Обожженные языки (сборник)

Chuck Palahniuk

BURNT TOUGUES: STORIES FROM CHUCK PALAHNIUK

Печатается с разрешения издательства Medallion Press, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Книга содержит нецензурную брань

© MedallionPress, 2014

Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Чак Паланик

Предисловие: сила упорства[1]

Мои любимые книги – те, которые я до сих пор не закончил читать. Многие из них я сначала невзлюбил: «День саранчи», «1984», «Бойню номер пять». Даже «Сын Иисуса» в свое время показался настолько странным, что я забуксовал и отложил его в сторону. В школе во мне взрастили ненависть к «Великому Гэтсби» и рассказам Джона Чивера. Неужели кто-то ждал, что я, пятнадцатилетний завод по производству прыщей, приму на веру горькое разочарование Ника Каррауэя, человека в два раза меня старше? Мое детство прошло в жилом прицепе, зажатом между тюрьмой штата и ядерным реактором. Благопристойный мир Чивера с его загородными клубами и электричками казался такой же выдумкой, как страна Оз.

Подобные фальстарты случались еще несколько лет, но однажды я нашел полузабытый томик «Информаторов» Брета Истона Эллиса и прочел его от корки до корки в один присест. С тех пор я не раз дарил эту книгу друзьям со словами: «Сначала вы ее возненавидите…»

Как-то раз мы с Эллисом – не сочтите за бахвальство – ужинали вместе, и он, вспомнив о «Бойцовском клубе», спросил: «Каково это – когда по твоей книге снимают хорошее кино?» Он упомянул и собственный роман «Ниже нуля», чью экранизацию не пнул тогда только ленивый. Странно сказать: я недавно пересмотрел ее и пришел в восторг. «Бэнглз» с песней «Смутная тень зимы»! Галстуки-селедки и широченные подплечники! Брюки-гофре! Я даже прослезился, так это было трогательно. Конечно, отчасти свое взяла ностальгия, но дело еще и в том, что у меня прибавилось ума, или прожитых лет, или чуткости, позволяющей ценить и такие истории, которые не говорят обо мне напрямую.

Молодежи нужны зеркала, людям постарше – искусство. Не находя себя и свой мир в книгах Чивера и Фицджеральда, я от них отрекался.

Проиллюстрирую мысль иначе и скажу, что не всегда носил очки. Первые три года в школе я проклинал недоумка, который догадался вешать часы высоко на стену. Какой в этом толк, если их никто не увидит? С баскетбольными кольцами была та же история. Бросать мяч в далекую, едва различимую цель? Бессмысленная игра, что за психи ее придумали?..

А потом, когда мне исполнилось восемь, у меня появились очки, и мир неожиданно обрел смысл. Часы уже не казались смазанным белым пятном под потолком. Загадочный звук, всегда раздававшийся после штрафного броска, получил объяснение: под кольцом была натянута сетка! Голова поначалу немного болела, но я привык.

Вот вам хорошая новость: все мы взрослеем. Даже я. Каждый год я открываю «Рабов Нью-Йорка», «День саранчи» или «Сына Иисуса» и радуюсь, будто взял в руки совершенно новую книгу. Но мы-то знаем: меняется вовсе не книга. Меняюсь я сам.

Это меня еще нужно дописывать.

Как и всех нас, правда?

Настоящим я отказываюсь делить литературу на «хорошую» и «плохую» по первому впечатлению. Со временем сильные тексты останутся в памяти: годы идут, и читатель меняется. То, что в одной эпохе считается образцом вкуса, в следующей быстро забудется. Пусть сейчас у смелых рассказов не слишком внушительная аудитория, со временем она продолжит расти.

Всякую долговечную историю видно по тому, насколько ее появление взбудоражило устоявшиеся в культуре порядки. Взять, к примеру, «Гарольда и Мод» или «Ночь живых мертвецов»: рецензенты заклеймили оба фильма безвкусицей, но они пережили критику, и теперь от них веет уютом, как от пыльных подшивок «Ридерс дайджест».

Мы возвращаемся к неудобным фильмам и книгам, потому что они с нами не церемонятся. Их стиль и содержание требуют от нас напряжения, зато, однажды их полюбив, мы получим кое-что ценное на всю жизнь. Все новое и сложное утверждает свою власть. В молодости мы стремимся завершить себя как можно быстрее: набиваем желудок фастфудом, дом – разным хламом, голову – информацией, печатной, скачанной и вторичной. Мы торопимся потреблять, каждый раз – как последний; наша цель и правда в чем-то похожа на смерть. С годами мы нагружаем свою жизнь всевозможной дешевкой. Совсем как Ник, рассказчик в «Великом Гэтсби», мы попадаем в капкан своего желания построить себя к тридцати годам.

В зрелом возрасте мы ломаем голову, как избавиться от лишних вещей и килограммов. Вот бы вдобавок сделать липосакцию черепной коробки, чтобы выкачать оттуда все бесполезные факты!

Вспомните свои любимые фильмы. В каждом, если подумать, есть эпизоды, которые вы пропускаете, и другие, которые пересматриваете. Последние могут меняться в зависимости от вашего настроения, и только крайности неизменны. Чему сопротивляешься – остается.

Справедливости ради замечу, что последняя фраза взята из одного старого тренинга личностного роста. Во всяком случае, там я впервые ее услышал. Впрочем, такое не грех повторить.

Чему сопротивляешься – остается.

Худшее, что вы можете сделать по прочтении этой книги, – решить, что она вам понравилась от первой до последней страницы. Надеюсь, несколько слов все-таки встанут у вас поперек горла – и чем больше, тем лучше. Пусть эти рассказы расшевелят вас, оставят шрамы. Понравятся они вам или нет – неважно; вы их уже увидели, они вошли в вашу кровь. Вы, может быть, не полюбите их сейчас, но все равно к ним вернетесь; они будут испытывать вас на прочность, помогут окрепнуть духом и вырасти над собой.

У писателей, которых я знал на заре их карьеры – на семинарах и мастер-классах, – я особенно часто замечал одну слабость: они не способны долго терпеть неразрешенный конфликт. Начинающие авторы стремятся избавить свои тексты от всякого напряжения. Они готовят почву для потрясающих трагедий и тут же сворачивают с пути. У многих из них незавидное прошлое. Несчастное детство – лучший проводник к секретам писательского ремесла. Человек, которого в детстве жизнь заставляла мириться с родительским произволом, насилием и нищетой, быстро теряет вкус к конфликтам. Напротив, он учится сглаживать противоречия и избегать разногласий. Однако представьте самолет, который скачет по шоссе, не набирая больше тридцати миль в час и касаясь земли каждые пятьдесят футов. А теперь спросите себя: отправились бы вы на таком из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк? Пока писатель не впустит в свою жизнь напряжение, его работам будет не хватать глубины.

Литература, кроме прочего, дарит возможность встретить трудности во всеоружии. Вы уже не ребенок, не жертва. Вы сами создаете конфликт и держите его под контролем. Неделями, месяцами вы наращиваете напряжение, а затем ведете его к развязке. В то же время другие прочитают вашу историю гораздо быстрее, чем вы ее написали. Неудивительно, что дорога к читателю иногда занимает так много времени. Если Фицджеральд потратил на «Великого Гэтсби» год-другой, мне, чтобы проникнуться горьким тоном рассказчика, понадобилось лет десять.

Потратите вы на эту книгу дни или годы, знайте: ее бы не было без сообщества писателей, которое создали Деннис Уидмайер, Мирка Ходурова, Марк Вандерпул и Ричард Томас. Более десяти лет они вели творческую мастерскую, где авторы со всего мира могли шлифовать свой талант и заводить новые знакомства. Рассказы, которые вы читаете, пережили сотни отзывов и стали только лучше. Даже мои замечания не смогли их испортить. Джой Уильямс, одна из моих любимых авторов, однажды сказала: «Пишут не для того, чтобы заводить друзей». Она совершенно права, и все-таки это выходит само собой. По дороге ты заводишь друзей.

Я надеюсь, эти рассказы вам понравятся. Некоторые я уже полюбил; с другими все впереди. Вкусы меняются. Кому не терпится себя порадовать, пусть посмотрит в зеркало. До конца жизни я – уже другой я – снова и снова буду возвращаться к этой книге, зная, что еще не дочитал ее до конца, потому что и сам никогда не буду закончен. В итоге вы и я – мы оба полюбим ее от первого до последнего слова. Эти рассказы, словно дюжина очков, откроют перед нами новые миры. От будущего поначалу всегда болит голова.

Деннис Уидмайер, Ричард Томас

От редакторов:

Откуда взялись «Обожженные языки»[2]

Что означает фраза «обожженные языки»? Она берет начало от Тома Спэнбауэра и его прославленного ученика – да, вы угадали, Чака Паланика. К прозе Паланика и его студентов применяли самые разные определения – «трансгрессия», «минимализм» или, скажем, «гротеск». Все они более чем уместны. В статье, опубликованной в «Лос-Анджелес уикли», Паланик определяет «обожженный язык» как «способ сказать что-то, но сказать неправильно, спутанно; зацепить читателя, заставить сосредоточиться, не позволить скользить по поверхности абстрактных образов, рубленых наречий и штампов». Мы все стремились именно к этому – писать рассказы, которые заставляют задуматься, вернуться к прочитанному, испытать те чувства, которые автор создал с помощью слов.

В 2004 году на «Культе»[3] возникла идея творческой мастерской для талантливых авторов, с уроками и статьями от Чака Паланика. Годы спустя, когда Чак согласился читать и рецензировать чужие работы, мы поняли, что стоим на пороге большого события. Начинающим авторам выпал редкий шанс, и новость произвела среди них фурор. Наш сайт собрал столько талантливых новичков, уникальных историй и точек зрения, что мы сразу оценили огромный потенциал идеи.

В течение следующих двенадцати месяцев, в 2010–2011 годах, команда преданных делу читателей изучала тексты, в огромных количествах поступавшие в мастерскую. Раз в месяц из сотни с лишним рассказов каждый отборщик составлял шестерку лучших – всего получалось от пятнадцати до двадцати (иногда один рассказ выдвигали сразу несколько человек). Этот «Большой список» мы затем сокращали до «Финальной шестерки» и отправляли Чаку. Он читал их и рецензировал, а его замечания публиковались на сайте, чтобы все могли, изучив и обдумав их, отшлифовать и довести до готовности собственные работы.

В 2011 году мы представили Чаку семьдесят два лучших рассказа, и из этого списка он выбрал двадцатку сильнейших, достойных войти в антологию, – этот сборник, «Обожженные языки», вы сейчас и читаете.

По пути не раз случались фальстарты и наступали периоды длительного молчания, но мы знали, что проект должен жить, и продолжали его продвигать, меняли планы, искали способы удержать его на плаву. Мы прилагали все силы к тому, чтобы рассказы увидели свет, а их авторы добились заслуженного внимания. Пока проект развивался, некоторые из них успели обзавестись литературными агентами, подписали контракты и вышли к читателю с другими своими текстами, так что интуиция нас, похоже, не подвела.

Мы надеемся, вам понравятся эти рассказы – они не для слабых духом, но мы увидели в них глубину, характер и правду. Это сильная проза, и она должна остаться с вами надолго.

Нил Кролики

Пережить[4]

Смешиваете одну часть соли для ванн с двумя частями пестицида, а сколько у вас времени – зависит от того, какому вебсайту вы доверяете. Корин включает музыку на айподе; скорее всего, дольше шестой песни не протянем. Подборка «Жестокий мир». Дана с телефона обновляет статус на фейсбуке: «Дана готова». Пишет свой прощальный твит: «XOXO, всех прощаю… Шутка». Последний пост в блоге Корин начинается словами: «Люди, все плохо. Вы сами виноваты». Мы все проголосовали за эту строчку: из двух окончательных вариантов этот, типа, самый грустный.

Там, на сайтах, ничего не разобрать, пока не выберешь «С японского» – «На русский» – «Перевести». И даже в переводе чушь какая-то, но главное мы поняли. В интернете пишут, что рецепт проверен и надежен. Самоубийство, продуманное, как хороший японский автомобиль, – логично, ведь японцы и придумали. В Японии с самоубийствами все круто. Потерял работу, потратил все деньги, нечем кормить детей? Закрываешься в машине с заведенным двигателем в запертом гараже, а никому и дела нет. Или стреляешь себе в рот, или, там, прыгаешь с высоченного здания. Или смешиваешь химикаты, которые в общем-то смешивать не положено, и запираешься с этой смесью в комнате. Все в порядке. Дело чести и все такое.

Пули в рот и прыжки с верхотуры нас не привлекали, ведь тогда на похоронах гостям достанется только рыдать над гламурной урной, в которую аккуратно упакован сожженный прах. Маме и отчиму придется любоваться фотографией в красивой рамочке, сделанной на танцевальном конкурсе. Нет уж, так легко вы не отделаетесь.

Пару недель назад, когда по телевизору шел репортаж о прокатившейся по Японии волне самоубийств с использованием моющих средств, ведущая, конечно, не продиктовала подробную инструкцию о том, как это повторить, но наговорила достаточно, чтобы остальное можно было нагуглить. «Сотни японцев лишили себя жизни, смешав вот эту марку соли для ванн (картинка в правом верхнем углу) с вот той маркой пестицида на основе извести серы (картинка в правом нижнем углу)».

Японские копы закрывали один сайт с инструкцией, и тут же возникали пять других. Из страны, в которой создают все эти новенькие гаджеты для облегчения жизни, появился способ облегчить и смерть.

Все просто, как япона мать.

В общем, задолго до того, как приступить собственно к смешиванию, нужно стащить данные маминой кредитки и забронировать самый лучший номер на верхнем этаже Ритц-как-его-там в центре города. Сказать чуваку за стойкой, что родители приедут чуть позже, а пока пусть даст ключ от номера. Мол, мы с подругами тут потусуемся. Платный канал по телику поглядим.

В комнате прыгаете на кровать с балдахином. Распахиваете окна, чтобы взглянуть сверху вниз на город в последний раз, а затем достаете из сумки метры прозрачной пленки.

* * *

P. S. Следующая часть почему-то затягивается.

* * *

Одна из нас встает на крышку роскошного фарфорового унитаза и придерживает душевую шторку под самым потолком. Вторая зубами отрывает метровые полосы серебристой изоленты и приклеивает листы прозрачного пластика на стены и на пол. Внахлест, разглаживая пальцами по всем поверхностям: по встроенной кварцевой раковине, по стеклянным плафонам, по мраморному полу. Везде, кроме ванны-джакузи на восемнадцать массажных форсунок.

Вся эта подготовка, превращение ванной комнаты в гигантский презерватив с застрявшими внутри него тремя девицами – такая морока! Но если вы не собираетесь прикончить целую гостиницу, полную собак и кошек, если не планируете устроить массовую эвакуацию, да еще чтобы по дороге в больницу всех тошнило, тогда надежная герметизация из пленки просто необходима.

На двери ванной снаружи приклеена подписанная Корин табличка с изображением черепа: «Ядовитый газ – не входить!!!» Чтобы завтра утром, когда горничные придут убрать в номере, никто не открывал ванную комнату без специальных защитных костюмов из брезента, со встроенными противогазами. Дана говорит, надо было и на испанском предостережение написать.

Мы с Даной вдвоем вынимаем тяжелые канистры из чемодана на колесиках и выливаем содержимое в ванну; у Корин пальцы слишком толстые – сложно взяться за ручку. На этикетках нарисованы муравьи и тараканы, в ярких красных кружочках, перечеркнутых по диагонали. Корин начинает сыпать в ванну соль. Сначала одну коробку – до последней крупинки, потом вторую и третью. Последний раз вдыхаем чистый воздух, и вот Корин включает воду. И тем же пальцем жмет на кнопку на айподе, по обеим сторонам динамики.

Корин все видели в интернете, а кто не видел, тот не учится в Уотсонской средней школе. Правда, в школе все зовут ее Кошатницей, а не Корин. Сама она утверждает, что это видео, которое гуляло онлайн, которое все постили, перепостили, получали по электронной почте и пересылали друг другу миллион раз, – подделка. В столовой придурки ржали над ней и облизывали губы, а она вопила: «Все не так! Я этого не делала!»

А ее в ответ дразнили: «Кошатница! Кошатница!» И всю обеденную перемену завывали и мяукали.

Вот почему Корин уходит обедать за школьную территорию и ест, сидя на кипе старых газет, у магазина за три квартала отсюда, там, где никто не обзывается. Где никто не увидит у нее три сэндвича с ростбифом, мешок чипсов, четыре шоколадных батончика и банку диетической колы.

В тот вечер какой-то парнишка снимал на видеокамеру, как его приятели швыряли туалетную бумагу на крышу дома Корин. Как они разматывали рулоны вокруг деревьев. Разбрасывали спички с белыми головками по ее газону, чтобы в следующий раз, когда начнут косить, трава загорелась. Он включил ночной режим, отчего картинка переливалась зеленым, как будто в рентгеновском излучении, и снимал, как мальчишки замазывают дверные замки горчицей. Камера записала смех и хихиканье – это хулиганы просунули садовый шланг в окно нижнего этажа и включили воду на полную мощность. А потом, приблизив объектив, чтобы запечатлеть размазывание светлой обувной краски по окну гостиной, оператор застал Корин в тот самый, ужасный момент.

Даже сама Корин признает, что на видео кажется, будто она лежит голышом на диване в гостиной, без юбки и лифчика. А две пары сверкающих кошачьих глаз как будто пялятся на голое тело, и шершавые язычки быстро-быстро что-то слизывают, – ну, если вы хотите разглядеть именно это. А на самом деле она всего лишь держала на руках Шебу и Сэм-Сэма. Кто бы что ни говорил, не мазалась она ни арахисовым маслом, ни сиропом. Не было такого! Можно же собственных кошек погладить, а? А на видео все выглядит неправильно. Все вранье.

Именно так утверждает Корин – даже теперь, когда в ванне все шипит и булькает, словно в воду бросили пакет с взрывающимися леденцами. Вот только бурлит там не гуарана, не таурин и не кофеин. Это сероводород. За научную часть всего этого мероприятия меня нужно хвалить. Можно подумать, что над ванной плывут густые волны пара, как будто испарения сухого льда над чашей пунша на Хеллоуин, но на самом деле все иначе. Ничего как будто и не происходит, только на языке вдруг такой вкус, будто держишь во рту девятивольтовую батарейку.

Дана наклоняется над ванной, но тут же отшатывается.

– Фу! Что там такое? – говорит она. Трет глаза. Морщит свой хорошенький носик, кривит глупенькое кукольное личико.

Достаньте любой кубок из стеклянной витрины в школьном вестибюле – бег, футбол, баскетбол, местные соревнования, национальные чемпионаты, – на каждом выгравировано имя «Дана Веккьо» и на каждом – золотые человечки в атлетических позах. Посмотреть, как она играет, приезжали тренеры старших классов, рисовали ей картины будущего. Мы с Даной даже никогда не заговаривали друг с другом, – до окончания нынешних зимних каникул, когда ее поклонникам вдруг стало интересней общаться с кем-то еще.

У парня, с которым Дана встречалась еще с первой четверти, была вечеринка. Его родители частенько уезжали по выходным, а выпивку не прятали – ведь у сына такие хорошие оценки и спортивные успехи. Дана все время была с ним, была в его обществе – и сделалась королевой спортивных качков. В общем, вот она на вечеринке, развлекается по-королевски, глушит лимонады с водкой, занимается петтингом и думать не думает ни о чем плохом, и тут кто-то зовет всех на улицу, в горячее джакузи.

Уж не знаю, сколько в эту ванну могло народу вместиться, но они туда набились еще плотнее. Дана говорит, там куча-мала в трусах и лифчиках бултыхалась, в бурлящей воде с хлоркой, опрокидывая рюмку за рюмкой. Руки, ноги, груди… а они все со своим парнем обжимались, тут же, в джакузи. Веселились, пили «Егермейстер».

Она попалась на его слюнявые фокусы. Все эти обжимания в спальне в нижнем этаже, засосы на шее. Он так старался не кончать в нее, а после, кончив на живот, всегда тщательно стирал сперму теплым, влажным полотенцем. Нашелся еще, убежденный сторонник теории о пользе спермы для кожи. Вот такие уж у Даны убогие представления о рыцарстве.

Ну да, пили. Да, мешали лимонад с алкоголем. Но Дану послушать, так когда ее парень начал совать пальцы ей в трусы, ее вообще не парило, что в джакузи полным-полно народу. Они там любились вовсю. По полной программе.

И вдруг кто-то взвизгнул.

Кто-то чертыхнулся.

Сладкая парочка уже не целовалась, и Дана открыла глаза. Вода бурлила красным, густо, так, что даже лампы под водой окрасились в кровавый цвет, как будто в Валентинов день.

Какая-то девчонка завопила: «Боже мой!»

Парень Даны поспешил отдернуть пальцы, но от этого вода вокруг нее еще сильнее заалела, снизу заклубились полосы коричневого, точно паутина шоколадного сиропа, всплыли какие-то полупрозрачные пленки, забурлили под фильтрующей трубой.

Мокрые купальщики толкались, торопливо выбираясь из джакузи; повсюду ржавая вода, багровые ошметки…

Все жмурились, визжали, наглотавшись красного. Цеплялись за бортики, пьяные, вываливались из джакузи на ледяной бетон.

Гости бросились в дом, набились в душевые кабины – в ванную этого парня, в родительскую спальню, в комнату младшей сестры; блевали, плевались, передрались за душевую лейку.

Дана – снаружи, одна, в расплескавшейся джакузи, кровь смешалась с хлорированной водой. Плачет. Не до смеха.

На следующий день ее гинеколог назовет случившееся логичным выкидышем. Серьезно, я не придумываю. Но для Даны ничего логичного в этом не было, ведь она понятия не имела, что вот уже двенадцать недель пропивает здоровье и умственную полноценность своего ребенка. Не представляла, что каждый бокал пива, каждая затяжка бесповоротно уничтожают зародившуюся в ее нутре фасолину, которая весила тогда даже меньше, чем сама Дана при рождении. Вообще-то, ее врач не утверждает, что именно выпивка привела к аварийному сбросу груза, но и на пользу она не пошла.

С тех пор имя Даны на спортивных кубках больше ничего не значит. Вряд ли можно новыми победами перекрыть тот день, когда ты всю толпу в бассейне забрызгала ошметками своего нерожденного младенца.

* * *

Пока в ванной замешивается смертельный коктейль, Корин достает телефон. Хочет сфотографировать нас всех втроем напоследок, пока еще не поздно. Ну уж нет. Меня – ни за что. Она бормочет: «Извини», потом «Прости, пожалуйста». Эти дурацкие телефонофото могут жизнь порушить. Спросите моего бывшего, Тревора. Спросите всех его знакомых.

В обед Тревор приезжал за мной из другого школьного здания, в котором учатся старшие классы. У него был джип с откидывающимся верхом. Я очень медленно потягивалась и забиралась внутрь – чтобы все вокруг, каждая девчонка, у которой не было такого взрослого парня, как у меня, позеленела от зависти. Когда мы сворачивали за магазин, я разрешала целовать себя с языком, залезать ко мне под майку. Он вжимал меня в сиденье, шарил по спине, нащупывая застежку от бюстгальтера… пахло от него сосисками и сиропом – после завтрака. Вечно старался до трусов добраться, такая уж натура – и мне приходилось его притормаживать. Я убирала его пальцы со своей ширинки и говорила: «Полегче, включай понижающую передачу». А когда он доставал из джинсов свою розовую твердую штуку, я вспыхивала: «Жми на тормоз!»

«Уважай мои границы» несколько раз подряд – и вот уже Тревор перестал ездить ко мне в обеденную перемену. Больше не возил домой после школы. Мне пришлось трястись на автобусе с остальными неудачницами, и все надо мной глумились. Ничего хорошего.

А он не отвечал на мои сообщения, пока я не прислала еще и фотографию. Щелкнула себя в зеркале ванной комнаты, в довольно-таки распутном виде: губы блеском накрасила и слегка выпятила, волосы взъерошила, рубашку слегка расстегнула. Высший класс, знаете.

В ответ – СМС от Тревора: неубедительно.

Непотребство: Фаза 2 – рубашку долой, расстегиваю пуговицу на джинсах.

Щелкнуть фото. Отправить.

СМС в ответ: уже теплее.

Следующий ход – не самая моя умная затея, это правда, но теперь уже оставалось либо слать свои фото без лифчика, со спущенными джинсами, либо снова встречаться с одноклассниками. Снова ходить в кинотеатр в торговом центре, зависать в кофейне, а ездить куда-то – только с родителями. Ну, правда!

Щелкнуть. Отправить.

В общем, сразу же случается то, чего я меньше всего хочу. Фотографии летают со скоростью эпидемии ЗППП. Тревор отправляет их двум друзьям, которые отправляют их двум друзьям, и так далее. И в конце концов мой порно-образ практически нагишом, в изогнувшейся позе, попадает в телефоны ко всем парням в старшей школе, в которую я должна перейти на будущий год.

* * *

P. S. Хранение моих фотографий топлес у себя в телефоне, рассылка по всему списку контактов и публикация в интернете – все это называется распространением детской порнографии. Это уголовное преступление.

* * *

Об этом и сообщают полицейские всем парням, прикованным наручниками к сиденьям в автобусе с железными решетками на окнах. Каждому, кого сняли с четвертого урока и запихнули в длинный синий фургон с эмблемой шерифа на борту, подъехавший к зданию школы. Операторы мобильной связи обязаны сообщать копам обо всех случаях передачи «потенциально незаконного контента».

Я ору на копов, топаю ногами, плачу, твержу, что никто не заставлял меня фотографироваться, что я сама так придумала… В ответ – ноль эмоций.

Эти парни – все, с кем я хотела бы встречаться. Старшие братья каждого, с кем я надеялась пойти на выпускной… У всех теперь – привод в полицию, из-за меня. Вся мужская половина учебного курса вынуждена, по решению суда, посещать реабилитационные группы для сексуальных маньяков, каждого внесли как секс-преступника в федеральную базу данных. Теперь им всем придется еще долго-долго после окончания школы раз в два года отмечаться у сотрудников социальных служб.

А знаете, сколько девушек обрадуются, что из-за какой-то дуры их парней считают педофилами? Нисколько! И все они на будущий год не захотят иметь со мной ничего общего – точно так же, как девчонки в этом году.

* * *

Не считая металлического привкуса и першения в горле при каждом вдохе, ванная комната, превращенная в смертельный воздушный шар, никаких болевых ощущений не вызывает.

В интернете не наврали.

Мы сидим кружком, точно индейцы, привалившись кто к унитазу, кто к навороченной ванне, со всех сторон поскрипывает пластиковая обертка. Играет песня то ли пятая, то ли седьмая – мы уже сбились со счета. Во рту пересохло, словно ваты наелись; глаза у каждой закрыты, хотя мы вроде и не устали.

Только кашляем непроизвольно. Легкие выворачивает при глубоком вдохе, так что когда Дану скрутило от кашля, мы ничего не стали делать. Ну, как бы и ждешь удушья и нехватки воздуха в подобных обстоятельствах… вот только никто не рассчитывал, что ее будет тошнить спагетти, прямо на стену. Дана еще даже не успела вытереть губы, как согнулась Корин и тоже вытошнила свой обед через стиснутые зубы.

А мне всего лишь хочется спокойно надышаться ядовитым газом. Уйти своей дорогой – ну, типа, элегантно и все такое. Видно, слишком многого хочу.

Изнутри меня терзает электропила, к горлу подкатывает и выплескивается последний завтрак – на застеленный пленкой пол, туда, где уже дымится чужая рвота. Спагетти Даны. Жареная курица Корин. Мой овощной буррито. То, что мы считали последней едой в этой жизни, перемешалось в жидкую кашу, стекает у нас по щекам.

* * *

P. S. В интернете про такое не писали. Никто не предупредил, мол, подумайте, что съесть, ведь этим же и блевать будете.

* * *

Дана согнулась пополам, обхватила себя руками, а тут и Корин второй приступ накрыл. Обед Даны – вторая порция – извергается из зажатых руками губ, а следом рвет и меня, я извиваюсь и всхлипываю, как будто меня кто-то мутузит.

Рвота мешается с кровавой слизью, и уже не разобрать, кого из нас стошнило. Корин заливается слезами, с подбородка капает вода и слюни. Дана пытается убрать с лица мокрые, спутанные пряди черных волос, карие глаза расширились от ужаса.

Азиаты ничего подобного не описывали.

Никакого спокойствия.

Никакого вам спокойствия.

Ни безмятежности.

Ни быстроты.

* * *

Меня сотрясает новая волна боли в животе, а Дана с трудом пытается встать на ноги, оскальзываясь в липкой жиже. Я не успеваю продышаться, закричать «Не надо!», а она уже проковыряла пальцем в пленке дыру и сует в нее голову. Разрывает края руками, высовывается, распахивает дверь ванной.

Я ору: «Подожди!»

Но она уже ныряет в отверстие в пленке, выскальзывает в спальню, точно новорожденный младенец из утробы.

Я всем телом наваливаюсь на Корин, хватаю ее за вымокший капюшон.

«Нельзя сдаваться!»

Толстая Корин отталкивает меня прочь, рвет пленку руками и падает прямо на Дану из двери ванной. Обе они перепачканы в блевотине.

Я подползаю на карачках к проему и с трудом выпихиваю девчонок вон, еле закрываю за ними дверь. Встаю. Чтобы запереть замок, нужна всего секунда, но и за это время пол вздымается мне навстречу, колени подгибаются. Падаю лицом на нарядный мрамор, покрытый пластиком и рвотой – удар, вкус крови во рту.

Девчонки стучат в дверь снаружи, что-то кричат мне… так далеко… Я думала, что завтракаю сегодня в последний раз. Что больше не увижу маму. Не услышу эту песню. Так я запланировала с самого начала.

В раю просыпаюсь отнюдь не в объятиях скончавшейся бабушки.

Никаких вам облаков, Иисусов и поцелуев. Слишком яркий свет, и кто-то пальцем в перчатке придерживает мне веки, не давая закрыть глаза. Кто-то кричит, тычет мне в руки иголками, какие-то люди заглядывают мне в лицо и задают вопросы, точно из викторины.

– Ты знаешь, какой сегодня день?

– Сколько будет два плюс два?

– А в каком мы штате живем, помнишь?

Дураки какие-то, а не ангелы.

* * *

Потом, когда уже понятно, что это больница, лежишь ничком в зашторенной комнате. Из коридора вваливается какой-то мужик в халате (в кармане у него ручек восемь напихано, нос длинный и толстый) и рассказывает, как тебе повезло, умереть от таких реагентов не вышло бы.

Чертов интернет.

Этот больничный психиатр, д‑р Коллекционер ручек, утверждает, что хоть всю ночь в той ванной просиди, ничего страшнее рвоты с нами не случилось бы. И ужасная, кошмарная мигрень.

Чертова Япония.

Доктор Носатый говорит спокойным, низким, ровным голосом, и вот я уже мысленно переношусь в кабинет психотерапевта, на две недели назад, забросавшего меня все теми же вопросами для оценки психического состояния.

«Тебе кажется, что нет надежды? Что больше ничего хорошего не будет?»

Ерзаю на неудобном мягком стуле в приемной у психотерапевта, а напротив еще две девчонки считают ромбики на ковровом орнаменте.

Всех нас сняли с уроков, вручив одинаковые розовые записки, вызывающие на «беседу». Мы и знали, и не знали друг друга. Толстой девочке я сказала, что про видео с кошками болтают какую-то чушь. А спортивной брюнетке заявила, что неплохо бы всем заткнуться и не болтать про тот случай в джакузи, что никто из этих придурков не имел никакого права ее судить.

Девчонки посмотрели на меня и улыбнулись.

Доктор Носатый все никак не уймется с расспросами. Если бы у меня в желудке еще что-то осталось, меня бы стошнило с первого же захода про «расскажи-мне-как-ты-докатилась-до-такого».

Надо было взять очиститель для унитазов и аммиак. Или отбеливатель и гербицид.

Позади доктора, оценивающего мои дальнейшие риски по суициду, позади слоняющейся по коридору мамы бредет коричневый человечек с тележкой, полной моющих средств и щеток. Прыскает на дверные ручки и номера кабинетов из флакона с какой-то малиновой штукой, похожей на газировку.

Доктор интересуется, все ли у меня в семье хорошо.

Где-то в недрах этой же больницы те же самые вопросы задают Корин и Дане. Теперь мы – «те самые» девицы, не способные даже убить себя правильно. Наши предсмертные записки перепечатывают и передают из рук в руки, для смеха. Копируют и пересылают по бесконечным адресным книгам.

Док спрашивает, не сидела ли я на антидепрессантах.

Коричневый человечек все прыскает и прыскает, и неслышно протирает.

* * *

Теперь уж в школе только и ждут, что мы себя прикончим. Сюрприза больше не выйдет. По школе разойдутся календари – для пари на предполагаемую дату очередной попытки «этих несчастных идиоток». Будут спорить и о способах самоубийства. Нас с Корин и Даной заспамят полезными советами по электронной почте: «Пуля в рот не подведет» и все в таком духе. С подробнейшими инструкциями о том, как угореть в автомобиле. С картинками.

Док бубнит: «Подумай только, как расстроятся твои друзья».

Интересно, сложно ли будет подменить прозрачную жидкость в моей системе для переливания крови на вот эту вот ядовито-малиновую «газировку» для уборки? Зуб даю, фигня вопрос. Что уж тут трудного.

Просто, как япона мать.

Крис Льюис Картер

Чарли[5]

Приют уже закрыт, но кто-то все равно стучит в дверь – три быстрых, отчаянных удара.

– Эй! – раздается мужской голос. – Есть тут кто?

Еще три удара.

– Помогите!

Внезапный шум приводит и без того взвинченных животных в исступление. Облезлые собаки лают и скребут двери клеток. Старые драные кошки орут, ни на секунду не умолкая. Задняя комната наполняется истошным воем и звоном металла.

Еще три удара.

– Я знаю, вы там, чтоб вам пусто было! Ваша машина на парковке стоит!

Черт…

Уходить он не собирается, поэтому я включаю наружное освещение и двумя пальцами раздвигаю пластинки висящих на двери жалюзи. Посетитель испачкал стекло чем-то красным, и мне почти ничего не видно – только длинную тень, ведущую к паре мокасин.

Я раздвигаю жалюзи в другом месте и вижу крупного мужчину в коричневом пальто и фетровой шляпе в тон. Одной рукой он прижимает к себе коробку на двенадцать банок пива «Будвайзер», другой осторожно придерживает проседающее дно.

– Ну наконец-то! – говорит он и, слегка подавшись вперед, встречается со мной взглядом. – Открывайте. Каждая минута на счету!

– Мы уже закрыты, – произношу я одними губами, но это его не расхолаживает.

– Вы не понимаете! Ее чуть не замучили. Один глаз вообще… Господи, я‑то думал, вы люди гуманные!

Звериный концерт в задней комнате стихает. Сквозь дверь я слышу, как из коробки «Будвайзера» доносится мяуканье.

Натужное.

Жалкое.

Отчаянное.

Черт…

Через несколько секунд мы оба стоим в крошечном кабинете, заваленном стопками бумаг и обмусоленными собачьими игрушками. Со стен улыбаются фотографии детей с новыми питомцами на руках. Воняет мочой и заплесневелым сухим кормом.

Мужчина ставит коробку на стол, откидывает картонные створки и, с шумом втянув воздух сквозь сжатые зубы, достает из коробки растрепанный комок черной шерсти, скользкий от крови.

– О господи… Гляньте, что с ней сделали!

Мужчина проводит рукой по ее блестящей спине, и кошка поворачивает ко мне голову.

– О господи… – эхом повторяю я.

Чудо, что она до сих пор жива: в боках и спине глубокие колотые раны, правый глаз вываливается из покрытой запекшейся кровью глазницы – не глаз, а вздувшийся мешок кровеносных сосудов с дыркой в оболочке.

Кошка чихает, и на мой халат оседает облачко красного пара.

У меня холодеют руки.

– Мать твою… Уму непостижимо!

Но потрясен я не видом кошки. За последние семь лет я на всякое насмотрелся: рваные уши и сколотые зубы, сломанные хвосты и раздробленные лапы. Каждый день к нам в приют попадают животные, на которых смотреть страшно, жертвы человеческой жестокости или хозяйского недосмотра.

Нет. Меня подкосила отметина на голове у кошки – жирная белая клякса в виде звезды со скругленными лучами, доходящая до середины ушей.

Совсем как у Чарли.

И возраст примерно тот же: даже если эта кошка оправится от побоев, ей так и так скоро умирать.

Она пристально смотрит на меня единственным здоровым глазом – светло-голубым, окруженным толстой красной коростой, – и в мозг, точно осколки битого стекла, впиваются воспоминания.

– Я нашел ее рядом с парком на Гринвуд-авеню, – объясняет мужчина. – Какие-то мелкие придурки тыкали в нее палками. Вы ведь ей поможете, правда?

Я тру лоб, пытаясь привести мысли в порядок.

– Извините, сэр, но здесь просто приют. Мы не оказываем медицинскую помощь. Ее нужно отвезти в ветеринарную клинику.

Он поглаживает кошку по голове. Даже представить страшно, каково ей сейчас, и все же она подставляет ухо и начинает мурлыкать.

– И там ей помогут?

Пальцы мужчины размазывают капельки крови по белому пятну на голове у кошки, окрашивая его в бледно-розовый цвет.

– Конечно. Но без операции тут не обойтись. Придется выложить несколько сот долларов.

Он смотрит на меня так, словно я спросил, какой у его жены размер груди.

– Господи, да вы что? Я же не собираюсь оставить ее себе! Просто хотел спасти, отобрать у этих мелких уродов.

Кошка обнюхивает его раскрытую ладонь. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох.

– Что с ней будет, когда я уйду?

Я объясняю, что если оплатить лечение некому, приют берет медицинские расходы на себя – при условии, что повреждения не слишком тяжелые, а животное достаточно молодое. В данном случае мы, скорее всего, порекомендуем усыпление.

Инъекция пентобарбитала натрия.

Быстро и безболезненно.

Со стороны, наверное, я выгляжу последним мерзавцем, но что поделаешь? Я связан по рукам и ногам. Приют и так уже переполнен, да и вообще, вряд ли кто-нибудь захочет взять престарелую кошку, тем более изувеченную.

Такова уж печальная правда: приюты существуют не для того, чтобы спасать животных.

Вовсе нет.

Приюты существуют, чтобы тешить людское самолюбие. В обмен на двадцать баксов и положительную характеристику мы ублажим любого, страдающего комплексом мессии на ранней стадии.

Сюда приходят не просто за питомцем. Людям нужна добротная душещипательная история, которую можно рассказывать друзьям и родственникам. История о том, что только у них нашлось достаточно любви и сострадания, чтобы дать бедному, обездоленному животному шанс на нормальную жизнь.

Впрочем, здесь есть одно «но»: история не должна быть чересчур добротной. Потому что чересчур добротная история, как правило, предполагает тяжкий труд или, что еще хуже, животное с отталкивающей внешностью.

Люди подыскивают себе слегка недокормленную кошку тигрового окраса, а не совершенно слепую американскую короткошерстную. Немецкую овчарку с вислым ухом, а не бордер-колли с хроническим поносом.

Каждый мечтает поиграть в спасителя, но никто не хочет забирать животных, которые действительно нуждаются в спасении.

Кошка мяукает, как будто отлично понимает, что ее ждет. Она снова глядит на меня своим светло-голубым глазом. Глазом Чарли.

– Можете вы хотя бы оказать ей первую помощь? – спрашивает мужчина. – Чтобы она не так мучилась?

Мне хочется сказать, что уже слишком поздно. Что бы я ни сделал, легче от этого станет не кошке, а только ему самому. Но, глядя, как он крепко прижимает ее к груди и осторожно почесывает белую отметину в форме звезды, я отвечаю:

– Да, конечно.

Мужчина кивает, потом резко выдыхает, отчего все его подбородки слегка подрагивают.

– В хреновом же мире мы живем, если у детей теперь такие развлечения.

– Не волнуйтесь. Когда-нибудь они об этом пожалеют, – говорю я и неожиданно для себя самого добавляю: – Даже если не хотели причинить ей вреда.

Мужчина сощуривает на меня глаза.

– По-вашему, это несчастный случай? Да эти мелкие засранцы… – Он ненадолго замолкает, а потом произносит: – Мы ведь сейчас не об этой кошке говорим?

Черт…

Я не упоминал о Чарли целых пятнадцать лет, но что-то в этой искалеченной бродяжке, настолько на нее похожей, вытягивает из меня признание. Она – священник в кошачьей шкуре, готовый выслушать мою исповедь.

– Девятый день рождения моей сестры, – начинаю я.

Джессика была избалована до ужаса и всегда требовала только самого лучшего. Наши родители с трудом сводили концы с концами, но в том году они как-то ухитрились устроить на заднем дворе настоящий парк развлечений: взяли напрокат миниатюрного пони и надувной замок и накупили штук сто огромных шаров из фольги, наполненных гелием.

Все это я объясняю, натягивая чистые резиновые перчатки.

– Отношения у нас с Джессикой были не самые дружеские, – продолжаю я. – По правде говоря, мы друг друга терпеть не могли. Сестра никогда не упускала случая посмеяться над моими очками и кривыми зубами.

Я вытаскиваю из стоящей на столе коробки ворох одноразовых салфеток и осторожно промокаю бока и спину кошки. На бумаге тут же расцветают темно-красные кляксы.

– На глазах у всех гостей Джессика распаковала целую гору подарков: игр, игрушек и одежды, которой хватило бы на два шкафа. Любая нормальная девчонка была бы на седьмом небе, но эта только скрестила на груди руки и надула губы. И вот сидит она посреди лужайки в своей короне и коротком красном платьице с таким видом, словно не получила ничего, кроме непарных носков.

Кошка снова чихает. Еще одно алое облачко опускается на пол и оседает на изжеванную тряпичную куклу, из которой торчит набивка. Кукла отправляется в помойное ведро вместе с грязными перчатками и салфетками, насквозь пропитанными кровью.

– И тут наши родители торжественно выносят из дома картонную коробку, – продолжаю я, надевая чистые перчатки.

Мама гордо объявила, что у них есть еще один подарочек для любимой доченьки. Все сгрудились вокруг Джессики. Она распахнула картонные створки коробки и завизжала от восторга.

Мужчина хмыкает:

– Дайте-ка угадаю. Кошка?

– Котенок, – отвечаю я и достаю из ящика стола аптечку первой помощи. – Не старше двух месяцев. Джессика запустила руки в коробку и вытащила оттуда крошечный комочек шерсти. Чисто черный, только на голове белая отметина.

Глаза мужчины сначала сужаются, потом широко распахиваются.

Испачканным в крови пальцем он обводит по контуру порозовевшее пятно на голове у кошки, но ничего не говорит.

– Джессика тут же окрестила кошку Чарли, потом обняла родителей и объявила, что именно о таком подарке она и мечтала. Затем сестра принялась расхаживать по двору с Чарли на руках, давая всем ее погладить.

Всем, кроме меня.

Я достаю из аптечки небольшие ножницы и подставляю под кошку помойное ведро. Пока я срезаю слипшиеся клочки шерсти вокруг ран, она мурлычет.

– Когда наконец настала моя очередь, Джессика подскочила ко мне и заявила, что таким уродам, как я, Чарли гладить не разрешается. Все дети засмеялись, а я заревел и убежал к столам с угощением. Потом Джессика отдала котенка маме и вместе с остальными пошла играть в надувной замок.

Очередная пара перчаток отправляется в помойное ведро. Я надеваю новые, достаю из аптечки шприц без иглы и пузырек с перекисью водорода.

– Я пытался объяснить маме, что произошло, но она, как обычно, встала на сторону сестры: Джессика просто дурачится – не надо принимать шутки так близко к сердцу. Ну а чтобы обиды поскорее забылись, я могу присмотреть за Чарли, пока они с папой ходят за тортом. Прежде чем я успел что-нибудь ответить, мама усадила котенка мне на колени и ушла в дом.

Я набираю перекись в шприц и вытаскиваю из коробки ворох чистых салфеток.

– Наверное, от столь обильного внимания Чарли перенервничала: когда я попытался ее погладить, она так глубоко вонзила когти мне в руку, что выступила кровь.

Каждый раз как я нажимаю на поршень, из-под кошачьего меха вырывается белая пена. Струйки розоватого раствора быстро впитываются в бумажные салфетки.

– Это окончательно вывело меня из себя. Даже глупому котенку Джессики я не понравился! Нужно проучить их обеих – показать, что больше я не позволю вытирать об себя ноги. И тут я заметил, сколько воздушных шаров привязано к деревянным столам.

Пока я натягиваю четвертую пару перчаток и достаю из аптечки моток бинта, мужчина снимает шляпу и начинает обмахиваться.

– Я затолкал Чарли в карман кофты и принялся обрывать разноцветные ленты, которые не давали шарам взлететь. Я набрал их штук двадцать – все огромные, серебристые, с надписью большими печатными буквами: «С днем рождения, принцесса». Притаился позади столов, переплел ленты, а снизу завязал скользящий узел – тем летом на рыбалке папа научил меня, как это делается. Чем сильнее тянешь, тем туже узел затягивается.

Мужчина переступает с ноги на ногу и оглядывается на дверь. Мы оба знаем, что он волен уйти – никто не станет его останавливать, – однако он не двигается с места.

Возможно, его удивляет, что совершенно незнакомый человек делится с ним самой сокровенной тайной из-за какой-то старой изувеченной кошки. Или он зачарован моим рассказом, словно зрелищем автокатастрофы, и не в силах побороть любопытства.

Как бы там ни было, он решает остаться до конца.

– Остальные дети играли в надувном замке на другом конце двора. Родителей в поле зрения не было. Упустить такую возможность я не мог. Я вытащил Чарли из кармана, продел ее тельце в петлю, потом забрался на стол и закричал: «Эй, Джессика, смотри, что у меня есть!»

Мужчина сглатывает комок в горле, вытягивает вперед дрожащие руки и подставляет мне кошку. Я начинаю оборачивать ее тело тонкими белыми лентами бинта.

Вскоре Джессика выскочила из за́мка и уставилась на меня. Иногда я пытаюсь увидеть всю эту картину ее глазами: брат, над которым она вечно издевалась, стоит на столе и держит в руках ее нового котенка, привязанного к связке воздушных шаров.

– Она бросилась ко мне через весь двор с криком: «Чарли! Отпусти ее! Чарли!»

Мужчина издает звук, похожий на мурлыканье. Его губы плотно сжаты, в горле что-то клокочет.

– Я не собирался причинить Чарли вреда. Просто хотел как следует напугать Джессику, чтобы она оставила меня в покое. Пусть полюбуется пару секунд, как ее котенок парит в воздухе.

По крайней мере, так было задумано.

Я закрепляю концы бинта лейкопластырем и прислоняюсь к углу стола. Слова хлещут из меня потоком – угрызения совести, накопленные за пятнадцать лет, выплескиваются наружу, заполняя крошечное помещение.

– На секунду мне показалось, что ничего не выйдет, но Чарли весила не больше мягкой игрушки. Я разжал руки, и шары рванулись вверх, увлекая ее за собой. Она закричала и забилась, но узел только затягивался еще сильнее.

– О господи… – вырывается у моего слушателя.

– Дети высыпали из за́мка и с криками указывали на небо. Джессика, поскользнувшись на горке конского навоза, шлепнулась на землю. В общем, настоящий хаос. Я обрадованно протянул руку, чтобы схватить Чарли, но мои пальцы поймали только воздух.

В кабинете становится совершенно тихо. Даже кошка, кажется, ловит каждое мое слово.

– Шары унесли Чарли слишком быстро. Слишком высоко. Поднялись над головой – не достать – и с каждой секундой взмывали все выше. Я подпрыгнул что было сил, но мои пальцы лишь слегка задели кончики крошечных лапок. Я не мог ничего сделать – только смотреть, как она улетает. Чарли проплыла мимо окна на третьем этаже, ударилась о спутниковую тарелку на крыше и исчезла за домом.

Я опускаю взгляд на забрызганный кровью пол и качаю головой.

– А знаете, что самое страшное? Когда я только-только ее отпустил, она посмотрела прямо на меня своими печальными голубыми глазами. До сих пор вижу их как наяву.

Мужчина закусывает губы. Он по-прежнему держит кошку на руках, словно ребенка, поглаживая по голове дрожащими пальцами.

– Когда родители выбежали из дома, чтобы узнать, в чем дело, я соскочил со стола и пулей вылетел со двора. В небо я глядеть не мог. По земле скользила тень от шаров. Я пробежал полквартала, а она неслась за мной вдоль тротуара, словно преследовала.

Мужчина напряженно, со свистом выдыхает, потом говорит:

– А дальше?

Я слегка ударяю пальцем по крышке, и аптечка со стуком захлопывается.

– Родители предложили купить Джессике другого котенка, но она отказалась. Меня целый год не выпускали из дома, а животных мы больше не заводили.

– А что Чарли?

– В этом-то самое странное. Тела никто так и не нашел. Ни местные приюты, ни соседи, ни сам я, хотя искал постоянно. Она словно сделалась призраком. В глубине души я всегда надеялся, что она выжила. Стала очередной бродячей кошкой и, может быть, когда-нибудь попадет сюда. Бредовая мысль, знаю.

– Вовсе нет. Так вы… По-вашему, это она?

Он протягивает мне кошку, словно завершая некий древний обряд.

Я беру искалеченное животное из его окровавленных рук.

– Спасибо, что выслушали, – отвечаю я. – Нет, Чарли давно умерла.

Мужчина морщит лоб, потом опускает руку в карман пальто и достает оттуда визитную карточку.

– Вот, – говорит он, кидая карточку на стол. – Сообщите потом, что с ней, хорошо?

Он бросает на кошку последний долгий взгляд и вздыхает.

– Господи, ну и мир! Ну и мир… – говорит он и поворачивается к двери.

Его голос эхом отдается от стен коридора. Входная дверь со стуком захлопывается. Снова раздаются истошные завывания.

Я прижимаю к себе кошку, чувствую под рукой тепло ее тела.

– Чарли… – бормочу я, поднося к уху телефонную трубку и набирая номер указательным пальцем свободной руки. – Неужели это ты?

На другом конце провода снимают трубку.

– Алло, док, – говорю я. – Это Роджер. Извините за поздний звонок, но на этот раз я по личному делу. Речь о моей кошке.

Чарли начинает мурлыкать.

Гейл Тауэлл

Бумажка[6]

Руки у него были большие. Не то, что у Кайла. У Кайла – маленькие, почти как мои, только пальцы подлиннее. А у него наоборот: у него – большие. С необычным рисунком на коже: не просто тоненькая сеточка, заметная, если хорошенько присмотреться, а намного отчетливее.

И он был волосат. Чертовски волосат. Слезая с меня, он оставлял на моем вспотевшем животе черные завитки, упавшие с груди. Вот у Кайла всего-то ничего: три волоска вокруг правого соска и два вокруг левого.

А его запах: пот вперемешку с дешевым одеколоном.

Он никогда не говорил: «Я тебя люблю». Вместо этого: «Ты же знаешь, что я тебя люблю». Как же охренительно, должно быть, мне промыли мозги: ведь я в это верила.

Да, я, Джейн, умница-разумница, была молода и глупа. Наивна. И благодаря этой своей разумности двадцатилетняя Джейн выскочила замуж за человека постарше. Он завязывал ей руки над головой, туго сдавив запястья, до синяков. Он имел ее насухую, до крови.

В этом и заключалось счастье.

Она делала ему минет не потому, что хочет, а потому что ее крепко держали за волосы, насаживая на член.

В этом и заключался брак.

За Кайла я не выйду. Даже если попросит. Хотя до сих пор не попросил. Понятно ведь, что брак – всего лишь бумажка, на которой ставишь подпись.

Обнаженный Кайл завис надо мной в кровати.

– Ну почему так? Везде, где мне нравится тебя трогать, трогать нельзя – ты тут же съеживаешься. Соски не целуй, – передразнил он, – шею не целуй. А к промежности, боже упаси, даже не приближайся.

– Таковы правила, – сказала я. – И ты в курсе.

– Но ты лежишь передо мной. – Он целует меня в лоб. – В нашей кровати. – Целует в шею. – И на тебе ничего нет, только кожа. – Целует в губы. – Как тут можно сдержаться?

Он нацеливается на сосок. Но у меня хорошая реакция. Я закрываю грудь руками. Он улыбается мне сквозь пряди свисающих на лицо светлых волос, которые отращивает. Ради меня. Это я сказала, что ему пойдет.

Потянувшись, заправляю их за уши и выдавливаю в ответ улыбку.

– Мне завтра рано вставать.

Он издает знакомый усталый вздох, подразумевая «Что, опять?», бросает взгляд на дверь спальни и вылезает из кровати.

– Ты куда?

– Я попозже вернусь.

– Злишься? Не надо. Пожалуйста, не злись.

Он наклоняется и натягивает одеяла мне до шеи. Худыми пальцами пробегает по моим спутанным черным волосам.

– Эй, а рыбок ты сегодня кормила?

Я качаю головой.

* * *

Второй день на новой работе. Похоже, в женском туалете есть некий негласный ритуал. Все отматывают большой кусок бумажного полотенца для следующего человека. Этим утром свисающий край рулона ждет и меня, ждет, пока я помою руки. Отрываю. Кладу руку на рычаг, чтобы отмотать новый кусок, но останавливаюсь.

Я уже целый день на тренинге новых сотрудников, и все это продлится еще два дня. В компании одновременно наняли кучу новичков и составили для нас плотное расписание занятий, загадочно сократив названия. Пока я даже не уверена, что предусматривает моя должность.

Я называюсь актуарный аналитик-исследователь. Не взаправдашний актуарий, потому что становиться им не собиралась и, следовательно, никаких экзаменов по страховой статистике не сдавала. Просто тот факт, что я намеревалась писать диссертацию, отошел на второй план, и на последнем курсе я прослушала три семестра по статистике и курс предпринимательства. Вот вам и аспирантура.

В конференц-зале лампы тускнеют, становятся ярче, тускнеют, становятся ярче – затухающие колебания в поисках некоего идеального баланса. Наш инструктор крутит регулятор, пытаясь добиться нужного освещения: на стене виднеется проекция презентации. В бледном свете экрана все лихорадочно делают пометки.

Первая презентация – обзор Дополнительного Обучения Новых Сотрудников (ДОНС), что, видимо, отличается от вчерашней Ориентации Новых Сотрудников (ОНС). После этого нас отправляют в другую комнату, где на трех складных столах расставлены фотографии формата А4. На них – выдающиеся произведения искусства, изображения известных мест, бытовые вещи, снятые крупным планом. Нас просят спокойно походить и выбрать ту картинку, которая, на наш взгляд, представляет нас в новой рабочей обстановке.

Немного позже объясняю своей соседке по парте, что, на мой взгляд, крупный план щеки, пронзенной акупунктурной иглой, символизирует уязвимость нового сотрудника перед лицом потенциальной неприятности, в надежде на то, что, в конце концов, это пойдет на пользу.

Со мной рядом сидит Карин (не Карен, а именно Карин, она специально подчеркивает на бейдже букву «и» волнистой линией снизу). Она выбрала картинку с детьми, которые улыбаются и держатся за руки, ведь новая работа подразумевает обучение и командный подход. Карин считает, что мы приятельницы, так как кроме нас в комнате женщин больше нет. Но если честно, наличие первичных половых признаков и еще, пожалуй, груди – единственное, что нас объединяет.

В перерыве иду в туалетную кабинку, прячусь там, пытаясь в одиночку убить время. Вытаскиваю из кармана ручку. На огромном рулоне туалетной бумаги, торчащем слева от меня на стене, сбоку рисую круг. А внутри – улыбающееся лицо. Потом добавляю тело – палка-палка-огуречик, и туфли на каблуках, которые достигают как раз конца рулона. Платье-треугольник, длинные волосы и бант на голове завершают ансамбль.

Я мою руки, отрываю кусок бумажного полотенца, а потом разматываю еще, оставляя примерно двенадцать дюймов для следующего посетителя.

