Марина Серова

Принесенный ветром

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Майский солнечный лучик прошмыгнул в щель между неплотно задернутыми шторами, быстро скользнул по полу, забрался на постель и дотронулся до моего носа, неосторожно высунувшегося из-под одеяла. Почувствовав назойливое тепло, я лениво перевернулась на спину. Открыла глаза, пытаясь удержать в памяти остатки приятного сна. Зыбкие сновидения быстро улетучились, но в душе уже щебетали птички. Было радостно от мысли о деньгах. Вчера я наконец-то получила гонорар за удачно проведенное расследование и теперь могу позволить себе немного расслабиться. Никуда не спешить, не шевелить натруженными извилинами, не бегать по городу, выслеживая и вынюхивая, не общаться с подозрительными личностями. Вместо этого можно спать сколько влезет, а проснувшись, просто валяться в постели с книжкой в руках, заглатывая очередную серию приключений непотопляемого инспектора Харри Холе. А потом, после неторопливого завтрака, так же неторопливо совершать шопинг по магазинам, выстроившимся в ряд вдоль центрального проспекта города Тарасова. О-о, как прекрасна жизнь, когда есть деньги и можно хотя бы на некоторое время забыть о работе! Может быть, мне вообще слетать куда-нибудь на недельку, погреться на солнышке у экзотического теплого моря? Я задумалась. Слетать одной? А почему бы и нет, ведь в своем собственном обществе мне никогда не бывает скучно. К тому же теплое экзотическое море – самое лучшее место для перспективной романтической встречи. Именно этого мне сейчас и не хватает.

И тут мой взгляд, доселе безмятежно скользивший в пространстве, наткнулся на большие круглые часы, висевшие на стене. Одиннадцать! Эйфория улетучилась в одну секунду. Растаяла, как утренний туман. Я вспомнила про Ольгу, резко села в постели и тихо застонала. В двенадцать придет Светка, моя приятельница-парикмахерша, чтобы соорудить на моей умной и красивой головушке офигительную (по словам Светки) прическу. Именно сегодня, вместо того чтобы спокойно наслаждаться жизнью и разрабатывать планы роскошного недельного существования в экзотическом раю, я должна брать интервью у Вениамина Альфредовича Жучкина, который именно сегодня дает светский прием в своем новеньком, с иголочки, трехэтажном домишке в Усть-Курдюме, на берегу великой русской реки Волги. Будь проклят тот час, когда я, девушка добрая и сострадательная, приняла предложение Олечки. Терпеть не могу светские приемы, но самое отвратительное – не сам прием, а интервью, которое я зачем-то должна взять у Жучкина для Олечкиной статьи. Однако отказать Ольге я не смогла, и вот почему.

С Олечкой Бобровой, томной сексапильной брюнеткой, ведущей в журнале «Тарасовский бомонд» рубрику «Светская жизнь», меня связывают давние дружеские отношения. Точнее, дружески-деловые. Иногда, наткнувшись на стену в своем расследовании, мне приходится обращаться к Ольге за помощью. Боброва снабжает меня ценнейшей и эксклюзивнейшей информацией о представителях высшего общества нашего славного городка. Олечка – настоящий кладезь информации. Если хотите узнать интимные подробности из жизни какой-либо звезды местного шоу-бизнеса либо услышать последние сплетни о каком-нибудь тарасовском политике, обращайтесь к Олечке Бобровой. Она все знает, она поможет. Но при этом не забудьте, что обязательно наступит день, когда придется платить по счетам. Наступил он и для меня.

Боброва свалилась на меня поздним вечером. Открыв ей дверь, я поразилась тому, как сильно она изменилась за полгода – ровно столько времени мы с ней не виделись. Она перекрасилась в блондинку, сильно похудела, как будто даже полиняла, в ее огромных карих глазах плескалась печаль.

Усаживаясь на кухонную табуретку, Ольга трагически вздохнула и шмыгнула носом. Я быстренько нарезала сыр, открыла коробку конфет и откупорила бутылку шампанского, чтобы отметить нашу встречу, а заодно и окончание моего расследования.

Я говорила без умолку, а Олечка молчала, только кивала, сопела и вздыхала. Но после второго бокала шампанского язык у нее развязался. Жалобно поглядывая на меня, роняя редкие слезинки в опустевший фужер, она рассказала мне свою печальную историю.

С Виталиком, фотографом-фрилансером, Олечка встречалась около года и даже собралась за него замуж (Виталик об этом, правда, не догадывался). Два месяца назад какое-то столичное издательство, в которое он посылал свои снимки, пригласило его в Москву. Он уехал, и больше Олечка своего жениха не видела. Боброва получила от Виталика одно коротенькое письмо по электронке, дескать, у меня все в порядке, устроился хорошо, не скучай, родная. Оля писала ему, но не дождалась ни одной строчки в ответ, звонила на мобильник, но слышала только механическое, бесстрастное: «Абонент находится вне зоны действия сети».

– Ну, это и ежу понятно, – бодро произнесла я, – купил себе новую симку, московскую, вот и отключил старую.

– Это ежу понятно, а мне нет, – всхлипнула Олечка. – Если у него новый номер, то почему мне-то не позвонить? Почему?

– Может, с ним что-то случилось? – предположила я. – Украли телефон со всеми контактами, заболел, попал в больницу, стал жертвой ограбления или…

Тут я прикусила себе язык.

– Ничего не «или», – возмутилась Олечка, и глаза ее гневно сверкнули.

И она поведала мне, что провела маленькое расследование (слава богу, название издательства, пригласившего Виталика, Бобровой было известно), и ей открылась печальная истина: ее Виталик – наивный, добрый, простодушный и доверчивый Виталик – оказался в хищных лапах коварной столичной соблазнительницы. Олечка узнала об этом только сегодня и сразу поняла: она должна действовать! Нужно ехать в Москву и вырвать любимого из когтей разлучницы. Не медля, Боброва помчалась на вокзал и взяла билет. Поезд отходит в час ночи.

Ольга посмотрела на часы и произнесла:

– До отправления осталось больше двух часов, так что еще успеем все обсудить.

Только тут я вспомнила, что Ольга бросила на полу в моей прихожей темно-синюю дорожную сумку.

– Думаешь, у тебя получится? – спросила я, стараясь скрыть скепсис. – Думаешь, бросит ее и вернется к тебе?

– Конечно! Он же любит меня. Только меня. Я знаю, поверь мне. А эта… Так, минутное увлечение. Она мне и в подметки не годится.

– А ты откуда знаешь, Оль? Ты ж ее не видела. Может, там, супермодель, да еще с мозгами Билла Гейтса.

– Скажешь тоже! – фыркнула Ольга. – И не модель, и не Гейтс. Так, обычная баба, работает в той конторе, что Виталика позвала. На вид – мышь мышью. Я к ней на страничку в Фейсбук заходила. Глянуть не на что.

– Значит, ты решила остаться рядом с Виталиком? Или ты думаешь, что он вернется с тобой в Тарасов?

– Пока еще ничего не решила, – вздохнула Ольга. – Там видно будет. Но ехать надо немедленно, пока эта дрянь не запустила свои коготки слишком глубоко. И ты должна мне помочь, Танечка.

– И что от меня требуется? – спросила я, чувствуя неладное.

– Да ничего такого особенного. Поедешь к Вениамину Альфредовичу Жучкину завтра к шести часам и возьмешь у него интервью. Он дает прием, будут акулы местного бизнеса, его друганы, из Министерства культуры тетки приедут, возможно, сама министр пожалует. Вопросы для интервью тут, – Ольга похлопала по своей сумочке, – адрес тоже, и диктофон тебе в помощь. И напрягаться не нужно: включила диктофон – он пишет. Я потом сама прослушаю, когда статью писать буду. Ну и осмотри все, ну там, дом, обстановку, гостей.

– А кто такой Вениамин Альфредович Жучкин? – поинтересовалась я.

– Ну даешь, Тань! Жучкина не знаешь! Один из самых богатых людей нашего края. Наш местный олигарх, владелец сети кафе «Ананас» и мебельной фабрики, кандидат в депутаты областной думы. Меценат, детишек талантливых поддерживает. Да, совсем забыла: Настя Волочкова приедет. Прикинь, какие люди! Жучкин ее к себе в гости пригласил.

– Зачем? Танцевать будет? Или петь?

– Ну-у, скажешь тоже! Послезавтра у нас в городе открытие балетной школы для девочек имени Айседоры Дункан, Волочкову позвали ленточку перерезать. Я ж говорю: Вениамин Альфредыч молодым талантам помогает, а Волочкова, понятное дело, для пиара. Жучкин, поди, ей и заплатил, чтоб она приехала, покрасовалась, ручкой помахала с ножничками. Так что, договорились, Тань? – Олечка просительно заглянула мне в глаза.

Отказывать Ольге было неловко – столько раз помогала, но ехать к Жучкину брать какое-то дурацкое интервью страшно не хотелось. Я сказала:

– А что, у тебя на примете другой кандидатуры нет?

– Нет, – тяжело вздохнула Олечка. – Те, кто на это способен, завтра все заняты. А ты у нас, Танечка, свободный художник, тебе не надо в школу на урок или в офис тащиться. И ты мне сама по телефону сказала, что закончила работу и теперь можешь передохнуть.

Зря сказала. И зря обрадовалась, когда Ольга позвонила по телефону и объявила, что вечером нагрянет ко мне. Но разве ж я могла догадаться, что приедет она ко мне с набитой дорожной сумкой, билетом в кармане и этой просьбой?!

– А перенести интервью никак нельзя? – с надеждой спросила я. – До твоего возвращения?

– Нет. Об этой встрече-то с трудом договорилась. Два месяца Жучкина пасла, ему все недосуг было. И если после этого я не приеду на встречу, знаешь, что будет?

– Что?

– Меня выпрут из журнала. Ты этого хочешь, Тань?

– Нет, конечно, ну что ты, Оля!

– А знаешь, сколько желающих занять мое место? Знаешь, сколько у меня врагов? А тут еще и Виталик… – Ольга бросила на меня сиротский взгляд и жалобно всхлипнула.

– Но я ведь не журналист, Оль, ни разу в жизни не брала ни у кого интервью, даже не знаю, как это делается.

– Как это не брала, Тань? – голос Бобровой вновь обрел уверенность. – А беседы с подозреваемыми? А со свидетелями? Да ты ж этим всю жизнь занимаешься, сколько я тебя знаю!

– Ну, это ж допрос, со свидетелями-то, а никак не интервью.

– Да какая разница! Даже проще. Из Жучкина тебе не придется вытягивать сведения, он сам с радостью все расскажет, преподнесет на тарелочке с голубой каемочкой. Да ему самому нужно, чтобы про него написали: какой он добрый, щедрый, детишкам помогает, таланты продвигает. И потом, Тань, я ж тебе вопросы оставляю. Задашь Жучкину несколько вопросов, покрутишься там, поешь икорки, фуа-гра и еще какой вкусняшки. У него, как пить дать, фуршет будет. А заодно и посмотришь, как люди живут. И хорошенько все осмотри, ну, там, дом, интерьер, мебель, кто с кем и в чем. Пофоткай, ага? – окончательно повеселела Олечка, понимавшая, что мое согласие – дело практически решенное.

– Сфоткать? Ну-у, не знаю, – уныло протянула я. – Я ведь не фотограф. Не профессионал.

– Не важно. Главное, щелкай больше, не стесняйся. Из тысячи фоток обязательно найдется пара приличных. И потом, это же всего-навсего Жучкин, я ж тебя не к губернатору и не к президенту отправляю. И тебе польза: глядишь, нужные связи завяжутся. Разве тебе не нужны полезные или просто приятные знакомства? Ты ведь сама говорила, что в данный момент находишься в поисках, – Ольга покрутила головой вокруг себя в поисках присутствия мужчины в моей жизни. Не увидела ничего интересного и добавила просительно: – Ну так как, Тань? Соглашайся, не пожалеешь. И меня выручишь.

Через полчаса, выгрузив из сумочки диктофон и листочек с вопросами и адресом Жучкина, Ольга укатила на такси на вокзал, преисполненная надежды на скорое восстановление нежных отношений со своим драгоценным Виталиком. Уже в прихожей она сказала:

– И, пожалуйста, изыщи возможность задать парочку вопросов Волочковой. Жалко упустить такой шанс.

– Например?

– Спроси ее про свадьбу. Ходят сплетни, что у нее роман с известным футболистом. Посмотри в компьютере, что про нее пишут. А заодно и про Жучкина глянь. Ой, погоди-ка!

Ольга достала из сумочки свое журналистское удостоверение и вручила мне со словами:

– На, возьми. Я не успела согласовать твою кандидатуру, так что завтра ты – Ольга Боброва.

Я раскрыла корочки и глянула на черно-белую фотографию. На меня совсем не похожа, впрочем, на Ольгу тоже. Карточка просто ужасная, наверняка это паспортный снимок, ведь хуже фото на паспорт, как известно, может быть только его ксерокопия. Ладно, сойдет. И я сунула удостоверение в карман.

– Только не потеряй, ладненько? – попросила Олечка, открывая дверь. – Ну, пока-пока, удачи тебе, Тань.

– И тебе того же, – пробурчала я, закрывая дверь.

Я направилась к шкафу, чтобы провести ревизию на предмет подходящего случаю наряда, а затем взяла телефон и набрала номер Светки. Она уже легла спать, но заснуть не успела и сообщила, что завтра, то есть уже сегодня, будет у меня ровно в двенадцать дня со всеми своими парикмахерскими принадлежностями.

И вот теперь я, время от времени поглядывая на часы, изучала маленький диктофон и читала вопросы, оставленные мне Олечкой. Вопросы были немногочисленные и достаточно простые – видимо, Ольга делала ставку не на жизненные планы и богатый внутренний мир Жучкина, а на роскошный интерьер Жучкинского дома, наряды и драгоценности его гостей и Анастейшу, как окрестили балетную диву Волочкову ее интернет-фанаты.

Светка задерживалась, и я от нечего делать бросила кости. Выпало 7+21+25: «Берегитесь человека, который не ответил на ваш удар: он не забудет обиды и не позволит вам простить себя».

И как это понимать? Кто этот человек? И что имеется в виду под ударом? Я призадумалась. Не собираюсь никого бить в доме у Жучкина, ни физически, ни морально. Я снова взяла листок с вопросами. В них нет ничего, затрагивающего чье-то достоинство, хотя… Может, имеется в виду Волочкова? Способна ли эта женщина разозлиться, если ее спросить: «Скажите, любезнейшая Настя, когда ваша свадьба? А кто жених?» Да уж! Я вот всегда злюсь, когда досужие тетушки пристают ко мне с подобными вопросами. А может, ну ее, Волочкову? Пусть себе живет! Или все же спросить про свадьбу с Кержаковым? Вряд ли Анастейша обидится, а Ольга будет счастлива.

Мои раздумья оборвал требовательный звонок в дверь. Светка! Ну наконец-то, не прошло и полугода! Я вскочила и понеслась к входной двери.

Глава 2

На пороге стояла совершенно незнакомая девушка. Миниатюрная блондинка в джинсах и ярко-голубой толстовке с оранжевой кошачьей мордой на груди. У девицы был по-детски пухлый ротик, пшеничные волосы до плеч, вздернутый носик и широко распахнутые голубые глаза, обрамленные густо накрашенными ресницами. В левой руке она держала большой пластиковый пакет. Девица тяжело дышала, наверное, не дождалась лифта и на своих двоих поднималась по лестнице.

Я услышала, как скрипнул лифт, тормозящий на нашем этаже. Блондинка решительно шагнула в мою прихожую и прикрыла за собой дверь. Не теряя времени на вежливые поклоны, она сердито объявила:

– Послушайте, девушка, вы меня залили. Это просто свинство с вашей стороны!

Хриплый голос девицы как-то не вязался с ее ангельской внешностью.

– Я? Залила? Да не может такого быть!

– У нас потолок мокрый, в ванной и прихожей. Посмотрите у себя в ванной, вы точно забыли закрыть кран.

Я отправилась в ванную и заглянула во все углы. Все чисто. Под ванной тоже было сухо. Кран немного подкапывает, никак не соберусь вызвать слесаря. Но вода капает в ванну, а не на пол, так что ничего страшного. Я открыла дверь в туалет и заглянула под унитаз. Пожала плечами и вернулась в прихожую.

– Все нормально, – сказала я. – Нигде не течет.

Услышав мой голос, девушка, взор которой в этот момент был направлен в сторону вешалки, где громоздились шуба, дубленка и пара курток (никак не соберусь с духом убрать зимнюю одежду в шкаф, хотя на дворе давно хозяйничает весна), вздрогнула. Быстро повернувшись ко мне, она скомандовала:

– Посмотрите на кухне: наверное, оттуда течет.

Я послушно потопала на кухню, где, конечно же, ничего не лилось, не текло и даже не капало, а когда вернулась, то услышала короткое:

– Ну?

Эта девица почему-то сильно меня раздражала. Сама не знаю почему. «Баранки гну», – хотелось ответить мне, но вместо этого я вежливо, но твердо произнесла:

– Ничего. Ничего нигде не течет. Это не здесь. А ты из какой квартиры?

Девушка похлопала длиннющими ресницами, посмотрела на меня, как на идиотку, и ткнула указательным пальцем в пол:

– Прямо под тобой.

Я удивилась. Подо мной жила одинокая пенсионерка Марина Васильевна. Мужа она похоронила много лет назад. Эта девушка по возрасту годилась ей во внучки, но я точно знала, что никакой внучки у Марины Васильевны нет и никогда не было. Ее дочь уже давно проживала в Германии вместе с мужем и сыном-студентом и приезжала к матери не чаще одного-двух раз в год. В последний раз она была здесь, кажется, в январе. Смерив девицу подозрительным взглядом, я поинтересовалась:

– А ты кто Марине Васильевне будешь?

– Я-то? Племянница. Тетка уехала в санаторий, а меня попросила полить цветы. Вот я пришла и вижу…

– Ты уже рассказывала, что видишь. Но это не от меня. Поинтересуйся у соседей на моем этаже. Может, это от них течет. Извини, но у меня нет времени, я…

– Ладно, спрошу, – перебила меня блондинка.

Она скользнула быстрым взглядом по вешалке с верхней одеждой и выскочила за дверь, показав мне свою спину с игривой надписью: «Sexy girl». Где-то я уже это видела. Я продолжала стоять в прихожей, размышляя. Что-то в этой девушке показалось мне странным, но вот что?

К действительности меня вернула мелодия мобильника, доносившаяся из комнаты. Это была Светка.

– Танюшечка, прости, что не позвонила сразу, но я не могла, – зачастила она, – ты, наверное, меня давно ждешь…

– Понятное дело, жду. Ты где? Что случилось?

– В травмпункте. Прикинь, вывихнула палец на правой руке. Указательный. Распух, зараза. Думала, сломала. Но нет, слава богу, просто вывих. Рентген делала. Больничный теперь придется брать.

– Как это тебя угораздило?

– Да с табуретки свалилась. Кофе кончился, полезла за новой банкой. Падая, хотела уцепиться за стол. Сколько себя ругала, что так высоко шкафчики повесила! Подозревала, что когда-нибудь рухну. И вот, на тебе… Обидно. Как работать-то теперь? И тебя подвела.

– Ладно, Свет, не горюй, до свадьбы заживет. А за меня не переживай, ну, пойду на светский прием в обычном своем лохматом виде, – хмыкнула я. – Не впервой. Не на встречу ж с наследным принцем еду, а так, обычный российский олигарх.

– Ой, ну ты, Танюшка, и скажешь! Лохматом! Да у тебя такие волосы, что любая позавидует. Их и стричь жалко, и даже в прическу укладывать. Дал же Бог гриву! Не то что у меня.

– Не льсти мне, Светуля. Ну, давай, лечи свой палец. Поправляйся скорее.

Жаль, конечно, что Светка упала с табуретки, но ничего не поделаешь. Такова се ля ви. Ладно, обойдусь и без прически. Зато у меня есть роскошное коктейльное платьице. Или как журналистка я должна выглядеть скромно и строго? Эх, нужно было у Ольги спросить, во что она облачается, когда берет интервью у олигархов и меценатов.

А за окном наяривало майское солнышко, трепетали от легкого ветерка свеженькие, не успевшие покрыться липкой городской пылью листочки. Ликовали воробьи, от души наслаждавшиеся жизнью. Я открыла балконную дверь, и свежий воздух вместе со звуками улицы хлынул в комнату.

Я не торопясь вымыла голову, слегка просушила волосы полотенцем, расчесалась и отправилась варить себе кофе. Когда кофе был готов, я вернулась в комнату, включила компьютер – отыскать что-нибудь про Жучкина. Поставила рядом дымящуюся чашку. Пока комп загружался, решила еще раз просмотреть Ольгины вопросы. Но листочка с ее каракулями нигде не было.

Я встала из-за стола и осмотрелась. Куда могла запропаститься эта бумажка? В последний раз я видела ее тут, возле компа. А-а, вот она, улетела под стол от дуновения ветра из распахнутой балконной двери. Я начала наклоняться за листочком, как вдруг уловила боковым зрением позади себя какое-то движение. Нет, даже не увидела, а, скорее, почувствовала вибрацию воздуха за спиной. Я резко повернулась и…

Реакция оказалась молниеносной (не зря тренер по карате хвалил меня за нее!). Неизвестный мужик, пытавшийся за моей спиной незамеченным прошмыгнуть к входной двери, получил мощный удар кулаком в челюсть. Через секунду за ним последовал второй удар – ногой в голень, окончательно сразивший недруга. Несчастный взвыл и рухнул на пол.

Спокойно, Таня! Без паники!

Заныли костяшки пальцев правой руки. Схватив мобильник, я опасливо покосилась на поверженного врага. Распростертый на полу прямо у моих ног, он лежал неподвижно, глаза его были плотно закрыты. Похоже, не притворяется. Молодец, Танюша, вырубила гада! Хорошо бы он провалялся тут до приезда полиции, тогда мне не придется с ним больше возиться.

Трясущимися пальцами я начала давить на кнопки, и в этот момент мужчина простонал:

– О-о, господи, как больно-то!

Я вздрогнула и чуть не выронила из рук сотовый. Ресницы мужчины затрепетали, он открыл глаза, посмотрел на меня удивленно и сказал обиженно:

– Ты сломала мне ногу. За что? Что я тебе такого сделал? – Заметил мобильник в моих руках и добавил: – Куда это ты хочешь звонить?

Ничего себе: «Что сделал»! Залез в чужую квартиру в присутствие хозяйки. Прямо у нее на глазах! Поразительная наглость!

Незваный гость предпринял попытку встать с пола, я отпрыгнула от него подальше и злорадно объявила:

– Звоню в полицию. Сейчас они приедут и заберут тебя.

Дрожащие пальцы никак не попадали на нужную кнопку.

Пытаясь набрать номер, я искоса поглядывала на пришельца. От этого типа можно ожидать всего, поэтому выпускать его из поля зрения нельзя.

Вообще-то грабителей я представляла себе несколько иначе. Этот выглядел не по-грабительски интеллигентным и ухоженным. Прилично одет, тщательно выбрит, ботинки чистые. С таким и в обществе появиться не стыдно. Довольно высокий, сухощавый, русый ежик волос, слегка удлиненное лицо и удивительного цвета глаза – пронзительно-синие, внимательно следящие за моими передвижениями по комнате. Вот только багровое пятно на скуле, оставленное моим кулаком, слегка портило общую картину. Впрочем, шрамы, как известно, украшают мужчину. Симпатичный тип, жаль, что грабитель.

Незнакомец со стоном поднялся на ноги. Я отскочила еще дальше и уперлась в стену. Вот черт! С мобильника на 02 не позвонить, а другого полицейского номера я не знаю. До стационарного телефона не дотянуться. Значит, мне нужен Киря – Кирьянов Владимир Сергеевич, полковник полиции и давний мой друг. Его-то номер я помню наизусть, разбуди меня ночью – произнесу без запинки. А если б и не помнила – не беда, он забит в записную книжку моего телефона.

– Точно, сломала, – укоризненно повторил грабитель. – Болит жутко. Как же я теперь ходить буду? Не звони, пожалуйста, я все объясню.

Он посмотрел на меня умоляюще, повернулся спиной и поковылял к дивану. Сама не знаю, но я почему-то ему поверила. Наверное, потому что доверчиво подставил спину. И еще: было в его глазах что-то такое… даже не знаю, как объяснить. Незнакомец со стоном опустился на диван и наклонился, потирая голень.

– Ну, давай, рассказывай, я тебя слушаю внимательно. Как ты оказался в моей квартире?

– Вошел. Через балконную дверь, она ведь открыта. Я – Олег. А ты?

– Татьяна, – машинально ответила я. Тьфу, черт, зачем ему знать мое имя? – А на балкон? На мой балкон-то ты как попал? С неба свалился, что ли?

– Перешагнул с соседнего.

Мой балкон почти вплотную примыкает к соседскому. При желании и некоторой ловкости перебраться от соседей ко мне легче легкого. Раньше соседский балкончик был увешан цветочными ящиками и уставлен горшками, в которых благоухали фиолетовые флоксы, красные и белые петуньи и разноцветные лохматые астры. В прошлом году семья, любовно ухаживавшая за цветами, переехала в другой район. Горшки и ящики с балкона исчезли. Месяца три-четыре назад в квартире появились новые обитатели. Мужчину я видела пару раз, да и то мельком, наверное, вкалывает, бедняга, с утра до позднего вечера, как прóклятый, чтобы прокормить свою бездельницу-жену, дамочку лет тридцати, и толстую британскую кошку. Жену я время от времени встречаю у лифта, в который она заползает с кошкой под мышкой. Выгуливает свою питомицу на шлейке во дворе. Сталкиваясь в лифте или на лестничной площадке, мы вежливо здороваемся, но не больше.

– А зачем? – искренне удивилась я. – Зачем пришел на мой балкон? Что тебе в моем доме понадобилось?

Олег смущенно улыбнулся, показав ряд великолепных, словно из рекламы «Блендамеда», белых зубов:

– Так получилось. Случайно.

– Ничего себе, получилось! – возмутилась я. – Случайно залезть в чужую квартиру и…

– …тут же получить в зубы, тоже случайно, – продолжил Олег с подкупающе виноватой ухмылкой. – От такой красотки! Где научилась так драться?

– Где надо, там и научилась! У меня черный пояс по карате, имей в виду, детка. И зубы мне не заговаривай, не прокатит. Рассказывай, давай, что делал на моем балконе, не то в полицию позвоню.

– Ладно-ладно, расскажу. Только не смейся.

С чего бы это мне смеяться? Когда в твой дом вламываются грабители, не до шуток.

Олег приехал в наш город по делам из Сибири. Должен был встретиться сегодня с одним человеком, но встреча сорвалась. И он решил навестить свою старую знакомую. А тут, как водится, муж ревнивый внезапно из командировки вернулся.

Я хмыкнула. Мой гость посмотрел на меня с укоризной и пробормотал:

– Ничего личного, просто дружеский визит.

Ревнивый муж должен был вернуться домой через три дня, а появился, как назло, именно сегодня и жену о своем прибытии заранее не оповестил. Ну, не в шкафу же было Олегу отсиживаться, в самом-то деле! Некогда ему по шкафам прятаться, его великие дела ждут. Так что мой балкончик очень удачно рядышком оказался, и дверь в комнату я вовремя открыла. Вот Олег и перелез с балкона на балкон, чтоб не нервировать сердитого супруга своей давней приятельницы. Посидел там минут пять, наблюдая за мной в окно. Все ждал, когда я уйду. А я все не ухожу да не ухожу. Ему надоело на балконе торчать, и он, увидев, что хозяйка повернулась спиной и, нагнувшись, шарит по полу в поисках какого-то предмета, решил рискнуть – проскочить мимо и незаметно улизнуть. Не вышло. Мести ревнивого мужа избежал, но нарвался на мой кулак.

– Значит, из Сибири приехал? – с сомнением спросила я.

– Ну да. Чего так смотришь? Сел в самолет и прилетел. Сегодня рано утром.

– А вещи твои где?

– В камере хранения оставил.

– И когда же назад, домой, двинуть собираешься?

– Пока не знаю. Там видно будет. Как решу свои дела, так и…

– А жить где собираешься? – продолжила я допрос.

– Пока не знаю, там видно будет, – повторил Олег, задумчиво обводя взглядом комнату.

Ну и наглец! Похоже, думает: а не найдется ли ему местечко в этом теплом гнездышке?

– Ну, так что? – поинтересовалась я.

– Что «что»? – удивленно спросил пришелец.

– Долго будешь на моем диване рассиживаться?

– А тебе жаль дивана, да, Татьяна? Покалечила, значит, человека, сделала из него инвалида, и пусть валит? Ладно, не беспокойся. Освобождаю твой бесценный диван и ухожу.

Олег резко поднялся с дивана и тут же со стоном присел на корточки. Потер подбитую ногу, поднял на меня свои синие глаза и жалобно так попросил:

– Танечка, может, у тебя найдется что-нибудь обезболивающее?

– Сейчас посмотрю, – сурово ответила я и отправилась на кухню – рыться в аптечке.

Отыскала блистер с остатками нурофена, плеснула в чашку воды из чайника и отнесла Олегу. Он проглотил сразу две капсулы, запил водой и поплелся в ванную. Через минуту я услышала оттуда его вопль:

– Таня-я! У тебя тут авария приключилась! Кран потек.

Ну вот, теперь еще и кран сломал. Ну что за наказание!

Метнувшись в ванную, я увидела страшную картину всемирного потопа: из крана во все стороны хлестала вода. Я схватилась за голову:

– Он только подкапывал. Ты сорвал резьбу! Что теперь делать?

– Не волнуйся, сейчас все сделаю. Тащи инструменты.

Он перекрыл вентиль на трубе, а я бросила в лужу, собравшуюся под раковиной, половую тряпку и отправилась на кухню за инструментами.

Олег присел на корточки перед коробкой с разными железками, которую я поставила перед ним на пол, и принялся копаться в ней, вздыхая и задумчиво бормоча что-то себе под нос.

Сначала я, стоя в дверном проеме, молча наблюдала за его действиями, а потом вдруг вспомнила про соседку снизу.

– Вот черт! Та девица говорила, что я затопила нижнюю квартиру!

– Какая девица? – спросил Олег, не поворачивая головы.

Я рассказала ему про незнакомую девушку, которая незадолго до его волшебного появления в моей квартире терлась в прихожей и убеждала меня в том, что я устроила потоп в ее жилище.

– Чудная какая-то девица была, – сказала я. – Наглая и в то же время как будто чем-то напуганная. Дышала тяжело, словно за ней кто-то гнался. И все на вешалку с одеждой так странно посматривала.

Олег, не отрываясь от крана, поинтересовался:

– Скажи, пожалуйста, зачем ты держишь зимнюю одежду на вешалке, когда на дворе, считай, лето? У тебя в прихожей и так не повернуться.

– Сегодня же уберу, – пообещала я. – Знаешь что? Ты тут поработай, а я сбегаю вниз, к соседке, узнаю, как там у нее. Я быстро. Может, и впрямь ее затопила.

Я вышла на площадку, прикрыла за собой дверь и направилась к лестнице.

Дверь мне открыла Марина Васильевна. На носу ее примостились очки с толстыми линзами, в руках она держала толстую книжку в яркой обложке. Выражение лица соседки снизу было ангельски-безмятежным. Из кухни приятно тянуло свежеиспеченными пирогами.

– Танечка! Как хорошо, что ты зашла, – обрадовалась Марина Васильевна. – А я тут с утра пирогов напекла. Пойдем чаевничать.

Я проглотила слюну, сдула упавшую на лицо прядку волос, возвела очи к потолку, потом взялась за ручку двери ванной комнаты:

– Можно глянуть?

Соседка оторопела:

– Можно. А что случилось-то, Танечка?

Я открыла дверь и посмотрела вверх. Пластиковые потолочные панели сияли девственной белизной – похоже, дочка Марины Васильевны, зимой приезжавшая из Германии, сделала в квартире матери ремонт.

– Марина Васильевна, ко мне приходила ваша племянница и сказала, что я вас затопила.

– Да ну? О чем ты говоришь, Танечка? У меня все нормально, сама видишь. И какая такая племянница? Нет у меня никакой племянницы.

– Ну как же, Марина Васильевна, маленькая такая блондинка, худенькая, совсем молоденькая, симпатичная, голубоглазая.

– Ты же знаешь, Танечка, у меня только Иришка, но она в Германии. И она не блондинка.

– Знаю, Марина Васильевна, все знаю. Извините, я, наверное, что-то напутала. Наверное, девушка не от вас приходила. У меня кран потек, я боялась, что вода к вам попала. Вот я и подумала…

– Так нужно починить, – перебила соседка. – Перекрой вентиль и позвони слесарю. Хочешь, телефончик дам? Очень хороший юноша и берет недорого.

– Нет, спасибо, у меня уже работает слесарь. Сейчас все сделает. Ну, я побежала.

– А как же чай с пирогом? – крикнула соседка мне вслед.

Взбегая по лестнице на свой этаж, я ругательски себя ругала. Бросила незнакомого мужика, скорей всего, вора, одного в квартире. Наверняка специально кран сорвал, хотел, чтоб я ушла. Сейчас войду, а дома – голые стены. Прикинулся раненой овцой, на жалость давил, а сам – только Танечка за дверь, вытащил из ее дома все ценности. Небось теперь надо мной смеется.

Какие у меня ценности? Да шуба вот хотя бы, почти новая! Всего-то одну зиму и проносила. И зачем только я ее на вешалке всю весну мариновала? Надо было давно в шкаф упаковать. И та девица странная на нее не пялилась бы.

Я внезапно остановилась перед своей дверью. Кстати, зачем она приходила ко мне? Что ей было нужно-то? Зачем она врала, что племянница Марины Васильевны?

Толкнув дверь, я вошла в прихожую. Шуба преспокойно висела на вешалке, дубленка с куртками – тоже. Дверь ванной распахнулась, и оттуда, слегка прихрамывая, вышел Олег. Его джинсы были мокрыми, зато лицо сияло.

– Принимай работу, хозяйка. Подлатал я твой кран. Но слесаря ты все равно позови, в любой момент может опять потоп приключиться. Нет у тебя нормальных инструментов, Татьяна, а это, – Олег пнул ногой коробку, – металлолом. Я там прокладку заменил.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. – У тебя джинсы мокрые.

– Ерунда, через полчаса высохнут. Джинса быстро сохнет. Слушай, Тань, а у тебя пожевать чего не найдется?

– Найдется. Пошли на кухню.

Так уж и быть, накормлю, раз кран починил. Да и самой не мешало бы что-нибудь съесть, со вчерашнего вечера во рту у меня маковой росинки не было. Даже кофе выпить не успела, благодаря тому же Олегу.

Я подхватила со столика чашку с остывшим кофе, вылила его в мойку и вынула тарелки и вилки.

Стрелки на часах приближались к трем. А в шесть у меня, то есть у Ольги Бобровой, интервью с олигархом Жучкиным. Я сообщила об этом Олегу, намекая, что скоро ему придется прервать свой визит. Ишь, пригрелся, смотрит на меня своими загадочными синими глазами, будто сытый кот! Положив на тарелку обглоданную куриную косточку, он аккуратно вытер губы и пальцы бумажной салфеткой и произнес:

– Понятно. Значит, ты, Таня, журналистка.

– Не совсем. И вообще, это первое интервью в моей жизни. Надеюсь, что последнее.

– Почему надеешься?

Пришлось подробно рассказать ему про Ольгу и ее поручение. Олег внимательно выслушал, а потом объявил:

– Знаешь, я, пожалуй, поеду с тобой.

– Это еще зачем?

– Затем, что я профессиональный фотограф и могу сделать для твоей Ольги классные снимки. И у меня отличная фотокамера. Только она в сумке осталась, а та, как тебе известно, в камере хранения. Времени у нас полно, так что ты пока красоту на личико наведи, а я за сумкой сгоняю, туда и обратно, – он собрал грязную посуду со стола и отправил все это в мойку.

А я взяла свою косметичку, пошла в ванную и вскоре услышала голос Олега:

– Я ушел, закрой за мной дверь.

Дверь хлопнула, и в этот момент в мою голову пришла неожиданная мысль. А что, если этот мужчина, с которым я познакомилась при таких необычных обстоятельствах, и есть моя судьба? «Я ушел, закрой за мной дверь» – эти обыденные слова, не задумываясь, повторяют тысячи мужей, отправляясь по утрам на работу. Что, если Олег и есть мое будущее? То, о чем я давно и страстно мечтаю? Супруг, возлюбленный, друг, человек, которого хочется каждый день, каждую минуту видеть рядом, ощущать всеми фибрами своей души.

А кстати, что это за зверь такой – фибры? Может, что-то вроде жабров? Или правильно «жабер»? Нет, наверное, все же «жабр».

Господи, о чем это ты, Таня? Тебе нужно думать о предстоящем интервью. Выброси все эти глупости из головы и займись делом. Ты ведь разумная женщина!

Как могла, я уложила свои непослушные волосы. Сделала вечерний макияж, надела платье и уселась за компьютер, чтобы поискать какую-нибудь информацию о Жучкине. Ничего компрометирующего поисковики не выдавали, Жучкинская жизнь оказалась благопристойной и до зубовного скрежета правильной. Она уложилась в несколько строчек:

Вениамин Жучкин подарил детскому дому компьютер и плазменный телевизор.

Вениамин Альфредович Жучкин принял участие в благотворительном марафоне ко Дню защиты детей.

В. А. Жучкин вместе с другими тарасовскими бизнесменами побывал на межрегиональном форуме «Бизнес-Успех».

Хотя зачем мне много информации о нем? Мое дело маленькое – задать добропорядочному гражданину и меценату Жучкину Олечкины вопросы и получить на них ответы. После чего передать материалы Ольге и спокойно отвалить на отдых в экзотический рай.

Глава 3

Из квартиры мы вышли за полтора часа до назначенного срока. Вообще-то, от моего дома до жучкинской усадьбы ехать не более часа, но, учитывая безумные тарасовские пробки, ничуть не уступающие столичным, я на всякий случай решила накинуть еще тридцать минут.

Стараясь не помять коктейльное платье и жалея, что не надела привычные джинсы, я осторожно уселась на водительское сиденье. Олег устроился рядом. Он был все в тех же джинсах, однако ради торжественного случая надел серый пиджак. На коленях у него лежала сумка с фотокамерой.

Честно признаюсь: общество Олега меня нисколько не напрягало, напротив, доставляло громадное удовольствие. Мой спутник оказался интересным собеседником, о котором водитель, вынужденный черепашьим шагом тащиться в потоке таких же бедолаг, может только мечтать.

Всю дорогу Олег рассказывал смешные истории из своей репортерской жизни – работал он на одном из каналов красноярского телевидения. Я смеялась и одновременно думала, как выведать у него информацию о семье. Интересно, есть ли у него жена? Или подружка? Не может быть, чтобы не нашлось женщины, до сих пор не прибравшей этого мужчину к рукам.

Когда до владений Жучкина оставалось всего ничего и в нашей беседе возникла пауза, я начала издалека:

– Олег, у тебя в Красноярске своя квартира?

– Да, а что? – он повернул голову и посмотрел на меня.

– Да так… Хотелось бы знать, насколько дороже у вас коммуналка. Просто интересно, сколько стоит в Сибири содержание однушки вроде моей.

Он пожал плечами:

– Не знаю, у меня двушка. Не слишком-то просторная, но нам с сестрой хватает.

Ага, значит, живет с сестрой, подружкой там и не пахнет. Я постаралась не показать свою радость:

– У тебя есть сестра? Младшая?

– Да.

– Сколько ей лет?

– Заканчивает одиннадцатый класс, – ответил он, и по его тону я поняла, что развивать эту тему у него нет желания.

Развивать ее и не пришлось: мы уже приехали.

Поселок, где обосновался Жучкин, был охраняемым, но никаких проблем с Ольгиными корочками не возникло: охранник бросил на них ленивый взгляд, скользнул глазами по нашим физиономиям, записал что-то у себя в будке и поднял шлагбаум, пропуская мою давно не мытую «девятку».

Трехэтажный домишко Жучкина поражал своим великолепием. Башенки, шпили, колонны и полуколонны, балкончики и балюстрады – всего этого было так много, что дом производил впечатление дворца турецкого султана. Олег даже присвистнул от восторга. Вынул из машины камеру, но не успел расчехлить ее, как дверь рядом с воротами открылась и из нее вывалился амбал с блестящим черепом. Камера в руках Олега охраннику очень не понравилась, но когда я объяснила, кто мы такие, и показала Ольгино удостоверение, он слегка подобрел и пригласил нас внутрь. Олег замешкался снаружи, видимо, все еще рассчитывал сделать хотя бы пару снимков. Однако охранник снимать не дал, заявив, что некрасиво заставлять такого человека, как Жучкин, ждать. В этот момент до меня, наконец, дошло: фотографировать дом снаружи нам не позволят ни при каких обстоятельствах. Даже если ты наичестнейший владелец кафе и чего-то там еще, не задолжавший налоговикам ни копейки, добрый благотворитель, поддерживающий сирот и талантливых деток, тебе все равно не следует раздражать небогатое тарасовское население чересчур роскошным видом своей султанской хоромины.

В огромном холле с множеством дверей и широкой лестницей, ведущей на второй этаж, нас встретил тощий молодой человек со светло-голубыми, почти прозрачными глазами.

– Юрий Николаевич, секретарь Вениамина Альфредовича, – представился он. – Можно просто Юра. А вы Ольга Васильевна, да?

– Можно просто Оля, – кивнула я, понимая, что не помню Ольгиного отчества, хотя в удостоверении оно написано. Но раз он сказал «Васильевна» – значит, так оно и есть. На всякий случай добавила: – Издательство «Тарасовский бомонд».

Секретарь вопросительно посмотрел на Олега, и тот вышел из-за моей спины, протянул ему руку и назвал свое имя.

– Олег со мной, он должен сделать несколько снимков для нашего журнала, – торопливо пояснила я, понимая, что никакого фотографа в программе визита заявлено не было. Олечка отлично управлялась с фотоаппаратом сама.

Юрий чуть расслабился и улыбнулся тщательно отработанной дежурной улыбкой:

– Пойдемте, Вениамин Альфредович вас ждет. У него всего пятнадцать минут, так что постарайтесь уложиться.

Пока мы поднимались по лестнице на третий этаж, а потом шли по длинному коридору, я попыталась прояснить обстановку:

– Скажите, Юра, а Волочкова приехала?

– Нет, – секретарь вздохнул, и я догадалась, что он огорчен. Ему, наверное, очень хотелось встретить сегодня вот так, как нас, на пороге сверкающего огнями дома экс-балерину всея Руси. – Ее ждали к восьми вечера, но, к сожалению, у Анастасии Юрьевны поменялись планы. Она прилетит завтра, прямо к открытию балетной школы.

– А министр?

– Министра, похоже, тоже не будет, – равнодушно ответил Юрий, на этот раз ничуть не огорченный отменой визита высокого лица. – Приедет его зам, Галина Сергеевна.

Мне хотелось узнать как можно больше о тех, кого еще ждут и кто уже прибыл: на площадке возле забора, окружавшего жучкинский дом, стояло, помимо моей грязненькой «девятки», несколько роскошных авто. Без этой информации Олечке никак не обойтись.

– Юра, а не могли бы вы дать мне списочек гостей? – попросила я. – Со всеми регалиями. Чтобы никого не обойти вниманием в статье.

– Дам, конечно, – согласился секретарь, останавливаясь перед солидной деревянной дверью. – Подождите.

Он юркнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой. Олег сжал мой локоть и шепнул:

– Боишься?

– Еще чего! – возмутилась я. Если бы ты знал, дорогой, в каких передрягах мне довелось побывать, ты бы не спрашивал, боюсь ли я какого-то жалкого интервью.

Тут дверь распахнулась, и мы предстали перед хозяином дома. Это был довольно высокий подтянутый мужчина лет сорока пяти, одетый в дорогой темно-синий костюм. На его худом смуглом лице выделялись густые черные брови и глубоко посаженные серые глаза, внимательно нас изучавшие. Жучкин обменялся коротким рукопожатием с Олегом и приглашающим жестом указал на стоявшие у левой стены низкие темно-коричневые кресла, окружавшие маленький стеклянный столик:

– Прошу сюда.

Юрий, выполнивший свою миссию, выскользнул в коридор и осторожно прикрыл за собой дверь.

Олег остался стоять посреди комнаты, держа наготове камеру и осматриваясь по сторонам. Я опустилась в одно из кресел и закинула ногу за ногу, радуясь, что догадалась надеть парадные туфли на шпильках. Они отлично гармонировали с окружающей обстановкой. Обвела взглядом кабинет. Массивный письменный стол красного дерева, такого же цвета шкаф с книгами, портрет президента над спинкой высокого кресла за столом и картины на стенах. В основном лошади, но была еще парочка портретов (помимо президентского) и несколько скромных пейзажей. В живописи я разбираюсь слабо и все же решила начать допр… то есть интервью именно с нее.

Когда хозяин кабинета уселся напротив, я включила маленький Олечкин диктофон, но не успела рта открыть, как Олег защелкал фотоаппаратом, то и дело повторяя:

– А теперь еще разок. И еще. И еще.

Этих «еще», сопровождавшихся вспышками света, было так много, что я устала держать глаза распахнутыми.

– Ну что ж, начнем, а то у нас совсем мало времени, – остановил прыткого фотографа Жучкин.

Я облегченно заморгала, убрала с лица радостный оскал, включила диктофон и начала:

– Вениамин Альфредович, вижу, что вы большой знаток живописи, особенно лошадиной.

– Иппической, Оля, – поправил Жучкин.

– Эпической? – переспросила я.

– Иппической, – терпеливо повторил Вениамин Альфредович, нажимая на первую гласную.

– Да-да, иппический, – согласно закивала я. – Ипподром, жокеи, Дега…

Жучкин чуть заметно усмехнулся, в его снисходительном взгляде читалось: «Боже, какая дура! Ну да ладно, красивой женщине не обязательно быть умной».

– Дега, скажем, здесь нет. Пока. Зато есть Стаббс. А это – Ватагин. Трофимов. А вот там портрет Алессандро Медичи кисти Вазари, – Вениамин Альфредович с нескрываемой гордостью указал на смуглого толстогубого господина с кучерявыми волосами, восседавшего на черной с лоснящейся шкурой лошадке.

Портрет был совсем небольшим, потемневшим от времени и не слишком впечатляющим, но, судя по тому, с какой гордостью взирал на него владелец, стоил немалых денег. О Медичи я знала только то, что некоторые члены этой милой флорентийской семейки прославились в качестве меценатов, ловких интриганов и безжалостных отравителей. О Вазари знала и того меньше. Кажется, он писал чьи-то биографии. И я поспешила сменить тему, тем более что Вениамин Альфредович уже начал посматривать на «Ролекс», красовавшийся на левом запястье.

– Вениамин Аркадьевич, в нашем городе, и не только в нем, вас знают как успешного бизнесмена, мецената, щедрого благотворителя, – с пафосом начала я. – Вы много сделали для того, чтобы у нас в Тарасове открылась балетная школа для девочек имени Айседоры Дункан. Но почему именно балет?

– Ну, почему балет?.. Не только балет, есть еще, например, арт-галерея, куда я…

Узнать увлекательные подробности участия Жучкина в делах арт-галереи мне, а значит, и Ольге было не суждено: на письменном столе заныл телефон. На этой ноте мое первое в жизни интервью, едва успев начаться, завершилось.

– Извините, Оля, но мне нужно идти, – сказал Жучкин и почти вытолкал нас из кабинета. – Сейчас подъедет министр. Мой секретарь проводит вас в зал, к гостям.

Значит, министр все же передумала и решила завернуть на огонек к Жучкину. Вид у Вениамина Альфредовича был страшно озабоченный. Он так торопился, что почти бежал по лестнице вниз.

Оказавшись в холле и проводив глазами Жучкина, который вышел во двор, я обнаружила, что Олег, послушно спускавшийся за нами, исчез. Но не успела подумать, как поступить: отправиться на его поиски или отыскать секретаря, обещавшего список гостей, – как услышала за спиной знакомый голос:

– Извини, Танечка, что бросил тебя. Шнурок развязался.

Я повернулась и посмотрела на его ноги, обутые в кроссовки. Перехватив мой взгляд, Олег ухмыльнулся:

– Но я же не знал, что попаду на прием к олигарху. И вообще, еще сегодня утром я даже не догадывался, что встречусь с тобой.

Я молчала, и он добавил:

– Зато ты просто великолепна в этом наряде.

