотрела на него.

— Вижу, вас не интересуют подробности. Тогда как многие, встречая инвалида, хотят знать, как он дошел до жизни такой. Может, из инстинкта самосохранения. Чтобы таким образом обезопасить себя от подобного несчастья. Но от всего не убережешься… Меня сбил мужчина, который выпил лишнего, прежде чем сесть за руль. Анализы показали полтора промилле у него в крови. Он идти не мог, не говоря уж о том, чтобы вести машину…

— Стелла, это ужасно, я вам так сочувствую, я…

— Не надо ничего говорить, Фредерик, я знаю, вам это кажется ужасным. Мне тоже. Но хуже всего, что этот человек ни разу не навестил меня в больнице после того, что случилось. Не послал мне письма. Не извинился. Знаю, это прозвучит странно, но для меня это гораздо ужаснее того, что я больше не могу ходить. Я так и не услышала, что он раскаивается. Более того, когда мы пытались получить страховую выплату, он написал в своих показаниях, что я переходила дорогу в неположенном месте. Это ложь. Но что можно сделать? Его слово против моего. Теперь ничего не докажешь. — У Стеллы вспыхнули щеки. — Я шла в ресторан. Было поздно, мой муж задержался на работе, но мы все равно решили встретиться. Была пятница, на улицах полно народу. Люди сидели в кафе, стояла атмосфера пятничного веселья. Я почти дошла до метро, когда из-за угла вылетел автомобиль. Я переходила улицу по пешеходной дорожке и успела только заметить, что машина несется на бешеной скорости прямо на меня. Больше я ничего не помню. Очнулась в больнице вся в царапинах и кровоподтеках. Все тело у меня болело, и скоро я поняла почему.

Волосы снова упали ей на лицо, и она откинула их назад.

— Поначалу я думала, что не выживу. Потом — что останусь прикованной к постели. Когда мне сказали, что я поправлюсь, но никогда больше не смогу ходить, я почувствовала, что вытащила счастливый билет. Я благодарна Богу за то, что выжила, хотя мне и жаль того, что я утратила, — возможность ходить. И мужа.

— Мужа?

— Он бросил ее, когда узнал, что она навсегда останется инвалидом. Свинья. — Немецкий акцент Михаэля стал явным.

Стелла перегнулась через ручку кресла и погладила отца по щеке.

— Не говори так, папа. Не все находят в себе силы жить с больным человеком. Конечно, я надеялась на его поддержку. Поначалу он проводил со мной много времени, радовался моему выздоровлению, утешал меня, подбадривал. Потом я позвонила ему из больницы и попросила приехать, чтобы кое-что сообщить. Он приехал и увидел меня в инвалидном кресле. Я попросила медсестру вымыть мне волосы перед его приездом и чувствовала себя почти красивой. Он смотрел на меня и улыбался. Потом спросил, что же я хотела ему сообщить. «Я могу иметь детей! — воскликнула я. — Врачи говорят, что я могу иметь детей!». Я думала, он обрадуется, но он стоял мрачный как туча. «Я надеялся, ты скажешь, что снова можешь ходить», — медленно произнес он. «Нет, — ответила я, — я никогда больше не смогу ходить». В тот момент я поняла, что потеряла его.

Фредерик не знал, что сказать. Он повернулся к окну и увидел птицу, летящую к горизонту. Наверное, это перелетная птица, которая не успела улететь на юг, решил он. Ей не хотелось улетать в теплые края, но наступили холода, и пришлось.

Стелла вздохнула.

— Когда-то я не ходила, а летала. В больнице меня научили передвигаться с черепашьей скоростью. Когда я должна была впервые пересесть с койки в кресло, поворот на девяносто градусов после многих недель, проведенных в постели, казался мне чем-то невозможным. «Нужно все делать постепенно», — советовали медсестры. Сначала повернуться на несколько градусов, потом еще немного, потом еще. Наконец у меня получилось. Мой мир стал крошечным. Счастьем было теплое покрывало на ногах или прохладный душ после кошмарной ночи. Хороший аппетит и вкусная еда. Все стало гораздо проще. И я изменила угол зрения. Я научилась воспринимать свой маленький мирок так, словно это большой мир. Именно это помогло мне выжить. И мой отец, разумеется. Если бы не он, меня бы уже не было на свете.

Фредерик провел рукой по волосам, прогоняя неприятные воспоминания о собственном отце. «Хочешь иметь детенышей — будь любезен подтирать им зады всю жизнь».

Стелла снова вздохнула.

— Наверное, в моих устах это звучит странно, но я счастливый человек. Я думала, что сломаюсь, когда меня бросил муж, и это было бы полным поражением. Но я выжила, я приняла этот божественный дар. И Бог вознаградил меня за терпение. Я архитектор, а в этой профессии руки важнее ног. Фирма, в которой я работала раньше, заверяла, что возьмет меня обратно, как только мне станет лучше, но я чувствовала, что готова рискнуть и попробовать что-то новое. Мне было нечего терять. Сейчас я работаю по специальности, в основном создаю дома для инвалидов. И вы не представляете, каким спросом пользуются мои проекты. У меня столько заказов, чем я не успеваю их выполнять. Кроме того, я читаю лекции в обществе инвалидов о том, как мобилизовать свои внутренние силы и жить дальше. Порой мне трудно общаться с отчаявшимися людьми, но иногда достаточно дать им понять: я с оптимизмом смотрю в будущее. И они думают: «Если она смогла, то и я тоже смогу».

Она рассмеялась.

— Вы не поверите, но я даже стала подрабатывать моделью. Началось с рекламы товаров для инвалидов, потом меня пригласили в женский журнал демонстрировать прически. Я сильно похудела после несчастья, может, это сыграло свою роль. Разве не абсурдно, что многие воспринимают избыточный вес как самую большую трагедию в жизни?

Фредерик уже не испытывал ненависти к человеку, который сделал с ней такое, напротив, ему было стыдно, что сам он так и не научился прощать. Стелла выжила, научилась справляться сама. Он же остался в прошлом, полном чувства вины и презрения к самому себе.

— Я уверен, что тогда вы были столь же прекрасны, как и сейчас… Вы просто красавица, — вырвалось у него.

Стелла снова рассмеялась. Словно жемчужное ожерелье порвалось, и бусинки с легким звоном посыпались на пол, подумал Фредерик.

— Спасибо, Фредерик. Вы очень милы. Приходите ко мне в гости еще. Тогда вы заметите, что я не всегда такая счастливая, какой хочу казаться. По ночам мне снится, что я встаю из кресла и иду. Быстрее, быстрее, пока не начинаю бежать. И не могу остановиться. Просыпаюсь вся в поту. Но ноги неподвижны. И тогда я оплакиваю не только возможность ходить, но и блаженное время неведения. Время, когда я не знала, что жизнь может быть такой ужасной. Ментальная невинность, если можно так выразиться.

— Я понимаю, о чем вы, — сказал Фредерик, глядя ей в глаза.

Михаэль встал.

— Жаль прерывать вашу беседу, но мне пора в клуб, — сказал он. — Ты со мной, Фредерик?

Вопрос был риторическим. Стелла заверила их, что сама уберет со стола. У выхода она протянула Фредерику руку. Он взял ее и надолго задержал в своей руке. Ему очень хотелось поцеловать ее, но он сдержался.

— Спасибо, — сказал он. — Не только за пирог и кофе. Надеюсь, мы скоро снова увидимся.

— Я в этом не сомневаюсь. И тогда я угощу вас чем-нибудь посущественнее кофе. Приезжайте.

Она улыбнулась и помахала им на прощание. Мужчины сели в машину и уехали. Фредерик долго молчал.

— Она прекрасно говорит по-шведски, в отличие от меня. Но между собой мы всегда говорим по-немецки, — произнес Михаэль.

— Она прекрасна, — произнес Фредерик невпопад.

Михаэль ничего не ответил. Они ехали молча. Автомобиль въехал в город, но потом свернул на юг, в один из тех районов на окраине, где Фредерик почти никогда не бывал. Они миновали несколько особняков, окруженных садами, и остановились на парковке у коттеджей. Михаэль заглушил двигатель.

— Мне нравятся старые видеофильмы, — сказал он. — Я люблю смотреть их снова и снова. Те, которые снимал, когда моя жена была жива. Когда Стелла бегала по лужайке. Я смотрю на ее быстрые ножки, думаю о том, что она обречена всю жизнь провести в инвалидном кресле из-за этого пьяницы, и ненавижу его. Это не значит, что я не горжусь ею. Горжусь. А его ненавижу. Я не могу простить. Не могу забыть. Может, я смог бы, если бы он признал свою вину в том, что совершил. Но он этого не сделал. Как и многие другие. Врачи, адвокаты, рабочие, крестьяне… все они, когда им выгодно одно, — могут быть демократами, а когда выгодно другое — фашистами. Я могу простить, но только если преступник признается в содеянном. — Михаэль показал пальцем на ближайший кирпичный дом с припаркованной у входа красной машиной и качелями в саду. — Здесь живет мужчина, который время от времени позволяет себе выпить лишнего. У него жена и трое детей. Были. Они уехали после того, что произошло. Живут теперь в другом городе. Он даже качели не убрал. Его интересует только выпивка.

Михаэль посмотрел в окно, и тон его стал еще резче.

— Лишение водительских прав. Месяц в тюрьме. Штраф. Вот цена, которую он заплатил за ноги Стеллы. Я бы понял, если б он извинился. Но он так и не пришел. И не написал. Более того, солгал, давая показания страховой компании. Лишил нас возможности получить деньги по страховке. Сейчас господин Алениус занимается тем, что перекладывает бумажки с места на место в офисе днем и напивается по вечерам. Я знаю, он по-прежнему садится за руль в нетрезвом виде. Я часто приезжаю сюда и не раз видел, как он нетвердыми шагами идет к машине. Думаешь, я не звонил в полицию? Звонил. Но разве это помогло? Нет. Кто поедет сюда усмирять пьяного, когда на другом конце города убивают человека? Это тихий район. Здесь живут в основном семьи с детьми. Кто будет следующим? Маленький мальчик из соседнего дома побежит за мячом и попадет под колеса пьяного водителя? Или старушка на углу, которая не успеет перейти улицу?

— Михаэль, я не понимаю, к чему ты клонишь.

— Ты все понимаешь, Фредерик. Я устал от того, что люди, совершившие преступление, остаются безнаказанными, а их жертвы обречены страдать всю оставшуюся жизнь. Это несправедливо. Моей семье отлично известно, что происходит, когда закон больше не на твоей стороне. Желтая звезда на рукаве, и справедливость совершает поворот на сто восемьдесят градусов. Пришло время действовать. — Михаэль склонился к Фредерику. В его глазах не было ни ненависти, ни фанатизма, только бесконечная грусть. — Я прошу «Гребень Клеопатры» уничтожить Эсбьёрна Алениуса. Я уверен, вы сделаете это профессионально. В качестве оплаты я дарю вам «Фата-моргану». Я перепишу клуб на тебя, как только вы выполните заказ. Вам будет принадлежать одно из лучших ночных заведений Стокгольма.

Глава двадцатая

Анна не искала встреч с Фредериком и Мари. Более того, всячески их избегала. Переезд отца в частный дом престарелых оказался отличным предлогом, чтобы хотя бы на время скрыться из города. Палата для отца была готова и полностью обставлена, поэтому он сказал, что ничего не хочет брать с собой из дома.

— Если я собираюсь начать новую жизнь, то в ней не место старью. Мебель в новой «квартире» есть, а больше мне ничего не нужно, — заявил он.

Они с Анной собрали несколько сумок с одеждой и личными вещами, уложили в футляр скрипку. Что делать с квартирой — все распродать или сдавать ее с мебелью, — они решат позже. Сейчас у них есть дела поважнее.

Они сели в машину. И чем больше удалялись от столицы, тем бодрее становился отец. Он открыл окно и подставил лицо ветру, подпевая старым шлягерам, звучащим по радио. На полпути он повернулся к Анне и сказал, что чувствует себя героем road movie. Он произнес это слово как «родмови», и впервые за долгое время Анна весело рассмеялась. Потом они свернули на обочину, расстелили на земле покрывало и достали корзину с едой. Папа ел с аппетитом, дышал спокойно и глубоко, хотя временами ему приходилось вытирать со лба испарину.

Ближе к вечеру они приехали в новый папин дом. Администратор Гунн встретила их у ворот. Они поговорили о погоде, и Гунн показала им ухоженный сад, за которым начинались холмы, поросшие травой и редким кустарником. Потом она провела их в новую папину «квартиру», светлую и просторную, обставленную мебелью, изготовленной из дерева местных пород. Папа присел в кресло у окна, и Анна удовлетворенно вздохнула. Слова были не нужны. Они молча любовались видом из окна. Вскоре пришла Гунн и пригласила их поужинать. Столовая была чистая и уютная, с окном во всю стену. Там уже сидели за столиками несколько пожилых мужчин и женщин. Папу посадили вместе с ними, а Анна села за один стол с Гунн и другими сотрудниками.

Вкусное рыбное рагу ничем не напоминало столовскую еду. Анна ела и украдкой наблюдала за папой. Его тут же вовлекли в оживленный разговор, и видно было, что все рады новому постояльцу. Гунн рассказала Анне о распорядке дня, занятиях, медицинском уходе и обследованиях. Анна едва не разрыдалась. Неужели в этой стране существует дом престарелых, где человек может спокойно прожить оставшиеся годы, и при этом его никто не попрекнет за немощь и болезни. Этот дом выглядел очень прилично, а еду в столовой можно было даже назвать вкусной! Анна была рада за отца. И все же не могла не напомнить себе, что этот рай стоит больших денег, которые достались ей нечестным путем. Впрочем, сейчас это не имело значения. Главное — папа счастлив.

Она осталась на ночь, помогла распаковать вещи, утром выпила чаю со свежеиспеченными булочками и прогулялась с отцом. У него был счастливый вид. Он уже договорился с другими стариками сыграть в карты после обеда, а вечером должен был состояться концерт. Когда Анна собралась уезжать, папа крепко, до боли обнял ее на прощание.

— Девочка моя, — повторял он снова и снова и гладил ее по щеке. — Девочка моя. Есть только ты и я.

Когда она смотрела в зеркало заднего вида, как папа машет ей на прощание, ее переполняли такие сильные чувства, что их невозможно было бы описать.

Приехав домой, она, не снимая пальто и обуви, подошла к телефону и дрожащими руками набрала номер. Ей ответили после третьего гудка.

— Да. Грег слушает…

Анна не могла произнести ни слова. Просто стояла и дрожала всем телом. Грег спрашивал, кто звонит, просил: «Говорите, ничего не слышно…». Такой знакомый голос, такой родной, словно они виделись только вчера, а не больше года назад. В конце концов он вежливо попросил перезвонить и повесил трубку. Анна упала на диван и обхватила себя руками.

Двумя часами позже она повторила попытку, выпив для храбрости вина и тщательно отрепетировав то, что собиралась ему сказать.

— Грег слушает.

— Привет, Грег, это Анна.

Тишина в трубке, потом с нежностью:

— Анна.

Мягкий австралийский акцент.

— Да, это я. Я тебя не отрываю?

Стандартная фраза, чтобы выиграть время.

Смех на том конце провода.

— Анна, ты меня хорошо знаешь. Разве я могу быть занят чем-то, чему помешает твой звонок?

— Извини.

— С каких это пор ты просишь у меня прощения?

— О Грег… — Она зарыдала.

— Анна, что-то случилось? — обеспокоенно спросил Грег. Как ей хотелось оказаться сейчас в его объятиях.

— Нет, ничего не случилось. Точнее говоря, случилось. Я не знаю, как это объяснить, если такое вообще можно объяснить по телефону. Я хотела услышать твой голос…

— Тогда приезжай.

Он умеет читать ее мысли и желания, даже те, в которых она ни за что бы не призналась.

— Ты серьезно?

— Конечно серьезно. Если хочешь, приезжай. Я только недавно начал убирать твои фотографии и вещи, которые ты оставила. Зачем ты поступила так со мной, Анна…

Тишина.

— Фандита поселилась в своей старой комнате, — добавил он, зная, что ей трудно будет спросить даже это.

— Она приехала к тебе надолго?

— Насколько я понял, да. Я веду себя хорошо. Вымыл палубу, протер пыль, купил цветы. Можешь представить меня в фартуке?

— Только если под ним ничего нет.

Смех. Анна вытерла слезы тыльной стороной руки.

— У Фандиты все хорошо. Мы болтаем с ней вечерами, и она стала куда терпимее, чем раньше. И делает большие успехи в науке. Наша дочь — настоящий ученый.

— Чем мы заслужили такое наказание!

— Не смейся, Анна! Я знаю, ты гордишься ею не меньше, чем я.

— Довольно того, что ты ею гордишься. Мое мнение ее не интересует.

— Глупости!

— Я правда могу приехать? Я вам не помешаю?

— Ты можешь приехать, когда пожелаешь. Какую бы дорогу ты ни выбрала в жизни, все равно останешься моим лучшим другом. А для лучшего друга у меня всегда найдется кровать…

— Милый Грег…

— Не надо слов. Когда ты приедешь?

— Не знаю… через пару дней. Или недель. Как ты думаешь, Фандита не будет возражать?

— Не думаю.

— Грег, мне кажется, я люблю тебя.

— А я знаю, что люблю тебя, Анна.

— Спокойной ночи.

— Я зажгу свечу и буду думать о тебе. Я часто так делаю.

Анна заметила, что рука у нее мокрая от слез. Она подошла к шкафу и начала доставать вещи, размышляя, как их уложить. Аккуратно, как это делает Фандита? Или просто побросать в сумку, как какая-нибудь героиня кинофильма? И обязательно — фотографию сверху: Грега с Фандитой или папину.

Она успела уложить только сорочку, когда в дверь позвонили. Анна взглянула на часы. Кто бы это мог быть? Эльса Карлстен? Она старалась не смотреть на дом напротив, чтобы не увидеть соседку или, не дай Бог, призрак Ханса Карлстена.

Открыв дверь и увидев на пороге Мари, она испытала облегчение. Потом вгляделась в лицо подруги и поняла: что-то случилось.

— А я-то думала, кто это так поздно… Входи.

Анна посторонилась, впуская Мари. Та, не говоря ни слова, прошла в кухню и швырнула куртку на спинку стула. Анна шла за ней и думала о том, что Мари отрастила волосы. Зеленая блузка обтягивала ее пышные формы. В глубоком вырезе висел кельтский крест.

Они не говорили о Дэвиде с того самого раза, когда Анна сказала, что он умер, и Мари больше ничем ему не обязана. Анна понимала: подруге сложно забыть человека, который так много для нее значил. То, что случилось в Ирландии, изменило Мари. Она всегда была замкнутой и застенчивой, но какой-то невинной, что ли. После истории с Дэвидом все изменилось. Должно быть, самоубийство возлюбленного прямо у нее на глазах стало для Мари настоящим шоком, от которого она так и не оправилась.

Анна зажмурилась и представила, как Грег падает в воду, чтобы никогда не вынырнуть. Она поежилась. Долгое время ей казалось, она могла бы смириться с тем, что Грега больше нет в ее жизни. Тот разговор о Дэвиде показал, что Мари не смирилась. Она позволила фантазии управлять ее жизнью. А это наводило и на другие мысли. Может, Мари вовсе не та, за кого себя выдает? Как гребень Клеопатры в Британском музее.

— Что-то случилось? — спросила она, дословно повторяя вопрос Грега.

— Где ты была? — ответила вопросом на вопрос Мари.

— Перевозила папу в Даларну, я же тебе говорила.

Мари сжала левой рукой крест на груди.

— Я работала в кафе целый день. И вечер. Составляла рекомендации по стилю для той несчастной женщины, что приходила к нам на прошлой неделе, занималась бухгалтерией компьютерной фирмы. У нас много всяких заказов, помимо убийств. Но, видимо, скоро все изменится.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что это случилось снова. Я сидела в кафе и работала, когда пришел Фредерик. Он был очень взволнован, и мы с ним долго разговаривали. Когда я уходила, он там еще сидел. Нужно закончить работу, сказал он. Я уже успела дойти до дома, когда у меня зазвонил мобильный. Это был Фредерик. Он был в ужасном состоянии, Анна. Я не могла разобрать, что он говорил. Он плакал. А потом наконец выдавил из себя, что сразу после моего ухода в дверь постучали. Юханна впустила того мужчину, с которым ты говорила на похоронах. Мартина Данелиуса.

— Мартина Данелиуса?.. Я думала…

— Что ты думала?

Анна сглотнула.

— Я думала… я надеялась, что он не придет повторить свою просьбу… Я знаю, что должна была с ним поговорить… но я, я просто спрятала голову в песок, как страус… я испугалась.

— Он пришел не для того, чтобы повторить свою просьбу.

— Тогда зачем?

— А ты не догадываешься?

У Анны застучало в висках.

— Только не говори… — выдавила она, и рука ее сама собой потянулась к бокалу, стоящему на столе.

Мари посмотрела на нее с отвращением.

— Именно это я собираюсь сказать. Он пришел поблагодарить нас за то, что мы помогли его жене отправиться в мир иной. Она скончалась в больнице два дня назад.

Ответом ей был звук разбитого стекла. Анну словно полоснули по руке ножом. Она посмотрела на свою ладонь и поняла, что бокал лопнул в ее руке. Осколки разлетелись по столу, но некоторые застряли в ране. Кровь текла по руке вперемешку с вином. Мари бросилась к ней.

— Анна!

Все вокруг вдруг стало четче. На секунду она словно вылетела из тела и порхала под потолком, потом очнулась и поняла, что лежит на полу. Мари стояла рядом с ней на коленях и пыталась пинцетом вытащить осколки из ее ладони. Анна попыталась сесть, но Мари ее остановила:

— Лежи спокойно. Надо вытащить осколки.

— Не пугай меня.

— Похоже, я тебя уже напугала.

Наконец Мари разрешила Анне подняться и промыть ладонь под краном. Потом принесла из ванной бинт и перевязала ей руку.

— Тебе надо показаться врачу.

— Я не знала, что ты умеешь оказывать первую помощь.

Мари скорчила гримасу.

— Дэвид часто ранил руки, когда готовил еду. Иногда мне казалось, что он делает это нарочно. Ему нравилось, когда за ним ухаживали, как за ребенком. Я не имела ничего против. Лишь бы он был счастлив. После этого мы обычно занимались сексом всю ночь напролет.

— Ой! Ты раньше…

— Не была так откровенна? Да, не была. Но теперь больше не имеет смысла ничего скрывать. Мы должны быть честными друг с другом, чтобы выбраться из этой ситуации.

— Мари!

— Ты ничего не скрыла от меня, Анна? Может, ты не все рассказывала? Кстати, тебе известно, что Фредерик проводит много времени в клубе в Старом городе под названием «Фата-моргана»? Там выступают мужчины в женской одежде.

Анна недоуменно посмотрела на подругу. Они сели за стол, и она старалась не шевелить рукой, чтобы унять боль. На столешнице остались осколки и капли крови.

— Это порноклуб?

