Елена Шолохова

Ниже бездны, выше облаков

Молодёжная романтическая повесть

Охраняется законом об авторском праве. Все права защищены. Полная или частичная перепечатка издания, включая размещение в сети Интернет возможна только с письменного разрешения правообладателя.

Художник В. Спиренков

© Шолохова Е., 2015

© Издательство «Аквилегия-М», 2015

1. Дима

Хороший урок

Эта тётка из инспекции ПДН пытала меня второй день подряд. Как, мол, до такой жизни докатился, тебе всего шестнадцать, а ты уже…

И вовсе я не «уже». Просто неудачные обстоятельства, поклёп со стороны «очевидцев», плюс неблагополучная семья в анамнезе. В итоге: все свободны, все гуляют, виноват я один.

По правде говоря, инспекторша была вполне себе вменяемая. Не поучала, не отчитывала, а, скорее, сокрушалась, что не той дорожкой иду. Расписала в красках, куда эта дорожка обыкновенно приводит. После такой вводной я, видимо, должен был всё осознать и покаяться. Но я упорно молчал.

Тогда она зашла издалека. Точнее, решила копнуть глубже:

– Дима, а какие у тебя отношения складывались с матерью, когда ты был маленьким? Тебя часто наказывали?

Молчу. Разглядываю серые в трещинку стены её кабинета, решётку на окне, полку с книгами, в основном кодексами. Откровенничать здесь вряд ли кому захочется.

– Кто-то в детстве тебя обижал?

Ход её мыслей я угадал – она добросовестно пыталась найти истоки моего поведения. Но в моём случае истоки ни при чём. Просто крайнего нашли. Я, конечно, не ангел серебристый и запросто ввалить могу, если кто напросится. Но чужие грешки мне ни к чему, тем более если это «тяжкие телесные».

– А ты не помнишь своё самое сильное впечатление? Радостное или грустное.

Лучше бы спросила, по делу меня обвиняют или нет. Это её почему-то не волновало. Зато с упорством барсука-медоеда она вгрызалась в дебри моего подсознания.

– А чего ты боялся больше всего? Может, и сейчас какие-то страхи остались?

Эти дурацкие вопросы ни о чём мне надоели, и я «отключился». Стал думать о своём.

* * *

Помню, маленьким я до жути боялся темноты. На ночь мама оставляла свет в ванной – там, под самым потолком, было окошко. Оно сияло жёлтым, рассеивая тьму.

Однако эта поблажка полагалась не просто так – после отбоя нельзя было выходить в коридор. Мать грозила ремнём, если посмею выйти. Но я всё равно запрет нарушил, хотя и не нарочно. Однажды в ванной перегорела лампочка. Внезапная темнота ослепила. Постепенно глаза привыкли, и тогда проступившие силуэты стали казаться мне чудовищами. Я всерьёз боялся спустить ноги, думал, что одно из них вполне могло притаиться под кроватью.

В общем, не выдержал я такого напора эмоций – вскочил, оттолкнулся что было мочи и прыгнул. Ещё шаг – и дверь, за которой светло… за которой мама. В те годы я любил её до беспамятства, по крайней мере, мне так помнится.

В тот вечер у матери был гость – незнакомый мужик. Они сидели за столом в большой комнате, выпивали. Этот гость полностью заслонял мать спиной. Только её рука мелькала. В какой-то миг он словил мамину руку, а мне, шестилетнему, напридумывалось чёрт знает что: на маму напали! Маму надо спасать!

На цыпочках я скользнул на кухню. Взглянул на чайник: «Идея! Всего и делов-то – плеснуть в мужика». Тронул – горячий, но тяжеловат. Орудовать неудобно. Ограничился кружкой. Но и этого вышло достаточно. Мужик подскочил и с диким воплем заметался по комнате. Мать поначалу ничего не могла сообразить, но своему спасению явно не обрадовалась.

Ну а затем мне здорово досталось от обоих. Лупили нещадно, а уже побитого закрыли в тёмной спальне. Было тогда не столько больно, сколько обидно. Может быть, я и всплакнул даже, потому что, ко всему прочему, мать пообещала сдать меня в детдом. Зато темнота больше уже не пугала. Да и вообще я понял, что страх, по большей части, надуман, а потому решил просто не позволять себе бояться. Удавалось когда как. Поначалу нет-нет да появится в груди знакомое ненавистное трепетание, как ни заглушай. Но тут уж хотя бы внешне я старался сохранять невозмутимую мину.

Одним словом, этот эпизод стал для меня хорошим уроком…

Был у нас во дворе один пацан, рыжий, долговязый, года на три-четыре старше меня. Звали его Стас. Забавлялся он тем, что гонял ребятню. Ладно бы просто гонял, а то ведь любил поиздеваться над теми, кто младше. А таких – полдвора. Малышня его боялась. Да и я в те годы тоже всякий раз напрягался, завидев Стаса. Бывало, обходил стороной или даже прятался. Зато, если попадался, бился с ним, как мог, и, разумеется, отхватывал по полной программе. А после драки, зализывая боевые раны, мечтал, как однажды чудом обернусь каким-нибудь спайдерменом и уделаю этого рыжего в хлам. И чтоб непременно у всех на глазах.

Но чуда ждать не пришлось. А получилось так: вскоре после той злополучной ночи столкнулись мы с ним нос к носу в проходе между двумя пятиэтажками. Он – довольный, чуть ли ручки не потирает, конопатая физиономия расплылась в ухмылке, а у меня между тем страха – ноль. Впервые! Зато злобы – через край, аж внутри всё клокочет. Приёмам всяким я, конечно, был не обученный, так что действовал по наитию. С наскоку запрыгнул на него, вцепившись в костлявые плечи. Стас от неожиданности не удержал равновесие и завалился на спину. Я оказался сверху. По инерции треснул его лбом куда пришлось. А пришлось по сопатке. Затем стиснул руки на шее, такой же конопатой, как и физиономия, и процедил сквозь зубы: «Удавлю, сучонок. Загрызу». Точь-в-точь как тот ошпаренный мужик.

Потом меня оттащили какие-то тётки, ещё и матери нажаловались.

За разбитый нос мать устроила порку, хотя обычно смотрела на подобные вещи сквозь пальцы. Жалобы соседей и воспитателей пропускала мимо ушей, правда, не потому, что она у меня такая демократичная, просто на воспитании особо не заморачивалась. Но в детстве я принимал её равнодушие за доброту. Гордился, что вечером меня единственного не загоняют с улицы домой, разрешают ездить на речку одному, не зовут обедать среди игры.

После того ночного происшествия мать отвешивала мне затрещины по любому поводу и при этом умудрялась демонстративно не разговаривать. Самое большее, могла бросить фразу типа «Ты мне всю жизнь испортил!» – и опять молчок на целый день. Я недоумевал, с чего вдруг такие перемены, почему она всё время злилась и распускала руки. Теперь-то понимаю – мать отчаянно пыталась наладить личную жизнь, что и так с ребёнком не слишком просто, а тут я ещё и кавалера отпугнул. Вот и срывалась на мне.

Зато во дворе меня зауважали. А это, как оказалось, не только приятно, но и выгодно. Давали кататься на велике – своего у меня не было. Одалживали диски с аниме и боевиками. Приглашали в гости рубиться в GTA (и если о велике я ещё мог помечтать – мать, случалось, роняла такие посулы, хорошенько выпив, – то компьютер в те годы был для меня совершенно за гранью реальности). Новые друзья появились. Особенно я сдружился с двумя – Костей Бахметьевым – их семья только-только переехала в наш дом – и Эдиком Лопырёвым. Этот Эдик таскался за мной целыми днями – всё потому, что я и за него вступился перед Стасом.

С Лопырёвым никто не хотел водиться. А я и подавно. Он был маленький, хилый, да ещё и плаксивый – ну какие с ним игры? Но главное, все во дворе дразнили его козявочником – за то, что он в носу ковырял. Дружить с таким считалось зазорно. Сто раз собирался послать его куда подальше. Но он так жалостливо и искательно заглядывал в глаза, так робко улыбался. Ну как тут пошлёшь?

* * *

Лопырёв жил по-барски. Но и ему вечно чего-то не хватало. То одно клянчил, то другое. Хотя предки ему ни в чём не отказывали. Ну или почти ни в чём. Иногда, жаловался он, отец его ни с того ни с сего «включал» жлоба и отказывал в самом элементарном. Но Эдик не отставал и канючил до последнего, пока папаша не сдаст позиции. Бывало, это вожделенное «самое элементарное» сразу же надоедало и переходило ко мне в качестве презента. В те годы я не умел распознавать унизительное снисхождение и принимал подачки за подарки, да ещё и радовался.

Мне вообще нравилось бывать у Лопырёвых. Нравилась Эдика мать. Она, завидев меня, всегда премило улыбалась, угощала пирожками, которые, между прочим, пекла сама (если бы моя мать хоть раз что-нибудь состряпала, я бы, скорее, решил, что её подменили). А ещё она повторяла: «Какое счастье, что у Эдички наконец-то появился друг. И я очень рада, что это ты, Дима». Тут я, надо признаться, сильно недоумевал. Почему Эдик за меня держался, было как раз понятно: Стаса я отвадил и потом, когда уже учились, пару раз вступался, пока Эдичку в покое не оставили. Я же в своей параллели был старше всех, кого на год, кого на два, а кого чуть ли не на три. Это моя беспечная мамаша забыла вовремя отдать меня в школу с ровесниками, хотя уверяла бабку, что намеренно отложила, типа «пусть отдохнёт». А на следующий год, как раз перед первым сентября я заработал перелом голеностопа и три месяца скакал на одной ноге. Так что в школе я был переростком. Хотя возраст здесь дело десятое – авторитет на одном «всех старше» не построишь. На Эдика вон и совсем мелюзга поначалу наезжала. Ну ладно, школа не в счёт. Самое большое, что ему там прилетало, – это пара пинков, а от этого ещё никто не умирал. А вот от Стаса он страдал, как никто. Пацаны рассказывали, тот его и в грязи заставлял на коленях ползать, и ботинки лизать. И это ещё не самое гадкое – Стас на всякие извращения был очень изобретателен. Так что понятно, с чего Эдик привязался ко мне. Я у него был словно защитный тотем. Только вот матери Эдика с чего радоваться? Лопырёв, по его словам, от родителей всё скрывал. Наверняка так оно и было. Иначе его мать сама бы этого Стаса давно натянула.

Так что её восторги на мой счёт были совершенно непонятны. И это при том, что мамаши других пацанов вечно на меня косились недовольно. Даже родители Кости Бахметьева, моего лучшего друга, постоянно его накручивали: из плохой семьи, никакого воспитания, научит дурному. Хотя сами, бывало, усядутся всем скопом ужинать прямо из сковородки, чтобы тарелки потом не мыть. Ложки стучат, челюсти работают – в общем, дружный семейный ужин. Мне-то без разницы. А вот моя мать от такого зрелища точно бы как минимум опешила. У неё на этот счёт просто бзик был: вилки, ножи, салфеточки. Хотя дома чаще всего едой даже не пахло. Раньше она работала официанткой в дорогущем ресторане – может, там нахваталась. У Лопырёвых, кстати, разводили те же церемонии. Зато, когда мне доводилось сидеть с ними за одним столом, я чувствовал себя вполне непринуждённо. А мать Эдика ахала: «Ты ешь как культурный человек». Всё бы ничего, только это «как» коробило. Но она хотя бы, одна из всех, нос от меня не воротила и даже наоборот, всячески привечала.

А потом у Лопырёвых пропали деньги. Нам уже тогда лет по двенадцать исполнилось. Сколько пропало, не знаю, но, наверное, прилично, если судить по масштабам скандала. И представили всё так: я пришёл – деньги были, ушёл – денег не стало.

Мать Эдика даже мысли не допускала, что я здесь ни при чём. Истерила, требовала, угрожала. Цеплялась на улице. Раззвонила на весь двор, что я их обокрал. Домой к нам ходила. Правда, моя мать по части поругаться тоже не промах. Обложила её таким выразительным матом, что та потерялась – хлопала глазами, разинув рот. Это уже школа рюмочной – там теперь мать зарабатывала на хлеб и там язык мата был не то чтобы в чести, но, скажем так, в постоянном обиходе. И всё же тогда «сделала» нас Лопырёва. Придя в себя после серии «трёхэтажных», она развернулась и заспешила прочь, бросив напоследок:

– А я вам ещё одежду для Димы давала!

– Подумаешь, одежду она давала, – ничуть не смутилась мать. – Обноски какие-то.

– У вас и таких нет! – крикнула она, спускаясь по лестнице. – И не надо – вещи, может, и не совсем новые были, но зато фирменные.

Мать бы и дальше с ней ругалась – уже вошла в раж. Пришлось оттолкнуть её и захлопнуть дверь.

– О каких вещах она говорила?

– Ай, да притащила как-то барахло – джинсы, куртку зимнюю. Сказала, тебе. Мол, её лилипуту Эдичке очень велико будет, а тебе – в самый раз.

А там всё ношеное, старое. Ты бы всё равно носить не стал. Ну конечно, Эдичке она бы новое купила, а нам старьё отдать не стыдно…

– И где это барахло? – перебил я мать, пока она не села на своего излюбленного конька и не начала причитать, какие все богатые жадные и какая она обездоленная.

– В утиль отнесла. В этот как его… комиссионку по-старому…

– Секонд-хэнд.

– Во-во. Да мне за это тряпьё дали-то пшик. Говорю же, обноски.

– Так не надо было брать! – рявкнул я так, что она вздрогнула.

Можно было и не орать – какой смысл? Мать даже не понимала, как это унизительно. Я схватил пакет, пошвырял туда подарочки Эдика, по крайней мере, те, о которых вспомнил, взлетел, не дожидаясь лифта, на восьмой этаж, повесил пакет на ручку их двери, коротко звякнул и припустил вниз.

Надо сказать, сам Эдик в разгар событий во дворе не показывался. А мне как раз не терпелось с ним поговорить. На звонки он тоже не отвечал. Во что бы в итоге вылилась вся эта история – неизвестно. Выручил Костя Бахметьев. Причём додумался сам, я его не подговаривал. Подошёл к Лопырёвой, прикинулся наивным:

– У вас деньги пропали? А я знаю, кто их взял. Ваш Эдик и взял. Точно. Спрятал. Откуда знаю? Он сам мне сказал.

Ничего он, естественно, не знал, но попал в точку.

Эдика мы так и не увидели. Вскоре Лопырёвы без лишнего шума переехали в неизвестном направлении. Хотя, вообще-то, могли бы извиниться…

Этот случай, при всей своей мерзости, мою репутацию ничуть не подпортил. Даже наоборот, в чём-то сыграл на руку. Весь двор, вплоть до последней бабки, принялся мне сочувствовать, негодовать насчёт Эдика и его мамаши, хотя не так давно сами фыркали в мою сторону. В общем, все устаканилось. Наступил мир.

Дома же становилось совсем тяжко. Мать всё чаще возвращалась из своей рюмочной навеселе. А потом и в одиночку стала прикладываться. Под градусом делалась доброй и совестливой. Липла с мокрыми поцелуями и душными объятиями. Ворковала, что я у неё красавчик и все девки будут мои. Винилась, что плохая мать – мало обо мне заботится. Покаянные речи постепенно перетекали в слёзы. Слёзы – в вой. Но меня её излияния не пронимали, напротив, раздражали до не могу. Уходил в свою комнату. Дверь запирал на замок – специально врезал, иначе и там бы доставала. Мать выла долго, скреблась в дверь, звала «сынулей». Брр. Иногда наоборот, у неё случались приступы агрессии: «У-у, весь в отца пошёл. Вылитый! Как я его ненавижу! Всю жизнь вы мне испоганили». Мой биологический папашка мало-мальски интересовал меня, может, лет до восьми. Я всё выспрашивал у матери, у бабки. Про лётчиков-космонавтов-капитанов дальнего плавания мне не врали. Сказали просто: «Свинтил за восемь месяцев до твоего рождения». Ну свинтил и свинтил, и чёрт с ним. Но мать, видимо, никак не могла забыть обиду. Злилась, рыдала.

Я втыкал наушники и растворялся в гитарных запилах, рокоте ударников и божественных воплях фронтмена Muse, с удовольствием забывая о ничтожестве собственного бытия.

Иногда мать засыпала в неожиданных местах – на полу в ванной или под кухонным столом. Переносил её на диван. Стягивал платье, пропахшее куревом и потом, укрывал пледом. Настоящее светопреставление начиналось, когда ей делалось дурно. Тут только успевай бегать с тазиком. Иногда такая канитель длилась по полночи. Наутро мать ничего не помнила. Спрашивала, что было. Отвечал: «Ничего». Так и жили.

* * *

В пятнадцать лет я переселился к бабушке – она убедила, что всем так будет лучше. Тоже не рай, конечно, но бабка хотя бы не пьянствовала и во многих вопросах была гораздо более продвинутой, чем мать. У неё и компьютер имелся, причём не слишком допотопный, Call of Duty, по крайней мере, тянул.

У матери же опять завёлся новый хахаль. Где она подцепила его, замызганного и плюгавого, даже не спрашивал, но сразу понял, что эти двое прекрасно спелись и спились. И я там – третий лишний. Поначалу, правда, сомневался, правильно ли это – оставить мать совсем без присмотра, тем более когда поблизости вьётся сомнительный тип. Но тип этот был матери явно по душе, а остальное она послала ко всем чертям.

С бабкой отношения сложились странные. С одной стороны, как я знал, она вообще была против моего рождения. Заставляла мать идти на аборт – той было всего шестнадцать. Та отказалась – не из материнских чувств, откуда им взяться, а назло. Насолить бабке, с которой у неё вечно были жёсткие разногласия. Так что, получается, родился я назло… И потом бабка, чуть что, дребезжала: «А я говорила…»

С другой стороны, парадокс, конечно, но она действительно заботилась обо мне. Моталась к нам на другой конец города с набитыми сумками. И только ради меня – с матерью они враждовали и даже не разговаривали. По большому счёту, бабка меня и кормила, и одевала, даже порой деньжат на карман подбрасывала. С моей-то мамашей можно было в два счёта загнуться – она вообще на готовку забила.

После нашей тесной и обшарпанной двушки бабкина трёхкомнатная квартира казалась хоромами. Обстановочка, конечно, была так себе – здравствуй, СССР. Так что главной гордостью была югославская полированная стенка выпуска ранних восьмидесятых, половина которой отведена под книги, половина под хрусталь.

Жилось с бабкой сытно, но скучно. Во-первых, она была сдвинута на порядке. А это: дома чисто до стерильности; руки мыть чуть не каждые полчаса; на кровать не садиться и вообще ничего не трогать; завтрак, обед и ужин – строго по расписанию. Короче, тоска.

Во-вторых, она, отпахав лет сорок на кафедре истории, видела, точнее, хотела видеть и во мне будущего историка. Подсовывала «интересные» статейки, грузила массой ненужных фактов, а не находя отклика, разражалась пламенной речью, суть которой, если кратко: «История – это наше всё, человек без истории – никто».

В-третьих, она проявляла неуёмный интерес к моим школьным успехам, которые были очень скромны. Мне, можно сказать, повезло, что бабка пребывала в неведении насчёт прогулов, потому что и без того доводила меня своими нотациями до безумия.

И ещё вот что всплыло после переезда: добираться до школы стало далеко и неудобно. Об этом я сразу как-то не подумал. Сначала до остановки идти минут десять. Ладно, зимой, в морозец – пять. Потом стой, топчись, жди транспорта. И здесь уж как повезёт, потому что утром желающих ехать – целая толпа. Все нервничают, на работу торопятся. Я, может, в школу и не очень стремлюсь, но тоже неохота мёрзнуть. А подойдёт маршрутка, так на одно свободное место человек десять рвутся. Бабка заикнулась было о переводе поближе, но я так бурно и свирепо отреагировал, что больше на эту тему речи не заходило. До поры.

Сам не знаю, чего я так цеплялся за свою старую школу. Все эти неудобства терпел. Не безоблачно ведь было. С половиной учителей на ножах. Нет, понятно, все свои, кругом друзья, подруги. Вот только куда девались эти самые свои-друзья-подруги, когда понадобились? Но тут я сам, конечно, виноват – совершенно не умею в людях разбираться. И каждый раз – на одни и те же грабли. Словом, переходить в другую школу не хотел, но… вышло всё иначе.

* * *

Инспекторша вздохнула – видать, поняла, что разговорить меня не получится.

– Зря ты, Дима, так замыкаешься. Ведь я тебе помочь хотела. Не из любопытства же спрашивала. Может, ты сегодня так себя ведёшь из-за того, что произошло с тобой давно. Между прочим, всё, абсолютно всё закладывается в детстве…

Кто бы сомневался.

Она протянула мне чистый лист и ручку:

– Не хочешь говорить. Ладно. Тогда напиши.

Я взглянул на неё, усмехнулся:

– О чём?

– Ну, например, о том, что там у вас произошло и почему, – оживилась она. – С твоей точки зрения.

Вот! Наконец она снизошла спросить моё мнение. Сначала подумал – не буду писать. Однако, поразмыслив, решил – а почему бы и нет? Почему бы не рассказать про ту чёртову вечеринку, с которой всё и завертелось…

2. Таня

Суд

Вчера били Кристину Волкову. Всем классом. Вот где реальный ужас! У нас и раньше случались разборки, но такой трэш впервые. Стараюсь не думать, но…

Ещё боюсь, как бы нам это потом не аукнулось. Почему-то мне кажется, что если всё всплывёт, то нас за это по головке не погладят. Хотя Женька Запевалова убеждена, что опасаться нечего.

Волкова – новенькая, пришла в наш класс в самом начале года. Она сразу всем не понравилась. У нас вообще к новеньким относятся предвзято, поэтому, наверное, они не приживаются. За всё время прибыло к нам человек десять, а может, и больше, и только один Эдик Лопырёв – он у нас с седьмого класса – влился. Даже Запевалова его признала и допустила в нашу компанию. А она, вообще-то, судит людей строго. И почему его включила в «свои», даже без прописки, – не знаю. Лично мне Лопырёв не очень симпатичен – мелкий, белобрысый, неспортивный. Папа про таких говорит: «Три щепочки сложены». Мне нравится, когда парень высокий, крепкий и видный. Не дылда, а именно рослый. Ну хотя бы как Марат Айрамов, другой мой одноклассник. И на лицо чтобы был симпатичный. Хотя, в общем-то, рост и внешность – не самое главное. Вон Антон Бородин тоже невысокий. Ещё и очки носит. Но к нему у меня хорошее отношение. Он умный, добрый, много всего интересного знает, шутить умеет смешно. И родителям моим нравится. А Лопырёв… он какой-то фальшивый, что ли. Вроде улыбается, а глазки по сторонам бегают. Так и кажется, что пудрит мозги, а у самого на уме что-то гадкое. Говорить с ним особо не о чем, разве что о модных шмотках и крутых тачках. Но с Запеваловой не очень-то поспоришь. Сказала, что он будет с нами ходить, – и точка. Так же и тут: она решила, что с Волковой никто из класса общаться не должен – никто и не общается. А попробуй скажи ей хоть слово против! Себе дороже. Она ведь у нас – мега-звезда. Все ей в рот смотрят и, если честно, даже побаиваются. Как Запеваловой это удаётся – не понимаю. Внушила всем, что она одна знает, как лучше, а все подчиняются и даже не пикнут. Вот и мы с Ольгой Лукьянчиковой, Антоном Бородиным, ну и с Лопырёвым, раз он теперь в нашей компании, ей поддакиваем.

Считается, что мы дружим. Но ведь дружба – это когда все равны. А мы перед ней на цыпочках ходим, что Женька скажет, то и делаем. Просто она почему-то выбрала в «друзья» именно нас. А хотим мы или не хотим, даже не спрашивала. Позвала однажды к себе и сказала, что хватит вечерами сидеть дома и держаться за мамину юбку. Надо компанию организовать. С кем попало ей дружить неохота, а мы ей вполне подходим. Так мы и стали собираться вместе, в основном в выходные и по вечерам. Но и в школе если она с кем и общалась по-человечески, то только с нами. При этом, могу поспорить, Женька считает, что тем самым оказала нам великую честь и мы должны до пенсии гордиться, что мы – «избранные». Антон Бородин уверен, что не случайно она облагодетельствовала именно нас. Он так и говорит: «Критерием селекции были наши предки. Банально, но я не возражаю». Вечно он из себя умника строит. Хотя доля истины в его словах, конечно, есть. Потому что старший Бородин – известный в городе адвокат. Денег – куры не клюют. Мой папа – лет десять как гендиректор машиностроительного завода. Лопырёв тоже не из бедных. Папа у него бизнесмен. И не какой-нибудь ларёчник-чебуречник среднего пошиба – у него целая сеть очень даже недешёвеньких кафешек (удобно, кстати, – в одном из них мы регулярно зависаем, и с нас там денег не берут). У матери Лукьянчиковой тоже свой ресторан на Тихвинской. А Запеваловой отец, можно сказать, с Бородиным-старшим в одной сфере, но на разных полюсах. Он у неё – полковник полиции.

Впрочем, выбирала нас Женька не только «по одёжке». Например, с самого начала она звала в компанию меня и Антона Бородина – без Ольги. Но с Олей Лукьянчиковой я дружила ещё с детского сада. К тому же мы с одного двора. Ну а Женька предложила дать ей отставку, мол, она – «плебейка и дура». Оля, конечно, не голубых кровей и не мегамозг, но дура и плебейка – это чересчур. Я сказала, что не могу так. Запевалова дёрнулась. Видно было, что ей неприятно и что она вообще не ожидала такого ответа. Женька, помню, ушла злая. Я и сама весь вечер переживала, потому что уже тогда поняла – обид она не прощает. Побежала к Оле и выложила ей всё начистоту. Мы вместе поахали-поохали, что же теперь будет. А на следующий день Запевалова сказала: «Ладно, пусть твоя Лукьянчикова тоже с нами ходит, раз уж она тебе так дорога». Я думала, Ольга взбрыкнёт, ну или, по крайне мере, будет дуться хоть пять минут – ведь про «дуру и плебейку» я ей тоже передала. Но она обрадовалась! Чуть не завизжала от восторга. Мне даже немного обидно стало.

Теперь же Оля вообще изменилась – не узнать. Раньше была простая, весёлая, смешливая. А сейчас она старается Женьке подражать – с другими девчонками из класса разговаривает свысока, а некоторых и вовсе в упор не замечает. Только с нами, со мной и с Женькой, она вроде как прежняя. Ну и девчонки наши тоже странные. Вьются вокруг них, заискивают. Главным образом перед Женькой, но и Оле заодно перепадает толика внимания. Ко мне, конечно, тоже одноклассницы хорошо относятся, но хочется думать, что это не из-за Женьки. Я, по крайней мере, стараюсь ни перед кем нос не задирать и вроде никого не обижаю. Ну, кроме Кристины Волковой… теперь. Да и её мне лично бить не хотелось. Знаю, многие бы сказали: если не хотела, зачем била? Они просто не учились в нашем классе…

Прибыла к нам Волкова где-то в середине сентября. Вошла на перемене, перед литературой. Но вот как она вошла – это надо было видеть! Ввалилась по-наглому, как домой. Жвачкой чавкала, пузыри пускала. У самой юбка – еле попу закрывает. Чёрные волосы с синими прядками начесала так, что всё колтуном стоит. А макияж – мама дорогая! Подводка от носа до виска – глаз не разглядеть. Черничная помада. В носу гвоздик. Какие-то дешёвые цепочки и браслеты понавешала. В общем, красотка – умереть не встать!

Мы сначала от такого неземного чуда едва с мест не попадали. В нашей школе по поводу внешнего вида и одежды очень сурово. У Анны Карловны, директрисы, на этот счёт прямо пунктик какой-то. А директриса наша – это самый страшный человек. Я не шучу. От неё даже учителя трепещут, а меня вообще в дрожь бросает при встрече. Папа говорит, старой закалки человек – отсюда и все её закидоны: не краситься, короткие юбки и джинсы не носить и вообще школьная одежда должна быть серая или чёрная. И, видимо, чтобы показать всем, как надо одеваться, сама директриса всегда ходит в чёрном платье почти до пят, с длинными рукавами и воротником стоечкой. Даже в жару! С причёской та же история: вечно залижет волосы назад и скрутит в фигушку. Никакого разнообразия. Хотя в её возрасте – а ей, наверное, под семьдесят – просто уже не до причёсок и нарядов. Девчонки говорили, что она даже нашу классную, Майю Вячеславовну, отчитывала за розовую блузку: мол, в школе надо думать только об уроках и ни о чём больше, а она, классная, своим примером детей с толку сбивает. Правда это или нет, но Майя Вячеславовна одевается теперь уныло и невзрачно, как и все. Хотя она у нас всё равно красавица.

Анна Карловна, естественно, контролирует не только внешний вид. За учёбу, а особенно за дисциплину, тоже гоняет. То есть не гоняет. Не совсем верное слово, учитывая её преклонный возраст и то, что сама она – сухая и тощая, как египетская мумия. Просто каким-то образом умудряется держать всех нас – и учеников, и учителей, и даже завучей – в кулаке. Даже самые отпетые двоечники при ней слова лишнего сказать не смеют. Вот такая она.

К счастью, директриса – за глаза все зовут её Карга – в нашем классе не ведёт, поэтому видеть её приходится нечасто. Кроме того, она подслеповата и лёгкого макияжа не замечает. Но такую писаную красавицу как Волкова не заметить невозможно, даже издали.

В общем, в первый момент от вида новенькой мы все обомлели. А она встала перед классом, лопнула очередной пузырь и выдала:

– Хай, пипл. Это ведь девятый «А»? Я буду у вас учиться. Зовут меня Кристина Волкова. Можно просто Кристина.

Все покосились на Запевалову – как она отреагирует. А Женька почти равнодушно, во всяком случае, беззлобно протянула:

– Слушай ты, побочка, не знаю, из какой ты помойки выползла, но тебе лучше поскорее вернуться обратно. А как тебя называть – решать нам.

Волкова сперва смутилась, даже покраснела слегка. Но потом, видать, решила проявить характер:

– От побочки и слышу. А как меня называть, уже решили мама с папой. Тебя не спросили.

Вот это была сцена! У всех челюсти отвисли от такой неслыханной наглости, а Запевалова аж лицом потемнела и ноздри раздула – верный признак скорой бури. Вышла из-за парты и направилась к новенькой. Та сразу струсила, хоть и старалась виду не показать. Правда, не слишком убедительно. А все аж из-за парт повылезли, чтоб ничего не пропустить. Но Женька до неё не добралась, даже рта раскрыть не успела – раздался звонок, и в кабинет влетела Майя.

Нашу классную мы зовём Пчела Майя. Как в японском аниме. Прозвище приклеилось к ней, в первую очередь, из-за имени. Ну и отчасти потому, что она вечно вся такая деятельная, суетная, везде торопится (и, кстати, всё равно постоянно опаздывает).

– А-а, ты у нас новенькая, – бросила классная мимоходом. – Секундочку.

Добралась до своего места, кинула на стул сумку и журнал, подвигала ящики – ничего оттуда не достала, беглым взглядом пробежалась по классу и только тогда успокоилась. Она всегда так дёргается. Урок не начнёт, пока всё не потрогает и не осмотрит. Только затем она по-настоящему обратила внимание на новенькую. Хотела что-то сказать, да так и застыла. Ещё бы, в нашем «монастыре» эта новенькая смотрелась как чёрт.

– Та-ак, ты у нас… Кристина Волкова… – Майя так удивилась, что натурально округлила глаза, да ещё и рот открыла.

– Ага, – кивнула новенькая и снова выдула мутный пузырь.

– Ты ничего не перепутала? – наконец проговорила Майя. – Адресом не ошиблась?

– В смысле? – не то сказала, не то чавкнула Волкова.

– Ты в школу пришла или куда? Что у тебя за вид? У нас так не ходят. И жвачку убери.

– А чё не так с моим видом? Чё вам не нравится?

Новенькая с классной была посмелее и принялась спорить, что вид у неё вполне себе нормальный и вообще закона об обязательной школьной форме нет.

А Майя только повторяла: «Так нельзя, так нельзя». В другой раз мы бы, может, и позлорадствовали – у нас многие Майю не любят, по крайней мере, с некоторых пор, но Волкова уже успела заработать минус сто очков к карме. Так что это был поединок как бы двух наших неприятелей, и все просто с любопытством наблюдали, кто кого уделает. Если бы такая ситуация возникла в начале прошлого года, Запевалова, а следовательно, и весь класс встали бы без раздумий на сторону Майи и заткнули рот этой нахалке. Но в прошлом году у Женьки с классной вышла ссора. Вроде и небольшая, но с тех пор Запевалова Майю ненавидит и всех против неё настроила. Ссора и правда была ерундовая: Майя поставила ей за сочинение «пять/четыре». Пять – за грамотность. Четыре – за содержание. И прокомментировала на уроке её оценку так: «Ты, Женя, пишешь всё правильно, но так сухо, так невыразительно, так шаблонно, будто у тебя ни грамма собственной мысли нет». Надо знать Запевалову, чтобы понять, какой смертельной обидой стали для неё слова Майи. А потом ещё и на олимпиаду по русскому языку классная отправила не Женьку, а Антона Бородина, что Запевалова тоже восприняла как удар по собственному самолюбию. И при первой же возможности Майе отомстила. Это было как раз накануне Восьмого марта. Так вот, Женька запретила всем поздравлять классную с праздником. А ведь именно Запевалова всегда заставляла нас скидываться учителям на подарки. Многие сдавали неохотно, поэтому только обрадовались. Но это ещё полбеды. Тогда же мы должны были выступать на школьном смотре художественной самодеятельности. Вообще-то, мы усердно готовились, полтора месяца репетировали, а тут, прямо в день смотра, Женька заявила, что если Майе этот смотр нужен, то пусть сама и выступает. А нас потащила за собой в боулинг, даже на пиццу и напитки для всех расщедрилась. На следующий день Майя нас ругала и стыдила, но Женька ликовала, хоть и старалась состроить невинное лицо. А после уроков сказала: «Жаль только, я не видела, какое у Майи было выражение лица, когда объявили восьмой „А“ и никто не вышел». Позже мы узнали, что за наш демарш директриса на педсовете отчитала Майю, как двоечницу. Сама Майя нам об этом и сообщила. Думала устыдить нас, но Запевалова только сильнее обрадовалась.

С тех пор откровенных стычек между Женькой и классной пока не было, хотя Запевалова при каждом удобном случае повторяла, что не переваривает Майю.

Мне пришла эсэмэска от Женьки: «На ринге Чучело vs Пчела. Делаем ставки! ☺».

Наконец Майе надоело препираться:

– Всё, Волкова, хватит. Завтра чтоб пришла как положено, а сейчас садись на любое свободное место.

А у нас всего трое сидят по одному: Слава Умрихин, Егор Зубков и Женя Запевалова. Женька принципиально никого к себе не даёт подсадить – ей нравится сидеть одной. Раньше Майя возмущалась, но потом махнула рукой на этот её закидон. А Умрихина и Зубкова специально рассадили на задних партах поодиночке, чтобы не мешали и уроки не срывали.

Волкова замешкалась, но всё-таки двинулась к парте Запеваловой, третьей во втором ряду. Только подошла поближе, Женька пересела на соседний стул и сказала: «Чеши отсюда». Все захохотали. Майя на нас прикрикнула, укоризненно взглянула на Запевалову, а Волковой велела сесть к Зубкову.

– А чего-о сразу ко мне-е? На-афиг она мне нужна-а, – загнусавил Зубков.

Вообще-то, он и нормально может разговаривать, но когда спорит с учителями всегда так противно тянет гласные.

– Поговори у меня ещё! – пригрозила Майя.

Но Запевалова быстро повернулась к Зубкову и подала ему знак – мол, так и действуй дальше. Теперь, чем бы там Майя ему ни угрожала, Зубков скорее умрёт, но Волкову к себе не пустит. Он выдвинул второй стул и смачно плюнул на сиденье. Майя не заметила, зато новенькая всё прекрасно видела и, конечно, садиться не стала. От её гонора не осталось и следа. Чуть не плача, она направилась к Умрихину, но тот уже поймал волну и тоже взъерепенился: «Не пущу. Иди отсюда. Я не буду с такой страхолюдиной сидеть!»

Весь класс падал со смеху, Майя истерила, а Волкова стояла совсем потерянная – вот-вот разрыдается. Смотреть жалко.

Как Майя ни билась, как ни кричала, становилось только хуже. Тогда она отсадила Жанку Корчагину от Эли Смирновой к Умрихину. А Волкову посадила на место Жанны. Умрихин против такой соседки возражать не стал: Корчагина у нас самая красивая и многим мальчишкам нравится. Ну а Эля – дочь Майи Вячеславовны. Разумеется, она слова не скажет, хоть кого к ней сажай. Все сразу зашикали, зафыркали, но Майя, не на шутку рассвирепев, так рявкнула, что мы затихли.

– Вы – бездушные, безразличные, избалованные донельзя. Считаете себя взрослыми, права тут качаете. А что вы собой представляете? Взглянули бы со стороны – вы же на людей не похожи. Зверинец какой-то!

Раньше мы классную такой не видели. И с нами она никогда так не разговаривала. А затем вообще объявила:

– Если думаете, что я это так оставлю, ошибаетесь. Для начала напишем самостоятельную работу. Проверим, читали вы «Бедную Лизу» или нет. Вообще-то, я планировала рассказать вам малоизвестные факты из жизни Карам… Впрочем, теперь неважно. Доставайте тетради. Учебники убрать. Итак, пишем эссе. Первый вариант описывает характер Лизы, второй – Эраста. Кто не выполнит задания, двойка пойдёт в журнал.

– Так нече-естно, – затянул Зубков. – Вы нас не предупрежда-али.

Классная его даже взглядом не удостоила.

– Но уже почти пол-урока прошло, – возмутилась Запевалова. – Мы физически не успеем.

– Во-первых, я не прошу вас писать целое сочинение. А набросать четыре-пять предложений о героях несложно, если вы, конечно, читали. А во-вторых, кто в этом виноват? Кто здесь цирк устроил и не давал мне урок вести? Так что, мои дорогие, пожинайте теперь плоды.

– Это непедагогично! – не унималась Запевалова. – Такое ощущение, что вы нам просто мстите. Можно подумать, что вам легче станет, если мы все получим двойки.

– Ну, если кто-то не читал произведения, которое, между прочим, было задано на дом, если в голове нет никаких разумных мыслей, то вполне заслуживает двойки. И это, Запевалова, не месть. Это наказание. Понимать надо разницу.

Потом у Майи затренькал мобильник, и она вышла из класса. Только она за порог – Женька быстро проговорила:

– Никто не пишет сочинение! Ясно? Сдаём чистые листы! Все! Пчела побесится и успокоится. А двойки всему классу она всё равно не поставит. Тебя, Смирнова, это тоже касается!

Эля Смирнова зарделась, вся вытянулась в струнку. Помедлила, но тетрадь отложила. Не позавидуешь ей в такие моменты! У неё ведь выбор какой? Или маму предать, или класс. Жалко её. Иногда представляю себя на её месте, как бы я поступила в подобной ситуации. Наверное, так же. Мама-то простит, а класс – нет. Но на душе-то от этого в сто раз хуже.

Когда Майя вернулась, мы притворились, что пишем, но со звонком сдали чистые листы.

* * *

За все годы учёбы это была моя первая двойка. Майя, как оказалось, не просто стращала – она действительно влепила пары всему классу. И не карандашом выставила, чтобы можно было исправить, а сразу ручкой. Но сильнее двойки на меня подействовало то, что произошло на другой день после того злосчастного сочинения. Майя вошла в класс после звонка. Мы поднялись, а она так и оставила нас на все сорок минут. Нет, она не говорила нам стоять, но и не просила садиться. Она вообще ничего нам не сказала, ни звука не произнесла. И сама простояла у окна, на нас даже ни разу не взглянув. А когда урок закончился, так же молча вышла. Дело даже не в том, что мои бедные ноги еле выдержали, главное, всё это время я ощущала себя каким-то ничтожеством. Ей-богу, лучше бы она орала.

А позже, на английском, Сову, то есть Наташку Шошину, отправили в учительскую за журналом, и она подсмотрела, что у всех действительно выставлены двойки.

И чёрт бы с этими оценками. Двойку запросто можно было бы утаить. В электронный дневник мои родители заглядывают раз в полгода, да и Майя выставляет туда оценки не намного чаще. Ну а через какое-то время я бы двойку исправила. Но на последнем уроке – это была алгебра – Майя заглянула в класс, что-то пустяковое сказала учителю, а потом обратилась к нам:

– За сочинение все получили двойки. Кроме Волковой. В связи с этим, а также из-за вашего безобразного поведения и преднамеренного срыва урока послезавтра в шесть вечера состоится родительское собрание. Явка строго обязательна. Зная вашу порядочность, я сама обзвоню всех родителей.

Сказала и ушла, а мы остались переваривать услышанное. Кому-то было вообще без разницы. Например, Зубкову. Лопырёв тоже и бровью не повёл – всем известно, что он из матери верёвки вьёт. Я, конечно, огорчилась – стыдно ведь будет перед мамой и папой, они же думают, что их дочь чуть ли не идеальная ученица. Но Запевалова прямо побелела вся, напряглась, и буквально на миг в глазах у неё мелькнула… тревога, что ли. Испугалась? Но чего? Какого-то собрания? Неужто так боится ударить лицом в грязь перед собственными родителями? Потом Женька обернулась к Волковой и прямо вслух, при математичке, сказала:

– Это всё из-за тебя, тварь! Ты за это заплатишь!

Поднялся гул. Правда, ненадолго. Математичка – не Майя, умела наводить порядок в классе. Но исподтишка, когда она отворачивалась к доске, в Волкову плевали и стреляли из трубочек – это Зубков вспомнил забавы прошлых лет, а все остальные вдруг подхватили. Эдик Лопырёв, он сидел сразу за новенькой, принялся тыкать её ручкой между лопаток, а когда она, вздрогнув, оборачивалась к нему, говорил ей похабные слова (а с нами-то, с нами-то весь такой интеллигентный).

Кстати, Волкова была уже без своего боевого раскраса и одета не так вызывающе, как в первый день. Если бы не синяя прядь и не пирсинг, её вообще не узнали бы. Видимо, попалась-таки директрисе и та ей вправила мозги.

После уроков мы всей толпой шли следом за Волковой. Не трогали её, но давили морально: улюлюкали, смеялись, обсыпали ругательствами и даже матом. Довели почти до самого дома, заодно и узнали, где она живёт. Это жуть! В старом облупленном бараке, все удобства – на улице. Вокруг сараи-развалюхи, грязь, кучи мусора, невыносимая вонь. Чумазые полуголые ребятишки копошились прямо в луже, а ведь не лето уже. Откуда-то из окон барака доносились пьяные вопли.

Дальше мы не пошли, только Женька крикнула новенькой:

– Так вот где отбросы общества обитают! Самое место!

Потом чуть тише добавила:

– Убила бы её!

Когда шли домой, уже впятером, Ольга спросила Запевалову:

– Женька, а ты чего так напряглась сегодня? Из-за этой дурацкой двойки или из-за собрания?

Выходит, не я одна заметила её странную реакцию.

– С чего ты взяла? – голос у Женьки сразу сделался резкий. – Вечно какие-то глупости выдумываешь!

Я не стала поддерживать Лукьянчикову – ну хочет Запевалова казаться пуленепробиваемой, и пусть.

На следующий день поводов для издёвок над Волковой прибавилось – нищенский барак никто не забыл. Стоило ей появиться, как все дружно заткнули носы и сделали брезгливые гримасы: «Фу-у, помойкой воняет».

На перемене Запевалова спросила её: «Тебя на вши-то проверили?» И тут же все стали звать новенькую вшивой. Нарочно шарахались от неё. А Эле Смирновой недвусмысленно намекнули, что и она может заразиться. Корчагина на полном серьёзе возмущалась, что мы должны находиться рядом с бичихой.

Во время уроков, конечно, соблюдали внешние приличия, но при каждом удобном случае мальчишки её обстреливали. И если накануне трубки заряжали жёваной бумагой, то на этот раз запаслись гречкой, чтобы больнее было. Запевалова снисходительно фыркала, мол, детский сад, но всё-таки этот обстрел одобрила. Волкова старалась не реагировать, только едва заметно вздрагивала при каждом попадании.

Последним уроком была физкультура. Раздевалки у нас по давней традиции используют не только для того, чтобы переодеться. Корчагина говорит, например, что там нередко запираются парочки из одиннадцатых классов. Но ещё чаще в раздевалке выясняют отношения. Я сама не раз видела, как какая-нибудь «звезда» со своей свитой – типа нашей Запеваловой – затаскивала туда «жертву».

Не понимаю, зачем вообще Волкова пошла на физкультуру после всего, что было. Могла бы просто уйти домой – ведь Свисток, наш физрук, про неё ещё не знал. Ну и, конечно, наши не растерялись. Только Волкова переступила порог раздевалки, девчонки окружили её так, что даже захоти она сбежать – не получится.

Смирнову поставили на стрёме снаружи у двери – на случай незваных гостей. Всё равно в таких делах от неё толку мало. Я под шумок отошла в сторонку, примостилась на подоконнике.

Волкова занервничала. Завертелась на месте.

– Вы чего?

Но девчонки молчали – заранее, на перемене, договорились – и медленно подступали ближе, сжимая круг, в котором трепыхалась наша несчастная новенькая. У всех лица были насмешливые, у неё – испуганное. Мне стало жаль беднягу. Вспомнилось, какой она явилась к нам всего три дня тому назад. Ни за что бы не подумала, что за такой короткий срок можно сломать человека, превратить его в жалкое, затравленное существо.

– Что я вам такого сделала? – взвыла она, когда девчонки, подойдя почти вплотную, стали толкать её из стороны в сторону.

– А ты не догадываешься? Весь класс из-за одной тебя получил двойки! Ещё собрание завтра – тоже из-за тебя. Или этого, по-твоему, мало? – Запевалова говорила негромко, с полуулыбкой.

Мне кажется, что ей просто нравятся такие моменты, когда можно кого-то унизить, растоптать, показать собственное превосходство. А всё остальное – только повод прицепиться. Волкова ведь не первая в нашем классе, кого травят.

– Но я тоже не писала это сочинение!

– Тупая уродка! Откуда ты вообще взялась? Если бы не ты, никакого сочинения и не было бы!

– Но я ведь не знала, что так получится. Я же не хотела… И не хотела… тогда… грубить тебе.

– Оправдываешься! Значит, чувствуешь свою вину перед нами. Уже лучше. Может, ещё не всё потеряно. Может, если ты попросишь у нас прощения, мы тебя простим великодушно. А, девочки?

– Это смотря как просить будет, – захихикала Лукьянчикова.

В такие моменты я Олю просто не узнавала. Мы ведь с ней в детстве всех собак во дворе подкармливали, брошенных котят, если получалось, пристраивали, галку с подбитым крылом, помню, выхаживали. Не выходили. Оля рыдала, как и я. Откуда теперь в ней столько жестокости? Впрочем, я тоже хороша, участвую в этом вместе со всеми. Но хотя бы удовольствия не получаю. Я просто… боюсь.

– Думаю, будет просить как следует, – заверила Запевалова, – ведь иначе мы не простим, а если мы не простим, ей же будет хуже. Ну так что, Волкова? Ты же хочешь, чтоб мы тебя простили?

– Простите меня, пожалуйста. Я не хотела, – пролепетала новенькая.

– Ты что, Волкова? Проси прощения как сле-ду-ет! Всё-таки весь класс из-за тебя пострадал.

– Простите, – ещё тише промямлила она, опустив голову.

– До неё не доходит! Волкова, на коленях надо прощения просить.

– Как на коленях? – она недоумённо уставилась на Запевалову.

Честно говоря, я и сама думала, что это шутка. Не верилось, что Женька может всерьёз такого требовать.

– А вот так. Встанешь на колени перед нами и попросишь. Или смотри… Считаем до десяти, а потом пеняй на себя. Раз, два, три, четыре, – начала Запевалова, и все хором подхватили: – Пять, шесть, семь…

И тут Волкова в самом деле бухнулась на колени. Я даже не ожидала.

Скрипнула дверь. Мы вздрогнули, но это оказалась Смирнова:

– Девчонки, сюда наши пацаны рвутся. Пускать?

– Нет! – крикнули мы.

– Пусти, – разрешила Запевалова.

Волкова испуганно дёрнулась, хотела вскочить с колен, но Запевалова толкнула её, не дав подняться:

– Куда? Мальчикам тоже досталось из-за тебя. Ты и перед ними виновата, так что и у них проси прощения, – потом повернулась к мальчишкам, которые уже набились в нашу раздевалку, и позвала: – Идите сюда! Волкова прощения просит.

Мальчишки оттеснили девчонок и выстроились перед Волковой, глядя на неё сверху вниз с глумливыми улыбочками. Ну и физиономии у них были! Особенно у Зубкова и Лопырёва. Фу-у, даже противно стало. Один Бородин, как порядочный, смущённо отвернулся. Недаром всё-таки я его выделяю…

– Простите меня, – каким-то глухим, не своим голосом повторила новенькая, не поднимая головы.

– Ну что ж, Волкова, – воскликнула Запевалова, вытряхивая из пакета кроссовки, – теперь мы видим, что ты раскаиваешься. На первый раз мы тебя прощаем. Можешь подняться. Всё, пацаны, марш отсюда, нам ещё на физру переодеваться.

Мы побежали в спортзал, а Волкова так и осталась в раздевалке.

Когда возвращались из школы, как обычно, впятером, Женька, Ольга и Эдик ухохатывались, вспоминая, как изводили Волкову, будто комедию вспоминали. Особенно смаковали момент, когда та стояла на коленях. При этом Лукьянчикова и Лопырёв пели дифирамбы Запеваловой, мол, какая новенькая была и какая стала, и всё благодаря Женькиным талантам: «Здорово ты её укротила! Всего за три дня!»

Бородин хранил молчание. Я тоже. Последнее время всё чаще ловлю себя на том, что Запевалова раздражает меня своим самомнением и командирскими замашками. А её выходки раз от разу становятся всё более пугающими. Взять, например, ту сцену в раздевалке – это же дикость! Хоть я и не вчера поняла, что Женька жестока и беспощадна к любому, кто ей слово поперёк скажет, но всё равно была шокирована. По крайней мере, раньше она так далеко не заходила. Запевалова, словно почувствовав, что я думаю о ней, внезапно смолкла и повернулась ко мне:

– Кстати, а почему наша Танечка сегодня в сторонке проторчала?

– Вас и так там была толпа. Зачем ещё мне было толкаться? – Я смутилась и едва нашлась что ответить.

– А не в этом дело. Тут либо ты с нами, либо против нас. И сегодня ты была не с нами. Вот интересно, случайно так получилось или ты просто не захотела ручки марать? Может, ты вообще за Волкову? – говорила она с полуулыбкой, а глазами так и сверлила меня насквозь.

Сердце заколотилось. С огромным трудом мне удалось взять себя в руки и не поддаться панике. Знаю я, к чему такие провокационные вопросы приводят. Сегодня ты со всеми, а завтра все против тебя. Стоит ей только слово сказать. Волкова не первая жертва в нашем классе и наверняка не последняя. Никто этой травли не выдерживал. Кто-то раньше, кто-то позже, но все в итоге уходили от нас. И я бы не выдержала, знаю точно. Поэтому больше всего на свете не хочу, даже нет, не так – больше всего на свете боюсь (особенно когда она так смотрит) стать изгоем в своём классе. Вот и опять струсила и поспешила её разуверить:

– Да ты что! Ничего я не с ней! Я её тоже терпеть не могу.