Его синие глаза смотрели на меня полунасмешливо-полувосхищенно, и догадаться, о чем он на самом деле думает, было невозможно.

– Как твоя нога? Уже не болит?

– А знаешь, почти прошла. Наверное, от тех замечательных таблеток. А вот и секретарь.

Я обернулась и увидела спешившего к нам Юру. В правой его руке был какой-то листок.

– Вот то, что вы просили, Ольга Васильевна. Список гостей. Пойдемте в зал. Там пока еще немного гостей, но это и хорошо.

Почему это хорошо, он пояснять не стал. Открыл перед нами дверь и отступил в сторону.

За окнами сгущались синие сумерки, в зале уже горели люстры. На длинных столах, покрытых красными скатертями с оборками по краям, стояли тарелки с закусками, бутылки и фужеры для вина. Гости, маленькими группами рассеявшиеся по комнате, общались между собой, две дамочки в вечерних нарядах бродили вдоль стола с голодными глазами и высматривали деликатесы.

Я остановилась сразу за порогом, оглядывая присутствующих в напрасных поисках хотя бы одного знакомого лица.

– О черт! – тихо выругался позади меня Олег. – Забыл камеру на подоконнике, когда шнурок завязывал. Я быстро.

Юра тоже ушел, вероятно, помочь хозяину встретить министра со свитой. Я осмотрелась. От группки людей, стоявших посреди зала, отделилась тонкая фигурка со светло-рыжей гривой волос и направилась в мою сторону. На девушке было атласное платье бирюзового цвета с длинным разрезом на боку, в ушах и на шее сверкали крупные бриллианты.

При ближайшем рассмотрении девица оказалась весьма хорошенькой и очень молоденькой, не старше 18–20 лет. Она с секунду изучала меня, а потом открыла ярко накрашенный ротик, из которого горохом покатились слова:

– Я Анжела, а вы Оля, я знаю, вы журналистка, мне Юра сказал, вы пришли к моему мужу брать интервью, вы работате в шикарном журнале, да? А вам нравится «Космополитен»? – И, не дожидаясь ответа: – Мне – очень, мой любимый журнал. Значит, вы журналистка? Здорово! А я училась на менеджера, но бросила, потому что решила стать певицей, и Веня обещал мне помочь. У меня хорошие голос и слух, так моя учительница музыки говорила. А вы умеете петь? А кто вам больше нравится, Валерия или Нюша?

Тут она, наконец, сделала паузу, чтобы и я могла вставить словечко. Но пока я соображала, что ответить, Анжела узрела новых персонажей, входивших в зал, – солидную даму в сопровождении тощего юноши, – и, потеряв ко мне всякий интерес, упорхнула к ним.

Вот и отлично, значит, теперь можно безо всяких помех перекусить. Я взяла из стопки на столе тарелку и поискала глазами фуа-гра, о которой вчера твердила Ольга. Не нашла ничего похожего и положила на свою тарелку канапку с красной рыбой, маслиной и еще чем-то не очень понятным. Затем взяла с блюда тарталетку с красной икрой, но не успела поднести ее ко рту, как в сумочке ожил давно молчавший мобильник.

Звонила моя бывшая классная, математичка Наталья Сергеевна Петрушина. Голос ее, в котором всегда звенел металл, действующий на школьных охламонов, замученных знаниями, как ушат холодной воды, сегодня звучал глухо и безрадостно:

– Танечка, милая, ты сейчас очень занята?

– Есть немного, – ответила я. – Но говорить могу, Наталья Сергеевна.

– У нас беда.

– Что случилось? – спросила я, начиная догадываться, что дело, скорее всего, в Ниночке, дочке Натальи Сергеевны, с которой вечно приключались всякие крупные казусы и мелкие неприятности.

– Не по телефону, Танечка. Не могла бы ты ко мне приехать?

– Сегодня? – я посмотрела на часы и не поверила своим глазам: уже почти девять!

И куда это запропастился Олег? Неужели до сих пор ищет камеру, которую кто-то скоммуниздил? Но кто? В этом доме не бывает случайных людей. А те, кого я вижу здесь, вряд ли польстятся на фотоаппарат, даже такой навороченный. Хотя кто знает… Попала же сюда мнимая Оля Боброва, она же Таня Иванова!

– Если можно, то сегодня, – мягко, но настойчиво попросила бывшая классная. – У нас с Ниночкой большие проблемы. Все очень, очень плохо.

Ну конечно, дело в Ниночке, чутье меня не подвело.

– Хорошо, Наталья Николаевна, я скоро приеду к вам, – сказала я и отключилась.

Услышавший эти слова желудок возмущенно запротестовал. Я с сожалением посмотрела на тарталетку с икрой, быстро огляделась по сторонам и втиснула в сумочку большую грушу, выуженную из вазы с фруктами.

В холле было пусто. Ни Юры, ни Олега, ни вообще кого бы то ни было. Ну и черт с ним, с Олегом! Бегать за ним не собираюсь, пусть добирается до города как хочет.

Открывая дверь, я едва не столкнулась лбом с Юрой.

– Уже уходите? – спросил он.

– Да, у меня дела. Приехала министр?

– Ждем. На трассе громадная пробка. Три легковушки столкнулись с «КамАЗом».

– Жуть! – произнесла я, соображая, сколько времени потребуется мне, чтобы добраться до дома Натальи Сергеевны, которая живет в Трубном районе. – Юрий Николаевич, если увидите моего фотографа, передайте ему, что меня срочно вызвало к себе начальство.

Он пообещал, и я направилась к своей «девятке». Кивнула на прощанье охраннику, уселась в машину и вынула из сумочки грушу. Съела ее, приоткрыла окно и выстрелила огрызком в темнеющие на обочине кусты. Желудок, радостно принявший эту маленькую жертву, перестал роптать. Порядок, теперь можно ехать.

Всю дорогу, которая оказалась очень долгой, я думала о своей любимой учительнице и ее дочери и пыталась понять, почему у такой умной мамы вырос такой бестолковый ребенок. За свою долгую учительскую карьеру Наталья Сергеевна направила на путь истинный не один десяток балбесов, многие ее питомцы достигли в жизни тех или иных высот. А вот с собственной дочерью у нашей математички вышел сбой.

Нина Петрушина – жизнерадостная и добрая девушка двадцати двух лет от роду. Ее симпатичная мордашка почти всегда лучится улыбкой. Она была бы обычной девчонкой, ничуть не хуже других, если бы не одно «но». Точнее, этих «но» оказалось целых три. Ниночка поразительно легкомысленна, беспредельно доверчива и невероятно бестолкова. Я знаю Нину и ее маму не один год, и все это время меня мучает вопрос: почему у такой женщины, как Наталья Сергеевна, выросло столь неразумное дитя?

Нина была поздним ребенком. Наталья Сергеевна растила ее в одиночку, если, конечно, не брать во внимание некоторую помощь со стороны старой и больной бабушки – Натальиной матери. Муж Петрушиной, Ниночкин отец, покончил с собой вскоре после рождения дочери. Один из моих одноклассников, сын нашей русички, по секрету поведал нам, что до самоубийства беднягу довели то ли кредиты, то ли финансовые пирамиды, а может, то и другое сразу.

Как и большинство поздних детей, Нина была долгожданным и любимым ребенком, и Наталья Сергеевна из шкуры готова была вылезти, чтобы ее дитя ни в чем не нуждалось. Она, конечно же, мечтала, что дочь получит хорошее образование. Но этой мечте не суждено было сбыться: Нина оказалась туповатой, четверки в школе ей ставили исключительно из уважения к матери. Несколько лет назад она с трудом окончила медучилище и теперь маялась в физиотерапевтическом кабинете районной поликлиники, страстно мечтая о достатке и принце на белом коне. Хотя и не на конях, но принцы иногда галопом врывались в Ниночкину жизнь, и она пылко в них влюблялась. Очень влюбчивая оказалась дочка у моей учительницы. Но до свадьбы дело ни разу не дошло, обычно через пару месяцев, а иногда и пару недель наступало отрезвление. Иногда разочаровывалась Нина, но чаще первыми с ее горизонта исчезали принцы. Случалось, что вместе с ними из дома Петрушиных пропадали деньги и ценные вещи.

Наталья Сергеевна очень переживала за дочь и надеялась, что та в конце концов поумнеет – остепенится и найдет себе хорошего человека, за которого не стыдно выйти замуж. Но я бы на месте Петрушиной на это сильно не рассчитывала.

Жили мать и дочь небогато, да и как разбогатеть на доходы школьной учительницы и крошечную зарплату медсестры, которую Ниночка, любившая яркие тряпочки и веселые развлечения, не всегда успевала донести до дома. Жалея девушку, я пристроила ее к своей пожилой соседке Аделаиде Амвросиевне, когда той потребовалась медсестра, умеющая делать уколы.

Теперь я ехала и гадала, что же такого могла натворить Нина, если ее мать попросила меня приехать к ней практически ночью?

Когда я подошла в двери Петрушиных, шел уже одиннадцатый час.

Перемена, произошедшая с Натальей Сергеевной, меня поразила. Осунувшееся лицо, запавшие глаза, потухший взгляд, губы, сжатые в узкую скорбную линию. Пару месяцев назад, когда я последний раз видела ее, это была цветущая моложавая дама, теперь же передо мной стояла замученная жизнью старуха.

– Проходи в комнату, Танечка, я сейчас, – сказала Наталья Сергеевна и, сгорбившись и шаркая домашними шлепанцами, ушла на кухню.

Я вошла и осмотрелась. Ничего вроде бы не изменилось с тех пор, когда я была здесь в последний раз. Та же старенькая полированная стенка, те же книги на полках. Я присела на диван. Из кухни донесся резкий свист чайника и голос Натальи Сергеевны:

– Чай будешь, Таня?

– Не откажусь, – согласилась я, с тоской вспоминая жучкинский особняк и столы, ломившиеся от закусок.

– Тогда иди на кухню.

Наталья Сергеевна поставила передо мной чашку, налила в нее чай, вынула из шкафчика сахарницу и вазочку с печеньем и села напротив.

– А где Нина? – спросила я, удивленная отсутствием Натальиной дочки.

Обычно она выходила из своей комнаты, едва заслышав мой голос. Гостей Нина обожала с детства. Будучи еще совсем малявкой, она выскакивала, как черт из табакерки, когда мы, необузданная стая старшеклассников, вваливались в квартиру нашей классной, и, жизнерадостно повизгивая, путалась у всех под ногами.

Услышав мой вопрос, Наталья Сергеевна заплакала. Плакала она молча, слезы медленно текли по ее лицу, покрытому сеточкой морщин. Я молчала, в ужасе глядя на нее. Такой нашу математичку я никогда не видела. Наконец она взяла себя в руки, достала из кармана носовой платок, высморкалась и произнесла чуть дрожащим голосом:

– Извини, Танечка, что-то я совсем распустилась. В полиции моя Ниночка. Арестовали ее. Поэтому-то я и попросила тебя приехать.

– Как в полиции? За что? – не поверила я.

– За убийство.

Не может быть! Да, дочь Натальи Сергеевны – глупая и легкомысленная девица, в этом и сомневаться не приходится. Да, иногда она всех раздражает своими поступками. Но чтобы убить кого-то… Нет, на такое Ниночка не способна, она и мухи не обидит.

– Но как же так… Ваша дочь не могла никого убить.

– Вот и я так говорю! Только они не верят. Таня, я очень тебя прошу, – она схватила меня за руку и заглянула в глаза. – Ниночка – это все, что у меня есть! Я знаю, ты можешь… я заплачу. Сколько ты обычно берешь за час расследования?

– Ну что вы, Наталья Сергеевна! О чем вы говорите! Конечно же, я постараюсь вам помочь. Бесплатно. Все силы приложу. Но мне нужно знать все, всю информацию. И тогда я вам скажу, смогу ли что-то сделать или нет. Расскажите, что произошло.

– Они считают, что Нина убила твою соседку, Таня.

Я не верила своим ушам. Мою соседку? Эту мадам с британской кошкой, у которой ревнивый муж, загнавший Олега на мой балкон? Но при чем тут Нина? Что она делала в их квартире?

Я с изумлением посмотрела на свою бывшую классную.

– Твою соседку, эту… с необычным именем, – пояснила она. – Адель…

– Аделаиду Амвросиевну? – догадалась я. – Она умерла? Быть того не может. Я видела ее живой и здоровой.

В глазах Натальи Сергеевны загорелся огонек надежды:

– Когда?

– Вчера. Или позавчера. Не помню.

Плечи Петрушиной опустились, огонек в глазах потух.

– Ее убили сегодня утром. Так мне сказали полицейские, которые приехали за Ниной.

– Расскажите мне все по порядку, Наталья Сергеевна, – попросила я, – и постарайтесь ничего не упустить.

Петрушина рассказала все, что ей было известно. Убитую обнаружил социальный работник. Полицейский особо не распространялся о деталях, но, когда Наталья Сергеевна горой встала на защиту дочери, он обмолвился, что старушке проломили голову хрустальной вазой, причем именно в то время, когда там была Нина, приехавшая делать Аделаиде два укола – внутримышечный и внутривенный. Нина все отрицала, говорила, что действительно должна была сегодня приехать к Аделаиде Амвросиевне, но отменила свой визит.

– Почему отменила? – спросила я.

Учительница досадливо всплеснула рукой:

– Говорит, из-за свидания.

– Но это же алиби! – обрадовалась я. – Если, конечно, она в самом деле была на свидании. А с кем, вы знаете?

– В том-то все и дело! Нина пыталась этому парню звонить при полицейских, но номер оказался недоступен. Адреса его она не знает. Она не знает даже его фамилии. Только имя – Рома.

– А вы? Вы его когда-нибудь видели, Наталья Сергеевна?

– Нет. Ниночка познакомилась с ним недавно, дней пять назад. Ну, ты же знаешь, Таня, как моей дочери не везет с молодыми людьми. Господи, какой позор! Хорошо, что эти, из полиции, были в штатском. Бедная моя девочка, она погибнет там!

Я попыталась утешить несчастную мать:

– Не нужно отчаиваться, Наталья Сергеевна, милая! Выпустят вашу Нину, обязательно выпустят. Если ее там сегодня не было… Значит, был кто-то другой. И он наверняка оставил следы. Невозможно не оставить на месте преступления никаких следов, это я вам как профессионал говорю. Наверняка преступника кто-то видел.

– Вот и этот, в штатском, мне сказал…

– Что сказал?

– Что кто-то из жильцов видел сегодня Нину.

– Но ведь ее там не было!

Наталья Сергеевна молчала, и мне вдруг стало ясно: она сама не знает, была ли ее дочь сегодня у Аделаиды или нет. Она верит и не верит. Нина ездит к старушке уже вторую неделю, и кто-то из соседей наверняка ее запомнил. Но убить… Нет, Нина не могла этого сделать! И потом, зачем ей убивать Аделаиду? Ну да, характер у пожилой дамы не сахар, в сердцах она может сказать любую гадость, но зачем ей говорить гадости милой и улыбчивой девочке Ниночке, которая делает ей полезные для здоровья уколы? Да и Нина не стала бы обижаться на вредную старушенцию: она работает в поликлинике и капризных бабушек и злобных дедушек повидала уже немало. Зачем ей убивать Аделаиду Амвросиевну?

– Наталья Сергеевна, если Нина никого не убивала, а мы с вами знаем, что она никого не убивала, следователи разберутся и ее отпустят. Зачем им сажать невиновного человека?

– А зачем им искать преступника, если есть Нина? Ее видели на месте преступления, у нее нет алиби, – резонно заметила Петрушина. – Зачем им напрягаться и кого-то искать, когда можно быстро засадить в тюрьму невиновного и отчитаться о проделанной работе. Ты же знаешь нашу полицию и наше правосудие. Танечка, я видела их! Я видела, что они ей не верят. Они считают, что она врет. Думают, что это она убила и ограбила твою соседку, а теперь пытается вывернуться.

– Ее ограбили?

Наталья Сергеевна лишь плечами пожала:

– Так сказал один из полицейских.

– Может, этот Рома еще проявится, – предположила я. – Мало ли, почему телефон недоступен. А у вас нет его номера?

Она покачала головой и пояснила, что мобильник Ниночки полицейские забрали с собой. Они забрали также одежду и обувь, в которой она вчера выходила из дома.

Было ясно, что Наталья Сергеевна рассказала все, что знала. Теперь добывать информацию мне придется в других местах.

За окном давно стояла ночь, глаза у меня слипались. Попрощавшись с учительницей и пообещав ей сделать все возможное и невозможное для освобождения Ниночки, я поехала домой.

В машине я изо всех сил старалась не уснуть, в лифте тихо дремала.

Сон пропал, как только я вставила ключ в замочную скважину и попыталась открыть замок. Проклятый ключ никак не желал поворачиваться. Я терзала его до тех пор, пока до меня не дошло: дверь открыта, потому-то ключ и не идет в нужную сторону.

Приоткрыв дверь, я осталась стоять на пороге, раздумывая: войти или сначала позвонить в полицию? А вдруг за дверью грабители с дубиной и пистолетом? Может, это я сама, отправляясь к Жучкину, забыла закрыть дверь на ключ? Заболталась с Олегом и забыла.

Нет, этого не может быть, прежде со мной такого никогда не случалось!

Послышался скрип поднимающегося лифта, и это решило дело. Я толкнула входную дверь, шагнула внутрь, пошарила рукой на стене в поисках выключателя, зажгла свет и застыла на пороге.

Все, что сегодня утром висело в прихожей, теперь валялась на полу в ужасающем беспорядке. Вещи не просто снимали, их яростно срывали с крючков и в бешенстве швыряли на пол. Не удивлюсь, если он (или это была она?) топтался по моей шубе, дубленке и курткам. Но кто, кто мог так надругаться над моим имуществом?

Я перевела взгляд на дверь, ведущую в единственную комнату моего скромного жилища. Она была распахнута, и взору открылась еще более страшная картина. На полу были разбросаны мои платья, юбки, колготки, нижнее белье, документы, книги… Нет, это какой-то кошмар! Какой мерзавец все это сотворил?

Я стояла в прихожей, как соляной столб, ничего не понимая. Хлопнули двери лифта, и на мое плечо опустилась тяжелая рука.

Глава 4

– Как ты меня напугал! – воскликнула я.

– Извини, я не собирался тебя пугать. А что за тайфун пронесся по твоей квартире, Таня? – Олег удивленно рассматривал пол, засыпанный вещами. – А-а, понял, понял, это называется «генеральная уборка».

– Издеваешься? – от злости я ткнула его кулаком в бок так, что он охнул. – Какая генеральная уборка в два часа ночи?

– Ну да, в два часа ночи в вечернем платье и туфлях на шпильках, – согласился он, окинув меня взглядом.

Я посмотрела на него в упор и тихо прошипела:

– Кстати! А что ты тут делаешь?

Он не отвел взгляд. Синие глаза смотрели на меня, как всегда, немного насмешливо.

– Как – что? Ты же сама пригласила меня.

– Что-то не припоминаю.

– И потом, тут мои вещи, если ты не забыла. Я забрал их из камеры хранения.

– Уж не знаю, можно ли тебе доверять, – пробормотала я.

– А тебе, Таня? Тебе доверять можно? Ты улизнула от Жучкина и бросила меня там. И даже не предупредила.

– Бедный маленький мальчик! Его бросили в лесу, в чужом городе, совсем одного… Я просила секретаря передать тебе. Он не сказал?

– Сказал. Мне пришлось самому оттуда выбираться.

– Пешком что ли шел? – съехидничала я. – И к двум часам ночи дошел.

– Ну почему пешком, на автобусе. Только когда я приехал, тебя не было.

– Во сколько ты приехал?

– Точно не помню. Наверное, часов в десять. Было уже совсем темно.

– А дверь? Дверь была заперта?

– Да.

– Ты уверен?

– Конечно. Я проверил.

– Пнул ногой?

– Слегка. Она не открылась. Была заперта.

– Бедная моя дверь, – вздохнула я и стала собирать вещи с пола и заталкивать их в шкаф. Ладно, разберу завтра, не ночью же этим заниматься! – А теперь еще и ограбление…

– Я помогу, – сказал Олег, наклоняясь. – Отсюда что-то унесли? Симпатичные трусики.

– Дай сюда, – я выхватила из его рук свои парадные трусики и прочие тряпки, которые он успел сгрести с пола. – Лучше повесь в прихожей все, что там валяется. На плечики. Эта скотина оборвала вешалки.

– Тогда уж сразу в шкаф, – возразил Олег. – Зима давно кончилась, Таня. Так что же они унесли?

– Понятия не имею, – я заглянула в шкатулку, стоявшую на третьей полке в шкафу. Надо же, грабителя не прельстили мои побрякушки, даже золотая цепочка и колечко с бриллиантом на месте! Может, впопыхах он просто не заметил шкатулку с сокровищами, прикрытую банным полотенцем?

Олег, руки которого были заняты шубой, заглянул через мое плечо, и я захлопнула крышку.

– Похоже, что у тебя что-то искали, – сказал Олег, аккуратно расправляя норку на плечиках и любуясь своей работой. – Причем целенаправленно. Может, какую-то важную бумагу?

– Нет у меня никаких важных бумаг, кроме паспорта. Но он у меня в сумочке, к счастью. И все остальное здесь, – сообщила я, вытаскивая из-под сваленных на пол подушек свое свидетельство о рождении и диплом об образовании.

– Странно, очень странно. За чем-то они все же приходили!

– Ладно, подумаю об этом завтра на досуге, когда в голове прояснится. А кстати, где ты-то сам был, когда ушел отсюда в десять часов?

Он посмотрел на меня с обезоруживающей улыбкой:

– Да шатался по городу. Достопримечательности ваши изучал. Потом сидел в баре. Пока не выгнали. Думал уже, что придется ночевать на вокзале. А потом решил вернуться сюда и увидел свет в твоем окне.

– Ясно, – рассеянно произнесла я, обводя глазами комнату, которая приобрела вполне приличный вид. – Вроде все. Спасибо за помощь.

– Да не за что, всегда рад помочь, – он подошел ко мне совсем близко, так, что я почувствовала на своем лице его дыхание, и посмотрел на меня своим загадочным синим взглядом. – А знаешь, Таня, ты очень красивая. Тебе кто-нибудь об этом говорил?

– Знаю, говорили, причем не один раз, – мне хотелось ответить резко и пренебрежительно, но почему-то не получилось. То ли от усталости, то ли это загадочный взгляд так подействовал.

Наверное, именно взгляд, потому что, когда Олег дотронулся губами до моих губ, я, помимо своей воли, потянулась к нему. Поцелуй был таким долгим, что у меня перехватило дыхание.

А в следующую минуту мы уже срывали друг с друга одежду и бросали ее на пол.

* * *

Проснулась я поздно, когда нахальное солнце уже вовсю хозяйничало в комнате. Ощущение выхода из сна было приятным, но, повернувшись на бок, я обнаружила, что Олега рядом нет. Не было и его одежды, а моя, аккуратно сложенная, лежала на стуле. Я вскочила, накинула халат и бросилась на кухню, но нашла там только записку на столе: «Не захотел тебя будить, ты так сладко спала. Ушел по делам, когда вернусь, не знаю. Извини, но я взял второй ключ, он валялся в прихожей, в углу. Не хочется снова слоняться по городу до ночи и ждать, когда ты вернешься».

Наглец, подумала я и улыбнулась. В комнате я обнаружила фотокамеру – она лежала на видном месте, на столе у компьютера, – и сумку Олега за креслом. Я испытала сильное искушение порыться в ней, но после недолгих размышлений решила отложить это важное дело на потом. Сначала нужно составить план действий. Необходимо как можно быстрее вытащить Ниночку из цепких лап полиции!

Я принесла на кухню шариковую ручку, перевернула записку Олега на чистую сторону, поставила единичку, добавила к ней жирную точку и задумалась. Без кофе думалось плохо, я встала и сняла с полки джезву. В этот момент в дверь позвонили.

На пороге стоял серьезный юноша в очках. Он поздоровался, назвался следователем Ерошкиным Петром Ивановичем, в подтверждение чего поднял на уровень моих глаз удостоверение. Отлично, на ловца и зверь бежит, подумала я. Пригласила его на кухню выпить за компанию со мной чашечку кофе. Немного помявшись, гость согласился.

Пока я варила кофе на две порции, он задавал обычные вопросы: как зовут, год рождения, знакома ли я с потерпевшей Аделаидой Амвросиевной Белкиной.

Я рассказала про Аделаиду все, что знала, а знала я, надо сказать, немного. На пенсии, одинокая, часто болеет, особой старушечьей болтливостью, как ни странно, не отличается, иногда просит прихватить батон из магазина или корвалол из аптеки. Но не часто: для этого есть сотрудница социальной службы, которая приходит к Белкиной два раза в неделю. Бывала ли я у нее в квартире? Да, конечно.

– Вы знаете кого-нибудь из ее родственников? – поинтересовался Ерошкин.

Я задумалась. Как-то раз Аделаида вскользь обмолвилась, что есть у нее племянница Валя, но этой Вали я и в глаза не видела. Я честно призналась:

– Трудно сказать, вроде бы племянница Валентина имеется, но я ее ни разу у Белкиной не видела. Да вы спросите Марью Семеновну с первого этажа, они с Белкиной подружки.

Две наши милые старушки частенько сплетничали, сидя рядышком на скамейке у подъезда.

– Обязательно спрошу, – заверил Ерошкин, – только позже. Петрова сейчас в больнице лежит. Значит, ни телефона, ни адреса этой Валентины вы не знаете?

Я покачала головой. А ведь и в самом деле: нужно раздобыть адресок племянницы Белкиной и пообщаться с ней. Что, если это она убила тетушку? И мотив подходящий – наследство в виде квартиры. Это вам не пенсию бабушкину стырить! Нет, я непременно должна найти Валю и выудить из нее как можно больше информации!

– Скажите, Татьяна… – Ерошкин заглянул в свои бумаги, чтобы уточнить мое отчество, а потом решил – и без лишних церемоний обойдется. – Скажите, Татьяна, а Нину Эдуардовну Петрушину вы знаете?

– Знаю, – вздохнула я. – Это медсестра, которая делала Белкиной уколы. Я сама привела Нину к Аделаиде Амвросиевне.

Следователь оживился:

– Значит, Петрушина – ваша знакомая? А вчера вы видели ее?

– Нет.

– Она к вам вчера не заходила?

– Нет. Зато ко мне заходила очень странная девушка.

И я поведала Ерошкину историю о загадочной блондинке, явившейся ко мне с визитом и обвинениями, на самом деле оказавшимися грязными инсинуациями.

– Это очень странно. Я потом спускалась вниз к соседке, которую якобы залила, и та мне сообщила, что этой девушки она не знает и никакой племянницы у нее нет. Да вы сами можете у Марины Васильевны спросить.

– Спрошу, – согласился Ерошкин.

– И знаете, что я думаю, Петр… – я сделала паузу, пытаясь вспомнить отчество юноши.

– Иванович, – любезно подсказал он. – И что же вы думаете?

– Так вот, Петр Иванович, я думаю, что Нины вчера тут не было. А была эта девушка.

Я наконец-то поняла, что показалось мне странным в той девице. Она была очень похожа на Нину, только ростом чуть пониже. Та же прическа, такой же цвет губной помады и одежда похожая. Помнится, однажды я видела на Ниночке голубую толстовку с дурацкой английской надписью на спине. И как же это я сразу не догадалась! Конечно, я бы ни за что не спутала Нину с той девушкой, но это я, которая ее хорошо знает. А те, кто видел Ниночку раз-другой мельком, могли и ошибиться. Была и еще какая-то мелочь, бросившаяся тогда мне в глаза. Но эта мелочь сидела так глубоко в подсознании, что память, как я ее ни напрягала, не могла вытащить ее на поверхность.

Все это я и выложила следователю. Но он мою версию воспринял скептически:

– Да, спутать могли. Хотя это, конечно, звучит надуманно.

– Значит, вы мне не верите. Думаете, что я все придумала? Чтобы спасти свою знакомую?

– Ну почему не верю, верю. Приходила к вам какая-то девушка, может, что-то перепутала. Или…

Ерошкин хотел еще что-то добавить, но передумал, но я и так поняла: «Или вы, Таня Иванова, что-то перепутали, но что с вас, дамочка, взять?» Именно это я прочла в его взгляде.

Все мне с тобой ясно, милейший следователь Петя Ерошкин. Зачем искать какую-то таинственную девушку, тратить силы и время, когда есть Нина? Права Наталья Сергеевна, ох, как права! Не будут они париться, разыскивать новых претендентов на роль подозреваемого, если можно упечь за решетку бедную безответную Ниночку. Алиби у нее нет, к Белкиной она ходила, все это знают. Зарплата у нее маленькая, а так хочется красиво одеться! Вот и грохнула бабулю, чтобы прикарманить ее денежки и побрякушки.

А чего ты ждала, Таня? Упечь невиновного на нары – это в стиле нашей родной полиции.

Ерошкин как будто прочел мои нелестные мысли. С плохо скрываемым сарказмом он сказал:

– Вы не все знаете, Татьяна. Есть еще одна деталь, и она свидетельствует о виновности вашей знакомой.

– И что же это за деталь?

– Шарфик со следами крови потерпевшей. Петрушина оставила его на месте преступления.

– Может, это вовсе не ее шарфик. Уверена, что в таких шарфиках половина Тарасова ходит. Вот если бы Нина одевалась у французских кутюрье… Или привозила наряды из Милана… Тогда другое дело. Но она девушка небогатая и покупает одежду там, где и все остальные.

– Ошибаетесь, – возразил следователь Петя. – Такие шарфики не продаются в наших магазинах. Мать подозреваемой купила его в Болгарии дочке в подарок. Она сразу его узнала, как только мы ей его показали. Кстати, на шарфике есть маленький тканый ярлычок с информацией о том, где эта вещь произведена.

Ни о каком шарфике Наталья Сергеевна мне ничего не говорила. А в Болгарии она действительно была: два года назад возила в Пловдив учеников на олимпиаду по математике. Я спросила:

– Когда вы ей показывали этот шарфик?

– Сегодня утром, после того как эксперты определили, чья это кровь. И потом, не забывайте про такую вещь, как потожировые следы. Шарф однозначно принадлежит подозреваемой, так что можете не сомневаться.

Я потерянно молчала. Если Нина не приходила вчера к Аделаиде, то как в квартиру Белкиной попал этот шарф? Внезапно меня осенило:

– А что если Нина оставила его не вчера – раньше, два дня назад или три?

– Вы забыли про кровь. Она, кстати, была совсем свежей.

Нет, все равно что-то тут не вяжется. Такая явная улика – шарф, привезенный из-за границы, да еще и со следами крови! Как ни глупа Ниночка, даже она не бросила бы на месте преступления свой шарфик, предварительно запачкав его кровью жертвы. Но разве можно вдолбить это в голову Ерошкина? Для него ход моей мысли – не аргумент.

Следователь тем временем допил свой кофе и встал:

– Спасибо за кофе. Можно вас еще кое о чем попросить?

– О чем же?

– Вас не затруднит пройти со мной в квартиру Белкиной? Посмотреть, что пропало.

– Конечно, не затруднит, – обрадовалась я. – Всегда рада оказать помощь нашей славной полиции.

Об этом я и мечтала! Теперь не придется нарушать закон и возиться с отмычками, чтобы вскрыть квартиру погибшей. Посещение места преступления было первым пунктом моего плана, составлению которого помешал визит Ерошкина. Может, мне удастся обнаружить какие-нибудь доказательства невиновности Ниночки?

Услышав про «нашу славную полицию», Ерошкин с подозрением покосился на меня. Он вынул из кармана ключ, открыл дверь и пропустил меня вперед.

Воздух в квартире покойной был спертым, пахло старой одеждой и лекарствами. Подушка в белой наволочке, лежавшая на кровати, была покрыта бурыми пятнами.

– Как ее убили? – спросила я.

– Ударили по голове хрустальной вазой. Но сначала вкололи лошадиную дозу клофелина. Но, если б ей не раскроили череп вазой, это ничего бы уже не изменило. Патологоанатом, проводивший вскрытие, говорит, что такая доза клофелина однозначно убила бы ее. Такого не выдержало бы даже здоровое сердце, что уж там говорить про пожилую женщину.

– Не понимаю, – пробормотала я.

– Чего не понимаете?

– Зачем убийце понадобилось бить ее по голове вазой? После лошадиной дозы клофелина?

– Возможно, убийца спешил, – сказал Ерошкин и тут же поправился: – Спешила. Не хватило терпения ждать, пока бабушка уснет. Не терпелось поскорее приступить к поискам ценностей. А может, Белкина чем-то убийцу разозлила.

Это Аделаида могла. Она была очень несдержанна на язык и, как большинство пожилых людей, любила поучать молодежь. Вот только Нина не отличалась вспыльчивостью. Да, туповатая, да, легкомысленная, да, влюбчивая. Но не злая, не гневливая, не раздражительная. Нрав у нее был мягкий, характер уживчивый. Не стала бы она бить старушку по голове хрустальной вазой. И клофелином травить не стала бы.

– Не беспокойтесь, Татьяна, мы все выясним, – прервал мои мысли следователь. – Посмотрите, пожалуйста, вы когда-нибудь видели эту шкатулку?

Ерошкин показал мне раскрытую лакированную шкатулку, расписанную яркими цветами. Она была почти пустой. Внутри лежала цепочка из белого металла с православным крестиком и кольцо с выгравированной надписью: «Спаси и сохрани». В углу болталась розовая пуговица с блестящим камушком в серединке.

– Никогда этой шкатулки у Белкиной не видела. Но ведь нас с ней не связывали настолько близкие отношения, чтобы…

– А какие-нибудь украшения вы на ней видели? – перебил меня Ерошкин.

Я задумалась.

– Видела. Сережки с кирпичного цвета камушками. Да, точно! Она еще сказала, что это агаты. Старинные, достались ей от матушки. Кольцо еще было.

– Это? – спросил следователь, указывая взглядом на шкатулку.

– Нет, золотое, массивное, с большим красным камнем. Типа рубина. И другое кольцо, поменьше, с жемчужиной. Да, точно, и такие же серьги один раз на ней видела. Еще цепочку видела, но не эту, а золотую. Она всегда у нее на шее была.

– Значит, были у бабушки украшения, были, – радостно закивал Ерошкин. – А сейчас нет.

– А на ней, когда ее нашли, что-нибудь было?

– На трупе-то? Ничего. Абсолютно ничего. Только наручные часы в кармане халата и заколка. Может, еще что-нибудь пропало? Посмотрите внимательно, Татьяна.

Я оглядела комнату. У стены стоял старый трельяж с зеркалом, перед которым выстроились фарфоровые фигурки. Коричневая собачка с отбитым хвостиком, медвежонок с бочонком меда, красавица в русском костюме с выщербленным локтем – все это, вероятно, имело какую-то ценность для любителей фарфора советского периода. Но убийцу они не заинтересовали. Белый ангелок с умильным детским личиком – а это уже современный ширпотреб, такие фигурки продают на каждом углу. Наверное, подружка Марья Семеновна подарила его Аделаиде на 8 Марта. Или на Новый год. Пыльная фарфоровая конфетница, разукрашенная аляповатыми цветочками, наполненная разной мелочевкой. Ничего интересного: булавки, медные монетки, сломанная перламутровая заколка, помада, крошечный флакончик из-под духов, старые ключи. Все это и раньше тут было. Я отошла от зеркала и посмотрела на стену. Вот оно!

– Вот там висела картина! – я указала пальцем в темное прямоугольное пятно. Вокруг прямоугольника светлели выгоревшие обои. – А теперь ее нет. Но кому могла понадобиться копия «Алёнушки» Васнецова?

– Эта? – спросил Ерошкин, доставая из-за шкафа картину и поворачивая ее холстом ко мне. Аленушка печально смотрела на темную воду с застывшими на ней листочками.

– Да, она. Это вы ее сняли со стены?

– Нет. Она тут и стояла.

Значит, ее сняли убийцы. Но зачем? Даже младенцу понятно, что это копия. Оригинал висит в Третьяковке под надежной охраной. Может, искали бриллианты? Неужели скромная старушка Белкина на самом деле была подпольным миллионером? Нет, не думаю, что Аделаида прятала камушки в раме. Может быть, она сама убрала картину за шкаф, потому что «Аленушка» ей надоела?

– Значит, больше ничего не пропало? – подытожил нашу беседу следователь и аккуратно поставил картину на прежнее место, между шкафом и стулом.

Я пожала плечами:

– Откуда мне знать? Я не часто здесь бывала. Вам лучше спросить Петрову. Или племянницу Валентину.

– Спросим. Ну что ж, спасибо и на том.

Ерошкин направился к двери, я потопала следом. Проходя мимо старого, захватанного пальцами телефонного аппарата, стоявшего на тумбочке у кресла, я приостановилась. На обоях, прямо над телефоном, карандашом было нацарапано несколько шестизначных номеров с приписками: «Земляникина, врач», «электрик», «Валя». Земляникину с электриком я проигнорировала, а Валю постаралась запомнить. Скорей всего, это и есть та самая племянница. Вот так удача!

Прощаясь со следователем, я задала ему вопрос:

– А шприц, которым делали укол, и ампулу из-под клофелина ваши люди нашли?

– Да, они валялись на полу.

– А вам не кажется это странным?

Ерошкин только плечами пожал.

– Отпечатки пальцев убийца тщательно стерла, – буркнул он.

Но зачем было оставлять ампулу и использованный шприц на месте преступления? Тратить время, стирать с них отпечатки? А не проще ли было сунуть это в карман, а потом выбросить где-нибудь подальше от дома? Мусорных баков в городе сколько угодно, никто не станет в них рыться в поисках улик.

Память на цифры у меня хорошая, и все же дома я сразу же записала номер Валиного телефона в блокнот. Нужно сегодня же позвонить ей и договориться о встрече. Но это чуть позже, а сначала – кофе и кости. А потом звонок Кире. Без его помощи мне не обойтись.

Выпив кофе с парой бутербродов, я достала кости и высыпала их на стол. Выпало 3+21+25: «Вы займетесь благородной работой, даже если она будет незаметна для окружающих». Значит, я на верном пути. И я набрала номер Кирьянова.

Глава 5

Володька был явно не в духе. Или сильно занят. А может, и то и другое сразу.

– Как дела, Иванова? – кисло спросил Киря, и я догадалась, что в его кабинете кто-то есть. – Опять идешь по следу? Только не говори, что звонишь, чтобы поздравить меня с праздником.

В трубке раздался короткий хрюкающий смешок, и я на всякий случай покосилась на календарь с лошадиной мордой, висевший на стене. Майские праздники благополучно завершились; день российской полиции, бывшей милиции, – слякотной осенью, а Кирин день рождения и того позже – зимой. Так что поздравлять его было не с чем. Но я на всякий случай сказала:

– А вот на это даже не надейся, Володька!

– Ладно, давай, не тяни резину, говори, что нужно. Извини, но я сейчас занят по горло. Весь в заботах, даже кофе хлебнуть некогда.

Мой давний друг, подполковник Владимир Сергеевич Кирьянов, всегда занят и всегда по горло. Но это вовсе не причина, чтобы отказать старинной приятельнице в помощи.

Кофе? А ведь это отличная идея, Кирьянов! Озвучить свою просьбу по телефону я не могу. Как вживую вижу твое возмущенное лицо и слышу вопли: «Нет, Таня, нет! Этого я сделать не могу, при всей своей любви к тебе, золотая ты моя!»

– Володь, ты только скажи, когда там у тебя промежуток в заботах намечается, я подъеду и угощу тебя кофе. Знаю одно заведение недалеко от вас, там подают роскошный кофе. Заодно и поговорим.

– Я и сам знаю это заведение, Иванова, и сам могу тебя угостить, – хмыкнул Киря. – Ну, да ладно, от тебя не отвяжешься. Давай подгребай к часу, прямо в «Жирафу». Принесешь бумаги к двум часам, ясно?

– Какие еще бумаги, Володь? – удивилась я.

– Это я не тебе, Иванова. Но имей в виду, у тебя будет всего полчаса. Это уже тебе, Татьяна. Так что заранее составь свое ходатайство, четко и ясно. Желательно в письменном виде, – хохотнул он и отключился.

До часа была еще уйма времени, и я решила позвонить по номеру, нацарапанному Аделаидой на обоях. Как ни странно, на звонок ответили сразу.

– Валентина? – спросила я строгим голосом.

– Да, я, – ответили из трубки. – А вы кто?

– Я следователь прокуратуры Иванова Татьяна Александровна. Хотелось бы с вами сегодня встретиться, поговорить о вашей тете Аделаиде Амвросиевне Белкиной. Когда к вам можно подъехать?

– А чего ко мне подъезжать? – не слишком радостно сказала тетка на другом конце провода. – У меня уже была беседа со следователем.

– Да, из следственного комитета. А я из прокуратуры.

– Ладно, приходите, – без особого энтузиазма согласилась Валентина, – только я через десять минут ухожу на работу. Дома буду в восемь вечера.

– Хорошо, я приду в восемь. Скажите мне ваш адрес.

Валентину эта просьба не удивила, она не поинтересовалась, почему это следователь Иванова, знающая ее телефон, поленилась пробить по базе адрес. Женщина скороговоркой продиктовала свой адрес и попросила, чтобы я пришла не в восемь, а на десять-пятнадцать минут позже, чтобы она успела переодеться. Я согласилась, но про себя подумала: «Ага, как же! Чтоб ты успела как следует подготовиться к моему приходу, понадежнее спрятать улики и придумать какую-нибудь ложь! Не выйдет, милая! При допросе свидетелей и подозреваемых самое главное – эффект неожиданности».

Положив трубку на место, я стала собираться на встречу с Кирей.

В кафе я вошла ровно в 13.00, но Володьки, конечно же, там еще не было. Он появился только через пятнадцать минут, когда я уже приканчивала корзиночку с вишней и допивала кофе. Вместо приветствия Киря сказал:

– А ты все хорошеешь и хорошеешь, Танюха. Как это тебе удается?

Я в ответ только улыбнулась одной из самых ослепительных своих улыбок.

– Ну, говори, чего тебе принести, Иванова?

– Чашечку капучино, Кирьянов.

Через несколько минут Володька явился с подносом, заставленным кофейными чашками и тарелками со всевозможной выпечкой.

– Попробуй вот этот пирожок, Татьяна. Вкуснятина, язык проглотить можно.

– Не хочу. А за кофе спасибо.

– Ну, давай, высказывай свои пожелания, старуха.

– Ладно, ты ешь, Володь, а я пока буду вводить тебя в курс дела.

Киря кивнул, окинул жадным взором поднос, выбрал большой румяный пирожок и впился в него зубами.

Рот у него был все еще набит, когда я закончила свое печальное повествование:

– Ты, конечно же, понимаешь, что Нина никого не могла убить. Она не способна на убийство.

– Ошибаешься, Татьяна. На убийство способны все. Различие только в мотивах.

– Ну, это ты загнул, Володя, – хмыкнула я. – Мы вот с тобой хорошие люди, но при определенных условиях я не поручусь ни за одного из нас. Но на все сто процентов уверена: есть и те, кто…

– Нету, голубушка, нету, – перебил меня Киря. – Ладно, оставим теорию, перейдем к практике. Что ты от меня-то хочешь, Иванова?

– Я должна поговорить с Ниной. Я уверена, что докажу ее невиновность…

– Ну конечно, ты же самый лучший следователь, Иванова!

– Не перебивай меня, Кирьянов. Не буду хвастаться, но это действительно так. Я очень хороший следователь, но, чтобы доказать, что Нина не убивала, мне нужно с ней поговорить, задать несколько вопросов. И ты, Володя, должен организовать свидание с ней, и как можно скорее. Я должна увидеться с ней… ну, скажем, завтра.

Услышав эти слова, Володька чуть не подавился четвертым по счету пирожком.

– Ты с ума сошла, Иванова! Нет, вы послушайте ее, люди добрые, – шипел Киря, хотя никаких добрых людей, кроме нас, за нашим столиком не было. – О каком «завтра» ты говоришь, золотая моя? Это ж сдохнуть можно! Не то что завтра, а вообще организовать свидание с задержанным невероятно сложно, а ей «завтра» подавай! Даже мать к ней не пустят, а о тебе и говорить нечего. Нет и нет, даже и не проси!

– Володечка, милый, ну ты же все можешь, я знаю!

– Я не бог, – буркнул он.

– Но ты же знаток своего дела. Величайший ум вселенной. Самый лучший друг, – я уже не знала, как подлизаться к Кирьянову, чтобы он что-нибудь придумал ради спасения бедной Ниночки.

– Не надо мне льстить, Иванова. Зря стараешься. Вот если бы она была в СИЗО, тогда было бы о чем говорить.

– А адвокат? Ведь он имеет право на свидание.

– Но ты же не адвокат, Татьяна.

– А если я стану им?

– К завтрашнему дню?

– Ну да.

– Ты толкаешь меня на преступление, – он посмотрел на часы. – Но нет, это невозможно. Пора бежать, извини. Мне очень жаль, что не смог ничем тебе помочь, Таня.

Киря отодвинул стул, тяжело поднялся из-за стола, виновато покосился на меня и зашагал к выходу.

– Может, все-таки что-нибудь придумаешь, – с надеждой бросила я ему в спину.

Он не оглянулся, не знаю даже, услышал или нет. Но я не унывала: Киря не раз говорил, что ничего не может сделать, а потом что-нибудь да придумывал. Кирьянов и в самом деле один из величайших умов вселенной. После меня, конечно же.

Следующие три часа я провела с приятностью и пользой: ходила по магазинам. Домой приехала с кучей сумок, пакетов и пакетиков.

На этот раз никаких неприятных сюрпризов не было: дверь открылась сразу, все вещи, в том числе и Олегов фотоаппарат, лежали на своих местах. Олега еще не было.

Ровно в восемь я позвонила в дверь Валентины. Мне долго не открывали, но когда я уже собралась вызвать лифт, дверь чуть приоткрылась и женский голос спросил:

– Вам кого?

Я приложила к щели липовое удостоверением и четко произнесла:

– Следователь Татьяна Иванова.

Дверь распахнулась шире, и я увидела круглое лицо, обрамленное вытравленными кудряшками. Не давая хозяйке опомниться, я шагнула в квартиру и тоном, не терпящим возражений, произнесла:

– Вы Валентина?

Надо было бы добавить фамилию, но я ее, к сожалению, не знала.

Женщина кивнула. На вид ей было лет сорок – сорок пять. Одета она была в махровый халат, когда-то белый, а теперь серовато-желтый. И этот халат, и растрепанные светлые кудряшки, и выпуклые бледно-голубые глаза, испуганно на меня взиравшие, придавали Валентине какой-то овечий вид. Неужели она и впрямь прятала улики, когда я позвонила в дверь?

Я вошла в квартиру, быстро осмотрелась и решительно направилась к столу, стоявшему посреди комнаты. Села на стул, вынула из сумки блокнот, шариковую ручку и сказала:

– Позвольте ваш паспорт.

Валентина вышла из комнаты, а через минуту вернулась с паспортом, из которого я старательно переписала все данные.

Опасливо на меня поглядывая, она присела на краешек стула.

– Скажите, Валентина Эдуардовна, кем приходится вам Аделаида Амвросиевна Белкина?

– Теткой, – ответила она, глядя на меня, как кролик на удава. – Они с моей матерью были сестрами, но не родными, а по отцу. Матери у них были разные. Когда дед, Амвросий, овдовел, Аделаиде было десять. Он снова женился.

Она говорила торопливо и сбивчиво, как будто боялась, что ей не поверят.

– От кого вы узнали о смерти Белкиной? – спросила я.

– От следователя. Меня вызывали на опознание.

Ну что ж, зайдем с другой стороны.

– А где вы, Валентина Эдуардовна, были вчера утром?

Когда именно убили Белкину, я не знала, поэтому точное время опустила.

– До обеда я была дома.

– А кто может это подтвердить?

Валя растерянно заморгала:

– Не знаю. Я была дома одна.

– Когда вы в последний раз навещали свою тетю?

Она думала довольно долго, напряженно морща лоб.

– Кажется, в начале апреля. Или в конце марта. Может, в середине. Точно не помню.

– А почему с тех пор больше не приходили? Она ведь была очень пожилая и нуждалась в помощи родных.

Тут Валентину прорвало:

– А вы, вот вы видели мою тетку? Вы ее знали?

Я чуть было не сказала, что и знала, и видела, но вовремя вспомнила, что я следователь прокуратуры Татьяна Александровна Иванова, а не просто милая девушка Таня, соседка Аделаиды Белкиной.