* * *

Кайл рассказывает свой сон. Странный сон. Он пытался спасти меня, но не мог найти. Я была в каком-то невидимом портале. Отвечаю, что он слишком много играет в видеоигры. А он говорит, что нет, серьезно. Но, по его словам, странно было то, что он знал, если бы смог получить доступ к четвертому измерению, то добрался бы до меня. Один из таких снов, когда что-то известно, хотя никто об этом не рассказывал и это не видно. Так вот, во сне Кайл стоял на песке. И там на равном расстоянии друг от друга лежали пять гладких камней, образовывая круг. Кайл рисовал на песке какой-то палкой. Рисовал линии, соединяющие каждый камень со всеми другими.

– Полный граф, – говорю я ему.

– Что?

– Когда соединяешь каждую вершину со всеми другими – это полный граф.

– Понятно, – реагирует он, – в любом случае, именно так я и попал в четвертое измерение.

* * *

А на работе моя схематично нарисованная на туалетной бумаге тетенька лишилась ног. Остался лишь треугольник платья, руки и голова. Еще бант в волосах и улыбка. Я снова достаю из кармана ручку и пририсовываю у рта овал. Пишу там: «Нет, только не это! Мне кажется, что меня использовали!». Но у тетеньки такая тупая улыбка, что добавляю: «Ха-ха!»

Мы сидим за большим столом в конференц-зале, и каждый раз, когда кто-то смотрит в мою сторону, я думаю лишь о том, что свитер мне слишком велик и что утром я не вымыла голову. Два часа рассматриваем программы по базам данных, и тут возникает ощущение, что сердце бьется быстрее, чем нужно. Вдруг, откуда ни возьмись, накатывает внутренняя паника, чувство, что любой из присутствующих может внезапно напасть и нужно быть готовой бежать – достаточно заскрипеть моему креслу, как я уже на грани.

В обед, после того как нам, наконец, отвели кабинеты, я скрываюсь в своем. Залезаю под стол. Тут хорошо. Безопасно. Жевать сэндвич в своем маленьком мирке, пока все остальные тусуются в буфете, пытаясь перезнакомиться. Стандартное: «Так, где вы учились?», «А откуда родом?» и тому подобное. Хотя сегодня они наверняка уже обсуждают родственников, что и кому есть нельзя и любимые команды.

Меня, по правде, раздражает под столом лишь одно: я не могу нормально выпрямить спину. Выбор есть: наклониться вперед, сгорбившись под углом сорок пять градусов, или отклониться назад, облокотившись на стену. Но текстурная стена – с краской там слегка переборщили – цепляет сзади мою рубашку. Хотя это того стоит. Это место того стоит.

Я доедаю сэндвич с арахисовым маслом и фруктовым джемом, как вдруг раздается стук в дверь. Три уверенных удара. Может, и Карин, но, похоже, стучит парень. Я задерживаю дыхание. Дверь не заперта, можно войти и увидеть меня в таком положении. Перед тем как снова выдохнуть, считаю в уме до шестидесяти. Кто бы это ни был, он, должно быть, ушел, но снова нахлынуло чувство, которое я испытала в конференц-зале. Ненавижу его. У меня даже руки трясутся.

Остается еще двадцать минут обеденного перерыва, и я достаю из кармана ручку. На внутренней поверхности столешницы обозначаю точками пять камней Кайла. Соединяю каждую точку со всеми другими. И получаю результат: пентаграмму, вписанную в пятиугольник.

Все зачеркиваю.

Рисую три точки и соединяю их. Это просто. Треугольник. В топологии зовется 2‑симплекс, вроде основного прототипа двумерного пространства.

Рисую четыре точки, соединяю каждую со всеми остальными. Здесь разглядеть уже сложнее, но это тетраэдр, сплющенный в двумерное пространство. 3‑симплекс. Основной прототип трехмерного пространства. Представь: берем четыре треугольника и склеиваем ребрами вместе, конструируя замкнутую фигуру. Делаем фигуру плоской, и получается картинка, которую я только что нарисовала.

Пять точек, соединенных попарно таким же образом, образуют 4‑симплекс. Основной прототип четырехмерного пространства. Подсознательное Кайла просто гениально. Представь: берем пять тетраэдров и склеиваем все их грани вместе. Проделать такое в трехмерном пространстве невозможно, но если бы вышло, то получился бы 4‑симплекс. Проецируем этот 4‑симплекс в двумерное пространство, и вписанная пентаграмма готова.

* * *

Я вхожу в дверь на запах чеснока. Кайл на кухне сливает из макарон воду. Он приготовил ужин. Вкусный. Хотя готовить ненавидит. Если я ничего не сварю, питается сухими завтраками.

На холодильнике выстроился ряд коробок, в каждой по горстке просроченных хлопьев. Знаете, как бывает: и доедать остатки не хочется, и выбрасывать еду нехорошо.

– Ну, – говорит он, – как прошел третий день?

– Ты тут такую бурную деятельность развернул, – замечаю я.

– Давай, сядь, ну сядь. Еда почти готова, потом все мне расскажешь.

В центре обеденного стола – стеклянная ваза с красными розами. Запах как в цветочном магазине – букеты, упаковка, – и я вспоминаю, как работала в цветочном магазинчике своей бабушки, когда училась в школе. Первая работа. Еще до колледжа. Касаюсь нежных лепестков; один срываю. Сижу, потирая тонкий как бумага лепесток между большим и указательным пальцами, жду Кайла.

Он заходит с тарелками в руках, ставит одну напротив меня, а другую напротив соседнего стула. От еды поднимается пар. Кайл приглушает свет, улыбается мне. И снова волосы спадают на лицо Кайла. Тянусь и убираю выбившиеся пряди ему за уши. Он ждет, что я начну разговор. А я беру вилку, ковыряю гору макарон. Он секунду на меня смотрит, потом делает то же самое.

Я мимоходом сообщаю ему, что в своем сне он и вправду рисовал на песке четырехмерную фигуру. Не закончив есть, встаю из-за стола, снова включаю свет.

Кайл с отвисшей челюстью наблюдает за мной, наморщив лоб.

Достаю из стола в гостиной лист бумаги и вытаскиваю из кармана ручку. Сажусь обратно на свое место, отодвигаю тарелку, щелкаю ручкой и поднимаю на Кайла глаза.

Поджав губы, он ждет.

Провожу урок топологии. Показываю, как разглядеть сплющенные тетраэдры. Объясняю, что на самом деле пространство вокруг одного – это внутренняя часть других, и именно там пролегает четвертое измерение.

Он говорит, что знает. Во сне так все и было. И добавляет, что не рассказал мне все до конца.

* * *

Четвертый, и последний, день обучения подходит к концу, и от моей девушки на туалетной бумаге осталась лишь голова. Еще сверху бант и улыбка. Она висит вверх тормашками, и я переворачиваю ее как надо. Сегодня у нее новая реплика: «Видите, дамы? Вот что бывает, когда не умеете ставить границы!» Вытерев руки, я снова отматываю бумажное полотенце. В этот раз сворачиваю его конец уголком, как делают с туалетной бумагой в гостиницах.

Мой путь к выходу лежит мимо одной из огромных переговорных. Дверь открыта. Из огромного окна во всю стену открывается вид на город. В комнате никого нет, и я захожу – хочу оглядеться. Мы на одиннадцатом этаже, и видно все по ту сторону реки. Видно, как шоссе ведет к съезду с трассы, к моему дому.

Я вздрагиваю, услышав позади себя:

– В этой сфере трудно найти по-настоящему компетентных женщин.

Оборачиваюсь и вижу нашего инструктора. На расстоянии вытянутой руки. Должно быть, он принял меня за кого-то другого. По местным стандартам я, вероятно, наименее компетентный новый сотрудник.

– Простите. Не хотел вас пугать. – Он жестом показывает на окно. – Неплохой вид, правда?

Киваю и обхожу его, замечая:

– Отсюда видно мой дом.

– Да, отсюда многое видно.

Должно быть, он подходит еще ближе: на шее ощущается жар его влажного дыхания.

Теперь я боюсь повернуться. Может, разыгралось воображение. Может, он просто пытается заглянуть мне через плечо, увидеть, куда же я показывала. Не обращать внимания – выдумала или не выдумала, – и все пройдет… пройдет же?

Я не могу пошевелиться.

При каждом его выдохе чувствую горячее дыхание.

Пялюсь на реку. Смотрю, как на светофоре проезжают машины.

Дыхание обжигает мне шею.

Пошевелиться не могу.

– Думаю, завтра мы с вами увидимся, – говорит он.

Я умудряюсь кивнуть в ответ и понимаю, что никто больше не дышит мне в шею. Отсчитываю минуту и только потом снова поворачиваюсь.

* * *

Почти полночь, мы не можем заснуть. Кайл, свернувшись в кровати калачиком, демонстрирует мне спину, пряча свою обиду и эрекцию. Мы уже две недели не занимались любовью. Не трахались. Не совокуплялись. Без разницы, как называть.

Я сбрасываю одеяло, сажусь на край кровати. Кайл включает свет и говорит, что не понимает.

– Что он с тобой сделал, Джейн? Что сделал с тобой этот козел?

Так странно, когда Кайл называет меня по имени. Не знаю почему. Козел, о котором идет речь, – мой бывший – всегда говорил «милая». Раньше я считала такое обращение изюминкой, а теперь склоняюсь, что не была самой собой. Я была «милая».

– Извини. Все дело в работе. Я устала.

– Не надо врать, – реагирует он.

Я вздрагиваю при этих словах – подсознательная реакция – и выдаю себя с головой.

– Ты думаешь, я способен сделать тебе больно? – С таким выражением лица, что я снова вздрагиваю.

– Я серьезно. – Слышу его слова. – Поговори со мной.

– Ненавижу свою работу, – реагирую я.

– Но дело не в ней.

– Честно. Ненавижу ее. Жалею, что диссертацию так и не написала.

– Я тебе не рассказал, чем закончился вчерашний сон, – вздыхает Кайл.

– Рассказал. Ты нашел четвертое измерение, – напоминаю я. – Знаешь, а я ведь собиралась разрабатывать теорию размерности. А теперь, черт возьми, чтобы заработать на жизнь, забиваю в базы данных всякую фигню.

– Это еще не все, – перебивает он.

Я смотрю Кайлу в глаза.

– Прости. Прости, у тебя была тяжелая неделя, новая работа.

– За что извиняться? Твоей вины здесь нет.

– Знаю.

– Такое ощущение, что моя карьера уже закончилась. А мне ведь еще нет и тридцати. Не понимаю, что творится в моей жизни.

– Никто не понимает. Никто.

– Тогда в чем, в конце концов, смысл?

– А он так нужен?

– Ладно, расскажи, чем все закончилось в твоем сне.

Я устраиваюсь на кровати, поджав ноги, лицом к Кайлу. Он теперь сидит прямо, откинувшись на переднюю спинку кровати.

– Как я уже говорил, мне снилась ты. Но чтобы до тебя добраться, нужно было отыскать четвертое измерение.

Кайл смотрит на меня в упор.

Я стягиваю через голову футболку и швыряю ее в сторону.

– Дальше.

– Я нарисовал на песке эти линии, а потом проскользнул в какое-то другое место. И там была ты. Но… ты была лысая. Совсем без волос. И без одежды.

– Почему ты не уходишь? – задаю я вопрос. – Почему ты меня терпишь?

– Мне хочется. И знаешь, не думаю, что в жизни хотел чего-нибудь больше. А ты почему со мной, Джейн? Почему ты меня терпишь?

Я встаю на колени и стягиваю белье.

– Это что еще такое? – недоумевает Кайл.

Я и правда не понимаю, почему или как это происходит, но в груди снова появляется смятенное, тревожное чувство. Будто сейчас разрыдаюсь. Но я сдерживаюсь. Руки холодные, онемевшие. Губы трясутся, голос дрожит.

– Расскажи мне свой сон до конца.

Кайл хватает одеяла и накидывает их на мои плечи. Секунду поедает взглядом грудь, потом укутывает меня, скрывая ее от взора.

– У тебя в руке был нож. С огромным острым лезвием. Думаю, ты им отрезала волосы: их ты держала в другой руке. Ты вложила волосы мне в ладонь. Сказала: «Подержи пока» и сомкнула мои пальцы. Потом отошла, взобралась на скалу. Встала на плоскую вершину, развернулась и посмотрела на живот, потерла его пальцами. А нож держала в другой руке. Ты занесла лезвие, и я спросил, что ты делаешь. А ты ответила, что этому нужно положить конец и другого способа нет.

Я сбросила одеяло с плеч.

– Чему нужно положить конец?

Кайл уже не выглядит сонно и раздраженно. Он вытянулся в струну и больше не опирается на спинку кровати, а так пристально рассматривает мое лицо, что я могу бросить на него лишь мимолетный взгляд; на большее не хватает сил. Эти его зеленые глаза… это уже слишком.

– Я не смог вовремя до тебя добраться.

Протягивает руку и чертит линию от середины моего живота вниз.

– Ты вонзила нож в живот, разрезала себя пополам, и твои внутренности – твои кишки – взяли и вывалились на скалу.

– Я бы так никогда не поступила.

– Во сне так и было.

Мои глаза горят, и скоро веки настолько отяжелеют от слез, что не смогут их сдержать. Я втягиваю воздух, задерживаю дыхание и считаю до десяти. Медленно выдыхаю, но каждый выдох дрожит больше, чем предыдущий.

– Я отвернулся, – продолжал Кайл, – но ты приказала смотреть. Ты всегда хотела узнать, что же внутри.

Кайл рукой за подбородок разворачивает к себе мое лицо, избегать его взгляда уже не получается. И глаза. Их уголки тоже покраснели.

– Потом ты выронила нож и упала на землю. Словно скомканная бумажка.

Тони Либхард

Брачный зов[7]

Белки готовятся к зиме месяцами; собирают орехи и распихивают по тайникам в надежде, что припасов хватит до весны. К несчастью, порой они забывают, где запрятан ценный провиант. Изредка даже самые смышленые и трудолюбивые особи умирают от голода.

Все их усилия идут прахом.

Я сижу на экзамене по поведению животных и, раз за разом перечитывая последний вопрос, всей душой понимаю, что чувствуют несчастные грызуны перед смертью.

Две недели я штудировал конспекты, зубрил карточки и ходил на семинары. И все же один-единственный вопрос поставил меня в тупик. Вопрос, который оценивается в десять пунктов из ста. Десять процентов от общего балла за этот клятый экзамен. Пресловутая разница между «А» и «В», которая вполне может испортить мне средний балл и закрыть дорогу в ветеринарную академию.

«Опишите брачное поведение синежаберников».

На остальные вопросы я уже ответил. А теперь сижу и пялюсь на часы, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из ихтиологии. За полсеместра мы прошли тонны материала, но доктору Пенну приспичило выбрать тему, которой даже нет в презентациях. Смутно помню, как на одном занятии его занесло в постороннюю болтовню о синежаберниках.

По-моему, зря я не стал конспектировать эти разглагольствования. Когда экзаменатор называет себя «аквамен», странно не понимать, что как минимум один вопрос будет о подводном мире.

Правда, конспект меня бы тоже не спас. Вряд ли я прочел бы его накануне: времени едва хватало на основной материал, не говоря уж о бредовых измышлениях несостоявшегося ветеринара.

И зачем только я нашел этот чертов телефон?

* * *

Вчерашний день полностью расписан в моем ежедневнике. С восьми до десяти утра матанализ; с десяти до двенадцати курсовая; с двенадцати до тринадцати обед; с тринадцати до пятнадцати экология позвоночных животных; с пятнадцати до полуночи подготовка к роковому испытанию. Вечером перерыв на час – как президент Клуба будущих ветеринаров я выгуливаю собак из приюта «Общества защиты животных».

Почему-то занятие по экологии позвоночных закончилось раньше, и в моем графике появилось «окошко». Я побрел домой вздремнуть, засыпая на ходу. У факультета общественных наук откуда-то из живой изгороди послышалась музыка – искаженная, но узнаваемая запись песни «Кареглазка» Вана Моррисона.

Пытаясь понять, откуда идет звук, я заглянул под сосны. Вскоре музыка смолкла, но тут среди шишек блеснул розовый металлический корпус мобильника. Я взял его в руки, и сенсорный экран включился.

На заставке, в окружении анимированных сердечек, красовалась надпись «телефон Лекси».

У Лекси было восемь пропущенных звонков и двадцать новых сообщений.

Пока я пытался сообразить, как разблокировать экран, телефон завибрировал. От неожиданности я чуть не выпустил его из рук.

Снова «Кареглазка». И сообщение «Входящий звонок… Ванесса».

Я хотел отклонить вызов, но ошибся кнопкой и случайно ответил.

– О боже, – сказала незнакомая девушка. – Ну наконец-то! Что, так сильно вчера перебрала? Лекси?

– Это не Лекси, – сказал я.

– Прошу прощения. Я, наверное, ошиблась номером.

– Нет. Это телефон Лекси.

– Тогда дай ей трубку.

– К сожалению, не могу.

– Почему?

Я стал подробно объяснять, как шел домой после занятий, и вдруг услышал музыку, и так далее.

– Надо же, – сказала девушка.

– Если увидишь Лекси, попроси ее позвонить на свой номер, ладно? Тогда мы договоримся о встрече, и я отдам ей телефон.

– Конечно. – В трубке послышался щелчок зажигалки, потом долгий выдох. – А ты молоток. Возишься с чужим мобильником.

Прижав аппарат к уху, я зашагал домой.

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Да брось. – Ванесса снова шумно выдохнула. – Люди – такие сволочи.

– Не все.

– А знаешь, и голос у тебя секси.

В природе животные часто привлекают партнеров звуками. Птицы и насекомые сочиняют неповторимые мелодии, чтобы привлечь противоположный пол. Дельфины соблазняют друг друга голосами за много миль. Даже уродливая птица может найти себе пару, если красиво споет.

– Ты когда-нибудь летом слушала, как стрекочут сверчки?

Ванесса сделала длинную затяжку и рассмеялась.

– Да, а что?

– Тебе понравилось?

– Ну… в общем, да. Ничего так.

– А сверчка когда-нибудь видела?

В конце разговора я снова попросил ее связаться с Лекси.

* * *

Сегодня, после экзамена по поведению животных, я захожу в биологическую лабораторию и открываю конспект. Просматриваю по диагонали – ни слова о синежаберниках. Доктор Пенн выбрал самую пустяковую тему из всех возможных и оценил ее выше остальных.

Пролистав конспект еще пару раз, я бросаю эту бесполезную затею и переключаюсь на курсовую о роли запаха в спаривании. Теоретически любое животное способно привлечь партнера, даже не показываясь ему на глаза – при помощи специального запаха. Его создают натуральные ароматические вещества – феромоны.

Ученые давно задаются вопросом, существует ли аналогичное явление у людей. Хотя данная теория пока не имеет надежного фактического подтверждения, исследования показали, что стриптизерши в период овуляции зарабатывают больше других. Те, кто принимает таблетки, блокирующие овуляцию, получают значительно меньше. И неважно, какие они – толстые или тощие, страшненькие или красотки; от внешности ничего не зависит. Выходит, тут задействована невидимая химия? А если так, быть может, в мире, где красота ценится превыше всего, обоняние дает внешне заурядным людям шанс на личную жизнь?

Вчера вечером я сидел у себя в гостиной над учебником по поведению животных. На столе лежали конспекты; на феромоны и намека не было. Только из окна доносился запах дыма от барбекю.

Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, как волны, несущие на берег песчаную гальку. Вчера была чудесная погода, а я корпел над учебниками взаперти, пока вокруг все гуляли, пили и развлекались. Наслаждались свежим воздухом. Друг другом. Жизнью.

Я бросил взгляд на конспекты и посмотрел в окно. После каждого зачета или экзамена я обещаю себе, что начну выходить в люди. Увы, стоит закончиться одному экзамену, начинается подготовка к следующему.

Я делаю перерыв в работе и открываю ежедневник. С двенадцати до часа: сдать на отлично экзамен; с часа до двух курсовая; с двух до трех обед; с трех до четырех чтение электронной почты в Клубе будущих ветеринаров; с четырех до десяти подготовка к матанализу на понедельник.

Впрочем, вся эта зубрежка – пустая трата времени. Заниматься можно до бесконечности, и все равно тебе прилетит «крученый мяч», вроде тех синежаберников. Иногда я и сам не могу понять, ради чего так убиваюсь. И зачем меня вообще несет в эту ветеринарную академию? Это же дохлый номер. Ну почти дохлый.

* * *

Летом после второго курса я проходил практику в одном из лучших зоопарков страны. На моем попечении были все животные подряд, от летучих мышей до жирафов. Мне не заплатили ни цента, но это дело десятое; главное, я упивался каждой проведенной там секундой.

Больше всего мне нравилось ухаживать за трехлапой тигрицей по кличке Пегги. Она тогда как раз впервые родила двух детенышей – Фаззи и Бастера.

Тигрята беспрерывно носились друг за другом по всему загону. Иногда за ними ковыляла Пегги, опираясь на единственную переднюю лапу, как на костыль. Обычно детишки не упускали случая налететь с двух сторон и повалить маму на землю.

Спустя две недели они уже исполняли этот прием как по нотам: один делал подсечку у передней лапы, а второй прыгал маме на спину.

Хулиганы повторяли свой трюк до бесконечности, пока не падали от усталости. Спать они заваливались прямо на маму, прикрывая ее культю упитанными тушками. С такого ракурса Пегги ничем не отличалась от обычной тигрицы.

Пока тигрята спали, Пегги вылизывала их оранжево‑черные шубки и настороженно озиралась. Ее взгляд недвусмысленно говорил: в случае чего она будет защищать потомство любой ценой. Даже если придется отдать остальные лапы. Или жизнь. Я всегда с замиранием сердца наблюдал это чудо безусловной любви.

Чтобы снова и снова становиться его свидетелем, я и захотел стать ветеринаром.

И еще я втайне надеялся урвать себе частичку этой любви.

* * *

Большая черная стрелка часов в лекционном зале сегодня трудилась без устали. Тик-так. Тик-так. Сердце колотилось как ненормальное. Я полсотни раз набирал заголовок «Брачное поведение синежаберников» и снова стирал.

Вот до чего доводит хорошее воспитание. Весь вчерашний вечер вместо подготовки к экзамену я проработал личным секретарем.

Пока я пытался читать конспекты по поведению животных, мобильник Лекси не умолкал. Каждые пару минут новая мелодия. Не телефон, а портативный музыкальный автомат.

– «Одинокая»…

Входящий… Адриана.

«Девочки хотят повеселиться»…

Входящий… Мадлен.

«Я поцеловала девушку»…

Входящий… Эскаледа.

И каждая допытывалась:

«Лекси можно? Откуда у тебя ее телефон?»

А одна даже спросила: «Так как мне ее найти?»

Самое ужасное, что я был вынужден отвечать, ведь могла позвонить сама Лекси. И как заниматься в таких условиях? Невозможно учить материалы к экзамену, когда каждые две секунды разрывается телефон. Если бы я знал, сколько хлопот принесет мне этот мобильник, оставил бы его ржаветь в кустах.

Я уже хотел отключить телефон, пока не закончу готовиться, но потом передумал. Если бы я потерял мобильник, то не хотел бы, чтобы нашедший так поступал. Иногда приходится идти на жертвы ради всеобщего блага.

Летучая мышь – вампир – отрыгнет добытую кровь в рот больному собрату, который не в силах охотиться.

Беременная тигрица, попавшая в капкан, отгрызет себе лапу, чтобы спасти будущее потомство.

Унылый ботаник будет нажимать кнопку «ответить», разбазаривая драгоценные минуты, чтобы избалованная девица могла и дальше строчить свои эсэмэски. Все вопреки теории Дарвина.

Телефон Лекси снова завибрировал и заиграл «Невероятно». На экране высветилось: «Входящий… Мэдисон».

Я со вздохом снял трубку.

– Лекси? – спросила Мэдисон.

– Простите, – сказал я, – но Лекси не может подойти к телефону.

– Почему?

– Потому что она лежит связанная у меня в подвале.

Щелчок – и тишина.

* * *

После курсовой я иду по студгородку, уткнувшись в конспект по поведению животных. Нигде ни слова о синежаберниках. Группа ребят раздает какие-то рекламные бумажки. Я погружаюсь в раздел о половом диморфизме, но тут, словно колибри, почуявшая нектар, ко мне устремляется девушка с колечком в носу.

– Привет! Мы случайно не виделись в «Обществе защиты животных»?

– Ну… может быть.

– Да точно! – Она окидывает меня взглядом. – Ты все время собак выгуливаешь.

– И что?

– А то, что это круто.

Я не отрываюсь от конспекта.

– Это нормально.

Она отбрасывает непослушные светлые пряди со лба. Глаза у нее голубые, как яйца малиновки. Цвет глаз и волос – мечта любой девушки, и неважно, что оба признака рецессивные. Она протягивает мне рекламный проспект.

– У тебя уже наверняка есть планы на выходные, но если ты свободен…

– В выходные я просто нечеловечески занят, – вежливо отказываюсь я.

– Ну, если вдруг найдется время… – Она засовывает листик в мой конспект.

Я со вздохом читаю заголовок.

– «Друзья животных»? – Конечно, я о них слышал. Общество, которое борется за благополучие всех живых существ. – Я президент Клуба будущих ветеринаров. Почему я тебя не знаю?

Она продолжает совать приглашения в руки прохожим.

– Ну, мы как бы новенькие.

В проспекте рекламируется благотворительная дегустация в «Обществе защиты животных». Все собранные средства пойдут приюту, на закупку колпачков для когтей.

Я захлопываю конспект.

– Колпачки для когтей?

– Да, для кошек, чтобы мебель не царапали. Гуманная альтернатива удалению когтей.

– Я не знал, что удалять когти негуманно.

– Ты же президент Клуба будущих ветеринаров! Ты как никто должен знать. Это все равно что отрезать тебе кончики пальцев.

– Наверное, я просто никогда не задумывался.

– Я сама не задумывалась, пока не пошла ассистенткой в ветклинику.

Она берет новую пачку проспектов со столика поблизости.

– Если будешь вечером гулять с собаками, загляни к нам.

– Я бы с радостью, да мне нужно готовиться к матанализу.

Девушка касается пальцами губ.

– Сегодня же пятница.

– У матанализа нет выходных.

– Собственно, как и у защиты животных. – Она продолжает раздавать проспекты.

* * *

Когда с неба доносится райское щебетание, чаще всего это самцы птиц предупреждают конкурентов, чтобы держались подальше. Это моя девушка, чирик-чирик! Для меня всегда было загадкой, как могут такие дивные трели содержать угрозу. Но, кажется, проведя весь вчерашний вечер под аккомпанемент разнообразных мелодий, я начал постигать тайны природы.

Иногда зов лучше пропускать мимо ушей.

Иногда зов не предполагает ответа.

Представьте себе свежее весеннее утро. На траве поблескивают капли росы. Журчат ручьи. По лесу идет довольный жизнью дикий индюк, болтая кожаной складкой на шее. Неожиданно раздается призывный крик самки. Индюк бросается к ней, ответным курлыканьем сообщая, что готов к спариванию. Самка продолжает ворковать, самец движется навстречу, не в силах устоять перед соблазном. Повинуясь зову, он выходит на поляну и…

Ба-бах!

Его подстреливает охотник в камуфляже с манком в руке.

Природа – прекрасный учитель.

Телефон Лекси чирикнул. Очередное сообщение.

Я распахнул окно гостиной. Солнечный свет ворвался в комнату; на розовом металлическом корпусе мобильника заиграли лучи.

Ни одна душа не знает, что я нашел ее телефон. Если я выброшу его обратно, никто не заметит. Пусть с ним возится следующий наивный идиот.

К чертям альтруизм.

Я подскочил к столу и схватил телефон.

Не моя вина, что растяпа Лекси его посеяла. Кого волнует, найдет она свой дурацкий гаджет или нет? Пусть ее выручает другой кавалер.

Это естественный отбор, детка.

Я занес руку над головой и примерился швырнуть проклятую находку в окно, как вдруг… она завибрировала.

«Вечеринка в США» Майли Сайрус.

Входящий… Дестини.

Я сжимал в руке вибрирующий телефон, пялясь на экран. В глаза било солнце. Я сделал глубокий вдох, нажал «ответить» и пробормотал:

– Да?

– Кто это? – спросил стервозный девичий голос.

– Не знаю. А ты кто?

– Ты говоришь по моему телефону.

– Лекси?

– О господи, он знает мое имя!

На заднем плане раздался второй голос.

– Может, он тебя преследует.

– Ка-ашмар, – хором сказали девушки.

Я скрипнул зубами и стиснул телефон, пытаясь его раздавить. Дважды сделал вид, что швыряю его в окно.

– Откуда у тебя мой мобильник? – спросила Лекси. – Ты что, его спер?

– Если коротко… – Я потер лоб и снова глубоко вдохнул. – Я нашел его по дороге домой после занятий. Я хочу вернуть тебе телефон. Можем где-нибудь встретиться? У меня и без этого полно дел.

– Где ты его нашел?

– В кустах у здания факультета общественных наук.

– Боже! – воскликнула Лекси. – Наверное, я его уронила, когда возвращалась с пивной вечеринки и отскочила в кустики пописать.

– Понятно.

– Ладно, давай определимся, – сказала вторая девушка. – Ты нашел ее мобильник и хочешь его вернуть.

– Точно.

– О‑о, это так мило, – хором проворковали подруги.

– Куча парней и не почесалась бы ради незнакомой девушки, – сказала Лекси.

– Ага, – добавила ее подружка. – Парни почти все придурки.

– Неважно. – Я мерил шагами комнату. – Можем встретиться? Я хочу отдать телефон.

– Я сейчас иду в солярий, – сказала Лекси. – Давай потом.

Я заглянул в ежедневник.

– Не позднее, чем через час. Мне еще приютских собак выгуливать.

– О‑о, – разом умилились девушки. – Собачки.

Правда, у них получилось почти «кабачки».

Я отодвинул телефон от уха.

– Они такие лапочки, – пролепетала вторая девушка.

– Да, они лапочки, ути-пути и все такое, – сказал я. – Когда встречаемся?

– Я в солярий где-то на полчаса, – сказала Лекси. – А потом у меня тренировка. Давай через полчаса в спортзале.

– У меня жесткий график.

– Ну если я вдруг задержусь, на проходной работает мой приятель. Оставь телефон ему.

– Хорошо, подойдет.

– Тогда до скорого. И спасибо, что подобрал мобильник.

– Да ладно. – Я бросил взгляд на гору конспектов. – Ерунда.

Прежде чем попрощаться, Лекси сказала:

– А, еще одно.

– Да? – вздохнул я.

– Что ты там про меня насочинял? Типа я связанная у тебя в подвале?

* * *

В моем ежедневнике нет строчки «перечитать конспект по поведению животных и выяснить, проходили мы вообще синежаберников или нет». И тем не менее именно этим я занимаюсь весь вечер, вместо того чтобы учить матанализ.

Не сомневаюсь, что на экзамене доктор Пенн смаковал каждую минуту нашего замешательства – одна злорадная ухмылка чего стоит. «Аквамен» в выцветшем голубом свитере с эмблемой зоопарка Сан-Диего. Буквы на эмблеме потрескались от многочисленных стирок. На голове как будто гнездо стервятника, сплетенное из седых прядей. Доктор Пенн каждый день смотрит на учеников и видит свои несбывшиеся планы. Если он провалил экзамены в ветакадемию, это не повод вымещать злость на нас. Половина материалов на экзамене – бесполезная труха. Когда люди приводят собаку на кастрацию, неважно, отличает ли ветеринар зимнюю спячку от летаргии. На черта нам сдалось брачное поведение синежаберников?

Нет, ну правда!

Я не хочу стать таким же, как он, – пожилым занудой с белой полоской от кольца на загорелом безымянном пальце. Сегодня в моей гостиной не слышно трелей мобильника. За окном на покрывалах дремлют студентки, окутанные ласковыми лучами солнца. Вокруг сплошная благодать.

Я закрываю конспект, и оттуда выпадает красный листок бумаги. Крупный заголовок: «Пять аргументов против удаления когтей». Ниже рентгеновский снимок человеческой кисти с отделенными верхними фалангами. В самом низу – анонс благотворительной дегустации, организованной обществом «Друзья животных».

* * *

Вчера, дочитав последнюю порцию конспектов, я сделал парочку бутербродов с арахисовым маслом и джемом, чтобы сжевать по пути в студгородок. Неделю назад я записал лекцию по поведению животных на диктофон и сейчас слушал запись на полной громкости, кружа по стоянке в поисках свободного места.

Почти везде было занято. Наконец я обнаружил открытый паркомат, выскочил из машины и торопливо запихал в него монетки. У меня было пятнадцать минут на поиски Лекси.

Прежде чем закрыть машину, я пару раз пшикнул на себя одеколоном.

Ветер усиливался.

Я крепко сжал мобильник в руке и стал просматривать фотогалерею. С того момента, как мы поговорили с Лекси, мне до смерти хотелось определить ее внешность по голосу. Такова наша любопытная натура – идти навстречу манящему зову. Любой ценой. Если мы не выясним, кому принадлежит соблазнительный голос, то сойдем с ума. Будем мучиться до конца жизни.

Все мы дикие индюки в лесу.

Я листал фотографии на телефоне. В каждом кадре позировала одна и та же компания девушек. В центре всегда находилась брюнетка. На Хеллоуин она была в атласной сорочке с тигриным принтом, отороченной черным мехом. Сорочка липла к телу, как наэлектризованная. На ногах у брюнетки были черные кожаные сапоги до колен. Копну темных волос украшали пушистые тигриные уши с белыми пятнышками. И даже глаза жутковато светились желто-коричневым, как у дикой кошки.

* * *

Не успел я дойти до спортзала, как начал моросить дождь. В лицо полетели холодные капли. Когда я встречу Лекси, то непременно расскажу, сколько неудобств причинил мне ее дурацкий телефон.

Мысленно я приготовил целую речь: «Я прошагал через весь студгородок под ледяным дождем, чтобы отдать тебе мобильник. Мне нужно выгуливать собак ровно через тридцать минут, а поскольку я потратил драгоценное время на встречу с тобой, то останусь без ужина. Голова уже побаливает от гипогликемии. У меня жуткий недосып – часов сто. И я зря потратил пятьдесят центов, потому что место нашлось только на платной парковке».

Когда она предложит вознаграждение, я почувствую себя героем, рыцарем в сверкающих доспехах, и скажу: «Не надо, оставь себе. Ты ничего мне не должна, я просто сделал то, что положено».

Полное противоречие Дарвину.

Ее сердце растает, и она рассыплется в благодарностях.

Шагая по бетонной дорожке, я продолжал фантазировать. Может, она меня обнимет. А может, даст свой номер телефона. И когда-нибудь пригласит на вечеринку.

Я начну общаться с людьми и вести активный образ жизни.

Сделав глубокий вдох, я открыл дверь в спортзал. У входа не было ни одной девушки. Никого и близко похожего на персонажей фото на мобильнике Лекси, только парень за стойкой.

Зажав в руке телефон, я подошел к нему.

– Привет!

Парень оторвался от ноутбука.

– Привет! Чем я… могу помочь?

– Ты удивишься, но я принес телефон твоей подружки Лекси.

– Ух ты! – вытаращился он. – Точно, она о тебе предупреждала.

– Ну вот. – Я протянул ему мобильник. – Держи.

– Хорошо, я передам, – ухмыльнулся парень.

Отчасти я почувствовал облегчение, что избавился от проклятой находки. Но отчасти меня подмывало остаться тут и подождать Лекси. Увидеть ее вживую. Услышать хоть какую-то благодарность. Увы, меня ждали собаки, потом конспекты по поведению животных. И подготовка к матанализу на понедельник.

Как только заканчивается один экзамен, сразу начинается следующий.

Я вышел из спортзала и зашагал по тротуару. В голове звучал голос Лекси. Перед глазами мелькали фото из ее мобильника, яркие, как экзотические рыбки в аквариуме.

Капли дождя сверкали в свете фонарей. Обернувшись, я в последний раз бросил взгляд на окно зала.

Она была там.

Лекси, в черной тенниске с короткими рукавами и «тигровых» штанах. Каштановые волосы с белым мелированием, собранные в узел. Глаза с золотистым блеском.

Panthera tigris во плоти.

Парень за стойкой улыбнулся и вручил ей мобильник.

Лекси принялась скакать, визжа от радости, затем бросилась парню на шею, а тот обнял ее в ответ.

Они стали покачиваться, имитируя медленный танец, и, клянусь, на миг парень перехватил мой взгляд и ухмыльнулся.

* * *

Сидя в одиночестве у себя дома, я перечитываю проспект от «Друзей животных» и размышляю о вчерашнем вечере. Прямо там, под ледяным дождем, свет из спортзала проник в мой мозг и принес озарение.

И я вспомнил.

Последний вопрос на экзамене.

Тот самый, о брачном поведении синежаберников.

* * *

Чтобы отложить икру, рыбы, подобно птицам и рептилиям, строят гнезда.

Однако в подводном мире этим занимаются не самки, а самцы.

Например, в период нереста доминантный самец синежаберника готовит для будущей самки десятки гнезд.

Иногда даже сильнейшим приходится проплыть лишнюю милю, чтобы получить шанс размножиться.

Когда крупный доминантный синежаберник заканчивает копать лунки в песке, он занимает позицию по центру и охраняет территорию, прогоняя остальных самцов. Более мелкие и слабые особи вынуждены прятаться в водорослях и наблюдать за ритуалом, как неудачники, сидящие в сторонке на выпускном балу.

Доминантный самец защищает свои гнезда круглые сутки, и с появлением самки, готовой отложить икру, его усилия наконец вознаграждаются. Как только дело сделано, он гонит партнершу прочь и вновь принимается охранять территорию, беспрерывно махая хвостом, чтобы снабжать кислородом свежеоплодотворенные икринки.

Отвлечь его может только одно.

Новая самка, готовая к нересту.

Стоит синежабернику покинуть свое гнездо, как все его усилия идут прахом: более слабый самец выскакивает из укрытия и заново оплодотворяет икру.

Тот же выстрел из проезжающей машины, только в живой природе.

Таких самцов называют халявщиками.

* * *

В эту минуту, когда в гостиной стоит зловещая тишина – ни птичьего щебета, ни трезвона мобильника, – я могу дословно воспроизвести лекцию о брачном поведении синежаберников.

Вот только на экзамене я не написал в соответствующей графе ни слова.

Проспект «Друзей животных» краснеет поверх груды тетрадей, как пятно на брюшке черной вдовы. Я опускаю взгляд на часы. Дегустация вот-вот начнется. Я захлопываю книги, а следом и ежедневник. Впервые со дня экзамена смотрю на секундную стрелку, ощущая быстротечность времени, хватаю ключи и уверенно иду к двери.

Майкл де Вито-мл.

Мелоди[8]

От одного запаха Мелоди все волоски у меня на шее встают дыбом.

По ночам мы лежим вплотную друг к дружке. Живот к спине. Молочный шоколад в сахарной глазури. Тело Мелоди липнет к моему, и мой дружок встает, упираясь ей в бедра, такие гладкие и блестящие в ночном свете. Я вдыхаю исходящий от нее аромат ванили и коричневого сахара… Просто словами не передать! Мы прижимаемся друг к другу, ни на секунду не размыкая объятий.

Когда я впервые вдохнул чудесный запах Мелоди, она стояла на кассе в супермаркете «Шопрайт». Волосы цвета карамели рассыпаны по плечам, точно ревущий водопад. На футболке видны только буквы «оди» и «лит». Я стоял перед ней, словно конкурсант на шоу «Колесо фортуны»[9], тихонько щелкал пальцами рядом с ширинкой и пытался отгадать слово.

И тут она отбила очередному покупателю чек, взяла с кассы какой-то флакончик, спрыснула запястья и потерла ими шею.

Тогда-то я и прочел надпись на футболке:

«Мелоди рулит».

Дорожный знак, указывающий прямо на небеса! В воздухе запахло ванилью, как в отделе мороженого. На языке я ощутил сладкий вкус коричневого сахара.

Когда подошла моя очередь, единственное, что пришло мне в голову, – накупить этого спрея, чтобы завоевать Мелоди. Поэтому я не стал расплачиваться, а бросился назад – набрать столько флакончиков, сколько смогу унести. По дороге я чуть не сбил с ног свою соседку миссис Лаудер.

– Осторожнее! – вскрикнула она.

Но я мог только щелкать пальцами в такт имени Мелоди – что за имя! Так и хочется повторять его снова и снова.

В отделе, где расставлены всякие пахучие бутылочки, я сразу узнал ванильно-сахарный спрей по картинке на этикетке и сгреб в охапку восемь флаконов. До кассы я донес только шесть. Ох уж эти руки-крюки… Я свалил их в корзину, в которой уже лежало арахисовое масло «Питер Пэн», набор губок «Аякс» и журнал «Ворлд реслинг энтертейнмент».

Миссис Лаудер сохранила за мной место в очереди – словно место в раю! Так что я снова занял его и встал перед Мелоди. А она подняла на меня свои глазища цвета голубых «Скиттлз» и сказала:

– Здравствуйте!

А потом добавила:

– Этого вам хватит надолго.

Тут-то я и протянул ей три флакончика с ванильно-сахарным спреем. Я знал, что это мой шанс, поэтому заглянул в ее огромные глаза и прощелкал пальцами в такт словам: «Будь моей девушкой!»

Мелоди отвела взгляд, но флакончики взяла.

– Ой… спасибо! Увидимся позже.

Я аж пальцами прищелкнул: «Да!» Забрал покупки и пошел к выходу. Да, Мелоди, увидимся позже!

Когда я переходил дорогу, машины с визгом тормозили, а один шофер заорал:

– Придурок, етьтвою!

За спиной у меня миссис Лаудер кричала, чтобы я был осторожнее.

Дома, чтобы нескучно было ждать, когда наступит обещанное Мелоди «позже», я врубил группу «Джет», а сам встал перед зеркалом и начал шевелить губами, будто пою под фонограмму. Я громко топал в такт барабанному «та-та-та», горстями запихивая в рот «Скиттлз», пока язык у меня не сделался зеленым, как у Джорджа Стила по прозвищу Зверь[10].

Я зарычал на свое отражение в зеркале и высунул язык – совсем как Зверь.

Наконец «позже» наступило, и я понял, что должен – просто должен! – вернуться.

Она стояла одна и сбрызгивала овощи водой, чтобы не увяли.

Мелоди и ее белоснежная, как из рекламы «Колгейта», улыбка сказали мне: «Ты вернулся!» А потом Мелоди выпустила из спрея струю прямо в красные перцы: «Конеш-ш‑шно!»

Это «Конеш-ш‑шно» придало мне смелости. Я схватил в фруктовом ряду яблоко в карамели и упал на одно колено. Потом протянул яблоко Мелоди, и, представьте себе, она его приняла! Да с таким изяществом – ну вылитая Ванна Уайт![11]

Вот так Дуги с Мелоди стали парочкой.

Такая уж штука – любовь. Вдохновляет на то, чего сам от себя не ожидаешь. Ставит тебя на колени.

В общем, выхожу я из супермаркета «Шопрайт», а мне навстречу – миссис Лаудер, нагруженная покупками. Она увидела, как я лихо перемахиваю через столбики ограждения, и сказала, что ей требуется «грубая мужская сила». «Будь душкой, поднеси мне сумки до дома». Ну, после того как я завоевал сердце Мелоди, мне все было нипочем: я сгреб миссис Лаудер в охапку вместе с сумками и ринулся через улицу. Такая уж штука эта любовь! Делает человека сильнее. Всю дорогу живот у миссис Лаудер трясся, титьки подпрыгивали, а сама она вопила:

– Дуги, не надо! Дитя великовозрастное! Ты же убьешься!

Мистер и миссис Лаудер живут этажом ниже. Когда я к ним заглядываю, они всегда угощают меня сэндвичами с болонской колбасой «Оскар Майер» и даже наливают мне пива «Курс». У меня нет денег на компьютер, и они разрешают пользоваться своим, когда мне надо пошарить в интернете.

Есть один такой сайт, где можно найти все что угодно с надписью «Мелоди». Я тут же покупаю сразу три футболки: «Я и Мелоди», «100 % Мелоди» и «Собственность Мелоди». Как только заказ приходит по почте, миссис Лаудер помогает мне завернуть все три в оранжевую бумагу цвета «Скиттлз» со вкусом манго.

Когда я вручаю сверток Мелоди, она открывает рот от удивления: «О!»

«Сюрприз!» – громко щелкаю я пальцами.

Теперь по ночам мы оба надеваем эти футболки и ничего больше. Никаких трусов – так легче двигаться. Она обычно бывает в той, что с надписью «100 % Мелоди». Ее голая попка прижимается ко мне, как воздушный шар. Моя футболка, «Собственность Мелоди», покрыта засохшими пятнами – их оставляет мой дружок, которому Мелоди разрешает входить в себя. Когда я кончаю в нее, то стискиваю ее в объятиях со всей своей грубой мужской силы – так крепко, что жидкость сочится наружу.

Каждое утро я просыпаюсь под одну и ту же песню.

Я завязываю галстук перед зеркалом – правый конец через левый, потом в центр. Сопли не гоняю, потому что Мелоди спит. Наконец в два счета натягиваю коричневый пиджак.

Перед уходом я поворачиваюсь к Мелоди и выщелкиваю: «Ты – моя девушка!»

С порога я посылаю ей воздушный поцелуй, чтобы она знала: мы встретимся позже и вместе будем сбрызгивать овощи водой. Разумеется, я не забываю помахать мистеру Лаудеру, который сидит перед домом с газетой. Я щелкаю пальцами рядом с ширинкой в такт имени Мелоди и отправляюсь на другую сторону холма – работать.

В офисе вечно играет какая-то попсятина. Я сижу в тесном кресле, перебирая папки, и день тянется нескончаемо долго. Такая уж штука – любовь: даже час без Мелоди кажется целым днем!

Наконец менеджер, этот мистер Всезнайка, проверяет, что я там наработал.

– Дуги, в алфавите буква «Е» стоит перед «М», – говорит он, поправляет очки на крючковатом носу и продолжает просматривать папки. – Раньше ты таких ошибок не допускал. Придется все переделывать.

Когда я сажусь на место, штаны у меня на заду рвутся.

Все оборачиваются на треск, и я нарочно разрываю какую-то бумажку и стараюсь не гонять сопли.

И тут, представьте себе, по радио звучит группа «Джет»: «Ты станешь моей девушкой?»… Я начинаю раскачиваться взад-вперед, потому что это и есть моя утренняя мелодия. Поняли, в чем соль? Моя утренняя ме-ло-ди-я.

Менеджер хлопает в ладоши в такт музыке. Он достает телефон, нажимает кнопку и говорит:

– Привет, детка! Ну что, как моя девочка поживает?

Переделывая работу заново, я поглаживаю трубку телефона, который стоит у меня на столе.

Но миссис Лаудер говорит, что в разлуке любовь только крепче.

Потом менеджер манит меня пальцем.

– Готово?

Я утвердительно щелкаю пальцами, стуча коленками в такт музыке. Стою перед столом менеджера и притопываю на месте. На столе – фотография его девушки.

Он видит, что я на нее смотрю, и говорит:

– Красотка, да?

В ответ я только щелкаю пальцами – куда уж ей до моей Мелоди! Или до Ванны Уайт! – и тычу в фотографию пальцем.

У мистера Всезнайки неплохая реакция. Он ловит фотографию на лету и ставит на место, потом машет мне на дверь:

– Дуглас, на сегодня достаточно. Можешь идти.

Я выбегаю из офисного здания и так спешу на встречу с Мелоди, будто мои порванные брюки горят адским пламенем. Машины оглушительно гудят, словно сигнал на ринге, и я сам не слышу, как выщелкиваю: «Мелоди, Мелоди, Мелоди».

По другой стороне улицы идет миссис Лаудер.

– Осторожнее, Дуги! – кричит она мне.

Я машу ей рукой и вхожу в супермаркет. Моя девушка стоит рядом со складским помещением и разговаривает с другой девушкой, которая пытается под нее косить. Те, кто воображает себя кем-то другим, не настоящие, а просто подделки. Но добрые люди во всех видят только хорошее.

При виде меня Мелоди высоко вскидывает руки:

– Вот и ты!

Я опускаюсь на одно колено и широко развожу руки в стороны: «Вот и я».

Когда я начинаю вставать, девушка-подделка проносится мимо и заезжает мне локтем в грудь. Она отскакивает от меня, как Брайан Кендрик[12] от натянутых вокруг ринга веревок, но я быстро подхватываю ее, чтобы она не упала. Презрительно задрав носик, она говорит Мелоди:

– И чего ты в нем нашла?

Мелоди встает на цыпочки и дотрагивается до моего плеча. Я вспыхиваю так, что лицо у меня становится краснее клубничных «Скиттлз».

– Дуги – мой счастливый рыцарь в конфетных доспехах, – произносит она.

В ответ девушка-подделка обидно бросает:

– По-моему, он больше похож на сорокалетнюю лысеющую гориллу, которая все время ходит в одном и том же старом костюме.

Но Мелоди вкладывает свою маленькую ручку в мою большую ладонь, и мы вместе идем сбрызгивать овощи. Когда мы проходим мимо яблок в карамели, Мелоди хлопает в ладоши и спрашивает:

– Помнишь?

А я заверяю ее в верности и выщелкиваю: «Разве можно забыть такое?»

Мы вместе сбрызгиваем перцы и помидоры, а потом идем к выходу, всю дорогу держась за руки. Я подпрыгиваю и ногой нажимаю на кнопку, которая открывает дверь. Ох, ну и любит же Мелоди посмеяться!

На прощание она целует меня в лоб:

– Ну что, увидимся позже, да?

«Конечно!» – выщелкиваю я в ответ.

Переходя через дорогу, я широко улыбаюсь мистеру и миссис Лаудер. Машины сигналят как сумасшедшие, так что я даже перестаю гонять сопли.

Супермаркет «Шопрайт» хорошо виден из окна моей квартиры. Мелоди всем помогает укладывать покупки – каждую упаковывает в два пакета и никогда не положит отбеливатель «Клорокс» вместе с яйцами «Лэнд о‑лейкс».

Сегодня в гостях у Пэта[13] и Ванны особые конкурсанты – близнецы. Веселая компания. Мы вместе покупаем гласные, но как я ни стараюсь, они всегда отгадывают слово вперед.

К полуночи веки у меня становятся настолько неподъемными, что впору выступать в тяжелом весе. Мелоди прокрадывается в квартиру на цыпочках – боится разбудить своего игривого тигра. Подходит поцеловать меня на ночь, а я притворяюсь, что крепко сплю, а потом внезапно вскакиваю и обнимаю ее: «Попалась!» Мелоди всегда хватается за сердце, когда я так делаю.

Стоя перед висящим возле шкафа зеркалом, я помогаю Мелоди снять грязную рабочую одежду, затем поднимаю ей руки вверх и так и держу, пока она натягивает футболку с надписью «Мелоди рулит». Потом, от избытка «грубой мужской силы», я подхватываю Мелоди на руки и отношу в постель. Мы лежим спина к животу, тремся, сдавливаем, стонем. «Я люблю тебя, Мелоди», – выщелкиваю я.

Иногда я стискиваю ее так сильно, что она пукает.

Мы просто умираем со смеху, когда это случается.

А потом плачем, пока не заснем.

В субботу наша утренняя песня включается слишком скоро, потому что по субботам Мелоди уходит на работу раньше обычного. Я помогаю ей подняться с постели и делаю нам две большие кружки горячего шоколада «Нестле». Потом открываю перед Мелоди дверь и отдаю ей честь.

С нижнего этажа мистер Лаудер кричит мне:

– С добрым утром!

Я отдаю честь и ему.

Ближе к обеду я собираю несколько пакетиков «Скиттлз» – угостить Мелоди – и начинаю натягивать костюм.

Я выглядываю в окно – проверить, как дела у нее на работе. Небо настолько ярко-голубое, что у меня только один вопрос в голове: и за что мне посчастливилось влюбиться в Мелоди?

Но сегодня я вижу за окном такое, что задаю себе совсем другой вопрос. Мелоди сидит на капоте машины, стоящей на парковке. И она не одна. «Эй, Мелоди! – стучу я по стеклу. – Почему ты с другим?!» Она прижимается к нему. Обнимает. Целует в лоб.

Штаны одевать некогда. Я должен – просто должен! – добраться до супермаркета и отодрать мистера Шофера от моей Мелоди. Я бегу вниз по лестнице, сигая через две ступеньки, и чуть не сшибаю с ног мистера Лаудера.

– Дуги, где твои штаны? – Он хватает меня за руку. – Немедленно вернись!

Но я опрокидываю соседа на пол и перепрыгиваю через него.

Стеклянные двери разлетаются на миллион осколков. Мелоди оборачивается, видит, как я бегу к ней в одних трусах и рубашке, и выхватывает из кармана телефон.

Раздается визг тормозов, но машина все-таки врезается в меня. Я отскакиваю от ветрового стекла, сползаю по капоту, совсем как чемпион Томми Дример[14], и бегу дальше.

Все это время мистер Лаудер кричит у меня за спиной:

– Дуги, вернись!

Но моя цель – «Шопрайт». Когда я оказываюсь на месте, то даже не нахожу что сказать, поэтому просто сгребаю шофера-совратителя в охапку и швыряю его на землю.

– Перестань! – визжит Мелоди.

Но я хватаю этого грязного водилу за волосы, сжимаю руку в настоящий бойцовский кулак и трижды бью его в глаз. Потом я применяю прием под названием «двойной нельсон» – просовываю руки ему под мышки и давлю ладонями на затылок. Прямо как Джордж Стил по прозвищу Зверь.

Напоследок я плашмя падаю на него и трижды ударяю ладонями в тротуар.

Победа за мной – Мелоди снова моя!

Мистер Лаудер пытается меня оттащить, причитая:

– Нельзя так делать! Нельзя!

Я знаю, что победил, поэтому даю шоферу-лузеру подняться.

Тут откуда-то слышится завывание сирены, и прямо перед «Шопрайтом» тормозит полицейская машина. Из нее выходят двое копов.

Я отдаю им честь.

– Кто здесь Мелоди? – спрашивает один.

Я щелкаю пальцами и указываю на свою девушку.

Она вскидывает руки и визжит:

– Не подходи!

Потом поворачивается к полицейским:

– Дуги каждый день бродит по магазину в одном и том же коричневом костюме. Все время дарит мне подарки и ни слова не говорит. Агрессии он раньше не проявлял.

Когда мистер полицейский спрашивает, как меня зовут, я скрещиваю на груди руки.

Из-за спины у меня мистер Лаудер отвечает:

– Дуглас Лаудер.

Вечно он все портит!

– Наш Дуги и мухи не обидит, – добавляет он.

Тут мистер грязный водила со стоном произносит:

– Со мной все в порядке. Я даже в суд подавать не буду – только держите эту гориллу подальше от моей девушки.

Полицейские спрашивают у папы, где мы живем, и он указывает на многоэтажное здание на другой стороне улицы.

– Мы проводим вас до дома, – заявляет мистер полицейский с говорящей рацией. – Посмотрим, что да как. Заодно убедимся, что вы больше никого не покалечите. Ты ведь не против, Дуги?

Я утвердительно щелкаю пальцами.

По дороге мистер Лаудер объясняет, что мама старается не ограничивать мою свободу: они снимают для меня отдельную квартиру, а сами живут этажом ниже. Потом рассказывает, как я получил работу по специальной государственной программе.

– Один из нас всегда следит, чтобы с ним ничего не случилось. Может, Дуглас и не слишком сообразителен, зато у него такое любящее и доброе сердце, каких еще поискать.

Мы поднимаемся ко мне в квартиру.

– Присядь, Дуги, – говорит мистер полицейский.

Он пролистывает мои журналы по реслингу и достает из конфетницы несколько «Скиттлз». Пока коп пялится в окна и заглядывает за двери, я изображаю, что у меня столбняк. Потом он подходит к шкафу, и я начинаю стучать коленками.

Мистер полицейский за руку выводит Мелоди из шкафа. На ней по-прежнему футболка с надписью «100 % Мелоди» и больше ничего. Никаких трусов. Теперь я щелкаю пальцами в такт ее имени.