Запевалова самодовольно ухмыльнулась и больше не привязывалась.

* * *

Родительское собрание было разгромным. Но это я узнала позже, от наших. А вечером, после собрания, мама пришла вся больная. Села на банкетку в прихожей, как будто сил у неё совсем не было, даже раздеваться не стала. «Я тебя совсем не знаю, оказывается», – вот и всё, что она мне сказала. Я же настроилась на долгий и тяжёлый разговор. Придумала оправдания. Напрасно. Мама даже не спросила ни о чём. Не воскликнула, как же я так могла поступить. Не стыдила. А лучше бы мы поговорили. Пусть бы даже мама отчитывала меня и укоряла, чем так, когда я даже не знала, о чём она думала.

Повезло ещё, что папа был в командировке. На собрание он, конечно, не пошёл бы, но наверняка стал бы у мамы допытываться, что да как. А потом бы горячился, ругался, причём больше на маму, чем на меня.

У него вечно она во всём виновата. Даже в тех моих проступках, о которых она ни сном ни духом. Например, именно так и было, когда я самовольно прекратила посещать музыкальную школу, – мне там совершенно не нравилось – а признаться родителям не решалась. Я уходила когда положено, и гуляла, пока шли занятия. Чуть позже они всё равно узнали правду – от преподавателя. Папа мне ни слова не сказал, зато маму изводил целую неделю. И на этот раз выдал бы примерно следующее: «Это всё твоё воспитание! Ты виновата! Я работаю, кормлю вас, одеваю, обеспечиваю всем. А ты не можешь справиться с собственной дочерью!»

Но и без папиного ворчания было совсем тягостно и уныло. Мама весь вечер молчала, сколько раз я к ней ни подступалась. Такой расстроенной я давно её не видела. А ведь она даже не знала о том, что после этого дурацкого сочинения мы стали травить Волкову ещё жёстче.

Спала я плохо. Мне казалось, что я несусь на бешеной скорости к краю обрыва и ничто меня не спасёт. Во сне я плакала, даже рыдала, и среди ночи ко мне пришла мама. Напоила тёплым молоком с мёдом, утешила. Так мы и помирились.

* * *

В семь утра позвонила Запевалова. Я ещё ни одеться, ни позавтракать не успела и очень удивилась, к чему такая срочность, – ведь меньше чем через час увидимся.

– Привет. Встречаемся у твоего подъезда. Выходи через десять минут.

– Но я ещё не готова.

– Давай, поторопись. Дело важное. Всё, пока. Жду.

Мама помогла мне надеть платье, а несъеденные бутерброды сунула в портфель. О вчерашнем собрании и двойке больше не вспоминали.

Когда я вышла, на скамейке у подъезда уже сидели Запевалова, Бородин и Лопырёв, а через двор семенила Лукьянчикова. Она полноватая и, когда торопится, выглядит забавно. Ещё и огромный помпон на шапке смешно подпрыгивал. Лопырёв хихикнул:

– У колобка на голове колобок…

Женька на него шикнула, и он сразу замолк. Но когда Ольга подбежала, сама состроила гримасу не лучше.

– Ну наконец все в сборе, – Запевалова метнула недовольный взгляд в сторону Ольги. – Задубеть можно, пока некоторые раскачаются.

– А что за важное дело? – не утерпел Бородин. – А то я даже позавтракать не успел.

– Я тоже. Но у меня бутеры есть, так что угощайтесь. – Я развернула фольгу – там оказалось четыре бутерброда с ветчиной.

Все замялись.

– Я не буду, – отказалась Запевалова. – Аппетита что-то нет. А вы ешьте, если хотите.

Мы расхватали бутерброды, но, пока их поглощали, она ни слова не проронила. Заговорила, только когда мы перестали жевать.

– Дело такое: я считаю, что от новенькой нужно избавиться.

– Ага, завалим её. Киллера искать будем или своими силами обойдёмся? – пошутил Лопырёв, но Запевалова взглядом велела ему заткнуться.

– Эдик, я, вообще-то, серьёзно. «Оно» не должно учиться в нашем классе.

– А что ещё она натворила? – ахнула Лукьянчикова.

– Припёрлась к нам, вот что. Из-за неё вот эта ситуация сейчас, – Женька неопределённо повела рукой.

– Так ты её не простила? – удивился Бородин.

– Я не поп, чтобы прощать, – Запевалова ни с того ни с сего вдруг разозлилась. – Нужно, чтобы она как можно скорее свалила. Пусть в другой класс переведётся, а ещё лучше – в другую школу. Ненавижу её!

– Я думаю, зря ты, Женька, напрягаешься. Если все будет идти в таком духе, как сейчас, она сама скоро от нас сбежит. Она уже как загнанный зверёк. А времени прошло всего ничего. Больше чем уверен, надолго её не хватит, – рассудил Бородин.

Я думаю, Бородин, как и я, не любитель всей этой жести – разборок, травли, гонений, но тоже боится лишний раз высунуться, чтобы самому не попасть под прицел.

Но выжидательная позиция Запевалову не устроила:

– Оставить как есть? Ещё чего! У меня из-за неё проблемы, а ты предлагаешь об этом забыть? Ну нет. Не собираюсь я ждать, когда до этой овцы дойдёт, что она здесь лишняя. Её надо выжить. И чем скорее, тем лучше.

– Я не говорю забыть. Я предлагаю переждать. Ну, пока страсти не улягутся. Рискованно сейчас разборки лишний раз устраивать. Мать говорит, на собрании вчера чёрт-те что творилось. Полный разнос.

– Да-да, – подтвердила Лукьянчикова. – Майя такого наговорила про нас! И урок сорвали, и над новенькой измывались. Короче, вели себя, как полные скоты. Причём сказала, что это ты, Женька, всех настроила. И что сочинение велела не писать и все двойки из-за тебя получили.

– Этой идиотке Майе я ещё припомню вчерашнее собрание! Но сперва разберусь с нашим зверьком.

– С каким зверьком? – не поняли мы.

– Загнанным. Да, Антоша?

Бородин и сам забыл, как назвал Волкову.

– А ещё Майя сказала, – вспомнила Лукьянчикова, – что будет теперь следить, как мы обращаемся с новенькой. И чуть что – сразу поведёт нас к Карге.

– О чём и речь! – подхватил Бородин. – Глупо сейчас лезть на рожон. То есть не глупо, конечно… Опрометчиво.

Бородин взглянул на Женьку с опаской – вдруг та обиделась на слово «глупо». Но она не стала цепляться к неосторожному словцу, а в принципе могла бы – водится за ней такая привычка.

– А ты прав, Бородин. Ты прав, – неожиданно для всех согласилась Запевалова. – Нужно переждать, а уж потом… Но! Совсем не отреагировать тоже нельзя. Поэтому мы не будем с ней общаться. Полный игнор. Никто не должен с ней разговаривать. Ни единого слова. Ни при каких обстоятельствах. Пусть она знает, как мы её презираем.

А то она не знала! Но я всё равно облегчённо вздохнула. Не то чтобы переживала за Волкову – честно говоря, хоть мне иногда и было её жалко, но, по большому счёту, никакой симпатии она у меня не вызывала. Просто участвовать в очередных разборках мне совсем не хотелось. Так что бойкот – это ещё куда ни шло.

Лукьянчикова по просьбе Запеваловой разослала всем эсэмэски с предупреждением. Только с Элей Смирновой решено было поговорить лично – кто знает, вдруг Майя проверяет телефон дочери.

* * *

Сначала всё шло более или менее гладко. Во-первых, после той сцены в раздевалке Волкова недели две вообще не появлялась в школе. Позвонила классной и сказалась больной. Но потом Майя решила навестить её дома и выяснила, что Волкова вовсе не болела, а внаглую прогуливала. Утром уходила, якобы на учёбу, в обед возвращалась. Мать Волковой, как выяснилось, даже не подозревала, что дочь пропускает занятия.

В итоге вернули загулявшую овечку в храм знаний, а за враньё и прогулы её сама директриса вызвала к себе на ковёр и битых два часа «проводила беседу», после чего Волкова и правда выглядела больной.

Ну а во-вторых, за это время негатив немного повыветрился, и когда она вышла, страсти уже не бурлили. Так что вполне получалось просто не замечать её. Да и сама Волкова не рвалась ни с кем общаться. Молча приходила, молча уходила. И вроде бы даже Запевалова успокоилась, перестала, по крайней мере, беситься и восклицать, как она ненавидит новенькую.

Но, как оказалось, это было лишь временное затишье…

Началось всё с биологии. На уроке нам дали карточки с заданиями для самостоятельной работы. Вот только проверять надо было соседям по парте друг у друга – вечно наша биологичка придумывает всякие нестандартные приёмы. Хотя понятно же, что мы сами себе пятёрок понаставим.

Эля Смирнова задание сделала, а когда настало время проверки, до неё дошло, что она в паре с Волковой. Ей и так нелегко приходилось все эти дни – сидеть с человеком рядом и не сметь заговорить. Даже случайно. Эля стала испуганно озираться по сторонам, наткнулась взглядом на Запевалову, которая тоже оценила двусмысленность ситуации и с интересом наблюдала, как выкрутится Смирнова. А та, ни слова не говоря, даже не отпрашиваясь, выбежала из класса. Всё бы ничего, но биологичка после урока подошла к Майе и рассказала ей про Элины «странности». Их разговор засекла Шошина и передала нам. Так что Запевалова успела обработать Элю, прежде чем Майя смогла её расспросить.

– Сболтнёшь про бойкот, с тобой то же самое будет, – пригрозила Женька. – А матери скажи, что живот заболел или затошнило, – в общем, сама придумай.

Эля, видимо, все Женькины указания выполнила, потому что Майя нам этот случай ни разу не припомнила.

Зато спустя два дня, на уроке технологии, ситуация, можно сказать, повторилась. Только теперь напрягаться пришлось не только Эле Смирновой, а всем нам. На уроке мы пекли блины, потом пробовали друг у друга. Ещё и мальчишек позвали угоститься. Те, конечно, примчались с радостью и смели всё подчистую. А к блинам Волковой, естественно, никто не притронулся. Галина Ивановна, наша учительница по технологии, это заметила и велела отведать стряпню Волковой. Никто и с места не двинулся. Как она только нас не упрашивала, а потом и требовала! Но мы упорно отказывались пробовать блины новенькой. Тогда Галина Ивановна рассердилась и влепила нам всем по тройке, ну а Волковой поставила пятёрку. Это было очень несправедливо и обидно! Девчонки, выходя из кабинета, специально толкали новенькую локтями и потом всю перемену возмущённо обсуждали и её, и испечённые ею блины. Я попробовала встрять:

– Ну это же Галина Ивановна поступила несправедливо. Волкова же ничего такого не сделала.

На меня сразу все зашикали. Подошла Женька:

– Ты что, Зверька защищаешь?

– Я просто хочу быть справедливой.

– Ну-ну. Ещё сбегай к Зверьку, пожалей её, бедную.

– Да при чём тут Волкова?! Это же Галина Ивановна…

Тут Запевалова наклонилась ко мне и на ухо прошептала:

– Только потому что мы друзья, я тебе советую, прикуси язык. А то договоришься.

Я сразу же замолкла – ещё бы не замолкнуть после такого недвусмысленного предупреждения. На меня и так стали коситься, как на сумасшедшую.

Последней каплей стал инцидент на уроке английского, на следующий же день после блинов. Алёна Игоревна накануне задала на дом выучить диалог, а рассказывать вызывала по двое, на свой выбор. Мне в пару навязала Умрихина. А он дуб дубом в английском. Я свою реплику произнесу, а он молчит. В общем, через пень-колоду кое-как до конца добрались, но всё-таки мне она поставила пятёрку, а Умрихину – двойку. Потом ещё несколько пар ответили, и напоследок Алёна Игоревна вызвала Запевалову с Волковой. Все затихли – что будет?

Честно говоря, поначалу я даже позлорадствовала про себя.

Волкова начала первая. Женька – молчок. Только желваки туда-сюда ходят и ноздри растопырены – значит, злится. Алёна Игоревна подсказывала-подсказывала и в итоге сама все Женькины реплики рассказала. По правде говоря, Волкова так себе отвечала, спотыкалась, сбивалась, путалась, о произношении вообще молчу. Но Алёна Игоревна тем не менее поставила ей пятёрку. Ещё и речью разразилась, что, мол, ей, бедненькой, пришлось на себе всё вытягивать, потому что кое-кто не удосужился выучить уроки. А Женька, я больше чем уверена, этот диалог знала не хуже самой Алёны. Ну а получила, конечно, пару. В этом отношении Алёна Игоревна выбрала очень странную тактику: двоечников поощряет за любую мелочь, тащит, как может, бессовестно завышает им оценки, за произношение вообще не гоняет. А к отличникам постоянно придирается: чуть какая ошибочка, самая незначительная, – сразу снижает на балл. Говорит: «Я знаю, что ты можешь лучше. А сегодня ты недостаточно постаралась».

Вот и для Волковой она явно расщедрилась, потому что за её тык-мык можно было поставить максимум тройку. Ну а Запеваловой вообще шанса не дала. Хотя, если по справедливости, то Волкова ведь в этом не виновата. Просто так получилось. Но у Женьки невиноватых не бывает. К тому же Майя усугубила положение – позвонила её родителям и пожаловалась, что у дочери плохие оценки.

– С Майей я ещё разберусь, – сказала Женька, – а Волковой – конец!

После уроков она собрала весь класс в актовом зале и объявила, что назавтра мы должны устроить новенькой судный день.

– Если кто-то не хочет быть вместе со всеми, пусть скажет это прямо здесь и сейчас, – велела она, обводя каждого подозрительным взглядом. – Ну? Кто желает остаться в сторонке?

Никто, само собой, не пожелал. А может, как и я, просто струсили.

Это было позавчера.

* * *

Расправу над новенькой решили учинить сразу после занятий. Весь день Волкову гнобили как прежде, когда она только пришла к нам. Швыряли в неё всем, чем ни попадя, говорили гадости, откровенно угрожали.

После уроков мы разделились на две группы – таков был стратегический план Запеваловой. Полкласса караулили Волкову у центрального входа, остальные стерегли задний вход. Наша группка во главе с Женькой дежурила в авангарде, как сказал Бородин, на переднем крае. С виду наша компания выглядела вполне миролюбиво. А что здесь странного? Одноклассники сидят после уроков, общаются. Пока мы ждали, когда Волкова выйдет из школы, пацаны острили, пересмеивались, делали ставки, откуда она появится. Девчонки тоже сидели довольные. Наверное, только я и Эля Смирнова не разделяли всеобщего воодушевления. Ну и, пожалуй, Марат Айрамов тоже отчего-то нервничал, поглядывал на часы каждые полминуты, елозил.

Но Запевалова снова прицепилась ко мне:

– Тебе что-то не нравится?

– С чего ты взяла?

– А с того, что у тебя такое лицо, будто ты кого-то хоронишь. Так что тебе не нравится?

Да мне всё не нравилось! Но я опять струсила. В тысячный раз. Перепугалась и принялась оправдываться:

– Да ничего подобного. Просто надоело тут торчать под окнами. Охота, чтобы уж поскорее.

Запевалова хотела ещё что-то мне сказать, но тут подал голос Марат:

– Ребята, я не могу больше ждать. На секцию опаздываю. Женька, правда! Меня тренер убьёт, если я не приду. У нас же на той неделе соревнования…

Запевалова отошла от меня и медленно приблизилась к Айрамову, глядя на него в упор.

– Хочешь чистеньким остаться? А может, Зверька жалко стало?

– Да ты что, Женька? Нет, конечно.

– Тогда сиди и не дёргайся. Никуда твоя секция не денется. Ну а если тебе всё-таки жалко Волкову, чеши отсюда. Ну так что?

– Я остаюсь, – буркнул Марат.

– Вот и чудненько.

Запевалова улыбнулась. Не по-доброму, не примирительно, а самодовольно – мол, пусть маленький, но триумф. Терпеть не могу эту её улыбочку. Мне кажется, больше всего ей нравится подавлять в человеке личность.

Айрамов расслабился и на часы больше не смотрел. Понятное дело – чего бы с ним ни сделал тренер за прогул, это будет мелочь по сравнению с тем, как его наказал бы класс с подачи Запеваловой, уйди он на свою тренировку.

У нас ведь как: того, кто не участвует вместе со всеми в бойкоте или травле, ожидает не менее жестокая расправа. Хотя, казалось бы, вот он, Айрамов, самый высокий, самый сильный парень в классе, первый юношеский по боксу, – и боится Запеваловой. Что уж с меня взять? Поэтому я сделала вид, что тоже жду не дождусь, как бы поскорее разделаться с Волковой. Да и на самом деле это затянувшееся ожидание совсем меня вымотало. Запевалова уже собралась было отправить кого-нибудь на разведку в школу – узнать, где там наша жертва застряла.

Однако мы недооценили Волкову. Даром что новенькая – уже успела где-то прознать, что существует ещё один выход, через столовую. Мы бы о нём даже не вспомнили. Дверь там всегда заперта, и открывают её, только когда завозят продукты. К тому же это с торца школы, так что ни с центрального, ни с заднего входа это место не просматривается. Волкова, видимо, уговорила поваров, чтобы они её выпустили. Так бы она незамеченной и скрылась, а мы бы караулили впустую неизвестно сколько времени, если бы не Сова. То есть Наташка Шошина. Она у нас круглая отличница – прямо ходячая Википедия. Носит уродливые старушечьи очки в широкой оправе с толстенными линзами, отчего глаза кажутся чудовищно огромными и выпученными. Потому её и прозвали Совой.

В общем, подбежала к нам Шошина, красная, взбудораженная, глаза за очками бешеные. Дыхание сбилось, так что в первый момент даже сказать толком ничего не могла, только рукой махала. Оказалось, Сова примчалась к нам сообщить, что Умрихин расхолаживает коллектив. А именно заявил, что не хочет торчать как дурак и ждать Зверька. А некоторые ему даже поддакнули. Сова решила поскорее доложить Запеваловой, и в тот самый момент, когда она неслась к нам и огибала школу, отворилась дверь столовой и оттуда выскользнула новенькая.

Нас как ветром сдуло. Запевалова велела пацанам догнать Волкову, те рванули со всех ног. К тому же она посулила, что тому, кто первый новенькую поймает, даст списать всю домашку. Мы с девчонками тоже поспешили следом. А Волкова со страху неслась, как хороший спринтер. Она уже успела свернуть на свою улицу, но там ее всё-таки настиг долговязый Зубков. Схватил за волосы – она пробовала вырваться, даже царапалась, но уже подлетели остальные пацаны. А вскоре и мы подоспели.

Волкову оттеснили в проход между сараями, чтобы никакие взрослые нас не засекли и не вмешались. Зубков и Айрамов крепко держали её под руки. Сначала она яростно сопротивлялась и выкручивалась, но потом, когда к ней подошла Запевалова, притихла.

Женька прищурилась, пыталась пронять взглядом – её излюбленный приёмчик, но Волкова смотрела себе под ноги, не поднимая глаз. Тогда Запевалова сказала:

– Сбежать хотела втихаря? Что молчишь? Язык от страха проглотила? Ну, молчи, молчи. На этот раз одним испугом не отделаешься.

Не дождавшись ответа Волковой, Женька обернулась к нам и хохотнула:

– Одного не пойму, как она рассчитывала завтра в школу явиться, если бы ей даже удалось сбежать?

– А я и не собираюсь больше ходить в вашу проклятую школу! Никогда! – вскинулась Волкова.

– Пасть заткни! Хотя… это правильное решение, вот только немного запоздалое. Тебе давно надо было свалить от нас. Жаль, что ты так подзадержалась. Допёрла бы раньше – и шкурку бы свою спасла, и нам бы лишних неприятностей не доставила. А так, извиняй, придётся тебя наказать. Ну ничего, зато помнить нас будешь вечно.

– Р-р-р! – прямо в ухо новенькой со всей мочи рыкнул Зубков.

Та вздрогнула и поморщилась, и мы захохотали. Потом она воскликнула:

– Что вам от меня надо?

– Крови.

Понятно, что Женька пошутила, но у неё при этом был такой видок! Одержимая! И, что странно, она вовсе не злилась, не исходила ненавистью, а вообще, по-моему, веселилась, словно этот суд был для неё забавой.

– В общем, так, Волкова, в народе – Зверёк. Ты сделала нам много пакостей, а главное – ты нам мешаешь жить. И за это ответишь.

Запевалова высмотрела за нашими спинами Элю Смирнову и объявила:

– Первой ударить Зверька должна Смирнова.

Эля чуть слышно ахнула и залилась краской. Мы расступились, пропуская её вперёд.

– Чего трясёшься? Подойди и врежь ей, – подначивала Женька.

Та и вправду дрожала. Дважды замахивалась, но так и не сумела ударить.

– Ну, Смирнова, давай смелее! А то привыкла вечно в сторонке оставаться.

Смирнова, не глядя на Волкову, едва ткнула кулаком ей в плечо.

– Ну-у, ты ей руку, наверное, сломала! Размазня. Пинай её. Тебе сказано, пинай! Если не хочешь оказаться на её месте.

Смирнова подчинилась. Пнула Волкову по голени раз, другой.

– Сильнее! А теперь каждый должен врезать этой гадине! Бейте в живот! А вот личико нашей красотке старайтесь не попортить. И не вздумайте снимать на телефон! Ясно, Зубков?

Остальных уговаривать не пришлось. Девчонки и пацаны бойко накинулись на Волкову, молотя руками. И я пару раз стукнула её, потому что Запевалова поглядывала на меня, как мне показалось, с подозрением. Потом Волкова упала, и на неё обрушились удары. Правда, пинали уже не все. Когда наконец остановились, к ней, измученной и растрёпанной, снова подошла Запевалова. Видимо, какую-нибудь поучительную речь двинуть хотела – вполне в её духе. Но Волкова словно обезумела – неожиданно вскочила и с размаху влепила Женьке пощёчину. На лице у Запеваловой остался грязный след.

В первый миг Запевалова даже опешила от удивления, но быстро взяла себя в руки. С абсолютным спокойствием и невозмутимостью она двинула новенькой локтем в солнечное сплетение. Та задохнулась, из глаз брызнули слёзы, она согнулась пополам. А когда выпрямилась и перевела дух, Запевалова повторила удар, затем ещё раз и ещё. Волкову опять держали за руки, так что она не могла ни защититься, ни прикрыться. Каждый раз бедняга сгибалась, судорожно хватая воздух ртом. Это было слишком. Я отвела глаза и старалась не смотреть, желая только одного – чтобы эта экзекуция поскорее закончилась. Но Запеваловой и этого было мало. По её приказу Зубков и Айрамов повалили Волкову прямо в грязь лицом. Зубков отломил от куста длинный прут, задрал ей подол платья и стал стегать её по заду. Через тонкие капронки просвечивали стринги. Многие девчонки от такого зрелища смутились, пацаны, наоборот, наблюдали эту сцену с неприкрытым любопытством.

Волкова пыталась подняться, но Айрамов не давал, прижимая её ботинком к земле. Я отвернулась. Запевалова тут как тут:

– Смотрите, смотрите, что будет с теми, кто против класса попрёт!

* * *

Волкову так и оставили лежать ничком в грязи, избитую и униженную.

– Кто её поймал первый? – спросила Запевалова.

Она шла довольная, и это ещё раз подтвердило мою догадку – унизить или помучить человека ей в радость.

– Я, – гаркнул Зубков гордо.

– Красавчик! Вечером скину тебе домашку по электронке. Что там у нас на завтра – алгебра и физика?

– Мне ещё по биологии сказали презентацию сделать, – не растерялся Зубков.

– Ну ты и борзый! Ладно. Эй, Умрихин, сделаешь Зубкову презентацию!

– А чего сразу я? – возмутился Умрихин.

– Ну-ка, кто за то, чтобы Умрихин сделал биологию за Зубкова?

Все, понятно, были за.

– Вот видишь, Умрихин, весь класс считает, что это должен сделать ты. Или ты против всех?

Умрихин не нашёлся что ответить, только глазами хлопал. Однако почувствовал, что вот-вот может стать очередным изгоем.

– Да сделаю я. Чего сразу против-то?

– То-то, – поучительно сказала Запевалова, и все захохотали.

Когда нас осталось пятеро, Бородин вдруг спросил:

– Женька, а тебе не кажется, что мы на этот раз перегнули палку?

– Что ты имеешь в виду? – сразу же окрысилась Запевалова.

– Мне кажется, что мы с ней поступили чересчур жестоко. Особенно в конце…

– Ты что, пожалел Зверька?

– Да не в Зверьке дело и не в жалости!

– А в чём же?

– В нас. Просто на этот раз мы зашли слишком далеко. Ладно, мы полдня гнобили её, потом гнали, но зачем было… топтать в грязи и стегать кнутом? Нехорошо это…

– Если ты такой правильный, что же ты вместе со всеми гнал Зверька, а потом и бил? Отказался бы сразу, с самого начала. Я ведь спрашивала. Что ты теперь из себя порядочного корчишь? Сказал «а», говори «б». А половинчатых и малодушных я вообще презираю больше всех.

– Никакой я не половинчатый и не малодушный, – начал Бородин взволнованно, – но считаю, что всему должен быть предел! А то, что произошло сегодня…

Он вдруг осёкся. Чтобы его поддержать, встряла я:

– Да, мы слишком погорячились с Волковой.

– И ты туда же! А я считаю, что мы поступили так, как она заслуживает, – Запевалова чеканила каждое слово, – а если вы против…

Женька не договорила, но и необязательно было договаривать. По её взгляду и тону и так всё яснее ясного.

Я-то, наивная, думала, что раз уж Бородин наконец взбрыкнул, то он продолжит отстаивать свою точку зрения, но он умолк. Причём с таким лицом, будто вдруг застеснялся своего выпада. В одиночку я тоже не решилась спорить дальше. Зато Женька не собиралась спускать всё на тормозах:

– Нет-нет. Что ж вы замолчали? Давайте, выкладывайте, что там вы ещё надумали. Я так понимаю, у нас бунт на корабле. Уж от кого от кого, а от своих друзей я такого предательства не ожидала.

У меня всё внутри похолодело от слова «предательство», но Бородин нашёлся что сказать:

– Да никакой не бунт. Не придумывай. Плевать нам на Зверька, если ты об этом. Просто то, что мы сегодня сделали… Короче, нам за это по шапке прилетит, если кто узнает.

– А-а, за шкуру свою трясётесь, – усмехнулась Запевалова, хотя было видно, что такой поворот ей по душе. – Успокойтесь. Ничего нам не будет. Зверёк никому не расскажет, а если и расскажет, никто ей не поверит.

Дома я не могла маме в глаза смотреть. Если бы она только знала, в какой мерзости я сегодня участвовала! Было так стыдно! Старалась гнать мысли, отвлечься, но перед глазами всё время стояла эта картина: распластанная в грязи Волкова с задранным подолом, Зубков, стегающий её прутом, наши пацаны, их жадные взгляды и гадкие улыбки… Такое ощущение, что не Волкову вываляли в грязи, а меня. И никак не отмыться…

3. Дима

Persona non grata

Замутили мы вечеринку у одноклассницы, Наташки Ветровой. Повод самый что ни на есть уважительный – день рождения. Наташкины родители проявили необыкновенный такт и ушли в гости с ночёвкой.

Народу набрело – полная хата. Куда ни загляни, везде слонялись какие-то физиономии. И вроде звала именинница только наших, и то не всех, а очень избирательно. Но кто-то привёл ещё кого-то, те прицепом третьих, вовсе левых, притащили. В общем, получилось, как в сетевом маркетинге, только без бонусов. Я тоже пришёл не один, взял с собой Костю Бахметьева. Тот на днях расстался со своей подружкой и искал, на кого бы переключиться. Впрочем, я хозяйку сразу предупредил, что приду не один, и та, узнав, что не один – значит, с другом, дала согласие.

Среди тех, кто прибился не пойми как, оказался и Вадик Самусевич из 11 «А» – сын директора школы Григория Николаевича. В народе его имя-отчество ужали до лаконичного «Грин».

Этот самый Грин показал себя хорошей сволочью. Стриг бабки с родителей за всё подряд. Те, кто платил больше других и непосредственно ему в карман, получали гарантированный профит в виде халявных пятёрок для любимых чад. Был даже шумный инцидент по этому поводу: бывшая биологичка отказалась ставить директорскому протеже незаслуженную пятёрку в четверти. Грин пробовал её нагнуть – пугал, чем там обычно учителей пугают. Не сработало. Даже, говорят, предлагал поделиться. Но она – ни в какую. В итоге выжил-таки принципиальную биологичку. А она, между прочим, была вполне себе нормальная тётка. Без заскоков, без истерик. И оценки ставила справедливо. Если б ещё вела не биологию, а что-нибудь поинтереснее, хотя бы ту же историю.

Что касается меня, то я у Грина всегда был на плохом счету. В его личной «табели о рангах» моё место – одно из самых непочётных, среди тех, у кого и клочка шерсти не снимешь. Мамаша на все материальные запросы школы показывала фигу. Даже учебники выкупать приходилось бабке. А когда просили скинуться на ремонт класса, резонно отвечала: «Мне дома-то ремонт сделать не на что». Грин смотрел на нас, как на второй сорт или даже третий.

Плевать бы на его отношение – мне с ним не жить, вот только если где какой замес и я там хоть боком засвечусь, всех собак сразу вешали на меня. А если и нет, то всё равно самый первый на подозрении.

Впрочем, таких «нелюбимчиков» у директора было предостаточно. Не все же могли его щедро одаривать.

Естественно, этот Вадик при таком раскладе был абсолютно лишним на вечеринке. К тому же безотносительно к своему папаше, он и сам по себе не внушал доверия. Изнеженный, самодовольный мажор, который все свои недостатки мог компенсировать только модными шмотками и кэшем. Я засобирался домой – гулять в одной компании с сынком Грина не хотелось совершенно. И ушёл бы. Но Ветрова повисла у меня на локте и чуть в плач не кинулась: «Димасик, миленький, не уходи». От «Димасика» меня передёрнуло, но всё же уступил – именинница как-никак.

Кстати, не один я, другие тоже косились на Самусевича насторожённо, хоть он и старался изображать из себя «своего в доску». Водку хлебал, как воду, заливая сверху тёмным пивом. Ещё и жаловался, что не торкает. Потом вообще предложил курнуть «план», мол, с собой нет, но знает, где в любой час можно разжиться травкой. Никто, само собой, на его провокацию не повёлся. Слушали его идиотский трёп молча.

Тогда, видать, мажорик решил, что вписаться ему мешают родственные связи. А раз мешают, то ну их.

И принялся критиковать собственного папашку. Правильно этот тип мне сразу не понравился. Урод он и есть урод. Меня мать вон как бесит, аж из дома свинтил. Вспоминать её противно. Но трубить о ней гадости в жизни бы не стал. Даже если эти гадости – чистая правда. И другим бы тоже не позволил. А этот – ничего. Вылил на отца ведро дерьма и остался доволен, что публике понравилось. Грина мне не жаль, так ему и надо. Просто сами по себе подобные вещи за пределами моего понимания. Три раза выходил курить, чтобы унять раздражение, а то прямо-таки подмывало пройтись по этой мажорной физиономии лёгким движением руки. Потом подумал: «Да ну и чёрт с ним, пусть плетёт, что хочет».

В общем, слушали мы, слушали о маленьких секретах большого Грина и не сразу заметили, что Вадик окосел. Видать, всё-таки торкнуло. Ну а под этим делом он и вовсе понёс полный бред. Понятно, что спьяну мало кто блещет умом и обаянием, но если безобидные глупости вполне себе терпимы и простительны, то немотивированная агрессия напрягает до невозможности.

Сначала его просто пытались заткнуть, и Вадик снова вспомнил папу, но уже в другом контексте – грозил папиными связями. Затем думали спровадить – не удалось. Покидать сцену ему не хотелось. Честное слово, такого упоротого проще убить и вынести, чем убедить и вывести. Тогда мы с Костей аккуратно приложили Вадика, без особого ущерба, только чтоб уснул. Туловище закинули на кровать в дальней комнате – родительской спальне, а дверь закрыли. Но не учли, вернее, не заметили – темно было, – что на той же кровати уже успела устроиться какая-то девчонка. Её развезло ещё раньше, вот она, видимо, и решила прикорнуть в тишине.

Кто ж знал, что мелкая оплошность обернётся катастрофой.

Что и как было в точности – неизвестно. Но если без конкретики, то предположить можно примерно следующее: Самусевич пару часов спустя оклемался, смотрит, под боком – девушка. Пьяная. Спит. Инстинкты, гормоны, хмельной задор взяли верх. Хоть там и верх-то брать было не над чем – Вадик по своей натуре та ещё скотина. Но спящая красавица, видать, в самый ответственный момент вдруг тоже очухалась. И происходящее ей, вероятно, не понравилось, потому что она двинула Самусевича какой-то ерундовиной в виде жирного китайца в позе лотоса. Китаец до этого момента стоял на тумбочке у кровати – привлекал не то деньги, не то удачу. Этот фетиш, между прочим, был из камня и весил навскидку килограмма три. Так что, забегая вперёд, скажу, что всем нам, и прежде всего Вадику, ещё крупно повезло, что девчонка всего лишь его вырубила, потому что запросто могла бы и совсем прибить.

Тем временем у нас тоже драмкомедия развернулась. Пока ели, пили, болтали – всё было в ажуре. Потом Ветрова объявила, что хочет танцевать. Общество её поддержало. Выключили свет, врубили клубняк. Мы же с Костей вышли в подъезд покурить.

– Чё-то как-то не айс, – изрёк Костя. – Скучно. И девки все какие-то стрёмные. Не, вообще-то, одна ничего такая. Чёрненькая, с хвостиком. Оля, кажется. Как она тебе? Ты её знаешь? Из вашей школы?

Ответить я не успел. На площадку высунулась именинница.

– А вы чего здесь?

– Курим.

Костя выпустил сизые кольца.

– Курить вредно, – изрекла она.

Костя оставил эту «новость» без ответа и невежливо повернулся к Ветровой спиной.

– Так она из вашей школы? – переспросил он про чёрненькую Олю так, будто Наташка уже ушла или вообще не приходила.

– Из нашей.

– Слушай, ты же танцевать хотела, – это я уже Наташке, потому что не могу так – она встала столбом и покидать нас даже не думала.

– Дим, мне поговорить с тобой надо. Костя… ты ведь Костя? Дай нам с Димой поговорить. Пожалуйста.

Приплыли! Этого ещё мне не хватало. Костя ухмыльнулся, забычковал сигарету, сплюнул и вальяжно удалился, кинув напоследок многозначительный взгляд.

– Хам, – пошутил я, как бы извиняясь за друга.

Пауза.

– Спасибо, что пришёл.

Я пожал плечами.

– Не за что. Спасибо, что пригласила.

Опять пауза. Ещё дольше.

– Дим…

Наташка снова замолчала. Но я уже и так понял, что она пыталась из себя выдавить. Вот только чего мне точно не надо – так это розовых соплей и любовных воздыханий девочки-припевочки. Хотел сказать что-нибудь отрезвляющее и не очень оскорбительное, но не подобрал слов. Зато на ум пришла сцена из «Евгения Онегина» – ходили недавно с классом в театр. Опера мне не понравилась. Татьяна была в годах и вообще толстая. Онегин – тоже с брюшком, и вдобавок лысый. Пели они громко, но слов не разобрать. Двигались нелепо. В общем, цирк, а не театр. Вспомнилась опера некстати – я издал смешок, а Ветрова приняла это на свой счёт. Обиделась. Ушла.

Пока думал, так оставить или объясниться, – всё-таки Наташка пусть и дура, и абсолютно не в моём вкусе, но человек хороший – из квартиры вынырнула та самая Оля, которую успел заценить Костик.

– Привет, – сказала она. – В одной школе учимся, а как следует не познакомились.

Оля заговорила нараспев и зачем-то встала вполоборота, поглядывала искоса. Наверное, ей сказали, что в таком ракурсе она привлекательнее смотрится. Меня опять потянуло на смешок, но удержался.

В конце концов, эта Оля хотя бы симпатичная и фигурка у неё, если не придираться, – на пятёрочку.

– Исправим недоразумение? – волей-неволей подхватил я её игривый тон.

– Давно пора. Холодно тут, – она поёжилась.

– Согреть?

Я приобнял её за плечи.

Она прильнула ко мне. Момент был волнующий. Но дверь снова распахнулась – опять Ветрова. Правда, увидев нас, она тотчас скрылась. Но настрой уже испарился. Наверное, Оля почувствовала то же самое, потому что деликатно отстранилась.

– Кстати, ты в курсе – подруга моя, – Оля кивнула в сторону двери, – запала на тебя?

Начинается…

– Это Ветрова, что ли, подослала тебя поговорить со мной?

– Ещё чего! – она надулась.

А вот здесь-то что обидного? Но я всё равно примирительно сказал:

– Ты тоже моему другу понравилась.

– Тому амбалу, который с тобой пришёл?

– Угу.

Думал, ей приятно будет, да и Косте мог бы задачу упростить, но Оля фыркнула. Это могло означать, что угодно от «ну и пусть, тоже мне новость» до «ну уж нет, твой друг – полный отстой». Но в любом случае – ничего хорошего для Бахметьева. Костян и правда за последний год резко вымахал и раздался вширь, но я всегда считал это плюсом.

– Зря ты. Нормальный он…

Она уставилась так, что пиарить Костю расхотелось.

– Ну ты и придурок.

Оля дёрнулась и ушла. Ну вот из-за чего она психанула? Да, с девчонками в тот вечер у меня определённо не заладилось.

Я вернулся в квартиру. Хотел позвать Бахметьева домой – давно пора было. Но не успел. На кухне началась какая-то заварушка. Наташка Ветрова ругалась с Олей. Или Оля с Ветровой. В общем, они обе друг другу наговорили «комплиментов», а потом ещё и сцепились. «На самом интересном месте» Костик положил конец зрелищу, разочаровав публику. С изяществом слона в известной лавке он вклинился меж ними, по пути опрокинув стол, и развёл бывших подружек.

– Да пусть бы помахались, – возмутился Петюня (тоже из нашего класса), убирая мобильник в карман.

Вот народ пошёл! Целое поколение сам-себе-режиссёров. Недавно тоже был свидетелем: загорелся магазин. Люди оттуда выбежали с воплями. Суета, крики. Стёкла полопались, дым из окон валит. Какая-то женщина, может, в панике, может, что-то ей помешало, но, в общем, осталась внутри. Металась, орала истошно. Здание тут же облепила толпа любопытных. Тётки, мужики, молодёжь, пацанята – все стоят, разинув рты. И ладно бы просто смотрели, а то ведь почти каждый достал телефон и снимал. И у всех на лицах застыло одинаковое выражение: «Ух ты! Вот это кадры! Кому покажу потом – офигеют». Нет, я, конечно, тоже не герой – в огонь за ней не кинулся, тем более там пожарные примчались и без меня прекрасно справились, но, чёрт побери, со стороны это любопытство выглядело мерзко. Так что Петюне я пожелал заткнуться и не отсвечивать.

Только страсти вроде поутихли, как из дальней комнаты, где мы заперли Самусевича, раздался оглушительный вопль. Открываем дверь – на кровати раскинулся Вадик, причём без чувств, без штанов и с окровавленной башкой. Рядом с ним сидит девчонка и ревёт. Мы и сами обомлели. Не успели опомниться, как в дверь, во входную, отчаянно заколотили. Доблестная полиция приехала на вызов – соседи подсуетились, мол, шумно чересчур. И завертелось… Нас всех упаковали и закрыли в «аквариум». Кроме Вадика, того – в больницу.

Примчался Грин. Рвал и метал и был страшнее любого полицейского. Вызвали родителей. Через час всех разобрали. Остался я один, потому что дал им телефон матери, а она могла вообще не ответить или же отправить по конкретному адресу. Но не бабкин же телефон было давать, она и так чуть что – сразу за капли. Тем более утром меня всё равно отпустили.

С преспокойной совестью я наплёл бабке, что заночевал у Костика, а поскольку такое случалось не раз, она поверила и успокоилась. Однако напрасно я думал, что всё обошлось. Грин допросил «участников» мероприятия. И в итоге виноват во всём оказался я – ведь это же я запер его паршивого сынка. Костя не в счёт – он не из нашей школы. Меня же затаскали по всяким учительским сходкам. Звали и мать поприсутствовать, класснуха даже лично домой к нам ездила – не в курсе была, что я к бабке перебрался. Мать, по своему обыкновению, её послала. Класснуха – хватило же ума – объявила это прямо на уроке. Подтекст я уловил прекрасно – ей хотелось, чтобы мне стало стыдно. Но стыд – это не про меня. Такое же лишнее, бесполезное чувство, как и страх. Допустим, лажанулся ты. Ну и зачем себя изводить? После драки кулаками, сами знаете… А наперёд – так и вовсе бессмысленно. Живи, не напрягайся, что было – то было, что будет – то будет. Головой только думай. Я вот все эти ненужные эмоции, которые мешают нормальному самочувствию, вообще вытравил. Приучил себя не реагировать, и так намного комфортнее, между прочим, живётся.

Короче, обманулась педагогиня в расчётах. Более того, пока она рассказывала, я представил себе весёленькую картинку – заплёванная лестница, облупленная дверь, мать, вся расхристанная, пьяная или с похмелья. Ей охота или пить, или спать. А тут пришла эта цаца – сомневаюсь, что мать её хотя бы вспомнила – и грузит всякой дребеденью, а то и нотации читает. Плюс, все недоброжелательные посылы в мою сторону мать без разбору воспринимает резко в штыки. Так что можно представить, какой бранью она разразилась и как вытянулось лицо у нашей чопорной класснухи.

И я засмеялся. Не назло, как потом возмущалась она. Мне действительно стало смешно.

Но до бабки они всё-таки добрались. Кто-то из одноклассников проболтался. Её вызвонили к педсовету – финальному аккорду всей этой эпопеи, и уже через полчаса она была тут как тут. Всё вышло ужасно. Во-первых, наплели ей чёрт знает что: двойки, прогулы, плохое поведение и бла-бла-бла. Но это ладно, можно сказать, не соврали, а преувеличили. Самое главное – переврали всё про ту злополучную вечеринку. Я-то ещё недоумевал, с чего такой сыр-бор, будто полшколы взорвал, причём умышленно. А оказалось, той девчонки, которую Вадик лапал, «в помине не было». Бедняга забрёл на огонек чисто случайно, а я злонамеренно споил его, удерживал силой и затем избил. Якобы намстил таким образом директору. И эту чушь подтвердили пять человек, в том числе Оля, Петюня и Ветрова. Кто не подтвердил, того, видимо, не пригласили на разборки. Как и учителей, с которыми у меня всё сложилось. Историка, физика, физрука и даже литераторши – их не было. Зато присутствовали: математичка, которую близко к школе подпускать нельзя, злобная англичанка – с ней я ещё с четвёртого класса в контрах, химик – тот вообще неадекват, ему в дурку прямая дорожка.

Во-вторых, бабка меня просто убивала своей реакцией. Она, по жизни невозмутимая, как рептилия, здесь каялась, плакала, извинялась, искательно заглядывала в поросячьи Гриновы глазки. От такого наглого вранья и бабкиного неспортивного поведения я позволил себе изменить привычке не включаться в происходящее. И выступил с речью – мол, на какую публику рассчитан весь этот цирк? Все прекрасно знают, что случилось, ну разве что кроме моей бабки. И не для них – для неё разложил ход событий, как оно на самом деле было. Ну и не удержался от личных комментариев в адрес Грина и его отпрыска. Поднялся дикий гвалт. Классная кудахтала. Химик – говорю же, неадекват – хохотнул, потом устремился к окну и распахнул обе створки. А на дворе, между прочим, декабрь, минус двадцать. Англичанка шипела. Математичка тоже что-то высказывала на пределе эмоций, но всех заглушал Грин, который так раскипятился, что брызгал слюной и стучал по столу белым кулачком. Спокойной в этом апофеозе педагогической драматургии осталась одна лишь бабуля, которая только и сделала, что изобразила фейспалм.

В общем, из школы меня погнали, и с треском. Не то чтобы исключили, но сумели убедить, что лучше забрать документы и перевестись в другое заведение.

Была мысль: может, и правда взорвать эту чёртову школу? Решил, ладно, пусть себе стоит. Зло я выместил на Петюне и ещё двух ботанах, которые подписались под тем враньём. Петюня сперва ныл:

– Димон, я не хотел. Честно. Меня Грин припёр. Выбора не было.

Тоже мне аргумент! Все так говорят, когда желают оправдать какую-нибудь гнусность. И я без малейших колебаний отметелил его в сливу.

– Ты – урод, – чуть позже орал Петюня, утирая кровь из разбитой сопатки. – Завтра же Грин всё узнает.

– И что он мне сделает? Второй раз выгонит из школы?

Оле и Ветровой мстить не стал. Курицы – что с них взять.

Вот и Костя сказал:

– Ты на них забей. Дуры они. Особенно эта, твоя одноклассница, которая к тебе липла. Оля – та хотя бы прикольная. Нет, правда, я бы с ней замутил.

Костя просто не знал, как она на него фыркнула. Хотя и знал бы, злиться бы на неё не стал – не такой он. Да и что толку? Их, это я уже о девчонках в целом, вообще не стоит принимать всерьёз. По крайней мере, пока не повзрослеют. Уж я-то знаю, о чём говорю.

Нет, с ними, вернее, с некоторыми из них, конечно, приятно иной раз время провести, оттянуться, расслабиться, но не более. Вообще, исходя из наблюдений и кое-какого личного опыта, я делю всех девчонок на две группы. Первая ещё может представлять интерес в известном смысле. Сюда я причисляю более-менее привлекательных внешне и при этом раскованных.

Вторая группа куда как обширнее. Расписывать её долго, но общее впечатление такое: бледно, занудно, тоскливо. С Костиной подачи мы их зовём «салатницами». Они, эти девочки из группы Б, даже бывают порой вполне симпатичны на мордашку, но от них несёт такой скукой, что смотреть не хочется. Их, фальшиво-правильных, что с макушкой потонули в собственных комплексах и в четырнадцать-пятнадцать лет продолжают жить (и даже думать!) по родительско-учительской указке, часто вообще не замечаешь, как всё серое и безликое. И такие скромняшки тоже, представьте, влюбляются. Они пишут записки без подписи, шлют эсэмэски с левых номеров, названивают и молчат. Вот чего им надо? Думаете, интригуют, чтобы потом внезапно удивить? Ни черта подобного. Так и будут доставать анонимно. А если вдруг их перекроет и они решат осчастливить тебя признанием, то… слов нет, какое это жалкое и смешное зрелище. И если с анонимами (или анонимками?) всё просто и понятно – они хоть и бесят, но умеренно, то эти отважные тихони загоняют тебя буквально в угол. Охота встряхнуть такую, чтобы вся дурь вышла, и послать куда подальше. А потому что зачем они это делают? Чего им надо от меня? И что они сами могут предложить? Максимум – унылый петтинг, что меня лет в тринадцать, может, и волновало, но не теперь. И вообще, если меня какая-то девчонка заинтересует, я сам к ней подойду. А раз не подхожу, то мне этого и не надо.

С другой стороны, понимаешь, что в таких делах лучше обходиться без резких слов. Не знаешь ведь, как там у неё с психикой. Вдруг ты её пошлёшь, а она из окна выпадет или ещё что-нибудь такое отчебучит. Помню, классе в седьмом одна девчонка обращала на меня внимание, причём назойливо. Над ней все смеялись и дразнили Бегемотихой. Главным образом из-за фамилии, – звали её Гугенотова Лиза – которую по созвучию преобразовали в Бегемотову, а там уж просто – в Бегемотиху. Ну и малость полновата эта Лиза была. Сидеть бы ей тихо и на глаза лишний раз не попадаться, но нет. Она буквально по пятам за мной ходила.

Мало того, что достала до предела, так ещё и пацаны принялись меня подкалывать – мол, вон твоя поклонница, л’амур тужур и всё в таком духе. Так вот, в какой-то момент меня это накалило, и я обсмеял её так, чтобы она не то что преследования свои прекратила, а вообще шарахалась при моём появлении. А на другой день Лиза Гугенотова умерла. И хотя это никакое не самоубийство, а чистой воды несчастный случай – её машина сбила, я о-очень долго себя казнил. Да и сейчас как вспомню, так чувствую себя препогано. Потому, чуть только заподозришь известные симптомы, надо сразу стараться развеять иллюзии, чтобы не доводить ситуацию до критического момента.

Другое дело – первая группа. На этих девочек волей-неволей обращаешь внимание. Замутить с такими – одно удовольствие. И легко, и приятно. Соображения, опять-таки, у большинства хватает не грузить тебя излишней откровенностью. Но и они не стоят серьёзного отношения. Пусть красивые, пусть весёлые, но, по большому счёту, такие же дуры, только с капризами и раздутым самомнением. А лет через пять из них вырастают либо грелки, либо стервы.

Есть ещё особи, пардон, особы, которые ни туда ни сюда. Раскрепощены на грани фола, а на внешность – лучше вообще не смотреть. Но это уже неформат. Инкубы в женском обличии. Но и такими некоторые не брезгуют.

Чего далеко ходить – мой друг Костя Бахметьев, тот с любой приветлив, если в данный момент свободен. И в целом он к девушкам более снисходителен и терпим, чем я. В прошлом году целых три четверти проходил с одной. Ладно была бы звезда, а то так себе, ниже среднего по всем параметрам. Ещё и огорчался потом, когда разбежались. Сгоряча и мне столько всего наговорил… в общем, упрекнул в циничности. К счастью, эта дурь у него быстро прошла. Но как бы снова не напала. Костян какой-то зацикленный. Вот проникся теперь к этой Оле и меня пытает, как её склеить поудачнее. Пикапера нашёл. Я понятия не имею как, потому что вообще такими вопросами никогда не заморачиваюсь.

– Димон, ну как с ней познакомиться-то? Может, её после уроков подкараулить и пригласить куда-нибудь? Это нормально будет?

Вот она – зацикленность.

– А тебе это зачем?

– Ну как? Она же прикольная.

– И что с того? Много таких.

Здесь у нас взаимное непонимание. Косте, конечно, невдомёк, что эта дура Оля считает его шреком, но, даже если бы и не считала, к чему столько суеты и болтовни вокруг одной из… хрен знает скольких тысяч? Но этого ему не объяснишь. Захожу с другой стороны:

– А ничего, что из-за этой Оли твоего друга из школы выпилили?

Костя смутился, поддакнул, что понимает, как мало приятного в таких переменах.

– А тебя в какую школу переведут?

– Не знаю. Бабка там с кем-то договаривается. Мне, если честно, теперь без разницы.

– Так переводись в нашу!

– Бабка ни за что не согласится.

– Почему?

– Потому что как с тобой свяжешься, так вечно встрянешь куда-нибудь.

Костян, конечно, понял, что я просто бабкины слова повторил, но всё равно насупил физиономию.

– Ладно, порулил я. Лови.

Скинул ему Олины контакты, хоть изначально не собирался. Думал, обрадуется, а он пристал:

– Откуда у тебя Олин номер?

– Она сама дала.

И пошло-поехало: когда, где, при каких обстоятельствах. Еле отвязался.

А вечером бабка сообщила, что договорилась со школой и уже документы отнесла.

4. Таня

Перемены

Бывает, что дни, недели, а то и месяцы проходят, и ровным счётом ничего не случается. Даже скучно становится. А бывает, что события накручиваются, прямо как снежный ком. Вот так вышло и у нас. До самых зимних каникул были сплошные потрясения. Одно за другим.