– Вам легко спрашивать, вы не знали эту ведьму, прости меня господи! Два года назад, зимой, в самые морозы, у нас в доме полетело отопление, и я попросилась к ней пожить. Да лучше бы я тут мерзла! Вы не представляете, как Аделаида мучила меня, как она надо мной измывалась! Но я молчала. А куда было деваться? Я покупала для нее продукты на свои деньги, делала все, что ей хочется. Думаете, она хоть раз сказала мне спасибо? Нет, я слышала от этой капризной старухи одни только попреки и обвинения. «Ты, Валентина, дура! Ты, Валентина, лентяйка! Потому-то и мужа у тебя нет, кому ты нужна с такой рожей!» – Валя так похоже имитировала жесты и интонации голоса Белкиной, что я чуть не прыснула.

– А кто виноват, что я одна? Она и виновата, старая карга, – захныкала Валентина.

И тут я поняла, что сейчас Валя сама выложит мне мотив, и тогда доказать, что Нина Петрушина не убивала Аделаиду, станет делом плевым. Но Валя замолчала, и я осторожно спросила:

– И что же она сделала, ваша тетя?

Валя буркнула:

– Ну ладно, расскажу. Чтобы вы поняли всю подлость моей тетки.

Аделаида терпеть не могла свою младшую сестру, мать Валентины. Зато с зятем очень быстро нашла общий язык. Как ни странно, она имела на него огромное влияние, возможно, оттого, что в спорах всегда поддерживала его, а не собственную сестру. Когда пятнадцать лет назад мать Вали умерла, отец окончательно попал под пяту свояченицы.

– Слушай, что тетя тебе говорит, дочка. Она у нас женщина умная, плохого не посоветует, – учил Валю папаша.

Валя молча злилась, но ни отцу, ни тетке прямо не перечила, предпочитая поступать по-своему. Но однажды Белкина так грубо и нагло влезла в дела племянницы, что разрушила все ее надежды на светлое будущее. Впрочем, о том, что виной ее несчастий стала тетушка, девушка очень долго не догадывалась.

Уже в школе Валя страстно мечтала избавиться от назойливой родительской опеки. Единственным путем к свободе, как ей тогда казалось, было замужество, но с этим Валентине не повезло. Некрасивая, очень застенчивая, она не интересовала молодых людей. Никто не приглашал ее на свидания и не дарил ей цветов. Но однажды и в Валину скромную дверь постучалось счастье.

Счастье звалось Колей, работало оно электриком. Валин отец пригласил парня починить искрившую проводку. Стоило отцу или дочери включить в сеть два электроприбора одновременно, как пробки мгновенно вылетали и квартира погружалась в темноту.

Коля не был красавцем. Ему, как и Вале к тому времени, было уже за тридцать. Он был лысоват, отягощен пивным брюшком и язвой желудка. Но Валентине он приглянулся, возможно, потому, что стал первым мужчиной, одарившим ее комплиментом («Девушка, вы так хорошо улыбаетесь») и пригласившим на свидание. Сначала они пошли в кино, затем в кафе-мороженое. А потом Коля познакомил Валю с мамой. Хотя был он уже не первой молодости, как и многие другие российские холостяки, проживал в одной квартире с родительницей. В общем-то, Колю это устраивало: мама стирала его носки, гладила рубашки, жарила любимые котлеты. Но о женитьбе он все равно подумывал.

Валя маме не понравилась сразу. Справедливости ради следует сказать, что в целом мире не нашлось бы девушки, которая смогла бы очаровать Колину мамашу. Мама не хотела отдавать своего Коленьку, свою кровиночку, никому. Нет, в принципе, к девушкам она относилась хорошо, была с ними мила, если, конечно, они не строили матримониальных планов в отношении ее сына. Вообще-то она была не против его женитьбы, но рассматривала ее как нечто такое отдаленное, что об этом даже и говорить не стоило. Разумеется, когда-нибудь ее сынок женится, у него будут дети. Она не против. Но пусть это случится когда-нибудь потом.

Если Коля с кем-нибудь знакомился и (о, ужас!) осмеливался заговорить о женитьбе, с мамой случалась истерика, плавно переходящая в гипертонический криз или предынфарктное состояние.

Выслушивая очередной упрек врачихи «Скорой» в свой адрес, Коля на время покорялся судьбе. А через какое-то время, видя, что мама опять бодра и весела и опять жарит на кухне его любимые котлеты, бедняга снова начинал мечтать о любви и семье. Встречая новую девушку, думал: «Чем черт не шутит, а вдруг Оля (Аня, Марина, Наташа) понравится маме? Вдруг мама именно в ней почувствует родственную душу?» Но все опять завершалась вызовом «Скорой».

Однако с Валей все было не так. То ли он действительно в нее влюбился, то ли понял, глядя на себя в зеркало, что если не женится сейчас, то уже никогда не женится. Но как только мама завела свою любимую песню: «Она тебе не пара, сынок» – сын стукнул кулаком по столу и заявил, что они с Валей поженятся, даже если весь мир рухнет, и если мама будет против, он уйдет из дома, и они с Валей поселятся в шалаше на окраине Тарасова.

Мама поняла, что сын закусил удила, и на этот раз истерики не помогут. Она на время затаилась.

После недолгих раздумий мама решила поменять тактику. Когда она, стоя над сковородой со шкворчащими котлетами, соображала, как разрушить Колины планы и отвадить его от мерзкой девицы, в дверь позвонили.

Приход Валиной тетушки оказался как нельзя кстати. Мама окинула настороженным взором гостью, и в ее сердце затеплилась слабая надежда.

К знакомству с матерью жениха Белкина готовилась тщательно. Она догадалась, что фразами «Валя грязнуля» и «Валя лентяйка» тут не обойдешься.

– Я рада, что наша Валюша выходит замуж за вашего сына, – начала она медовым голосом и сразу же подметила, как хозяйку передернуло. – Это чудесно! Ваш сынок – славный мальчик. И мне, и Валиному папе он очень нравится. Единственное, что меня беспокоит, – это здоровье наших будущих внуков.

Колина мама смотрела на гостью вопросительно. Здоровье каких-то мифических внуков ее не волновало. До сегодняшнего дня ей даже в голову не приходило, что в ненавистном ей браке могут родиться какие-то дети.

– Даже не знаю, как об этом сказать, – потупила глаза Белкина. – Понимаете… Мы никому об этом не говорили. Но тут такое дело…

Колина мама в нетерпении заерзала на стуле:

– Не тяните, говорите. Так в чем дело?

– Только, пожалуйста, не говорите Валюше, а то у нее случится приступ. Мне больно об этом говорить. Валина мама, моя незабвенная, любимая младшая сестра, давно умерла, и я заменила девочке мать. Я в ответе за ее будущее, – Белкина возвела очи к потолку. – Мне очень хочется, чтобы племянница была счастлива. Но, понимаете, бедная девочка страдает шизофренией. Вялотекущей. В любой момент у нее может случиться обострение. Так говорят врачи. Поэтому-то я и заговорила о детях. В этом браке не должно быть детей.

Аделаиде Амвросиевне хотелось добавить, что этого брака вообще быть не должно, но она боялась перегнуть палку.

Колина мама изо всех сил пыталась принять сочувственный вид, хотя душа ее ликовала. Она воскликнула:

– Боже, как не повезло! А ведь мне ваша Валюша так нравится, так нравится! Вот горе-то какое! И давно это у нее?

– С тринадцати лет. Вы не представляете, что нам с Валиным папой приходится переживать, когда у девочки случается приступ. Несчастная моя сестра, это болезнь дочери свела ее в могилу. Я так любила свою бедную сестру! – Аделаида достала из сумки носовой платок и приложила его к сухим глазам.

Колина мама была готова плакать от счастья. Теперь ее сыну не отвертеться. Как бы он ни относился к Вале, не станет же он жениться на шизофреничке! А если и захочет, любящая мамочка легко убедит его в том, что совершить такую глупость может только полный идиот.

На следующий день Коля к Вале не пришел, хотя и обещал. И не позвонил. Валя сама ему позвонила, но трубку взяла мама, которая ответила, что сына дома нет, а когда будет – неизвестно. Передать, чтобы он Вале перезвонил? Да, милая, обязательно передам.

Валя звонила любимому еще несколько раз, но трубку всегда брала мама и всегда говорила одни и те же слова: «Коленьки нет дома, когда вернется – не знаю». Мобильных в те времена еще не было, так что поймать бывшего жениха врасплох шансов у Валентины не было.

Однажды брошенная невеста приехала к Коле домой, чтобы поговорить. Если он ее больше не любит, пусть прямо об этом скажет. Однако бывшего жениха она так и не увидела: дальше порога мамаша ее не пустила. Валя не понимала, почему он так с ней поступил. Она бы поняла (во всяком случае, ей тогда казалось, что поняла бы), если бы он честно ей признался: «Прости, полюбил другую». Но исчезнуть вот так, без всяких объяснений…

Поведав мне эту историю, женщина умолкла. Я посмотрела на нее с жалостью. Бедная наивная овечка! Именно так эти коварные мужчины и исчезают из нашей жизни: без объяснений и последнего «прости». Они просто боятся скандалов и обвинений. Хотя маминого сыночка Колю понять можно: мало у кого из мужчин хватит смелости сказать девушке, что жизнь с ней невозможна из-за ее душевной болезни.

Я сказала:

– Очень вам сочувствую. Но откуда вы узнали, что ваши отношения с Николаем разрушила тетя?

Валентина горько вздохнула:

– Отец рассказал незадолго до смерти. Он был тяжело болен и, наверное, решил облегчить душу, повиниться передо мной. Жалел, что поддержал тетку. Она напела ему, что Коля мне не пара. Зачем мне муж – простой электрик без высшего образования. Наврала, что он из семьи алкоголиков, и папа испугался. Он всегда Аделаиду слушал и верил ей. Он плакал, говорил, что я остаюсь совсем одна. Он добрый был, мой папа. Это тетка все испортила!

Валины глаза гневно сверкнули.

Оказывается, Аделаида была та еще штучка! А у тихони Валентины был повод ненавидеть тетку. Ну чем не мотив для убийства?

– А когда вы узнали об этом? – осторожно спросила я.

– О том, что тетка побывала у Колиной матери? Где-то за неделю до папиной смерти. Папы не стало три года назад.

Что же это получается: Валентина знала о подлом поступке тетки три года, но убила ее только сейчас? Неужели она хранила ненависть в душе в течение трех лет, а потом пришла и стукнула собственную тетю вазой по голове? Неужели можно три года ненавидеть человека, но общаться с ним, а затем прийти и убить? Может, ненависть внезапно выплеснулась, переполнив душу, когда в нее упала какая-то последняя капля?

Но даже если и так, тебе, Таня, придется доказывать виновность племянницы Белкиной. А это очень и очень не просто, ведь следов на месте преступления она не оставила. Могла ли эта тихоня, скромная серая мышка так тщательно все продумать и не оставить в квартире никаких следов? Или я все же ошибаюсь, иду по неверному следу?

– Значит, вы узнали о визите тетки к матери Николая примерно три года назад, – уточнила я. – И вы свою родственницу простили?

– Простила, – подтвердила Валя. – А куда ж деваться? Она моя тетя.

– А почему вы перестали к ней приходить с конца марта?

– Она сама меня выгнала. И велела больше не приходить.

– Почему?

Валентина еле заметно вздрогнула и сказала:

– Понятия не имею. Была не в духе, говорила гадости, я возмутилась, и она меня прогнала.

Было ясно, что она врет. Что-то произошло между теткой и племянницей.

– Это все вопросы? – спросила Валентина. – Я очень устала на работе.

– Еще парочка вопросов, и я вас покину. У вашей тети были какие-то ценности? Дорогие украшения, предметы искусства, картины известных художников?

Говоря это, я пыталась поймать Валин взгляд, почувствовать какой-нибудь неуловимый сигнал, но она сидела, ссутулившись и опустив глаза к полу. И все же я увидела, как чуть заметно вздрогнули ее поникшие плечи. Уже теплее, молодец, Таня!

– Да ничего такого у нее не было. Так, золотые украшения, ширпотреб.

Я вспомнила про старинные серьги с агатами, доставшиеся Аделаиде от матери. Нет, Валентина явно что-то скрывает. Эх, если б у меня была возможность обыскать ее квартиру!

А ведь это мысль! Что, если прийти сюда, когда хозяйка на работе, и пошарить по укромным уголкам? Наверняка найдется что-нибудь интересное.

Я спросила:

– Скажите, а у вашей тети есть другие родственники, кроме вас?

Немного подумав, Валентина ответила:

– Был у нее двоюродный брат по матери, я ведь говорила, что матери у моей мамы и Аделаиды были разные. Жил с семьей где-то на севере. В Сибири, что ли. Но он давно умер.

– Может, у него остались дети?

– Погодите-ка, – Валентина встала и вышла из комнаты.

Через минуту она вернулась с альбомом в красном плюшевом переплете. Открыла его, но, прежде чем дать мне, быстро вынула маленький картонный прямоугольник – фотографию – и сунула под диванную подушку. А потом опасливо покосилась на меня, пытаясь понять, заметила ли я эти манипуляции. Но я успела отвести взгляд в сторону и принялась рассматривать металлическую вазочку, покрытую причудливым орнаментом, в шкафу за стеклом. Нет, определенно я должна вернуться в эту квартиру, когда ее хозяйки не будет дома!

– Вот, это ее брат, – Валентина осторожно вытащила фотографию из уголков и перевернула на другую сторону, показывая мне косую размашистую надпись: «Адочке от брата. 1996 г.». Она ее маме приносила показать, да оставила тут и больше про нее не вспоминала.

Снимок был сделан в квартире. На диване, на фоне ковра с причудливыми, узорами сидели четверо: мужчина средних лет с усталыми глазами, довольно приятная женщина, старательно улыбавшаяся в объектив, и двое детей – худенький мальчик лет двенадцати и щекастый младенец в розовом платьице и с белым пышным бантом, непонятно как державшимся на почти лысой круглой головке. Девочка сидела на коленях у матери.

– Значит, брат вашей тети умер?

– Да, – подтвердила Валя, – где-то в конце девяностых разбился на машине вместе с женой.

– А дети?

– Детей с ними не было, слава богу.

Значит, дети остались живы, и теперь они уже взрослые. И могут претендовать на Аделаидину квартиру. А что, если это вовсе не Валентина убила свою тетку? Я хотела спросить ее, не знает ли она что-то об этих детях, но тут позвонил Киря:

– Ну, Иванова, пляши! Завтра в два у тебя свидание. Догадайся с кем.

– Уже догадалась. Вся сияю от счастья.

– Заедешь ко мне за документом. Ну, ты поняла, о чем я, везучая ты моя?

– Все поняла, начальник. Спасибо тебе огромное, ты настоящий друг.

– Спасибом не отделаешься, и не мечтай.

– Да-да, за мной должок, Володя.

Судя по эзоповой речи, Киря звонит с работы и боится сболтнуть лишнее. Остерегается чужих ушей даже когда один в кабинете и рядом не трется кто-то из подчиненных. И я его понимаю: если кто-нибудь узнает, что он собирается на время одолжить мне адвокатские корочки, ему не поздоровится. Спасибо тебе, заботливый ты мой!

А жизнь-то налаживается, Танюша! Очень довольная, я распрощалась с Валентиной и поехала домой.

Жизнь определенно налаживалась. Дома меня ждал романтический ужин при свечах и фантастическая, безумная ночь. Все мои подруги сдохли бы от зависти.

Глава 6

Дверь за мной с грохотом захлопнулась, в замке заскрежетал ключ.

Ниночка смотрела на меня расширившимися глазами, губы ее дрожали. Но не успела она и рта открыть, как я твердым тоном объявила:

– Здравствуй, Нина, я твой адвокат, меня зовут Татьяна Александровна. Понятно?

Она кивнула, сглотнула слюну и перевела глаза на окрашенную в темно-зеленый цвет стену, по которой змеилась тонкая трещина.

Выглядела девчонка ужасно. Со щек пропал румянец, глаза покраснели и опухли от слез, волосы выглядели так, словно их уже месяц не касалась расческа. Похоже, она даже не понимает, почему оказалась в этом ужасном месте.

– Постарайся вспомнить все, даже мелочи. Позавчера ты была у Аделаиды Амвросиевны?

– Нет, я же уже рассказывала.

– А теперь расскажи мне. Почему ты к ней не поехала? Вы же договаривались?

– Да. Но я ей утром позвонила сказать, что не смогу, но она не взяла трубку. Может, в туалете была. Или выходила куда. Я хотела потом еще раз позвонить, через полчаса.

– И что? Позвонила?

Не поднимая на меня глаз, Ниночка поводила указательным пальцем по столу и уныло произнесла:

– Я забыла.

– А она тебе не звонила? У нее ведь есть твой номер?

– Да, есть. Но она мне не звонила.

– А почему ты отменила свой визит? Ведь тебе нужно было сделать Белкиной укол. Разве можно было пропускать?

– Один день можно, ничего бы с ней не сделалось. А у меня же свидание!

– С кем?

– С Ромой.

Ну конечно, свидание для молодой девушки важнее, чем какой-то там укол, который нужно делать старой больной женщине!

– И что, свидание нельзя было отложить до вечера?

– Нет. Рома сказал, что вечером уезжает в командировку, надолго, и хотел весь день провести со мной. Я так обрадовалась! Мы ведь не часто с ним встречались, он все время был сильно занят.

– Тебе очень нравится Рома?

– Да, он классный. Красивый. Веселый. Он очень хороший.

– Значит, веселый и хороший. А когда ты ему позвонила, чтоб он подтвердил твое алиби, он не ответил.

– Нет, просто телефон его был отключен. Он ведь уехал.

Резонно. Уехал и телефон отключил, чтоб не тратиться на роуминг.

– А где он работает?

– Не знаю, – вздохнула Нина.

– Сколько ему лет?

Она пожала плечами и посмотрела на меня испуганно.

– И где живет, не знаешь. И фамилию его не знаешь. Сколько времени ты с ним встречаешься?

– Две недели.

– И за две недели ты узнала о нем только то, что его зовут Рома?

Ниночка посмотрела на меня виновато и промолчала. Я потихоньку начала злиться:

– Может, он и не Рома вовсе? Может, он Вася или Петя?

Тут она заплакала, и мне пришлось ее утешать. Носового платка у нее не было, и я отдала свой. Ну что за глупая девчонка – встречаться с парнем целых две недели и даже не поинтересоваться, где он живет, где работает, кто его родители! Не факт, что он бы ей все это выложил, но ведь она даже не пыталась узнать. Все это я хотела ей сказать, но прикусила язык, вспомнив, что вчера провела чудесную ночь с мужчиной, о котором не знаю ровным счетом ничего, кроме того, что его зовут Олег.

– Ну, хорошо. Значит, ты целый день провела с Ромой. И чем же вы занимались?

Шмыгая носом и всхлипывая, Ниночка начала перечислять. Сначала они катались на его машине…

– Номер или хотя бы марку можешь назвать? – вставила я.

Она мотнула головой и назвала только цвет автомобиля – белый. Да, не густо. Прямо призрак, а не юноша!

Потом они приехали на машине в лес и там долго гуляли. Искали ландыши. Не нашли. Поехали в магазин, где Рома купил продукты и шампанское.

– Где этот магазин? – спросила я. – Как называется?

Нина не знала. Она вообще в магазин не заходила, видела его из окна автомобиля. Небольшой павильончик, обшитый белой вагонкой, у обочины дороги. Рома сказал, чтобы она подождала в машине, спросил лишь, какое Нина любит шампанское. Она ответила, что полусладкое. Да, еще рядом с магазином была остановка, но какие маршруты там проходят, Ниночка не знала.

– Район-то хоть какой, знаешь?

– Да. Трубный, – пискнула девушка. – Какая-то окраина.

Жаль, что она не зашла в магазин. Если бы мы его нашли, возможно, продавцы ее бы вспомнили. И тогда у Нины было бы алиби. Ну что ж, не будем отчаиваться, еще не все потеряно.

– Ну а потом куда вы поехали?

– Он привез меня в квартиру.

Я обрадовалась: значит, она все-таки побывала у него дома! Но Нина тут же пояснила, что квартира не Ромина, а какого-то его друга, в новостройке на той же окраине Трубного района. Дом почти не заселен, ремонт не закончен. Штукатурка, линолеум на полу, сантехника, на кухне плита. Газ не подключен, лифт не работает: на девятый этаж они поднимались пешком. Даже обоями стены еще не оклеены. Зато есть электричество. Из мебели – диван, две табуретки да стол.

– Адрес, конечно же, не знаешь, – пробормотала я.

Она кивнула, потом мотнула головой. В квартире они пили шампанское, ели бутерброды с копченой колбасой и шоколадные конфеты. А затем занимались любовью. А что было потом, она не помнит, потому что заснула и проснулась, когда было уже совсем темно. Точнее, она не сама проснулась, это Рома ее разбудил и попросил поторопиться, потому что ему нужно ехать на вокзал: у него поезд. У Нины раскалывалась голова, но она быстро собралась и вместе с Ромой спустилась вниз. Было уже совсем темно, фонари не горели, да и какие фонари возле новостройки? Одна грязь кругом.

Рома довез ее до дома, высадил и сразу же уехал на вокзал. На прощанье он коснулся ее щеки губами и сказал: «Ну, пока, рыбка моя, я тебе позвоню, когда вернусь из командировки». Нина пошла домой и легла в кровать, радуясь, что мама спит, а значит, не станет спрашивать, где это она шлялась до поздней ночи. Она долго не могла уснуть, то ли от возбуждения, то ли от того, что голова все не переставала болеть. Пришлось даже встать и выпить таблетку.

– Значит, он тебя называет «рыбка моя»? – спросила я.

Она удивленно на меня посмотрела и пояснила:

– Да, так он меня зовет, даже когда чем-то недоволен. Он очень ласковый.

Рыбка моя? Очень мило. Неужели парень подсыпал Ниночке что-то в шампанское? С чего бы это она так быстро отрубилась, а потом проснулась с дикой головной болью?

– Вы пили только шампанское? Может, еще что-то было? Коньяк, вино, водка?

– Нет, больше ничего не было.

– Одна бутылка была?

– Да.

– Как он выглядит, твой парень?

Нина улыбнулась мечтательно и принялась описывать Рому. Как я и ожидала, он оказался высоким красавцем. Вылитый Роберт Паттинсон, по мнению Ниночки. Только блондин, в отличие от кумира всех девушек планеты. Глаза? Глаза изумительные, карие.

– Может, у него особые приметы какие-нибудь есть? Ну, там, татуировка какая или шрам на видном месте.

Но ни татуировок, ни шрамов Нина у своего возлюбленного не приметила. А жаль. Высокого красивого парня, похожего на Роберта Паттинсона, мне придется искать до морковкина заговенья.

– Где ты с ним познакомилась? – с надеждой спросила я.

– На улице. Он сам ко мне подошел.

– Ты была с кем-то из подруг?

– Нет, одна. Шла с работы вечером, он подошел и сказал: «Девушка, давайте я вас провожу, такая темень вокруг».

А жаль! Лучше бы она познакомилась с ним в какой-нибудь компании. Тогда был бы шанс этого парня найти.

В замочной скважине заскрежетал ключ. Дверь открылась, и полицейский, который впустил меня сюда час назад, объявил, что наше время истекло. Прощаясь со мной, Ниночка изо всех сил старалась не заплакать.

Не успела я сесть в машину и завести двигатель, как в моей сумке заверещал мобильник. Звонила Ольга.

– Привет, Тань, ты сейчас где?

– В машине, домой еду. Ты уже вернулась из Москвы?

– Ага. Слушай, давай заворачивай ко мне, разговор есть.

Голос у нее был очень напряженный и как будто недовольный. С чего бы это? А-а, понятно: с Виталиком вышел облом. Не выпустила его из своих мягких лапок московская штучка. Или он сам не захотел возвращаться в Тарасов. Потому-то Ольга и злится.

Но я ошиблась. Нет, с Виталиком и в самом деле получился полный облом, но дело было не только в нем. Все оказалось гораздо неприятнее.

Я сидела в стильной Ольгиной кухне и смотрела, как она варит кофе. Судя по кислому виду и странным взглядам, которые она на меня время от времени бросала, настроение у нее было омерзительным. Так как она молчала, я решила начать разговор сама:

– Ты так неожиданно позвонила, Оля, что я только сейчас вспомнила про интервью. Твой диктофон у меня дома. И фотки тоже, и удостоверение твое. Есть еще список гостей, мне его дал секретарь Жучкина. Но знаешь, интервью вышло скомканным, так уж получилось. Но я думаю, ты и сама что-нибудь сочинишь.

Ольга только рукой махнула:

– Да какая теперь, блин, разница, Таня! Теперь меня уж точно с работы выгонят. Подвела ты меня под монастырь.

Я не верила своим ушам. Это я-то, девушка добрая и мягкосердечная, которая поддалась на Ольгины уговоры и поехала в логово олигарха, вместо того чтобы лететь в экзотический рай? Да если бы не Ольга, я бы сейчас лежала на теплом песочке у моря! Тянула бы через соломинку экзотический коктейль и радовалась жизни!

Я терялась в догадках.

– Не понимаю я тебя, Оль. В чем дело-то?

А дело было всего-навсего в том, что из дома Жучкина увели одну из его картин. И Ольгу, которая отдала мне свое журналистское удостоверение, вызвали в полицию для дачи показаний (конечно, не только одну ее вызывали, но от этого пилюля слаще не стала). И, дрожа как осиновый лист, она туда поехала. Не могла же она сказать: «Не было меня у Жучкина, это все Таня Иванова. Я одолжила ей свое журналистское удостоверение. Вот с Тани и спрашивайте, а я тут ни при чем». От ужаса она даже про своего драгоценного Виталика забыла.

– А что Виталик, Оль? – спросила я.

– Да ну его, козла! Думаешь, я его видела? Думаешь, поговорила с ним?

– А разве нет?

– Этот подлец, этот трус сбежал! Я его искала по всему издательству, бегала как… как… – она никак не могла подобрать подходящее слово, и я подсказала:

– Как мадам Грицацуева, да?

Ольга вытаращила на меня глазищи и с обидой произнесла:

– Почему Грицацуева, Тань? Разве я похожа на мадам Грицацуеву?!

– Вообще-то нет. Но ситуация похожая. Помнишь, как в фильме она за Бендером по редакции гонялась?

– Не помню и помнить не хочу, – отрезала Ольга. – Эта шкура…

– Бендер?

Ольга досадливо поморщилась:

– Да Виталик, черт возьми! Спрятался и прислал вместо себя свою гусыню. Видела бы ты ее! Не понимаю, как можно было польстится на такую?

– Да, Оль, я тоже не понимаю. Где ты и где эта гусыня, – поддакнула я, хотя гусыни той и в глаза не видела. – И что, так и не вышел Виталик с тобой поговорить?

– Больше не произноси при мне этого имени! Боже, какая же я дура! Зачем поехала? Лучше бы дома сидела да к Жучкину пошла. Теперь затаскают менты!

– Думаешь, если бы ты поехала к Жучкину, картину бы не украли?

Ольга только плечами пожала. Я спросила:

– А что ты сказала полицейским?

– Что я им могла сказать? Не знаю ничего. У Жучкина была, интервью брала, потом ушла. Кстати, они спрашивали про моего… то есть твоего фотографа. Откуда ты его взяла, этого парня?

– Сам прибился, – и я чуть было не выложила историю нашего с Олегом знакомства, но вовремя сообразила: незачем Ольге знать про балкон. – Приехал в командировку из Красноярска делать репортаж про открытие балетной школы имени Айседоры Дункан. Вот и познакомились.

– Он еще здесь, в Тарасове?

– Нет, сегодня утром укатил, то есть улетел в свой Красноярск. А что?

– Может, это он картину-то и увел?

– Ну-у, скажешь тоже! Это очень приличный парень, даже не сомневайся. На телевидении работает. И зачем она ему, картина? Нет, я уверена, что здесь наши, тарасовские, потрудились. А кстати, что за картина? Лошадь, поди, какая-нибудь?

Ольга минуту-другую думала, потом неуверенно произнесла:

– В ментуре говорили что-то про медиков. Я была в расстроенных чувствах и не совсем поняла.

– Медичи. Портрет герцога Медичи, – догадалась я, недоумевая, кому понадобилось такое плохонькое полотно.

– Наверное, так, – согласилась Оля. – Ты, значит, ее видела, картину? И как? Впечатляет?

– Да ерунда, смотреть не на что! Темная, маленькая. Мужик на лошади, даже и не подумаешь, что герцог.

– Ой, что теперь будет, Тань, что будет, – снова заныла Олечка.

– Да ничего не будет, – утешила я. – Я этого Медичи не брала, ты, по понятным причинам, тоже. Не переживай, обойдется. У Жучкина этих картин – как грязи. Небось не обеднеет. И потом, она наверняка застрахована. Поищут-поищут и успокоятся. Все нормально, никого не убили, не зарезали.

– Ты думаешь?

– Уверена на все сто. Так что забудь про Медичи, да и про Виталика тоже.

– Да пошел он…

– И правильно! Все они козлы! А я завтра заброшу тебе диктофон, корочки твои, список гостей и фотки. И начинай ваять статью со спокойной совестью. Ну, я поехала.

– Да зачем я буду тебя напрягать, я и сама могу к тебе заехать и все забрать. Сегодня.

Вот уж чего тебе делать не следует, так это заезжать ко мне домой! Не ровен час, на Олега наткнешься, которого я успела «отправить» в Сибирь.

Немного подумав, я сказала:

– Очень удачно получается, у меня как раз сегодня встреча назначена в твоих краях. Буду ехать мимо и заброшу все. Ты ведь вечером дома будешь?

– Ага. Сейчас вещи разберу, ванну приму и буду отдыхать.

– Вот и договорились. Буду подъезжать, позвоню.

От Ольги я поехала к Кире, чтобы отдать ему адвокатскую ксиву и рассказать, как прошла встреча с Ниночкой.

Володька сидел у себя в кабинете и что-то писал. Увидев меня, он улыбнулся во всю пасть, отложил ручку и произнес:

– Ну, как успехи?

Я хлопнула адвокатскими корочками по столу со словами:

– Спасибо тебе, Володя, ты очень помог нам. Но пока особенно похвастаться нечем.

Стараясь ничего не упустить, я пересказала Володьке свою беседу с Ниной.

– Вот если бы я могла повозить Нину по окраине Трубного района…

– А смысл, Таня? В магазин она не заходила. Ну, узнает местность, и что дальше?

– Может, машину кто-нибудь из прохожих вспомнит? Тарасов – не пустыня безлюдная.

– А номер? Петрушина твоя ни номера, ни марки назвать не может. На редкость бестолковая девчонка!

– Вовсе нет, – вступилась я за Ниночку. – Любая другая на ее месте тоже не обратила бы внимания на номер, да и марку автомобиля далеко не каждая девочка назовет, если не разбирается. Зачем ей? Она же не догадывалась, во что это выльется.

– Похоже, она и сейчас не догадывается, – проворчал Киря. – Не спорю, ты большая мастерица по разгадыванию головоломок, Танюха, но здесь…

– Буду искать парня, – решительно объявила я. – Думаю, в нем все дело. Уверена, что он подсыпал девушке в шампанское какую-то дрянь.

– Зачем? – скептически произнес Киря.

– Пока не знаю. Но узнаю непременно.

– Да, нелегко тебе будет этого мужика отыскать, если его главная примета – привычка говорить девушкам «Рыбка моя!». А может, ничего он не подсыпал?

– Может, и не подсыпал. Есть у меня еще одна ниточка, – сказала я, имея в виду Валентину, племянницу Аделаиды. – Параллельно буду двигаться и в этом направлении.

– Ну давай, звони, если что.

Я уже собралась встать и распрощаться с Володькой, но вспомнила про Ольгу с Виталиком и Жучкина с лошадьми и спросила:

– Как ты думаешь, Володь, где можно спрятать старинную картину?

– Если небольшую, да из рамы вынуть – то где угодно. Танька, ты взялась за два дела сразу? – Володька сделал круглые глаза. – Ну, мать, ты сильна! Или так деньги нужны? А-а, понял, понял: убийство затеяли, чтобы унести у старушки картину.

Я хмыкнула:

– Ну ты и загнул, Володька! Откуда у небогатой старушки могла быть старинная картина?

– Не скажи. У пожилой дамы может быть все что угодно. Вот моя бабушка, например, хранила старинную керосиновую лампу в жутких завитушках. Мать все пыталась ее выкинуть, а бабуля не давала. А потом оказалось, что лампа – тот еще раритет!

– Не было у Белкиной никаких раритетов. Из картин – только копия васнецовской «Аленушки». Кому она на фиг нужна? Я имею в виду совсем другую картину. И меня не нанимали ее искать. Эта картина очень старая и очень дорогая и наверняка застрахована. Сам понимаешь: ни один коллекционер, если он не сумасшедший, не станет тратиться на частного детектива, если картина застрахована.

– Но если у тебя в этом нет никакого интереса, то зачем ты спрашиваешь меня?

– Интерес есть у одной моей знакомой. Она случайно оказалась у Жучкина в тот день, когда ее украли. И теперь Ольгу подозревают. Не только ее, конечно, у Жучкина в тот день была целая толпа народа, и любой мог взять. Я бы на Ольгином месте даже и не думала об этом (подумаешь, к следователю вызвали!). Но она все равно переживает. Честнейшая журналистка – и вдруг картину стырила! Вот я и хочу помочь. Не мог бы ты узнать что-нибудь об этом деле?

– Значит, украли у Жучкина?

– Ага. Портрет герцога Медичи.

– Да нет проблем, Танька. Сегодня же узнаю и позвоню.

На этом мы с Кирей и распрощались. Он опять уткнулся в свои бумаги, а я поехала домой. Выпила кофе, уселась за компьютер и полезла в Интернет.

В первую очередь меня интересовало страхование картин. Если портрет Медичи застрахован, Ольге волноваться не о чем. Жучина получит свою страховку, потрет руки и забудет о герцоге с толстыми губами и негритянскими кудряшками. Во всяком случае, я сильно на это надеялась.

Оказалось, что надеялась напрасно. Примерно через пятнадцать минут блуждания по Всемирной паутине я узнала следующее.

На западе страхование картин – дело такое же привычное, как у нас, например, страхование машин. Единственный не застрахованный шедевр всех времен и народов – это «Джоконда» Леонардо да Винчи, которая стоит семь лимонов баксов. Так как она бесценна, страховать ее не стали. И, чтобы вандалы и воры напрасно не беспокоились, это луврское чудо обеспечили такими мерами безопасности, что к нему и близко не подберешься. Картине выделили отдельную стену, упаковали в пуленепробиваемое стекло, оградили и выставили возле нее охрану, которая подпускает к ней близко лишь маленьких детей, а остальных зевак держит на безопасном (для дамы с загадочной улыбкой) расстоянии. Живописные шедевры поплоше так не охраняются, зато они застрахованы, и работники музеев и коллекционеры-частники могут спать спокойно.

Иначе дело обстоит у нас. Случаи, когда наши собиратели страховали свои драгоценные картины и прочий антиквариат, можно по пальцам пересчитать. Российские буратины не связываются со страховыми компаниями, потому что не хотят привлекать к себе внимание алчных налоговиков и ушлых мошенников. Страховщики утверждают, что в России застраховано всего-то десять процентов таких коллекций. Но это еще не все. Если вы все же собрались с духом и застраховали свое собрание, это не значит, что после ограбления, затопления или пожара вам вернут полную стоимость утраченного. Опухнешь добиваться справедливости, выуживая свои законные денежки из страхователей. Кроме того, многие страховые компании потребуют, чтобы ты держал всю эту красоту в сейфе и в корне задушил всякое желание похвастаться ею перед друзьями и знакомыми. Кто же согласится на такое? И потом, картины созданы для того, чтобы люди ими любовались, а не для того, чтобы их прятали от мира в железном ящике. И еще: страховщики обязывают владельцев бесценного имущества при пожаре, потопе или ограблении принимать все необходимые меры для его спасения. Это значит, что, если у вас случился пожар или потоп, в первую очередь вы должны выносить из дома свои картины и только во вторую – детей и любимых котов. Если на вашу коллекцию покусились воры, постарайтесь вырвать у них свое имущество и хорошенько отдубасьте воришек. Если вы этого не сделаете, страховая компания сорок раз подумает: стоит ли выплачивать компенсацию человеку, который стоял и смотрел, как огонь или вода пожирают его имущество, или спокойно наблюдал, как грабители выносят его вещи из дома.

Жучкин не держал свои картины в сейфе, напротив, он с радостью демонстрировал их всем желающим. Значит, даже если он и застраховал свою коллекцию (в чем я очень сильно сомневалась), компенсация ему не светит. А жаль, я-то подозревала, что меценат сам организовал кражу, чтобы получить страховку.

Значит, полицейские будут продолжать искать вора. Остается надеяться, что с Ольги они подозрения быстро снимут, если уже не сняли.

Разобравшись со страхованием, я стала искать информацию о самой украденной картине. Познакомилась с биографией Вазари, затем почитала про герцога Алессандро Медичи. Как я ожидала, этот правитель-меценат обладал дурным нравом и пороками, передавшимися ему с генами его предков. Как и его милые родственнички-отравители, он был жесток и деспотичен, подвергал своих недругов пыткам и казням и однажды отравил своего родственника, кардинала Ипполито Медичи, который боролся с ним за власть. Флорентийцы терпеть не могли Алессандро за то, что он устраивал оргии, похищал и насиловал девушек и вламывался в женские монастыри. Однажды другой его родственничек, такой же негодяй с такой же фамилией Медичи, заманил герцога к своей сестре, красавице-вдове, и там прикончил. Горожане встретили известие о смерти своего правителя радостными аплодисментами – так Алессандро Медичи всех достал.

С содроганием прочитав статью об этом типе, я поняла, что ни за что на свете не стала бы вешать в своей квартире его портрет. Каждый день смотреть на его гнусную физиономию – ну уж, увольте! На месте Жучкина я бы порадовалась, что портрет кто-то украл.

Однако меня интересовал не столько ужасный герцог, сколько его прижизненное изображение кисти Вазари. Как оно попало к Жучкину?

Алессандро Медичи кисти Вазари я нашла довольно быстро. К сожалению, это оказался совсем другой портрет. Герцог, закованный в рыцарские доспехи, сидел на деревянном табурете с ножками в виде львиных лап. К зрителю он был повернут в профиль, на заднем плане виднелись городские постройки.

В конце концов я отыскала и Медичи, изображенного анфас на черном коне. Правда, чтобы прочитать информацию об этой картине, пришлось воспользоваться автоматическим переводчиком: статья в Википедии была на немецком языке. Робот-переводчик смешно переиначивал предложения, делая их смысл почти неузнаваемым, но, с трудом пробираясь сквозь дебри нелепых фраз, я все же добралась до сути этой головоломки.

Конный портрет герцога Алессандро Медичи был частью диптиха. На втором портрете Вазари изобразил его жену – Маргариту Пармскую. Впрочем, тогда ее звали Маргаритой Австрийской, Пармской она стала, когда после смерти Медичи вышла замуж за герцога Пармского. У средневековых итальянцев была мода женить своих детей чуть ли не с пеленок: когда Маргарита выходила замуж за флорентийского герцога Медичи, ей было четырнадцать, спустя два года она стала супругой герцога Пармского, которому к тому времени стукнуло тринадцать.

Я вгляделась в лицо юной жены Медичи, восседавшей на белой лошади. Фотография была старая, черно-белая, но достаточно четкая, дающая возможность составить собственное мнение и о творении Вазари, и о модели художника. Высокий лоб, украшенный жемчужной нитью, умное лицо, серьезный, чуть высокомерный взгляд карих глаз. Наверное, если б не родители, этой девушке и в голову бы не пришло выходить замуж за ужасного герцога Медичи. Их совместная жизнь продолжалась всего год, детей в этом браке не было, их герцогу родила любовница.

Но вернемся к истории диптиха. Из немецкой статьи я узнала, что до Второй мировой войны обе картины находились во Франции, в одном из частных собраний. Во время оккупации вместе с другими предметами искусства их вывезли из разграбленного Парижа в Германию. Там творение Вазари попало в коллекцию Геббельса – большого ценителя живописи. После разгрома фашистской Германии след портретов супружеской пары теряется. О том, что они могли попасть в Россию, автор статьи не упомянул. Хотя почему бы нет? В качестве трофеев из Германии солдаты и офицеры привозили все что угодно: одежду, постельное белье, посуду, статуэтки, оружие. Каждый брал то, что ему перепадало. Почему бы кому-то и не привезти картины? Вынул из рам и упаковал холст в чемодан, тем более что размеры их совсем не велики. Возможно, картину привез в Советский Союз прадедушка Жучкина, но более вероятно другое: картину собиратель иппической живописи купил у потомка советского офицера, дошедшего до Берлина. Почему он не купил вторую половину диптиха? Да потому что у продавца ее не было. Возможно, ни продавец, ни покупатель даже не догадывались о существовании портрета юной Маргариты Пармской. И думаю, что Жучкин приобрел портрет отнюдь не за те деньги, которых картина на самом деле стоит. Подозреваю, что он достался ему достаточно дешево. Может, он не станет слишком настаивать на поисках вора?

С этой обнадеживающей мыслью я отправилась на кухню варить себе кофе. А когда вернулась с чашечкой любимого напитка, распространявшего по квартире дивный аромат, позвонил Киря и выложил мне обещанную информацию:

– Картину у Жучкина не просто украли, ее заменили копией.

– Зачем? – удивилась я.

– Чтобы не сразу обнаружили пропажу.

– Но Жучкин-то обнаружил, и сразу.

– Не сразу, а на следующий день, – поправил меня Володька. – Он бы сто лет ничего не выявил, если б не собрался картину продавать.

– Значит, и ему не захотелось всю жизнь лицезреть эту порочную физиономию, – произнесла я. – Даже несмотря на лошадь.

– Чья порочная физиономия? И почему несмотря на лошадь? Ах, да, герцог был на лошади. Кстати, а ты откуда знаешь? – с подозрением спросил он.

– Так в Интернете посмотрела, Володька, – хихикнула я. – Ну не я же ее украла, эту дурацкую картину!

– Понятно, что не ты, – добродушно согласился Киря, но потом слегка повысил голос: – И прекрати перебивать, Танька, когда старшие говорят. Не сбивай меня с мысли.

– Я вся внимание, Володечка.

Киря поведал мне, что копия была сделана так искусно, что Вениамин Альфредович мог бы счастливо прожить с ней всю жизнь, ни о чем не догадываясь. Но так как ему требовались деньги, и не малые, на проведение предвыборной кампании (если вы помните, он собирался баллотироваться в думу), он решил продать одну из своих картин. Жучкин остановил свой выбор на портрете ужасного герцога Медичи. Возможно, ему, как и мне, не нравился этот тип. А может быть, это было самое дорогое полотно, и если б он не решил от него избавиться, ему пришлось бы отказаться от двух других картин. Вот незадача! Жучкину нужны деньги, чтобы избраться в думу, а значит, он будет землю носом рыть, чтобы найти своего Медичи.

– Вот он и вызвал эксперта, ну, чтобы тот оценил картину, – продолжал Киря. – Эксперт его и огорошил, мол, слушай, дружочек, твой хваленый герцог шестнадцатого века – явная липа века двадцать первого.

После этих его слов мне в голову пришла интересная мысль. Я сказала:

– А если эта картина всегда была такой?

– Какой – такой? – не понял Володька.

– Поддельной. Что если Жучкин купил подделку, думая, что она настоящая?

– Э, нет, похоже, что картина изначально была нормальная. Понимаешь, Танюха, копия оказалась совсем свежей. На ней даже краска до конца не просохла. Каков наглец этот вор! Обычно создатели подделок стараются состарить холст, чтобы комар носа не подточил. А этот жулик даже не потрудился состарить картину. Думал, что Жучкин еще сто лет ничего не заметит, коли написано похоже. И без хлопот продал бы картину. Жучкин бы и не заметил, если б не эксперт.

– Наглец, – поддакнула я. – Теперь продать не сможет.

– Ошибаешься. Если крал на заказ, отдаст заказчику – и всего делов-то! Ищи-свищи тогда. Нигде не всплывет. А за Жучкина ты не переживай, продаст другую. Или не выберут его в думу. Может, это и к лучшему, а, Тань?

– Может, и к лучшему, – согласилась я.

Будущее Жучкина меня нисколько не волновало. Мне было важно только одно: чтобы Ольга успокоилась и перестала вспоминать о моем участии в этом странном деле.

Я положила трубку и с отвращением посмотрела на остывший кофе. Сварить новый? Или сначала съездить к Ольге? С герцогом Медичи было покончено (во всяком случае, я на это сильно надеялась). Оставалось только отвезти Ольге диктофон, список, выданный Юрой, и удостоверение.

После недолгих размышлений я решила все же сварить себе новый кофе, а заодно и кости бросить.

Потягивая любимый напиток, я смотрела на выпавшие числа и соображала, что же это может означать: 10+20+27 – «Вас подстерегает опасная пора: ожидают многочисленные трудности и окружают враги».

К многочисленным трудностям мне не привыкать, они меня всегда сначала ожидают, а потом липнут, как репьи к хвосту, стоит только ввязаться в какое-нибудь новое дело. Без трудностей никогда не обходится, и с ними я научилась справляться. Но тут уж ничего не попишешь, надо же как-то зарабатывать себе на хлебушек, а по-другому я зарабатывать не умею. Если б умела – потягивала бы сейчас кофе не здесь, а где-нибудь в уютном офисе. А вот с врагами… С ними сложнее. Кто они, эти люди, сжимающие вокруг меня кольцо?

Я перебрала в памяти всех своих знакомых, с которыми общалась в последние пару месяцев. Затем перешла к тем, кто, не без скромного моего участия, оказался на нарах. Возможно, кто-то из этих типов и лелеет мечту придушить меня собственными руками, но руки коротки – из-за решетки не дотянуться. Может, кости ошиблись? Такое иногда с ними случается.

Рассуждения эти были прерваны трелями стационарного телефонного аппарата, зазвучавшими из комнаты.

Звонила женщина, и голос ее показался мне смутно знакомым.

– Татьяна? – произнесла она, а я соображала, кто это может быть.

– Да. А вы кто?

– Вы меня не знаете. Я родственница Белкиной. Меня зовут Наташа. Мне нужно с вами встретиться.

Наташа? Ни о какой Наташе Валентина мне не рассказывала. Хотя постойте-ка… Может, это та маленькая девочка с фотографии? Дочка погибшего двоюродного брата? Жаль, что я не поинтересовалась у Валентины именами детей. Я спросила:

– Вы дочь брата Белкиной?

После секундной заминки на другом конце провода отчеканили:

– Да, это я. Мне непременно нужно с вами поговорить. Но не по телефону. Давайте встретимся сегодня.

– А откуда вы знаете мой номер?

– Мне его дала Валентина. У меня есть важная информация для вас.

Так и есть, та самая девочка с фотографии, малютка в розовом платьице с пухлыми щечками. Конечно, теперь это уже не щекастая малютка, а, судя по голосу, достаточно взрослая девица. И у этой девицы наверняка есть что мне рассказать. Я почувствовала, как меня охватывает охотничий азарт. Нет, эту свидетельницу никак нельзя упустить!

– Давайте встретимся сегодня, – повторила Наташа. – Потому что завтра, рано утром, меня уже здесь не будет. Я уезжаю.

Я машинально посмотрела в окно, а потом на часы. Сумерки стали совсем густыми, обе стрелки на циферблате, минутная и часовая, слиплись возле десяти. А ведь я обещала заехать к Ольге. И Олега до сих пор нет. Хотя о нем можно не беспокоиться – у него есть ключи.

– Ну так как? – спросила Наташа.

Я сказала:

– Конечно, давайте с вами встретимся. Вам удобно будет в центре? Ну, скажем, возле цирка? В половине одиннадцатого?

Наташе мое предложение не понравилось, она заявила, что живет далеко от центра, а посему подъехать к цирку в означенное время никак не сможет. А тратить деньги на такси глупо, деньги у нее из карманов не вываливаются.

– Сами понимаете, если я и доеду к половине одиннадцатого до вашего цирка, то обратно буду полночи добираться, – обиженно пояснила она.

Тут она права: транспорт в нашем городке по вечерам ходит отвратительно, и после одиннадцати рассчитывать можно только на такси.

– Хорошо, я подъеду к вам, – согласилась я. – Где вы живете?

– У друзей. Не кладите трубку, я сейчас, – попросила она.

Зазвучали приглушенные голоса, один из них был мужским. Мне показалось, что они спорят, но слов было не разобрать. Вероятно, девушка спрашивала у друзей, к которым приехала, адрес.