Папа опускает голову, будто молится, и бормочет:

– Ну, надо же было купить ему что-нибудь. А то он совокуплялся с подушками.

Мистер полицейский только качает головой и говорит в рацию:

– Ничего. Все чисто. Ну, или вроде того.

Потом берет Мелоди за палец, и она оседает на пол. Прежде чем уйти, он передает ее папе и произносит:

– Избавьтесь-ка лучше от этого.

Мистер Лаудер качает головой и тоже уходит, волоча за собой Мелоди. На прощание он говорит:

– Веди себя хорошо, Дуглас. Через час приходи обедать.

Дверь закрывается, и я остаюсь в квартире один. Я стягиваю пиджак и спрыскиваю запястья ванильно-сахарным спреем, потом тру ими шею.

Я включаю телевизор и кладу на колени подушку.

Время тянется очень медленно. Наконец начинается «Колесо фортуны», и я перестаю гонять сопли. Я не могу отгадать ни одного слова до самого бонусного раунда. Тогда я начинаю собираться, щелкая пальцами в такт словам: «Если любишь кого-то, отпусти его».

Тайлер Джонс

«Ф» – значит «фикция»[15]

Большую часть своей жизни я выдавал себя за другого человека. Правда, раньше мои жалкие потуги никого не интересовали.

Года три назад в Портленде я бродил по книжному магазину в поисках редкого издания «Поручителей» Теодора Ардена – подарочного, в кожаном переплете. В нескольких шагах от меня работник магазина наводил порядок на полках, расставляя брошенные посетителями книги. Я буквально кожей чувствовал, что он не сводит с меня глаз. Поначалу я оскорбился – уж не принял ли с меня за воришку? – но стоило мне посмотреть в его сторону, как он почти смущенно отвернулся. Я наклонил голову, читая заголовки на корешках, и боковым зрением снова уловил его пристальный взгляд – отнюдь не подозрительный, скорее ошеломленный и завороженный.

Я повернулся к работнику, и на этот раз он не отвел глаза. На мгновение повисла пауза: никто не хотел заговаривать первым.

Наконец он кашлянул и протянул мне книгу.

– Простите, сэр, не могли бы вы подписать?

Это было первое издание «Минорной тональности».

Я поставил подпись.

Эту подпись я тренировал двадцать лет и добился естественной небрежности, почти автоматизма. Так пишут только собственное имя. Работник магазина протянул мне ручку, и я уверенным почерком вывел: «Дон Свонстром». Получилась точная копия автографа на «Минорной тональности», которую я неделю назад видел на интернет-аукционе. Аукцион выиграл какой-то японец со ставкой в двадцать тысяч долларов.

Я вернул книгу; работник взял ее дрожащими руками.

– Поверить не могу, что это вы. Я прочел все ваши книги от корки до корки. Вы изменили мою жизнь: благодаря вам я захотел стать писателем.

Я улыбнулся и благодарно кивнул.

– Спасибо. Рад, что вам понравилось.

– Можно угостить вас в баре, если вы не очень заняты?

– Благодарю за приглашение, но мне пора. Буду признателен, если вы не выдадите моего присутствия, пока я не уйду.

* * *

Я увлекся сочинительством еще в старших классах и с тех пор написал восемь романов, сорок два рассказа, три сценария и одну-две пьесы. Ни страницы не было напечатано. От литературных агентов приходил отказ за отказом. Мои сюжеты критиковали как пресные и банальные. Стиль называли «бледным подражанием Дону Свонстрому». Меня обвиняли в плагиате, и, признаюсь, в ранних произведениях без него не обошлось. Я был одержим этим человеком – считал его гением, искуснейшим мастером пера, способным потягаться с самим Шекспиром.

Я ежегодно читал и перечитывал все, что написал Дон Свонстром, иногда в хронологическом порядке, а иногда – в зависимости от того, в какое время года мне впервые попало в руки конкретное произведение. Например, я читал «Сталь и стекло» зимой восемьдесят восьмого, сразу после публикации, и для меня книга навсегда останется зимней. Помню, как сидел на лыжной базе у большого окна с видом на склоны. Друзья увлеченно утюжили снежные склоны, а я сидел в кресле и листал страницу за страницей, неровно дыша и кусая ногти. Воображаемый мир поглотил меня с головой. Я не мог понять, откуда у автора – моего ровесника – столько зрелости и мудрости. В глубине души я завидовал ему и злился, что сам не в силах хотя бы приблизиться к уровню «Стали и стекла».

Летом тысяча девятьсот девяносто второго года я дважды подряд прочел «Бумажных тигров»: закончил, вернулся на первую страницу и начал заново, теперь уже конспектируя. Тому, кто никогда не переживал подобного, трудно описать этот судьбоносный миг, когда за чтением ты вдруг понимаешь, что автор заглянул тебе в душу и облек в слова все твои беспорядочные и противоречивые мысли. Казалось, Дон Свонстром – мой двойник, только более яркий и лучше осознающий свою суть.

В романах Свонстрома не было фабулы и линейной хронологии. Его книги содержали идеи, помещенные в узнаваемый, но слегка съехавший с катушек мир. Автора нередко критиковали за то, что его герои не испытывали нормальных человеческих чувств – именно за это я так ценил его творчество. Каждый человек в романе Свонстрома олицетворял философскую концепцию, способ обработки и восприятия информации. Его персонажи общались между собой заумными фразами, совершенно не раскрывающими их характер. Одной из центральных была тема тайных заговоров и махинаций, скрытых шестеренок, приводящих в движение современный мир.

Самой значимой для меня книгой стала «Выход здесь», отчасти из-за того, в какой момент жизни она попала мне в руки. Тогда я разводился второй раз; собственные дети отказывались при мне улыбаться и не замечали моего присутствия: видимо, их мать наговорила обо мне гадостей. Я работал в издательстве – писал аннотации, которые печатают на обороте книги, чтобы привлечь потенциального читателя. Работа была для меня полным унижением. Поначалу я рассчитывал, что она откроет мне двери в издательский мир, но вскоре узнал, что писателей вокруг пруд пруди, и у каждого припасен роман или два. Для меня было пыткой наблюдать, как мои коллеги публикуются и один за другим уходят из офиса на творческие вечера, где читают отрывки из своих романов о мажорах, падких на женщин и наркотики.

Моя жизнь неуклонно катилась под откос. Казалось, падение длится долго, как в замедленной съемке, но на самом деле оно заняло только пять месяцев.

Сначала в издательстве провели сокращение штатов из-за финансового кризиса и мою должность объявили ненужной. Я никак не мог найти новую работу, и жена решила, что больше не хочет со мной жить. Самое ужасное – я разучился писать: сколько ни пытался, не выходило ни строчки. Я все глубже утверждался в мысли о своей посредственности.

Некоторые убеждения особенно живучи; когда они все-таки испускают дух, тебя трясет и колотит, будто в груди бьется миллион бабочек. Это состояние похоже на смерть, на бесконечное падение. Как только все проходит, ты остаешься лицом к лицу со своей неприкрытой сущностью. Кому-то удается выйти из этого горнила обновленным, но большинство окончательно теряет веру в себя.

«Выход здесь» опубликовали во вторник, двадцать девятого января две тысячи восьмого года. Поначалу роман не вызвал у меня интереса: раньше я искал в книгах спасения от реальности, а теперь мне хватало крутых виражей в своей собственной жизни и воображаемые коллизии привлекали куда меньше. Но стоило прочесть первую главу, и я пропал. Я читал книгу с остервенением, жадно глотая и впитывая каждую строчку. Так некоторые читают Библию – в надежде постичь, кто они и в чем смысл жизни.

Судя по всему, творческий кризис настиг меня и Свонстрома одновременно, быть может, в один и тот же миг. Раньше он каждые два года, как часы, выдавал свежий роман. «Выход здесь» стал исключением; после него Свонстром умолк. Вероятно, он переживал острый творческий кризис, и этот факт всерьез меня беспокоил.

Когда твоя жизнь состоит из длинной череды поражений, ты готов ухватиться за любой шанс разорвать порочный круг и прекратить таскать свое измученное тело на опостылевшую работу. Такой шанс мне всегда давали книги Свонстрома. После каждого нового романа я год и одиннадцать месяцев жил ожиданием следующего.

Более того, книг мне было мало. Я хотел знать все об их авторе. Свонстром за всю жизнь не дал ни единого интервью, и я по крупицам вылавливал информацию о нем в газетах и журналах. После каждого нового романа в прессе выходили статьи, где развернуто разбирались идеи автора, скрытые в его насыщенном тексте. Однако сам писатель оставался в тени, вечно недосягаемый. Видите ли, Дон Свонстром был величайшим в литературе затворником. О нем практически ничего не было известно, кроме нескольких личных писем, проданных с аукциона по семьдесят пять тысяч долларов за каждое; и даже в этих письмах он оставался крайне сдержанным.

Достоянием публики была единственная фотография: случайный кадр времен учебы Свонстрома в выпускном классе, напечатанный в школьном альбоме. Примечательно, что на портретное фото для альбома Свонстром не снялся; на его месте красовались жирные буквы «Нет фото». Вот и все, что перепало поклонникам, – снимок, где улыбающийся Свонстром сидит на трибуне, вероятнее всего, на футбольном матче. Несмотря на отсутствие канонической красоты, в его лице была серьезность, которая угадывалась даже за улыбкой. Глаза глубоко посажены, зубы кривоваты. Ни намека на блестящий ум или неистощимый творческий дар.

Совершенно заурядная внешность.

Подобное отрешение от мира требует невероятной самоотдачи и целеустремленности. Я понимаю – исчезнуть на год или два, но не на двадцать пять. Для такого акта, в котором помимо личных мотивов содержится и некий политический жест, нужен почти религиозный фанатизм. Как у буддийских монахов, которые совершили самосожжение в Сайгоне. Это мощное, пугающее и вполне однозначное послание миру: наше общество непригодно для жизни, а значит, физическое тело надлежит либо отринуть, либо уничтожить.

* * *

Я вышел из магазина воодушевленный и направился прямиком домой, где стал внимательно изучать свое лицо перед зеркалом. Прежде я совершенно не замечал сходства с писателем, но ведь изнутри трудно ощутить, какими нас воспринимают окружающие. Я поднес фото из альбома к лицу и улыбнулся, копируя Свонстрома. От осознания, насколько мы близки внешне, мне стало не по себе.

Возможно, раньше сходство от меня ускользало, потому что я никогда не улыбался перед зеркалом. Я всегда видел там забитое ничтожество, а теперь возможность взглянуть на себя другими глазами открыла передо мной новые горизонты. Вдобавок я так старательно выстраивал образ Свонстрома у себя в мыслях, что не догадался поискать общие черты во внешности. Но когда я сравнивал свое отражение с его фотографией, то казалось, из зеркала на меня смотрит повзрослевший Дон Свонстром.

Иногда перед принятием решения ты словно стоишь на краю пропасти с парашютом за плечами. Разбиться тебе, скорее всего, не грозит, но за мгновение до прыжка ты как никогда ясно осознаешь, что назад дороги не будет. Именно так я себя чувствовал, когда в моей голове начал вырисовываться план. Я старался размеренно дышать, в надежде унять бешеное сердцебиение. Стоит мне шагнуть вперед, в открытое пространство, как земля под ногами исчезнет. Я буду оторван от прежней опоры, подвешен в воздухе, как марионетка без ниток, а внизу будет ждать неизведанное.

Мой план требовал немедленного и решительного воплощения. Я знал, что в конце меня ждет полное фиаско, но надеялся до того прожить другую жизнь – не идеальную, но все же лучшую, чем сейчас, своего рода жизнь после смерти меня нынешнего. Да, Икар упал на землю, когда слишком приблизился к солнцу, но то было славное падение. Только представьте себе эту картину – опаленные крылья, бессильно трепещущие в облаке искр и пепла за миг до начала долгого и фатального снижения. Пожалуй, мой последний полет обещал быть не менее грандиозным.

* * *

Инсценировать кражу со взломом не составило труда. У меня в доме был кабинет, куда я складывал все свои печатные материалы, личные и рабочие, – своего рода архив. Там хранились экземпляры всех книг, к которым я писал аннотацию (за двадцать лет их скопилось более четырехсот), а также мои рукописи, аккуратно упакованные в большие коробки. Плоды литературных трудов за всю жизнь – моя душа и моя суть, перенесенные на бумагу.

Все материалы были перечислены в моей страховке, и в случае их потери или кражи я мог подтвердить, что в кабинете действительно содержались тысячи и тысячи печатных страниц. Нигде не указывались конкретные названия, однако неоспоримые доказательства пропажи было легко предъявить.

Я с остервенением громил кабинет, не пропуская ни дюйма. Открывал каждый ящик и каждый шкафчик, вываливал содержимое на пол, сбрасывал со стены дипломы и рвал в клочья письма от телефонных и кабельных компаний. Наконец архив был полностью разорен. Я вынес все ценное, в основном рукописи и сценарии, в контейнер за городом, и заявил в полицию о взломе. Затем сделал еще три звонка – в страховую, в местную газету и в новости Шестого канала.

На следующий день первую страницу «Орегониана» украшал крупный заголовок: «Ограблен дом писателя. Знаменитый отшельник впервые нарушил обет молчания».

Спустя несколько часов мой дом был окружен телевизионными фургонами с тарелками на крышах, а лужайка опутана кабелями.

Пока операторы настраивали оборудование, загримированные корреспонденты репетировали текст. Хотя все действо происходило от меня в двух шагах, я предпочел наблюдать за ним по телевизору.

– Помимо своих романов, писатель-затворник Дон Свонстром знаменит тем, что тщательно оберегает свою личную жизнь от посторонних, – говорил человек в желтом дождевике с эмблемой Двенадцатого канала. – Все изменилось вчера вечером, после того как в дом писателя проник грабитель – судя по всему, сумасшедший поклонник, – и похитил труды автора за последние несколько лет, а также несколько неоконченных романов.

– Украдены все до единой записи, сделанные рукой автора, вплоть до обрывков бумаги. Все телефонные счета и конверты, на которых присутствовал его творческий псевдоним, – сообщала блондинка, безуспешно откидывающая волосы с лица. – При всей своей трагичности, утрата побудила Свонстрома нарушить многолетнее молчание. Он обратился к похитителю с просьбой вернуть его работы и сохранить его семье право на личную жизнь. О дальнейшем развитии событий слушайте в наших выпусках.

В жизни все преходяще; я знал, что буду оставаться в центре внимания прессы не дольше недели. Пока фальшивые декорации не развалились и правда не вышла наружу, нужно выжать из ситуации максимум. Я с тревогой ожидал реакции настоящего Свонстрома. Почему-то мне казалось, что он живет в бункере и кропает свои романы в полной тишине, вдали от хищных глаз. В том, что он не оставит мой демарш без ответа, я ни секунды не сомневался.

Ближе к вечеру, в разгаре третьего интервью, когда я в очередной раз объяснял, почему решился появиться на публике, и жаловался на душевнобольных поклонников, одержимых идеей отыскать кумира, мой адвокат Келли Дэвис шепнул мне на ухо, что Свонстром через литературного агента обвинил меня в мошенничестве.

Я предвидел этот шаг и ничуть не удивился, ведь в эпоху компьютеров, баз данных и электронных документов игра не могла продолжаться вечно. Однако сбор информации требует времени, а сделать сенсационное заявление можно за несколько секунд, мгновенно собрав толпы журналистов. Они ни за что не упустят горячую новость, даже откровенную фальшивку. Гораздо проще отозвать публикацию с извинениями, чем ждать весомых доказательств. Мир вращается с головокружительной скоростью, и для выживания все круглосуточные агентства новостей порой вынуждены распространять непроверенную информацию.

И репортеры, и я знали одно: даже если история с ограблением окажется уткой, у нее непременно будет продолжение. Аудитория захочет знать, что я за человек и почему выдавал себя за знаменитого писателя-мизантропа.

После каждого массового убийства в Америке во всех новостях неделю говорят только о жертвах, и только потом акцент смещается на преступника. Это естественная эволюция интереса публики. Только узнав истории погибших, мы задаемся вопросом, кто же лишил их жизни.

Около пяти вечера я сидел в фургоне Си-эн-эн. Пока ассистентка наносила на мое лицо грим, продюсер рассказывал о программе. На мне была старая спортивная куртка, фланелевая рубашка на пуговицах и темные очки из магазина подержанных вещей. Правда, я и без очков выглядел как типичный застенчивый гений – небритый и с красными глазами.

Интервью планировалось провести в гостиной; меня усадили у камина, напротив ведущего с непроницаемым лицом. Он коротко и вяло пожал мне руку, просматривая список вопросов. Ведущий явно в жизни не слышал о Доне Свонстроме, не говоря уже о том, чтобы читать его книги. Пользуясь случаем, я прикрыл глаза и погрузился в свою историю, в легенду, которую твердил себе изо дня в день, пока сам в нее не поверил. Когда продюсер начал обратный отсчет, в кресле сидел уже не я.

Там сидел Дон Свонстром.

Я вжился в роль, которую сам написал, в фикцию, которая стала для меня реальностью. Мои собственные воспоминания стерлись, уступив место событиям, которые я не переживал. Я мог описать дом, в котором жил как Свонстром, кабинет, в котором работал. Я интуитивно чувствовал рамки, в которых мог оставаться, избегая разоблачения. К моменту включения камеры я был во всеоружии.

На вопросы я отвечал без единой заминки, при этом умалчивая о некоторых фактах – в конце концов, интроверт я или нет?

Ведущий спросил, беспокоят ли меня обвинения в самозванстве, ведь высказавший их агент говорил от имени настоящего Свонстрома.

Я рассмеялся.

– Если он настоящий, то где он? Это всего лишь безликий голос. Быть может, поклонник, разочарованный, что я не совпал с образом, сложившимся у него в голове.

В самом конце я, глядя в камеру, обратился к грабителю, умоляя его вернуть похищенные рукописи. Я обещал, что подарю ему свое полное собрание сочинений, когда допишу все романы.

Спал я беспокойно; мне то и дело являлся Свонстром, укоризненно качал головой и, глядя в глаза, спрашивал, как я мог с ним так поступить. Проснулся я со словами: «Я думал, кто-кто, а ты меня точно поймешь».

С самого утра у меня разрывался телефон. Я попробовал не обращать внимания, но в конце концов снял трубку. Звонил Келли Дэвис.

– Нам срочно нужно поговорить.

Вскоре его «Мерседес» притормозил у меня под окнами. Бывший школьный спортсмен, Келли был похож на раздобревшего футболиста, который с трудом влез в дорогой костюм – правда, такой измятый и потрепанный, как будто его использовали вместо пижамы. По дороге к двери адвокат отмахивался от репортеров и отталкивал микрофоны, игнорируя шквал вопросов о своем клиенте.

Я впустил его и тут же запер дверь.

На заспанном лице Келли застыла сердитая гримаса.

– Ты видишь, что творится? Когда я согласился тебя представлять, то рассчитывал, что ты будешь со мной честен, что ты дашь мне всю информацию, важную для твоей защиты. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не лгал.

Я отвернулся.

– Ты отдаешь себе отчет, в какое положение меня поставил? Думаешь, если я адвокат, то у меня нет совести, одни амбиции? Это что, такой розыгрыш? Заявляю тебе, Дон: если так, то развлекайся без меня. Предлагаю обмен: ты говоришь мне правду, а я ухожу, не вызывая полицию.

Я махнул в сторону кухни.

– Кофе хочешь?

– Я серьезно, – сказал Келли. – За кражу личности тебя по головке не погладят.

Я выложил ему все без утайки – он имел право знать. Объяснил, как Свонстром утратил свой дар и как исчез осенью две тысячи седьмого. Я признался, что заварил эту кашу, чтобы подарить писателю новый сюжет, в котором он, судя по всему, отчаянно нуждается.

Келли сидел за столом, поддерживая голову руками, и судорожно вздыхал, как будто ему вот-вот перекроют кислород.

– Невероятно.

Я показал Келли фото Свонстрома и спросил, случалось ли ему быть принятым за собственного кумира, за человека, которого он боготворил. Он ответил, что нет. Я спросил, как бы он поступил на моем месте, если бы в нем узнали человека, с которым все безуспешно жаждут познакомиться. Кстати, в новостях передавали, что со дня моего появления на публике спрос на книги Свонстрома резко подскочил.

– Кому это выгодно, Свонстрому или мне? – спросил я. – Ему теперь незачем показываться на людях – я вызвал огонь на себя.

Адвокат заметил, что я же сам и спустил курок.

– Согласен, – сказал я, – и все-таки я заслонил Свонстрома собой.

Келли лежал на диване с мокрым полотенцем на лбу и размышлял, как быть дальше. Я наблюдал за суматохой под окнами.

– На тебя подали в суд. Кем бы ни был этот «безликий голос», он может оплатить адвокатов подороже меня.

– Какие доказательства он предъявил? Откуда нам знать, что он – настоящий Свонстром?

Келли сел и указал на меня пальцем.

– Если это Свонстром, ему не нужны доказательства; истина на его стороне. Он – тот человек, которым назвался. Истина как лев: в случае угрозы ее не нужно защищать – достаточно просто выпустить из клетки. А что предъявишь ты? Только ложь и домыслы. Думаю, ты все прекрасно понимаешь и понимал с самого начала. Просто хотел проверить, как далеко все зайдет и чего ты успеешь достичь до разоблачения.

– И чего же я достиг? – спросил я.

– Твое фото транслируют по всем каналам. Многие жизнь бы отдали, чтобы услышать свое имя из уст знаменитого ведущего или дать интервью крупной телекомпании. За последние два дня ты получил и то и другое – и не говори, что это пустяк. О тебе будут писать, пусть как о поклоннике-психопате, но тем не менее. А может, даже ты сам напишешь книгу, которая разойдется миллионным тиражом.

С этими словами в голове адвоката как будто что-то щелкнуло, и он бросил на меня взгляд, который я не берусь описать.

Мы проговорили с Келли ночь напролет, подливая в запотевшие бокалы виски и имбирное пиво. Мне удалось убедить его, что я вменяем и продумал все до мелочей.

– Ты все равно уже увяз по уши, – увещевал я. – Поздно выходить из игры, лучше досмотри ее до конца.

К рассвету я разбил в пух и прах все его контраргументы, и Келли принял мое безумное предложение. Выйдя через черный ход, он прошагал три квартала пешком и у ближайшей заправки вызвал такси на работу. Затем подал встречный иск против человека, называющего себя Доном Свонстромом.

* * *

Свонстром отказался предстать перед камерой, но согласился на телефонное интервью с Ларри Кингом, которое стало началом конца. Когда я услышал этот мягкий спокойный голос, чуть охрипший от многолетнего пристрастия к сигарам, то сразу понял, кому он принадлежит. Только обладатель этого голоса мог написать книги, перевернувшие мою жизнь и сформировавшие мое мировоззрение. Так звучал голос мудреца, пророка. Я был глубоко потрясен, когда Свонстром сказал Ларри, что жалеет меня. Что я, судя по всему, неблагополучен – дважды в разводе, не состоялся ни как отец, ни как писатель, переживаю тяжелый стресс, и меня не следует судить слишком строго. Он сказал, что сочувствует мне, но иск не отзовет.

Хотя в глубине души я понимал, что Свонстром настоящий, он все же не предоставил неопровержимых доказательств. Я провел еще несколько встреч с журналистами, где назвал передачу с Ларри Кингом «срежиссированным фарсом и эксплуатацией актерского таланта».

Свонстром нанес ответный удар в очередном телефонном интервью, где усталым и раздраженным тоном сообщил, что не намерен нарушать свое инкогнито ради разоблачения самозванца.

Я шел напролом, не скупясь на оскорбления. Да, я уже услышал голос кумира, но этого было мало. Я мечтал хоть раз увидеть его лицо – глаза, морщины, прическу, – чтобы проверить, усилилось ли со временем сходство между нами или, наоборот, уменьшилось.

Я удерживал позиции еще три дня, отражая все выпады Свонстрома еще более дерзкой ложью или встречными обвинениями. Он сокрушался, что человек, желающий оградить свою частную жизнь от посторонних, в современном мире технологий и электронных устройств обречен на неудачу.

– Просто покажи свое лицо по телевизору – пять секунд, не дольше, – сказал я очередному безучастному ведущему. – При этом ты ничего нового о себе не раскроешь. Пять секунд, и все. Если у тебя хватает наглости назвать меня лжецом, имей мужество чем-то подкрепить обвинения.

К несчастью, мое желание исполнилось уже на следующий день. По телевизору в прямом эфире показали медицинскую каталку, выехавшую из дверей скромного домика в Колорадо. Рядом утирала слезы какая-то женщина. Каталка была накрыта простыней, под которой угадывались очертания неподвижного тела.

Спустя несколько часов в эфире появилась фотография – черно-белый портрет, сделанный двумя годами ранее, с которого смотрел все тот же Свонстром, что и на школьном снимке, только старше и мудрее. Светлые глаза, сияющие на строгом лице, окружала сеть глубоких морщин. У меня подкосились колени. Сердце застучало, как будто я бежал стометровку на полной скорости. Между нами не было ни капли сходства. Я выглядел как постаревшая версия молодого Свонстрома, а он был самим собой.

Жена писателя Кэрол, тихая неприметная женщина, сообщила, что он умер от инфаркта, вызванного повышением давления и уровня холестерина.

– Его убил затяжной стресс, – со слезами сказала она. – Этот ужасный человек, причинивший нам столько зла, должен сидеть в тюрьме.

Она поклялась, что не успокоится, пока меня не найдут, и мне даже в голову не пришло усомниться в ее решимости.

В ту ночь я спал урывками, постоянно просыпаясь от навязчивого сна, в котором с неба сыпались миллионы горящих клочков бумаги.

На следующий день я включил новости и услышал свое имя.

Эрл Кертис Уиллард Третий – самозванец и аферист.

* * *

Проходя в наручниках к машине и жмурясь от вспышек фотоаппаратов, я попросил Келли Дэвиса забрать из контейнера мои рукописи и сжечь.

В его глазах отразилась смесь печали и облегчения, но он кивнул и сказал:

– Конечно.

Жаль, что я не мог присутствовать при сожжении. Погребальный костер догорел без меня.

Семь лет – немалый срок за попытку выдать себя за другого, но суд классифицировал ее как кражу личности с намерением нажиться на чужом имени. Я не оспаривал приговор, сочтя его вполне справедливым.

Спустя несколько месяцев в тюрьме нестрогого режима я получил письмо от известного литературного агента, который предлагал свои услуги, если я соберусь что-нибудь написать. Мои ранние работы были бледным подражанием уникальному стилю Свонстрома, но после его смерти кто-то должен продолжить начатое им. С уходом Свонстрома во вселенной возникла зияющая пустота, которую я намерен заполнить.

На закате дня твоя жизнь – не более чем сюжет. Если тебе не нравится развитие сюжета, измени его. Перепиши. Чтобы отредактировать фразу в тексте, сотри ее и сформулируй заново – пока не будешь удовлетворен результатом. Конечно, в реальности немного труднее, но принцип тот же. И главное, никому не позволяй ставить под сомнение правдивость твоей редактуры.

На сегодняшний день я заключил контракты на три романа и работаю над сценарием к фильму. Мой агент пророчит мне после публикации блестящее будущее. Я ежедневно получаю письма от людей, считающих меня мучеником, своего рода оступившимся героем.

Я поступил так, как поступил, и не отказываюсь от прошлого. Сегодня нелегко найти свою аудиторию – иногда нужно, чтобы она сама тебя нашла. Быть может, когда-нибудь люди будут читать мои книги не только из нездорового любопытства, но и ради смысла.

Быть может, мои книги вдохновят какого-нибудь одинокого юношу начать писать что-то свое. Больше всего на свете я жду того дня, когда покину это место и увижу корешок собственного романа на полке магазина, где впервые услышал вопрос: «Не могли бы вы подписать?»

Фил Джордан

Рассудок и солдат[16]

Плант вертел травинку в пальцах, покрытых коркой засохшей грязи.

Иногда мир позволяет мужчине проявить себя ценой собственного «я»: для Планта время и пространство растворились в мешанине цветов и теней, в воспоминаниях о джунглях, где он день за днем старался не подорваться, выжить и вернуться домой героем, а потом засыпал, как увечный ребенок. Это был его мир, поток, кружащее голову изобилие, от которого имелось лекарство.

С тех пор он растерял веру в справедливость и честь. Мужество, необходимое и на войне, и после нее, ссохлось, как чернослив, и отправилось на помойку. Играть с травинкой было приятней, чем обнимать жену и смотреть на улыбку сына.

Тем, кто уважительно шептался у него за спиной, не нужно было иных доказательств, что его, отвоевавшегося, следует оставить в покое. Однако в глазах Рауля, любопытного соседского мальчишки, ослабевший разум солдата имел притягательность, о которой Плант и не подозревал.

Он услышал, как жена отчитывает парнишку за то, что тот снова крутится возле ее бедного больного мужа. Однако Планта эти визиты не беспокоили. Сидя весь день на крыльце в шаге от скрипучего инвалидного кресла, в постоянной, сводящей с ума неподвижности, он испытывал даже некое подобие радости, когда мальчишка осторожно и неуклюже к нему приближался.

Странный, просительный взгляд: нетерпение и страх. Парнишка открыл рот, но ничего не сказал, а сел рядом с Плантом, и они стали вместе смотреть на улицу.

– Привет, Рауль, – произнес Плант.

– Здравствуйте, мистер Вандерлу.

У мальчика были толстые темные губы, но все остальное – кожа, ладони – некрасивого, бледного оттенка. Какая-то мягкая, бесхарактерная печаль сквозила в его движениях. А может, так казалось из-за пелены, через которую Плант смотрел на мир. О Рауле говорили: странный, впечатлительный, неуклюжий. Может, и так, но в те минуты, что они были вместе, парень казался не столько неуклюжим, сколько неправдоподобным. Весь, целиком: не такой как надо, неуютный, неочевидный – особенно в глазах человека, натренированного искать растяжки там, где их совсем не ждешь. Крупное тело, короткие ноги и руки, губы, которые жена Планта называла «негроидными», темные курчавые волосы до бровей, глубокий голос, выползающий изо рта, словно жук. Его черты притягивали и пугали, даже очень пугали – из-за холодного спокойствия в глазах. Поэтому не стоило удивляться, что Плант терпел визиты Рауля. Для него это было путешествием в тайну.

– Как поживаешь? – спросил Плант.

– Нормально.

– Пришел к Гордону?

– Нет, сэр.

– Мы не в армии, Рауль.

– Нет, Плант.

– Зачем тогда?

– Мне нужен совет.

– Насчет чего?

– Ну, – сказал Рауль, уставившись на травинку у Планта в руке, – я вам доверяю, поэтому и рассказываю.

– Да, – согласился Плант и протянул ему травинку. – Рассказывай. Я никуда не тороплюсь. – Он кивнул на пустоту вместо тяжелой, здоровой ноги.

(И, как бывало раз-другой за день с тех пор, как он начал тайком скармливать свои таблетки псу, настроение упало, будто яйцо на гранит. Когда такое случалось, он не мог этого объяснить, а когда проходило, вспоминать было невыносимо. Внутренности отвердели, и громче заявило о себе отсутствие: ноги, яиц – сразу двух, вот везунчик! – и кожи на заднице. Каким же грязным, диким, мерзким он был. И как всем было неловко – жене с ее неустанной заботой, сыну с его восхищением. Постоянное восхищение – как же, таким отцом можно гордиться. Вся страна ему благодарна. Не досчитался пары кусков, зато все благодарны ему до усрачки. А этот парень просит совета).

– И что за совет тебе нужен?

– Я вроде влюбился кое в кого. – Рауль наклонился к нему. – В девушку, само собой. Так ее люблю, что даже мутит.

– Мутит?

– Ага, в голове.

– Займись-ка лучше собой, подкачайся, в котелке наведи порядок. Для девочек будет время.

– Нет, сэр… Плант, вы не понимаете. Меня мутит. Физически.

– Физически.

– От любви.

– От любви. Ага.

– В горле комок стоит. В плохом смысле. Того и гляди стошнит.

– Кажется, будто готов выблевать все, что тебе в ней нравится, как отраву, да? Это пугает. Понимаю. – Плант прикрыл рот грязной рукой. – Но знаешь что? Нельзя… ну… нельзя… А что за девушка? – Он опустил руку и схватил себя за колено.

– Я не могу сказать.

– Неловко в таком признаваться.

– Я подумал, может, вы мне что подскажете.

– Насчет чего?

– Я хочу ее получить.

– «Получить»… Хорошее слово.

(Знаешь, хотел сказать Плант, когда я воевал с узкоглазыми и калечился за сраный клочок земли, который мне и домом-то не был, – да, тебе не нужно чувствовать себя дома, ни здесь, ни еще где; не нужно любить, совсем, совсем – нам было не до романтики, не до девушек. Но разряжаться-то надо. Да. Как будто бывает война без спермы, для равновесия. И знаешь, как мы обходились? Трахали, что придется. Снимали шлюх. Иногда не платили. Это если нам всем повезло и не было боев. А в джунглях шлюхи не водились. Там терпи до посинения, неделями, или в деревню иди: схватишь девчонку посимпатичней, приставишь нож к горлу и засадишь ей. Хорошо, когда кто-то живет через улицу. Хорошо влюбиться.)

– Знаешь, чему это учит тебя насчет романтики?

– Кого, меня? Что учит?

(И эти старые руки, совсем их засрал, пока рвал цветы и теребил траву, все в грязи, как тогда. Ты меня поймешь, потому что, когда не сможешь заполучить ее, охмурить девчонку, тогда сам захочешь пойти на войну. Туда, где будешь что-то собой представлять, да чего там, если пойдешь на войну, вся страна под тебя уляжется. А руки что тогда были грязные, что сейчас – разницы никакой. Вставляешь без нежностей. Бабам. Знаешь, что это было? Твоя мама сказала бы – «изнасилование» и тебе бы велела так говорить. А там это не проблема. Там вообще никаких проблем. Никаких важных вопросов. И все тебе усраться как благодарны – как же, отличная работа. А ты просто пацан, который запал на одноклассницу.)

– Знаешь, чему я там научился? – спросил Плант, обращаясь не столько к Раулю или к себе, сколько к пустоте. – Я кое-что узнал про любовь. Узнал, что любовь означает много чего. То есть много чего означает много чего. И кроме прочего, любовь – это когда ты можешь не убивать человека, которого трахаешь, даже если тебя много чего расстраивает.

– Я не понимаю. – Рауль поморщился, разорвал травинку и рассыпал клочки по грязи. – О чем вы?

– Сейчас объясню. Я не говорю, что надо брать их силой. – (Нет, но возможно, возможно, продолжает Плант, лучше взять что хочешь, и дело с концом. Он это вслух сказал? Парень вроде не слышал.) – Как тебе быть, говоришь? А мне? Не то чтобы я хотел вернуться. Ха! Знаешь, мне говорили избегать стресса. Избегать опасностей стресса. Это очень легко, когда у тебя, сука, забрали винтовку, но вот что важно – ее отдали кому-то еще, с двумя ногами и улыбкой, такой, знаешь, в стиле «Бог тебя любит». Вот как было. Чем мы были. Это там. А здесь все только и твердят, как тебе благодарны. Главное, не рассказывать, как все на самом деле. Хорошие манеры никто не отменял.

– Вы про Вьетнам?

– Поэтому… Я делал, что нужно. Честно тебе говорю. Иногда их надо очень грубо трахать, если хочешь быть мужиком, как старшие по званию. Долбишь, сука, пока яйца не набухнут, а сердце бьется, будто нож приставили к горлу не кому-то, а тебе. А они что, по-другому? Нет. Там, наверху, не все были такие. Только те, которые говорили, что ты плохо воюешь. Надо усерднее. От тебя зависят друзья и ты сам. Верно?

– Что…

– Не хочешь быть мужчиной? А как еще? Все хотят, чтобы ты был сильным. Как им откажешь?

Рауль, опешив:

– Мне уйти?

– Нет, останься. – (И послушай меня. Никто не слушает. Я что, под себя хожу? Я не инвалид.) – Видишь каталку? – Он махнул куда-то за спину. – Это я. Я так передвигаюсь. Знаешь, зачем тебе любовь? Нужно ее найти, пока руки-ноги при тебе, найти, чтобы потом притвориться целым, и красивая заботливая жена будет тебя обнимать и возить, будто ты самый важный на свете калека. Подкати сюда кресло. Быстро!

Рауль разложил кресло, толкнул его к краю крыльца и встал рядом с Плантом.

– Что теперь?

– Теперь, – сказал Плант, – пни это дерьмо. Давай, не бойся.

– Зачем?

Однако солдат его не слушал. Это было так очевидно – толкнуть каталку. Толкнуть и смотреть, как она полетит. Вреда никому не будет, и ты сразу поймешь, о чем я говорю. Только что было ясно и вдруг перестало. Смысл ускользнул.

– Черт с ним, Рауль. Иди сюда.

Рауль сел и уставился на него.

– Слушай. Если хочешь девушку, будь готов ей что-то отдать.

– Например?

– Что-нибудь. Не материальное. Это работает, но только на время. Надо, чтобы все были в плюсе. Старайся, чтобы все оставались в плюсе. Иначе она на тебя обидится. Не доводи до этого. Ты знаешь мою, ну, маму Гордона. Она на меня обиделась, и я ничего не могу поделать. Плюса не получилось. То есть однажды я завоевал ее сердце, и было отлично. Она стала моей, и я сделал ее счастливой. А потом пошел на войну с макаками, потому что верил: это правильно. Понимаешь? Пойти убивать людей – в моей голове это было правильно, и оно в самом деле так было. Как еще сдержать макак? А себя как сдержать? Как содержать семью, если не умеешь охотиться? И людишки там, они вообще ни при чем; главное – здесь. Агрессия, она во мне. В нас. В детях. Вроде тебя. Ты бы стал хорошим солдатом, ты все держишь в себе. Люди над тобой смеются, и ты хочешь показать, что не сдаешься. Вот и я. Возвращаюсь без ноги к моей красивой, заботливой жене и не могу ее удовлетворить ни в каком смысле, и она на меня обижается. Она нетерпеливая, даже когда терпит. Ненавидит меня, потому что приходится меня любить. Понимаешь? Все вокруг говорят, как здорово, когда у тебя на крыльце сидит герой. Человек, который превзошел себя. Но я только и делаю, что болтаю, жалуюсь на политиков да в штаны мочусь. Гордон меня боится. И в плюсе никто не остался, да?

– Да.

– Займись собой. Пусть людей привлекают твои поступки, принципы, которыми ты дорожишь, цели, которые себе ставишь. Тогда уже попробуешь с женщиной. Не жди, что она тебя полюбит только потому, что ты ее любишь. Такое бывает, если женщина слабая. А они, сука, слабые, прямо как мы. И не думай, никто не побежит тебя спасать. Но если хочешь найти стоящую, ищи такую, до кого нужно себя дотягивать. Старайся, работай над собой, пока молодой, потому что с годами от привычек труднее избавиться. Срань! Когда наведешь в котелке порядок, они толпой повалят. Честно тебе говорю. Веришь?

Рауль смотрел на землю.

– Нет. А вы мне поможете? Расскажете, как туда попасть?

– Ошибайся. Ошибайся на каждом шагу. Учись на ошибках. – (Не заходи в глушь. В городе, в океане, на поле боя. Не бери с собой нож. Иди в деревню безоружным. Потому что однажды какая-нибудь девка попробует получить удовольствие, когда ты ее долбишь – ха-ха! да, такое бывает, я видел, – приставишь нож, отымеешь ее и так себя возненавидишь, что захочешь, чтобы она тебе горло вскрыла. «Режь! Давай. Вырежи мне сердце. Ну, чего ждешь? Отомсти!» Ты готов, готов протянуть ей нож. Если она тебя ненавидит, почему не дать ей тебя убить? Но ты ведь хочешь победить. Ты видел, как она вырывалась и как тебе было херово, и хочешь только, чтобы ей было хуже. Это не на войне в тебе открывается все плохое. Это везде, где никто не знает, на что ты способен).

Перед ним был уже не Рауль, а что-то другое, кто-то другой, незнакомый: жирный, тупой, бледнеющий с каждой секундой. Бесформенный сгусток. Нет, только не это, только не снова! Молотом обрушиться на себя. Он забыл, где находится, и все вокруг – поля, дороги, это жалкое место, которое называется домом, – забыло его. Солнце стало ярче; все замерло, похолодело, засияло. Он с трудом разобрал доносящиеся от сгустка слова.

– Мистер Вандерлу?

Да, его имя. Вспышка света говорит с ним. Солнце. Он перестал быть собой, сбросил маски – мужа, отца, наставника, солдата. Главное послание жизни прозвучало на языке, которого он не знал. В одно мгновение величие мира обернулось шуткой, невинность молодости – корыстной ложью. Он понял, что сгусток перед ним жаждет лишь одного – своего дьявольского удовольствия. Не совета, не дружбы. На Планта Вандерлу, героя, ему плевать. Незнакомец на коротких ножках явился над ним посмеяться.

– Рауль, какого черта?

– Что, в чем дело?

– Какого черта?

Но опять завыли сирены, опять огонь пулеметов, земля превращается в грязь и кровь, джунгли… Возьми себя в руки, возьми себя в руки!

– Приведи мою жену. – Он постучал пальцами по виску и посмотрел на бесформенный сгусток, щурясь от света, почти готовый взмолиться. – Приведи мою жену.

Рауль, подумав, сказал:

– Она у нас дома. С мамой.

– Срань, – пробормотал Плант. – У меня галлюцинация. Это не по правде, я… Я знаю. Если хочешь помочь. Чего-то нет. Тебя здесь нет, совсем.

– Что?

– Сукин ты сын, – сказал Плант. – Со своими девками. Повзрослей. Похудей и не долби людям мозги. Понял? Не долбись с ними. Не долбись!

– Простите, – попятился сгусток. – Что… Я не понимаю.

– Я тоже. – Он плакал. – Я тоже. Иногда так бывает, это… Я знаю, у меня галлюцинация. Я не спятил. Комок симптомов. Врач поможет, правда? Понимаешь? Лекарства не нужны, в жопу лекарства. Это моя правда, я прав! Понимаешь ты? Это я. Неудачник сраный. Я… Господи, Рауль, приведи мою жену. – (Я его убью. Убью. Он умрет. Он умрет.) – Нет, иди сюда. Иди сюда.

Сгусток осторожно придвинулся и опустился на колени. Он умрет.

– Знаешь, что бы я сделал на месте твоего отца?

– Я вообще-то не знаю, кто мой…

– На месте твоего отца, – сказал Плант, сжимая пальцы на шее, – я бы сгорел от стыда. – Он давил все глубже, чувствуя бульканье в горле. – Мне было бы усраться как стыдно. Уже стыдно. Из-за таких ушлепков, как ты, все и случается. Таких, как мы, мы тут заодно. Из-за нас все идет в жопу, и мне за тебя стыдно.

Сгусток сопротивлялся. Он вцепился Планту в плечи, толкался, мерзко хрипел, пытался сглотнуть, втянуть в себя воздух.

Плант знал, что именно он убивает. Пустоту, которая притворялась кем-то. Пустоту, надевшую маску. А под ней ничего не было. Его пальцы давили на шею, сжимались и дрожали от восторга, которому он раньше не давал воли. Где мой нож? Сука, я тебе горло вскрою, ты доигрался. Ты никто, травинка, я тебя буду крошить, пока таких, как мы, на свете не останется.

Крик со всех сторон. Кто-то вцепился в спину, ударил по лицу.

Плант усилил хватку, и лицо мальчишки потемнело – красивый багровый оттенок, толстые губы.

Голос его сына зазвенел от соседского дома, глубокий пустой голос Гордона, в кои-то веки пронизанный настоящим чувством:

– Пап? В чем дело? Пап?

– Господи, – сказал Плант, уставившись в пустое лицо Рауля. Потом поднял глаза и увидел, как сын, другой сгусток, приблизился, отбросил очки и схватил его за руку.

– Ты что делаешь?

– Парень. – Плант поглядел вниз. – Рауль.

– Что ты наделал?! – закричал Гордон Вандерлу.

– Плант? – Женский голос.

– Мам! – Голос мальчика. – Что это?

Плант почувствовал удар по лицу, но слабо, онемело: он все фиксировал – ход событий, распутывающийся клубок рассудка, – но не понимал, что это значит; его жена стояла на коленях над Раулем, держала его голову, гладила волосы; Гордон со смесью ужаса и растерянности (или восторга?) уставился на отца, который через несколько мгновений осмыслит, что сделал или не сделал, и вернется к своему обычному состоянию.

Сорви еще травы.

Ричард Леммер

Ингредиенты[17]

Медсестра чуть не шлепается на задницу. Она бежит по больничному коридору, не замечая желтой таблички с надписью: «Осторожно: скользкий пол!» Начинает катиться, как по льду, но вовремя хватается за оконную раму. На этот раз обошлось без жертв.

Растерянный, убитый горем мужчина провожает медсестру взглядом, потом садится на пластмассовую скамейку и берет левую руку Моррис в свою правую.

– Почему… почему ты не рассказала мне раньше? Это случилось тогда же, когда ты получила шрамы?

Он вздыхает, трет поросший щетиной подбородок и наконец спрашивает:

– Как это случилось?

Глаза у него влажные. Не потому, что он расстроен. Просто он перестает моргать, если говорит о чем-то серьезном, – это сознательное решение.

Когда любишь кого-то, кажется, что знаешь все его грязные секреты: сколько фтора содержится у него в воде, сколько цианида в яблочных семечках, сколько жиров в обедах «Хэппи мил». Кажется, что знаешь обо всех его отметинках и трещинках – о гемофилии, кривых зубах, аллергиях.

Он сжимает левую руку Моррис. Ему так хотелось иметь детей. Своих детей.

Хотелось одевать их в хлопчатобумажные джемперы, произведенные этичными методами, девочек – в голубые, мальчиков – в розовые, каждым джемпером нанося удар по гендерным стереотипам. Кормить их детским питанием из экологически чистой картошки и морковки местного выращивания. Покупать традиционные игрушки, которые в достойных условиях и за достойную плату мастерят умельцы из стран третьего мира.

Теперь ему хочется одного – услышать историю, давным-давно похороненную и забытую.

* * *

В тишине закрытого супермаркета скучающая кассирша в форме направляется к отделу «Кухни народов мира» со все еще холодным поддоном в руках, на котором штабелями лежат куриные сате. Целая груда куриных сате.

До финального матча Кубка Европы они пользовались спросом. Как и креветки из болот Бангладеш, где их за гроши разводят полуголые работники. Гамбургеры, производимые на месте вырубленных лесов Амазонии, вообще расходились как горячие пирожки. Лагер, который везут по бесконечным дорогам Европы дальнобойщики, тоже пользовался спросом, но с лагером так всегда.

За грудой куриных сате лица девушки не видно – только слышен глубокий голос с размеренными интонациями северной Англии:

– Я думала, он меня стукнет.

Все только покупают, покупают и покупают. Никто даже не задумывается, сколько людей по всему миру гнут спину ради того, чтобы один довольный покупатель смог пригласить друзей на барбекю. Проходит дождь, проносится буря, зародившаяся на высоте тысячи футов над Атлантическим океаном, – и урожай уничтожен. Все труды насмарку.

А некоторые покупают, покупают, покупают и не задумываются даже о тех людях, которые обслуживают их на кассе.

– Я ему объясняю: «Извините, сэр, без чека мы не можем вернуть вам деньги. Такова политика магазина». Но он же не слушает! У него же дерьмо вместо мозгов. Талдычит мне одно и то же. Еще и права покупателей приплел, придурок!

Джен исчезает в глубине ряда с мясными изделиями. Четыре девушки, раскладывающие товары в отделе «Кухни народов мира», смеются. Все они отлично ее понимают.

Джен возвращается, прислоняется к полке с макаронными изделиями и говорит:

– Иногда так и хочется плюнуть на эти их луковые колечки в кляре!

По другую сторону полок, в отделе «Здоровое питание», кто-то произносит:

– Кстати о «плюнуть»…

Потом тот же бестелесный голос, сочащийся сквозь пачки с разными видами сахара из дальних-дальних стран, добавляет:

– Подождите секунду.

Сахар – товар первой необходимости. Он всегда хорошо продается. Сахар из Фиджи, Маврикия и Свазиленда, где работники на плантациях не получают почти ничего, зато король, владелец Королевской сахарной корпорации Свазиленда, может подарить по новенькому «БМВ» каждой из своих десяти жен.

Пачка свазилендского сахара продолжает:

– Девчонки, сейчас я вам такое расскажу…

И эта пачка сахара, этот бестелесный голос, принадлежащий Аните, рассказывает им об игре.

Анитина сестра Маргарита тоже работает в супермаркете «Сейфвей», только в соседнем городке, Стейнсе-на-Темзе. Тамошние кассирши играют в игру под названием «Товародвижение», о которой узнали от подруги чьей-то подруги. Каждая из играющих вносит десять фунтов, а победительница получает все деньги.

Условия следующие: нужно проходить целый день, нося в себе заранее выбранный предмет – так, как может только женщина. Если сдаешься, то возвращаешь предмет на место – на ту самую полку, откуда взяла.

– Даже не верится, – говорит Джен.

– А я, например, и не верю, – подает голос кто-то из-за полки с макаронными изделиями.

– Чушь, чушь и еще раз чушь, – подытоживает светловолосая девушка, прежде чем уйти.

И тут, к всеобщему удивлению, облаченное в форму женское тело, раскладывающее итальянские спагетти, произносит:

– А знаете что… Пятьдесят фунтов мне бы не помешали…

Потом появляется супервайзер, и все замолкают.

* * *

Тело, раскладывающее спагетти, принадлежит молоденькой дурочке, которая настаивает, чтобы ее называли Моррис. Большинство удивляется, почему у нее мужское имя. Мамин бойфренд Колин, этот дебил, думает, будто она фанатка Моррисси[18], хотя на самом деле она назвала себя так в честь Уильяма Морриса, мыслителя и социалиста XIX века. По-настоящему ее зовут Кэролайн. Но Кэролайн достойна более яркого имени, ведь она настолько бескомпромиссна, что считает и Леннона, и Ленина отступниками.

Этот доморощенный революционер, этот Махатма Ганди местного пошиба, красящий губы черной помадой, вечно проповедует:

– А вы знаете, что компании, производящие так называемый этичный кофе, платят работникам из африканского народа джагга всего на двадцать пенсов в день больше, чем их «неэтичные» конкуренты?

Эта кассирша-нонконформист борется с корпоративной системой, оставляя надписи на стенах туалета.

Через неделю после разговора об игре Моррис стоит за прилавком службы поддержки. Объясняет женщине средних лет, что акция «три по цене двух» не распространяется на малину – только на клубнику. Клубнику, которую гастарбайтеры собирают за гроши в огромных теплицах, рассеянных по всей Англии. Летом клубника всегда пользуется спросом.

Моррис вызывает по внутреннему радио:

– Супервайзер в службу поддержки. Супервайзер в службу поддержки.

Позади сбитой с толку покупательницы стоит Маргарита. Наконец покупательница уходит вслед за супервайзером, бормоча себе под нос, что ноги ее больше не будет в этом магазине.

Маргарита, крашеная блондинка с толстенными кольцами в ушах, пришла передать Аните деньги, но нигде не может ее найти.

Моррис говорит, что присмотрит за деньгами, хотя и не должна бы.

Когда Маргарита разжимает руку и на прилавок падает пачка свернутых в трубочку купюр, наш доморощенный революционер спрашивает ее об игре.

Маргарита улыбается:

– А что, вы с девчонками тоже хотите сыграть?

– Это же вранье, да? Не может быть правдой. Ты просто подшутила над Анитой. Старшая сестра разыгрывает младшую.

– Чистая правда, – отвечает Маргарита, заправляя волосы за уши. – Последнюю игру выиграла я. Четыре часа с мини-сате из курицы.

– Да ну!

– Ну да.

Маргарита узнала об игре от подруги своей подруги. В разных магазинах она называется по-разному.

«Внутренние поставки».

«Складирование».

«Расфасовка».

Облокотившись на прилавок и облизывая розовые губы, Маргарита объясняет, что почти во всех учреждениях существует нечто подобное. В универмагах продавцы-мужчины на спор кончают на одежду, хранящуюся на складе. В ресторанах повара пережевывают пищу, прежде чем официант подает ее на стол ничего не подозревающему клиенту. В парикмахерских в бутылках со средствами по уходу за волосами собственно средства содержится не так и много.

«Натуральный продукт».

«Естественный блеск».

«Укрепление корней».

– Не может быть… Не может быть…

Моррис, наш доморощенный революционер, как завороженная, смотрит на семенящих мимо покупателей – на их покрытую пятнами одежду, выпяченные животы, блестящие волосы…

Внутреннее радио советует воспользоваться специальным предложением – летней скидкой на клубнику.

Махатма Ганди местного пошиба уже подумывает о том, чтобы самой шить себе одежду, выращивать овощи, стричь волосы.

– В большинстве магазинов есть подобные игры, хотя и не во всех. Наша достаточно проста. Основные правила ты уже знаешь. Десять очков за каждый час. Предметы выбирают и объявляют заранее, чтобы все чувствовали себя в равных условиях.

Маргарита раскручивает на прилавке монету в один фунт.

– И нужно проходить так целый день? – спрашивает Моррис.

– Не целый день, – отвечает Маргарита. Монета крутится, образуя шар. – Ты, например, работаешь на кассе и в основном сидишь. Иногда игра заканчивается через час. Хотя была у нас одна новенькая, так она поспорила на пятьдесят фунтов, что продержится целый месяц с кофейным зерном внутри.

Далеко-далеко от палящего африканского солнца…

– И продержалась – по крайней мере, так она утверждает. Говорит, ничего, терпимо, только спать неудобно. У нее теперь прозвище – Кофейная принцесса. Ну, типа «кофейное зерно» плюс «Принцесса на зерне».

– Разве не «на горошине»?

– Неважно.

Монета останавливается и падает на прилавок.

– Ты нас просто дурачишь, – говорит наша кассирша-нонконформист. – Кофейное зерно – еще может быть, но куриное сате…

Моррис недоверчиво фыркает.

– А про «мулов» слышала? Так называют контрабандистов, которым платят за то, чтобы они провозили в собственном теле упаковки с наркотиками. А про фистинг? Ну, это когда кулак, жесткий и костлявый, заталкивают в анус или влагалище…

Голос по внутреннему радио говорит: «Если вам требуется помощь, не стесняйтесь обращаться к консультантам».

– Ладно, ладно, верю, – сдается Моррис.

Маргарита напоминает, чтобы та не забыла передать деньги Аните, говорит: «Чао» – и уходит.

Следующий покупатель обращается в службу поддержки, чтобы подать жалобу на средство, укрепляющее корни волос, и никак не может понять, что тут такого смешного.

Через несколько часов Моррис освобождается. У нее перерыв на обед, и она отправляется на поиски Аниты.

Через бесконечное многоцветие этикеток и упаковок – такое впечатление, что магазин продает краски, отжатые из радуги. Вдоль полок, на которых расположились шампуни, полуфабрикаты, одежда магазинной марки. Тюбики клея, баллончики дезодоранта, копченые колбаски. Складные зубные щетки, помада, тушь для ресниц. Пепперони и стручковая фасоль. Мини-батончики «Марс», мини-батончики «Сникерс». Мини-бутылочки со спиртными напитками, достаточно большие, чтобы вместить одну порцию, и достаточно маленькие, чтобы…

Анита раскладывает уцененные товары: шоколадные пальчики в поврежденной упаковке, которые останутся свежими еще несколько дней; копченые колбаски в поврежденной упаковке; складные зубные щетки в поврежденной упаковке…

Она держит в руке этикет-пистолет и наклеивает на бракованные товары стикеры с новой ценой. К концу рабочего дня эти товары расхватают нищие студенты, которые пытаются свести концы с концами.

– Деньги от Риты, – сообщает Моррис и подает Аните свернутые трубочкой купюры.

– О, чудесно, – отвечает Анита и приклеивает стикер на левую руку подруги.