Случай с Кристиной Волковой был лишь началом целой череды событий. После того как мы над ней устроили расправу, она и правда перестала ходить в школу. Только через неделю или даже больше Майя вдруг о ней вспомнила, и то, наверное, потому что первая четверть заканчивалась и надо было оценки выставлять. Спросила, знает ли кто, почему Волкова опять занятия пропускает. Мы пожали плечами.

Я сразу напряглась – ну как всплывёт истинная причина её прогулов?

Спустя несколько дней всё и выяснилось. Майя ворвалась к нам в класс прямо во время физики.

– Вы… вы… – только и повторяла она.

Физик даже спросил Майю, всё ли с ней в порядке. Она ещё с полминуты постояла, испепеляя нас взглядом, а потом вполне спокойно кивнула ему, мол, всё в норме, ну а нам сообщила, что после уроков состоится внеплановый классный час: надо обсудить кое-какой важный вопрос. У меня сразу душа в пятки упала.

После урока допросили Элю Смирнову, и мои худшие опасения подтвердились: Майя неоднократно бегала к Волковой, пока наконец не застала их с матерью дома. Видимо, принялась её отчитывать, а та взяла и выдала всё на-гора. У Майи самой, по Элиным словам, чуть удар не приключился. Стала дочь допытывать, но та держалась молодцом и класс не сдала. Запевалова похвалила Смирнову и преспокойно продолжила:

– Значит, так. Мы ни сном ни духом, что там Волкова наплела Пчеле. Свято верим, что Зверёк болеет. А если Майя вдруг начнёт нам что-то предъявлять, прикидываемся оскорблёнными, недоумеваем, возмущаемся. Всем ясно? Её слово – против нашего, так что никто ничего не докажет. И ещё. Бойкот Зверьку никто не отменял, но при Майе мы её не игнорируем. А ты, Зубков, кривляться любишь, вот и изобрази заботу о больной однокласснице. Спроси её, как здоровье. Только не перестарайся.

Зубков сразу же состроил такую благочестивую мину, что мы все покатились со смеху.

Тут к нам снова подлетела Майя:

– Что? Веселитесь? Ну-ну…

И умчалась.

Зубков передразнил её, но больше уже никто не смеялся. Как бы Запевалова нас ни убеждала, что бояться нечего, многие, и я в том числе, заметно нервничали.

* * *

На классный час Кристина Волкова пришла со своей матерью. Мать ей что-то нашёптывала, а Кристина отворачивалась и вообще как будто сторонилась её. Понять можно – с первого взгляда видно, что Волкова-старшая давно спилась.

Майя пересадила Элю Смирнову к Зубкову, а за освободившуюся парту пригласила сесть Волковых. Эдик Лопырёв, как только они уселись, зажал нос и повернулся к нам – мол, завоняло, дышать невозможно.

Все были на месте, но Майя не начинала. Как оказалось, она приготовила нам сюрприз – позвала на классный час директрису. Та задержалась минут на десять, зато появилась очень эффектно. Во-первых, неожиданно – такого поворота, как присутствие Анны Карловны на разбирательстве, никто из нас и предположить не мог. Во-вторых, умеет ведь она держаться и производить на всех впечатление одним своим видом! Хоть и в возрасте уже. И здесь вошла важно, по-царски, оглядела нас сверху вниз. Мы тут же смолкли и вытянулись в струнку. Я так вообще окаменела от ужаса. Я её и без всяких грешков всегда боялась панически, а теперь, чувствуя вину, и вовсе едва в обморок не падала.

Прошлым летом, помню, смотрела старый фильм, «Бронзовая птица» называется. Там показывали старуху графиню – точь-в-точь наша Анна Карловна, только жабо носила для красоты и причёску делала понаряднее. Но всё равно похожи – просто жуть, я даже вздрогнула, когда впервые увидела её на экране.

Появление директрисы ничего хорошего не сулило. Вообще-то, Майя раньше сама избегала директрисы, и то, что на этот раз она её позвала, означало одно – дела наши очень плохи. Видать, не только мне пришла такая мысль, потому что все заметно упали духом. Бородин опустил голову низко-низко. Айрамов стал крутить ручку, сломал, взялся за карандаш. Корчагина убрала руки под парту – спрятала гелевый маникюр. Зубков почти сполз под стол, Лопырёв тоже как-то сжался. Оля Лукьянчикова уставилась на Женьку – мол, что делать? Но и Запевалова, похоже, подрастратила былую уверенность. Она сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели, – значит, тоже была напряжена, хотя и изобразила полную бесстрастность. Даже в глаза смотреть не побоялась.

Классный час вела директриса, а Майя сидела в сторонке, наблюдала и явно злорадствовала, глядя, как мы затрепетали.

– Случилось ЧП. Чудовищное по своей мерзости происшествие. Ваша одноклассница рассказала нам, каким издевательствам вы её подвергли. Имейте в виду, дело это очень серьёзное и, боюсь, для многих из вас будет иметь весьма плачевные последствия. Да-да, а вы как думали? То, что вы совершили, – это самое настоящее преступление. Жестокое, циничное и, между прочим, уголовно наказуемое преступление. Вы у нас уже не маленькие дети, так что за свой омерзительный поступок вам придётся ответить. И я уж позабочусь об этом. А сейчас каждый возьмёт бумагу и ручку и напишет объяснительную. Затем будем разбираться дальше.

– Какую такую объяснительную? – пролепетал Зубков. – Что писать?

– В объяснительной вы изложите, что вы сделали, почему, кто был инициатором этой низости и кто конкретно принимал в этом участие.

– Извините, Анна Карловна, – поднялась Запевалова, – но мы как-то не совсем понимаем, о чём вообще речь.

– О том, как вы измывались над Волковой, как били и унижали её, – с горячностью ответила Майя.

– Кто вам такое сказал? – Запевалова сыграла настоящее изумление. – Никто её и пальцем не трогал!

– Ну да, ну да, – с ехидцей начала было Майя, но Запевалова её перебила:

– Да! Мы, конечно, не воспылали к ней любовью. Но она сама виновата. Мы её и видели-то полтора раза. Она же почти всё время отсутствовала. Я вот, например, вообще забыла, что такая у нас учится. Где тут справедливость? Она прогуливает школу, придумывает какие-то нелепые отговорки, то она болела, то её били, а мы теперь должны объяснительные писать, отвечать за какое-то выдуманное преступление. Говорю вам, никто её не бил, не унижал, вообще не трогал.

– Не трогали мы её! – наши тут же воспрянули.

– Точно, – подал голос осмелевший Лопырёв, – пусть теперь и врач тоже пишет объяснительную, чего это она болела, а справку не принесла. Так, что ли? – Лопырёв усмехнулся собственной шутке, но тотчас заткнулся и опять сник, потому что директриса буквально пригвоздила его своим фирменным взглядом. Но Запевалову, раз уж она пошла вразнос, так просто с пути не собьёшь.

– Это она вам сказала, что мы ей что-то делали? – с самым что ни на есть искренним негодованием спросила Женька. – Майя Вячеславовна, а почему вы ей безоговорочно верите?

– Что ты этим хочешь сказать, Запевалова?

– Только то, что, не проверив её слова, вы обвиняете целый класс в каких-то диких злодеяниях. Если бы над ней действительно кто-то из нас или даже все мы, как она говорит, издевались, почему она сразу об этом не рассказала? Не сняла побои? Эти побои вообще кто-нибудь видел? Почему только сейчас, когда всплыло, что она прогуливала, Волкова вдруг вспомнила, что её, оказывается, били? Может, потому что отмазка с болезнью больше не прокатит? А в Уголовном кодексе, между прочим, есть ещё и другая статья – сто двадцать девятая, за клевету.

Да уж, Уголовным кодексом Запевалову не запугаешь. Она в нём разбирается не хуже юриста – отец, наверное, поднатаскал.

– Да, – осмелел Зубков и обратился к матери Волковой: – Вы бы лучше у своей дочери спросили, где она шаталась всё это время.

– Да что они такое говорят? – ахнула её мать, оглядываясь то на директрису, то на Майю.

Но Зубков уже и сам понял, что сболтнул лишнего, испуганно потупился и почти до подбородка уполз под парту. Директриса так на него посмотрела, что я бы не удивилась, если бы он вдруг начал заикаться от её взгляда.

– Встань, – скомандовала она.

Зубков тяжело и нехотя вылез из-за парты.

– Иди в мой кабинет. Секретарю скажешь, что я тебя отправила. Подождёшь там, а я потом лично с тобой побеседую.

Когда он вышел, директриса переключилась на Женьку:

– Так, значит, ты, Запевалова, утверждаешь, что вы здесь абсолютно ни при чём?

– Абсолютно, – невозмутимо ответила Женька.

– И новую одноклассницу никто из вас ни разу не обижал?

– Ни разу!

Ну и выдержка у неё!

– А ты что на это скажешь? – Анна Карловна внезапно повернулась к Волковой.

Та, вместо ответа, неожиданно разревелась.

– Выведите дочь и успокойте, – сухо, без тени сочувствия обратилась она к матери Кристины.

– Я выслушала тебя, Запевалова, и буду разбираться дальше. А сейчас вы, тем не менее, напишите объяснительные, во всех подробностях. У вас двадцать минут.

Я написала, что Волкову никто не бил и что она выдумала эту историю как отговорку. Примерно такие же объяснительные были у всех остальных. Мы сверились после классного часа. Кто-то посетовал насчёт Зубкова, мол, как бы не прокололся. Но Запевалова отмахнулась:

– Зубков – свой человек и прекрасно знает, что бывает у нас с предателями. Так что, я уверена, никого он не сдаст.

– Как ты думаешь, Женька, Карга нам поверила? – спросила Лукьянчикова, которая, как и я, весь классный час тряслась от страха.

– А то! Есть правило: сначала человек работает на авторитет, потом авторитет на человека. Сама подумай, кому доверия больше: мне, примерной ученице из хорошей семьи, отличнице, активистке и тэ дэ и тэ пэ, или этой лохудре, которая уже на прогулах и вранье попадалась и у которой вдобавок мать – алкашка?

И ведь Запевалова оказалась права! Зубков не раскололся. Ну а директриса решила, что эту историю целиком и полностью сочинила Волкова. По крайней мере, больше нас ни о чём не спрашивали, а матери Волковой предложили перевести дочь в другую школу.

* * *

Директриса-то нам поверила, а вот Майя – нет. То ли Эля всё-таки проговорилась, то ли интуиция подсказала, но чувствовалось, как неприязненно она относится именно к Запеваловой. Да и на остальных классная теперь взирала с прохладцей. Но Женьку особенно выделяла. Даже по русскому и литературе за первую четверть снизила оценку на балл. Это ей-то, круглой отличнице! Ну и Женька, конечно, тоже в долгу не осталась. Расправившись с Волковой, приступила к осуществлению плана «Б» – избавлению от Майи.

И здесь ей тоже подфартило. Началось всё с ноябрьских каникул, а точнее, с экскурсии в Тальцы, куда нас сопровождали Майя и наш физрук Пал Палыч, попросту – Свисток.

Тальцы – это музей деревянного зодчества. Не в привычном смысле музей, где залы с экспонатами. Нет. Здесь целая деревня, старинная, конечно. Улицы, дворы, избы, бани, конюшни – какие победнее, какие побогаче. Даже крохотная церквушка и школа есть. Причём всё-всё настоящее, не муляж и не декорация.

Не то чтобы на этом самом месте действительно когда-то стояла деревенька. Просто со всего края привезли сюда уцелевшие избы и прочие постройки. Ну и воссоздали облик настоящей русской деревни позапрошлого столетия. Сохранилась утварь, всякие причиндалы, скатерти, подушки, занавесочки. И всё так расставили, будто и сейчас в домах кто-то живёт. Например, в одной избе на столе оставили огромную бутыль – даже не знаю, на сколько литров, пузатую, с узким горлышком, таких сейчас не бывает, и жестяную кружку. В другой на скамеечке лежала вышивка, будто хозяйка дома ненадолго вышла, скоро вернётся и продолжит своё занятие. В общем, очень интересно и необычно! Честное слово, как будто в другое время попадаешь.

В церковь заглянуть не удалось – её как раз на ремонт закрыли. Могу только сказать, что снаружи она даже отдалённо на церковь не похожа. Низенькая, тёмная, бревенчатая, без куполов. Только крест, деревянный, почерневший от времени, возвышался на остроугольной крыше.

Зато в школе обнаружилось много интересного. Вообще, это была пристройка к церкви, совсем крохотная, всего две комнатки и сени – по-нашему холл. В сенях стояла бочка с ковшиком. В одной комнате, что поменьше, жил учитель. Во второй, тоже, в общем-то, не слишком просторной, шли занятия. На стене висела изрядно потрёпанная карта. Массивные чёрные парты соединены с такими же скамейками. На партах стояли склянки с высохшими чернилами. Ну а на столе учителя красовался старый-престарый глобус. Экскурсоводша сразу сказала, что на экспонаты можно только смотреть, а трогать ничего категорически нельзя. Мы прозвали её ключницей, потому что на поясе у неё на огромном металлическом кольце болталась гигантская связка ключей – в этом музее каждый, даже самый маленький домик запирался на замок. Экскурсоводша буквально по пятам ходила за нами, как надзирательница, но потом, как раз когда мы были в школе, у неё зазвонил мобильник и она вышла на улицу, оставив нас одних. Ну и мы, конечно, всё перетрогали и даже поиграли немного. Расселись за парты, как на уроке. А Зубков изображал учителя, точнее, Майю, потому что потрясающе похоже копировал её мимику и интонации. Мы хохотали как безумные, только Эле Смирновой было не до смеха. Она не любила, когда передразнивали её маму, хотя ни разу не возмутилась. Эля ведь тихоня.

Вернулась экскурсоводша и выгнала нас из школы. Тогда мы и хватились классной, но ни её, ни Свистка нигде не было. Всей гурьбой мы отправились на розыски. Заглядывали в каждый двор. Ключница едва за нами поспевала, нервничала, ругалась.

В конце концов нашли мы их в небольшой рощице, сразу за церквушкой. Это даже не рощица, а так… три берёзы. Майя сидела на бревне, подстелив, между прочим, куртку физрука. Свисток крутился рядом, потом вообще учудил – нарвал веток рябины и преподнёс ей так, будто это букет роз, не меньше. Она улыбалась, вся такая довольная, и тут мы… Майя смутилась, но Свисток, молодец, даже виду не подал. Усадил нас рядом с Майей, постелил на высохшую траву клеёнку, выгрузил из сумки свёртки с пирожками и бутербродами, помидоры, варёные яйца, термос с чаем. Сам вместе с мальчишками пристроился на корточках напротив нас. Мы ели с таким аппетитом, словно нас трое суток голодом морили, и всё казалось невероятно вкусным. Только Запевалова не притронулась к еде. И вид у неё был очень странный, не то довольный, не то зловещий, – сложно сказать. Но мне сразу подумалось, уж не замышляет ли она опять какую-нибудь каверзу. Эта мимолётная мысль немного подпортила впечатления, потому что сама экскурсия оказалась бесподобной. Да и погода порадовала: для ноября было на удивление тепло и солнечно. Ну и неожиданный пикничок, что организовал для нас Пал Палыч, добавил приятных эмоций. И почему эта Запевалова никогда не может просто получать удовольствие от того, что всё вокруг хорошо?

* * *

И ведь недаром я тогда почувствовала неладное с Запеваловой. Только началась вторая четверть, Женька снова собрала нас всех в актовом зале.

– Надеюсь, никто не забыл, как нас Пчела подставила? Как натравила Каргу? И вообще…

Разумеется, забыли, но тут же её стараниями вспомнили. Сразу начали наперебой обсуждать Майю и её предательство.

Смирнова вспыхнула, но, как обычно, смолчала. На неё не обращали внимания, и она потихоньку ушла. Никто и не заметил.

– Мы не должны Майю прощать! Нафиг нам вообще нужна такая классная? Предлагаю наказать её, – разошлась Запевалова.

– Как это? – Все озадачились.

Прежде учителям уроков правосудия мы не устраивали.

– Мы откажемся от неё.

– А это можно?

– А почему нет? У нас в стране демократия. Мы напишем заявление с просьбой убрать от нас Пчелу, так как она: первое – плохой учитель. Её уроки бездарны, бесполезны и скучны. Объясняет непонятно. Да и сама плохо свой предмет знает. Спросишь не по учебнику – ответить не может. Второе – у неё явные проблемы с психикой. Вечно нервная и дёрганая. Чуть что, может наорать, оскорбить, а то и ударить ученика. Помнишь, Зубков, она тебя учебником стукнула? Вот! Третье – это её разгильдяйство уже достало. Она всегда опаздывает и постоянно всё забывает. До нас ей нет никакого дела. Привезла класс на экскурсию, за пятьдесят километров от города, между прочим, а сама нет чтобы следить за нами, попёрлась куда-то.

Женька говорила так складно и без запинки, будто заранее всё продумала и отрепетировала. Забыла сказать только о главной причине – о четвёрке по русскому, которую ей посмела влепить Майя. Ну и те доводы, что назвала, были не совсем честны. Наша классная, конечно, очень забывчивая и рассеянная, и опаздывает частенько, и нервы у неё пошаливают, но уж назвать её плохим учителем никак нельзя. Эля Смирнова рассказывала, что у Майи диплом с отличием, аспирантура. В общем, ей был открыт путь в науку, но она решила посвятить себя школе. Да дело даже не в том. На её уроках, наоборот, всегда интересно. Она много всего знает. И не била она никого. А если и хлопнула Зубкова слегка, то, откровенно говоря, он заслужил и большего. Во всяком случае, битьём это точно не назовёшь. Ну и насчёт Тальцов Женька тоже преувеличивает. Она ведь не ушла неизвестно куда, сидела рядом, просто мы не сразу заметили. А что отвлеклась на Свистка – так она вечно в облаках витает. Не думаю, что она забыла про нас из-за шашней с Пал Палычем. А Запеваловой плевать на факты, ей лишь бы было за что уцепиться, а там извернёт так, что до правды не докопаешься.

Я посмотрела на Бородина: что он скажет? У них ведь с Майей полное взаимопонимание и любовь, в том смысле, что она – его любимая учительница, а он – её любимый ученик. Антон мялся, хмурился, но даже слова в защиту классной не сказал.

– Здорово! – загалдели все хором.

– Женька, ты у нас мегамозг прямо.

– Пусть убирается от нас.

– Всё. Пишем. Прямо сейчас!

– И подписаться под этим заявлением должен каждый! – решительно сказала Запевалова. – А где Смирнова?

– Свалила по-тихому! – ахнул кто-то.

– А вдруг мамашке побежала стучать?

– Нет, – сказала я, – она давно ушла, ещё до того, как мы начали про заявление говорить. Почти сразу же, как сюда пришли.

– Ты видела? – резко спросила Запевалова.

Я кивнула.

– А почему ты её не задержала?

– А что, должна была?

– Всё с тобой ясно.

Это «ясно» прозвучало как укор или даже обвинение. Все смолкли, стали пялиться на меня под стать Запеваловой – осуждающе. Даже Лукьянчикова. А сама Женька уставилась выжидающе. Интересно, чего она ждала? Что я, как Волкова, бухнусь на колени и буду просить прощения? Поэтому я ответила ей хоть и без наезда, но немного резко:

– А ты её почему не задержала?

– Я?! – Запевалова, честное слово, аж опешила. – Вообще-то, я не видела, как она уходила.

– А я думала, что ты видела. Видела и молчала. А раз ты молчишь, я-то что буду лезть?

– Девчонки, – подскочил к нам Бородин, – ну что мы сейчас будем из-за какой-то Смирновой собачиться? У нас ведь общее дело, надо его делать и не тратить времени на какие-то пустяковые разборки.

– Может, ты и прав, Бородин. Может, это и пустяковые разборки, – процедила Запевалова. – Поживём – увидим. Но ты верно говоришь, дело у нас общее, важное и срочное!

И мы принялись за пасквиль. Переписывали несколько раз, чтобы доводы звучали убийственнее. За этим делом прогуляли физкультуру, но наконец состряпали… Подписались, конечно, все – без возражений. Кроме Смирновой, которая пряталась от нас неизвестно где.

– А Смирновой будем предлагать подписывать? – спросил Айрамов.

– Ну, естественно. Она должна подписаться, как и все, иначе станет предателем. И потом, подпись доченьки на этой бумажке станет главным сюрпризом для Пчелы. Так что, Айрамов, ступай найди её и приведи сюда, – велела Запевалова.

Айрамов рванул выполнять поручение.

– Нас Пчела ещё и за физру взгреет, – простонала Шошина.

– Не паникуй. У Пчелы скоро будет других забот полон рот, – успокоила её Запевалова.

– Вот она, – не прошло и пяти минут, в дверях появился Айрамов, подталкивая вперёд Смирнову.

У бедной Эли было зарёванное лицо и взгляд такой страдальческий, что хотелось крикнуть: «Да оставьте вы её в покое!» Но на такие подвиги я способна только в мечтах.

– Где ты её нашёл? – спросила Запевалова.

– В женском туалете, – ничуть не смутившись, признался Айрамов.

Все захохотали. Эля всхлипнула.

– Да ты маньяк, Айрамов!

– А что она там делала?

Новый взрыв хохота.

Запевалова прекратила смеяться и всем велела умолкнуть.

– Ну что, Смирнова, от кого ты пряталась в туалете? От нас? Запомни, если тебя не отпускали, сама уходить ты не должна. Поняла?

Смирнова слегка дёрнула подбородком вниз – видимо, да, поняла.

– Вот и ладненько. Теперь перейдём к главному. Мы все посовещались и решили, что Майя Вячеславовна больше не должна быть нашей классной. Причин много. Учит она плохо, с классом вообще не справляется, ведёт себя неадекватно. Короче, вот заявление, в котором мы требуем, чтоб твою мать от нас убрали. Все подписали, и ты тоже должна подписать. Ты ведь тоже ученица нашего класса.

– Я… я не могу, – пролепетала Смирнова.

– Брось ныть. Мы понимаем, что она твоя мать, но почему из-за этого должен страдать весь класс? И потом, она ведь всё равно твоей матерью так и останется, а классную нам поставят другую. Тебе же проще будет.

Смирнова покачала головой, и Запевалова вскипела:

– Да что я тебя ещё уговаривать буду?! Подписывай давай, или ты предашь класс, и тогда… Ну, ты сама знаешь, что будет тогда. Суд над Волковой детской сказкой покажется по сравнению с тем, что мы устроим тебе.

Смирнова рыдала вовсю, но всё равно не подписывала и ручку, которую ей упорно совали, не брала.

– Так не хочется делать тебе больно, – и Запевалова многозначительно посмотрела на Айрамова, который держал Смирнову за локоть.

Он понимающе ухмыльнулся и стал выворачивать Эле руку. Смирнова закричала, но Айрамов даже не ослабил хватку.

– Подписывай, крыса! – И ей опять сунули ручку.

Но она не взяла. Я от неё такого геройства, честно скажу, не ожидала, даже восхитилась про себя, потому что сама бы, наверное, уже сто раз подписала.

– Отпусти её, Марат, – сказала Запевалова, – пусть валит. Себе же хуже сделает, а главное, совсем плохо будет Пчеле. Поняла, Смирнова? Не хочешь подписывать это заявление, где мы всего лишь просим перевести её в другой класс, мы напишем другое, в котором подробненько изложим, как твоя мамаша крутит роман со Свистком. И до того они обнаглели, что даже нас, своих учеников, не постеснялись! Вывезли нас на экскурсию за город и бросили одних. А сами уединились в лесочке. Мы, бедненькие потерянные детки, бегали искали нашу классную руководительницу, а её нигде не было. Потом заглянули в рощицу – та-дам – а там наша уважаемая Майя Вячеславовна с Пал Палычем трали-вали, шпили-вили. Могу себе представить, что с ней Карга за это сделает. Твоя мать потом вообще нигде работы не найдёт. И вот ещё, интересно, что на это скажет твой отец?

– Это неправда!

– Это-то как раз и правда, идиотка. Мы все прекрасно видели, как Свисток целовался с твоей матерью. Можно представить, что они вытворяют, когда рядом никого нет.

– Не было этого!

– Ну-ну.

Запевалова достала новый лист и принялась выводить слово «заявление». Смирнова не уходила, хотя никто её больше не держал. И вдруг сказала:

– Я подпишу.

– Зачем? Обойдёмся и без твоей подписи. – Запевалова, не поднимая головы, продолжала писать.

– Пожалуйста…

Ну Запевалова, ну интриганка! Подумать только – Смирнова умоляла дать ей подписать заявление на свою мать!

– Ага, а потом ты скажешь, что тебя силой заставили подписывать. Ну уж нет.

– Я так никогда не скажу! Клянусь.

– Ну хорошо, смотри, никто тебя за язык не тянул, – и Запевалова с видом благодетельницы протянула Эле злосчастное заявление, на котором та быстро нацарапала свою фамилию. – Ну всё, иди.

– Куда? – растерялась Смирнова.

– Обратно в туалет! – съехидничала Запевалова, и все снова засмеялись.

– А ты, Сова, отнеси заявление Карге. Оставишь в приёмной.

* * *

Директриса на наше заявление отреагировала моментально, но не совсем так, как мы рассчитывали. Она вызывала нас по одному к себе в кабинет и допрашивала с пристрастием, причём не только насчёт Майи, но и Волкову припомнила. Запевалова основные моменты обговорила с нами заранее и предупредила: если вдруг спросят, о чём мы не договаривались, ничего выдумывать нельзя.

– Говорим: «Не помню, не знаю, не был, не видел». По ситуации смотрим, но никакой отсебятины! – напутствовала Женька. – Потому что главное – не должно быть никаких расхождений.

Мурыжили нас почти всю неделю. Но и Майе тоже приходилось несладко. Теперь на всех её уроках присутствовал кто-нибудь из проверяющих – завуч, а то и сама директриса.

Меня Анна Карловна вызвала одной из последних. За восемь с лишним лет учёбы я впервые попала в директорский кабинет. Жуткое впечатление. Во-первых, темно, как в склепе, оттого что жалюзи плотно закрыты. Сразу вспомнилось, как кто-то говорил, что у директрисы глаза болят от солнечного света и поэтому она редко выходит из своего кабинета. А во-вторых, сама атмосфера была какая-то гнетущая. Анна Карловна восседала в глубине кабинета за длинным столом, а меня оставила топтаться у двери. Но это даже хорошо – она хотя бы не видела, как меня трясёт.

– Так, ты у нас Шелестова… Майя Вячеславовна отзывалась о тебе как о прилежной и способной ученице и… неплохом человеке. Из чего я сделала вывод, что у вас с ней взаимопонимание. Значит, ошиблась. К сожалению. Что у тебя по русскому и литературе?

– Пять.

– Пять. А она, выходит, плохой учитель. Научить ничему не может, так как сама ничего не знает. Правильно я поняла? Получается, все твои пятёрки фальшивые. Пятёрка подразумевает отличные знания. А откуда могут быть отличные знания у учеников, которых обучает плохой учитель? Так что мы просто обязаны убедиться в объективности твоих оценок. Так, Шелестова? Что молчишь? Ведь ты подписывала это заявление?

– Да, – еле выдавила я.

Одно дело просто поставить свою подпись на листке бумаги, среди множества других подписей, и совсем другое – наговаривать на Майю.

– Так. А мне бы хотелось услышать поподробнее, в чём выражается некомпетентность Майи Вячеславовны. Она объясняла что-то неверно, на вопрос не смогла ответить?

– Да.

– Что «да»?

– На вопрос не ответила.

– На какой вопрос? Кто его задал?

– Не помню.

– Я так понимаю, это был чрезвычайно важный вопрос, если вы все, не получив на него ответа, кинулись писать заявление на учителя. Однако же, что это за важный вопрос, никто не может вспомнить. Кто придумал написать заявление?

– Никто! – воскликнула я, пожалуй, слишком поспешно и взволнованно.

– Значит, Запевалова, – она не спрашивала, а просто сказала, будто знала наверняка. – Каким образом вы заставили Смирнову подписаться под этим? – Анна Карловна брезгливо скривилась и кивнула на наше заявление.

– Её не заставляли, она сама так решила.

– Кто ей помог так решить? Тоже Запевалова? Вы прогуляли физкультуру, чтоб настрочить свой донос? А чем Волкова вам не угодила? – директриса завалила меня вопросами, дух не давала перевести.

– Ничем.

– А раз так, почему её не приняли в коллектив?

– Она сама виновата, – вспомнила я слова Женьки. – Она прогуливала уроки и… Да мы её почти и не видели! И мы её не обижали.

– Ладно, иди, Шелестова.

Последней «пытали» Запевалову, но ту ничем не пробьёшь. Она спокойная ушла, спокойная вернулась. Даже настроение не изменилось.

На последнем уроке, прямо перед звонком, в класс вошла директриса и объявила, что завтра каждый из нас будет пересдавать русский и литературу лично ей. От такой новости у нас чуть не случился шок. Ещё бы – тут даже если знаешь, то всё забудешь рядом с этой Каргой.

На другой день Анна Карловна, как и обещала, устроила нам блиц-тестирование. Правда, к счастью, не доскональное, а больше для проформы. Но мы всё равно перенервничали. У меня так вообще был мандраж. Думала, ни за что не отвечу ни на один вопрос. У меня всегда так от волнения – мозги совершенно работать отказываются. Некоторые наши действительно срезались. Впрочем, снижать им оценки никто не стал. Просто как бы ткнули носом. Я вроде ответила на все вопросы, и то исключительно на автопилоте. Копнули бы глубже, где я наизусть не знаю, где надо было бы подумать, – точно села бы в лужу. А вот Запевалова, конечно, блеснула знаниями и уж не преминула сказать, что ей, такой умнице, Майя Вячеславовна поставила четвёрку.

Ну а Майе влепили строгий выговор, но от нас не убрали.

– Ничего. Это только начало, – сказала Запевалова. – Скоро она сама от нас сбежит.

– Может, в фотошопе сварганим фотки с ней? – предложил Зубков. – Кристи Мак прилепим лицо Майи и выложим в Сеть? А чего? Пусть посмотрят, какая у нас училка.

– Бред, – скривилась Женька. – В эту лажу поверят разве что такие придурки, как ты. Чтобы выжить Майю, дешёвые трюки не прокатят. Должно быть что-то конкретное, серьёзное и очень правдоподобное.

Все наперебой стали предлагать, как можно по-крупному насолить Майе, но Запевалова ни одного варианта не одобрила. А я вдруг вспомнила, как всего-то пару лет назад мы обожали Майю. Ну, по крайней мере, большинство из нас. К празднику ролик сами делали поздравительный, чтобы её порадовать, а теперь вот интриги плетём, чтобы избавиться от неё…

– Ладно, хватит, – Женька велела всем умолкнуть. – Я сама что-нибудь придумаю.

Долго ждать не пришлось. Спустя неделю «проблема» разрешилась, и, конечно же, стараниями Запеваловой. Элю на этот раз не привлекали, наоборот, держали в неведении.

– Не будем её трогать. Ещё чуть-чуть, и наша бедная овечка, чую, расколется, – сказала Женька.

Замысел был прост: довести классную на уроке до кондиции – чтобы она перестала себя контролировать. На самом деле с Майей это не так уж сложно. Она нервная по жизни – чуть что, заводится с полоборота.

Доводить должен был весь класс. Решили, что будем гудеть. Негромко, но беспрерывно. Так и сделали: не размыкая губ, мы гудели. Все. Сидели при этом как прилежные первоклашки: спины прямо, руки на парте, с учителя взгляд не сводили. Майя, как и ожидалось, сразу же вскипела. Металась, ругалась, а мы всё равно гудели, нагнетая обстановку. Тогда Запевалова, выждав немного, сказала ей:

– В чём дело, Майя Вячеславовна? Что вы так нервничаете?

– Ну, Запевалова, не думай, что это тебе с рук сойдёт!

– А что вы мне сделаете? Опять к Анне Карловне побежите жаловаться? Давайте, бегите. Прямо сейчас, – Запевалова говорила пренебрежительно, с усмешкой.

Даже эту ехидную фразочку насчёт Анны Карловны и свой тон Запевалова продумала заранее – специально, чтобы Майя как раз-таки не пошла к директрисе. Женька так и сказала:

– Главное, чтобы она из кабинета не вышла раньше времени, а то сорвётся рыбка с крючка. Ну ничего я знаю, как Майю остановить.

И ведь как точно всё просчитала! У классной, вообще-то, была такая манера: уйти с урока, если справиться с классом не могла. Уходила, конечно, не с концами, а на несколько минут. Видимо, чтобы успокоиться. Не то чтобы Майя была психически нездорова, но с нервами у неё не всё в порядке, это факт. Правда, не так уж часто мы её доводили, по крайней мере, в прежние годы.

И в этот раз классная бы непременно убежала, но теперь, после слов Запеваловой, осталась. А лучше бы ушла. Кому и что она доказала? Только Женька ещё больше вознеслась в собственных глазах – вот, мол, какая она у нас проницательная и как ловко манипулирует людьми.

Следующим по плану было выступление Зубкова. Он должен был вести себя как никогда разнузданно. И он, конечно, постарался. Сначала достал смартфон, включил звук на полную громкость и стал играть в какой-то шутер. Мало того, что все прекрасно слышали то звериный рык, то пальбу, то взрывы, то траляляканье заставки, Зубков ещё и орал на весь класс: «Куда прёшь, урод?!», «Получи, тварь!» (и это самое благопристойное). Майя, естественно, от такой наглости сперва опешила, потом принялась орать на него, затем отобрала смартфон, положила к себе на стол. Сказала, что отдаст после урока. Зубков, недолго думая, подошёл и без спросу взял его со стола, уселся на место и продолжал играть как ни в чём не бывало. Тогда классная вскипела и не просто выхватила смартфон, но ещё и к себе в сумку убрала, пообещав, что вернёт его только родителям. Зубков (по сценарию) подскочил, схватил её сумку и вытряхнул всё содержимое на учительский стол. В куче вещей, как будто случайно, он откопал упаковку презервативов, которую сам и подложил.

– О-о! Майя Вячеславовна, что тут у вас! Контекс. Со вкусом клубники. Ух ты! Клубничку любите, – оскалился Зубков, делая при этом неприличный жест.

Майя, вся пунцовая, прямо оцепенела. Весь класс ухохатывался, а мне было так стыдно, что хоть сквозь землю провались. Мне Женькин план с самого начала не понравился, ещё на словах, но я не предполагала, как мерзко будет участвовать в этом фарсе.

А Зубков продолжал глумиться:

– Ого! XXL! Это у Свистка такой размерчик?

Насколько я знала, в запасе у Зубкова были реплики и похлеще, но Майя до них не дотянула. Как только он упомянул Свистка, она вздрогнула и влепила Зубкову пощёчину. Потом побросала свои вещи в сумку и выбежала из кабинета. Как только за ней хлопнула дверь, Запевалова поднялась и зааплодировала:

– Красавчик! Блестящая партия!

Зубков картинно раскланялся, прямо как артист на сцене. Все тоже стали дружно хлопать, не замечая, что творилось с Элей Смирновой. А у неё была самая настоящая истерика. Зажав обеими ладонями рот, она беззвучно и неудержимо рыдала. Её, бедную, аж колотило.

Но нашим дела до неё не было – все наперебой расхваливали Женьку и Зубкова за то, что они так круто «сделали» Пчелу.

– А она точно после этого уйдёт? – спросил кто-то.

– Пусть попробует остаться, – хмыкнула Женька и покрутила своим айфоном. – У нас теперь есть такое видео! Выложим в Ютуб. Я даже заголовок придумала: «Училка взбесилась и избила ученика прямо на уроке». А то вообще в «Новости» пошлём. Это же уголовное преступление. И затаскают по судам нашу бедную Майю или даже срок впаяют. Ну а к школе её уж точно и близко не подпустят.

Потом она обратилась к Эле, которая всё никак не могла успокоиться:

– Эй, Смирнова, слышала? Так и передай своей мамашке, что, если она от нас сама не свалит, ей же будет хуже.

* * *

Майя Вячеславовна от нас и в самом деле ушла очень скоро, даже до конца четверти не довела. Эля Смирнова тоже выбыла из класса. Вместо Майи нам поставили Тамару Ивановну. Вообще-то, она вела у нас историю, но, поскольку у остальных литераторов часов было и так под завязку и от классного руководства все отказывались, Тамара Ивановна взяла на себя дополнительную нагрузку. Так она сама нам рассказала. Я одного не понимала: как историк может преподавать какой-то другой предмет? Прямо как в той старинной школе в Тальцах!

Все радовались, что нам назначили именно её. А мне она не то что не нравилась, но всеобщего восторга я не разделяла. Что бы там про Майю ни говорили, а уроки у неё были гораздо интереснее, чем у Тамары Ивановны. Да здесь даже сравнивать смешно! Она, конечно, не такая требовательная, как Майя, – не успела стать нашей классной, как сразу наставила всем хороших оценок и по русскому, и по литературе. Даже у Зубкова и Умрихина за вторую четверть вышли четвёрки, когда им и тройки-то было бы много. Мой папа сказал бы, что она зарабатывает дешёвый авторитет.

А ещё у нас с третьей четверти снова будет новенький. Это Сова случайно подслушала разговор директрисы и Тамары Ивановны. Причём, по словам Совы, Анна Карловна предупреждала классную, что ученик будет проблемный, что его из предыдущей школы исключили за что-то ужасное и чуть в колонию не отправили. Классная даже пробовала сопротивляться, мол, почему к нам, у нас в этом году была уже одна новенькая. На что ей директриса ответила: «Зато двое и выбыли: Волкова и Смирнова. И вообще, в других классах своего хулиганья хватает. А у вас класс хороший, самый лучший по всем показателям». «А вдруг…» – не унималась Тамара Ивановна. «Не вдруг! У вас есть Запевалова. Такая либо его в свою веру обратит, либо он станет отщепенцем и особой погоды не сделает».

На этой фразе Женька расцвела и даже, по-моему, впервые назвала Сову Наташкой:

– Ты у нас, Наташка, прямо как новостной канал.

Теперь уж от удовольствия зарделась Шошина.

Нам же Запевалова сказала:

– М-да… Только отморозков нам не хватало. Ну ничего, поглядим, что там за крендель…

* * *

После зимних каникул Тамара Ивановна объявила нам эту «новость». Сова оглядела всех с таким самодовольным видом – мол, вот видите, я же говорила! Как будто она не случайно подслушала разговор классной и директрисы, а напророчила, как Ванга.

Тамара Ивановна сказала про новенького:

– Сегодня придёт. Мальчик непростой. Насколько я знаю, в прежней школе у него были проблемы. Но я надеюсь, вы возьмёте его под свою опеку.

Последние слова явно были рассчитаны на Запевалову. Тамара Ивановна вообще Женьку превозносила до небес и постоянно нахваливала, какая она у нас умная, талантливая, необыкновенная. Она и звала-то её исключительно Женечкой. Запевалова прямо вся светилась от удовольствия – кто бы мог подумать, что она так любит похвалу! И, конечно же, Тамара Ивановна стала у неё самой любимой учительницей. К её урокам все обязаны были готовиться. Шуметь или грубить – ни-ни. Если вдруг кто-нибудь срывался, – всё-таки у некоторых привычка огрызаться чуть ли не в крови – Тамара Ивановна беспомощно взирала на Женьку, а уж та одним взглядом затыкала рот баламуту. В общем, меж ними царило полное понимание. И тут вдруг «трудный» новенький. Интересно, Тамара Ивановна сама-то хоть осознавала, что своим «возьмёте под опеку» дала Женьке карт-бланш?

Женька кивнула, мол, поняла, сделаем.

Хоть мы и не любим новеньких, но всё равно ведь интересно посмотреть, какой он. Тем более парень, тем более «трудный». Но он не пришёл ни в тот день, ни на следующий. А потом мы уже о нём и думать забыли.

А в среду, в середине второго урока, дверь вдруг распахнулась и перед нами предстал этот самый новенький, собственной персоной. Мы, конечно, тут же принялись его разглядывать.

Новенький был довольно высокого роста, но при этом его нельзя было назвать долговязым или нескладным, как Зубкова, например. В общем, фигура – что надо. Волосы не то чтобы совсем светлые, но и не тёмные. Русые, наверное. В общем, чёрт их разберёт, но точно не брюнет, а мне всегда нравились именно брюнеты. Но всё равно он симпатичный, тут не поспоришь. И такой… мужественный, что ли. Как Жанка Корчагина про него сказала – брутальный. Наши мальчики, конечно, ни в какое сравнение с ним не идут. Даже Марат Айрамов, а ведь боксёр. Да и как-то не скажешь, что этот новенький – наш ровесник. Выглядит минимум на пару лет старше. Хотя для парня это плюс, я считаю.

Вошёл он вразвалочку, ничуть не стесняясь, – без разницы, что урок давно идёт, что вообще класс новый, незнакомый. Я таких людей не понимаю и в глубине души им завидую. Сама-то я с детства с робостью борюсь, и пока безуспешно. И вот так, как он, войти в новый класс я бы точно не смогла.

На учителя новенький даже не взглянул, обратился к Сове – она сидит на первой парте у входа:

– Девятый «А»?

Сова молча кивнула, и он без лишних разговоров прошёл за последнюю, единственную свободную парту, где раньше сидели Умрихин с Корчагиной. После того, как выбыла Волкова, а следом Эля Смирнова, эту парочку пересадили на их места.

Математичка сначала остолбенела от такой наглости:

– Молодой человек, как это понимать?

Поскольку он ничего не ответил, влезла, как обычно, Запевалова:

– А это, видимо, наш новенький.

– Ах да, Тамара Ивановна предупреждала. – Математичка уставилась в журнал. – Расходников Дима. Верно?

Новенький слегка кивнул.

– Но она говорила, что ты вроде как позавчера должен был прийти.

– Долго шёл, – ляпнул Зубков, и все засмеялись.

Ну а новенький и бровью не повёл, как будто весь этот разговор вообще его не касался. Остаток урока он полусидел-полулежал, откровенно скучая. Нашим классом не заинтересовался. И вообще всем своим видом показывал, что ему всё до лампочки.

Как только раздался звонок, он самовольно встал и вышел из класса, хотя у нас всегда твердят: «Звонок с урока – для учителя, а не для ученика».

– Ну знаете! – математичке явно было не по душе такое наплевательское отношение.

И не ей одной, потому что после урока все наши тоже кипели возмущением:

– Нет, ну вы видели?!

– Какая наглость!

– Да вообще! Ни здрасьте, ни как зовут, ни до свиданья…

– Ещё один «я-клал-на-всех-с-прибором» объявился!

– Только этот, по ходу, не рисуется. Недаром его в колонию отправить хотели…

– А что он, интересно, натворил, никто не знает?

– Да ладно вам, – скривилась Женька. – Тоже мне нашли Д’Артаньяна. Обычный позёр. На место такого поставить – и весь пафос слетит. Забыли, какая Волкова сначала была?

Спорить с ней никто не стал. Хотя мне тоже показалось, что он не красовался. В нём действительно есть какая-то независимость и отстранённость, ну и конечно, пренебрежение, чего у нас не любят.

Жанка Корчагина, как и я, помалкивала. А потом, когда все разбрелись, подмигнула мне и тихо сказала:

– А он красавчик.

– Не знаю, не обратила внимания. – Я вдруг сконфузилась.

– Ой, да ладно тебе, Танька. Я же видела, как ты на него смотрела.

– Ни на кого я не смотрела. Выдумала тоже!

– Ну-ну. Либэ, либэ, аморэ, аморэ…

Я окончательно смутилась и послала Корчагину с её намёками куда подальше. На себя же разозлилась – вот с чего мне было так по-дурацки смущаться? Ну да, он показался мне интересным и симпатичным, но это никакое не «либэ». Это вообще ничего не значит.

Однако на этом мои конфузы не закончились: на четвёртом уроке – был английский – Алёна Игоревна попросила меня сходить за журналом во вторую группу. Я спустилась на первый этаж и в холле опять встретила нашего новенького. Он премило беседовал с Анитой Манцур из одиннадцатого «А». Анита считается самой красивой в школе, модной и мегапопулярной. Говорят, с кем попало не общается. Потому я и удивилась: когда они вообще успели познакомиться? И если бы просто болтали, а то он ей что-то нашёптывал, а она хихикала… Но самое ужасное, что я опять повела себя как последняя дура – зачем-то, сама не понимаю, уставилась на них. Сначала меня заметила Анита и перестала смеяться, потом и он глянул в мою сторону, что-то тихо сказал, и тут уж они захохотали оба. Понятно, что надо мной! Я быстро ушла, кляня себя за дурость. Было так стыдно, а ещё неприятно, хоть плачь… Ненавижу этого новенького! И Манцур ненавижу! Вот бы их больше никогда не встречать!

5. Дима

Welcome To Hell, или Первый день в новой школе

Вот оно – сарафанное радио. Не успел в новую школу прийти, а про меня там, оказывается, уже все всё знают. И, конечно, в версии Грина.

Директриса – натуральная Минерва Макгонагалл, только на двадцать лет дряхлее и без шляпы, – с порога в лоб заявила, что у них «эти мои штучки» не пройдут.

– Какие штучки? – спрашиваю.

– Ну ты и сам знаешь.

А дальше развернула лекцию минут на сорок о том, какая у них замечательная школа, какие строгие порядки, как всё здесь чинно и благопристойно. Я молча выслушал весь этот пафосный бред, и, когда наконец она выпустила меня из своей кротовой норки, мой мозг во всю вопил: «Караул! Куда я попал?!» Поэтому на уроки я не пошёл, а свинтил домой. То есть не совсем домой: там могла быть бабка. В последнее время она практически отказалась от преподавания и появлялась в своём универе набегами. Это её плавающее расписание мне все карты сбивало. Дома до часу не покажись, потому что, узнай она опять о прогулах, задвинула бы ещё одну порцию нравоучений, а мой запас терпения на сегодня был полностью исчерпан. Поэтому я пошёл к Косте Бахметьеву, надеясь застать его дома.

Повезло – Костя тоже прогуливал уроки. В общем-то, он всегда после каникул долго раскачивался. Но ему проще – предки уходили на работу рано, потому что вкалывали на фиг знает каком заводе у чёрта на куличках. Возвращались поздно. Так что с утра и до вечера Костя сам себе хозяин и делает, что хочет. Например, я пришёл – он ещё дрых.

– Ты в курсе, каникулы вчера кончились?

– А-а, – отмахнулся Костя. – Ты сам-то сегодня в школе был?

– Угу.

– Ну и как?

– Велкам ту хелл. Серьёзно. Там реально ад! Бабка с тем же успехом могла упрятать меня в монастырь.

– В смысле? Там что, девчонок нет?

– Да при чём тут это! Просто там жесть. А директриса вообще в маразме.

И, подражая тону старухи, привёл парочку высказываний из ее лекции:

– В нашей школе очень строгие порядки, и все их неукоснительно соблюдают. Дисциплина – превыше всего, любые нарушения серьёзно караются. Именно поэтому наша школа всегда считалась образцовой и сейчас мы держим очень высокую планку.

– Ну ты попал! Да, может, это так… туфта? Просто мелет, ну… для этой… профилактики. А она знает про тебя?

– И про меня, и даже про тебя.

– Во дела!

До обеда я просидел у Кости, потом пошёл домой, как будто после школы. Бабка пристала: как там, что там, совпадает ли программа. Еле отвязался.

На следующее утро я опять не пошёл на уроки, а двинул прямиком к Бахметьевым.

Костик сварганил яичницу, мы перекусили. Пока ели, он мне рассказывал про Олю, с которой строил отношения очень постепенно. Это она попросила не торопиться.

– Но мы уже вдвоём ходили в кино и в клубешник, – похвастался Костик.

Было бы чем хвастаться.

– По мне, так она тебя тупо разводит.

– Чего?

– Не с кем затусить, вот и разводит тебя на кино и прочие радости, а потом динамит. Или скажешь, у вас что-то было? Нет? То-то и оно.

– Ну вот чего ты такой урод, а? Обязательно надо всё изгадить?

Каждый раз – одна и та же песня, одни и те же грабли. Но лезть в бутылку не хотелось – Костян уже и так набычился. В конце концов, спасение утопающих – дело рук сами знаете кого.

– Ладно, ладно, молчу. Будем считать, что Оля просто стесняется. Пойдём лучше прошвырнёмся?

Мы вышли из дома, и тут я увидел свою мать. Впервые за последние несколько месяцев. За это время она опустилась ниже некуда. На вид – бичиха бичихой, каких полно по помойкам рыскает. В такую рань погнать её из дома могло только похмелье. Так оно и было, судя по курсу, который держала мать, еле волоча ноги. Конечная точка – супермаркет, куда она явно не за хлебом направилась.

– Она каждый день такая, – конфузливо пробормотал Костик.

– Какая такая? – вдруг завёлся я.

– Ну вот такая, как сейчас.

– Ты за своей матерью смотри…

И наговорил бы ему гадостей, как пить дать. Но в это время мать нагнали какие-то малолетки – пацаны лет по двенадцать-тринадцать. Накинулись на неё всей кучкой – толкали, пинали, материли и… хохотали. А уже в следующую минуту я остервенело бил того, кто первый её толкнул. Ещё двоим надавал Костян, но не жёстко. Зато мой подопечный отхватил по полной. Четвёртый же пацан скрылся. Этот, собственно, не нападал – он у них за оператора был. Но ринулся от нас так резво, что поскользнулся, упал, тут же подскочил – только мы его и видели. Зато обронил свой телефон. Это нас и спасло, меня, по крайней мере. Потому что с места событий меня и Костю забрали в отделение (мать тоже под шумок сумела незаметно исчезнуть), где нам обрисовали мрачную перспективу на ближайшее будущее. Затем туда примчались родители этих малолетних упырей. Пугали, брызгали слюной. А один полуплешивый мужичок – соплёй перешибёшь – орал:

– Дайте я сам разберусь с этими подонками!

– Эй, папаша, ты подожди нас за углом, – пошутил Костян, который был в два раза габаритнее мужичка. – Там и разберёмся.

– Закатай губу, – посоветовал дежурный. – Вы к нам надолго.

Я приуныл. А потом, просто как подарок судьбы, всплыл этот мобильник. То есть нашли его сразу, тогда же, когда и нас приняли, но заинтересовались спустя часа три. Там было такое видео! Эта лихая четвёрка, оказывается, вообще тем и забавлялась, что бомжей кошмарила. Разгорячённые мамашки и папашки тотчас притихли, а предки пацана, которого я отметелил, как увидели, чем их чадо развлекается на досуге, сразу передумали на меня заявление писать. Стали намекать на свою безграничную благодарность, в случае если дело замнут. В общем, нас ещё немного постращали, но уже больше для вида, и отпустили.

Всё бы ничего, но об этом происшествии узнала бабка и чуть до смерти не запилила меня за драку и прогулы. Клевала мозг, пока я не распсиховался:

– Да ты запарила меня уже со своей учёбой! Мне на хрен не сдалась эта дебильная школа! Вообще туда больше не пойду!

Тут ей сделалось плохо. Я, идиот, ей сначала не поверил. Думал, представление специально устроила, чтобы на меня надавить, и орал ещё больше. Потом заметил, что лицо её не просто побледнело, а вообще сделалось каким-то серым и неживым. Она осела и перестала реагировать на мои крики.

– Э-э, бабуля, ты чего? – стал я её тормошить, но реакции – ноль.