Потом Наташин голос снова приблизился к микрофону. Жили ее друзья все в том же Трубном районе, к счастью, не на самой окраине. Я записала адрес, сообщила, что буду примерно через час, и положила трубку. Подстегиваемая охотничьим азартом, натянула джинсы и футболку, набросила легкую черную ветровку и сунула ноги в туфли. Потом взяла ключи от машины и вышла из квартиры.

Только внизу, распахнув подъездную дверь, я вспомнила, что не взяла ни мобильника, ни сумочки, которая осталась валяться в кресле. И я совершенно забыла про Ольгу: не позвонила ей, как обещала, и не взяла того, что обещала ей привезти. Возвращаться назад не хотелось – и время позднее, и удачи не будет. Ну, ничего, Олечка потерпит, завезу ее имущество завтра утром.

На улице было уже совсем темно. Черное небо висело совсем низко: кажется, скоро пойдет дождь. Так и есть – крупная капля упала мне на лицо.

Фонарь, освещавший подступы к нашему дому, всегда горел исправно, но сегодня его то ли включить забыли, то ли срок жизни лампочки кончился. Осторожно сойдя со ступенек, ведущих к подъездной двери, я ступила на асфальтовую дорожку, освещенную желтым светом, лившимся из окон первого этажа, и направилась к своей машине. Боковым зрением успела заметить мужчину, возившегося у соседнего автомобиля. Моя «девятка», почувствовав приближение хозяйки, пискнула, на этот раз почему-то не радостно, как обычно, а немного тревожно.

А потом моя голова раскололась на тысячу мелких обломков, и… наступила полная темнота.

Глава 7

Самолет выпустил шасси, опустился на взлетную полосу и быстро покатился по ней, вздрагивая и подпрыгивая. Рядом со мной, на соседнем кресле, сидел Олег и радостно улыбался.

Наш самолет в последний раз подпрыгнул, затрясся и наконец замер. И тут прямо по его стальному корпусу заколотили мощные струи тропического ливня.

Я открыла глаза и посмотрела в иллюминатор, который почему-то оказался прямоугольным. За ним был не нарядный аэропорт экзотической страны, а непроглядный чернильный мрак, прошитый длинными нитями дождя. А потом самолет чихнул, вздрогнул и снова рванул вперед, подрагивая и подпрыгивая.

Тут до меня, наконец, дошло, что никакой это не самолет, а рядом со мной сидит вовсе не Олег. Дело в том, что Олег не имел привычки сопеть, и от него не пахло репчатым луком, смешанным с прокисшим потом и перегаром. Я попыталась повернуть голову, чтобы как следует рассмотреть мужчину. Но шея не ворочалась, а голова была словно свинцом налита.

Тогда я просто скосила глаза и увидела рядом совершенно неизвестного типа. Это был мужичок, одетый в распахнутую кожаную куртку, из которой торчало круглое пивное брюхо, и натянутую до ушей черную вязаную шапку. Лица его было не рассмотреть, потому что он отвернул голову к окну и всматривался в ночной пейзаж, проносившийся мимо автомобиля. Впрочем, смотреть там было уже не на что: и деревья, и дома накрыла плотная стена дождя. Зато шедший от незнакомца аромат перегара чувствовался очень явственно. Автомобиль, так же как и мужик на соседнем кресле, был чужим.

– Ну и ливень! – сказал тип. – Черт его дери!

Я вернула глаза на прежнее место и уставилась прямо перед собой. Человек, сидевший на водительском месте, тоже был одет в черную шапочку, плотно облегавшую голову. Между краем шапки и воротом рубашки виднелась полоска загорелой шеи.

Тут, наконец, вспомнилась Наташа, до которой я почему-то не доехала. Почему? И вообще, как я очутилась здесь, рядом с двумя незнакомыми мужчинами, один из которых так вонял луком и перегаром? Чугунная голова раскалывалась от боли и отказывалась думать. Внезапно перед моим мысленным взором возникла высокая тень, метнувшаяся к моей машине. Именно с нее, этой тени, и начинался черный провал.

Дождь застучал по крыше машины чуть медленнее. За окнами проносились светящиеся круги – расплывшийся в дожде свет фонарей, блестели мокрые крыши частных домов. Из этой картины можно было сделать вывод, что едем мы по какой-то окраине. Если вообще не выехали из Тарасова. Даже не представляю, сколько времени я провалялась в беспамятстве в чужой машине. Пятнадцать минут, полчаса? Нет, наверное, не меньше часа, раз мы уже успели добраться до глубокого пригорода.

Машину снова сильно тряхнуло, и тип, сидевший рядом, грязно выругался. Водитель слегка дернул головой в его сторону, но промолчал. От толчка я почти совсем сползла на пол. Все мышцы мои затекли, но размять их не представлялось никакой возможности. Руки были туго стянуты бельевой веревкой, больно впивавшейся в запястья. Я заерзала, пытаясь без помощи рук подняться повыше и устроиться на сиденье поудобнее.

– Смотри-ка, очнулась! – обрадовался тип, сидевший рядом. Он подхватил меня под мышки и водрузил на сиденье, как куль с мукой, и меня обдало тошнотворной волной его запаха. – А ты боялся, что она копыта откинула! Глянь, живая! А ничего телка!

Водитель снова дернул головой, будто лошадь, отгонявшая назойливую муху, но не повернулся и не заговорил.

Сосед по автомобильному сиденью приблизился ко мне, и у меня снова перехватило дыхание от луково-спиртной вони. Зато теперь я могла как следует рассмотреть его. На вид мужику было лет тридцать пять – тридцать шесть, и облик он имел малосимпатичный. На круглой, почти безбровой красной физиономии терялись узкие свиные глазки и маленький крючковатый нос. И голос у него был соответствующий – очень противный.

Разглядывая меня, он вдруг захохотал, протянул ко мне руку и ущипнул за бедро. Но джинсы сидели на мне так плотно, что я почти не почувствовала боли.

– Ну давай, детка, колись! – весело произнес мужик.

Я молчала, пытаясь сообразить, что ему от меня нужно.

– Смотри-ка, молчит! – почему-то радостно воскликнул он и стукнул себя ладонью по коленке. – Она думает, что мы тут шутки шутить задумали.

Веселое его настроение мгновенно сменилось яростью. Наклонившись к самому моему уху, он нажал на меня плечом, дыхнул в лицо адской смесью пота, алкоголя и лука и свирепо зашипел:

– Давай, сука, говори, где спрятала!

– Кого? – изумленно спросила я и попыталась отодвинуться от него подальше, но двигаться было некуда.

– Не кого, а чего! Сама знаешь, чего, так что не притворяйся. Меня тебе не обмануть.

– Не понимаю, что вам от меня нужно, – произнесла я, стараясь говорить спокойно, так, чтобы они не почувствовали страха в моем голосе.

А действительно, что им от меня нужно? Может, они меня с кем-то спутали?

Мужик фальшиво рассмеялся и обратился к водителю:

– Смотрите-ка на нее! Дурочку из себя ломает. Имей в виду: тебе придется вернуть ее нам. Иначе… Догадайся, что мы с тобой сделаем, если будешь и дальше запираться?

Он противно захохотал и больно ткнул меня пальцами в бок. Я громко ойкнула.

– А если скажешь, то мы ничего плохого тебе не сделаем. Может быть. Если будешь паинькой.

Он снова загоготал и протянул руку к моей груди, но я, мгновенно среагировав, пнула его правой ногой. Кажется, попала в лодыжку. Слава богу, что они связали мне только руки. Наверное, чтобы не тащить на себе. Мерзкий тип заорал от боли, а потом придвинулся ко мне и занес руку для удара. Но тут водитель, наблюдавший за нами в зеркало, сказал:

– Оставь ее, Гаврюша. Скажет, куда она денется, впереди куча времени. Уже почти приехали.

Гаврюша с сожалением опустил руку, злобно зыркнул поросячьими глазками в мою сторону и отодвинулся. Стало ясно, кто из этих двоих главный.

Голос у водителя был странный. Хриплый, какой-то полузадушенный, будто у вынутого из петли удавленника, суицидальная попытка которого не увенчалась успехом. Казалось, что говорить для него – огромный труд. Может, он простыл и потерял голос? Или специально так говорит, чтобы я его потом, если выберусь из этой передряги, случайно не узнала? Я попыталась поймать взгляд водителя в зеркало, но оно было повернуто так, что его лица в нем видно не было.

Остаток пути мы ехали в полном молчании. Гаврюша не мешал мне думать, он только все время ерзал на сиденье, распространяя по салону отвратительный запах, сжимал кулаки, бормотал себе под нос ругательства и время от времени злобно косился в мою сторону.

А подумать было о чем. Стало понятным, что похитители и люди, перерывшие все в моей квартире, одни и те же личности. Не нашли то, что искали, и решили похитить хозяйку, чтобы на досуге под пытками заставить ее сказать, где она это прячет. Но что такое ЭТО?

Если бы я только знала!

Думай, Таня, думай. Если не поймешь, что они ищут, то можешь проститься со своей драгоценной шкурой. Они не верят, что ты ничегошеньки не знаешь.

Я наморщила лоб, пошевелила ноющими от боли извилинами, и меня озарило. Портрет! Они ищут пропавший портрет, это же ясно как дважды два. Проклятый Медичи! А я-то думала, что забыла о нем навсегда. Ошиблась, значит.

Но постойте-ка, почему это они думают, что портрет у меня? Неужели больше некому было его присвоить? Целый дом народу, а отвечать должна Таня Иванова? С какой стати?

Думай, Таня, думай быстрее.

Может, они узнали, что я не журналистка Ольга? Или что Ольга – это не я? Хотя какая разница… Таня Иванова, прикинувшись сотрудницей известного журнала, пробирается в дом олигарха. Зачем? И ежику понятно, зачем: чтобы украсть картину. Если бы не Ольгино удостоверение, эту Таню Жучкин и на порог бы не пустил.

Жучкин! Вот оно! Я уперлась взглядом в загорелую полоску на шее человека, сидящего на водительском месте. Этот негодяй не только организовал мое похищение, он сам принял в нем участие. Для конспирации. Поэтому-то и делает все, чтобы я не увидела его лица. И морды не поворачивает, и голос изменил, чтобы его ненароком не узнали. Каков мерзавец! А прикидывался джентльменом, меценат хренов!

Но если он думает, что картину украла я, то почему не сказал об этом полицейским? Может, решил, что сам он быстрее найдет Медичи? Пока полицейские раскачаются, пока тяжелая сыскная машина сдвинется с места, герцог Медичи уплывет к новому хозяину. Зачем ждать у моря погоды, когда можно похитить Таню и заставить ее признаться, где она прячет портрет? Логично? Да. Вся беда в том, что Таня не знает, где герцог. А знала бы – принесла бы Жучкину на блюдечке с голубой каемочкой. Нате, заберите, гражданин, только отвяжитесь. Зачем он мне, этот средневековый убийца Медичи? Я девушка честная, мне чужого добра не надо.

Дождь, похоже, заканчивался, по крыше машины стучали лишь редкие капли.

Автомобиль внезапно сбавил скорость, а потом и вовсе пополз, как черепаха. За окном тянулась улица, напоминавшая деревенскую. Фары выхватывали из темноты густые кроны деревьев, лохматые кусты, уродливые дощатые заборы, убогие деревянные домишки. Изредка попадались аккуратные кирпичные коттеджи. В окнах почти не было света, некоторые дома выглядели заброшенными.

Машина свернула вправо и медленно потащилась по узкому проулку. И если раньше мы ехали пусть по дырявому, как решето, но все же асфальту, то теперь ползли там, где асфальт и рядом не ночевал. Это было чудовищное скопище бугров и рытвин, чередующихся между собой самым причудливым образом.

Свет фар уперся в покосившийся деревянный забор, когда-то очень давно выкрашенный коричневой краской, и машина остановилась. Водитель заглушил мотор, молча вышел и так же молча, не оглядываясь назад, ушел. Исчез во мраке, словно призрак, так и не показав мне своего лица.

Хоть убейте меня, ну, не верю я в загробную жизнь, вампиров, зомби и прочую мистическую чушь! Но в этот момент я почти не сомневалась: если водитель внезапно предстанет передо мной, то я увижу под черной шапочкой не человеческое лицо, а голый череп с провалами вместо глаз.

Гаврюша, кряхтя и чертыхаясь, вылез, обошел машину кругом и открыл дверцу на моей стороне.

– Ну, давай вылазь, приехали, – пробурчал он. – Чего расселась-то?

Вылезать из машины со связанными руками – дело непростое. Я выкарабкивалась так долго, что мой тюремщик не выдержал, схватил меня за локоть и бесцеремонно выдернул из салона.

Я повела спиной, пытаясь расправить затекшие мышцы, и осмотрелась.

Освещенный проблесками луны, с трудом пробившейся из-под черных, как глубокий траур, туч, этот забытый богом уголок внушал острую жалость к его обитателям. Если, конечно, здесь кто-то обитал. Дома тут сплошь напоминали покосившиеся избы бабы-яги, но если труба в избушке на курьих ножках весело дымилась, то в этом месте не было и намека на человеческий дух. Не лаяли собаки, не скрипели калитки, не горел свет в окнах.

– Ну, пошла, пошла, чего встала, рот разинула, – проворчал Гаврюша и довольно ощутимо толкнул меня в спину. Я с трудом удержалась на ногах. Не хватало еще растянуться тут в грязи или свалиться в какую-нибудь яму, наполненную водой.

Понукаемая Гаврюшей, я устало плелась вдоль дряхлого забора. У проема, заменявшего ворота, который я собиралась благополучно миновать, он заорал:

– Куда прешься, дура? Не видишь, что ли, пришли!

Он схватил меня за локоть и грубо поволок в глубь двора. По выражению его лица я догадалась, что он мечтает сильно ущипнуть меня за какое-нибудь выступающее место, но опасается получить еще один болезненный пинок ногой. К тому же начальник где-то рядом, хотя и невидим, а без указания свыше портить пленнице шкуру не полагается. Во всяком случае, я на это сильно надеялась. Можно только морально запугивать, чем Гаврюша и пользовался. Он дышал мне в лицо перегаром и нашептывал на ухо всякие мерзости. Но я старалась не обращать на это внимания. Молча осматривала местность и гадала, как отсюда побыстрее выбраться.

Местность выглядела отвратительно. Двор зарос колючим кустарником и старыми кривыми деревьями. В глубине двора стоял дом – такая же жалкая хибара, как и те, мимо которых мы только что проехали.

В сенях вспыхнул свет. Стукнула дверь.

Под нашими ногами заскрипели ступени. Подталкиваемая в спину Гаврюшей, я прошагала через сени, почти до потолка заваленные какими-то ящиками и мебельной рухлядью, миновала узкое темное помещение непонятного предназначения и уперлась в дверь.

Гаврюша отпихнул меня плечом в сторону, пинком открыл дверь и ехидным тоном произнес:

– Прошу вас, мадам. Ну, давай заходи, че встала-то, овца.

– Не пойду, – заупрямилась я. – Свет включи, я ничего не вижу.

– А чего тебе смотреть-то, идиотка? Не за тем тебя сюда привезли, чтоб ты зенками своими глупыми по сторонам зыркала.

Я не видела перед собой ничего, мрак был такой непроглядный, что впереди могло оказаться все что угодно. Например, крутая лестница в подвал. Не хватало еще шею свернуть!

– Какие мы нежные, – фыркнул Гаврюша. – Ладно, так уж и быть.

Вспыхнула лампочка, висевшая на длинном шнуре посреди потолка. Гаврюша втолкнул меня внутрь и сразу же захлопнул дверь. Я услышала, как за спиной заскрежетал железный засов.

Комната была практически пустой, если не считать ободранного венского стула, старого платяного шкафа с висящей на одной петле дверцей и кровати с панцирной сеткой, на которую был брошен грязный полосатый матрас. Зато на окнах не было решеток. Двойные деревянные рамы были совсем старыми, с огромными щелями, снаружи их заслоняли ставни, когда-то очень давно покрашенные голубой краской.

Я не сомневалась, что выбраться наружу через такое окно не составит большого труда, однако сделать это со связанными руками ох как непросто. Так что главная моя задача – освободиться от пут.

Усевшись на стул, который громко заскрипел и зашатался подо мной, я принялась думать. Как бы в таких обстоятельствах поступил Харри Холе? Впрочем, он не счел бы мое сегодняшнее положение обстоятельствами, настолько несерьезной была бы для него эта ситуация. Норвежский сыщик выбирался из таких нор, подвалов и лабиринтов, которые мне даже и во сне не снились. Выскользнуть из моей темницы для него – то же самое, что сигарету раскурить в ветреную погоду.

Я обвела взглядом комнату. Ничего подходящего, чтобы разрезать веревку. Можно, конечно, разбить окно и воспользоваться осколком стекла, но звон наверняка услышат похитители. И тогда они уж точно засунут меня в какой-нибудь сырой подвал или полный крыс погреб, а оттуда так просто не выберешься. Догадываюсь, что мерзавцы оставили меня тут только потому, что не знают, с кем имеют дело.

Внезапно за дверью снова заскрежетал засов, и на пороге возник Гаврюша. Выражение его кирпично-красного лица не сулило ничего хорошего. В руке он сжимал открытую пивную бутылку. Минуту-другую он молча меня рассматривал, потом громко икнул и угрожающе изрек:

– Сидишь, красотка? Думаешь? Думай быстрее, вспоминай, куда ее спрятала. Отдашь, и мы тебя отпустим. Будь паинькой. Поедешь домой к мамочке.

Последнюю фразу он произнес таким тоном, что мне стало ясно: мое освобождение, даже если я «буду паинькой», под большим вопросом. Скорее всего, в планы похитителей оно не входит. Даже если я принесу им картину на блюдечке с голубой каемочкой, они меня не отпустят. Убьют и закопают в огороде. И никто никогда не найдет Таню Иванову в этом богом забытом месте.

Жаль, что я не потрудилась тщательно покопаться в прошлом господина Жучкина. Что, если этот миляга-меценат в девяностые промышлял разбоем? Рэкетом занимался или чем-то похуже? Сколько их, бывших бандитов, потом оказалось в чиновничьих и депутатских креслах! И убить какую-то сыщицу Иванову для Жучкина – все равно что комара надоедливого прихлопнуть.

Я поднялась со стула и, глядя Гаврюше прямо в свиные глазки, очень вежливо сказала:

– Не знаю, о чем это вы. Поясните, пожалуйста. Что я вам должна отдать?

– А ты подумай, подумай, курица, тогда и вспомнишь, – прорычал мой тюремщик. – Напряги свой птичий мозг. Даю тебе час. Через час вернусь, и если не скажешь… Пеняй тогда на себя, сука!

Он поднес корту бутылку и сделал глоток, потом отступил от порога, громко рыгнул и, бросив на меня последний свирепый взгляд, с силой захлопнул дверь. Засов со скрежетом вернулся на прежнее место, и я услышала звук удаляющихся шагов.

Омерзительный тип этот Гаврюша. Интересно, откуда такая кличка? Гаврилой, что ли, его зовут? Нет, скорей всего, это милое прозвище образовалось от фамилии Гаврилов. Ясно, что шестерка, потому и ведет себя так. Но кто его хозяин? Неужто и в самом деле Жучкин? Если так, то его поведение совершенно объяснимо.

С другой стороны, зачем ему прятаться, коли он все равно собирается убить меня после того, как я верну картину? На всякий случай, что ли, лицо прячет и голос изменяет? Лучше перебдеть, чем недобдеть?

Как бы то ни было, отсюда нужно бежать, и чем скорее, тем лучше. Если Гаврюша не соврал, у меня есть час, чтобы организовать свой побег. Жаль, что я не узнаю, когда этот час подойдет к концу, ведь ни часов, ни мобильника под рукой нет. Но это и хорошо, сотовый они все равно бы у меня отобрали. Интересно, ключ от моей машины тоже у них? Хотя зачем им какая-то старая «девятка», когда речь идет о дорогостоящей картине?

Я опять присела на стул. Тишина вокруг стояла такая, что я слышала стук собственного сердца. Ни в лесу, ни в обитаемой деревне по ночам так тихо никогда не бывает. В лесу то птица ночная закричит, то листья зашуршат от ветерка, а в деревне собаки перекликаются. А тут – мертвая тишина. Как на кладбище.

Внезапно безмолвие нарушили звуки с улицы. Это были голоса: мои похитители о чем-то очень тихо беседовали, стоя на крыльце, но слов было не разобрать. Я прижалась ухом к раме, но голоса уже смолкли. Сквозь щели потянуло табачным дымом.

А потом я услышала звуки, наполнившие мою душу радостью. Это был шум автомобильного двигателя и шуршание шин. Звуки затихли вдали, и вскоре снова наступила мертвая тишина.

Они уехали. Или уехал только один из них, что тоже неплохо. С одним мужиком справиться легче, чем с двумя. Но для этого у меня должны быть развязаны руки. И я снова принялась изучать комнату, хотя изучать в ней было особенно нечего.

Шкаф оказался почти пустым, на трех верхних полках лежали какие-то замусоленные тряпки, на одной, самой нижней, – ворох пожелтевших газет. Порадовавшись, что похитители не догадались связать мне руки сзади, я сбросила все это добро на пол и переворошила ногой в поисках острого предмета. Ничего!

В отделении для верхней одежды одиноко висело порыжевшее от старости, поеденное молью черное демисезонное пальто, когда-то принадлежавшее очень высокому мужчине. На всякий случай я пошарила в карманах, но нашла в них только две большие дыры.

Ногой я подцепила стул за ножку и, стараясь создавать как можно меньше шума, потащила его к шкафу. Осторожно взгромоздилась на него, чтобы заглянуть на самый верх – а вдруг там притаился острый кухонный нож или лезвие для бритвы?

Напрасные надежды: на шкафу был только многовековой слой серой пыли.

После этого я задвинула ногой тряпки и газеты в угол между шкафом и стеной, чтобы мои похитители, вернувшись в неурочное время, ни о чем не догадались.

Оставалась кровать. Я оперлась руками о панцирную сетку и опустилась на колени. Затем легла на грязный пол и заглянула под кровать. Среди клочьев пыли и клочков бумаги что-то блеснуло. Бутылка! Она лежала у самой стены, и я просунула ноги под кровать, пытаясь вытолкать посудину наружу. Та покатилась, уперлась в ножку кровати и застряла там. Я поднялась, зашла сбоку и попыталась отодвинуть кровать. Со связанными руками любая простая работа превращалась в цирковой трюк, но у меня в конце концов получилось.

Теперь нужно разбить бутылку. Надеясь, что оба бандита уехали, а если один из них остался, то он не караулит у порога моей темницы, я взяла бутылку за горлышко и ударила по ножке кровати. Посыпались осколки. Раздавшийся в тишине звон просто оглушил меня.

Я замерла с остатками бутылки в руке, лихорадочно соображая, как поступить, если сейчас сюда ворвется Гаврюша. Если он прибежит, пусть пеняет на себя. Врежу ему ногой, а потом ткну остатками бутылки, куда достану. В шею, в толстое пивное брюхо – свою жизнь я должна продать как можно дороже!

Но все было тихо. Гаврюша не появился. Я села на стул, сжала колени, воткнула горлышко бутылки между бедер и принялась пилить веревку.

Дело шло туго, проклятая бутылка все время норовила выскользнуть или порезать меня. На освобождение от пут, по моим прикидкам, ушло пятнадцать минут. Не обошлось без порезов. Обвязав пораненную руку носовым платком, который оказался в кармане ветровки, я стала ощупывать голову, которая продолжала нещадно болеть. Прикоснувшись пальцами к бугру на макушке, чуть не заорала от дикой боли. Слава богу, никакой дыры в черепе нет, наверное, это просто глубокая ссадина с засохшей на ней кровью.

После этого я принялась исследовать рамы. Вид они имели дряхлый, казалось, стоит ткнуть в них кулаком – и дерево рассыплется в прах. Вот только открыть проклятые рамы никак не удавалось: шпингалеты намертво срослись с белой масляной краской. Будь у меня под руками молоток, я бы расправилась с ними в десять секунд. Но молотка, как и других инструментов, в месте моего заточения не было.

Тогда я сняла с ноги туфлю и, стараясь производить как можно меньше шума, принялась тихонько постукивать каблуком по нижней задвижке. Очень неохотно и медленно, но она поехала из своего гнезда. Затем наступил черед верхнего шпингалета. Первая рама открылась, на вторую у меня ушло вдвое меньше времени, потому что верхний шпингалет в ней отсутствовал.

Теперь осталось открыть ставни, которые были закрыты снаружи. Это оказалось минутным делом: длинным осколком бутылочного стекла я поддела ржавый крючок, и он с легкостью выскочил из петли.

Я выключила свет в комнате, толкнула ставню и влезла на подоконник. Сердце бешено колотилось. По моим прикидкам, до возвращения похитителей оставалось не более десяти-пятнадцати минут. Слишком уж долго пришлось возиться со шпингалетами.

Мягко спрыгнув на землю, я осмотрелась. Фасад был темным, зато с торца хибары на темные кусты падала широкая полоса света. Невидимой тенью, плотно прижимаясь к стене, отводя от лица промокшие ветки, я прокралась к окну и замерла под ним. Форточка была открыта, и через нее на улицу выплескивались странное многоголосье: слабое бормотанье, мощный тигриный рык, громкое бульканье. Сначала я никак не могла понять, что это, а потом сообразила: бормочет телевизор, включенный на минимальную громкость, а грозный рык, сменяющийся бульканьем, – это храп. В комнате кто-то крепко спит под звуки телевизора, и я даже догадываюсь кто. Это Гаврюша, которого свалила лошадиная доза алкоголя, и даже телевизор и яркий свет его сну не помеха. Поэтому-то он не слышал ни звона разбитой бутылки, ни стука моего каблука по оконному шпингалету. Ну что ж, спи себе дальше, приятель, и пусть тебе снятся приятные сны. А мне нужно удирать.

Усмехнувшись про себя, я потрусила к проему в дощатой ограде, выскочила наружу и окунулась в темноту, царившую вокруг. Луна, светившая два часа назад, скрылась за плотной завесой облаков.

Автомобиля на прежнем месте не было, но, если Гаврюша не соврал, очень скоро он снова будет тут. Нельзя терять ни минуты.

Мне хотелось побежать, чтобы поскорее покинуть это опасное место, однако бежать было нельзя: мокрая скользкая земля, колдобины и ямы, полные воды, могли стать серьезным препятствием к свободе. Прижимаясь к краю обочины и чутко прислушиваясь к звукам ночи, я шагала по дороге и зорко смотрела вперед, чтобы не прозевать свет фар приближающегося автомобиля. Одновременно нужно было смотреть себе под ноги, дабы не налететь на невидимое во тьме препятствие и не растянуться в грязи.

Когда я уже миновала кирпичные коттеджи и оказалась почти на выезде из поселка, далеко впереди темноту прошили два световых луча. Они быстро приближались, и я нырнула в придорожные кусты, надеясь, что водитель не успел заметить маячившую на дороге человеческую фигурку. Машина пронеслась мимо, но я еще несколько минут сидела в кустах и гадала, кто это был: загадочный похититель или обычный водила, которого неотложные дела позвали в дорогу глубокой ночью.

Я снова вышла на обочину дороги. Луна скрылась за тучами. Вокруг расстилались черные поля, да и здесь, на дороге, по которой я брела, было темно, и, чтобы не упасть, приходилось сначала осторожно ставить на землю ногу, а потом уже наступать на нее.

Плотные тучи повисли совсем низко. Впереди, левее дороги, просматривалась череда деревьев. Лес? Нет, наверное, просто лесополоса, отделявшая дорогу от поля.

Начал накрапывать частый дождик, который очень скоро перешел в тропический ливень. Я набросила на голову капюшон и, наплевав на бугры и рытвины, коварно прятавшиеся во мраке, бросилась бежать к деревьям, до которых оставалось не более десяти метров.

Дождь был таким сильным, что за несколько минут я промокла до нитки. С трудом пробираясь через кусты, спотыкаясь о коряги, я наконец добралась до спасительных деревьев, раскинувших надо мной свои густые темные кроны. Сбросила с головы насквозь мокрый капюшон.

Надо идти дальше, но сил нет. И дождь все никак не кончается, барабанит по листьям так яростно, словно стремится добраться именно до меня и окатить ледяной водой.

Присев на корточки, я стала думать, что делать дальше. Если бы у меня был мобильник, можно было бы вызвать такси. Хотя куда вызывать-то, если совершенно непонятно, где я нахожусь? Возможно, днем я бы и сообразила, что это за местность такая, но сейчас, глухой ночью, когда на небе, наглухо затянутом тучами, нет ни одной звездочки…

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. С трудом выбравшись из мокрых зарослей, я опять побрела по обочине, только теперь идти стало совсем трудно: туфли вязли в мокрой земле, норовя соскочить с ног и остаться здесь навсегда. Я представила, как буду шарить руками в темной липкой грязи, чтобы найти потерявшуюся туфлю, и мне стало совсем грустно. А потом еще и холодно: поднялся ветер, забиравшийся в мокрые рукава, проникавший за ворот. Я опять натянула на голову влажный капюшон.

Зато ночной бродяга рассеял тучи и освободил из плена луну. Сквозь обширную прореху, образовавшуюся в черных тучах, на дорогу полился бледный свет.

Прошагав так минут десять, я остановилась. Дорога впереди делала развилку: одна ее часть шла прямо, другая сворачивала вправо. Какую выбрать? Постояв немного, я решила свернуть направо (наше дело правое!). Подгоняемая ветром, дувшим в спину, перешла на противоположную сторону дороги и оказалась перед чередой высоких деревьев, верхушки которых обесцветила луна.

Внезапно я замерла. Сквозь свист и завывание ветра до меня донеслась знакомая мелодия. Не верю своим ушам: Хантер Хейз собственной персоной на чистейшем английском пел о сумасшедшей любви, и это здесь, среди полей, где нет ни домов, ни людей, ни собак! Эту песню я выучила почти наизусть – настолько часто она звучала в моей машине.

Я сошла с обочины и нырнула в лесополосу, которая вместе с дорогой поворачивала направо. Продираясь сквозь заросли и то и дело натыкаясь на торчащие отовсюду сучья и сухие ветки на земле, я гадала, кто это наслаждается приятной музыкой в столь пустынном месте в ужасную погоду, да еще и глубокой ночью.

Музыка играла теперь уже совсем близко. Сквозь просвет между деревьями я увидела темный силуэт автомобиля. Внезапно вспыхнули фары, громко хлопнула дверца, и через минуту где-то совсем рядом затрещали под чьими-то ногами сучья.

Не выходя из лесополосы, я подкралась поближе к машине. «Ты со мной, детка? Давай сойдем с ума вместе», – убеждал Хантер Хейз.

«Уже сошла, – ответила я злорадно. – Причем в полном одиночестве».

Передо мной стояла моя собственная машина.

Глава 8

Нет, я не сошла с ума. Зрение меня не обманывает, слух тоже. Это моя собственная машина, передний номер отлично видно, несмотря на то что весь капот и даже стекла заляпаны грязью. И Хантер Хейз – тоже мой, вот сейчас он заведет новую песню, в которой будет спрашивать, не собирается ли детка разбить его сердце.

«Если ты хочешь разбить чье-то сердце, детка, будь моей», – с чувством пропел Хантер Хейз, и мне на одно мгновение показалось, что я не здесь, на пустынной ночной дороге, мерзну на ветру, в окружении врагов, а у себя дома, на диване под теплым пледом, с чашечкой горячего кофе в руке. Я потянула носом и явственно ощутила аромат кофе.

Резкий порыв ветра вернул меня в суровую действительность. Как машина оказалась здесь? Может, главный похититель вернулся за ней и пригнал сюда? Но зачем?

В голове юркими мышами сновали мысли, одна из них показалась наиболее подходящей.

Все просто, Таня! После того как ты расскажешь им (а они уверены, что непременно расскажешь), где спрятана картина, тебя прикончат, засунут в машину на водительское сиденье и столкнут с какого-нибудь крутого обрыва. Конечно, среди степей обрыв придется поискать, но они найдут его, можно не волноваться на этот счет. Еще лучше, если это будет обрыв над Волгой. Тогда твой труп отыщут не сразу, может, даже через год. А может, и вообще никогда не найдут. Именно так поступают со своими жертвами бандиты, когда им нужно скрыть следы преступления. Упала с обрыва вместе с машиной и утонула? Ничего удивительного! Сама виновата, слишком быстро ехала и не заметила обрыва. Почему? Да потому что пьяная была. Видите, бутылки пустые в салоне валяются? Глупая, безрассудная Таня Иванова, ведь могла бы жить и радоваться, если б не пила за рулем и не гоняла по степи с бешеной скоростью. Но ничего не попишешь, дело закрыто, все свободны.

«Нет, так не пойдет! Надо действовать», – сказала я.

«Я не собираюсь быть болваном, – вторил мне Хантер Хейз, хоть и по-английски, но душевно, – я умею быть хладнокровным и стану действовать наверняка».

«Умница, – согласилась я. – Все правильно, именно так я и поступлю».

Убедившись, что тот, кто пригнал сюда мою машину, ушел, я, словно заяц, гонимый охотничьими псами, поскакала к спасительному автомобилю. Минута – и я буду за рулем. Еще минута – только вы Таню и видели!

Вот уж чего я никак не ожидала, так это того, что он загонит мою машину в непролазную грязь. Всего в трех метрах от родной «девятки», когда спасение было совсем близко, мои туфли увязли в липкой темно-коричневой жиже.

За спиной хрустнула ветка. С трудом выудив туфлю из грязи, я сунула в нее ногу и попыталась принять более устойчивое положение, чтобы как можно успешнее отразить нападение врага. А враг уже дышал мне в затылок.

Сжав кулаки, я с замиранием сердца обернулась, собираясь ударить по черепу с провалами вместо глаз, но так и застыла с занесенным в воздухе кулаком.

– Олег? Откуда ты взялся, черт тебя возьми? – заорала я.

– Танька? – Олег тоже заорал, а потом расплылся в радостной улыбке и сгреб меня в охапку. – Вот это фокус! А здорово, что я тебя нашел!

– Это еще вопрос – кто кого нашел, – ответила я, глупо улыбаясь. Осторожно высвободилась из его объятий и добавила: – Погоди, выключу музыку. Орет на всю округу. Нас могут услышать. И все же: что ты тут делаешь?

Только теперь я заметила прямо у своих ног палки, которые он бросил в грязь, прежде чем заключить меня в объятья.

– Да застрял, понимаешь, и пытаюсь вытащить твою «девятку» из грязи.

– Как это тебе удалось? – ехидно спросила я. – Так прочно загнать машину в это болото?

– Прости, так получилось, – он смущенно улыбнулся. – Очень хотелось догнать, вырвать тебя из лап бандитов. А тут, как назло, дождь пошел, мокро, ни черта не видно, дороги не знаю… ну, сама понимаешь. Вот и вылетел сюда.

Милый мой Олег! Значит, он бросился меня спасать! Один против двух бандитов. Как это приятно – сознавать, что мужчина твоей мечты готов рисковать жизнью ради твоего спасения!

Хотя… Тут в мою ликующую душу скользкой гадюкой заползло сомнение. Я окинула Олега оценивающим взглядом. А ведь он такого же роста, такой же комплекции, как тот, на переднем сиденье. И рубашка похожая, и цвет вроде бы тот же. Что-то синее с чем-то коричневым в клеточку.

– Скажи, а где это ты успел загореть в начале мая? – с подозрением спросила я, сузив глаза.

По лицу Олега словно тень пробежала. Он тоскливо спросил:

– Чего это ты вдруг, Тань?

– Нет, ты мне ответь, где загорел? Только не ври, что в солярии.

– В солярии? – хмыкнул он. – Скажешь тоже! Что я, девчонка что ли? Да если хочешь знать, я от природы смуглый. Да у меня бабушка была цыганка. А вообще-то, я в Израиле был почти десять дней. А там уже давно жара.

– Отдыхал там, что ли?

– Ну почему отдыхал, работал. Репортаж делали, многосерийный. Я же тебе говорил, где работаю. Что это с тобой? Я думал, ты обрадуешься… Я ведь, когда тебя увидел, даже глазам не поверил. Смотрю: Танька! Живая!

– Я обрадовалась, – печально произнесла я.

– Не похоже.

Если б ты знал, что мне пришлось пережить, то не говорил бы так!

– Извини, но у меня страшно болит голова. Меня огрели чем-то тяжелым. Кажется, в бардачке были обезболивающие таблетки.

– Сейчас найду, – он бросился к машине.

Я остановила:

– Погоди, потом. Нужно отсюда быстро выбираться. Если они нас найдут… Нет, об этом лучше даже не думать!

Мы затолкали принесенные Олегом палки под колеса, а потом я села за руль, а он принялся толкать машину. И ласточка моя не подвела: натужно кряхтя, рыча, поскуливая и подвывая, она выскочила из этого болота и вырулила на дорогу.

Через сорок минут от начала нашего путешествия мы въехали на одну из раздолбанных дорог Поливановки. Далеко же похитители меня завезли! Надо будет изучить карту области, чтобы найти ту полузаброшенную деревню. Вдруг пригодится?

За руль Олега я больше не пустила, хотя он и убеждал, что водит машину с пятнадцати лет, а то, что случилось, – всего лишь маленькое недоразумение.

К счастью, болеутоляющие пилюли и впрямь оказались в бардачке, поэтому голова хоть и болела, но уже не так зверски. И рука, порезанная бутылочным стеклом, ныла гораздо меньше.

– Что у тебя с рукой? – озабоченно спросил Олег, когда я, усаживаясь за руль, стащила с себя мокрую ветровку.

– А, ерунда, бандитская пуля, – усмехнулась я, но потом все же рассказала о своих приключениях.

Олег в ответ поделился со мной своей историей до того момента, как он обнаружил, что вылетел с дороги и крепко увяз в грязи.

Он подошел к дому в тот момент, когда меня, бесчувственную, запихивали в машину. К счастью, когда ключ выпал из моей руки, они его не нашли. Это дало Олегу возможность броситься в погоню. К несчастью (а может быть, наоборот, к счастью), он съехал в кювет, и бандиты оторвались от погони. Но теперь это уже не имело никакого значения. Теперь им не удастся застать меня врасплох.

– Ты их, этих похитителей, хорошо рассмотрел?

– Рассмотрел – это не то слово. Темно же, а я довольно далеко был. Видел только, кто-то девушку бьет по голове, кажется, бутылкой: что-то в его руке блеснуло. А второго мерзавца и вовсе не видал, он за рулем сидел, опять же – темно. Я как раз угол дома обошел и к подъезду направлялся. Кинулся к машине, но она сорвалась с места и умчалась. Кстати, я не сразу догадался, что это тебя похитили. Понял, когда ключи твои нашел и дверцу открытую увидел. Ну, тогда я прыгнул в твою машину и погнался за ними. Почти догнал на светофоре, а потом они опять оторвались.

– Номер запомнил?

– Номер грязью был залеплен. Думаю, специально.

– Цвет, марка, модель?

– Белая, «Киа Рио».

– Уверен?

– Конечно. На перекрестке светло было. Но номера, извини, не видел, ни одной цифры, все в грязи.

– Они тебя заметили, как считаешь?

– Не думаю, я старался держаться на почтительном расстоянии. Если б не вылетел в кювет, проследил бы до самого дома.

Мы немного помолчали, потом Олег спросил:

– Значит, ты думаешь, что это Жучкин?

– Если честно – не знаю. Не уверена. Но надеюсь скоро выяснить. Если это не Вениамин Альфредович, лучший друг детей, то даже не представляю кто. Ясно одно: их интересует картина, которой у меня, как ни странно, нет.

– Действительно, очень странно. С чего бы они тогда за тобой охотились? Почему они думают, что она у тебя?

– Если бы я знала! – вздохнула я.

Между нами снова повисло молчание. Потом Олег поинтересовался:

– Куда едем?

– Как куда? Домой, конечно же. Я об этом уже давно мечтаю.

Возбуждение, вызванное опасностью, прошло, и теперь я думала только о том, чтобы добраться до постели, рухнуть на нее и закрыть глаза. Душ принимать не буду, плевать, что грязная, как черт. Даже умываться не буду. И зубы чистить не стану. Все потом, сначала посплю немного. Сегодняшнее приключение было очень утомительным.

Ночь потихоньку сворачивалась, небо бледнело, а дорога оживала, понемногу наполняясь машинами.

– О доме и не мечтай, – с твердостью в голосе произнес Олег.

Я повернулась к нему:

– Это почему же?

– Да потому что они уже ждут тебя там. Я уверен. Караулят возле дома. Может, даже в квартире сидят, дожидаются, когда ты войдешь.

А ведь он прав! Мой побег наверняка уже обнаружен. Представляю, как разозлился Череп (мне почему-то не хотелось называть таинственного водителя Жучкиным, и я придумала это прозвище), когда увидел, что пленница испарилась. Ха-ха, очень надеюсь, что Гаврюша, пьяница и хам, получит от своего хозяина хотя бы парочку оплеух за то, что упустил Таню. Представив себе эту картину, я тихонько хихикнула, и Олег удивленно воззрился на меня. А потом заявил:

– Тебе нужно спрятаться на время. У друзей, знакомых, которым можно доверять. Надеюсь, такие имеются?

– Есть вариант получше, – возвестила я. – Но все равно мне нужно домой. У меня с собой ни денег, ни документов, ни мобилы, да и Ольге я обещала…

Тут Олег принялся убеждать меня, что домой лучше явиться чуть позже, например, завтра, то есть уже сегодня, после обеда, когда мои похитители устанут ждать и поймут, что я не появлюсь, потому что раскрыла их план. Они снимут осаду и уберутся к чертовой бабушке.

– Может, в полицию поедем? – внезапно предложил Олег.

– Шутишь? Не, без полиции обойдемся. Незачем. Я сама их найду.

– А ты смелая, Татьяна.

– Еще какая!

– Так куда мы едем? – снова спросил Олег.

– Поищи в бардачке ключи на брелочке с игральными костями, – попросила я.

Он долго шарил в бардачке, набитом разными нужностями и ненужностями, а когда я уже отчаялась увидеть ключи от моей второй квартиры, он их нашел.

– Конспиративная квартира? – усмехнулся Олег, поболтав ключами на пальце.

– Угу. Без этого в нашем деле никак, – оскалилась я в ответ. – Вообще-то, это наследство от бабушки. У меня была чудесная бабуля.

– Правда? У меня тоже была удивительная бабушка.

Так, в рассказах о бабушках, мы и доехали до конспиративной квартиры.

Скромная пятиэтажка стояла хотя и в центральной части города, но в его достаточно тихом и тенистом уголке. Отличное место для тех, кто желает на время скрыться от недругов или назойливых друзей. Бывало, что мне не хотелось никого видеть и слышать, а хотелось только одного – забиться в уютную норку, где можно не думать ни о чем серьезном. Здесь можно просто валяться на софе, слушать музыку, литрами глушить кофе, просматривать любимые фильмы, читать книги и спать от пуза. Случалось, что в этой квартире, о которой большинству моих знакомых ничего не известно, я зализывала душевные раны, пряталась от навязчивого ухажера или опостылевшего бойфренда.

Я открыла ключом дверь, и мы вошли. Я не показывалась здесь уже больше двух недель, поэтому в квартире было душно. Первым делом я открыла все форточки, после чего сказала:

– Если хочешь чаю, заваривай сам. Пакетики на кухне, в коробке. Но к нему ничего нет. Хотя… разрешаю тебе поискать в шкафчике, может, и найдешь пару карамелек, не съеденных мышами. Шутка. Мышей тут нет. В холодильнике не ищи, он отключен.

– Спасибо, конечно, но я бы лучше душ принял.

Я достала из шкафа полотенце и молча протянула ему.

Олег ушел, и я услышала, как завыл старый кран и зашумела вода в ванной. Скинув футболку и измазанные в грязи джинсы, я бросила все это на пол и плюхнулась на софу, прямо на цветастое покрывало. Нашарила маленькую подушечку, положила ее под голову, потом нащупала плед и накрылась им с головой. И в ту же секунду провалилась в сон.

Я не слышала, как пришел Олег и стал возиться рядом, с тихим ворчанием выкраивая себе местечко у меня под боком («Что за мода такая – спать поперек кровати!»). Не почувствовала, как взошло солнце, и наступил белый день, и как Олег встал, оделся, отыскал на полу в прихожей ключи на брелоке с игральными костями и отправился в магазин за продуктами.

Проснулась я в четыре часа дня. Долго не могла сообразить, где я, кто я и зачем?

Из кухни тянуло свежесваренным кофе. Я посмотрела на старинные бабушкины часы с кукушкой и ахнула. Весь день коту под хвост!

Кукушка была такой старой, что уже не брала на себя труд выползать из своего домика, дабы оповестить окружающих: поспешите, ведь время идет, скачет, летит с невероятной скоростью. Однако сами часы тикали исправно и почти не отставали. Ну, если только самую капельку, на пару минут в месяц.

Проспала я одиннадцать часов. Зато чувствовала себя почти как новенькая: голова не болела, порезанная бутылкой рука – тоже.

Я соскочила с кровати, нашла в шкафу запасные джинсы и рубашку и отправилась в ванную. Вот теперь можно умыться, почистить зубы, принять душ и даже вымыть голову.

На кухне меня ждал королевский завтрак: кофе, сыр, нарезанный тонкими ломтиками, и булочки с корицей, купленные Олегом в гастрономе напротив. Там же он приобрел и десяток яиц, но они остались лежать в полиэтиленовом пакете на подоконнике.

– Хотел порадовать тебя омлетом по-французски, но не нашел сковородки. Почему в твоей конспиративной квартире нет сковородки? – ворчливо проговорил он. – Кстати, и кастрюль нет. Не нашел ни одной. Почему?

– Потому что я все выкинула. Зато есть турка. И молотый кофе. Чашки и чайные ложки тоже имеются, как ты успел заметить, а больше ничего и не нужно для счастья. Если поищешь, то найдешь рюмки и бокалы под пиво. Вообще-то, я тут подолгу не задерживаюсь. И незачем копить барахло.

– Жаль. Тебе бы понравился омлет по-французски.

«К черту омлет! – хотелось сказать мне. – Мне нравишься ты. Я хотела бы, чтобы ты остался тут, со мной. Я даже согласна купить сковородку и сама делать тебе по утрам омлет по-французски. Иногда. По воскресеньям, например».

Но я промолчала. Зачем произносить слова, которые все равно ничего не изменят? Я знаю, что скоро все закончится. Олег улетит в свою Тьмутаракань, а я останусь тут, в Тарасове. И мы, наверное, больше никогда уже не встретимся.

Отщипнув кусочек булки, я отправила его в рот. Залпом выпила уже успевший остыть кофе, встала из-за стола и объявила:

– Пора. Нужно забрать Ольгины вещи и отвезти ей. Она, наверное, уже обзвонилась. Может, даже пошла в полицию и написала заявление об исчезновении Татьяны Ивановой, блондинки, одетой в джинсы и…

Во что это я вчера была одета? Я пошла в комнату, чтобы забрать свои любимые джинсы, отвезти домой и постирать.

Олег подошел почти неслышно (дурацкая привычка – подкрадываться незаметно!), положил руки мне на плечи, провел губами по моей шее, а потом вдруг легонько куснул за ухо и прошептал:

– Я соскучился по тебе.

Я повернулась к нему, обхватила ладонями его затылок и произнесла:

– Я тоже. Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась!

Из дома мы вышли только в семь вечера. Олег пошел вместе со мной в квартиру и, как настоящий джентльмен, переступил порог первым.

Никаких следов взлома и обыска мы не нашли. Возле дома белой «Киа Рио» тоже не было, я очень внимательно изучила все машины, стоявшие во дворе. За деревом не прятался тип с кирпично-красной апоплексической физиономией и поросячьими глазками. И вообще, никаких подозрительных личностей поблизости не было. Бабушки с упоением сплетничали на скамейках, детишки возились в песочнице, молодые мамаши катали коляски по дорожке.

Думаю, что Олег прав: мои похитители целый день караулили неподалеку, возможно, даже поймали какого-нибудь школьника и под благовидным предлогом попросили его позвонить в мою квартиру. А потом отчаялись меня увидеть и убрались восвояси. Но почивать на лаврах не стоит: вряд ли они откажутся от картины. И, может быть, ближе к ночи, когда станет совсем темно и пустынно, снова явятся сюда?

– Как ты думаешь, Олег, – спросила я, – может, они поняли, что у меня нет Медичи? Решили, что напрасно тратят время?