Отдирая стикер и глядя, как за ним тянется маленькая волна кожи, Моррис говорит:

– Да, кстати, игра на самом деле существует. Последнюю выиграла Рита – четыре часа с мини-сате из курицы.

– Ох, ох, узнать такое о собственной сестре…

– Ты бы сыграла? – спрашивает с лукавой улыбкой Моррис.

Конечно, деньги ей самой не помешают – с ее-то мизерной зарплатой. Но маленькая месть приятна и сама по себе. Отплатить всем покупателям, которые считают, что кассирша – просто приложение к кассе. Тайком показать средний палец всем супервайзерам, не желающим отпустить тебя ни минутой раньше положенного времени.

Наш эко-воин, наш юный Маркс со стрижкой в стиле эмо, который вечно проповедует: «А вы знаете, что работники в Думурии и Кхулне получают всего двести пятьдесят фунтов за сто килограммов креветок в год?»

– Сыграла бы… если твоим предметом будет вот это, – говорит Анита, протягивая Моррис помятую банку чипсов «Принглз».

Наш доморощенный революционер уже собирается ответить:

– Я тебе не корзинка для покупок!

Но тут мимо проходит покупатель с картонной коробкой в руках, на которой изображен плоскоэкранный телевизор. Покупатель спрашивает, как пройти в службу поддержки, и Анита указывает ему не туда.

До финального матча Кубка Европы плоскоэкранные телевизоры хорошо продавались.

Колин, будущий отчим Моррис, как-то предлагал купить ей такой.

– Колин, ты знаешь, что такое колтан? – спросила она в ответ. – Ты вообще в курсе, что наши телевизоры производят из минералов, добываемых в районе военных действий? Тебе что-нибудь говорят слова «военные преступления» и «Демократическая Республика Конго»?

Покупатель уходит, даже не сказав «спасибо».

Моррис с Анитой переглядываются.

Вот придурок…

* * *

Сидя в коридоре больницы и уставившись на дверь кабинета, растерянный и убитый горем мужчина спрашивает снова:

– Как это случилось?

Он не знает, что в первый раз все прошло хорошо. Без происшествий. Победила Джен с севера. Свой предмет – складную зубную щетку, все еще пахнущую креветками, – она засунула обратно в упаковку, заклеила дырку скотчем и отправила на полку с уцененными товарами, снабдив стикером с надписью: «Скидка 80 %». К концу дня щетка исчезла. Отправилась в общежитие в кармане какого-нибудь неухоженного студента, пытающегося свести концы с концами. Но этот растерянный и убитый горем мужчина ничего этого не знает.

Из кабинета выходит врач и спрашивает:

– Дать вам еще немного времени?

– Да. – Он начинает поглаживать кольцо на левой руке Моррис, которую по-прежнему держит в своей. – Давай поговорим с врачом. Ты все ему расскажешь, и он посоветует, что делать. Хорошо, Кэролайн?

Глаза у него влажные. Не потому, что он расстроен. Просто он перестает моргать, если говорит о чем-нибудь серьезном, – это сознательное решение. Когда любишь кого-то, кажется, что знаешь все его грязные секреты.

Он продолжает поглаживать кольцо.

А нерассказанная история образует между нами непреодолимую пропасть.

* * *

У Моррис, нашей Ганди местного пошиба, уходит целых две недели на то, чтобы убедить девчонок сыграть еще раз. Еще только раз. Развлечься немного и преподать покупателям урок, о котором они никогда не узнают. Участвуют только Джен, Анита и Моррис. Каждая вносит по двадцать фунтов. Джен выбирает «Чупа-чупс». Анита – копченую колбаску. Ей проще всего, поэтому она будет получать не десять, а восемь очков в час.

Моррис, наш вечный бунтарь, ставит на уже проверенный предмет-победитель.

Стоя в женском туалете с мини-сате из курицы в руке, она размышляет, на что потратит шестьдесят фунтов. Можно подарить маме на свадьбу какое-нибудь украшение.

Отложить часть на поездку в климатический лагерь.

Угостить девчонок обедом.

Пригласить отца на ужин или еще куда-нибудь, если, конечно, он согласится.

А Колин пусть идет лесом.

Они расходятся по кабинкам, и светловолосая Зои, которая остается ждать снаружи, говорит:

– Давайте скорее.

Наш эко-воин времени даром не теряет: спускает форменные брюки и белые трусы и, не глядя вниз, принимается запихивать четырехдюймовое сате внутрь.

Дело это непростое. Нужно время, чтобы выделилось достаточно естественной смазки.

Одна из ее ранних надписей на стене туалета гласит: «Борись с властью».

– Поверить не могу, что меня опять на это подбили, – говорит за стенкой Джен.

С другой стороны раздается голос Аниты:

– Эй, Моррис, а ты убедилась, что курица твоя экологически чистая и не содержит химикатов?

– Ее выпускали побегать на воле? – хихикая, вторит Джен.

– Больше не выпустят, – отвечает наш доморощенный революционер.

Этот университетский хиппи, этот свободомыслящий представитель среднего класса вечно проповедует: «А вы знаете, что на птицефабриках курам отрезают клюв раскаленными щипцами, чтобы они не заклевали себя до смерти, сидя в крошечной клетке?»

Через несколько минут двери кабинок открываются, и три скучающих женских тела в форме выходят наружу.

– Я и часа не выдержу, – говорит Анита, поправляя брюки в промежности.

И не выдерживает.

Полчаса спустя она проходит, слегка прихрамывая, мимо Моррис, которая сидит на пятнадцатой кассе.

– Я – в туалет, – сообщает Анита тоном, который ясно говорит: «Больше никогда в жизни не соглашусь играть в эту дурацкую игру».

Джен на восьмой кассе дышит тяжело, но пока держится.

Наша кассирша-нонконформист, наш юный Карл Маркс чувствует себя неважно. Она никак не может устроиться, как ни ерзает на попе. Деревянная палочка выставилась наружу примерно на дюйм и щекочет ей бедро.

Когда внутри у тебя сате из курицы, это, как минимум, отвлекает.

Уже больше часа покупатели постоянно говорят ей:

– Вы отбили не тот товар.

– Вы забыли применить скидку «три по цене двух».

– Что-то у вас лицо раскраснелось.

Женщина с блестящими волосами, которая обращает внимание на порозовевшие щеки и сощуренные глаза Моррис, покупает свежий орегано из Израиля, с Западного берега, земли стен, войск и бульдозеров.

Через один час десять минут после начала игры супервайзер Майк спрашивает, не хочет ли Моррис поменяться перерывами с Зои.

– С удовольствием, – говорит наш вечный бунтарь.

Теперь от обеда ее отделяет всего пять минут.

Голос по внутреннему радио вызывает: «Уборщица в отдел сухих завтраков. Уборщица в отдел сухих завтраков».

Следующий покупатель, мужчина с выпяченным животом, оплачивает целую кучу шоколадных наборов – пачек с мини-батончиками «Марс», мини-батончиками «Сникерс», мини-палочками «Твикс». Шоколад этот сделан из какао-бобов с Берега Слоновой Кости, которые охраняют повстанцы и собирают дети – «шоколадные рабы».

Голос по внутреннему радио говорит: «Побалуйте своих детей – воспользуйтесь специальной скидкой на сладости “три по цене двух”».

Пока мужчина укладывает шоколад в сумку, Зои подходит к кассе, чтобы сменить Моррис, и спрашивает, как у нее дела.

– Жарко, липко и чешется, – отвечает наш университетский хиппи, наш свободомыслящий представитель среднего класса.

Вдоль полок с сухими завтраками Моррис ковыляет к служебному входу. Наш эко-воин, наш доморощенный революционер, не отрываясь, смотрит на низ своего живота. Покрытый линолеумом пол плывет у нее перед глазами. Пол такой блестящий, что кажется, будто он мокрый. Блестящий, мокрый и скользкий. Об этом сообщает желтая пластмассовая табличка, но Моррис ее не видит.

Ее туфли со скрипом скользят по линолеуму, и она приземляется на пятую точку. Покупатели оборачиваются на шум, позабыв про свои будущие завтраки.

Все эти семенящие мимо люди с выпяченными животами и блестящими волосами даже не подозревают, что стали свидетелями посажения на кол.

Бедная девушка, шлепнувшаяся на пол на глазах у стольких людей, пытается подняться. Она дышит очень, очень, очень глубоко, как будто у нее схватки. Силится выпрямить ноги, выпрямить спину, но на глаза ей наворачиваются слезы.

Пожилая семейная пара спрашивает, не ушиблась ли она.

Бедная девушка уходит хромающей походкой, не говоря ни слова – не издавая ни звука, кроме очень, очень, очень глубоких вдохов.

Наш юный Маркс, наш Ганди местного пошиба хочет одного – как можно скорее добраться до ближайшего туалета. Мужского, женского или для инвалидов – неважно. Лишь бы там была закрывающаяся кабинка и вода в кране.

Какой-то покупатель окликает ее, но Моррис притворяется глухой и ковыляет дальше – все быстрее и быстрее.

Нескончаемый путь до женского служебного туалета напоминает пытку. Сухие завтраки, клеи, мясные изделия, «Кухни народов мира», супервайзер Кит, спрашивающий: «Что случилось?» – все как в тумане. В себя она приходит, только когда видит, что один из туалетов пуст. Моррис заходит, хромая, в кабинку, запирает за собой дверь. Спускает сначала форменные брюки, потом испачканные трусы.

Белые трусы испачканы красным – того же оттенка, что крест святого Георгия на английском флаге. Крест святого Георгия, произведенный в Турции. Крест святого Георгия на магазинных знаменах, произведенных в Португалии. Крест святого Георгия, стекающий у нее по бедру и произведенный восемнадцатью дюймами выше коленок и несколькими дюймами ниже пупка.

Наш свободомыслящий представитель среднего класса, наше ходячее сате на палочке нащупывает у себя между ног только самый конец деревянного колышка, меньше полдюйма длиной. Ее передергивает.

Одна из ее ранних надписей на стене туалета гласит: «Ебать я хотела систему!»

Нет, совсем не это она имела в виду…

Есть только один способ вытащить сате. Моррис запускает левую руку внутрь и резко дергает. Вниз она не смотрит – только издает слабый стон, когда пальцы становятся липкими.

Следующие десять секунд она ощущает только свою левую руку и страшную боль между ног.

Потом наружу с влажным хлюпаньем выскакивает что-то мокрое и теплое. Моррис молит Бога, чтобы это было только куриное мясо и деревянная палочка. Сате тут же отправляется в унитаз. Левая рука выглядит так, словно Моррис раздавила ею целую корзинку клубники по специальной цене.

Наша кассирша-нонконформист.

Наш вечный бунтарь.

Наша несчастная дуреха не отрываясь смотрит на свою левую руку. Потом поле ее зрения резко сужается, тело становится холодным и невесомым, и она падает на бетонный пол.

* * *

Когда девчонки нашли ее, то чуть не высадили дверь кабинки. Но Моррис вовремя пришла в себя.

В комнате отдыха супервайзер Карен сказала:

– Ничего страшного, дорогая. У нас, у девушек, такое бывает.

Моррис отправили домой, но она поехала в больницу.

Из-за гемофилии кровотечение никак не останавливалось.

Врачи сделали УЗИ и дали ей какие-то таблетки. Они постоянно спрашивали, откуда в стенке влагалища взялась круглая рана полдюйма глубиной. Лежа на больничной койке, наша кассирша-нонконформист, наша несчастная дуреха упорно притворялась, что ничего не знает, как будто у нее открылся какой-то бесовский стигмат. Даже когда рана воспалилась. Даже когда понадобилось несколько операций. Даже когда врачи объявили, что она вряд ли сможет иметь детей.

Чтобы ее порадовать, Колин заплатил пятьсот фунтов за билеты на конференцию по вопросам окружающей среды в Сиэтле. Пятьсот фунтов – не такая уж большая цена, когда у твоей падчерицы, быть может, никогда не будет детей.

Маргарита призналась, что все придумала. Никакой игры не существует. Она просто пошутила. Хотела разыграть младшую сестру. И теперь всей душой раскаивается.

Перед дверью в кабинет растерянный и убитый горем мужчина спрашивает:

– Кэролайн, как ты?

Наш юный Маркс с прической в стиле эмо, наш Ганди местного пошиба, красящий губы черной помадой, наша Моррис давно умерла, но мне суждено носить ее шрамы до конца своих дней. Учеба в университете, работа в Оксфордском комитете помощи голодающим, брак с любимым мужчиной… Моррис осталась в прошлом, но не ее тело.

Поход в больницу. Консультация по планированию семьи.

Врач подробно объясняет про менструальный цикл и овуляцию, и вдруг я выпаливаю: все бесполезно. Этому телу никогда не родить. Несчастный случай много-много лет назад – большего сказать не могу.

Сидя на холодной пластмассовой скамейке, растерянный, убитый горем мужчина, мой муж, спрашивает снова:

– Как ты, Кэролайн?

Он по-прежнему держит меня за левую руку, а мне по-прежнему мерещится, что она залита клубничным соком. Я вспоминаю специальную акцию «три по цене двух». Вся эта история продолжает прокручиваться у меня в голове. Снова и снова. Я вижу себя молодой. Такое чувство, будто это я и одновременно не я. Мне страшно, что, рассказав правду, я снова окажусь на полке, снова окажусь на рынке одиночества.

Он встает на ноги, обнимает меня, целует в губы. Прижимает к себе.

Может, моя сестра согласится стать суррогатной матерью. Может, стоит подумать об усыновлении.

Не знать, с чего история началась и кто рассказчик, – что может быть хуже? Только одно: не знать, что произойдет в последней главе и кем рассказчик станет к концу.

– Я люблю тебя, – говорю я.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает муж.

Неважно, девочка в голубом или мальчик в розовом: в любом случае имя «Моррис» даже не рассматривается.

Аманда Гауин

Потерпи немного, детка[19]

Откуда он шел, не имело значения, направлялся он только домой, так что самое важное ждало его между – между двумя домами. Он плелся, упрямо сунув руки в карманы, ничего не искал, мельком взглянул направо – и увидел. По воздуху без всякой связи с происходящим проплыла туфелька, розовая, как микстура от изжоги. Он крутанулся на каблуке и сделал паузу, которая так и не решила, стать ли ей паузой.

Однако туфелькой дело не кончилось. Появилась вторая. А когда глаза привыкли к темноте, из обувки, как Чеширский кот из улыбки, выросла девушка. Вся в черном, она постояла с поджатой ногой, словно аист, тряхнула копной осветленных волос, вдела в туфельку ступню и с довольным видом впечатала ее в мостовую. Потом посмотрела вниз и направилась в переулок, повелительно цокая каблуками.

Звук шагов вернулся эхом. Решай – да или нет? Ее изломанное отражение протянулось по мокрым камням почти к самым его ногам, и тогда он подумал: да, – убедился, что улица пуста, и как неопытный хищник нырнул в переулок вслед за округлой попкой; пусть приведет, куда приведет.

Оказалось – недалеко, к боковому входу в унылую забегаловку с лампочкой, до того яркой, что вывеску не разглядеть.

Дверь захлопнулась, эхо привычно метнулось между домами. Шаг, другой, и он взялся за ручку, которую только что держала девушка. Глубоко вдохнул, блокируя логику, дернул дверь и вошел.

Обычная забегаловка, всё, как обычно, – кроме девушки. Она сидела за барной стойкой на красном вращающемся стуле – маленькая и бледная, с копной дивных волос и незажженной сигаретой в зубах, – крутила головой и подставляла его взгляду то правый, то левый профиль.

Он медленно снял куртку, чтобы выиграть время и убедиться: она никого не ждет, ни с кем не встречается, – а потом тихо сел на соседний стул.

– Милые туфельки.

Она обернулась, вскинула бровь, выдернула изо рта сигарету.

– Спасибо. Я сняла их с трупа в переулке. – Улыбки не последовало, но он засмеялся. Девушка покачала головой: – Мой голос – мое проклятье. Никто не принимает тебя всерьез, если ты мяучишь фальцетом, как Минни Маус или Миа Фэрроу. Слишком много «м», правда? – Она обхлопала себя по бокам, достала откуда-то коробок, зажгла сигарету и не глядя бросила спичку через плечо.

Незнакомка была чудо как хороша! Миндалевидные, густо подведенные глаза – что за цвет? карий? – копна волос и яркие туфельки, а еще перчатки из бледной кожи, вроде тех, что надевали в тридцатые годы дамы, садясь за руль. Каково это, когда твой член ласкает рука в лайковой перчатке?

– Зато всегда есть отговорка на случай, если придется сказать что-то ужасное, – заметил он.

Незнакомка внимательно слушала, но ни секунды не сидела спокойно. Взгляд бродил – по нему и мимо него; она осмотрела каждый угол, не пропустив ни единого слова.

– А если мне это не нужно? Вдруг я захочу кому-то сказать, что собираюсь его убить, – так, чтобы мне поверили?

Их взгляды встретились. Она увидела его замешательство и широко улыбнулась.

– Поступки громче слов, – улыбнулся он в ответ.

Девушка рассмеялась.

– Кстати, как называется эта дыра? «Лось», «Олень» или что-нибудь такое же рогатое? Мы будто попали на съемочную площадку, – перешла она на доверительный шепот. – Слишком все правильно. Не просто бармен, а стандартный Бармен, протирающий стаканы. Позади, в углу – Первый и Второй бильярдисты. В кабинке – кто бы это мог быть… Алкоголик и Пьянчужка?

– Думаю, в титрах их назвали бы Завсегдатаями.

– Какой добренький! – Она повернулась к нему. – Нет, правда, просвети меня. Это дядя Ларри и тетя Шейла? Что ты здесь делаешь, зашел поиграть в бильярд?

Он пожал плечами.

– Просто следил за тобой.

Наконец-то она замерла. Зрачки на долю секунды стянулись в две точки, затем снова расслабились. Острый маленький подбородок уткнулся в ладонь.

– Как интересно, – почти промурлыкала незнакомка изменившимся голосом. – А я как раз выныривала из темноты.

Теперь она его изучала: серая футболка, джинсы, черные ботинки – прикид скинхедов и серийных убийц, – взъерошенные каштановые волосы, при себе ничего опасного. Наконец, отнеся его к категории безобидных или, во всяком случае, легко управляемых, она провела по губе пальцем и крикнула:

– Бармен, протирающий стаканы! Два виски с колой!

* * *

Только после пятой порции на двоих она перестала озираться каждые семь секунд, а он – прикидывать степень ее опьянения и расстояние до уборной. Тогда-то и стало ясно: происходит что-то еще. Их взгляды встретились, и скрытые мотивы звучно отступили на задний план. Он заказал текилу и поднял стопку:

– За украденное время.

Незнакомка выпила залпом и прошептала:

– Да, в самую точку. Кстати, который час? Есть тут лаймы?

Она крутанулась на стуле.

– Дейв, у тебя есть лаймы?

На стене висели старые часы – куда же без них. Гнутые стрелки под мутным стеклом приближались к полуночи.

Говоря всем видом – «мы с ней на короткой ноге с тех пор, как она сложила из салфетки младенца Иисуса, а я чуть под стол не упал от смеха и угостил всех выпивкой», – бармен шлепнул на стойку два лайма и тупой нож, после чего сдержанно удалился.

Девушка с улыбкой повернулась.

– Видишь? Я из тех, кому незнакомец доверит нож и не спохватится.

Она смачно разрезала лайм. Одна половинка скатилась со стойки.

– Тебе есть куда пойти?

– А тебе? Хотя что я спрашиваю – я сразу понял, что есть. Так что давай еще по стопке, и забудем пока.

Они забыли – попытались забыть – и со стонами и гримасами впились в лайм.

– Здесь есть музыка? – спросил он. – Пианола, шарманка, хоть что-то?

Она склонила голову набок:

– У тебя за спиной.

Беглый взгляд – так всегда бывает, подумал он, когда двое пьют вместе; ускоренное сближение выносит все остальное за пределы восприятия. За плечом и правда стоял музыкальный автомат.

– Он, кажется, целиком из пыли. Может, с Дейвом посоветоваться? Мы ведь не хотим беспокоить местных, а им последний час было хорошо в тишине.

С Дейвом посоветовались, и девушка процокала на розовых каблучках к автомату. Она протерла перчаткой грязное стекло, посомневалась немного, нажала две кнопки и вернулась на место. Стопки к этому времени снова наполнились.

– Походка у тебя не пьяная.

– А ты слишком редко для парня ходишь отлить.

– Боюсь, пока буду ходить, ты исчезнешь.

– Я могу.

– Я знаю.

Он с улыбкой покачал головой, услышав голос Дэвида Алана Коу.

– Это я втираюсь в доверие к местным. Усыплю их бдительность, а потом будем слушать Мадонну, и никто нас не тронет. – Девушка тряхнула волосами, наблюдая, как он достает из ее пачки две сигареты. Он ждал, что она подастся вперед – так и случилось. Не сводя с него взгляда, она аккуратно взяла сигарету в рот. – Ты очень грязный тип.

– Могу то же самое сказать о тебе.

Вдруг она положила руки ему на грудь, перешла к плечам, деловито и тщательно ощупала тело, в пять секунд нашла зажигалку в заднем кармане джинсов, с довольной ухмылкой взглянула в его потрясенное лицо и закурила.

– Нежная, как полицейский при обыске.

Она опять засмеялась, опрокинула стопку и мельком – он едва заметил – бросила взгляд на часы.

– Должна идти?

– Я никому ничего не должна, – огрызнулась она и забарабанила пальцами по стойке. Он нахмурился. – Что еще?

– Твой фальцет пропал, Минни Маус.

– Как и моток изоленты из твоего кармана. Что за игру ты ведешь? – В уголках ее губ и глаз появились морщинки. – Слушай, здесь, внутри – всего лишь кино. Мы оба знаем, это не настоящее. – Она ткнула пальцем в сторону двери. – Там будет и Минни Маус, и смирительные рубашки, и трупы, и ДНК, и реальность. Через два часа, даже меньше, на съемочной площадке погаснут огни, и нам обоим придет пора возвращаться. – Она увидела в его лице понимание и довольно кивнула.

– ДНК… – прошептал он, думая о карманах, которые обчищал, когда впервые нашел этот переулок. – И ты его любишь?

– Ну вот, ты говоришь, как в сценарии. Может быть. Иногда. Мы работаем вместе – и это как-то работает. Я чудовище, он тоже. У меня небогатый выбор – все равно что быть в секте. Мормон ищет компанию другого мормона.

– Одного или многих.

Она улыбнулась и сделала глубокую затяжку.

– Иногда, когда края смазаны, можно принять это за любовь. Если бы я смотрела со стороны, то поверила бы.

Не сводя с нее глаз, он опустил голову на руки.

– Я когда-то жил в доме с высокими окнами. Через улицу стояла антикварная лавка с рождественской сценкой в витрине – она там была круглый год. Комнатка вроде гостиной: елка с крошечными игрушками и гирляндой, картонный камин, кресла и фонари, даже маленькие вагончики, перевязанные бантами. В квартире у меня была теснота и вонь, но я тогда не мог переехать. Просыпался среди ночи, проходил мимо окна, краем глаза видел витрину и останавливался. Тогда – всего на минуту – наступало Рождество, теплое и пушистое, каким оно никогда по-настоящему не бывает. Прекрасное и фальшивое, и все-таки оно почти оправдывало все остальное дерьмо.

– Все так, именно так. – Ее лицо было пустым и прекрасным, потрясение стерло с него все чувства. Она вздохнула. – Я выскочила перекусить, а вместо этого напилась и почти влюбилась в баре, где снимали «Эльдорадо» и «Вздерни их повыше».

«Граница» Мадонны, странная и саундтрековая, подошла к концу, и незнакомка заторопила его, пытаясь отсрочить тишину:

– Скорей, поставь что-нибудь. Выбери сам.

Она схватила со стойки шариковую ручку и зачеркала что-то на салфетке.

Он пробежался по списку в поисках песни, которая заставила бы ее улыбнуться.

Потому что все, о чем они говорили, было и не было правдой. Он нажал кнопку со стертым номером, подошел к девушке и положил руку ей на затылок, зарылся пальцами в волосы, приник к губам в безнадежной попытке оттянуть неизбежный финал. За спиной Бобби Дарин романтично и радостно запел о резне.

Их рты были мокрыми и сошлись идеально.

– Ты чувствуешь – тела между нами? – прошептала она, и он вдохнул ее слова.

– Все равно, идем со мной.

– Что? Забыл, какой это фильм? Ужасы, а не «Алиса в Стране чудес». А может, и нет. Это сон, сон о погоне. Он меня не отпустит. Я больше ни за кого не выйду замуж. – Она тщательно скомкала салфетку.

– Замуж? Ты замужем? – Он понял, что пьян и не вполне владеет ситуацией: куда-то пропала куртка, и все – Дейв, Клиент и Клиентка – смотрели на них, расшумевшихся.

– Я вообще не выйду замуж, – прошипела девушка, схватила нож и воткнула его в средний палец левой руки. Нож торчал из столешницы, сок лайма стекал по лезвию на перчатку.

Тишина – полная и ни к чему не ведущая тишина.

Бобби под звон фанфар допел свою песню. Дейв подошел к стойке, накрыл рукой пригвожденную ладонь и вытащил нож.

– Раз вы начали дурака валять, я вам больше не наливаю. – Он предостерегающе махнул ножом и, недовольный, удалился.

У незнакомки отвисла челюсть.

– Неужели я настолько симпатичная?

– Что ж, это объясняет перчатки. А обратно его могут пришить?

– Он носит его в кармане. – Девушка стянула липкую перчатку с руки. Пустота между пальцами не казалась особенно неестественной, поэтому он туда не таращился. Щербатые ногти были покрашены в тон туфелек.

– Думаю купить что-нибудь по дороге домой, как считаешь? Цветы, например, как бы загладить вину. Откладывать больше нельзя.

– Начинаю верить, что ты сняла эти туфли с трупа.

– А я сразу поняла, что изолента у тебя в куртке – для развлечений.

– Ты не можешь вот так закончить.

– Не я, а ты. Почему было не напиться и не влюбиться, как все нормальные люди? – Девушка сунула сигареты в карман и осторожно попробовала встать на ноги.

Он слишком сильно сжал ее запястье. Она опустила глаза.

– Что, серьезно? Хочешь начать все сначала? Первые намерения и все такое?

– Если по-другому никак.

Она подняла брови, на губах заиграла улыбка.

– Тогда дай мне двадцать футов форы.

– Десять. – Он притянул ее к себе и вновь попытался поцеловать.

Она улыбнулась, отпрянула и исчезла за дверью – розовые каблучки, светлые волосы.

Он начал приходить в себя, задышал глубже, увидел куртку на другом конце бара. Можно допить текилу – это даст ей хороший шанс.

На стойке осталась скомканная салфетка, перепачканная в чернилах и соке лайма.

Когда он ее развернул, кино пошло вспять.

«Мэкки-Нож, как и было задумано. Мы можем пожениться завтра. Обстоятельства против нас. Селия тебя любит.

Мистер Икс».

– Черт…

Возможно, еще не все потеряно. Возможно, возможно. Он сунул салфетку в карман, подхватил куртку, кинул на стойку пару купюр и бросился к двери.

Шаг, другой, он открыл рот, хотел позвать ее по имени, дать понять, что уже знает.

И увидел звезды: сначала от боли, а потом, упав на спину, – настоящие, россыпь на длинной полоске неба между домами.

* * *

Оказалось, изолента больно врезается в кожу. Знай он об этом раньше, подошел бы к собственным завоеваниям более творчески.

Эту первую мысль, посетившую его, когда он очнулся и начал выкручивать руки за спиной, прервали голоса.

– По-моему, милый подарок, правда. Только уж очень побитый.

– Я немного увлеклась. Если бы знала, что тебе не понравится, то с такси и морочиться бы не стала.

– Нет-нет, мне нравится. Ты все принимаешь в штыки.

– Кто бы говорил.

Женский голос принадлежал ей, но опять стал похож на писк невинной мышки.

Он приоткрыл глаз.

– О, мисс Лорелей Ли, почему вы не говорите обычным голосом?

– Заткнись! Я победила. Ты хотел играть – мы сыграли. – Она поднялась из кресла с высокой спинкой и подошла: с суровым лицом, но неуверенным взглядом.

– Если это твой настоящий тембр, то пьяной ты мне нравишься больше. Одно возражение: это не моя изолента.

Сдержав улыбку, она мягко ответила:

– Решила добавить пикантный штрих. Обычно мне хватает старых добрых наручников.

– Звучит куда заманчивей.

В этот раз она широко улыбнулась, и он успел осмотреться. Почти целый моток ушел на то, чтобы прикрутить его к офисному креслу, – подход дилетантский, но эффективный. Обстановка была славная, даже очень. Буржуазно, современно, всюду стекло и стерильная чистота. Единственное, что было здесь чужеродного, – это девушка. Она дико смотрелась на белом ковре: розовые туфельки, черные порванные чулки, волосы взбиты в узел на затылке.

– Я не хотел играть, – сказал он. – Я хотел, чтобы мы влюбились и начали новую жизнь – пусть не сразу, но, во всяком случае, без наручников и изоленты. Хотя насчет наручников я погорячился…

– Не заговаривай зубы! Не пристукни я тебя, была бы сейчас на твоем месте. – Она схватила симпатичный пистолетик со стола и с пугающей легкостью направила дуло ему в лицо.

– Ковер испортишь, – предупредил он.

– Черта с два! Опусти пушку, стерва. Что он несет? – Появился конкурент, дебильный похититель пальцев – в черной водолазке и с конским хвостиком на затылке.

– Не зови ее стервой… Боже, так это он? Этот клоун? Ты серьезно?

Со смешком, от которого оба мужчины вздрогнули, она поводила пистолетиком вверх-вниз и наконец опустила его.

– Что за чушь? – Человек в водолазке встал между ними и сложил ладони. – И я не шучу, моя маленькая, убери пушку. Сейчас отнесем его вниз, я позвоню Ричарду и Шелли, и вместе отпразднуем.

– Не называй меня маленькой, Лиланд. Я не в том настроении.

– Она не в том настроении, Лиланд.

– А ты захлопни пасть! Ты-то никуда не денешься. – Дуло опять уставилось на него.

– Как ты сказала, «пасть»? – Он умоляюще посмотрел на девушку, на Лиланда, больше обеспокоенного не изменой, а сохранностью ковра, потом опять на нее. – И ты называешь себя чудовищем? Что за чудовище превращает убийство в званый ужин? От этого так тяжело отказаться? Где нож? В этой игрушке хоть пули-то есть? Белый ковер? Да охренеть! – Дергаясь и извиваясь, он приподнял стул и завалился на бок, уставившись в свое отражение в кожаных туфлях Лиланда. – И что ты в нем нашла? Большой член? Деньги? Не отпустит ее, скажите, пожалуйста! Уж лучше пристрели меня.

– Большой… господи, что за бред? – Лиланд хихикнул и отступил на шаг. – Милая, забирай. Вижу, ты ему нравишься. И он думает… нет, это что-то! – Он опустился в кожаное кресло, закрыл лицо рукой и затрясся от смеха.

Зажав в обеих руках пистолет, она шагнула к упавшему стулу. Каблуки, когда-то цокавшие так повелительно, притихли на мягком ковре.

– Это моя семья. – Она пожала плечами и опустилась на колени возле его лица. Глаза у нее были очень зеленые. – Семейка чудовищ.

– Так уйди от них. Я тебя люблю. То есть мог бы полюбить. Мы знакомы только пару часов. Может, выпьем кофе для начала?

– Если бы я тебя не обставила, была бы сейчас на твоем месте. – Ее голос похолодел. – Полюбить, говоришь? Ну еще бы! – Она приставила пистолет к его виску.

– Селия, – сказал он, – идем со мной. Меня зовут Скотт. Я тебе не говорил.

Селия побледнела.

– Я думала, так зовут только богатых студентишек.

– Я бы не поступил так с тобой. Нет, я бы не смог бы.

– Ты не боишься?

– Тебя – да. Но не пули.

Лиланд застонал.

– Все это очень мило, но…

Селия решительно нажала спусковой крючок, и голова разлетелась по всему ковру.

– Я бы выпила чашку кофе.

– Освободи меня, и я покажу, как избавиться от тела.

Селия вынула из его пиджака все еще пахнущий лаймом нож и срезала изоленту.

Заворачивая ее брата в ковер, Скотт нашел на полу заскорузлый посиневший пальчик. Не поднимаясь с колен, он взволнованно протянул его Селии.

Мэтт Иган

Она предпочитала водку[20]

Руби приклеила на окно своей машины пластмассовый значок с надписью: «Невозможно быть слишком худой или слишком богатой», а через год ее засунули в деревянный ящик и закопали в землю.

Значок этот она купила на той же заправке, на которой я останавливаюсь по дороге в церковь. Я замечаю его в витрине, расплачиваясь за бензин и густой бананово‑молочный коктейль.

Все, кто видел значок в машине у Руби, говорили: «Это так на нее похоже!»

Как будто она сама придумала эту мантру и жила по ней.

– А ты знаешь, что среднестатистический человек сжигает около шестисот калорий в день? – спросила как-то Руби во время перерыва на покурить. – Даже если ничего не делает – просто живет.

На дне сумки у нее всегда лежала маленькая белая книжка, и Руби то и дело открывала алфавитный указатель, находила нужную страницу и сообщала, сколько калорий уходит на то или иное занятие.

– Ходьба сжигает двести восемьдесят калорий в час. Бег – до семисот. В зависимости от темпа. И знаешь, что странно? Во время приема пищи расходуется больше калорий, чем во время сна.

Держа в пальцах сигарету и вдыхая дым в легкие, свободной рукой Руби листала книжку.

– Вот послушай. Тут сказано, что за десять минут секса сжигается от пятидесяти до ста калорий. – Она бросила окурок на землю и раздавила его носком туфли. – В зависимости от темпа.

Тыча себя пальцем в живот, Руби повторяла, что нужно отводить больше времени на утреннюю пробежку и упражнения для пресса. Она захватывала большим и указательным пальцем складку кожи и отказывалась признавать, что просто сама себя накручивает.

Самым популярным пабом в городе была «Корона». Если какой-нибудь парень заходил туда в пятницу после полуночи, а в кошельке у него оказывалось достаточно денег, чтобы купить двойную порцию водки с колой и угостить стройную и очень пьяную блондинку, опирающуюся на музыкальный автомат, в большинстве случаев она брала его за руку и отводила в мужской туалет, потом опускалась на колени, прямо на жесткую оранжевую плитку, и демонстрировала искусство спонтанного минета.

Любимый фокус Руби – разинуть рот и затолкать туда всю пятерню, по самую кисть.

– Рвотный рефлекс напрочь отсутствует, – комментировала она.

Стоя у стойки в ожидании заказа, можно было услышать, как один посетитель говорит другому:

– Закажи Руби коктейль «Смирнофф айс», и через пять минут она спустит трусы.

– Подожди-ка, – отвечал его приятель, запрокинув голову и сощурив глаза, – эта шлюшка что, носит нижнее белье?

В выходные эти парни и их приятели отводили Руби в мужской туалет или за деревья в глубине сада: помогали ей сжечь сто, а то и двести лишних калорий – в зависимости от темпа.

– Я их просто использую, – говорила Руби. – Поматрошу и брошу.

Стоя на кладбище в толпе гостей, заглядывающих в вырытую для Руби яму, я озираюсь по сторонам и не вижу ни одного из тех парней.

Стены ямы, влажные от моросящего дождя, похожи на огромные куски шоколадного кекса. Родители Руби стоят на самом краю и смотрят вниз. Их руки соединены – его правая с ее левой. Пальцы сцеплены так крепко, что кровь скапливается в пережатых сосудах, окрашивая кожу багрянцем.

Когда стало известно о смерти Руби, на работе все в голос объявили, что просто поверить не могут. Такая молодая! И с виду совершенно здоровая! Потом позвонил друг семьи и сообщил заключение судмедэксперта: врожденный порок сердца. Неудивительно, что никто ничего не замечал. У Руби с рождения было больное сердце. Возможно, именно этим объяснялась ее хрупкая бледность, постоянная усталость и обмороки.

Это был лишь вопрос времени, говорили все. Трагедия нависала над ней постоянно.

Но они не знали всего.

Не знали, что в человеческом теле есть такие невидимые детальки, как электролиты. Детальки настолько крошечные, что об их существовании даже не подозреваешь. Необходимые для жизни соли: калий, натрий, кальций и другие, знакомые по школьной программе. Эти соли проводят электричество и следят за тем, чтобы внутренние органы работали без перебоев. Не дают сердцу, печени, почкам и нервной системе загнуться. Вроде того как масло, охладитель и бензин в машине заставляют мотор тарахтеть, а колеса – вертеться.

Все эти электролиты текут с кровью по сосудам, спешат к сердцу, печени и почкам, словно невидимая эстафетная команда, разносящая по внутренностям электрические импульсы. Но стоит выкачать из тела достаточно жидкости, и все застопорится. Электролиты застрянут в одном месте и больше не смогут поставлять электричество к органам, которые отвечают за твою жизнь.

Скажем, если пьешь слишком мало воды и наступает обезвоживание.

Скажем, если тебя постоянно рвет.

Я знала обо всем этом, но когда меня спрашивали о Руби, отвечала:

– Так и есть – врожденный порок сердца.

Кто бы мог подумать?..

* * *

Мы с Руби стояли у края стойки, вытирая ножи и вилки и заворачивая их в алые салфетки. Заказы перестали принимать еще полчаса назад, и в зале было пусто.

– Хочу кое о чем тебя спросить, если ты не против, – сказала я.

Продолжая полировать столовый нож кухонным полотенцем, Руби посмотрела на меня. Глаза у нее были цвета газеты, которая слишком долго пролежала на солнце.

– Если ты собираешься спросить о том, о чем я думаю, то лучше не надо.

Она бросила нож на поднос и принялась за следующий.

Я скрутила салфетку в жгут и облокотилась на стойку.

– Слушай, не хочу устраивать тебе сеанс психоанализа или что-то в этом роде, но… Ты не пыталась поговорить об этом с кем-нибудь?

– А смысл?

– Скажем, с родителями?

– А смысл?

– Они вообще в курсе, чем ты занимаешься?

Руби скомкала в руках полотенце.

– Выбирай, пожалуйста, выражения.

– А что я такого сказала?

– Чем я занимаюсь! Господи, я же не младенцев на органы пускаю, чтобы немного подзаработать!

– Знаю.

– И никому другому вреда от этого нет!

Я заперла готовые вырваться слова за стеной плотно стиснутых зубов и принялась крутить в руках салфетку.

– Знаю.

Руби расправила полотенце на стойке и, разглаживая его обеими руками, сказала:

– Я понимаю, что ты пытаешься помочь.

Я сняла локти со стойки и выпрямилась.

– Просто подумала, вдруг я могу что-то для тебя сделать. Ты ведь сказала бы, если бы я могла что-то сделать, правда?

– Угу.

– Понимаешь, если ты не против, то я…

– Ничего тут не сделаешь.

Она улыбнулась, но я видела, что с глазами у нее что-то не так.

* * *

Поминки проходят в доме, где жила Руби. Гости толкутся в просторной гостиной. Топчут мягкий красный ковер, оставляя на нем петляющие цепочки следов.

На большом деревянном столе в углу комнаты расставлены фотографии в рамках: вот новорожденная Руби спит в кроватке; вот она уже постарше, строит на пляже замки из песка; позирует на камеру вместе с одноклассниками; стоит на фоне наряженной елки с бокалом красного вина в руке.

Восемнадцать лет жизни, втиснутые в несколько фоток.

Из висящих на стене овальных колонок льется тихая музыка, смешиваясь со звуками приглушенных голосов. Гости склоняются над белыми фарфоровыми тарелками, на которых лежат сосиски в тесте, рисовые крекеры и кукурузные чипсы – в прихожей устроен шведский стол.

Стоящая рядом с камином женщина, которой я никогда раньше не видела, поворачивается к своему спутнику и говорит:

– Ну, не знаю. Что-то непохоже это на легкий майонез.

Никого из присутствующих я не знаю, поэтому отправляюсь на кухню чего-нибудь выпить.

На столе рядами стоят бутылки с вином, несколько бутылок с напитками покрепче и банки с газировкой. Я кидаю в стакан пригоршню льда и делаю себе виски с колой. Белая книжка Руби сообщила бы, что это удовольствие обойдется мне в восемьдесят калорий.

– Она тоже любила этот напиток, – говорит кто-то у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу Криса – брата Руби. Я встречала его как-то раз, когда подвозила ее до дома.

– По-моему, она предпочитала водку, – отвечаю я и сочувственно улыбаюсь, как полагается улыбаться человеку, который только что похоронил единственную сестру. – А тебе чего налить?

– Того же самого. – Он кивает на мой стакан.

Я делаю Крису коктейль, затылком чувствую его взгляд и боюсь обернуться. Протягиваю ему стакан.

Крис одним глотком осушает его, ставит на разделочный стол и пристально смотрит на кубики льда в пустом стакане. Кажется, что проходит очень много времени, прежде чем Крис поворачивается ко мне.

– Ты знала про Руби?

Я пригубливаю коктейль.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты знала про Руби?.. Понимаешь?.. Думаю, понимаешь.

И я могла бы ответить: да, я знала, как Руби бежала в туалет, прикончив целую тарелку чизбургеров и чипсов, огромный кусок чизкейка со взбитыми сливками и две пинты диетической колы.

И да, я замечала противный резкий запах, исходящий от ее пальцев и изо рта.

И амбре сыра с голубой плесенью, которое оставалось после нее в туалете.

И незаживающие розовые мозоли на костяшках пальцев там, где передние зубы соскабливали с них кожу.

И сами зубы, потемневшие от желудочного сока, который есть не что иное как раствор соляной кислоты, достаточно крепкий, чтобы оставить на ладони ожог.

Да, я замечала, что беличьи щечки Руби опухли, лимфоузлы на шее увеличены, а глаза воспалены и покрыты сеточкой красных жилок.

Замечала мелкие кусочки полупереваренной пищи, которые отскакивали от стенок унитаза и прилипали к ее ломким волосам и воротнику рубашки.

Крис по-прежнему глядит на меня и ждет ответа.

Я набираю полный рот коктейля и стараюсь сделать вид, что сглатываю только поэтому.

– Какая теперь разница? – говорю я наконец.

Крис все так же пристально смотрит на меня. Секундная стрелка настенных часов совершает полный оборот, прежде чем Крис отводит взгляд, берет со стола неоткупоренную бутылку красного вина и чистый бокал и уходит из кухни.

Я до половины наполняю стакан виски, на этот раз без колы, и добавляю лед. Рука у меня дрожит.

Уже собираясь уйти, я замечаю, что между микроволновкой и стеной засунута золотистая зажигалка «Зиппо» с буквой «Р» на боку. Я достаю ее, выхожу из кухни и направляюсь к парадным дверям.

На подъездной дорожке стоит машина Руби. Я приближаюсь к ней, закуриваю от золотистой зажигалки и слегка повожу рукой, чтобы крышка захлопнулась. Кто-то вымыл машину и внутри, и снаружи, но когда я наклоняюсь, чтобы взглянуть на свое отражение в заднем окне, то вижу три белых пятнышка клея в том месте, где раньше было нечто другое.

Фред Вентурини

Бензин[21]

Отвернувшись шрамами к полкам с пометкой «иностранные языки», я листал какую-то выбранную наугад книгу. Магазин мне нравился больше, чем сами книги: здесь люди из вежливости держались незаметно.

Шрамы я прятал не специально. В ресторанах всегда просил кабинку и сидел там со своими рубцами, отводя лицо от официанта и остальных посетителей. В автобусе, за рабочим столом, на скамейке или даже дома на диване я подпирал изуродованную сторону рукой и, скрывая шрамы, выглядел задумчиво.

Шрамы не зудели – на самом деле кожа там онемевшая, – но в общественных местах я всегда немного их почесывал, рукой защищая скопление неровных розовых линий от чужих глаз. Выходя из дома, я не продумывал эти маленькие хитрости, но все равно так поступал. Это была не привычка, скорее приемы, отработанные еще в детстве, когда методом проб и ошибок я учился скрывать свое уродство.

– Ларри? – Чей-то голос оторвал меня от книги, которую я держал в руках, но еще не начал просматривать. – Ларри Бентон?

Ко мне обращался лысеющий грузный тип в белой сорочке с пожелтевшими подмышками, лицо которого блестело от пота.

– Ты меня, наверное, не помнишь.

– Простите, – отрицательно покачал я головой, улыбаясь, словно помнить должен.

Он попытался взглянуть на шрамы, посмотреть, что с ними сделали годы. Но, по крайней мере, проявил вежливость. Дети, если они замечали мой недостаток, вели себя намного хуже. Улыбаясь, они кем только меня не обзывали, считая, что круто столкнуться с Франкенштейном или Фредди Крюгером.

– Мы общались в детстве, – сказал он, не обидевшись, что я его не вспомнил. Вероятно, отнес мой провал в памяти на счет детской травмы. – Как поживаешь?

– Неплохо, насколько это возможно, – ответил я.

– Надо же… Знаешь, я о тебе часто вспоминал, по роду деятельности, – продолжил он. – Особенно в последнее время.

– А чем занимаешься? – Мне не хотелось проявлять явный интерес к беседе, но стало любопытно.

– Не уверен, что ты захочешь это обсуждать. Просто я работаю в Федеральном бюро тюрем – неподалеку от Мариона… и… ну, дело в том…

– Эрик, – вырвалось у меня. Двадцать лет не произносил этого имени.

– Ну, тогда ты знаешь.

– Нет, не знаю.

Я ожидал услышать, что Эрик снова в тюрьме. На этот раз, возможно, пожизненно.

– Он повесился в камере, месяц назад, – обыденно поделился информацией мой собеседник, словно сообщил прогноз погоды. – Вдобавок ко всему, во время моего дежурства. Даже записки не оставил.

Я пожал плечами. Он, наверное, ожидал более бурной реакции.

– Знаю, не стоит заводить этот разговор, но каждый раз, когда я его видел, вспоминал, что случилось. Ну, ты понимаешь. С тобой.

– Понимаю, – сказал я.

– Наверное, зря я это начал.

– Да нет, все в порядке. И раз уж мы об этом заговорили, не припомнишь, не говорил ли он чего? О том, что случилось?

Лицо парня напряглось. Будь у него машина времени, он перемотал бы все назад, улизнул бы ко всем чертям от этого разговора. По крайней мере, нас кое-что объединяло.

– Не хочу тебя больше волновать, но… слухи ходили. Хотя не думаю, мне не следует их повторять слово в слово, если ты не против. О смерти Эрика в этом мире никто не пожалел – давай поставим на этом точку.

Мы даже не стали врать друг другу и говорить, как здорово было увидеться. Повисло молчание. Я скользнул взглядом по неоткрытой книге. Он отошел, так и не назвав своего имени.

Лежа той ночью в кровати, я заснул с мыслью, что Дуглас Эймс, который выпустился на два года раньше и как-то раз на весь автобус обозвал меня Ларри-Шкварка, узнал меня с хорошей стороны.

* * *

Однажды тринадцатилетний Эрик отвинтил в моем сарае бак с бензином со словами:

– Нюхни бензинчику – увидишь Иисуса собственной, блин, персоной.

Душу просто вышвыривает из тела. Накачаешься парами, и такое чувство, что сознание раскалывается надвое. Это только звучит неприятно. На самом деле ощущение почти восхитительное, особенно когда ты слишком молод и не в курсе, что химические препараты вытягивают из мозга важные вещества.

Грязный пол в сарае был влажным. Вдыхая свою порцию, я склонился над баком, встав на колени, и почувствовал, как через джинсы проникает холод, а внутри образовалась шипучая легкость. Такой воздушный шарик, парящий в воздухе, пока душа не упрется головой в потолок. Потом кайф рассеивается, блекнут пятна, и ты снова воссоединяешься с этим миром. Ну, как-то так.

Эрик творчески подходил к времяпрепровождению в провинции. Бензин был только одним из вариантов. Мы жили в Верноне, небольшом городишке на подступах к такому мегаполису, как Патока, что двумя милями южнее. В Патоке жили шесть сотен людей; там был банк, сетевой супермаркет с неизменно отвратным мясом, а к соседям в гости ездили верхом на газонокосилках.

Вернон же – если верить белым буквам на зеленом знаке у шоссе – гордился населением в сотню человек. В Верноне заборы строили из старых покрышек, а в некоторых домах проседали крыши. Здесь жили в задрипаных прицепах с автомобилями на колодках, автомобилями, которым никогда снова не отправиться в путь, автомобилями с отсутствующими деталями, выставленными во дворе ради предупреждения незваных гостей. Единственное предприятие – крохотная закусочная «У Джойса», да и то в обед закрывалось. Деньги делали только на фермерах, которые рано встают. Насколько я помню, кроме кофе и лепешек с мясной подливой там ничего не подавали. А когда заканчивались лепешки, бывало, закрывались вообще рано.

Видеоигр в Верноне не знали. Ездить на секцию бейсбола было слишком далеко, а матери работали. И ты коротал время на улице. Рыл норы. Играл с палкой. Охотился на черепах в стоячей воде мерзкого коричневого цвета. Потом находил черепаху и недоумевал, на кой черт она сдалась, рисовал цифру или свои инициалы на панцире и отпускал.

Если мы – Гленн, Патрик, Джерри и я – выходили на улицу, то разбивались на команды, играли в футбол или индейский бейсбол. Иногда даже в наш любимый баскетбол, но это на крохотной площадке заднего двора Джерри, где даже десяти футов не набиралось, да еще и под уклон. Наши прохудившиеся старенькие кеды вытоптали там всю траву, и мы носились по голому грунту.

Летом мы бродили по железнодорожным путям, ставили палатку и разводили костер, притворяясь, что без него нас растерзают стаи койотов. Мы играли ночью в салки, поскальзываясь на холмах, где с раннего утра трава была мокрая, и считали, что если не спим всю ночь, то мы круты.

Самым старшим был Гленн. От случая к случаю он доставал пару бутылок пива, а мы пили, кривлялись и делали вид, что нам оно нравится. Джерри, извечный шутник, каждое утро писал на потухший костер. Шипели почерневшие поленья, а он заявлял, что готовит бекон. Шутка не замыливалась. Но запах гари и мочи всплывает в памяти острее, чем его смех.

Эрик примкнул к нам лишь однажды, в последнее беззаботное лето. Все расположились вокруг костра: Джерри, Патрик, Гленн и я. Бойскаутами мы не были, и Патрик разжег огонь с помощью канистры с бензином, которую притащил с собой. А потом мы жарили все, что подворачивалось под руку. Над пропитанными креозотом железнодорожными шпалами мы поджаривали сосиски, которые от высокой температуры лопались и по вкусу напоминали старую сигару. Держали над огнем крючки с насаженными на них маршмэллоу, превращая лакомство в обугленные, расплавленные пузыри. Верхушки деревьев исчезали в ночной темноте, костер освещал их стволы, вокруг стрекотали сверчки и покрикивали гагары, а иногда, слишком близко, слышался глухой рык койота. Мы подбрасывали еще чурбан или шпалу, открывали еще пивка, и каждый старался выказать первым испуг.

Опытный, в свои тринадцать с половиной, Гленн рассказывал нам о жизни. У него была девушка, и он объяснял нам, где точно располагается отверстие во влагалище (не впереди, а внизу, рядом с дыркой в заднице). Он тщательно разбирал, куда надо класть руки при поцелуе, то есть на все мягкие места, куда юным рукам лезть не полагается, но куда они залезть норовят. Банку пива Гленн выпивал залпом, тогда как я без рвотных позывов не мог сделать даже два глоточка подряд.

– И вообще, что целоваться с девушкой, что сосать взбитые сливки из баллончика – одно и то же: все мокрое и липкое.

Он уселся на сухой пень, тяжеленный трон, который в наш палаточный лагерь на гору мог затащить только он. Наклонился, прочно уткнув локти в колени. Банка с пивом в его руке угрожающе накренилась.

– Подумаешь, эка невидаль, – сказал Эрик. – Кучу раз целовался.

– Видимо, со своей тощезадой сестричкой, – рассмеялся Гленн и отпил еще пива.

Эрик сел на свой пень, уставился на ботинки и остаток ночи ни разу не посмотрел нам в глаза.

Думаю, тогда мы были друзьями. Он научил меня вдыхать пары бензина, разжигать лупой огонь и «пускать блинчики» по мелкой речушке.

Пока мы болтали, Эрик вытащил из рюкзака аэрозольный баллончик с краской и стал его трясти. Мы недоуменно уставились на него. Шарики внутри баллончика трещали, как кольца на хвосте гремучей змеи. И вдруг он швырнул баллончик в костер. Никто не пошевелился. Мы ждали, когда Гленн отреагирует на этот конкретный поступок.

– Ты че, дебил? – спросил он. – Хочешь поджариться?

Никто по-прежнему не шевелился. Потом Джерри, тощий, костлявый парень, присел, поджаривая маршмэллоу над шипящим баллоном, из которого сверху, там, где расплавилась кнопка разбрызгивателя, струей вырывалось пламя.

– Взорвется? – задал Патрик один из своих наиболее разумных вопросов. Обычно он тормозил.

А потом раздался хлопок. Взрывом меня снесло с раскладного стула. Баллон со свистом пролетел у моего уха. Помню, как Эрик смеялся надо мной, над тем, что я испугался. Раздался резкий запах паленых волос, но потом его развеяло ночным ветерком.

Моя кожа пока невредима. Эрик и бензин, Эрик и огонь… Следовало понять еще тогда.

Он смеялся над нашим испугом, пока его не толкнул Гленн. Там, где Эрик упал, пыль в момент поднялась клубами.

– Чертов дебил, – сказал Гленн и отступил, словно собираясь двинуть кулаком.

Эрик вздрогнул, и Гленн опустил руку, словно тот был недостоин.

Эрик единственный из верноновских ребят никогда полностью не входил в нашу компашку. Мы уже увлекались спортом и стали забивать на черепах. А с ним команды не делились поровну, да и в спорте он все равно был полный отстой. С черепах Эрик по собственной инициативе переключился на котят. Добыл откуда-то бездомный выводок и держал в пустом сарае. Там по одному подвешивал за хвост и метал в них ножи. Однажды он пригласил меня посмотреть на его новую забаву. И я зашел. Котенка он пронзил первым же ударом: часами практиковался, чтобы продемонстрировать мне, как наловчился.

Зверек обмяк, раскачиваясь на веревке, и больше не мяукал. Мне тут же захотелось уйти. Попинать мяч.

– У меня тут еще шестеро бегают, если хочешь остаться, – сказал он.

Но я все равно ушел.

Мы продолжали ночевать в палатках, а Эрика не звали. Его это достало. Он пригласил меня к себе в палатку, установленную перед его обшарпанным передвижным домом, разъеденным ржавчиной, с дырами в полу и протекающими кранами. На таком фоне мой скромный домик выглядел дворцом. Иногда мне приятно было видеть, как Эрик жил, сознавая, так или иначе, что сам я находился в лучшем положении.

– Тут мать свалила, – сообщил он, появляясь на крыльце.

В дом Эрик не заходил, ждал ответа, смущаясь словно девчонка, сунув худые руки в карманы драных джинсов.

– Обещаю, будет интересно. Точно лучше, чем шарахаться по рельсам.

Я скучал. В ту ночь мои приятели походов устраивать не собирались, а Эрик выглядел таким печальным, что я согласился. Но предупредил, чтоб никаких котят. Он сообщил, что вместо этого есть канистра с бензином.

Я пришел к Эрику после того, как стемнело и я закончил все по хозяйству. Рядом с трейлером была разбита небольшая палатка. Ни костра, ни лампы. Под слабым мерцанием натриевых уличных фонарей белела и серебрилась сырая трава. Я засомневался, что он вообще внутри, но тут услышал какие-то приглушенные звуки.

В палатку особо не постучишь, поэтому я просто откинул полог. Эрик лежал на своей старшей сестре. Не видел, была ли на них одежда, но плечи у нее были голые, а он лицом зарылся в ее грудь. Я почувствовал запах бензина, соли и пота. Она не сопротивлялась, не кричала. В темноте блеснули ее кошачьи глаза, распахнутые слишком широко.