— Нет, просто заведение, где трансвеститы исполняют старый шансон. В стиле ретро, если ты понимаешь, о чем я. Но это не главное. Важно другое: мне кажется, Фредерик встречается с одним из этих мужчин. Он сегодня был очень взволнован, может, поэтому и решился открыться мне. Он говорил о какой-то Миранде, очень близкой подруге. Но если я правильно поняла, эта Миранда — переодетый мужчина.

— И у Фредерика с ним роман?

— Мне кажется, именно это он и хотел сказать. Говорил, что они уже какое-то время вместе, но он хочет от нее освободиться… именно так он и сказал: «от нее», но не знает как. Она — или он — обладает над Фредериком какой-то странной властью. Я попыталась расспросить его, но он не хотел вдаваться в подробности. Сменил тему и заговорил о владельце клуба по имени Михаэль, у которого, как я поняла, есть дочь-инвалид. Этот Михаэль хочет отомстить за дочь. Ее сбил пьяный водитель, Эсбьёрн Алениус. Фредерик несколько раз повторил его имя. Как мантру. Не знаю, что он думает по этому поводу, но мне кажется, это еще один заказ на убийство. Я пыталась вытянуть из Фредерика детали, но безуспешно. Ты же его знаешь.

Анна молчала.

— Ты была в этом клубе. Ты знаешь, как он выглядит, и ничего мне не сказала…

— Ты тоже была не слишком разговорчива последние дни.

— И Фредерик ничего не говорил. Он что, гомосексуалист? Или дело не в этом? Ты не спросила?

— Я не отважилась. Но мне кажется, что он… Я предложила ему переночевать у меня, когда встречалась с ним в «Фата-моргане»… и если бы он принял мое предложение…

Анна представила Фредерика и Мари в постели, и от этой мысли ее замутило. Что еще они обсуждали у нее за спиной?

Мари закрыла лицо руками.

— Я не понимаю, что означают все эти истории с Мартином Данелиусом и Михаэлем, — произнесла она, — но мне кажется, мы трое знаем друг друга вовсе не так хорошо, как считали до сих пор. И если у Фредерика есть от нас тайны, то…

— То, значит, и у меня они тоже могут быть.

— И у меня.

Анна накрыла здоровой ладонью холодную и влажную руку Мари.

— Расскажи мне, что говорил Мартин Данелиус, — попросила она тихо.

Мари не стала убирать руку.

— Я знаю все только со слов Фредерика, а он был совершенно не в себе. Как я поняла, Мартин сказал, что его жена умерла два дня назад. Она была тяжело больна, несколько лет лежала в коме. Мартина вызвали в больницу и сообщили о ее кончине. Он выждал несколько дней, прежде чем прийти к нам, потому что ему надо было «собраться с силами». Но, по всей видимости, очень нам благодарен. Говорит, и не ожидал, что все произойдет так быстро. И упомянул о гонораре. На счете в банке на Каймановых островах.

Анна взглянула на свою израненную руку и заметила, что кровь не сворачивается. Она зажмурилась и попыталась отвлечься от пульсирующей боли в ладони.

— Когда мы говорили с Мартином на похоронах, — сказала Анна, — он не сказал мне, в какой больнице лежит его жена. — Она замолчала и попыталась успокоиться. Дыши ровно, вспомнила она уроки Грега. — Мне хочется закричать. Но я постараюсь сдержаться. Извини, я могу показаться циничной, но нам надо сохранять хладнокровие, чтобы разобраться во всем этом. Анна Данелиус мертва. Ханс Карлстен тоже. Как это могло произойти? — Она стала по очереди сгибать пальцы на здоровой руке. — Может, они умерли естественной смертью? Ханс — в своей постели. Анна — в больнице. Это были старые больные люди. Никто не усмотрел в их смерти ничего странного. Если забыть о разговоре в «Гребне Клеопатры», никакого криминала не произошло. — Анне хотелось завыть, но она держала себя в руках. — Существует еще такой вариант: один из них умер своей смертью, а другого убили, возможно, супруг или супруга. Или обоих убили их дражайшие половины. Эльса вполне могла убить мужа. Мартин мог убить жену. Я не знаю как, но Эльса вполне способна была задушить Ханса подушкой или подмешать ему в пиво снотворное. А Мартин мог сам отключить аппарат искусственного дыхания. Мои предположения звучат ужасно, но они вполне правдоподобны. Четвертый вариант: за обоими убийствами стоит Эльса Карлстен. Она превратилась из слабого и униженного создания в сильную и решительную женщину. Не исключено, что она все время нас обманывала. С мужем все получилось как нельзя лучше, и это подвигло ее на то, чтобы помочь старому другу. А вот Мартин Данелиус вряд ли причастен к смерти Ханса Карлстена. Ты как думаешь?

Мари невидящим взглядом смотрела прямо перед собой.

— Согласна, все варианты возможны. И я надеюсь, что один из них верный, потому что в противном случае убийца — один из нас.

Роковые слова были произнесены и теперь извивались на полу, как ядовитые змеи. Анна заметила, как блестят светлые волосы подруги. «Красивый крест, — подумала она, — наверное, Мари купила его в Ирландии».

Она погладила Мари по щеке.

— Мари, — прошептала она.

Этого было достаточно, чтобы Мари съежилась и зарыдала. Сначала тихо, потом все громче и отчаяннее. Всхлипы перешли в стоны. Анна достала два стакана и бутылку виски, которую оставил ей отец. Он сказал, что никогда не сумеет достойно отблагодарить ее за то, что она для него сделала, и хочет хоть как-то выразить свою признательность. Она налила виски в стаканы и подала один Мари.

— Возьми. Я знаю, ты не любишь виски, но сейчас тебе необходимо выпить.

Мари одним глотком опустошила стакан. Анна тоже. Рука заболела еще сильнее, и она с трудом подавила стон.

— Что же нам теперь делать, Анна? — в истерике спросила Мари.

— Будем исходить из того, что обе смерти были естественными. Я поговорю с Эльсой и Мартином Данелиусом. Скажу, что мы настаиваем на этой точке зрения, и пусть они сами решают, как поступить с гонораром. Может быть, Эльса согласится оставить нам деньги за молчание. Она же просила нас убить ее мужа.

— Она сейчас дома?

Анна встала, подошла к двери и открыла ее.

Дом напротив казался безлюдным, но в одном из окон горел свет. Начался дождь, противный дождь со снегом, который скрадывал контуры домов и деревьев и образовывал на тротуарах отвратительную жижу. Она вернулась на кухню.

— У нее горит свет. Наверное, она дома. Но я сейчас не в состоянии с ней разговаривать.

— Нет, не уходи. Не оставляй меня одну. Пожалуйста!

Мари поднялась со стула, подошла к Анне и прижалась к ней всем телом. Та устало уронила голову Мари на плечо. Она чувствовала, как грудь Мари прикасается к ее телу и думала о том, что им не хватает только Фредерика. Все было бы гораздо проще. Она заволновалась.

— Где сейчас Фредерик?

— Не знаю. — Мари ослабила объятие и посмотрела на нее опухшими от слез глазами. — Он рассказал мне все это и повесил трубку. Я перезвонила ему, но он не ответил. А потом я побежала к тебе.

— Он не говорил, что собирается делать, куда пойти? Постарайся вспомнить. Мне кажется, это очень важно.

Мари попыталась сосредоточиться.

— Он говорил о Мартине Данелиусе… об убийстве… о том, что у нас проблемы. Кажется, что-то о Миранде. Не знаю. По-моему, он пробормотал: «Придется сделать выбор, больше нет сил. Никаких иллюзий» — сказал он твердо. Именно так. «Никаких иллюзий!»

Анна была уже в прихожей.

— Мы должны найти Фредерика, — сказала она. — Думаю, ты лучше меня знаешь, где его искать.

Глава двадцать первая

Мутные глаза. Мокрые губы. Ядовитые змеи. Мох, почва, кора… Слова старика. Спасибо за то, что вы сделали. Спасибо, что вы помогли Анне перейти на другую сторону. Теперь она свободна. И я свободен. Не могу выразить, как я вам благодарен. Я буду признателен вам до самой смерти.

До самой смерти.

Вопросы. Она мертва. Умерла пару дней назад. Удивление на лице старика: «Вы не знали? Я не верил, что вы согласитесь. Я так счастлив. Гонорар. Конечно. Горе. Конечно. Смерть окончательна и бесповоротна. Как и горе. Но не страдание. Страдание длится бесконечно. Вы положили конец ее страданиям».

Страх.

Снова вопросы. Что спросить? Как? Я схожу с ума. Как мне успокоиться? Как найти силы вести себя нормально? Вокруг червяки. Израненная душа. Вина. Ты не мог спасти кроликов. Ты не мог спасти Анну. Ты не мог отказать Михаэлю в его просьбе. Ты просто сбежал. Как трусливый мальчишка. И вот теперь на твоей совести две смерти.

Ты должен предотвратить третью.

Гонорар. Каймановы острова. Счет в банке. Смех. Протянутая рука. Ружье. Побег. Спасибо. Приходите еще. Надо бежать. Прощайте. Закрывшаяся дверь.

Тишина. Эхо шагов. Его собственных. Мужчина, спасающийся бегством. Мужчина ли?

Фредерик бежал и чувствовал, как слова пульсируют у него внутри, словно каждое превратилось в сердце, стремящееся вырваться наружу и узнать правду. Спасибо. За. То. Что. Вы. Помогли. Моей. Жене. И потом слова Михаэля: «Уничтожить господина Алениуса»; «Владеть „Фата-морганой“»; «Владеть иллюзией». Иллюзия.

Он позвонил Мари. Он сделал это инстинктивно. Звук ее голоса немного его успокоил. Он сообщил ей, что произошло. Она расскажет это Анне.

Все узнают.

Фредерик поднял глаза и понял, куда направляется. В мир иллюзий. Но он не хотел туда. Не хотел идти в «Фата-моргану». Не хотел к нему. К ней. К Миранде. Она ему не нужна.

Он остановился. Достал мобильный телефон и набрал номер. Воротник сдавливал горло. Ледяная паника. Солнце исчезло. Мгла сгущается. Голос Михаэля.

— Привет, Фредерик.

Его вопрос, заданный чужим голосом. Голос маленького мальчика. Милый папа. Милый папа.

— Конечно, я тебе его дам. Я не даю адрес дочери кому попало, но она сама попросила твой номер телефона и много расспрашивала о тебе. Ты мне нравишься, Фредерик, ты это знаешь. Но мою дочь я люблю до безумия. Диктую адрес…

Он попытался запомнить название улицы, повторяя его снова и снова. Слова перемешались у него в голове. Он с трудом поднял руку, чтобы остановить летящее мимо такси. Летящее? Нет, скорее прыгающее. Как кролик.

Он сел в машину, и слезы хлынули у него из глаз. Неважно, видит ли таксист, что он плачет, ему наплевать. Фредерик закрыл лицо ладонями и плакал, пока у него больше не осталось слез. Он вытер лицо и подумал, каким жалким покажется Стелле. И вдруг осознал, что это первая разумная мысль, пришедшая ему в голову после того, как он увидел Мартина Данелиуса в дверях кафе.

Она стояла в саду, когда он приехал. Стояла, разумеется, только в его воображении. В мире иллюзий ее инвалидность была нормальным явлением. Колеса застревали в опавших листьях под яблонями. Фредерик расплатился с таксистом и проводил отъезжавшую машину взглядом. Он боялся заговорить со Стеллой. Эти длинные светлые волосы. Эта хрупкая фигурка. Сияющие глаза. Как изумруды. Или стразы. Не все то золото, что блестит. Фальшивые бриллианты сверкают так же ярко, как и настоящие. Все зависит от того, кто смотрит на шею. Шею, которую можно обхватить руками.

И сдавить.

Весь дрожа и стараясь дышать спокойно, он медленно шел к девушке. С каждым шагом он видел ее все четче. Она не иллюзия. А женщина в инвалидном кресле. Настоящая. Живая.

— Привет, Стелла.

Она протянула к нему руки. Фредерик видел тепло в ее глазах. Или это было ожидание? Ее бледные щеки покрылись легким румянцем. Губы приоткрылись. Он чувствовал, что терять ему нечего. Все уже потеряно. Вначале было слово, но еще раньше была любовь. Фредерик взял ее за руки. Они были теплыми. Он поцеловал их одну за другой в ладонь и прижал к своим щекам. Такие теплые, сильные… Не отпуская ее рук, он присел на корточки, и их лица оказались на одном уровне.

Стелла улыбнулась.

— Папа сказал, ты спрашивал мой адрес… я надеялась… Ведь я позвонила ему и попросила твой номер телефона. Это смелый поступок для женщины-инвалида. Может, я бы так и не отважилась позвонить сама…

Он больше не мог сдерживаться. Опустился перед ней на колени, не обращая внимания на мокрые листья. И поцеловал. Сначала осторожно, словно спрашивая у нее разрешения, потом, когда она ответила на поцелуй, — страстно, отчаянно. Пахло мокрой землей, но Фредерик чувствовал только аромат цветущих яблонь весной и зрелых яблок осенью. Ему пришло в голову, что жизнь — это не спуск по наклонной плоскости, а ровная дорога, по которой при желании можно вернуться назад и именно там встретить свое счастье.

Фредерик выпустил Стеллу из своих объятий, чтобы заглянуть ей в лицо. Сияющие глаза. Улыбающиеся губы. Он чувствовал ее дыхание на своей коже.

— Я поняла это, как только увидела тебя, — сказала молодая женщина. — Ты стоял в саду, и я подумала: «Это он». Но я старалась не выдать себя. Боялась поверить, что это возможно. — Она снова улыбнулась: — Пойдем в дом. Помоги мне с креслом. Так будет быстрее. Это единственный раз, когда я прошу тебя о помощи. Только тебя, никого другого.

Он вскочил, взялся за спинку кресла и покатил его к крыльцу. Перед дверью остановился, заметив, что колеса запачканы землей.

— Внеси меня в дом, Фредерик. Оставь это чертово кресло на крыльце. Притворимся, что я вывихнула ногу. Я хочу хоть на несколько минут почувствовать себя нормальной женщиной.

— Для меня ты — самое нормальное в этом безумном мире. Мне кажется, я…

Стелла обняла его за шею, заставив замолчать. Фредерик вдохнул свежий аромат ее волос и понял, что сейчас снова заплачет. Он поднял ее на руки и подумал: она легкая как перышко и хрупкая как стекло, а стекло — дитя песка и огня.

Он легко перенес Стеллу через порог и закрыл дверь. Взглядом спросил куда, и она кивком указала на дверь в конце коридора. Фредерик отнес ее туда и распахнул дверь ударом ноги. Стелла спрятала лицо у него на груди и прерывисто дышала. Светлая комната. Синяя постель. Серое покрывало. Ракушки на окне.

Он осторожно опустил свою ношу на постель. Стелла была в той же белой блузке и синих джинсах, что и в день их первой встречи.

— Присядь со мной рядом, Фредерик. Позволь мне почувствовать себя здоровой и нормальной.

— Я уже сказал, для меня ты — нормальная, Стелла.

— Но я не могу сделать все, что хотела бы сделать в этот момент.

Фредерик снова поцеловал ее и начал осторожно расстегивать пуговки на блузке. Он поцеловал ее в шею. Руки Стеллы потянулись к его рубашке. Он осторожно снял с нее блузку и сорочку, чтобы ничто не мешало им чувствовать друг друга. Потом стянул джинсы и погладил ноги, неподвижно лежащие на покрывале. Она тоже могла бы быть статуей. Но не как мама. Совсем не как мама. Фредерик лег рядом со Стеллой и заметил, что она плачет. Он тоже начал плакать. Слезы лились ручьем. Руки легкие, как бабочки. Его ноги на ее ногах.

— Фредерик, ты помнишь, что я сказала? Я могу иметь детей.

— Я хочу, чтобы у нас были дети.

Ее аромат. Он готов был вдыхать его всю жизнь. Ее волосы — как тонкое покрывало. Теплые руки. Мягкий смех. Вся она — как солнечная полянка в лесу. Мягкий мох. Его тело, вернувшееся к жизни. Красивое в ее карих глазах. Море и бесконечность. Черное и белое. Ее губы на его щеке. Его глаза над лесами и лугами. Лихорадочные фантазии на пути к горизонту, чтобы никогда не вернуться. Мечты, завернутые в шерстяной плед. Травяные настои. Движение тел, подобное колыханию высокой травы в поле. Солнце, выглядывающее из-за туч в дождливый день. Крики и тишина. Грех и прощение. Обещание никогда не разлучаться.

Он не знал, сколько времени они пролежали рядом. Знал только, что в ее объятиях ему не холодно. Пальцы Стеллы обвели контуры его губ. Она прижалась к нему. Зарылась лицом в его волосы. Улыбнулась.

— Шведские дети знают сказку о Хайди?

— Я знаю. Хайди пришлось жить у своего бедного дедушки на хуторе в Альпах. Мне всегда было ее жалко. Она была такой свободной…

— А помнишь, в этой книге была другая девочка, по имени Клара? Она жила в красивом старом доме с очень обеспеченными родителями. Каждое утро к завтраку у них был свежий хлеб. Brötchen, как мы говорим. У нее были длинные светлые волосы, как у меня. И она тоже сидела в инвалидном кресле, как я. Правда, в конце книги она снова смогла ходить. Так ведь всегда происходит в сказках. Я завидовала ей в детстве. Она мне очень нравилась. Странно, да? Завидовать больной девочке? Словно я уже тогда знала, что со мной случится. Но теперь я ей больше не завидую. У нее не было того, кто мог бы подхватить ее на руки, раздеть и сделать самой счастливой женщиной на свете.

— Может, она тоже нашла свое счастье? За пределами книги, разумеется.

— Мне почему-то так не кажется.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Стелла улыбнулась.

— Говоря о Кларе…

— Говоря о тебе.

— Фредерик, ты не обязан на мне жениться. Я никогда не смогу ходить. Того, что сейчас между нами произошло… мне достаточно.

— А мне нет.

Он спрятал лицо, чтобы не видеть «нет» в ее глазах. Погладил по животу, бедрам. Нарисовал узор на левой ноге. Ее ноги были покрыты легким белым пушком. Как одуванчики, подумал он.

— Не торопись, Фредерик. Не ради меня, а ради себя.

— Мне не нужно время.

— А мне нужно. Если я правильно помню, Хайди прятала хлеб, чтобы отдать дедушке. У него были больные зубы. Но когда пришло время возвращаться домой, хлеб стал черствым, как камень. Такое случается, когда чего-то очень сильно хочешь. Дай мне немного времени, Фредерик. Чтобы продлить эти мгновения, которые кажутся мне раем.

— Раем?

— Да, мне кажется, что я стою на самой вершине огромной горы. Наверное, это звучит банально, но именно так я себя и чувствую. Потрясающее ощущение.

— Тогда я могу подождать.

Фредерик сказал правду. Он может подождать. И все остальное тоже может подождать. Например, разговор со Стеллой об Эсбьёрне Алениусе и о задании, которое он получил от Михаэля. Неужели все в этом мире — иллюзия? Как гребень Клеопатры, например. Нет, он не хотел думать об этом сейчас. И не хотел рассказывать Стелле. О том, что произошло в последнее время. О разговоре с Михаэлем.

— Ты могла бы уехать из Швеции? Вернуться на родину, в Германию?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я хочу сбежать. Оставить все проблемы позади. Начать новую жизнь с тобой… Моя бабушка была француженкой, мама переехала сюда совсем девочкой. Я не чувствую себя в Швеции дома. Я обожаю Париж и Лондон, но всегда мечтал жить в Берлине. Немногие города представляют собой такую фантастическую смесь прошлого и настоящего. Мне нравится его атмосфера. И хотелось бы там работать. Неважно кем. Так могла бы ты представить…

— Могла бы я… — рассмеялась Стелла. — Это так по-шведски. «Могла бы ты?..» вместо «Хочешь поехать со мной?». Я не знаю, Фредерик. Я создала себе свой мир здесь, и мне он нравится. Я добилась успехов в работе, реализовалась, несмотря на инвалидность. Но я не говорю «нет». Я тоже люблю Берлин. Вот только зачем нам решать прямо здесь и сейчас?

— Правильно, зачем? Можем решить и через двадцать четыре часа!

— Ты шутишь!

Фредерик заметил, что потолок светлее стен, тоже выкрашенных в белый цвет. Видимо, Стелла подбирала разные оттенки белого, чтобы зрительно увеличить пространство. Белое тоже не всегда белое. Белое — это смесь белого и черного, правды и лжи, действий и их последствий. Он повернулся к Стелле.

— Я знаю, это прозвучит банально, а я ненавижу банальности. Но я должен уйти. У меня есть дело, которое нельзя отложить. Ты дождешься моего возвращения?

Стелла нахмурила лоб, но вроде бы не расстроилась.

— Сперва ты спрашиваешь, выйду ли я за тебе замуж. Потом говоришь, что должен уйти. По-моему, все это очень похоже на…

Он тронул пальцем ее губы, прося замолчать.

— Ты мне поверишь, если я скажу, что от того, что я должен сделать сейчас, зависит наше будущее? Я должен покончить с делами, чтобы наконец освободиться и быть с тобой. Я знаю, что поступаю некрасиво. Ты права.

— Я тебя прощаю, Фредерик. Но ты должен рассказать мне немного о себе. Я не хочу, чтобы ты уходил вот так сразу.

Фредерик отметил, что они лежат голые, тесно прижавшись друг к другу. Как мертвые Ромео и Джульетта. Ему показалось, что они превращаются в Ханса Карлстена и Анну Данелиус. Руки и ноги усыхают, дыхание замирает…

— Что ты хочешь узнать?

— Кто ты. Откуда ты? Где и как ты рос? Чем занимался в детстве? Были ли у тебя братья и сестры? Кто твои родители?

— Я родился в маленькой деревушке на севере, — ответил он с горечью. В ушах у него зашумело, как шумит ветер в сосновом бору. — Мама приехала в Швецию в шестидесятых, когда бабушка умерла. Маме было всего двадцать лет. В Париже у нее никого не осталось. Бабушка была певицей. Она забеременела от немецкого солдата, и все считали ее предательницей. Я не знаю, каково им пришлось. Мама почти ничего не рассказывала, даже когда я спрашивал. Вскоре она познакомилась с папой, и они поселились в его родной деревне. Потом родился я. Наверное, из-за меня они и поженились. Они были очень разные. Папа служил егерем. Дитя лесов, как он сам себя называл. Сильный, смелый. Привлекательный своей грубостью. Мама же была настоящая француженка — хрупкая и изящная.

— Это был счастливый брак?

Ветер усилился. Деревья гнулись под его порывами.

— Что такое счастье? Я знаю только то, что видел. А видел я немало странных пар, которые смирились с тем, что уготовила им судьба. Например, моя мама. Не знаю, как это объяснить, но у меня всегда было ощущение, что она играет роль. Роль француженки, которая переехала в Швецию и работает учительницей музыки в школе. Не могу сказать, была она счастлива или нет. Только то, что она не была собой…

Стелла потянулась к покрывалу, упавшему на пол, и укрыла их обоих. Фредерик вздрогнул, ощутив кожей грубую шерсть.

— А твой отец?

Фредерик поправил покрывало, чтобы не смотреть на нее.