Вызвал скорую. Пока те не приехали, чуть с ума не сошёл – не хватало ещё свести в могилу собственную бабушку. Врач скорой хотел забрать её в больницу. Убеждал, впрочем, не слишком убедительно. Собственно, она всё равно слышать ничего не желала и наотрез отказалась от больницы – внука ведь нельзя оставить без присмотра. Наверняка, по её расчётам, меня должны были обуять стыд и раскаяние и вечная благодарность за такую жертву, но я, наоборот, досадовал, что её не увезли – неделька-другая свободы мне бы сейчас не помешала. Однако мысль, что она может умереть, напугала меня всерьёз. Потом, уже ночью, подошёл к бабке проверить, как она. Прислушался – дышит. Развернулся к двери, а она вдруг тихо-тихо сказала:

– Димка, ты – единственный, кто у меня есть. Бога благодарю, что твоя мать меня, дуру, не послушала. Я так этому рада. Если не хочешь больше учиться – не учись. Мне вон пенсию государство платит. Как-нибудь вдвоём на неё проживём.

Её слова застали меня врасплох. Мне вдруг стало неловко, что орал на неё, что довёл до такого состояния. Да и жалко было её. Подошёл, ткнулся губами в сухую, холодную щёку, пробормотал:

– Ты прости меня, что я так… погорячился. Наговорил тебе сдуру всего. Конечно, я буду учиться. Завтра же в школу пойду. Обещаю.

* * *

Каким бы «героем» ты себя ни считал, новая школа – это в любом случае повод для волнения. И это нисколько не оправдание – я же не биоробот, в конце концов. К тому же нельзя сказать, чтобы я так уж нервничал, но безмятежности на душе всё-таки не было. С преогромным удовольствием вообще бы забил на учёбу, но куда потом идти, чем заниматься? А здесь хотя бы определённость есть. Да и бабке слово дал. Так что пришлось «надеть стальную каску» и отправиться в школу.

На первый урок опоздал. Привык, что бабка будит по утрам, а тут в связи с приступом её напичкали какими-то релаксантами, так что она и сама проспала, и меня поднять забыла. И, поскольку успел только к середине второго урока, пришлось заявиться тихо, по-скромному, без официального представления. Так даже лучше, потому что сто раз рисовал в воображении картину, как класснуха выводит меня, будто на сцену, перед всем классом и торжественно объявляет: «Такой-то, такой-то оттуда-то, оттуда-то, будет теперь учиться у нас. Прошу любить и жаловать». Идиотская ситуация – все тебя разглядывают, а ты стоишь, как дурак, честное слово. Так, по крайней мере, в бывшей школе проходила процедура знакомства с новенькими. Поэтому предпочёл без лишнего шума и официоза прошмыгнуть в новый класс, хотя однокласснички, по-моему, на миг оцепенели, когда я к ним ввалился. Ну а потом просто достали, как разглядывали меня. Особенно одна. Уставилась чуть не с открытым ртом. Так и подмывало ляпнуть ей что-нибудь в духе «Глаза сломаешь!» И вообще подумал, что зря я нервничал, нет, не нервничал – испытывал некоторое беспокойство. В общем, зря. Так как весь класс – типичные хомячки. Еще и инфантилизм зашкаливает. Буквально в каждом. Сидят, чёлочки зализанные, учителю в рот смотрят, в тетрадках старательно что-то записывают. И я должен ходить в этот детский сад? Тут, правда, я не совсем объективен. Им ведь и вправду лет по четырнадцать. А мне, считай, семнадцатый пошёл, но всё равно в моём прежнем классе иначе было. Такие пай-детки у нас точно не водились. И, главное, там зайдёшь и сразу видно, кто есть кто. В смысле весь набор характеров присутствовал: стервы и няшки, ботаны и тихони, адекватные и те, у кого башню сносило от малейшего волнения – в общем, всякие-разные. А здесь – ну все как один. Не класс – болото. Серое, унылое, однообразное болото. И девчонок интересных – ни одной. Таких, чтобы взглянул – и ах! И захотелось пообщаться.

Только две и запомнились. Одна – потому что таращилась. Вторая – видать, местная активистка и отличница. Хотя, по-моему – так, обычная выскочка с гонором. Мадам, которая учительница, пожелала выяснить, кто такой и зачем пришёл, но я и рта раскрыть не успел, как эта выскочка всё про меня доложила.

После звонка решил разведать, что здесь да как. Неужто во всей школе так тоскливо? Прошёлся по коридорам и почти отчаялся – настолько мне всё здесь не нравилось. Ей-богу, как в монастыре. Даже малышня не орала на перемене, не носилась, не устраивала возню. Или вот девчонки – у нас, в той школе, они были яркие, пёстрые, галдящие, одетые кто во что горазд. Некоторые – модно, другие – скромненько, но с фантазией, третьи – стрёмно или до смешного безвкусно, и всё равно это лучше, чем такая сплошная безликая серость, как здесь. И всё же… всё же… мне встретилась одна. Пусть в сером платье и ненакрашенная, но зато именно девушка. К тому же привлекательная, даже красивая. Хотя не скажу, что абсолютно в моём вкусе, что-то в ней было кукольное – белые кудряшки, голубые глазки, губки бантиком. Да, пожалуй, совсем не мой типаж. Однако тут она – явно королева. Разве мог я её пропустить?

– У вас что здесь, дресс-код такой или все в трауре?

Девушка обернулась. Посмотрела слегка изумлённо. Мелькнула полуулыбка – вот он, сигнал.

Мы говорим слова, по большей части банальности, но по-настоящему общаемся знаками, взглядами, интонацией. Это сродни игре. Научись улавливать эти знаки, и проблема «как познакомиться» отпадёт сама собой. Об этом даже думать не придётся. Как и над проблемой «когда можно сделать следующий шаг». Эту я по Костяну знаю – он вечно заморачивается, можно уже начать приставать или ещё рано. А это ведь так легко по глазам читается.

Если встречаются двое и оба в курсе правил этой игры, то общение будет приятным, лёгким и волнующим. Если нет, то надо напрягать мозг, чтоб разговор как-то склеился. Я в таких случаях – пас.

Ну а эта девушка явно была в игре. Взгляд оценивающий и в следующий миг – заинтересованный. Фейс-контроль пройден.

– Да это у нас директриса с ума сходит. А ты… у нас кто?

– Дима.

Протянул руку, она легонько пожала:

– Анита.

Мы проболтали весь урок.

– Весело с тобой, но у нас сейчас алгебра будет, надо идти, – сказала Анита с искусным налётом легкого сожаления.

Но уходить при этом не торопилась. Сначала – «немного опоздаю, ничего страшного», потом – «ай, да ну эту алгебру, но на следующий урок я точно иду».

Общаться с ней было не только приятно, но и познавательно с точки зрения знакомства с местными обычаями и публикой. Правда, конкретно про мой новый класс она ничего толком не сказала:

– Я малолетками не интересуюсь.

– Даже теперь? – спросил я, имея в виду себя, хотя по годам, как выяснилось, мы были с ней ровесники.

– Ну… бывают исключения, – она кокетливо улыбнулась.

Мы обменивались двусмысленностями, всё глубже заводя разговор в приятное русло. Но внезапно Анита умолкла, а потом вдруг спросила:

– А это кто? Подруга твоя?

Я посмотрел, куда она указала. Там стояла та самая девчонка из моего нового класса и опять по-идиотски пялилась. Это уже точно клиника.

– Пфф, – я скривился, – скажешь тоже!

– А что, по-моему, девочка на тебя запала. Ты приглядись, – посмеивалась Анита.

– Меня салатницы не интересуют.

– Кто?! – она захохотала – пожалуй, громковато.

Зато эту ненормальную как ветром сдуло.

В общем, моё первое негативное впечатление от новой школы Анита сумела скрасить и практически перевести в фазу со знаком плюс. Ещё и вечер обещал сложиться – мы договорились встретиться и куда-нибудь сходить…

6. Таня

Либэ, либэ, аморе, аморе

Всё изменилось. Вернее, нет. Изменилась я. С того момента, как появился Дима. Той жизнерадостной дурочки больше нет. Кажется, для меня весь мир, всё, что когда-то занимало, радовало, беспокоило, потонуло во мраке или совсем исчезло – остался только он. Дима…

Каждую минуту я думаю о нём. Стоит сомкнуть глаза, и наплывают образы…

…Звонок. Мы сидим, записываем домашнее задание. А он уже поднялся и идёт к двери, не обращая внимания на возмущение учителя, проходит между рядами. Мимо нашей парты. Меня обволакивает его запах, от которого я совершенно схожу с ума, жадно вдыхая каждую капельку. Таращусь на его спину, широкие плечи, смуглый затылок, стараясь за эти несколько секунд насмотреться вдоволь…

…Урок английского. Мы ждём Алёну Игоревну возле кабинета, она почему-то задерживается. Дима стоит поодаль, прислонившись к стене. Ноги – накрест. Руки – в карманах брюк. Голова вздёрнута, веки полуприкрыты, тёмные, длинные ресницы (мне бы такие!) опущены и прячут глаза в тени, оттого кажется, что смотрит он на всех свысока. Но если приглядеться, то видно, что вовсе не свысока, а устало и как-то отрешённо. Потом ему надоедает ждать, и он уходит, буквально за минуту до того, как англичанка наконец прибегает. А я молча злюсь на неё за опоздание, и весь урок кажется мне тоскливым…

…Физкультура. Шестой урок. Мальчишки играют в баскетбол. Девчонок Свисток отпустил домой. Ну а я нагородила сто причин, по которым мне якобы надо дождаться конца урока, – чтобы только остаться в спортзале, чтобы смотреть на него. В чёрной майке и свободных светло-серых трениках он немножко другой. Малость разгильдяйский, что ли. Но всё равно бесподобный! Сам хоть и не качок, но руки крепкие, мускулистые. Остальные пацаны в сравнении с ним кажутся по-цыплячьи тощими и нескладными.

На его левом предплечье я углядела тоненькую чёрную полоску, обвивающую бицепс. И тотчас влюбилась в тату, хотя совсем недавно с глубоким презрением относилась ко всем, кто делал себе наколки.

И играет Дима лучше всех. Стремительно, уверенно, напористо. Что ни бросок, то – в корзину. Свисток аж вскакивает в восторге. Я – тоже. Едва удерживаюсь от аплодисментов при каждом попадании. Звонок. Дима, весь взмокший, разгорячённый, на ходу стягивает майку. На мгновенье вижу его торс, упругий, стройный, гибкий. Меня словно окатывает жаром, и сознание меркнет. Нет, я не валюсь в обморок, но сижу, встаю, куда-то иду на автомате, ничего не соображая, пылая и дрожа всем телом…

Таких фрагментов – целая вереница. Как бесценные сокровища, я их коплю, бережно храню и частенько извлекаю из памяти, чтобы заново пережить эти чудные мгновения. Иногда даю волю фантазии и воображаю такое, что сама потом стыжусь. Пожалуй, теперь по-настоящему счастлива я и бываю-то только в своих мечтах.

А в реальности всё хуже некуда. Самой себе кажусь скучной, неловкой, бестолковой, некрасивой. В школу рвусь теперь всем сердцем, и, вместе с тем, это для меня настоящая пытка. Когда он опаздывает на уроки, сижу как на иголках. Слушаю вполуха. Вскидываюсь, стоит только кому-то дверь открыть. Если ложная тревога, то испытываю глубочайшее разочарование. А если входит он… Со мной тотчас происходит что-то невообразимое. Прямо чувствую, как пылают щёки, слышу, как дико колотится сердце, как стучит кровь в висках. Дышу с трудом. Всё плывет перед глазами, а внутри мелко, противно потряхивает. Не могу ни на чём сосредоточиться. Если меня спрашивают, то я не в состоянии ответить даже на самый простой вопрос – в голове как будто вакуум. Ещё и язык подводит: становится каким-то чужим, неповоротливым, тяжёлым. Голос звучит ужасно: то глухой и скрипучий, то тонкий, писклявый. Почему, ну почему я при нём так катастрофически тупею? Словно мозг отказывает и я совершенно собой не владею.

Дима часто прогуливает уроки. А я всё равно жду, когда он войдёт, каждую минуту жду. И больше ни о чём думать не в силах. Просто наваждение какое-то. Когда его нет, в душе – пустота. Ничто не радует. Когда он поблизости – тоже мука адская. Каждая клеточка изнывает. Хожу как больная. На переменах выискиваю его взглядом. Кажется, взглянуть бы хоть глазком – и уже радость. Но взглянешь – и хочется ещё и ещё. Правда, смотреть на него я могу только со спины, и если случается так, что он идёт мне навстречу, то не знаю, куда глаза спрятать, куда самой деться. Чуть ли не паника накатывает.

Я часто вижу его с Анитой Манцур. В такие моменты прямо физически чувствую боль. Такую сильную, такую оглушительную, рвущую сердце в клочья, что умереть, наверное, легче. Я ненавижу Аниту. Хочу, чтобы её вообще не было.

Учёба пошла побоку – занимаюсь еле-еле. Над домашкой сижу часами, и всё равно ничего в голову не лезет, самое элементарное не запоминается. Пока что выезжаю на бывших заслугах, но многие учителя уже поглядывают косо. А некоторые спрашивают, не заболела ли я. Конечно же, заболела! Но разве кто поймёт?

Заметила, что и отношения с родителями стали совсем другими. Прежде папа всегда был для меня непререкаемым авторитетом. Если случалось, я с кем-то спорила, то главным аргументом у меня было: «А вот мой папа говорит…» И его есть за что уважать. Он из простой, бедной семьи и всего добился сам, своими силами, своим умом. Раньше я гордилась им, а теперь все его заслуги кажутся мне какой-то ерундой. И сам папа… он словно погряз в этих бесчисленных планёрках, погрузках, доставках. Только об этом и думает, только об этом и говорит. Ничего кроме не видит и не слышит. А мне хочется крикнуть ему в лицо: «Да кому это интересно?!» Естественно, молчу, терплю. Но его общества я практически не могу выносить.

А с мамой… с ней-то у меня всегда были тёплые и доверительные отношения. Но теперь и в ней меня стало многое раздражать. А больше всего то, что она ничего не понимает, до сих пор считая меня маленькой глупой девочкой. Все её интересы сводятся к тому, что купить на рынке и что на ужин приготовить, чтобы папа остался доволен. Какой же пресной и унылой жизнью оба они живут! И даже не замечают этого. Странно, что и я этого прежде не замечала. Зато теперь, глядя на них, выть с тоски охота.

Я ухожу в свою комнату, чтобы не видеть лица папы – лица самодовольного всезнайки, чтобы не видеть, как мама лебезит перед отцом, поддакивает ему, чтобы не слышать их глупых, бессмысленных разговоров. Вру обоим, что делаю уроки, чтобы не лезли ко мне, не мешали, а сама торчу в Одноклассниках. Захожу на сайт невидимкой. Диминого аккаунта там нет, но зато на странице Аниты выложены его фотографии. С ней, конечно. Но я в фотошопе всё лишнее обрезаю. Оставляю только его лицо. Какой он красивый! Я могу смотреть на него часами. Смотреть и вспоминать мгновения, когда мы виделись. Смотреть и плакать. Плачу теперь вообще по любому пустяку. Иногда по полночи реву и всегда терзаюсь единственным вопросом: как он ко мне относится. Похоже, что вообще никак, что он меня попросту не замечает. Но один случай всё-таки заронил надежду – как-то мы одновременно заходили в школу, и он придержал дверь, пропустив меня вперёд. Может, это и ерунда, так многие делают. Но он не многие. В нём вообще галантности – ноль. И такой знак внимания… не может быть, чтобы это ничего не значило. Разве не так? От всех этих мыслей я буквально схожу с ума.

Мне ведь даже поделиться не с кем. Я, конечно, записываю всё в дневник. Да-да, знаю, сейчас модно вести блоги, а дневник – это привет из прошлого века. Или позапрошлого? Но блог – это как-то публично, что ли, напоказ. А в том, что ты записываешь самое сокровенное в тетрадь и эту тетрадь прячешь от всех в тайное место, есть что-то очень-очень личное. Иногда это помогает не свихнуться, привести в порядок мысли, но сейчас мне этого мало. Так хочется поговорить с кем-нибудь о Диме. Не гадости про него послушать, а просто поговорить. Но не с мамой же. А подруг у меня, по большому счёту, нет. Ольга, ни минуты не сомневаюсь, сразу же доложит всё Женьке. А Женька его ненавидит. Прямо злобой вся исходит, стоит только о нём упомянуть…

7. Дима

Как я не познакомился с одноклассниками и немного о личном

Отношения с Анитой развивались не просто быстро, а галопом. Сразу она мне, конечно, понравилась. В потоке замухрышек Анита выделялась и сияла как звёздочка. О как сказанул! Пафосно, но ей было приятно. Девчонки вообще, заметил, любят, когда им не просто отвешивают комплименты, но ещё и превозносят их достоинства. Скажем, фраза «Ты в нашей школе самая красивая» имеет гораздо больший вес, чем просто «Ты красивая». Анита же выделялась не только внешностью, но и, что куда важнее, умением быть такой, чтобы все на неё смотрели и удивлялись, завидовали, восхищались и т. д. (нужное подчеркнуть). Это и есть то самое, что по умолчанию возносит её в ТОП группы «А» по нашей с Костяном условной классификации. Об этом я ей, естественно, не говорил – понимаю ведь, что не слишком благородно делить девушек на классы и подвиды. Хотя… девчонки тоже наверняка нас делят на всяких там ботанов, лошков, мачо, ну или кого там ещё.

В тот же день, как познакомились, позвал её гулять. Она и колебаться не стала, и умница. Сказала:

– Ну, после того как я по твоей вине прогуляла три урока, ты просто обязан сводить меня куда-нибудь. Сегодня же вечером.

– Хм, такие-то обязанности век бы исполнял.

Договорились для раскачки пока на кино. Ждал её в холле, она, как водится, задерживалась. Зато когда наконец пришла… Она меня и утром-то впечатлила, а тут… Можно сказать, фильм мы и не смотрели. Разве что рекламу в начале и титры в конце. После кино посидели в кафе. Потом проводил её. Как положено, постояли в подъезде, хорошенько попрощались. А затем… не успел я дойти до дома, мне уже прилетело три эсэмэски от неё. Последняя: «Жду тебя в скайпе. Поторопись!» Мне это не то что не понравилось, просто были немного другие планы. Целый час мы проболтали по скайпу, пока наконец не возникла в кадре её мать и не велела ей закругляться.

На следующий день ситуация повторилась практически один в один. И на третий день то же самое, и… В итоге всё так молниеносно завертелось! Вот мы только приглядывались друг к другу, узнавали, старались показать себя с самых выгодных ракурсов… И вот уже Анита стремительно отвоёвывает территорию моей личной жизни. Звонки, эсэмэски, чат, встречи в реале – везде постоянно она. Костю Бахметьева почти месяц не видел. Я не брюзжу, она действительно во всех отношениях – супер. Но, видать, моё бесприглядное детство пристрастило меня к неограниченной свободе. А тут с одной стороны бабка поджимала, с другой – Анита шагу не давала ступить.

Ещё и с кэшем – полный напряг. Последний год я привык зарабатывать себе на мелкие карманные в нете. Способов на самом деле масса: варезники, постинг, ссылки – но там совсем по мелочи. Другое дело – спортивные тотализаторы, где, если подфартит, можно и неплохой куш срубить. Только здесь надо быть постоянно в теме. То есть на всё необходимо время, а с появлением Аниты его-то как раз мне катастрофически недоставало. Зато баланс моего кошелька решительно стремился к нулю. В итоге, когда она в очередной раз насела на меня, чтобы вытянуть в какой-то клуб, я отказался:

– Прости, никак.

– Ну ты что? Суббота же! Или тебе не хочется со мной быть? Я тебе уже надоела?

Запрограммированы они, что ли, на подобные выводы?

– Да нет. Просто я совсем пустой.

– А-а, ну это фигня. Вообще ноу проблем. Я сейчас у матери возьму.

– Ещё чего!

Препирались минут двадцать, поссорились. Сначала был осадочек, а затем почувствовал – свобода. Потом помирились, конечно, но ссориться стали раз за разом всё чаще, и это напрягало. Даже задумываться начал: а нужны ли они мне, эти отношения? Если без них и проще, и спокойнее. Следом пришла и другая мысль: может, и вообще отношения не для меня?

Не всё спокойно оказалось и с одноклассниками.

Во-первых, меня ждал сюрприз – встреча с давним «дружком», Эдиком Лопырёвым. Не знаю, как я его не высмотрел в первый день, зато на следующий мы лоб в лоб столкнулись с ним возле кабинета. Он и не изменился практически. Такой же мелкий, щуплый, а теперь и прыщавый.

Эдик меня узнал и про кражу тоже наверняка вспомнил – а то с чего бы у него вдруг так перекосило физиономию?

– Оба-на, Эдик! Так мы теперь одноклассники, выходит?

Он коротко кивнул и попытался проскользнуть мимо.

– А ты куда заторопился? – я оттеснил его от двери, преградив проход рукой. – Что, даже ничего сказать не хочешь своему бывшему лучшему другу?

Лопырёв замялся. Видно было, что испугался. Ну пусть побоится.

– Чего примолк? У твоей мамашки деньги-то больше не пропадали?

Лопырёв окончательно потерялся. Шмыгнул носом, и я вспомнил его давнюю привычку, за которую его дразнили в нашем дворе.

– Ладно, беги пока, учись, козявочник.

Во-вторых, просчитался я и с выскочкой. Сперва она казалась мне обычной отличницей-активисткой, какие обязательно найдутся в любом классе, только непомерно инициативной. Но выскочка, ко всему прочему, оказалась ещё и предводительницей хомячков. Причём в этом микромирке царил нереально жёсткий матриархат. Все вокруг неё гуськом ходили и в рот ей заглядывали.

Примерно через месяц после того как я стал учиться в новом классе, – хотя учиться – это слишком громкое заявление, потому что бывал от силы на двух-трёх уроках в день, – мы с ней сцепились. Прямо на уроке. Шла история. Проходили столыпинские реформы. Историчка, она же классная, она же литераторша и, может быть, и ещё кто-то – не суть, в общем, о самих реформах не сказала ни слова, ни полслова. Зато почти весь урок с энтузиазмом втирала, какой был Столыпин сатрап и висельник. Послушать её, так этот злодей только и делал, что сгонял народ с обжитых земель поднимать целину, а тех, кто не горел желанием, без разбору вешал. И перевешал таким образом два миллиона честных тружеников. Бабку бы мою от таких рассказов точно разорвало, да и я не утерпел. Минут за пять до звонка подал голос:

– Может, всё-таки про реформы хоть что-нибудь скажете?

Историчка осеклась и уставилась на меня, как в поговорке про новые ворота. Потом надулась:

– А я про что весь урок вам рассказываю?

– Ну точно не про реформы, а про какой-то дикий террор.

– Да так оно было потому что.

– Да ни фига так не было. Никого силой никуда не гнали. Да это вообще бред.

Она стояла и натурально хлопала глазами. Поэтому я пояснил немного, сколько помнил из бабкиных рассказов – она мне плешь проела историей отчизны. Тут хочешь не хочешь, а запомнишь.

– Переселяли добровольно, и не куда-нибудь на Колыму, а в центральные районы и на Урал. Потому что скучковались все вокруг Москвы – ни земли, ни урожая. Причём переселенцам и наделы давали, и деньги на обустройство. А вся эта жесть про миллион повешенных – вообще из другой оперы. Про восстание революционеров почитайте внимательнее.

– Если ты такой умный, может, вместо меня будешь вести уроки?

– Ловко. Нет чтобы получше разобраться в теме – вы предлагаете мне пахать за вас?

Тут и встряла выскочка:

– Никто тебе ничего не предлагает. И вылезать тут со своим мнением тебя тоже никто не просил.

– Молодец, как там тебя… Запевалова? Отлично подлизнула. Садись, по истории у тебя теперь будет вечная пятёрка. И запомни, я своё мнение высказываю тогда, когда хочу, и плевать мне, просят или не просят.

– Да ты…

Но дослушать выскочку не получилось: прозвенел звонок, и я ушёл.

А двумя днями позже выскочка и остальные подловили момент, когда учителя уже не было, а я ещё оставался в классе. Подловили – потому что явно ждали такого шанса: не сговариваясь, облепили со всех сторон. Выступила, конечно же, выскочка:

– Тебе не кажется, что ты ведёшь себя по-свински?

– Да ну?

– Ну, во-первых, не мешало бы познакомиться с нами и вообще здороваться, когда заходишь в класс.

– Дмитрий Расходников, – произнёс я тоном конферансье и раскланялся вдобавок.

– Позёр, – фыркнула выскочка.

– Тебе что не нравится? Что я не познакомился с вами? Я сказал, как меня зовут. Чего ещё надо? Может, проставиться и чаепитие с печенюшками устроить? Наверняка в вашем детском саду ничего крепче чая не пьют.

– А я гляжу, ты борзый. Знаешь, что у нас с борзыми бывает?

– Могу себе представить. – Я рассмеялся, а выскочка разозлилась, аж ноздри растопырила. Жуть!

– Да ты завелась, крошка! – Вдруг захотелось разозлить её ещё больше. – Ух ты, сколько в тебе пылу! Вон аж уши дымятся. Могу подсказать отличный способ снять напряжение. Я бы и сам тебе помог, да ты не в моём вкусе, слишком… пресная. Так что, адьёс, однокласснички. Пора нах хаус.

Я взял сумку, двинул локтем долговязого, чтоб посторонился, и направился к выходу. Выскочка прошипела мне в спину:

– Ну мы тебе устроим… прописку в детском садике.

8. Таня

Затишье перед бурей

Я в ужасе – Запевалова вышла на тропу войны. Она так и сказала: «Поплатится у меня этот Расходников за свой длинный язык». А мне прекрасно известно, что у неё значит это «поплатится».

А ведь изначально она говорила, что трогать Диму не будем. Даже внимания обращать не будем. Будто он – пустое место. В общем, полный игнор. И он, мол, почувствует себя отверженным, и мы ничего не нарушим. Всё-таки, как позже признала Запевалова, в истории с Волковой и Майей мы ходили по краю и нам крупно повезло, что вся правда так и не всплыла.

– Был риск, да, – говорила Женька. – Зато как приятно мстить! И какой адреналин! А новенький… ну пусть живёт пока. Ограничимся игнором, чтобы всё-таки не слишком уютно ему жилось.

С Димой никто не разговаривал, не знакомился, даже не здоровался. Только Диму, по-моему, такое положение вещей абсолютно устраивало. Он и сам ни с кем из наших не рвался общаться и всем своим видом демонстрировал наплевательское отношение к новому классу, урокам, учителям. Запевалову это, конечно, бесило – как же так? Ей в рот не смотрят, на её мнение чихают! Но она старалась держаться так, будто всё в порядке. Правда, Жанка Корчагина предположила, что Запевалова тоже неровно дышит к Диме, потому и не гнобит его. Но мне не верится. По-моему, Женька в принципе неспособна в кого-то влюбиться. У неё и сердца-то нет.

Но то, что она к Диме не цеплялась, было действительно как-то непохоже на неё. А потом Эдик Лопырёв нас всех огорошил, заявив, что знает Диму, причём с детства. Мы тут же принялись его расспрашивать.

– Мы с ним раньше в одном дворе жили, – сказал Лопырёв. – Даже друзьями были. Моя мамка ему шмотки отдавала, подкармливала из жалости. У него же самого мать – алкашка и бичиха. Да! Вы не знали? А отца вообще в помине никогда не было. Ну а потом этот урод взял и спёр у нас деньги. Батя машину новую брать хотел, бабки дома держал, не прятал. Мы же не думали, что он после всего может нас обокрасть. Мало того, он ещё и всем во дворе растрепал, будто он не при делах, будто это я взял. Ага, сам у себя. Ненавижу урода!

Мы, конечно, были ошарашены, особенно я. Уж как-то совсем не вязался Димин образ с этой историей. Не похож он на подлого мелкого воришку, который тащит чужое втихаря. Но остальные поверили, Запевалова так вообще вся презрением прониклась.

– Ну вот. Только крысы нам тут не хватало! – процедила она.

Когда Димы не было в классе, его обсуждали наперебой: и про мать-пьяницу, и про то, что он за Лопырёвым вещи донашивал, и про то, как он обокрал их. Это было невыносимо слушать, но рты ведь им не заткнёшь. И почему они все так безоговорочно поверили Лопырёву? Неужели никто не видит, что Дима не такой? Но Эдик на этом не успокоился и стал чуть ли не каждый день подзуживать Запевалову на более жёсткие меры.

– Мы ведь избавились от Волковой, а Расходников гораздо хуже, – доставал её Лопырёв. – Он ведь и у нас может что-нибудь украсть. Оно нам надо?

В такие моменты я его ненавидела, мы даже пару раз схлестнулись.

– Что ты к нему привязался?

– А ты чего его защищаешь? У меня, между прочим, причина есть – он нас обокрал.

– Это ты так говоришь.

– То есть ты хочешь сказать, что я вру? – вспыхнул Лопырёв и тут же заныл: – Женька, она сказала, что я наврал про Расходникова.

– Успокойся, Эдичка. Главное, я тебе верю, – проворковала Запевалова, бросив на меня быстрый взгляд.

– И я тебе верю, Эдик, – тут же подхватила Лукьянчикова – предательница. И меня же ещё посмела обвинить:

– А тебе, Таня, стыдно, должно быть в своих друзьях сомневаться.

Как же злорадно посмотрел на меня Лопырёв! Наверное, в тот момент я окончательно для себя решила, что эту историю, от и до, он сочинил сам. Только вот зачем?

Ну а Лопырёв, получив всеобщее одобрение, вновь принялся за старую песню:

– Давайте отомстим Расходникову. А лучше вообще выживем его из нашего класса.

Поначалу Женька всё отмахивалась от этого нытья, мол, «руки марать об такое ничтожество не хочется». Но Лопырёв не унимался:

– Конечно, Волкова же лично тебе насолила, а этот козёл Расходников – только мне. Это называется дружба? Общие интересы? Плевать тебе на друзей!

– Э-эй! Ты давай попридержи-ка язык, а то сейчас договоришься! Ладно. Побеседуем с твоим бывшим дружком. Только раньше времени не радуйся. Пока только почву прощупаем, а там поглядим.

Уже тогда я поняла, что ничего хорошего из этой «беседы» не получится, и молилась, чтобы Запевалова забыла о своих словах. Так вполне могло случиться, потому что отчасти Лопырёв был прав: Женька не переносит лишь того, что касается непосредственно её. Но Дима вскоре и сам дал повод. И ещё какой! Он нахамил ей при всём классе, прямо во время урока. Но, если честно, Женька сама его и спровоцировала. Он всего лишь поправил Тамару Ивановну. Впрочем, как поправил? Утёр ей нос! А я и подумать не могла, что он такой умный и знает историю. Но Тамара Ивановна оскорбилась, а Женька решила заступиться за свою «любимую» учительницу и в итоге получила от него по лбу, образно говоря. А дальше – ещё хуже. Когда Запевалова решила выяснить с ним отношения, Дима снова ей нагрубил, обозвал пресной. Можно сказать, публично опозорил. А зная натуру Запеваловой, я на двести процентов уверена, что она ни за что ему этого не простит. У Запеваловой ведь мания величия, помноженная на патологическую мстительность. Дима же выступил против неё при всех, значит, и наказание Женька придумает такое, чтобы все видели и знали, каково это – с ней ссориться, а тем более оскорблять её. К тому же я заметила, что некоторые, например, Умрихин, в тот момент едва сдержали смешок. Не знаю, засекла ли она, но и без того, боюсь, Дима наговорил себе на «смертную казнь». Так оно и получилось. Оскорблённая Запевалова жаждала расквитаться с ним.

Первый план был такой: заманить Диму за школу, а там уж по обычной схеме – надавать пинков – и по домам.

– А как его заманить? – недоумевали в классе.

– Ну он же у нас типа смелый парень. Так что особой проблемы здесь не вижу. Скажем, чтобы сам туда пришёл, если не боится.

– Думаешь, придёт? – спросил мерзкий Лопырёв.

– Почти уверена. Знаю я таких любителей покрасоваться.

– А если он с собой кого-нибудь приведёт?

– Мы ведь не заранее скажем, а в последний момент. А здесь он ещё, по-моему, никого не знает. Кроме Манцур, конечно. Представляю, если он потащит её на разборки. Вот смеху-то будет.

– Ага! Кинется и грудью любимого прикроет.

Все принялись нести всякую чушь про Диму и его подружку, кривляться, хохотать, а мне было не до смеха. До последнего я надеялась, что всё обойдётся. И теперь у меня просто земля из-под ног уходила. А что если у них всё получится, если они допекут Диму и он уйдёт от нас? Остальные же ушли. А без него… да я просто жить не смогу.

* * *

Запевалова сообщила Диме, что весь класс будет ждать его за школой после уроков. Она три дня караулила момент, чтобы объявить ему «решение класса», потому что Дима в лучшем случае приходит и уходит со звонком, а на перемене он либо с Манцур, либо с парнями из одиннадцатого ходит курить. А тут на уроке литературы в класс кто-то заглянул и вызвал Тамару Ивановну. Запевалова, конечно же, не могла не воспользоваться такой возможностью.

Женькины слова Дима выслушал без эмоций. Посмотрел на неё, как на полную дуру, и даже усмехнулся снисходительно, а на всех оставшихся уроках вёл себя абсолютно невозмутимо. Зато я нервничала так, что на месте не сиделось. Два или три раза ответила невпопад, впрочем, в последнее время это со мной случается нередко.

Я по-настоящему боялась за Диму и, кажется, всё бы отдала, чтоб только его не трогали. Но когда завела разговор, не оставить ли нам его в покое, Запевалова столько мне всего наговорила, что стало ясно: таким образом я и его не спасу, и себя потоплю. На себя-то плевать. Или не плевать? Ведь я боюсь выступить против Запеваловой. Боюсь чуть не до обморока, то ли её самой, то ли травли, на которую она так запросто может подбить весь класс.

После школы мы всем скопом собрались в условленном месте и… прождали его целый час понапрасну. Он не явился! Неужели он действительно струсил? С одной стороны, я испытала немыслимое облегчение, даже ликование, но с другой, почувствовала лёгкий укол разочарования. Как-то не хотелось думать, что вся его смелость и независимость – это всего лишь навсего позёрство, – а именно такой вывод сделала Запевалова:

– Ха-ха, вот наш герой – во всей красе. Переоценила я его. Он – обычный трус с клоунскими замашками. Поди уже дома штанишки сушит.

Несолоно хлебавши мы разбрелись по домам. Лопырёв аж слюной брызгал от досады. А Запевалова сказала:

– Не заводись, Эдик. Тем хуже для него. Наказания ведь ему всё равно не избежать, только разозлил нас ещё больше. Ну ничего, я придумаю, как сделать так, чтобы наша встреча состоялась.

Прошла неделя, другая, третья. Ровным счётом ничего не происходило, да и Запевалова молчала. Единственное – на следующий день после несостоявшихся разборок с Димой на доске появилась надпись: «Расходников – жалкий трус».

Дима не смутился, не психанул. Он только снова усмехнулся и чуть заметно качнул головой, мол, ну и придурки. Зато Тамара Ивановна раскипятилась, велела Диме стереть надпись, но тот отказался:

– Кто писал, тот пусть и стирает.

Выяснить, кто писал, у неё не получилось – все молчали или отпирались, и стирать слова позора пришлось Лукьянчиковой, как дежурной по классу. А Дима хмыкнул и сказал не кому-нибудь, а именно Запеваловой:

– В следующий раз краской пиши.

Ну а больше никаких инцидентов не было, хотя я всё равно жила в постоянном напряжении и страхе, прекрасно осознавая, что Запевалова никому ничего никогда не спускает и это всего лишь затишье перед бурей.

9. Дима

Когнитивный диссонанс

Всё чаще лезут мысли: я сделал себя таким, каким хотел быть или казаться. Но это не настоящий я, а какой настоящий – теперь уже не докопаться. Привычка – вторая натура – в моём случае стала первой. Образ, слепленный из разрозненных черт любимых героев любимых книг, захватил меня целиком.

В своё время я поглощал книжку за книжкой, думаю, по большей части потому, что иных развлечений у меня попросту не имелось. Телевизор, компьютер, да, чёрт побери, банальная машинка – об этом я ребёнком и мечтать не смел. Мать со мной тоже не особо разговаривала. А улица, хоть и стала для меня чуть ли не центром вселенной, заполонить мою жизнь от и до не могла. Недостаток общения я компенсировал неуёмным, жадным чтением, без разбора. Оттого поначалу в голове была каша. Я не всё понимал, не всё принимал, а то, что принимал, истолковывал очень по-своему, под себя. Иногда искал в книгах оправдание своим поступкам, иногда находил черты, которые казались мне безумно привлекательными. В воображении возник некий собирательный образ – мой кумир, которому я на первых порах пытался подражать, пока не сросся с ним совсем. И кумиром для меня был не Д’Артаньян, не Дон Кихот, ну или кем там грезят излишне мечтательные мальчики. Мой же герой взял от всех понемногу: бесстрашие и жёсткость у капитана Ларсена, скептицизм и насмешливость у лорда Генри, твёрдость у Глеба Жеглова и тэ дэ, и тэ пэ. Вообще же, я отметил за собой такую особенность: в книгах я зачастую испытывал симпатию к тем персонажам, которых принято называть антагонистами. То есть к тем, что всю дорогу чинят препоны до мозга костей положительному главгеру. В основном от этих злодеев я и надёргал понемногу того-другого-третьего, пока в моём сознании не сложился идеальный объект для подражания.

Может, всё это и глупость, вернее, конечно же, глупость, но! Маленький я, добрый и скромный, никому нафиг не был нужен. Однако чем сильнее я ожесточался, тем больше ко мне тянулись сверстники. Парадокс.

Мне нравилось, да и, признаться, сейчас нравится быть независимым, холодным, где-то даже циничным.

Мне нравилось смотреть на людей свысока, плевать на общество и при этом тешить себя мыслью, что я-то не такой как все, особенный. Даже лучшего друга, Костю Бахметьева, к которому был искренне привязан, я считал недалёким, если не сказать туповатым. Про остальных вообще молчу. Впрочем, своих суждений вслух не высказывал – не потому, что боялся обидеть Костяна или тем более кого-то ещё (подобная щепетильность мне в принципе чужда), просто в моём окружении слыть умником или даже просто начитанным, скажем так, не особо почётно. Вот навалять кому-то – это другое дело, это герой. А я, недолюбленный и так часто отвергаемый в детстве, жаждал… нет, не любви – любовь мне и даром не нужна, сомневаюсь, что она вообще существует… я жаждал признания. И эта страсть быть признанным трансформировалась в совершенно искажённые формы.

Долгое время я оставался чрезвычайно доволен собой. Мне льстило, что в любом споре я могу поставить точку – неважно, словом или кулаком. Льстило, что все рвались со мной общаться, набивались в друзья, хотя сам я эту «дружбу» и в грош не ставил. Льстило, что сегодня мог буквально с грязью смешать человека, а назавтра он первый протягивал мне руку, искательно заглядывал в глаза и трепетал от радости, если я хоть вяло, но отвечал на приветствие. Я мог сказать что угодно и кому угодно и сам же ловил от этого кайф. Но всё это было в той жизни, в той школе. Да и было ли? Не припомню, чтобы хоть кто-то из них встал на мою защиту, когда Грин решил меня вытурить.

Всё было фальшивым. А в первую очередь – я сам.

Вообще-то, в самокопание я неожиданно ударился совсем не потому, что стал до фига мудрым или честным, не собирался и меняться. Да и моралофагов на дух не переношу. Просто та нечаянная встреча с матерью что-то во мне всколыхнула. Как бы взглянул на себя со стороны. И сам себе не понравился. Сытый, довольный, живу припеваючи, а о матери напрочь забыл, словно вычеркнул. А она наверняка живёт впроголодь, глушит не водку даже, а какую-нибудь жуткую бормотуху. А её вид! Матери ведь едва за тридцать, а дашь все пятьдесят, а то и шестьдесят, половину из которых она как будто бомжевала. Ещё несколько месяцев назад, когда бабка забирала меня к себе, мать была не в таком кошмарном состоянии, хотя уже тогда кубарем катилась под горку. Понятно, что это её выбор. Так бабка повторяет. У неё как-то безболезненно получилось откреститься от своей непутёвой дочери, и кроме как по-плохому она её и не вспоминает. Хотя квартплату за мать она добросовестно вносит, впрочем, это, скорее всего, не забота, а предосторожность – как бы квартира не уплыла из семьи за долги.

Поначалу я тоже не забивал голову подобными вопросами. Последнее же время меня постоянно грызло ощущение, что я поступил с матерью как законченный урод. Вернее, нет, не постоянно, а как раз-таки время от времени.

После того нападения малолеток я подсобирал кое-каких деньжат, купил нормальных продуктов, приехал к ней. Наш дом, и прежде-то не дворец, стал настоящей клоакой. Застарелая грязь, копоть на обоях, на потолке, тошнотворная вонь, повсюду – груды пустых бутылок, ворох бычков. Хотел взглянуть на свою комнату, но она оказалась запертой. Подумал, может, мать её кому-то сдаёт. В конце концов, на какие шиши она существует или вон хотя бы пьёт? Её саму я нашёл на диване в большой комнате – именно нашёл, потому что среди бесформенной кучи грязного белья тощую фигурку разглядеть было непросто. Мертвецки пьяная, мать крепко спала. На кухне при этом обнаружились какие-то два пьяных гоблина. Сидели за обгаженным донельзя столом, точнее, не сидели, а держались из последних сил. Даже выяснять не стал, кто такие и какого здесь торчат, – выволок обоих за дверь. Пообещал им устроить тепель-тапель, если ещё раз сунутся. Но, боюсь, назавтра мои угрозы гоблины даже не вспомнили: в таком состоянии мемори фэйл – обычное дело.

Превозмогая омерзение, убрал кухонный стол, вымыл посуду, подмёл, вынес мусор, сварил макароны. Распахнул оба окна, да пошире, в надежде, что морозный воздух выгонит этот жуткий духан. Вроде посвежело, но стоило окна закрыть, как вонь опять поползла из всех щелей. Проснулась мать. Моему появлению не удивилась, не обрадовалась, вообще эмоций – ноль. Глаза невидящие, осоловелые, саму из стороны в сторону шатает. Усадил её поесть. Жевала она вяло, приходилось подпинывать. На маломальский порядок в доме не обратила никакого внимания. Собственно, мне было всё равно, не ради спасибо я туда пришёл, но подивился: неужели ей совсем плевать, что вокруг творится? Устав ковыряться вилкой, она принялась таскать макаронины из тарелки прямо пальцами. Защипнет – и в рот. Пожалуй, этот момент ужаснул меня сильнее, чем отвратительная вонь и грязь, чем её быдлоподобные гости и груды бутылок, да вообще всё вместе. Для меня как бы прозвучало неожиданно и ясно, что от матери моей, той, которую я всегда знал, не осталось ровным счётом ничего. Это вообще был не человек.

Потом вдруг она словно очнулась – спросила, куда подевались её дружки, а узнав, что я их выгнал, подняла хай. Я психанул, послал её к чёрту и ушёл с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться и вообще забыть про мать.

Где-то через неделю она позвонила, а я, как идиот, сбросил. А она, оказывается, звонила из больницы. Об этом я узнал позже от Костика Бахметьева.

– Димон, ты хоть знаешь, что мать твоя в больнице лежит?

Я напрягся:

– Не знаю.

– Моя мамка к ней ходила раза два.

– Что с ней?

– У неё… это… вроде рак…

* * *

Мать я еле узнал. Она и прежде-то была худющей, а теперь совсем высохла и превратилась в крохотную старушку.

Неподвижное, безжизненное тельце на узкой больничной койке. Она лежала с закрытыми глазами, но не похоже, что спала. Голова её отчего-то была резко запрокинута назад, так что вверх торчал острый узкий подбородок. Казалось, каждая мышца её напряжена до предела. Я легонько коснулся пальцами её плеча, тихо позвал: «Мама». К моему удивлению, она тотчас отреагировала. Мелко задрожала, словно высвобождаясь от сковавшего её напряжения, и только потом расслабилась и разомкнула веки.

Увидев меня, мать оживилась – шевельнула пальцами, даже слегка улыбнулась. По впалым щекам покатились слёзы.

Я не знал, что сказать. Просто стоял и смотрел. Не помню даже, думал ли о чём-нибудь в тот момент. Ничего не помню, кроме замешательства и смятения.

Она пыталась что-то сказать, шевеля сухими, потрескавшимися губами. Но получалось только: «П-п-п-п». Какая-то тётка, тоже посетительница, предположила:

– Может, просит подушку поправить или повернуть её. Их же тут, знаешь, не переворачивают – как положат, так и лежат.

Повернуть! Да я прикоснуться к матери боялся, такой она мне казалась хрупкой, немощной. Но затем всё же аккуратно и потихоньку сдвинул её чуть в сторону, расправил, как мог, постель, малость взбил плоскую, точно блин, подушку. Мать улыбнулась.

Та же тётка посоветовала мне купить коньячок для лечащего врача, но денег с собой было только на большую шоколадку. Её я и купил в больничном киоске. Отдал дежурной медсестре, чтобы лучше приглядывала за матерью. С врачом тоже поговорил. Нашёл его в ординаторской, где он одновременно жевал бутерброд и что-то печатал одним пальцем.

– Операция прошла успешно, – сообщил он мне. – Матери твоей повезло: опухоль в капсуле была. Треть желудка мы удалили. Не смотри так, это, можно сказать, рядовой случай. Люди вон живут и при полном удалении. Метастазов у неё нет – это главное. Химию делать не надо. Но вообще…

Он прервался, дожевал свой бутерброд и только потом продолжил:

– Ни поесть, ни поспать, ни присесть, – пожаловался. – Буквально на коленке обедать приходится. И это ещё у нас не операционный день сегодня.

Я кивнул, мол, согласен, сочувствую, но…

– Да-да, понимаю, а что вообще?

– М-м?

– Вы про мать мою говорили.

– А-а… Вообще… сильно запустила себя твоя мамка. Развалина совсем. Сейчас, если выкарабкается, чтобы ни-ни, – он щёлкнул себя по шее. – Ясно?

Спустя несколько дней мать перевели из блока интенсивной терапии в обычную палату. Я был рад, насколько вообще можно радоваться при подобных обстоятельствах.

Палата была ужасная. Нет, стены как стены, не в том дело. Убивало окружение. В палате лежали человек восемь, а может, и больше, я старался особо не смотреть по сторонам. Но, скажу так, это не те больные, которые, как в «Интернах», точат апельсины, решают кроссворды и травят друг другу анекдоты. Здесь все кряхтели, стонали, заходились в кашле, корчились от боли. Раньше слышал такое выражение: «витает дух смерти» – и считал, что оно полностью образное, то есть говорится так, для красного словца. Но здесь, как нигде, я реально почувствовал присутствие смерти, хоть и невидимое, но такое явное, будто она нависла над всеми этими несчастными, гадая, кого бы прихватить следующим. Вполне вероятно, что у меня всего лишь разыгралось воображение, но на уровне инстинкта хотелось гнать оттуда без оглядки. Нет, я, конечно, всё равно приходил каждый день, хоть и старался особенно не засиживаться, к концу недели даже стал постепенно привыкать ко всем этим хрипам-стонам-вскрикам. К тому же некоторые держались вполне себе бодрячком. А в одно из посещений заметил, что соседняя с матерью койка опустела. Женщина, что там лежала, по словам матери, умерла ещё ночью, но увезли её только утром. Я решил забрать мать домой. Она обрадовалась, даже повеселела, вот только к бабке ехать отказалась наотрез.

– В принципе, я и сам думал её вскоре выписывать. У нас, сами понимаете, с местами напряжёнка, – сказал врач. – А она потихоньку придёт в норму, дома даже быстрее. Осложнений быть не должно, так что… Единственное, после резекции желудка надо соблюдать строгую диету. Ну это всё я в выписке укажу.

– А сколько? – не смог я произнести до конца вопрос, который терзал меня с того момента, как я узнал о болезни матери.

Но врач и сам догадался:

– Что сколько? Проживёт? Ну это от неё зависит. Будет и дальше пить, махом загнётся. А будет соблюдать рекомендации, так ещё поживёт. Я знаю полно похожих случаев, когда и двадцать, и тридцать лет жили практически полноценной жизнью.

Перед тем как привезти мать, я снова наведался в нашу квартиру, которая опять напоминала что угодно – бардак, притон, помойку, – только не место, где люди живут. Убил день, чтобы всё выгрести и вычистить. Костерил мать на чём свет стоит. Потом всё же решил взглянуть, во что превратилась моя комната. Ключа не нашёл, поэтому дверь пришлось высадить. И обомлел. Тут не просто оказалось более-менее чисто – всё сохранилось точь-в-точь так, как было при мне: кровать, стол, стеллаж с книгами, под кроватью – гири. Даже бумбокс не тронула, который я купил после пятого класса на собственные кровные – пол-лета с Костиком подрабатывали в овощном магазине. И диски все на месте.

Не ожидал…

* * *

– Димка, чего тебе каждый день ко мне бегать? – спросила мать. – Живи здесь. В твоей комнате никто ничего не трогал, даже не заходил. А то мотаешься в такую даль. Смотри, какой худой стал.

Но вернуться к матери я не мог. Бабка в последнее время тоже маялась то с сердцем, то с давлением. А опасаясь, что я всё-таки перееду от неё, и вовсе расклеилась. Вот и приходилось метаться туда-сюда: утром в школу, потом домой к бабке, потом к матери (а это полтора часа в один конец и две пересадки), вечером назад. В общем, хоть разорвись. Ещё и Анита психовала, мол, забросил её совсем, видимся только на переменах и чуть-чуть после уроков.

Мы и правда с ней стали встречаться гораздо реже. Вернее, встречались-то, конечно, ежедневно, в школе, на переменах, после занятий, пока я её провожал домой. Но вот вечерние наши гулянья пришлось отменить, что ей совершенно не нравилось. Причём поначалу она отнеслась вроде как с пониманием, ахала: «Бедный Дима! Бедная твоя мама!» Потом же всё сильнее и сильнее раздражалась, злилась, обижалась. И никак до неё не доходило, что у меня реально нет свободного времени. Ссорились вообще постоянно.

То есть ссорилась она, практически без моего участия. Я только скажу: «Нет, сегодня не могу. Да, опять не могу». И всё, понеслось: «Ты только и делаешь, что разные поводы ищешь, чтобы никуда со мной не ходить! В прошлом месяце у тебя то денег не было, то бабушка болела, то ещё какая-нибудь фигня. Теперь у тебя каждый день одно и то же – мама, мама, мама… Сколько можно?! Ты такой молодец у нас, обо всех заботишься, а я всё время побоку. Ты вчера меня даже с Днём святого Валентина забыл поздравить! Тебе вообще на меня плевать. А мне что же, прикажешь дома сидеть как дуре, дожидаться, когда ты соизволишь вспомнить про меня? Ну уж нет! Я не косая-кривая уродина. Тебе ничего не надо – найдутся и другие».

«Да пожалуйста», – отвечал я ей.

Ну а что тут скажешь?

Правда, на другой день мы опять мирились. Анита подойдёт, улыбнётся своей коронной улыбочкой: «Я там тебе вчера лишнего сказала, сорри. Мир?» Неделя в таком режиме – и я вообще перестал реагировать на её слова.

Бабка тоже ворчала:

– Мамаша твоя – живучая, как кошка. Ничего с ней не случится. Сразу не загнулась, а теперь и подавно оклемается. Так что нечего к ней бегать каждый день. А то опять из школы вылетишь за прогулы да за двойки. Учти, я такого позора второй раз не переживу. У меня и так моторчик сдаёт.