Меня осенило, что они под кайфом и даже не поняли, что я пришел.

– Не хочешь? – спросил Эрик, осознав, что я застыл у входа в палатку.

Не знаю, предложил он нюхнуть бензина или взобраться на свою тощую, уродливую сестрицу, но я в любом случае свалил.

И после этого стал держаться от Эрика подальше. Друзья со мной согласились.

Мы ставили палатки и обсуждали его, сравнивая впечатления. Гленн провозгласил Эрика «конченым придурком», потому что он балдеет от бензина и лапает свою сестру за задницу.

Я проболтался, что он лапал ее не только за задницу, добавил историю про котят, и Эрик был официально исключен из наших вылазок и мероприятий.

Пару дней спустя Гленн начистил ему нос. Мы тусили на горе из щебня – его свозили из местных городишек после строительства дорог и сваливали в гигантские кучи, высотой с фонарный столб. Играли в «царя горы», в салки, дурачились до изнеможения, так что пот смешивался с каменной пылью, а мы покрывались серой боевой раскраской.

Эрик попытался примкнуть к нам в начале августа, в знойный день, когда жар от камней чувствовался даже через кеды. В то лето куча сверху была плоская, образуя как бы площадку, идеальную для наших игр. Мы уже спускали с горы Патрика, по крайней мере, раз шесть, но он резво взбирался обратно. Вдруг ни с того ни с сего на меня набросился Джерри.

– В царских разборках все средства хороши, – сказал он, и я с хохотом скатился вниз. Очухался я уже в канаве, в высокой прохладной траве, от которой весь зачесался.

Тут на велике подъехал Эрик. Мы в изумлении застыли, мрачно наблюдая, как он подошел к основанию кучи и стал карабкаться вверх.

– Не подходи, – с вершины сказал Гленн. – Иди, трахай сестру или развлекайся со своими дурацкими котятами. Ты их сначала трахаешь, а потом убиваешь?

Эрик глазами нашел меня. Я облокотился на гору, поэтому не сполз к нему и типа пожал плечами. Потом продолжил свой путь наверх. Там мы все встали, смотря вниз на Эрика.

Он попробовал взобраться. Гленн заставил его жрать щебень. Они подрались, но Гленн взял верх – игра «царь горы», только взаправду. Он швырнул Эрика вниз на незакрепленные камни, потом стал возить взад и вперед, держа за волосы, пока его лицо не ободралось так, словно он целовал терку для сыра.

– Насколько тебе дороги твои яйца, а, любитель сестренок? – спросил Гленн и пнул его прямо по «хозяйству».

Дыхание Эрика вылилось в резкий вдох. Гленн медленно занес ногу и еще раз, до кучи, пробил в пах. Эрик откатился и, дрожа, лежал у подножия. Потом ему хватило ума похромать домой.

Месть не заставила долго ждать.

На следующий день я отправился к Гленну, надеясь поиграть в футбол. Солнце еще не палило в полную силу над развалюхами в восточном Верноне. Трава в городе повсюду была бурая, жухлая; сухие травинки приставали к потной коже, и все зудело, пока не помоешься.

До этого я никогда не видел, чтобы Гленн плакал. Он был старше. Круче. Возле старого сарая, в узкой полоске тени калачиком свернулся его бигль, Фрэнки, уткнувшись окровавленной мордой в брюхо. Из пустых глазниц шла кровь. Гленн осторожно поглаживал пса. Бока Фрэнки тяжело вздымались, сам он дрожал и поскуливал.

– Что случилось? – спросил я, присаживаясь рядом на колени. – Эрик, да?

В таком маленьком городке выколоть Фрэнки глаза мог только Эрик. Похоже, орудовал он ножом. Небрежно.

– Что делать? – всхлипнул Гленн. – Он выживет?

Я пожал плечами.

Он схватил меня за рубашку и заорал:

– Ты же у нас умник. Ты все знаешь! Черт возьми, что нам делать?

Я спросил, осталась ли у него винтовка 22‑го калибра; Фрэнки нужно пристрелить, ведь слепой собаке жизнь не в счастье.

Гленн застрелил пса под крышей сарая; стрелял он в упор, закрыв глаза. Я помог приятелю отнести тело к нашему лагерю. Пес никогда не ночевал с нами под открытым небом, но мы любили это место и часто навещали Фрэнки. Яму рыли садовыми совками и руками до тех пор, пока под ногти не набился песок. Гленн копал медленно, в яму лились его слезы, а рядом с растущей кучкой земли лежало обмякшее тело Фрэнки.

С тех пор спокойная жизнь Эрика закончилась. Гленн травил его, даже когда начались уроки. Школа находилась в Патоке, и детсадовская малышня наряду с выпускниками школы, всего около двухсот человек, учились под одной крышей. Бетонные тротуары всегда были усеяны пятнами от табака. А в каждом классе на белом подвесном потолке расплывались бурые кольца, и каждый раз во время дождя учителя знали, куда подставлять ведра.

Гленн выцепил Эрика в первый день учебы и затащил его в котельную. Молотил по лицу, пока не потекла кровь. Потом плюнул в него. Не прошло и недели, как он применил к Эрику захват, банальный болевой рестлинговый захват, который по телевизору выглядит несерьезно, и вывихнул своей жертве колено. Эрик весь день хромал по коридорам, держась рукой за сдавленную промежность. По-моему, в тот год промежности Эрика доставалось больше, чем до этого футбольным мячам на перемене.

Эрик был слишком тощ и слаб, чтобы дать сдачи, когда Гленн припирал его к стене. Он не убегал. Во время своих вылазок мы удивлялись, сколько грубости может вынести Эрик. Вроде ему даже нравилось. Мы прикинули, что, наверное, он отыгрывается или на своей сестре, или на животных. Мы ржали и с трудом глотали горькое пиво, вкус которого с каждыми посиделками становился немного приятнее.

В сентябре того же года, помню, стою как-то в развилке своего дерева, лезу ради самого процесса. Помню, как хотелось поскорее поцеловаться, чтобы не только Гленн мог хвастаться. Тут из сарая послышались звуки, которые напомнили, что у Эрика был ключ к висячему замку. За нашу короткую дружбу мой сарай стал своего рода клубом, где мы запирались и вдыхали бензин или сбивали из остатков досок фиговые скворечники.

Но сейчас Эрик был не другом, а злоумышленником.

Замок висел на скобе. Я сообразил, что Эрик уже внутри. Осторожно приоткрыв дверь, я увидел его на коленях рядом с маминой газонокосилкой – он сосал садовый шланг.

Сливной конец шланга был вставлен в пластиковый смесительный бачок, который Эрик притащил из дома. Тогда я еще не имел понятия, что такое перекачка, но больше бензин он достать не смог бы никак. Глаза Эрика оказались стеклянными. Но причиной были не пары. Может, печаль. В руках он держал девчачью куклу, такую, с мерзкими соломенными волосами, и голую.

– Смотри, – сказал он.

И я послушался. По-любому я бы его не побил. В свои тринадцать он был высокий и худой. Мне же еще не стукнуло одиннадцать. Он окунул голову куклы в бачок. Зажег спичку. Получился такой здоровенный факел. Эрик рисовался, размахивал куклой, вычерчивая в воздухе пылающие круги, гордый. Пламя бушевало, голова куклы стекала розовыми каплями. Эрик швырнул горящую куклу в стену сарая и потряс рукой, словно обжегшись.

Пылающий пучок горящих кукольных волос порхнул в воздухе одинокой снежинкой, медленно опустился вниз и упал в бензин, выбрасывая сноп пламени.

Эрик пнул бачок, отбросив нарастающий столб огня, а я не пригнулся. Я просто застыл – тот еще умник, – парализованный видом огненного шара, который, вращаясь, все рос и рос. Я оцепенел, как все мы тогда, при виде аэрозольного баллончика в костре. Шар ударил мне в плечо. Рубашка вспыхнула, подпитывая жадное пламя. Горячие языки огня перекинулись на мою правую руку, жгучими укусами обдирая плоть.

Эрик заорал, мол, падай на землю, катайся. Я так и сделал. И катался до тех пор, пока головой не шибанулся о газонокосилку. Потом встал. Огонь лизал мне правую ногу, и я стал сбивать пламя голыми руками, хлопая по джинсам, пока оно не исчезло.

Я огляделся, жмурясь от дыма, идущего от моей кожи. Эрик исчез. На дворе хрустела галька под торопливыми шагами. Я остался в сарае, такой вот дурак, весь в дыму, без волос. Обуглившийся и умирающий, рухнул на колени.

Иногда меня спрашивают, больно ли гореть. Ответ: «нет». Больно, когда огонь уже погас. Боль измеряется тем, насколько повреждены нервы.

При ожогах третьей степени, как у меня на руке, сгорает все до кости. Нервов не остается, болеть нечему. А при второй степени? Как на моей шее, губах, груди, руке, локте и теле? Как на моей ноге? Нервные окончания оголены. Все взрывается болью, перед глазами плывут пятна. Но не так, как после бензина… Иисуса не видно.

Загасив пламя, я не знал, что делать, но мысль пойти в дом и позвать тетю с дядей показалась неплохой. Мама была на работе.

Меня отвезли в больницу. Мой толстяк-дядька отказывался превышать скорость, а тетка истерически доказывала, что ни один коп не станет нас задерживать. С лица и груди стекала прозрачная жидкость: ожоги не кровят, они сочатся. Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел нечто розово‑черное, оранжево‑коричневое и обугленные завитки обожженной кожи.

Нашпиговав меня капельницами, врачи срезали одежду. Кеды, рубашку, часы и штаны – все, прилипшее к телу, оторвали как лейкопластырь. Стерильный свет в глаза. Взрослые тенями толпились вокруг, латали меня, словно экипаж механиков. Пинцетами и другими холодными инструментами отрывали мертвые, обугленные куски кожи, удаляли волдыри, очищали раны. Тыкали пальцами мне в задницу и спрашивали, чувствую я это или нет.

Я рассказал всем, кто слушал, что Эрик вонзает ножи в котят, трахает свою сестру, вдыхает пары бензина и поджег меня специально. Я сказал, что он плеснул в меня бензином, потом кинул зажженную спичку и сказал: «Это тебе урок».

В больнице я провел три месяца, и все, кто ко мне приходил, все нянечки и все врачи повторяли, что я ни в чем не виноват.

Когда я вернулся домой, меня пришли навестить друзья. Я узнал, что Эрик пытался ходить в школу, но Гленн ежедневно выслеживал его и страшно избивал. Только теперь учителя закрывали на это глаза. Гленн рассказал, что однажды в дом Эрика пришли какие-то типы в костюмах и с папками, и больше тот в школе не появлялся. А еще Гленн напомнил, что я все еще умник, мозг не сгорел, а телки тащатся от шрамов. Но к тому времени я быстро взрослел. И знал лучше.

* * *

В семнадцать, в последний выпускной год, я работал в забегаловке «У Гари». Гнусное местечко, с паршивой едой. Хорошо хоть на работу взяли. К тому же располагалось заведение в двенадцати милях от дома, в городке Централия, где был универмаг «Уолмарт» и два банка. Закусочная пахла как богатенькие детки в начальной школе, когда вылезают по утрам из родительских машин с пакетами из «Макдоналдса» и модными папками «Траппер Кипер».

Гленн устроился на работу вместе со мной: учиться в местном колледже для него было слишком сложно, а искать что-то получше – лень.

Ожоги зажили, шрамы побледнели, стали частью меня, а я учился их не замечать. Гленн постоянно трепался о девчонках, будто я выглядел нормально. По большей части так и было. Уши были, был нос и одна идеальная сторона – левая. Справа на челюсти виднелись кривые линии от операций и неровная кожа после пересадки ткани – постоянно воспаленная, огрубелая, а с началом половой зрелости еще и прыщавая.

Однажды я мыл в подсобке посуду. Гленн вышел из кухни – сердитый, недоумевающий, с трудом сдерживая раздражение.

– В чем дело? – спросил я.

– Так, стой здесь, – ответил он.

И я все понял.

Я попытался выйти в зал, но Гленн не позволил. Тогда я выглянул из-за его плеча и у прилавка увидел Эрика. Менеджер гнал его прочь. Не знаю, натворил ли он уже что-то или Гленн просто повзрослел и, пытаясь избежать драки, сказал менеджеру, чтобы Эрик выметался, иначе будет скандал.

Высокий, немытый и небритый Эрик выглядел как уголовник. Уголовником он и был. Побои, кражи, наркотики – он стал завсегдатаем варианта «накормим и обогреем» в государственной интерпретации. И это в двадцать-то лет.

Я об этом знал, потому что о новостях из жизни Эрика и о его арестах мне постоянно рассказывали. Как будто оказывали мне этим услугу. Как будто меня этим подбадривали.

Взгляд Эрика упал на меня, и он опешил. Он меня не искал. Ему просто захотелось съесть гамбургер… и вот те раз.

– Я не хотел, – прокричал он слова, которые с тех пор стояли у нас обоих в ушах. – Мы оба знаем, что случилось.

Никакой злости, только боль. Он не мог бороться с ложью, хотя правда – кто бы мог подумать – была на его стороне. Он ткнул пальцем в мою сторону и направился ко мне, за прилавок. Гленн рванулся ему навстречу. Эрик, намного крупнее и выше Гленна, который даже в двадцать оставался низеньким и плотным, узнал старого врага и бросился наутек.

Оцепенев, я ошеломленно глядел в подъездное окошко. Гленн бежал за Эриком – хотя бежать должен был я, – а тот удирал огромными скачками, словно загнанный зверь.

Эта случайная встреча и мое ошеломленное оцепенение заново всколыхнули то, что все эти годы таилось во мне. Я знал, кем он был в тринадцать, и всегда знал, кем станет. Все знали. Но он ведь разглядел во мне что-то родственное, хотел, чтобы мы вместе вдыхали бензин, метали ножи, а там, в палатке, даже предложил мне разделить с ним сестру. Я посчитал, что своей ложью порву с ним, но сам стал частью его истории, заплаткой, пришитой к ткани, из которой была соткана его жизнь. Он мог обвинить меня во всем, что с ним стало, и мне нечего было сказать в ответ.

Гленн выдохся. Возле перекрестка он согнулся пополам, опершись руками на колени и переводя дыхание. Машины притормаживали, водители вглядывались, но, тем не менее, продолжали ехать. Эрик завернул за угол рядом с магазином автозапчастей и скрылся из вида. Я больше никогда его не видел.

Гленн вернулся в забегаловку.

– Прости, чувак. Должно быть, он привык удирать от копов. Если бы я его догнал, то впечатал бы этого ублюдка в асфальт раз и навсегда.

– Не стоит, – сказал я и потрепал его по плечу. Потом вернулся к своим тарелкам.

Стал бы Гленн винить меня, если бы знал правду?

Как-то раз мы снова сидели на куче щебня. Рядом стояла моя тачка – «корсика», купленная за пятьсот долларов, заработанных мытьем машин. Мне только исполнилось шестнадцать, мы отмечали.

Солнце садилось. Наши тени вытягивались, равняясь размером с уличными фонарями. Мы стали живой частичкой в созвездии города. Своя красота была и в темноте. Оттуда мы видели город, похожий на тот, в котором я живу сейчас, город, который вырисовывается на горизонте здоровенной тусклой лампочкой. Задыхающиеся в темноте деревенских ночей детишки смотрят и знают: он где-то там, он есть. Тот свет – скопление дорожных сигналов, круглосуточных бензоколонок, магазинов, которые оставляют включенными вывески, даже если сами закрыты.

Мы выпили пива. Ведерко со льдом опустело; смятые банки, падая, бряцали по груде камней.

Гленн ничего не спрашивал. Он просто сказал:

– Ларри, в жизни случаются гадости, и потом удивляешься – почему, и жалеешь, что все было именно так. Так вот: даже не думай. Ничего путного из этого не выйдет.

Сам он болтал о чем угодно, наверное, хотел, чтобы о случившемся я заговорил сам, хоть раз. Ведь после больницы я об этом молчал.

Я спросил, помнит ли он, как рисовал план конкретного месторасположения женской вагины, или как Джерри ссал утром в костер, утверждая, что готовит бекон. Мы посмеялись, и я подбросил его домой, всего через квартал по улице. Его мать оставила включенным фонарь у входа. На тускло освещенном крыльце Глен отряхнул джинсы, поднимая облачка каменной пыли, которые смешивались с порхающими мотыльками. Горел желтый свет, и он улыбался. Таким я его и помню.

Погоня за Эриком закончилась, наша забегаловка закрылась, и Джули с Дженис – наши официантки – поинтересовались, что же случилось. Гленн притих. А я поведал девчонкам, что Эрик поджег меня, специально, со зла. История вышла живая: я не мог прервать ее, она рассказывалась целиком, как по маслу.

Девчонки следили за каждым словом, потом признались, что я выгляжу очень неплохо и что шрамы абсолютно незаметны. Гленн слушал, не перебивая, с таким выражением лица, словно не хотел, чтобы я нарушал молчание, с которым он так долго считался.

Мы стояли по кругу на неосвещенной парковке, и я был в центре внимания. Девчонки охали и ахали, и я почувствовал, что понравился им, потому что рассказал такую непростую историю. Особенно Джули, брюнеточке годом моложе, с ясными голубыми глазами. Эти глаза во все время разговора смотрели только на меня.

Той ночью мы с Джули ушли вместе. Мы миловались на углу Джолифф-Бридж-роуд, в зарослях кукурузы, вдали от посторонних глаз. Ее губы оказались влажными и теплыми, движения рук – неуклюжими.

Потом мы несколько недель ходили в кино, поужинать. Я познакомился с ее родителями и понял: они гордились тем, что их дочь встречается с кем-то неполноценным. Отец расспросил про колледж, сказал, что слышал – голова у меня варит и, возможно, мне доверят произносить на выпускном речь. Во время этого разговора Джули от гордости стиснула мою руку.

Она любила при всех держаться за руки, любила читать и любила книги. Мы уже встречались шесть недель, когда Гленн спросил меня, обращаясь поверх гриля, на котором жарились гамбургеры, сделал ли я, наконец, это самое, стал ли, наконец, одним из них.

Это случилось в подвале дома ее родителей. Джули расцеловала мои шрамы и, положив руку на изуродованную часть лица, прошептала, что любит меня всего. В темноте раздались щелчки: расстегнулись джинсы, расстегнулся бюстгальтер. Я слышал, как расцепляется каждый зубчик на ее молнии. Она спросила, хочу ли я ее. Потом мы занялись любовью, и хотя мои ожидания не оправдались, я все равно сказал ей, что люблю, потому что так и было.

Гленну я ответил, что да, теперь я один из них.

– Похоже, твоя жизнь и вправду начинает налаживаться, – сказал он таким тоном, словно у него все было наоборот, но при этом улыбался.

Он гордился тем, что дружит со мной, будто я передавал ему часть своего ума, словно бы и он встречался с такой же красоткой, как Джули. Я это знал. Но еще знал, что отчасти он был отравлен тем, что я никогда ему не рассказывал, что на самом деле произошло. Не разрешал ему стать моим другом.

Джули я любил. Но дураком не был и понимал, что надо сделать. На наш юбилей – в шесть недель – я купил ей серебряную закладку для книг и выгравировал ее имя. Мы целовались на кушетке в подвале, и я поинтересовался, почему она меня любит. Для начала она сказала «ты симпатичный», словно подчеркивая это. Умный. Милый. Искренний. Отличный парень.

А потом спросила меня о том же. И я сказал, что не могу ответить, потому что не люблю ее. Вторая большая ложь в моей жизни, такое вот жирное, благородное семя, которое так и не проросло в то, на что я рассчитывал. Я попытался поцеловать ее на прощание, просто в щечку, но она залепила мне пощечину по онемевшей стороне лица. Я до сих пор это чувствую, словно инструменты стоматолога вонзаются в щеку, накачанную лекарствами.

Той ночью я уехал и больше в родной городок не возвращался. Сбежал в соседний город в часе езды – только туда смогла доехать на половине бака моя «корсика». Но это был город с громадным торговым комплексом и забегаловками раза в три больше, чем «У Гари». С таким же успехом я мог улететь на Луну.

* * *

Узнав о смерти Эрика, я выбрал себе новый книжный, не такой раскрученный, без огромной секции «для детей» и полок с видеодисками. Меньше народа, больше пыли и сырости, на книгах цена проставлена вручную, синими чернилами на крохотных белых этикетках.

В первый же день меня обозвала чудовищем маленькая девочка. Она еще не знала, что молчание – золото. Не имела понятия о невинной лжи, в отличие от низкой лжи, которая лишь провоцирует смущение и злобу. Девочка, уставившись на меня, держала за руку свою мать, и я улыбнулся, чтобы разрядить обстановку. У девочки были каштановые кудряшки, неполный комплект молочных зубов и огромные голубые глаза. Мы молчали – девочка, ее мама, я – и безумно долго смотрели друг на друга. Выражение лица девочки напомнило мне о Джули: ее имя застряло в горле, так и не вырвавшись наружу, воткнулось как лезвие бритвы. Ребенок спросил у матери, чудовище я или нет. Та пробормотала «извините» и словно нашкодившего щенка вытащила дочь из прохода, а потом на улицу.

Я был уверен, что стою, обернувшись изуродованной стороной в угол магазина. Но, похоже, мои шрамы выбрались из своего укрытия, а я и не заметил, старательно отгораживаясь от правды, которая окончательно заставила меня повзрослеть. Дети обычно режут правду-матку. Возможно, эта девочка увидела перед собой чудовище и сразу его узнала.

Я смотрел в книгу, не понимая ни единого слова, не замечая ни единой картинки и снова ощущая на себе проницательный взгляд. В плоти лица нарастал зуд, настоящий зуд, будто от зреющего фурункула или от укуса комара на потной лодыжке под носком во время игры в ночные салки. Я зачесался до хруста под ногтями и поразился, когда капельки крови закапали на книгу у меня руках.

В магазине был только продавец. Он писал что-то за прилавком, погруженный в свое занятие. А я перелистывал страницы, пока не перестала капать кровь.

Брендон Тиц

Диета[22]

По пятницам подколки еще терпимы.

(9:37) Доктор Варден:

– Скажи-ка, Притчард, если я соберусь с духом и потянусь у тебя под носом за печенюшкой, мои пальцы будут в очень большой опасности?

(13:03) Доктор Гринт:

– Будешь налегать так на «Биг Монтана», сама станешь как сэндвич.

(13:55) Медсестра Фаулер:

– Отлично, звоните в бюро патентов. Я всегда мечтала о телефонном аппарате за три сотни баксов, от которого воняет картошкой фри.

Сегодня ровно три недели с тех пор, как по почте пришло приглашение.

Восемнадцать дней назад я оформила заказ, который потребовал переводить с испанского и пересчитывать песо в доллары, – и вот впервые за долгие годы улыбаюсь, услышав в трубке противный голос моего квартировладельца.

– Мисс Миранда, вам пришла посылка.

Меня обдает волной облегчения: слава богу! Потому что ни номера отслеживания, ни кода подтверждения, ни горячей линии по работе с клиентами – ничего не было.

– Два сэндвича «Биг Монтана», две большие картошки фри, – заказываю я с кредиткой наготове.

– О‑о‑очень странно пахнет, мисс Миранда, – нудит он по телефону, с подозрением принюхиваясь. – Как уборная.

– А вообще, добавьте еще «Монтану», – подмигиваю я кассирше, не в силах сдержаться. – Вдруг муж вторую захочет.

Тощая оборванка переводит взгляд с моего лица на живот и явно не клюет на отмазку. Надо было ехать в автокафе.

– Тут все по-мексикански, – продолжает квартировладелец. – Вы говорите по-мексикански?

– Да, мой сладкий, я уже скоро, – отвечаю я и захлопываю телефон.

(13:59) Медсестра Фаулер:

– Ну, есть и хорошая новость: я сэкономлю на диетическом тотализаторе. Честно говоря, я думала, ты четыре дня на Аткинсе протянешь, но доктор Кесслер, жулик такой, заказал в приемную французскую сдобу. – Она недовольно стонет. – Как ты могла купиться на сконы?! Ты, если подумать, должна мне полсотни.

Это не шутка.

И далеко не первая моя попытка.

(14:01) Медсестра Фаулер:

– Хотя между нами, девочками, я даже рада, что ты завязала с той ерундой.

Она имеет в виду нелепую попкорновую диету.

Другие минималистские режимы питания включают йогурт, чернослив, салат и сырные кубики. Выбери один вид еды и держись его – до конца своей жирной, ничтожной жизни.

«Объявляю вас мистером и миссис Грейпфрут».

Доказано, что все эти методики не срабатывают в девяноста семи случаях из ста.

Медсестра Фаулер убирает за ухо черную шелковую шторку волос (на руке сверкает скетинг-ринк в семь карат) и сладко шепчет:

– Иногда лучше сдаться, чем проиграть, правда?

Звуковой сигнал избавляет меня от ответа.

– Медицинская группа Брекенриджа, Миранда на линии.

Как говорил Томас Эдисон, «я не проиграл, я просто нашел десять тысяч способов, которые не работают».

«Дженни Крейг», «Слимфаст» и «Нутрисистем» – всего лишь три из них.

Доказано, что эти методы дают сбой в девяноста двух случаях из ста.

Зато вечером, дома, держа в руках вонючую коробку, одна доставка которой обошлась в пару сотен, я знаю: теперь все будет иначе. Я в энный раз перечитываю приглашение, серебристый курсив на матовой бумаге:

Мисс Миранда Притчард!

Школа Плезант-Хилл, Ваша альма-матер, приглашает Вас, как бывшую Королеву выпускного бала, принять участие во Встрече выпускников по случаю десятилетия окончания школы.

Начало торжеств – 15 октября.

Форма одежды соответствующая.

За прошедшие десять лет подход к выбору платья изменился: от розового («мой первый раз») к голубому («не забывайте меня») и до зеленого («еще раз позавидуйте мне»).

Между нами, девочками, так воплощается в жизнь поговорка «что посеешь, то и пожнешь». Это и называется «добавить к обиде оскорбление».

Все захотят посмотреть, как разжиревшая Миранда Прит-чёрт стоит посреди футбольного поля и едва не вываливается из блестящего атласного платья. Уж они-то выкроят время и потратятся на билет, лишь бы увидеть, как карма замкнула круг. Однако их ждет разочарование.

Я три дня выслеживала в интернете эту коробочку, из-за которой у меня провоняли все руки и которую не нагуглишь запросами типа «быстро сбросить вес» и «лучшая ударная диета». Нет, тут в ход идут такие термины, как «опасно», «незаконно» и «не одобрено УКППЛ»[23] – и это только начало. Наберите в строке поиска «100 % эффективная вирусная диета», и рядом с расфасованным гриппом на экране всплывет азиатская холера.

«Вы в буквальном смысле спустите в унитаз лишние килограммы!»

Менее экстремальный вариант уже опробован.

Слабительная диета мало того, что превращает вас в ходячую фабрику фекалий, так еще и не оказывает эффекта в девяноста восьми случаях из ста.

«Это твой самый вонючий бунт, – сказала тогда медсестра Фаулер, обмахивая лицо с напыленным загаром и сморщив нос, созданный Богом и улучшенный человеком. – Жаль, ты курить бросила, а то я бы велела тебе ковылять обратно и подымить там хорошенько».

Мой брак с «Мальборо» длился меньше недели.

Девяносто девять процентов неудач, если вам вдруг интересно.

Из открытой посылки еще сильнее тянет отбросами. Распространяя вонь по коридору и спальне, я несу коробку к письменному столику у компьютера. Инструкция в фекало-бежево‑кофейных разводах прилагается.

Забегав пальцами-сосисками по клавиатуре, я ищу, как переводятся фразы «no masticar»[24] и «trager con agua»[25]. Зловонный бумажный клочок предупреждает: «Tener solo una!»[26]

В животе становится неспокойно, и меня колючей волной накрывает покупательское раскаяние. Дыхание тяжелеет, начинается дрожь, но тут на глаза попадает последняя строчка.

«100 % eficaz»[27].

В понедельник подколки становятся невыносимы.

(9:02) Доктор Кесслер:

– Боже, Притчард, сколько раз ты уже завтракала?

(9:05) Доктор Бресден:

– Я так понимаю, все эклеры у тебя в животе, или ты сегодня оставила мне один?

Твой вклад в эпидемию ожирения вызывает насмешки.

Тщетные попытки похудеть усугубляют мучения. Врачебный такт – последнее, на что незадачливая секретарша может рассчитывать в компании этих ребят.

(9:16) Медсестра Фаулер:

– Учти, если под тобой опять сломается кресло, его уже не получится списать по статье мелких расходов.

Она замирает в ожидании моей фирменной кислой мины. Не дождется. Настоящее легче переносить, когда знаешь будущее. Только не говорите об этом медсестре Фаулер – зря потратите время, которое можно потратить на мармеладки.

– Чему ты так радуешься? – хмурит она ботоксный лоб. – Что, в «Данкин донатс» теперь жарят пончики на антидепрессантах?

Синяя птица мечты поет в груди.

– Спасибо, что позвонили в Медицинскую группу Брекенриджа, мисс Миранда Притчард на линии!

Медсестра Фаулер закатывает глаза и топает прочь.

Ей невдомек.

Здесь никто не знает.

Это мой маленький грязный секрет.

Спустя четырнадцать фунтов и один одежный размер медсестра Фаулер говорит всем, кто готов ее слушать:

– Притчард такая веселая, будто хахаля завела. Ну, или бомбу собирается подложить. – Она по-детски топает ножкой в туфельке от Веры Вон, будто боится потерять корону на конкурсе красоты.

Я грежу наяву:

«Локоток-ладошка, глубоко дыши,

Нос повыше, улыбайся и маши».

Держа бедра наизготовку, медсестра Фаулер призывает:

– И будьте бдительны, если вдруг завоняет тухлыми яйцами. Это бывает не только от того, что кто-то пернул.

Я разворачиваю второй гамбургер и слышу, как ее пухлые губы произносят:

– Точно так же пахнет пластиковая взрывчатка.

Я думаю:

«Плечи прямо. Взгляд направо.

Взгляд налево. И вперед».

– Дуреха, это сульфид аммония, – фыркает доктор Аллен. – Ставлю три к одному, она опять на таблетках. С кем поспорим?

«Апидексин», «Фенфедра» и «Декаслим».

«Лептовокс» и «Липофьюз».

Девяносто три процента неудач.

Когда ищешь один успешный вариант из десяти тысяч возможных разочарований, сложнее всего убрать из уравнения свою покорность и силу воли. Найти способ, который позволит быть собой. Остальное – дело времени.

Сколько бы его ни потребовалось.

Еще один месяц.

Спустя двадцать четыре фунта и три одежных размера, когда одиннадцать шоколадных эклеров взывают к возмездию из моего живота, а голая задница елозит по заваленному бумагами столу, я насчитываю – одно, два, четыре – четыре пигментных пятна на черенке доктора Спайсера каждый раз, когда тот вынимает его из меня.

– Черт, ну ты и похудела! – пыхтит он.

Я перевожу взгляд на обои с плюшевыми мишками, обрамляющие стойку с брошюрами: порок сердца, рак простаты, гипогликемия.

Аутизм… опухоль головного мозга… герпес…

Об меня ритмично ударяются его паховые волосы с алюминиевым отливом. Желудок прихватывает, и я тихонько скулю.

Глаза доктора Спайсера высыхают и округляются.

– Ты кончаешь?

Он ускоряется, бледный бугристый член подрагивает, галстук с героями «Луни тьюнс» отлетает от живота с каждым толчком.

– Кончаешь, да?

…мышечная дистрофия… врожденное слабоумие…

Нос повыше, улыбайся и маши.

– Ага, – бормочу я.

Но удары уже сливаются в один глубокий долгий рывок, и кремовая начинка, наполнив меня, как пирожное, сочится через края.

Кап-кап.

Доктор Спайсер тяжело дышит, промокает галстуком лоб и щеки: поросенок Порки и Уилл И. Койот преграждают дорогу кофейному запаху изо рта. На серовато-коричневый линолеум шлепаются белые капли. Влажный галстук скользит между пальцев.

– Ты предохраняешься? – спрашивает док, не обращая внимания на эластичные нити, свисающие с его члена, как тарзанка.

Плюх.

Снова спазмы, я пытаюсь сдержать гримасу, впиваюсь пальцами в стол для обследований и ломаю пару ногтей. Очередной стон.

– Да, мне тоже понравилось. – Он улыбается, ковыляет со спущенными брюками к стойке, достает из жестяного дозатора бумажное полотенце и вытирает член. – Нет, правда. – Он комкает и выбрасывает бумагу, словно не замечая, что моя вагина пускает слюни. – Предохраняешься?

Мужики всегда так – сначала кончат, потом спрашивают.

– Медицинская группа Брекенриджа – пожалуйста, оставайтесь на линии, – выдыхаю я в ответ на сигнал гарнитуры. Доктор Спайсер заносит ручку над рецептурным бланком. Мне по-прежнему нечем подтереться.

– Пропишу «Левонелль»… на всякий случай, – бормочет он.

– Да предохраняюсь я! А теперь, может, поднимешь задницу и подашь полотенце?

Я уже начала падать в его глазах.

До намеченного веса еще худеть и худеть, но я уже вернулась к прежней чудовищной сущности: маленькая мисс Миранда Прит-чёрт, супервагина. Коллеги, совсем как знакомые мальчики в старые времена, чешут затылки и гадают, как эта покорная секретарша стала такой неприступной. Вместо научного центра у них – офисный кулер.

(11:04) Доктор Лэнгли:

– Ставлю на мет.

(11:04) Доктор Алмер:

– Штуку баксов на домашнюю колонотерапию и спиды.

(11:05) Доктор Девилль:

– Что бы это ни было, у него явно есть побочные эффекты.

Слухи доходят урывками, но никто из врачей даже не дает себе труд подумать, до какой степени ответственен за такое поведение мой новый друг. С кем поведешься, от того и наберешься.

(13:04) Медсестра Фаулер:

– Эй, вешалка, пойдем перекусим. В таком виде тебе на примерку нельзя, надо что-то делать.

Гарнитура сигналит, и я говорю:

– Брекенридж – пожалуйста, оставайтесь на линии.

Моя подельница Хизер Фаулер достает из сумки пузырьки и коробочки.

Я глотаю третью за день таблетку «Перкосета» и прикидываю, как скоро доктору Ричардсу, Кэмдену или Лейси надоест продлевать мне рецепт.

Хизер трактует мой отстраненный взгляд по-своему.

– Не налегай на «Перкосет», если не хочешь в обморок хлопнуться.

За плечами – много месяцев и одежных размеров, на носу час «Ч», а спазмы совершенно невыносимы. Игра, поначалу такая невинная, хотя и небезопасная, стала рутиной – я теперь только и делаю, что пытаюсь удержать себя на плаву. Фаулер ничего не знает о моем эффективном методе, что не мешает ей рьяно меня поддерживать: пищевыми добавками, косметикой и советами бывалого профи. Я будто сдала ей внаем свою жизнь, а она за это укрепляет мою красоту и жизнеспособность.

Маникюр, педикюр. Шелушение.

Солярий высокого давления и роскошный уход за волосами.

Я еще не вернула корону, но со мной уже обращаются как с королевой.

Хизер протягивает мне тюбик и три пузырька.

– Надо разобраться с прыщами, если только тебе не кажется, что пицца вместо лица – это сексуально.

Она громко ставит на стол еще две бутылочки и добавляет:

– Между прочим, я только что пыталась пошутить.

На маленьком зеленом тюбике написано: «Проактив».

Коллекцию дополняют витамины A, B_6 и C.

Я нетерпеливо барабаню пальцами и ломаю о деревянную столешницу еще один ноготь. Срикошетив, он летит через весь офис.

– Это из-за того, что у тебя низкий кальций и цинк. – Медсестра Фаулер достает еще упаковку-другую таблеток и тюбик со средством для ухода за кожей, а затем тычет пальцем мне в нос. – И никаких вам коктейлей, кроме «отвертки» с мякотью, юная леди!

Если вы королева красоты и готовитесь к громкому возвращению, помните: персональная медсестра – это так же важно, как личный стилист, тренер и диетолог. Короля делает свита, и если я до сих пор не развалилась на части, то лишь благодаря Хизер, скормившей мне уйму таблеток и пищевых добавок. Больше лосьонов и увлажнителей!

– Принимай двойную дозу, пока десны не перестанут кровить, – приказывает она и ставит витамин C в один ряд с четырьмя упаковками «Эксердина». За ними идут тиамин и ниацин. – И B_7, чтобы не выпадали волосы и кожа не сохла.

Она вкладывает в мою липкую ладошку две таблетки, и я запиваю их диетической колой. Хизер всучивает мне еще пару дорогих тюбиков, отбирает газировку, открывает «Эвиан» и нежно командует:

– Прополощи и выплюнь, шалава.

Побывавшая во рту вода похожа на розовый лимонад.

Хизер поочередно стучит ноготком с корейским маникюром по каждому тюбику и перечисляет:

– Антисептик… Блеск для зубов… Восстановитель эмали…

Я трясу головой и строю гримасу непослушания, жертвой которой становятся миллионы папаш по всему миру, когда приходит время собирать игрушки.

– У меня от этого дерьма десны болят. – Я подбавляю жалости в голос, упустив из виду, что Фаулер ежедневно втыкает в детишек шприцы. Мои жалобы ей – как слону дробина.

– Ты блевать ходишь, как на работу, для зубов это очень вредно, – поучает она, подталкивая ко мне первый тюбик. – Нет, серьезно, ты хоть знаешь, до чего эта гадость кислотная?

«Как ты не понимаешь, черт возьми?!» – сквозит в ее тоне.

Булимия дает сбой в девяноста двух случаях из ста, но все и без статистики знают, что это ненадежно.

Гарнитура сигналит, и мой больной, кровоточащий рот говорит:

– Брекенридж, оставайтесь на линии.

Я глотаю еще один «Перкосет» и жалобно добавляю:

– Но они правда очень болят. Как… очень.

Медсестра Фаулер коварно ухмыляется.

– Миранда, рот – это все равно что вагина, только на лице. – Она берет первый тюбик и отвинчивает пластиковый колпачок.

Я кривлю губы, задевая больные, кровоточащие десны.

– Даже корона из платины с бриллиантами тебе не поможет. – Она выдавливает на палец жемчужную каплю и сует ее мне под нос, так что букет из лака и антисептика заползает в ноздри раньше, чем я успеваю вдохнуть. – Потому что щербатая окровавленная вагина никому не понравится, как ее ни украшай.

Я снова дуюсь – в этот раз по-настоящему.

Медсестра Хизер Фаулер, мой суперконсультант и Самая Лучшая Подруга, тянется к моей дрожащей губе, требует: «Улыбнись, стерва» – и вставляет жгучий палец мне за щеку, как зубную щетку. Десны так горят, что заглушают спазмы в желудке.

С безнадежным вздохом Фаулер начинает водить пальцем по кругу, в миллионный раз повторяя:

– Знаешь, было бы проще, если б ты рассказала, что с тобой.

Я хмурю лоб, ясно давая понять, что ловить здесь нечего.

Никогда не забывайте, до чего банальной может быть дорога к стройной фигуре и красоте.

Даже если формально вы достигнете желаемого веса, то все еще можете проиграть.

Хорошего понемножку, учит нас пословица.

Уместно вспомнить ее здесь, в Плезант-Хилле – в ателье, хозяйка которого гонит меня в портняжную операционную. Стараясь удержать на костлявых плечах платье итальянского шифона, я глотаю пятую таблетку «Перкосета», но спазмам она не помеха. Портниха располагает мой скелет перед тройным зеркалом в деревянной раме, вытягивает иголки из помидорной подушечки, и операция «Перекройка» начинается.

Я вцепляюсь тощими пальцами в зеркало и верчусь во все стороны вслед за платьем.

– Не шевелитесь, мисс, а то я вас уколю.

Скорая модная помощь понадобилась час назад в гостиничном номере, когда мой одежный размер упал ниже нуля. Столько суеты с подгонкой и обмеркой – и все к чертям: платье потекло по груди, ребрам и бедрам. На пол.

Я сама виновата. Фаулер предупреждала.

– Если не наберешь вес, эта шняга слетит с тебя на парковке у стадиона, – говорила она за обедом, подталкивая ко мне двойной гамбургер или сэндвич с беконом.

У этой диеты стопроцентная эффективность.

– Наверное, плохо позавтракали, – замечает портниха.

Желтый рифленый сантиметр опоясывает то, что осталось от моей талии. Я пытаюсь разглядеть цифры, но перед глазами стоит пелена, и десны опять кровят.

– У вас случайно нет ксилола? – бормочу я, брызжа кровью на зеркало.

– Никогда не слышала о таком дизайнере, – отвечает портниха. – И об этом Вирзаччо, который вы носите.

Она имеет в виду Версаче.

Я имею в виду оральный антисептик.

Портниха отступает на шаг и любуется своей работой.

– Все-таки красивое платье.

Чего не скажешь о накачанной таблетками мумии, на которую оно напялено. Я смотрю на портниху и по прищуру вижу, как она мысленно примеряет мой наряд на кого-то другого.

Получив заверения, что к завтрашнему вечеру все будет готово, я влезаю в джинсы нулевого размера и XXS-блузку из магазина детских товаров – единственного места, где одежда мне еще подходит.

Демографические данные положили конец всем правилам. Забредя в местную пивнушку за глотком чего-нибудь, чтобы лучше спалось, я утешаю себя: что бы ни ждало впереди, скоро все кончится и я смогу стать собой: толстой, худой или где-то посередине. Посередине было бы в самый раз.

Я надену корону, улыбнусь и помашу.

Но этот жест будет прощальным.

Очнувшись, я не знаю, какой сейчас день недели, а подколки совершенно ни на что не похожи.

– Как себя чувствуете, мисс Притчард? – спрашивает бородатый человечек в белом лабораторном халате. Все его лицо – сплошная морщина. Разочарованные глаза-бусинки кажутся крупнее за стеклами очков. – Не надо стесняться, – продолжает он, укладывая на колени папку с зажимом. – Вопрос отнюдь не риторический.

Мои хрупкие исколотые руки инстинктивно тянутся к животу и нащупывают бинты и трубки под стерильными белыми простынями. Спазмов больше нет, их сменила новая боль на уровне кожи. Пальцы скользят ниже, к тазу, но не могут расшифровать брайлевский алфавит перевязок.

– Мы их извлекли, – сообщает доктор, даже не стараясь скрыть отвращение. Записав что-то в папке, он смотрит на меня с жалостью, как на раненое чудовище (возможно, так и есть). – Скажите, мисс Притчард, восемьдесят девять фунтов вас устраивают или вы хотите поговорить с нашим штатным диетологом?

Это не шутка.

И далеко не первая моя попытка.

Оскорбления поменяли полярность.

От большегрузного склада пончиков до ходячего скелета.

Восемьдесят девять фунтов означают, что я сбросила еще пять, пока была здесь.

– Вы сегодня не отвечаете на вопросы?

Я сжимаю виски и зажмуриваюсь. Высветленные волосы шуршат, будто сухая пшеница. Под веками, как в скороварке, закипают слезы.

– Я должна… была надеть корону… и помахать, – дрожащим голосом отвечаю я, смаргивая соленую влагу.

– Вам это вряд ли понравится. – Доктор вздыхает и, лязгнув стулом, встает. Сжав кирпично-красные губы, он листает папку, вытаскивает фотографию и подносит ее к моим глазам.

– Вы об этом не знали?

Я делаю жеманно-стервозное лицо и трясу головой. Нет, нет, нет, я не хочу это видеть.

– Ему не хватило питания, чтобы выжить. Поэтому и вид суховатый. – Доктор продолжает подсовывать фотографию, куда бы я ни повернулась.

Глаза обжигает боль каждый раз, когда я их закрываю. Снимок почти неразличим за жгучей пеленой.

– Вы не могли не знать о проблеме, – говорит доктор, разглядывая мое болезненное лицо, сухие волосы, шелушащуюся кожу и пустые ногтевые впадины. – Говоря откровенно, вы представляете, насколько были близки к смерти, когда попали сюда?

Я прокручиваю в голове временную шкалу симптомов, пытаясь восстановить всю картину, и рассеянно мотаю головой, потому что, если знать проценты, как знаю их я, цифры не сходятся.

– Хорошо, продолжим. – Доктор поворачивает мою голову к фотографии. Ему кажется, я упрямлюсь. Он вынимает из папки второй снимок и сует его мне под нос. – Вот что мы извлекли.

От рисового зернышка до шнурка, невольно думаю я. Ничего себе, как ты вырос.

– После очередной неудачи вы решились на крайний шаг? – риторически интересуется он.

Я не потерпела неудачу. Я просто нашла еще один способ, который не работает.

– Знаете, откуда он? – Доктор кивает на фото и проводит пальцем по рифленому телу.

– Из Мексики, – шепчу я.

– Из собачьих фекалий, если быть точным. – Его дальнейшая речь переполнена информацией. Он рассказывает о подпольных собачьих боях и о том, что перед смертью звери – совсем как люди – исполняют лебединую песню, опорожняя кишечник. Сносят золотое яичко. Вручают картельщикам прощальный подарок, который те упаковывают и отправляют через границу.

– Такие сопутствующие товары приносят им кучу денег. Но вы же и так это знаете?

Я закрываю глаза.

Улыбайся и маши…

– Нет, правда, из всех способов потерять вес – почему именно ленточный червь?

Потому что это работало сто лет назад и работает до сих пор. А еще потому, что это позволяет убрать из уравнения единственный компонент, обрекающий большинство диет на провал: Личность. Мисс Миранду Притчард.

Доктор выдавливает улыбку:

– Вы даже знать не хотите, как мы вас нашли.

Блаженство в неведении, но мне не дают пощады.

Когда бывшая королева школьного бала у всех на глазах теряет сознание из-за того, что намешала обезболивающее с алкоголем, не говоря уже о явных признаках голодания, местная пресса называет такое сенсацией.

– Вы были с ног до головы в своих испражнениях, кишащих личинками ленточного червя. – Доктор не скрывает злорадства. Преподает мне урок. Вбивает в голову провинциальные ценности, которыми так дорожит. – Разродиться клубком паразитов в пивной, набитой грузчиками и строителями, – я бы не назвал такое поведение гламурным.

Я смотрю на него: «А?»

– Да, эти создания репродуцируются, если вовремя их не вывести. – Он продолжает перебирать фотографии и бумаги.

Перед глазами всплывает первый снимок: восковая мумия в стальном поддоне, торчащие в стороны хрупкие конечности, брызги крови и желатин. Будто высушенный морепродукт.

– Но я же предохранялась… пила таблетки, – шепчу я.

Доктор вкладывает бумаги в папку и глядит поверх моей головы в монитор.

– У них почти стопроцентный результат!

Доктор опять переводит взгляд на меня, но теперь на его лице – снисходительная улыбка. Он знает, как мало значат проценты, если вы не учли все данные.

– И кто, по-вашему, их принимал? – ухмыляется он тупому блондинистому чудовищу. – Вы или паразит?

Молчание – золото, особенно если правильного ответа нет.

Доктор заглядывает в папку, пролистывает пару страниц, и в его взгляде впервые появляется подобие жалости.

– Учитывая масштаб ваших заблуждений, глупо спрашивать о такой мелочи, и все-таки – зачем вам в сумочке столько плацебо?

Держи друзей близко, а врагов еще ближе.

Хизер Фаулер – даже большая стерва, чем я полагала.

В Медицинском центре Брекенридж она говорит коллегам:

– А вы чего ждали? На кону было больше десяти штук, а я по уши в долгах.

Медсестра с модельной внешностью так сильно топает, что ломает каблук. Она неистово хромает по офису, выкрикивая:

– Я же не убить ее пыталась!

Пустышки под видом витаминов B и E.

Лосьон для ног с этикеткой «Проактив».

Оральный дезинфицирующий клей.

(8:33) Доктор Арлисс:

– Что она с собой делает, никого не касается.

(8:33) Доктор Райнхольд:

– Жулить по-дружески – это одно, а осознанно подвергать риску чью-то жизнь – совсем другое. Нельзя притворяться, что ты помогаешь людям, Фаулер.

(8:34) Доктор Эванс:

– Прости нас, Миранда. Мы правда ничего не знали.

Эти ребята так озабочены последствиями вовсе не потому, что приняли близко к сердцу мои проблемы с весом. Просто все гадают, кто из них, если не он сам, был отцом: у нас тут своя «Мамма мия!». И поскольку они никогда этого не узнают, ответственным чувствует себя каждый.

Медсестра Хизер Фаулер, высоко подняв средний палец, хромает к выходу и объявляет Богу и миру:

– В жопу эту работу! Оставайтесь со своей хрюшкой!

– Эй, Фаулер! – кричу я, когда она подходит к дверям.

Она замирает и в последний раз оборачивается. Ни следа от былой красоты и уверенности – на сломанном каблуке неуклюже стоит грустная простушка с размазанной тушью под закипающими глазами.

Я делаю худшее, что может сделать женщина, внезапно получившая власть.

«Локоток-ладошка, глубоко дыши».

Я машу стерве.

Адам Скорупскас

Невидимое граффити[28]

Она безмятежно спала на полу в подвале пустого дома на Чалмерс-стрит, в восточной части Детройта. Из ее бедра торчал, покачиваясь, пустой шприц; рядом лежала Библия, плюшевый медвежонок и трубка для крэка.

Я так и не понял, как ей удалось сюда проникнуть – в свете фонарика было отчетливо видно, что у нее нет рук. Одна культя под головой, вторая – на груди. Желтый сарафан в мелкие оранжевые цветы. Азиатско-африканские черты лица. Ее ноздри чуть заметно трепетали. Луч фонарика образовывал вокруг головы подобие нимба. Позади на стене виднелся рисунок: зебра ест деньги, растущие на изрытой норами земле (собственно, это и были настоящие крысиные норы).

В моем сером веществе, соединяющем мозг с речевым аппаратом, закопошились обрывки фраз. Я взял блокнот, ручку и написал: «Привет, меня зовут Сизто Ломакс. Я инспектор заложенной недвижимости города Детройта. Извини, что молчу, – я немой. По правилам банка присутствие посторонних не допускается, поэтому ты должна освободить помещение. Хочешь в больницу?»

На ощупь кожа на ее культях казалась чешуйчатой, как у рептилии. Сама девушка весила не больше пустого чемодана. Зажав фонарик зубами, я подхватил ее на руки и по скрипучей лестнице вынес на улицу.

Девушку разбудили капли дождя, громко барабанящие по жестяному козырьку. Она стала отчаянно извиваться и, вырвавшись у меня из рук, с глухим стуком упала на землю. Скользнула взглядом по моей уродливой мексиканской физиономии. Откатилась подальше. Я поднес блокнот к ее лицу.

Прочитав записку, она немного расслабилась. Внимательно посмотрела на мою шею, которую пересекал длинный извилистый шрам. Вскинула летящие брови.

– Я пыталась сделать то же, что и ты. И в больницу не поеду ни под каким видом.

Внезапно ее затрясло и стошнило прозрачной золотистой жидкостью. Девушка еще несколько раз дернулась от рвотных позывов, затем повалилась на бок, тяжело дыша. На щеках выступили красные точки – лопнувшие капилляры.

– Твою мать, опять не вышло, – отдышавшись, сказала она.

Мои безжизненные связки не издали ни звука в ответ.

– У тебя есть пистолет?

Я кивнул.

– Выстрели мне в голову, прошу тебя! Вчера я пыталась покончить с собой. Ты же сам инвалид и понимаешь, что без помощи нам никак.

«Может, у тебя просто черная полоса? – написал я. – Рано или поздно она закончится. Хочешь потусоваться со мной денек?»

Мимо проехала спортивная машина, оглашая окрестности рэпом из мощной стереосистемы.

Девушка прикрыла глаза.

– Ты не понимаешь. Каждая секунда только продлевает мою агонию. Я не могу больше терпеть. Умоляю, убей меня. Скажешь, что защищался.

Чернила в моей ручке неуклонно убывали. «У меня в машине лежат гамбургеры и имбирный эль. Как тебя зовут?»

– Я могу есть только под кайфом. У тебя доброе лицо. Наверное, ты быстро привязываешься к людям. Так зря ты со мной заговорил… точнее, написал. Меня зовут Лючи.

«У меня есть травка».

Лючи набрала в легкие воздуха и медленно выдохнула. Поднялась на колени, затем на ноги. Дождь шел стеной. Я сбегал в машину за синим зонтиком, по дороге мгновенно промокнув. Лючи вздохнула, когда я раскрыл зонтик у нее над головой. Мы побрели к машине, задевая друг друга боками. Въездная дорожка заросла, как и весь участок: бурьян доходил до окон второго этажа. Ветер трепал бесчисленные головы одуванчиков, и пух летел к небу – такая себе метель наоборот.

Я открыл дверь старенькой «короллы» и отодвинул переднее сиденье. Пол покрывал ровный слой мусора, так что Лючи было некуда ступить. Я попытался перепрыгнуть широкую лужу, но оступился и набрал полные ботинки воды.

Не успел я захлопнуть свою дверь, как Лючи открыла бардачок и стала с проворством шимпанзе шарить в нем ступнями.

– У тебя есть бумага?

Я протянул ей листик из блокнота. «Сначала пообещай мне как минимум один день. Хорошо?»

Она схватила записку зубами и выплюнула на пол. Я положил рядом с сиденьем щепотку травы. Она сбросила вьетнамки и за секунду свернула пальцами ног первоклассный косяк, которому позавидовал бы сам Боб Марли. Моим кривым рукам и не снилась такая ловкость.

«Ты не думала зарабатывать такими трюками?»

– Я не занимаюсь всякой фигней за деньги.

Я щелкнул старой зажигалкой с выгравированной надписью «В жопу коммунизм», которую нашел в доме на Кервилл-стрит.

«Ну, как будем праздновать?»

– Что праздновать?

«То, что ты жива!»

Она искусно подхватила зажигалку розовыми пальцами ног и прикурила свой косяк.

– Тоже мне повод. Просто очередной паршивый день, продолжение тоскливой и никчемной истории.

Мотор недовольно покашлял, но в конце концов завелся. Я пристегнул Лючи ремнем безопасности. От прикосновения холодной ткани она поежилась. Впереди зажегся зеленый свет – зеленый, как ее глаза. Из ее губ вылетали колечки дыма.

У знака «Стоп» я развернул гамбургер и поднес ей ко рту. Она жадно откусила половину в два приема.

– Имей в виду, я вовсе не подарок, – заявила Лючи. – При случае я бы обчистила тебе карманы. Сама себе не доверяю.

Блокнот по-прежнему лежал у меня на коленях. «Ничего, я все равно на мели. Хватает только на выпивку».

Она улыбнулась.

– И что, тебя нигде не ждет девушка? Внешне ты вполне ничего.

Я покачал головой и проехал на мигающий желтый. «Я женат на своей работе. Инспектором работаю только ради страховки. А в свободное время рисую комиксы».

Лючи рассмеялась – как будто на старом скрипучем граммофоне включили оперную арию.

– Тебя печатают в юмористических журналах?

Мы остановились на красный свет. В окне салуна виднелись два силуэта: старики-негры у бильярдного стола. Музыкальный автомат играл блюз.

«Пока нет… Только в журналах для взрослых».

От смеха по ее щекам полились слезы.

– Круто! Значит, им там самое место. Я тоже когда-то рисовала. – Ее голос срывался на каждом слове. – Первые десять лет своей жизни посвятила художествам на асфальте – изрисовала весь тротуар перед маминым домом. Если увидишь где-нибудь граффити с животным, это наверняка мое.

Пытаясь писать и рулить одновременно, я то и дело закладывал виражи.

«Хочешь, мы вместе придумаем сатирический комикс о современном обществе?»

Большой бордовый клуб дыма эффектно врезался в потолок.

– Это случайно. Я не собиралась тебя развлекать.

Мы проехали перекресток Севен-Майл-роуд и Конант-стрит – один из самых опасных в городе; тут даже светофор не работал. У заправки «Саноко» регулярно появлялись очерченные мелом силуэты на асфальте.

«Это легко. Выбери самые ужасное событие в жизни и выставь его в самом мрачном свете. В конце концов ты достигнешь дна – точки, когда трагичнее уже некуда, и тебе самой станет смешно».