— Ему нравилось устанавливать правила. Я был не тем сыном, о каком он мечтал. Ему был нужен крутой пацан, а достался трусливый слабак, который обожал цветы и оборочки. Может, потому что моя сестра умерла.

Стелла сочувственно посмотрела на него.

— У тебя умерла сестра? Какая трагедия!

— Она была совсем маленькой, когда это случилось. Я так и не успел узнать ее как следует. Иногда мне кажется, что я пытался таким образом утешить родителей. Стать им и сыном и дочерью. Мальчиком и девочкой. Так и остался чем-то средним.

— Поэтому тебе так нравится «Фата-моргана»?

— Михаэль тебе рассказал?

— Нет. Он ничего о тебе не рассказывал, только что вы познакомились там.

В ее глазах не было ни тени подозрения. Только доверчивость. Как у кроликов.

— Папа однажды наказал меня, — медленно произнес Фредерик, не зная, как рассказать ей об этом. — Я заставил его стыдиться меня, и он решил преподать мне урок. Он играл со мной в прятки. И когда я не смог спрятать… спрятаться хорошо… он выпустил моих кроликов в лес.

Фредерик не мог продолжать. Ему хотелось прижаться к ее груди и рассказать всё, но он не мог. Потому что тогда он бы всё потерял. Всё. Он поднял на нее глаза и понял, что она ждет продолжения.

— Какой ужас. Ты, наверное, был в отчаянии. Сколько тебе было лет?

— Лет десять. Не помню точно. С годами я научился притворяться крутым парнем, каким хотел видеть меня отец.

— Твои родители живы?

— Мама. Папа погиб в результате несчастного случая на охоте много лет назад. Кто-то случайно застрелил его. Мы так и не узнали, как это произошло.

— А мама?

— Она по-прежнему живет на севере. Там ее реальность, связь с которой она боится потерять.

Стелла положила голову ему на грудь. Он погладил ее по волосам, гадая, о чем она думает.

— Как грустно, — произнесла она. — Не знаю почему, но вся эта история кажется мне очень печальной… У меня нет братьев и сестер, но были мама и папа и куча кузин и кузенов, с которыми я по-прежнему поддерживаю связь. Мне очень не хватает мамы. Она была очень теплым и оптимистичным человеком. Обожала жизнь. Меня умиляла ее наивная детская вера в Бога и в то, что Он во всем ее поддерживает. Папу ты знаешь. Он самый лучший отец на свете.

— Михаэль прекрасный человек, ты абсолютно права.

— То же самое он сказал о тебе.

Фредерик сел в кровати. У него было мало времени. Нельзя терять ни минуты. Нужно опередить змею, которая готова его укусить. А это может произойти в любой момент. И против этого яда нет противоядия.

— Стелла, если я уйду прямо сейчас, то успею вернуться через пару часов. Я обещаю. И больше никогда тебя не покину. Если хочешь, я по дороге куплю еды. Как насчет бутылки вина?

Одна мысль о том, что Стелла может быть занята, заставила его одеться за пару минут. Одна мысль о том, что у нее может быть жизнь, в которой нет места ему, Фредерику, заставила его почувствовать себя слабым и беспомощным. Мягким, как гнилое яблоко.

— Это чудесная идея, Фредерик, но ты должен…

Он повернулся к Стелле. Она лежала на кровати, прикрытая покрывалом. Лицо раскраснелось от его поцелуев и ласк, волосы спутались, губы распухли…

— Помочь тебе одеться?

— Не надо, Фредерик. Просто привези сюда инвалидное кресло и поставь рядом с кроватью. И возвращайся. Пообещай, что вернешься.

Он услышал мольбу в ее голосе. Склонился к ней, обнял и понял, что если не уйдет сейчас, то уже никогда не сможет уйти. Разжал объятия, вышел в прихожую, открыл дверь и увидел кресло. Тщательно протер колеса тряпкой и вкатил кресло в спальню.

Стелла сидела уже почти одетая. Ноги, свисающие с кровати, на вид казались совершенно здоровыми. Фредерик опустился на корточки и положил голову ей на колени. Она погладила его по волосам и поцеловала в губы.

— Возвращайся поскорее. Магазины уже будут закрыты, так что я сама займусь ужином.

— Час уже прошел. Через двадцать три часа ты должна дать мне ответ. Поедешь ты со мной в Берлин или нет.

Она засмеялась.

— Может быть, он уже будет готов к твоему возвращению.

Фредерик осторожно высвободился из ее нежных объятий. Расставаясь с ней, он ощущал невыносимую боль. В дверях обернулся, увидел ее улыбку, но заставил себя выйти. Достал телефон, вызвал такси. Он не успел подойти к яблоне в саду и прижаться щекой к ее шершавой коре, как машина уже подъехала. Садясь, он заметил движение за занавеской в окне и помахал на прощание.

В такси он сидел, неестественно выпрямившись, с трудом сдерживая нетерпение. Машина остановилась перед «Фата-морганой». Фредерик посмотрел на часы. Было уже за полночь, но клуб работал до рассвета. Он вошел и погрузился в полумрак, наполненный музыкой и людьми. Оглянулся по сторонам в поисках Михаэля. Но тут же решил, что сначала должен поговорить с Мирандой. Это с ней у него осталось незаконченное дело.

Он протиснулся между женщинами, наблюдавшими за представлением на сцене. Выступали Поль и Юханнес. Проходя, Фредерик задел плечом мужчину, восхищавшегося ногами «актрис». Наконец он нашел нужную дверь в глубине зала. Гримерка была пуста, чего и следовало ожидать. Миранда хотела устроить ему сюрприз и, как обычно, потребовать подарков. Но на этот раз у нее ничего не выйдет.

Он осторожно приоткрыл дверь шкафа. Посмотрел на платья белого, красного и золотистого цветов, прикоснулся к боа из перьев, потрогал кончиком ботинка туфли. Все расставлено и развешено очень аккуратно. Как всегда. Для Миранды внешний облик важнее внутреннего содержания. Насколько хорошо он ее знает? Его. Он подумал о маме и бабушке, осторожно вытащил из шкафа синее шелковое платье и прижался к нему лицом. Золотистые туфли упали набок, он нагнулся, чтобы поставить их ровно, а когда распрямился, понял: Миранда снова его одурачила.

Фредерик не знал, сколько просидел на стуле, закрыв лицо руками. Когда наконец послышался звук открывающейся двери, он решил, что ему это почудилось. На этот раз Миранда выбрала парик с рыжими локонами, достававшими до талии.

— Где ты был? — злобно спросила она.

— Миранда, я…

— Ты пропустил мое выступление. Я не могла выйти на сцену без тебя! Им пришлось заменить меня какой-то идиоткой, которая и петь-то толком не умеет. Откуда только берутся такие дилетантки?!

— Миранда, мне жаль, но…

— Что — но?

Фредерик попытался сорвать с нее парик. Но она не позволила.

Он сказал:

— Все кончено. Миранда, милая, сжалься надо мной, я так больше не могу. Я встретил ту, с кем могу быть самим собой. Мне не придется играть роль. Я хочу быть счастливым. Позволь мне.

— С ней? С дочерью Михаэля?

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Так ты знаешь?

Она улыбнулась неприятной улыбкой, и внезапно Фредерик отчетливо увидел контраст между фальшивыми волосами и ее кожей.

— Неужели ты настолько глуп, Фредерик, что думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься за моей спиной? С кем изменяешь мне. Ведь ты наверняка не осмелился рассказать ей о новом заказе. От ее отца.

Фредерику стало трудно дышать. В воздухе стояла пыль… Ее частички застревали в горле, не давая ему вздохнуть.

— Как ты… — прохрипел он, задыхаясь.

Миранда улыбнулась. Но как-то зловеще.

— Хватит играть в игры. Ты должен раз и навсегда уяснить, что мне известно о тебе все. Я знаю, чем ты занимаешься. Меня только удивляет, почему ты сам мне ничего не рассказал, вы же общались совсем недавно, не правда ли?

Он ничего не ответил, но заметил, что лицо Миранды смягчилось. Он отвел взгляд. Она больше не была красавицей. Она стала чудовищем. А он сам — жалким трусом.

— Фредерик, посмотри на меня. Не делай вид, что меня нет. Ты не волен принимать решение в одиночку. Это касается и меня тоже. Если мы получим клуб, наша мечта сбудется. Мы уберем весь пошлый декор и сделаем из этой дыры первоклассное заведение. У нас сразу будет и помещение и постоянные клиенты. Кроме того…

Он вскочил. Закрыл уши руками. Шум в голове усилился.

— Замолчи! Замолчи, я сказал! Мы не будем менять декор! Не станем выполнять никаких заказов! Если люди думают, что они вправе решать, кому жить, а кому умереть, — это их дело, но к нам это не имеет никакого отношения. Ни к тебе, ни ко мне. И поэтому… не только поэтому, но я хочу, чтобы мы расстались, Миранда. Это не может продолжаться. Пусть я покажусь тебе бесчувственным, но я так больше не могу… Я встретил настоящую женщину…

— Которая не может ходить. Видишь, у всех свои недостатки!

— Я тебя ненавижу.

Миранда достала розовую пудреницу, открыла ее и провела пуховкой по лицу. Поднялось облачко пудры, Фредерик чихнул.

— Нет, Фредерик, — сказала она. — Ты меня не ненавидишь. Ты меня любишь. Без меня ты ничто, и ты это прекрасно знаешь. Существо без пола. Пустое место. А вот со мной ты все. Со мной ты можешь добиться всего, чего пожелаешь. Мы нужны друг другу. Я тебя не обманываю. Видишь, я честнее, чем ты. Я признаюсь, что не могу без тебя. И ты прекрасно знаешь, что нам следует делать.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла. Фредерик видел, что она притягивает к себе взгляды окружающих. Какой-то старик попытался схватить ее за руку, но она так резко отдернула ее, что он чуть не упал. Ее рука. Его рука. Фредерик больше не знал, что думать. В панике он увидел, как она подошла к Михаэлю, шепнула ему что-то на ухо и протянула раскрытую ладонь. Михаэль сунул руку в карман пиджака, вынул ключ и отдал ей. Фредерик физически ощутил прикосновение холодного металла к коже. Бросив ей: «Потом расскажешь», Михаэль вернулся к разговору с посетителями. Фредерик побежал за Мирандой, которая уже вышла на улицу и быстрым шагом шла к парковке, где стоял автомобиль Михаэля. Фредерику было холодно на ветру. Прохожие оборачивались на них. Он распахнул дверь и сел в машину. Миранда уже сидела за рулем.

— Куда мы едем?

Не удостоив его ответом, она завела машину и тронулась с места. Мягкий шум двигателя заставил его на секунду поверить, что они просто едут покататься. Это ощущение усилилось, когда Миранда включила печку и музыку. «Чикаго».

— Узнаешь, Фредерик?

— Конечно! Глупый вопрос.

— А помнишь, когда ты услышал ее первый раз?

Он не хотел вспоминать. Не хотел даже думать об этом. Шум двигателя и шум в голове должны были заглушить воспоминания. Фредерик зажмурился. Но нет, воспоминания настигли его, вцепились когтями и начали кричать. Крик. Такой же истошный, как когда кролики запрыгали к лесу, а отец бросился за ними в своих тяжелых сапогах. Его собственный крик, полный отчаяния и ужаса.

— Он получал от этого удовольствие, не так ли?

Голос Миранды. Констатация факта.

— Нет!

— Сначала он догнал первого. И прикончил одним выстрелом. Скажу тебе, не так легко застрелить кролика, он слишком маленький, но твой отец был опытным охотником. Кто стал первой жертвой, не помнишь? Крольчиха? Лисен?

— Нет!

— А мне кажется, Лисен. Ты подбежал к ней, увидел ее окровавленный пушистый мех и упал на траву. У тебя не было сил бежать за другими. Ты лежал рядом с Лисен, плакал и гладил ее, пока весь не перемазался кровью. Липкой, красной, как малиновое варенье…

— Миранда, пожалуйста…

Куда мы едем? На юг? Он там сегодня уже был.

— Потом раздались другие выстрелы. Один, два, три. Тебе удалось подняться на ноги. Ты побежал к папе. Он стоял, держа в обеих руках убитых кроликов. Ты не хотел смотреть, но ничего не мог с собой поделать. Ты как загипнотизированный, смотрел, как он поднимает с земли Малыша. Малыша, твоего любимчика. Как достает нож и начинает сдирать с него шкурку. Ты видишь красное мясо, чувствуешь запах… Тебя тошнит… А папа сказал, что ты никогда…

— Нет, нет, нет, нет!

— Помнишь ужин, Фредерик? Зажженные свечи. Красиво накрытый стол. Кролик, тушенный с овощами. Картофельный гратин по-французски. Желе из черной смородины. Кажется, родители даже пригласили соседей? Тебе велели хорошо себя вести. Надеть свежую выглаженную рубашку. Родители пили вино. Красное вино. Красное, как кровь. Тебя заставили есть…

Шум в голове. Ураган. Темные тучи. Ливень.

— Какое наказание. Только потому, что ты хотел быть похож на нее…

— Прекрати, прекрати, прекрати, прекрати…

— Тогда ты и принял решение, Фредерик. Ты выжидал. Играл роль. Изображал из себя мужчину. Научился стрелять. И наконец ты отомстил. Уложил его одним выстрелом. Все эти пафосные рассуждения о том, что у нас нет права решать, кому жить, а кому умереть, можешь засунуть себе сам знаешь куда. Ты умеешь убивать, Фредерик. Ты уже делал это раньше. И можешь сделать снова.

— Это был не я! Это была она… ты… она! Это была она!

Его крик утонул в кожаной обивке салона. Миранда расхохоталась и свернула на дорогу, по которой он совсем недавно ехал с Михаэлем. Машина двигалась очень плавно. Она повернула руль. Он повернул руль. Машина затормозила и замерла у тротуара. Он поднял взгляд на кирпичный дом, увидел припаркованную красную машину. Миранда достала телефон и набрала номер. Он вежливо сообщил мужчине, что перед домом его ждет ящик с вином. Она рассмеялась в ответ на какую-то фразу. Он сказал, что алкоголики не способны рассуждать логически, когда им сообщают, что их ждет вино перед домом. Пусть считает, что это подарок от старого друга.

Она перевела взгляд на входную дверь. Дверь открылась. Показался мужчина средних лет в спортивных штанах. Небритый, с всклокоченной шевелюрой. Она видела, как мужчина вышел из калитки на тротуар. Он видел, что на улице темно, — наверное, они его разбудили. Она завела двигатель и надавила на педаль газа. Он подумал, что ночь — как темный плащ, в который можно завернуться. Она видела, как мужчина удивленно оглянулся по сторонам. Он сильнее надавил на педаль. Расстояние между ними составляло не более двух метров.

Она видела его лицо. Красное, опухшее. Он видел тело. Жирное, вялое. Она видела мужчину на тротуаре, удивление в его глазах, сменившееся страхом. Мужчина попятился. Он видел ужас в широко раскрытых глазах. Животный ужас.

В последнюю секунду он вывернул руль. Почувствовал, как колеса ударили о тротуар, как машину отбросило назад на дорогу. Она завизжала от разочарования. Он заорал, что заставит ее замолчать навсегда. Она увидела дерево и попыталась затормозить. Он не позволил ей это сделать. Машина неслась вперед, дерево стремительно приближалось. Выпустив руль, она закрыла лицо руками. Он пытался повернуть руль. В голове все перемешалось. Дом. Кровать. Папа. Ружье. Мама. Статуя. Мрамор. Розовые бутоны. Жемчуг. Мелодия. Музыка. Поездки. Кролики. Мех. Кровь. Сестра.

Он представил себе удар об дерево, потому что понял, что никогда этого не узнает. За секунду до столкновения он слышал только тишину. В последнее мгновение парик соскользнул у него с головы и упал на колени. А потом он провалился в темноту, подумав, что парик похож на маленького зверька, что он мягкий, как рука Стеллы. Никогда больше. Навсегда.

Глава двадцать вторая

Двадцать лет он служит полицейским, но работа так и не стала рутиной. По крайней мере, для него. И если подумать, для его коллег тоже. Работа не стала рутиной, хотя они были сильными суровыми парнями, которых ждали дома жены и ребятишки, хотя у каждого из них было свое хобби: хижина на западном побережье, яхта, розы в саду…

Каждый раз, глядя смерти в глаза, он испытывал шок. Никогда он не сможет очерстветь настолько, чтобы спокойно смотреть на изувеченные тела, остановившиеся взгляды и кровь. Каждый раз при виде трупа у него будет скручивать живот. Он знает, что слова, которые он скажет умирающему, тот унесет с собой в могилу. Знает, что каждый раз подбирает не те, что мог бы выбрать более подходящие, более милосердные.

Ночное происшествие стало именно таким шоком. Звонок раздался, когда он уже заканчивал дежурство. Взволнованный голос в трубке не предвещал ничего хорошего. Прибыв на место происшествия, они увидели, что мирная улочка превратилась в настоящий ад. Машина врезалась прямо в дерево, буквально сложившись пополам от удара. На траве валялись осколки стекла и металлические детали. Он с трудом разглядел труп за рулем, и его чуть не стошнило.

«Скорая» уже прибыла на место аварии, но врачи ничем не могли помочь. Им пришлось позвонить в Службу спасения и ждать, пока изувеченное тело извлекут из машины. Вокруг собрались зеваки. Полицейские быстро поставили заграждения, чтобы помешать им удовлетворить праздное любопытство.

Журналисты щелкали камерами. Для них, конечно, будет сенсацией, что водитель — мужчина, переодетый женщиной. Пока они не могут подобраться ближе, но это только пока. Он опросил соседей, но никто ничего не видел. Всех разбудил грохот. Люди выглянули в окна и бросились оказывать помощь пострадавшему, а поняв, что ничего сделать нельзя, позвонили в полицию и вызвали «скорую».

Единственным свидетелем был мужчина средних лет, сидевший на тротуаре в состоянии шока. Врачи «скорой» дали ему успокоительное и отправили домой, предупредив, что у полицейских будут к нему вопросы. «Если он к тому времени протрезвеет», — прокомментировал один из врачей. И был прав. От Эсбьёрна Алениуса прямо-таки разило спиртным. Тем не менее он смог рассказать полиции, что посреди ночи ему позвонил мужчина и сообщил, что на тротуаре его ждет ящик вина от старого друга.

— Я, конечно, заподозрил что-то неладное, но решил проверить, — ответил господин Алениус на вопрос, почему он вышел из дома в такой час.

Не обнаружив ящика с вином, он оглянулся по сторонам и увидел, как на него на огромной скорости несется машина. Он испугался, что его сейчас собьют.

— Готов поклясться, что эта рыжая тетка за рулем совсем спятила. Вид у нее был совершенно чокнутый. Глаза как два блюдца и открытый рот, словно она вопила. Я решил, что пришел мой последний час. Но буквально в метре от меня она развернула тачку и врезалась в дерево. Вот так вот. Какой раздался грохот! Чудо еще, что машина не взорвалась. Но, наверное, «мерс» и не такое выдержит. Умеют они делать машины, эти немцы…

Он задал еще несколько вопросов, но ничего важного не узнал. У Эсбьёрна Алениуса, как тот уверял, нет врагов, он «удачно разведен» и работает редактором в одной корпоративной газете. В ходе расследования выяснилось, что Эсбьёрна Алениуса уже несколько раз судили за вождение в нетрезвом виде, причем однажды он сбил человека. Эта информация и привела к Михаэлю Пфайлю, отцу женщины, которую Алениус сделал инвалидом. Практически одновременно поступила информация, что именно Михаэлю Пфайлю принадлежит «мерседес», врезавшийся в дерево.

Утром он позвонил Михаэлю Пфайлю и узнал у него адрес в Старом городе. Все это выглядело очень подозрительно. Конечно, он считал себя толерантным, но Михаэль держал клуб, который вполне можно было назвать сомнительным заведением. Тем не менее сам Михаэль Пфайль показался ему вполне приличным человеком. Несмотря на ранний час, тот был полностью одет, принял его и угостил завтраком. И настолько искренне расстроился, узнав о несчастном случае, что его нельзя было заподозрить в причастности к аварии. На информацию о том, что машина полностью искорежена, он никак не отреагировал: для него имела значение только жизнь водителя. Михаэль Пфайль назвал имя мужчины в шелковом платье. Фредерик. Фредерик Андре.

Он описал Эсбьёрна Алениуса и рассказал, как произошла трагедия. Михаэль не скрывал, что ненавидит этого человека за то горе, что он причинил его дочери Стелле. Он не побоялся сказать, что желает ему смерти, и добавил, что Фредерик Андре знал об этом. Но Михаэль и предположить не мог, что его друг решит убить Эсбьёрна Алениуса. Он действительно одолжил Фредерику свою машину, но понятия не имел, куда тот направляется.

— Он был мне как сын. Я полностью доверял ему, — сказал он по-шведски с сильным немецким акцентом.

И объяснил, почему Фредерик был одет в женское платье. По словам Михаэля, Фредерик иногда выступал в «Фата-моргане» под артистическим псевдонимом Миранда. Его выступления пользовались большой популярностью и прославили клуб на весь город. Но Фредерик предпочитал сохранять инкогнито.

— Он был очень застенчив и мало с кем общался. Остальные артисты считали его странным. В перерыве между выступлениями он сидел за столиком и разговаривал сам с собой. Я думал, он репетирует тексты. Выступал он просто потрясающе. Фредерик был перфекционистом во всем. Я решил, что ему нужен автомобиль, потому что он забыл что-то дома… что-то, нужное для выступления. — Голос Михаэля дрогнул. Он закрыл лицо руками и зарыдал. Потом достал из кармана белоснежный платок и вытер слезы. — Как я расскажу это дочери?

Что он мог ответить на этот вопрос? Пришлось высказать свои предположения: Фредерик совершил самоубийство: «странное поведение», видимо, связано с суицидальными наклонностями. Михаэль Пфайль ответил, что ему такое и в голову не приходило. Он сообщил полиции, где работал Фредерик, что его лучшие друзья и по совместительству коллеги — Анна и Мари; вторая, кстати, приходила недавно в «Фата-моргану» и разговаривала с Фредериком. Их фирма называется «Гребень Клеопатры» и располагается в кафе на Сёдермальм. Получив адрес, он сразу поехал туда и сейчас стоял перед дверью.

Войдя внутрь, он сразу понял, что еще вернется сюда. Почему он никогда не слышал об этом кафе? Он привык перекусывать в заурядных забегаловках, где подавали сносный кофе и готовые сандвичи и пирожные, но втайне всегда мечтал найти именно такое, настоящее кафе. Кафе, в котором пахло свежемолотым кофе, а подносы ломились от еды, которую приготовили с любовью и из свежих продуктов. Его опытный взгляд отметил, что в кафе, несмотря на ранний час, много посетителей. Спокойные приятные люди пили кофе и читали газеты. У окна сидели два пожилых господина в темных костюмах и играли в шахматы.

Ему пришлось напомнить себе, зачем он оказался здесь. Он подошел к женщине, стоявшей за прилавком. Очень симпатичная женщина, его ровесница. Короткая юбка. Волосы собраны в хвост.

— Андерс Ледин. Полиция. Простите за беспокойство, но я ищу двух женщин — Анну и Мари.