Всей правды бабка не знала. Я наврал ей, что у матери язва. Не хотел тревожить – из-за «моторчика». Может, и зря. Тогда бы она наверняка не была столь категорична и к матери бы отнеслась лучше. Хотя кто их разберёт…

Ну а на школу мне и правда было наплевать. Ходил только поприсутствовать, и то выборочно. Но так, скорее всего, было бы и при любых других обстоятельствах. Однако, раз уж бабка мое пофигистское отношение к учёбе списывала на излишнюю заботу о больной матери, почему бы не воспользоваться? В конце концов, такой мотив выглядит более благородно, чем банальная лень.

– Не бегал бы, – огрызался я, – если бы вы общались с матерью, как все нормальные люди.

На этом бабка заводилась и вываливала на меня все свои многолетние обиды:

– Да знаешь ли ты, что твоя мать вытворяла, когда была даже младше тебя? Деньги у меня из кошелька таскала. Могла всю ночь где-то шататься, а под утро пьяной прийти. В пятнадцать лет из дома сбежала. Я бегала её искала по всяким притонам. Морги, больницы обзвонила. А оказалось, она у взрослого мужика все эти дни преспокойно жила. А я ведь всё для неё делала. С институтом договорилась бы. Думала, после школы к нам пойдёт, выучится, специальность хорошую получит. Но нет, лучше перед пьяными задом крутить! А когда моя мать умерла и ей свою квартиру оставила, думаешь, что она сделала? Выгнала меня!

Я пришла к ней поговорить. А она чуть с лестницы родную мать не спустила, матом орала на весь подъезд. Никогда, до самой смерти не забуду этот срам.

Послушаешь бабку, так мать и точно была оторвой, но… Хотелось что-то возразить, а нечего. Потому и продолжал бегать меж двух домов… меж двух огней – мать тоже любила бабке косточки перемыть. Тем более у неё на руках такой козырь был – бабка меня не хотела.

– Отняла у меня сына, старая ведьма. Вцепилась когтями. Привязала к себе своими болячками. Не удивлюсь, если она всё придумала. А сама-то против ребёночка была. Всё помню – как сюда прибегала, как требовала, чтобы я на аборт шла. И такое меня зло взяло, что прогнала её. А теперь ты ей вдруг понадобился. Поди боится на старости лет одна остаться. Стакан воды и всякое такое… Ты смотри, Димка, она сначала пирожками кормит, а потом заставляет плясать под свою дудку. В свой задрипанный институт она тебя ещё не заманивала?

Вся эта беготня и их взаимные нападки замотали меня вконец. Одно хорошо – мать действительно шла на поправку на удивление быстро.

10. Таня

«Пр описка»

С прошлого года так повелось, что выходные мы проводили вместе с Ольгой, Женькой, Антоном и Эдиком. Это была инициатива Запеваловой. Ей вообще дома не сиделось, вот она и нас следом за собой всюду таскала.

Обычно мы ходили в кафе Лопырёва-старшего. Но тот, видимо, подсчитал доходы-расходы и запретил Эдику водить туда друзей – мы ведь там не платили. Не из наглости – Эдик сам так захотел, да нам и счёт не выставляли. Но в этом году лавочка прикрылась и чаще всего мы стали собираться у Ольги Лукьянчиковой. Мать у неё вечно в делах, отца не было и нет, так что квартира почти всегда пустует. К тому же Ольга умеет готовить, не так, конечно, вкусно, как, например, моя мама, но тоже ничего. Иногда, а точнее, пару раз, она доставала из закромов своей матери вино. Мы с Женькой даже пробовать не захотели, а Ольга и мальчишки оба раза не только пробовали, но и хорошенько выпивали. И вели себя потом по-дурацки. Бородин становился чересчур разговорчивым и доставал своей заумной болтовнёй на темы, которые никому не интересны. Вроде: «Вы представляете, на Марсе обнаружили в почве уникальное вещество. Провели анализы, и оказалось, что это сплав! Это ведь доказывает, что некогда там существовала жизнь! И не просто жизнь. Там была цивилизация! Это же так интересно! Я фанатею, когда думаю об этом». Бородин вообще сдвинут на фантастике, космосе и прочей ерунде и думает, наверное, что другие тоже должны всем этим восторгаться. Правда, обычно он держит себя в руках и не навязывается, но вот выпьет чуть, и начинается: миры, галактики, роботы, сверхлюди… Тоска! Причём оба раза как будто персонально мне рассказывал, так что не слушать вроде как было неудобно.

Лопырёв (впрочем, с ним-то как раз ничего необычного не было) хвастался новыми шмотками, навороченными гаджетами и прочей фигнёй – можно подумать, мы сами из леса вышли и ничего такого в жизни не видели. Но вот кто действительно выкидывал фокусы – так это Ольга. Она прямо липла к Бородину! Слушала его занудные речи и млела. А то вдруг прижималась к нему или наглаживала.

Потом, на другой день, мы с Женькой её подкалывали, но она категорически отрицала, что приставала к Антону. Говорила, что даже в мыслях ничего подобного не было, что она просто «общалась». Бородин смущался ничуть не меньше и с тех пор, по-моему, придумывал разные отговорки, только чтобы к Ольге не идти.

Я тоже была не в большом восторге от этих посиделок у Лукьянчиковой, и прежде и теперь. Теперь – особенно. Мне и в школе общества Запеваловой хватало за глаза и совсем не хотелось тратить на неё ещё и единственный в неделю выходной. Поэтому я, как и Бородин, в последнее время находила всевозможные отговорки, только чтобы остаться дома. С появлением Димы мне действительно лишний раз из дома выходить не хочется. Почему – не знаю. А уж тем более проводить время в компании, где к нему относятся так враждебно и говорят о нём одни гадости. В минувшее воскресенье, когда я снова отказалась, Женька даже вскипела, но я всё равно не поддалась. Зато в эти выходные отвертеться уже не удалось: Запевалова настояла, чтобы мы все обязательно пришли к Ольге.

Вечером позвонил Бородин, спросил, пойду ли я. Сказала, что да, видимо, придётся. Бородин понимающе усмехнулся и ответил, что тогда и он пойдёт. Раньше я бы весь вечер думала, почему он так сказал, словно готов идти туда только из-за меня. А теперь мне было плевать. Мне было интересно лишь то, что имело хоть какое-то отношение к Диме, а всё остальное меня вообще нисколько не волновало.

К Лукьянчиковой шла с нулевым настроением. Хотя теперь это моё обычное состояние. А она между тем приготовилась так, будто у нас какой-то праздник намечался: салатики, бутерброды с икрой, мясо, фрукты. Прямо пир горой. И сама принарядилась, накрасилась, кудри накрутила. Не то что я. Когда мне на душе плохо, я даже в зеркало на себя боюсь смотреть. Хотя здесь и не для кого стараться выглядеть хорошо. Я пришла первой, немного раньше, чем условились. Ольга наносила последние штрихи. К вечернему платью надела туфли на каблуках, на мой взгляд, это было лишним: и не шло ей, и вообще – к чему столько шика для обычных воскресных посиделок? Ольга, наверное, заметив моё кислое выражение, спросила:

– Ну как?

– Отлично, – соврала я.

– Правда? – Ещё и на каблуках крутанулась.

– Вообще супер, – заверила я её.

Я знаю поговорку «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь» – но это в теории. А в жизни мне всегда очень сложно говорить человеку эту самую горькую правду, потому что боюсь сделать больно, расстроить, обидеть. Я сама остро переживаю, когда слышу, хоть и не так уж часто, неприятные вещи о себе. Поэтому, даже когда приходится быть откровенной, выбираю расплывчатые фразы, а то и вообще уклоняюсь от ответа. Что говорить, я даже мамины рыбные котлеты хвалю, хотя ем их буквально через силу, а если она не видит, то выбрасываю. И всё равно хвалю. А как сказать подруге в глаза, что у неё короткие, толстые ноги, которые в туфлях на длинном тонюсеньком каблуке смотрятся просто ужасно?

Потом Ольга спросила как-то вкрадчиво:

– Тань, а ты не знаешь, Антон придёт сегодня или нет?

– Придёт, – сказала я.

– Он тебе сам сказал, или ты так думаешь?

– Сам сказал.

Она, похоже, хотела ещё что-то выяснить насчёт Бородина, но тут нарисовался Лопырёв. Принёс бутылку красного вина. Не преминул хвастануть, что вино дорогущее. Как всегда, в своём репертуаре. Почему только это его постоянное хвастовство Запевалова терпит – не пойму. Неужели для неё всего важнее то, что он всегда на задних лапках перед ней выплясывает и во всём, не задумываясь, соглашается? Тогда на что я ей сдалась, когда полкласса будут так же ей в рот смотреть и радоваться при этом?

Антон Бородин явился минута в минуту, как договаривались, а вот до тошноты пунктуальная Запевалова – почти на полчаса позже. Опоздай кто из нас хоть на десять минут, непременно бы изворчалась вся, а как сама – так даже извиниться не подумала. Ну а мы сидели, покорно ждали, голодными глазами смотрели на угощение. И никто не вякнул, только Бородин всё время смотрел на часы. Но при этом не с тем нетерпеливым выражением лица, какое бывает, когда ждёшь и ждать надоело. Наоборот, взглянет и улыбнётся нам чуть ли не извиняющейся улыбкой, мол, я не тороплюсь, не нервничаю, это просто так. И как я могла когда-то находить его общество приятным?! Такой же трус и подлиза, как остальные.

Лукьянчикова и Лопырёв вообще ничем не выражали нетерпения. Я же еле сдерживалась. Мне хотелось послать всех и уйти домой. Ну или как минимум высказаться, что меня достало уже ждать, когда наша «королева» явится. И высказалась бы, если б не стопроцентная уверенность, что Эдик с Ольгой тотчас всё доложат Запеваловой. Сразу вспомнился случай: мы тогда ещё в третьем классе учились. Дети совсем. И одна девочка, она уже ушла из нашей школы, не очень хорошо отозвалась о Женьке. За глаза. Точно я не помню её слов, но вроде как характер у Женьки противный. Кто-то из девчонок, конечно же, донёс. И Женька после уроков буквально выкупала беднягу в грязи. Толкала её в лужу, та падала, выкарабкивалась, а Женька снова и снова её толкала. Правда, в те годы мы ещё не были помешаны на круговой поруке и нажаловаться для нас не значило «стучать» и «предавать». Девчонка и нажаловалась. Мама её прибежала в школу, бучу подняла. К тому же Женька, так получилось, ещё и учебники ей испортила. В общем, был скандал по этому поводу. В классе, прямо на уроке, учительница заставила Запевалову извиниться перед той девочкой. Женька извинилась, но потом всё равно её допекла и класс против неё настроила. В лужу, конечно, больше не толкала, но всё время высмеивала и обзывала, а мы поддерживали. А ведь если бы тогда Женьку не поддержали, может быть, она не стала бы таким монстром. Может быть…

Запевалова, когда наконец заявилась, выглядела взбудораженной и вместе с тем решительной, как будто вот-вот крикнет: «В атаку! За мной!» Ей бы ещё папаху с красной звёздочкой и в руки шашку. Но она молча плюхнулась на диван рядом с Лопырёвым, не замечая моего недовольства, которого я даже не думала скрывать. Наоборот, спросить её хотела, почему она так опоздала, но тут Запевалова выдала:

– Ну, вы, наверное, поняли, кто у нас сегодня тема дня.

– Расходников? – спросил сразу повеселевший Лопырёв.

– Пять баллов за догадливость, – улыбнулась Запевалова.

Она явно была в настроении, я же совсем упала духом. Конечно, предполагала, что в голове Запеваловой рано или поздно созреет очередной дикий план, как отомстить Диме, но всё же надеялась… И эти её слова буквально застали меня врасплох. Я замерла, в панике ожидая продолжения.

– Ты придумала, как избавиться от Расходникова?

– Ну… избавиться не избавиться, а наказать точно.

– Говори!

– Что-то ты такой нетерпеливый. Подожди, дай дух перевести. Не хочу в спешке рассказывать. Ольчик, подай вон тот салатик.

Ольга привстала и подала Женьке плошку с салатом, хотя Запевалова вполне могла и сама дотянуться. Вместо спасибо она, бросив на Ольгино платье и причёску критический взгляд, сказала:

– О-о, Лукьянчикова, это ты для кого так вырядилась? Расфуфырилась вся, намалевалась.

Ольга мгновенно залилась краской.

– Для нас, – заявил Лопырёв.

– Ну конечно, – усмехнулась Запевалова. – Для Антоши, скорее.

И затем, не обращая никакого внимания на Лукьянчикову, которая еле сдержалась, чтобы не разреветься, обратилась уже к Бородину:

– Антоша, ты заценил Олины старания?

Бородин промолчал, а Ольга, всхлипнув, выбежала из комнаты.

– Тебе обязательно надо было её обижать? – спросила я.

Запевалова уставилась на меня вопросительно, мол, кто там ещё осмелился вякнуть. Но тут и Бородин подал голос:

– Правда, Женька. Зачем ты так? Оля смотри как приготовилась, ждала тебя, а ты…

– Ах, какие вы у нас нежные! А ты, как её подруга, сама должна была сказать Лукьянчиковой, что она в этом стрёмном балахоне выглядит как тридцатилетняя тётка. Глупо, смешно и нелепо. Это я ещё молчу про чудовищный мейкап. Вот тебе, Бородин, скажи честно, понравилось?

– Ну… непривычно как-то, – замялся, смутившись, Бородин.

– Дипломат хренов. Да позорно это, а не непривычно, – резюмировала Женька.

Лопырёв весь разговор подхихикивал, а потом решил, видимо, тоже вставить свои пять копеек:

– А на каблуках она вообще как корова.

– Вот! – одобрила Запевалова.

– Антон, иди, – шепнула я Бородину, – пожалей Ольгу.

– Да я не знаю…

– Сходи, сходи, – согласилась Запевалова. – А то нам дело обсуждать надо, нет времени её истерики пережидать.

– А чего я-то? – неожиданно возмутился Бородин.

– Ну а кто виновник всего? Не ради нас ведь она так себя изуродовала, а ради тебя, так что вся ответственность – на твои плечи, – Запевалова почти смеялась.

Бородин, и сам красный под стать Ольге, сердито буркнул:

– Я к ней пойду. Но только не надо всякую ерунду про меня сочинять.

Буквально через пять секунд он вернулся и сказал, что Лукьянчикова закрылась в ванной и его не пустила. А ещё минут через десять пришла и сама Ольга. Всю косметику она смыла, волосы собрала в пучок и переоделась в домашние штаны и футболку. Лицо было красным и припухшим, сразу видно, что она долго рыдала.

– Оль, ты что, обиделась на меня? – невинно спросила Запевалова.

Лукьянчикова мотнула головой.

– Ну и ладненько. Можем приступать к нашему главному вопросу – как мы накажем Расходникова.

– За это не мешает и по бокальчику, – воскликнул Лопырёв, даже не скрывая радости.

Он откупорил бутылку и наполнил бокалы.

Пить вино Запевалова, как и раньше, отказалась, я сначала тоже не стала. Но, только речь снова зашла о Диме, меня сразу кинуло в жар. Я, наверное, покраснела сильнее, чем Ольга, когда её позорила Запевалова. Руки стали непослушными, движения неловкими. И ещё этот внутренний мандраж, будь он неладен! Я запаниковала, что выдам себя, что Запевалова догадается о моих чувствах к Диме. Поэтому опрокинула в себя целый бокал, а может, и два – слышала, что это дело успокаивает. И верно. Помню, удивлённые глаза Бородина. Помню, как хихикал Лопырёв, как Лукьянчикова совала мне бутерброд, мол, закусывать надо, а я отнекивалась, потому что кусок в горло не лез. Помню, как ругалась Женька, что, мол, серьёзный вопрос надо обсудить, а я – никакая. Ну а больше ничего не помню. Полный провал в памяти. В себя пришла только дома, поздним вечером. Мама сказала, что меня, как куль, притащили Бородин с Лопырёвым.

До чего же мне было стыдно перед родителями! А ещё очень-очень плохо. Полночи меня мутило и выворачивало. Всё бегала в ванную, а наутро проснулась ни жива ни мертва.

На кухне ругались родители. Папа кричал так, что наверняка все соседи слышали:

– Дожили – мою дочь, девятиклассницу, пьяную в стельку, приволакивают какие-то парни! Это же позорище какое! Какой срам! Её, наверное, полдома видели. Что о нас подумали?! Я теперь не смогу спокойно людям в глаза смотреть. Это ты во всём виновата! Распустила её донельзя! Во всём ей потакаешь, всё ей разрешаешь. И на, полюбуйся! Результат твоего воспитания – налицо!

Мама ему отвечала, но так тихо, что я, как ни вслушивалась, разобрать не могла.

– Это же смешно! Что за нелепые отговорки! Ей всего четырнадцать. Я в её возрасте даже подумать бы не посмел о том, чтобы напиться. Да мой отец прибил бы меня на месте. И ей по-хорошему стоило бы всыпать ремня. И тебе заодно – чтобы за дочерью лучше смотрела. Я вас всем обеспечиваю, вы нужды ни в чём не знаете. У меня такая напряжённая работа, дома мне нужен покой и отдых. И вот тебе пожалуйста – покой! И это ещё надо разобраться, что с ней за парни были и чем они там занимались.

Мама опять еле слышно ему ответила.

– Ах ты их знаешь! Хорошеньких же друзей ты для неё подобрала! Может, она и напилась с твоего позволения? Чей сын? Бородина? Того самого? А-а. Ну ладно. Но всё равно это ни в какие ворота! Так. Чтобы она была наказана. Никаких прогулок, никаких подарков. Ясно? И если ещё хоть раз… Вы у меня обе бедные будете. Всё, я сказал.

Бедная мамочка! Я поклялась себе, что никогда и ни за что на свете ни капли больше не выпью.

Папа уехал на работу очень рассерженный. А пока он не ушёл, я даже боялась высунуться из своей комнаты. Да и потом тоже неловко было. Думала, мама будет ругать меня, но она вдруг сказала:

– Оставайся, Танюшка, сегодня дома. Я позвоню Тамаре Ивановне.

– А как же папа?

– А мы ему не скажем. Спи, набирайся сил. Вон ты вся серая какая.

Я завернулась в одеяло и с мыслью, заметит ли Дима моё сегодняшнее отсутствие, провалилась в сон. Но выспаться всё равно не удалось. Позвонила Запевалова и привязалась с расспросами:

– Ты где? Почему в школу не пришла?

– Я заболела. Ну, то есть плохо себя чувствую.

– Ясно. Знаем мы, как ты заболела. Пить надо меньше! Ты мне, между прочим, всё дело срываешь!

– Какое дело? – не поняла я.

– Ну здрасьте пожалуйста! Мы же вчера обсуждали у Ольги. Забыла? Что, совсем память отшибло? Мы решали, как с новеньким разобраться. Ладно, слушай. Класс поддержал наше предложение. Единогласно. Можешь сегодня в себя приходить, мы сейчас пока сходим осмотрим место, а завтра…

У меня внутри всё похолодело. Как я могла такое забыть?! Ведь и правда у Лукьянчиковой Женька говорила, что пора Диму «прописать». А я слушала её вполуха, потому что озабочена была только одним – как бы себя не выдать, как успокоиться, а потом меня и вовсе развезло. Но слово «прописка» где-то на подкорке, ну или где там, всё-таки отложилось.

Вообще, в нашем классе, сколько помню, так всегда было заведено – устраивать новеньким «прописку». Причём не только мальчикам, но и девочкам. Бывает «чёрная» прописка, бывает «белая». Белая – это когда весь класс просто над человеком прикалывается. Почти беззлобно, но я бы для себя такого не хотела. Мы заранее обговаривали место и время, куда должен был явиться каждый, и новенький, конечно. Ну а там могли назначить щелбаны, пинки или всё сразу. Не очень сильные, больше для виду. Такую «белую» прописку делали пацанам. В случае с девчонками всё сложнее – с ними устраивали целое представление. Например, было что-то вроде игры в фанты. Каждый из нас писал на бумажке желание. А новенькая должна была достать наугад десять таких бумажек и в точности выполнить всё, что там написано. Но всегда можно было и откупиться. Например, сводить весь класс в кино или в боулинг.

Совсем другое дело – прописка «по-чёрному». Её устраивают тем, кто только пришёл и уже успел серьёзно проштрафиться перед классом или же просто с первого взгляда очень не понравился. Пока случаев с «чёрной» пропиской было всего лишь два, последний – самый жёсткий – с Кристиной Волковой. Хотя она и девочка. Да и вообще её не прописывали, а судили. Словом, чёрт их разберёт, эти правила и обычаи, которые навязала всем наша ненормальная Запевалова.

Но я прекрасно помню, как первая «чёрная» прописка плавно перетекла в постоянную травлю, которая продолжалась, пока тот бедняга от нас не выбыл. И вот теперь подобную участь готовят Диме! Запевалова, как она сказала, наблюдала за ним несколько дней. Выяснила его маршрут, прямо по часам и минутам, и предложила перехватить Диму по дороге из школы, а там уж разобраться с ним.

– Я всё вычислила, – сообщила Женька. – После школы он не сразу идёт домой. Ещё какое-то время болтается с Манцур, иногда провожает её, так что у нас в любом случае будет время преспокойно дойти и устроиться на месте. Нам повезло, что он срезает дорогу через гаражи в Пожарном переулке. Тихо, безлюдно, есть где спрятаться – в общем, лучше не придумаешь. Там мы его и подождём.

Я металась, места себе не находила. Хотела предупредить его, но как? Ни номера, ни адреса Димы я не знала. Не к Аните же обращаться, в самом деле. В конце концов решила, что напишу записку и в школе как-нибудь украдкой передам ему.

* * *

Записку для Димы я писала, наверное, дольше, чем сочинение по роману Толстого «Война и мир». Никак не могла подобрать нужные слова. Потом ещё ломала голову, обратиться к нему по имени или нет. В итоге текст получился таким: «Сегодня после уроков тебя ждёт засада в Пожарном переулке». Звучит нелепо, да, особенно эта дурацкая «засада», но ничего лучше всё равно не придумалось.

Однако осталось самое трудное – улучить момент и передать ему записку так, чтобы никто не заметил.

Первый урок прошёл, закончилась перемена, потом второй, третий, а удобный случай так и не подворачивался. В середине четвёртого урока, это была алгебра, Дима попросился выйти. Я – следом. Казалось бы, чего проще – окликнуть да быстренько отдать. На меня же опять напал какой-то морок. На ватных ногах я плелась за ним по коридору, он дважды оглянулся, потом остановился.

– Что ты за мной ходишь?

Это было первое, что он мне сказал с момента нашей встречи. Не самая приятная фраза, сказанная не самым приятным тоном, но тут я сама виновата. Почему в его присутствии мой мозг отключается и я превращаюсь в полную дуру? Вот он заговорил со мной, сам! Нет чтобы объяснить ему всё. Но куда там! Я ни слова, ни полслова сказать была не в состоянии. Стояла и хлопала глазами, наверняка ещё и пунцовая до самых волос. И, главное, горло как будто параличом сковало. Ни звука выдавить из себя не получилось. Прямо ненавижу себя за это! Ко всему прочему, меня трясло, как йоркширского терьера. Так продолжалось, по-моему, целую вечность, но потом он сказал:

– Слушай, оставь меня в покое по-хорошему. Не надо за мной ходить.

Тут я хотя бы про записку вспомнила и торопливо всучила ему крохотный квадратик. И тогда произошло что-то непостижимо чудовищное. Он ухмыльнулся, неприятно так, даже не ухмыльнулся, а скривился. Взял мою записку и, глядя прямо мне в глаза, порвал её и бросил. Не прочитав, не развернув даже. И сказал при этом одно-единственное слово:

– Ясно?

А потом неспешно двинулся дальше, как ни в чём не бывало. Я же стояла как замороженная, не в силах пошевелиться, ничего не понимая. Ну а когда наконец смысл всего этого до меня дошёл… Дыхание перехватило, словно острый кол вогнали в грудь. Невыразимое горе вперемешку со жгучим стыдом обрушилось на меня лавиной, раздирая в клочья моё бедное сердце, которое до сих пор колотилось как бешеное. Хотелось кричать, вопить во всю глотку. Я помчалась в подвал, там в пыльном, тёплом полумраке и абсолютном одиночестве вовсю дала волю чувствам. Рухнула на колени и завыла в голос. Мама, мама, мамочка!

Выла долго, до икоты, до изнеможения. Выла, пока какой-то мужик в синей спецовке, видимо, сантехник, не тронул меня за плечо.

– Ты чего, дочка? Кто-то обидел?

Я помотала головой. В другой раз я, наверное, перепугалась бы до смерти, не самого сантехника, естественно, а того, как он незаметно подошёл. Ну и смутилась бы тоже. А тут – всё до фонаря. Кроме нестерпимой душевной боли, я вообще ничего не чувствовала и ни о чём думать не могла. Даже если бы этот мужик оказался вдруг маньяком, мне и то, кажется, было бы всё равно.

– А чего так убиваешься? Случилось что-то? Может, помочь надо?

Я опять помотала головой, но между тем постепенно утихла. Наревевшись, выползла на свет, обессиленная, полностью раздавленная. Увидела своё отражение в зеркале вестибюля – уродина, жуть! Волосы из заколки выбились и растрепались, будто меня за них оттаскали как следует. Отдельные прядки прилипли ко лбу. Коленки в пыли. Лицо багровое, распухшее, нос лоснится. Фу!

Хорошо, что шёл урок и никто меня такой раскрасавицей не видел. Я наспех затянула новый хвост, ополоснула под краном лицо, отряхнулась, но всё равно видок был такой, что лучше никому на глаза не показываться.

Хотела пойти домой, но вспомнила, что оставила вещи в кабинете: я же отпросилась выйти «на минутку». Посмотрела на часы – скоро должен был закончиться следующий, пятый урок. И тут меня осенило – в сумке лежит мой дневник! Если его кто-нибудь из наших прочитает, мне – конец! Внутри всё похолодело. Не дожидаясь звонка, я побежала в кабинет математики.

Вызвала математичку в коридор, сказала, что мне стало плохо, потому и не вернулась. Та поверила – ещё бы, на меня посмотришь, и никаких доказательств больше не надо. Она даже пробормотала какие-то сочувственные слова. Однако насчёт моих вещей ничего вразумительного ответить не смогла: кто-то забрал, а кто – не заметила. Меня аж затошнило от ужаса. Побрела на биологию, где по расписанию сидели наши. Минуты до звонка тянулись мучительно долго, и мне оставалось лишь гадать, всплыл мой дневник или пронесло.

К счастью, всё обошлось. Сумку мою, как выяснилось, прихватил Бородин, когда алгебра закончилась, а я так и не вернулась. Ну а Бородин у нас – интеллигент и по чужим вещам не шарится. Вот если бы это был Зубков или любой из троицы Лопырёв Лукьянчикова – Запевалова, мне бы точно не повезло. Даже подумать страшно, что бы они учинили за мои откровения. Ведь там и про Волкову, и про Майю, и про всё без утайки написано.

Запевалова, увидев меня в коридоре, тотчас накинулась с расспросами, где была, куда ходила, почему уроки прогуляла. Я ей ответила то же, что и математичке, – заболела.

– Что, всё никак не оправишься?

И, не дожидаясь ответа, позвала всех в актовый зал. Обычно он у нас заперт, потому что там «ценный инструмент» – рояль. Но у Женьки, как у самой-самой активистки, ключ от зала всегда имеется.

Зубков сразу же принялся тарабанить по клавишам. Его подвинула Жанка Корчагина и начала наигрывать «К Элизе». Зубков ради шутки, а может быть, из вредности ей всячески мешал, за что и получил подзатыльник от Умрихина. Между ними завязалась короткая потасовка, и Запевалова резко и сердито их одёрнула:

– А ну-ка перестали оба! Клоуны! И ты, Корчагина, тоже нашла время музицировать. Мы все давно поняли, что ты у нас пианистка, так что можешь больше не стараться.

Когда Запевалова отвернулась, Жанка состроила гримасу. Я невольно улыбнулась, а Корчагина, поймав мою улыбку, подмигнула мне.

Но тут снова раздался недовольный окрик Запеваловой:

– Эй, успокоились все! О чём вы там болтаете? Потом поговорите! Сейчас решаем вопрос. Сюда подойдите, стойте и внимательно слушайте!

Зубков, Умрихин, Корчагина и все остальные окружили Женьку полукольцом.

– Значит, так, – начала свою речь Запевалова, – сейчас Расходников с Манцур обжимается. Да, Егор?

– Так точно, – отрапортовал Зубков.

От этих слов у меня всё внутри сжалось от боли. Знаю ведь, всё знаю, а всё равно никак привыкнуть не могу. Радость, что мой дневник не обнаружили, была сиюминутной и ничуть, ни на грамм не облегчила страданий. Мне было настолько плохо, что я даже перестала притворяться и думать о том, как бы не выдать себя. Одна Запевалова обратила на меня внимание, да и то мимолётное:

– Э-э, подруга, чего расклеилась? Ну-ка соберись!

Причём она опять списала моё состояние на «похмелье». Тоже нашла алкоголичку!

– Они здесь или пошли куда-то?

– Сначала в вестибюле сидели, а вот недавно он свои и её вещи из гардероба взял. Значит, пошли, – ответил Зубков.

– Вот и прекрасно, – продолжала Женька. – Сейчас выдвигаемся в Пожарный. Там и засядем. Пока он её проводит, пока назад, мы успеем как следует устроиться, осмотреться. Минут сорок у нас точно есть, а то и больше. Но на всякий случай одного кого-нибудь надо оставить за ним следить. Мало ли куда его понесёт, а мы там будем сидеть и ждать зазря. Ну что, кто у нас поработает шпионом?

Желающих не было. Тогда она назначила Зубкова:

– Тебе эта миссия знакома, так что действуй.

Запевалова уже не сердилась, наоборот, на неё накатило воодушевление. Который раз я замечаю это её состояние перед подобными делами. Меня же, наоборот, сковало ужасом – совсем скоро Диму подловят и изобьют! Я решила, что отпрошусь у Женьки, ведь и причину придумывать не надо – мне действительно нездоровилось. А сама буду поджидать его не доходя Пожарного переулка, там и предупрежу.

Я попросила Женьку отпустить меня домой. Но Запевалова, секунду назад взбудораженная, почти весёлая, тотчас словно окаменела. Уставилась так, что у меня мурашки по спине забегали. Глаза у неё светло-серые, с крохотными точками зрачков. Глаза как глаза, но смотреть она умела так, что, казалось, мозг пронзает насквозь и все твои тайные мысли перед ней как на ладони. Под таким взглядом невольно чувствуешь себя ужасно неуютно, даже если у тебя никаких крамольных мыслей нет. А если ты что-то задумал и она вот так в тебя вперится, то, честное слово, коленки дрожать начинают и ты паникуешь, как вор, которого поймали за руку.

– Что-то слишком долго тебе плохо. А, главное, как вовремя! Ты и с Волковой тогда всё время старалась уклониться, и сейчас хочешь сбежать, в сторонке остаться. А я вот не верю в совпадения.

– Но мне правда плохо, – лепетала я.

– Если мы что-то делаем, то делаем вместе, а если кто-то не с нами, значит, он против нас. Не настолько ты и больна. Стоишь же, не падаешь. Значит, просто не хочешь ручки запачкать.

– Не так, – промямлила я вяло, прекрасно понимая, что из моей затеи ничего не получится.

В открытую пойти против Запеваловой я не смогу, как бы мне самой этого ни хотелось.

– Именно так, – резко сказала Запевалова. – Смотри, тебе решать: или ты с нами, или ты против нас.

Проклиная себя за малодушие, слабость и трусость, я поплелась вслед за всеми.

* * *

Пожарный переулок – извилистый и довольно-таки узкий проход между Знаменской, где, оказывается, жил Дима (даже это Запеваловой выяснить удалось!), и бульваром Постышева. По левую сторону вплотную к дороге примыкали ракушки. За ними, чуть поодаль, виднелись пятиэтажки, но все они стояли торцом, так что из окон этих домов переулок не просматривался. Справа развернулась стройка, огороженная жестяным забором, в котором тут и там зияли дыры. Однако то ли у строителей выпал выходной на этот день, то ли вообще работы заморозили, но с этой стороны тоже всё было тихо. Да и прохожие практически не появлялись. За всё время, что мы «сидели в засаде», только раз прошёл какой-то парень в наушниках.

– По этому поводу можно особенно не париться, – уверила нас Запевалова. – Народ сейчас такой, что вмешиваться не станет, лишь бы самим не прилетело.

Мы поджидали Диму, укрывшись кто за гаражами, кто за забором. Расчёт был прост: когда Дима появится в переулке, выйти из укрытия и окружить его со всех сторон кольцом.

– Выйдем, когда он дойдёт вот до этого примерно места, – командовала Запевалова. – Потому что, если мы высунемся раньше, со спины он будет открыт и сможет сбежать. Я, конечно, не думаю, что он побежит, но мало ли… В общем, надо подстраховаться. Все запомнили?

Я привалилась спиной к железной стенке чужого гаража, чувствуя, как холод проникает до самых костей. Но мне было без разницы, хоть совсем здесь околей. Я то молилась, по-своему, конечно, потому что толком не знаю ни одной молитвы, то посылала мысленные импульсы Диме, чтобы сегодня он проторчал у этой Манцур до самого вечера или пошёл другой дорогой. В эти минуты я верила, как никогда, что мысли материальны и могут что-то изменить. В конце концов, существует же в науке такая вещь, как телепатия! Но увы, увы…

Прошло чуть больше часа, когда появился Дима. Шёл он медленно, по сторонам не глядел. Чёрная шапочка надвинута до бровей. Куртка, тоже чёрная, застёгнута на молнию до самого подбородка. Руки в карманах. Сумки почему-то вообще никакой не было. Я вспомнила, что на уроки он учебники никогда не носит. Только ручку и тетрадь, а это можно спрятать и за пазухой.

Вдруг, не доходя буквально пары метров до отмеченной Запеваловой черты, он остановился. У меня перехватило дыхание – неужели сбылось, неужели он что-то почувствовал, то есть не что-то, а мои посылы, и сейчас развернётся и уйдёт? Но нет. У него всего лишь зазвонил мобильник. Дима достал телефон из заднего кармана джинсов и ответил, как мне показалось, нетерпеливо, даже чуть раздражённо.

– Да. Не дошёл ещё. Нигде. Никуда не заходил, никого не встречал. Мне бегом надо было мчаться? Ладно, прости. Скоро уже буду дома.

Сначала я решила, что его потеряли домашние, даже обрадовалась: «Ага, вот вам и мать – бичиха, алкоголичка. Стала бы такая беспокоиться о сыне, если он всего-то на час задерживается. Трепло этот Лопырёв!»

Но потом Дима добавил:

– Хорошо, милая, как только приду, сразу выйду в скайп.

Это была Анита! Милая! А ведь они расстались-то всего ничего! Задохнувшись от боли, я сползла на корточки.

Дима не успел убрать телефон, как наши разом повылезали из своих укрытий и набросились на него. Димин мобильник отлетел далеко в сторону. Его подобрала Корчагина и бочком-бочком вернулась за гаражи.

Несколько пацанов буквально повисли на Диме, остальные принялись избивать его руками и ногами. Дима упал, но его продолжали пинать. Каждый глухой удар отдавался в моей голове взрывом.

Дима закрывал голову и поначалу отбивался ногами. Но что он мог сделать один, против целой толпы? Девчонки окружили их кольцом, молча наблюдая за происходящим. Ближе всех стояла Запевалова и с упоением смотрела, как били Диму. Я взвыла, рванулась к ней, хотела броситься ей в ноги и на коленях умолять, чтобы она остановила их. Но тут кто-то схватил меня сзади и утянул обратно за гаражи. Это была Жанка Корчагина.

– Сдурела, что ли? Ты ему ничем не поможешь. Только опозоришься – это раз. И сама потом отхватишь пенделей – это два. Терпи давай. И лучше не смотри!

– Н-не м-могу, – прорыдала я. – Они… его…

– Ой, да ладно, ну подумаешь, попинают маленько. Убивать-то его никто не собирается. Ничего страшного не будет – встанет, отряхнётся и дальше пойдёт. У пацанов это обычное дело. Ты, главное, успокойся. Хорошо ещё, что все увлеклись зрелищем и никто не заметил, как ты тут завопила. А то сама бы сейчас попала под раздачу. На вот, отдашь своему Расходникову, – Жанка протянула мне Димин телефон.

– Спасибо, Жан. Ты никому…

Жанка хмыкнула:

– Не будь дурой.

Внезапно возня затихла, и все расступились. Жанка потащила меня за собой:

– Пошли, а то твоя нервная подружка запалит, что мы не участвуем. Ещё скажет, что мы против всех.

Я поплелась за Корчагиной, еле переставляя ноги и страшась даже смотреть в сторону Димы.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Потом перевернулся на спину и приподнялся на локте. На нас смотрел исподлобья тяжёлым немигающим взглядом. Глаза, прежде синие, потемнели и будто налились свинцом. Лицо сделалось мертвенно бледным, и, может, поэтому глаза, тёмные брови, губы выглядели на контрасте нереально яркими. Он мне и такой, встрёпанный, избитый, казался безумно красивым, настолько красивым, что аж смотреть больно.

Но, главное, Дима был цел. Хотя досталось ему изрядно. Волосы, мокрые от снега, торчали во все стороны. Ворот рубашки разорван. На скуле ссадина. Из разбитой губы сочилась кровь и алыми бусинами падала на снег.

Запевалова приблизилась к Диме и спросила насмешливо:

– Ну, как тебе в нашем детском садике, не скучно? А то смотри, мы тебя можем так развлекать хоть каждый день. Это чтобы жизнь пресной не казалась.

– Как бы развлекалка не сломалась.

– О-о! Мы зубки скалим. Что, пилюли от борзоты не подействовали? Добавку прописать? Чтобы научился уважать общество. А то смотри, договоришься. Знаешь ведь, если ты плюнешь в общество – оно утрётся, а вот если общество плюнет в тебя – ты потонешь.

– Как-нибудь всплыву, да и общества я тут не наблюдаю. Только стадо тупых хомячков и злобную, тупую су…

Он не успел договорить – Запевалова вспыхнула, и Айрамов, как по сигналу, нанёс Диме ужасающий удар ногой. Я взвизгнула и тотчас получила тычок в спину от Корчагиной. Дима обмяк, лежал несколько секунд без чувств, но, едва начал приходить в себя, Запевалова дала команду пацанам приподнять его. Диму поставили, не на ноги, а на колени, не давая ни встать, ни упасть. Зубков схватил его сзади за волосы и запрокинул ему голову. Запевалова подошла к нему вплотную, он дёрнулся, но его удержали.

– Всплывёшь, говоришь. Сейчас проверим, – и смачно плюнула ему прямо в лицо!

Я ахнула, и Корчагина снова пихнула меня в бок.

Дима опять дёрнулся и тут же сморщился: Айрамов, гад, заломил ему руку.

– А теперь каждый должен в него плюнуть, – безоговорочным тоном приказала Женька.

Я онемела. У Запеваловой больная фантазия! У неё же крышу совсем снесло! Но никто даже не удивился. Без слов подходили по одному и плевали ему в лицо! В его лицо! Такое красивое, что дух захватывало! А они все, все преспокойно плевали, будто это урна или… не знаю что ещё… А он только отворачивался, крепко зажмурившись.

Сердце бешено колотилось. Меня всю трясло. Не верилось, что всё это безумие происходит на самом деле.

Вот уже плюнула последняя, Корчагина, и отошла, и все выжидающе уставились на меня. Но я не могла и с места сдвинуться. Только мотала головой и беззвучно рыдала.

– Плюнь в него, – сурово велела Запевалова.

– Тань, давай, – просительно промямлил Бородин, подонок, подталкивая меня в спину.

– Ну! – голос Запеваловой сделался жёстким и требовательным. И смотрела она на меня с нескрываемой угрозой.

И тут я прямо физически, кожей почувствовала, как вокруг меня сгущаются враждебность и ненависть. Те, кто стоял в стороне, стали медленно приближаться, словно сжимая меня в круг. Какие у них были лица! Какие глаза! Внезапно я осознала, что, если сейчас не плюну, как все, мне настанет конец. И не завтра, не когда-нибудь, а прямо сейчас, тут же, на месте. Они меня не убьют, разумеется, но точно знаю: того, что со мной сделают, я попросту не переживу. И я сломалась. Я плюнула! Глядя ему в глаза. В синие, невозможно прекрасные глаза. Потому что, когда подошла я, он не отвернулся, не зажмурился. Смотрел на меня в упор, не мигая. И пусть плюнула не так, как они, да у меня и во рту-то пересохло, но это всё равно было так ужасно! Такая невыносимая пытка…

После этого его отпустили, и он медленно осел в снег.

На обратном пути Запевалова буркнула:

– Кто Расходникову губу разбил?

– Я, – признался Айрамов. – По привычке.

– По привычке, – передразнила его Женька. – Говорила же, лицо не трогать! Вот если что всплывёт, хотя я и сомневаюсь, конечно, что Расходников побежит жаловаться кому-нибудь, но на всякий случай знай: вы дрались вдвоём. Никого другого не было. Ясно?

Айрамов кивнул.

– Надеюсь, ума у всех хватило ничего не снимать на телефон?

Все промолчали. Про «не снимать на телефон» она повторяет перед каждой разборкой. Мол, все придурки именно так и палятся.

Запевалова успокоилась, и все сразу ожили, принялись болтать, как ни в чём не бывало. Я же не помню, как шла. Наверное, у меня был шок. Дороги не видела – перед глазами так и стоял Димин пристальный, немигающий взгляд.

Хотелось упасть, разрыдаться и умереть. Ненавижу всех, а ещё больше себя ненавижу. Бородин подлез ко мне, предложил проводить домой, поднести сумку, а то, сказал, вид у меня нездоровый.

– Никогда ко мне больше не подходи, ненавижу тебя! – зашипела я на него.

Потом развернулась и пошла обратно, к ракушкам.

– Ты куда? – хором окликнули меня Запевалова и Бородин.

– Телефон потеряла, – соврала я.

– Не нравится мне всё это, – донеслось до меня недовольное брюзжание Запеваловой, но мне было всё равно.

Сначала я бежала, потом, за несколько метров от места, где издевались над Димой, замедлила шаг. Он всё ещё был там, сидел на снегу, опершись спиной на стену гаража. Меня заметил, но сразу же отвернулся и закрыл глаза, будто уснул.

Я боязливо приблизилась к нему. Остановилась шагах в трёх. Он не пошелохнулся. Лицо уже вытер – на волосах, щеках, ресницах медленно таяли крохотные островки снега. Шапка валялась в стороне, куртка распахнута. Кровь из губы уже не шла, но на светло-синей рубашке алело огромное пятно. И на снегу там и тут виднелись кровавые следы.

– Прости, – только и придумала что сказать.

Он не ответил, не повернул голову. Да что там – ни один мускул не дрогнул на его лице, похожем теперь на удивительное изваяние.

– Помочь тебе? – спросила я, но он опять промолчал и глаз не открыл.

Впервые я сумела заговорить с ним по-человечески, несмотря на сумасшедшее волнение, пережитый ужас и невообразимый стыд. И пусть он не отвечал, зато я могла находиться с ним рядом, любоваться им вволю. На меня нахлынула такая щемящая нежность, что, не выдержав, я расплакалась. В нём всё замечательно! Всё совершенно! Я старалась запечатлеть каждую его чёрточку: изгиб бровей, крохотный шрамик на скуле, такие манящие губы… Я вдруг смутилась и быстро отвела взгляд.

Потом увидела пятнышко запёкшейся крови у него на подбородке. Достала платок, робко протянула ему. Но Дима резко отпрянул, оттолкнул мою руку и сказал:

– Не смей меня касаться. Пошла вон отсюда.

– Я не хотела, прости, – взмолилась я, всхлипывая.

– Не хотела, – он передразнил, скривился, будто усмехнулся, а потом добавил очень зло: – Не хотела, а сделала. За это я и презираю тебя больше, чем их всех. Они хотя бы знали, что делали. И делали, что хотели. Они считали, что правы. А ты так не думала, но всё равно делала. Ты себя предала. Ты хуже всех.

– Ты не понимаешь! – воскликнула я отчаянно, срываясь на плач.

Хотелось оправдаться, но Дима и слушать не стал. Он с трудом поднялся и, пошатываясь и прихрамывая, побрёл прочь, а мне запретил даже близко к нему подходить.

Я, просто не в силах куда-то идти, опустилась на колени там, где недавно был он, где снег ещё хранил его следы. Сколько я просидела в этом чёртовом переулке, не знаю. Сначала рыдала громко, в голос, не стесняясь и не замечая ничего вокруг. Хотела только одного: чтобы он вернулся. Потом плакала тихо, чуть слышно, но всё равно никак не могла остановиться. Потом в кармане завибрировало. Я решила, что мама меня потеряла. Достала телефон – не мой. Димин! Я совсем про него забыла. Звонила Анита. Меня взяла злость, и я сбросила. Пусть хоть недолго, да попереживает, наверняка она тоже не любит, когда её звонки сбрасывают. Минуту спустя от неё пришла эсэмэска: «Дима, ты офигел?» А ещё минут через пять: «Да пошёл ты!» Мне стало неловко, будто я влезла в чужую личную жизнь. Да и почему будто? Так оно и было, потому что я не удержалась и прочитала все его сообщения, половина из которых была от Аниты, а половина – от Мегафона. У Димы была простая модель Nokia. Лопырёв бы непременно скорчил физиономию: «Фу-у, шняга!» А мне было в удовольствие даже просто держать телефон в руках, зная, что он – Димин. «Зато завтра будет повод подойти к нему. Отдам телефон, а заодно попытаюсь объяснить ему всё», – сказала я сама себе.

Когда пришла домой, мама уже потеряла меня и всерьёз волновалась.

– Ты где была? Я уж и не знала, что подумать! Ты почему не позвонила? И почему у тебя телефон отключён? Я чуть с ума не сошла!

– Он разрядился, – буркнула я.

На самом деле это Запевалова велела всем отключить мобильники – мы ведь в засаде сидели. А потом я просто про него забыла.

– А почему ты так выглядишь? Ты плакала? Тебя кто-то обидел?

– Нет, мам, никто меня не обидел. Я просто упала, больно ушиблась и поплакала немного.

– Где ушиблась? Покажи, может быть, это вывих, растяжение или ещё что. Может, врача вызовем?

– Да нет, всё в порядке уже.

Я отказалась от ужина, отмахнулась от разговоров, закрылась в своей комнате и попросила меня не тревожить. Мама остолбенела – никогда в жизни я с ней так не разговаривала. И самое ужасное, мне было всё равно, что она думает, что она чувствует – лишь бы отстала. Лишь бы меня никто не трогал.

Сама я была настолько измотана, что еле на ногах держалась, однако, когда легла спать, сон не шёл до самого утра. Я всё думала о Диме. Снова и снова видела его глаза и губы, отчего знобило и кидало в жар одновременно. Но мысли о нём на этот раз доставляли почти невыносимые страдания. Горячие слёзы струились по щекам, но облегчения не наступало. Мне хотелось умереть уже в десятый раз за сегодняшний проклятый день.

* * *

Под утро я совсем разболелась, ныла каждая клеточка, внутри всё пылало, меня лихорадило, но маме я решила ничего не говорить. Она бы наверняка меня дома оставила, а я рвалась в школу всей душой. Собралась и пошла, даже раньше обычного. Бежала чуть не вприпрыжку. Пусть он меня прогнал, пусть ненавидит и презирает, но мне не терпелось его увидеть. А смотреть на него мне никто не запретит.

Я пришла чуть ли ни самая первая, села на своё место и стала ждать, когда придёт он. Пока не прозвенел звонок на урок, мимо меня всё время сновали, что-то говорили, дёргали, но я не реагировала. Я ждала Диму.

Начался урок, а его всё не было. Меня охватил мерзкий, противный страх – вдруг Дима после вчерашнего перестанет ходить в школу? Шли минуты, Дима не появлялся, страх накатывал всё острее, постепенно перерастая в панический ужас. Сердце болезненно сжималось, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Я без него жить не смогу». Мне хотелось вскочить, броситься опрометью туда, в сторону Знаменской. И пусть я не знала его адреса, я готова была обежать весь район, каждый дом, каждую квартиру, чтобы только найти его, вымолить прощение, хотя бы жалость. Не заметила, как покатились слёзы. Не услышала, что Тамара Ивановна пять раз спросила, всё ли со мной в порядке.

Меня растолкал Бородин, который отчего-то сидел со мной за одной партой. Я даже не заметила, когда он подсел. Взглянула бессмысленно, но ничего толком не ответила. Я была в полной прострации. Чувствовала лишь боль и ужас от мысли, что не увижу больше Диму.

И вдруг вошёл он! Всё во мне тотчас всколыхнулось, я еле сдержалась, чтоб не разрыдаться и не рассмеяться одновременно.

Боже мой, до чего же он был красивый! Просто глаз отвести невозможно. Дима холодно взглянул на Запевалову, мельком пробежался глазами по остальным, не посмотрел только на меня одну, как мне показалось. Затем сел на своё место, гордый, неприступный. Он сидит за мной через две парты, и я всячески стараюсь незаметно посмотреть в его сторону. Обычно по десять раз оборачиваюсь к Айрамову – его парта за нами – и что-нибудь спрашиваю, а сама при этом украдкой бросаю взгляд на Диму. Но на первом уроке на улице ещё темно и класс отражается в окнах почти как в зеркале. Поэтому и придумывать ничего не надо, сиди и смотри себе в окно, что я и делала. Лица, конечно, не разглядеть, но силуэт, движения, да и вообще сам факт…

Мне пришла эсэмэска от Запеваловой: «Как вчера телефон поискала?» Отвечать я не стала. Пошла она к чёрту! Я старалась даже не смотреть в её сторону. Вчерашний день во мне всё перевернул, и теперь, знаю точно, жить как прежде я не смогу больше никогда.

Мама мне, помню, говорила, что в каждом человеке есть пружина. У одних она слабенькая, её можно долго сжимать. У других, напротив, тугая, чуть сожмёшь, и сразу отскакивает. Это, конечно, иносказательно. Потому что под пружиной мама подразумевала, скорее всего, терпение. Смысл в том, что даже у самого терпеливого человека оно не безгранично. Рано или поздно оно лопнет. Так вот и моя пружинка, я чувствовала, вот-вот выпрямится, и со свистом.

В столовую я не пошла, аппетита не было. Тем более и Дима не пошёл. Но отдать телефон на перемене у меня не получилось. К Диме подошла Анита, вроде как с наездом, и утащила его куда-то за собой. На втором уроке Димы не было. Наверное, Анита на него насела. Как же она меня раздражает!

Потом была физкультура. Слава богу, Дима снова появился. Одет он был не так, как обычно. Вместо майки, на нём была чёрная футболка с длинным рукавом. Я поняла – наверняка у него всё тело в ушибах после вчерашнего, вот он и прячет их. И на меня вновь накатила жгучая злоба на Запевалову.

Сама я не стала переодеваться на физкультуру, сказалась больной. Весь урок просидела вместе с Лукьянчиковой на скамейке в спортзале, наблюдая, как наши бегают, делают упражнения, а потом играют в баскетбол. И вновь, невзирая ни на что, Дима был бесподобен! Играл, как бог. Казалось, он видел только мяч, пацанов не щадил, яростно сметая всех на пути. Уже после игры Свисток предложил ему посещать баскетбольную секцию для десятых-одиннадцатых классов, заманивал на районные соревнования. Айрамов, который прежде считался у нас самым спортивным, но его ни разу Свисток никуда не приглашал, скривился от зависти.