По телефонному проводу пробежала белка; в небе кружила стая ворон.

«Иногда реальность опережает фантазии. Ученые недавно доказали, что наше восприятие мира – всего лишь трудно постижимая проекция. Не существует ни времени, ни пространства. Элементарные частицы могут обмениваться зарядом на любом расстоянии. Вскоре появится устройство, способное ясно видеть то, что мы считаем прошлым и будущим. Не исключено даже, что смерти нет. Когда еще жить, как не сейчас?»

Я поднес косяк к ее губам.

– Набор красивых слов. И он не отменяет того, что сейчас мы катимся невесть куда в этой долбаной машине по ночному городу. Знаешь, в смерти я боюсь только одного – что это еще не конец.

«Вот именно. А что, если после смерти мы попадаем в новый мир? Вдруг он гораздо хуже этого?»

Мы притормозили у винного супермаркета на углу Третьей-стрит и Форрест-авеню. На тыльной стороне здания темнел силуэт черепахи.

Похоже, Лючи не привыкла, чтобы перед ней придерживали дверь.

Она пронеслась в танце по продуктовому ряду – грациозное шимми у полок с «быстрой» лапшой, стремительная джига у мультяшных персонажей на коробках с хлопьями. Кружась, она дотанцевала до стойки с прессой и кивнула на порножурналы:

– Покажи, в каком их них тебя печатали.

Я взял свежий «Джент» и открыл на странице юмора. Лючи положила подбородок мне на плечо. На карикатуре был изображен бизнесмен, в слезах взывающий о помощи на сломанном эскалаторе.

Лючи согнулась от смеха. Надеюсь, запись на камере наблюдения не стирают в конце смены и это мгновение хранится на надежном носителе, а не только в моих зыбких воспоминаниях. Она предложила набрать дешевого белого вина.

У меня родился внезапный комплимент:

«У тебя очень красивая осанка».

– Без рук приходится держать спину.

В очереди Лючи на секунду замерла.

– А ты знаешь, что все клетки в организме у нас уже новые, не те, что были при рождении? Клетки самоуничтожаются. Все, кроме раковых. Если ночью посмотреть на Детройт с самолета, он похож на рак. Люди – это раковая опухоль. Болезнь. Лечение одно – покончить со всем раз и навсегда. Видишь, этот буддийский монах все правильно понял.

За бронированным стеклом стеллажа с крепкими напитками висело знаменитое фото монаха, невозмутимо сгорающего заживо в позе лотоса.

После покупки двух бутылок лучшего вина мой бумажник опустел.

Похоже, чтобы в следующий раз заправиться, придется клянчить у кого-нибудь бензин.

Как только мы сели в машину, Лючи потребовала открыть вино. Мы поехали дальше. За окном сменялись зарисовки из жизни: мальчишки играли в уличный баскетбол – с ящиком из-под молока вместо корзины; девочки прыгали через двойную скакалку; какие-то юные балбесы пили пиво, прикрыв банки бумажными пакетами; на крыльце дома пенсионеры стучали костяшками домино. Лючи держала бутылку на коленях и медленно потягивала вино через зажатую в зубах соломинку. В перерывах между глотками она задумчиво пожевывала кончик. По радио играл саундтрек из триллера.

«Хочешь ко мне?»

– Это где?

«Где мне вздумается», – написал я.

– Выходит, ты бездомный инспектор недвижимости?

«Банку принадлежат тридцать тысяч домов. Можем поехать в любой из них. Сейчас я живу в особняке на берегу. На Лейк-Шор-роуд в Гросс-Пойнте. Ты бывала там? У меня спальня с чудесным видом на Канаду. И даже причал. Только яхты нет».

– Конечно, едем, – сказала Лючи.

Я взял курс на Мичиган, затем резко свернул на Джефферсон-авеню, едва не врезавшись в автобус. Обветшалые дома постепенно сменялись роскошными особняками с идеально ухоженными лужайками. Эта метаморфоза всегда казалось мне дикой, как галлюцинация.

Я припарковался за церковью Святого Павла. Мы расположились с вином на капоте и стали придумывать комикс. Лючи пила длинными глотками и смеялась по любому поводу.

– Однажды я видела каких-то придурков, которые спускали с балкона банку пива на веревке – ловили зевак. Один бедолага даже запутался.

Я забыл обо всем на свете. Бумага почти закончилась; чернила были на исходе, и мне приходилось облизывать кончик стержня, чтобы ручка писала.

Мы зашагали к озеру, навстречу завывающему ветру. Над головой проплывали облака; изредка показывались звезды. Вскоре мы пришли к скалам. Огни Виндзора на горизонте манили к себе. «Я могу перевезти тебя через озеро в Канаду, – хотелось сказать мне. – Спрячу тебя в багажнике. Там отличная трава. Мы найдем нелегальную работу. Оставим все проблемы здесь».

В итоге у нас получилась серия из четырех рисунков. На первом какой-то человек улыбался расстрельной команде. На втором генерал спрашивал осужденного, есть ли у него последнее желание. Тот отвечал, что хочет напоследок посмеяться. На последнем рисунке осужденный, хватаясь за изрешеченный пулями живот, восклицал: «Ха-ха, убойный юмор!»

У почтового ящика в конце квартала Лючи спросила:

– Ты правда рисуешь комиксы? Я думала, карикатуристы не бывают такими мрачными.

На входной двери висела бумажная салфетка с надписью: «В детстве я думал, что рай – это большой особняк у озера. Жаль, тогда я не знал, что туда легко попасть – достаточно просто вскрыть замок».

Все дома открывал общий код – 3669. Внутри «нашего» не было мусора и следов человеческой жизнедеятельности. Изящную лепнину на стенах покрывал слой пыли. Я разложил матрас в бальном зале. Мы принялись танцевать и допивать вино. Лючи пела. Потом мы оба упали на матрас. Она оказалась сверху и поцеловала меня первой – сначала нежно, потом настойчиво. Ее дурманящее дыхание пахло спиртом и крепким табаком.

– Так хочется верить, что мир милосерден.

Мы уснули под широким окном. Несмотря на ледяной сквозняк, нам было тепло: я обнимал ее руками за плечи, а она обвила мои ноги своими. Я попробовал дышать ей в такт и через мгновение отключился.

Меня разбудил протяжный стон буксира, заводящего баржу в порт. Я открыл глаза и понял, что прошло уже немало времени. В лицо бил яркий свет нового дня. Голова раскалывалась. Кожа превратилась в ледяной панцирь. Костюм из «секонд-хенда» треснул по швам. На ладони чернилами были выведены слова: «Пожалуйста, не уходи. Я люблю тебя». Не помню, когда я их писал.

Я перекатился на бок. Лючи не было. Я встал и пошел справить нужду в замерзший туалет. Затем выглянул во двор из окна спальни на втором этаже. Почтальон разносил газеты, школьный автобус собирал детей. Я быстро пробежался по остальным комнатам.

На двери черного хода ярко-зеленой краской было написано: «Прости».

Я распахнул дверь настежь и выбежал на улицу, топча грязными ботинками безупречно ухоженный газон. Я попытался крикнуть, но изувеченная гортань захрипела, как умирающий зверь. Ограды у дома не было; к длинному причалу вела тропинка. Желтый сарафан Лючи висел на шесте, трепеща на ветру. В машинах ехали ни о чем не подозревающие люди. Мое сердце раскололось на куски. Озеро показалось омутом нескончаемых слез. Я бросился ему навстречу; ледяная вода обожгла ступни, затем все тело. Словно родившись заново от шока, я ринулся в беспощадные волны. Без нее я не намерен возвращаться.

Брайан Хоуи

Велик[29]

В начале лета вдруг непременно занадобилось покрасить велосипед-внедорожник в алый цвет. Моя жена, Джен, уверяла, будто алый – тренд сезона, а Тиму непременно нужен был ярко-красный велик для «крутизны».

– Через пару лет он эту «крутизну» забросит, – сказал я.

– Ну и пусть, но сейчас-то ему десять, – ответила жена. – Сейчас ему нужен красный велосипед.

Тим выбрал краску. С помощью старой отцовской пескоструйки я снял старую «некрутую» краску. Затем нанес два слоя грунтовки, чтобы новый цвет держался. Дальше белую основу, чтобы скрыть грунтовку, а потом уж красный. Красил я из краскораспылителя, а более темные полосы наносил вручную, длинными мазками. И, наконец, прозрачный лак – для закрепления и блеска.

Ездить потом нельзя было целую неделю, а Тима послушать – так мы его не велика, а еды и воды лишили разом. Нельзя кататься – так и вовсе ничего нельзя делать. Даже видеоигры и телевизор только отвлекали парня от главной цели в жизни – велопокатушек. Но мы-то знали: вот просохнет краска, и велосипед снова будет заброшен. Так, разве что разок прокатится, если надоест играть в компьютер и смотреть телик.

Велик получился – загляденье. Непрофессиональная окраска, конечно, несколько подтеков тут и там, но и не сказать, что дома в гараже раскрасили.

Мой отец и для меня такое делал. Красил по необходимости. Каждый год по весне мой собственный велик делался очень красивым, а к осени краски тускнели. В те годы и краски были другие, да и Тиму, пожалуй, не особо интересно кататься по болотам и пролескам. Правильное дерево на хорошей скорости способно содрать краску с велика быстрее, чем муравьи обглодают кожу с жареной куриной ножки.

В то утро, когда Тиму снова разрешили сесть на велик, он выскочил из дома чуть ли не с рассветом. Мы с Джен завтракали. Я пил кофе, Джен потягивала диетический молочный коктейль. Она всегда сидела на диете, хотя и так была худая. А может, потому и была худая, или заранее боялась того, что может съесть потом, в течение дня.

– Пап? – начал Тим. Договаривать и нужды не было.

– Можно, – ответил я.

– Краска может пачкать еще пару дней, так что шорты темные надень, – сказала Джен. – И шлем обязательно.

– В шлеме я на гомика похож, – вякнул Тим.

Я кивнул, но Джен запретила ему так говорить, ведь гомосексуалисты заслуживают такого же уважения, как и все остальные. Тим и ухом не повел. Пока Джен читала ему нотацию о правах человека и всяком таком прочем, только переминался с ноги на ногу да таращился в окно в предвкушении грядущего дня. Джен преподавала историю и искусство в старших классах и любила порассуждать о человеческих страданиях.

– Ладно, мам. Больше не буду. Ну, я поехал?

– Ладно. Давай. Только осторожно.

– Веселись! – добавил я наперекор жене. Он же ребенок и должен жить в удовольствие. Ведь совсем скоро парню стукнет тринадцать, и все веселье на ближайшие пять лет закончится. Пусть покатается на велике!

Тим помчался наверх.

Кофе остыл, но горячий мне все равно никогда не нравился. Слишком часто обжигал язык. Джен допила свой коктейль и стала листать женский журнал, в котором якобы имелись все ответы на вопросы о мужчинах и сексе. Наверняка чушь сплошная, но по утрам что еще читать? Передо мной лежала воскресная газета, раскрытая на фотографии президента рядом с директором нефтяной компании. В статье рассказывалось о всяческих откатах и «плюшках», которые администрация президента получала от крупных промышленников: нефть, табак, оружие, все такое.

– Скажи ему, чтоб с этим хулиганом не водился, – потребовала жена.

– Президенту?

– Нет же, сыну своему. Пусть не играет с этим рыжим мальчишкой… с этим Мики Ханнисоном. Скажи, чтоб держался от него подальше.

– Почему? – Холодный кофе горчил на языке.

– Потому что Тиму из-за него влетит.

– Ведь лето же!

– Ну и что? Зачем ему неприятности? Этот Мики – хулиган и дурно на него влияет.

– Все из-за рыжих волос. Люди на такое реагируют, – сказал я.

Джен нахмурилась.

– Все будет нормально. Надо же ему понять, что такое хорошо и что такое плохо. Хулиган для этого – самая подходящая компания.

– Тим еще маленький. Мики может его побить. Мисс Уэлш сказала, этот Мики по машинам на шоссе швырял камнями. Хочешь, чтобы и Тим так делал?

Я взял газету, свернул и снова положил на стол. С фотографии ухмыльнулась половина лица президента.

– А Уэлш-то откуда знает? Она ж никуда не выходит.

– Ну, так она сказала. И я не хочу, чтобы Тим вытворял подобное.

Из-за ее спины прозвучал голос Тима:

– Мам, я не буду! Я же знаю, что так нельзя.

Жена ласково повернулась к сыну.

– Я знаю. Но будь осторожен. Может, ты даже сразу и не поймешь, что делаешь что-то плохое, но обязательно думай о том, что случится потом, когда игры закончатся. Люди могут пострадать.

– Я знаю.

Тим уже нацепил шлем на голову, застегнул ремешок под подбородком. Надел мои старые кожаные водительские перчатки с подушечками на ладонях. Звал их «перчатками на удачу».

– Ладно, я поехал, – вопросительно произнес он.

– По дороге не катайся. Только по обочине, – и тормози, если сзади машина. Дождись, когда проедет, и потом только трогайся, – наставляла Джен.

– Я знаю.

– И по пешеходным дорожкам не езди. Это невежливо.

– Знаю.

– Веди себя хорошо, – добавила Джен.

– Знаю! – Сын взглянул на меня.

Я подмигнул.

– Повеселись.

Он улыбнулся и помчался из дома; хлопнула дверь. Я допил свой кофе и налил еще. Скрипнула дверь в гараж. Я открыл кран с горячей водой и постарался отмыть застрявшие под ногтями остатки красной краски. Тим уже ехал прочь, изо всех сил накручивая педали, – чертовски красивый велик получился.

– Все будет хорошо, – сказал я Джен. Она уткнулась в свой журнал, но смотрела в одну точку. Сквозь страницу. – Он же ребенок.

– Новые соседи въехали. У них девочка, всего восемь лет. Правда, очень славная. И умненькая. Наверное, только хорошие отметки получает.

– У девочек в таком возрасте всегда хорошие отметки. Мальчишки троечники, девочки отличницы, – заметил я.

– Миссис Бенсон сказала, девочка очень развитая, уже алгеброй занимается. Они откуда-то… то ли из Огайо, то ли из Айдахо.

– А чего переехали? – Я налил еще чашку кофе.

– А ты бы не переехал? – спросила Джен.

– Не-а. Хотя кто знает? – Я сделал выразительный глоток, чтобы подчеркнуть свои слова, но страшно обжег язык.

– Разбавь молоком, – предложила Джен, не поднимая головы.

Я стоял над раковиной; солнце припекало спину. Молока я лить не стал. Кофе скоро остынет. Провел языком по небу – почти ничего не почувствовал.

Потом, когда кофе остыл, снова сделал глоток. Во рту – лишь вкус ожога на языке.

– Тима еще видно? – спросила Джен.

На улице было сонно и пусто. Мистер Кроулер толкал тяжеленную древнюю газонокосилку по мокрой от росы травы, но косилка срезала лишь кончики, а стебли гнулись к земле. Мимо еле-еле проехал голубой фургон с помятым бампером. Во дворе наша кошка караулила под деревом, а вороны швыряли в нее сверху сухие ветки. Кошка дергала хвостом и готовила план атаки.

– Не-а. Уехал, – сказал я.

– Я, пожалуй, снова огород посажу. Давно у нас свежих овощей не было.

– А не поздно? – Я уселся на стул. – А впрочем, на каникулах развлечешься.

– Мне и так нужно кучу учебных планов составить. Да и что ты знаешь про огороды? Вообще ничего. – Она снова уткнулась в журнал.

Я поднял голову. Жена рассматривала рекламу туши для ресниц.

Следующие полчаса прошли в молчании. У жены и у Тима впереди было все лето, у меня же – лишь один выходной, а потом снова на работу. Все хотят себе джип-внедорожник, но не из-за полного привода, а ради стереосистемы помощнее.

Солнечный луч вполз в окно, улегся на стол, и я пересел подальше, чтоб глаза не слепило. С улицы доносились звуки лета: поливалки, собачий лай, детский визг, газонокосилки, рев мопедов. Так змеи «слышат» музыку – беззвучный напев жизни.

Зазвонил телефон. Джен вскочила. Сделала глубокий вдох, пошла в гостиную, сняла трубку.

Я прислушался: кто же это? Ее любопытная мамаша, мой начальник, мисс Уэлш?

Тишина.

Через несколько секунд молчания я окликнул:

– Джен? Кто там?

И лето закончилось.

Брайан Пиекос

Животная страсть[30]

Джентльмены, встречайте Диадему.

Мерседес, Хрусталь – устройте им теплый прием.

Уважьте Свободу.

Диджей представляет публике девушек, выходящих к шесту, словно это предметы роскоши. Ни одного исключения. Стриптизерши всегда берут имена в честь какой-нибудь вещи, в которой видят символ своего спасения. И кто их осудит? О чем бы мы ни мечтали – о карьере или о стройной фигуре, – мы всегда найдем способ примириться с тем, что в реальности недостаточно богаты, худы или довольны собой. И всегда знаем, чего нам не хватает для счастья.

А теперь поприветствуйте Фантазию.

Без вдохновения стриптизершам сложно держать улыбку. Улыбку, которая заставит тебя поверить, что ты хочешь их так же отчаянно, как они сами хотят воплотить в жизнь свой сценический псевдоним. Произнесенный вслух, он позволяет сосредоточиться. Все равно что читать заклинание или молитву – будто от частого повторения мечта станет реальностью.

Диадема будет сверкать вечно.

Мерседес не разъезжает по трущобам.

Хрусталь – признак шика и тонкого вкуса.

Весь мир жаждет Свободы.

Встречайте – на сцене Судьба!

Старая пословица учит нас, что все имеет свою цену, а в наши дни предложение превышает спрос.

Мы с подружкой недавно расстались: не в первый раз. Последняя ссора случилась из-за того, что она предложила завести домашнего питомца. Собаку. Крупнее, чем у нее уже есть. Я отказался. Она заявила, что я боюсь ответственности. Однако проблема не в этом. Все гораздо хуже. Работай я в стрип-клубе, меня звали бы Избирательная амнезия.

У нас бывают трения. Как у всех. Бои с переменным успехом. Зато у таких отношений есть преимущество: когда они в очередной раз скатились под гору, можно делать все что хочешь и не чувствовать себя виноватым. Ну, почти все. В общем, я могу спокойно рассказать вам историю о лучшей подруге моей пока еще бывшей девушки, не боясь, что меня выставят на мороз. Эта тема месяцами держала меня на поводке. А на случай, если отношения снова наладятся, – ну, я ведь поменял имена. Виновным ничего не угрожает.

Учитывая, насколько все запущено в жизни моей героини, я буду держаться темы и назову ее Искупление. В конце концов, что значит имя?

На самом деле многое.

Имя – неважно, получено оно в честь родителя, дальнего предка, какого-нибудь святого или даже великого покойника Элвиса, – всегда насаждает чужую мечту о том, кем тебе следует стать. За именами, которые передаются из поколения в поколение, тянется образ семейного идеала. Какие только надежды в них не сокрыты! Они – не просто символ, должный призывать, наставлять, уговаривать, обвинять и временами хвалить. Они нас определяют и тем самым ставят предел. Сажают нас в клетку.

Это то, что определения делают по определению.

Бродяга будет. Пушок есть. Соня, Сплюшка и Ворчун были.

Кстати, задумайтесь, как много сообщают клички домашних любимцев о надеждах и слабых местах их владельцев. Мы называем братьев наших меньших по качествам, которыми сами хотим обладать, – Везунчик, Мачо, Король, – или ищем в них то, чего не находим в другом человеке. Имя питомца – это исповедь его хозяина, так же как имя стриптизерши отражает ее мечту.

Согласно справочнику имен, мое означает доверие и достоинство. Мам, пап – неплохая попытка!

По той же логике Искупление – самое подходящее имя для похотливой суки. Хотя она была такой не всегда. Просто однажды ее мамочка выиграла в лотерею или на скачках – да, она как раз из таких мамаш. Могла бы называться Джек-пот. Наградой была поездка в Вегас.

Слышали городскую легенду об индейке на детском стульчике и ребенке в духовке? По сравнению с мамочкой Искупления обкуренная няня – чистая Мэри Поппинс. Мать особо не замечала дочурку, пока не увидела в ней угрозу своим грандиозным планам. Девочку нельзя было оставить одну на выходные, не говоря уже о целой неделе. С билетами на руках мамочка вдруг поняла, что семнадцать лет равнодушия не искупишь за одну ночь.

То ли дело четыре дня и три ночи в великолепном отеле «Луксор»!

Размышляя, куда бы сбагрить девчушку, мамочка Искупления вспомнила собственный опыт и прикинула, что для семнадцатилетней оторвы настала пора узнать настоящую жизнь. А где и учиться блуду, как не в Городе грехов? И она потащила ее за собой, как багаж, хотя назвала это, конечно, иначе: компенсацией за все пропущенные дни рождения, кружки гимнастики и так далее.

Они приземлились в самую жару за несколько часов до заката и двинулись прямиком в стрип-клуб. Вегас не тратил времени зря, и мамочка отправилась наслаждаться его дарами с энергичным и любезным танцором (их никогда не зовут стриптизерами), поручив дочурку заботам нескольких девиц едва старше ее самой.

Обычный сценарий. В такие дни Искупление называла себя «сироткой на отрыве», но, возможно, в тот раз ее мамочка нацелилась на обратный эффект. Возможно, она действовала по принципу «напугать, чтобы вылечить», как бывает в ситкомах, когда папаши, поймав детишек за сигаретой, заставляют их выкурить целую пачку – устаревшая техника коррекции поведения, вроде битья газетой по морде.

А может, и нет. Может, я просто пытаюсь увидеть что-то хорошее в заблудшем человечестве. По крайней мере, мамаша Искупления не нарекла ее при рождении Обузой, хотя и могла – судя по ее отношению.

Короче говоря, впихнув дочери пару двадцатидолларовых купюр, мамочка наказала ей веселиться и скрылась в глубинах клуба, где и без того слабое чувство материнской ответственности исчезло быстрее, чем первая морщинка в зеркале.

Платиновая блондинка по имени Шампань, размалеванная Порше или насиликоненная Барби – в общем, одна из тех, кто взял Искупление на поруки, – тут же предложила такое, от чего не в силах отказаться ни одна семнадцатилетняя девочка в кукольном платье под цвет вишневой губной помады и с очками в форме сердечек. Танцовщица сказала:

– Мой парень подрабатывает шофером. Прокатимся на лимузине?

Она вытянулась на заднем сиденье: водка с клюквенным соком, и еще одна, и по стопочке после каждой, и колеса, бери, не стесняйся. Любишь тусить?

Для атмосферы – диск «Найн инч нэйлз». Хочешь зверски потрахаться?

Эта болтливая фея-крестная, затянутая в спандекс, будто всю жизнь была Искуплению лучшей подругой, сестричкой из того же приплода. Словно прочитала все ее мысли, тогда как Старлетка, Коллаген – или как их там звали – только случайно узнали ей цену. Споткнулись об нее, такая она была низкая.

Водка, косячок. Экстази, косячок. Внимание…

Стриптизерша помахала видеокамерой:

– Хочешь побыть плохой девочкой?

Косячок.

Вся на оттяге, позируя в объектив и строя губки каждому встречному, Искупление сверкнула острыми сосочками (крутейшая мамочка разрешила их проколоть) и рыкнула:

– Я дикая!

Стриптизерша подыграла, зацарапала воздух ноготками с французским маникюром (на каждом – мордочка Хеллоу Китти), замяукала: шалунья в половой охоте. Искупление растянулась на заднем сиденье, слизывая помаду с губ и посасывая соломинку, и тут подружка возьми и спроси: а без мальчиков тебе попробовать не хотелось?

И Искупление, дуреха с недостатком самоуважения и избытком всего остального, выложила свой самый большой секрет. А подружка, читавшая мысли не хуже цыганки, такая клевая, она ее поняла.

Как по отмашке шофер повернул в соседний жилой район и повел лимузин на круизной скорости. Стриптизерша, исполнительница желаний, вынув из носа волшебную палочку, стала указывать ей на лужайки. Она похвалила мех немецкой овчарки, отважно лающей из-за цепного забора. Сказала, что доберманы и стаффордширские терьеры мускулисты, а мускулы – это сексуально.

Молчаливый шофер, бойфренд Экстази, или Фантазии, или Моделистки, или чей там еще, напряг бицепс. Под набитым на плече питбулем черными клыками оскалилось имя – «Сатана».

И Искупление, которой только дай повод что-нибудь искупить, согласилась. И ничего странного. Она сама об этом думала.

Может быть, доберман. На крайняк питбуль. Но вообще ей нравятся породы покрупнее. Вроде бы.

Большие. Мощные. Хорошо оснащенные.

Русская борзая или мастиф.

И стриптизерша с именем, взятым в честь какого-то пустяка, которого ей не хватает для счастья, – Слава, или Харизма, или Диплом по массажной терапии, – она сразу все поняла. Ей в голову пришла блестящая мысль. Наверное, уловила флюиды.

У моей пока еще бывшей девушки есть чихуа-хуа. Женского пола. Этот меховой гульфик искупал все наши недостатки. Я, например, ревнивый.

Когда лимузин выгрузил Искупление у клуба, ее мамочка от представшего перед ней зрелища протрезвела быстрее, чем от разряда дефибриллятора.

Она провела пальцами по царапинам, уходившим под рукава, по трем раздутым красным отметинам от когтей на руке, по лохмотьям, оставшимся от приталенного летнего платья – из тех, в которых девушки почему-то всегда похожи на беременных малолеток, – провела и могла уже ни о чем не спрашивать. Когда-то она и сама, должно быть, обсуждала свое будущее в киноиндустрии, да только дело не выгорело.

Она встряхнула дочь за изрезанные плечи.

– Что. Ты. Наделала?

Глаза монетками блестели в глазницах, похожих из-за потекшей туши на два мутных колодца желаний. Искупление – сонная, сбитая с толку, растрепанная, очень пьяная и еще больше уставшая – отвела взгляд.

– Ничего, – сказала она. – Расслабься, мы ездили поглядеть на скейтеров, – сказала она. – Успокойся, Сьюзи, – сказала она своей мамочке. – Я просто устала, – сказала она. Хотела скинуть с плеч руки, но сил не хватило. – Ну, покурила немного, и что? – Она смахнула салфеткой каплю под маминым носом. – Чья бы корова мычала.

В тот момент ее мамочку могли звать Ответственность или Общество анонимных алкоголиков. Может быть, даже Регулирование рождаемости. Глаза у нее были огромные, как сквозная рана, и такие же мокрые. Она повторяла одно и то же, но обращалась уже не к дочери. Она отчитывала свое отражение в жадных до камеры, испачканных тушью глазах. Будто в зеркале.

Что ты наделала?

А когда этот решающий материнско-дочерний миг пролетел, они оказались одни.

Не было стриптизерш. Не было шофера, киношника на подработке. Не было водки, и кокс давно исчез. Только мама и дочка, их грехи, четыре дня и три ночи в «Луксоре» и злая официантка со здоровенным счетом.

Это настолько незаконно, что незаконно даже в Лас-Вегасе.

Некоторым людям не хватает самоотверженности, необходимой для воспитания. Таким нельзя заводить детей. Их отпрыски в итоге всегда поступают по-своему, а не как им велят. Срываются с цепи и грызут мебель, если можно так выразиться. Скверная родословная тянет их вниз. У Искупления был перед глазами хороший пример.

И поскольку это первое, о чем меня всегда спрашивают: да, она дико хорошенькая. Типаж начинающей стриптизерши с косичками. Из тех, кого находят мертвыми в гостиничной ванне. Большие глаза, надутые губки – сама невинность. Уломаешь на что угодно.

Та пословица – будто бы все, что случилось в Вегасе, останется в Вегасе, – она, как и все остальное в Вегасе, чистый обман.

Обычно перед тем, как поведать свою историю, эта стерва очищает совесть водкой – так преступник подбавляет бензина в погребальный костер, чтобы уничтожить улики. Влейте в нее бутылку чего угодно сорокаградусного, и пламя будет пылать всю ночь. А когда станет невыносимым, она начнет его изрыгать, будто всякое ухо в пределе слышимости принадлежит ее личному духовнику. Безотказная, как менструация, и такая же предсказуемая, она ищет утешения в стае. Приманкой служит ее смазливое личико. Она исповедуется, свернувшись клубком, но ни о чем не жалеет. Ей не стыдно. Никто не пытается ее понять, не говорит ей слов утешения. Ничего не говорит.

По-настоящему люди не забывают об Искуплении, хотя и делают вид.

Ее исповеди липнут к душе, как смола. Даже когда грязь высыхает и отваливается, остается пятно.

Не знаю, чего она хочет – признать свою боль, найти общую душу или еще что.

И поскольку это второе, о чем меня всегда спрашивают: да, я кидал ей палку. Она лучшая собутыльница моей пока что бывшей подружки, так что неожиданности случаются. Всего-то разок. И я был очень, очень пьян. Как Хэнк Уильямс-старший. Как Гомер Симпсон.

Но вы лучше помалкивайте. Это наш секрет.

И поскольку это третье, о чем меня всегда спрашивают: да, дело было до Вегаса. Хотя Искупление часто заставляет меня задуматься, так ли уж важен размер.

Она добавляет в рассказ такие подробности и словечки, которые я не могу повторить с невозмутимым лицом. «Струя», «оргазм» и «рывок». «Боль» и «горячая липкая жижа». Когда история доходит до мурашек по телу, порванной обивки и ведра непатентованной смазки, полкомнаты как ветром сдувает – и это еще колючий ошейник не успели надеть.

Те, кто уходит, слышали историю раньше, и им хватило одного раза. Остальным, вроде вас, придется по-новому взглянуть на пословицу «собака – друг человека».

Неискушенные слушатели не просто смолкают – их гул уносится прочь, как торнадо. Они трясут головами, крепче крепкого держат любимых за руки и смотрят куда угодно, только не на Искупление. А та продолжает рассказ. Она боится, что в дверь однажды постучит ФБР. Вдруг заметут того шофера или еще что. Ей ведь обещали копию видео, но не прислали, обманщики.

И это хуже всего, говорит она, – знать, что тебя накололи. А вообще она очень рада, что получила диплом косметолога и нашла свое место. С большой лужайкой. А все потому, что держала ушки на макушке.

Это такой изврат, что даже бывалые БДСМщики сходились во мнении: это изврат.

Даже матерая госпожа в фуражке гестапо из клуба «Резиновый шар» выглядела слегка ошарашенно.

Даже толстый бухгалтер, любитель светить телесами, на которых из всей одежды только пара лоскутов изоленты, – даже его обвислой заднице показалось, что у нашей героини дурной вкус.

Последний раз, когда я слышал ее историю, среди публики был один парень без рук и ног – только голова и грудная клетка. В готик-индастриал-клубах он ложится на пол и платит девицам, чтобы те прошлись ему по груди на шпильках. Так вот, он посмотрел на Искупление снизу вверх и сказал: «Да, это изврат».

С каждым выступлением добавляется новая подробность. Во второй раз это была порода. В третий – кличка. Однажды Искупление описала все тонкости определенной позиции. Потом пожаловалась на яркое освещение. Всякий раз сцена становилась все резче. С каждым крупным планом комната пустела.

После нескольких выступлений, получивших нелестные отзывы, Искупление ушла в оборону. Теперь она рационализирует свой опыт как естественный. Приводит исторические примеры от древних греков до наших дней. Произносит слово «любовь». То же самое, которым раньше описывала свои чувства к волонтерству и дешевой водке.

Мы с ее нынешним бойфрендом не тусуемся. Я парень не самый крупный, но мимо слона в комнате не протиснусь. Однако наши девушки дружат. Совсем его избегать я не могу.

На одной вечеринке, пока Искупление излагала свою историю, мы вышли проветриться и спрятаться от чужих глаз. Он рассказал мне, что, вопреки популярному заблуждению, собачья сперма может оплодотворить человеческую яйцеклетку. Выкидыши, сообщил он, омерзительны и ни на что не похожи. Нет ни крошечных пальчиков, ничего, что республиканцы заставили бы вас сохранить. Вам не придется воспитывать на чердаке Анубиса Минотавра. Больше похоже на раздавленный томат. Он сказал, что провел разыскания в интернете. Сказал – а кто бы на его месте поступил иначе?

В барах Искупление зовут разными именами, в основном за спиной, и «Искупления» среди них нет. Ни одно не отличается точностью. Ни одно не подчеркивает ее особенность, как бывает с детскими прозвищами – Вонючка, Жируха или Собачья подстилка. Ее называют шлюхой, извращенкой и шизанутой. От нее держатся подальше и не говорят вслух того, о чем думают. Ни в какую не хотят включать воображение.

Слово на букву «С» не произносит никто.

Можно многое понять о людях по тому, как они за глаза называют других.

Бывшие бойфренды Искупления (а в бойфрендах у нее долго не ходят) не братаются с товарищами по несчастью, не дают пять при встрече и не тянут вместе пивко. В барах они сидят по разным углам, а в компаниях всегда стоят друг к другу спиной.

Когда, едва держась на ногах, подпирая стену одной рукой и сжимая в другой большую бутылку, Искупление заводит старую песню: «Ну, говорите прямо – я, по-вашему, извращенка?», те парни линяют раньше всех.

В последний раз, когда она собрала вокруг себя публику, один мой кореш так набрался, что не заметил надвигающейся опасности. Он только что съехался с давней подругой. Они всегда хотели завести щеночка. Проверить отношения на прочность перед следующим шагом – так он сказал. Устроить пробный прогон. Однако исповедь Искупления заставила его передумать.

Дело в том, что он нашел в подружкином компьютере кое-что интересное.

Все знают, что интернет полон скрытых опасностей и ловушек, так что поначалу он принял это за вирус. Несчастный случай в сети. История браузинга – не такая убедительная улика, как электронная почта. Однако услышанное в тот вечер навело его на мысль, что сайт зверотрах-точка-ком в кэше может оказаться не просто побочным эффектом невинного досуга в сети.

А статья о том, как натаскать зверушку на коитальное партнерство, появилась там не в результате клика по рекламному баннеру туфель от Веры Вон за полцены.

По дороге домой он объяснил мне, что если кобель вставил, обратного хода не будет. У собак есть утолщение в середине члена, которое становится крупным и твердым, как луковица, так что во время случки кобель держит партнершу, пока не кончит.

Приятель рассказал, что этот узел, наполняясь кровью, раздувается до размеров софтбольного мяча и может заклинить внутри. Иногда приходится вызывать спасателей.

Собаки не выдыхаются, сообщил он. Не то что мы – прыснул, слез и уже мечтаешь о сэндвиче. Собаки – настоящие Уоррены Баффеты эякуляции. Представьте пожарный шланг, из которого льется клей. Они кончают, кончают и кончают. Это может длиться три четверти часа, и партнерше все это время деваться некуда. А когда Рекс, Рокки или Боксер наконец завершают свои дела, вылив целое ведро клейкого дерьма… фу, я такое даже повторять не стану.

Он сказал – типа, прикинь, приводишь друзей после бара выпить пивка, а твоя благоверная стоит раком, царапает маникюром линолеум и просит еще минут пять, или десять, или двадцать с чем-то, как знать, потому что Дружок еще не кончил.

Весело, правда?

Правда?

Стремительно зеленея, он пожаловался, что пиво просится обратно и что он обнаружил форум, где женщины признаются, какой важной частью их сексуального опыта стала сперма. Будто бы кобели наполняют их так, как мужикам и не снилось. И кстати, в собачьем члене самая настоящая кость.

Это настолько запретная тема, что даже в интернете нет подходящего термина.

Формально они называются зоофилами. Это если соблюдать политкорректность. Сами они зовут свой жизненный стиль «животноводством» вместо слова на букву «С».

Они утверждают, что вся разница – во взаимном согласии. Думайте что хотите, но вы никогда не докажете, будто зверю это не по кайфу.

Блюя на ходу в пассажирское окно, мой приятель сказал, что эти «зоосексуальные» видео повылезали изо всех щелей. Людей сажают в тюрьму. Собак отдают в приют, но, однажды отведав хорошей жизни, они с трудом переучиваются, и поэтому их никто не берет. По крайней мере, семьи. Особенно где есть дочери. Он сказал, давай, погугли. Какую-то царицу однажды до смерти содомизировал конь. Проверь, если хочешь. Слова «лошадиная сила» приобретают совсем другой смысл.

Погугли.

Чего ты.

Давай.

И да, это настолько незаконно, что незаконно даже в интернете.

Кроме Дании. И Венгрии.

Основной экспортер таких фильмов – Бразилия. В Голландии есть дог по кличке Гектор, его официально считают звездой. За небольшую плату с Гектором можно встретиться.

И, положа руку на сердце, все мы знаем, что нет никаких запретов в Стране восходящего солнца.

– Существуют платные сайты с видео, – сказал мой приятель. – Сотни сайтов.

Не только собаки и кони, еще козлы. И да, тихуанские[31] ослы, куда же без них. Некоторые девочки там прехорошенькие, ты бы привел такую домой не раздумывая. Если бы знал меньше.

Женщины с перебоями в верности, которые не отличают любовь от зависимости. Что-то в этом есть – если ты лучший друг извращенца.

Пока его девушка спала в другой комнате, мой кореш бродил по диким просторам сети, от ссылки к ссылке, и вышел на сайт, где приводилась средняя длина пенисов у разных пород. Там же на форуме обнаружились сотни признаний на основе личного опыта. Подробные указания. Позиции, советы, практические приготовления, о которых вы бы и не подумали, пока не стало бы слишком поздно. Например, надеть на лапы носки.

Наряду с опровержением всевозможных домыслов, автор сайта утверждает, что собачий член в три раза чище человеческого. Ей так сказал ветеринар. Она ссылается на психологические исследования, согласно которым восемь женщин из десяти фантазировали о сексе с животными. Источник не указан. И поскольку это уже не метафора, она перестала употреблять термин «секс по-собачьи».

Она называет это «заниматься любовью».

Когда друг прервал исповедь, чтобы поблевать из окна, микрособачонка моей тогда еще не бывшей девушки зашлась лаем на заднем сиденье, высунула крысиную головку в оконную щель, оставленную для тяги, и попыталась дотянуться до рвотной струи.

Моя периодическая девушка всюду таскает с собой эту шавку. Даже завела себе сумочку-переноску из лакированной кожи, на которой стразами выложено имя. Обошлась ей хорошо за штуку баксов. Шавка, не сумочка.

Утерев рот салфеткой из бардачка, извинившись и все такое, мой кореш начал в подробностях объяснять, что случается, когда этот узел размером с кулак проходит внутрь и застревает во влагалище. Зоофилы называют это «замком» и считают наиболее важной частью, сообщил он, – но тут адский вой полицейской сирены и красно-синие огни в зеркале заднего вида положили конец обсуждению.

Собачонка моей тогда еще нынешней девушки, повизгивая, зарылась ей между ног, а та возбужденно заерзала, тыча пальцем в сторону полицейской машины:

– Ого! У него Рин Тин Тин![32]

– Смотри вперед и заткнись, – ответил я.

В зеркале заднего вида отразилась надпись на капоте: «К‑9».

Мой друг сказал:

– Пожуй монетку. Говорят, так можно наколоть алкотестер. Есть арахисовое масло?

– Нет, – ответил я. – Это городская легенда. Тебе набивают голову всяким дерьмом, а ты всю жизнь в него веришь.

Его история, должно быть, помогла мне протрезветь, потому что коп отпустил нас с миром. Он только сунул голову в окно и процедил:

– В следующий раз, когда вашему другу приспичит, остановите машину. А вы, мисс… – Он постучал по заднему стеклу, где собачонка, забившись между ног моей подружки, виляла задом у него перед глазами. – А вы, мисс, угомоните собаку и пристегнитесь.

Знание может стать настоящим проклятьем. От него не избавишься – если не рассматривать варианты с лоботомией и сотрясением мозга. И в бутылке не утопишь, хотя многие пытались. А в век интернета оно стало таким же дешевым и быстрым, как европейские машины, в честь которых называют себя стриптизерши. Неопределенность мне больше была по душе – когда ужасные слухи маячили вдалеке и могли оказаться чем угодно, хоть летающей тарелкой на дне Лох-Несского озера. Когда крушение поезда, перемоловшее чьи-то менее удачливые жизни, было настолько реально, насколько ты сам ему позволял. Обложка журнала, черно-белое фото на ночном телеканале, и хватит. Сейчас все доказательства на виду – только кликни мышкой. Педофилы и насильники живут в каждом квартале. Заворачивают тебе еду в магазине и продают бензин.

И любую проблему, рвущую тебя изнутри, любое извращение, которое ты в себе носишь, с тобой непременно разделит кто-то еще. Ты не такой уж и псих. Ты не один. Ты не болен. А поскольку несчастье любит компанию, люди на форумах будут тебя вдохновлять. Они облегчают бремя и разбавляют боль, выплескивая ее в сеть. Распространяют свою правду, как вирус.

Администратор того сайта запостила статью в десять тысяч слов о технике фелляции. FAQ для новичков. Она углубляется в биологические подробности насчет пены, тонкой пленкой покрывающей собачий пенис. Она называет смегму «естественным выделением» и пространно объясняет, почему лучше искупать пса перед тем, как делать ему минет.

Теперь вы вряд ли будете шутливо называть собачий член «губной помадой».

Она объясняет, что у выделения есть три стадии. Последняя – высокощелочной секрет предстательной железы. Не беспокойтесь, уверяет она, это не опасно. Глотайте смелее.

Инструктируя начинающего зоофила, она описывает биологический состав тягучих млечистых выделений. В статье найдется технический термин для каждого ингредиента: двадцать процентов воды, углеводы, белки, липиды, калий, натрий, кальций, магний, фосфор, железо, хлориды, сера, аминокислоты, альбумин, протеаза, нуклеопротеиды, муцин, альбумоза, жировые шарики, тиамин, рибофлавин, пантотеновая кислота, ниацин, аскорбиновая кислота, энзимы и фруктоза. Будто от сухого академического жаргона у собачьего члена изменится вкус.

Суньте его в булочку, полейте шоколадным сиропом и обсыпьте суфле, собачий член есть собачий член.

Еще зоофилам не нравится слово «зверь».

Будто можно долгими тренировками перебороть в себе рвотный рефлекс и порвать с человеческой природой.

Когда я довез приятеля домой, он попросил совета.

– Поговорить с ней начистоту? Или сделать вид, что ничего не было?

Мне хотелось одного – заползти под одеяло и обо всем забыть, – но он не отставал.

– То есть если всё по согласию, то кто мы такие, чтобы судить? – Он выжидающе посмотрел на меня. Вопрос повис в воздухе.

Нет, чувак, сказал я, с меня хватит. Спасибо, но нет. Мы уже давно перешли границы пристойности, и у меня нулевое желание выяснять, что там дальше. На сцене стрип-клуба меня могли бы звать Блаженное неведение.

Однако я соврал. Я нашел тот сайт.

Не судите строго. Вы тоже его найдете.

Защитница занятия на букву «С» описывает собак как пылких и страстных любовников. Ее «отношения» начались, когда ей было девять. Тогда же произошла первая «стыковка».

Она утверждает, что настоящая жестокость – это не помогать животному получить разрядку. Как бы вы себя чувствовали, если бы не могли дрочить? Если бы вам не давали утолять постыдные страсти под прикрытием интернет-анонимности, пока ваша девушка, или жена, или дети, или кто там у вас еще, крепко спят в соседней комнате?

Она спрашивает, в каком мире мы жили бы, если бы все вокруг лгали, не умея и не желая произнести то, о чем нельзя молчать, или сделать то, на что нас запрограммировала природа? Если бы лекарства и алкоголь мешали нам осознать, что нам действительно нужно.

Это не слишком меня впечатлило, но вай-фай в доме я отключил.

Я слишком молод, чтобы губить хорошее дело. Легальный секс – это ведь все еще здорово. Правда?

Однажды моя подружка будет переживать критические дни наедине с коробкой конфет и «Сексом в большом городе», а я наберу в поисковой строке «Майя Хиллс видео по-собачьи бесплатно», случайно сверну не туда – и всё, после этого меня сможет заинтересовать только дюжина азиатских девочек-инвалидов, одетых в плюшевые платьица, поедающих человеческие фекалии и давящих ластами хомячков.

Звучит заманчиво, но нет, спасибо, мне хватит. Старого пса не научишь новым трюкам.

Когда приятель вылезал из машины, он все еще не врубался. Искупление – жертва, сказал он. Может, она пыталась заглянуть в глаза своим внутренним демонам и была готова сгореть на костре общественного порицания или начать новую жизнь.

А может, ответил я, ей просто не хватает внимания и заботы?

Той ночью малюсенькая, хиленькая, на вес золота собачонка моей подружки сделала то, что всегда делает на ночь глядя, – нырнула под простыни, как грызун (грызун и есть), повозилась, нашла дорогу и устроилась в хозяйкином лоне. Свернулась, как идеально нарисованная какашка. Я впервые задумался, как они этому учатся.

Моя тогда еще не бывшая девушка помешана на сексе. Рассказали дикую историю, чуть не арестовали – ей, озабоченной, побоку. Когда мы улеглись, она стала ласкать мою шею и тереть между ног, сначала мне, потом себе, там, где собака, – и выбрала не самый подходящий момент.

Мне было о чем подумать.

Например, о том, что ее лучшая подруга сношалась со стаффордширским терьером. И бог знает с кем еще.

И ей это нравилось.

Уж если этот скелет она выставила на всеобщее обозрение, боюсь подумать, что осталось в шкафу.

Когда я уклонился и месяц не прикасался к подружке, наши отношения полетели псу под хвост. Что возвращает нас к началу истории.

Можете считать ее услугой и предупреждением. Только не советую особо распространяться. И что бы вы ни решили, не говорите, от кого ее услышали. Вдруг мы с подружкой еще помиримся. Я легко прощаю. И вообще очень преданный.

Расскажите священнику или еще кому. Выйдите в сеть. Парня, который знает парня, который трахал девчонку, которая трахала собаку, ни в одной тусовке долго терпеть не будут. Виновен как соучастник. По той же причине детишкам с именами Адольф и Усама бывает так сложно завести друзей.

И не подумайте, я никого не осуждаю. Но и не оправдываю. Я всего лишь несовершенный человек, который пытается придать смысл несовершенному миру.

Будь наш мир совершенным, у девушек имелись бы роскошные седаны, угловатые спорткары, первосортная выпивка и сверкающие бирюльки – все, что, по их убеждению, способно заполнить дыру в сердце, – и они не называли бы себя в честь этих предметов. Будь наш мир совершенным, мы бы довольствовались тем, кто мы есть, а не искали бы самореализации, прячась за кожаными масками и сетевыми именами.

Люди не играли бы на чужих слабостях, и счастья хватало бы на всех. Каждому щенку нашелся бы дом.

Однако наш мир несовершенен.

Эта история, нелюбимая шавка, мне уже надоела, и я оставляю ее в коробке с надписью «Бесплатно».

И можете поклясться любому, кто согласится вас выслушать, – зуб даю, провалиться мне, – что история эта правдивая.

Потому что это так.

И теперь она ваша.

Джейсон М. Файлан

Двигатели, гермокольца и астронавты[33]

В тот день мы обменялись уймой шифрованных записок – решали, что делать с Фредди.

На следующее утро миссис Алфавит первые десять минут урока таращилась на его пустую парту.

Я не убивал миссис Алфавит, но помог убить. Мы все помогли.

Она взяла себя в руки и сказала:

– Давайте сфотографируемся всем классом.

Мы поставили на штатив камеру с автоспуском и построились вдоль доски. Третий парень слева в заднем ряду, Теренс, – видали его лицо? Остальные стоят по струнке и улыбаются в объектив, а Ти пялится куда-то вбок с разинутым ртом. Такое же лицо было у миссис Алфавит месяцем раньше, когда космический челнок «Челленджер» взорвался в прямом эфире. Двигатели, гермокольца и астронавты разлетелись по небу и рухнули в океан.

Для учеников, которые с трудом складывали два и два, в настоящем имени миссис Алфавит было слишком много согласных. Родителям она не нравилась, потому что была «из какой-то занюханной пустыни» и «только вчера с верблюда слезла».

Зато ей можно было сбагрить нас, учеников коррекционного класса, и восемь часов делать вид, что никакого ребенка с задержкой в развитии у тебя никогда и не было.

Первый выстрел дробовика попал в миссис Алфавит. У нее в животе будто взорвалась мультяшная динамитная шашка.

Каждый год устраивают ночную службу при свечах. Те немногие, кто остался в живых, всегда обещают прийти. В этом году здесь только мы с Теренсом. По окончании мы идем в «Барли-хауз» на западе города и занимаем кабинку подальше от студентов и хипстоватых бездельников. Берем по кружечке, шутим, показываем друг другу снимки своих детей, вспоминаем постельные подвиги, а потом расходимся по домам. И еще на год пропадаем из виду.

Мама Ти умерла накануне его седьмого дня рождения. К шестому классу бедняга мог разнюниться по любому поводу. Когда в школе появился Фредди, Ти решил с ним подружиться, но тот назвал его «шизанутым голубым ниггером с членами на голове». Малыш Теренс Мур, в рыжих вельветовых брючках и полосатой рубашке, разрыдался, убежал и долго сидел под деревом, спрятав лицо и содрогаясь всем телом.

На той же перемене Фредди стянул трусики с Моники Джордан, плюнул в волосы Эрике Венир, разбил Сэму Джиффорду часы «Пакмена» и спустил с крыльца бедного толстяка Германа Уэсли.

Потом мы вернулись с улицы в школу. Мимо нас прошла миссис Алфавит. Она тащила Фредди в кабинет директора Гэзерса. Фредди махал руками, брыкался, орал, разбрызгивал сопли и пускал изо рта пену. По его левой штанине растеклось темное пятно.

Когда за ними закрылась дверь, Колин Стерлинг сказал, что у этого новенького душа чернее, чем дно пустой консервной банки, и попал в точку.

Миссис Алфавит вернулась без Фредди и попросила нас быть с ним поласковей, потому что у него тяжелая жизнь. Пару месяцев назад у него умер папа.

– Дети, как мы помогаем тем, кому грустно?

Мы ответили хором, как сектанты:

– От теплых слов тепло на сердце.

Чуть позже появился Фредди. Он сел и уронил голову на парту.

Когда все ждали автобуса и пытались быть поласковей с Фредди, он сказал, что в старой школе получил высокий результат в тесте «кью-ай», а в «школе для жирных голубых даунов» ему делать нечего. И что они с папой раньше стреляли птиц и слушали «Джудас прист», а на папиных похоронах он бросил вонючую бомбочку, а еще однажды видел журнал, где две голые тети тискали себе титьки и ели друг друга «там внизу».

За два дня до той групповой фотографии мы довели любовь и терпение миссис Алфавит до предела. С глубокими морщинами на лице, с краснотой и потеками под глазами, она вертела в руках фотографию каких-то людей в пустыне. Мы отправили Матильду спросить у миссис Алфавит, почему она грустит, и та ответила, что когда святые люди ополчаются друг на друга, добро и зло блекнут. Остаются одни лицемеры, которые предают Бога тем, что во имя Него идут убивать. Она сказала:

– Когда вы делаете что-то очень плохое, вас толкает на это Дьявол.

Она дважды велела нам угомониться. На третий раз обычно раздавался пронзительный «палестинский вопль» и нас лишали перемены, но в тот день миссис Алфавит просто вышла из класса. Через четверть часа она вернулась. Все замолчали, перестали валять дурака и уткнулись в учебники. Все, кроме нас с Фредди.

Пока ее не было, Фредди натянул между нашими партами тонкую проволоку. Он сказал, что убьет мою маму, если я пикну.

Он поднял руку, и миссис Алфавит с отсутствующим взглядом направилась к нему. Она споткнулась о проволоку, полетела на пол и потянула за собой наши парты, которые рухнули на нее сверху. Платье задралось до груди, руки были в грязи и царапинах, по лицу черными фейерверками расплылась кровь. На ее крики сбежались учителя. Ее увели, а мы до конца дня просидели с библиотекаршей миссис Адонис. Она была странная, и от нее пахло сыром и розами.

На следующий день миссис Алфавит, опираясь на трость, вошла в класс. Она увидела на столе цветы и открытки, которые мы принесли, и расплакалась. Она говорила мало, только сидела и плакала, а нам разрешила все утро рисовать.

Фредди явился в большой перерыв. Он размахивал коробкой для завтраков с «Придурками из Хаззарда» на крышке и насвистывал мелодию из сериала.

На перемене мы объявили ему войну.

Я, Теренс, Бо, Колин, Джастин и Сабрина зажали Фредди позади шведской стенки, за кучей опилок. Мы обступили его и не давали вырваться из круга.

– Это за миссис Алфавит, – сказал Бо и отвесил ему оплеуху.

Изо рта у Фредди, как в замедленной съемке, потекла кровь.

Апперкот Сабрины сбил его с ног.

– Это за щенка, которого ты ударил камнем.

Она ухитрилась добавить ему до того, как он коснулся земли.

– А это за второклашку, которого ты пнул по лицу.

Теренс обрушился на Фредди и стал молотить его изо всех сил. Он крупно дрожал, задыхался от слез и выл:

– Я не ниггер, я не ниггер! Папа говорит, я не ниггер!

Колин и Джастин применили приемы из субботнего шоу рестлеров. Их колени и локти одновременно врезались Фредди в грудь и живот.

– Это за то, что нассал на мой рюкзак.

– А это чтобы не говорил, что Иисус сосет член.

Фредди хватал воздух ртом и кашлял.

Сабрина подтолкнула меня вперед.

– Теперь ты. Ну, давай!

Я сказал Фредди, чтобы он извинился.

– Нет, – завопил он, – пошел на хер!

Я крепко сжал горячие кулачки.

– Извинись за то, что сделал с миссис Алфавит.

– Нет! – завопил он. – Твоя мама с ослами трахается!

– Проси прощения!

– Нет! – завопил он. – Нет! Нет! Нет! Твой папа трахает овец и кобыл.

– Проси прощения за свои поганые поступки, за все, что натворил.

– Нет! – завопил он. – Миссис Алфавит – пустынная негритоска! Грязная вонючая шлюха! Она трахалась с верблюдом, и у нее между ног гноится!

Я опустился на колени и ударил его по лицу. Потом сел на грудь и сказал, что его мама делала детей с другими дядями, а его мертвый папа гниет под землей, и его едят черви и тараканы. Мои опухшие кулаки ядрами опускались Фредди на голову, будто хотели отделить ее от тела.

Он орал во всю глотку. С каждым ударом моих костяшек его лицо все больше напоминало кровавую маску.

Я сказал, что родители его ненавидят, и он сам виноват, что живет с мерзкими бездомными стариками, которых мы всегда видим из автобуса на углу Мэйпл и Третьей авеню. С теми, про которых он говорит, что их не любит никто, даже Бог. Про которых он говорит, что они едят кошек, насилуют маленьких детей и заражают их СПИДом.

Я перестал бить Фредди, когда он замолчал.

Припадая на ногу, к нам подбежала миссис Алфавит. Она уронила трость, опустилась возле Фредди на землю и подняла его неподвижное тело. Потом обвела нас взглядом сквозь густую завесу черных волос и сказала:

– Что вы наделали? Что же вы наделали?

Фредди пришел в себя, весь в крови и слезах. Судя по запаху, он наложил в штаны.

Мы не видели его до конца дня. Молот возмездия, которого мы чертовски боялись, так и не опустился на наши головы.

На следующий день мы позировали для группового снимка.

Фредди вошел в класс через двадцать минут после начала урока с отцовским дробовиком. Он даже не целился, только вскинул руку, и ствол полыхнул огнем. Мы за считаные секунды превратились в новости, заголовки и срочные сообщения, статистикой ворвались в вашу дневную мыльную оперу как раз перед тем, как доктор должен был спасти героиню с дочерью с помощью ее злодейки-сестры.

Сегодня я проснулся до рассвета, поцеловал жену и дочь, сел в подвале и достал фотографию нашего класса. Есть старая городская легенда, будто бы аппарат заело и он сделал еще три снимка, которые видели всего несколько человек.

На первом миссис Алфавит заваливается назад с развороченными кишками, а мы все стоим в том же порядке, в каком она нас расставила.