Он говорил тихо, чтобы не привлекать внимания. Но все равно люди за столиками начали оглядываться. Женщина за прилавком тоже заметно смутилась. Но поспешно протянула ему руку. «Ю, точнее Юханна», — представилась она и отошла к двери за прилавком. Постучала, заглянула, вошла внутрь, прикрыла за собой дверь. Через минуту вернулась.

— Заходите. Хотите чего-нибудь? За счет заведения.

Он попросил крепкого кофе и прошел в комнатку за кухней. Через минуту он уже сидел за столом перед двумя женщинами с чашкой кофе в руках и пытался оценить ситуацию.

Он ничего не мог с собой поделать. Он пришел сюда сообщить о трагедии, но стоило ему взглянуть на ту, что представилась Анной, как день стал казаться ему не таким уж и неудачным. Эти волосы, эти карие глаза любого мужчину сведут с ума. Грудь, натягивающая блузку, мешала сосредоточиться, хотя видно было, что ее обладательница не делает ничего, чтобы понравиться. Ее окружала аура сексуальности. А синий цвет блузки навевал мысли о морских волнах.

Он посмотрел на вторую женщину и легонько вздохнул. Эта безопаснее. Потом присмотрелся повнимательнее. Она представилась спокойным голосом: «Мари». И когда он заглянул в ее почти лиловые глаза, ему показалось, что она вовсе не так безопасна, как кажется. Крест на груди был одновременно мольбой о прощении и желанием распять. К тому же у нее были очень красивые волосы. Золотистые, как мед.

Он представился. За годы службы он понял, что лучше не тянуть с новостями такого рода. И рассказал, что их друг и коллега Фредерик Андре погиб в автомобильной аварии. Его машина врезалась в дерево после того, как он чуть не сбил мужчину по имени Эсбьёрн Алениус. Их друг умер мгновенно. В момент трагедии на нем было женское платье.

— Как вы думаете, он мог покончить с собой? Насколько я понял, вы не только его коллеги, но и близкие друзья. — Этот вопрос он задал сразу, чтобы предотвратить истерику. Как раз вовремя. Обе женщины заметно побледнели, у Анны слезы потекли из глаз, а Мари до крови прикусила губу.

— Мы… я не думаю, что он хотел убить себя… — сказала блондинка, теребя локон.

— Мы знаем Фредерика уже много лет, и, конечно, у него бывали периоды депрессии, как у всех… Но чтобы он хотел покончить с собой — это просто немыслимо…

— Вы знали, что он выступал в ночном клубе «Фата-моргана» в женской одежде под псевдонимом Миранда?

Брюнетка взяла салфетку и высморкалась. Он посмотрел на ее заплаканное лицо. Черт, так она еще красивее.

— Мы узнали об этом совсем недавно, — ответила она. — Вчера вечером Фредерик позвонил Мари. Он был очень взволнован. Сказал, что должен сделать выбор. Мы решили, что это касается его выступлений в клубе. Мари забеспокоилась и пришла ко мне поговорить. Мы пошли искать его, но так и не нашли, а потом ждали в кафе. Мы сидели там всю ночь, но он так и не появился.

— А вы не пытались ему позвонить?

— Много раз. Но он не брал трубку.

Вряд ли разбитый телефон сможет дать какую-то информацию, подумал полицейский. Хотя и так все ясно. Мужчина покончил с собой. По неизвестной причине. Звонок подруге подтверждает, что он находился в сильном волнении… Или… Он решил проверить:

— Вам известно, что Михаэль Пфайль желал смерти Эсбьёрну Алениусу и говорил об этом Фредерику?

Искреннее удивление. Что-то промелькнуло на их лицах. Или это его вечная подозрительность? Единодушное «нет».

— Нет, — ответили женщины.

— Фредерик ничего нам про это не рассказывал, — продолжила Анна.

— Как я уже упоминал, Фредерик Андре чуть не сбил Эсбьёрна Алениуса, но в последнюю секунду развернулся и врезался в дерево. Свидетелей аварии нет. Эту информацию нам сообщил сам Алениус, а он, судя по всему, в тот момент находился в состоянии алкогольного опьянения. Но именно Эсбьёрн Алениус около года назад сбил дочь Михаэля Пфайля, Стеллу, оставив ее на всю жизнь инвалидом.

И снова что-то промелькнуло на их лицах.

— Какой ужас, — произнесла Мари. — И все же я не могу поверить, что Фредерик мог пытаться сбить человека. Он был самым добрым и милым человеком из всех, кого я знала.

Он внимательно изучал сидящих перед ним женщин, припоминая, не забыл ли чего спросить. Часто ответ могли дать такие вот незаданные вопросы.

— Мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле, — сказал он. — Если Фредерик Андре и пытался убить Эсбьёрна Алениуса, то ему это не удалось. Он убил себя. Несчастный случай практически исключен. Мы не можем обвинить человека в попытке убийства, если у нас нет доказательств и убийство не было совершено.

— Что теперь будет? — с горечью спросила Анна.

— Мы сообщим его матери. Пусть семья решает, как поступить с телом.

Он не стал упоминать об опознании, потому что Михаэль Пфайль уже пообещал, что сделает это. Он поднялся, достал визитки и протянул женщинам. Предложил позвонить, если они еще что-нибудь вспомнят. «Надеюсь, они это сделают», — подумал он.

— Можно его увидеть? — спокойно, даже, скорее, холодно спросила Мари. От ее голоса кровь стыла в жилах. Он дал совет, который обычно давал родственникам:

— На вашем месте я бы предпочел запомнить его таким, каким он был при жизни, но если вы настаиваете, позвоните мне.

Он пожал им руки и попрощался. В дверях обернулся:

— Кафе у вас просто чудесное. Мне жаль, что я пришел сюда при таких печальных обстоятельствах. Но я когда-нибудь зайду просто перекусить.

— Конечно, приходите.

Анна всхлипнула. Какой у нее красивый голос. Только не смотреть на ее грудь. И тут он заметил несколько брошюр на полке. «Гребень Клеопатры».

— Можно взять одну?

— Конечно.

Он открыл брошюру и увидел Фредерика таким, каким тот был когда-то. Красивый мужчина. Мужественный, несмотря на… И очень привлекательный. Он машинально втянул живот.

— Вы решаете людские проблемы?

— Это наша бизнес-идея, — грустно ответила Анна.

Он сунул брошюру в карман.

— Если вам это удастся, я останусь без работы. Тем не менее я желаю вам успеха. Только оставьте что-нибудь мне и моим коллегам. К сожалению, есть проблемы, которые невозможно решить. Но это вы и без меня знаете.

Когда он вышел в зал кафе, у него возникло ощущение, что Юханна слышала весь разговор. Он купил у нее несколько булочек и вышел на улицу. Похоже, сегодня пойдет снег. Ну ничего, его согреет домашняя выпечка. Он подумал, как обрадуются булочкам дети. Но все равно никак не мог успокоиться. Его продолжало тревожить что-то, связанное с этим решением людских проблем. Перед глазами встали окровавленные ноги Фредерика Андре в золотистых туфлях, и он подумал: человек — существо сложное.

Глава двадцать третья

Миля за милей сосны, ели, камни, тропинки без конца. Заснеженный лес, горячий кофе из термоса. Взятые с собой бутерброды, напоминавшие о походах в детстве, съедены уже давно, но сил пойти в вагон-ресторан нет. Да и аппетита тоже. Мари подумала, что еще долго не сможет получать удовольствие от еды.

Наверное, только в Ирландии. Здесь — никогда.

Прижавшись лбом к холодному стеклу, она подумала: «Хорошо, что мы поехали на поезде». О том, чтобы сесть за руль, не могло быть и речи. При одной лишь мысли о том, что надо вставить ключ в зажигание, повернуть, нажать на педаль газа, ее начинало тошнить. Теперь автомобиль всегда будет ассоциироваться у нее с Фредериком и его гибелью.

Им не стоило туда ходить. Следовало послушаться мудрого полицейского, который по опыту знал, чем это кончается. Но они чувствовали, что должны пойти туда. Мари подспудно надеялась увидеть того Фредерика, которого они никогда не знали. Мужчину, переодетого женщиной. Но не сказала это Анне, произнеся только три слова: «Надо туда пойти».

Это было ошибкой. Теперь в ее памяти вместо живого Фредерика навсегда останется изувеченное тело в морге. Они увидели не Фредерика в шелковом платье, а чудовищное зрелище. Она снова искала ответы там, где их не было, как сказал бы Дэвид.

Tough luck. Горькая доля.

Дэвид. Уже скоро.

Только через несколько часов до них дошло, что надо сообщить о несчастье матери Фредерика. Анна позвонила ей из «Фристадена». Им показалось, что она ждала этого звонка. Закончив разговор, Анна пересказала Мари его содержание. Матери Фредерика уже сообщили о гибели сына. Похороны состоятся на деревенском кладбище через неделю. Разумеется, они могут приехать. Переночевать можно в ее доме.

— Она сказала, что у него не было друзей в деревне, — неожиданно произнесла Анна, прервав размышления подруги.

Мари вздрогнула. Как Анне удается читать ее мысли? Или они обе всегда думают об одном и том же? Прокручивают случившееся у себя в голове, пока кто-то не отважится произнести это вслух, как вот сейчас.

— Но он уехал из дома совсем юным. Сколько ему было?

— Не знаю. Может, восемнадцать. Мы так мало знаем о Фредерике. Надеюсь, его мать поможет нам понять, каким он был, — задумчиво произнесла Анна.

— Вряд ли. Мне казалось, что у них были очень непростые отношения.

— И все же мы ничего не знаем. Мы ничего не знали о Фредерике. Я буду винить себя за это до конца жизни.

— Мне кажется, Фредерик этого сам не хотел. Иначе он бы не…

Она чуть не произнесла это. «Не покончил с собой». Слова, которые запрещено было произносить. То, о чем они договорились молчать. По крайней мере пока.

Дни перед отъездом были напряженными. Каким-то чудом они успели закончить все, что планировали. Они решили, что Анна поговорит с Эльсой и Мартином. Мари сказала, что ей сложно будет сделать это. Анна не возражала.

— Весь дом набит чучелами животных, — сообщила она Мари.

— Ты не знала?

— Нет. Я впервые была внутри. Эльса приняла меня в кухне, но я видела их через дверь в гостиную. Птицы. Белки. Зайцы. Собака. Это омерзительно. Я не стала спрашивать, но по моему лицу видно было, что я об этом думаю. «Я их выброшу», — сказала Эльса. А я подумала: неудивительно, что ее муж коллекционировал трупы. То же самое он делал и с Эльсой, не в буквальном смысле, конечно. Мысленно убивал и делал из нее чучело. Всю свою жизнь она была ходячим трупом, набитым опилками, пока не освободилась.

— Но теперь она счастлива?

— Вроде бы да. И Мартин тоже. Хорошо, что я встретилась сразу с обоими. На два разговора у меня не хватило бы сил. Кстати, наверное, «счастливы» для них не самое удачное слово. Они очень расстроены… тем, что случилось с Фредериком. Они и представить не могли, что такое может случиться… и т. д. и т. п. Мартин сказал, что он вообще не верил, что кто-то из нас осуществит его желание. Но, может, ему просто стыдно. Эльса оказалась куда честнее.

— Ты спрашивала ее о том, что произошло той ночью… о женщине с подушкой…

— Да, я спросила. Она повторила, что видела в темноте женскую фигуру, но теперь ей кажется, что это был Фредерик в женском платье… Но никто ничего не заподозрил. Врачи констатировали естественную смерть… хотя недавно ей звонили и сказали, что хотели бы еще раз поговорить… Мартину Данелиусу тоже звонили из больницы, где лежала его жена…

— О чем с ними хотят поговорить? Я думала, эта страница уже перевернута…

— Я молюсь об этом каждый вечер. Чтобы ничего не обнаружили… и не выспрашивали у Эльсы и Мартина подробности… Они пожилые люди и не выдержат, если на них надавить. И если они упомянут про нас…

— То Фредерика обвинят в двух убийствах. После его смерти…

Мари зажмурилась. Расследование убийства. Нет, она этого не переживет.

— Наверняка Анна Данелиус умерла своей смертью.

— Наверняка! И Ханс Карлстен тоже… Не могу представить, чтобы Фредерик мог кого-то убить… Я отказываюсь в это верить, пока мне не представят доказательства. Для меня эти двое умерли естественной смертью. Точка.

Анна говорила очень взволнованно, словно защищаясь. А Мари думала, что будет делать, если Эльса и Мартин выдадут их полиции, а комиссар Ледин вернется в кафе и начнет задавать вопросы…

— Ты думаешь, Фредерик правда хотел сбить Эсбьёрна Алениуса?

Вопрос повис в купе, как ядовитое облако. Мари не хотела спрашивать, но больше не могла сдерживаться. Незаданные вопросы терзали ее изнутри.

Она чувствовала, что подруга сейчас тоже думает о той ночи, когда они искали Фредерика по всему городу, еще не зная, что он врезался на машине в дерево. Потом они вернулись в кафе и сидели там всю ночь, пытаясь до него дозвониться. Они побывали даже в «Фата-моргане», где Анна удивленно озиралась по сторонам, рассматривая тайный мир Фредерика. Михаэль Пфайль, к которому они обратились, сообщил, что одолжил их другу автомобиль, но тот не сказал, куда направляется. И тоже очень беспокоился, куда тот подевался.

Из телефонного разговора с Фредериком тем вечером Мари знала о заказе Михаэля. Они вернулись в прокуренную «Фата-моргану» холодным утром. Все трое уже пообщались с полицией, и не было смысла скрывать правду. Михаэль был с ними предельно откровенен. Рассказал все про Эсбьёрна Алениуса и про несчастье, которое произошло с его дочерью Стеллой. Рассказал он и про заказ…

— Я и подумать не мог… — повторял он снова и снова. — Я был идиотом, когда решил, что «Гребень Клеопатры» сможет решить и мои проблемы, и попросил Фредерика уничтожить Эсбьёрна Алениуса.

Теперь он утверждал, что понимает: «Гребень Клеопатры» — не агентство наемных киллеров. Но еще несколько дней назад сам заказал им убийство. Неужели он думал, так же как Эльса и Мартин, что его проблема решится каким-то чудом, без вмешательства конкретных людей и применения физической силы? Неужели все они полагали, что «Гребень Клеопатры» содержит армию убийц-фрилансеров, которые охотно возьмутся выполнить заказ? Или Михаэль, как и те двое, просто не хотел задумываться о последствиях своей просьбы?

— Они просили нас убивать… — озвучила свои мысли Мари.

Анна вздохнула.

— Я тоже об этом думаю. Каждый раз они хотели, чтобы произошло убийство, но не желали вдаваться в детали. Цель оправдывает средства. А мы попались на крючок…

— Но пытался ли Фредерик убить Эсбьёрна Алениуса?

Этот вопрос почему-то казался им жизненно важным. Решающим. Мари даже прикусила щеку изнутри от волнения.

— Не знаю, — сказала Анна. — Но я не хочу верить, что он был на это способен. Не хочу…

Она замолчала. Мари посмотрела в окно. Поезд плавно летел вперед. Сплошная стена леса за окном действовала на нее успокаивающе.

— Я тоже никогда не поверю, что Фредерик хотел кого-то убить, — сказала она наконец. — Для меня он навсегда останется любимым другом… А для всех остальных — несчастным артистом, который покончил с собой, потому что так и не смог найти свое место в жизни. Только нам с тобой известно о том, какие заказы получало агентство «Гребень Клеопатры». И разумеется, Эльсе, Мартину и Михаэлю.

— Ты права. То, что Фредерик погиб рядом с домом Эсбьёрна Алениуса, еще ни о чем не говорит… Муж Эльсы Карлстен…

— Умер от инфаркта. Мы же договорились.

Анна уставилась в пол.

— Да, Мари, договорились. То, что случилось, должно было случиться. Фредерик не мог никого убить. Он был самым лучшим из всех, кого я знала. Кроме тебя, разумеется. Теперь нам остается только молиться, чтобы ни полицейские, ни врачи ничего не…

Мари почувствовала исходивший от Анны аромат корицы. Она посмотрела на часы — через час они приедут. Времени почти не осталось. Их разговор был пародией на задушевную беседу двух подруг. Фредерик не виноват. Это она виновата. Виновата, потому что не задумывалась о последствиях своих поступков. «Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят». А Фредерик погиб. Он будет лежать на кладбище в Онгерманланде в полном одиночестве. Не оставив после себя ничего. Ей вспомнились слова Дэвида, сказанные в Карне. Тогда она его не поняла. Теперь понимает. Дэвид. Я никогда себе этого не прощу.

Чувство вины останется с ней на всю жизнь. С того самого момента, как полицейский с усталыми глазами сообщил им о смерти Фредерика, она не переставала проклинать себя. Эта вина уйдет с ней в могилу. Почему бы и не в Карне… Чтобы замкнуть круг. Никто никогда не задержится перед ее могилой. Это будет ей наказанием за грехи.

Рука инстинктивно потянулась к кресту на шее. Мари закрыла глаза и не заметила, как уснула. Очнулась она, когда поезд прибыл на конечную станцию, откуда им на автобусе и такси предстояло добираться до дома матери Фредерика. Та дала им очень точные инструкции, несколько раз извинившись за то, что к ней так сложно проехать. Мари ощущала смертельную усталость. Когда она вышла на обледенелый перрон, ей обожгло щеки холодом. Мать Фредерика предупреждала, что у них двадцать градусов ниже нуля, но Мари и представить не могла, насколько это холодно. Но, может, мороз притупит боль… Заморозит чувства, превратив их в твердые льдинки.

Анна прервала ход ее мыслей.

— Не спи, а то замерзнешь. Мне кажется, нам туда…

Автобус оказался современный, со всеми удобствами. Кроме Мари и Анны, в нем было несколько пассажиров-пенсионеров, которые сидели в другом конце салона. Автобус отошел точно по расписанию. Вскоре строения исчезли, начался сплошной лес, как почти всю дорогу, пока они ехали в поезде. Ветви деревьев сгибались под тяжестью снега. Все погрузилось в холодную и бесконечную темноту. Мари захотелось в теплые края, к морю. Когда-то Фредерик сбежал из этих мест, чтобы не быть похороненным здесь заживо. Но ему все равно пришлось вернуться сюда — навсегда.

Она покачала головой, представив, как гроб с телом Фредерика проделывает тот же путь, который проделали сегодня они. Как его душа требует справедливости. Господи, почему Ты покинул меня…

— Мне кажется, я схожу с ума.

Голос Анны снова вернул ее к действительности. Они вышли на остановке и сели в такси, которое быстро доставило их в деревню, где вырос Фредерик. Отдельно стоящие дома. Никакой центральной площади. Мари спросила шофера, и тот ответил, что большинство магазинов давно уже закрылись, и теперь за продуктами приходится ездить в соседний поселок, что в нескольких милях отсюда. Такси остановилось перед одним из домов на окраине.

Он стоял у самого леса в окружении полуразрушенных строений, когда-то служивших сараями и амбарами. Тропинку, ведущую к крыльцу, занесло снегом.

— Хозяйка редко выходит из дома, — пояснил шофер, необычайно разговорчивый для этих северных мест.

Расплатившись, женщины достали из багажника свои сумки и направились к дому. Такси уехало, и деревня снова погрузилась в тишину.

Они шли к крыльцу, проваливаясь в снег по щиколотку. Сапоги у обеих тут же промокли.

— Если это не тот дом, я не знаю, что мы будем делать, — сказала Анна.

— Лично я лягу на снег прямо тут и засну. Превращусь в снежного ангела.

Ангел. Ангел смерти. Мари поняла, что даже слова навсегда изменили для нее свое значение и никогда уже не будут просто словами. И тут она услышала музыку.

Звуки рояля доносились из дома, скользили по снегу, путались в ветвях елей. Голос звучал одновременно мягко и звонко, сильно и нежно. Мари попыталась разобрать слова, но поняла только, что песня исполняется на французском.

Она опустила сумку на крыльцо, стараясь не шуметь. Осмотрела дверь в поисках звонка. Его не было, но, видимо, в доме услышали их шаги, потому что музыка стихла и через пару минут дверь распахнулась.

Обе знали, что матери Фредерика около шестидесяти, но выглядела она значительно моложе. У нее была светлая кожа с едва заметными морщинками, красивой формы губы, накрашенные алой помадой. Натуральная блондинка, она собрала волосы, чуть тронутые сединой, в хвост. На ней было длинное темно-красное платье, на стройных ногах тонкие чулки и туфли на высоких каблуках. Брови выщипаны, вместо них — две тонкие дуги, нарисованные карандашом. Мари уставилась на нее в недоумении. Облик этой женщины не вязался с деревней, затерянной в северной глуши. Она заглянула в ее голубые глаза в поисках объяснения, но увидела только свое собственное отражение.

Женщина протянула ей руку.

— Мишель Андре. А вы, должно быть, Мари и Анна. Добро пожаловать! Входите. Зима в наших краях суровая. Но я разожгла для вас камин.

Ее голос был похож на голос Фредерика. Такие же певучие интонации. С той лишь разницей, что у Мишель угадывался легкий французский акцент. Она посторонилась, впуская подруг в дом, и стояла, разглядывая их. Или это им только показалось? У нее было что-то странное с глазами. Зрачки казались неподвижными. Ресницы густо накрашены тушью, как у фарфоровой куклы. Мишель улыбнулась.

— Разделись? Проходите в гостиную. Вы, наверное, проголодались с дороги.

Анна и Мари прошли за ней в гостиную. Мишель Андре шла очень грациозно, но создавалось ощущение, что она просчитывает каждый свой шаг заранее. Двери в другие комнаты были закрыты. Видимо, она не хотела, чтобы туда заглядывали. В комнате горел камин.

Мари вошла туда и подумала, что изнутри дом куда красивее, чем снаружи. Тут не было ни старой мебели, ни потертых подушек, как в обычных деревенских домах. Напротив, все внимание притягивал к себе блестящий черный рояль и книжный шкаф с аккуратно расставленными книгами и нотами. Ноги тонули в пушистом красном ковре. Мебель в стиле модерн подозрительно напоминала обстановку «Фата-морганы». На подоконнике — лампа в виде женской фигуры, напоминавшей хозяйку дома. Стол накрыт на троих. Там уже стояли чайники и блюдо с крошечными бутербродами-канапе, круассанами и джемом. Мать Фредерика изящно опустилась на диван, закинула ногу на ногу и грациозным жестом предложила им садиться. Мари подумала, что по сравнению с этой женщиной она и Анна в грубых теплых носках выглядят вопиюще вульгарными.

Они сели за стол, и Мишель предложила им самим поухаживать за собой. Мари и Анна налили горячий чай в фарфоровые чашечки. Мари вдохнула его душистый аромат и отметила, что чай высшего сорта. Женщина продолжала смотреть на них с дивана все тем же странным взглядом. Она осторожно налила себе чаю, прижав носик чайника к краю чашечки. Ногти у нее были накрашены лаком того же оттенка, что и платье.

— Мне жаль, что мы знакомимся при таких трагических обстоятельствах. Я знаю, вы были хорошими друзьями Фредерику, и очень благодарна вам за то, что вы решили приехать на похороны, хотя они происходят так далеко от столицы. Помню, что чувствовала я сама, когда впервые ехала сюда: мне казалось, я еду на край света. Впрочем, это недалеко от действительности.