Он покачал головой:

– Не думаю. Тебе нужно хотя бы пару дней пожить на конспиративной квартире. Оставаться тут опасно.

Я побросала в большой полиэтиленовый пакет кое-какие вещи, в основном одежду и косметику, и мы вышли из квартиры.

Во дворе было по-прежнему спокойно. Гуляли мамаши с колясками, сплетничали бабушки, пара мужчин из нашего дома резалась в нарды в окружении трех бездельников мужского пола, но все они, как и жена Цезаря, были вне подозрений.

– Ты сейчас куда? – спросила я, открывая дверцу машины.

– Собираюсь встретиться с одним знакомым.

– Давай отвезу. Где твой знакомый живет?

– Не стоит. Зачем тебе торчать в пробках, когда тебя давно ждет твоя Ольга.

На моем мобильнике оказалось пятнадцать пропущенных вызовов, и восемь из них – от Ольги. Остальные звонки не представляли большого интереса, только один сильно заинтриговал – от Валентины. Не дозвонившись до меня утром, она послала короткое сообщение: «Мне нужно срочно с вами поговорить». И больше ничего, только эти шесть слов. Как только я увидела это сообщение, то сразу же перезвонила, но Валентина не ответила.

– Не беспокойся за меня, – добавил Олег, – я замечательно доеду на автобусе. Я тут уже отлично ориентируюсь.

– Когда вернешься? – поинтересовалась я как можно более равнодушным тоном. – Я могу приготовить на ужин омлет по-французски. Вот только сковородку заеду купить.

Олег засмеялся, быстро чмокнул меня в щеку, открыл передо мной дверцу машины и только после этого сказал:

– Знакомый пригласил меня в ресторан. Я приеду поздно.

По выражению моего лица трудно догадаться о чувствах, однако Олег почему-то стал оправдываться:

– Будет чисто мужской разговор. Мне бы хотелось познакомить тебя с ним, но, понимаешь, это сугубо деловая встреча. Иначе он пригласил бы меня домой и познакомил с женой.

А я и не напрашивалась, с чего это он взял?

– Кстати, я обнаружил, что у меня нет номера твоего телефона. А у тебя нет моего.

Действительно, нет. Мне и в голову не пришло спросить у него телефон. Я продиктовала ему свой номер, который он сразу же забил в мобильник и послал мне вызов.

На этом мы и расстались.

Я села в машину, развернулась и уехала. Но недалеко.

Оставила «девятку» за углом дома и, убедившись, что Олег пошел к остановке, вернулась к своему подъезду.

Поднялась в квартиру и еще раз хорошо осмотрела ее. Следов посещения чужих людей не видно, но это еще ничего не значит. Я обошла комнату, стараясь припомнить, где что стояло. Вроде все на месте. Кроме одной вещи – Олеговой дорожной сумки. В руках у него я ее тоже сегодня не видела. Но он о ней почему-то не беспокоился нисколечко. Поди, забрал вчера днем, когда меня дома не было. Ключ-то у него есть – заходи, когда хочешь, бери, что хочешь.

Интересно, куда он ее дел? Небось в камеру хранения отволок. Или к какому-нибудь приятелю. А я и пошарить в ней не успела, как планировала. И ведь фамилии его до сих пор не знаю, только имя. Может, он и не Олег вовсе?

Ну и черт с ней, с сумкой, все равно ничего интересного я там не нашла бы. Что в ней может быть? Пара рубашек, бритва да запасные трусы. Стал бы он оставлять в квартире, в которую может вломиться любой бандит, документы и деньги! Ни один нормальный человек, увидев дикий погром, устроенный у Тани Ивановой, не доверил бы ей даже своего хомяка!

Закончив с осмотром, я достала из ящика стола маленький пузырек с прозрачным клеем, надела туфли, повесила сумочку на плечо и в последний раз обвела взглядом свое жилище. Уезжать отсюда очень не хотелось.

Затем я вырвала из своей шевелюры волосок, смочила его кончики клеем и, закрывая входную дверь, прилепила одним концом к косяку, а другим – к полотну двери. Теперь без моего ведома в квартире никто не побывает: ни Олег, ни любой другой незваный гость. Этот трюк я применяю уже давно и небезуспешно.

Бросив пузырек с клеем в сумку, я спустилась на лифте вниз и села в машину.

Сначала отвезла Ольге все, что обещала. Олечка, конечно же, принялась выпытывать, где это я была и почему не отвечала на ее звонки, но я ответила, что просто занималась делами, бегала по городу, а мобильник забыла дома.

От Ольги я поехала к Валентине. Из машины позвонила ей сначала на домашний телефон, потом на мобильный – убедиться, что она на месте. Домашний не отвечал, мобильный равнодушно твердил, что абонент недоступен.

Шел девятый час, и Валя должна была уже вернуться с работы. Может, в магазин по дороге заскочила? А мобильный недоступен, потому что магазин в подвале, куда сигнал не проходит. Или деньги на счету кончились.

У Валиного подъезда стояли две тетки пенсионного возраста. Одна из них, тощая мадам в лиловых бриджах, держалась за поводок, конец которого был прикреплен к ошейнику вертлявой коричневой таксы. Такса крутилась возле куста дикой розы, росшего на краю клумбы, и деловито его обнюхивала. У второй тетки, толстухи в цветастом халате, в руке была книга в твердом глянцевом переплете. На обложке белокурая красотка, одетая в блестящее узкое платье, млела в объятиях черноволосого красавца, одетого в военную униформу времен гражданской войны в Соединенных Штатах. Тетки оживленно обсуждали какой-то телесериал. Железная подъездная дверь была широко распахнута и прижата кирпичом, чтобы не захлопывалась.

Я была уже в метре от подъезда, когда из него выскочила худенькая рыжеволосая девица. Вид у нее был испуганный, глаза – как плошки. Она проскочила мимо, не обратив внимания ни на меня, ни на теток, и быстро пошагала по тротуару прочь от дома.

– Что это с Наташкой? – произнесла владелица таксы, задумчиво провожая рыжую взглядом. – С Валькой, что ли, разругалась?

Я уже собиралась прошмыгнуть в подъезд, но упоминание о Наташке и Вальке заставило меня замереть на месте, затаить дыхание и слиться с деревом, росшим у дома. Но тетки и не смотрели в мою сторону. Напрочь забыв о любимом телесериале, они принялись перемывать косточки Валентине.

– Это Валькина подруга? – спросила тетка с книжкой.

Хозяйка собаки с секунду подумала и ответила:

– Да вроде как даже родня. Сестра двоюродная, что ли. Через три дома от нас живет, там, в зеленом, – она ткнула пальцем в том направлении, в котором ушла рыжая. – Одно время частенько к Вальке бегала, сейчас уже реже. Кошка между ними, видать, пробежала.

– Сестра, значит? – заинтересовалась почитательница любовных романов.

– Да вроде бы. Разве их поймешь! У Вальки разве ж узнаешь чего! Из нее слова клещами тянуть надо. «Да, теть Надь, нет, теть Надь, не знаю, теть Надь», – передразнила хозяйка таксы. – А по лицу видно: знает, да говорить не хочет. Вот мать ее поговорить любила. Хорошая была женщина, общительная, жаль, что умерла рано. А дочь – бука букой, вся в папашу.

– Потому и не замужем, – поддакнула вторая тетка. – Кто ж с букой будет жить?

– Не скажи. Видела я как-то ее с мужчиной. Месяца два назад. Молодой, высокий такой. Красивый, с машиной.

– Кто бы мог подумать! – поразилась толстуха.

– Но такой же невоспитанный, как Валька, – продолжала тетка-собачница. – Машину поставил впритык к подъезду – ни выйти, ни войти. Я ему «Здрасьте», а он морду воротит. Из квартиры ее выходил. Спрашиваю потом: «Твой жених, Валечка?» А она только зыркнула на меня сердито, мол, не твое собачье дело, и промолчала.

Такса, внезапно потерявшая интерес к розовому кусту, рванула поводок и потащила хозяйку прочь от дома. Та только и успела крикнуть:

– Кать, книжку долго не держи, она не моя.

– Ладно, – ответила Катя и, сунув любовный роман под мышку, пошлепала к своему подъезду.

Я вошла в дом, поднялась на второй этаж и позвонила в звонок. Потом еще и еще раз. Из-за двери не донеслось ни единого звука. Странно. Несколько минут назад у Валентины была эта рыжая Наташка, и вышла она отсюда расстроенная. Тетки у подъезда решили, что Валька и ее подружка (или двоюродная сестра?) поругались. Может, она не застала хозяйку и потому расстроилась?

Нет, это вряд ли. Все-таки поругались, слишком уж странное выражение лица было у рыжей.

Минуту-другую я стояла у двери и думала, что предпринять дальше: дождаться Валентину или пойти поискать Наташку? Была ли это та самая Наташка, что позвонила мне вчера вечером? Если она, то нужно спросить, зачем она наврала, что остановилась у друзей в Трубном районе, хотя на самом деле живет в противоположном конце города. А если это другая Наташка… Нет, расспросить ее все равно надо. Может, она выложит мне какую-нибудь тайну из жизни Валентины или ее покойной тетушки?

Думая так, я оперлась рукой о дверь, и та поехала назад, потому что открывалась не наружу, как большинство дверей, а внутрь, в квартиру.

Ничего не оставалось, как войти. Я прикрыла дверь за собой и громко позвала:

– Валя! Вы дома?

Тишина. Осторожно, стараясь двигаться на цыпочках, я прошла в комнату. Никого.

Валентину я нашла в спальне. Одетая в халат, но не в застиранный махровый, в котором я ее видела, а в атласный, разукрашенный роскошными цветами, она лежала на кровати и смотрела в потолок остекленевшими глазами. В глазах отражались последние отблески заходящего солнца.

Я подошла поближе и заметила на шее красную полосу. Похоже, беднягу задушили. Но кто? Та самая Наташа?

Я внимательно осмотрела спальню. Никаких следов борьбы. Вероятно, Валентина сама впустила убийцу в дом. Орудия преступления тоже не видно. Убийца забрал его с собой. Какой-нибудь пояс от халата. Или ремень. Или шарфик.

Стараясь ни до чего не дотрагиваться, я еще раз осмотрела комнату. Она была узкой, и мебели в ней помещалось немного. Кровать, платяной шкаф, тумбочка с маленьким телевизором (второй, большой, стоял в гостиной), стул.

Я достала из сумки хирургические латексные перчатки и открыла тумбочку. Книжки, старые журналы, фотоальбомы, тощая стопка писем, перевязанных синей тесьмой. Развязав тесьму, я быстро просмотрела корреспонденцию и открытки. Ничего интересного: письма от маленькой Вали к родителям из деревни и пионерского лагеря, поздравительные открытки от украинской родни. Судя по штампам, послания старые – последнее письмо было получено два года назад.

Затем я просмотрела фотоальбомы. Фотографии тоже старые, почти все черно-белые. Маленькая девочка Валя на руках у мамы, у папы, под елкой в детском саду, на лыжах, за партой, на последнем звонке. Папин альбом из далекой молодости, мамин альбом той же эпохи: вот она с Аделаидой, совсем юная, Аделаида тоже молодая, но губы так же презрительно поджаты, и прическа та же, с какой я Белкину частенько видела во дворе, – поднятая надо лбом копна. Только на фото волосы были еще черными, а не седыми.

Альбома в красном плюшевом переплете в тумбочке не оказалось. Неужели убийца забрал его с собой? Но руки у Наташи, когда она выходила из подъезда, были пустыми.

Я обнаружила альбом в зале: он валялся на полу, рядом с диваном. Фотография Аделаидиного брата с детьми была на месте. Она держалась на клею, и я осторожно, чтобы не повредить края, оторвала ее и убрала в сумку. Потом принялась листать альбом, надеясь найти какую-нибудь зацепку. Но ничего подозрительного там не было, как не было и того маленького картонного прямоугольника, который Валентина спрятала под диванную подушку во время нашей первой встречи. Маленьких снимков оказалось всего пять: сама Валентина в далекой юности, с худым лицом и длинной косой через плечо, парочка ее подружек из той же эпохи. Были также фотографии ее мамы из разряда снимков на паспорт и Аделаиды собственной персоной в возрасте шестидесяти лет, о чем свидетельствовала надпись на обратной стороне.

Нет, Валентина не могла прятать от меня одну из этих невинных фотографий. Значит, была в альбоме какая-то другая карточка, а теперь ее нет.

Я подняла все диванные подушки, проверила в диванных зазорах, поискала на полу, отогнула край паласа. Ничего!

Обследовала все полы по сантиметру. Надо сказать, что они были чистыми, на паласе ни соринки – Валентина оказалась хорошей хозяйкой.

После этого я стала искать Валин мобильник, но его тоже нигде не было. Ни на столе, ни на диване, ни в сумочке, содержимое которой я перетряхнула. Не было вообще ничего, достойного внимания. Не оказалось, кстати, и записной книжки, хотя у любой уважающей себя женщины она должна быть. Не знаю, как насчет записной книжки, но мобильник у Вали точно имелся, именно с него она мне звонила и сообщение посылала. А теперь его нет. Что это может значить? Только одно: убийца забрал его с собой.

Больше в квартире Валентины мне делать было нечего. Конечно, если бы на моем месте оказался Шерлок Холмс, он уже через пять минут назвал бы возраст, рост, вес и семейное положение преступника. А выгнанный из полиции инспектор Харри Холе тоже бы не растерялся: принес бы из магазина игрушек набор для снятия отпечатков пальцев и очень скоро вышел бы на след убийцы. Интересно, в наших игрушечных магазинах такие наборы продаются? Надо спросить у продавцов.

Я достала из сумки носовой платок и тщательно вытерла дверную ручку, сначала изнутри, потом снаружи. Больше я ни до чего не дотрагивалась.

Уже спускаясь вниз по лестнице, я услышала звук открываемой двери на втором этаже. Шагнула назад на площадку и увидела приоткрытую дверь угловой квартиры и женщину, стоявшую ко мне спиной. Сначала она нажимала на кнопку звонка, потом толкнула дверь и прокричала:

– Валя-я, ты дома? Чего это у тебя дверь открыта? Дай, пожалуйста, спички, у меня кончились.

Не дождавшись ответа, она шагнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Ну вот и отлично, сейчас она найдет тело, поднимет крик и вызовет полицию. И мне не придется звонить в полицию самой, а потом объяснять, что я делала в квартире племянницы Белкиной.

Зеленый дом я искала недолго. Он был один такой, трехэтажный, оштукатуренный и покрытый с фасада побелкой линялого салатового цвета. Подъездов в доме было два. Я позвонила в домофон наугад, выбрав первую попавшуюся квартиру в ближайшем от меня подъезде.

– Наташа? – переспросил меня мужской голос. – Нет, такой нет, вы ошиблись.

– Погодите-ка, не вешайте трубку, – попросила я. – Не помню номер квартиры, но она рыженькая, высокая.

– Света! – заорал мужик. – Рыжая Наташа у нас в подъезде имеется?

После недолгой паузы мужик объявил:

– Ваша Наташа в соседнем подъезде проживает, в пятнадцатой квартире.

– Спасибо вам огромное, – сказала я, но он уже повесил трубку переговорного устройства.

Звонить в домофон соседнего подъезда не пришлось: я юркнула следом за молодым папашей, тащившим под мышкой орущего ребенка. Малыш яростно дрыгал ногами и руками, а мужчина тихо матерился, пытаясь удержать сына правой рукой, потому что в левой его руке был большой пакет с продуктами. Папаша с младенцем поднялся выше, а я осталась на первом этаже, возле двери с номером «15».

– Кто? – спросил настороженный женский голос из-за двери.

– Из полиции, откройте.

Не открывали долго, наверное, минут пять. Я уже подумала было, что Наташа сбежала через окно, когда, наконец, замок щелкнул и дверь приоткрылась. В щелку высунулось худое личико, обрамленное рыжими волосами.

– Удостоверение покажите, – деловито попросила Наташа, и я сунула ей под нос свое липовое удостоверение.

Она долго и старательно его изучала, хотя в подъезде было довольно темно, потому что лампочка горела совсем слабая, не больше сорока ватт. Наконец, рыжая вернула мне документ и нехотя сказала:

– Заходите. Только у меня не убрано.

– Ничего, – успокоила я и, когда она пригласила меня на кухню, взяла с места в карьер: – Наташа, скажите, почему вы убили Валентину Гирину?

Наташа вздрогнула, посмотрела на меня затравленно и принялась оправдываться:

– Это не я, клянусь вам! Я ее не убивала, я пришла, а она…

Я великодушно согласилась, вслушиваясь в интонации ее голоса и думая в этот момент о том, не является ли она той Наташей, которая звонила мне вчера. Нет, это точно не она, у вчерашней Наташи (или как там ее на самом деле зовут) голос был более низкий, с хрипотцой.

– Ну конечно, зачем вам убивать сестру, – закивала я.

– Да не сестра она мне, – возразила Наташа. – Просто подруга. Мы со школы с ней дружим… дружили. Но мы и впрямь были как сестры.

Она заплакала, вытирая слезы рукавом водолазки. Потом принялась рассказывать, как ей не везет: три раза была замужем, два – официально, третий – гражданским браком. И все три раза неудачно. Детей нет, мать умерла, отца никогда не было. Я сочувственно кивала и рассматривала ее.

Там, у подъезда, Наташа показалась мне совсем молодой, но вблизи было видно, что ей уже за сорок. Мелкие морщинки у глаз, усталый взгляд, легкая седина, пробивающаяся из-под роскошной, ослепительно-рыжей краски. И тем не менее все еще завораживает яркой, немного вульгарной красотой. Наверное, когда-то мужчины по ней с ума сходили. Да и теперь, думаю, у нее нет в них недостатка. Но она никак не может быть дочкой двоюродного брата Аделаиды. Той, наверное, сейчас лет восемнадцать-девятнадцать.

– Когда я пришла к Вале, она уже была… мертвая, – повторила Наташа и громко всхлипнула.

Она встала, достала откуда-то бумажную салфетку и шумно высморкалась.

На кухне и в самом деле был полнейший беспорядок, в мойке громоздились грязные тарелки, чашка с остатками чая стояла на покрытом клеенкой обеденном столе, рядом валялись обертки от конфет.

– Скажите, Наташа, зачем вы сегодня пошли к Валентине?

Она посмотрела на меня удивленно:

– Мы же подруги. Да, некоторое время мы не общались, ну, месяцев этак пять-шесть, а потом, недели три назад, внезапно помирились. А сегодня она меня сама к себе позвала. Утром позвонила, говорит, приходи, Натка, мне нужно тебе кое-что сказать. Возбужденная какая-то была. Ну, мне так показалось. Только я на работу торопилась, обещала вечером зайти. Пришла, а она… Это был кошмар какой-то.

И Наташа заплакала в голос.

– Успокойтесь, пожалуйста, – попросила я. – Выпейте воды.

Я встала, вылила из чашки остатки чая, налила остывшей воды из чайника и поставила перед Наташей.

Она стала пить, постукивая зубами о край чашки.

Когда она немного успокоилась, я спросила:

– Как вы думаете, о чем она хотела вам рассказать?

Наташа задумалась, потом покачала головой:

– Понятия не имею.

– У нее были враги?

– Нет, что вы! Она ни с кем не ссорилась. Если ей кто-то не нравился, она просто с ним не общалась.

– А с теткой? Аделаидой Белкиной? У нее нормальные отношения были?

– С той, которую убили? Валя иногда жаловалась на нее. Та еще ведьма была! Влезла между ней и ее женихом, и тот ее бросил. Но это давняя история, Валентина ее простила, ходила к ней, помогала. А потом перестала, сказала, что не ходит больше к тетке, потому что старая кобра сама не желает ее видеть.

– Почему?

– Понятия не имею.

– А из-за чего вы с Валей поссорились?

Слезы на глазах Наташи мгновенно высохли.

– Да она в последнее время была просто невыносимой. Жить учила. Можно подумать, у нее жизнь вся такая правильная и удачная! Постоянно нудела, что я не так себя веду с мужчинами, что они на шею мне садятся. Ну, мне надоело. Я перестала с ней общаться. А недели три назад мы с ней случайно в магазине столкнулись – живем же рядом почти. Обрадовались, разговорились. Валька меня к себе зазвала. Отметили примирение. Тут она мне и рассказала…

Валя рассказала подруге, что еще зимой, когда они с Наташей были в ссоре, она познакомилась с мужчиной. Все вышло случайно, на улице. Она перебегала дорогу на зебре без светофора, было темно и очень скользко, она поскользнулась и едва не оказалась под колесами. Думала, водитель станет на нее орать, но тот почему-то совсем не рассердился. Вышел из машины, помог ей подняться, усадил рядом с собой и отвез домой. Так и познакомились.

Новый Валин приятель оказался намного ее моложе.

– Я ее такой никогда не видела раньше, – отметила Наташа. – Прямо светилась вся от счастья. И в то же время напряженная какая-то была, озабоченная. Ну, это и понятно, если любимый младше тебя на одиннадцать лет – хочешь не хочешь, а будешь беспокоиться. А вдруг бросит? Встретит девчонку нахальную – и слиняет к ней.

Я спросила:

– А как его зовут?

Наташа похлопала накрашенными ресницами и криво улыбнулась:

– Вот черт! А ведь я не знаю. Думаете, это он ее?

– Пока еще ничего не думаю, просто проверяю, – пояснила я.

Рассказывая подружке о своем приятеле, Валентина ухитрилась ни разу не назвать его имени. А вот совета попросила. Как ей быть? Может, порвать сейчас, пока еще не успела прикипеть к своему новому другу всей душой? Но что ей могла посоветовать трижды разведенная Наташа, которая давно, но безуспешно пытается устроить собственную личную жизнь?

– Я ей сказала, чтобы не вздумала его прогонять, – уверенным тоном проговорила рыжая. – А вдруг? Вдруг все сложится, получится в лучшем виде? Ведь сейчас модно иметь жену старше себя. Многим мужикам нравится. Еще и ребенка родить не поздно. Я ей так сказала: «Радуйся жизни, Валька, а там – будь что будет».

– Имени его она не назвала, – констатировала я. – Но что-то же о нем рассказывала?

– Ничего. Абсолютно, – возразила Наташа. – Валька всегда скрытная была. Но распирало ее, вот она со мной и поделилась. Думаю, и помирилась поэтому. Чтобы было кому похвастаться. У нее давно никого не было, а тут такое счастье привалило. Я ведь у нее единственная подруга. Но чтобы познакомить с ним – это ни-ни. Да я и не рассчитывала, не больно-то и хотелось.

«Оно и понятно, – подумала я. – С тобой познакомишь – и все, можешь навеки с любимым распрощаться».

– А Валя его не описывала? Как он выглядит?

– Почему же не описывала? – сказала Наташа. – Описывала. Красивый, высокий, волосы светлые.

– На Роберта Паттинсона похож? – на всякий случай спросила я.

Наташа посмотрела на меня с недоумением, похоже, о Сумеречной саге она и не слышала никогда.

– А кто это?

– Актер такой. Приметы какие-нибудь называла? Что-нибудь необычное? Татуировка, к примеру?

Наташа качнула головой.

– Значит, имени Валиного друга не знаете. Может, все же она называла, а вы забыли? Попробуйте вспомнить, Наташа.

Она задумалась, и я стала перечислять мужские имена – вдруг что-то в ее памяти всплывет:

– Андрей, Вадим, Саша, Коля? Роман? Олег?

– Нет, точно говорю, не называла Валька его по имени.

Ну и скрытная же у Наташи была подруга!

Но что же Валентина хотела сообщить сегодня? Связано ли это с ее ухажером? Не просто так же она позвонила мне, а когда я не ответила, обратилась к подруге. Наверное, действительно было что-то очень важное. Если бы не проклятые похитители, я бы успела переговорить с Валентиной. И она была бы жива. А теперь она уже никому ничего не расскажет.

Под конец нашей с Наташей беседы я вынула из сумки фотографию из Валиного фотоальбома.

– Этих людей вы знаете?

Она снова покачала головой.

– Валя вам ничего не рассказывала про двоюродного брата своей тетки? Он разбился вместе с женой на машине, остались двое детей. Это они.

– Нет, об этом она никогда ничего не говорила.

Глава 9

Возвращаться к дому Валентины и разыскивать хозяйку таксы, чтобы выведать что-нибудь у нее (она, в отличие от Наташи, видела Валиного возлюбленного и даже поздоровалась с ним), было уже поздно.

Поэтому я решила ехать на конспиративную квартиру, чтобы там все тщательно обмозговать. Однако на полпути передумала, развернулась и отправилась домой.

Перед моим мысленным взором снова всплыла картина в спальне. Мертвая женщина на кровати одета в нарядный атласный халатик, остекленевшие глаза тщательно накрашены. Для кого она нарядилась? Ясно, что не для меня или Наташки. Девушка ждала милого дружка, а он… Он ее задушил, это же ясно как дважды два!

Я поставила «девятку» во дворе, вышла и осмотрелась. Было уже совсем темно. Фонарь у подъезда лил желтый свет на пустынный двор и темный ряд автомобилей, выстроившихся вдоль дома. Рысцой я пробежалась к подъезду, но торопливых шагов за спиной не услышала. Взгляд автоматически отметил, как погас свет в окне второго этажа: Марья Семеновна, лучшая подруга Белкиной, вернулась из больницы.

Меня никто не преследовал, в хорошо освещенном подъезде тоже было пусто. Приклеенный к двери волосок оказался на своем месте.

Аделаидина подружка вернулась, и можно будет с ней побеседовать. Петрова – просто кладезь информации, и не только о Белкиной. Она всегда все про всех знает, даже не представляю откуда. Вот только идти к Марье Семеновне уже поздно, раз погас свет в окне, значит, она укладывается спать.

Тут я вспомнила про Олега. Хорошо, что у меня есть его номер и можно позвонить ему. Хотя он и сказал, что вернется поздно, но вдруг что-то не сложилось и он сейчас топчется у порога конспиративной квартиры и гадает, куда это я подевалась. В его голову приходят самые разные, пугающие соображения, и он безумно волнуется за меня. Мысль эта была настолько приятной, что я улыбнулась.

Хотя почему? У него ведь есть мой номер. И еще: почему бы ему не приехать сюда, отыскать во дворе мою машину и догадаться, что я тут?

Со вздохом я набрала номер Олега и целую минуту слушала длинные гудки. Он так и не взял трубку. Понятно, сидит с приятелем в ресторане, а в зале орет оглушительная музыка, как это часто бывает в подобных заведениях. И думать про меня забыл, глазеет на какую-нибудь красотку и размышляет: а почему бы не пригласить ее на танец? А потом продолжить знакомство?

Я помотала головой, и омерзительная картина рассеялась. Черт с ним, с Олегом, лучше подумаю о деле.

Что, если Валентина подговорила дружка убить тетушку ради наследства, а потом рассорилась с ним, и он задушил ее? Нет, тут что-то не вяжется. Зачем тогда она хотела встретиться со мной?

Заверещал мобильник. Уверенная, что это Олег заметил непринятый вызов и собирается каяться, я подняла трубку. Однако номер был совершенно незнакомый.

– Светка! – радостно проорал какой-то пьяный мужик. – Володьку зови давай!

– Да щас! Нет тут никакого Володьки, – сквозь зубы процедила я.

– А Светка?

– И Светки нет.

– А где ж они? – растерянно произнес мужик. – Ушли, что ли? Мать твою! А кто есть?

– А никого нет!

– А ты тогда кто?

– Конь в пальто! – ласково ответила я и отключилась.

Мужик позвонил снова, но я накрыла телефон подушкой и ушла на кухню. Там, глядя на сковородку, стоявшую на плите, вспомнила, что уже давно ничего не ела. Но есть не хотелось, и я, постояв в раздумье у холодильника, отошла к плите, чтобы сварить кофе.

Из комнаты донесся какой-то слабый звук. Пока до меня дошло, что это придушенный подушкой мобильник, наступила тишина. Доставать телефон из-под подушки я не стала: если это пьяный мужик, пусть умрет от разочарования. Если Олег – пусть поволнуется.

Понемногу отхлебывая кофе, я высыпала на стол кости. Выпало 6+21+25. «Женщины вообще не понимают, что за слабые, пугливые создания эти мужчины». Ну почему же не понимают? Очень даже понимают. Эти слабые создания гоняются за каждой юбкой, а потом боятся честно в этом признаться. Им легче не ответить на звонок или выкинуть телефон в канаву, чем сказать женщине правду.

Остаток вечера (точнее, первую половину ночи) я провела, забравшись с ногами на диван и щелкая пультом от телевизора. Тупо смотрела на мелькающие картинки и зевала, пытаясь выстроить в голове план дальнейших действий. Но план не желал выстраиваться, и я в конце концов легла спать в надежде, что утром в мозгах прояснится.

Расстилая постель, я все-таки вынула из-под подушки мобильник и посмотрела на дисплей, не сомневаясь, что это Олег, замученный раскаянием.

Это была Ольга. Села писать дурацкую статью про Жучкина и хотела что-то у меня спросить. Во что была одета супруга олигарха? Какие драгоценности эта дамочка нацепила на себя в этот раз? Я посмотрела на часы: стрелки миновали цифру «2».

Ольга обожает работать по ночам, однако перезванивать ей я не стала. Перетопчется, подождет до завтра. Нет у меня ни сил, ни желания беседовать о жучкинской жене и ее бриллиантах. Я кинула мобильник в кресло и уткнулась лицом в подушку.

Второй телефон, на этот раз стационарный, разбудил меня ровно в семь утра. Сначала я хотела не подходить, но потом решила, что это Киря с каким-то важным сообщением. Киря может позвонить вам и в час, и в два ночи. Набрать чужой номер в шесть утра ему тоже ничего не стоит. Кирю совершенно не волнует, что вы трудились, не покладая лап, и ранним утром спите сном младенца. Если Кире что-то надо, он вас и из гроба достанет. А уж если это вам от него что-то нужно…

С трудом отлепив голову от подушки, я сползла с постели и походкой сомнамбулы поплелась к телефону, который звонил не умолкая.

Это был вовсе не Киря. Это оказалась телефонная станция, механическим голосом предупреждавшая, что если до двадцать пятого числа я не заплачу за телефон, его отключат.

– Пошла к черту, – буркнула я и бросила трубку. Взяли моду – звонить по утрам, будить граждан ни свет ни заря! За телефон я плачу вовремя, и нечего мне звонить.

Я посмотрела на дисплей мобильника: ни одного нового вызова. Неужели кости и собственное воображение меня не обманули, и Олег действительно нашел себе новую подружку? Я набрала его номер. Так и есть: отключил телефон. Или утопил в канализации. Я вздохнула и поплелась в ванную.

Открыла кран, посмотрела в зеркало и ахнула: неужто это я? Щеки ввалились, под глазами залегли темные круги. От недосыпа или удара по черепу? И немудрено, что Олег сбежал.

Я отправилась на кухню завтракать. Потопталась немного у холодильника, но, ощутив, как к горлу подступает тошнота от одной только мысли о яичнице, отошла от него. Порылась в подвесном шкафчике, нашла несколько старых вафель в разорванной упаковке, но их вид вызвал у меня приступ стенокардии в сочетании с головокружением. Есть совершенно не хотелось, готовить тоже, и я решила просто выпить кофе, а потом пойти в магазин, чтобы купить что-нибудь вкусное. Наверное, моему организму нужны витамины. Наемся фруктов и снова стану красавицей, этакой тропической бабочкой, вылупившейся из гусеницы.

Кофе не взбодрил, напротив, от него мне стало совсем худо. Хотелось забраться под одеяло с головой, закрыть глаза и не шевелиться. И ни о чем не думать. Ни об убитой Белкиной, ни о задушенной Валентине, ни о Ниночке, плачущей в мрачной камере. И об Олеге тоже.

С мрачной решимостью за меня принялся внутренний голос. «На что ты надеялась, идиотка, когда впустила его в свою жизнь? В жизнь одинокой волчицы? – ехидно твердил он. – Рассиропилась, разлопоушилась, растаяла, будто мороженое на солнце. Решила, значит, что теперь у тебя будет все, как в любовном романе, которые ты терпеть не можешь? Ах, как чудесно, как мило! Шарман! Свадьба, куча гостей, пятеро малюток, любовь до гроба! Так тебе, кретинке, и надо!»

«Заткнись, будь любезен», – ответила я. Собрала волю в кулак, оделась, накрасилась, бросила мобильный телефон в сумку, яростно хлопнула дверью и злобно стукнула кулаком по кнопке вызова лифта.

Начинавшийся день грозился быть сереньким и мрачным. Небо заволокло тучами, и люди на улице опасливо посматривали вверх, подозревая, что скоро начнется дождь.

Я села в машину и поехала в супермаркет. Набрала яблок, апельсинов, нектаринов, больших лиловых слив и пошла к кассе. Расплатившись, вдруг почувствовала, что ко мне возвращается душевное равновесие, а вместе с ним и аппетит. Нет, даже не аппетит, а зверский голод. Подхватив тяжелый пакет, набитый витаминами, я потопала к эскалатору и уже через три минуты с удовольствием уписывала пиццу «Маргариту», запивая ее апельсиновым соком.

В одиннадцать часов я уже сидела с чашечкой жиденького теплого чая на кухне Марьи Семеновны и слушала увлекательный рассказ о больничном житье-бытье, о добрых и злых докторах и современных способах лечения сердечной недостаточности. Петрова только что проводила сына с внуком, которые привезли ей гору продуктов из супермаркета, но от долгих разговоров отказались, сославшись на огромную занятость. Поэтому соседка страшно обрадовалась, когда увидела меня на пороге.

Передо мной стояла маленькая стеклянная вазочка на длинной ножке, доверху наполненная вишневым вареньем, которое Марья Семеновна собственноручно варила прошлым летом. Варенье было жидким и норовило соскользнуть с ложки и плюхнуться мне на платье.

– А ты кушай, Танечка, кушай, у меня его много, – время от времени вставляла Петрова, делая паузы в своем рассказе о больнице. – Еще клубничное есть. Хочешь?

– Нет, спасибо, Марья Семеновна, мне это нравится.

Я нехотя слизывала варенье с ложки и соображала, как поделикатнее перейти от обсуждения ишемической болезни сердца к убийству Аделаиды Белкиной. Когда в разговоре возникла довольно длинная пауза, задумчиво сказала:

– Интересно, кто теперь поселится вместо Белкиной? Не хочется, чтобы это был какой-нибудь дебошир и пьяница. Безумно жаль Аделаиду Амвросиевну…

Моя собеседница мгновенно забыла о своих болячках.

– Бедная Адочка, – пригорюнилась она. – И у кого только рука поднялась! Ради нескольких золотых безделушек…

Она промокнула глаза платочком. Я сочувственно кивнула и вздохнула. Марья Семеновна положила платок на стол, разгладила его ладонью, внимательно посмотрела на свою работу, после чего продолжила:

– А кто жить будет? Наверное, племянница, Валентина. Квартира-то приватизирована, значит, Вале и отойдет.

Ясно: о смерти Валентины она пока еще не знает. Я не собиралась ей об этом сообщать. Незачем выбивать пожилую даму из равновесия, мне ведь так много нужно у нее спросить. Не сегодня-завтра к ней следователь непременно явится и оповестит о том, что случилось с племянницей Белкиной. Но пока можно беседовать спокойно и без эмоций.

– У Вали своя квартира есть, – не согласилась я.

Марья Семеновна с сомнением покачала головой.

– Она же на окраине, Таня. Думаешь, ей не хочется в центр переехать?

– Так она к своей привыкла. А что, если Аделаида Амвросиевна квартиру кому-то другому отписала?

– Да ну! Не было у Адочки никого, кроме Вали. Хотя… Вот я слышала в больнице от соседки по палате, как одна дама при живых-то родственниках отдала квартиру совсем чужому человеку. Заморочил ей голову, она и переписала ее на него. Родственники в суд кинулись. Заботились о ней, а она, неблагодарная, – чужому человеку! Из ума выжила, видать! А вот еще. У моего брата в доме жила старуха, дочка которой…

Истории про старух, обижавших родню, были мне совершенно неинтересны, и, когда Марья Семеновна остановилась, чтобы перевести дух, я поспешила вернуть беседу в прежнее русло:

– А что, Аделаида Амвросиевна тоже была недовольна своей племянницей? Так сильно, что могла отдать свою квартиру чужому человеку?

– Ну, это вряд ли. Она чужих не привечала, не такой у нее характер был. Да ты же сама, Танечка, знаешь, общалась с ней.

Петрова умолкла ненадолго, а потом нерешительно, словно боялась обидеть покойницу, сказала:

– А на Валентину-то она и в самом деле сердилась. В последний раз, когда Валя к ней явилась, и вовсе разозлилась.

– Из-за чего, Марья Семеновна?

Она посмотрела на меня задумчиво, и я решила, что скрытная Белкина ничего ей не рассказала. Оказалось, ошиблась. Петрова лично присутствовала при ссоре тетки и племянницы.

С Аделаидой они мирно пили чай и болтали на кухне, обсуждая новый сериал, неделю назад запущенный Первым каналом, когда в дверь позвонила Валентина. Белкина оставила подругу на кухне и прошла с Валей в комнату.

Уже через несколько минут Марья Семеновна услышала шум внезапно разгоревшейся ссоры. Тетка говорила на повышенных тонах, племянница не отставала. В выражениях младшая родственница не стеснялась – не догадывалась о присутствии в доме постороннего. Два раза назвала тетку старой скрягой и трижды – ведьмой. Тетка в долгу не осталась и яростно набросилась на племянницу, которую обзывала дурой и проституткой. И почему-то прощелыгой, что очень удивило замершую на кухне Петрову, которая с ужасом ждала момента, когда вошедшие в раж женщины от слов перейдут к рукоприкладству, и ей придется спасать подругу от кулаков более молодой и сильной противницы.

Но драться любящие родственницы не стали, только безостановочно орали и обвиняли друг друга во всех грехах отнюдь не парламентскими выражениями. Ада припомнила племяннице украденный у нее браслетик из золота, а та напомнила тетке о своем женихе, сбежавшем из-за Аделаидиных козней.

Я слушала Марью Семеновну, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

– А что, они раньше тоже так скандалили? – спросила я, когда Марья Ивановна прервала свой рассказ.

– Ни разу! Валентина несколько раз приходила при мне, и все было тихо и мирно.

Петрова не стала оправдывать подругу и честно призналась, что Ада, склонная к язвительности, постоянно подначивала племянницу, однако та лишь вяло отбрехивалась. А тут вдруг вожжа под хвост попала.

– Но из-за чего весь сыр-бор вышел? – осторожно поинтересовалась я, подозревая, что собеседнице это неизвестно.

Но оказалось, что Петрова знала причину бурной ссоры: Валентина просила у тетки денег.

– И Аделаида Амвросиевна отказала? – догадалась я.

– Разумеется, – подтвердила Петрова. – Любой бы на ее месте отказал. Не три тысячи просила и не пять.

– А сколько?

– Сто пятьдесят.

– Тысяч?

– Ну не рублей же, Таня, – укоризненно произнесла Марья Семеновна.

– И у Аделаиды Амвросиевны были такие деньги?

– Не знаю, – ответила Петрова и бросила на меня странный взгляд. – Пенсия у нее небогатая, и она ее тратила всю, не тряслась над каждой копейкой. Колбасу покупала, конфеты, к празднику подарки делала и мне, и племяннице, кстати, тоже. Не жадная она была, Валя зря ее скрягой обзывала.

– Но если у нее не было этих тысяч… почему Валя решила, что тетушка даст ей такую сумму?

Мария Семеновна снова бросила на меня странный взгляд, потом протяжно вздохнула и ответила:

– Знаешь, Таня, мне не раз приходила в голову мысль, что Аду убили именно из-за этого.

– Из-за чего?

Петрова помялась немного, повздыхала, пошлепала губами, а потом рассказала, что в пылу ссоры Валя потребовала, чтобы тетка поделилась с ней наследством, на которое она тоже имеет право, на что Белкина ответила: «Ты к нему никакого отношения не имеешь, так что прикуси свой поганый язык».

Валентина еще немного покричала и даже всплакнула, а потом поняла, что ни руганью, ни слезами желаемого она не добьется, и ушла, на прощанье громко хлопнув дверью. Аделаида, растрепанная и красная, как рак, проорала ей вслед: «Чтобы ноги тут твоей не было, поняла?!»

Белкина закрыла за племянницей дверь на два замка и вернулась на кухню. Щеки ее полыхали, глаза сердито сверкали. Петрова, которую ссора тетки с племянницей до смерти напугала, хотела улизнуть, но Белкина попросила ее остаться. Она была настолько взбудоражена, что ей хотелось с кем-нибудь поделиться, рассказать, какая же мерзавка у нее племянница.

– А браслет жалко, – со слезой в голосе произнесла она. – Мне его бабушка подарила, мамина мать.

Петрова спросила, уверена ли она, что браслет украла племянница. И тогда Ада неожиданно заявила:

– Может, и не она. Может, это он украл… Во всяком случае, он пропал примерно в то же время.

– В какое время? И кто он? – поразилась Петрова.

Аделаида уже остыла, и ей было совестно за разыгравшуюся в присутствии подруги ссору с племянницей. Нехотя она рассказала, что у Вальки появился хахаль, причем давно. Однажды Валентина даже привела его к Аделаиде, когда та обмолвилась, что хочет перетащить шкаф в другой конец комнаты.

Белкина, конечно же, не позволила трогать свою мебель чужому человеку, но сделала вывод: если у такой скромной мышки, как ее племянница, появился мужчина, который намного ее моложе, значит, ему что-то от нее надо. Зарплата у Вальки небольшая, а молодому хахалю хочется сделать подарок.

– За сто пятьдесят тысяч? – не поверила Петрова и тут же пожалела о сказанном: она собиралась сделать вид, что ничего не слышала и ничего не знает.

Но Ада на смущение подруги не обратила никакого внимания. Не глядя на нее, она задумчиво проговорила:

– Поди, наврал ей, что кредиторы пристают, требуют вернуть деньги, да с процентами, иначе… – Ада провела ребром ладони по горлу и повернулась к Петровой. – А эта дуреха поверила. Были бы мозги на месте, спросила бы себя: «Зачем я ему нужна, этому молодому мужику?» Так нет же, возомнила себя красавицей! Наследство ей подавай! Вот идиотка-то!

Петрову раздирало любопытство, ей очень хотелось спросить о наследстве. И она наконец решилась:

– А что за наследство-то, Адочка?

Но Ада, которая минуту назад сама произнесла слово «наследство», посмотрела на нее изумленно и ответила с нервным смешком:

– Да о чем ты, Машка! Ну какое еще наследство? Отец мой никогда за душой лишней копейки не имел. Все, что у меня есть, все эти побрякушки, я сама покупала, когда работала. Не думаю, что они многого стоят. Так, ширпотреб. Вот браслетик был подороже, там настоящие альмандины. Но его у меня уже нет, пропал, – и она развела руками. – Бабушкины серьги с агатами вот есть, но это ерунда.

Марья Семеновна умолкла, поднялась из-за стола и принялась рыться на полке кухонной тумбы, разыскивая банку с клубничным вареньем.

О каком наследстве говорила Валя? Может, и впрямь не было ничего, кроме недорогих побрякушек? Из-за них Белкину и убили. Убивают ведь и за меньшее.

Петрова отыскала банку, водрузила ее на стол и принялась рассказывать о странностях, которые водились за ее подругой. Браслета того она никогда у Белкиной не видела. Может, и не было никакого браслета, и сказала она о нем лишь затем, чтобы уколоть Валю? А может, и был, лет двести назад. Сама Белкина потеряла, или украли давным-давно, а теперь вот всплыл в Адиной памяти. А чему удивляться? Аделаида старше Марии на целых девять лет, и такие провалы в памяти – дело естественное. У нее, у Марии, с памятью, тьфу-тьфу, пока все в полном порядке. А вот Адочка ее давно настораживала. Случалось, что Белкина напрочь забывала, о чем только что говорила. Пару раз назвала ее не Машей, а Светой, а когда Петрова поправила, посмотрела на нее с таким выражением, что Петровой стало не по себе. А вот еще был случай. Как-то раз она подошла к картине, висевшей на стене, провела по деревянной раме пальцем, посмотрела на него и сказала:

– Маргоша, бедная, совсем загрустила, давно я пыль с тебя не вытирала.

И принялась стирать пыль, сначала с картины, а потом с телевизора и мебели.

Петрова, понимая, что о ее присутствии забыли, окликнула Белкину:

– Эй, Адочка! Ты ошиблась, это Аленушка.

Аделаида резко повернулась к подруге, посмотрела так, будто видит ее в первый раз, потом ухмыльнулась и как ни в чем не бывало произнесла:

– Ну да, я сказала – Аленушка. Разве нет? Тебе, наверное, что-то послышалось, Маруся.

Спорить Петрова не стала, она вообще старается ни с кем не спорить. За это ее Ада и ценит. Вернее, ценила.

– Марья Семеновна, а Валя не говорила, зачем ей нужны деньги? – спросила я. Подарки молодому кавалеру, кредиторы с утюгом – это только домыслы Белкиной и ничего более.

– Говорила, Таня, – кивнула Петрова. – Что-то про операцию твердила, но Ада ей не поверила. И она права. Если б ей действительно нужна была операция, Ада бы знала об этом. А тут пришла и ни с того ни с сего заявляет: «Дай денег, старая карга». Нет, даже если у Ады и было что-то с мозгами не так, тут она права: дело в мужчине. Этот Валин юноша… Погоди-ка, Танечка, я еще чаю налью. Ой, чайник остыл совсем, сейчас вскипячу.

Я была полна чаем и вареньем до самых краев, но не посмела перечить. Вдруг Петрова обидится и не станет больше ничего рассказывать?

Марья Семеновна принялась хлопотать у плиты, и в нашей беседе наступила пауза.

Соседка совершенно права: нужно искать мужчину, это ясно как божий день. Худо-бедно, но племянница с тетушкой ладили, пока не появился молодой кавалер. А что нужно молодому мужчине от тетки не первой молодости? Правильно – деньги! Спору нет, всякое случается, и мезальянс может принести счастье обоим. Но это явно не тот случай. Валя, неуверенная в себе, затюканная теткой, понятное дело, влюбилась как кошка. И, когда любимый начал ныть и стонать, убеждая подругу, что скоро к нему придут кредиторы (читай, бандиты), которым он задолжал кругленькую сумму, Валя перепугалась. Представила себя рыдающей у гроба любимого и помчалась к тетке. Но тетка в историю с операцией не поверила.

Все логично: Ада отказала, но Валя пришла снова и в сердцах стукнула тетушку по голове.

Нет, не так. Племянница прикончила тетушку с помощью своего друга, а потом он избавился от соучастницы.

Или так: красавчик сделал это один, без ведома Валентины, но она каким-то образом узнала, и ему ничего не оставалось, как отправить возлюбленную вслед за ее родственницей.

Так что же мы имеем? Вероятный убийца – молодой мужчина, красивый, не обделенный женским вниманием, про которого все вокруг слышали, но никто его не видел. Кроме Валиной соседки, хозяйки таксы. Но очень сомнительно, что она составит внятный его портрет.

Мог ли этот таинственный убийца быть Ромой, с которым встречалась Ниночка? Почему бы нет?

Мог ли загадочный преступник быть Жучкиным? Нет, это вряд ли, староват меценат для роли героя-любовника. Выглядит, конечно, неплохо – подтянутый, загорелый (приходится стараться, если имеешь молодую жену), но никто и никогда, даже Марья Семеновна, не назовет его юношей.

И тут мне стало ясно, что я все время пытаюсь свести два дела в одно. Почему?

Сама не знаю. Наверное, потому что убийство произошло в моем доме, а сразу же после этого в моей жизни произошли странные события: сначала обыск в моей квартире, потом похищение.

«Ты забыла про Олега. Он тоже внезапно появился в твоем доме», – ехидно сказал внутренний голос, но я отмахнулась от него. Какое отношение может иметь Олег к Валентине? Или к Аделаиде? Нет, он тут явно ни при чем. Странно, конечно, что на мой звонок Олег не ответил. Но на Паттинсона он нисколечко не похож.

Итак, что мы имеем? Есть человек, который охотится за мной, потому что считает, что портрет Медичи у меня. И есть кто-то еще, убивший тетку и ее племянницу. Не сомневаюсь, что между обоими убийствами существует связь.

Мне в чашку полилась жиденькая заварка, а за ней – кипяток. Розетка наполнилась новой порцией варенья. Я достала из сумочки фотографию.

– Скажите, Марья Семеновна, а этих людей вы не знаете?

Петрова надела очки и принялась внимательно исследовать снимок. Потом положила фотографию на стол и спросила:

– Откуда она у тебя?