На втором наши лица, забрызганные ее кровью и внутренностями, начинают менять выражение.

На третьем кричат уже все, кроме Сабрины, которой снесло полголовы.

Я прячу фотографию до следующего года и смотрю на часы. Сегодня день рождения Фредди. Кто-то должен положить цветы ему на могилу.

Миссис Алфавит сказала бы, что меня толкнул на это Дьявол.

Теренс Джеймс Илс

Лемминг[34]

В жутковатой мгле умирающей ночи крошечный огонек проживает долгие мили.

Ожидая начала экскурсии по следам привидений, я ворую тепло у незнакомцев, сгрудившихся у входа в паб «Восемь Жизней из Девяти». Нет-нет, я не хочу ни пугать, ни шокировать читателя, ни навевать на него тоску очередной страшной историей…

…про живых, про умерших – или про тех, кто застрял где-то посередине между жизнью и смертью – но именно тогда, в Хеллоуин, он впервые, теперь уже много лет назад, поставил свой эксперимент. Затеял игру в жмурки-кварки. Прятки со смертью.

Он – этот мой брат. Грандиозный Тупица.

Слизнув бегущую из носа соленую водичку, я пересчитываю собравшихся по пальцам. Сегодня их куда меньше, чем бывает обычно на таких экскурсиях – а их я повидал немало, в другие дни и в других городах, выслеживая своего брата – Непостижимого Болвана.

При свете фонарика из тыквы топчутся выгульщики собак. Туристы в непромокаемых куртках застыли с фотоаппаратами наготове. Позади, держась за руки, стоит парочка подростков – Упыриха и ее Бес-Френд, оба в черном в обтяжку.

Подув на жареный каштан, кладу его в рот, катаю на языке обжигающую мякоть. Рассматриваю последнего присутствующего, который выглядит здесь еще более не к месту, чем я, – переодетого черно-бело-полосатого чудика с вымазанным лицом и зачерненными углем глазницами. Он стоит, отхлебывая что-то из банки, осветленные патлы трепыхаются на ветру. Ни дать ни взять – Битлджус на воле. Оживший труп Курта Кобейна.

Кидаю в рот еще один раскаленный каштан (чтобы распробовать вкус) и гляжу туда, где за спиной Битл-Курта струится янтарная дымка и исчезает во мраке. Забредешь чуть подальше, потеряешь из виду скалящуюся тыквину и будешь блуждать всю ночь по окраинам Эчмонда, до головной боли вглядываясь в кромешную тьму, до ломоты в костях нащупывая перед собой дорогу.

В детстве брат не умел вырезать из тыквы светильники Джека – ну не мог, и все, хоть убейте. Помню, однажды во время осенних каникул он пытался испортить и мой, но нечаянно всадил кухонный нож себе в руку, чудом не задев артерию среднего пальца – того самого, который он так любил мне показывать. Он стоял тогда и терпеливо наблюдал, как кровь капает в его изуродованную тыкву, словно воск на старинный канделябр.

– Всех с Хеллоуином!

Мы оборачиваемся ко входу в паб. Тяжелая дверь затворяется, и возникший перед нами силуэт, закутанный с ног до головы в кожаный плащ, поднимает светильник за веревочную ручку.

– Надеюсь, все живы-здоровы? – гудит он, задрав тыкву кверху рукой в митенке, так что плечо плаща сползает ему на грудь. – Сегодня для вас экскурсию буду вести я.

Гид смакует каждое свое слово, как будто следующее может оказаться последним, – ему бы в художественной самодеятельности играть.

– Меня зовут Джек-путеводитель! – объявляет он с театральностью, которой позавидовал бы всякий актер любительского театра.

Он наклоняется к светильнику, отчего длинные седые баки приобретают оранжевый оттенок, и беззвучно шевелит губами, отмечая в блокноте имя каждого заплатившего, проверяя и перепроверяя, нет ли в толпе безбилетников и прочих любителей проскользнуть на халяву.

– Дорогие полтергости, – обращается он к группе, и присутствующие отвечают ему дружным вежливым смехом.

Я перекатываю глаза по теплым глазницам.

– Не тяни резину! – бросает ему полосатый одиночка Битл-Курт, отрыгнув в банку приторным яблочным перегаром. – Мне еще надо быть кое-где…

Мне тоже, думаю я, щупая языком десны. Там, где сейчас мой братец, этот Импозантный Мямля, если мне хоть когда-нибудь суждено его найти… Кидаю в рот еще один каштан.

– Ага, кое-где, – раздается голос (та самая девушка в костюме готической Упырихи). – На собрании анонимных алкоголиков, типа?

Снова перекатываю глаза, на этот раз в сторону эчмондского выгона. Там, среди деревьев‑скелетов с давно опавшей листвой, находящихся под охраной какого-то там фонда защиты лесных угодий, стоит необычное дерево.

Оно выше остальных, а его нижняя ветвь, до которой не дотянешься рукой даже на цыпочках, придает ему форму буквы «Г». Крона напоминает средневековое орудие пыток, темные сучья расползлись, словно покрытые струпьями вены.

В нем – причина, по которой сегодня, несмотря на Хеллоуин, по улицам не носятся миниатюрные феи, гоблины и ведьмы, не стучат в двери и не выпрашивают сладости. У ствола горой навалены цветы; место вокруг огорожено лентой с надписью: «Полиция. Не пересекать». Лента трепещется, вздыхает, как небрежно завернутый подарок на день рождения, вряд ли бы порадовавший моего брата.

Очередная незваная вечеринка, которую Феноменальный Идиот наверняка бы испортил.

– Светильник Джека, – повышает голос экскурсовод, – это зловещий огонь. Ignis fatuus, блуждающий огонек, который кружит над болотами, мерцает вдали с наступлением сумерек. Подразумевается ночной сторож, человек со светильником. Легенда о свете, уцелевшем во мгле.

Я борюсь с зевотой. Эту сказку я уже слышал – про огонек, живущий долгие мили. Ее, как многие предания, рассказывают по-разному, но, в общем, сюжет повествует о том, как один скиталец по имени Джек – другой Джек – обхитрил дьявола и в конце концов лишил его могущества.

– Перед тем как отпустить дьявола, Джек взял с него клятву, что тот не станет претендовать на его душу. – Экскурсовод кладет руку на сердце. – А когда через много лет Джек умер, он понял, что оказался никому не нужным. Таким же беспомощным, каким он сделал однажды дьявола. В раю ему, грешнику, не место, в ад тоже путь закрыт. Так и остался он один во мраке… Тогда дьявол в насмешку бросил ему уголек из адского костра (эту часть знаю назубок) – искорку, которая никогда не погаснет, и все такое… Джек смастерил светильник, положив уголек внутрь вырезанной тыквы, чтобы, бредя по чистилищу, освещать себе дорогу. Путь к месту вечного упокоения, которое ему так и не суждено было найти. Сия легенда напоминает нам о наших неотпущенных грехах.

Мои губы невольно произносят вместе с ним каждое слово.

– Не наказаны и не прокляты, без покаяния и прощения… История о душе, ведомой дьявольским светом во мраке чистилища.

Да-а, сочувствую. Это все равно что тебя не пустили в самый отстойный ночной клуб города.

Ну и лузер, даже в ад, и то не приняли. Репку всучили светящуюся, и от ворот поворот.

Полный п%ц.

– Просьба далеко не отходить! – возглашает Джек (вот уж в ком точно погиб актер ужастиков студии «Хаммер»!). – Но и слишком близко подходить не советую.

Он роется в своем зловещем плаще. Раздается громкий щелчок, затем какая-то трескотня, и вдруг из-под плаща вырывается наружу визгливый хор мультяшных бурундуков. У присутствующих сконфуженные лица.

– Одну минутку… – Джек выхватывает из-под полы вещицу, напоминающую бортовой «черный ящик», только в миниатюре.

Посветив ухмыляющейся тыквой на свой древний кассетник, Джек его шлепает – раз! – точно так же, как шлепнули моего брата родители, когда он однажды подбил меня ткнуть в розетку антенной игрушечного «уоки-токи». Два! – за взрыв, выбивший рацию у меня из рук, за вырубленный свет и сгоревшую коробку предохранителей.

Три! – за черную звездочку, оставшуюся на розетке и вокруг нее, и в знак бессрочного домашнего ареста, неминуемо следующего за поркой…

Я перекатываю во рту горячий каштан.

– Свечи… – Джек кивает в сторону жилых домов, пытаясь выиграть время, судорожно перебирает пальцами по своему никудышному плееру. – Запах тыквенного пирога. Такие свечи горят ярко, но недолго… С ними и светильники получаются страшнее.

А брат мой любил палить свечку с двух концов – сколько его помню, всегда у него были на уме какие-нибудь проделки… Джек наконец находит нужную кнопку, и к его выступлению добавляется аккомпанемент из неживых аккордов.

– Ух ты, – произносит Упыриха с каменной миной и громко фыркает под незатейливые страсти и заурядные мордасти скрипучей органной музыки: – Фигня!

Туристы обожают дешевые фокусы. Каким бы дрянным ни был ваш рассказ, дополните его простеньким трюком, и толпы незнакомцев пойдут за вами по пятам даже в самые нелепые места. Не успеет дождь смыть нарисованный мелом силуэт, не завянут еще венки на месте трагедии, как там уже возникает масса развлекательно-туристических лавочек, наперебой предлагающих посетителям самим пережить весь ужас случившегося.

Что уж говорить о таких достопримечательностях, как район Уайтчепл с его мощеными улочками, на которых в 1888 году Джек-потрошитель вспарывал животы проституткам, или вызывающий клаустрофобию тоннель под парижским мостом Альма, где в 1997 году разбился «мерседес-бенц» с принцессой Дианой, или супермодный ночной клуб «Вайпер рум», у входа в который в 1993 году накануне Хеллоуина умер от передозировки наркотиками актер и кумир подростков Ривер Феникс.

И дело не в том, чтобы нажиться на чьей-то смерти; главное – удовлетворить потребности нишевого рынка.

– Так послушайте же! – Джек обнажает в улыбке ряд стиснутых зубов, что лишь подчеркивает его отвратительное актерское мастерство, и под зловещие звуки примитивного аккомпанемента нетвердо направляется в сторону темноты городка. – Послушайте и насладитесь историями о привидениях Эчмонда!

– За Эчмонд! – провозглашает Битл-Курт. Его грим растекся, зрачки зияют, как горла погребальных урн.

Собаки отвечают ему лаем. Стоящие рядом туристы отшатываются, а он выплескивает на них сидр из банки, вызвав на себя град ошалелых взглядов.

Суть походов по следам привидений (как и остальных мероприятий для падких на чернуху туристов) состоит в том, что, прежде чем стать объектом любопытства – прежде чем вас заметят, – вы должны умереть. Экскурсантам в траурных очках больше всего хочется узнать, кто где погиб, при каких обстоятельствах и почему. Они умоляют поведать им всю подоплеку, подогреть их любопытство, не обмануть ожидания.

Итак, за доверчивую публику, увлекаемую в хеллоуинскую ночь дешевыми байками гамельнских дудочников…

– И за привидения! – выкрикивает Битл-Курт, оросив мне шею сидром из смятой в кулаке банки.

Не успевает Джек повернуться к нашей неуклюжей и напирающей толпе, чтобы обрушить свой гнев на нарушителя, как того уже и след простыл.

Битл-Курт уже далеко – подняв ворот, он одиноко бредет по выгону, прочь от янтарного света тыквы; полоски костюма растворяются в темноте.

Перед тем как исчезнуть навсегда, оставив за собой в воздухе облако перегара, Битл-Курт швыряет в темноту пустую банку.

– Вот псих, – злобно говорит Упыриха.

Реплика вызывает в группе глупое хихиканье. Отвожу глаза в сторону. Кидаю в рот каштан.

– Давайте начнем заново, – предлагает Джек и возвращается в самое начало программы, будто решив подвергнуть меня пытке. Но мои мысли рассеиваются, и под его мерное бормотание я отключаюсь.

Смотрю по сторонам – где я, с кем, – но не потому, что мне лень слушать. Брат мой – вот тот был лоботряс и оболтус. Даже соврать по-человечески не умел – как тогда, в парке, когда он раскачивал меня на качелях, подзуживая крутануть «солнышко». Ты не бойся, мол, гравитация сделает свое дело, наука не подведет!

Нет, вовсе не потому. Просто я слишком часто слышу это слово.

Смерть.

Глазея вокруг, я придумываю для нее разные нелепые способы, подручные средства, причудливые названия: …покрытые пеной клыки… хам с собакой… укус питомца… водобоязнь… бешенство… бу-бу-бу…

Стирается грань между заученным экскурсионным текстом и последними показателями смертности в городе. Между старым и новым. Я уже не помню, какой смертью кто умер. Откуда я все это знаю. И в каком городе нахожусь. Оглядывая группу, я принимаю желаемое за действительное: погубленный Бес-Френд… ревнивая Упыриха… убийство, спровоцированное жертвой… бу-бу-бу…

Что это – сбивчивый рассказ экскурсовода или история трагедии? Автобус с туристами… заледеневшая ночная трасса… множественное столкновение… бу-бу-бу…

Надо выбросить чернуху из головы и вспомнить, зачем я здесь. Пройти каждую экскурсию до конца, лишь бы узнать у гида какие-нибудь слухи о брате – Потрясающем Остолопе. Покойнике, который не умер.

Умер, но не совсем. Как умирают ассистенты фокусника, когда их распиливают пополам, прокалывают, топят.

Циркачи, известные под именами вроде Выдающегося Олуха или Великолепного Кретина. Мастера показывать трюки и фокусы-покусы с такими названиями, как «Измена вероломного апостола»… «Тяжелый дубовый крест»… «Публичное распятие»… бу-бу-бу…

Так, периодически отключаясь – привычка, вбитая за годы хождений по экскурсиям поздней осенью (была бы погода получше, хоть можно было бы назвать эти поездки отпуском!), – я плетусь в толпе экскурсантов в темноту эчмондской ночи, а те, в свою очередь, неотступно следуют за Джеком с его спасительным желтым огоньком.

Бредут за ним слепо, как лемминги.

* * *

Еще до появления небезызвестного мифа и захватывающей компьютерной игры лемминги были знамениты склонностью к самоуничтожению, обусловленной, как это ни парадоксально, инстинктом выживания.

Когда их популяция достигает пика, критической перенаселенности, то сотни, а порой и тысячи мохнатых индиан джонсов отправляются в путешествие. В поисках пищи и приюта они мигрируют во всех направлениях, на все побережья, и движет ими отнюдь не желание смерти и суицида, а радость жизни и оптимизм.

Надежда!

Численность норвежских леммингов подвержена особо сильным колебаниям. Каждые четыре года она резко возрастает, а затем сокращается почти до полного исчезновения – а по каким причинам, никому не известно.

Каждые четыре года наступает Високосный Год Смерти Леммингов.

«Незаконный отец… припаркованная у обрыва машина… смерть в прибрежных водах…» Экскурсовод все бубнит свою речь – хотя точно сказать не могу, – все шлепает по своему плееру, все углубляется в трагическую тематику. Он ведет нас вдоль жилых домов со стоящими у дверей лоботомированными тыквами; свечи плавят их изнутри, превращая ухмылки в причудливые гримасы и отбрасывая тени на кирпичную кладку стен. Возможно, кому-то его монолог уже и наскучил: «…Завязавший алкоголик… муниципальная квартира на верхнем этаже… вытолкнул из окна… бу-бу-бу…»

Если бы все вокруг стали бросаться с обрывов или мостов, вы бы тоже бросились?

Или вам более по душе роль первого бесславного мученика – лемминга-заводилы? Ведь не секрет, и доказательство тому моя связка экскурсионных записей, что суицид сегодня – угрожающе популярное занятие; в Великобритании это самая распространенная причина смертности среди подростков.

Около двадцати человек в год бросаются с самой высокой прибрежной скалы в стране – мыса Бичи-Хед. Примерно такое же количество погибает, спрыгнув с утеса Гэп в заливе Уотсон в Сиднее, Австралия.

А в небольшом уэльском городке Бридженд, где средний показатель суицида обычно 3 человека в год, в конце нулевых годов двадцать пять подростков покончили с собой на протяжении каких-то двух лет.

Большинство – повесились.

Кроме того, многие из них знали друг друга.

Когда мы учились в младших классах, друзья звали на дни рождения только меня. Моего брата – никогда. Вплоть до того, что именинник мог отменить вечеринку, лишь бы не приглашать его. Конечно, в старших классах брат мог бы и одеваться получше, и с девчонками разговаривать… Однако с тех пор его популярность подскочила. Нынче этот Великий Антитусовщик тусуется в антисоциальных сетях.

И вечеринки теперь пропускает не он, а другие.

«… Затравленный трансвестит… петля на балочном потолке… удушье… бу-бу-бу…» Джек все пичкает нас своими рассказами, его светильник ныряет в глухие переулки и темные аллеи. Мы, словно зомби в кандалах, волочимся следом, одетые в тени идущих впереди, так же как те, кто идут за нами, несут на себе наши тени – а он, слышно, все долдонит: «…Изъятие жилья за неуплату налогов… промышленный пестицид… токсическое отравление… бу-бу-бу…»

Суицидальные группировки – явление отнюдь не новое. История гетевского Вертера на современный лад. Бедолага-герой, замученный безответной любовью, пускает себе пулю в лоб. Правда, его пример оказался настолько заразительным среди других неудачников в любви, что около двух тысяч молодых людей последовали ему, лишив себя жизни точно таким же способом.

Только не в книжке, а взаправду.

Дошло даже до того, что вскоре после публикации роман «Страдания юного Вертера» запретили. То была одна из первых вспышек эпидемии подражающих самоубийств, так называемый эффект Вертера. Ребят словно охватила лихорадка – лихорадка Вертера. Они даже одевались под гетевского героя.

Та же болезненная мода, по которой одет Бес-Френд Упырихи: подведенные черным глаза, джинсы в обтяжку, тщательно уложенные волосы… Замордованный любовью до синяков под глазами, а может, и непонятый, отчаянно ищущий внимания и выхода, как Вертер.

Мода продается, но смерть продается еще лучше.

Даже Наполеон, и тот когда-то поддался юношеской горячке. Планируя военные операции, юный Бонапарт сочинял монологи а‑ля Гете и носил экземпляр «Страданий» в кармане своего модного вертерского убора того времени.

Завоеватель Европы, похожий на девчонку.

«…Женская школа… телесное дисморфическое расстройство… апокартерезис… голодная смерть…» Джек все талдычит свое, жилые дома постепенно редеют. Асфальт сменяется грунтовкой, кирпич уступает место высокой траве, а его рассказ интереснее не становится: «…Попал под сокращение… перрон… поезд отрезал голову…»

В Америке, в конце сороковых годов, когда на первой полосе появлялась статья о чьем-нибудь самоубийстве, тут же следом человек пятьдесят лишали себя жизни. Одновременно с этим подскакивало количество смертей на дороге. Недоказанные самоубийства в дорожных авариях оставались одной из ведущих тем в американской журналистике более двадцати лет, пока не ввели новый моральный кодекс с целью предотвратить несчастные случаи. А также запретить пропаганду самоубийств. Вот почему в пакетах кабельного телевидения нет канала «Суицид». Или пока еще нет. Скоро! Смотрите! Новый канал терминальной реальности!

В Сан-Франциско раз в две недели, как по графику, кто-нибудь прыгает с моста Золотые Ворота и разбивается насмерть.

А в лесу Аокигахара у подножия горы Фудзияма в одном только 2002 году семьдесят восемь человек покончили жизнь самоубийством.

В остальных частях Японии число интернет-договоров о групповом самоубийстве утроилось, с тех пор как полиция стала вести их учет.

Вгрызаюсь в чуть теплый, резинистый каштан. Всю эту информацию я записывал, гоняясь по пятам за моим братом, Непревзойденным Дураком. Перед этим была экскурсия по соседству – в Бричфорде, находящемся отсюда всего в одном экстренном телефонном звонке. Там с городской пристани бросились и утонули уже четырнадцать подростков. И все из-за какой-то городской легенды – не то фокуса, не то розыгрыша. Новой подростковой игры с удушением, в которой якобы можно получить кайф, при этом не пострадав.

Игры с притворными криками о помощи, с растущей, как снежный ком, популярностью, – игры, переходящей от одного бричфордского подростка к другому со скоростью эпидемии. Причем каждый из них слышал о Легендарном Сморкаче, которому удалось это проделать и каким-то образом выжить. Так что вполне возможно, что игра казалась ее жертвам невинным развлечением, безопасным способом привлечь внимание окружающих, перестать быть изгоем и невидимкой.

Однако наивно считать, будто в конце игры можно что-то изменить. Ее последствия необратимы.

И брат мой, который, живя в моей тени, умел своими выходками завоевать внимание, и эта череда жертв – мотивы их действий на самом деле мало чем отличаются.

Когда методы ухода из жизни имитируют те, что практиковались в прошлом, эксперты в газетах, из которых у меня хранятся вырезки, называют это явление подражающим самоубийством. Или эффектом Вертера.

Скопление случаев суицида, происходящих как по цепной реакции, один за другим, будто падающие костяшки домино, называется суицидальным кластером.

А место, в котором неоднократно наблюдается такой кластер, – горячей точкой. При этом неважно, идет ли речь о колебаниях численности леммингов или поклонении юному Вертеру со стороны ребят вроде Курта Кобейна, неизменно приводящем к прыжкам с мостов, – формы и тенденции бывают разные. Они появляются в одном месте и исчезают.

Потом появляются в другом месте.

Затем – в третьем.

«…Беженец из зоны военных действий… отказ в визе… акт самосожжения… бу-бу-бу…» Под настойчивое зудение гида я жую еще не остывший каштан. Экскурсовод ведет нас по кочкам и ухабам вдоль гниющих амбаров и скелетных развалин… вдоль колючих шпалер и кустов крапивы, вспыхивающих оранжевыми отблесками светильника… и, кажется, уже действует на нервы: «…Подростковый страх… безопасная бритва… потеря крови… бу-бу-бу…»

Новые формы и тенденции, возникшие в другом месте – в Эчмонде, и не далее как на прошлой неделе. Напротив паба «Восемь Жизней из Девяти», у которого мы собрались сегодня на хеллоуинское действо. Там, где стоит дерево, похожее на средневековое орудие пыток.

Формой напоминающее букву Г. В свидетельских показаниях, опубликованных в местной газете «Эчмонд гардиан», его прозвали «деревом-виселицей». Как в той детской игре, где за каждую неверную, брошенную наобум догадку к конструкции виселицы добавляют еще один элемент.

Под этим деревом уже пять подростков (причем каждый был знаком с предыдущим) накинули себе на шею петлю из узловатой веревки и повесились на нижней ветви. Почему – никто не знает.

Полицейский кордон вздыхает на ветру, у ствола дерева навалены букеты… Местные магазины и галантерейные лавочки ввели возрастные ограничения на продажу бечевки, занавесок и простыней.

Этим летом эчмондским упырихам и их бес-френдам было проще нелегально затариться спиртным, чем купить моток прочной веревки.

А ведь если бы те подростки, чьи имена написаны на сложенных у ствола букетах, продержались хотя бы еще один день, еще одну ночь – кто знает, может, на следующее утро они почувствовали бы себя по-другому.

Не такими несчастными.

От экскурсии к экскурсии я пополняю свою толстую, как петля, стопку записей. Благодаря брату – Знаменитому Суперсачку – их беда стала моей бедой.

Тяжело мне тащить ношу его вины. Ведь это из-за него – и эффекта Вертера – сегодня эчмондской детворе не разрешают бродить по улицам в костюмах дьяволят, вампиров и колдунов, выпрашивать сладости. Вместо воплей крошечных зомби и прочих выходцев с того света – всхлипы и слезы.

«…Тяжелая форма артрита… случайная передозировка обезболивающих… острая почечная недостаточность… бу-бу-бу…» Экскурсовод все капает нам на мозги; мы волочимся за ним, ступни немеют, превращаясь в культяпки… Лишь хлюпающие подошвы да запах сырого дерна напоминают, что под ногами земля – она заляпала мои джинсы, превратила кроссовки в ничто… А Джек уже положительно раздражает: «Неизлечимый рак кишечника… одноразовое барбекю… отравление угарным газом… эвтаназия… бу-бу-бу…»

Мой брат до сих пор считает себя суперзвездой – ему не нужны знаменитые вертерские фразы, чтобы возводить культ своей личности.

Заняв лидирующее место в экзистенциальном конкурсе популярности, этот Несравненный Плебей думает, что все до смерти – в прямом смысле слова – хотят быть на его месте. И эта русская рулетка для леммингов – как раз прикол в его духе.

А вот меня совсем не прикалывают постоянные поиски и скитания в образе вечного туриста. Ведь речь идет не просто о том, чтобы зайти в турагентство и взять брошюру. Из-за запрета пропаганды самоубийств (называйте это безвкусицей, если хотите) – а также морали, этики, журналистского кодекса – местные турфирмы ни за что не станут мне помогать.

В некоторых городках – таких как Бричфорд и Эчмонд – турфирм нет вообще.

Зато в каждом захолустье с достаточным количеством жителей для образования кластера проводятся экскурсии по следам привидений. В каждой деревне вам непременно поведают о жутких тайнах и попрятанных по общественным шкафам скелетах, о которых говорить никто не хочет.

Никто, кроме меня. Мыкаясь из города в город, из одного конца страны в другой, я обвожу красным маркером информацию в местных газетах – статьи про загадочные смерти на передних полосах, а на задних – анонсы экскурсий, квадратики размером с почтовую марку, втиснутые между рекламой гадалок и объявлениями о продаже домов.

От несчастных семей. Переезжающих в другой город, чтобы начать жизнь заново.

«…Послеродовая депрессия… включенный электроприбор… ванна с водой… смерть от электрошока… бу-бу-бу…» Гид все никак не хочет уняться. Миновав замерзшие лужайки, мы поворачиваем, и перед нами снова открываются залитые янтарным светом жилы улиц. Уши щиплет от холода, нос онемел, тыквы щерят в оскалах свои выдолбленные рты… А Джек уже реально достал: «…Отвергнутый любовник… ружье двенадцатого калибра… тяжелая огнестрельная травма… бу-бу-бу…»

Смерть живет дольше в подполье. Подшитые некрологи предают забвению, но мне хорошо известно о невоспетых героях местного фольклора – несостоявшихся актерах, размещающих в газетах рекламу экскурсий по следам привидений.

Эти герои – гамельнские дудочники, как Джек, мой огонек во мгле, – фиксируют леденящие кровь подробности и щедро украшают ими свои монологи, пытаясь восполнить потерянные годы игры в любительском театре. Полагая, что известность и публика, как в реалити-ТВ, поможет им разобрать амфитеатр их личностных комплексов.

Может, мой брат не так уж и отличается от Джека. И пусть выцвели мои маркерные пометки, истрепались газетные вырезки – я знаю, что до цели недалеко.

Находясь лишь на шаг позади в своем суицидальном паломничестве, спасительной миссии, я выуживаю информацию у привидений вчерашнего дня, чтобы помешать новому подражающему самоубийству. Предупредить очередной кластер. Очередную горячую точку, которую хочет зажечь в новом месте мой брат.

Восхитительный Балбес. Похожий на девчонку в своих дурацких обтягивающих джинсах.

Кидаю в рот остывший каштан.

Последний раз я видел брата в тот год после школы – перед нашим с ним поступлением в университет, которое так и не состоялось. Мы сидели в саду на наших старых качелях, и он тогда сказал, что не испытывает ко мне ненависти.

Рядом на траве его ждал упакованный вещмешок, и он поднял вверх руку с тем самым хеллоуинским шрамом от ножа. У меня на руке осталась точно такая же черточка от ожога расплавленным «уоки-токи».

Зеркально расположенные, как и шрамы на наших затылках, – напоминание о том, как он подстрекал меня сделать «солнышко» и как я подначивал его сделать обратное сальто с качелей-весов.

Шрамы-близнецы, как наши с ним совместные дни рождения, 29 февраля високосного года.

«Мне только хочется, чтобы он был моим», – сказал тогда брат, сжимая свой шрам в кулак.

Ему осточертело жить в моей тени; теперь в его тени живу я. Если жизнью можно назвать это бесконечное покаянное путешествие, освещенное тыквенными фонариками, этот мрачный вояж, в котором гвоздь программы – поездка на тот свет, а главный пятизвездочный пакет – смерть.

В детстве братишка нещадно лупил ребят, так что у них мертвели конечности. Теперь этот Фантастический Осел оставляет за собой мертвые тела, перебегая от одного кластера к другому.

Повторяя свои трюки все в новых горячих точках. Объявляя себя первым отщепенцем, главным закоперщиком – Неповторимым Имитатором…

Тут я – точнее, мы – резко тормозим, спотыкаясь и наступая на пятки впереди стоящих.

– Эй, гляди, куда прешь! – говорит Упыриха, оборачиваясь ко мне.

Мы прошли целый круг, вернувшись к пабу «Восемь Жизней из Девяти» – в заляпанной грязью обуви и с занемевшими руками. Не успеваю я сказать что-нибудь в ответ, как Джек уже благодарит всех присутствующих.

Глаза мои закатываются, когда он произносит слово «сувениры».

– Вопросы есть еще?

Я вскидываю руку, как в детстве в школе – «Я первый, я!», – чтобы учитель спросил меня, а не брата. Мы с ним тогда все соревновались, кто первый навлечет на другого беду.

Каждый из кожи лез вон, чтобы стать для другого «нулевым пациентом».

Каждому из нас до смерти хотелось быть первым леммингом.

* * *

– А скажите, – говорю я, указывая на отгороженное дерево на выгоне. – Что вам известно о первой жертве?

Наступает тишина, участники группы сердито хмурятся, качают головами, будто во всем виноват каким-то образом именно я.

Джек, сощурив глаза, пристально на меня смотрит. Экскурсоводы любят напустить на себя важность, как только речь заходит о каком-нибудь недавнем случае самоубийства, новом кластере или горячей точке на их территории. Мой modus operandi – дождаться вопросов в конце непрестанного бормотания и надеяться на то, что мне поверят и не сдадут в полицию за мое любопытство.

Я рассматриваю помятую вывеску над входом в паб, на которой изображена кошка – ее участь всем известна.

Как и судьба кота Шредингера.

– Возьмите каштан! – предлагаю я, тряся перед ним сморщенным бумажным пакетиком.

Джек смотрит на меня с улыбкой старого друга, собирающегося попросить взаймы.

– Не скажу даже за каштан.

Я объясняю величайшему обломщику, что это важно.

– Дело касается моего брата. Он тоже любит проводить экскурсии. – Я указываю на тыкву, все еще ухмыляющуюся в темноте. – Как вы.

В детстве большинству ребят приходилось перебирать алфавит, чтобы вспомнить имя моего брата. Для наших родителей и учителей мы были как обоюдоострый меч харакири: меня, приметного, любили и нахваливали; его, невидимого, жалели, пренебрегали им, стремясь похоронить любые его способности, скрыть малейшие достижения.

Спрятать навеки, как кота в ящике.

Если я что-то для себя и усвоил, так это что против тренда не попрешь.

Как в истории с Вертером. Когда все вокруг подражают, не подражать невозможно.

– Конкурент? – Джек подходит ко мне вразвалку, поглаживая крышку своего «черного ящика». В его зрачках пляшут оранжевые отблески светильника. – Плевать. У меня есть продукция и проверенный трюк.

А что, если это карма? Мы с братом – две стороны одной монеты. Сплетены вместе. И грехи наши – причиненная боль, обиды – возвращаются и преследуют нас.

Не хотят отпускать. Мы заколдованы, наказаны Богом, как в причудливой сказке братьев Гримм.

Наклонившись ко мне до неприличия близко, Джек шепчет:

– Приобретете сувенир – может, я что-нибудь и вспомню. То, что вам до смерти хочется узнать.

Из его рта вырывается гайморитный душок, по ноге скользит кожаная пола плаща; Джек театральным жестом похлопывает себя по кончику носа и подмигивает, давая понять, что знает какой-то секрет.

А что, если то проклятие или наказание Божье явилось в образе некоего таланта, способности не умирать? Только не срите кирпичами – особенно кассетными, играющими музыку из дешевых ужастиков.

– То, что – уверяю вас – было бы лучше унести с собой в могилу. – Джек прикладывает палец к потрескавшимся губам. – Про вашего милого братца.

И уносится прочь, увлекая за собой группу.

Зубы вдруг ломит от боли, и только тут я понимаю, что перестал жевать.

Что моя челюсть отвисла, а в открытый рот ворвалась стужа осенней эчмондской ночи.

Я кидаю в рот еще один резиновый каштан и бегу вслед за Джеком в янтарный покой паба, внимая теперь уже каждому его слову.

Чтобы понять талант, который достался нам с братом на двоих, представьте себе монету, подброшенную десять раз и каждый раз выпадающую только решкой. Чтобы выкинуть десять решек, одну за другой, требуется девять часов. Целый день, чтобы разобраться в этом состоянии неопределенности. Однако с каждым броском монеты время разветвляется на два потока и существует другой исход, другая жизнь или неведомая нам вселенная, в которой монета ложится вверх орлом.

А мы привыкли к тому, что выпадает решка. Решка всегда срабатывает наверняка.

– Покупайте сувениры! – Джек распахивает плащ: его подкладка сплошь утыкана кассетами, коробки бряцают и поблескивают на свету. – Покупайте записи экскурсии по следам привидений!

Кстати, оговорюсь: сам я не привидение. И души умерших мне не являются.

Вместо того, чтобы тратить девять часов на подбрасывание монетки, задумайтесь о своей жизни. Представьте, что вместо орла и решки – рискованные игры, жизненно важные решения и поступки, как, например, удар ножом в артерию или ожог электричеством.

Сценарии, в которых шанс на выживание – пятьдесят на пятьдесят, вроде обратного сальто с качелей или мертвой петли с приземлением на голову. Когда нечаянно лишаешь себя жизни, как какой-то пошлый иллюзионист – Гениальный Засранец. На каждый несчастный случай, в котором ты, вероятнее всего, погиб, в другой жизни приходится ЧП, в котором ты невероятным образом выжил.

Как сучья дерева, похожего на букву «Г»: каждый – исход, каждый делится на множество облезлых веток-вен. Одной из них решка уготована навечно, и изменить исход в многомировой – или копенгагенской – интерпретации нельзя, как ни старайся.

Невозможное оказывается возможным.

Маститые профессиональные математики называют это вероятностью – или невероятностью.

Научные гении – великие маги статистики и ужасные чародеи информатики, у которых после имен букв больше, чем в самих именах, – квантовым самоубийством.

Или даже – если уж на то пошло – квантовым бессмертием.

А вдруг этот случайный мысленный эксперимент окажется не выдуманной страшилкой, а правдой?

Вдруг тебе суждено избежать смерти при помощи лишь кварка математики – избегать ее всегда, даже когда меньше всего надеешься и ожидаешь, все потому, что жизнь твоя – подброшенная монета, вечно падающая решкой?

– Переживите воспоминания заново!

Джек плещет эмоциями, захватывающими его сильнее сценических страстей.

– В этой жизни или в следующей! – балабонит он, улыбаясь в унисон с тыквой.

В христианской вере самоубийство считается грехом против Бога. Совершивший его обречен на вечные скитания по земле.

Проклят и не способен умереть. Неумирающий покойник, как я и мой брат, воскрешенный Зомби-Иисус, трикстер со светильником.

А может, даже Джек-путеводитель, думаю я, уминая очередной каштан.

– Это жареные каштаны? – спрашивает Упыриха, глядя на пакет, которого мои пальцы уже не чувствуют. – Или конские?

Конскими каштанами мы с братом били друг друга по рукам – еще до того, как мы с ним начали умирать, – колотили, пока костяшки пальцев не вспыхивали лиловым цветом.

И зачем только? Кинув каштан в рот, я протягиваю ей пакет, купленный на улице у торговца, которому все одно, что суфле, что суицид… что квант, что квашеная капуста…

– В «каштаны» сыграем? – предлагаю.

– Моя мама – врач, – заявляет Упыриха, гордо выпячивая налитую грудь. – Конские каштаны ядовиты. Гемолиз.

Токсины, разрушающие эритроциты – красные кровяные тельца.

– От них можно умереть, – объясняет она.

– Вряд ли, – отвечаю я, уставившись на ее грудь и мусоля во рту холодный каштан.

Провожу языком по деснам и зубам, собирая остатки мякоти. Даже если это и конские каштаны, не беда: будет что добавить в наш с Дубиной Стоеросовым и без того блестящий список коронных номеров.

– Вот псих, – фыркает Упыриха, уводя за собой Бес-Френда. Я пожимаю плечами.

Что бы ни вытворял этот Бесподобный Мерзавец, он все же мой брат. Зная то, с какой прямо-таки квантовой скоростью чувство вины перерастает в ненависть, не следует удивляться, что в семьях творится такой бардак.

Быть живым человеком из плоти и крови – вот настоящее проклятие.

– Спешите напугать своих родных и близких до смерти! – гудит Джек.

Туристы виснут на его плаще, наперегонки пытаясь сфотографироваться в пабе «Восемь Жизней из Девяти». Джек их распугивает, гремя пластмассовой аппаратурой, как бутафорскими веригами. Хозяева отпускают собак побегать по эчмондскому выгону. Упыриха с Бес-Френдом бредут по направлению к светильникам жилых домов… А что, если чистилище – не жар в венах и не бесконечная жуткая тьма, а какое-нибудь другое, в равной степени жестокое наказание? Как, например, семейная прогулка или каникулы за городом.

Или погоня за собственным братом по неприметным городам, торчание в унылом чистилище туризма – когда не хочется жить, а надо, – и снова погоня за этим Умопомрачительным Маньяком, годы спустя… по деревенским выгонам… по охраняемым лесным угодьям… через квантовое самоубийство…

А что – если – до сих пор просто везло? И вся эта научно-математическая абракадабра не более чем ошибочное мировоззрение. Неполноценная религия. Дуракам везет, но однажды его везению все-таки придет конец, и тогда мне больше не надо будет преследовать этого Блистательного Недоумка… из братской ревности… в хеллоуинскую ночь… в поисках квантового бессмертия…

И тут раздается пронзительный визг – режущий, как ножевая рана. Затем лай.

Слишком много лая.

Я поворачиваюсь вместе со всеми к выгону – перед «деревом-виселицей» стоит женщина с собакой, ее глаза белы и широко раскрыты.

Над ней висит – свисает с нижней заскорузлой ветки – мертвый груз. Костюм в черно-белую полоску, осветленные патлы трепыхаются на ветру, поднятый воротник скрывает под собой удавку.

Еще один трагический герой, последователь Вертера.

Еще один лемминг: шестой по счету в Эчмонде. Очередное подражающее самоубийство, очередной кластер после Бричфорда, новая горячая точка для послужного списка моего брата.

На этот раз я не закатываю глаза. Я просто их закрываю. Битл-Курта не вернут к жизни никакие заклинания.

Да и никого из них не вернуть. Пусть я лицемер, но попадись мне этот Прославленный Трус и Прохвост, ох и надаю я ему по кумполу!

Уж тогда-то я дам ему повод желать собственной смерти!

Но здесь, в этой жуткой тьме умирающей ночи, некоторые из нас – суицидных туристов или случайных леммингов – рождены, чтобы жить вечно.

Кит Бьюи

Рутина[35]

В восемь тридцать какой-то мужик втаскивает в аптеку трех своих сыновей, швыряет три рецепта на стойку и требует пошевеливаться.

– Четыре часа в больнице проторчали. – Отбирает пачку жевательной резинки у младшего мальчишки. – Мне домой надо. В девять плей-офф начинается.

Посередине каждого рецепта проштамповано большими черными буквами: «Амоксициллин». У каждого врача в больнице Гурона в кармане халата имеется отрывной блокнот с рецептами на антибиотики, в которые просто нужно вписать свое имя.

Отец почесывает красные пятна на шее. То ли сыпь, то ли (что, по-моему, вероятней) бритвой порезался. Порезался и каждый день бреет поверху, снова и снова, – от этого только хуже.

Все чешет и чешет.

– Говорил же я медсестре, нам три рецепта на амоксициллин! Как в тот раз. И все равно пришлось прождать четыре часа и выложить сотню долларов – а докторишка всего лишь им в уши на пять секунд посмотрел.

Интересуюсь, часто ли у мальчиков воспаляются уши. Отец отвешивает подзатыльник среднему, набившему себе полный рот ваты, и отвечает:

– Третий раз уже за этот год.

У семидесяти пяти процентов детей к трем годам случаются ушные инфекции – из-за более короткой евстахиевой трубы, соединяющей полость среднего уха с носоглоткой, бактериям и вирусам легче попасть в организм.

Уточняю, нет ли у сыновей насморка или кашля, а главное, температуры. Он шлепает старшего, чтоб не драл страницы из журнала «Спортс иллюстрейтед» (выпуск посвящен купальникам) и говорит:

– Давайте сюда лекарство и хватит уже столько вопросов задавать.

В основном ушные инфекции вызывают вирусы. Однако температура указывает на инфицирование бактериями, например, Streptococcus pneumoniae или Haemophilus influenzae, что может привести к мастоидиту, перфорации барабанной перепонки, а в редких случаях спровоцировать развитие менингита.

Распечатываю наклейки для каждой бутылочки лекарства, смешиваю три порции амоксициллина со вкусом жевательной резинки, возвращаюсь к стойке и, не поднимая головы, уточняю, остались ли еще вопросы.

Он кивает на итоговую сумму в окошке кассового аппарата: сорок пять долларов.

– Ага, чего так дорого?

Вываливает пригоршню мелочи на стойку и закуривает сигарету.

– Здесь нельзя курить, – возражаю я.

– Попробуй мне запретить! – Он выдыхает дым прямо мне в лицо.

Среди факторов риска в случае детских ушных инфекций называют инфекции верхних дыхательных путей, искусственное вскармливание вместо грудного, а также сигаретный дым.

Отец хватает у меня из рук пакет и вынимает из него две бутылочки.

– Одну только куплю. На всех хватит.

Мне хочется посмотреть ему в глаза и объяснить, что каждого ребенка нужно полноценно лечить в течение десяти дней, чтобы уничтожить все бактерии, иначе через две недели все они вернуться в аптеку с теми же жалобами и четвертой ушной инфекцией за год.

Но, так и не поднимая головы, я только бормочу, что лучше бы купить все три бутылки и следовать рекомендациям врачей.

Он набирает пятнадцать долларов из четвертаков, пятаков и десятицентовиков и подталкивает ко мне горку мелочи.

– А где другой аптекарь? Тот держит язык за зубами.

И снова расчесывает шею.

В редких случаях порезы от бритья могут воспаляться, сопровождаться температурой и набухать гнойными фурункулами глубоко под кожей, вызывая бактериемию.

Впрочем, три пацана наконец-то закончили громить аптеку, так что я молчу, чтобы они тут не задержались.

– Дети. В машину. Бегом! – орет папаша и на ходу отвешивает подзатыльник каждому, за то, что мальчишки, ринувшись к дверям, опрокинули стойку с бумажными салфетками «Клинекс». – Если первый гол пропущу, клянусь, ввалю вам по…

Орущие, беспрерывно курящие отцы вечно спешат. Я фармацевт, но почти каждый вечер – еще и бесплатная мишень для словесных атак.

Возвращаюсь к раковине, пускаю воду. Три раза нажимаю на дозатор мыла, энергично натираю каждый сантиметр ладоней оранжевой антибактериальной жидкостью. От постоянного мытья кожа у меня сохнет, трескается на сгибах.

Высушив руки, усаживаюсь на табурет, открываю учебник по фармакологии и продолжаю учить.

Побочными эффектами от передозировки амоксициллина могут стать галлюцинации, судороги и энцефалопатия.

Настенные часы показывают 8:45. Осталось семь часов и пятнадцать минут.

Потому что все это закончится в четыре.

* * *

В круглосуточной аптеке один из двух провизоров работает в ночную смену. Начинает в восемь вечера и заканчивает в восемь утра. Семь дней без перерыва, затем семь выходных. Двадцать шесть недель в год гарантированного отпуска.

Во всяком случае, так сказано в моем договоре.

Я уже шестнадцатую неделю без единого выходного. Сто двенадцать дней. По двенадцать часов в день. Восемьдесят четыре часа в неделю.

Все время здесь, в аптеке. Мой дом вне дома.

Два провизора обычно меняются сменами каждую неделю. Но Рон, второй ночной аптекарь – загорелый блондинистый красавчик только-только из колледжа, которому лучше бы в модельный бизнес податься, – уже несколько месяцев не в состоянии работать.

По утрам, закончив смену, Рон всегда проплывает несколько дорожек в бассейне оздоровительного центра. Бреет ноги – то ли для скорости, то ли все никак забыть не может, как тренировался в юношеской олимпийской сборной. Однажды перестарался с бритьем и глубоко порезался. Полез в бассейн, и какие-то бактерии, водившиеся в хлорированной воде, его достали. Через неделю порез воспалился и пошел прыщами. Еще неделю спустя прыщи превратились в фурункулы, полопались и стали сочиться густым желтым гноем. Прошло еще две недели, и Рон уже не мог наступать на ногу. В больницу его увезли на скорой – после того как он свалился, держась за живот и хватая ртом воздух. Первый месяц он провел в палате интенсивной терапии, на внутривенных антибиотиках, а потом впал в кому.

Врачи поставили диагноз: кома в результате пневмонии, вызванной стафилококковым заражением крови из-за пореза на ноге.

Грязный белый, никогда не стиранный халат Рона все еще висит на стене в задней комнате аптеки. Зеленовато-коричневые пятнышки на рукавах похожи на бактерии, прогрызающие ткань насквозь, по ниточке.

Мой начальник попросил меня выручить компанию и немножко поработать сверхурочно. Мол, я все равно им кое-чем обязан, после того случая в прошлом году. Но это ничего, сказал, я ж все равно в юридическом смысле могу работать.

Я переспросил, на пользу ли компании мои переработки, учитывая прошлый… инцидент.

А он сказал, чтоб я просто ходил и ходил на работу, он мне разрешит потом взять выходной. Это было четыре месяца назад. С тех пор не помню, когда я спал.

Моя четырехмесячная бессонница очевидна любому покупателю. Она сквозит в налитых кровью зрачках, в растрепанных волосах, в недобритой щетине на подбородке. На бледном лице, запавшем от ежедневных пропусков обеда или ужина, или обоих сразу. И каждый посетитель не стесняется мне на это указать.

– Вы на пьяного похожи.

– Бледный, как смерть.

– А где настоящий аптекарь?

Я молчу, не глядя на них, и покупатели расходятся, качая головами.

Тогда я снова усаживаюсь поудобней и читаю старые учебники, медицинские журналы, просматриваю вкладыши к лекарствам, запоминаю действие каждого препарата, биодоступность, противопоказания, взаимодействие с другими лекарственными средствами и побочные эффекты.

Учусь всю ночь напролет, в ожидании очередного клиента с рецептом, вопросом, болезнью. И тогда выполняю рутинные действия.

До четырех утра.

* * *

В 10:45 брюнетка с покрасневшими глазами и сережкой с розовым камушком на языке протягивает мне рецепт на кларитромицин, открывает бутылку с диетической колой, за которую еще не заплатила, и заявляет, что у нее в горле стрептоккок от поцелуев с парнем, Джейком.

– А он заразился, когда целовался с этой шлюхой Джоанной Дженкинс. – Девица шарит в своей сумочке (на запястье у нее виден штамп из бара), достает фляжку и доливает в бутылку с колой какую-то коричневую жидкость. Потом хватает с полки пакетик с чипсами, надрывает и засовывает пригоршню чипсов в рот.

Рецепт у нее без подписи врача, поэтому я звоню в городской медицинский центр – проверить, кто его выписал.

На ключицах у нее красные пятна. Может, любовник оставил засосы, но мое медицинское заключение таково: насекомые покусали. Следы укусов краснеют на груди и спускаются в вырез просвечивающей белой майки, под которой явно нет лифчика.

Она чешет ключицу.

– Я как будто наглоталась Джоанниной ДНК.

Я все вишу на телефоне, и ни один врач не может припомнить, выписывал ли этот рецепт; и тут девица говорит:

– Да не была я у врача. Просидела в приемной целый час, а потом медсестра мне рецепт вынесла.

Только в десяти процентах случаев у взрослых боль в горле возникает из-за стрептококковой инфекции. Остальные 90 процентов случаются из-за вирусов и сопровождаются кашлем, чиханием, заложенным носом – всеми симптомами обыкновенной простуды.

В ответ на свой вопрос, засовывал ли доктор ей в горло такую длинную палочку, получаю:

– Я никому ничего не дам в рот себе засунуть. Только самому-пресамому красавчику.

Врачи берут соскоб клеток с задней стенки гортани, добавляют в раствор нитрата натрия и уксусной кислоты, и через несколько минут выделяют специфический белок Streptococcus pyogenes bacterium.

Наконец, какой-то врач велит мне отпустить лекарство по рецепту и прекратить терзать их телефоны; тогда я возвращаясь к стойке и, не поднимая головы, спрашиваю, есть ли у нее еще вопросы.

– А горло может заболеть от орального секса? – Девица снова набивает рот чипсами и запивает остатками диетической колы. – Когда сама делаешь, а не тебе? Или это все равно?

Я пробиваю пустую бутылку и пустой пакет чипсов, и откладываю их в сторону, туда, где уже скопилась гора приготовленных растворов амоксициллина, сигаретных окурков, изодранных журналов и всякого разного хлама, который клиенты аптеки каждую ночь оставляют у меня на стойке.

– Потому что, может быть, я подцепила стрептококк от Райана, – добавляет она. – Или от Брюса.

Мне хочется посмотреть этой девке в глаза и сказать, что при настоящей стрептококковой инфекции пациент не в состоянии поедать картофельные чипсы и пить содовую. Даже говорить, и то больно, остается только потягивать горячий чай и рассасывать леденцы от боли в горле, причем даже от леденцов ощущения, точно бритвенные лезвия глотаешь.

Но я, не поднимая головы, объясняю, что лекарство ей, возможно, не требуется, что, скорее всего, ей лучше поможет противовоспалительное.

Она прокатывает кредитку через кассовый аппарат и, перегибаясь через стойку, осматривается.

– А где другой аптекарь? Тот красавчик, накачанный такой пловец? Хотела его на свидание позвать.

Снова чешет ключицу. Засосы проходят сами по себе в течение недели, а при укусах насекомых в сложных случаях может возникнуть стафилококковая инфекция в крови, вызывающая головные боли, желудочные спазмы и потерю сознания.

Но поскольку девица уже бредет вдоль стоек со средствами первой помощи, отхлебывая непосредственно из фляжки, существует вероятность, что все эти симптомы проявятся еще до рассвета.

Девица убирает пустую фляжку в сумочку и достает мобильник.

Интересно, кому сегодня повезет?

Джеку? Райану? Брюсу?

– Эй, Стив, это я. Возвращаюсь в бар. Хочешь потрахаться? – Засовывает две таблетки в рот и идет нетвердой проходкой вдоль шкафов с лекарствами. – Нет, не уходи с Джоанной Дженкинс! Она же шлюха!

Пьяные студентки в поисках приключений – всегда забавное зрелище. Я фармацевт, однако по вечерам еще и временной нянечкой подрабатываю.

Возвращаюсь к раковине и мою руки, втирая антибактериальное мыло в потрескавшуюся кожу на костяшках пальцев; ссадины слегка кровоточат. Потом усаживаюсь, открываю учебник по микробиологии и продолжаю учить.

Побочные эффекты от передозировки кларитромицина: рвота, головокружение и панкреатит.

До четырех утра осталось шесть часов.

* * *

В третью смену в аптеке меньше покупателей. Меньше рецептов и даже вопросов меньше. Зато больше рецептов из больничных приемных покоев – на препараты от боли в горле, ушных инфекций и насморка.

Больше антибиотиков.

Врачи не могут делать анализы при любой инфекции. Государство заставляет их сокращать расходы на культурные среды для тестов и на анализы крови, на исследования, из-за которых пациентов дольше не выписывают и тратят больше больничных денег.

Поэтому врачи выписывают слишком много антибиотиков на всякий случай – при простудах и вирусных инфекциях. Либо прописывают антибиотики широкого спектра, воздействующие на множество различных бактерий.

Если доктору неизвестен возбудитель инфекции, остается лечить на догадках.

Каждый год врачи оформляют более 130 миллионов рецептов на антибиотики. И в половине случаев у пациентов обычная простуда. Люди требует амоксициллина от воспаления уха. И даже обычную боль в горле принимают за стрептококк. Никто не верит, что поправится от того, что будет пить много жидкости, много отдыхать и выжидать, пока вирус сам собой не погибнет в организме в течение семи дней.

Лекарства по рецептам годами проходят клинические испытания. Во время таких испытаний некоторым пациентам без их ведома дают плацебо, таблетки-пустышки из сахара, а другим – настоящее лекарство. До 50 процентов участников подобных исследований отсеивают за то, что, по их словам, безвредные сахарные пустышки якобы вызывают непереносимые побочные эффекты.

Если человек верит, что принимает лекарство, то и организм реагирует как будто на лекарство.

Это называется эффектом плацебо.

Мы способны убедить себя в чем угодно.

Мне, как фармацевту, очевидны все возможные заболевания вокруг нас. Любое красное пятнышко над ключицей может быть как засосом, так и укусом насекомого, который в конце концов приведет к летальному заражению крови.

Но пока меня не спрашивают напрямую, я не поднимаю головы и никого ни в чем не разубеждаю.

Лучше быть призраком, чем пытаться играть в спасителя.

Все это – часть моей ночной рутины. До четырех утра. Вот до этого момента.

* * *

В четыре утра мир останавливается. На один час. Телефон перестает звонить. Входная дверь не открывается. Чуть слышное потрескивание флуоресцентных ламп затихает. В течение часа между четырьмя и пятью утра никто не болеет. Никому не требуется лекарство по рецепту. Никто не задает вопросов.

В три часа утра – уже поздно. Бары закрываются в два тридцать, запоздалые выпивохи забредают в аптеку за сигаретами, презервативами и чипсами.

В пять утра – уже рано, люди выключают будильники и встают на работу.

А в четыре – на единственный свободный час каждую ночь – я остаюсь совсем один. Именно тогда я и рассматриваю 9516 препаратов, расположившихся в окружающих меня шкафах.

Я мог бы подойти к одной из полок и проглотить горсть таблеток викодина, а двадцать минут спустя эти таблетки заставили бы мое сердце колотиться изо всех сил, ноги – подогнуться, кожу – побледнеть под липким холодным потом, а тем временем прогрызали бы дырку у меня в печени, пока я не впал бы в настоящую кому.

Я мог бы взять тридцать вот этих белых как мел таблеток хлорида калия, используемых для лечения гипокалиемии, и от избытка калия мышцы у меня бы парализовало, сердце засбоило, и, наконец, случился бы сердечный приступ.

А вот еще золпидем – быстродействующий имидазопиридин; такая бутылочка погрузила бы меня в сон, а после – в мягкую кому, и сердце медленно бы перестало биться.

Любое лекарство может стать ядом, в зависимости от дозы.

В особенности эритромицин – антибиотик, который используют в лечении бронхита и пневмонии. Мне следовало бы запомнить, что он удваивает вероятность внезапной смерти сердца вследствие желудочковой аритмии. А если принять его одновременно с препаратором от высокого давления, например дилтиаземом, который ингибирует фермент CYP3A, участвующий в метаболизме эритромицина, концентрация эритромицина в кровотоке увеличится, в клетках сердечной мышцы станет накапливаться соль, увеличивая время между ударами сердца и меняя сердечные ритмы таким фатальным образом, что в конечном итоге сердце перестанет биться вообще. Вроде бы я должен был запомнить это еще в колледже.

Ну, теперь-то уж никогда не забуду.

Побочные эффекты продажи эритромицина: бессонница, бесконечные приступы чувства вины и еженощный порыв в четыре часа проглотить все имеющиеся в аптеке лекарства и рухнуть замертво на полу между шкафами с контрацептивами и ингаляторами от астмы.