— Как давно вы здесь живете? — нарушила молчание Анна.

— Уже сорок лет. Самой не верится. Я родилась в Париже и по паспорту так и осталась француженкой. Мне почему-то не пришло в голову обзавестись шведским гражданством. Не возражаете, если я закурю?

Мари с Анной покачали головами. Мишель поднялась и вернулась с пачкой «Галуаз». Достала сигарету, прикурила и с наслаждением затянулась.

— Француженка навсегда останется француженкой, как говорил мой муж. Он умер. Много лет назад.

Мари посмотрела на круассаны, аппетитно разложенные на блюде. Она не чувствовала голода, но взяла один, чтобы хоть как-то снять напряжение. Здешняя атмосфера действовала на нее угнетающе. Было странно видеть эту женщину, наряженную как на бал, в таком захолустье. Казалось, она совсем не горюет о сыне. На ее лице вообще не было никаких эмоций. Мари откусила кусочек. Мишель улыбнулась.

— Что-то от цивилизации нам удалось сохранить даже в этой глуши. Я обожаю готовить, и Фредерик научился ценить «высокую кухню», хотя в это и трудно поверить.

Все трое снова замолчали. Мари казалось, что хруст круассана раздается громко, на всю комнату. Оглядевшись по сторонам, она заметила на стенах черно-белые фото парижских улиц, сделанные, судя по всему, во время Второй мировой войны или сразу после ее окончания. На некоторых снимках — группки солдат. Мишель Андре словно прочитала ее мысли.

— Моя мать была немецкой шлюхой, так это тогда называли. На самом деле она была талантливой певицей и танцовщицей, а не какой-то уличной певичкой, каких тогда было пруд пруди. А мужчина, в которого она влюбилась, — не каким-нибудь негодяем, а высокопоставленным военным. Он сделал ее своей любовницей и тем самым спас от куда более печальной участи — мама была еврейка. В те времена выбирать не приходилось.

Мишель сделала глоток чаю.

— Немец был с ней честен. Дома его ждали жена и дети, к которым он должен был вернуться после окончания войны. Моя мать пошла на это. И жила в роскоши, тогда как другие умирали с голоду. Разумеется, все имеет свою цену, и она была готова ее заплатить. И заплатила — родив меня. Она любила своего немца. Так она мне говорила, и я ей верю. Моя мать была искренней, она всегда говорила правду. Правда бывает жестокой, но я всегда предпочитала ее лжи.

Мишель выпустила облачко дыма. В ее глазах по-прежнему не отражалось никаких эмоций. Словно они смотрели внутрь себя и видели не то, что происходит сейчас, а то, что происходило когда-то.

— Он сдержал обещание и уехал. Не зная о том, что моя мать ждет ребенка. Какая ирония! Она забеременела в самом конце войны, ей долго удавалось избежать этой «неприятности». А может, просто хотелось оставить что-нибудь на память о любовнике. Он спас ей жизнь. Она была благодарна ему за это. В ее чувствах к нему не было обиды. Мама говорила, что обида — самое бесполезное чувство, которое только может испытывать человек, самое бессмысленное и безнадежное. Я полностью с ней согласна.

Мишель Андре повертела старинный серебряный браслет с брелоками на руке. Местами серебро потемнело.

— Вас удивляет, что я говорю о своей матери, когда мне следовало бы говорить о сыне. Придется объяснить. Когда война закончилась и мой отец уехал в Гамбург, мать осталась совершенно одна. За национальность уже не преследовали, но началась охота на предателей — любовниц немецких солдат. Мама избежала сурового наказания. Они побрили ей голову, но до смолы и перьев дело не дошло. Другим повезло меньше. Может быть, ее спас живот. Они сжалились над беременной. Хотите посмотреть, как она выглядела?

Не дожидаясь ответа, Мишель Андре подошла к одной из закрытых дверей. Протянула руку, потрогала дверь, опустила пальцы ниже и нашла ручку. Вскоре она вернулась с фотографией в изящной рамке и протянула ее Мари. Они с Анной молча разглядывали красивую женщину в длинном шелковом платье, с пушистым боа на плечах и сигаретой в длинном мундштуке. На фото она чуть наклонила голову, и длинные, достававшие ей до талии волосы рассыпались по плечам.

— Они были каштановые, — прокомментировала Мишель. — Мне так и не довелось увидеть их во всем великолепии. После бритья они не отросли. Наверное, из-за плохого питания. Или изнурительной работы днями и ночами. Или горя, почему бы и нет? Мама стала носить парики. Когда я приехала в Швецию, у меня с собой было всего ничего: ребенок в животе и сумка, полная париков.

Мишель протянула руку и взяла с блюда бутерброд.

— Яблочко от яблони недалеко падает. Какова мать, такова и дочь, скажете вы. Я не стану вдаваться в детали. Мы выжили, вот и все. Мой ребенок не был плодом нищеты или войны, нет, он был плодом страсти, страсти столь сильной, что я оказалась не в силах ей противиться. Моя мать умерла, не подозревая, что я беременна. Она тяжело болела, и я не хотела расстраивать ее этой новостью. Она была матерью-одиночкой, которой пришлось выживать в жестоком мире, то же будущее ждало и меня. Но по воле судьбы я оказалась в Швеции. Стала работать в ресторане и познакомилась с семьей владельцев отеля в Соллефтео, которые предложили мне перейти к ним. Они искали иностранцев для работы в летний сезон. Судя по всему, в городе было много солдат, готовых потратить деньги на развлечения. Пригласить иностранку в то время было большой смелостью, но эти люди не были консерваторами. Как и я сама. К тому же мне было нечего терять. Я поехала к ним и через неделю познакомилась с моим будущим мужем. Он доставлял продукты в отель. Я получила так называемую стабильную жизнь для меня и моего ребенка, хотя мне пришлось дорого за это заплатить.

— Значит человек, которого Фредерик звал папой, знал, что он не его отец? — напряженно спросила Анна.

Мишель улыбнулась.

— Знал ли он? Знать и осознавать — разные вещи. Он никогда не спрашивал, а я не рассказывала. К счастью, Фредерик был очень похож на меня, за исключением волос, но они у него были такие же темные, как и у моего мужа. Но, разумеется, муж что-то подозревал. Слишком разные были они с Фредериком. Со временем я встала между ними.

— А Фредерик? Он знал?

— Конечно нет. Я никогда ему не говорила. Может быть, он тоже подозревал, я не знаю. Но никогда бы не спросил. Это было бы вульгарно, а значит, не в характере Фредерика.

Впервые в ее голосе появилось хоть какое-то чувство, подумала Мари. В плавном потоке гласных и согласных она уловила тень чего-то большего. Горя? Злости? Раскаяния? Сожаления? О чем она жалеет? О том, что заставляла Фредерика изображать воздух, пока играла своим друзьям на рояле? А потом смеялась над ним на глазах у всех?

— Как я сказала, они были слишком разные. Мой муж был грубоват. Кто-то назвал бы его настоящим мужчиной, другие — пещерным человеком. Конечно, в моем присутствии он старался сдерживаться, но о том, чтобы измениться, не было и речи. А Фредерик пошел в меня и в своего родного отца. Который, кстати говоря, был музыкантом. Разумеется, такой сын был большим разочарованием для моего мужа. Мальчик, который предпочитал играть с париками, а не стрелять из ружья.

Вот Мишель и сказала то, чего не могла не сказать.

— Да, полицейские рассказали мне, чем он занимался и как был одет в день своей смерти. Я его не виню. Фредерик был очень талантлив. Как и его отец. Возможно, если бы он реализовал свой талант, все сложилось бы по-другому. Но для него парики стали возможностью спрятаться, когда отец был им недоволен. Зная это, я пыталась его защитить. Я сделала много ошибок в жизни, признаю, но я делала для сына все, что могла. Моя жизнь стала непрерывной борьбой. А мне надо было думать и о себе.

Она сказала это совершенно спокойно и искренне. «Я хочу выжить».

«Я хочу, чтобы меня запомнили».

— Но роковой день настал… Фредерик думал, что папа уехал надолго, я была на уроках в школе. Сын остался дома один, и ему пришла в голову идея… Он надел мое платье и парик, надушился духами, повязал бусы и вставил сигарету в мундштук, как его бабушка на фотографии. Прикурил ее. Включил граммофон. Он танцевал и пел под музыку и не заметил, как муж вернулся со своими товарищами с охоты домой, чтобы выпить. Они вошли и увидели Фредерика в женском платье. Мой муж чуть не сгорел от стыда. В ярости он бросился к Фредерику, сорвал бусы, так что жемчужины рассыпались по полу. Фредерик потом долго просил у меня прощения за испорченное украшение.

Мари стало трудно дышать. Это было уже слишком. Ровный голос, одна нога закинута на другую, пустой взгляд. Фредерик мертв. А она тут за чаем с бутербродами рассказывает анекдоты из его детства.

— Муж наказал Фредерика. Он застрелил его кроликов. Наказание замаскировал под игру. Фредерик должен был спрятать ружье, и если муж найдет его, то застрелит его кроликов. Разумеется, финал был предрешен. Потом мне пришлось приготовить этих кроликов на ужин. Муж пригласил гостей и приказал Фредерику вести себя прилично. Мне кажется, тот случай очень сильно повлиял на детскую психику. Поэтому я вам об этом и рассказываю. Это может объяснить, почему он покончил с собой.

Покончил с собой. Покончил с собой. Покончил с собой. Ничто на свете не изменит этот факт. Фредерика не вернуть.

— Его заставили съесть собственных кроликов? — спросила Анна, и в ее голосе звучали ненависть и презрение, которые она даже не пыталась скрывать.

Мари была благодарна подруге за смелость. Ее тоже подмывало плеснуть горячим чаем в красивое лицо Мишель Андре.

— Какое варварство, думаете вы. Горожанам кажется немыслимым есть на ужин животных, которых они сами вырастили. Но для нас это нормально. Рано или поздно это должно было случиться и с кроликами Фредерика. Нет, я не оправдываюсь. Я сделала все, что могла. Приготовила ужин. Сказала Фредерику, что он может лишь прикоснуться к еде…

Какое-то время они сидели молча. Мари чувствовала, что у нее пылают щеки.

— Вы сказали, что это плохо отразилось на его психике, — нарушила она молчание.

— После этого он перестал переодеваться и стал таким, каким его хотел видеть муж. В первую очередь научился метко стрелять, вызывая восхищение соседей. А повзрослев, уехал из дома, забрав с собой парики, платья моей матери и мундштук. Он не спрашивал у меня разрешения. Но когда полицейские рассказали о его выступлениях в женской одежде, я поняла, что Фредерик… так ничего и не забыл. Наверное, эта двойная жизнь была для него мучительной. Я его понимаю…

Мишель откусила кусочек бутерброда и изящно смахнула крошки с губ. Где-то в доме пробили часы. «Какая ирония, — подумала Мари. — В этом доме отмеряли по секундам время, которое давно остановилось».

Мишель улыбнулась.

— Не знаю, что Фредерик рассказывал вам о своем детстве. И не рассчитываю, что вы простите мне то, что я не была ему хорошей матерью. Я не оправдываюсь перед вами. Я рассказываю это ради сына. Вы были его лучшими друзьями. А свою вину перед ним я искупила.

* * *

— Интересно как? — спросила Анна с нескрываемой агрессией в голосе.

Мишель разгладила невидимую складку на платье.

— Мой муж погиб на охоте. Много лет назад. Они пошли на медведя-шатуна, который довел своими выходками всю округу. Фредерик должен был выманить медведя из логова. Охотников собралось много, и все заняли позиции в разных участках леса. Тогда и прозвучал тот выстрел. Мужу попали прямо в голову. Он умер мгновенно, но прошло много времени, прежде чем его обнаружили. Позиция Фредерика была далеко от того места, и он все это время выслеживал медведя. Ему даже удалось ранить зверя, и через несколько дней медведя нашли умирающим. Никто так и не узнал, кто совершил тот роковой выстрел. Предполагали даже, что муж застрелился сам: таким точным было попадание. Все знали, что он — превосходный стрелок. Как и Фредерик.

— С чего бы ему совершать самоубийство? — спросила Мари. У нее снова появилось ощущение, что Мишель смотрит на них, но не видит.

— С годами муж впал в депрессию. У него всегда была к этому склонность. Ему стало хуже после смерти дочери. Нашей девочке не исполнилось и двух лет. Она умерла от аппендицита. Мы не успели вовремя доставить ее в больницу.

— Мне очень жаль, — сказала Анна.

Мари не поняла, искренне она это говорит или только из вежливости. Она вдруг спохватилась, что они так и не выразили Мишель соболезнования по поводу смерти Фредерика.

— Спасибо, — ровным голосом ответила Мишель Андре. — Если бы девочка выжила, все было бы по-другому. Муж знал бы, что у него есть наследница, и стал мягче по отношению к Фредерику. Но с ее смертью он ожесточился. Он очень переживал утрату малышки, но не мог в этом признаться. Знаю, я рассказала вам о нем много плохого, но он не был таким уж исчадием ада. После смерти дочери он начал злоупотреблять алкоголем, ударился в охоту и воспитание Фредерика. Многие высказывали предположения, что он застрелился, поэтому тщательного расследования проводить не стали. В наших краях даже полицейские не любят совать нос в чужую личную жизнь. И правильно делают, скажу я вам. Вот что значит цивилизация.

— А вы что думаете? — спросила Мари резче, чем хотела.

Мишель Андре сделала несколько затяжек и затушила сигарету в фарфоровой пепельнице.

— Неважно, что я думаю, — произнесла она. — Но я защищала Фредерика. До конца. Это все, что я могу сказать.

Ее лицо застилал дым от сигареты, она подняла руку, чтобы поправить волосы, но рука замерла в воздухе. Дым рассеялся. Мари заглянула в ее пустые глаза и все поняла.

Мишель Андре засмеялась. Колким смехом, словно уронила банку с иголками на пол.

— Разве жизнь не спектакль, в финале которого вся слава достается паяцам? Я не хотела видеть Фредерика. Он Напоминал мне о прошлом. Сын слишком много значил для меня. Я никогда не рассказывала ему о его настоящем отце. Хотя, наверное, следовало это сделать. Я плохо знала своего сына. Не сумела разглядеть, что для него действительно важно. Теперь я вообще ничего не вижу. Только смутные пятна. Так что не знаю, как вы выглядите. Красивы или уродливы, веселы или печальны, равнодушны или рассержены. Вы для меня — тени в темной комнате. А скоро для меня все погрузится во мрак.

Каштановый голос, как волосы на старом фото. Никаких эмоций, никаких движений, только констатация факта. Женщина встала, подошла к роялю и начала играть. Она улыбнулась так, словно могла видеть себя со стороны и смеяться над этим зрелищем.

— Пальцы заменяют мне глаза. У меня осталась только музыка. Как я уже сказала, обида — бесполезное чувство. Горе тоже. Они никуда не ведут. Как мелодия без финального аккорда.

Мари хотелось закричать. Выбежать из комнаты. Мелодия вцеплялась в нее своими когтями, всасывалась в кровь, как яд. Эта чертова Мишель Андре нарочно выбрала музыку, которая брала за живое. Мари разрыдалась, и Анна обняла ее, чтобы утешить.

Мишель Андре доиграла мелодию до конца. До финальных аккордов.

— Я покажу вам вашу комнату, — сказала она. — Вы будете ночевать в спальне Фредерика, мне помогли поставить туда еще одну кровать. Потом, если хотите, можете принять душ или прогуляться. Я сама и носа не высуну на улицу в такую погоду, но вы же впервые в наших краях. Потом я подам ужин. Отсюда слишком далеко до ближайшего ресторана. Проще вернуться в Стокгольм или съездить в Париж.

Она поднялась и направилась к одной из закрытых дверей. Анна извинилась и вышла в туалет. Мари прошла с Мишель в бывшую спальню Фредерика.

Это была небольшая опрятная комната, но создавалось ощущение, что они перенеслись в другое время. На полках стояли детские книжки в потертых переплетах, в шкафу теснились плюшевые мишки, куклы, коробки с мозаикой и красками. На окне висели пожелтевшие от времени занавески. Единственный новый предмет — кровать, застеленная свежим белым бельем с кружевами. На полотенцах и на наволочке вышита монограмма «М. А.». Мари подошла к старой кровати Фредерика и провела рукой по покрывалу. До нее донеслись слова Мишель Андре:

— Ты гадаешь, почему я рассказала то, что рассказала. Тебе этого недостаточно. Ты не понимаешь, почему я не расспрашиваю вас о Фредерике. О его работе, жизни, друзьях… о том, чем он занимался последние годы. Что вы о нем думали, чем объясняете его самоубийство. Но мой рассказ — те самые недостающие кусочки мозаики, которые вам нужны. Мне и так все понятно.

Мари смотрела на ее красивые волосы, нарисованные брови, рот той же формы, что и у Фредерика. Она снова заплакала, Мишель не проронила ни слезинки.

— Вы говорите, нам нужно понять, что случилось. Понять или простить?

Губы Мишель изогнулись в едва заметной улыбке. Невидящий взгляд пронзил Мари насквозь.

— Ужин будет подан в семь, — произнесла она и вышла из комнаты.

Вскоре снова послышалась музыка. Эдит Пиаф. «Гимн любви». Мрачная песня о любви. Мари подошла к книжной полке и провела пальцами по корешкам. Сказки о принцессах и рыцарях. Потом она присела на кровать Фредерика. Он мертв. А может, Фредерик не погиб в той аварии? Может, он умер уже давно, потому что был не в силах видеть людей, которым на него наплевать. Может, его сердце вспыхнуло от ненависти и превратилось в пепел, унесенный вдаль ветром.

Глава двадцать четвертая

Мари лежала под мягким пуховым одеялом. Взгляд ее блуждал по деревянному потолку. Наверное, Фредерик когда-то тоже разглядывал эти доски. Никогда уже ей не оказаться с ним в одной постели. Он не пришел к ней в тот вечер. Слишком поздно она это предложила.

В соседней кровати лежала Анна. Мари чувствовала, что та тоже не спит. Возможно, думает об изысканном ужине, который им подали на фарфоровых тарелках, и о вине в старинных хрустальных бокалах. Мишель Андре приготовила рыбу, рататуй и мелкий картофель, причем ничего не пролила и не перепутала. Анна спросила, давно ли у нее начались проблемы со зрением. Та ответила, что зрение ухудшалось постепенно с тридцати лет, и скоро она ослепнет окончательно.

Она произнесла это абсолютно равнодушно, словно ее это вообще не касалось, и тут же сменила тему, спросив, что они думают о ее сыне, с кем еще он общался, кроме них двоих, и что могло заставить его покончить с собой. Но в ее вопросах не слышалось ни горя, ни даже интереса, и они отвечали так же холодно. Мари упомянула про «Фата-моргану» и сообщила, что Михаэль тоже приедет на похороны. Анна рассказала о кафе, о том, как они работали вместе с Фредериком, но ни словом не обмолвилась о «Гребне Клеопатры».

Мари попыталась улечься поудобнее. Матрас провисал, она заметила это, еще когда ложилась. Трудно будет уснуть, даже после нескольких бокалов хорошего вина, выпитых за ужином — не для удовольствия, а чтобы забыться. Странная мысль пришла ей в голову: скоро Рождество.

— Ты думаешь, это Фредерик застрелил отца? — спросила Анна в темноте.

«Хорошо, что она не видит моего лица», — подумала Мари.

— Не знаю, — шепотом ответила она. — Но если и так, я могу его понять. Убить твоих любимых ручных зверьков, а потом заставить их съесть… — у нее не было сил договорить, и она закусила губу до крови. С этого все и началось. Не ей рассуждать о том, кто прав и кто виноват… Пора научиться прощать. — И все же нет, — прошептала Мари, боясь, что Мишель может подслушать их разговор. — Нет, я не верю, что он стрелял. Ведь все сошлись на том, что это был несчастный случай или самоубийство.

— Хочешь сказать, каков отец, таков и сын? Даже если они не родные.

— По-моему, такого человека вообще трудно назвать отцом.

— Семейный тиран. Эгоист, который думал только о себе и своих так называемых правилах, не желая знать о чувствах и желаниях других.

Мари не знала, кого Анна имеет в виду — отца Фредерика или Дэвида. Слишком много общего у этих двух мужчин. Она ничего не ответила, вспоминая рассказ Мишель о несчастном случае на охоте.

— Я тоже в это не верю, — нарушила молчание Анна. — Если Фредерик и способен был убить человека, то ему следовало застрелить ее, Мишель. Хотя это бессмысленно. Она давно уже мертва. Холодная и бесчувственная. Такая скрытая жестокость гораздо страшнее явной агрессии. Жестокие поступки — это ужасно. Но стоять рядом, смотреть на все это и не вмешаться — на мой взгляд, еще хуже. Меня от нее тошнит.

— Мертвая, говоришь? Как чучела животных? Как Эльса Карлстен?

— Нет, мертвая — значит без души. Встреча с этой женщиной — один из самых неприятных моментов в моей жизни. Помнишь, как она рассказывала о смерти дочери? С абсолютно бесстрастным выражением лица. За чаем с бутербродами. Словно это не имеет к ней ни малейшего отношения.

— Я согласна с тобой. Но, думаю, жизнь ее матери в Париже была настоящим адом. И во время войны, и позже. Кто знает, как сильно они бедствовали. А потом Мишель переехала сюда. Совсем юная и уже беременная. Представь, каково ей было оказаться в чужой стране совсем одной! А потом она вышла замуж за садиста. И всю жизнь скрывала, что сын не от него. Потом потеряла второго ребенка… Наверное, окаменеть для нее было единственным способом выжить. Эльса Карлстен решила действовать, а Мишель Андре предпочла отстраниться и ничего не чувствовать.

Потерять ребенка. Ничего не чувствовать. Мари слышала, как Анна ворочается в постели.

— Как ты можешь ее защищать! Единственное, что в ней хорошего — это то, что она подает приличное вино.

— Я ее не защищаю! Она вызывает у меня отвращение. Но потерять ребенка… — Мари замолчала. Наверное, Анна думает о Фандите.

Мари почувствовала, что ее ступни наконец начинают согреваться. Она была согласна с Анной. Мишель не вызывала у нее никакой симпатии. И все же эту женщину можно было понять.

Из гостиной снова донеслась музыка. Бодрая и откровенно вульгарная. «Трехгрошовая опера».

Мари снова подняла взгляд к потолку.

— В какой-то момент мне показалось, что она сама застрелила мужа, — произнесла она через мгновение, — когда она сказала, что защищала Фредерика до конца. Мне кажется, она достаточно хладнокровна, чтобы спланировать и осуществить убийство.

Повисла тишина. Анна снова заворочалась.

— Да, такая ни перед чем не остановится, — ответила она наконец. — Фредерик совсем другой.

— Только подумай, как тяжело ему было расти в такой семье…

— Мари, я ничего не думаю. Ничего не знаю. Единственное, чего я хочу, — чтобы этот кошмар закончился.