Наши облепили Свистка, расспрашивали его про спартакиаду – она у нас всегда в конце февраля проходит, и участвует в ней половина школ города. Все на неё рвутся, потому что три дня на турбазе за городом вместо скучных уроков – это и правда здорово. Ну а команду набирает как раз физрук. Диме же грядущая спартакиада была до лампочки, как только игра закончилась, он направился к выходу. Пользуясь тем, что все отвлеклись, я догнала Диму и окликнула его:

– Подожди, пожалуйста! – по имени я так и не смогла его назвать, хотя повторяю его по миллиону раз в день.

Он остановился, взглянул на меня с отвращением:

– Я тебе что, непонятно сказал? Не смей подходить ко мне.

– Зачем ты так? – На глаза тут же навернулись слёзы.

– Затем, что я презираю тех, кто работает на два фронта.

– Но это не так! – меня вновь залихорадило, пуще прежнего.

– Да мне плевать, так это или не так, – он почти орал на меня. – Отвали и всё. Ты мне противна. Омерзительна. Меня тошнит от тебя. Ясно?

Каждое его слово било словно хлыстом. Казалось, мир рушится, земля разверзлась – таким всё сразу стало нереальным, гулким, размытым и в конце концов совсем исчезло. Руки и ноги сделались ватными, потом я их вообще перестала ощущать. Последнее, что слышала – как Бородин подскочил к нам и закричал:

– Таня, он тебя обидел? Ударил тебя? Что он тебе сделал?

Но крик его, сперва неприятно громкий, пронзительный, становился глухим и далёким-далёким, пока не потонул где-то в небытии. А дальше – мрак. Оказывается, я впервые в жизни бухнулась в самый настоящий глубокий обморок…

11. Дима

Ненависть

Впервые в жизни я хотел убить человека. По-настоящему. Не думал, что когда-нибудь скажу такое, но теперь, наверное, могу понять тех слетевших с катушек учеников, что приходили в школу с пушкой и мочили одноклассничков. Я бы замочил одну, и с преогромным удовольствием. Чёртову выскочку.

Говоря откровенно, я всерьёз обдумывал, как ей можно отомстить. Не убить, естественно. С катушек, к счастью, я пока не слетел. Однако существует куча иных способов испоганить чужую жизнь так, что убить и то гуманнее будет. Костик Бахметьев – только ему одному и смог рассказать, что эта тварь сделала, да и то не всё, – предложил устроить ей праздник общей беды, причём не своими руками. А кого попросить – он знает.

– У меня есть кореша. Вообще беспредельщики! Они там у себя в Студгородке весь район держат под напряжением. Они эту деваху так нагнут, что она потом всю оставшуюся жизнь в больничке жить будет.

Я колебался. Да, ненавижу её. Да, хотел, чтобы ей было больно. Да, со скотами надо по-скотски. Но то ли успел остыть, то ли болезнь матери меня размягчила, а может, понимал, что, если это дело всплывёт и меня укатают, мать и бабка не смогут одни, а может… может… В общем, я и сам не разобрался, но предложение Костяна энтузиазма у меня не вызвало. Скорее, наоборот. Поэтому попросил его пока попридержать коней. Короче, сошлись на том, что я подумаю.

К тому же бабка, как специально, подзуживала, что, случись какая неприятность со мной, её бедное больное сердце не выдержит.

Я злился на выскочку и на себя. На себя – за то, что был таким идиотом и допустил то, чего никак нельзя было допустить.

Разбираться в людях не умею, факт. Дальше своего носа ни фига не вижу. С какой стати, например, я взял, что выскочка глупая и беззлобная? Да злоба, по ходу, основной мотив всех её поступков. Она же буквально захлёбывается желчью. Глупой её, кстати, тоже не назовёшь. Больно ловко она управляет хомячками.

Что же до Эдика Лопырёва, то эту тихую сволочь я ушатаю при первой же возможности – и за прошлые грешки, и за нынешние. Потому как более чем уверен – Эдичка и тут руку приложил.

Вообще же, это не класс, а скопище моральных уродов. Взять даже эту девчонку, что с первого дня пялилась на меня коровьим взглядом. Думал, тихоня, салатница, будет воздыхать себе в тряпочку. Но нет! Ударило же ей в голову подлезть ко мне со своими признаниями. Тоже мне – Татьяна Ларина. Кстати, да, её вроде Таней и зовут. Но, как я уже говорил, такие вещи надо пресекать на корню, иначе проблем потом не оберёшься. Её записочку я даже читать не стал, демонстративно разорвал и выбросил, чтобы до неё наконец дошло, что она мне нафиг не сдалась со своими девичьими грёзами. Одного я никак не мог предположить, что она тоже задумает мне мстить. К тому же таким отвратным образом. Видать, и в самом деле отвергнутая женщина способна на всё, и проявляется это чуть ли не с детства. Правда, она потом прибежала извиняться, когда все ушли и никто её не видел. Фу-у. Пожалуй, из всего этого гадкого класса она – самая мерзкая, ну или делит первое место по мерзости с Лопырёвым. Он такой же, как она, – скользкий, трусливый, подлый, двуличный. В общем, два сапога.

Да, определённо она хуже выскочки. Та хоть и гадина и вообще маньячка, но не скрывает своих намерений, прёт напролом. А эта Таня виляет, выкручивается, на два поля играет, и нашим и вашим. Презираю таких. И потом, какая же она прилипчивая! Раз её послал – не въехала, второй раз уже совсем откровенно послал – опять не поняла. Из-за этой дуры те хомячки, что гордо мнят себя самцами, снова развели меня на драку. Я и сам думал с ними схлестнуться, но позже. И уж точно не один против восьмерых. Но тут эта ненормальная опять ко мне пристала со своим нытьём, я, естественно, послал её ко всем чертям, а она возьми да рухни на пол. Типа обморок. Поднялся кипиш до потолка. Эти придурки прямо там же, в раздевалке, всем скопом накинулись на меня, мол, это я её вырубил. Ничего сверхужасного, но этот эпизод я им тоже припомню, когда дойдёт дело до расчёта.

Ещё и Анита как с цепи сорвалась. Начиная с этого дурацкого Дня святого Валентина она уже третий день цепляется ко мне из-за каждой мелочи. И телефон я посеял. Да и не до неё мне было совершенно. Но разве ей это объяснишь? «Ты обещал мне позвонить и не позвонил! А я ждала! Ах потерял? Ну да, ты же на необитаемом острове живёшь, больше нигде телефона не найти». На что я вполне резонно (на мой взгляд) её спросил: «Вот нафига бегать, землю рыть, чтобы откуда-нибудь позвонить тебе, если утром мы виделись и на следующий день снова увидимся?» Чего я только не наслушался!

* * *

Недели полторы я подживал. Бабка, смешная, случайно заметив синяки и ссадины, надумала бежать в школу, разбираться. И побежала бы, да я поставил ультиматум: если она туда хоть ногой, вообще учёбу брошу. Пришлось ей перетерпеть свой порыв, ну а мне дня два выслушивать её причитания.

Но это ерунда, плохо то, что из-за этих одноклассничков я за целую неделю всего дважды был у матери. Хорошо хоть, мать уже не была совсем беспомощна. По крайней мере, ходила по квартире и помаленьку сама себя обслуживала. Но я всё равно переживал. В откуп проторчал у неё полвоскресенья.

После матери заскочил к Костяну. Договорились, что завтра он подойдёт к моей школе вместе с парой других ребят. Я бы мог, конечно, не привлекать его и по одному отлавливать одноклассничков, но это было бы уж очень долго. Ну а оставшийся вечер мне разбавила Анита. В кои-то веки она была мила. Даже подарочек мне преподнесла – а я-то и забыл совершенно про День защитника Отечества. Видимо, праздники – не моя стихия, раз я про них не помню. Но был тронут, да и вообще этот вечер вспомнить приятно. А такое у меня случается чрезвычайно редко, особенно в последнее время.

* * *

Костян с парнями явились как положено, даже чуть раньше. Так что и я на последний урок не пошёл, присоединился к ним. Облюбовали скамейку, откуда хорошо просматривалась площадка перед школой, парадный вход, ну и все, кто входил и выходил тоже были как на ладони. Дождались звонка. Как только показались мои новые однокласснички, – а, на нашу удачу, они вышли сразу кучкой – мы двинули им навстречу. Обошлись без вступительных речей. Пацана, который как-то кичился боксёрскими перчатками, «пригрел» Костян. Все остальные были вообще ни рыба ни мясо. Раскидали их влёт. Только долговязый пытался худо-бедно отбрыкиваться, но схлопотал апперкот и сник. А вот гада Эдичку я придержал на десерт. Поначалу слишком сильно не бил, но и расслабиться не давал, а тем более свинтить. Я бы, наверное, с ним и дольше забавлялся, но откуда ни возьмись появился физрук. Бросился нас разнимать, а точнее, оттаскивать. Напоследок я всё же успел от души зарядить Эдику ногой в самую челюсть. Эдик откинулся навзничь и подниматься не спешил.

Физрук клокотал, что сама уже в курсе потасовки и требует всех к себе на ковёр. Сама – это, как я понял по его трепетному тону, старуха директриса.

– Пусть себе требует, – сказал я. – У меня другие планы.

Физрук онемел и уставился так, будто я на икону плюнул.

Мы с парнями ушли, ну а однокласснички гуськом поплелись к старухе.

О чём они там говорили у директрисы, я, конечно, без понятия, но могу себе представить. Скорее всего, прикинулись белыми барашками и всю вину свалили на меня. Поначалу меня это совсем не волновало. Подумаешь, драка. Никто никого не покалечил. По большому счёту, все целы, разве что чуть подукрашены. Так что, можно считать, это и не драка вовсе, а десять минут активной физподготовки.

Но старуха директриса рассудила по-своему. Попросту говоря, раздула из пустяка целую катастрофу – созвала экстренное собрание, куда обязала явиться всех учеников нашего класса вместе с предками.

Бабка впала в транс. Ей, бедной, выше макушки хватило того собрания, когда меня выпиливали из прежней школы. Так что уже само слово «собрание», ещё и экстренное, действовало на неё убийственно. А тем более именно я и мой (ах-ах-ах!) возмутительный поступок послужили поводом к его созыву.

Полночи она проплакала. Слышал её всхлипы и горестные вздохи, но притворился спящим, потому что тогда надо было бы утешать, а в таких вещах я не мастер, хотя мне было её очень жалко. На следующий день бабка не плакала, но на лице её так и застыло скорбное выражение, а в глазах – тоска. Она морально готовилась к собранию…

12. Таня

Прыжок в темноту

После тех жутких слов, что наговорил мне Дима в спортзале, я и в самом деле потеряла сознание. И не на миг, а словно в забытьё впала. Помню урывками чьи-то лица, руки, голоса, суету, но никакой последовательной картины из этих кусочков у меня не складывалось. В том, что я отключилась, виноват, конечно, не Дима. Это, видать, сказалось то, что я промёрзла, сидя в снегу там, в переулке, да ещё и стресс – вот и заболела. А Димины слова – просто как контрольный в голову. И почему я не умерла?! Может, тогда бы он…

Разболелась я, кстати, не на шутку. Двое суток был жар – температура под сорок. Мама по три раза на дню вызывала скорую, но отправить меня в больницу наотрез отказывалась: «Нет-нет, никаких больниц.

Кто там позаботится о моей девочке?» Помню, она то спорила с врачами, то совала им деньги. Мне же было абсолютно всё равно. В те дни я думала – умираю от любви. Но, оказалось, острый бронхит. Температуру сбили, зато стал мучить ужасный кашель. Приступы изматывали так, что темнело в глазах. Ночами и вовсе уснуть не могла. Но как бы плохо мне ни было, даже в самый пик болезни я не переставая думала о Диме. Вспоминала его глаза, губы, походку, запах, и сердце болезненно сжималось. Я чувствовала себя гадкой, мерзкой, как склизкая холодная лягушка, которую угораздило влюбиться в царевича. И в подтверждение тому до сих пор отчётливо и ясно звучали его слова: «Ты мне противна. Омерзительна».

Выздоравливать я не хотела – зачем? Но организм вопреки моему желанию быстро шёл на поправку. Это всё мама – она строго по часам, прямо минута в минуту, четыре раза в сутки давала мне антибиотик – сироп со вкусом клубники. Поила с ложечки, как маленькую. Потом по совету врача купила в аптеке агрегат – небулайзер. От него тянулся шланг с колбочкой, на которую сверху надевалась маска. В колбочку мама заливала какое-то «ядерное» лекарство тёмно-зелёного цвета, маску цепляла мне на нос и включала агрегат. Тот начинал тарахтеть, как трансформаторная будка, а из колбочки в маску, и, следовательно, мне в нос, клубами валил пар, такой же ядерный, как лекарство. Этот пар вдыхаешь, и тебя пробирает до самого-самого. Но зато кашель, который просто достал меня, быстро сошёл на нет. Вот был бы ещё такой агрегат, который так же и душу лечил бы: избавлял от сердечных мук и вообще от неразделённой любви. Вдохнул лекарство – и тебе полегчало. А так, чем лучше мне становилось физически, тем острее и мучительнее я страдала из-за Димы.

Наши звонили мне регулярно, справлялись о здоровье, рассказывали, что проходят, что на уроках было. Некоторые хотели лично прийти навестить, но я отказывалась от такого внимания. При этом даже не думала что-нибудь соврать, придумать уважительную причину, чтобы смягчить отказ. Словно бы собственные страдания ожесточили меня настолько, что мне стало плевать на чувства других. А Бородина я и вовсе с удовольствием отшила. Да так, наверное, и было – ожесточилась. Ведь достаточно вспомнить, что раньше я весь мир видела через розовые очки, всех жалела, всем улыбалась, боялась кого-то обидеть, по любому поводу впадала в восторг, а если и грустила, то недолго и несильно. В последнее же время меня просто поглотила чёрная, бездонная тоска, все меня злят, всё меня раздражает и ничего, ни-че-го не радует.

Зато мама, наблюдая, как мне ежедневно названивают, умилялась: «Ах, какой у вас дружный класс! Какие у тебя преданные друзья!» Мне же хотелось заорать на неё: «Мама! Что за глупости ты городишь? Какие друзья? У меня вообще нет ни одного друга! А этот „дружный класс“ хуже волчьей стаи». Я ненавидела их всех, и не только за то, что они заставили меня сделать. А потому, что в них я видела со стороны саму себя, всё худшее в себе: бесхребетность, трусость, лицемерие – то, что ненавидела сама, но не могла преодолеть, и то, за что возненавидел меня Дима. И неизвестно ещё, о чём бы я думала, случись эта сцена с пропиской не с Димой, а с кем-нибудь другим. Ведь раньше жестокость Запеваловой не вызывала у меня такой неприязни. Я, конечно, жалела и Волкову, и Смирнову, и Майю, но отстранённо. Такого, чтобы меня потрясло, всколыхнуло, такого, чтобы терпеть стало невмоготу, – не было и в помине. Я лишь радовалась в душе, что сама не на их месте. И всегда ведь понимала, что травить всем классом одного – это плохо. Но оправдывала себя тем, что я-то ведь этого не хотела. А Дима сказал, что это ещё хуже – понимать, не хотеть, а всё равно делать.

Несмотря на то, что век бы своих одноклассников не видела и не слышала, на звонки их я отвечала и вполне миролюбиво разговаривала со всеми, потому что надеялась, что кто-нибудь из них расскажет мне новости о Диме. Ведь я по нему тосковала так, что хоть вой. Но все как сговорились: про него – ни слова. А спросить сама я не осмеливалась.

На десятый день – я считала, сколько уже не видела Диму, – заявился Бородин под предлогом «проведать», хотя я ему ясно дала понять, что не желаю никого видеть. Но дверь открыла мама, впустила его и позвала меня. Сначала я решила, что ни за что не проведу его в свою комнату, пусть или в прихожей топчется, или лучше вообще уходит. Я выползла в прихожую, даже не подумав мало-мальски причесаться и накинуть кофту поверх пижамы – настолько мне было плевать на мнение Бородина. Но тут увидела, что он побит. Причём хорошенько так. Глаз заплыл, губы разбиты. Вид жалкий. Хотя совру, если скажу, что пожалела его. Просто, едва увидела его подбитый глаз и всё остальное, тотчас мелькнула мысль – уж не Дима ли его так разукрасил? А этот вопрос нельзя было не выяснить. Ещё и мама разохалась:

– Ой, Антоша, на тебя что, хулиганы напали?

– Да так…

– Что за жизнь пошла! Ты проходи в Танину комнату, я вам сейчас чайку сделаю.

И мама наконец ушла на кухню.

– Пошли, – я попыталась скрыть нетерпеливое любопытство за деланным сочувственным тоном.

Но актриса из меня, видать, никакая, потому что Бородин сразу просёк мои потуги, правда, растолковал по-своему.

– Понимаю, Тань, тебе смешно. Я так глупо выгляжу… Мне и самому смешно.

«Ничего мне не смешно, – подумала я. – Мне вообще без разницы, как ты выглядишь. И если это сделал не Дима, то и знать неинтересно». Вслух я, естественно, ничего подобного не сказала. Наоборот, подбирала слова, как расспросить поделикатнее. Но расспрашивать не пришлось, Бородин и сам всё выложил:

– Это Расходников с дружками подловили нас и избили.

Сказал так, будто ждал сочувствия. Я поцокала языком, типа: «Ах! Какой ужас! Бедненький». Он, приободрённый, продолжил:

– Это вчера было. С последнего урока Расходников как обычно сбежал. Мы только вышли с пацанами из школы, а он нас там поджидает. Во дворе. Вместе с тремя какими-то амбалами. И прямо там же они нас и избили. Я ещё, можно сказать, легко отделался. Зубкову вон руку сломали. Эдику вообще два зуба выбили. Передних. Плюс сотрясение мозга. Но могло быть и хуже. Просто Свисток вовремя прибежал и разнял нас. А его, между прочим, Карга послала. У неё же как раз во двор окна выходят. И она всё видела. Расходников, наверное, этого не знал, вот и попал теперь.

– В смысле – «попал»?

– Ну ты что! Там такое началось! Считай, драку устроил прямо в школе. Потом Каргу послал…

– Что?! – от этих «новостей» у меня голова пошла кругом. – Как послал?

– Ну не в глаза, конечно. Просто Свисток, когда нас разнял, позвал к Карге. Ну это она ему велела нас привести. А Расходников сказал что-то типа: «Да пошла она». Сама понимаешь, Карга такого не прощает.

– И что, Свисток передал ей его слова?

– Не-е, он нас завёл к ней и сразу смылся. Это мы рассказали.

– Зачем?!

– Как зачем?! Она же спросила, почему его нет. А с чего нам его покрывать? Нам и так из-за него досталось. Видела бы ты Эдика! Он на ногах не держался, идти не мог, всё лицо в кровище…

– Он вас… ну из-за того случая… когда мы…

– Ну и это тоже.

– Тоже? А было ещё что-то?

– Ну да… Знаешь, Тань, после того как он тебя ударил тогда, на физкультуре, мы его побили.

– Опять?!

– Ну да. Но не очень сильно.

– Запеваловой инициатива?

– Нет, моя, – скромно потупился Бородин. Даже порозовел. Вот болван несчастный!

– Просто когда он тебя ударил…

– Стоп! Кто меня ударил?

– Ну как кто? Он. Расходников.

– С чего ты это взял? Он меня даже пальцем не тронул!

– Ты же упала.

– Не из-за него же! Просто мне плохо стало, неожиданно. Так совпало, что… – я заплакала. – Получается, сами его два дня подряд избивали, а тут… и вы сразу же на него нажаловались.

Бородин, ничего не понимая, смотрел на меня во все глаза. Потом вдруг ни с того ни с сего повёл себя очень странно: начал бормотать, какая я хорошая, самая лучшая. А я еле сдержалась, чтобы не кинуться на этого идиота с кулаками. Ведь если бы не он… если бы не он…

– Что ему теперь будет? – спросила я сквозь рыдания, оставив без внимания его порыв.

По-моему, он наконец-то всё понял. Осёкся. Побледнел. Сглотнул. Потом заговорил не своим голосом, глухим, бесцветным:

– Не знаю. Карга вроде не хочет, чтобы он в нашей школе оставался. Завтра собрание будет, на нём должны всё решить.

На меня старательно не смотрел, отвернулся к окну. Заглянула мама, позвала пить чай, но Бородин тут же поднялся, извинился, мол, некогда ему, торопится, и быстренько откланялся. Мама велела мне проводить его, но я упрямо замотала головой. Ещё чего! Тогда она, укоризненно взглянув на меня, сама пошла в прихожую. О чём они там говорили, я не прислушивалась, думая только об одном – Диму хотят выгнать из школы…

Вот и рухнул мой мир, полетел в бездну. А я – на самом краю. И отступать мне некуда. Со всех сторон темнота… Ещё шаг – и я пропала.

* * *

На следующее утро я твёрдо решила идти в школу. Мама отчаянно протестовала, ведь я ещё до конца не выздоровела. И выписать меня обещали не раньше следующей недели. Но усидеть дома, зная о том, что творится в школе, я бы всё равно не смогла. От одной мысли, что, может быть, Диму выгонят и, значит, я больше его не увижу, впадала в панику. Я-то думала Димины обидные слова – это самое страшное, но нет. Впереди ждало несчастье куда горше и безысходнее – лишиться возможности видеть его. А мне это как воздух нужно. Просто жизненно необходимо.

Хотелось куда-то мчаться, что-то делать. Но куда и что? Да и слаба я ещё была – ветром качало. К тому же столько ревела эти дни, что теперь, наверное, на грани обезвоживания. Сердце же моё истосковалось по Диме так, что я ни дня больше терпеть не могла. И если бы мама вдруг спросила, с чего это я так рвусь в школу, я, наверное, не таясь, выдала бы ей всю правду. Но мама не спрашивала – её волновали только мой кашель, ослабленный иммунитет, микробы, которые, оказывается, так меня и ждут, чтобы напасть. Все мамины доводы я пропустила мимо ушей и сказала категорично, как никогда, что хочет она или не хочет, а в школу я пойду и всё тут.

* * *

Всю ночь проворочалась, ни минуты не спала. Представляла себе, как встречу Диму…

Телефон запиликал в половине седьмого. Обычно я торгуюсь с мамой за каждую минутку сна, а тут подскочила как ужаленная, на первых же нотах. И собираться я привыкла неторопливо: нехотя одеться, не спеша позавтракать, себя в порядок привести. А сейчас мигом натянула блузку и сарафан, ополоснула лицо, как попало стянула волосы и через пять минут уже влезала в зимнюю куртку и в сапоги.

– А завтракать? – изумилась мама.

– Не хочу. Не буду, – буркнула я и выскочила в подъезд, на ходу завязывая шарф.

Под конец февраля вновь ударили морозы. Но я неслась со всех ног и почти не почувствовала холода. В школу прилетела задолго до начала первого урока. По-моему, самая первая, если не считать охранника. Было непривычно тихо и сумрачно – свет горел только в вестибюле. Стенные часы показывали четверть восьмого. Это ж как долго ждать – с ума сойдёшь!

Гардероб ещё не открыли. Я сняла куртку, шапку, оставила вместе с сумкой на подоконнике. Подошла к зеркалу и… не узнала себя.

Собиралась впопыхах. Как выгляжу, вообще не думала. А теперь вдруг увидела – из полумрака на меня смотрело совсем чужое лицо. Нет, понятно, моё. Но, боже, как я изменилась! Щёки впали, подбородок и скулы заострились, под глазами пролегли тёмные круги. Я слегка покусала губы, потёрла щёки, но нездоровая бледность никуда не делась. Сарафан… он и прежде был свободного покроя, а теперь и вовсе мешком висел. Из воротника блузки торчали острые ключицы. Неужели за десять дней я так похудела? Просто натуральный узник Освенцима.

В половине восьмого открылся гардероб. Я сдала куртку, номерок спрятала в карман. Школа начала оживать. Потихоньку стал подтягиваться народ.

С мороза все красные, обмётанные инеем. Я среди них как тень. Первой из наших пришла Запевалова – её-то как раз мне меньше всего хотелось видеть. Думала отвернуться, но Запевалова успела меня заметить. Подошла и даже подобие улыбки выдавила. Внезапно в памяти всплыл эпизод, который хоть и потряс меня в первый момент, но вскоре забылся – мысли о Диме быстро вытеснили его из памяти. А тут вдруг вспомнилось.

Если прикинуть, было это всего-то дня четыре назад. Да, точно, четыре. Хоть и кажется, что давно, словно последние дни я находилась в другом измерении, где время то проваливается в никуда, то тянется в сто раз дольше.

Меня отправили на флюорографию. Мол, вдруг воспаление лёгких, надо исключить такую возможность. В детской поликлинике своего флюорографа нет, поэтому дали направление во взрослую. Пришлось, как водится, выстоять очередь человек в двадцать, которая, впрочем, двигалась довольно бойко. Но затем надо было ещё сидеть ждать, пока не вынесут результаты. И там, в больничном коридоре, я сразу же приметила одну старушку – вроде как знакомая, но вспомнить, кто такая, откуда я её знаю, не могла. Она тоже стояла в очереди, только в соседний кабинет, и от скуки завела беседу с другой старушкой – у пожилых ведь это запросто. Сначала они болтали обо всём подряд и я их не слушала, только напряжённо думала, где её видела. У меня всегда так, и с актёрами в том числе: увижу и измучаюсь, пока не вспомню. Вот и здесь, смотрела на неё и перебирала возможные места и обстоятельства. А старушки тем временем заговорили о детях и внуках. Вторая, незнакомая, жаловалась, что сын пьёт. Тогда и первая разоткровенничалась и такие ужасы принялась рассказывать – слов нет. Как я поняла, она живёт в семье сына. И этот сын – просто сущий монстр. Мать гоняет, жену колотит, дочку, то есть старухину внучку, вообще избивает за малейшую провинность.

– Получила она как-то двойку в начале года, единственную двоечку, первую за все годы! – жаловалась старушка. – Так он же её излупил всю, изверг. Невестка пробовала заступиться, и ей досталось. Я уж на руке у него повисла, так он меня так оттолкнул, что я ногу ушибла и месяц с кровати не вставала.

– Господи! – ахала вторая. – А в милицию не обращались? Терпеть-то как такое! Хотя, опять же, сын есть сын…

– Какая там милиция! Он сам оттуда. Они теперь полиция. И друг за дружку горой. Ещё хуже стало бы.

– Ах! Да что вы говорите! Беда-то какая!

– Да, беда, беда… И бьёт-то ведь как – чтоб на лице ни следочка не осталось, чтоб люди ничего дурного не подумали. Вот такой он. Бывает, что и не бьёт, бывает, по два, по три часа заставляет стоять, как это у них называется, по стойке «смирно». Она стоит – а что ей делать? Но сама так на него смотрит – у меня аж сердце холодеет. С такой лютой ненавистью на отца смотрит! Говорю ему, любить своё дитя надо. Он отмахивается, дурак. Я, говорит, из неё сильного человека хочу воспитать. А куда уж сильнее – он её лупит, зверствует, а она хоть бы пикнула. Терпит. А ведь уже девушка.

Из кабинета выглянула женщина, видимо, медсестра:

– Запевалова есть? Проходите.

Тут я вспомнила, где её видела – у Женьки дома. Правда, один раз и мельком. Да мы и были-то у неё всего лишь раз. Кроме того случая, она никогда никого к себе не приглашала. Вот отчего ей дома-то не сидится. Теперь мне вообще многое стало понятно, в частности, почему Запевалова так испугалась того собрания с Майей. Почему она так беспощадно мстила Волковой и Майе. И ещё понятно, откуда у неё это «по лицу не бить». А ведь она ни разу даже не заикнулась о том, какой у неё жестокий отец. Она вообще не говорила, что её дома наказывают. Мне даже где-то стало жаль её, но, разумеется, не настолько, чтобы простить ей Диму.

Запевалова, не подозревая, что я в курсе её самой страшной тайны, заговорила снисходительно:

– Привет. Выздоровела? Что-то вид у тебя не сказать что бодрый и цветущий. Но ты всё равно очень кстати пришла. Выступишь сегодня на собрании. Это очень важно для всех нас.

– На каком собрании? – я притворилась, будто не понимаю, о чём речь.

– А-а. Ты же ещё не знаешь, какие у нас тут дела творятся. В общем, возможно, Расходникова скоро из школы попрут. Он на днях наших мальчиков отметелил, с какими-то гопниками. А Карга их запалила. Велела классной сегодня вечером собрание организовать, и чтобы все-все обязательно присутствовали, и родители, и ученики. Расходникову, говорят, самолично домой звонила.

– Директриса тоже будет на собрании?

– Естественно. Она его и проводить будет. И ты тоже приходи. Даже не думай пропустить. Это же такой шанс избавиться наконец от Расходникова! Мы, конечно, и сами расскажем, что он за тип. Ещё вчера обо всем договорились. Но и ты обязательно должна выступить. Расскажешь всем, как он тебя ударил. Информация из первых рук, так сказать.

– Но он меня не ударил!

– Да ладно! Все знают, что ударил. Бородин своими глазами видел. Ты что, стесняешься? Это ему должно быть стыдно, а не тебе.

– Да не стесняюсь я ничего. Говорю же, не было этого. Бородин придумал какую-то ерунду и вас всех запутал. А Ди… Расходников вообще ко мне не прикасался.

– Ну и ладно. Даже если и не ударил, какая, блин, разница? Ты всё равно должна сказать, что ударил и вообще побил. Поняла?

Я кивнула – что-то доказывать ей абсолютно бесполезно. Начнёшь отнекиваться – прицепится ещё.

* * *

Дима так и не появился на уроках. Я сходила с ума от желания увидеть его хоть одним глазком, хоть на долю секунды. На уроках ничего не соображала, томилась, всё ждала, когда же он придёт. На переменах выискивала Аниту – в надежде, что он с ней. Но его не было. Нигде. Очевидно, что он вообще в школу не приходил.

После уроков, совсем измучившись, я рванула на Знаменскую. Кружила там меж пятиэтажек, всматриваясь в каждого прохожего, чей силуэт хоть отдалённо напоминал Димин. Осмотрела все балконы, где сохло постиранное бельё. Его гардероб, по крайней мере, тот, что видела в школе, я знала наизусть. Надеялась, вдруг запримечу где-нибудь знакомую рубашку или футболку и вычислю его квартиру. Но ничего такого не нашла.

В своём безумии я дошла до того, что обратилась к совершенно незнакомым мне парням, которые стояли кучкой и курили у подъезда одного из домов. Спросила, не знают ли они Диму Расходникова. Ведь обычно ровесники (плюс-минус два-три года) с одного двора знают друг друга. Но эти о Диме ничего не слышали.

Я нарезала ещё несколько кругов – вдруг он выйдет мусор вынести или хлеба купить. Но, естественно, всё зря. Опустошённая, усталая, вся промёрзшая, отправилась домой. Если бы я знала хотя бы, какая из пятиэтажек его, наверное, так и сидела бы где-нибудь поблизости, пока не окоченела бы до смерти или пока не показался бы он, мой Дима. Конечно, никакой он не мой. Но про себя мне нравилось так его называть.

Дома мама напустилась на меня за то, что я, ещё больная, шаталась неизвестно где по морозу. Но её слова как горох об стену – я вообще ничего не воспринимала. Прошла к себе и замертво рухнула на кровать. Правда, предварительно выставив будильник на телефоне на пять часов, чтобы случайно не проспать это злосчастное собрание.

В какой-то момент, я уже погружалась в сон, в комнату заглянула мама, сказала что-то насчёт обеда, но, увидев, что я сплю, тихо вышла и больше меня не тревожила.

* * *

На собрание явился почти весь класс. Даже Зубков в гипсе и Лопырёв с дырой вместо двух передних зубов пришли. Еще и кичились своими боевыми ранами, прямо герои войны. Остальные их всячески подбадривали.

На моей памяти впервые собирали и учеников, и родителей вместе. От такого столпотворения наш кабинет больше походил на базар в самый разгар торговли. Родители шумели не меньше нас, а может, даже больше, потому что в их присутствии все наши как-то присмирели и если говорили, то полушепотом. Расселись по трое за парту. Мы заняли третий ряд, ближе к двери, первый и второй отвели родителям. Со мной села Жанка Корчагина, третьим – Умрихин. Он от неё ни на шаг, с тех пор как их посадили вместе. Сразу за нами расположились Запевалова, Лукьянчикова и Лопырёв. Все трое выглядели очень довольными, особенно Лопырёв. Тот аж сиял, несмотря на прореху во рту.

Запевалова сказала мне:

– Молодец, что пришла! Я тебе подам знак, ты встанешь и выступишь.

Я промолчала.

– Ты что, выступать собралась? – удивилась Жанка.

Ни да ни нет я ей не сказала, вместо ответа пожала плечами. Конечно, выступать я даже не думала, но и объясняться мне ни с кем не хотелось. Я пришла на это представление только чтобы увидеть Диму и больше ни зачем. Как назло, Жанка пристала ко мне с расспросами: чем болела, чем лечилась. Я говорила вяло, коротко, и то лишь потому, что лично к ней сумела сохранить доброе отношение. Но сейчас мне хотелось, чтобы и она отвязалась от меня.

– А телефон-то ты Расходникову отдала?

Я мотнула головой:

– Случая не было.

– Да он уже новый себе купил, я видела. Так что оставь на память, как священную реликвию, – хихикнула она.

Дура она, шутит ещё, не понимает, что любая вещь, которой он обладал, которой он касался, для меня действительно реликвия. Помимо телефона, с прошлого месяца я храню тетрадный листок, на котором он писал во время алгебры. Урок закончился, он ушёл, а этот листок оставил на парте. Я забрала себе и радовалась в тот день своей находке так, будто мне достался не исписанный лист, а частичка Димы. В общем-то, для меня так оно и было…

Возбуждение в классе нарастало. Тамара Ивановна волновалась, по-моему, не меньше нашего. Неуверенно топталась у доски, без конца поглядывая то на дверь, то на часы. Время близилось к шести, а главных лиц – директрисы и Димы – пока не было. Я сомневалась, что Дима вообще придёт. Но он пришёл. Возник на пороге, когда я уж и надеяться перестала. Сердце в груди тут же совершило немыслимый кульбит и заколотилось с утроенной скоростью. Всё вокруг – шум, суета, люди – просто перестало существовать. Первые мгновения я видела только его и ничего больше. Мой Бог, он был… он был… слов таких нет, чтобы выразить, каким он был! Как же долго я его не видела! Как соскучилась! Какое же это счастье – просто смотреть на него…

Дима пришёл не один. С ним была женщина в годах, наверное, бабушка. Но эта была из тех бабушек, которых принято называть женщинами или, скорее, дамами, даже на восьмом десятке лет. Ухоженная, величавая – такая вряд ли печёт пирожки или вяжет рукавички. При этом выглядела она очень расстроенной. Можно представить её состояние… А вот Дима, наоборот, был совершенно спокоен, как будто вовсе не его судьба сейчас решалась, как будто он здесь – случайный зритель, а происходящее нагоняет на него тоску. Он так и взирал на всех – скучающе и чуть насмешливо.

Тамара Ивановна усадила их за свой стол, сама встала у доски. Теперь я могла смотреть на Диму вдоволь. Да и не я одна.

Наши на мгновение смолкли, стоило ему появиться. За спиной я уловила фырканье. Оглянулась – это Лопырёв, присвистывая, нашёптывал Запеваловой гадости про Димину мать. Мол, та спилась вконец, так что с ней и показаться стыдно. А это – бабка его, взяла внучка на воспитание. Все трое захихикали – было бы над чем.

Значит, я правильно догадалась насчёт бабушки.

Вскоре явилась и Анна Карловна, которая показалась мне ещё более суровой, чем обычно. Тотчас в классе стало тихо. Через проход от меня сидел полный, абсолютно лысый дядька. Он буркнул себе под нос: «Игуменья наша». Несмотря на возраст, у директрисы, видимо, был преотличный слух, потому что она сразу же метнула грозный взгляд в его сторону, и тот смутился.

Анна Карловна начала не сразу – выдержала паузу, чтобы мы все прониклись важностью момента. Ну или понервничали лишние пару минут. Затем сказала сухо:

– Снова ЧП, и снова в вашем классе. Это становится нехорошей традицией, так что, я думаю, пора принимать меры.

Лысый снова зашептал: «Подумаешь – ЧП. Ну начистили пацаны друг другу физиономии. С кем в этом возрасте такого не бывает! Было бы из-за чего шум поднимать». Говорил он тихо, я и то едва разобрала, но Анна Карловна отреагировала незамедлительно:

– Представьтесь, – обратилась она к этому дядьке. Сказала таким тоном, будто это не чей-то родитель, а ученик, который совершил серьёзный проступок.

Он слегка приподнялся из-за парты и назвался:

– Айрамов Руслан Тимурович.

– То есть, уважаемый Руслан Тимурович, вы считаете, что устроить среди бела дня прямо во дворе школы безобразную драку – это нормальное явление?

– Ну не то чтобы нормальное, но вполне жизненное, – не слишком уверенно уточнил Айрамов-старший.

– Жизненное, значит. В этом жизненном явлении, как вы выразились, участвовал и ваш сын, между прочим. Теперь мне становится понятно, откуда у него и у других учеников такое извращённое понимание того, как надо решать споры. По-вашему, мы все должны молча и спокойно наблюдать, как дети избивают друг друга на глазах у всей школы, только потому, что иначе договариваться не умеют. А не умеют, потому что их не научили такие вот отцы, как вы.

– Ну почему же… – хотел он возразить, но директриса ему и слова вставить не дала.

– То есть, по-вашему, нам тоже стоит распустить руки, если не сможем ни до чего договориться? Нам, им, всем… Представляете, что начнётся? Каждый, кто не сумеет доказать свою правоту словом или же просто не согласен с чьим-то мнением, будет размахивать кулаками. Вот это, по-вашему, жизнь?

– Да я не то хотел сказать.

– Смотреть сквозь пальцы на то, как дерутся ученики, дети, не осуждать их, не пытаться пресечь эти замашки – то же самое, что и разрешать им так себя вести, поощрять жестокость, равнодушие, скотское отношение друг к другу и к людям вообще.

Отец Айрамова наконец замолк и больше не пытался встрять посреди её монолога.

– Да вы хоть отдаёте себе отчёт, что вы сказали?! По сути, вы заявили, что одобряете насилие и варварство. Потому что эта драка – не что иное, как насилие и варварство. А потом мы ещё удивляемся разгулу преступности среди подростков.

Анна Карловна вновь выдержала паузу. Все остальные тоже затихли – примера Айрамова-старшего было достаточно, чтобы понять, что лучше сидеть да помалкивать. Я неотрывно наблюдала за Димой. Он вроде и слушал директрису, а вроде и не воспринимал её речь всерьёз – такое у него выражение лица было. В некоторые моменты даже казалось, что он вот-вот усмехнётся. Хорошо, она не видела.

– Я пока промолчу о том, как отвратительно это выглядит с моральной точки зрения, – заявила Анна Карловна через минуту, – ведь, кроме того, мы имеем и тяжёлые увечья. И это ещё скажите спасибо, что учитель физкультуры вовремя вмешался, а то бы неизвестно, чем могло закончиться это побоище…

В таком духе Анна Карловна продолжала минут двадцать, обращаясь то ко всему классу, то к отцу Айрамова. Тот уж, наверное, и не рад был, что вылез со своим «ничего страшного». Думаю, он просто пытался выгородить сына. Марат – боксёр, а с таких и спрос другой, и тренер, если узнает, может выгнать. Марат сам рассказывал. Вот его отец и старался представить эту драку какой-то малозначительной ерундой. Ничего у него, конечно, не вышло. Директрису подобными речами с толку не сбить. Наоборот, он ещё сильнее её распалил, но я, по крайней мере, была рада уже тому, что она винила всех, а не одного Диму.

Но неожиданно подала голос Запевалова:

– Анна Карловна, а почему вы обвиняете весь класс? Ну нельзя же всех под одну гребёнку. Наши мальчишки, между прочим, ни в чём не виноваты. Не собирались они ни с кем драться. А вот он, – и Запевалова указала на Диму, – со своими дружками подкараулил ребят и попросту избил. Их избили, понимаете? Посмотрите на Егора, посмотрите на Эдика. Думаете, они этого хотели? Естественно, нет! Расходников и его компания напали на них. Они в данном случае жертвы. Разве их можно в этом обвинять?!

Директриса была явно недовольна вмешательством Запеваловой, она вообще не любит, когда её перебивают. Но некоторые родители, в том числе и лысый, сразу загудели, мол, и правда, зачем на наших бедных мальчиков клевещут, они и так пострадали, их защитить нужно, а не ругать.

– То есть вы хотите сказать, что Айрамов, Лопырёв, Бородин, Зубков, – директриса перечислила по списку всех, кто участвовал в драке, только Диму не назвала, – стали просто случайными жертвами Расходникова? Я его не оправдываю, с ним мы будем отдельно разбираться. Сейчас же я хочу выяснить, по какой такой причине новенький стал бы избивать своих одноклассников. Особенно, учитывая недавнюю историю с Волковой.

Пацаны молчали, тогда снова вылезла Запевалова:

– Я могу всё объяснить, Анна Карловна. История с Волковой здесь совсем ни при чём, вы же знаете, она всё выдумала. А здесь произошло вот что: на прошлой неделе у нас случился инцидент. Расходников очень сильно ударил одну девочку из нашего класса, она даже упала и сознание потеряла…

Родители ахнули:

– Кого он ударил? Какой ужас! Кошмар!

Даже Анна Карловна чуть изменилась в лице.

Запевалова, довольная произведённым эффектом, договорила:

– Мальчишки за неё просто заступились.

– То есть избили? – уточнила директриса.

– Нет, – не моргнув глазом, соврала Запевалова. – Просто заступились. На словах. Ну, может, оскорбили его. Может, пригрозили, чтобы больше девчонок не трогал. Но не более того. Ну а он, видимо, решил показать нам свою силу. Ну и то, что ему плевать на мнение класса. Последнее он, кстати, с самого начала демонстрировал. Было даже так, что он Тамару Ивановну при всех оскорбил, прямо на уроке. Мы за неё заступились, так он и нам гадостей наговорил. Ведь верно, Тамара Ивановна?

Тамару Ивановну последняя фраза Запеваловой явно застала врасплох, но она всё же кивнула.

– Кого он ударил? – спросила директриса.

– Таню Шелестову. Таня, расскажи, как было дело.

Но я сидела неподвижно, словно окаменев. В спину мне кто-то тыкал. Запевалова и Лопырёв шептали: «Давай, вставай, расскажи». Но мне было не до них – Дима, до этого момента ни разу не взглянувший в мою сторону, вдруг посмотрел мне прямо в глаза, и такое в его взгляде я увидела отвращение, что задохнулась от боли.

– Расходников, это правда? Ты ударил Шелестову? – спросила его директриса.

Дима не ответил, только посмотрел на неё с усмешкой, мол, какую ерунду она ещё у него спросит.

От такого неуважения к себе Анна Карловна совсем разошлась. Стала ругать его, корить, что приняла к нам после того, что он устроил в прежней школе, угрожать колонией для несовершеннолетних. Дима – ну хоть бы слово сказал. Так нет же, молчал! Зато на его бабушке прямо лица не было.

Потом уже и родители подключились. Они не просто поддакивали директрисе, а в голос требовали убрать Диму из школы «ради безопасности наших детей».

– Гнать поганца из школы! – предложил Айрамов-старший.

– Да как же я смогу теперь дочь свою в школу отправлять и быть спокойной, когда рядом такой изверг?! – запричитала чья-то мамаша, кажется, Наташки Шошиной.

– В колонию его! Там ему самое место! – выкрикнули сразу несколько взрослых.

Я с ужасом смотрела на эту толпу, готовую с подачи Запеваловой расправиться с человеком. С Димой!

– В общем, мне всё ясно. Товарищи родители, успокойтесь! С решением этого вопроса я затягивать не буду. Завтра же приму меры. Значит, так… – Анна Карловна говорила очень жёстко, категорично.

И тут я не выдержала:

– Стойте! Подождите…

– В чём дело, Шелестова? – строго спросила директриса.

В другой раз мне такого тона хватило бы, чтобы испугаться и замолкнуть, уползти в свою ракушку и больше не высовываться, но не сейчас. Меня словно прорвало. И на Запевалову, которая тут же зашипела мне в спину: «Только попробуй ляпни какую-нибудь ерунду – тебе не жить», я даже внимания не обратила. Хотя и волновалась так, что била дрожь. Однако остановить меня было невозможно.

– Я хочу сказать правду! Он ни в чём не виноват! Он не ударил меня, даже пальцем не тронул. Всё наоборот было. Это мы его били. Одного… всем классом. На прошлой неделе. Подкараулили, а потом избили. Дважды его избили. Ещё потом, на следующий день. Ни за что. Он только Запеваловой нагрубил один раз и всё. И сам, первый, никому ничего плохого не делал. Это всё мы… Это мы его…

Настала гробовая тишина. Все до единого уставились на меня. Их взгляды буквально жгли кожу. Не выдержав, я разревелась и выбежала из класса.

13. Дима

И опять собрание

Если честно, то на это собрание, от которого все наши хомячки пришли в неописуемое возбуждение, мне было плевать с самой высокой колокольни. Я считал, что это обычная проформа, чтобы показать, – кому только? – что всё у них по порядку, по правилам. На самом же деле там, за кулисами, они уже приняли решение. И к чему весь этот спектакль, да ещё с таким количеством зрителей, – я не понимал. Только вот бабку жалко. Кто знает, вдруг вся эта мышиная возня станет для неё серьёзным потрясением и она опять сляжет. Однако бабка держалась молодцом, не плакала, не лебезила, как тогда, с Грином. Для себя же я решил – пусть что хотят, то и делают. Ну уйду недоучкой. Не первый и не последний. В конце концов, есть вечерки, лицеи всякие, те, что из бывших техникумов выросли.

Изначально я вообще не хотел идти на это собрание. Уговорила бабка. «Краснеть одна, – сказала, – не хочу». Тут я согласился – действительно, с чего ей-то за меня отдуваться?

Нам отвели «почётное» место – за учительским столом, так сказать, усадили на всеобщее обозрение, отчего бабка ещё сильнее сконфузилась. На нас, как на подопытных кроликов, таращились чужие папки и мамки. Среди них я, кстати, углядел нашу бывшую соседку, мадам Лопырёву. Она как раз не пялилась, наоборот, отводила взгляд. Зато кто хоть чем-то порадовал, так это её сынок, вернее, не сам, а его опухший фейс и беззубый рот. Хорошая работа.

Потом пришла директриса. Начала драматично, но на самом взлёте её подрезал лысый мужик, как я понял, отец боксёра. Ляпнул какую-то глупость, и её понесло. Полчаса, не меньше, она двигала мораль о том, что драться плохо, и только потом перешла к конкретике. Всё, что говорилось, было в общих чертах предсказуемо. Правда, надо отдать должное директрисе, поначалу она не валила всё бездумно на меня одного, а пыталась найти червоточину и в одноклассничках. Впрочем, это «должное» не так уж велико, потому что стоило выскочке открыть рот, и всё – попытка докопаться до истины умерла в зародыше. Директриса сразу же повелась на её пафосные речи, где меня выставили монстром, извергом и мучителем бедных несчастных пацанчиков. Их назвали жертвами, и они скромно потупили глазки. Ни один даже не поморщился. По мне, так пусть уж лучше козлом отпущения делают, чем жертвой назовут.

Навешали на меня всё что можно. Даже припомнили, как я на истории высказался по поводу Столыпина, мол, этим оскорбил весь класс и учителя. Тот случай, когда я Тане нагрубил в спортзале, тоже приплели, опять же, в своей интерпретации: мол, ударил её, даже вырубил. И завертелось. Директриса метала молнии. Предки хомячков тоже вошли в раж. Особенно отец боксёра. Уж и в колонию меня отправили. Я почувствовал, как вздрогнула и напряглась бабка, бедная. За неё, конечно, переживал – наслушается этих воплей, откачивай потом.

И вдруг посреди этого гвалта поднялась Таня и выпалила всё. Без утайки. Как было. Говорит, а саму потряхивает от напряжения. В лице – ни кровинки. Глазища пылают. Я залюбовался просто. Было в ней в этот момент что-то безумно притягательное. Но это так, к слову. Главное же, никто не ожидал, что она выступит с таким заявлением, потому все обомлели. Да я и сам был поражён до самого дна души. Не хочется повторять, какие ей «достоинства» приписывал, какие гадости про неё думал, а она…

И ведь она не просто меня выгородила, а практически бросила себя им на растерзание. Мне даже представить страшно, что с ней теперь сделают эти хомячки во главе с озверевшей выскочкой.

Да, выскочку давно пора переименовать в маньячку, но как-то привык.

Выпалив свою речь, Таня вдруг разрыдалась и опрометью бросилась прочь. Только она ушла или, точнее будет сказать, сбежала, такое началось! Директриса, возвращаю ей должное, насела на Запевалову и прочих:

– Вот это у вас называется «заступились»? Я не оправдываю поступок Расходникова и остаюсь при своём мнении, что все проблемы надо решать цивилизованно, а не как в первобытном обществе – при помощи кулака и дубины. Однако по-человечески понять его могу. А вот вас понять невозможно. Вы вообще люди ли? И всё чаще меня берут сомнения: а вдруг и Волкова на самом деле ничего не выдумывала?

Вскочила чья-то мамашка и раскудахталась:

– Не может быть такого! Это неправда! Я не знаю никакой Волковой и что там с ней произошло, но зато я знаю свою дочь. Она никогда бы не сделала того, в чём её обвиняют. Моя дочь – добрая, чувствительная и нежная девочка. Она… она просто неспособна кому-то сделать больно!

Тут же цепной реакцией отозвались другие родители:

– Моя Наташа, между прочим, тоже. Даже смешно, что её в таких ужасах обвиняют.

– И мой сын неспособен!

– И моя Оля не такая!

Даже Лысый – ему-то куда лезть! – а всё равно стал своего отпрыска выгораживать:

– А мой Марат – вообще боксёр! У них с этим строго. Есть правило: не использовать свои навыки где-либо, кроме ринга. Иначе – гуляй Вася. Тренер не то что выгонит, а еще и пенделей на дорожку отвесит. А их тренер – зверь. Они там у него все по струнке ходят. Так что мой сын даже просто не стал бы рисковать…

И так – все. Кроме матери Лопырёва, которая за всё время и слова не проронила, и ещё одной тётки – я решил, что это мать выскочки, судя по тому, как та на неё поглядывала. Хорошо хоть у неё хватило здравомыслия не рассказывать, под стать прочим, какая у неё дочь «добрая, нежная и чувствительная», а то бы я точно не выдержал и расхохотался.

Кто такая Волкова, я тоже не знаю. Но по контексту понял, что, видать, и её допекли тем же образом некоторое время назад. Говорю же, Запевалова – маньячка. Она, кстати, и тут пыталась лгать напропалую, причём с видом несправедливо оскорблённого достоинства:

– Анна Карловна, всё, что наговорила тут Шелестова, – это ложь и клевета! Ни слова правды.

– Вот как? И зачем бы ей было наговаривать на вас и на себя в том числе?

– Да тут же всё ясно как день! Она влюбилась в Расходникова. Все это знают. Она с самого начала бегала за ним. Вот, видимо, и решила выгородить его, оболгав весь класс. Хотя, честно говоря, я от неё такого не ожидала. Всё-таки должна же быть какая-то порядочность!

Не знаю, сколько бы продолжался этот балаган, но бабке моей стало плохо. Директриса сразу всполошилась, собрание быстро свернула и даже машину организовала.