– Следователь забыл, – соврала я. – Это двоюродный брат Аделаиды Амвросиевны с супругой и двумя детьми. Он вместе с женой погиб в автокатастрофе.

– Вот как, – задумчиво произнесла Марья Семеновна. – Этой фотографии я ни разу у Ады не видела.

– Следователю ее дала племянница, Валентина.

– Вот как! – повторила Петрова, на этот раз с большим энтузиазмом. – Карточки этой я никогда не видела, но…

Я поняла, что сейчас услышу что-то важное, и затаила дыхание.

– …людей этих я знаю. Нет, брата с женой не видела ни разу, они где-то на Севере жили, а дети… Дети приезжали к Аде. Мальчика я сразу узнала. Девочку нет, она тут совсем малышка.

– Давно приезжали?

– Давно. Еще маленькими были, почти такими же, как на карточке. Нет, девчушка была чуть постарше, года три. Только родители вовсе не погибли в автокатастрофе, кто это тебе сказал, Танечка? – Петрова внимательно смотрела на меня поверх очков.

– Следователь, – привычно соврала я. – А ему – Валентина.

– Понятно. Она ничего не знает. Слышала звон… И никогда не интересовалась Адиными родственниками. Это родня по матери Ады, а матери у нее и у Валиной мамы были разные.

Брат Ады, Николай Соколов, был водителем-дальнобойщиком. В молодости это был очень красивый мужчина, многим девушкам нравился. Жену выбирал долго – и довыбирался… Женился, когда ему было уже за тридцать, на совсем молодой девушке, только что институт окончившей.

– Не по Сеньке шапка оказалась, – вздохнула Марья Семеновна. – Адочка всего один раз ее видела, но на всю жизнь запомнила. Привозил Коля Лариску сюда, сестре показать, ребенок у них был тогда только один, мальчишка лет трех-четырех. Гордился он женой – как же, умница, красавица, ученый-историк. Она даже диссертацию пыталась защитить, что-то по Древней Греции, но не получилось, терпения не хватило. В институте преподавала. Но странная она была. Муж ее боготворил, а она смотрела на него, как на пустое место. Считала, видать, что облагодетельствовала лапотника, позволила на себе жениться. У Ады они пробыли всего два дня, а потом уехали – Лариска дольше оставаться не хотела. Аду она почти не замечала, не разговаривала с ней, на вопросы отвечала односложно и с пренебрежением.

– И где Колька эту дурынду нашел? – удивлялась Аделаида. – Других, что ли, девушек рядом не было?

Ада к брату хорошо относилась, жалела его. А о его жене спокойно говорить не могла, так сильно та ей не нравилась.

Прожил Коля с женой пятнадцать лет, или чуть меньше, родила она ему двоих детей, а потом зачудила. Влюбилась в профессора археологии и укатила с ним на какие-то раскопки в Монголию. А потом вернулась ненадолго и вскоре окончательно от мужа упорхнула.

– Значит, она жива? – спросила я.

– Не знаю, – сказала Петрова. – Исчезла она, как сквозь землю провалилась. Но в аварии не разбивалась. Коля пытался ее отыскать, но безрезультатно. Хотя зачем искать того, кому ты не нужен? Узнал только, что профессор тот, раскапывая что-то в Африке, подцепил какую-то ужасную болезнь, вернулся домой и через полгода умер. Лариски с ним не было. Никто не знает, куда она делась. Может, нашла себе другого профессора и ездит с ним по раскопкам, а может, ее и на свете уже давно нет. Возможно, просто спилась, она и в молодости этим увлекалась. Умерла где-нибудь под забором. В общем, сгинула.

– А что случилось с Колей? Значит, не было никакой аварии?

– Была авария, Таня, – покачала головой Петрова.

Однажды ехал Коля на своем грузовике, а навстречу ему автобус выскочил. Дело было ночью, и водитель уснул за рулем. Хорошо еще, пустой был автобус, без пассажиров. Водитель его погиб, а Коля жив остался, но сильно покалечился. Полгода в больнице пролежал, пять операций перенес. Выкарабкался. Это случилось через несколько месяцев после того, как Лариска с археологом сбежала.

Выписался Коля из больницы. Около года было все ничего, а потом совсем плохо стало, видимо, травмы дали о себе знать. Парализовало его. Мать его старенькая за ним ухаживала. Ничего врачи поделать не смогли.

Аделаида рассказывала подруге, что за пару месяцев до смерти прислал Коля ей письмо. Просил взять к себе детей, когда его не станет. Мать его совсем старая, больная, с детьми не справится, да и не доверят ей опеку. Ада согласилась, позвонила брату и пообещала, что возьмет.

– Потом жалела, что согласилась, – вздохнула Марья Семеновна. – Не понимала, что на себя взваливает. Своих детей ведь никогда не было, вот и решила, что это просто – чужих воспитать. Когда получила телеграмму о смерти Коли, поехала за детьми, оформила опеку и привезла сюда. И уже через неделю поняла, что глупость сотворила. Лучше бы она их там оставила. Других родственников, кроме старой бабки, не было, но, может, нашлись бы добрые люди.

Очень скоро Ада стала жаловаться подруге на детей. Характером они пошли в мать, вздорные, упрямые, неуступчивые, колючие, особенно мальчишка. Девочка маленькая еще была, целый день в детском саду, поэтому проблем с ней меньше было. А вот с мальчишкой… Учился кое-как, учителям дерзил, с одноклассниками дрался, Аделаиду в грош не ставил, нотаций ее не слушал. Если ссора между мальчиком и Адой происходила на глазах у сестры, та всегда за братца вступалась, хоть и мала была. Ругалась, кулачками на тетку махала.

В общем, не нашла Ада с детьми брата общего языка. Благородный ее порыв привел к печальным последствиям. Нервы ее были совсем на пределе, когда мальчишка, обозвав ее всякими дурными словами, убежал из дома. Объявился только через месяц в родном городе. Где был все это время – неизвестно. Назад Белкина его брать наотрез отказывалась, да и он заявил, что к тетке ни за что не вернется, хоть режьте его. Отказалась она и от девочки: поняла, что не справиться ей и кончится все опять плохо. Девчонку отправили назад, к брату. Его определили в интернат, а сестренку – в детский дом.

– И что с ними дальше было? – спросила я.

– Не знаю, Таня, Ада о них старалась не вспоминать. Один раз я поинтересовалась ими, так она рассердилась и попросила об этом никогда больше не спрашивать. Очень ей неприятна эта тема была. И вот что я еще думаю, Таня.

– Что же?

– Совесть ее грызла, Аду-то. Пообещала брату, а не смогла, не справилась. Получается, обманула покойника. И на него, похоже, злилась, что взял с нее это обещание. О нем она тоже никогда не вспоминала после того, как дети Колины назад вернулись.

– Значит, сюда дети ни разу больше не приезжали? Может, выросли и захотели навестить тетушку?

– Нет. Думаю, они к Аде тоже теплых чувств не испытывали. Нет, она была хорошей женщиной, Таня, ты не подумай чего. Не била она их, не обзывала, просто…

– Просто не любила детей, – продолжила я.

– Наверное. Да и дети были сложные. Не каждый взрослый с такими справится.

– А как звали детей, Марья Семеновна? Девочку, вроде, Наташа?

– Кто тебе сказал? – удивилась Петрова. – Валентина, что ли? Нет. Имена у них были необычные, мамаша постаралась. Муж и свекровь пытались отговорить, но Лариска уперлась – и ни в какую. Она же Древней Грецией увлекалась. Вот и назвала сына Гектором, а дочь – Антигоной.

Сумасшедшая женщина, это ж надо было так назвать детей! Да еще в те времена, когда в ходу были только традиционные имена. Это сейчас можно обозвать бедного малютку Люцифером или Виагрой – никто и не чихнет. Заметила закономерность: чем пышнее и необычнее родители дают имя своему ребенку, тем меньше они потом обращают на него внимания.

– А как дети относились к своим именам? – сказала я. – Что, все так их и звали: Гектор и Антигона?

– Нет. Девчушку называли Аней, и она даже не догадывалась, какое имя стоит у нее в свидетельстве о рождении. А вот мальчику его имя страшно не нравилось. Вообще-то, его называли Гера, но Ада, видимо, в воспитательных целях, частенько звала его полным именем: «Гектор, будь любезен, вымой свою тарелку. Гектор, почему ты не садишься за уроки?», – Петрова так точно передала интонации надтреснутого голоса Белкиной, что я засмеялась. Она добавила: – А вот мальчишке было совсем не до смеха, когда Ада так говорила. Его прямо передергивало, когда он слышал: «Гектор, сделай то, сделай это». Видно было, что Ада его бесит и он с трудом сдерживается, чтобы не послать ее подальше.

Да уж! Гектор – с таким именем не затеряешься! И представляю, как его дразнили одноклассники.

– А ведь эти дети тоже могут предъявить права на наследство, – предположила я. – Возможно, они захотят получить квартиру Аделаиды Амвросиевны. Если, конечно, узнают о том, что она умерла. Никто ведь им туда, где они живут, сообщать не станет.

Нет, списывать со счетов детей брата Коли пока не стоит, даже если они, когда выросли, ни разу больше не приезжали к Аделаиде. Конечно, имена у них приметные, и все же…

– Наследство, – задумчиво повторила Петрова. – Да, вот еще что, Танечка. У Ады, кроме квартиры, есть еще и дача. В Расловке. Участок небольшой, пять соток, домик плохонький, старый, но это тоже деньги. Думаю, за нее можно получить те деньги, что просила у Ады Валя. Может, именно это наследство она имела в виду?

– Дача досталась Белкиной от кого-то?

Марья Семеновна немного подумала, а потом решительно помотала головой.

– Нет. Участок она получила бесплатно, это было очень давно, когда предприятия и институты раздавали своим сотрудникам землю. А домишко потом построила. Конечно, не своими руками: нанимала людей. Да и какой там домишко – так, сараюшка! Комнатка и кухонька. Зато река совсем рядом, три минуты – и ты на пляже.

Нет, вряд ли Валя имела в виду дачу, когда говорила о наследстве, на которое тоже имеет право. Вот если бы Белкиной участок оставил отец, дедушка Амвросий, тогда совсем другое дело! А так Валентина никаких прав на участок Белкиной не имела, пока та была жива.

Но что-то же у нее было – то, о чем Валентина знала и на что предъявляла права?

– Валентина туда иногда ездила, в речке поплавать, позагорать. Правда, старалась там бывать в отсутствие Ады. Адочка была довольна, что Валя ездит туда, она помогала немного: поливала, кое-где сорняки дергала. А в последние два года Ада совсем слабая стала, уже не сажала ничего и почти не ездила на дачу. А Валя приезжала, купалась, малину собирала, вишню, яблоки рвала. У Ады там несколько деревьев растет, старые, правда, но понемножку плодоносят. А еще клубника у нее была, сладкая, как сахар. Но это давно было, сейчас, поди, вся повывелась, заросла. А еще виноград Адочка разводила…

Я кивала, слушая пространный рассказ Марьи Семеновны про дачные опыты Белкиной, и с трудом удерживалась, чтобы не зевнуть.

– Кстати, я Валентине ведро давала под вишню еще в прошлом году, – вдруг вспомнила моя собеседница. – Хорошее такое ведро, эмалированное, с цветами, новое совсем, а она все забывает вернуть. Просила ее, просила привезти, а она все: «Да на даче оно, теть Маш, а мне некогда туда ехать. Занята я сейчас». Все занята и занята, так и осталась я без ведра. Эмалированные ведра сейчас дорого стоят, это не пластик дешевый. Ты видела цены?

Я помотала головой. Сонливость мгновенно испарилась. А ведь это неплохая идея – побывать на даче Белкиной! Может, именно там и отыщется ключ к разгадке смерти Аделаиды и ее племянницы. Может, Валя оставила там что-нибудь, что позволит мне раскрыть эту тайну.

– В Расловке, говорите? – переспросила я. – У моей подруги там дача, и она давно зовет меня туда. Так что я могу ваше ведро по пути прихватить, когда поеду. Вот только ключа у меня нет от дачи Аделаиды Амвросиевны.

Не хочется, но придется лезть за ключом в опечатанную квартиру Белкиной. О том, чтобы отправиться в дом ее убитой племянницы, мне и думать не хотелось. Да и уверена: там до сих пор топчутся криминалисты.

– Да зачем ключ, Танечка, – обрадовалась Марья Семеновна. – Калитка на задвижку закрывается, нужно только руку просунуть между дощечками. А ключ в тайничке всегда лежит – в ямке под порожком. Поднимешь дощечку – а там ключ. Ада однажды ключ потеряла, а он у нее один был. Пришлось новый замок покупать. С тех пор один ключ она держит под порожком. И Валентине удобно.

– А не страшно было, что кто-нибудь в дом залезет?

– Да чего там брать, у Ады? Старую посуду, табуретки? Ну, если только плитку электрическую, ржавую, да кому она нужна?! Еще инвентарь кое-какой есть, лопата, грабли. Но никто никогда на это не покушался. В тех дачах, что ближе к станции, может, и воровали. А у Ады нашей ни разу гвоздя не унесли.

– Повезло, – согласилась я и засобиралась домой.

– Да ты же чай не допила, – огорчилась Марья Семеновна. – И варенье не съела.

– Спасибо, я уже напилась. А варенье у вас замечательное.

Мне не терпелось поскорей отправиться в Расловку. Петрова назвала мне станцию, на которой нужно выходить, и пояснила, как отыскать Адину дачу.

Перед поездкой в Расловку я решила подкрепиться кофе и внезапно обнаружила, что его запасы закончились. Придется по дороге заскочить в какой-нибудь магазин.

Глава 10

Слежку за собой я заметила лишь тогда, когда темно-зеленая «шестерка» с гнилым капотом позади меня подрезала девицу в игрушечно-розовом «Матизе». Девица высунула голову из окна и лихо выругалась, но водитель почему-то не ответил ей, лишь втянул голову в плечи и надвинул глубоко на нос козырек черной бейсболки. Машина оказалась совсем близко от меня, и я попыталась перехватить взгляд водителя, но он отвернулся. Это меня насторожило, а потом я увидела знакомую деталь: заляпанный грязью номер. Ай да Жучкин, пожалел денег, чтобы нанять профессионала!

Или Жучкин действительно не имеет к этому никакого отношения?

Я притормозила у «Пятерочки», перекинула через плечо ремешок сумки и вышла из машины. Захлопнула дверь и, не оглядываясь, вошла в магазин. Стараясь не выпускать из виду вход в супермаркет, отыскала полку с кофе и чаем.

В магазине было практически пусто: у кассы стояла бабуля с маленьким внуком, да молодая парочка топталась возле стеллажей с пивом.

Мой преследователь так и не появился, решил, что безопаснее караулить, не выходя из машины. Куда я денусь? Отоварюсь и вернусь к своей «девятке».

Я расплатилась на кассе, бросила пакет с кофе в сумку и, сделав страдальческое лицо, подошла к девице, в этот момент выползшей из-за двери подсобки.

– Девушка, мне очень плохо. Не проводите меня в туалет?

Девица была совсем молоденькой, она посмотрела на меня с сочувствием и пискнула:

– Может, в «Скорую» позвонить?

– Нет-нет, само пройдет. Где у вас туалет? Поскорее, пожалуйста.

Через две минуты я уже вылезала в окно тесного санузла, расположенного рядом со складским помещением.

Окно выходило прямо на мусорные баки, и мне пришлось проявить чудеса эквилибристики, чтобы не попасть ногой внутрь мусорного короба. Рядом с баками стояла лохматая черная собака и с угрожающим видом грызла большую кость. Она подняла голову и посмотрела на меня недовольно, даже тихонько зарычала, но, догадавшись, что я не собираюсь претендовать на ее лакомство, быстро потеряла ко мне интерес и снова принялась за кость.

С опаской обогнув суровую псину и радуясь, что оставила водителя зеленой «шестерки» с носом, я пересекла дворы и потрусила к автобусной остановке.

Хотя лица водителя разглядеть не удалось, я почему-то не сомневалась: это Гаврюша. Примерно через полчаса он потеряет остатки терпения и войдет в магазин. Он еще не догадывается, что жертва вычислила наружку и сбежала. В его тупой башке не укладывается, что человек может бросить машину и улизнуть на своих двоих. Не радует только то, что в Расловку мне придется тащиться на электричке. Что-то отвыкла я передвигаться на общественном транспорте.

Электричку пришлось ждать почти час. Погода была отличной: тучи, пугавшие народ с утра, куда-то разбежались, оставив после себя сияющее синевой небо.

Я надела темные очки и устроилась на скамейке на перроне. Время от времени посматривала по сторонам, чтобы не пропустить приближения врага. Но Гаврюша не появился. Откуда ему было знать, что я собралась в Расловку?

Вагон оказался почти пустым. Зато обратно придется ехать в плотной толпе дачников, ощетинившихся садовым инструментом, – завтра понедельник, и к вечеру народ потянется с садовых участков домой.

От станции к берегу реки, туда, где была дача Белкиной, пришлось идти по обочине: тротуаров в поселке не было, по краям дороги росла крапива, терн и кусты сирени, полыхавшие фиолетовыми цветами. Навстречу то и дело попадались автомобили с дачниками, оставившими свои участки пораньше, дабы не зависнуть на веки вечные в пробке. Машины поднимали тучи пыли, и я проклинала Гаврюшу, по вине которого пришлось бросить автомобиль. Прав был Олег: не отстанут они от меня! А, кстати, куда же все-таки делся Олег? Воображение рисовало самые кошмарные картины: Олег потерпел поражение в схватке с Гаврюшей или пал жертвой каких-нибудь неизвестных ночных грабителей, которыми кишмя кишит Тарасов; попал под автомобиль; упал и ударился головой об асфальт и теперь лежит, мучимый амнезией, в реанимации тарасовской больницы. О самом страшном – о том, что любимого увела за собой какая-нибудь вертихвостка, – даже думать не хотелось.

Примерно через полчаса ходьбы показался берег реки. Дача Ады, как и предупреждала Петрова, оказалась дощатым, выкрашенным веселенькой зеленой краской сарайчиком о двух окнах. Просунув руку между планками ограды, я сбросила защелку и толкнула калитку. Петли жалобно заскрипели.

Двор и огород выглядели неухоженно, тропинки, по которым давно не ступала нога человека, заросли травой. Оконные стекла были мутными, залитыми грязными осенними дождями. Похоже, что этой весной покойница Валентина ни разу сюда не наведалась. Не до того ей было, ведь у нее, бедняжки, наконец-то появилась личная жизнь.

Я обошла участок.

Буйно цвели яблони, окутанные белоснежной пеной. Из травы к синему небу тянули свои золотые головки одуванчики. За невысокой оградой позади участка открывался пейзаж, ласкающий усталый взор городского жителя: сверкающая в лучах послеполуденного солнца река, за ней – степь, покрытая желтыми и сиреневыми пятнами цветов. Я набрала полную грудь воздуха, пропитанного ароматами сирени и горящей древесины – над соседним участком курился дымок. Как хорошо было бы провести денек на природе, в шезлонге, в соломенной шляпе с широкими полями, с книжкой в руках.

Я зажмурилась и мотнула головой, чтобы стряхнуть с себя дачную негу.

Нет, Таня, об этом ты даже и не мечтай! Что-то ты совсем расслабилась! Рассиропилась, разлимонилась. Иди-ка лучше в дом и посмотри, не найдется ли там чего-нибудь интересного.

С тяжелым вздохом я поплелась к зеленому домику. Присела на корточки у порога, подняла выделявшуюся среди других дощечку и достала из-под нее ключ. Открыла замок, сняла его и шагнула в домик. Дверь открывалась в тесную кухоньку-предбанник: столик, тумбочка со слегка поржавевшей электроплиткой, металлическая сушилка для посуды с тарелками и парой чашек, деревенский рукомойник, прибитый к стене. Поискав взглядом и не найдя эмалированного ведра Петровой, я распахнула дверь в комнату и вошла внутрь.

Первое, что бросилось в глаза, было ведро. Оно стояло у стены слева от двери, сияя роскошными алыми розами на желтом эмалированном боку. Отлично, Марья Семеновна будет счастлива!

Комната оказалась просторной, но недостаточно светлой: потолки низкие, грязное подслеповатое окно не впускало внутрь достаточно света. Я отыскала глазами выключатель на стене и пощелкала им, но свет и не думал загораться: то ли электричество отрезали за неуплату, то ли провода зимой от сильного ветра или налипшего снега оборвались. Нужно поторапливаться – когда солнце начнет садиться, здесь будет совсем темно. Я раздвинула до конца ситцевые занавески, крепившиеся на окне с помощью бечевки. Стало немного светлее.

В центре комнаты стоял круглый стол на скрипучих ножках, покрытый пыльной голубой клеенкой в мелкий синий цветочек. На столе красовались пустая плетеная корзиночка, в которой обычно держат хлеб или печенье, и стеклянная вазочка с присохшими ко дну окаменелыми остатками варенья.

У глухой стены, выходившей во двор, возвышался массивный трехстворчатый шкаф с большим прямоугольным зеркалом в центре. Рядом с ним была кушетка, обитая протертой зеленой материей. У противоположной стены, той, что с окном, стояла доисторическая кровать с металлическим изголовьем, украшенным никелированными шарами. К стене над кроватью был прибит старенький гобеленовый коврик с оленями, пьющими из лесного озерца, когда-то ярко-синего, я теперь выцветшего, грязно-голубого цвета.

Наследство… Что имела в виду Валя, когда ссорилась с теткой? Вряд ли эту кровать с никелированными шариками или поблекший от времени гобелен с оленями. Никто не будет держать ценности на даче, в особенности такой. Так что же искать? И где? Вдруг вспомнился Харри Холе, советовавший новичкам не искать предмет, зацикливаясь на нем, а просто перебирать вещи, внимательно просматривая все, что попадется.

Я приблизилась к тумбочке, на которой стоял телевизор: черно-белый «Рекорд» из семидесятых годов прошлого века. Я открыла дверцу тумбочки и увидела в беспорядке громоздившуюся там посуду: чашки, тарелки, стаканы. Ничего ценного, сплошь посудное старье с трещинами и сколами – не хочется держать дома, но и выкинуть жаль.

От телевизора я направилась к шкафу. Он был под завязку забит старым тряпьем: потертые пальто, халаты, одеяла, давно вышедшие из моды юбки, блузки, кофты. Я выдернула из общей массы несколько предметов белкинского туалета. Вот зачем, спрашивается, на даче юбка из черной шерсти? Или белая блузка с кружевным жабо? Копаться на грядке в таком не будешь: жарко и непрактично. Но по извечной русской традиции Аделаида свозила на дачу то, что было жалко отдавать помойке. Небось, притаскивала сюда отживший свой век гардероб по частям, набивая им сумки из болоньи и пластиковые ведра.

А что, если ЭТО лежит в кармане какого-нибудь старого пальто? Я обвела глазами висевшие и лежавшие в шкафу шмотки. На обшаривание карманов изъеденных молью пальто, кофт и засаленных байковых халатов придется потратить не меньше часа!

Нет, не стала бы Белкина держать важные документы или драгоценности на даче. Что бы там ни говорила Петрова, забраться в такую дачку – плевое дело, особенно когда ключ лежит в выемке под порожком. Будь этот домик снаружи менее похож на сарай, зимой в нем могли бы обосноваться бомжи. Ничего, что здесь нет ни батарей отопления, ни печки. Граждане без определенного места жительства славятся привычкой разводить костерчик прямо на полу в комнате. Одно такое посещение – и весь хлам, накопленный хозяйкой за долгие годы, быстро исчезнет в ярком пламени. Насколько я знаю, Аделаида даже на старости лет была дамой разумной и практичной, поэтому нет смысла тратить время на поиски сокровищ в карманах ее старой одежды.

На дне шкафа была обувь, такая же старая, заношенная и вышедшая из моды, как и одежда, и две обувные коробки. Я открыла третью створку шкафа. На трех полках аккуратными стопками лежали потрепанные полотенца, застиранные пододеяльники, простыни и наволочки, на двух других – предметы домашнего обихода (старый утюг, маленький радиоприемник, электрическая грелка и еще какая-то ерунда).

Неужели я ехала сюда напрасно? Нет, это невозможно!

Я снова открыла дверцу отделения для верхней одежды, вытащила обувные коробки и сбросила с них крышки.

В одной, той, что поменьше, лежали красные тапки с дырками на носках и коричневые босоножки с порванными ремешками.

Зато вид второй коробки, из-под сапог, наполнил мою приунывшую душу оптимизмом. Здесь Аделаида Амвросиевна хранила старые журналы, однако была тут и тоненькая пачка конвертов и открыток. Зачем Белкина перевезла все это на дачу? Перечитывать вечерами? Или печку растапливать в прохладные дни? Но не было у нее никакой печки. Наверное, привезла по той же причине, по которой притащила сюда и все остальное – расстаться жаль, а хранить негде.

Журналы были в основном по вязанию и шитью, попались также несколько номеров «Здоровья» за 1982–87 годы и четыре «Крестьянки» той же эпохи.

Я отложила в сторону открытки и внимательно просмотрела все конверты. За исключением двух, содержащих полноценные послания, в них были все те же открытки – поздравления с Новым годом, Международным женским днем, Первомаем. В коротких текстах на обороте умещались простенькие фразы: «Поздравляем…», «Желаем счастья и здоровья…», «Целую крепко – твоя Марина» («Ира», «Оля», «Таня и Володя»…). Подпись на одной открытке, изображавшей милых лесных зверушек возле нарядной елочки, вызвала у меня интерес: «Любящие тебя Коля и Лариса». А вот само поздравление оригинальностью не отличалось: «Поздравляем… желаем… целуем, ждем в гости». Текст, написанный уверенным размашистым почерком, занимал всю открытку от края до края, даже ту ее часть, которая отводилась для адресов получателя и отправителя. Это говорило о том, что поздравление брата Николая было доставлено в конверте, но Аделаида его не сохранила. А жаль. При наличии адреса можно было бы отыскать Колиных детей и побеседовать с ними. Хотя бы по телефону. Что, если это все же они прикончили и тетушку, и ее родственницу, Валентину?

В полноценных посланиях, к которым я обратилась после изучения открыток, также не было ничего сколько-нибудь достойного внимания. Оба письма – очень старые, из тех времен, когда Белкина еще куда-то ездила и общалась с друзьями не только эпистолярно, – были написаны Верой Черновой из Камышина, видимо, подругой. С трудом продираясь через Верины медицинские каракули (подружка Белкиной работала терапевтом в поликлинике), я поняла только то, что Вера развелась со вторым мужем, засадила огород томатами и раздумывала, не завести ли ей козу. Второе письмо было почти полностью посвящено Вериной дочери, такой же неудачнице, как и ее мамаша.

Меня охватила тоска: и за этим я притащилась сюда, на заброшенную дачу Белкиной? Бросила свою машину, которую наверняка уже угнали!

Вечерело. Комната быстро наполнялась мраком. Я снова перечитала открытку, присланную Аде братом Николаем, но ничего нового в куцем поздравлении не обнаружила.

От отчаяния я принялась трясти журналы, лелея слабую надежду, что из одного выпадет драгоценный конверт. И действительно, отовсюду посыпались бумажки: листочки отрывного календаря с кулинарными рецептами, клочок бумаги в клеточку с рецептом лечения бронхита, несколько старых жировок, потрепанная синяя сторублевка 1993 года выпуска, выкройка юбки полусолнце на куске кальки и еще много всякой всячины. Из этой коллекции бесполезной макулатуры я, наконец, выудила то, что заставило сердце радостно забиться. Нет, это не был конверт с адресом покойного братца Белкиной. Это было целое письмо, написанное нетвердым, но все же знакомым размашистым почерком, таким же, как на открытке.

В комнате сгустилась тьма, и мне с трудом удалось разобрать первую строчку: «Дорогая Ада, прости, что долго не отвечал на твое письмо». Письмо было длинным, на четырех листах, вырванных из ученической тетради в линейку, с полями, проведенными простым карандашом. Каждая страничка оказалась исписанной, строчки выходили за поля и обрывались у самого края страницы.

Я сложила письмо и вместе с поздравительной открыткой спрятала в свою сумочку. Прочитаю дома, важно не пропустить ни слова. Затем затолкала журналы и прочую корреспонденцию обратно в коробку, закрыла ее крышкой и убрала на место в шкаф.

Нужно поторапливаться: до отправления электрички осталось сорок минут.

На улице было еще достаточно светло. Оставив ведро с цветами на боку у калитки, я снова прошла через участок, чтобы еще раз полюбоваться на реку, освещенную закатом. Заходящее солнце окрасило спокойную воду в золотистый цвет, на горизонте нежно розовели облака. Было тихо, и в этой тишине неожиданно громко скрипнула калитка.

Сердце стремительно рухнуло вниз, и я резко обернулась, ожидая увидеть за наряженными в белое деревьями кирпично-красную рожу.

К счастью, это был не Гаврюша. Слегка припадая на правую ногу, ко мне спешил пожилой мужчина, одетый в майку и тренировочные штаны. Я пошла ему навстречу. Он прищурился, рассматривая меня.

– Вы племянница Аделаиды Ам… Ав… – дедок безуспешной пытался выговорить отчество Белкиной.

– Амвросиевны, – любезно подсказала я, решив не отрицать свое родство с Адой.

– Давненько ее не видно тут. Болеет, поди, ваша тетушка?

– Болеет, – со вздохом произнесла я.

Сосед явно скучал и был настроен на общение, но мне нужно было спешить на электричку. Пообещав, что передам его горячий привет Аделаиде, я попрощалась с ним, закрыла калитку и потопала на станцию. Мне хотелось как можно скорее оказаться дома, устроиться в кресле с чашечкой кофе и не торопясь прочитать письмо Николая.

* * *

Я была готова ко всему. К тому, что мою «девятку» угнали. К тому, что ее увез эвакуатор и придется тащиться в ГАИ, а потом на штрафстоянку. Или к тому, что ее забрали бандиты, дабы я обменяла ее на портрет герцога Медичи, которого у меня нет.

Однако машина стояла на том месте, где я ее и оставила. Оглядевшись по сторонам в поисках бандитов, разбивших лагерь неподалеку, где-нибудь в зарослях крапивы, я открыла дверцу и юркнула за руль. Эмалированное ведро Марьи Семеновны, которое я собиралась использовать в качестве оружия при неудачном раскладе, забросила на заднее сиденье.

Только когда двигатель завелся, я с опозданием представила гранату «РГД-5», прикрепленную к днищу машины скотчем. Ну и придет же такое в голову! Зачем похитителям безмолвный труп Тани Ивановой, если им нужна картина? Они же не знают, что Таня молчит не из вредности или жадности, а потому что портрета флорентийского герцога у нее нет и никогда не было!

В раздумьях, ехать ли домой или лучше отправиться на конспиративную квартиру и затаиться там, я вырулила на дорогу.

Хороший сыщик всегда на шаг впереди своих врагов. Эта неизвестно кому принадлежащая мысль (наверное, моя собственная) побудила меня отложить прочтение письма брата Белкиной и выбрать третий вариант. Ничего срочного в этом старом послании нет, поэтому нужно ехать в логово возможного похитителя. И я отправилась к Вениамину Жучкину.

На подступах к элитному поселку, в котором проживал олигарх, я увидела автобусную остановку, а на ней – знакомую фигуру.

Я промчалась еще метров сто, потом развернула машину, поехала в обратную сторону и лихо притормозила в десяти сантиметрах от правой ноги жучкинского секретаря.

Юра вздрогнул от неожиданности, отпрыгнул в сторону как ошпаренный, а потом заметил меня и радостно заорал:

– Ольга! Это вы!

Какая-то массивная краснолицая тетка, стоявшая на остановке, принялась костерить нерадивых водителей, только и мечтающих кого-нибудь переехать. Она так ругалась и так угрожающе размахивала увесистой авоськой, в которой колыхались бутылки, что я приоткрыла дверцу машины и крикнула:

– Садитесь скорей, Юрий Николаевич, подброшу, куда нужно.

Озираясь по сторонам, Юра обежал машину спереди и плюхнулся рядом со мной. «Девятка» сорвалась с места, оставляя позади остановку и тетку с бутылками, махавшую нам вслед толстым кулаком.

– Спасибо, Оля. Давай без отчеств, ладно?

– Ага, давай без отчеств, – охотно согласилась я.

– Хорошо, что я тебя встретил. Домой нужно позарез, мать звонила, грит, срочно кошку в ветеринарку везти, – проглатывая буквы и слова, забыв былые аристократические манеры, торопливо объяснял Юра. – С балкона Маруська жахнулась, кжись, лапы сломала. А автобуса, как назло, нет и нет. Мать в Маруське души не чает. Британская вислоухая, я ей на день рождения купил.

– Бедный котэ, – посочувствовала я. – С какого этажа жахнулся-то?

– С пятого.

– Серьезный случай. Но ты не переживай, ветеринары вашу Маруську быстро на ноги поставят. Пятый этаж, конечно, не первый, но и не девятый, к счастью.

– Будем надеяться. А ты, случайно, не к нам ездила? – спросил Юра.

Стало ясно, что он постоянно проживает в особняке Жучкина, так как в любую минуту может понадобиться боссу. Дома бывает наездами, в основном когда мать вызывает. А если работник живет у хозяина, то он много видит и немало знает. И я еще раз порадовалась, что подобрала Юру на остановке. Теперь важно выстроить беседу так, чтобы не спугнуть свидетеля подозрительным вопросом.

– Нет, не к вам, – ответила я. – На даче была, у подружки. Еду и вижу: знакомое лицо.

– А я думал, к нам, за интервью.

– Да что-то не хочется, знаешь. Слышала вот, картина пропала. В полицию вызывали, опрашивали, – врала я. – Сам понимаешь, приятного мало. Картину найдут, а осадочек останется. Может, нашли уже?

– Пока нет, – вздохнул Юра.

– Жаль. Дорогая вещица-то. И на полицию надеяться глупо. Разве они чего найдут? Толку от них, бездельников, нет. Только и знают – мигрантов ловить да мелких предпринимателей щипать. Вениамин Альфредович, поди, сам поиски организовал?

– Сам? – удивился Юра. – Зачем ему? Он же не сыщик, у него другая специальность. И потом, у него свои люди в полиции есть. Не такие бездельники, как ты думаешь. Некогда ему. Он на следующий день, ну, после твоего интервью, улетел в Англию. Вместе с супругой. Так что не мог он даже руководить поисками. Билеты давно куплены, не сдавать же! Виза открыта. Они и сейчас там, в Англии. Завтра возвращаются самолетом, утром рано. Встречать поеду. Потому-то и нужно сегодня с Маруськой все решить. Слава богу, ветеринарка круглосуточно работает. Я бы Леху попросил свозить нас с Маруськой, водителя нашего, да он, как назло, уехал по своим делам ровно за десять минут до материного звонка. Думал, быстро на автобусе обернусь, а его, как назло, нет. А мать плачет: «Помрет Маруська!»

– Не помрет! Кошки живучие. Подумаешь – лапы сломала. Наложат шины – и всего делов. Значит, в Англию твой босс рванул? На отдых?

– Не-е, на скачки. В Ньюмаркет.

Ну да, как это я забыла: Жучкин большой любитель скаковых лошадей. Что-то он там пел про ипподромы?

– Он и меня обещал взять с собой в следующий раз. А сейчас поручил контролировать ход розыскных мероприятий, – с гордостью произнес Юра, и мне стало ясно, что ко всему, что делает и чем интересуется начальник, секретарь относится с большим пиететом.

– Да, скачки – дело серьезное, – пробормотала я. – Можно сказать, захватывающее. А шикарно как! Шляпки, английская королева…

– Нет, Оля, королевские скачки – это Аскот, – со знанием дела поправил Юра. – Аскотские в июне, а сейчас май. Вениамин Альфредович с супругой поехали в Ньюмаркет.

Да какая, блин, разница – в Аскот он поехал или в этот… Ньюмаркет. Главное, что его уже несколько дней нет в Тарасове.

Мой спутник вдохновенно разъяснял, в чем суть дерби и почему в гандикапе самая лучшая лошадь далеко не всегда выигрывает гонку.

Я слушала его вполуха, думая о своем. Чисто из вежливости спросила:

– И почему не всегда выиграет, если она лучшая?

– Да потому что, если ты лучшая, тебе в седло напихают больше свинца, чтоб бежала помедленней. Нужно уравнять шансы тех, кто хуже.

– Какая несправедливость, – возмутилась я. – Ну, просто звери эти англичане!

– Таковы правила, – возразил секретарь Юра.

Значит, Жучкина я подозревала совершенно напрасно. В день моего похищения его не было не только в Тарасове, но и вообще в России. В тот момент, когда на мою голову опускалась бутылка, Вениамин с красавицей-женой мирно созерцал скачущих лошадок. Как пить дать, к букмекеру сходил и поставил на какую-то конягу. Надеялся кучу денег огрести. И ведь огреб, уверена на все сто. Все по правилам, как говорит Юрочка. Деньги к деньгам. Ну и черт с ним, с Жучкиным, пусть себе играет. Но кому же тогда потребовалась его картина? Кто эти люди, из-за которых я опасаюсь переступать порог собственной квартиры? На всякий случай я спросила:

– Юр, а у Жучкина работает человек по фамилии Гаврилов? Или по имени Гаврила?

– Нет, такого нет.

– А раньше?

– Я работаю у него год. А кто был раньше – не знаю. А почему ты спрашиваешь? Кто этот Гаврилов?

– Если б я знала, – вздохнула я, и Юра с подозрением на меня покосился.

Больше от жучкинского секретаря проку не было, но я, как только мы подъехали к его дому, все же предложила свои услуги по перевозке кошки Маруськи до ветеринарной клиники. Но он отказался:

– Нет, спасибо, Оля, ветклиника рядом, в пяти минутах ходьбы. Спасибо, что подбросила.

На том и распрощались. Я поехала домой и сразу же занесла Петровой ее ведро. Она рассыпалась в благодарностях. Затем я села в лифт и поднялась на свой этаж.

Волоска, прилепленного к косяку, не было. То ли сам случайно отвалился, то ли…

Ключ в замке с легкостью повернулся, и дверь открылась.

Я постояла несколько минут на площадке, прислушиваясь и не решаясь войти. Потом с замиранием сердца, сжимая в правой руке толстую палку, которую подобрала во дворе и во время разговора с Марьей Семеновной прятала за спиной, ступила за порог.

Глава 11

В квартире никого не было. Вещи не валялись, как в прошлый раз, бесформенными кучами на полу. И все же я чувствовала… нет, знала: в моем доме сегодня кто-то побывал. В комнате ощущался едва уловимый запах пива и застоявшегося пота. Нюх у меня отличный, думаю, в прошлой жизни я была охотничьей собакой.

Я распахнула дверцы шкафа. Все вещи лежали на своих местах, именно так, как я их и сложила.

Полы тоже нигде не были вскрыты. Обивка дивана не распорота. И стены не раздолблены в тщетных поисках тайника. На мебели ни одной новой царапины.

Но, судя по запаху, эти гнусные типы все же наведывались в мою квартиру. Вот только зачем? Что они тут делали, если ничего не искали?

Я открыла балкон, чтобы выветрился неприятный запах, присела на стул и осмотрелась. В первый раз они ничего не нашли, во второй должны были углубить поиски. Но вскрывать полы, крушить стены небезопасно: услышат соседи и вызовут полицию. Тогда что же тут происходило?

Господи, какая же я непонятливая! Эти двое поставили в моей квартире прослушивающее устройство. А может быть, и скрытую камеру. Они не сомневались, что я выдам себя: полезу в тайник, чтобы полюбоваться на старинную картину. Или позвоню кому-нибудь похвастаться. Стану искать скупщика краденного антиквариата. Найду, выну полотно из тайника, сяду в машину… Тут-то они меня и схватят за жабры!

В квартире было тихо, только с улицы доносились шум проезжающих мимо автомобилей и веселые возгласы, издаваемые какой-то компанией в явном подпитии. Где-то далеко остервенело залаяла собака. Я поднялась со стула. Нужно уходить, и как можно скорее. Письмо, добытое с риском для жизни на даче Белкиной, прочту в конспиративной квартире. Оттуда же позвоню Кирьянову и попрошу поискать прослушивающе-подсматривающее устройство. А заодно и с установкой нового замка помочь. Если преступники захаживают к тебе регулярно, как к себе домой, нужно срочно менять замок.

Но прежде всего я выпью кофе.

И я отправилась на кухню. Сварила себе кофе и открыла холодильник, чтобы посмотреть, не завалялось ли там что-нибудь съедобное, не совсем заплесневелое.

Пластиковые ящики под нижней полкой ломились от полезных фруктов, однако хотелось какой-нибудь настоящей человеческой еды.

На верхней полке сиротливо приютился почти пустой пакет со сливками. Возле него стояла круглая картонная коробка с треугольничками плавленого сыра «Хохланд». Очень, очень кстати. Я приподняла крышку и рядом с тремя упакованными в золотистую фольгу кусочками сыра обнаружила ключ от своей квартиры и сложенный в несколько раз листок бумаги в клеточку.

Я развернула бумагу. Сердце затрепетало. Читать записку целиком я не стала, быстро убрала ее обратно в коробку. Что, если скрытая камера вмонтирована в холодильник? Прочту в конспиративной квартире, без свидетелей.

Он все-таки оставил прощальное письмо! И на том спасибо. Но когда? Видимо, в тот день, когда мы в последний раз зашли сюда вместе, забрать кое-какие мои вещи. А я ничего не заметила.

Обжигаясь и не ощущая привычного удовольствия, я быстро проглотила кофе, покидала в пластиковый пакет фрукты, забрала остатки сливок, коробку с сыром и запиской и вышла из дома. Прикреплять к двери волосок не стала – теперь в этом уже не было смысла.

Всю дорогу я внимательно присматривалась к автомобилям позади, но ничего подозрительного не заметила. Если их всего двое, они, понятное дело, не могут следить за мной круглосуточно. Когда-то же им нужно спать, есть, смотреть телевизор. Они поставили в квартире прослушивающее устройство и на том успокоились.

Мне не терпелось прочитать записку от Олега и письмо брата Белкиной, но, прибыв на место, я первым делом отправилась варить кофе. Ничто так не проясняет мозги, как чашка хорошего кофе. На этот раз я выпила его с удовольствием, а также со сливками, сыром и апельсином, нарезанным дольками.

И только после этого прочитала послание Олега. Оно было не слишком длинным и не очень понятным.

Таня! Если ты это читаешь, значит, нашла мою записку. Прости, что не рассказал тебе ничего и уехал, не попрощавшись. Не люблю долгих прощаний, а на объяснения ушло бы слишком много времени. Надеюсь, что мы еще встретимся когда-нибудь, и я расскажу тебе все в подробностях, и ты меня поймешь. И простишь.

Обстоятельства вынудили меня уехать внезапно. Это вопрос жизни и смерти. Не пугайся, не моей. Человека, который мне очень дорог. Прости.

Олег.

Я пожала плечами, подошла к зеркалу и скорчила рожу своему отражению. Бедная глупенькая Таня! Когда-то над Ниночкой посмеивалась с ее неудачными любовями. Теперь вот и тебя обвели вокруг пальца, просто и легко, без особых усилий и хитростей. А ты поверила, планы строила на будущее!

Человек, который ему дорог! А Таня, значит, должна понять и простить?

Понятно, почему он спрятал записку в холодильник. Надеялся, что я найду ее не сразу, но все-таки найду, причем не через год или два. Проголодаюсь и стану шарить в холодильнике в поисках хоть какой-нибудь еды. Некрасиво как-то убегать без объяснений.

Я еще раз перечитала весь текст от первой буквы до последней, но это не внесло никакой ясности. Что все-таки он собирался мне объяснить? Что у него есть жена и ей угрожает опасность? Да какое мне до этого дело! Пусть катится ко всем чертям!

Схватив мобильник плохо слушавшимися пальцами, я набрала номер Олега. Чтобы в очередной, две тысячи первый раз услышать: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Сотовый полетел на диван.

Бред какой-то! Этот тип неожиданно ворвался в мою жизнь и так же неожиданно исчез, оставив после себя кучу загадок. Я должна разгадать их! Но как?

Кирьянов! Верный Киря мне поможет!

И я позвонила Володьке.

– Привет, Танька, – сказал Володька озабоченным голосом. – Слушай, я перезвоню тебе через пару минут, идет?

Я не успела дать своего согласия на это, а Киря, у которого всегда цейтнот, уже бросил трубку.

Пара минут превратилась в пять, потом в семь, затем в пятнадцать. И я решила, не теряя времени, прочитать письмо Аделаидиного брата.

Дорогая Ада, прости, что долго не отвечал на твое письмо. Не хочу расстраивать тебя, но…

Тут наконец позвонил Киря, и письмо пришлось отложить.

– Танька, ты где? Почему не дома? Я звонил туда.

– Потому что мой дом, Володя, нашпигован жучками и скрытыми камерами. Я в другой квартире.

– Шутишь, Иванова? – хохотнул Кирьянов. – Кому ты нужна?

– Представь себе, кому-то оказалась нужна. Каким-то двум бандитам.

И я рассказала ему про обыск в своей квартире, слежку, волосок на двери. Про похищение благоразумно умолчала. Если Киреев об этом узнает, то запрет меня в обезьяннике и скажет, что это для моей же безопасности.

Ответное молчание в трубке навело меня на мысль об обрыве связи, и я произнесла:

– Володя, ау! Ты пропал.

– Тут я, тут, Танька. Думаю. Ты их видела?

– Я их видела. Точнее, одного. Слегка. В профиль, поздним вечером на улице у моего дома. Второго вообще не разглядела, он был в машине.

– Номер машины запомнила?

– Издеваешься! Говорю: поздним вечером дело было, – отмахнулась я и постаралась перевести разговор на другую, менее скользкую тему. – Слушай, Володь, ты не мог бы проверить мою квартиру на предмет жучков и камер?

– Ладно. Я пришлю к тебе человека, дашь ему ключи. Говори адрес.

– Адрес ты знаешь, это моя вторая квартира.

– Замок придется поменять. Но объясни, почему они к тебе привязались?

– Если б я знала, – простонала я. – Сама ничего не понимаю.

– Может, ты что-то у них увела тихой сапой?

– За кого ты меня принимаешь, Володька?

– Случайно, Таня. Ты могла взять это случайно.

– Как ты это себе представляешь?

– Легко представляю. Например: кто-то решил стянуть бриллианты в ювелирном, но испугался, что его заметили, и сунул камушки тебе в карман. А потом пришел к тебе за ними.

– Я бы заметила, если бы кто-то что-то мне в карман положил.

– Ошибаешься. Ничего бы ты не заметила. Ты не общалась близко с виртуозами карманных дел.

Это ты ошибаешься, Володька. Какие только личности не вставали на пути твоей старой приятельницы! И карманники были, и домушники. И многие из них потом об этом сильно пожалели.

– К вашему сведению, господин полковник, – сказала я, – в последний раз я заходила в ювелирный магазин три года назад.

– Это я для примера, про бриллианты. Могло быть что-то другое. Наркотики, например.

– Но они ничего не нашли. Перерыли все. Думаю, они меня с кем-то перепутали.

– Все может быть. Так что сиди пока там, где сидишь, и не высовывайся. И вообще, постарайся хотя бы пару дней из дома не выходить. Только в соседний гастроном. Кстати, как продвинулось твое расследование?

– Продвигается понемногу, – неохотно ответила я. Расследование давно топталось на месте, но признаваться в этом Кире не хотелось.

– Ну, тогда все. Жди моего человека, через полчаса приедет.

– Погоди, Володь. Есть у меня номер телефона, он в последнее время постоянно недоступен. Нужно определить, на кого он записан.

– Диктуй. Но сегодня не обещаю, поздно уже. Надо еще с твоей квартирой разобраться.

В ожидании Кириного посланца я в третий раз принялась за письмо Николая к Аделаиде.

Дорогая Ада, извини, что долго не отвечал на твое письмо. Не хочу расстраивать тебя, но придется.

Два месяца назад я пошел к врачу, у меня уже давно болит желудок. Думал, язва, оказалось хуже. Делали всякие обследования, анализы разные. Не буду перечислять, незачем. Назначили химию. Опять исследования, анализы. Думал, полегчает, но вчера врач сказал, что улучшений нет, анализы плохие. Протяну еще два месяца, в лучшем случае три-четыре. Так сказал врач. Говорит, поздно обратился, надо было сразу. Да что теперь говорить. Очень беспокоюсь за Анютку с Геркой. Мать старая совсем, плачет все время. Ноги у нее болят, еле ходит. Я ей до последнего не говорил про свою болячку, уж не знаю, как и сказать.