Обе замолчали. Мари подумала о платьях Фредерика в «Фата-моргане». Михаэль спрашивал, что с ними делать. Он решил не беспокоить мать Фредерика, и Мари обещала взять это на себя. Что ей с ними делать — шелковыми, бархатными… Она очень устала, но не могла заснуть. Ее беспокоила мысль о том, что она лежит в кровати Фредерика. Ей казалось, что, уснув, она увидит его детские кошмары. Эта комната была словно пропитана детскими разочарованиями. И чувством вины.

— Ты поддерживаешь отношения со своими братьями и сестрами? — неожиданно спросила Анна.

— У брата своя фирма и жена-учительница. У них трое детей. А моя сестра — серая мышь, торгующая книгами в какой-то кришнаитской лавке. Она медитирует на коврике, носит сари и спит с садовником. Я не видела их уже много лет и не испытываю никакого желания увидеть. У нас никогда не складывались отношения. Они не навещали меня в Ирландии, но я этого и не хотела, как ты помнишь. И все же мне было бы приятно, если бы они хоть как-то интересовались моей жизнью. С родителями мы тоже не общаемся, и мне кажется, что никто из нас по ним не скучает.

Анна горько усмехнулась.

— Ты старшая дочь?

— Ты же знаешь.

— Ты рассказывала о своей семье в начале нашего знакомства. Но это было так давно, что я уже почти ничего не помню. Странно — получается, что мы знали друг о друге совсем мало. А ведь считались лучшими друзьями. Но я никогда не спрашивала о твоих родных. Фредерик скрывал, что ведет двойную жизнь, с этими париками и женскими нарядами. Мы даже не знали, что у него была сестра.

— Он не так давно появился в «Фата-моргане». Видимо, случилось что-то такое, что привело его туда.

Снова тишина. И металл в голосе Анны, когда она снова заговорила.

— У нас с сестрой тоже плохие отношения. Я не могу простить ее за то, что она отказалась помогать папе, когда у него ухудшилось здоровье. Для нее лошади важнее людей. Но, пожалуй, все-таки стоит ей позвонить перед отъездом.

— Ты уезжаешь?

— Для начала надо пережить эти чертовы похороны, а потом я вернусь в Стокгольм, приведу дом и кафе в порядок и уеду к Грегу в Амстердам. Фандита уже там, и я надеюсь, нам с ней удастся наладить отношения. Только этого я и хочу. И должна выяснить, как отнесутся к этому моя дочь и Грег.

Анна в Амстердаме. Другая страна, другая жизнь. Недолго же им довелось жить вместе в Стокгольме.

— Что заставило тебя принять это решение?

— Я не хотела признаваться даже самой себе, но мне кажется… что я никогда никого не полюблю так, как люблю Грега. И я должна научиться понимать, что моя дочь непохожа на нас, что она другая… и попытаться наладить с ней отношения. А самое главное — мне хочется забыть обо всем, что случилось. Попытаться простить себя.

— Ты ни в чем не виновата, Анна.

— Почему ты в этом так уверена?

Мари ничего не ответила. Ей было страшно остаться одной. Без Анны. Без Фредерика. Только бесконечное море, острые скалы, зеленые луга и черные мысли.

— Я уеду в Ирландию, — прошептала она.

«В Ирландию», — повторила она про себя, словно мантру. Анна все еще ворочалась в постели. Интересно, как она отреагировала бы на решение Мари вернуться в Ирландию. Сочла, что это разбудит воспоминания о жизни с безумцем, который и ее чуть не довел до сумасшествия? Мари решила опередить вопрос, который могла бы задать Анна.

— Знаю, ты просила меня забыть Дэвида. Смириться с тем, что он умер. А я не захотела тебя слушать и выбежала из кафе, помнишь? В ту ночь я впервые оказалась в «Фата-моргане» и начала открывать для себя Фредерика, которого не знала. Ты была права. Я должна забыть. Но для этого мне нужно вернуться. Это единственный способ. Там я чувствовала себя дома, там мой дом…

— Прости, я не имела права кричать на тебя тогда.

— Не извиняйся. Ты права. Я жила с призраком. И медленно сходила с ума. Но теперь пора с этим покончить.

Вопрос Анны был эхом ее собственных мыслей.

— Что ты собираешься там делать?

— Я снова открою ресторан. Я могу купить помещение…

Мари замолчала, не в состоянии произнести «на деньги Эльсы Карлстен». Не хотелось говорить об этом сейчас. Что она станет делать, когда Анна уедет, оставит ее одну? Но Анна была беспощадна:

— Значит, мы не скоро увидимся снова?

— Но мы же расстаемся не навсегда и будем поддерживать связь…

Поддерживать связь… Фредерика рассмешила бы такая формулировка. Музыка в гостиной стихла. Интересно, какие кошмары преследуют по ночам Мишель Андре?

— Юхан довел меня, и я вонзила ножницы ему в руку. Это случилось всего несколько недель назад, но мне кажется, с тех пор прошли годы. После этого мы создали «Гребень Клеопатры». Настоящего монстра. Боже мой, отец наказывал Фредерика за то, что тот наряжался в женские платья…

— Тебя тоже наказывали родители? — осторожно спросила Анна.

И тут Мари почувствовала, что та оказалась рядом, в ее постели. Анна обняла Мари за талию и прижалась к ней всем телом. Мари ощущала спиной ее грудь, живот и бедра. Морской прилив, сумерки, дождь… Они лежали обнявшись, и Анна ее утешала. А вот Фредерик никогда больше не засмеется и не заплачет. Его больше нет.

— Меня не били, если ты это имеешь в виду. Родители никогда бы не подняли на меня руку. Они предпочитали меня игнорировать, неважно, заслуживала ли я это или нет. Отказываясь со мной разговаривать, они давали мне понять, что я совершила какой-то проступок. Вот почему рассказ Фредерика о том, как он изображал воздух, на меня так сильно подействовал. Мне хорошо известно, каково это, когда тебя просто не замечают. Иногда это длилось по несколько дней. Может, поэтому я могла быть рядом с Дэвидом в периоды его депрессии. Мне такое было не в новинку.

Она чувствовала дыхание Анны на своей коже. Ощущала аромат кардамона — и поддержку. И ее охватило непреодолимое желание поделиться с подругой воспоминаниями.

— Однажды они не разговаривали со мной целый месяц. Мама пыталась нарушить обет молчания, но папа запретил ей. Он был очень последовательным. Последовательным во всем. Ставил порядок превыше всего. А мне тогда казалось, что я схожу с ума. Я тогда только начала ходить в школу…

И снова голос Анны. Теплый и мягкий, полный сочувствия и нежности. Он успокаивал ее, утешал. Мари вспомнился Иисус, идущий по воде. Не смотреть вниз, чтобы не утратить веру. Посмотришь — и магия закончится.

— Что же такого ужасного ты натворила? За что они тебя наказывали?

Тишина. Воспоминания о скорлупе, бьющейся о стекло, и о бело-желтой жидкости с зародышем, который мог бы летать.

— Я пила сырые яйца. В школьном автобусе.

Глава двадцать пятая

Голуэй-роуд. Главная улица. Рыночная площадь. Бич-роуд. Клифден. Коннемара. Последний раз она была здесь летом, когда за столиками уличных кафе сидели туристы. Теперь же холод, словно шубой, окутал улицы и дома. Мари бродила по знакомым улочкам, отмечая, что разноцветные фасады домов поблекли в скудном свете зимнего солнца, едва пробивавшегося сквозь тучи. Она разглядывала традиционные ирландские свитеры и кельтские украшения в витринах и думала о том, как мало изменилось после ее отъезда. Все так же приезжали, покупали сувениры и уезжали туристы, на смену им, как морской прилив, прибывали новые, и все повторялось сначала. В окне паба «Мьюларки» была вывешена афиша, анонсирующая выступления местных музыкантов. Дэвида Коннолли среди них не было.

Мари перенесла расставание со Швецией безболезненно. Похороны Фредерика стали завершающим аккордом. Это было просто ужасно; Мари не представляла, как бы вынесла все, не будь рядом Анны, всегда готовой ее поддержать. Кроме них, на похоронах присутствовали лишь несколько сельчан и группка артистов из «Фата-морганы». В другой ситуации Мари позабавило бы такое пестрое общество, но не на похоронах друга. Слишком резкий контраст представляли две стороны жизни и смерти Фредерика.

Михаэль Пфайль был предельно вежлив и деликатен, но его присутствие постоянно напоминало Мари о заказе, полученном «Гребнем Клеопатры», и о мире иллюзий, каким стал для Фредерика клуб Михаэля. Присутствие его дочери Стеллы в инвалидном кресле еще больше усиливало ощущение трагизма происходящего. Это была женщина редкой красоты, крайне замкнутая и немногословная. Мари так и не поняла, почему она приехала, — возможно, отец нуждался в ее поддержке. Была ли она знакома с Фредериком? Мари не хотелось спрашивать. Они лишь поздоровались и обменялись парой фраз. Стелла Пфайль явно была не из тех, кто тратит время на бессмысленные разговоры.

Мать Фредерика играла и пела. Ее голос обладал обширным диапазоном, и публика, как дрессированные обезьяны, аплодировала ей. Мари от этого стало еще горше, и она испугалась, что не выдержит поминок. Еще много лет она будет оплакивать Фредерика…

После возвращения в Стокгольм они с Анной несколько дней провели в кафе. Анна завершила все формальности по подготовке дома к продаже, причем в какой-то момент потеряла терпение и сказала покупателям: «Если вы не выкинете эти уродливые подушки, я сделаю это сама». Наконец они расплатились. Мари проконсультировала несколько подростков по поводу выбора будущей профессии. Она собиралась изложить им свои соображения по поводу конъюнктуры рынка труда и актуальных на данный момент профессий, но передумала и сказала только: «Делайте то, что вы хотите делать, и никогда не давайте повода говорить вам, что вы ни на что не способны». Они посмотрели на нее с удивлением и облегчением. Закончилась консультация в кафе с лимонными маффинами, и подростки повеселели. Одна девушка сказала, что ей нравится крестик Мари.

Цвет горя становился все насыщеннее. Оно пульсировало в крови, вытесняя все другие чувства, поэтому, когда Эльса вошла в кафе и сказала, что им надо поговорить, Мари не почувствовала ничего, даже страха. Эльса сообщила, что беседовала с врачами. Они подтвердили, что причина смерти ее мужа — инфаркт. Вскрытие не проводилось. Ее вызвали только для того, чтобы спросить, почему муж злоупотреблял алкоголем и таблетками. Не хотел ли он таким образом ускорить свою смерть. Потом поинтересовались, не нужна ли ей помощь психолога или нарколога после всего, что случилось. Эльса посмотрела им прямо в глаза и твердо заявила, что это ее муж был алкоголиком, а не она, и ей никакая помощь не нужна.

Потом она сообщила, что Мартин Данелиус тоже беседовал с врачами больницы, в которой лежала его жена. Они высказали подозрение, что кто-то трогал аппарат искусственного дыхания, но у них нет доказательств. Они знали об отношении Мартина к болезни жены и поэтому спросили, не хочет ли он им что-нибудь «рассказать». Мартин ответил отрицательно, но намекнул, что причиной смерти Анны могла быть небрежность обслуживающего персонала. Врачи тут же бросились защищать честь мундира и больше его не расспрашивали.

Эльса ушла. Мари и Анна не решались поднять друг на друга глаза. Потом Анна сказала, что теперь оба дела отправят в архив. Никого не интересует, хотел ли Ханс Карлстен спиться и умеют ли медсестры обращаться с аппаратурой. Мари выслушала Анну молча. Ей очень хотелось верить, что обе смерти были естественными. Но невольно вспомнились слова одного врача, с которым разговаривала Анна, о том, сколько убийств остаются нераскрытыми.

С квартирой она рассталась без сожаления. Куда труднее было расстаться с Анной. Объятия. Обещания звонить друг другу. Дела. Надо закончить. Одиночество. «Передавай привет Грегу». Никакого «Привет Дэвиду» в ответ. Само собой разумеется. Откуда Анне знать… Равнодушное «вот как» родственников, когда она позвонила, чтобы попрощаться. Отъезд в Ирландию был для нее освобождением. Побродив два дня по улочкам Клифдена, она почувствовала, что сможет выжить. Большего она не заслуживала. Слишком велика ее вина перед Фредериком. «Прости меня, Фредерик».

Раздобыть нужную информацию оказалось просто. Скульптор родом из этих мест и его работы упоминались в нескольких туристических брошюрах, а в Клифдене она наткнулась на лавки, где торговали его мелкими поделками. Мари смотрела на них и с думала о том, каким способом он получил признание черни. Ей стало противно.

Дэвид добился того, о чем мечтал, — славы. Но какой ценой?

Прошел еще один день. Мари долго откладывала это, но в конце концов решилась. Нельзя все время бродить по улицам, рано или поздно ее узнают. Почему бы и не сегодня? Такой же день, как любой другой. Солнце светит. Рэнвиль-Пойнт. Сегодня там должно быть красиво.

Она шла вдоль Скай-роуд с тяжелой сумкой на плече и бормотала себе под нос фразы из путеводителя. Острые скалы. Пенящиеся волны. Бесконечное море. Лодки на горизонте. Летом холмы покроются зеленой травой с лиловыми и желтыми пятнами цветов. Туристы с рюкзаками наводнят дороги. Они будут то и дело останавливаться, чтобы полюбоваться природой. Машины заполнят смотровые площадки, велосипеды — обочины дорог. Скоро она дойдет до того места, где они мечтали построить дом. Клочок земли с остатками старинной постройки на холме, с которого открывается великолепный вид на море.

Дом оказался больше, чем она думала. В староирландском стиле. Там было даже два строения. Жилой дом и мастерская. Сложенные из серого камня, оба здания гармонично вписывались в окружающий пейзаж, стоящие перед домом автомобили говорили о материальном благосостоянии владельца. Ничто не происходит случайно. То, что должно произойти, произойдет. Мари подошла к дому и позвонила в дверь. Она ничего не чувствовала. Все ее чувства уже давно умерли. В Рэнвиль-Пойнт. В доме Эльсы Карлстен. В морге перед телом Фредерика.

Когда дверь открылась и Мари увидела его перед собой, она поняла, что не совсем права. Не все чувства умерли. Она что-то ощутила. Не волнение, не любовь, не страх, а какое-то странное удовлетворение. Огромным усилием воли ей удалось подавить издевательский смех. У него был такой удивленный вид. Как это предсказуемо. И как нелепо он выглядит — в черных брюках, черном свитере и пиджаке. Как и следовало ожидать, он располнел и, судя по всему, продолжал пить. Черты лица не изменилось, но оно отекло и покраснело, как это бывает у алкоголиков. Рыжие волосы коротко подстрижены и прилизаны, в глазах появился какой-то новый, незнакомый блеск. А может, ей это только показалось. Должно же хоть что-то измениться в человеке, продавшем душу дьяволу.

Несколько секунд они стояли и смотрели друг на друга. Мари улыбнулась. Удивление на его лице сменилось недоверием и страхом. Страхом. Ее улыбка стала еще шире…

— Мари…

Знакомый голос. А может, заставить его спеть ей кельтскую молитву в качестве прощального подарка?

— Рада, что ты меня не забыл, Дэвид. Прошло немало лет.

Он улыбнулся. Не очень искренне.

— Тебя трудно не узнать. Ты ничуть не изменилась. Только перекрасила волосы.

— Я всегда была рыжеволосой, и тебе это отлично известно. Ты сразу разглядел у меня рыжие пряди. Я просто перестала краситься в блондинку. Обстоятельства вынудили меня признать: природа дает и берет, когда ей захочется.

Дэвид прислонился к дверной раме, и Мари подумала: если внешне он и изменился, то сердцевина осталась прежней. Она словно читала его мысли: «Что это означает? Как я могу это использовать?» Она окинула взглядом руины.

— Здесь все также красиво. Помнишь, как мы мечтали построить здесь наш новый дом. Ты ни чем не забыл. Два дома. Один для жизни, другой — для творчества…

— Мари… не знаю, что я…

— Может, пригласишь меня войти? Как положено при встрече со старым добрым другом, которого ты не видел много лет.

Не говоря ни слова, он посторонился и впустил ее в дом. Мари прошла внутрь, не снимая ботинок, с сумкой на плече. Всю комнату занимали полотна Дэвида и его скульптуры, и она подумала, как резко контрастируют эти модернистские творения с гармоничным и безмятежным видом, открывающимся из окна.

— Хочешь чаю? — неуверенно спросил Дэвид.

— С удовольствием. И кусочек пирога. Если ты по-прежнему готовишь сам. Вижу, в деньгах у тебя недостатка нет.

Он усмехнулся. Воспринял это как комплимент.

— Да, ты права, я нечасто теперь готовлю.

Мари прошла за Дэвидом в современно оборудованную кухню. Смотрела, как он ставит чайник и заваривает чай. Разглядывала руки, которые когда-то прикасались к ее телу. Кровь запульсировала у нее в висках, и впервые с момента их встречи Мари ощутила неуверенность. Дэвид словно почувствовал это и посмотрел на нее. Он всегда умел читать ее мысли.

— Ты прекрасно выглядишь, Мари, — сказал он. — Ты красавица. Ты всегда была красива, но сейчас ты просто великолепна… И видеть на тебе мой крест… это сводит меня с ума… Я не знаю, что сказать.

«А ты выглядишь ужасно», — хотелось ей ответить, но удалось выдавить только «спасибо». Он вручил ей чайник, Мари отнесла его на журнальный столик. Дэвид присоединился к ней с двумя чашками и блюдом печенья.

— Мы бы постыдились подать такое в «Русалке». Покупное.

При воспоминании о ресторане ее бросило в жар. Она поспешила налить себе чаю и сделать глоток. Ей вспомнилось чаепитие у Мишель. Цивилизация. Зима. Снег. Лед. Здесь тоже пошел снег. Солнце уже успело скрыться за тучами. Дэвид откинулся на спинку кресла. Она посмотрела на него. Живот нависает над ремнем. Ирландец проследил за ее взглядом.

— Ты сохранилась лучше меня. Знаю, работа — не оправдание, но у меня действительно много дел. Выставки, презентации, поездки… в прошлом месяце я был в Токио. Японцы в восторге от моих скульптур.

— Я читала об этом. О твоем успехе. Ты один из лучших скульпторов в стране. Часто читаешь лекции студентам. Она тебя обожает, вся эта чернь, которую ты презирал.

Его взгляд. Настороженный.

— Не понимаю, о чем ты.

— О нашем разговоре. Мы часто говорили об этом, но я имею в виду тот разговор на кладбище в Карне, когда ты сказал, что хочешь, чтобы тебя запомнили. Больше всего ты боялся, что никто не вспомнит о тебе после твоей смерти, не забыл? Я хорошо помню тот день. Как раз недавно вспоминала его. Когда один из моих лучших друзей покончил с собой.

Дэвид посмотрел на нее и покраснел. И тут же отвел взгляд, словно ему стало стыдно.

— Мне очень жаль, но я не помню поездку, о которой ты говоришь. Мы с тобой много путешествовали: срывались с места, садились в машину и уезжали. Брали с собой бутерброды. Ездили на озера. К руинам. И возвращались к открытию ресторана. Я ничего не забыл, Мари, если ты это имеешь в виду. Никогда я не был так счастлив, как тогда. С тобой.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она ровным голосом.

Дэвид запустил пальцы в волосы — жест, который она видела тысячу раз. Но теперь волосы подстрижены слишком коротко.

— У нас было все, что нужно, — пояснил он. — Деньги и слава — это хорошо, о них всегда мечтаешь, когда у тебя нет ни того, ни другого. Anyway.[10] Теперь я счастлив, потому что могу заниматься тем, что мне нравится. Ты видела мои последние работы?

Неуверенность? Вопрос? Она кивнула.

— Я видела фотографии. И даже посетила одну из выставок.

— Хочешь посмотреть мастерскую?

Мари кивнула и встала. Они стояли друг перед другом, Мари слышала его дыхание и чувствовала, как воздух, который она только что выдохнула, исчезает в его легких. Она вся вспотела. Потянулась за сумкой и нечаянно задела его плечо, отпрянула и поспешила к выходу. Распахнув дверь, вышла во двор. Холодный ветер заставил ее поежиться. Она направилась к мастерской, слыша за спиной шаги Дэвида. Он обогнал ее и открыл дверь.

Когда Дэвид зажег свет, она увидела просторное помещение, специально оборудованное под мастерскую.

Там было с десяток скульптур из глины, все абстрактные, но отдаленно напоминающие о море. У стены стояли полотна с более классическими сюжетами. Мари узнала традиционные ирландские пейзажи, выполненные акварелью и маслом. Она медленно разглядывала произведение за произведением. Перед некоторыми останавливалась, чтобы рассмотреть получше.

— К сожалению, я не могу бывать здесь так часто, как мне бы хотелось. Слава накладывает определенные обязательства.

В том, как он это сказал, Мари услышала потребность в одобрении и улыбнулась. Она осторожно погладила плавные контуры абстрактной скульптуры.

— Ceratias holboelli, — предположила она.

— Нет, но я рад, что ты помнишь. Знаю, что ты обо мне думаешь, но фактически никогда…

— Откуда ты знаешь, что я о тебе думаю? Ты меня не спрашивал. Не навещал. Ты прятался, пока не убедился, что я исчезла…

— Мари… — умоляюще произнес он. — Тот Дэвид, которого ты знала, был болен. Тебе это известно лучше, чем кому-либо другому. Не думай, что я не понимаю, как тяжело тебе было и сколько пришлось вынести. Но я не мог…

— Почему?

— Не знаю. Мне было стыдно. Стыдно и страшно. Я ведь и сам оказался в больнице. Потребовалось немало времени, чтобы осознать, насколько серьезно я болен.

— Но выставку ты устроил до того, как попал в больницу. Для этого ты был вполне здоров. Такую возможность ты не мог упустить, не так ли? Оказаться в центре внимания. Ты ведь всегда мечтал об этом, только об этом и говорил. Ты хотел, чтобы чернь тебя обожала. Чернь, которую ты так презирал. И ты своего добился. Наверное, ты задумал это еще в Карне. Что-то особенное. Что-то, что привлечет внимание презренной черни. Так и вышло. Они толпами стекались, чтобы посмотреть. Им было на что смотреть.

— О чем ты? — в его голосе появилась агрессия. Дэвид никогда не выносил критики.

— Помнишь, как ты цитировал Библию? Она была для тебя инструментом, как и все, что попадало тебе в руки. Ты ненавидел художников, которым удалось добиться признания… Я следила за твоим творчеством. Видела, что ты выставлял, читала, что о тебе писали. Посредственное искусство на потребу публики. Ты стал паяцем, клоуном, который забавляет зрителей пошлым фарсом. Ты пожертвовал своим талантом ради денег и славы. Продал душу дьяволу. Твоя душа исчезла в тот день в Рэнвиль-Пойнт. Как и моя.

Давид ничего не ответил. Просто смотрел на море за огромным окном. Она знала: он понимает, что это правда. Понимает и ненавидит работы, которые скоро отправятся из мастерской на продажу в художественные салоны. Но ненавидит и ее — за то, что она осмелилась это произнести.

— У тебя нет детей?

Он покачал головой. Вопрос его удивил.