Смотрю вчерашнюю газету. В некрологе говорится: Эдит Редди скончалась у себя дома, рядом с любящим супругом.

Мое имя не упоминается. Равно как и слово «убийство». Но я‑то знаю холодную правду.

Фармацевты могут убить кого и когда угодно – всего лишь выдать им пузырек с таблетками.

Единственный достойный конец теперь – принять последнюю дозу моего собственного лекарства.

Гас Морено

Выжили[36]

Четыре года назад я перестала просыпаться, чтобы посмотреть «Людей Икс», и теперь вставала на два часа позже: к началу «Спасенных звонком». А в то лето – когда Майкл Джордан впервые вернулся в баскетбол и аномальная жара унесла шестьсот жизней, – в бабушкином доме обнаружился человек без сознания. Когда она проснулась утром, я сидела в гостиной, уткнувшись носом в телевизор, в подобии позы лотоса и с миской хлопьев на коленях. Бабушка даже не велела мне отодвинуться от экрана, а вместо этого спросила, почему я не ношу пижаму, которую она подарила мне на день рождения.

– Это которая снизу как ползунки?

Ничего не ответив, бабушка проследовала в кухню. Кто-то позвонил, но она не спешила отвечать, и треньканье телефона сопровождало весь монолог Зака Морриса из «Спасенных звонком». Вскоре бабушка торопливо вернулась, прижимая трубку плечом к уху.

– Бери миску и живо на улицу.

– Почему?

Бабушкины очки скользнули на кончик носа.

– Подождешь там своего тио[37].

На крыльце я зацепилась за что-то шортами. Мороженщик подкатил свою тележку к тротуару, но я сделала вид, что ничего не замечаю. Он поехал мимо, звякая колокольчиками на руле.

Тио Рауль припарковался во втором ряду и бросился к двери.

– С тобой все нормально?

– Хорошо. Можно мне обратно в дом?

– Нет. – Он бросил взгляд в окно третьего этажа, затем снова на меня. – Там наверху лежит электрик. И не шевелится.

– Не может быть!

– Еще как может. Где бабушка?

По словам дяди, донья Роза решила проведать электрика, который работал в соседней пустой квартире. Постучала дважды, но никто не ответил. Она толкнула дверь, и та со скрипом подалась – а в комнате без чувств лежал бедный парень. Донья Роза выпустила из рук кувшин с рисовым отваром и бросилась звонить бабушке.

Мимо крыльца прошли двое мужчин в запачканных мазутом джемперах. Они быстро и неразборчиво болтали по-испански. Один показал на свой пах, а второй захохотал. Когда они дошли до угла, первый сказал второму нада[38].

«Надо. Надо. Надо. Надо…» – отозвалось эхо у меня в голове.

Из моего окна донесся голос дяди:

– Черт! Немедленно вернись и проверь у него пульс!

Пульс – у электрика.

На другой стороне улицы женщина вышла из машины убедиться, что не задела бампером бордюр.

На верхнем этаже вокруг бездыханного электрика разливалась лужа рисового отвара; жидкость пропитывала ковер и сочилась сквозь дешевые половицы. Капли уже текли по гипсовому перекрытию в бабушкиной комнате. Со временем на нем отпечатается влажный силуэт. Спустя месяцы он проявится на потолке, а еще через несколько недель его заметит бабушка. Тень несчастного долго парила у нас над головой, пока дядя не обновил штукатурку.

Выйти из дома можно было только через нашу веранду. Паулина жила на четвертом этаже и сейчас как раз спускалась по главной лестнице. Поравнявшись со мной, она сказала, поджимая лиловые губы так, что они пожелтели:

– Наверх не ходи.

Хотя в такую рань на улицах в основном бывают лодыри и прихожане, «скорая помощь» не может примчаться мгновенно.

В то лето в городе появилась расхожая шутка, что из шестисот смертей от жары на латиносов пришлось всего два процента. Считалось, что мы ездим в набитых до отказа машинах, ютимся толпами в тесных каморках, как муравьи за плинтусом, и вообще мы очень живучие. Чем не повод позубоскалить?

Дедушка умер в апреле, а значит, к жертвам аномальной жары не относился. Какой-то дальний кузен записал на видео всю церемонию отпевания и похороны, чтобы отослать родственникам в Мексику, но после того как мои дяди пустили по кругу бутылку мескаля, кассета исчезла без следа.

Похороны остались позади, зато приближались каникулы, а значит, телик с кучей каналов все лето обещал быть в моем распоряжении – щелкай не хочу. В видеомагнитофон я предусмотрительно вставляла чистую кассету, чтобы в любой момент записать эротическую сцену. Желательно с Деми Мур. Я днями сидела дома одна, пока мама работала официанткой. Дверь никому не открывай, говорила она, но трубку снимай, если кто позвонит. Дело в том, что у нас сломался автоответчик. Как-то раз зазвонил телефон и на экране высветился номер дедушки.

Покойного дедушки.

Его вечно выгоняли с работы, так что счета оплачивала бабушка. По этой же причине она переписала на себя все имущество. С каждой трелью звонка у меня рождалось новое объяснение. Я поднесла трубку к уху: хриплый голос из-под земли назвал меня михо[39], обдав щеку ледяным дыханием. Как поживает его михо, спрашивал он.

– Ке паса?[40]

Толком не помню, сбросила ли я звонок или просто выронила трубку. Как назло, в памяти сохранилась лишь одна яркая деталь: как я с воплем выбегаю на улицу. Когда слышишь голос человека, которому в эту минуту положено находиться в выстланной атласом урне, мозг начинает лихорадочно перебирать полезные советы из ужастиков. Ты еще в том возрасте, когда считаешь мастурбацию своим изобретением и вдруг вынуждена гадать, стоит ли приложить дедушку ломом по затылку, если он действительно стал зомби. А если совсем честно, у тебя просто крыша едет.

Через пять минут, смеясь, позвонили мои кузены. В дедушкиной комнате была отдельная телефонная линия.

На его имя. Ее не успели отключить.

На пороге появился дядя.

– «Скорая» не приехала?

– Нет.

Я протянула ему пустую миску, но дядя поставил ее на пол и отправился наверх.

С крыльца было видно парк; он находился всего в одном квартале от нас. Три женщины азиатской внешности отрабатывали движения карате – плавно, как в замедленной съемке. По улице ковыляла бродячая собака. Тио Рауль проверял у электрика пульс, а двое мальчишек на другой стороне улицы щелкали пальцами и подвывали, чтобы приманить пса. Мальчишки стали бороться на бейсбольном поле, подняв облако бежевой пыли. Донья Роза всхлипывала на диване у себя дома.

В нашем тесном квартальчике трудно что-то скрыть. Когда кто-то готовит ужин, в доме напротив слышен запах. Кстати, именно поэтому там стояла такая духота – тротуары и каменные здания буквально впитывали жар, и в квартире ты чувствовал себя как на персональной сковородке. Ничего не остывало, только нагревалось сильнее. В то лето морги были забиты до отказа и для новых трупов судмедэксперту приходилось вызывать рефрижераторы. Так что утренний воздух приятно холодил кожу под футболкой; и я убеждала себя, что «мурашки» не от ветра, а от того, что на другой стороне улицы появилась Мария. Она шла по тротуару, увешанная мешками с бельем, но тут ее окликнула мама, и я отвела глаза.

На стоянке возник торговец кукурузой с хрипящей магнитолой на тележке. Ноздри защекотал пряный аромат: смесь масла, лаймового сока и острого перца.

Я спросила бабушку через дверь, можно ли мне купить початок кукурузы.

– Сиди, где сидишь! И жди эту чертову «скорую», – донесся голос из дома.

Бабушка никогда не ругалась. Она всю жизнь морщилась и фыркала, заслышав нецензурное слово. Голос принадлежал Лусии, которая жила тремя этажами выше. В ее квартире не было санузла, и ей приходилось пользоваться общественным туалетом в холле. За обаяние Лусию всегда пускали бесплатно.

«Скорая» подъехала без сирены – работала только мигалка на крыше, незаметная на ярком солнце. Во всем квартале одновременно взметнулись занавески на окнах – как будто болельщики пустили «волну» на стадионе. Любопытные лица приникли к стеклу. Моя комадре[41] Вики жила в белом здании, проржавевшем по краям. Она указала на свое открытое окно, в котором как раз возникла голова дона Хуана. Бригада выкатила из машины каталку, и дядя пошел их встречать. Соседи то и дело шастали во двор и обратно, притворяясь, будто что-то забыли на улице. Тио Рауль что-то рассказывал медикам, сотрясаясь всем телом и сжимая кулаки. Я расслышала только слова «номер жетона» и «начальство», но тут дядя увел их наверх. Четыре сеньоры, ежедневно посещающие церковь, отклонились от привычного маршрута и стали дрейфовать в нашу сторону.

Лети и Изабель жили через два дома от нас. Почему-то при виде «скорой» они решили, что самое время подмести свою часть тротуара. Первыми у нашего дома появились церковные сеньоры, перебирая четки. Их некогда живые и юные лица теперь покрывали глубокие морщины.

Сеньоры благоговейно, словно к алтарю, приблизились к крыльцу и склонили головы, не опуская глаз.

– Что случилось?

Из окна раздался крик доньи Розы:

– Умер. Диос мио![42]

Тут же подскочили Лети и Изабель со своими потрепанными метлами.

– Кто?

«Кто? Кто? Кто? Кто?» – отозвалось эхо.

Рядом появились «пыльные» мальчишки – те самые, что играли с собакой; оба с малиновым леденцом на палочке в каждой руке. Какая-то женщина крепко держала их за воротник. Уличное движение замедлялось у нашего дома – всех до мельчайших подробностей интересовало, что происходит.

Толпа все прибывала, и многие уже стали забывать, зачем тут стоят.

Изабель объявила, что приглашает к себе домой на презентацию посуды «Таппервейр».

Ирв, владелец магазина на углу, что-то выяснял у своего компадре[43] Мундо о принадлежащем тому пустыре.

Комадре Вики предложила Патрисии и Летисии, как обычно, собраться и приготовить тамале[44].

Лусия вышла на улицу и, скривив рот, поинтересовалась у Виктора, не сломал ли тот пальцы. Если нет, почему никому не позвонил?

Бабушка сидела в гостиной и, вытянув шею к потолку, прислушивалась к непонятному стуку – это капал рисовый отвар.

Торговцы кукурузой и мороженым наперебой звякали колокольчиками, стараясь привлечь клиентов.

Тио Пепе – правда, он на самом деле он не был мне родным тио, – хотел знать, приготовила ли бабушка что-нибудь поесть.

Проезжающий мимо Фаусто притормозил и громко спросил из окна машины, что случилось.

Норма поинтересовалась, почему Фаусто не на работе.

В толпе беспрерывно болтающих зевак я вдруг разглядела маму в форме официантки.

– С тобой все хорошо? – спросила она, приблизившись. – Мне звонил Рауль.

– Что он сказал? Сказал, что тот человек умер?

За спиной появилась бабушка с моим школьным ранцем.

– Увидимся завтра, михо.

Мы стали пробираться сквозь толпу к машине. Мама тащила меня за руку и, не оборачиваясь, сказала, что нашла в магнитофоне запись дедушкиных похорон.

– Зачем ты это смотрела?

На эту кассету я записала первую часть «Разоблачения» с Майклом Дугласом и Деми Мур. Я думала, она пустая.

Донья Роза спустилась первой, и ее тут же окружили, не давая нам пройти. Мы застряли посреди бесконечной болтовни о поиске работы и будущих вечеринках.

Зазвонили колокола. Этот звук раздавался каждое воскресенье; в любом окрестном доме было слышно гулкий перезвон из нашего квартала. Зная, что бессмысленно его перекрикивать, люди молча закуривали сигареты и провожали взглядом проезжающие машины. Звон заполнил воздух, словно туман, и, пользуясь случаем, мама с силой потянула меня за руку. Я неохотно поплелась следом.

Вскоре мы придем домой, и мне придется украдкой вынуть кассету из видеомагнитофона, пока мама не обнаружила на пленке вместо похорон отца молочно-белые груди с торчащими розовыми сосками.

Я уже тогда очень жалела и берегла маму. Она толком не оправилась после дедушкиной смерти. За несколько месяцев до нее мама поменяла в доме все телефонные аппараты на новые, беспроводные, с определителем номера. К несчастью, с их появлением вышел из строя автоответчик. Мама неделями пыталась понять, в чем проблема. Мастер, которого она вызвала, сказал, что телефоны исправны. Затем проверил автоответчик и тоже не нашел ничего подозрительного.

А потом умер дедушка.

Голосовая почта – забавное изобретение. Ведь если включить ее на телефоне, то не нужен никакой автоответчик. Так сказал маме оператор телефонной компании. Получив пароль, мама принялась листать сообщения месячной давности. И внезапно обнаружила нечто неожиданное. Послание от своего отца. Услышав его голос, она крепко зажмурилась и задалась вопросом, на каком свете она находится. Дедушка возмущался, что уже полчаса ждет нас у здания Автотранспортной инспекции. Дойдя до сообщения, где он просил подвезти его в воскресенье до церкви, мама бессильно уронила голову на руки.

Затем мой абуэлито[45] интересовался из могилы, как мы будем отмечать мой день рождения. Мама прислонилась к стене и аккуратно сползла на пол. Ее отец целый месяц слал голосовые сообщения, о которых никто и не догадывался.

Бригада «скорой» пыталась спустить каталку на нижний этаж, но под весом тела та раскачивалась, норовя прищемить медикам пальцы о стену. На лестнице стоял грохот.

Мама попробовала втащить меня в машину, но тоже застыла при виде бригады: санитары балансировали на пороге и пытались совладать с непослушной каталкой на растрескавшемся тротуаре. Первый медик распахнул двери машины; тем временем второй вместе с моим дядей придерживал тело.

К дому продолжали стекаться люди. Все молчали и не двигались; многие впервые видели человека на каталке. Белая простыня на голове превратила лицо электрика в элемент пейзажа.

Мама рассеянно погладила меня по волосам, по плечу и по локтю, нащупывая мою руку.

Я взглянула на нее, но она была где-то далеко. Я вложила ей в ладонь свою ладошку, и она крепко сжала ее, как будто пыталась вернуть меня к жизни.

Дэниэл В. Броаллт

Бордель зомби[46]

Ответить «да» означало бы соврать. А когда я вру, я потею. Ответить «нет» – вызвать подозрения насчет того, как я нашел это место.

Доктор повторяет вопрос:

– Прежде занимались сексом с зомби?

Урок, усвоенный за восемь лет брака: когда не знаешь, как ответить, лучше всего хмыкнуть и пожать плечами.

– Ну, – произносит доктор, – по закону я обязан предупредить вас, что это отличается от секса с живыми.

– Об этом есть законы? – переспрашиваю я.

Вопрос повисает между нами, прямо над встроенным в мои наручные часы микрофоном. Если повезет, запишется каждое слово из этого разговора, потенциально способного принести мне пулитцеровскую премию.

У доктора светлые усы и длинные волосы. Он улыбается мне, точно старому другу, и говорит:

– Слышали когда-нибудь, что можно проделать отверстие в небольшом арбузе, подогреть в микроволновке, и получится как будто настоящее влагалище на ощупь? Так вот, трахать зомби – то же самое, но без микроволновки. Разумеется, чем быстрее вы будете двигаться, тем меньше неприятного почувствуете.

– Это многим клиентам не нравится? – спрашиваю я.

Доктор делает пометку у себя в блокноте, выразительно дважды щелкает ручкой и отвечает:

– Большинству гораздо интересней ощущения от того, что на них навалилось с десяток обнаженных девушек. У половины клиентов до проникновения дело даже и не доходит.

– Половина – это сколько именно? – уточняю я.

Доктор облизывает песочного цвета усы и говорит:

– Если вы боитесь, что вам это будет мешать, в красных дозаторах есть подогретый лубрикант для более приятных ощущений.

Я прячу обручальное кольцо в задний карман; теперь мне чуть проще будет объяснять жене, как я влез в эту историю, заслуживающую отдельного ток-шоу. «Это не считается изменой, ведь она мертва» превращается в «Это не считается изменой, ведь проникновения не было». Утираю пот со лба и напоминаю себе, что по поводу моей карьеры жена всегда говорила: «Успех требует жертв».

В 1887 году мир был шокирован откровениями Нелли Блай об ужасных условиях и жестоком обращении с обитательницами приюта умалишенных при нью-йоркской городской больнице «Бельвью». Задокументированные ею факты подтверждались ее собственным опытом – впервые в мире журналист работала под прикрытием, изображая душевную болезнь.

Чуть более ста лет спустя мой редактор говорит: пора возродить эту почетную профессию. После фиаско в сети супермаркетов «Фуд лайон» большинство телеканалов и печатных изданий принялись высчитывать стоимость расследований под прикрытием по сравнению с возможными судебными издержками и штрафами. Дни, когда белые мужчины раскрашивали лица в черный, феминистки позировали в костюмах кроликов для «Плейбоя» и устраивали прочие переодевания в одежду противоположного пола ради хорошего репортажа, сменились шквалом обвинений в расплывчатости требований в объявлениях о найме, неспособности выполнять служебные обязанности и в нарушении границ частных владений.

– Вам нужно подписать вот здесь. – Доктор вручает мне целый планшет с заправленной в него пачкой из двенадцати страниц. – Внизу каждой страницы – подпись, а на последнем листе полностью впишите свое имя. Вы соглашаетесь, что сами несете ответственность за любое заболевание или травму, полученные во время этого посещения. Кроме того, хотя мы приветствуем рекламу, лучше всего учитывать, что события, происходящие за закрытыми дверями, должны там и остаться. Мы оставляем за собой право опубликовать снятое видео, чтобы вас уничтожить, если вы попытаетесь уничтожить наше предприятие.

– А какую роль играет секретность в ежедневной работе «Якоря»? – спрашиваю я. – Уже случались инциденты или попытки сделать это место достоянием общественности?

– В нашем заведении для вашей безопасности имеются презервативы. Видит бог, девушкам-то нежелательной беременности опасаться не приходится.

Последнее знаменитое журналистское расследование под прикрытием закончилось обвинениями в провокации и скандалом из-за попавшего в интернет видео, на котором подозреваемого в педофилии мужчину регулярно насиловали при помощи бейсбольных бит самопровозглашенные «защитники района», вдохновленные на активную защиту своих детей публикацией схожего сюжета в новостях.

– Вы подтверждаете, что вас проинформировали о наличии в красных дозаторах согревающего лубриканта, а в желтых – ароматизированного мыла.

– Чем ароматизированного? – спрашиваю я.

– Запахи у нас меняются. Сейчас, кажется, кленовый сироп.

Уточняю, меняют ли запах мыла по запросу клиента. Спрашиваю, много ли клиентов приходят второй раз.

Доктор сообщает мне, что в голубых дозаторах – испаряющееся дезинфицирующее антибактериальное средство. Рассказывает, что розовое масло используется для смягчения кожи девушек и придания приятного аромата.

Когда редактор дает задание, всегда можно отказаться. Когда редактор начинает предлагать идеи для репортажей другим журналистам, единственный выход – пожаловаться и выбрать другую профессию. Когда ресурсы редактора ограничены, а у журналисток есть возможность получать задания с помощью флирта, лучше всего выбирать те истории, в которых у мужчин-репортеров традиционно есть преимущество. Например, про бактериальное загрязнение на мясоперерабатывающем комбинате. Противозаконный отлов китов. Эксплуатация мигрантов в строительной отрасли. Подпольный секс с зомби.

Доктор отмечает пункты у себя в блокноте галочками.

– Вы подтверждаете, что ознакомлены с последствиями попыток удалить намордник.

– А какие последствия? – спрашиваю я.

– Не снимайте намордники, – повторяет он. – Вы заявляете, что первоначальный физический осмотр не выявил никаких препятствующих обстоятельств, и соглашаетесь, что после того, как закончите развлекаться в нашем заведении, то, прежде чем вас выпустят, пройдете еще один физический осмотр, который может занять до шести часов. Вы указали, что желаете провести тридцать минут в нашем заведении наедине с нашим самым популярным предложением – пакет «Максимум разнообразия, максимум количества».

Я соглашаюсь.

– Все правильно. А максимум – это сколько?

Нелли Блай на десять дней попала в тюрьму из холодного бетона, была вынуждена умываться из ведра с ледяной водой, питаться тухлым мясом и черствым хлебом, ее то и дело выталкивали из палаты на бесконечные унизительные медосмотры, и все это время над ней постоянно измывались орущие санитары. Ее откровения вызвали волну общественного гнева, которая привела к улучшению жизни тысяч душевнобольных пациентов и способствовала более пристальному вниманию к тем ужасным случаям, когда женщин объявляли сумасшедшими всего лишь за то, что они женщины.

– Когда время истечет, раздастся три звонка. У вас будет пять минут, чтобы освободиться от девушек и выйти через золотую дверь. К этой двери можно попасть несколькими способами, – выбирайте, как вам будет проще. Помните: зомби глупы и двигаются медленно. Однако, если вы не сможете освободиться или не захотите выйти в назначенное время, наши сотрудники войдут в комнату и вам помогут. Подпишите, пожалуйста, бумаги о снятии с нас ответственности.

Пишу своим почерком. Но подписываюсь чужим именем. Лоб у меня вспотел.

– А многим клиентам требуется помощь?

– Не волнуйтесь, – отвечает врач. – Будучи старейшим и крупнейшим работающим борделем зомби, мы поддерживаем такие стандарты, к которым другие только стремятся.

Спрашиваю, сколько существует других подобных заведений.

Он уверяет, что мне понравится.

Доктор выходит, а за мной приходят двое в белых халатах. Мы идем по длинному коридору в пастельных тонах. Санитары игнорируют мои расспросы о часах работы и оплате. Вместо этого интересуются, какой пакет я выбрал.

– «Максимум разнообразия, максимум количества», – говорю я.

Тот, что справа, предлагает в следующий раз заказывать что-нибудь особенное, скажем, «Тысяча и одно объятие» или «Выше радуги». Объясняет:

– Девушек так раскрасили, что похоже на интерактивный художественный музей.

Вопросы для статьи: «Персонализация извращения. Оправдывает ли она отклонение от нормы? Способствует ли его распространению? Привлекает больше последователей?»

Мы подходим к розовой двери. Санитар по левую руку от меня признается, что больше не получает удовольствия от секса с живыми женщинами. Его напарник согласно кивает. Провожающие останавливаются, дверь передо мной распахивается, и другой врач приглашает меня пройти в комнату с запертыми шкафчиками вдоль стен. Этот доктор крупнее, чем первый, волосы у него темнее. Похож на продавца из продуктовой лавки возле дома.

– Здравствуйте, здравствуйте, – говорит он. – Личные вещи оставьте в этой комнате, а когда будете готовы, идите в игровую – вон в ту дальнюю дверь.

– Можно часы оставить? Чтобы за временем следить?

– Мы этого не рекомендуем, – отвечает он. – Девушки любят все хватать. Наблюдающие за вашим состоянием врачи сообщат вам, сколько остается времени.

– Это подарок жены, – говорю я. Руки у меня вспотели. – Никогда их не снимаю.

Доктор пожимает плечами.

– Решайте сами. Но мы не несем ответственности за поломки. А если вы повредите кого-то из девушек, лишитесь залога.

Спрашиваю, часто ли девушки получают повреждения.

Слышу в ответ, что у заведения есть запас на замену.

Убираю свою одежду в сверкающий чистотой шкафчик.

– Для начала выпустим одну девушку. В течение пяти минут можете развлекаться с ней, как хотите. Затем через каждые несколько минут будем выпускать еще по две. Они будут входить по звонку. За тридцать минут у вас в комнате появится от десяти до двенадцати девушек, но не забывайте, что можете попросить сколько угодно. В потолке, у наблюдательного окошка, встроен микрофон, работающий в обе стороны. Но говорите громче. В компании с пятью девушками уже плохо слышно – стонут. Лучше всего показать, сколько вам еще нужно, на пальцах. – И, хмыкнув, добавляет: – На мой вкус, пятеро – самое то, если не хотите потерять контроль.

Еще один доктор – крупный, с веснушками – сует голову в дверь и говорит, что все готовы. Предлагает в следующий раз попробовать Лохматую красотку.

– Нигде не выбрито!

И, выразительно присвистнув, исчезает.

– На что это похоже? – спрашиваю я. Мне нужно опросить о личных впечатлениях как можно больше народу – для статьи.

Доктор, присматривающий за тем, как я раздеваюсь, говорит:

– В юности, на озере, мне нравилось лечь на отмели и, зарывшись руками и ногами поглубже в песок, смотреть на берег – на загорающих там подруг моей сестры. Вот что-то подобное, только без воды.

Пометка для статьи: добавляет ли человеку бесстыдства организация секса с зомби?

– А сколько человек здесь работает?

Я уже совсем раздет, лишь часы с микрофоном на руке остались.

– Даже не знаю… – отвечает доктор. – Может, около пятнадцати специалистов‑медиков. Человек двадцать помощников, уборщиков, все такое. И девушек, скажем, от шестидесяти до семидесяти. – И с ухмылкой добавляет: – Но это для нас не предел.

Больше всего Нелли Блай встревожило присутствие здравомыслящих женщин в этом убежище безумных. Одна из пациенток утверждала, что сюда ее поместил ревнивый муж, который принял отказ исполнять его ночные капризы за доказательство измены. Другая настаивала, что была заключена своим семейством, дабы оградить от разборок по поводу наследства. Остальных же сочли психически невменяемыми из-за наличия у них черт характера, одобряемых в мужском обществе, но неприемлемых в женском. Напористость. Нежелание признавать авторитеты. Самостоятельность. Отец мог бы поместить в приют мою сестру за флирт с почтальоном из бедных кварталов города. А я мог бы оставить в психбольнице свою жену, дабы оградить себя от неизбежных обвинений, которые возникнут после огласки данной истории.

Игровая размером с половину баскетбольного поля, стены в ней обиты мягким материалом того же кремового цвета, что и коридор. Крупные геометрические фигуры высотой в половину человеческого роста разбивают скучную монотонность чистейшего пола. Удлиненные овалы. Круги. Прямоугольники. Словно попал внутрь гигантского белого поля для мини-гольфа. В центре комнаты – зарешеченное сливное отверстие.

В каждом углу – большущее ведро с презервативами. По всем стенам – разноцветные дозаторы с лубрикантами и ароматизаторами. Впереди две запертые двери – по обе стороны от крутого подъема, ведущего к золотой двери, врезанной на противоположной стене примерно на уровне головы. У основания этой двери начинается узкий выступ и уходит вправо и влево, примерно до середины комнаты; здесь с каждой стороны к выступу поднимаются две лестнички.

В наблюдательном окошке в потолке отражаюсь я сам – крошечный, раздетый. От зеркального стекла расходятся две толстые вентиляционные трубы, наполняющие комнату прохладным воздухом. Я весь вспотел, но твержу сам себе: «Успех требует жертв». Из громкоговорителя у смотрового окна раздается голос первого доктора, гуляет по комнате эхом.

– Приятных вам развлечений.

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и в комнату нетвердой походкой вваливается первая девушка.

Мое отражение в зеркале отшатывается в противоположную от девушки сторону.

Когда мой редактор вызвал меня для разговора об этом сюжете, мы закрылись у него в кабинете. Он протянул мне сложенный лист бумаги и предложил:

– Взгляни.

Сверху была надпись синими чернилами: «Мне заплатили 500 долларов за перевод этого на русский. Без огласки. На шутку не похоже».

Без подписи. Конверт без обратного адреса.

«10 главных вопросов о сексе с зомби»

У бредущей ко мне девушки темная кожа. Черные волосы стянуты в два хвостика. Очки на пол-лица, как у кинозвезды. Нижняя половина лица закрыта пластиковым намордником.

Первый вопрос был вовсе не о том, откуда берутся зомби для секса. Никто не стремился заверить потенциальных клиентов в том, что невинных живых девушек не похищали и не превращали в зомби ради сексуальных целей. Или успокоить мужей и отцов, что их любимых не превратят в воплощение чужих фантазий.

Возможное продолжение к статье: «Мужчины, защищаете ли вы своих дам от всех возможных последствий зомби-апокалипсиса?»

Я отступаю в угол, к ведру с презервативами. Босые ноги шуршат по мягкому полу.

Громкоговоритель оживает:

– У них плохое зрение. Если хотите привлечь, пошумите немного.

Девушка поднимает голову к источнику звука. Взмахивает рукой, хватая воздух. Все ногти у нее на пальцах удалены. Мне видно ее отражение в зеркальном стекле наблюдательного окошка, и, несмотря на отвращение к подобной эксплуатации мертвых, я невольно восхищаюсь изгибами темной спины.

Первый вопрос не касался безопасности. Следующие вопросы и ответы подробно освещали меры предосторожности ради нераспространения заражения зомби: медицинское наблюдение, тщательное очищение после каждого использования, инновационные средства от укусов и царапин.

Не считая темных очков и намордника, бредущая ко мне девушка совершенно обнажена. Бедра у нее без целлюлита, живот плоский, груди идеальны, каждая размером с флоридский апельсин, круглые лиловые соски наставлены прямо на меня, – эти груди чуть побольше тех, что я потрогал впервые в жизни, но чуть меньше, чем у моей жены. Густые и темные волосы на лобке выбриты в форме звезды.

Нет, первые вопросы и ответы в той брошюре выглядели так:

«Имеются ли на них видимые признаки смерти? Раны, следы от зубов и прочее, что могло бы отнять у них привлекательность? – В заведении «Якорь» используют лишь самых привлекательных, наименее поврежденных жертв зомби. Вы не заметите никакого физического ущерба, нанесенного им при заражении».

Темнокожая зомби тянется к моей шее, и меня окутывает запах роз. Из-под намордника доносятся приглушенные стоны. Так бормочет моя жена по утрам, когда я выскальзываю из-под одеяла за газетой.

«Правда ли, что у них серая кожа? – Наши девушки содержатся в наилучшем состоянии. Наши запатентованные растворы для внутривенных инъекций обеспечивают необходимые витамины и питательные вещества, позволяющие сохранять кожу в живом состоянии еще долгое время после смерти. Однако если вы предпочитаете серую кожу, мы легко удовлетворим ваши запросы».

Я переминаюсь на прямоугольном возвышении, а девушка-зомби с кофейного цвета кожей шарит руками, словно пытается нащупать дверную ручку в темной комнате. Слышно, как смазанные маслом ступни шаркают по полу.

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и входят еще две зомби. У обеих торчащие груди. На одной – невысокой блондинке привлекательного спортивного телосложения – такой же намордник и темные очки, что на первой девушке. У второй на голове – гигантская маска мыши с картонными глазами, точно у олимпийского талисмана или персонажа в Диснейленде. Все ее тело выкрашено в красно-коричневый цвет, за спиной – длинный хвост. Я отступаю чуть в сторону, чтобы лучше рассмотреть. Хвост крепится над крупными, вихлястыми ягодицами, двигается в такт движениям. Другая девушка семенит вдвое быстрее, чтобы не отстать.

Жаль, что я пожалел денег на часы со встроенной скрытой камерой.

Голос сверху объявляет:

– А теперь – максимум разнообразия по вашему желанию. Вначале мы обычно запускаем девушку, практически не изменившуюся по сравнению с моментом заражения. Но сейчас пора увидеть чудеса науки!

В брошюре, которую мне показывал мой редактор, после вопросов о внешности, но еще до вопросов о безопасности было описано то, что могло бы стать еще одним интересным продолжением после первоначальной статьи-открытия:

«Зачем ходить в «Якорь», когда в городе столько борделей с живыми девушками?»

Первая из выпущенных в комнату зомби тянется ко мне, но я поднимаю руку повыше. В отражении под потолком видно, как три обнаженные зомби приближаются, а я все отступаю, растопырив пятерню.

– Еще пятеро? Хотите? – доносится из громкоговорителя.

– Угу. – Я опускаю руку.

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и появляется брюнетка ростом не меньше шести футов, с длинными, отвисшими грудями, напоминающими развешанные на бельевой веревке носки. Следом за ней бредет девушка с короткими голубыми волосами, с головы до ног раскрашенная пастельными цветами под хиппи. Над острыми сосками – ореолы желтых солнышек. За ней – темнокожая девушка с обритой головой, все тело, не считая сливовидных грудок, покрыто ритуальными татуировками. Дверь захлопывается, впустив еще двоих на подгибающихся ногах: бледнокожую, с рыжими волосами, покрывающими длинные веснушчатые ноги, точно брюки, с грудями, похожими на огромные буханки хлеба, а следом – раскрашенную с ног до головы в нежно-лиловый цвет девочку, совсем ребенка.

Сердце разрывается от этого «Максимального разнообразия, максимального количества». Ни в одной брошюре не упоминалось о детях. К горлу подступает кислый рвотный вкус.

– Лучше бы вам поспешить, если хотите побывать в одной из этих красавиц, – предлагает мне громкоговоритель. – Или хотите попробовать удушающие объятия, когда наши милочки вас облепят со всех сторон и залюбят со всей силой страсти, которой вы, несомненно, заслуживаете?

Три обнаженные зомби навалились друг на друга у стены, там, где красный дозатор. Ребенок бродит в одиночестве, натыкаясь на напольные фигуры. Жираф, волосатые ноги, хиппи и мышь, спотыкаясь, бредут ко мне; я отступаю, оскальзываясь на сливной решетке.

Торопливо огибаю приподнятый овал. Обнаженные, намасленные ходячие покойницы сбиваются все более тесной кучей. Я кричу к потолку:

– Где они заразились?

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и появляются еще две девушки. Новенькие – совершенно безволосые, с ангельскими крылышками за спиной. На вытянутых руках – перчатки с павлиньими перьями, отчего пальцы кажутся в два раза длиннее их стройных ног. Не считая мыши и меня самого, на каждой – темные очки и сочетающиеся с ними намордники. Когда зомби приближаются, видно, что на подбородках у них скапливается жидкость.

Пометка для статьи: зомби пускают слюни.

Из громкоговорителя раздается голос:

– Впервые дотронуться может быть страшновато. Не бойтесь! Смелее! Вы же платите кучу денег за эту оргию, ничего подобного вы не дождетесь ни от девушки, ни от жены. Как насчет хорошей музыки для настроения?

Теперь к всепроникающему запаху розового масла, неумолкающему шарканью, стонам, шелесту кондиционера и все более смелым предложениям из громкоговорителя прибавляется ария Гершвина – «Летнее время», душевно.

Самая высокая зомби хватает меня за запястье. Застревает пальцем под ремешком часов, и палец с хрустом отрывается, когда я пытаюсь спастись от нее на квадратном возвышении.

– Вот вы и лишились залога, – объявляет громкоговоритель.

Я взмахиваю рукой, чужой палец отлетает в сторону. Часы тоже соскальзывают, падают на пол, к сливной решетке, и замирают у ног группы смазанных маслом и обнаженных мертвецов. Я подныриваю. Хватаю пальцами то скользкие, холодные лодыжки, то твердую сталь решетки, но, наконец, нащупываю браслет от часов. Еще чуть-чуть – и все мои записи улетели бы в трубу.

Я не успеваю подняться, как сзади и сверху ко мне прижимаются холодные, масленые, мягкие тела. Слабые пальцы тянут меня за руки и ноги, дергают за волосы, за уши. Стоны заглушают музыку. Я извиваюсь, пытаюсь высвободиться из-под тяжести чужой плоти, то дряблой, то податливой. Скользкие руки хватают мой член. Волосы щекочут обнаженную кожу. Я одним рывком сбрасываю с груди голую, сколькую зомби, вырываюсь из цепляющихся за меня, лишенных ногтей пальцев.

Взбираюсь на овал повыше, и тянущиеся ко мне руки оставляют лишь масленые отпечатки на полу.

– Серьезно? – удивляются из громкоговорителя. – А многим нравится, когда на них всем телом наваливаются.

Я машу обеими руками, чтобы меня выпустили отсюда, как вдруг со всех сторон раздается пронзительный скрежет. Ужасные звуки приводят зомби в замешательство, они шатаются и валятся во все стороны.

– Это еще что такое? – раздается из громкоговорителя. – У вас что, диктофон?

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и входят еще четверо зомби.

Голос вопрошает с потолка:

– Вы коп?

Звенит звонок, слева распахивается дверь. И появляются еще шесть зомби.

Масляные руки хватают меня за ноги. Вездесущий запах роз мешает связно думать. Самые разные груди, похожие на все возможные фрукты и овощи, подступают со всех сторон, мне страшно, что от удара кожа на них может лопнуть.

Подскакивая на одной ноге и уворачиваясь, я кричу:

– Не коп я! Это не мое звенело!

Из громкоговорителя раздается:

– Хотите играться в героя под прикрытием? Мы вас прикроем.

В комнате раздается смех второго доктора.

На одной из тянущихся ко мне рук не достает пальца. Мои часы с микрофоном заляпаны маслом. Звенит звонок, слева распахивается дверь, и входят еще восемь зомби. Вот-вот они уже смогут взобраться друг на друга и влезть на приподнятый овал.

– Вы ошибаетесь! – восклицаю я. – Я не коп! Мне хочется трахнуть зомби!

Я обильно потею, пот блестит у меня на груди, на руках, и так уже влажных от смеси розового масла и слюны зомби. Звенит звонок, дверь слева распахивается, и я не успеваю сосчитать, сколько новых зомби появилось в комнате, как три руки хватают меня за ногу и стаскивают вниз, в гущу голых мертвецов.

– Что же, докажите, – предлагают мне из громкоговорителя.

Я уже не вижу потолочного окна из-за мешанины слюнявых подбородков. Темно. Нечем дышать. Я извиваюсь под чужими мертвыми грудями, ногами, бедрами. Зомби наваливаются на меня всем весом, под их тяжестью я уже не различаю, где голая кожа, скользкие соски и твердые намордники.

Пометка для статьи: под грудой двадцати с лишним скользких обнаженных зомби кислорода нет.

И еще: на вкус зомби похожи на подгоревшую жареную картошку.

Только бы редактору хватило ума не бросать эту затею. Только бы моя жена сумела опознать меня по останкам, когда их куда-нибудь вышвырнут. Только бы мое имя запомнили, как героя, пытавшегося раскрыть правду ради блага человечества – когда все это всплывет наружу…

«Успех требует жертв».

Я раздавлен, тошнит, тону… как вдруг удивительно твердая и теплая рука выдергивает меня к свету. Перекрывая рев и стоны, женский голос говорит мне в ухо:

– За золотой дверью есть еще один длинный коридор, а там – несколько докторов, которые с легкостью вас поймают и убьют, если часы и впрямь окажутся диктофоном. Вы правда коп?

Я выбираюсь из-под кучи-малы обнаженных, масленых зомби; моя спасительница возвышается надо мной – в очках, как у кинозвезды, и в наморднике. Это та самая миниатюрная спортивная блондинка, которую впустили вместе с мышью.

– Помогите мне! – Я хватаю ее руки, но хватка слабеет – обнаженные мертвецы оттаскивают меня за ноги.

Блондинка помогает мне подняться и, утыкаясь намордником в шею, шепчет:

– Я работаю под прикрытием, чтобы разоблачить этот бич человечества. Вы даже не представляете, какая у меня роскошная история, кучу премий получу!

Пометка для статьи: даже густо пропитанный розами воздух кажется свежим для того, кто едва не утонул под обнаженными телами.

Я улыбаюсь своей спасительнице и спрашиваю:

– А вас, случайно, зовут не Нелли?

Она прижимается ко мне.

– Не глупите. За той дверью, откуда появляются девушки, стоят клетки для зомби, но сейчас они почти все здесь. Если получится, там дальше есть вентиляционная труба, по которой можно пробраться туда, где я оставила машину. Самой мне слишком высоко, но с вашей помощью мы сможем вылезти. А ваши аудиозаписи придадут моим откровениям достоверности. – И добавляет: – Но пока что обращайтесь со мной как с зомби, ну, знаете, отталкивайте и бегите, или можете слегка шлепать, но не увлекайтесь, пока мы не окажемся рядом с выходом. Потом позвоните своему напарнику, а я редактору позвоню.

Я киваю и подсаживаю ее на ближайший к выходу прямоугольник, отпихивая прочь другие неупокоенные тела. На полу после кучи-малы остались темные очки. Зомби таращатся на меня, тянут смазанные маслом руки. Мертвые стеклянные глаза как будто умоляют, чтобы я написал об этой несправедливости, рассказал об этом ужасе, опубликовал свой призовой репортаж и стал героем, мужественным журналистом, спасшим всех невинных женщин мира от чудовищной судьбы.

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и входят еще пять зомби. В отражении под потолком вся комната набита обнаженными, лоснящимися от масла женщинами, то и дело натыкающимися на геометрические фигуры.

На прямоугольном островке у дальней стены стоим только мы с блондинкой. Играя свою роль, она наваливается на меня, шарит руками. Я загораживаюсь, отпихиваю ее голову в сторону, и замечаю, что на пальцах у нее нет ни единого ногтя.

– Эй, ты, ну покажи, что ты мужик! – доносится из громкоговорителя. – Наконец-то ты завелся! Так сказать, готов.

Звенит звонок, слева распахивается дверь, и блондинка говорит:

– Теперь, наверное, наш единственный шанс, пока они не поняли, что мы притворяемся, и не заперли дверь. Перепрыгни над толпой и беги к выходу.

Но я хватаю ее за запястье, не давая двинуться.

– С ума сошел? В другой раз я тебя не спасу!

Она вырывается, но я придерживаю ее за руку, делаю вид, будто закашлялся, и зубами вытаскиваю из часов‑диктофона карту памяти, а сами часы бросаю в сливное отверстие. Они проскальзывают между прутьями решетки и исчезают в стоке.

– Даже не знаю, – говорю я, разворачиваю ее задом и нагибаю так, что передо мной оказываются две круглые, как арбузики, ягодицы.

– Что ты делаешь? – шипит она. – Прекрати!

– Кажется, я сумею выбраться отсюда и другим способом, – говорю я.

Карту памяти я держу во рту, под языком. Девушка стонет громче остальных.

– Вот молодец! – раздается из громкоговорителя. По комнате эхом разносится смех. – Давай, напяль ее! Без резинки! Без смазки! Настоящий мужик!

И снова из громкоговорителя:

– Иногда мужчине нужно лишь немного адреналина, тогда все приоритеты встают на свои места. В следующий раз не надевайте чертовы часы.

Ее песочного цвета волосы разметались по обитому чем-то мягким приподнятому над полом прямоугольнику; из двери справа появляются несколько сильных мужчин во врачебных халатах и сачками начинают выталкивать из комнаты отдельных зомби из массы обнаженных, лоснящихся маслом неупокоенных тел. Блондинка безуспешно пытается меня оцарапать. Из-под темных очков текут слезы. Она бормочет что-то неразборчивое на фоне стонов.

Я снаружи. Никогда больше не куплю своей жене роз.

Об авторах

Дэниэл У. Броаллт изучал писательское мастерство в Южном методистском университете, который окончил в 2001 году со степенью бакалавра искусств. После учебы пережил серию кратковременных авантюр, включая работу в Амери-Корпусе и Корпусе мира. В настоящее время живет с супругой в университетском общежитии близ Вашингтона, округ Колумбия, помогая студентам делать мудрый жизненный выбор.

Кит Бьюи живет в Кливленде, штат Огайо. Печатался в журналах Eleven Eleven, The MacGuffin, Natural Bridge, Quiddity International Literary Journal, Rio Grande Review, Willard & Maple и Metal Scratches. Недавно закончил первый роман. Его интересы представляет Элизабет Виник Рубинштейн из литературного агентства «Макинтош энд Отис». Работает над вторым романом.

Фред Вентурини вырос в Патоке, штат Иллинойс, где выжил после поджога хулиганом, чуть не сломал шею в автоаварии и попал в пасть питбулю. Первый роман под названием The Heart Does Not Grow Back выйдет в издательстве «Пикадор» осенью 2014 года. Рассказы появлялись в сборниках Booked. Anthology, Surreal South ’13, The Death Panel, Sick Things и Noir at the Bar 2. Живет на юге Иллинойса с женой Крисси и дочерью Ноэль.

Майкл де Вито, мл. начал писать на Окинавской военной базе, где в бытность свою сержантом морской пехоты посещал удаленные курсы Мэрилендского университета. Обнаружив склонность к декламации, приложил руку к созданию «Ешь-пиши кафе» и «Общества путешествующих поэтов», где военные и гражданские раз в неделю читали друг другу стихи и рассказы – классические и собственные. Проведя одиннадцать лет в Японии, вернулся в родной Нью-Йорк и начал работать в общественной организации, помогающей трудным подросткам. В настоящее время служит руководителем программы в муниципальном офисе и проходит сертификацию на преподавание английской литературы в школах Нью-Йорка. Живет на Статен-Айленде с женой и дочерью. Автор десятков стихотворений и нескольких рассказов. Раньше не публиковался.

Аманда Гауин живет с мужем и сыном в предгорье Аппалачей. В настоящее время заканчивает первый роман, «День подарков». Опубликовала дебютный сборник рассказов, «Радиевые девушки» (издательство «Тандердоум пресс»). Была приглашенным редактором в весеннем номере журнала Menacing Hedge за 2013 год, вела блог необычных писательских интервью Curiouser and Curiouser и выступала соредактором антологии «Зашифрованные сестры» для «Тандердоум пресс». Посетите ее сайт lookatmissohio.wordpress.com. Она всегда писала и будет писать.

Тайлер Джонс с детства играл на гитаре, а в 2002 году подписал контракт с инди-лейблом в Сиэтле. Его группа, выпустив дебютный альбом, отправилась на год в мировое турне, после чего распалась. С тех пор написал пять неопубликованных романов и множество рассказов. В настоящее время готовит материал для нового альбома, а также учится у прославленного романиста Тома Спэнбауэра. Живет в Портленде, штат Орегон.

Фил Джордан – автор книг Praise of Motherhood (издательство «Зеро букс»), Perfect Edge и John Gardner:

A Tiny Eulogy («Пунктум букс»). Лидер отмеченной наградами рок-группы Paris and the Hiltons.

Мэтту Игану тридцать один год, он живет в Англии неподалеку от Кембриджа.

Теренс Джеймс Илс родом из Кройдона, Южный Лондон. Он дитя восьмидесятых, неудачливый ценитель, библиотечная шлюха и бывшая застекольная обезьяна. За свои грехи работал в чистилище розничной торговли. В 2011 году за подрывные и лирические рассказы номинировался на Манчестерскую и Бридпортскую премии, а в 2012‑м завершил обучение писательскому мастерству в Биркбек-колледже Лондонского университета. Его рассказ The Trojan Horse Mixtape открывает девятый номер журнала The Mechanics’ Institute Review. В настоящее время сочиняет несколько романов в рассказах (включая роман-катастрофу взросления о музыкальном фестивале и нео-нуаромантику), а также переписывает «Лемминга» в более крупное произведение. Лайкните его страницу www.facebook.com/terence.james.eeles и следите за новостями.

На счету Криса Льюиса Картера свыше двадцати публикаций – от школьных учебников до отмеченных наградами статей и подкастов, в том числе Nelson Literacy 8, Word Riot, Solarcide, Cast of Wonders, Niteblade и Pseudopod. Участник независимой студии компьютерных игр Kontrabida, создатель серии книг для подростков Camp Myth и дополняющей их настольной ролевой игры. Узнайте больше на сайте www.chrislewiscarter.com.

Нил Кролики – писатель, иллюстратор и искусный любовник, автор пронизанных черным юмором историй о родном Денвере, штат Колорадо. Последняя по времени творческая попытка – книга комиксов в стиле нуар; место действия – футуристический мегаполис, где процветает радикальная реконструктивная хирургия, позволяющая стирать личность безжалостных убийц («Сто двадцать доз»). Ведет еще несколько писательских проектов. Живет с женой Алиссой, красавицей и умницей, которая обязательно прочитает эти строки.

Ричард Леммер – двадцати-с‑чем-то-летний английский писатель. Изучал английскую литературу и философию в Йоркском университете. Судья Букеровской премии выбрал его рассказ для студенческой антологии Оксбриджа, хотя ни в Оксфорде, ни в Кембридже Ричард не учился. Помимо этого сборника, печатался в газете «Гардиан» и лондонском литературном журнале «Литро». Сменил много работ, от преподавания людям с трудностями в обучении до интервьюирования группы The Killers.

Тони Либхард примерно десять лет проработал в области здравоохранения. Женат, живет на Среднем Западе, готовится стать врачом. В свободное время пишет и волонтерствует в общественной организации. Раньше не публиковался.

Гас Морено обитает на юге Чикаго. Публиковал рассказы в онлайн-журналах The Legendary и Bluestem Magazine, в настоящее время работает над романом, а во сне скрипит зубами.

Чак Паланик (редактор) – автор пятнадцати романов‑бестселлеров, печатался в журналах «Плейбой», «Лос-Анджелес таймс» и «Вайс». Экранизация «Бойцовского клуба» имеет культовый статус, а книжные туры писателя привлекают толпы поклонников.

Брайан Пиекос живет в Миннеаполисе, штат Миннесота, работает над романом и сборником рассказов. Любит боевую атлетику, винтажные британские мотоциклы, черные футболки, набеги на магазины поношенной одежды, ирландский виски зимой и текилу все лето. Друзья зовут его «Даэго».

Адам Скорупскас родился 1 апреля 1984 года в Детройте, штат Мичиган, третий из четырех детей. Про Адама часто говорят, что не стать писателем он не мог. Его нетрудно застать за работой сторожем, плотником или водителем такси.

Гейл Тауэлл родом из Норт-Плейнс, штат Орегон. Она писательница, барабанщица, учительница физики и мать.

Брендон Тиц – автор книг Out of Touch и Good Sex, Great Prayers. Публиковал рассказы в антологиях Warmed and Bound, Amsterdamned If You Do и Spark (том второй). Пишет для сайта LitReactor.com. Посетите его страницу www.brandontietz.com.

Ричард Томас (редактор) – автор книг Transubstantiate, Herniated Roots и Staring into the Abyss. Более ста публикаций, в том числе в антологиях Shivers VI (вместе со Стивеном Кингом и Питером Штраубом), Cemetery Dance, PANK, Midwestern Gothic, Arcadia, Gargoyle и Weird Fiction Review. В свободное время работает главным редактором издательства «Дарк хаус пресс», колумнистом и литературным критиком в сетевых журналах LitReactor и The Nervous Breakdown. Литературный агент – Пола Менье.

Деннис Уидмайер (редактор) – веб-мастер, создатель сайтов ChuckPalahniuk.net и LitReactor.com. Вместе с Кевином Кёльшем основал компанию «Параллактик пикчерс» для собственных независимых кинопроектов. На сегодняшний день снял два фильма и несколько короткометражек, а также написал дюжину с лишним сценариев.

Джейсон М. Файлан преподает в университете английский язык и речевую коммуникацию. Живет с супругой Амандой в Оксфорде, штат Мичиган. Получил диплом филолога в университете Сиена-Хайтс и степень магистра английской литературы в Дэйтонском университете. Сейчас работает над несколькими рассказами, романами и сценариями.

Брайан Хоуи живет на Внутреннем северо-западе США. Любит фотографию и мотоциклы, хотя испытывает трудности с тем, чтобы совмещать то и другое. Его рассказы печатались в антологиях The Best of Carve Magazine (№ 6), Solarcide Presents: Nova Parade, Flash Me! The Sinthology и Aliens, Sex & Sociopaths. Загляните на его сайт bryanhowie.com.

Сноски

1

The Power of Persisting: An Introduction. Chuck Palahniuk, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

2

From the Editors: The Genesis of Burnt Tongues. Dennis Widmyer and Richard Thomas, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

3

«Культ» – официальный фан-сайт Чака Паланика, www.chuckpalahniuk.net.

4

Live This Down. Neil Krolicki, copyright © 2014. Перевод Екатерины Костиной.

5

Charlie. Chris Lewis Carter, copyright © 2014. Перевод Татьяны Зюликовой.

6

Paper. Gayle Towell, copyright © 2014. Перевод Евгении Абаевой.

7

Mating Calls. Tony Liebhard, copyright © 2014. Перевод Ларисы Плостак.

8

Melody. Michael De Vito, Jr., copyright © 2014. Перевод Татьяны Зюликовой.

9

«Колесо фортуны» – популярная телевикторина США. Выходит в эфир с 1975 года. Русский аналог – «Поле чудес».

10

Джордж Стил по прозвищу Зверь (род. в 1937 г.) – американский реслер. Настоящее имя – Уильям Джеймс Майерс. Один из любимых приемов – высовывать на ринге язык, окрашенный в зеленый цвет.

11

Уайт, Ванна (род. в 1957 г.) – американская актриса и ведущая телевикторины «Колесо фортуны».

12

Брайан Дэвид Кендрик (род. в 1979 г.) – американский реслер.

13

Пэт Сэйджак (род. в 1949 г.) – ведущий телевикторины «Колесо фортуны».

14

Томми Дример (род. в 1971 г.) – американский реслер и актер. Настоящее имя – Томас Джеймс Лафлин.

15

F for Fake. Tyler Jones, copyright © 2014. Перевод Ларисы Плостак.

16

Mind and Soldier. Phil Jourdan, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

17

Ingredients. Richard Lemmer, copyright © 2014. Перевод Татьяны Зюликовой.

18

Моррисси, Стивен Патрик (род. в 1959 г.) – выдающийся британский музыкант, певец и поэт.

19

The Line Forms on the Right. Amanda Gowin, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

20

A Vodka Kind of Girl. Matt Egan, copyright © 2014 Перевод Татьяны Зюликовой.

21

Gasoline. Fred Venturini, copyright © 2014. Перевод Евгении Абаевой.

22

Dietary. Brandon Tietz, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

23

УКППЛ – Управление по контролю за пищевыми продуктами и лекарствами.

24

Не разжевывать (исп.).

25

Запить водой (исп.).

26

Не больше одной! (исп.)

27

Стопроцентная эффективность (исп.).

28

Invisible Graffiti. Adam Skorupskas, copyright © 2014. Перевод Ларисы Плостак.

29

Bike. Bryan Howie, copyright © 2014. Перевод Екатерины Костиной.

30

Heavier Petting. Brien Piechos, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

31

Тихуана – город в Мексике, с которым современный фольклор связывает существование подпольных секс-представлений с участием ослов.

32

Рин Тин Тин – пес породы немецкая овчарка, прославившийся ролями в голливудских фильмах 20‑х годов.

33

Engines, O‑Rings, and Astronauts. Jason M. Fylan, copyright © 2014. Перевод Юрия Балясова.

34

Lemming. Terence James Eeles, copyright © 2014. Перевод Елены Гедж.

35

The Routine. Keith Buie, copyright © 2014. Перевод Екатерины Костиной.

36

Survived. Gus Moreno, copyright © 2014. Перевод Ларисы Плостак.

37

Дядя (исп.).

38

Ничего (исп.).

39

Детка (исп.).

40

Что случилось? (исп.)

41

Крестная (исп.).

42

Боже мой (исп.).

43

Кум (исп.).

44

Тамале – мексиканское блюдо, лепешка из кукурузной муки с начинкой.

45

Дедушка (исп.).

46

Zombie Whorehouse. Daniel W. Broallt, copyright © 2014. Перевод Екатерины Костиной.

Content

Обожженные языки (сборник)

Чак Паланик Предисловие: сила упорства

Деннис Уидмайер, Ричард Томас От редакторов: Откуда взялись «Обожженные языки»

Нил Кролики Пережить

Крис Льюис Картер Чарли

Гейл Тауэлл Бумажка

Тони Либхард Брачный зов

Майкл де Вито-мл. Мелоди

Тайлер Джонс «Ф» – значит «фикция»

Фил Джордан Рассудок и солдат

Ричард Леммер Ингредиенты

Аманда Гауин Потерпи немного, детка

Мэтт Иган Она предпочитала водку

Фред Вентурини Бензин

Брендон Тиц Диета

Адам Скорупскас Невидимое граффити

Брайан Хоуи Велик

Брайан Пиекос Животная страсть

Джейсон М. Файлан Двигатели, гермокольца и астронавты

Теренс Джеймс Илс Лемминг

Кит Бьюи Рутина

Гас Морено Выжили

Дэниэл В. Броаллт Бордель зомби

Об авторах

Сноски