Ты спрашивала меня про Лариску. Никаких весточек от нее нет. Не знаю, жива ли. Но ты к ней несправедлива, ты уж меня прости за прямоту. Она мать, не могла же она о детях забыть. Она их любила, беспокоилась о них. Наверное, ее давно уже и на свете этом нет.

Ада, у меня к тебе большущая просьба, не знаю даже, как ты к этому отнесешься. Ты всегда ко мне хорошо относилась и к детям нашим с Лариской. Только на тебя и надёжа. У Лариски никого нет, мать померла давно, брат спился. А у меня только ты да мать, больше никого. Да мать совсем плохая, не потянет она детей, если меня не станет. Анютка еще совсем маленькая, ей забота нужна. Герка, он, конечно, неслух, но ведь возраст такой. Сам такой был в его годы, матери нервы мотал. А так он парень хороший, добрый, об Анютке всегда заботился, особенно когда Лариска ушла.

Ты, наверно, уже догадалась, Ада, о чем я тебя хочу попросить. Если ты о моих детях не позаботишься, заберут их в детдом. А там, сама знаешь, не сладко. Никому они не нужны будут. Мать моя старая, очень нездоровая, даже коли захочет, не потянет. Не оставят ей их. Анютка ее не слушается, а о Герке и говорить нечего. А ты, Ада, женщина хоть и строгая, но добрая. Не оставь их, очень тебя прошу.

И еще. Ты знаешь, мой дед на войне генерала возил. Он кое-что привез из Германии, да ты видела остатки того сервиза, что стояли у матери в серванте, и часы на стене. Были еще две картины, уж не знаю, где он их взял, мать моя как-то пошутила, что украл. Ну, не знаю. Может, и украл, да что теперь говорить. Я тебе рассказывал про них, картины, когда мы с Лариской приезжали в Тарасов. Герцог на коне и жена его Маргарита. Это очень дорогие вещи, простым солдатам такие не доставались. Отец мой со специалистом советовался, хотел продать, когда дед помер, но потом передумал. Сказал, что это память о деде, вместе с наградами. Медали дедовы я бы для Герки оставил, чтоб знал, какие у него предки были. А картины – не наши они, поэтому их и продать можно, коли деньги будут нужны. Может, дед и в самом деле их украл. Но это уже не важно. Ты забери картины с собой, когда за детьми приедешь. Я матери скажу, где лежат, чтоб тебе, Ада, передала. За них много денег дадут, это XVI век, батя говорил.

Ну все, буду прощаться, Ада, сейчас медсестра придет уколы ставить. Уговаривают еще курс химии пройти, да зачем? Раз уж врачи сами говорят, что немного мне осталось.

Привет тебе, Ада, от матери, Геры, Анютки, соседки Веры и ее мужа Сашки. Ты их помнишь, мы к ним в гости ходили, когда ты к нам приезжала. Они о тебе часто спрашивают.

Обнимаю тебя крепко,

твой брат Николай.

Я смотрела на разъезжающиеся косые строчки, кривые буквы, представляя, как умирающий Николай выводит их дрожащей рукой. Пишет и надеется, что, когда его не станет, осиротевшие дети не окажутся в детском доме, потому что строгая, но добрая двоюродная сестра взвалит заботу о них на свои плечи. Ради этого он готов был отдать родственнице драгоценные картины, которые его дед привез из Германии в качестве трофея. Бедный Николай!

Значит, Ада забрала картины, когда приезжала за детьми. Но куда они делись потом, когда она от детей отказалась? Если одно из полотен Вазари всплыло у Жучкина, выходит, детей она вернула назад, а их имущество прибрала к рукам, оставила у себя. А позднее продала потрет герцога Жучкину. Или кому-то другому. Перекупщику, а тот уже перепродал Медичи олигарху. Не думаю, что его у Белкиной украли, в таком случае Вениамин Альфредович не стал бы хвастаться своим приобретением всем подряд, в том числе и мнимой журналистке Ольге, волею случая оказавшейся в его доме.

Но где тогда другая часть диптиха? Где портрет Маргариты Пармской? Не его ли имела в виду Валя, упрекавшая тетушку в том, что та не хочет делиться наследством, на что тетушка резонно заметила: «Ты, Валентина, никакого касательства к наследству не имеешь, так что губы не раскатывай». Почему не имеет? Да потому что картины достались Аделаиде от родственника по материнской линии, а матери у них с сестрой, Валиной мамой, были разные.

Запиликал звонок домофона, и мужской голос вежливо сообщил, что его прислал полковник Кирьянов за ключами. Я нажала на кнопку и открыла подъездную дверь.

Лицо вошедшего показалось мне знакомым. Наверное, я видела его у Кири, но имени вспомнить не смогла, как ни напрягала память. Он сам назвался, сказал, что его зовут Сергеем. Я отдала ключи, оставленные Олегом в коробке с сыром, и Володькин подчиненный, пожелав мне спокойной ночи, удалился.

Спустя примерно час позвонил Кирьянов, чтобы сообщить: в телефонной трубке обнаружился крошечный микрофон, а на оконном карнизе – маленькая видеокамера.

– Нет, Танюха, ты точно что-то стырила, не отпирайся. Причем весьма ценное, – подвел итог Киря. – Иначе зачем бы они стали тратиться на камеру? Слушай, а может, это ты увела картину у олигарха?

Тут Володька загоготал, давая понять, что шутит. Я недовольно буркнула:

– Что за бред, Володя! Лучше скажи, что с замком?

– С замком все в ажуре. Поменяли в лучшем виде. Завтра Серега доставит тебе новые ключи.

– Почему завтра? Мне они сегодня нужны, – заканючила я.

– Поздно уже, Танька. Зачем тебе сейчас ключи? Только не говори, что попрешься домой. Сиди уж там, где сидишь, не подвергай свою драгоценную и единственную жизнь опасности. И не спорь, не то скажу Сереге, чтобы вообще до конца недели ключи тебе не вез. А то похитят тебя, увезут в неизвестном направлении, а мне, понимаешь, головная боль. Выручай тебя тогда!

– За меня не беспокойся, я сумею за себя постоять, – гордо объявила я, но все же слегка поежилась, вспоминая, как очнулась на заднем сиденье чужой машины со связанными руками. – Я всегда начеку.

– Кто бы спорил, – вяло ответил Володька и протяжно зевнул. – Извини, устал. Спать охота.

– Ключи мне нужны сегодня, – твердо сказала я, потому что после прочтения Колиного письма у меня появилась новая идея, правда, пока еще не совсем оформленная. – У меня кран в ванной слабый, может сорвать. Ночью напор больше, чем днем. Залью соседей снизу, а они ремонт недавно сделали. Кто платить будет? Вы с Серегой, что ли? Я всегда на ночь воду перекрываю, а сегодня забыла.

– Могла бы сказать, мы б перекрыли, – укорил Кирьянов. – Ладно, сейчас Сереге позвоню, он вернется и перекроет.

– Нет, Володь, пусть ключи мне привезет. Я сама поеду. Мне надо в квартиру.

– Зачем это? Только не ври, что и газ на ночь перекрываешь, а то, не ровен час, дом взорвется.

– В общем, Володька, мне нужны ключи, и непременно сегодня. Это долго объяснять и не по телефону. Так что будь другом, позвони своему Сереге.

– Ладно, – устало сказал Кирьянов. – Привезет, жди.

– Не забудь пробить номер телефона, – попросила я, но услышала в ответ короткие гудки.

Серега приехал ровно через три минуты, видно, был где-то совсем рядом. Он отдал мне ключи от нового замка, отказался от кофе, сославшись на то, что его ждут жена и маленький сын, и ушел. А я выпила еще две чашки кофе, отыскала в шкафу старую юбку до пят, сунула в сумку большой цветастый платок, маленький фонарик, взяла палку, оставшуюся от дедушки, второго бабушкиного мужа, и вышла из дома.

Шел второй час ночи – любимое время призраков и частных детективов. Машину я на всякий случай оставила в соседнем дворе. Обмоталась платком по самые глаза, взяла палку, вышла из автомобиля и побрела к своему дому, легонько постукивая по асфальту. Если мои бандиты караулят у дома, на бабку с клюкой, прогуливающуюся по ночам, потому что не спится, они не обратят внимания.

Я поднялась на лифте на свой этаж и подошла к двери квартиры покойницы Белкиной. Полоска бумаги, свидетельствующая о том, что квартира опечатана, исчезла. Я достала из сумочки отмычки и уже через две минуты была в квартире – замок оказался совсем бесхитростным.

Свет я зажигать не стала. Задернула плотнее занавески и включила фонарик.

Что искать? Этого я и сама не знала. После убийства полицейские проверили здесь каждый сантиметр (во всяком случае, должны были проверить). Я начала со шкафов, в спальне и гостиной, потом перешла на кухню, тщательно исследовала полочки и банки для сыпучих продуктов. Искать неизвестно что, да еще при скудном свете фонарика, невероятно трудно. В конце концов мой энтузиазм потух, я вернулась в зал и присела на стул. Попыталась вспомнить каждую фразу своего разговора с подругой Аделаиды, Марьей Семеновной. Внезапно меня словно током ударило!

Маргоша! Она назвала Васнецовскую Аленушку Маргошей, вытирая пыль на раме. Но что бы там ни говорила Петровна, провалами в памяти Белкина не страдала, разум у нее был светлый. А что, если…

Я включила фонарик и осветила боковую стенку шкафа. Картина стояла там, куда ее поставил следователь Ерошкин. Взяв «Аленушку» за раму, я отправилась в ванную комнату, чтобы там, при свете электрической лампочки, внимательно исследовать ее. Что, если под слоем краски, которой намалевана копия, есть другое изображение? Таким способом хитрая Белкина решила скрыть свое сокровище от посторонних глаз.

Лампочка в ванной была тусклой: Аделаида экономила электричество. Я нашла лезвие в металлическом, покрашенном белой краской шкафчике, набитом всякой бесполезной ерундой – старыми щетками, мочалками, мыльницами, пузырьками и коробочками с просроченными лекарствами, – положила картину на стиральную машинку и осторожно поскребла полотно лезвием сначала в правом верхнем, затем в левом нижнем углу.

Под краской был серый холст, и ничего более. Нет, вряд ли Белкина пошла бы на авантюру с закраской старинной картины. Да и не сама же она рисовала «Аленушку»! Для такого дела нужен хороший специалист, в противном случае работа Вазари была бы безнадежно утрачена. Не думаю, что такая скрытная женщина, как Аделаида, могла бы доверить свою тайну профессиональному художнику-реставратору.

Значит, дело в ином. Но где, где Аделаида хранила портрет Маргариты? В том, что он у нее был, я почти не сомневалась. Не сомневалась и в том, что теперь его здесь нет.

С «Аленушкой» в руках я вышла из ванной и погасила свет. Постояла в прихожей, прислушалась, затем осторожно отворила дверь и бесшумно выскользнула из квартиры.

Дома я скинула туфли, поставила картину у стены в прихожей и защелкнула замок, заботливо вставленный в мою дверь Кирьяновым и его помощником. Через пять минут я уже крепко спала на своем родном диване.

* * *

Разбудил меня телефонный звонок. С трудом разлепив веки, я первым делом глянула на часы, а потом принялась шарить глазами по полу в поисках разрывавшегося где-то внизу мобильника. Шел десятый час. Телефон бесновался на паласе, в полутора метрах от дивана, – рукой не дотянуться. Пришлось сползать с уютной лежанки.

– Я тебя разбудил? – ехидно спросил Володька, услышав мой сонный голос. – Извини.

– Можешь не извиняться, – пробурчала я. – Уже давно не сплю. Спасибо тебе за новый замок.

– Никаких проблем с открыванием?

– Нет, все отлично.

– Значит, говоришь, давно не спишь?

– Ну да.

– А чего голос такой?

– Какой такой? Нормальный голос.

На другом конце провода недоверчиво хмыкнули.

– Признавайся, Танька, опять полночи где-то шаталась?

Я не стала этого отрицать:

– Угадал, Володька. В ресторане была, день рождения подруги отмечали. Шампанское ледяное пили, охрипла немного. Да что это мы все обо мне да обо мне?! Ты-то чем порадуешь? Пробил сотовый? Или не получилось?

– Обижаешь, старуха! Ясное дело, пробил. Номер красноярский, записан на Соколова Олега Николаевича. Это тебе о чем-то говорит?

– О чем-то – да, – ответила я. – Спасибо тебе, Володь.

Я попрощалась с Кирьяновым и снова рухнула на диван. Но сон уже улетучился. Хотя бы в одном Олег меня не обманул: его действительно зовут Олегом. Но какой из этого можно сделать вывод?

Голова отказывалась думать, мозги требовали, чтобы их оставили в покое. Для прояснения мыслей необходима чашечка хорошего кофе, желательно с сахаром и со сливками. И я отправилась на кухню.

Выпила кофе, съела нектарин и бросила кости. Давненько я не прибегала к их помощи. Выпало 4+18+27. «И все-таки, все тайное рано или поздно становится явным». Такой расклад порадовал. Тайну я разгадаю обязательно, преступника найду. Ниночку выпустят из тюрьмы, бандиты от меня отвяжутся, картину найдут и вернут законному владельцу. Вопрос, какую из картин? Маргариту или ее венценосного супруга?

Смущало также расплывчатое «рано или поздно». Неужто придется биться над этим делом еще месяц, а Ниночке столько же сидеть в камере?

Я принесла картину и поставила ее на пол, придерживая ногой. Надавила пальцами на раму. Подрамник, ничем не закрепленный, выскочил из рамы вместе с холстом. Удивлению моему не было предела: холст держался на подрамнике лишь на одной скобе для степлера. От остальных скрепок остались лишь следы – дырочки в ткани и дереве. Кто-то аккуратно вытащил скобки, а потом задвинул подрамник с холстом обратно в раму. Сыщики, изучавшие место преступления, ни о чем не догадались. Повертели картину в руках и поставили на прежнее место, прислонив ее к торцу платяного шкафа. Почему? Да потому что не увидели ни одной скрепки: тот, кто это сделал, унес их с собой. Но можно ли считать, что тот, кто вынул скобы степлера из подрамника, и убийца – это один и тот же человек? Что, если это сделала сама Аделаида? Хотя зачем ей это?

Я достала кухонный нож и выковыряла из подрамника последнюю скобку. Положила полотно на стол изображением вниз, вынула из сумочки маленькую выдвижную лупу и принялась исследовать холст. И сразу же обнаружила на нем короткую нитку, отличающуюся от нитей холста с копией знаменитой Васнецовской картины. Эта нить была тоньше и темнее, да и скручена иначе.

Внимательно изучив полотно, я нашла еще одну чужеродную нить. Она была совсем короткая, зато со следами краски – блекло-желтой и серо-голубой. С помощью пинцета я поместила нити в маленький полиэтиленовый пакет и убрала в ящик письменного стола. Обязательно отыщу какую-нибудь солидную лабораторию и попрошу сделать анализ, чтобы определить хотя бы примерный возраст нитей. Но это потом, чуть позже, потому что сейчас меня ждут более важные дела.

Части пазла постепенно вставали на свои места. Было ясно, из-за чего убили Белкину. Под холстом с копией «Аленушки» она держала другую картину – портрет Маргариты Пармской, жены Алессандро Медичи. А портрет самого герцога она продала. Может быть, срочно понадобились деньги. Или портрет кучерявого губастого герцога, оставившего после себя дурную славу, просто не нравился ей. И я ее понимаю. Совсем другое дело – Маргарита. Мне вспомнилось ее изображение в Интернете – нежный овал лица, задумчивый и серьезный взгляд карих глаз, нитка жемчуга над высоким чистым лбом. Красивая была жена у грубого и злобного герцога.

Вот только открыто повесить портрет на стену Ада не решилась. Укрыла старинную картину под копией «Аленушки», думала, что спрятала надежно. Но Валентине все же свое богатство показала, о чем потом сильно пожалела.

Разумеется, все это были только мои домыслы. Никаких доказательств, кроме двух потемневших, рассыпающихся от старости обрывков льняных нитей, у меня не было.

Но кто же он, этот человек, ради картины убивший безобидную старую даму? А заодно и ее племянницу? И имеет ли он отношение к охоте на меня? Какую из частей диптиха он искал в моей квартире: портрет герцога или его жены?

Интуиция подсказывала: если я узнаю, где картины, то найду и убийцу. Но где искать? Единственное, что пока безоговорочно ясно, это то, что меценат Жучкин к убийству двух женщин и моему похищению отношения не имеет.

Я достала письмо Аделаидиного брата и еще раз перечитала его. Затем пробежала глазами записку Олега.

А после этого я достала фотографию из альбома Валентины и положила перед собой на стол.

И тут меня, наконец, озарило. Как же я сразу не догадалась!

Я быстро оделась, бросила в сумку сотовый и выскочила из квартиры.

Глава 12

Я стояла возле двери Марьи Семеновны и слушала, как тренькает звонок в пустой квартире.

Она сидела на скамейке возле детской площадки и следила за тем, как два карапуза с энтузиазмом роют лопатками в песке тоннель для игрушечных автомобильчиков. Я направилась к зеленому грибку, торчавшему над коробкой с песочной кучей.

Заметив меня, Петрова хлопнула ладонью по скамейке и крикнула:

– Иди сюда, Таня!

Я приблизилась, и она, кивнув на песочницу, пояснила:

– Наталья из двадцать седьмой побежала в магазин, попросила присмотреть за своими мальчишками. Боюсь, сейчас опять подерутся.

Наташкины сыновья-погодки не отличались братским миролюбием и постоянно устраивали баталии. Вот и сейчас младший, изловчившись, треснул старшего ведром, а старший в ответ огрел родственника лопатой.

Младший завыл. Петрова вскочила со скамейки и бросилась к ним. К счастью, разнимать драчунов ей не пришлось, потому что в этот момент из магазина пришла мамаша и потащила орущих отпрысков домой.

Мы немного поговорили о детях вообще и о Наташкиных спиногрызах в частности, а потом Марья Семеновна неожиданно и не в тему сказала:

– Никак не могу привыкнуть к тому, что Ады нет. Вот сейчас она тоже сидела бы тут, на скамейке. Ты не знаешь, Таня, нашли убийцу?

– Пока нет. Не нашли, но непременно найдут, будьте уверены.

– А ты знаешь, Танечка, Валентина-то тоже погибла. Ко мне следователь приходил, тот самый.

Я кивнула:

– Да, Марья Семеновна, слышала. Ужасно.

– Думаешь, это тот же убийца?

– Не знаю.

Некоторое время мы молчали, думая о своем, а потом я сказала:

– Марья Семеновна, вы мне рассказывали про брата Аделаиды Амвросиевны. И, кажется, называли его фамилию. Соловьев, да?

– Нет, Танечка, ты перепутала. Соколов. Николай Соколов. Отчества не знаю.

Конечно, это могло быть простым совпадением. Соколов – весьма распространенная фамилия, в нашей стране тысячи Соколовых. И среди них немало мужчин с отчеством Николаевич. Но интуиция, которая меня редко обманывает, нашептывала: никакого совпадения тут нет.

Легко ли поменять имя? Думаю, не так уж сложно, особенно если ты еще не успел обрасти документами. Не получил диплом об образовании, не обзавелся свидетельством о браке, трудовой книжкой, бумагами с названиями, которые лет двадцать назад и в страшном сне не приснились бы, – СНИЛС, ИНН.

Нет, все же раньше с этим было попроще – паспорт поменял и живи себе дальше с новым именем. Теперь набегаешься, если всего-навсего захочешь после свадьбы взять фамилию любимого.

Угораздило же меня влюбиться в человека с темным прошлым! Очень досадно узнавать, что мужчина твоей мечты – врун, грабитель и убийца.

Сразу вспомнились мелочи, на которые раньше я закрывала глаза. Одно только появление Олега в моей квартире чего стоит! А его внезапные исчезновения, увертки, увиливание от ответов, касающихся биографии?

Теперь понятно, кто стащил картину у Жучкина. Ее украл Олег и никто другой, хотя, если рассуждать логически, «украл» – не совсем подходящее к этому случаю слово. Вернул себе то, что законно досталось от дедушки. Не будем задаваться вопросом, где раздобыл сей антиквариат Олегов предок, не в этом суть, хотя ясно, что простой водитель вряд ли получил бы такой подарок от генерала со словами: «Это тебе, Ваня (или как там звали Олегова дедушку?), за доблестную службу». Хотя… кто знает, как там на самом деле все обстояло.

А ведь мысль о том, что именно Олег мог унести Медичи, уже закрадывалась мне в голову, причем не один раз. Но я всегда отмахивалась от нее, как от назойливой мухи.

Мы стояли у подъезда. Марья Семеновна что-то говорила, но я не слушала. Попрощавшись, она ушла домой. Машинально кивнув в ответ, я обогнула угол дома и побрела по улице, предаваясь невеселым размышлениям.

Ну, хорошо, допустим, с портретом герцога Медичи все понятно. Олег забрал то, что, как он считал, принадлежит ему по праву. А как быть с Аделаидой? Лишить жизни пожилую родственницу только из-за того, что она отказалась вернуть потрет Маргариты?

Загорелся зеленый, и я перешла на другую сторону улицы. Нет, что-то тут не вяжется. Зачем Олегу понадобилось вламываться в мою квартиру и переворачивать все вверх дном, когда у него был ключ? И для чего ему устраивать это нелепое похищение?

Я внезапно остановилась как вкопанная и чуть не сбила с ног хлипкого парнишку, болтавшего по сотовому телефону. Парень покосился на меня и аккуратно обогнул, не прерывая болтовни с невидимым собеседником.

Это надо ухитриться – забыть о таком важном персонаже, как девушка, позвонившая в мою дверь в день убийства Белкиной! Девица была похожа на Нину Петрушину, одета, как Нина Петрушина. Именно об этом я сама настойчиво твердила следователю Ерошкину. А потом увлеклась игрой в кошки-мышки с Гаврюшей и его приятелем и обо всем забыла.

Была ли эта девушка сообщницей Олега, который появился в моей квартире вскоре после того, как она покинула ее?

Впереди показался сквер, огороженный кованой решеткой. Я добрела до скамейки с высокой спинкой и села. Ветер над головой играл листвой кленов, под ногами деловито суетились голуби, рассчитывавшие на крошки от булки. Булки у меня не было, и они быстро переместились к соседней скамейке, на которую плюхнулись две тонконогие девчонки, лизавшие мороженое.

Я попыталась воскресить в памяти картину – свою неожиданную встречу с девушкой, похожей на Нину. Что-то тогда показалось мне странным, но что? Нет, не то, что она походила на Нину. Это-то как раз было видно невооруженным глазом. Какая-то маленькая, почти незначительная, но очень важная деталь. Я мысленно представила свою прихожую, входную дверь, к которой девица прислонилась спиной. Вспомнилось, как она тяжело дышала, как быстрым взглядом скользнула по вешалке с дубленкой и шубой. Я закрыла глаза и совершенно четко увидела надпись «Sexy girl» на спине ярко-голубой толстовки. Нет, не то.

И тут в моей голове будто яркая лампочка вспыхнула. Я вспомнила.

Когда девица вошла, в руке у нее был большой белый пластиковый пакет. А когда она уходила, руки ее были пустыми, только маленькая дамская сумочка рыжего цвета по-прежнему болталась на плече.

Что было в том пакете? И куда он потом делся? Девица не заходила в комнату, это значит…

Голубь на асфальте, крутившийся у самых моих ног, вдруг забил крыльями и резко взлетел, обдав меня потоком воздуха. От неожиданности я едва не подпрыгнула на месте.

…это значит, что она повесила его на вешалку! Отправила меня в ванную искать протечку, а сама спрятала пакет под дубленкой, шубой или курткой. Может быть, засунула в рукав. Или нет, она это сделала чуть позже, когда я по ее просьбе потопала на кухню, чтобы поискать источник водопроводной аварии там.

Так вот для чего девушка, похожая на Нину, придумала эту дурацкую историю с затоплением соседей снизу!

Пазлы складывались в новую картинку. Ко мне девица ворвалась, потому что испугалась чего-то. Или кого-то. Она увидела в окно квартиры убитой Белкиной, как в подъезд кто-то входит. И я даже догадываюсь кто.

Кого она могла испугаться? Только полицейского, одетого в форменный мундир. И этот полицейский – Сашка Васильев. Сашкина теща живет в нашем доме, и я время от времени сталкиваюсь с ним в подъезде, когда он забегает к теще перекусить, потому что работает неподалеку. Или же приходит забрать своего ребенка, оставленного женой под присмотром бабушки.

Но кто боится соседей, даже если они одеты в полицейскую форму? Никто. Испугаться могут чужие. Или тот, кто только что совершил преступление. Он ведь не знает, что страж порядка явился не по его душу. Полицейский пришел сюда по личным делам, например, к теще на блины.

Убийца этого не знала. Она испугалась, увидев в окно полицейского, выскочила из квартиры убитой и заметалась по площадке. В панике позвонила в первую попавшуюся дверь. Она побоялась выйти из моей квартиры с уликой в руках – портретом Маргариты Пармской, ради которой и убила несчастную Белкину. Ей пришлось оставить пакет с картиной у меня.

А потом они пришли за картиной ко мне. А дальше я уже ничего не понимаю.

Пазл сложился почти полностью, но все же не до конца. Извлечь из памяти новые детали и поместить их в нужное место помешал мобильник, оживший в моей сумке. Я с недоумением смотрела на дисплей – номер выглядел несколько необычно. Не «Мегафон», не «МТС», не «Билайн». Не местный номер и не Москва. И даже не Пенза.

Я поднесла трубку к уху и произнесла: «Да?» И сразу же услышала знакомый голос.

– Привет, – сказал Олег так, словно мы расстались час назад.

– Привет, – ответила я ледяным тоном. – Что скажешь?

– Ты нашла мою записку?

– Да.

– Я специально положил ее туда. Думал, когда-нибудь ты все же проголодаешься и…

– Это ты взял Маргариту? – резко перебила я. – Она была на вешалке, в белом пакете?

– Да, – признался он. – И герцога тоже взял я.

– Я уже догадалась. Откуда ты узнал, что Маргарита в моей прихожей? Тебе сказала та девица? Ты с ней знаком?

– Клянусь, Таня, я ее не знаю. И в глаза не видел. Ты сама мне о ней рассказывала, помнишь, когда я чинил кран в твоей ванной? Я сопоставил факты, а потом проверил свою догадку.

– Когда я ушла узнать, не затопила ли соседку внизу?

– Да, именно тогда. А потом поехал на вокзал и положил картину в камеру хранения.

– А мне сказал, что едешь за фотокамерой?

– Я действительно за ней ездил. Таня, мне жаль, но у меня не оставалось другого выхода.

– Ты меня за дуру держишь? Ты понимаешь, что ты сделал? Ты подставил меня!

После короткой паузы он торопливо заговорил:

– Нет, Таня, все не так! Я сделал все, чтобы ты не пострадала. Не веришь? Тебе ничего не угрожает. Я нашел машину того типа… ты называла его Гаврюшей. Оставил записку, положил под дворники. Я все объяснил. Про картины. Написал, чтобы они отлипли от тебя, потому что Маргариту взял я.

– Выходит, они не умеют читать, – засмеялась я невесело. – Они просто выкинули твою бумажку. Или ты подбросил свое послание не туда, куда нужно. А знаешь, что они после этого сделали? Нашпиговали мою квартиру подслушивающими и подсматривающими устройствами. Они все еще думают, что Маргарита у меня.

Он молчал, и я спросила:

– Как ты попал на мой балкон?

– Через соседский балкон, тут я тебя не обманул. Я собрался выйти из квартиры Ады, когда увидел, что она мертва, но сначала посмотрел в глазок. Увидел, как открылась дверь напротив, выскочила женщина и побежала к лестнице. Она звала свою кошку. Я выглянул на площадку. Ее дверь была приоткрыта. Тогда я вызвал лифт. Он все не приезжал, а женщина уже шла обратно. Она ворковала всякие нежности, уговаривала отловленную кошку. Мне очень не хотелось, чтобы потом она описала меня полицейским. И я проскользнул в ее квартиру и спрятался на балконе. Ну, а дальше ты знаешь.

Повисло тягостное молчание. Я прервала его первой:

– Откуда ты звонишь?

– Из другой страны. Не из России.

– Где диптих?

– Его у меня больше нет. Он нашел себе нового владельца. Я договорился с ним заранее. Мне нужны были деньги. Много денег.

– Удивил! – хмыкнула я презрительно. – Кому не нужны деньги? Они всем нужны.

– Ты не понимаешь. Я тебе сейчас все объясню…

– Не надо, – перебила я. – Не трать время напрасно. Лучше скажи, это ты убил Аделаиду?

Секунду-другую он молчал, переваривая мой вопрос, а потом уверенным тоном произнес:

– Нет. Когда я вошел, она была уже мертва. Не веришь? Но это правда. И я не знаю, кто ее убил.

– А девчонка? Та, что ко мне приходила. Я тебе рассказывала. Ты не видел ее?

– Не было там никого. Дверь была не заперта, я толкнул ее и вошел.

– Ада не хотела отдавать картину, и ты ее убил.

– Нет. Ты не знала Аду, Таня. Она отдала бы мне картину. У нее был ужасный характер, ее невозможно было терпеть, но она была честной. Этого у Ады не отнять. Она знала твердо: картина принадлежит моей семье.

– Говоришь, она была честной? Но она продала герцога.

– Нет. Его у Ады украли. Я ведь звонил ей. Когда понадобились деньги, много денег, я сразу же вспомнил про дедовы картины. И позвонил ей. Ада сказала: «Приезжай и забирай, Маргарита твоя». Тогда она и рассказала про кражу, каялась, что не сберегла. Герцога украли у нее три года назад, заявлять в полицию она не стала, решила, что все равно не найдут.

– А почему ты мне этого не рассказал?

– Не хотел, чтобы ты подозревала меня в убийстве Ады.

– Она догадывалась, кто украл герцога? – спросила я.

– По телефону она мне ничего не сказала. Украли – и все.

– Может, Жучкин?

– Вряд ли. Думаю, Жучкин потом купил ее, польстился на документы, только они фальшивые. Уверен в этом. Не было у деда никаких документов на диптих.

– Откуда ты звонишь? Ты проговоришь все деньги.

– Из Германии. О моих финансах не беспокойся.

– Конечно, чего беспокоиться, у тебя теперь куча бабок, – ехидно сказала я, – ты же продал две старинные картины!

– Уже не куча. Я сейчас все тебе объясню. У меня есть сестра, я тебе говорил.

– Антигона?

Олег, видимо, растерялся, потому что несколько секунд молчал. Потом с привычной иронией произнес:

– И это ты знаешь!

– Я знаю многое. Но не все. Ты поменял имя?

– Да. Я его ненавидел. Но как ты догадалась?

– Видела твою детскую фотографию. Конечно, взрослого нелегко узнать по детской фотографии, но я догадалась. По глазам, они не меняются. Честно признаюсь, догадалась не сразу. Иначе ты так просто бы не удрал с картинами. Так что там ты говорил про сестру?

– Она больна. У нее лейкемия. Деньги были нужны на операцию. Вчера Анютке сделали пересадку костного мозга, и есть надежда, что у нее все будет хорошо. Так сказал врач. Поэтому я и позвонил тебе только сегодня.

Я растерянно молчала, не знала, что сказать. Наконец выдавила:

– Мне жаль. Надеюсь, твоя сестра поправится.

Значит, меня просто использовали. Вот так всегда, стоит влюбиться в кого-нибудь, как оказывается, что это роковая ошибка. Или твой избранник самодоволен и глуп, или же это ловкий хитрый лис, решивший, что ты – отличное средство для достижения его целей.

– Ну что ж, прощай, Олег, желаю вам с Аней удачи, – сказала я, пытаясь скрыть желчь.

– Подожди, Таня, – торопливо заговорил он. – Не бросай трубку. Не обижайся на меня, ладно? Мне было хорошо с тобой. Жаль, если мы больше не увидимся. Можно, я еще позвоню тебе?

– Звони, – разрешила я. – Расскажешь, как идут дела у Анюты.

– Ты и вправду не обижаешься?

Господи, ну что за идиот! Мне хотелось плакать и ругаться, но я изо всех сил сдерживалась.

– Правда. Привет Антигоне. Пока.

Олег еще что-то говорил, но я уже не слушала. Опустила трубку и нажала кнопку отключения.

Все, с Олегом покончено! Мне было грустно и обидно, и в то же время я испытывала облегчение. Оттого что он не убийца.

Конечно, он мог и соврать. Чего не сделаешь ради любимой младшей сестренки. Но я почему-то ему поверила.

Все встало на свои места. Теперь понятно, куда испарились картины. Непонятно только одно: кто убил Аделаиду?

Я поднялась со скамьи и побрела домой.

Открыла дверь и замерла на пороге.

В моей квартире кто-то был. Из комнаты доносились странные звуки. Кто-то тихонечко насвистывал, расхаживая по комнате. Потом запахло сигаретным дымом. Скрипнула балконная дверь, повеяло прохладой.

Человек, забравшийся в мой дом, вел себя так, будто это был его дом. Совсем распоясались бандиты, обнаглели. Сейчас я им покажу!

Я юркнула в ванную, схватила швабру, подняла ее над головой, как знамя, на цыпочках вошла в комнату и… столкнулась нос к носу с Володькой Кирьяновым. Приятель изумленно посмотрел на швабру и пробормотал:

– Ты чего это, Тань, а? Полы мыть собралась? Не успела домой прийти и сразу за уборку?

– Ты меня напугал, Володька! – разозлилась я. – Еще секунда – и эта швабра обрушилась бы на твою голову. Я думала, тут бандиты. Предупреждать надо, если в гости собираешься!

– Пытался. Звонил тебе, звонил, а твой номер все занят и занят. Сорок минут занят, я засекал. Разве так можно? Да, мне надоело торчать на лестнице, и я вошел. И никто меня за это не осудит. Сколько можно трепаться по телефону, когда твой друг мается под дверью?!

– Откуда же я знала, что ты маешься под дверью! Кстати, как ты сюда попал?

– Вошел. Открыл ключом. Серега забыл отдать тебе пятый ключ. Возился с замком, проверял ключом, а потом машинально сунул его в карман.

– И ты поспешил собственноручно вернуть мне ключ? За этим и приехал?

– Не за этим. Сейчас узнаешь зачем. Слушай, Тань, пошли в комнату, а? Очень кофе хочется. Угостишь?

Я кивнула, прислонила швабру, которой едва не убила лучшего друга, к стене и отправилась на кухню варить кофе. Кирьянов, продолжая ворчать на тему «Некоторых невозможно оторвать от болтовни с подружками», потащился следом. Затушил сигарету в блюдце на столе, уселся на табуретку и сразу же изрек:

– Тань, тебе что-нибудь говорит имя – Гаврилов Сергей Петрович?

Джезва, которую я собралась поставить на конфорку, дрогнула в моей руке. Не поворачивая головы, я сказала:

– Ничего не говорит. А кто это? Первый раз слышу эту фамилию.

– Глянь-ка сюда, – коротко бросил Киря.

Я насыпала в джезву молотый кофе, налила воды, зажгла газ и только после этого села напротив Кирьянова и вопросительно на него уставилась. Он протянул мне фотографию, с которой на меня смотрел Гаврюша. На черно-белой фотографии он был в костюме, при галстуке и лет на пять моложе. Но я его все равно узнала. Не забуду эту рожу до конца своих дней. Я положила снимок на стол и подняла глаза на Володьку.

– Нет, Володь, я его не знаю. Мне очень жаль. А кто он?

– Говорю же: Гаврилов Сергей Петрович. Подумай, посмотри хорошенько, может, все-таки вспомнишь.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Я опустила глаза и помотала головой.

– У меня память хорошая, Володь, не сомневайся. Я его не знаю. А почему ты решил, что я должна его знать?

– Потому что в заднем кармане его джинсов нашли твой домашний телефон.

Вот это номер! Значит, этого типа арестовали. Что ж, известие обнадеживающее. Не думаю, что Гаврюша поведает полицейским о «пылких» чувствах, которые он ко мне испытывает. Уверена, что он молчит, как рыба. Мне тоже очень не хотелось посвящать Володьку в историю с похищением. В таком случае пришлось бы рассказать и о полотнах Вазари, уплывших за границу, и о той роли, которую в этой истории мне отвел Олег. Очень не хочется выглядеть простофилей в чужих глазах. В Володькиных тоже.

– Да не знаю я его, Володь, не знаю, – устало проговорила я. – Чес-слово, не знаю! Первый раз вижу этого гражданина. – Протянув руку к карточке, я поднесла ее к глазам, делая вид, что рассматриваю. – Неприятный тип. Интеллектом не изуродован. Среди моих знакомых таких нет.

– А среди незнакомых?

– То же самое. Не видела, Володь, никогда.

Над джезвой поднялась шапка коричневой пены, и я соскочила с табуретки, чтобы выключить газ. Разлила кофе по чашкам, поставила на стол, одну придвинула поближе к Кирьянову.

Некоторое время мы молча пили кофе. Потом я сказала:

– Володь, ты забыл, чем я зарабатываю себе на хлеб. Думаю, что не ошибусь, если скажу: номер моего телефона ему дал кто-то из моих бывших клиентов.

– Ну да, конечно, – хмыкнул Киря. – Слава о частном детективе Ивановой идет по всему Тарасову. Сергею Петровичу Гаврилову потребовалась твоя помощь.

– Почему бы нет? Скажу без ложной скромности: обо мне знают, бывшие клиенты мне благодарны. Некоторые даже поздравляют – с Новым годом, с 8 Марта. Кстати, а сам-то он что говорит, Гаврилов этот?

– Он, Танька, уже ничего не говорит, – вздохнул Киря. – Потому что умер.

Вот оно что! А я-то удивлялась: что-то давненько Гаврюши не видно. Раньше с моего хвоста не слезал и вдруг пропал куда-то. Поставил камеру, воткнул в телефон жучка и испарился. Странно.

– Умер? От чего?

– От пули в голову, – сухо пояснил Володька.

– Где нашли? Кто убил, не выяснили еще?

– Быстрая ты какая, Иванова! И много знать хочешь, – бросил Кирьянов. – Зачем тебе знать, ведь Гаврилов – не твой знакомый, не клиент?

– Не мой. Но я могла бы вам чем-нибудь помочь.

– Слушай, Танька, ты вот рассказывала, что за тобой следили два типа. Может, это один из них? – предположил Кирьянов.

– Ну-ка, дай-ка мне еще раз на него взглянуть, – попросила я.

Володька вынул фото Гаврюши из нагрудного кармана и протянул через стол. Я сделала вид, что внимательно рассматриваю его.

– Может, он, а может, и не он. Темно было, я толком и не разглядела. Овал лица такой же, а больше не скажу, уж прости. А отпечатки пальцев? Если камеру и микрофон, которые вы нашли в моей квартире, монтировал он, должны остаться отпечатки.

– Нет отпечатков, работали в перчатках. Но твою квартиру не мешало бы проверить. Где-нибудь пальчики он мог случайно и оставить.

Мне эта идея не понравилась, и я попыталась отвлечь Кирю от мысли о том, чтобы натравить на меня криминалистов.

– А где нашли труп?

Киря рассказал, что тело нашел сегодня ранним утром мужчина, который выгуливал своего добермана в посадках на окраине Тарасова. Убили Гаврилова поздним вечером, но не там, в посадках, а где-то в другом месте. А потом привезли на машине и оставили, забросав ветками.

– Ох, Татьяна, что-то мне подсказывает, что именно он установил в твоей квартире камеру. Так что не рассказывай мне тут басни про то, как благодарные клиенты делятся со всеми подряд номером твоего телефона. Ну-ка, признавайся, во что ты ввязалась? И не пудри мне мозги, не ври, что тебя с кем-то перепутали.

– Когда это я тебе пудрила мозги, Володь? – возмутилась я. – Ты же знаешь, что я расследую дело Нины Петрушиной. А тебе не приходило в голову, что наш покойник имеет отношение к убийству, в котором обвиняют бедняжку Ниночку?

– Не смеши меня, Танька. Ради скромной пенсионерки никто не станет устанавливать в твоей квартире скрытую камеру. Дорогое удовольствие. Зря ты вообще в это дело ввязалась. Там все ясно. Есть свидетели, есть улики. Ничего ты не добьешься.

Я решила не развивать дискуссию и ссориться с Володькой, а потому промолчала. Кирьянов допил свой кофе и удалился, оставив на столе пятый ключ от нового замка.

Закрыв за ним дверь, я включила компьютер и загрузила карту Тарасова и окрестностей. Вспомнила, как тряслась на заднем сиденье чужой машины со связанными руками, потом брела во тьме по раскисшей проселочной дороге, затем ехала с Олегом на своей машине. Представляла все повороты, развилки, дорожные знаки, которые удалось приметить. И нашла на карте тот поселок. Он носил пышное имя «Радужный». Красивое название ничуть не подходило к его жалким улицам, застроенным убогими домишками. Названия улицы и номера хибары, в которой меня держали, я не знала, но была уверена, что непременно найду этот проклятый дом.

Почему я решила отправиться в этот поселок? Да потому что другой ниточки у меня не было.

Я набрала номер Светки-парикмахерши и первым делом поинтересовалась ее вывихнутыми пальцами. Светка обрадовалась:

– Танюшка! Как хорошо, что ты позвонила! С пальцами все нормально. Работать могу, а это главное. Ты мне вот что скажи: как у тебя с личной жизнью?

Хотя с личной жизнью у меня было хреново, я ответила уклончиво:

– Да по-всякому. А что?

– У Егора, ну, ты знаешь, мой новый приятель, – принялась с жаром объяснять Светка, – братан приехал, двоюродный. И знаешь откуда?

– Неужто из Парижа?

– Пальцем в небо, – засмеялась Светка. – Из Австралии. Представляешь? Разведен, детей нет, свой бизнес.

– Овцы? – спросила я.

– Какие овцы? – не поняла Светка.

– Бизнес – овечий? Там все овец разводят.

– Не знаю, не спрашивала, – отрезала подруга и продолжила: – Тридцать девять лет, увлекается велосипедным спортом, блондин, рост сто восемьдесят…

– Погоди, погоди, – засмеялась я. – А я-то тут при чем?

– Как ты смотришь на то, чтобы завтра пойти вчетвером в одно уютное местечко на проспекте?

– Нет, Свет, в Австралию я не поеду.

– Чем тебе не нравится Австралия, Тань?

– Там мухи. Много мух. Нет, Свет, мне и тут неплохо.

– И зря. Я бы поехала.

– Так езжай, за чем дело стало?

– Ему нравятся блондинки, – вздохнула Светка.

– Нет, Свет, спасибо за заботу, но в Австралию не хочу, ты уж извини. Найди кого-нибудь другого. Слушай, у меня к тебе дело на миллион. Ты сейчас дома?

– Да, а что?

– Я к тебе сейчас приеду.

Глава 13

Светкину квартиру я покинула преображенной до неузнаваемости. На мне был рыжий парик а-ля Пугачева с такими длинными и густыми волосами, что лицо под ним казалось совсем маленьким. Из-под пушистой рыжей челки торчали огромные ресницы, заботливо наклеенные Светкой. Коралловые губы сердечком, персикового цвета скулы, Светкины леопардовые брюки и ее же черная, переливающаяся блузка с рукавами до локтя. В этом диком наряде и безумном макияже родная мама меня вряд ли узнала бы, а уж об остальных и говорить нечего. Довершали этот фантастический облик круглые, как глаза стрекозы, Светкины очки с темно-синими стеклами, которые можно в любую минуту снять, не рискуя быть опознанной.

Для полной маскировки я хотела позаимствовать у Светки зачуханный «Пежо» 1976 года выпуска, которым подруга страшно гордилась, а ей взамен оставить свой автомобиль. Но немного подумала и отказалась от этой затеи – ведь встреча с Гаврюшей мне больше не грозила, и шансы, что мою «девятку» распознают, уменьшились ровно вдвое.

Итак, кто же убил Гаврилова? Тот таинственный тип, что сидел на водительском месте во время моего похищения? Но почему? Какая кошка между ними пробежала? Или его убрала конкурирующая фирма?

Я очень рассчитывала, что после посещения поселка Радужный мне откроется истина.

На перекрестке улиц Октябрьская и Парижской коммуны я резко затормозила и выругалась. Зеленый передо мной еще только начал мигать, а какая-то нетерпеливая девица в красном платье уже рванула через дорогу. Не терпелось ей на тот свет. Ну и нахалка! Если б не она, я успела бы проскочить. Теперь же придется долго стоять, потому что этот светофор славится крайней нерасторопностью. Пробегая мимо, девушка повернула голову в мою сторону и ухмыльнулась. Я замерла от удивления.

Я ее узнала. Сомнений не было: это она, та самая девица, позвонившая в мою дверь в день убийства Аделаиды Белкиной. Только теперь на ней была не толстовка с надписью «Sexy girl», а сильно обтягивающее фигуру красное платье с рукавами три четверти, перехваченное на талии черным поясом. А вот она меня вряд ли узнала в этом маскарадном наряде, даже если в тот день и запомнила мое лицо.

Девушка вильнула задом и скрылась за дверью кафе «У Марины», угловой фасад которого выходил на обе улицы.

Наконец загорелся зеленый. Я медленно проехала перекресток и свернула направо. Зарулила во двор между двумя девятиэтажками, оставила машину и отправилась прямиком к кафе «У Марины».

В этот час в кафе было немноголюдно, но и не пусто. В небольшом зале у окна, выходившего на Парижскую коммуну, ворковала влюбленная парочка, сбоку от нее расположились родители с дочерью младшего школьного возраста. У стены устроились две бабушки-подружки, за ними – толстый юноша в очках, уписывающий за обе щеки котлеты с картошкой фри, при этом не отрывающий глаз от своего планшета.

Девушка в красном платье сидела у окна, выходившего на Октябрьскую. Я присела за неудобный столик в середине зала напротив заведения с буквами «М» и «Ж», прямо у девицы за спиной, и сняла очки. Передо мной была ее обтянутая красным узкая спина, тонкая шея с завитками светлых волос, стянутых в хвостик бархатной красной резинкой, расшитой фальшивым жемчугом. Когда девица поворачивала голову вправо, я видела ее ухо с маленькой золотой сережкой, щеку, уголок глаза с голубой радужкой и длинные, сильно накрашенные ресницы. Перед ней стояли высокий стакан с апельсиновым соком и тарелка с каким-то салатом, но она не прикасалась ни к еде, ни к питью. Девчонка почти неотрывно смотрела в окно и в нетерпении ерзала на деревянном стуле, обитом скользким черным коричневым дерматином, имитировавшим кожу. Казалось, что она ждет кого-то, а этот кто-то запаздывает. Несколько раз она подносила к уху сотовый и долго ждала, пока кто-то ответит. Но этот кто-то ни разу не потрудился ответить.

Я сидела и думала, что мне с ней делать. Наверняка у нее свидание с подружкой, такой же сопливой вертихвосткой, имеющей ту же дурную привычку – перебегать дорогу на красный свет. Слушать их пустой треп, а потом, когда они расстанутся, проводить ее до дома и прижать к стенке? Угрозами заставить признаться в убийстве Белкиной и краже портрета Маргариты Пармской? А если не признается? И что, если она ждет не подругу, а своего парня? Таскаться за ними до ночи, ожидая, когда девчонка останется одна?

Подошла официантка – анемичного вида тетка с пергидрольными волосами и кислым выражением лица. Я попросила кофе с пирожным. Услышав наш краткий разговор, блондинка в красном обернулась, ленивым взглядом скользнула по моему лицу и снова отвернулась к окну. Она не узнала во мне разъяренную водительницу в круглых стрекозьих очках, перед машиной которой только что самым наглым образом перебежала дорогу.

Мое предположение о подружке оказалось ошибочным. В кафе вошел высокий молодой мужчина. Он поглядел по сторонам, заметил девушку в красном платье и направился к ней.

Парень уселся боком к окну. К столику подошла сонная официантка, и дружок девицы в красном стал долго и придирчиво обсуждать с ней меню.

Я сделала вид, что всецело поглощена пирожным, а сама принялась искоса из-под опущенных фальшивых ресниц рассматривать нового посетителя. Интересный тип – из тех, что пользуется бешеной популярностью и у совсем молоденьких девушек, и у перезрелых дам, и у молодящихся бабушек. Светлые волосы, золотисто-карие глаза, выступающий вперед (на мой взгляд, даже излишне) волевой подбородок, располагающая улыбка. Спортивная фигура: узкие бедра, широкие плечи, обтянутые темно-серой футболкой, загорелые мускулистые руки. Наверное, из тренажерного зала не вылезает. Удивительно, но девушку его красота почему-то не трогала – она лишь на мгновение повернула к нему лицо, а потом снова уткнулась взглядом в свой салат. Как только официантка, приняв заказ, удалилась, девица с интонациями сварливой жены произнесла:

– Ты опоздал на целых двадцать минут.