— Нет, детей нет. Мы с Шейлой обсуждали это, но решили не торопиться. А у тебя?

— Могу я расценивать этот вопрос как интерес к тому, что я делала все эти годы? В таком случае я отвечу. Я уехала домой. И занялась тем, чему научилась за время работы в «Русалке». Даже основала с друзьями аудиторскую контору, в которой работала до недавнего времени. А потом, уже с самыми близкими друзьями, создала другую — агентство «Гребень Клеопатры». Мы хотели помогать людям решать их проблемы. Гениальная идея, не так ли? Все это время я жила в квартире, где не было ни единой картины. Впрочем, я увезла с собой ту, которой ты очень гордился. «Кладбище в Карне». Но, боюсь, она немного видоизменилась. Я сожгла ее и высыпала пепел в урну. От этого она стала только лучше, уверяю тебя. Обрела душу. Я захватила с собой и одну из твоих скульптур. «Ceratias holboelli», как ты уже догадался. Конечно, ее неудобно было транспортировать, но ты же знаешь, я иногда проявляю находчивость… — Она услышала резкие нотки в своем голосе и приказала себе успокоиться. Как тогда, когда наткнулась на чучело собаки в доме Эльсы. Как тогда, когда схватила подушку и накрыла ею лицо Ханса Карлстена.

— Что ты хотел мне еще показать, Дэвид?

Он недоуменно посмотрел на нее, и Мари поняла: больше нельзя откладывать. Нагнувшись, она достала то, что лежало у нее в сумке. Выпрямилась и увидела в его голубых глазах удивление и страх. Ружье было тяжелым, но она уверенно держала его двумя руками. Пальцы сами легли на спусковой крючок.

— Нам о многом надо поговорить, Дэвид. Но мне кажется, для этого стоит выбрать место поспокойнее. Нам некуда спешить. Времени у нас хватает. Я думаю, нам стоит совершить небольшую поездку. Вместе. Подышать свежим воздухом. Рэнвиль-Пойнт отлично подойдет. Ты сядешь за руль, Дэвид. А я буду наслаждаться видами. И думать.

Они миновали квакерскую деревушку Леттерфрэк и проехали через Талликросс. Мари надеялась, что они успеют увидеть священную гору Кроаг-Патрик, если не начнется дождь. В Талли она в шутку поинтересовалась, не остановиться ли им выпить по кружке «Гиннесса». Дэвид ничего не ответил, с застывшим взглядом и посеревшими от страха губами продолжая вести машину. Пошел дождь. «Удача на моей стороне, — подумала Мари. — В такую погоду никто не отважится поехать в Рэнвиль-Пойнт. Скоро опустится туман, а любой дурак знает, что в тумане легко поскользнуться на мокрых скалах и упасть в пропасть».

Дэвид остановил автомобиль там, где кончалась дорога, и робко спросил, что ему делать дальше. Она ткнула его ружьем в плечо и велела выйти из машины. Он подчинился. Мари тоже вылезла, продолжая держать его на мушке. Она приказала ему подниматься наверх. Огляделась по сторонам. Как всегда, почувствовала себя чужой в окружении первозданной природы. Скоро холмы порастут зеленой травой, и ее будут меланхолично жевать овцы. Вдали показались руины старинного здания. Ветер гулял между голыми стенами. С того места, где они стояли, были видны острова вокруг Баллинакилл-Бэй, куда каждый год стекались тысячи туристов, готовых мокнуть под дождем и дрожать в тумане ради такой красоты. Они искали места, где, как в Рэнвиль-Пойнт, прошлое встречается с настоящим и кельтские молитвы возносятся к небу, как в старые времена.

Они дошли до края скалы, и Мари осторожно посмотрела вниз. Пляж, покрытый камнями и ракушками, казался таким же недоступным, как всегда. Она хотела предложить Дэвиду спуститься вниз, но потом передумала. Ее кофта промокла и противно липла к спине. Она озябла. Дэвид тоже. Он посмотрел на нее, и она впервые увидела в нем что-то от того, прежнего Дэвида, в которого когда-то влюбилась без памяти. Мари не понимала, что стекает у нее по щекам — дождевая вода или слезы.

— Черт возьми, Мари! Я знаю, что совершил непростительный поступок! Знаю! Но я был болен. Я только хотел… Дьявол, Мари, я любил тебя, мне кажется, я и сейчас тебя по-прежнему люблю… Мари, о господи, Мари, никто не вдохновлял меня так, как ты. Ты права: я получил то, что хотел, но не об этом мечтал. То, что я делаю, — дерьмо, а не искусство. Потеряв тебя, я потерял все, потерял свой дар, свой талант. Я был по-настоящему счастлив только с тобой. Мари, милая Мари, пожалуйста, не убивай меня, не убивай меня… Боже мой!

Ноги у него подкосились. Дэвид упал перед ней на колени. Брюки намокли. От дождя или от страха? Она подняла ружье, целясь ему в голову.

— Это ведь не было минутным озарением, Дэвид. В течение многих недель ты распространял слухи. «У Мари депрессия, — говорил ты. — Я за нее беспокоюсь». Ты готовился к моему «самоубийству» так же тщательно, как к выставке. Трагическое самоубийство возлюбленной в Рэнвиль-Пойнт аккурат во время твоей первой персональной выставки, где можно увидеть скульптуры, для которых она была моделью «Ceratias holboelli», черт тебя подери! Я это отлично представляю: соболезнования, горестные комментарии. Твой писк: «Она была для меня всем. Единственное, что у меня осталось, — это мои скульптуры…» Они поверили тебе, Дэвид.

— Мари, нет, я…

— Ты долго тренировался. Во время тех милых поездок, о которых только что вспоминал. Помнишь, как мы плыли на катере с Инишбофина? Ты поднял меня над перилами, словно собирался бросить в воду. Ты хотел посмотреть, как отреагируют на это окружающие. И остался доволен. Прошло много времени, прежде чем люди стали спрашивать, что ты делаешь. Ты понял: у тебя все получится.

— Нет, Мари, все не так, я хотел…

— Ты хотел показать мне, как люди летают. Мы подошли к самому борту, но я испугалась. Ты слишком крепко держал меня за руку. Я помню твой безумный взгляд. Я испугалась, что ты хочешь броситься с обрыва и утянуть меня с собой. Убить Ceratias holboelli, мужчину и женщину. Я закричала и начала отбиваться. Я боялась за себя, за тебя… Потом поняла: только мне предстоит поучиться летать. Но лететь мне пришлось бы недолго, не так ли? Там, внизу, меня ждали острые скалы. Камни и ракушки. Не помню, как мне удалось справиться с тобой. Но я буду вечно благодарна Богу за тех американцев. Богатеньких туристов, которые приезжают поглазеть на ирландскую нищету, как ты любил говорить. Тогда им пришлось лицезреть ирландское безумие.

— Я не хотел сталкивать тебя с обрыва, Мари, клянусь, я любил тебя! Господи, Мари, я был болен… Но теперь я здоров, я принимаю лекарства, мне сказали, что это была маниакальная депрессия, я не мог отвечать за свои поступки. Мари, я впал в отчаяние.

Дэвид почти кричал. Как же он жалок. Мари смотрела на него, не испытывая ни жалости, ни сочувствия. Все это ложь. Птицы над водой. Тени перед глазами. Невидящий взгляд Мишель Андре.

— Ты сбежал, — произнесла она, чувствуя, что ее пальцы на спусковом крючке уже почти онемели. — Ты сбежал, как перепуганный заяц. Если бы не те американцы, я бы умерла от шока прямо там, на скалах. Они отвезли меня в больницу. Расспрашивали, что случилось. Конечно, я солгала. Пыталась тебя защитить. Сказала, что мы поссорились и начали драться на краю скалы. Пока я лежала в больнице, они навестили меня два раза, Дэвид. А ты — ни одного. О тебе я услышала позже. Тебе-таки удалось распустить слухи о том, что я пыталась покончить с собой. Это привлекло внимание критиков, и они посетили выставку. Ты получил рецензии, о которых мечтал. Но ведь тебя бы и так заметили…

— Прости меня, прости меня, прости… Ты ошибаешься, Мари, ошибаешься, ты…

— Ты плохо меня знал, Дэвид. Ты думал, я сбегу, поджав хвост, как побитая собака, и никогда не осмелюсь рассказать правду. И позаботился обо всем. Отчасти ты был прав. Я собрала вещи и уехала. Картину и скульптуру поручила забрать одной фирме, когда тебя не было дома. Ты готов был заплатить эту цену, не так ли? Картину я сожгла здесь, в Рэнвиль-Пойнт, ясной звездной ночью. Я хотела рассеять пепел по ветру, как будто это твой прах. Ведь я убила картину, в которую ты вложил душу. Но тогда я еще не готова была тебя убить. Я собрала пепел и высыпала в урну, а потом придумала легенду о мертвом Дэвиде Коннолли. Все эти годы я жила с твоим призраком, Дэвид. Иногда я и сама не понимала, кто же из нас двоих мертв. Ты или я. Наверное, я заразилась от тебя безумием.

— Дай мне шанс, Мари. Я тебя отблагодарю. Шейла для меня ничего не значит. Я всю жизнь любил только тебя. Мы можем все начать сначала. Давай попытаемся. Я не хотел убивать тебя…

— Я ждала ребенка, Дэвид. Я собиралась сказать тебе об этом после выставки. Думала, у нас будет двойной повод отпраздновать. А если бы выставка не удалась, эта новость скрасила бы горечь поражения. Так я думала. Наивная. Тебе нужна была вечность. И я могла тебе ее дать. Твои гены, твое потомство, память о тебе. Но в больнице у меня случился выкидыш. Твоя вечность вытекла из меня вместе с кровью и впиталась в больничные простыни. Ее выскребали из меня руки в резиновых перчатках.

Дэвид сложил ладони в молитвенном жесте. Мари смотрела на его разжиревшее тело, и ей хотелось пнуть его, чтобы оно покатилось к краю и упало вниз со скалы.

— Тебе это удалось. Ты убил меня и нашего ребенка. С тех пор я чувствовала себя живым трупом. Без чувств, без мыслей. А мои друзья считали, что ты погиб. Черное стало белым. Как в «Гребне Клеопатры», где все было не тем, чем казалось. Это ты заставил меня убивать. Я задушила подушкой мужчину, который издевался над своей женой, унижал ее, избивал. И на полученные от нее деньги хочу возродить наш ресторан. Он ужасно выглядит. Да, я заглянула туда. Дешевая забегаловка с плесневелыми стенами.

— Я не понимаю, о чем ты… Ты никого не убивала… Это я был болен, а не ты, Мари…

— Видишь это ружье? Я украла его у слепой женщины. Вошла в комнату, сняла со стены и сунула в сумку. Видишь, на что способна твоя маленькая Мари. Та женщина не желала видеть своего сына, а теперь он мертв. Фредерик покончил с собой, потому что я убила человека. Отомстила за то, что ты сделал со мной. Ты был рядом в тот момент, ты тоже убивал его. Это такая же правда, как то, что я стою здесь с ружьем, из которого убили кроликов Фредерика. Все взаимосвязано, Дэвид. За все в жизни надо платить. Ты готов заплатить?

Она ткнула дулом ему в лоб. Печать Каина. Глаза его расширились. Дэвид открыл рот в безмолвном крике, потом закрыл. Медленно опустил голову, чувствуя, что проиграл. Мари перевела взгляд на воду. Священную гору не было видно из-за тумана. Милостивые боги скрыли ее сегодня от грешников. Мари подумала о Фредерике. О том, что сама положила начало цепи событий, которая привела к убийству старой женщины, лежащей в коме. Она представила, как Фредерик сидит в машине и его ноги в туфлях на высоких каблуках жмут на педаль газа, чтобы сбить человека. Никто никогда не узнает, что произошло на самом деле. Известно только одно: в последний момент он передумал. Решил покончить со своим жалким существованием. Он не был счастлив. Не был счастлив.

В голове у нее все перемешалось.

Фредерик. Мари опустила ружье. Она вся промокла и замерзла. Подождала, пока Дэвид поднимет голову. В его глазах была мольба. Достаточно.

— Если б ты тогда навестил меня, Дэвид, мне стало бы легче. Я могла бы простить тебе все. Если бы ты навестил меня хоть один-единственный раз. И попросил прощения. Одно только слово. «Прости».

Слезы. Усталость. Бесконечность. Эта тряпка у ее ног. Назад пути нет. Но существует милосердие. Мари опустила ружье на землю. Дэвид тут же вскочил и подошел к ней. Она решила, что он хочет закончить то, что ему когда-то не удалось. Она не стала бы сопротивляться. Но Дэвид обнял ее и прижал к себе. Гладил по волосам нервными, отчаянными движениями.

— Я люблю тебя, Мари. Правда люблю. Без тебя я ничто. Мне ничего не нужно. Скажи только «да», любимая, и я сделаю для тебя все. Мы можем снова открыть ресторан. Пусть не здесь, в другом городе… Начнем все сначала. Будем жить просто и счастливо, я снова буду творить. Творить для тебя. Вложу всю свою душу в скульптуры. Я буду петь для тебя. Готовить еду. Да я жизнь отдам, только чтобы ты снова в меня поверила. Как тогда, когда я сам в себя не верил…

Он поцеловал ее, и Мари почувствовала, что ее колени слабеют. Дэвид поддерживал ее, она ощущала, как вода затекает за шиворот и течет по спине. У его губ был такой же вкус, как и раньше. Никто не целовал ее так, как этот мужчина. Забыть бы все и снова довериться ему. Но тут она увидела перед собой Фредерика. Его улыбку. Со вкусом подобранную одежду. В ушах зазвучал его мягкий смех. Она оттолкнула Дэвида. Он смотрел на нее с любовью? Или с ненавистью? Неважно. Она никогда не узнает. Она не заслужила счастливый конец.

— Я прошу тебя только об одном, Дэвид Коннолли. Исчезни. Исчезни из Коннемары. Оставь ее мне. И никогда больше не возвращайся. До самой смерти.

Глава двадцать шестая

Анна сидела за столом и пыталась сообразить, зачем выражать связи между продажей и покупкой товаров математическими формулами, если достаточно всего пары логичных фраз. «Продавай то, что люди хотят купить. Ставь ту цену, которую люди готовы заплатить». Делай то, что ты умеешь делать хорошо. Анна думала над аргументами Фандиты, но не видела в них никакого смысла. На бумаге рассуждения о конкурентоспособности малых стран на мировом рынке выглядели компетентными и вполне обоснованными, но какая от них польза на практике? Людям куда понятнее простые фразы, которые вертятся сейчас у Анны в голове. Или она снова завидует дочери, потому что та умнее и талантливее? Может, Анна просто слишком глупа, чтобы понять пользу всех этих исследований. Такое тоже весьма вероятно.

Пол под ней закачался, напомнив Анне о том, что это — одно из преимуществ жизни на воде. Ритмичное успокаивающее покачивание на волнах компенсировало отсутствие всех других удобств. Неудивительно, что люди охотно отправляются в кругосветные путешествия. Вокруг только вода, с собой — лишь самое необходимое, и ты как будто снова оказываешься в материнской утробе, вдали от всех стрессов цивилизации.

Зевнув, Анна откинулась на спинку кресла. Послышались шаги на лестнице. Вскоре в дверях показался Грег, в потертых джинсах и рубахе, несмотря на холод, и босиком. Светлые волосы завивались от влажности.

— Без обуви? Ты простудишься! Сейчас же декабрь!

Грег засмеялся, подошел к ней и коснулся ее щеки. Рука его была теплой, как всегда.

— Я вообще-то зашел спросить, не хочешь ли ты стаканчик холодного пива, но, наверное, ты предпочтешь кофе.

Анна плотнее запахнула шерстяную кофту, которую одолжила у него.

— Это было бы чудесно. Если ты приготовишь такой, как я люблю.

— Я приготовлю мой кофе. Уверен, он тебе понравится. Ты забыла, ведь это я научил тебя готовить настоящий кофе.

— Я умела и раньше!

Вскочив, Анна шутливо ткнула его кулачком в живот, но он ловко поймал ее запястья и с улыбкой смотрел, как она пытается высвободиться. Потом отпустил ее и сжал в объятиях. Анна обвила руками его талию и уронила голову ему на грудь. Она слушала его ровное сердцебиение и думала о том, как давно не чувствовала себя в безопасности. Грег ласково погладил ее по голове.

— Так ты будешь кофе?

Она высвободилась из его объятий. Увидела веселые искорки в глазах.

— Оставьте меню. Может, попозже мне захочется чего-нибудь еще.

Грег исчез и вернулся с двумя дымящимися кружками. Протянул Анне одну, она обхватила ее руками и сделала глоток.

— Годится?

— Еще как.

Грег присел напротив. Анна пила кофе и рассматривала простую мебель, ящики и мокрую одежду на крючках на стене. Заметила цветы на окне и улыбнулась. С тех пор, как пару недель назад она вернулась в Амстердам, Грег окружил ее заботой. Для него было неважно, что это она разорвала отношения и исчезла. Он готов был принять ее без извинений и объяснений. Только один Грег во всем мире умел жить настоящим… быть свободным… парить в невесомости на морской глубине, а потом легко взмывать на поверхность, не повредив легкие.

Он смотрел на нее с такой нежностью, что Анна невольно покраснела.

— Ты снова на меня так смотришь!

— Как?

— Разглядываешь меня! Когда я читаю, мою посуду или принимаю душ, ты все время на меня смотришь!

— Мне нравится смотреть на тебя, Анна. Это мой дом, но ты — его душа. Без тебя он пуст, и я ничего не могу с этим поделать.

Ей так хотелось произнести эти слова. «Я остаюсь, Грег. Навсегда». Но мысли о Фредерике не давали ей покоя. Сможет ли Грег понять, простить? Она сменила тему.

— Что ты думаешь о работе Фандиты?

— А ты что думаешь?

— Она умнее меня. Я восхищаюсь ее талантом и компетентностью. Но вынуждена признаться, ничего не понимаю в том, чем она занимается.

— Я тоже. Но ей это нравится, и тут ничего не поделаешь.

Анна рассмеялась:

— Вот мы сидим тут, два тупых родителя, а наша дочь занимается тем, чем хочет. Не сомневаюсь, Фандита сделает отличную карьеру и будет зарабатывать кучу денег. А ведь как-то раз она сказала мне: не хочу успеха, потому что успешные люди всегда одиноки. А я… неудивительно, что она меня презирает.

— Не принимай это так близко к сердцу, Анна. Фандита тебя любит. И восхищается тобой. Просто ей трудно выразить свои чувства. Они слишком противоречивы. Дай ей время. Ты в это не веришь, но ей нужны твои поддержка и одобрение. Тебя не так легко любить, Анна.

Она боялась встретиться с ним глазами. Грег рассмеялся и нежно потерся щекой об ее щеку. Кофе, крепкий и сладкий, согревал ее изнутри, и Анна вспомнила, как они вчера сидели за этим же столом втроем с Фандитой и ужинали. Перед приездом матери Фандита переехала к подруге, но объяснила, что это не из-за Анны, просто ей нужна тишина для занятий. Анна не стала выспрашивать, к какой подруге она переехала. Фандита выразила искренние соболезнования по поводу смерти Фредерика, и Анна верила, что та действительно переживает.

— Он был одним из твоих самых близких друзей, мама, — сказала Фандита, словно и не она совсем недавно заявляла, что у Анны нет друзей. Они мирно поговорили о настоящей дружбе и о том, зачем нужны друзья. Когда Фандита ушла, Анна подумала, что, может быть, у них есть шанс помириться. Она, со своей стороны, сделает для этого все возможное.

— Фандита придет вечером на ужин, — радостно сообщил Грег.

— Ты приготовишь? Я не…

— Я все сделаю сам.

Анна кивнула, радуясь, что не надо ничего объяснять. Она не понимала, почему с тех пор как передала ключи от кафе Юханне и пожелала ей удачи, не может заставить себя подойти к плите. Продукты смеялись над ней в пакетах, банках и коробках, словно дразня: «Сделай из нас что-нибудь! Приготовь что хочешь!» Но она не могла. Одна мысль о готовке вызывала воспоминания о смерти Фредерика, и Анне становилось страшно. Во рту чувствовался привкус смерти. Грег ее не расспрашивал, и она была ему за это благодарна. Чуткий и тактичный, он понял: она еще не готова рассказать о том, что ей пришлось пережить.

Да и что рассказывать? Анна и сама до конца не понимала, что произошло. «Гребень Клеопатры». Решать проблемы людей. Потом абсурдный заказ Эльсы Карлстен. Неожиданная смерть ее мужа. Как это произошло? Все указывало на Фредерика. Фредерика, который и мухи не мог обидеть. Фредерика, который всегда мечтал помогать людям. Когда она рассказала Эльсе и Мартину о его самоубийстве, Эльса повторила то, что уже говорила раньше: она видела ангела мести с подушкой в руках, которой «она» задушила Ханса Карлстена. Да, это мог быть Фредерик в женском платье и парике. Но где доказательства? Анна не хотела верить, что это был он. Куда легче было считать, что Эльса сама убила мужа или он умер от инфаркта. Но Фредерик… Нет, эта мысль казалась немыслимой, невероятной…

Конечно, можно убедить себя, что никто из них троих не имел отношения к смерти Ханса Карлстена. Во всем виноваты деньги. Это деньги ослепили ее. Но Анна не могла не принять их. Они подарили ее отцу новую жизнь. Если бы она тогда знала, чем это может кончиться… Но теперь уже поздно. Фредерика не вернуть. В ночных кошмарах она видела себя лежащей в коме, пленницей в теле, которое ее не слушалось, старой и беспомощной. Видела, как умирает, как кожа слезает, обнажая кости и гниющую плоть, видела голый череп, чувствовала запах тления. Страх старости и смерти заставлял ее жить настоящим каждую секунду. Именно поэтому она переживала из-за отца. И согласилась принять деньги Эльсы, не задаваясь вопросом, кто же убийца. Она хотела дать папе возможность уйти достойно. И этот же страх заставил ее прийти той ночью в палату Анны Данелиус и нажать на кнопку.

Потом Анна много раз твердила себе: «Я не хотела! Я не хотела! Я считала его просьбу чудовищной. Я ответила ему „нет“. Сказала, что это невозможно. Я ничего не планировала. Я этого не хотела. Я не считала это убийством, потому что не верила, что первая смерть была насильственной. Я пошла туда, только чтобы посмотреть. Из уважения к женщине, носящей мое имя. Я хотела побороть свой страх. Думала, что это поможет мне примириться с мыслью о старении.

Но когда я пришла туда и увидела ее — Анну, мою тезку… Увидела, что она уже давно мертва… почувствовала этот запах… я перестала собой управлять… Я ничего не сделала. Только нажала на какую-то кнопку. Потом еще раз. Но крошечной паузы в работе аппарата оказалось достаточно. Я этого не знала. Не знала. Я думала, что делаю доброе дело, и что меня простят, если поймают».

Как могла она думать, что все забудется без следа? Разве могла она знать, что все дела, и добрые и злые, имеют последствия? И что цель не оправдывает средства. Теперь-то она это знает и никогда себя не простит. Но в ту минуту на нее нашло какое-то затмение. Словно кто-то другой сделал вместо нее то, на что она никогда бы не решилась. Теперь уже поздно. Только жизнь может простить ее. Жизнь и Грег. И, может быть, Фандита. Или Мари, если они когда-нибудь снова увидятся. Дорогая, чудесная, милая, беззащитная, хрупкая, невинная Мари.