Дома, уже после скорой, после уколов, после того как бабка крепко заснула, я стал думать о том, что произошло. Неужели я такой болван? Ведь всерьёз думал, Таня – подлая, двуличная. А она просто боялась их. Ну это же понятно – как ей, слабой, беззащитной, не бояться этой дикой толпы? Волкова ещё какая-то… Что с ней сделали? Избили? Унизили? А потом наверняка представили всё так, будто это она накосматила и их оболгала. Сегодня выскочка показала, что она отлично умеет жонглировать фактами и виртуозно врать.

А Таня в этом варится с первого класса. И как я мог обвинять её в подлости? А главное, ради кого она кинулась на амбразуру? Кто я ей? Да никто – ноль, а точнее, хам, который относился к ней как к ничтожеству.

Я вспомнил, как смеялся над ней вместе с Анитой. Стебался над её инфантильностью, над тем, как она смотрела на меня, обзывал разными обидными словами. Бывало, что высмеивал её при ней же, и, когда она, смутившись, убегала, нам было весело до хохота.

Стыдно теперь… Смешно вспомнить свои высосанные из пальца теории о том, что стыд – удел мелких, никчёмных, забитых людишек, ханжей или тупых моралофагов. Ещё более противно думать, что я – тот самодовольный ублюдок, который решил: как это забавно – топтать чувства других, глумиться над чужими переживаниями и потешаться над жалкими потугами скрыть свою боль и обиду. Я знал, что Таня ко мне неравнодушна. Она, конечно, не мой формат, но теперь я понимаю, какое это было свинство с моей стороны – так себя вести. Да ещё и нахамил ей в придачу. В общем, этот её поступок после всех моих художеств выглядит нелогичным, странным, необъяснимым и… не люблю я пафоса, но благородным, что ли.

И глаза её в пол-лица, горящие каким-то жутким, неистовым огнём, никак не шли из головы, хоть я и старался думать о ней отстранённо, то есть не как о девушке, а как о человеке.

Мне захотелось ей позвонить. Ну просто так, поддержать. Представляю ведь, каково ей. Да и вину загладить не мешало бы, а то как-то муторно было на душе.

Номера её у меня, естественно, не было, но, зная, как девчонки с ума сходят по всяким соцсетям, вбил её ФИО в поиск. Нашёл в Контакте, где и телефон был указан открытым текстом. Заодно пересмотрел её фотографии. Строго говоря, не красотка она, конечно. До той же Аниты и близко не дотягивала. Плюс эти идиотские фотошопные рамочки с цветочками, зверушками и прочей слащавой фигнёй. Но что-то в ней всё равно цепляло, и эта её наивность не раздражала, как обычно. Хотя некоторые фотки я бы посоветовал ей всё-таки удалить или просто никому не показывать. Но, главное, ни на одной из выложенных фоток она совершенно не походила на себя сегодняшнюю, бледную до синевы, с пылающим взглядом. Будто между этой улыбающейся Таней в розовых финтифлюшках и Таней, которую я видел на собрании, прошла уйма времени, целая вечность.

Номер оказался рабочим – гудки, по крайней мере, шли. Но она не ответила. Сначала подумал с некоторым облегчением (потому что, как с ней разговаривать, я толком не определился): «Ну и ладно. Не судьба так не судьба». Потом пришла мысль: «Может, боится, что однокласснички открыли атаку?» Отправил на всякий случай сообщение: «Таня, привет. Это Дима. Как ты?» Она перезвонила почти сразу. Было слышно, что волнуется и тоже не знает, как завязать разговор. Сказала тихо, но дрожь в голосе я различил:

– Привет. Ты?

Ответил как можно непринуждённее:

– Я. Привет. Почему в первый раз не ответила? Незнакомые номера игнорируешь?

– Нет, я… просто…

И тут она всхлипнула.

– Ты чего? Что у тебя случилось?

Оказалось, действительно, какой-то аноним забомбил её гадостными эсэмэсками. Утешать я не умею, веселить, развлекать – тем более, но хотя бы сказал ей спасибо. А для себя решил, что надо за ней приглядывать, чтобы, не дай Бог, хомячки не устроили ей акт возмездия. Поэтому мы договорились, что за десять минут до начала уроков встретимся возле школы.

14. Таня

О тверженная

Мой самый страшный кошмар сбылся – я стала изгоем в собственном классе. Да и чего можно было ожидать после того, как я всех сдала с потрохами? Предала тех, с кем девять лет училась, с кем, можно сказать, дружила. И, самое главное, повторись та ситуация, я бы поступила точно так же. Но, Господи, как же мне страшно! В запале я не до конца осознавала происходящее, а потом, уже дома, поняла… И тут на меня навалился такой жуткий страх, что сделалось по-настоящему дурно. При этом, словно специально мучая себя ещё больше, я вспоминала и мысленно переживала мгновение за мгновением: как ловко директрисе пудрила мозги Запевалова, как Дима на меня презрительно смотрел, как на него кричали, обвиняли, грозили колонией, как встала я…

В первые минуты после моего выступления, которое и для меня-то было неожиданным, все впали в шок. Даже хладнокровная Запевалова потеряла дар речи. Да и Анна Карловна, видно было, остолбенела. Вот только на Диму я так и не посмотрела. Но это и к лучшему. Если бы поймала его взгляд, скорее всего, вообще не смогла бы говорить – так странно он на меня действует.

Я надеюсь, что помогла ему хоть чуть-чуть, что директриса изменит своё решение и не станет судить его слишком строго, а главное – не погонит из школы. Однако что же теперь будет со мной? Тут же вспомнилось, как мы всем классом травили то одну «жертву», то другую. Ну и конечно, все наши издевательства над Кристиной Волковой предстали так живо и ярко, будто и дня не прошло. Я зажмурилась и на секунду увидела на её месте себя. Непроизвольно крикнула: «Нет!» Меня передёрнуло, но… Ответ-то был очевиден. А ведь Волкова даже и не предавала никого – просто неудачное стечение обстоятельств. Я же сознательно заложила весь класс, я – предательница. В пику моим мыслям всплыли слова Запеваловой, сказанные не раз и не два: «Предательство – самый страшный грех. Предателям – самое страшное наказание». Ой мамочки! Что же теперь будет? Страх накатил с новой силой, я не выдержала, и меня стошнило. Подлетела мама:

– Таня, тебе плохо? Что случилось? Ты отравилась? Нет? Вот видишь, я же говорила – рано тебе идти в школу, ты ещё не выздоровела. Теперь ты понимаешь, что мама всегда права? Иди приляг, а я тебе смекту разведу.

Она кружила вокруг меня, охала, причитала и укоряла за упрямство. Как же меня раздражало это оханье, это «Танечка, Танечка!», этот приторный тон! Ещё сильнее досаждала, прямо бесила, её вроде и ненавязчивая, то есть не в лоб, а как бы между делом, манера внушать мне своё мнение: «Если бы ты маму послушала, то…» Чёрт! Если бы я маму послушала, то Диму бы на этом проклятом собрании уже давно бы закопали, а я бы даже не знала. Пришла бы через недельку, увидела, что его нет и… умерла бы… Не факт, конечно, что его и теперь оставят в школе. Но на этот случай я решила пойти до конца и, если потребуется, снова обратиться к директрисе и всё ей рассказать. Всё! И про Волкову, и про Майю Вячеславовну, и про Диму – в подробностях.

Мама принесла стакан со смектой.

– На, выпей. Пусть вся бяка…

– Мама! Не разговаривай со мной так!

– Как? – не поняла мама.

– Ну какая бяка? Мне не три года! И вообще…

Еле сдержалась, чтобы не нагрубить маме. А я ведь так её люблю. Да и разве виновата она в том, что произошло? Она ведь про собрание ничего не знала и не могла понять, что со мной творилось. С трудом взяв себя в руки, я сказала совсем не то, что рвалось наружу:

– Я просто устала и хочу спать.

Мама вышла из комнаты, продолжая что-то говорить, говорить, говорить. Я старалась не слушать. Не вникать. Иначе бы моё терпение точно лопнуло. Оно и так трещало по швам. Я закрылась в своей комнате, чтобы даже голоса маминого не слышать.

Последнее, что до меня донеслось из кухни, пробившись через все мои «не» – не слышу, не понимаю, не воспринимаю – было: «И помни, мама – твой лучший друг и всегда тебе поможет. Только скажи». Мама, конечно, друг. Но чем она здесь-то может мне помочь? Ничем. А притворяться, что всё в норме, чтобы она не изводила меня своей опекой, я была не в состоянии.

Внезапный приступ злости, даже бешенства, ненадолго заслонивший страх, почти так же быстро утих. И снова полезли мысли, одна другой дурнее. Успокаивала себя, как могла: Диму выручила, может быть, он перестанет меня так сильно ненавидеть и презирать. Хотя в последнем я была совсем не уверена – уж очень красноречив был его взгляд, когда Запевалова сказала, что он меня ударил. Такие чувства в одну секунду наверняка не рождаются и вряд ли быстро проходят. Но ведь не это главное. Важно, чтобы Диму оставили в школе. Остальное я переживу. Так я сама себе повторяла. Но самовнушение не срабатывало. Легче не становилось. Наоборот. Я буквально с ума сходила от страха. Места себе не находила. А потом пришла эсэмэска, первая: «Ты дорого заплатишь за своё предательство, тварь». Отправили через интернет и не подписались. Да и какая разница, кто отправил, ведь и так ясно, что кто-то из наших.

Следом прилетели вторая, третья, десятая… Текст разный, но суть везде одна и та же: скоро, очень скоро меня ждёт жестокая расправа за предательство. Были и с матом, и с похабщиной. Думаю, что по заданию Запеваловой писали все, и она, естественно, тоже. Её «почерк» я узнала сразу: «Только что видела Расходникова с Манцур. Или ты думала, что продашь класс – и он кинется к тебе? Ха-ха. Ты ему даже на разовый трах не нужна, тупая, подлая сука». Я чувствовала себя оплёванной, униженной, втоптанной в грязь. Что будет дальше?

И тогда я решила, что в школу вообще больше не пойду. Как мне видеть Диму, хоть иногда, изредка, я придумаю. Потом. Но явиться завтра в свой класс, где меня ждут, чтобы унизить, раздавить, уничтожить, – это казалось немыслимым. Всё равно что добровольно броситься в реку, кишащую аллигаторами.

Телефон опять завибрировал, но на этот раз долго – не эсэмэска, кто-то звонил. Номер был незнакомый, и отвечать я не стала, побоялась. Минуту спустя опять пришло сообщение. Отправитель – тот же номер, что перед тем звонил. Поколебалась, напряглась, приготовившись к очередной порции гадостных слов, но всё же открыла. И глазам не поверила! Это был Дима! Мой Дима! Всё ещё колеблясь – вдруг это чья-то изощрённая шутка – перезвонила. Это и правда был его голос! Мама, мама, мама, я чуть не умерла от счастья! Он говорил со мной. Спрашивал, как я. Беспокоился. Бог мой, да я и мечтать о таком не смела! А потом и вовсе сказал, что завтра, перед уроками, будет ждать меня у школы. Счастье так оглушительно громко ворвалось в меня, заполонив целиком и полностью, каждую клеточку, каждый уголок души, что и следа не оставило от страха, обиды и прочих гадких мыслей и тяжёлых чувств. Я смеялась, кружила по комнате, целовала телефон, целовала Димино фото – одно, самое любимое, где лицо его – крупным планом, я распечатала и хранила в надёжном месте. Наверное, я всё-таки старомодный какой-то человек: дневник вон веду, фотография эта… Хотя у меня есть Димины фотографии и на компьютере.

Я вихрем ворвалась на кухню, улыбаясь во весь рот и пританцовывая. Кинулась к изумлённой маме. Стиснула её крепко-крепко, обцеловала всю. И даже съела целую тарелку рагу, хотя десять минут назад от одной мысли о еде меня выворачивало.

– Танечка, что-то случилось? – осторожно спросила она.

– Не, всё нормально, мам. Просто отдохнула маленько, вот и аппетит проснулся.

Да уж, представляю, каково ей было наблюдать, как скачет моё настроение из крайности в крайность всего-то в течение двух часов. Однако мне было весело. Даже папино недовольное лицо казалось забавным. Я и папу чмокнула в лоб в порыве нежности и восторга. Мама смотрела на меня и улыбалась, но как-то совсем невесело, печально, даже вымученно.

Поужинав, я пошла к себе, спать. Задержавшись на миг в коридоре, услышала:

– Что с Таней происходит? Тебе не кажется, что в последнее время она какая-то неадекватная? – Папа был явно озадачен.

– Возраст такой, – ответила мама.

– Хм… Понимаю, что возраст. Но всё равно – такие перепады… Ты всё-таки проверь-ка её на наркотики. А то сейчас в школах чего только не случается, сама знаешь.

Папино предположение показалось мне таким смешным, что я даже не оскорбилась. Теперь, когда самое желанное, чудесное, невероятное, самое-самое, то, о чём я и мечтать не смела, вот-вот сбудется, да и сбылось, можно сказать, ничто не могло омрачить моей радости.

* * *

Ночью мне долго не спалось, ворочалась в предвкушении завтрашнего дня. Теперь даже не думала о том, чтобы не ходить в школу – наоборот, утра дождаться не могла. Единственное, что слегка беспокоило где-то в глубине души, – не была уверена, что Дима сдержит слово, что не передумает за ночь. Не то чтобы я в нём сомневалась, просто не верила, что вообще возможно такое счастье.

Несмотря на то, что проспала от силы часа три, встала бодрая, ещё и намного раньше времени, в самом начале седьмого. Приняла душ, обсохла. Упросила маму, чтобы она сделала мне косу с приплётом вместо обычного хвоста. Пока мама готовила завтрак, занялась макияжем, хотя в школу я обычно не крашусь, только когда у нас проводят вечера. Поэтому руки с непривычки подрагивали. Как сумела, нанесла румяна, слегка подвела глаза, мазнула тушью ресницы – не понравилось. Пришлось всё смыть и заново постараться. Очень хотелось выглядеть хоть чуточку привлекательнее, но так, чтобы ни Дима, ни ещё кто-то из класса не заметил, что я накрасилась. Перед Димой было бы неловко, ну а остальные бы меня просто высмеяли. И ведь, несмотря на то, что встала в такую рань, провозилась и чуть не опоздала. Пришлось бежать, только на подходе к школе замедлила шаг. Честно говоря, очень переживала и боялась, что Димы не будет в условленном месте. На этот случай я решила вернуться к плану «А», то есть вообще не пойти на уроки.

Но Дима (хоть до последнего момента в это и не верилось) и в самом деле поджидал меня у школьных ворот. Я увидела его издали, обрадовалась по-сумасшедшему. Даже голова закружилась. Вдобавок ко всему я ещё и разнервничалась. Опять эта дурацкая неуверенность: неужели он и правда меня ждёт? Он – и меня? Это что-то нереальное, невообразимое! Неужели я могу просто так к нему подойти? К нему, когда я на него и смотреть-то боялась! Тут же почувствовала слабость и предательскую дрожь в коленках. Дыхание перехватило. Но вот и он меня заметил, уверенно двинулся навстречу. Улыбнулся. Сердце ёкнуло. Боже, как я ещё на ногах устояла!

– Привет, – сказал запросто. – Ну что, нервничаешь?

Я поспешно кивнула. Знал бы ты, как я нервничаю!

– Идём, – и он подхватил меня за руку.

«Господи, вот бы это мгновение никогда не кончалось!» – думала я, блаженно улыбаясь. Да что там – улыбаясь! Я вся цвела, глупая, чувствовала себя на седьмом небе от счастья.

В вестибюле мы сразу же наткнулись на Аниту Манцур. Та смотрела на Диму с упрёком, на меня же взглянула коротко, но очень неприязненно, мол, это ещё кто такая здесь мешается. Выглядела она, конечно, на все сто: тёмно-серая трикотажная кофточка и чёрная короткая юбочка – всё по фигуре. Модные сапоги-чулки на длиннющем каблуке обтягивали ноги, а ноги у неё что надо! Да и лицо тоже – только завидовать остаётся. Ещё и натуральная блондинка. И не какая-нибудь там блеклая, белобрысая, невзрачная, а яркая и очень привлекательная. Светлые локоны уложены просто шикарно! Недаром все твердят, что она самая красивая в нашей школе. По сравнению с ней я не просто проигрывала – я выглядела настоящей уродиной, хуже гадкого утёнка. И все мои утренние потуги с марафетом показались мне убогими и жалкими.

Дима выпустил мою руку. Шепнул: «Иди пока. Я тебя догоню».

Я упала с небес на землю, а точнее, из рая в ад. Как запросто он меня отринул, стоило только подойти этой Аните. Хотя чего я ждала? Она ведь его девушка. Об этом как-то вчера забылось. Но… делать нечего – с тяжёлым сердцем я поплелась в класс.

В коридоре столкнулась с Шошиной, но Сова сделала вид, что не заметила меня, а ведь ещё вчера кинулась бы навстречу, ну, по крайней мере, разулыбалась бы. И плевать. Хорошо хоть, просто проигнорировала, а не отпустила какую-нибудь гадость. Впрочем, один на один Сова на это неспособна.

Перед кабинетом меня вновь сковал панический страх. Я остановилась, не в силах переступить порог. Ведь там – они. Поджидают меня, наверняка готовят какую-нибудь пакость. Дима, где ты? Как ты мог оставить меня в такой момент?! Дурацкая Анита, откуда она только взялась?!

Наверное, я бы так и не осмелилась войти, пока не пришёл учитель, если бы за спиной не нарисовался Зубков. Проходя, он издевательски хмыкнул, больно ткнул меня загипсованной рукой и оглядел с ног до головы таким взглядом, будто на уме у него что-то гадкое, непотребное.

Пришлось войти в класс следом за ним, потому что иначе он всё равно тут же объявил бы всем, что я стою за дверью и боюсь показаться им на глаза. А это ещё хуже. Тогда они клевали бы меня с двойным азартом и думали бы при этом, что абсолютно правы. Раз я боюсь – значит, и сама чувствую себя виноватой перед ними.

Запевалова и Лукьянчикова в окружении других девчонок стояли возле доски, что-то чертили маркером и посмеивались. Бородин и Лопырёв торчали у подоконника, прямо напротив двери. Только я вошла, Лопырёв позвал Запевалову:

– О! Женька, смотри, кто к нам пришёл-то! Стукачка!

– Предательница!

– Это я ее привёл, – похвастался Зубков-придурок. – Иду, смотрю, стоит такая перед дверью, мнётся.

Все смолкли и уставились на меня, кроме Бородина. Тот молча отвернулся к окну. Лопырёв и девчонки смотрели насмешливо, почти весело, мол, скоро позабавимся, Лукьянчикова – с оскорблённой миной, а Запевалова… в её взгляде было всё – и жгучая ненависть, и презрение, и знакомый задор.

– Что так? Застеснялась вдруг? А чего нас стесняться-то? Мы же все свои, родные, с первого класса вместе, дружим. Да? – голос Запеваловой был елейный, почти ласковый.

Но тут же она сказала резко, грубо, как выплюнула:

– Вчера надо было стесняться, тварь, когда своих продавала!

Повернулась к Айрамову, скомандовала:

– Марат, карауль дверь!

Айрамов послушно подскочил и загородил собой проём.

Внутри у меня всё оборвалось. Я буквально оцепенела от ужаса. А Запевалова, скрестив руки на груди, медленно шла на меня, буравя взглядом, в котором явственно читалось бешеное желание сделать мне больно, если вообще не убить. Остальные двинулись следом за ней. Я попятилась, лихорадочно раздумывая, что же делать: попробовать оттолкнуть Айрамова и выбежать из класса?

Но это вряд ли вышло бы. Закричать что есть мочи? Но не будут же они меня бить прямо здесь, когда в любую минуту может войти учитель. А вдруг будут? Нет! Набрала полную грудь воздуха и уже приготовилась закричать, как вдруг за спиной послышался шум. Айрамов вскрикнул и резко отскочил от двери. На пороге стоял Дима.

– Кому ещё чирка вломить? – Было видно, он совсем не шутил.

Тут даже Запевалова смолчала. Смерила нас взглядом, изображая ледяное презрение, и ушла за свою парту, не говоря ни слова. Остальные тоже разбрелись по местам.

Моя парта пустовала. Бородин переселился на другой ряд, к Запеваловой. Надо же, на какие жертвы пошла она ради моей персоны – поступилась своим одиночеством! Ну и замечательно. Потому что на место Бородина сел Дима. Мой же стул был испачкан какой-то тёмной вонючей гадостью – это вполне в духе наших. Я замешкалась, тогда Дима преспокойно взял его и поменял на стул Зубкова.

– Э! Алё! – вякнул Зубков, но ввязаться в перепалку не рискнул. Поменял на стул Шошиной, которой пока не было в классе.

* * *

Дима сидел со мной на всех уроках, не отходил ни на шаг и на переменах. А после школы провожал домой. При нём наши меня не трогали, самое большее, на что осмеливались – это шептаться за спиной и переглядываться. Но это такая мелочь по сравнению с тем, что Дима был рядом, разговаривал со мною, смотрел на меня, улыбался. Иногда, а точнее, очень часто ему звонила Анита. При мне он с ней не говорил, только коротко отвечал: «Позже перезвоню». Зато не стеснялся переписываться с ней эсэмэсками. Порой весь урок от телефона не мог оторваться. В такие моменты я ревновала его ужасно, хоть и делала вид, что мне всё равно. Быстро же человек привыкает к хорошему! Ещё неделю назад я была в эйфории только оттого, что вижу его. А теперь мне уже хочется большего…

Первые дни после того злосчастного собрания я вела себя с Димой как полная дура. Ни сказать толком ничего не могла, ни подумать, ни взглянуть на него. Просто клуша замороженная. Злилась на себя, настраивалась, что всё, беру себя в руки, но… ничего не получалось. Стоило ему подойти, взглянуть в упор, и всё – я тут же заливалась краской, теряла рассудок, дышала через раз. А уж если он что-то спрашивал, глядя при этом мне в глаза, то совсем беда. Самое большее, что могла, – это кивнуть. Там, где кивком было уже никак не отделаться, я мямлила, заикалась, бормотала себе под нос, при этом слова, даже самые элементарные, уплывали из памяти. Обидно – я столько хотела бы о нём узнать, да и просто поболтать было бы в удовольствие, а тут… Хорошо ещё, Дима относился ко всему этому с пониманием, однако порой мне казалось, что и у него проскальзывала усмешка, не злая, но снисходительная. Впрочем, к моему огромному облегчению, эта дикая скованность постепенно проходила. По крайней мере, по прошествии нескольких дней я уже вполне могла говорить ему «привет», «пока» и односложно отвечать на вопросы, не впадая при этом в дикое волнение.

Хотя и сейчас, немного привыкнув к Диме за эту неделю, даже чуть больше, я до сих пор очень смущаюсь смотреть на него в открытую. А если встречаемся взглядами, то тут же вспыхиваю. Что при этом творится во мне – словами не передать! И вообще, рядом с ним я словно под высоким напряжением. Его близость буквально кожей чувствую, а от случайных прикосновений меня всю как током пронзает. Как-то во время урока Дима неожиданно наклонился ко мне и прошептал… Я даже не знаю, что он прошептал… слух, понимание отключились, стоило только почувствовать, как близко его губы, как обжигает его дыхание, и меня будто волной захлестнуло, от шеи по всему телу пробежали мурашки. На несколько мгновений я словно впала в прострацию, ничего не видела и не слышала, переполненная этими невообразимыми ощущениями. А потом мне стало так стыдно, что я готова была умереть на месте. И, самое ужасное, Дима, кажется, заметил, как странно я на него реагирую.

Вечерами мы не видимся и не общаемся. Он не звонит, не пишет, ну а мне просто неудобно навязываться – до смерти боюсь ему надоесть. И остаётся только ждать следующего дня и прокручивать в голове день прошедший. Иногда досадую на себя, что сказала так, а не по-другому. Сочиняю какие-то новые реплики, весёлые, остроумные. Иногда вспоминаю волнующие моменты и придумываю им ещё более волнующее продолжение…

Раньше, когда Дима был для меня недостижимой мечтой, то есть даже просто подойти поговорить казалось мне немыслимым, я знала, что он меня не любит, не может любить. Я с этим почти смирилась и довольствовалась лишь тем, что вижу его. Может быть, и хотелось бы большего, но я прекрасно осознавала, насколько это нереально. Между нами была пропасть. Кто он? Видный, умный, спортивный, красивый, самый красивый, ещё и девушка у него такая… А кто – я? Самая обычная, даже похвастаться нечем. За все четырнадцать лет Бородин единственный, кто обратил на меня внимание, да и то на поверку его чувства оказались фальшивыми. То-то он от меня отвернулся. А на Диму почти все девчонки заглядываются. Со стороны-то видно. И если бы не Анита, с которой связываться – себе дороже, отбоя бы от них, наверное, не было.

И, несмотря на всё это, я начала лелеять надежду, что нравлюсь ему, хоть капельку. Подчас мне казалось, что я и правда Диме небезразлична, но иногда – наоборот, чувствовалось, как мало я его интересую, особенно когда он увлечён перепиской с Анитой. Или вот вечерами. Что бы ему мешало написать мне хоть одно, самое коротенькое сообщение, если бы я ему нравилась? В том-то и дело – если бы…

Но дуться на Диму за что бы то ни было – чёрная неблагодарность с моей стороны. Он один из всей школы со мной общается и плюет на мнение окружающих. Если бы не он, я бы, наверное, вообще не жила.

При нём меня особо не трогают. Но нет-нет да случается какая-нибудь пакость: то всё из сумки вытряхнут прямо на пол, то матом напишут в учебнике, то похабную картинку нарисуют, типа это я с Димой. Не говоря уж о том, что пришлось сменить сим-карту и удалить аккаунты из всех соцсетей – так меня терроризировали! Но и это не всё. Наверняка с подачи Запеваловой вся школа теперь пальцем на меня показывает, сплетни собирает, мол, бегаю за Димой, на шею ему вешаюсь, да и кое-что похлеще уже придумывают. Ещё и Анита Манцур при виде меня кривится так, словно я заразная, или смеётся вслед. Не знаю, как бы я выдержала все эти нападки, будь я одна. А с ним мне ничего, кажется, не страшно. Вот услышала о себе очередную гадкую сплетню, обсмеяли меня девчонки из класса Аниты, Лопырёв украдкой пнул по щиколотке, или ещё какая-нибудь неприятность случилась – в общем, настроение ниже нуля, хоть плачь, но стоит только Диме подойти, взглянуть, улыбнуться, и всё – я уже счастлива…

15. Дима

Анита vs Таня

Бывает так, что человек тебе нравится настолько, что закрываешь глаза на всякие его минусы. Но наступает момент, когда эти минусы перевешивают и закрывать глаза на них уже не хочется. Ну а то, что нравилось, наоборот, как-то незаметно блекнет и теряется. Какое-то время ты продолжаешь отношения по инерции, но рано или поздно всё равно понимаешь – пора сказать адьёс. Так и у меня с Анитой.

За два месяца, что мы встречаемся, мои чувства к ней полностью изменились. Мне до предела осточертели её капризы, жеманство, наигранность. А эти постоянные истерики, что мало уделяю ей внимания, – ну кто такое вытерпит? И ведь объяснял ей – мать серьёзно больна, бабка тоже сдаёт, теперь вот Таня из-за меня может пострадать. Бесполезно. И если с матерью и бабкой она ещё как-то мирилась, то по поводу Тани буквально весь мозг мне выгрызла. Придумала какую-то ерунду:

– У тебя с ней что-то есть. Стал бы ты так просто провожать её после школы.

– Не просто. Говорю же, её одноклассники травят. Да я уже устал объяснять, – я начинал заводиться.

– Не она первая, не она последняя. Или ты со всеми изгоями собираешься нянчиться?

Без ответа.

– Ясно. Значит, всё-таки что-то есть, – сделала вывод Анита.

К подобному разговору мы возвращались при каждой встрече. Плюс по телефону – тот же вынос мозга. Анита упорно нас «сватала», не понимая, что к Тане у меня совсем другое отношение. Впрочем, я и сам не мог разобраться, какое оно, это отношение.

С Таней легко. Хоть и молчунья – слова порой не вытянешь. А бывает, и ляпнет что-нибудь невпопад. Но она такая добрая, нежная, искренняя и… естественная, что ли. Никакой кокетливости, все эмоции – налицо, и чуть что – так забавно краснеет. А как она смотрит на меня, как слушает! Каждому слову внимает. Аниту же, кроме себя любимой, вообще никто и ничто не интересует. Наверное, это пошло и глупо – сравнивать двух девушек, с которыми заведомо разные отношения. Но так уж устроен человек. Всё надо сравнить, прикинуть, если, разумеется, есть с чем сравнивать. Так и я.

Первое впечатление от общения с Анитой было как… фейерверк. Такое же яркое и захватывающее. Но затем, чёрт знает почему, всё пошло по ниспадающей.

А здесь наоборот. Сначала думал примерно так: умру ведь с тоски с этой занудной Таней. А ничего не поделаешь – ходи с ней, как привязанный. Нет, она, конечно, хорошая, добрая, но какая-то унылая, что ли. Однако, приглядевшись, понял – она просто меня стеснялась. Раньше, да и при других обстоятельствах я бы, пожалуй, вдоволь над ней поизгалялся. Помню, нас с Костяном очень забавляло вгонять в краску салатниц, высмеивать их, даже до слёз доводить. А теперь и назвать-то Таню салатницей у меня язык не поворачивался, а уж тем более я не стал бы ранить её чувства. Однако вся эта ситуация меня безмерно напрягала какой-то двусмысленностью, поэтому я при любой возможности давал Тане понять, что у меня есть девушка.

Первые два-три дня, что я взялся опекать Таню, она ходила ну просто как неживая. Потом всё же удалось её кое-как растормошить. И тогда я с удивлением заметил, что общаться с ней не то чтобы увлекательно, а скорее, комфортно. Она не загружала всякой глупой дребеденью, что постоянно делала Анита, ничем не напрягала, ничего не требовала, не попрекала, не лезла в душу с идиотскими вопросами: «А о чём ты сейчас думаешь? А кто тебе больше нравится? А что ты чувствуешь?» Зато действительно умела слушать и понимать. Оттого с ней спокойно, что ли. Можно выговориться, расслабиться, и, главное, нет нужды кого-то из себя строить. Что бы я ни говорил, она слушала чуть ли не с восхищением. Ну, это любому польстило бы, наверное.

Однажды я ей сказал, что мать моя алкоголичка, отца нет, а дома у нас настоящий притон. Говорил, а сам наблюдал за её реакцией. Зачем, что хотел увидеть – не знаю. Наверное, моя мать, а точнее, её образ жизни – если не единственный, то самый большой мой комплекс. Понимать-то я это понимал, но принять не мог, хотел избавиться, освободиться от него. Поэтому не прятал, не скрывал «позорное пятно», а сообщал о нём сразу, чуть не с вызовом, тому, кто мог стать или становился мне ближе. Говорил об этом, как о каком-то собственном уродстве, проверяя на прочность: мол, ну что теперь скажете, узнав обо мне такое. Это, конечно, бзик и дурость, но если с человеком начинали складываться какие-то отношения, меня тут же одолевали сомнения на его счёт. А кого-то, возможно, просто не хотел в будущем разочаровать. Лучше уж сразу всё прояснить. А всё спасибо одной девчонке, уже и имени её не вспомню. Мы стали с ней встречаться в седьмом классе. Гуляли недели две-три, пока однажды случайно не встретили мою мать. Она, шатаясь, брела нам навстречу. Пьяная, расхристанная, туфли в руке, сама босиком. Шла и материлась на всю округу. Я распрощался с девчонкой, повёл мать домой. А на другой день моя вчерашняя подружка очень деликатно меня отшила. О матери, естественно, ни слова не прозвучало, но это и так было понятно. С тех пор я и вношу ясность заранее. Анита, кстати, на мои откровения захихикала и проворковала, что её всегда тянуло к плохим. Дура. Она меня даже не поняла.

Таня же посмотрела серьёзно и выдала:

– Я знаю. Лопырёв всем рассказал почти сразу, как ты пришёл в наш класс. – Потом помедлила и неуверенно добавила: – Ещё сказал, что ты их обокрал. Я ему не поверила.

Собственно, от Лопырёва я примерно этого и ждал, но слова Тани о том, что она ему не поверила, почему-то были приятны. Дальше она и вовсе меня удивила:

– Спасибо тебе!

– За что? – не понял я.

– За доверие. Ну… за то, что поделился, – сказанное прозвучало с чувством, даже с каким-то надрывом.

Вот такая она смешная, эта Таня. По-хорошему смешная.

* * *

В вестибюле вывесили плакат-объявление, мол, шестого марта вечером для учащихся девятых, десятых, одиннадцатых классов будет проходить дискотека. Так что велкам. К школьным дискотекам я отношусь без особого энтузиазма. Плюсы в подобных мероприятиях, конечно, есть, но их – маленькая тележка. Минусов же – целый воз: не музыка, а лажа, и по репертуару, и по звучанию. Вокруг – сплошь знакомые физиономии, ни грамма новых впечатлений.

И потом, танцы без подогрева – это полный бред и скука. А здесь не то что о баре говорить не приходится, тебя ещё и на входе обшмонают и обнюхают. Нет, изворотливый ум, конечно, всегда найдёт варианты, но всё это лишняя морока. Да и эти учителя, что на уроках-то надоели, рыскают без конца, высматривая, не косячит ли кто. Разве ж это релакс? Ну а плюс в этих самодеятельных дискотеках один. Вернее, два. Во-первых, если тебе кто-то понравился, то очень удобно замутить, более удобного случая не придумаешь. А во-вторых – бесплатно. Или же условно бесплатно. Помнится, Грин на последней дискотеке в той школе ввёл-таки символическую мзду – полтинник с носа. Якобы на новую акустическую систему, но всем было ясно как день, куда на самом деле уплыли эти денежки.

Здесь же вроде плату взимать никто не думал. Однако для меня это было слишком дохлое преимущество, поэтому, когда Анита заикнулась про дискотеку, я отплёвывался, как мог. Мы даже поссорились по этому поводу. В общем-то, с моей стороны это было всего лишь упрямство, и, попроси она по-другому, вполне возможно, что уступил бы. Но она привыкла брать своё буром либо истериками – и то и другое вызывало у меня сильнейший негатив. Ну а потом и Таня, пока я её до дома провожал, вслух мечтала, как было бы здорово пойти на дискотеку.

– Ну ты тоже скажешь! Нашла о чём мечтать, – усмехнулся я.

– А что такого? Мне всегда эти вечера нравились, даже очень. Вроде бы и школа, а всё так необычно.

– Да что там необычного, Таня? Сходи в нормальный клуб. Вот там – отрыв, а это – убожество.

– В ночные клубы я не хожу. Меня родители ни за что не отпустят. У меня папа знаешь какой строгий.

– Наказывает? – я с трудом воздержался от насмешки, которую у меня неизменно вызывают подобные заявления.

– Не меня. Маму, – на полном серьёзе ответила Таня. – А это в сто раз хуже.

Я смолчал – тут нечем крыть.

– Ты, наверное, считаешь, что я… – начала Таня.

– Не, всё нормально. Я бы на твоём месте тоже не стал бы мать под пули подставлять. Ты молодец.

Вспомнилась Анита, которая, не скрывая, считала, что родители – это всего лишь источник существования.

– И ты что, всё время дома сидишь? Никуда не ходишь?

– Ну эти дни – да. А раньше ходила гулять с… Запеваловой и Лукьянчиковой.

Таня смутилась, как будто сообщила о себе что-то стыдное. Ну а я ни с того ни с сего размяк и предложил:

– Ну, раз такое дело, давай сходим на эту вашу дискотеку.

– Правда? – воскликнула Таня.

Она так обрадовалась, что в порыве потянулась ко мне, уж не знаю зачем, но тут же осеклась и застеснялась пуще прежнего. Покраснела аж до ушей. Опустила глаза и до самого дома так и смотрела себе под ноги. Мне же казались необычными, как рудимент, эта её монашеская стыдливость и поросшее мхом целомудрие. В моей прежней школе четырнадцатилетние девчонки вовсю гуляли с парнями, кроме совсем уж страшненьких или ботанок. И так, мне кажется, везде. Таня же, хоть и училась хорошо, но, как я заметил, без особого фанатизма. Ну и внешне была довольно симпатичной. А могла бы быть и вовсе хорошенькой, если бы держалась чуть увереннее.

Впрочем, всё это пуританство, возможно, не её выбор, возможно, такие взгляды и настроения сумела навязать выскочка. Уж ей-то точно суждено остаться в старых девах, потому что кто такую злобную маньячку стерпит. Кому она вообще может понравиться? Но остальные-то, что им мешало? В общем, её внушение или нет, но факт налицо: в классе ничем таким и не пахло. Мальчики дружили с девочками, как пионеры во времена СССР. А Таня… хоть и рассуждает по-детски, и краснеет чуть что, но по ней-то видно, что она далеко не деревяшка. Стоит только мне её коснуться невзначай или перевести взгляд на губы, она тут же вспыхивает и… в общем, словами это сложно объяснить, но кто знает, тот поймёт.

Вот и на этот раз мы остановились у её подъезда. Она была всё так же сконфужена и боялась взглянуть на меня. Я остановился, но не ушёл сразу, как обычно. Неуверенно топталась на месте и Таня. Сам не знаю почему, может, любопытства ради – за Таней было очень забавно наблюдать – я взял её за плечи и развернул к себе.

– Эй, ты чего? – заглянул ей в глаза.

Она не выдержала, отвела взгляд в сторону. Дыхание стало чаще, глубже. Молчала, но высвободиться, уйти не пыталась. Мне вдруг захотелось выкинуть ещё какой-нибудь фортель, а то чего она в самом деле такая пугливая, но вовремя одумался и отпустил её. Напоследок бросил:

– Ладно. Встречаемся в шесть у ворот.

* * *

Не зря мне не хотелось идти на дискотеку. Сам не знаю, к чему был этот жест. Заморочки с Таниным отцом меня не касаются, да и строгий папаша – это далеко не самое плохое, что бывает в семьях. Но все мы умные после драки…

Пришёл я к шести, как договаривались. Таня уже была на месте, и не одна. Рядом с ней крутился долговязый и что-то ей нажёвывал, но, увидев меня, сразу сквозанул.

– Что он тебе сказал?

– Да так…

Но вид у неё был расстроенный.

– Нахамил? Хочешь ввалю ему?

– Да ну этого Зубкова! – Таня заметно повеселела.

В вестибюле толкался народ: кто парами, кто кучками. Я осмотрелся. Анита, когда ссорились, заявила, что тоже не пойдёт на дискотеку. Точнее, сообщила, что пойдёт с другим и в другое место – «куда таким, как ты, вход заказан». Но она могла и просто дразнить. Однако её я не увидел (чему был рад), зато мы встретили наших одноклассничков: Запевалову, Лопырёва – он уже заделал прореху в челюсти, долговязого и ещё нескольких. Те просто глаз с нас не сводили.

– Не подходи к ним, – попросила Таня.

– Да я и не хотел.

Я сдал наши куртки в гардероб, и мы пошли в холл – там уже зарядили «Лендо календо». Здесь тоже роль секьюрити возложили на училок и физрука, и все они уже были на посту. Однако на входе нас никто не обсматривал и не просил дыхнуть, но это, думаю, вовсе не показатель доверия и большей свободы, чем в школе Грина. Просто в этой тоскливой обители под присмотром злобной и вездесущей старухи наверняка никому и в голову не приходило пронести с собой какой-нибудь портер в бутылке из-под колы.

Холл украсили надувными шариками и плакатами с пафосными слоганами, нарисованными цветочками, восьмёрками – Восьмое марта ведь на носу. Но Таня улыбалась, ей, видимо, подобная слащавая атрибутика была по душе. Поэтому я сдержался от язвительных замечаний, что так и крутились на языке.

В холле был полумрак, задёрнутые жалюзи скрадывали дневной свет. Ну хотя бы так… А то ведь могли и солнечную поляну оставить, чтобы лучше контролировать.

Минут через тридцать народ из вестибюля мигрировал в холл и началось хоть какое-то движение. Хотя всё равно была скукотища. Мы с Таней не танцевали. Я-то и не собирался. А вот она… Она, очевидно, тоже. Так что непонятно даже, ради чего сюда рвалась.

Через час убитого ни на что времени я вышел покурить. Наши хомячки вроде бы кучковались на другой половине холла, так что я позволил себе не только устроить перекур, но и добрых полчаса потрещал по телефону с Костяном, ну и с матерью немного. Курили здесь за школой, куда не выходили окна директорского кабинета: старуха за курение гоняла, сказали пацаны из одиннадцатого. Как раз один из них высунулся с чёрного хода на улицу и окликнул меня:

– Э-э, там девки махач устроили! Вроде твои.

Я следом за ним помчался в школу. Думал, выскочка со своими миньонами напала на Таню. Только вот куда смотрят учителя? Тот же Свисток, который, когда не надо, тут как тут.

Но пацан, имени не помню, повернул не в сторону холла, а в сторону спортзала. Остановился перед женской раздевалкой, откуда доносились очень характерные звуки. Я толкнул дверь – не поддалась, кто-то удерживал её изнутри. Пришлось садануть с силой. Дверь распахнулась. Стук, треск, вскрик. Кого-то, видимо, зашибло. Я даже смотреть не стал, рванул вперёд.

Но внутри оказалась не Запевалова, и вообще это был не наш класс. Плотным кружком стояли девчонки – одноклассницы Аниты. Сама она корячилась в центре кружка, одной рукой заломив Танину руку, второй – ухватив Таню за волосы. Я растолкал девок и отцепил Аниту от Тани. Не так-то просто, кстати, было это сделать. Но Анита и не думала останавливаться. Она, красная, разгорячённая, пыхтящая, прыгала, тянула руки, пытаясь снова её ухватить, вскидывала ноги. Но ни пнуть, ни ударить Таню, ни вцепиться в неё я не давал, загораживал, как мог.

– Уйди, Расходников! – кричала Анита. – Ей же хуже будет. Слышь, ты, овца, я тебя всё равно поймаю и похороню.

Девки галдели и ещё больше её подзуживали. Парни, что втиснулись после меня, стебались и, конечно, всю эту сцену снимали на камеру. Анита же без группы поддержки впала в бешенство и никак не могла угомониться. Раза три, промахнувшись, саданула меня каблуком по ноге. И тут я, потеряв всякое терпение, влепил ей пощёчину. Не слишком сильно, но ощутимо. Она резко отпрянула, схватилась за щёку и сразу затихла. Все остальные тоже умолкли, будто такого поворота и предположить не могли, хотя, насколько я знаю, истеричек обычно так и приводят в чувство. Пользуясь всеобщим замешательством, я поскорее вывел Таню в коридор.

В вестибюле зевак набилось ещё больше – слушок про драку расползся влёт. Наши хомячки вылезли тоже потешить любопытство. На нас смотрели, шушукались, подхихикивали. Мне-то было вообще без разницы, но Таню это явно напрягало. Пока мы одевались, Анита, видать, оправившись от шока, тоже примчалась в вестибюль, но больше уже не кидалась, хотя обложила нас обоих матом с ног до головы. Меня ещё постольку-поскольку, а уж Таню как только не назвала.

Таню трясло, руки не слушались, молния на куртке никак не поддавалась. Я помог ей одеться, чтобы уйти как можно быстрее. Анита и это приметила:

– Ах, какие нежности! Ты ей ещё попку подотри, а то она поди навалила от страха.

Взрыв хохота. Таня, которая и без того выглядела затравленно, теперь и вовсе сжалась. Я натянул ей шапку, повязал шарф, подхватил за локоть и живо повёл к двери.

– Ненавижу тебя, козёл, – последнее, что мы услышали.

А улица встретила нас метелью, будто и не весна вовсе. Надо же, как за пару часов, даже меньше, успела перемениться погода. Ветер забрасывал колючий снег в лицо, за воротник, продувал насквозь. Мы припустили – хорошо хоть Таня живёт близко к школе. У подъезда коротко простились и разошлись. Я хотел ей сказать что-нибудь утешительное, но слова не шли.

Мне было жаль Таню. Да и неудобно как-то. Снова она из-за меня пострадала, по сути, ни за что ни про что, да ещё и на глазах у всех. Охота было позвонить ей, успокоить. Но не стал, сдержала мысль – вдруг она расценит мой порыв неправильно, нафантазирует себе того, чего нет, а мне бы не хотелось делать ей больно, разрушая иллюзии. Потому-то я и вообще пытался держать дистанцию. Хотя, говоря по правде, какая уж там дистанция, если мы с ней по полдня были вместе. Тут хочешь не хочешь, сблизишься. Я только старался не переходить черту и оставаться ей другом. Однако совру, если скажу, что меня ни разу не посещали крамольные мыслишки. Посещали, и неоднократно. Виной тому, как мне кажется, её волнение, что возникало при малейшем намёке, полунамёке на близость, даже не на близость, а лишь на двусмысленность ситуации. И волнение это странным образом будоражило и меня. И ещё запах… От ее кожи упоительно пахло молоком, как от ребёнка. Необъяснимо приятный запах. Покруче всяких феромонов. Однако я вовремя одёргивал себя – уж с кем с кем, а с ней стоило проявлять порядочность.

16. Таня

В ожидании чуда

С Димой я совсем запуталась. Вернее, запуталась в своих предположениях, как же он всё-таки ко мне относится. Все эти дни он был такой разный со мной. Иногда – холодный и безразличный, и в такие моменты казалось, что он ходит со мной через силу. Иногда ему становилось весело, но я видела, что его хорошее настроение никак не связано со мной. Но иногда, совершенно неожиданно, он вдруг проявлял ко мне внимание, настоящее внимание, не дежурное, не дружеское, а как будто я ему интересна как девушка. Я это чувствовала. В такие минуты сердце заходилось, меня охватывала паника и в то же время безумно хотелось… чего… сама не знаю. Но то были самые сладкие мгновения. Их я переживала вновь и вновь в воспоминаниях, в воображении, чуть приукрашивая и дополняя собственными придумками. И воображаемая я была куда как смелее, чем я реальная. Эта неуверенность в себе здорово мешала, и как побороть её – неизвестно. А всё из-за неопределённости с Димой. Он мог со мной ходить лишь из чувства долга, мог со мной разговаривать, только чтобы совсем не заскучать. Но зачем он порой смотрит на меня так, что сердце замирает? Равнодушный так смотреть не станет. С другой стороны, Дима по-прежнему ограничивал наше общение только школой. Ни разу ни звонка, ни эсэмэски. А теперь я и вовсе в смятении. И от всех этих противоречий в голове хаос.

Всё началось со школьной дискотеки, куда он явно идти не хотел, но почему-то согласился. Даже нет, сам предложил! Если честно, то я до сих пор не могу разобраться, зря мы туда пошли или нет. Потому что мне пришлось пережить столько унижения…

Несмотря на то, что Дима сам меня позвал, на вечере ему было откровенно скучно. Я это видела, и, конечно, моё прежнее ликование быстренько испарилось. Мы не танцевали и из-за громкой музыки не могли даже разговаривать. Просто сидели молча на стульях, расставленных вдоль стен специально для таких вот как мы, нетанцующих. Потом он наклонился ко мне и сказал в самое ухо, что хочет выйти покурить. Я кивнула, хотя сама тут же поддалась панике – вдруг наши заметят, что я одна. Ко мне и так ещё до начала Зубков успел подкатить с недвусмысленными угрозами. И хотя никого из нашего класса поблизости не было видно, я сидела в напряжении, моля об одном: чтобы Дима вернулся как можно скорее. Но прошло десять минут, двадцать, а он всё не возвращался. Я начала нервничать. Мимо меня прошла Жанка Корчагина и совершенно точно меня заметила. Я совсем упала духом, думала, сейчас позовёт остальных, мол, удачный момент – предательница наконец одна. Где-то тут ходил Свисток, но как назло куда-то делся. Наши тоже не появлялись. Выходит, Жанка меня не сдала. Но только я облегчённо вздохнула, как кто-то грубо, с силой дёрнул меня за руку. От неожиданности я слетела со стула на пол. Не успела подняться, как меня подхватили за локоть и потащили на выход. Это была Анита Манцур. Я едва успевала семенить за ней. Она словно клешнёй вцепилась. Вела молча, ни звука не вымолвила, но её лицо яснее ясного говорило: ничего хорошего не жди. Следом за нами шли девчонки из её класса. Мы свернули в крыло, где находится спортзал. Тут мои сомнения окончательно развеялись – она тащила меня в раздевалку на разборки.

– Отпусти меня, – жалобно попросила я.

Но Анита никак не отреагировала.

Только когда втолкнула меня в раздевалку, куда набились и её одноклассницы, одна из которых, самая толстая, подпёрла дверь, Анита заговорила:

– Я тебя сейчас не отпущу, а опущу, овца.

Она схватила меня за шиворот и поволокла вглубь раздевалки. Остальные окружили нас плотным кольцом, точно так, как когда-то мы – Волкову.

– Ты, тварь, совсем берега попутала? Ты себя хоть в зеркало видела, уродина? Ты на кого губу раскатала, лохушка тупая? Это мой парень. Тебе ясно, мразь? – она выкрикивала и на каждой фразе толкала меня в грудь, пока я не упёрлась в стену.

Потом схватила за волосы и резко дёрнула вниз. Я взвыла от боли и согнулась пополам. Подруги стали смеяться и подначивать её:

– Анька, давай, а то эти малолетки вконец оборзели.

– Проучи овцу, пусть знает, как трогать чужое.

– Разбей ей морду!

Я пробовала выкрутиться, но Анита ещё крепче вцепилась мне в волосы. Потом руку выкрутила так, что я и пошевелиться не могла.

– Слышь ты, подстилка дешёвая, ещё раз увижу твою мерзкую рожу рядом с Расходниковым – и тебе конец!

Анита норовила ударить меня коленом в лицо, но я, как могла, уворачивалась и закрывалась свободной рукой. Тогда она повела на себя заломленную руку. Резкая боль стрельнула в плечо, и я невольно вскрикнула. Девчонки засмеялись, а Анита разразилась матом. Я же думала только об одном: скорее бы меня отпустили и всё закончилось. Стоять в такой унизительной позе было просто невыносимо. Но эта ненормальная Манцур, похоже, только входила во вкус. Она с яростью вонзила ногти в моё запястье и снова вывернула мне руку.

– Ты у меня, кобыла, навсегда запомнишь, как липнуть к моему, слышала, мо-е-му парню!

Один раз ей всё-таки удалось заехать мне коленом по подбородку. Зубы клацнули, во рту появился металлический привкус. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Подруги Манцур умолкли, а потом и её саму от меня оторвали. Я выпрямилась. Меня не трясло – колотило. Наверное, у меня был шок, потому что ни говорить, ни плакать, ни соображать я не могла.

Это был Дима. Мой Дима. Как хорошо, что он пришёл! Он заслонял меня собой, а Манцур так и продолжала нападать, наскакивая на нас с каким-то жутким остервенением и выкрикивая угрозы и ругательства. А потом Дима ударил её по лицу. Все буквально остолбенели, особенно Анита. Она так и застыла с открытым ртом. Дима схватил меня за руку и увёл оттуда.

Всякий, кто бы ни встретился нам в коридоре, вестибюле, гардеробе, смотрел на меня и глумливо ухмылялся. Как будто все уже знали о том, что меня избили, унизили, опозорили. Там же околачивались и Запевалова с Лукьянчиковой. С каким же злорадством Женька на меня смотрела! Остальные откровенно смеялись надо мной. Это было просто ужасно, словами передать невозможно. Дима оделся быстро, меня же как сковало по рукам и ногам. Он не злился, наоборот, старался помочь. Прибежала Анита и снова принялась орать на меня. Обзывала последними словами. Дима стоял напротив меня (помогал с замком, который как назло заело), а к Манцур – спиной. Один раз он обернулся к ней:

– Успокойся уже, истеричка.

– Да пошёл ты, козёл! Ты ещё пожалеешь!

Она выкрикивала оскорбления, но он больше на них не реагировал. Наконец справился с замком. Анита и это высмеяла. Но Дима, будто не замечая её слов, надел на меня шапку, завязал шарф, посмотрел мне в глаза и улыбнулся так тепло, так по-доброму, что ужас и мучительный стыд мгновенно отступили. Я улыбнулась ему в ответ, а потом, уходя, случайно кинула взгляд в сторону Запеваловой и Лукьянчиковой и явственно прочла на их лицах зависть…

* * *

Весь кошмар пережитого унижения и издевательства перечеркнула одна-единственная Димина улыбка. В тот момент мне подумалось: «Да я же ему нравлюсь! Был бы он равнодушен ко мне, разве стал бы так себя вести? Заступаться за меня, заботиться…» Я даже заплакала от восторга и эйфории. Ради такого можно было и потерпеть Анитины выходки. Меня переполняли необыкновенные ощущения – не просто радость, а предчувствие ещё большей радости, нет – счастья, неземного счастья, чуда.

Однако к вечеру следующего дня моей восторженности в разы поубавилось. С самого утра и до поздней ночи я ждала от Димы хоть какой-то весточки: звонка или сообщения, пусть самого коротенького. Всё же был бы знак. Но напрасно. Дима не позвонил и не написал. Чёрт, да хоть бы смайлик послал. Ни-че-го…

Ну а восьмого марта от былой радости не осталось и следа. Мама с папой отправились в гости. Я отказалась ехать с ними. Настроение было совсем не праздничное. К вечеру я и вовсе захандрила. Даже всплакнула. Ну как же так? Позавчера он был со мной таким… таким… А теперь даже с праздником не поздравил…

17. Дима

Женский день

Восьмое марта – страшный день. Ну ладно, не страшный – напряжённый. Для меня, по крайней мере. Бабка с матерью – в контрах, и обе ждут меня с поздравлениями. Аниту тоже, наверное, не стоит совсем игнорировать, пусть в мыслях я и поставил в наших отношениях точку после скандала на школьном вечере. Но объяснения как такового между нами ещё не состоялось (хотя чего, спрашивается, тяну?), а за Hugo Boss на двадцать третье февраля я чувствовал себя обязанным. Опять же, Таня… но ей, впрочем, лучше просто эсэмэску послать. И так мы что-то слишком уж сблизились в последние дни. Надо бы поохладить пыл, и свой, и её. Да и вообще не морочить девчонке голову.

Ну и в довершение – день рождения Кости Бахметьева. Это, конечно, насмешка судьбы для пацана – родиться восьмого марта, но так уж вышло. Обычно я без проблем лавировал, но в этот раз – хоть порвись.

Костян звякнул не раньше, не позже, а именно восьмого утром, позвал в кафешку часам к семи. Причём заявил, что будет все по-другому – чинно, благородно, а не как обычно. Потому что он с девушкой, то есть с Олей. И больше никого. А при таком раскладе и мне надлежит прийти с подругой. Первым делом подумал об Аните. Вернее, Костян высказал желание её увидеть – я их прежде не знакомил. Да и официально она как бы ещё числилась моей подругой. После того как она побила Таню и вообще вела себя дико, мне, конечно, не очень-то хотелось с ней встречаться. С другой стороны, чувствовал, что виноват перед ней. Вообще-то, вчера после долгих колебаний я отправил ей эсэмэску: «Прости меня. Ты зря вчера накинулась на Таню, между нами ничего не было. Ты всё неправильно поняла». Но сообщение сообщением, а не мешало бы и лично извиниться. Всё-таки я действительно обманул её с этой дискотекой, пусть и невольно. Потом ударил при всех. Хоть я и думал с ней разбежаться, но как-то по-другому. По крайней мере, поговорить надо. Да и поздравить тоже. Так что, рассудил я в итоге, если на Костин день рождения возьму с собой Аниту, то это будет даже удобно – одним махом двух зайцев. А бабке с матерью можно отвести время до вечера.

Двинул сперва к матери. Хотел вручить ей подарок, посидеть с полчасика и домой, к бабке, та с самого утра ударилась в стряпню. Столько всего наготовила!

– Гости будут? – спрашивал её.

– Да нет, какие гости! Вдвоём посидим.

Так что тут простым «поздравляю» не отделаться, надо будет тоже провести с ней час, а то и два, чтобы не обиделась.

К обеду я был у матери, но дома её не оказалось. Позвонил – абонент недоступен. Стало беспокойно – ну вот куда она могла пойти? Мать, конечно, почти оправилась после операции, но не настолько чтобы разгуливать неизвестно где. Прождал её час с лишним – не вернулась. Начал уже нервничать.

«Её могли забрать в больницу, если вдруг поплохело – прикидывал я разные варианты, – но тогда она бы уж нашла способ сообщить мне: позвонить как-нибудь или записку оставить». Но ничего не было.

Заглянул в сервант, где оставлял ей немного денег на «всякий пожарный». Жестяная коробочка из-под чая – импровизированный сейфик – была пуста. Это уже настораживало, навевало определённые подозрения. Но пока я их отгонял. Может, потратила всё разом? Но на что? Еду я ей приносил, лекарства тоже. Одолжила? Но кому? Вряд ли кто-то додумается занимать у неё деньги. Это даже звучит абсурдно.

Подозрения усилились: неужто, едва встав на ноги, она снова пустилась в загул? После всего, что пережила? Точнее, мы вместе пережили… Со злости, уходя, хлопнул дверью так, что в глубине квартиры что-то грохнулось и зазвенело.

Ну и чёрт с ней…

По привычке забежал к Костяну, в соседний подъезд. Тот весь в сборах, в приготовлениях – наглаживал какую-то рубашку, неуклюже суетился. Зачем-то на письменный стол выставил ботинки, начищенные – хоть брейся в них.

– Ты с кем придёшь? С этой твоей Анитой?

– Угу. Если вообще приду.

– В смысле? – Костя замер с утюгом в руке.

– Да мать не могу найти.

Я подошёл к окну, с тоской глянул на унылый двор, запорошённый снегом, – весна называется, низкое пасмурное небо, угрюмо-серое, без просвета. Куда она могла податься в такую хмарь?

– Видела её часа два назад, – на пороге возникла Костина мать, тётя Валя. – Вышла из дома и потопала туда.

Она махнула рукой в одну сторону, потом призадумалась, крутанулась на месте и указала в противоположную:

– А, нет, в ту. Я это… не сразу ориентируюсь. Но точно – в ту.

– Ясно. Ладно, Костян, я позвоню. С праздником вас. Обоих.

Больше я уже никуда не спешил. Присел на лавку в ближайшем скверике. Решил закурить, в кармане нащупал коробочку – подарок для матери, какая-то косметическая ерундовина. Супер-пупер омолаживающий крем прямо из Парижа – навязывала мне продавщица накануне. Я в таких вещах не особо смыслю, потому поверил и взял. А теперь выкинул. Швырнул со всей дури в кусты. Да пошло оно всё!

Ещё и чёртова зажигалка, как нарочно, только искрила. Со злости запульнул её в вдогонку супер-пупер крему. А сам так и сидел с неприкуренной сигаретой, пока не начал подмерзать.

Загудел мобильник – Анита. Ох не вовремя она позвонила. Еще и начала с наездов:

– Ты в курсе, нет, что сегодня восьмое марта? Международный женский день.

– Ну…

– Ах вот так. Ну спасибо. Что там у тебя сегодня? Мама, бабушка или эта твоя клуша снова в беде? А ты у нас как всегда помогаешь. Один. Всем. Супермен летит на помощь, да? Так занят, что банальную эсэмэску с поздравлением не можешь своей девушке отправить? Я с самого утра жду как дура. А ты даже на звонки не отвечаешь. Зачем ты мне вчера написал: «Прости меня», если сегодня опять ноги об меня вытираешь?! Мало того, что опозорил меня перед всей школой… с этой лохушкой… Так ты и дальше издеваешься! Достало уже, что ты ведёшь себя со мной как чмо, как урод…

– Высказалась? Ну, пока!

– В смы… – уловил я, перед тем как нажать отбой.

Телефон снова загудел. И снова – Анита. Сбросил и вообще отключил сотовый.

Домой вернулся около шести. Ждал, что и бабка начнёт выступать с претензиями, мол, всё утро у плиты убивалась, а я её кинул тут одну, больную, уставшую, никому не нужную. В общем, привычная песня. Но она вышла навстречу бодрячком и довольная-довольная.

– Давай, Димка, скорее руки мой и к столу. Мы уже тебя заждались.

– Мы?

Гостей мне только не хватало! Я заглянул в комнату. За столом сидела мать, абсолютно трезвая, принаряженная, мейкап, кудряшки, все дела. И тоже прямо светилась вся.

Я – идиот…

– Что, Берлинская стена рухнула? – усмехнулся я.

– Ну а что? – вскинулась бабка. – Родные всё-таки, а собачимся.

– А ты что, Димка, не рад? – спросила мать.

– Ещё как рад, – тут я не соврал ничуть.

Был бы младше лет на десять – прыгал бы до потолка.

– Расчищайте стол, я пошла за горячим, – велела бабка и зашаркала на кухню.

Мать принялась суетливо передвигать тарелки.

– Я был у тебя. Беспокоился. Что не предупредила? Телефон ещё отключила.

– Ну… я хотела, чтоб сюрприз был.

– Ну да, сюрприз удался.

– Да ты знаешь, как я к ней идти боялась, – мать торопливо зашептала, кивнув в сторону кухни, где гремела посудой бабка. – Думала, вдруг прогонит. Как я её когда-то. Но всё равно решила, что пойду. И будь что будет. Я многое передумала с этой… болезнью…

– Ну и молодец. Я давно говорил, пора завязывать с войной.

– А всё ты, Димка. Всё из-за тебя. Ты так со мной возился. Ты смог меня простить. А я… и не дочь, и не мать… Самой противно стало, – она всхлипнула.

– А вот и горячее.

Бабка внесла блюдо с курицей. Вокруг бронзовой тушки выложила картошку, дольки помидоров, огурцы, зелень. Запах был бесподобный, и на меня напал просто-таки зверский аппетит.

После ужина отправился к себе в комнату. Хотел позвонить Тане – я ведь её так и не поздравил. Но только включил телефон, как посыпались сообщения. Сплошь от Аниты. Видать, всё то время, пока я психовал, она строчила мне эсэмэски. Одна другой злее. В итоге она послала меня на все четыре стороны. Ну и ладно. Так даже лучше. Обошлись без объяснений. Рвать с девчонкой – сомнительное удовольствие. Все эти слёзы, упрёки – брр.

Среди потока посланий от Аниты затесалась и парочка от Костяна, мол, куда пропал. Пока размышлял, что бы ему ответить, он сам позвонил:

– Ты где?

– Дома, у бабки.

– Мать нашлась? – спохватился Костик.

– Нашлась, всё нормально.

– Так давай сюда. Чего сидишь? Через сколько будешь?

– Да знаешь, чё-то как-то…

– Охренел, что ли? Мы тут тебя ждём. Столик на четверых, всё такое…

– Так и посидите вдвоем. А что, романтический ужин…

– Да какой вдвоём?! Тут уже и так аншлаг, а народ всё прибывает. Праздник же. Сказали, подсадят левых, если никто не придёт. Оно нам надо? И вообще, не гони давай.

Я замялся. Иди куда-то и правда не хотелось. Но Костяна обижать не хотелось ещё больше.

– Короче, ничего не знаю. Хватай свою Аниту и греби сюда. Иначе… Ну, ты меня понял.

Мать и бабка дома, помирились. Наговориться не могут. И слава богу. Я спокоен. Даже рад. Вот только сидеть с ними – честно, скука смертная. Так что решил-таки рвануть в кафешку. Анита, правда, уже не вариант. Здесь или одному идти, что тоже мало радует – кому охота третьим лишним повиснуть? Или позвать какую-нибудь другую девчонку. Например, Таню…

Таня отозвалась мгновенно, на первом же гудке.

– Привет, ты что с телефоном в руке ходишь?

– Что? – не поняла она.

– Забей. Ты чем занята? Пошли со мной в кафе?

А в ответ – тишина. Подождал, потом не выдержал:

– Ты тут?

– Да, я… – залепетала она смущённо.

– Ясно. Обдумываешь, как помягче отказаться, – усмехнулся я.

А сам, чего скрывать, почувствовал разочарование. Думал, она обрадуется, а здесь такой щелчок по носу.

Но она вдруг ожила:

– Да нет, что ты! Давай, конечно, сходим. А куда? И когда?

– Да я зайду за тобой. Минут через тридцать буду.

Она ещё что-то воскликнула в трубку, типа: ой, ай, совсем не готова! В общем, типичные женские заморочки. Но спустя полчаса я был у неё, и Таня появилась при полном параде. Я даже опешил слегка. Обычно она волосы забирала назад, в хвост, а тут распустила их по плечам – и совсем другой вид. Вместо бесформенного серого сарафана – ярко-синее платье по фигурке. И при всём при том – ни грамма кокетства, ни улыбки даже. Вышла ко мне – лицо серьёзное, глазищи в поллица опять пылают, как тогда, на том собрании. Ну как она умеет так смотреть, что голова кругом и вообще…

«Черепаха», куда нас позвал Костян, это такой микс ночного клуба, бара и кафе с недурной кухней, вроде мексиканской, но я не спец. Хотя единственный и более чем скромный танцпол и исключительно попсовый репертуар ночным клубом можно назвать с большой натяжкой.

Именинник, завидев нас, как только мы вошли, привстал и замахал руками. Засели они с Олей где-то в самом дальнем и тёмном углу – долго бы мы их высматривали без его жестикуляций. Я потянул за собой Таню.

– Здорово! Это Ани…

– Это Таня.

Костя переключился не сразу. Потом вообще не в строку ляпнул – такое с ним, увы, случается:

– Ну, ты в своём репертуаре.

Вот что Таня могла обо мне подумать? Хотя ладно, не всё ли равно.

– Это Оля, – представил Костя свою подружку, которую я и так не забыл.

– Как там Грин поживает? – спросил я её, понятное дело, с подколом.

Она, мне показалось, подкол уловила, смутилась и промямлила что-то невразумительное.

Мне было неприятно видеть Олю, но ради Костяна я старался не напрягаться сам и её не напрягать. Пусть себе существует.

Вообще, вечер как-то не клеился. Я игнорировал Олю. Таня как в рот воды набрала. Сама Оля тоже не особо голос подавала. Один Костян глушил пиво и изо всех сил балагурил. А потом к нам подошла тётка с вазоном. В вазоне – розы.

– Молодые люди, купите на праздник своим девушкам цветы.

Взглянул на Таню – она сидела прямо-прямо, как пианистка, опустив голову и изучая не то свои руки, красивые, кстати, не то тарелку, где остывала лепёшка с фиг-выговоришь-чем внутри. Ресницы её дрогнули. Раз, другой. Смешная она…

– Мне вот эту, алую, – я сунул цветочнице сотку.

Шипы были не подрезаны, с длинного стебля и мокрых листьев капала вода, да и сам бутон был не первой свежести, но Таня приняла эту розу, как драгоценность, на которую и дышать-то страшно. И посмотрела на меня опять тем своим взглядом. Чёрт побери, зачем она так смотрит!

Костя Бахметьев, разумеется, тоже следом за мной купил розу для своей подруги. Такую же длиннющую, мокрую, колючую. Но Олю этот жест не вдохновил:

– Ну куда я её должна девать? Блин, вся обляпалась. Нафига ты её купил?

Если бы не Костян, сказал бы ей, куда девать. Ну надо же – огорчили её, цветы подарили. Причём больше чем уверен, не купи он ей этой розы, Оля разворчалась бы ещё сильнее. А сейчас она просто решила продемонстрировать нам, как её всю задарили цветами, аж надоели.

Мне стало приятно, что Таня совсем не такая, как эта Оля. Даже близко ничего похожего. Таня – нежная, добрая, настоящая. Вдруг захотелось обнять её. Не пошло потискать, а именно обнять. Дурацкое желание, но какой-то она мне показалась хрупкой, трогательной. И словно в унисон нахлынувшим внезапно сантиментам, зазвучала старенькая песенка Muse – Unintended. И хотя именно эта их композиция никогда не вызывала у меня бурного восторга, но сейчас была очень к месту.

Потанцевать Таня не отказалась, но двигалась поначалу слишком уж скованно. Вести её было непросто, учитывая, что и я – тот ещё танцор. И, наверное, со стороны мы смотрелись очень нелепо. Я выпустил её руку и притянул к себе. Зря так сделал, зря. Она вдруг задрожала, от испуга ли, от холода, или ещё от чего… Но ощущать её трепет, чувствовать кожей, как она дышит, как напряжена… это волновало похлеще всяких откровенных соблазнялок и неприкрытых намёков. Захотелось поцеловать её. Но она уткнулась лицом мне в плечо, поэтому смог лишь слегка коснуться губами её волос. Теперь, подумалось, я вряд ли буду относиться к ней как к другу. Хотя, может, эти ощущения – всего лишь влияние обстановки и на самом деле мимолетны.

Unintended сменила какая-то дребедень. Я отстранился и заметил в глазах Тани слёзы. Не то чтобы она ревела вовсю, но определённо всплакнула. Только с чего? Нет, я вообще их не понимаю, девчонок. Сделал вид, что не увидел её слёз, потому как для меня пускаться в выяснение причин и утешать плачущих – хуже пытки не придумаешь. Просто тотальный вынос мозга.

Я проводил её к столику и тут же сблатовал Костю выйти на улицу перекурить. Ну и вообще не мешало проветрить голову после таких танцев.

Там мы и сцепились. Даже по физиономиям друг другу заехали. Самое смешное, что вовсе не из-за Оли и моих выпадов в её адрес, что я вполне мог предположить.

Начал, между прочим, Костя:

– А ты чего не с Анитой? Ты же говорил, у вас с ней всё чики-пуки? Хвастался, что она такая вся крутая.

– Когда это было? Разбежались мы уже. Да и тебе-то какая разница, с кем я хожу?

– Ну, вообще-то, это мой день рождения.

– Костян, ты – дебил?

– Чего?! Припёрся с какой-то затюканной салатницей, весь вечер из-за неё насмарку, а я же ещё и дебил.

– Она не салатница. Ещё раз скажешь так…

– И чё? То есть тебе моих подруг называть салатницами можно, – помнишь, в том году была? – а я перед твоими должен расшаркиваться?

– Я тебе сказал.

– Да пошёл ты! Скучная твоя Таня, повеситься можно.

– Зато твоя подружка слишком развесёлая, – я чуть на крик не сорвался, но потом продолжил на жеманный манер: – Боже мой, какой кошмар! Мне подарили эту ужасную розу, а я не знаю, куда её деть! Что делать? Караул!

В таком духе мы перебрасывались минуты две, потом перешли к более весомым аргументам, где Костин вес, конечно, значительнее моего. Опять же, Костян был практически готовый – столько пива выдуть в одну каску. Собственно, потому он и завёлся, считай, на ровном месте. В общем, силы были примерно равны, и после непродолжительного раунда в зал мы вернулись оба «красавчиками».

Таня подскочила:

– А! Что случилось? На вас кто-то напал?

– Напал, напал. Пошли, Таня.

Не вдаваясь в объяснения, взял её за руку и повёл к выходу.

Думал проводить только до подъезда, но она затащила меня к себе:

– Пойдём поднимешься. У тебя кровь на лице. А то придёшь домой, перепугаешь своих.

– А твоих не перепугаю?

– А у меня дома нет никого. Мама с папой в гости ушли, праздник же, – сказала и тут же осеклась, зарделась вся.

Даже в полумраке подъезда было видно, как она, только что бледная, покраснела от смущения. Нет, правда, какая же она смешная!

– Уговорила, идём, – хмыкнул я.

Таня нервничала так, что собственную дверь открыла раза с пятого. И вошли – тут же засуетилась, помчалась розу ставить в воду, греть чай, искать аптечку. Ну а я решил осмотреться – интересно же, кто как живёт.

– Круто у тебя, – заценил я интерьерчик а-ля буржуи девятнадцатого века. – Хотя, будь у меня своя хата, наверное, что-нибудь хайтешное забабахал.

Таня аукнула в ответ откуда-то из глубины квартиры. Я пошёл гулять дальше. Забрёл в её комнату. Типичные девчачьи владения – мишки, книжки, куклы, домики и постеры на полстены – с метросексуалами. На кровати – куча платьев вразброс. Видно, долго выбирала, что сегодня надеть. Над столом – два постера: Джастина Бибера и Зака Эфрона. Из-под Зака торчал уголок. Совершенно без задней мысли зацепил его и вытянул. Оба-на! Моя фотка крупным планом. Откуда?!

– Ты здесь? – заглянула Таня.

В руках она держала какой-то бутылёк. Лечить меня, видать, надумала.

– Я там всё приготовила. Блин, у меня тут такой бардак. Я не думала… Извини.

– Да ну, забей. А откуда у тебя эта фотка? – и я показал Тане свою находку.

Она, едва взглянув на снимок, сначала вспыхнула, потупилась, а потом как-то сникла вся. Я сто раз пожалел, что сюда сунулся, ещё с этой фоткой к ней пристал. Чего доброго расплачется!

– Ну ты чего?

– Ты, наверное, думаешь, что я дура, – выдавила Таня убитым голосом.

– Ничего я не думаю. Просто удивился, откуда она у тебя. Не припоминаю такой.

– Я со странички Аниты её скачала. В Одноклассниках. Там у неё много твоих фотографий.

Она стояла, низко опустив голову, как ребёнок, который напакостил и покорно ждёт наказания. Ждёт и боится. Глупая, вон даже нижнюю губу закусила. Потом робко подняла глаза, посмотрела, будто спросила: «Что теперь?» Мне хотелось ей сказать, что она напридумывала себе не пойми что, грузится из-за всякой ерунды и не дура она вовсе, а такая… милая. Может, зря не сказал. Вместо этого прижал её к себе. Она не оттолкнула, не спрятала лицо, а посмотрела так, что всё на свете послал бы к чёрту. Всякие доводы разума и вообще мысли ушли на задний план. Я видел лишь её лицо, глаза, губы… Сдержаться было невозможно, и я поцеловал её. Сперва легко, едва касаясь, но неожиданно она ответила на поцелуй. Тоже поначалу робко, потом всё смелее. И тут уж меня захлестнуло.

Брямц – из её рук выпал бутылёк…

* * *

На следующий день чуть не с восьми утра мне стал названивать Костя Бахметьев. Попытки с шестой ему таки удалось прорваться через мой сон.

– Чего тебе? – я был, естественно, недоволен.

– Слушай, Димон, прости, а? Сам не знаю, но меня реально переклинило вчера. Сильно я тебя?

– Нормально.

– Вот я дятел! Но если тебе станет легче, то ты меня тоже неслабо приложил. И за эту твою… подружку тоже прости, а?

– Её Таня зовут.

– Да-да, Таня. Я зря про неё так… В общем, обстегался я.

– Да всё, проехали. Не парься.

– Лады. А она… так или всё серьёзно?

– Она – не так.

– О-о! А у вас с ней чё-нить было?

Я вспомнил, как мы целовались с Таней. И внутри всё всколыхнулось.

Дальше поцелуев дело, конечно, не зашло, а именно это интересовало Костяна, так что для него, пожалуй, что и не было. Ну а для меня было. Ещё как было…

18. Таня

Когда мечты сбываются

Ничего не хочется говорить. Нет, неправда – хочется, и ещё как! Всему миру прокричать бы, как я счастлива. Но боюсь спугнуть это счастье – таким хрупким оно мне кажется. Таким призрачным, почти нереальным. Мне и в самом деле до сих пор не верится: неужели самая заветная, самая смелая и недостижимая мечта осуществилась? В душе я ликую и в то же время страшусь, а вдруг… Этих «вдруг» – множество: разонравлюсь, надоем, встретит другую, помирится с Анитой – перечислять можно до бесконечности. Этот суеверный страх и заставляет держать язык за зубами. Даже с мамой не решаюсь поделиться, хоть меня порой и распирает. Так бабушка, папина мама, научила. Плохое, говорила, надо всем рассказывать: и сны, и мысли, и события. Ничего в себе не держать. Ну, вроде как избавляться. А вот о хорошем – ни-ни, а то ускользнёт. Я её байкам не верила, да и сейчас не верю, потому что на всё у неё есть приметы – шагу не ступи. А здесь поостереглась – так, на всякий случай.

Перечитала повесть Щербаковой «Вам и не снилось» – плакала навзрыд. Мне и раньше нравилась эта книга, но сейчас представляла, что и у нас будет так же, по-настоящему, чтобы любить самозабвенно, на всю жизнь. Я-то Диму люблю. Безоглядно. Люблю так, как, наверное, никто не любил. А вот он вряд ли, конечно… Но мечтать-то об этом мне никто не запретит. Да и грех жаловаться: даже просто нравиться ему, проводить вместе время – это уже огромное счастье, какое мне и не снилось.

«Жизнь – больше любви», – говорит моя книжная тёзка, Танечка, та самая, у которой глаза тоскливые, как у больной собаки. А я знаю, не так это, не у всех, не всегда. Моя любовь ничуть не меньше жизни. Наоборот. Да и не нужна мне такая жизнь, где не было бы любви, где не было бы Димы…

После восьмого марта, после того как мы целовались с ним, я ни о чём другом и думать не могу. Хожу как помешанная. От одного лишь воспоминания на меня накатывает жар и такое сладостное чувство, что земля уплывает из-под ног. На улице, в классе – в общем, там, где кругом люди, общаться с ним мне и вправду стало легче, свободнее, но, как только мы остаёмся наедине, со мной творится нечто невообразимое. Меня словно электризует. Стоит ему до меня дотронуться – и дрожь по всему телу, волной. В такие моменты я побаиваюсь и одновременно хочу – да что скрывать! – безумно хочу, чтобы Дима снова меня поцеловал. Я жду этого, когда он провожает меня после школы. Мы доходим до моего подъезда, и он сразу прощается. Но вижу по его взгляду, чувствую – ему тоже этого хочется, и не могу понять, что и почему его останавливает. Всю неделю голову ломаю, какой бы повод придумать, чтобы он снова пришёл ко мне домой, но пока ничего не придумывается.

Первые дни после праздников я побаивалась Аниты Манцур. Разозлившись, она вполне могла наплевать на все возможные последствия и подловить меня где угодно. Да в той же уборной. Но, к счастью, в школе она не появлялась. Не давала себя забыть и Запевалова. Хорошо хоть она не такая отчаянная, как Манцур, и старается, чтобы всё было шито-крыто. Иногда я ловлю на себе её взгляд – она словно говорит мне: «Не думай, что тебе сошло с рук твоё предательство. Ты ещё за всё поплатишься». Но пока Запевалова ограничивается лишь мелкими пакостями. Разумеется, делает их не сама, на это есть другие, такие как Зубков. Несколько дней назад, например, он состряпал фотожабу – моё лицо и чьё-то голое туловище – и разослал mms всему классу (в том числе и мне), а может, ещё и в Интернете разместил. Нашим его послание пришло прямо на уроке, судя по тому, как все один за другим полезли в свои телефоны и через пару секунд начали смеяться и оборачиваться в мою сторону. Только Диме не отправил, ну а я постеснялась показать ему зубковские художества. Хоть все и понимают, что это фотошоп, но всё равно мне было стыдно и неприятно.

В другой раз, буквально позавчера, всё тот же Зубков подложил на мой стул дохлую мышь. Даже не знаю, что бы я делала, если бы не Дима – до того боюсь любых грызунов и брезгую ужасно. А он, когда мы подошли к нашей парте и увидели «сюрприз», спросил с наездом:

– Кто забыл?

Все, конечно же, молчали, подхихикивали, но некоторые покосились на Зубкова, хоть и одобрительно, мол, хорошая шутка, но тем самым выдали его. Дима молча подошёл к нему, сгрёб за шкирку и поволок к моему месту. Зубков завопил: «Пусти! Пусти!» Айрамов было встал на их пути, но Дима отпихнул его одной левой, да так, что Марат с грохотом бухнулся на стулья. Боксёр называется!

– Ты у меня сейчас жрать её будешь, – и, всё так же удерживая Зубкова за воротник, стал с силой клонить его лицом к моему стулу.

– Пусти! Я уберу, уберу, – заскулил тот.

Дима выпустил его. Зубков тут же убрал мышь.

– Стулья меняй.

Зубков без разговоров потащил мой стул к своей парте, мне принёс другой. Запевалова наблюдала всю эту сцену с нескрываемым презрением. А под конец сказала:

– Егор, ты – лох.

Я же пришла в ещё большее восхищение Димой, хотя, казалось, куда уж больше…

Кроме того, я в очередной раз убедилась, какой живой и острый у Димы ум! Какая эрудиция! Оказывается, низкие оценки – это далеко не показатель настоящих способностей человека. Они свидетельствуют разве что о недостатке прилежания. По технологии и физкультуре у Димы, само собой, выходили пятёрки. Неожиданно для всех (кроме меня) контрольную за четверть по истории он тоже написал на пять. А по литературе Дима и вовсе «убил» Тамару Ивановну. Прежде на уроках она его не спрашивала. Однажды он, правда, написал сочинение на «отлично», но Тамара Ивановна решила, что он его просто из интернета скопировал. Большинство же уроков, по крайней мере, до того дня, когда я выступила на собрании, он и вовсе прогуливал. И вот теперь она решила его погонять: мол, оценок мало, сплошные «не был», конец четверти, а что выводить, неизвестно. На самом деле, мне кажется, Тамара Ивановна не простила Диме того выпада насчёт Столыпина, вот и пыталась подловить его на литературе, раз на истории не вышло. Потому что она без всякого предупреждения стала спрашивать его по книге Приставкина «Ночевала тучка золотая», а мы только-только к ней приступили. Она даже толком ничего не задавала. И тут спрашивает:

– Читал?

А он:

– Ну читал когда-то.

Мы все упали, в переносном смысле, конечно. Когда-то?! И она удивилась:

– То есть?

– Ну читал в детстве.

– И что ты можешь нам сказать? О чём эта повесть?

Дима призадумался буквально на миг и сказал:

– О многом. О геноциде, о…

– Ну, ты хотя бы сюжет в двух словах расскажи, – тон у Тамары Ивановны был ехидный, как будто она заранее знала, что Дима не ответит.

Дима усмехнулся:

– Вторая мировая. Сталин за неспортивное поведение согнал чеченцев и в товарняках выслал к казахам. Кого выслал, а кто и попрятался и при случае жёстко мстил. Туда, в Чечню, отправляют детский дом, типа там для детей будет спокойнее. А среди них – два пацана, братья, по-моему, даже близнецы. Они то сбегают, то возвращаются. Потому что жизнь в приюте – ад. В очередной их побег чеченцы перебили всех и сожгли приют. Потом и одного из братьев убили. Зверски. Второму удалось спрятаться. Потом он вроде сдружился с чеченским пацаном, и вместе они уехали оттуда.

– Ну, ты, конечно…, но в принципе… – только и промямлила Тамара Ивановна. Потом, подумав, добавила. – Ну хорошо. А какая главная идея повести?

– Я же сказал – геноцид. Сталин уничтожал чеченов, чечены – русских. Вражда наций. А пострадали, как всегда, невиновные. Конкретно здесь – погибли дети.

– Садись, – Тамара Ивановна была заметно обескуражена и больше ничего у Димы не спрашивала. Оставшийся урок она рассказывала почти то же, но подробнее. Вот такой у меня Дима!

Зато с другими предметами – полный завал. Я решила помочь ему по алгебре и по английскому. Заодно и повод появился пригласить к себе в гости или самой к нему напроситься.

19. Дима

Теория о половинках

Всю следующую неделю я так и ходил с Таней. Предлог всё тот же – я её защищаю. Но мне и самому с ней было хорошо, даже школьные уроки не казались так уж в тягость. Мы болтали о том о сём. При мне она уже почти не зажималась, и я хоть услышал наконец-то, какой у неё смех. А это ведь тоже важно. Неудачный смех, ну, там, гогочущий, писклявый или хрюкающий – в общем, вариантов масса, – вполне может свести на нет первое приятное впечатление. Но у неё, к счастью, оказался смех мелодичный и нежный. Смеяться бы ей и смеяться таким смехом.

Хомячки её не трогали, по крайней мере, при мне. Но обстановка в классе была накалена. Думаю, выскочка вряд ли забудет Танин выход из-под печки и при первом удобном случае отомстит ей. И это меня серьёзно напрягало. Была бы эта Запевалова пацаном – вопросов бы никаких, а так…

– Надо с твоей подругой что-то делать, – сказал я Тане, кивнув в сторону выскочки.

Она взглянула испуганно:

– Что?

– Мочить, конечно. Да шучу. Не знаю. Не решил пока. Выпилить бы её из школы, но так, тихо-аккуратно, а то пускать всё на самотёк опасно. Для тебя.

Таня улыбнулась. Улыбка у неё тоже красивая, да…

Под конец четверти нам чуть не на каждом уроке заряжали контрольные и проверочные. Я бессовестно списывал у Тани, а если давали два варианта, то она успевала сделать и за себя, и за меня. Особенно насела на меня англичанка, потому что как-то так получилось, что её уроки я почти все прогулял. Но она оказалась понимающей. Пару ставить повременила. Дала на дом какой-то тест.

– Вот, Расходников, сделаешь перевод текста. Ответишь на вопросы. Там, ниже, смотри. И на обратной стороне ещё задания по грамматике. Выполнишь всё, будет тройка.

После школы мы пошли ко мне. И это была полностью инициатива Тани. Я ей признался, что мой английский застрял где-то на уровне start, restart, play on и game over. Ну и ещё по мелочи.

– Давай я сделаю твоё задание? Мне раз плюнуть. Честно! Только ко мне, наверное, не получится. У меня сегодня папа дома. Он… – Таня запнулась.

– Да понятно. Ну, можем и ко мне.

Пока Таня в моей комнате корпела над английским, я, как радушный хозяин, суетился на кухне. Заварил чай, нарезал батон, сыр, колбасу. Сунул в микроволновку бабкин фирменный пирог. Микроволновка тренькнула – готово. И в дверь тоже позвонили. Я решил, что вернулась бабка. Открыл без всякой задней мысли. Но это оказалась Анита. Я даже онемел, как удивился. Она бесцеремонно ввалилась в дом, пока я стоял и хлопал глазами.

– Ты что, так и будешь меня на пороге держать?

– Да я тебя вообще не ждал.

– А кого ты ждал? И потом, у меня к тебе важный разговор.

– Давай поговорим позже, сейчас я занят.

– А я не могу больше ждать и не хочу. Что вообще происходит? Восьмого марта ты не удосужился мне даже позвонить, с праздником поздравить! И это после всего, что между нами было!

Анита и так явилась практически в состоянии аффекта, да ещё и заводилась с пугающей скоростью. Мало ли чего она могла наговорить! Хотел выдворить её за порог и объясниться в подъезде, но тут из соседней квартиры народ вывалил на площадку перекурить. Фиг бы с ними, но вроде бабка с одним из них контачит. А ей эти опереточные страсти знать незачем.

– Ладно, идём на кухню.

Я плотно затворил дверь, в надежде, что Таня не услышит наши разборки.

– Ты мне объясни, что это значит! У нас всё было хорошо, просто замечательно. Потом началось – то одно, то другое. Больная бабушка – это вообще баян, а не отмазка. Теперь ещё и эта дебилка, которая вечно за тобой таскается. Или ты теперь с ней? Кстати, почему ты со мной не пошёл на дискотеку, а с ней пошёл? Почему заступался за неё, когда должен быть на стороне своей девушки? Почему с праздником меня не поздравил? Зачем тогда было извиняться, и что я неправильно поняла? Почему сбрасывал звонки и за всю неделю ни разу не позвонил? Я болела, а ты!

– Столько вопросов…

– Да, Дима, столько вопросов!

– Слушай, вот зачем весь этот разговор? Давай просто разбежимся и всё. Будем жить, как жили.

Анита задохнулась от негодования.

– Разбежимся и всё? Как жили? Ты вообще что себе думаешь? За кого ты меня принимаешь? Думаешь, можно вот так мной попользоваться и выбросить, как ненужную вещь?

Анита орала так, что наверняка её слышали и Таня, и народ на площадке, и жильцы соседних подъездов.

– Я поняла! Это всё из-за этой дуры. Ты изменился после того, как стал её пасти.

– Какой ещё дуры?

Вот зачем я переспросил?!

– Как же, как же. Помню. «Эта дура таскается за мной по пятам. Достала уже! Откроет рот и вылупится», – декламировала Анита якобы моим голосом. – Или как ты там ещё её называл? Салатница? Да, точно! Тупая салатница!

– Закрой рот!

– Ого! А чего это мы хамим? Я ведь только твои собственные слова повторяю. Забыл, как ты её сам обстёбывал? Или что, ты теперь и правда с ней? Серьёзно?

Я промолчал.

– Ты же сам говорил, что ты с ней только из жалости ходишь, чтобы однокласснички убогонькую не обидели.

– Да заткнёшься ты уже?

– Не затыкай мне рот! Отвечай! – не унималась эта чёртова истеричка.

– Да пошла ты! Давай вали отсюда! Быстро!

Тут уж я и сам разъярился не на шутку. У Аниты включился инстинкт самосохранения, и она махом сгинула.

Я сунулся в свою комнату, лихорадочно соображая, как теперь объяснить всё Тане, но её там не было. Таня ушла. А когда, в какой момент и, главное, что она успела услышать – оставалось только гадать.

* * *

Я звонил ей и в тот день, и на следующий, и через три дня. Абонент недоступен. Аккаунты в соцсетях она удалила. Оборвала все нити.

В школе она тоже не появлялась до самых каникул, хоть я и ждал её каждое утро у школьных ворот. Впрочем, я тоже забил на школу. Ходил только проверить, пришла – не пришла, а в класс даже не заглядывал.

Все каникулы я маялся разной ерундой. Точнее, старался отрываться на полную катушку – проверенный способ, чтобы отвлечься. Все клубы района с Костяном обошли. Костян тоже был в свободном плавании – Оля его всё же кинула.

– Всё верно ты про неё говорил, – сокрушался Костя. – В который раз уже! Ты всегда на их счёт прав оказываешься, как насквозь видишь.

– Да ни хрена я не прав и не вижу. Видел бы – не с тобой бы сейчас сидел.

От постоянных ночных бдений я стал похож на томминокера. Но всё равно – как восемь вечера, так рвали в клуб. С кем только не перезнакомились. Всё было. Но забывалось тут же. В телефоне завелись какие-то непонятные Маши-Даши. Иногда приходили совершенно дикие эсэмэски, типа: «Ты был такой зая». Надеюсь, что это просто кто-то шутил. Однако во всём этом угаре не было дня, когда я не думал о Тане. А как подумаю – так всё заноет, что места себе не находишь. В жизни со мной такого бреда не случалось.

* * *

Кто бы мне раньше сказал, что я буду с адским нетерпением ждать начала четверти! Вот бы я посмеялся! А теперь я ждал. И в первый же учебный день снова как болван караулил её у ворот. Но она не появилась…

«А как теперь?» – терзала меня глупая, беспомощная мысль.

Я всегда плевал на мещанские истории о двух половинках. «Человек – не половинка, всё это розовая чушь», – твердил я. А теперь мне реально было плохо – так, будто и вправду половину не половину, но внушительный такой клок из меня взяли и выдрали. И больно. И охота вернуть.

«Не могу терпеть. Не хочу терпеть», – засело в мозгу.

Сам не заметил, как оказался у её дома. У её двери. Колебался, и, кажется, долго. Позвонил. Дверь распахнули. Она… Стояла и смотрела – молча, не мигая. Смотрела так, как умеет смотреть только она одна, так, что душа вон…

20. Таня

Ниже бездны, выше облаков

Почему я не умерла? Почему моё сердце не разорвалось от боли?

Я сижу дома, носа на улицу не показываю. Сколько уже? Десять дней? Пятнадцать? Маме сказала, что заболела. Она верит. Но разве это неправда? Потому что так плохо, так до невозможности плохо мне никогда не было. Не ем, не читаю, не лезу в чат, вообще с кровати не встаю. Лежу пластом все дни напролёт. Раз за разом слушаю Unintended, настроив айпод на повтор. Слушаю и заливаюсь слезами.

Как же я счастлива была! Всего несколько дней назад. Даже не представляла, что бывает в жизни такое счастье. Настолько огромное, что ему, счастью, тесно в тебе, что тебя прямо распирает. Я не ходила – летала. Нет, порхала – выше неба, выше облаков. Пока мне не дали пинка под зад. И вот я в бездне. А дальше – ни-че-го.

Как же больно, Господи! И легче не становится. Напротив, только больнее. Первые дни я ещё злилась, обижалась, психовала. И всё равно это было легче, чем сейчас, когда я так тоскую. Помнится, забыть его решила. Вычеркнуть. Ха-ха. Хотела удалить все его фотографии, но не смогла. Телефон отключила, идиотка. Что и кому хотела доказать? А вдруг он звонил? Как теперь узнать? Самое ужасное, что после всего этого я поняла, что люблю его ничуть не меньше. Нет, даже больше, острее, мучительнее. Разве он виноват, что не любит меня? Нет. Я не должна была обижаться на него, считать, что он меня предал. Он ведь мне ничего и не говорил, и не обещал. А что целовались – ну у парней же с этим проще. Не обманывал он меня – всего лишь подарил кусочек счастья. А что назвал меня дурой, так я и есть дура.

Как же плохо без него! Без него меня нет. Страдаю немыслимо, каждую минуту. Даже во сне. Сплю и плачу, рыдаю вслух. Увидеть бы его! Хоть разочек.

Утром звонила Тамара Ивановна. Разговаривала с ней мама, о чём – я не слышала. Да и без разницы мне, по большому счёту. Иногда лишь думаю, сколько ещё меня не будут трогать родители, прежде чем решат, что, по их представлениям, я ничем не больна, и погонят в школу. Мама считает, что у меня нервный срыв. Даже какого-то знакомого невролога приводила к нам, ещё перед каникулами. Тот, видать, её диагноз подтвердил, потому что с уроками ко мне не вяжутся.

Но ясно, что это временно. Всё равно рано или поздно заговорят про учёбу. И, скорее всего, рано, учитывая, что уже пошла новая четверть. Но в школу я точно не вернусь. Чтоб она совсем провалилась вместе с проклятой Запеваловой и её прихвостнями!

Только как им объяснить, маме, папе, что не могу больше ходить в нашу школу? Что там у меня такие проблемы, какие им даже не снились. Я и прежде-то без Димы побоялась бы туда сунуться. А теперь особенно… Ведь мало того, что все ненавидят и презирают меня за то собрание – спят и видят, как бы наказать, так ещё и дневник мой пропал. И как раз в тот жуткий день, семнадцатого марта, когда я подслушала разговор Димы и Аниты.

Пропажу я заметила только дома, вечером. Полезла в сумку – а я точно знаю, что он был в сумке, – и не нашла. Перетряхнула всё – бесполезно. Пропал. Стала вспоминать, когда оставляла вещи без присмотра. И тотчас всплыло в памяти: перед литературой Тамара Ивановна всучила мне кипу тетрадей и попросила помочь донести до учительской. У неё-то самой была кипа ещё больше. Но, оказалось, это лишь предлог. На самом деле она задавала дурацкие вопросы про Диму. Когда я вернулась в класс, моя сумка лежала на стуле – а оставляла я её под партой – и была почему-то раскрыта. Дима сидел рядом и сказал, что выходил курить. А когда пришёл, обнаружил, что кто-то из наших выпотрошил мою сумку, разбросав всё по полу. Он, мол, все собрал и сложил обратно. В тот момент я даже не особо расстроилась, потому что подобные пакости наши уже вытворяли, а про дневник я почему-то сразу не вспомнила. Собственно, почему? Да потому что, дура, услышала только одно – Дима собирал мои вещи, Дима обо мне побеспокоился. И всё – в зобу дыханье спёрло.

А теперь, как представлю, что они читали мой дневник, а они, конечно же, читали, такая тошнота накатывает. Ведь там такие есть откровения, мама дорогая! Большего позора и ужаса я даже представить не могу. Нет, ни с кем из своего класса я больше никогда не встречусь. Однозначно.

Заглянула мама. Сказала, что ей нужно по делам.

– Я скоро вернусь.

А у самой лицо встревоженное, боится меня одну оставлять – вдруг что случится. Нечего тебе боятся, мама. Всё самое плохое, что только может быть, со мной уже случилось.

Я кивнула, мол, иди, нормально всё будет. Мне даже неинтересно, куда она пошла, надолго ли. Лучше бы надолго. Последнее время мне нравится, когда я дома одна, когда никто не пытается заглянуть в душу. Тем более когда в душе такой мрак.

В стотысячный раз послушала Unintended. Зачем я её слушаю? Рву сердце? Разозлилась, отшвырнула айпод. Не могу я так больше! Недавно мама затеяла читать мне лекцию о счастливом будущем – потом, через годы. Мол, вырасту, стану умной, красивой, образованной, встречу своего человека, такого же умного, красивого, образованного, ну и конечно, обеспеченного, и всё будет хорошо. Так и хотелось сказать: какой бред ты несёшь, мама! Какое будущее, какой свой человек?! Я уже встретила Диму, а больше мне никто не нужен и никогда не будет нужен. И не хочу я, чтобы было всё хорошо потом – мне сейчас надо!

В дверь позвонили. Доплелась, приникла к глазку. Господи! Там, за дверью стоял он – мой Дима! Не поверила. Решила, что такого быть просто не может. Иллюзия, галлюцинация, мираж. Открыла – он. Куртка нараспашку. Вихры торчком. Глаза синие-синие. И смотрел так, что дух захватило. Сердце ухнуло, зашлось. В груди защемило. Мы стояли и смотрели друг на друга. И слов не надо было. Впервые я поняла, что взгляд может столько всего сказать! И как сказать! Любые самые громкие фразы показались бы мне в тот момент никчёмными.

В глазах вдруг защипало. Слёзы. Так некстати.

– Не плачь, – Дима шагнул ко мне. Обнял.

Я вдыхала его запах и надышаться не могла. Вот оно – счастье! И ничего больше не надо. Так бы вечность и простояла рядом с ним.

А потом мы сидели у меня в комнате и долго-долго говорили. Обо всём. Дима мне сказал, что с Анитой он порвал, что те ужасные слова он действительно говорил, но давно, когда только пришёл в наш класс и совсем меня не знал. А потом всё изменилось. И ходил он со мной не из жалости, а потому, что самому хотелось. А ещё признался, что скучал. Я в ответ и вовсе вывалила на него целую тонну откровений. Рассказала всё, что так долго хранила в тайне от всех. Про дневник тоже сказала. Правда, моя идея больше не показываться в школе Диму насмешила:

– Глупости всё это, да и родители тебе не позволят. И правильно сделают. Наоборот, выясним, кто взял, да и прижучим как следует.

Дима говорил с улыбкой, несерьёзно, но от его слов и правда стало на душе тепло и спокойно. Договорились, что на следующий день он будет ждать меня, как всегда, у ворот.

– А ты знаешь, о чём я больше всего мечтала эти дни?

Я включила Unintended, которая теперь стала для меня гораздо больше чем просто песня.

Мы медленно кружились и смотрелись, наверное, очень странно – вдвоём, средь бела дня. Вдруг отворилась дверь, на пороге возник папа. Уставился на нас в полном недоумении, но хоть не стал закатывать сцену при Диме.

Зато вечером устроил маме целое представление. Ругался, негодовал, даже кулаком стукнул о столешницу. А мама ему сказала:

– Что ты, Боря, так расшумелся? Кричишь, кулаками машешь. Ты видел, что с нашей дочерью творилось? Болела, да. Но чем? Если ей нравится этот мальчик, мы не должны ей запрещать с ним встречаться. Я не хочу потерять дочь.

– В каком смысле?

– Да во всех смыслах!

Впервые мама говорила с папой так решительно. Спасибо, мамочка!

Хотя, если бы даже они и запретили мне встречаться с Димой, ничего бы не изменилось. Нет такой силы, что заставила бы меня отказаться от него.

* * *

Наутро мы, как и условились, встретились во дворе школы. Вошли вместе, не просто рядом, а взявшись за руки. И мне было всё равно, кто и как на нас косится, что шепчет за спиной.

Правда, перед входом в класс я всё-таки слегка забеспокоилась.

Первой нас увидела Жанка Корчагина и… поздоровалась. Не подмигнула украдкой, как она иногда делала последнее время, когда меня все гнобили. Не улыбнулась мимолётно. А крикнула через весь кабинет:

– О! Какие люди! Привет! Что-то вас давно не видно было. Болели? Оба разом?

Потом поздоровались и другие девчонки. Я отвечала по инерции, совершенно не понимая, что происходит. Никто и не думал меня высмеивать, говорить гадости и даже просто злобно на меня поглядывать. Все, абсолютно все, вели себя со мной и с Димой как ни в чём не бывало. Как будто не существовало нескольких недель травли. Запеваловой же в классе не было, а за её партой сидели Айрамов с Шошиной.

– Ничего не понимаю, – шепнула я Диме. – Куда Запевалова делась?

Дима кивнул – мол, и он удивлён.

На перемене ко мне подошла Тамара Ивановна и велела зайти к директрисе. Я подумала, что из-за прогулов.

Вошла к ней ни жива ни мертва – надо же, после таких потрясений всё ещё боюсь её. Но Анна Карловна достала из сумки и положила на стол… мой дневник.

– Забирай. Можешь идти.

Я взяла дневник и пошла к двери, ничего не понимая. На пороге оглянулась. Директриса смотрела на меня совсем не злобно. И вдруг произнесла:

– Рассказали бы всё это своевременно, многого можно было бы избежать.

Я смутилась, но всё-таки спросила:

– А Запевалова?

– Запевалова больше у нас не учится.

– Анна Карловна, а кто вам передал мой дневник?

– Неважно. Главное, что хоть у кого-то хватило смелости вывести её на чистую воду. Всё, иди.

В коридоре меня ждал Дима.

– Запевалова у нас больше не учится, – повторила я слова директрисы. И как же невероятно это звучало!

– Вот, – я показала ему дневник. – Она мне отдала. А кто ей принёс, не сказала.

Дима улыбнулся, пожал плечами:

– Разве это так важно? Главное, что Запеваловой больше нет, а мы – есть.

– Да, правда.

Тут он наклонился, поцеловал меня в лоб и добавил тихо:

– И мы вместе…

Content

Елена Шолохова
Ниже бездны, выше облаков
Молодёжная романтическая повесть

1. Дима Хороший урок

2. Таня Суд

3. Дима Persona non grata

4. Таня Перемены

5. Дима Welcome To Hell, или Первый день в новой школе

6. Таня Либэ, либэ, аморе, аморе

7. Дима Как я не познакомился с одноклассниками и немного о личном

8. Таня Затишье перед бурей

9. Дима Когнитивный диссонанс

10. Таня «Пр описка»

11. Дима Ненависть

12. Таня Прыжок в темноту

13. Дима И опять собрание

14. Таня О тверженная

15. Дима Анита vs Таня

16. Таня В ожидании чуда

17. Дима Женский день

18. Таня Когда мечты сбываются

19. Дима Теория о половинках

20. Таня Ниже бездны, выше облаков