Приветливая улыбка мгновенно сползла с лица парня.

– Попал в пробку. И нечего беситься, Юля, ты сама вечно опаздываешь, – сердито парировал он.

Эти двое, видимо, настолько осточертели друг другу, что мечтали расстаться, но оставались рядом по какой-то причине. Интересно, по какой? Штамп в паспорте? Совместный ребенок? Материальная зависимость в виде общей квартиры?

На Юлю его упреки не возымели никакого действия, она продолжала негромко, но довольно злобно укорять:

– А позвонить нельзя было? Ему плевать, что его ждут! Почему ты не отвечал на мои звонки?

Парень похлопал себя по карманам и с деланым удивлением воскликнул:

– Вот черт! Дома забыл.

– Ну, ясное дело, – фыркнула девица. – Всегда так.

Тут красавчик наконец потерял терпение. Он посмотрел по сторонам, увидел, что никто из посетителей не обращает на них внимания, стукнул ладонью по столу и зашипел:

– Знаешь, ты меня достала, рыбка моя. Чего тебе нужно?

Упоминание о рыбке заставило меня еще сильнее навострить уши. Я вжималась в кресло, мечтая стать невидимкой. Потом вынула из сумки сотовый и принялась сосредоточенно давить на кнопки, изображая, что набираю сообщение длиною в тысячу метров.

«Рыбка моя», – именно эти слова произнесла Ниночка, когда рассказывала о своем таинственном поклоннике.

– А то ты не знаешь, Денис, – хмыкнула Юля, оторвала глаза от недоеденного салата и в упор посмотрела на приятеля.

Первой моей реакцией было удивление. Ниночкиного парня звали Ромой, а не Денисом.

Рыбка моя? И что дальше? Некоторые зовут своих подруг зайками, другим нравятся птички, а кого-то больше устраивают рыбки.

Официантка приволокла поднос, заставленный посудой. Разговор на время прервался. Пергидрольная девица сгрузила тарелки на столик, и Денис с жадностью набросился на еду. Юля продолжала вяло пережевывать свой салат, было слышно, как ее вилка постукивает о тарелку.

Официантка переместилась ко мне и спросила, не нужно ли еще чего. Неизвестно, сколько еще мне придется тут просидеть. Поэтому я попросила принести еще кофе и еще пирожное. Анемичная работница кивнула и удалилась.

Значит, его зовут не Роман. Ну и что? Олега ведь тоже когда-то звали иначе. Почему бы и Денису не назваться Ромой, знакомясь с Ниной? В его паспорт Нина ведь не заглядывала, поверила на слово. И не нужно обвинять ее в легкомыслии: тот, кто подозревает каждого нового поклонника во лжи, будет коротать свои дни в одиночестве.

И вообще, может, он и не Денис вовсе?!

Стоп! Красавчика зовут Денисом, в этом можно не сомневаться. Юля – не простушка Ниночка. Паспорт своего дружка внимательно изучила, рассмотрела, обнюхала. Ушлая девица, из тех, кто не считает большим грехом залезть в чужой карман или в чужую квартиру. Это ведь она у нас является главной кандидаткой на роль убийцы?

Денис отодвинул от себя тарелку. И тотчас же молчавшая Юля опять принялась за свое. Однако теперь она говорила так тихо, что я с большим трудом могла разобрать лишь несколько слов: «обещал», «серый», «должен», «отдай». Слова «серый» и «должен» девушка повторила несколько раз.

Я терялась в догадках. Юлин приятель не отвечал, но с каждой минутой все больше мрачнел. Когда девчонка наконец умолкла, он, бросив в мою сторону молниеносный взгляд, наклонился низко над столом и сердитым шепотом стал что-то втолковывать своей подружке, отбивая такт пальцами правой руки по столу. Из его торопливой речи – если можно назвать речью свистящий шепот – мне удалось вычленить несколько слов, но они ровным счетом ничего не разъясняли. Это был все тот же «серый», а также «ладно» и «давай поедем». Можно, конечно, было попробовать угадать что-нибудь по губам, однако я старалась не задерживаться взглядом на его лице, чтобы не привлекать внимания к себе.

Когда он умолк и распрямил плечи, Юля кивнула и поднялась со стула. Она взяла со стола свою маленькую бордовую сумочку и с гордо поднятой головой и торжествующей улыбкой на устах прошагала к двери с буквами «М» и «Ж». Денис проводил ее долгим взглядом, в его глазах горела ярость.

Жаль, что по выражению лиц невозможно догадаться, о чем говорят люди. Тема беседы этой странной парочки осталась для меня загадкой. Слово «серый» не давало мне покоя. Что они имели в виду? Что может быть серым? Камень? Костюм? Или дом?

Я вспомнила дом, где меня держали пленницей. Он не был серым. Было темно, но мне все же удалось его рассмотреть. Хибару покрывала облупившаяся коричневая краска, и только пристройка, сколоченная из потемневших от времени и непогоды досок, была серой.

Подошла официантка. Денис расплатился за ужин, поднялся из-за стола и, не глядя по сторонам, пошагал к выходу из кафе. Я поманила официантку к себе и тоже попросила принести счет.

Мимо меня не спеша проплыла Юля. Вид у нее был довольный, как у кошки, получившей миску со сметаной. Девушка явно не торопилась к своему приятелю. Я оставила деньги за кофе и пирожные на столе и пошла за ней. На выходе притормозила, наблюдая за Юлей сквозь стеклянную дверь.

Девица подошла к краю тротуара и остановилась, поглядывая на дорогу. Вскоре рядом с ней притормозила белая иномарка. Юля открыла дверцу и с изяществом герцогини Кембриджской уселась на переднее сиденье.

Когда автомобиль проехал перекресток, я вышла из кафе и направилась к своей «девятке». Гнаться за парочкой смысла не было: я догадывалась, куда они направлялись. Именно по этой дороге похитители везли меня в поселок Радужный.

Я спокойно села за руль и поехала туда, откуда всего несколько дней назад сбежала.

Был вечер пятницы, город превратился в одну сплошную пробку, с безжалостностью раковой опухоли распространявшуюся по улицам. На выезде из города поток машин превратился в огромное разноцветное море, сверкавшее под лучами предвечернего солнца капотами и лобовыми стеклами. На антеннах, дворниках, зеркалах, как знамена, реяли еще не успевшие выцвести и пропитаться дорожной пылью георгиевские ленточки – напоминание о недавно прокатившемся по городу празднике. Мой автомобиль полз по шоссе со скоростью беременной гусеницы, из приоткрытого окна внутрь настойчиво лезли пыль, ароматы бензина и выхлопных газов.

Я закрыла окна, и сразу же в салоне начала сгущаться жаркая духота. Стянув с головы парик, я поймала недоуменный взгляд мужика в автомобиле слева. Светкина блузка безжалостно давила под мышками, и мне захотелось стащить и ее и показать мужику слева язык. Но я лишь вздохнула и открыла окна, позволив пропитанному пылью горячему воздуху заполнить салон.

Машины медленно тащились по шоссе, просвета между ними почти не было. Автомобильный поток начал рассеиваться, лишь когда до дороги, ведущей в Радужный, оставалось уже совсем немного.

Я поставила машину примерно в пятистах метрах от цели своего путешествия. Прижала ее вплотную к заброшенному дому с пустыми окнами-глазницами. С отвращением посмотрела на парик, лежавший на соседнем сиденье, и решила, что обойдусь без него. Взглянула в зеркало, встряхнула волосами и вышла из автомобиля.

Улицы, по которым я шла, были практически пусты, за все время мимо меня проехали две машины и прошагали четверо: всклокоченная рыжая собачонка в черном ошейнике, пошатывающийся старик, от которого за версту разило сивухой, и две немолодые тетки с авоськами. Тетки уже издали начали сверлить меня взглядами, но, поравнявшись, вежливо отвели глаза и принялись болтать между собой.

Дорога, которая в мое первое посещение этого славного местечка была мокрой, как болото, давно просохла. Ноги не вязли в грязи, зато тонули в пыли и в щебенке, которой кто-то любовно засыпал ямы и крупные выбоины. Мои босоножки утратили свою элегантность, не лучшим образом выглядели и Светкины леопардовые брюки. Я пожалела, что не надела кроссовки.

Пространство вокруг быстро наполняли сумерки, которые с каждой минутой становились все гуще и чернее. Вместе с ними на землю опускалась прохлада. В некоторых окнах уже горел свет.

Наконец, показался знакомый забор с провалом посередине. Я свернула во двор и увидела машину, белеющую во мраке. Стараясь ступать неслышно, подошла к ней и заглянула в окна. Белый «Форд Фокус» был пуст. Тогда я шагнула к деревьям, скрывавшим дом в глубине двора. Откуда-то сбоку лился слабый свет, просвечивающий сквозь густые ветви. Было тихо, как на кладбище.

В торце дома одиноко светилось окно. Пригнувшись, я подкралась поближе и присела на корточки, готовая в любую минуту юркнуть в кусты, окружавшие дом, и затаиться в спасительном мраке.

Через открытую форточку до меня донеслись приглушенные голоса, мужской и женский. Парочка ожесточенно спорила.

– Чего ты еще от меня хочешь? – в голосе Дениса звучал металл. – Я отдал тебе почти все старухины украшения.

– Ты же знаешь. Я хочу получить всю свою долю, – заныла Юля. – Неужели ты думал, что меня устроят эти жалкие украшения? Это все дерьмо, что ты мне дал. Из-за этого не стоило и огород городить. Слышишь?

Я не расслышала, что Денис буркнул в ответ. Юля продолжила:

– Почему ты не заставил эту девку отдать картину?

Я догадалась, что речь идет обо мне.

– У нее ее нет. Мы обшарили все.

– А где же она тогда?

– Не знаю, – отрезал Денис. – Понятия не имею. Это тебя нужно спросить. Это ведь ты ее оставила там.

– Я сделала за вас все, – разозлилась Юля. – А вам оставалось только забрать у той девки картину. Эта бестолочь ни о чем не догадалась.

Это я-то бестолочь? Ну погоди, красотка, я до тебя доберусь!

– Это я уже слышал. Ты повторяешься. Может, не такая уж она и бестолочь. Или…

– Что «или»? – спросила Юля.

– Или ты решила нас обуть, рыбка моя, – в голосе Дениса прозвучала угроза. – А ведь серый меня предупреждал!

Ну вот, опять серый! Мои ноги затекли, я распрямила их и села прямо на землю. Теперь понятно, что Серый – это Гаврилов, которого звали Сергеем, а никакой не дом и не камень.

– С таким же успехом я могу обвинить в крысятничестве и тебя. Или Серого. Кстати, где он?

– Не знаю. Второй день не выходит на связь. Дома его нет.

В ответе Дениса была какая-то фальшь, и Юля это заметила.

– С чего бы?

– Не знаю.

– Думаешь, это он? Продал картину и сбежал с деньгами?

– Почему нет? – сказал Денис. – Не только я имел выход на заказчиков.

– А ты не хотел бы поговорить с ними, с заказчиками?

– Бесполезно. Даже если картина уже у них, они нам в этом не признаются. Это люди не простые.

За стеной воцарилось молчание. Было слышно, как где-то неподалеку стрекочут цикады. Первой прервала молчание Юля:

– А знаешь, мне почему-то кажется, что ты врешь. Ты просто морочишь мне голову, чтобы не отдавать мою долю. Послушай меня. Если не отдашь то, что мне причитается, я пойду в полицию и все расскажу.

Денис с угрозой сказал:

– Да пожалуйста, иди. Это ведь ты убила старуху! Вколола ей снотворное, а потом ударила вазой по голове. По собственной инициативе, между прочим. Тебя никто не просил бить ее по голове, ты все испортила, идиотка!

Юля, похоже, испугалась, потому что, когда она снова заговорила, в ее голосе уже не было нахальной уверенности:

– Я же вам объясняла: старуха была здоровая, как лошадь. Она очнулась, когда я вынимала эти проклятые скрепки из деревяшки, и стала на меня смотреть. Мне пришлось ее ударить. Я испугалась.

– Ты завалила все дело. Зачем ты полезла в соседскую квартиру? Да еще и картину там бросила.

– Не бросила, а спрятала. А как бы ты на моем месте поступил? Кто-то вызвал полицию. Я сама видела их, в окно.

– Ты просто дура набитая, – злобно произнес Денис. – Ты все испортила. Дело было верное, тщательно продуманное. Если б не ты…

Юле, к которой уже вернулась уверенность, перебила:

– Отдай мою долю, и расстанемся по-хорошему. А потом разбирайся с Серым сколько угодно. Имей в виду: если я признаюсь, что ударила бабку, мало вам не покажется. Ты, кстати, больше получишь. Как организатор. Не забывай: я женщина, а женщинам много не дают. Это ты организатор преступной группы. Ты меня заставил.

– Этого ты не докажешь. А вот то, что старуху пришила ты, – доказать проще простого.

– Ошибаешься. Я подстраховалась. Записала один из наших разговоров на диктофон. Тогда, когда ты выкладывал свой блестящий план. Болтал как попугай, а мы слушали.

Девушка засмеялась. В этот момент Денис, наверное, заскрежетал зубами, но я этих звуков не услышала.

Я нисколько не сомневалась, что Юля блефует. Не стала бы эта юная дурочка обзаводиться диктофоном только для того, чтобы записать, как главарь их шайки раскрывает подельникам все детали планируемого преступления. Но Денис, как ни странно, ей поверил. После Юлиных слов в комнате что-то грохнуло, а потом девушка дико завизжала.

Борьба продолжалась недолго – справиться с маленькой, хрупкой Юлей мог бы даже подросток. Я услышала искаженный ненавистью голос Дениса:

– Где ты спрятала запись? Признавайся, сука! Если скажешь, я ничего тебе не сделаю. Обещаю. Отвезу домой в целости и сохранности, даже побрякушки старухины оставлю.

Девушка молчала. Прошли долгие минуты, прежде чем она задушенным голосом просипела:

– Развяжи меня.

– И не подумаю. Сначала скажи, где запись. Иначе пойдешь вслед за Серым.

И тут мне стало по-настоящему страшно за Юлю. Эта жадная и глупая девица, лишившая жизни беспомощную старуху, в нормальном человеке не вызвала бы добрых чувств, но просто сидеть и ждать, пока ее убьют, я не могла. И еще: Денис только что признался, что прикончил Гаврюшу.

Нет, он не отпустит Юлю. Убьет, как только поймет, что ее слова о записи – просто блеф. Девица, как видно, тоже об этом догадалась. Дрожащим голосом она принялась сбивчиво объяснять, что отдала флешку с записью Варе.

– Какой еще Варе? – грозно прорычал Денис.

– Ты ее не знаешь, – пискнула Юля.

– Адрес говори.

– Не знаю я адрес, – заторопилась Юля, – но могу показать, где она живет, если ты меня отвезешь туда. Это в центре.

Повисло молчание, наверное, Денис размышлял, как поступить. Наконец Юля прерывающимся голосом спросила:

– Что с Серым? Ты убил его?

Я почему-то думала, что он начнет отпираться, говорить, что она его не так поняла, что с Серым все в порядке, он уехал на рыбалку, но скоро вернется. Однако Денис будничным тоном, словно они обсуждали меню в ресторане, сказал:

– Терпеть не могу крови, ну, не люблю на нее смотреть, и все тут. Но мне пришлось пристрелить Гаврюшу. А знаешь почему? Он вел себя так же, как ты, рыбка моя. Стал меня шантажировать, угрожать. Требовать свою долю. Дурак. Пришлось его убрать. А что мне оставалось делать? Ждать, пока он убьет меня? А потом мне пришлось отмывать машину. Ты не представляешь, как это было противно – очищать машину от его присутствия. Но с тобой такой промашки не выйдет, рыбка моя. Ты останешься тут, в этом славном доме. Жалею, что не привез его сюда. Тут, в погребе, и для него нашлось бы местечко. И никто никогда об этом бы не узнал.

Девушка громко всхлипнула. Денис продолжил:

– Погреб здесь большой, раньше в нем держали соленья и картошку. Этот дом достался мне от двоюродного деда. У него не было детей. Старый хрыч любил копаться в земле. Кстати, там, в погребе, еще остались пустые банки. Да ты и сама их увидишь. Скоро мы туда пойдем.

Он засмеялся. Этот тип явно испытывал удовольствие, запугивая девчонку. Юля зарыдала.

– Не реви, мне это не нравится, – недовольно проворчал Денис. – Ты мне надоела. И зачем я только с тобой связался? Прав был Серый, ох, как прав! Никакого от тебя, дуры, проку, одни убытки.

Некоторое время до меня доносились лишь приглушенные Юлины рыданья. Потом Денис снова заговорил:

– Никуда мы не поедем, даже не рассчитывай на это. Да и зачем тебе? У тебя, рыбка моя, выбор небольшой: навсегда остаться тут, в уютном прохладном погребе, или попасть на нары. Что выберешь?

Юля заплакала в голос, а Денис шикнул на нее и продолжил:

– Выбирай погреб. В тюрьме тебе не понравится, это я тебе точно говорю. Ты треснула бабушку по голове, так что на снисхождение можешь не рассчитывать.

– А ты убил Серого, – сказала Юля.

– А кто об этом знает-то, о Сером? Ты? Но ты никому не расскажешь, рыбка моя, потому что я тебя отсюда не выпущу.

– Я никому не скажу, честное слово, только отпусти меня, пожалуйста, – взмолилась девушка.

– Ладно, я подумаю. Может, и вправду отпущу. – Денис помолчал немного, а потом произнес: – А может, и нет. Наверное, мне все же придется убить тебя, рыбка моя. Мне так будет спокойнее.

Я снова услышала тихий плач, а затем голос Дениса:

– Мне не дает покоя этот твой проклятый диктофон. Признайся, ты все придумала, детка?

Юля только всхлипнула. Не сомневаюсь, что она понимала: как только она заикнется, что никакого диктофона не было, ее дружок перережет ей горло. Хотя нет, это вряд ли. Он сам признался, что терпеть не может крови. Скорее всего, он застрелит ее, как Гаврюшу. Или задушит, а потом закопает в погребе. Она молчала, не зная, что бы такое придумать, чтобы выкрутиться из этой ситуации, а подсказать ей я не могла. Если б можно было передавать мысли на расстоянии!

– Знаешь, что я придумал? – с наигранной веселостью сказал Денис. – Нам незачем ехать к твоей Варе. Давай так. Ты ей позвонишь, попросишь привезти флешку, к примеру, в то же кафе, «У Марины». Я заберу у нее запись, прослушаю, уничтожу, а потом вернусь за тобой и отвезу домой. Идет?

Послышалась какая-то возня: наверное, Денис доставал телефон из сумочки Юли. Потом я снова услышала его голос, на этот раз в нем звенели угрожающие нотки:

– Так-так. А нет тут никакой Вари. Или ты забила ее по фамилии?

– Ее телефона там нет, – чуть слышно пролепетала Юля.

– Дас ист фантастиш! У твоей Вари нет телефона?

– Нет. То есть он есть, но у меня не забит. Я помню ее домашний. Это… 35… 70… Нет, кажется, 75…

Она умолкла.

– Мне надоело твое вранье! – Денис рявкнул так, что я чуть не подпрыгнула от неожиданности. – Ты просто тянешь время! Нет никакой Вари, и записи тоже нет. А знаешь, будет лучше, если ты останешься тут, в этом славном доме, в погребе. Тогда никаких проблем у меня больше не будет. И у тебя, кстати, тоже. Никто не посадит тебя за убийство старухи.

И он засмеялся так, будто удачно пошутил.

– Пожалуйста, не убивай меня, – заплакала Юля. – Я вспомню номер. Я забыла, но я обязательно вспомню. Дай мне немного подумать. Диктофон есть, и, если я не появлюсь дома, Варя отнесет его в полицию.

– Ладно, не вой. Только имей в виду: вспоминать будешь в погребе. Думаю, там память к тебе быстро вернется. И не реви, никто тебя убивать не собирается. Пока. Посидишь часок-другой в темноте и вспомнишь. Да умолкни ты!

Потом я услышала звуки шагов и грохот падающего стула. Заскрипела дверь, а затем наступила тишина. Хозяин старой хибары, как паук из сказки Чуковского, утащил свою жертву в погреб.

Глава 14

Юля получила отсрочку длиною в час или два. Ситуация – дрянь, и шансов выпутаться из нее у девушки микроскопически мало. Но если мне удастся вытащить ее отсюда, расследование будет завершено. Я надеялась, что в благодарность она расскажет мне все. Полицейским останется только арестовать преступную парочку. Справедливость восторжествует, Ниночка вернется к матери. А сколько слов благодарности я услышу от Володьки, который ушел от меня сегодня страшно недовольным! Разумеется, некоторое время он будет дуться на меня, ведь я водила его за нос, утаивая свое знакомство с покойным Гавриловым и историю с Маргаритой Пармской. Но победителей, как известно, не судят.

Я оставила свой наблюдательный пост и, стараясь ступать как можно тише, прокралась к углу дома. Погреб был в доме, где-нибудь на кухне, а не на участке, потому что во дворе Денис и его жертва так и не показались. Я простояла в неудобной позе, вжимаясь в стену, минут десять, прежде чем услышала скрип открывающейся двери. Дождавшись стука ботинок по хлипким деревянным ступенькам, я выглянула из-за угла и увидела быстро удаляющуюся спину, обтянутую серой футболкой. Когда она исчезла за деревьями, я вышла из своего укрытия и подошла к ступеням. Хлопнула дверца машины. Денис решил ненадолго оставить пленницу и куда-то съездить. Что ж, начало удачное.

Я взлетела по ступенькам и рванула на себя дверь. Она была не заперта, и это означало, что Денис выполнил свою угрозу и посадил Юлю в погреб. Самое главное теперь – как можно скорее отыскать погреб и вызволить оттуда пленницу до возвращения ее приятеля.

Через темные, заваленные хламом сени я шла с вытянутыми вперед руками, чтобы не обрушить на себя какое-нибудь висящее на стене старое ржавое корыто. Толкнула дверь, ведущую в узкий коридорчик, и сразу же увидела светлый прямоугольник – пустой дверной проем, ведущий в кухню. С потолка свисал стеклянный плафон, покрытый густым слоем серой пыли. Денис оставил на кухне свет, но можно не опасаться, что со двора меня кто-нибудь увидит: снаружи окно было плотно закрыто ставнями.

Кухня была маленькой, грязной и неуютной. Кроме двух табуреток, двухконфорочной плиты с газовым баллоном, стола под клеенкой в коричнево-оранжевую клетку и покрытого каплями окаменевшего жира узкого шкафа-пенала, здесь ничего не было. Пол вдоль стен был уставлен пыльными бутылками и банками всех размеров. Я приподняла свисавшую почти до пола клетчатую клеенку и увидела серый прямоугольник, выступавший над досками пола. Чутье не подвело: с первой же попытки мне удалось выйти на погреб, который строители хибары соорудили прямо на кухне для удобства хозяев.

Я сдвинула стол в сторону, и моему взору предстал большой амбарный замок. Ключ удачно торчал прямо из него, так что времени на его поиски тратить не пришлось. Замок открылся без труда. Положив его на пол, я потянула за ушко, приваренное к металлической крышке, и мне в лицо из глубокой черной дыры пахнуло сыростью и гнилью. Присмотревшись, я увидела деревянную лестницу, ведущую вниз.

– Юля, – позвала я и в этот момент услышала за спиной тяжелые шаги и насмешливый голос:

– Ого! Птичка сама пожаловала в клетку. Вот это удача!

Я поискала глазами тяжелый замок на полу, но Денис, догадавшись, что я собираюсь сделать, предупредил:

– Одно движение – и эта пуля окажется в твоей башке. Стреляю я неплохо.

По деревянным доскам простучали тяжелые ботинки, и мне в спину уперлось что-то твердое и холодное.

– Что ты тут делаешь, рыбка моя? – прошептал Денис, наклонившись к самому моему уху. – Вынюхиваешь, выслеживаешь?

Я промолчала. Он продолжил допрос угрожающим тоном:

– Где картина?

– Далеко, – ответила я. – За границей. Вы зря старались, устраивали бедлам в моей квартире. Картину забрали почти сразу, но я узнала об этом только сегодня утром.

– Кто забрал?

– Ее прежний хозяин. Что ты собираешься делать?

– С тобой? Еще не решил. Надо подумать, – ответил Денис и легонько подтолкнул меня в спину пистолетом. – А пока я буду думать, ты, рыбка моя, посидишь в этой уютной яме вместе с крысами. Надеюсь, тебе будет не очень скучно.

Он больно сдавил мне плечо.

– Ну, чего стоим? Шагай вниз, не бойся. Лестница крепкая, не развалится. Спускайся. И имей в виду: дернешься – и я выпущу в тебя пулю.

Денис отступил назад. Чтобы спуститься в погреб, мне пришлось повернуться к нему лицом. Я смотрела прямо в его немигающие золотисто-карие глаза, но догадаться, что он замыслил, не могла. Он улыбнулся мне и приподнял пистолет выше, направив ствол прямо мне в лоб. И я предпочла как можно быстрее спуститься вниз. Тяжелая крышка громко захлопнулась над моей головой.

Когда последняя ступенька шаткой деревянной лестницы была пройдена и нога моя осторожно ступила на утоптанную землю, я услышала за спиной злорадное:

– Попалась, значит!

Я обернулась, но в кромешной тьме ничего не увидела. Однако девушка стояла рядом, я ощущала на своей щеке ее дыхание.

– Зря радуешься, – выдавала я. – Тебе-то какая выгода от того, что теперь и я тут? Если б твой Денис пришел минут на десять позже, мы с тобой были бы уже далеко от этого погреба.

– Это из-за тебя я сюда попала! – выпалила глупая девчонка, и я услышала, как постукивают от холода, царившего в подземелье, ее зубы. – Если б ты не умыкнула картину…

В погребе действительно было холодно, но я не сразу это ощутила. Сначала мне было даже жарко.

– К твоему сведению, я ее не трогала. Я вообще ничего о ней не знала. И, кстати, даже не видела ее ни разу. Так что давай пока не будем об этом. Лучше скажи, почему сидишь в темноте?

– Ты больная, что ли? – фыркнула Юля. – Это ж погреб, а не гостиная в доме олигарха.

– И что, в погребе припасы набирают на ощупь? Тут обязательно должен быть свет.

Я вытянула правую руку вперед, сделала несколько шагов и стала водить пальцами по шершавой стене. Выключатель должен быть где-то тут, недалеко от лестницы. Собрав с полкило паутины, я, наконец, нашла его. Прямо над Юлиной головой вспыхнула тускло-желтая, засиженная мухами лампочка, прикрепленная к стене.

Благодарности от этой девчонки я так и не услышала, недовольным тоном она бросила:

– Есть свет, нет света – нас это не спасет. Он нас прикончит, как Серого. Видела пистолет?

– Видела. Погоди, чего-нибудь придумаем.

– Чего тут придумаешь? Вот если б у тебя был гранатомет, – мечтательно произнесла Юля.

Гранатомета у меня не было. У меня вообще ничего не было, даже сотового, который остался в машине. В кармане джинсов лежал одиноко ключ от «девятки», но даже если б там был перочинный нож, ставить его против пистолета было бы глупо.

Я принялась осматривать подземелье. Юля, усевшись на ящик, пустым взглядом следила за моими манипуляциями.

Погреб был довольно вместительным. Правый угол был отделен от остального пространства досками, внутри лежало несколько мумифицированных картофелин. Вдоль стен стояли деревянные ящики наподобие тех, в которых в старые времена в овощных магазинах хранили овощи. В одном из них я нашла веревку, грязную, но довольно прочную. Поймав изумленный Юлин взгляд, я усмехнулась, свернула веревку и затолкала ее себе в карман.

Под лестницей пристроился внушительный бочонок. Когда-то в нем держали соленья, теперь доски рассохлись и появились щели. Я заглянула внутрь, чтобы убедиться, что там нет ничего интересного. Бочонок был пуст, его дно выстлала зеленая плесень.

У стены за лестницей нестройными рядами стояли разнокалиберные стеклянные банки, покрытые паутиной и вековой пылью.

– Ну, что делать будем? – поинтересовалась я, усаживаясь на ящик рядом с Юлей.

Она пожала плечами:

– А что делать-то? Говорю же, он все равно нас убьет. Сначала тебя, потом меня.

– Ну да, – согласилась я. – Или наоборот. А как там запись разговора, которая у Вари?

Юля покосилась на меня, скривила губы и промолчала.

Так я и думала. Никакой записи нет, и Вари, наверное, тоже. Или она есть, но о мифической флешке, компрометирующей Дениса, и слыхом не слыхивала.

– Он нас непременно убьет, – настойчиво повторяла Юля, словно это доставляло ей удовольствие. – Я уверена.

– А я – нет, – разозлилась я. – Хватит ныть! Скажи-ка лучше: Валентину, племянницу Белкиной, задушил Денис?

Юля с подозрением на меня посмотрела:

– А зачем тебе это знать? Все равно умрешь.

– Да так, любопытно, – с видимым безразличием ответила я. – Нужно же чем-то себя занять, скрасить ожидание. Если Денис придет сюда, это будет не раньше чем через час. Поэтому можем спокойно поболтать, рассказать друг другу какие-нибудь увлекательные истории, поделиться сокровенным.

– Почему ты думаешь, что он не вернется раньше чем через час? – поинтересовалась Юля.

– Думаю, что он отъехал.

– Куда?

– Не знаю. Может, в магазин за водкой.

– Водку он не пьет, – возразила Юля. – Только коньяк.

– Со всех сторон положительный мужчина, даже водку не пьет, только коньяк, – хмыкнула я. – Значит, Валентину убил не он?

Юля покачала головой:

– Нет. Это Серый.

Она умолкла, и я подумала, что мне так и не удастся из нее ничего вытянуть.

Я принялась корить себя за то, что поторопилась с поисками погреба. Да, Денис собирался ехать куда-то, он даже сел за руль, а потом вспомнил, что забыл что-то в доме, и вернулся. Услышал мой голос и заглянул на кухню… А я оказалась не готова к встрече.

Что, если он не вернется? Оставит нас с Юлей тут подыхать от голода и холода? А у меня нет даже телефона. Но даже если б и был, он не поможет. Вряд ли здесь, в глубоком подвале, можно поймать сигнал.

Если Денис не вернется, наши с Юлей скелеты найдут лет через пятьдесят. Если вообще найдут.

Я поднялась с ящика, посмотрела на трясущуюся от холода Юлю, лицо которой в скудном свете лампочки на стене казалось восковым, и подошла к лестнице. Забралась на самый верх, толкнула крышку, но та даже не шелохнулась. Тогда я спустилась вниз и отправилась изучать банки. Среди них оказалось несколько бутылок из темного стекла. Прихватив парочку, я опять уселась на ящик. Бутылки поставила у своих ног.

– Значит, все это организовал Гаврилов? – спросила я, вспоминая пахнущего перегаром и луком недруга.

– Скажешь! – хмыкнула Юля. – Серый был туп как пробка. Он только исполнитель. Мозгом нашей компании был Денис.

– Ты все еще в него влюблена?

Она повернулась всем корпусом и странно на меня посмотрела. Потом печально сказала:

– Нет. Но он мне нравился когда-то. Очень нравился. Но это давным-давно было, потом прошло. Мы ведь знакомы с детства.

И она наконец заговорила, да так, что не остановить. Я слушала, затаив дыхание, боялась спугнуть ее неосторожным словом.

Юля и Денис росли в одном дворе. Ходили в один детский сад, в одну школу, правда, в разные классы. Но тусовались в одной дворовой компании, где Денис был заводилой. Однажды он повел всех в магазин, где они украли бутылку дорогого коньяка, колбасу и несколько шоколадок. Славно попировали. Потом ограбили придремавшего на скамейке в темном парке пьяного мужика, одетого в хорошую дубленку. Вытащили у него из-за пазухи пухлый кошелек и два дня гуляли. Было и еще несколько подобных вылазок, и ни разу их не поймали за руку. А потом Денис, у которого была благополучная семья, а отец занимал довольно высокий пост в городской администрации, поступил в юридический институт и забыл своих прежних приятелей. У него появились новые интересы и новые друзья. Вскоре его семья и вовсе переехала в другой район.

Юля, которую воспитывала одна мать, сильно горевала, ведь она была влюблена в Дениса. Но потом чувства постепенно угасли. Она окончила парикмахерские курсы и стала работать в салоне красоты в центре Тарасова. Там ее однажды и нашел старый приятель. С момента их последней встречи прошло шесть лет, и оба обрадовались. Хотя Юлина любовь давно прошла, ей было приятно сидеть рядом с Денисом в его машине, слушать его голос и вдыхать аромат его дорогого парфюма.

После той неожиданной встречи в салоне красоты он привез ее в ресторан на набережной. Они сидели за столиком, ели, смеялись, с ностальгией вспоминали свой двор, друзей, с которыми устраивали юношеские проделки, невинные и не очень.

Потом Юля спросила Дениса о родителях. Он помрачнел лицом и быстро перевел разговор на другую тему. Позднее от Сергея Гаврилова девушка узнала, что его отец лишился должности, запил и покончил с собой. С матерью Денис не ладил, после смерти отца они практически не общались. Женщина, привыкшая к заботе, в том числе и материальной, потребовала того же от взрослого сына. Денис оказался не готов к этому и разорвал отношения с корыстной родительницей.

Юля с завистью посмотрела на толстую пачку денег, которую Денис вынул из кошелька, чтобы расплатиться с официантом. Поймав ее взгляд, он дал девушке понять, что пригласил ее сюда не просто так. Но и не затем, чтобы наладить романтические отношения. Романтика его ничуть не трогала. От веселого и бесшабашного юноши, которого Юля знала с детства, не осталось и следа, как ничего не осталось и от ее робкой подростковой влюбленности.

Когда Денис в самом конце их свидания в японском ресторане намекнул, что она идеально подходит для одной авантюры, девушка потребовала, чтобы он ввел ее в суть дела. Но вдаваться в суть здесь, в ресторане, Денис счел рискованным. Он повез подругу детства к себе домой и там выложил свой план.

Юля с завистью осмотрела его хорошо обставленную двухкомнатную квартиру. Провела ладонью по идеально гладкому бортику джакузи, сглотнула слюну при виде бара, наполненного дорогими напитками, вздохнула, присев на необъятную, как футбольное поле, кровать из эбенового дерева. И после того как Денис посвятил ее в суть дела, объявила, что ей нужно немного подумать.

Денис мыл фрукты на кухне, укладывал их в вазу, а потом открывал шампанское. Все это время Юля думала. Ее размышления были не слишком продолжительными, она вообще не была склонна к долгим умственным упражнениям. Думала она о том, что было бы лучше, если б Денис оказался блестящим адвокатом или чиновником с большой зарплатой и предложил ей руку, сердце и банковскую карту. И о том, что дело, которое ей предложили, не очень ей нравится, потому что от него за версту разит криминальным духом. Однако гонорар, обещанный Денисом, казался сказочным, и в конце концов Юля ответила согласием.

В этот вечер, закончившийся бурным сексом на кровати из эбенового дерева, Юля впервые узнала, чем живет Денис и как зарабатывает на бутерброды с икрой. Конечно, сначала она была слегка шокирована. Но немного, совсем чуть-чуть. Подумала и сказала себе: «Почему бы и нет? В этом нет ничего плохого. Я тоже могла бы, если б была немного расторопнее, найти какого-нибудь папика и доить его. Жила бы припеваючи. А вместо этого я стригу и укладываю жадных молодящихся теток и выслушиваю их бесконечные жалобы на ленивых мужей, тупых детей и дороговизну в магазинах. Нет, так жить нельзя! Нужно что-то делать. Он прав».

Работать Денис не любил. Институт он бросил, когда понял, что больших денег даже с дипломом юриста не заработать. Отец умер, пристроить его на теплое местечко было некому. Мать требовала от него денег, а вкалывать от зари до зари ему не хотелось. К тому же, как известно, трудами праведными не нажить палат каменных – это правило в нашей стране действует четко. Но жить нищим Денис не привык.

«Чем заняться?» – лихорадочно размышлял Денис. Решение пришло внезапно, когда однажды в его руках оказалась газетенка со статьей о типе, который знакомился по Интернету с одинокими женщинами, жаждавшими мужской ласки.

Схема была простой, как три копейки. Некоторое время мужик вел себя, как любящий супруг, ласковый, заботливый и веселый. Но однажды он приходил домой сам не свой и после долгих и настойчивых уговоров делился с любимой своими бедами. Кредиторы поставили на счетчик. Заболела любимая старая мама, нужны деньги на операцию. Разбил чужую машину. Вариантов много, но результат всегда был один – женщина находила нужную сумму и вручала возлюбленному. После этого она его уже никогда больше не видела.

Безнаказанно грабить легковерных дамочек, жаждущих любви, ему удавалось в течение пяти лет. Ограбленные стеснялись обращаться в полицию. Но последняя была обижена смертельно и не постеснялась. Мужика нашли и задержали.

Денис с любопытством разглядывал фотографию альфонса, сопровождавшую статью. Не слишком молод, не красавец, заметная плешь на лбу. Женщины – загадочные существа. Что они в нем нашли, как польстились на такого? Наверное, от полной безысходности. Денис посмотрел в зеркало, улыбнулся и подмигнул себе. Перед ним, Денисом, не устоит даже венценосная гордячка Кейт Миддлтон!

Промышлял Денис в Москве, народ там богаче, да и затеряться в многомиллионной столице легче, чем в провинциальном Тарасове, где количество проживающих уже давно застопорилось на отметке в восемьсот тысяч с хвостиком.

Со своими жертвами Денис знакомился в Интернете. Представлялся им по-разному: то успешным адвокатом Игорем из процветающего страхового агентства, то канадцем Майклом, сыном русских родителей, двадцать лет назад покинувших Россию.

С Валентиной Денис познакомился, когда приехал в Тарасов отдохнуть от трудов неправедных. Последний его роман завершился крупным гонораром, и он мог себе позволить немного расслабиться. С Валей он стал встречаться от скуки. Женщина сама прилипла к нему, как банный лист, а он решил проявить благородство, хотя и понимал, что взять с нее особо нечего. Но тут судьба послала ему сюрприз.

Однажды Валентина рассказала любовнику о своей тетке, у которой много лет хранилась антикварная картина. Прозондировав ситуацию и прикинув сумму, которую можно было за нее выручить, Денис бросился искать покупателя среди коллекционеров. Нашел и стал разрабатывать план. Его не смущало, что старушку придется убить. Разве это убийство – сделать старой женщине спасительный укол, который избавит ее от земных страданий, вызванных многочисленными старческими недугами? Она покинет этот жестокий мир во сне, прямо из сновидения отправится в райские кущи. Какое же это убийство? Это милосердие, о котором многие больные старики напрасно мечтают.

Своими соображениями по поводу земных страданий и райских кущ Денис поделился с Юлей, и та с ним охотно согласилась.

Случайная встреча с Юлей произошла после отнюдь не случайного знакомства с Ниночкой. О молоденькой медсестре, делавшей Аделаиде уколы, Денису рассказала все та же Валентина, влюбленная как кошка.

Нина тоже сразу же влюбилась в высокого красавца с золотисто-карими глазами. Денис назвался Романом, юристом из преуспевающей строительной компании. Наврал с три короба, наобещал скорый брак и свадебное путешествие на Ямайку, а дуреха поверила и даже фамилии его не спросила.

Когда он увидел в салоне красоты, куда пришел, чтобы привести в порядок прическу, свою старую подружку Юлю, то понял, как должен действовать дальше. Он все сделает Юлиными руками, ему останется только отнести картину заказчику, получить деньги и расплатиться с исполнителями. Львиную долю он, конечно же, заберет себе.

С Сергеем Гавриловым Денис познакомился в поезде «Саратов – Москва». Серый понравился ему своим бесстрашием, неповоротливостью ума и полным отсутствием каких бы то ни было моральных принципов.

После обсуждения всех пунктов своего плана с Юлей и тщательной проработки ее роли Денис позвонил Нине и напросился к ней в гости. Был вечер субботы, мать девушки осталась ночевать на даче, как она часто делала. Нина обрадовалась возможности провести с любимым несколько приятных часов у себя дома, в привычной обстановке.

Денис незаметно стащил у таявшей от счастья девушки шарфик и голубую толстовку с надписью «Sexy girl». Толстовку он отдал Юле, а шарфик доморощенные Бонни и Клайд решили оставить на месте преступления. Для пущей убедительности Юля даже измазала его в крови убитой старушки.

Готовились они тщательно. Казалось, дело должно было пройти как по маслу. Однако с того момента, как Юля переступила порог квартиры Белкиной, все пошло наперекосяк. Аделаида встретила ее с подозрением. Говорила, что она знает Нину, а Юлю видит в первый раз, и потому той лучше убраться восвояси. Юля чуть пупок не надорвала, убеждая упрямую старуху. Убедила. Ада позволила вколоть себе лекарство. Потом девушка сидела на стуле возле ее постели, слушала отвратительное нытье о стариковских болячках и скрепя сердце выражала свое сочувствие.

После того как бабка, наконец, закрыла глаза и захрапела, Юля сняла картину со стены.

Она почувствовала на спине сверлящий взгляд, когда вынимала предпоследнюю скрепку. Обернувшись, Юля похолодела. Старая женщина не отрывала глаз от Юлиного лица, взгляд ее был страдальчески-обвиняющим.

– Не смотри на меня так, – зачем-то прошептала Юля, но старуха продолжала пожирать ее глазами.

Тогда девушка схватила со стола тяжелую хрустальную вазу и обрушила ее на голову Аделаиды. Та захрипела, задергалась и затихла.

Юлю трясло от ужаса. Но она постаралась взять себя в руки. Вытащила старинное полотно из-под васнецовской копии, свернула его в трубочку и положила в сумку. Собрала все скобки и спрятала их в карман. Бросила под кровать окровавленный шарфик. Можно было уже уходить, но она зачем-то подошла к окну и глянула вниз. И обмерла: в подъезд вошел полицейский.

Девушка выскочила за дверь и услышала скрип поднимающегося лифта. И тогда она позвонила в мою дверь. Ну, а дальше все известно.

Много неприятностей преступной троице доставила Валентина. Сопоставив факты, она начала догадываться, кто и зачем убил ее тетушку. Когда Денису стало ясно, что, если он попытается бросить Валю, она начнет его шантажировать или отправится прямиком в полицию, он решил ее убить. Не медля, он пришел к своей немолодой возлюбленной и лаской и страстными речами усыпил ее бдительность. А потом незаметно впустил в квартиру Гаврилова. Тот, не тратя времени даром, задушил бедную женщину.

Рассказав мне все это, Юля замолчала и уставилась перед собой отрешенным взглядом. Ее трясло мелкой дрожью.

– Погоди, – начала я, – а как вы…

– Тише! – перебила меня девушка. – Ты слышишь?

Сверху донесся какой-то слабый шум. Потом я услышала тяжелые шаги прямо над своей головой и звуки передвигаемой мебели. Я соскользнула с ящика, схватила шаткую деревянную лестницу и оттащила ее подальше от отверстия в потолке. Подняла с пола бутылки и бросилась к выключателю.

Крышка погреба приподнялась. Электрический свет ослепил нас. В дыру просунулась голова Дениса. Он широко улыбнулся и с оптимизмом палача спросил:

– Ну как вы там, девчонки? Соскучились?

Юля, продолжавшая сидеть на ящике, промолчала. Я тоже не ответила, лишь крепче сжала горлышки бутылок за спиной.

– Эй, ты! – крикнул Денис и указал на меня пистолетом. – Вылезай. Я хочу с тобой поговорить.

– А я? – жалобно пискнула Юля и слезла с ящика.

– А ты посиди пока там.

– Я замерзла, – возмутилась девушка.

– Потерпишь. А ты давай вылазь! Быстро! И не вздумай со мной шутки шутить, у меня пистолет!

– Тут нет лестницы, – заявила я.

– Чего ты несешь! – не поверил Денис, но на всякий случай наклонился вниз, чтобы проверить. Для этого ему пришлось опуститься на колени.

В этот момент я и метнула первую бутылку. Она угодила ему прямо в лоб. Денис закричал и попытался ухватиться за край дыры, но тут ему в лицо полетела вторая бутылка. С протяжным стоном он повалился вниз, прямо на нас. Мы бросились врассыпную, я молча, Юля с визгом.

Он неподвижно лежал на спине, подогнув под себя правую руку. Глаза его были закрыты.

– Ты сломала ему шею, – тихо сказала Юля, и я не поняла, злорадствует она или сожалеет.

Денис застонал и дернул ногой, но глаза не открыл.

– Живой, – выдохнула я. – Надо забрать у него пистолет. И связать руки. Помоги.

– Еще чего! – отрезала Юля. – Разбирайся с ним сама.

Я достала из кармана веревку и подошла к своему мучителю поближе. За спиной послышался скрежет, но я не обернулась – боялась отвести взгляд от лица Дениса. Он снова застонал, ресницы его затрепетали. Правая рука, в которой он держал пистолет, была у него под поясницей. Смогу ли я вытащить ее? Что, если в этот момент он окончательно очухается, выдернет руку и выстрелит? Против пистолета я бессильна.

Мое внимание снова привлек шум за спиной. Я резко повернулась и увидела, как Юля шустрой обезьяной карабкается вверх по лестнице. Бросив Дениса, я кинулась вдогонку. В последний момент, когда она уже собралась опустить тяжелую крышку на мою голову, я пробкой от шампанского выскочила из темной, пахнущей гнилью дыры. Крышка по инерции продолжала падать. Она с грохотом опустилась, а я, злая как черт, бросилась к Юле и вцепилась в нее мертвой хваткой.

Она орала, вырывалась, пыталась меня укусить. Наконец ей все же удалось выскользнуть из моих объятий. У меня в руке остался клочок ее красного платья. С оглушительным воем Юля проскользнула в дверной проем.

В сенях со звоном упала какая-то железяка, потом по ступенькам частой дробью простучали каблуки. Все стихло.

Трясущимися руками я закрыла погреб на замок и побежала догонять Юлю. В темных сенях налетела на железное корыто, которое она задела, пробегая мимо.

Потирая ушибленное колено, я покинула проклятый дом и застыла посреди двора, прислушиваясь.

Занималась заря. Серые сумерки бледнели, наполнялись красками и звуками. Мне показалось, что между деревьями мелькнуло красное платье. Прихрамывая, отодвигая от лица ветки, я пошла за ним. Но Юля исчезла, как сквозь землю провалилась.

Тогда я побрела к своей машине.

Она стояла на прежнем месте, возле заброшенного дома. Я забралась внутрь и опустила голову на руль.

За окнами стало уже совсем светло, почти как днем. Мы просидели в подвале всю ночь.

Я отыскала на заднем сиденье свою сумку, достала мобильник и набрала номер.

– Слушаю, – ответил сонный голос.

– Володька, – устало проговорила я. – Тут такое дело: ты должен немедленно приехать сюда.

– Ну, ты даешь, Танька! Ты хоть знаешь, который час?

– Понятия не имею. Я всю ночь просидела в погребе и только что освободилась.

– Какой погреб, что ты несешь?

– Ты должен немедленно приехать и забрать его, Володька. У меня уже нет сил.

– Кого я должен забрать?

– Убийцу. Я заперла его в погребе. Второй убийца сбежал… сбежала. Но думаю, далеко она не уйдет. Деться ей некуда. Прихвати с собой оружие и оперативников. Я ударила его бутылкой по голове, и он отключился, но думаю, ненадолго. Я не успела его связать. Он опасен, у него пистолет, из которого убили Гаврилова.

На другом конце провода долго молчали. Потом я услышала заботливое:

– Таня, ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты здорова?

– Абсолютно. Слушай меня. Его зовут Денис, фамилию не знаю. Он организовал убийство Белкиной и ее племянницы из-за картины Вазари, а потом избавился от своего подельника, Сергея Гаврилова.

В трубке громко ахнули, тихо хрюкнули и решительно произнесли:

– Куда ехать, быстро говори.

Я назвала адрес, бросила телефон через плечо на заднее сиденье, включила музыку и в изнеможении откинулась на спинку кресла.

«Ты со мной, детка? Давай сойдем с ума вместе», – запел Хантер Хейз.

Content

Марина Серова
Принесенный ветром

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14