Ей повезло. Она была в кафе одна, когда Мартин Данелиус пришел повторить свою просьбу. Потом под словами «разговор с Анной» все понимали их беседу на похоронах Ханса. Никто ничего не заподозрил. Мартин тоже не вспоминал про тот разговор. Он только выразил соболезнования по поводу смерти Фредерика. Если ему и захочется с кем-то поговорить об этом, то только с Эльсой. Полиция ничего никогда не узнает, потому что Эльсе Карлстен тоже есть что скрывать.

Пока что она в безопасности. И испытывает вину не перед Мартином или Анной, нет. Только перед Фредериком. Это она вызвала цепь событий, которые привели к его гибели. Перед Мари она тоже виновата, потому что та так же сильно горюет по Фредерику, как и сама Анна. Она вспомнила о письме, полученном из Ирландии пару недель назад. Мари написала всю правду о Дэвиде. Анна и предположить не могла, что он жив. Какой же ужас пережила Мари в Рэнвиль-Пойнт, когда он пытался убить ее.

Анне было безумно жаль подругу. Почему та не призналась ей раньше? Анна могла бы ей помочь. Ей стало обидно и горько оттого, что Мари ей не доверяла. Но потом она вспомнила слова Мишель о том, что горечь и обида — чувства бесполезные и бессмысленные. Она тоже не всегда была с Мари искренней, так что не ей осуждать подругу.

Главным утешением для Анны было состояние здоровья отца. В последнем письме он написал, что уже совсем освоился в доме престарелых. Вместе с другими пенсионерами гуляет по утрам и играет в карты после обеда. Пару дней назад они слушали концерт в деревне, а потом ходили в церковь. «Здесь Господь кажется мне щедрым и милостивым», — писал он, а потом сообщал, что собирается пойти на курсы по пользованию Интернетом, чтобы они «могли переписываться по электронной почте». Со здоровьем у него все в порядке: сердце его не беспокоит. Медицинский уход и регулярные осмотры явно пошли ему на пользу. Но больше всего Анну радовало то, что папа обзавелся подругой в лице некой Уллы, которая, как он рассказывал в письмах, всю жизнь проработала в страховой компании. «Самая обычная, очень милая женщина» — характеризовал он ее и добавлял, что в этом нет ничего негативного: ему всегда больше нравились будни, чем праздники. В конце письма он кратко приписал, что Ирис собирается его навестить. Он знал, что Анну поразят слова «Ирис» и «навестит» в одном предложении.

Ирис. После долгих размышлений Анна, как и обещала Мари, позвонила сестре. Сообщила, что собирается вернуться в Амстердам, что хочет попрощаться и кое-что обсудить. Сестра неохотно пригласила ее к себе. Ирис встретила Анну в одежде для верховой езды, потная после скачки. Сидя в машине, Анна разглядывала ее мускулистые ноги, сильные руки и грубое лицо. Ирис совсем не изменилась, хотя они виделись в последний раз лет восемь назад. И снова Анна поразилась тому, как хрупкое и беспомощное создание, над которым тряслись все детство, могло превратиться в эту мужеподобную бабу. Воистину пути Господни неисповедимы. Ирис — лучшее тому подтверждение.

Ирис повела сестру в конюшню показать лошадей. Она с энтузиазмом рассказывала о своих любимцах, и суровые черты ее лица смягчились, когда Анна похвалила конюшню. Анна всячески старалась скрыть жалость к этим бедным животным, утратившим свободу много тысячелетий назад. Ей казалось, что их большие грустные глаза полны тоски по вольным зеленым лугам. Она осторожно погладила гнедую кобылу по крупу. Лошадь удивленно посмотрела на нее и положила голову ей на плечо. Ирис пробормотала что-то о «природном даре» Анны: дети и животные так и тянутся к ней. Потом начала рассказывать о психологии животных.

Анна считала, что лошади давно смирились со своей судьбой, но Ирис утверждала: они всегда готовы сбежать от хозяина. «Лошади — дети степей, а степь — открытое, незащищенное пространство, — пояснила Ирис. — Вот почему нужно быть осторожным, когда седлаешь лошадь. У них в генах заложено, что опасность приходит сверху». Анна тут же представила, как хищный леопард вонзает когти в мягкую спину лошади. Она прекрасно понимала этих сильных, но робких животных. Она и сама собиралась сбежать.

Потом Ирис пригласила ее в дом. Анна не помнила, когда последний раз видела такое грязное жилище, но постаралась скрыть удивление. А ведь Ирис всегда была аккуратисткой. Она одевалась принцессой и любила танцевать. Всегда сидела тихо и помогала маме убирать со стола. Тогда как Анна в детстве чувствовала себя чужой в семье, словно ее подкинули в колыбельку тролли, утащив настоящую Анну.

Теперь ей пришлось сгрести со стула газеты, чтобы присесть за стол, заваленный бумагами, остатками еды и какими-то деталями упряжи. Ирис протянула ей кружку кофе. Анна осторожно пригубила, стараясь не обращать внимания на то, что кружка плохо вымыта. Слава богу, кофе оказался нормальным. Домашний хлеб с ветчиной тоже можно было есть. Ирис, конечно, опустилась, но скупой ее не назовешь. В детстве за ней такой щедрости не водилось.

Анна вспомнила, какое гипнотическое влияние оказывала на семью Ирис. Сначала родители бурно радовались ее рождению, потом столь же сильно горевали, узнав о ее врожденном недуге. Сколько они с ней носились! К счастью, через десять лет бригаде талантливых кардиохирургов удалось ее излечить. А в двадцать лет Ирис сбежала из дома с фермером из Айовы и сообщила в письме, что, наверное, задержится в Америке на пару лет, потому что они поженились. Только тогда мама поняла, что ее маленький умирающий лебедь, возможно, доживет до следующего Рождества.

Мама восприняла это как измену. Ей непременно хотелось найти виноватых и выместить на них обиду. Естественно, ее гнев пал на головы Анны и мужа. Мама призывала в свидетели Бога, который почему-то всегда оказывался на ее стороне.

С побегом Ирис семья окончательно развалилась. Анна раньше не задумывалась, почему Ирис сбежала из дому. А теперь ей показалось, что поняла.

— Почему ты тогда сбежала в США?

Ирис сидела за столом, широко расставив ноги, и откусывала от бутерброда большие куски. Доев, она оперлась локтями о стол и уставилась в окно. Анна не видела ее лица, только жирные волосы, которые всегда были тоньше, чем у нее самой.

— Что ты имеешь в виду под словом «сбежала»?

— Ты не попрощалась, просто собрала сумку и уехала. Родители чуть с ума не сошли, когда узнали о твоей свадьбе, о которой их даже не известили. Мама звонила мне и вопила в трубку. Разумеется, она решила, что виновата в твоем побеге я, хотя я уже давно жила отдельно.

Ирис расхохоталась, показав желтые зубы. «Она и сама похожа на лошадь», — подумала Анна.

— Меня достали все эти ограничения. Черт возьми, да я и пальцем не могла пошевелить без мамочкиного разрешения. Она мне шагу не давала ступить. А я хотела жить нормальной жизнью, быть такой же, как все.

— Да ладно, Ирис. Ты всегда была ее любимицей, и тебе это нравилось. Вот почему я сбежала. Я никогда и ни в чем не могла сравниться с тобой. Ты всегда была лучше.

— Сбежала. Ты сама это сказала, Анна. Видишь, ты была первой. Не я. И я тобой восхищалась. Ты осмелилась на поступок, и это вызывало у меня уважение. Родители не сильно переживали по поводу тебя. Они знали, ты справишься. А меня не отпускали даже в магазин за молоком. Боялись, что я умру по дороге. Никто не верил, что я способна жить самостоятельно. Наверное, потому я и сбежала. Чтобы доказать, что я ничем не хуже тебя. А еще потому, что мне понравились лошади того парня. Больше от него никакой пользы не было, так что вы ничего не потеряли, не приехав на нашу свадьбу.

Анна растерялась. Все детство, когда ее постоянно сравнивали с сестрой, вдруг превратилось в какой-то нелепый фарс. Маскарад. Оказывается, Ирис всегда завидовала ей, красивой и здоровой, которая, не спросив разрешения, сбежала из дому, чтобы жить так, как ей хочется. Ирис призналась, что пыталась стать такой, как Анна. А еще завидовала близости Анны с отцом.

— Это ведь я отняла у него маму, — сказала она. — Я требовала к себе повышенного внимания, и у нее не оставалось времени на папу.

Ирис чувствовала себя виноватой в том, что отношения между родителями ухудшились и они развелись. Ей казалось, что отец не хочет с ней общаться, и она перестала ему звонить.

Анна рассказала сестре, каково ей было чувствовать себя сорняком рядом с нежным и благоухающим ирисом. Та заявила, что всегда ненавидела свое имя и этот невзрачный цветок. Она любила только лошадей. Они большие, красивые, сильные… Они умеют отвечать любовью на любовь.

Потом они заговорили об отце. Анна упрекала Ирис в том, что та совсем забыла о нем, и этому нет оправдания. Ирис защищалась, утверждая, что не представляла, насколько серьезно он болен, ведь единственным источником информации для нее была мама. К тому же она считала, что отец не хочет ее видеть. Анна потеряла терпение и перечислила, сколько раз дежурила у его постели, когда он попадал в больницу. Ирис спросила, чем она может помочь. Анна подумала, что хотя та спохватилась поздновато, лучше так, чем никогда.

Она рассказала о доме престарелых, и Ирис обещала навестить отца, когда у нее «будет время». Видимо, в ее мире на первом месте всегда будут лошади, а папа — на одном из последних, но, по крайней мере, она не забыла, что у нее вообще есть отец.

Они обсудили события последних лет. Ирис рассказала о конюшне, о новом муже и о детях, которых они учат верховой езде. Потом сестры снова вернулись в конюшню. По просьбе Анны Ирис оседлала одну из лошадей и проскакала галопом по двору. Анна поняла, что здесь ее сестра в своей стихии. Как Грег в воде. Как она сама с ним рядом.

Когда они прощались, Ирис повторила, что обязательно позвонит папе. Они вспомнили и о маме, и на долю секунды Анна даже ощутила с Ирис какую-то невидимую связь, доказывающую, что они — сестры. Похоже, та тоже это почувствовала, потому что улыбнулась, и Анна ответила ей улыбкой. Она понимала, что не сможет забыть детство, но готова была попытаться понять сестру, посмотреть на все ее глазами. Это как в калейдоскопе, который стоит тряхнуть — и увидишь новую комбинацию цветов и узоров. На прощание сестры даже тепло обнялись. Анна почувствовала в объятии Ирис если не нежность, то хотя бы уважение.

Уважение. Пока она вспоминала, откинувшись на спинку стула, Грег не сводил с нее глаз. Она протянула ему руку, и он взял ее в свою.

— Ирис собирается навестить папу.

— Черт возьми! Не верю своим ушам. Я думал, они давно не общаются.

— Я тоже. Но мы с ней встречались, помнишь, я рассказывала тебе, и, видимо, она пересмотрела свои взгляды на некоторые вещи. Наверное, я тоже. Мне кажется, теперь я понимаю ее намного лучше.

— Все мы люди, Анна. И в каждом есть что-то хорошее, надо только потрудиться это увидеть. Все дело в любви. И в счастье. Стать счастливым нетрудно. Нужны всего лишь талант и желание.

— У тебя есть и то и другое.

— Не всегда.

У Грега такая теплая рука. Скоро они будут отмечать Рождество, — наверное, прямо тут, на барже, и очень скромно. Она подумала о рождественской лихорадке, которая охватит Стокгольм и Амстердам, и о том, как будет праздновать рождение Иисуса Мари в Ирландии. Она могла бы написать ей и пригласить в гости, но знала: та все равно откажется. Потом Анна подумала о воде, на которой покачивалась их баржа, и о море, которое Мари видит сейчас из окна своего ресторана. Море, которое чуть не поглотило саму Мари у Рэнвиль-Пойнт.

— Грег… когда ты нырял… ты слышал что-нибудь о рыбах, которые называются Ceratias holboelli?

— Ceratias holboelli? Что-то не припомню. Но ты же знаешь, я не дружу с латынью. Могу посмотреть в книгах. Это важно?

— Не очень. Мари рассказывала о них. Они живут на самой глубине. Когда самец встречает самку, он прижимается к ней так тесно, что их тела сливаются и через какое-то время даже кровообращение становится общим, как будто они один организм.

Грег улыбнулся:

— Сюрреализм какой-то. Но почему бы и нет? Мир там, на глубине, намного разнообразнее нашего. Но здесь нет рыб такого вида. Можешь быть спокойна.

Анна заметила седые пряди в его светлых волосах, морщинки в уголках глаз. Она протянула руку и потрогала ракушку, висящую на бечевке у него на шее. Сможет ли она когда-нибудь рассказать ему все и обрести покой? Или ей придется провести оставшуюся жизнь в страхе? Она должна каким-то образом искупить свою вину перед Фредериком, замолить грехи. Если бы только Мари тоже могла простить ее. Если бы она приехала сюда на Рождество…

— Я рада, Грег, — осторожно произнесла она. — Ты не представляешь, как я рада, что я здесь с тобой.

Глава двадцать седьмая

Мари стояла за барной стойкой и смотрела на письмо от Юханны, которое ей только что доставили. Она ничего не слышала от подруги, наверное, с самого Рождества. Тогда Юханна рассказывала о булочках с шафраном, имбирных пряниках и свечках, освещавших темную декабрьскую ночь. Ю писала, как она счастлива, что ей передали кафе в управление, что постоянные клиенты не забыли свое любимое заведение. Мари ответила, что на Рождество у них подавали индейку и пирог с инжиром, и пожелала Ю счастливого Рождества.

Сейчас, в июне, когда улицах появились полуголые туристы с рюкзаками, трудно себе представить, что пройдет всего несколько месяцев, и снова наступит зима. В новом письме Ю рассказывала о летнем Стокгольме, о том, что наконец научилась наливать молочную пену в кофе «чувственно», как учила ее Анна. «Это, — писала Юханна, — положило начало моему возвращению к женственности. Вторым шагом стало приобретение нового нижнего белья».

Ю писала, что ее до слез трогают отношения Эльсы Карлстен и Мартина Данелиуса. Они смотрят друг на друга с такой любовью, какую редко увидишь у подростков. И выглядят для своего возраста неплохо. Эльса носит элегантные брючные костюмы, сшитые по фигуре, и делает замысловатые прически, а Мартин так изящно управляется с тростью, словно она — модный аксессуар, а не вынужденная необходимость. Они сказали, что скучают по «старым сотрудникам», но все равно каждое утро завтракают там, где «все началось». Юханна писала, что помнит, как ужасно Эльса выглядела, когда впервые пришла в кафе, и радовалась, что та счастлива теперь. Ей хотелось, чтобы Мари это знала.

В конце письма Юханна спрашивала, можно ли ей воспользоваться торговой маркой «Гребень Клеопатры», по ее словам, уже известной потребителям. Она познакомилась с удивительной женщиной. Ее зовут Стелла Пфайль, она прикована к инвалидному креслу. Стелла заглянула в кафе пару недель назад, и они с Ю разговорились. Стелла сказала, что знала Фредерика. Поговорив, женщины решили, что могли бы вместе открыть какое-нибудь дело. Правда, Стелла беременна, но, судя по всему, она не из тех женщин, кому беременность или инвалидность помешает осуществить свою мечту.

«Гребень Клеопатры». Эхо прошлого. Мари окинула свой ресторан взглядом и почувствовала в воздухе ароматы «Фристадена» — корицу и ваниль. Наверное, они попали сюда вместе с письмом Юханны. Еще одно доказательство того, что это послание было чем-то большим, чем написанные на бумаге слова. Стелла Пфайль встречала Фредерика. Где и когда? Надо будет спросить, когда Мари окажется в Швеции. Если окажется. Они хотят использовать торговую марку «Гребень Клеопатры». Для чего?

Мари достала из-под стойки другое письмо, полученное несколько дней назад. Незнакомый почерк. Лукас Карлстен. Другое имя, другой запах. Запах старинной деревенской библиотеки. Запах травы и собачьей шерсти.

Он писал очень красиво. Благодарил за приятную компанию при не столь приятных обстоятельствах. Выражал надежду, что у Мари в Ирландии хорошо идут дела. Он собирался провести там отпуск и спрашивал, найдется ли у нее время встретиться с ним в Клифдене. Извещал, что у его матери все хорошо, она очень сблизилась со своим старым другом Мартином. Она занимается продажей дома, распродает мебель и чучела животных, которые когда-то сама набивала. Лукас также выражал соболезнования по поводу смерти Фредерика и благодарил Мари за поддержку, которую она, Анна и Фредерик оказали его матери в трудную минуту.

Мари закрыла глаза и вспомнила, как испугалась тогда при виде собаки. Она вспомнила слова Анны про чучела в доме Карлстенов. Они обе почему-то решили, что их изготовил Ханс. Эти чучела были для них символом его звериной жестокости. Снова неверный вывод. Снова иллюзия. Значит, Эльса решила от них избавиться. Начать новую жизнь с чистого листа.

Да, письмо Лукаса тоже не просто слова на бумаге. Что это — протянутая рука? Желание чего-то большего? А чего хочет она сама, когда пишет Дэвиду?

Мари прекрасно понимала, что когда описывала ему новый декор, мебель и винный погреб, пыталась создать иллюзию успеха, который, впрочем, не был таким уж иллюзорным. Дела у «Русалки» шли превосходно, чтобы поужинать там, нужно было заказывать столик заранее. Несмотря на то, что Мари старалась сохранить ощущение уютного заведения для своих, о ее новом винном погребе уже писали во всех туристических брошюрах, и, по иронии судьбы, эта информация нередко соседствовала со статьями о Дэвиде Коннолли и его скульптурах.

Дэвид. Мари ничего не хотела о нем знать. Там, на Рэнвиль-Пойнт, оставив его под дождем и побежав к машине, она поклялась себе забыть о нем навсегда. В какой-то мере ей это удалось. Она энергично взялась за ремонт ресторана на деньги, переведенные Мартином Данелиусом на счет на Каймановых островах. Анна переслала ей по почте банковскую карточку, сообщив, что получила в письме от Мартина две. По этим карточкам они могут получить деньги, но ими лучше воспользоваться за границей. Это не составило проблем, потому что обе подруги уехали из Швеции. Анна написала, что пока не знает, на что потратить эти деньги, но что Фредерик наверняка хотел бы, чтобы они были счастливы.

На следующий день Мари отправилась в Инишбофин. Никто не обратил внимания на тяжелую сумку у нее на плече. Никто не заметил, как она выкинула ее за борт. Облокотившись о перила, Мари смотрела, как сумка с ружьем погружается в угольно-черную воду. Ружье, из которого убили кроликов Фредерика, навсегда останется на дне морском, где проржавевшая сталь покроется ракушками и водорослями. Смерть даст начало жизни. Эта красивая мысль утешала ее, пока она бродила по тропинкам на Инишбофине и пила чай в отеле.

На следующий день Мари вызвала рабочих и начала ремонт. Один из них сказал, что она напоминает ему шведку, которая работала в этом ресторане несколько лет назад. «Только та была блондинкой. А не рыжей, как вы», — добавил он.

Мари провела рукой по рыжим волосам, спускавшимся ниже плеч. Посмотрела в окно. Море успокаивалось. Скоро снова придет осень, а с ней и холод. Но холод не длится вечно. Только смерть. Фредерик мертв, и его не вернуть.

Ей в голову пришла странная мысль: может, тогда в больнице, когда у нее началось кровотечение после случившегося на Рэнвиль-Пойнт, она не была беременна? Что, если деревенские врачи ошиблись? Этого она никогда не узнает. Но она способна родить ребенка. От порядочного мужчины. В последнем письме Дэвид умолял простить его и заверял ее в бесконечной любви. Наверное, она тоже всегда будет любить его. Но Лукас Карлстен может сделать ее счастливой. Его письмо давало надежду на то, что она совершила не такой уж плохой поступок, по крайней мере, помогла нескольким людям обрести счастье. Может, и Фредерик когда-нибудь простит ее. Если не в этой жизни, то хотя бы в следующей.

Она должна рассказать об этом Анне. Мари не поехала к подруге на Рождество, но может съездить теперь. Вместе они решат, как жить дальше. Стоит ли отдавать торговую марку агентства «Гребень Клеопатры» Ю и Стелле. Только сначала надо узнать, зачем это им понадобилось.

Солнечная дорожка на воде тянулась к самому горизонту. Мари слышался голос Фредерика. Он повторял то, что когда-то сказал ей в Риме, когда они разговаривали о гладиаторах: «Наслаждайся добротой, пока она есть, потому что слишком велик риск, что жестокость ее убьет. Доброта слаба, жестокость же вечна, как Колизей». Как же она наивна. Чтобы забыть Дэвида, ей понадобятся годы. Если это вообще удастся. Неважно, приедет Лукас в гости или нет.

Она вспомнила, как быстро Дэвид убрался из Коннемары. Всего через пару недель после их встречи газеты сообщили: Дэвид Коннолли переезжает в Бостон, чтобы познакомиться с американским искусством. Еще через какое-то время Мари получила письмо с новым адресом и мольбой не забывать его. С тех пор он писал регулярно. О своем успехе и об одиночестве, о разрыве с невестой, о меланхолии, о радости творчества и о том, как скучает по Мари. В каждом письме он повторял, что готов сделать что угодно, только бы она его простила. Умолял Мари написать ему и позволить с ней увидеться. «Большего я не прошу, — писал Дэвид, — я всегда буду любить тебя». Он присылал ей фотографии своих новых произведений. В них она все чаще видела почерк того, прежнего Дэвида, для которого искусство было дороже денег.

После десятка таких писем она сдалась и в кратком лаконичном письме рассказала о своей жизни в Клифдене и о ресторане. Он попросил разрешения приехать в гости. Мари смеялась над его мольбами, но они казались искренними. Хотя откуда ей знать наверняка?

С Дэвидом ничего нельзя знать наверняка.

Примечания

1

У. Шекспир. Макбет. Акт 1. Сцена 1. — Перевод Б. Пастернака.

2

Привет, красавица! (итал.)

3

«Я скитался много лет и потратил все деньги на виски и пиво. Я полжизни бездомным бродягою был…» — «The Wild Rover», популярная шотландская народная песня.

4

Это случится, это когда-нибудь случится, когда-нибудь я, может быть, выиграю (англ.).

5

Выбросим мужчин из рейхстага, выбросим из правительства, выбросим из власти и создадим женское государство (нем.).

6

Когда ты добр с мамой, мама добра с тобой (англ.).

7

Картофельная запеканка с луком-пореем.

8

«Пока я сидел у камина, лопал картошку и пил портер, я вдруг подумал: а не жениться ли мне на дочери старого Рейли». (Старинная ирландская песня).

9

Очень приятно (нем.).

10

В любом случае (англ.).

Content

Мария Эрнестам
Гребень Клеопатры

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания