Альберто Васкес-Фигероа

Икар

Alberto Vázquez-Figueroa

Iсaro

© Alberto Vázquez Figueroa, 1998

© Перевод. Родименко Т. В., 2015

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

Эл Вильямс, Джон МакКрэкен, Джимми, Вирджиния и Мэри Эйнджел, Дик Карри, Феликс Кардона, Густаво Генри по прозвищу Веревка и Мигель Дельгадо — реальные люди.

В этой книге мне хотелось прикоснуться к их почти невероятной истории.

Часть первая

Стая красных ибисов вспорхнула с дерева.

По зеленому покрову сельвы словно заскользили языки пламени.

Ибисы устремились на север.

Навстречу им летели грузные белые цапли, и в какое-то мгновение пути их пересеклись.

Красные ибисы пролетели выше, длинноногие белые цапли — под ними, почти задевая кроны деревьев.

Зеленый, красный, белый, а добавить сюда где желтые, где фиолетовые пятна распустившихся орхидей, — и все вместе сливается в пестрый ковер под голубыми небесами. А там, в вышине, в этот час ни облачка.

Ни тени ястреба.

Или орла.

Даже самуро.[1]

Тишь да гладь.

Покой и в небесах над сельвой, и на поверхности широкой реки, которая течет себе, извиваясь, не ведая иных забот, кроме как отражать солнечные лучи, посылая их на пролетающих над водой цапель и ибисов.

Царство света, мира и цвета в ста метрах от земли.

А ниже, где широкие листья деревьев начинают просеивать яркий свет, льющийся сверху, и каждому лучу приходится пробиваться самостоятельно, в тщетной попытке коснуться земли, картина совершенно меняется: свет с каждым метром уступает место мраку, цвет — оттенкам тускло— и густо-серого, а покой обманчив, ибо повсюду таятся смерть и насилие.

Бурая, цвета гниющих листьев и остатков плодов, топь, в которую стараниями бесчисленных дождей превратилась почва джунглей, на какое-то мгновение расцветилась блестящими красными и черными кольцами: это бесшумно проползла ядовитая коралловая змея — и тут же исчезла в трухлявом нутре уже много лет как мертвого дерева.

Тукан следил за ней, почти не поворачивая головы.

Рыжебородый ревун[2] в тревоге метался на ветке.

Ленивец[3] решил-таки передвинуть на несколько миллиметров свои мощные когти, чтобы, зацепившись за ветку, продолжить свое неспешное восхождение к далекой кроне арагуанея.[4]

Приползли тучи.

И зарядил дождь.

И зазвучала вековечная песня леса, неутомимое «бум-бум» миллионов крупных капель воды, барабанящих по листу. Скатившись по нему, они падали в пустоту, ударялись о следующий лист, вновь скатывались и устремлялись вниз — и так на протяжении пятидесяти или шестидесяти метров: их путь к заболоченной земле мог прерываться до бесконечности.

Каждый удар сам по себе был едва слышен, зато их оркестр — самый большой на свете — оглушал лесных обитателей.

А тут еще гром.

И удар молнии.

И треск рухнувшего исполина, который целое столетие тянулся к небу, а она свалила его в мгновение ока.

Вода.

И снова вода.

Воды все больше и больше.

В реке.

В месиве под ногами.

В воздухе.

Вода пропитала кожу, все тело и кости.

Шлепанье босых ног по грязи, хруст веток, хлопанье крыльев всполошенных попугаев — и вот из-за толстого самана[5] появился, тяжело дыша, промокший человек. Пробормотав что-то сквозь зубы, он остановился передохнуть.

Тощий, кожа да кости, воспаленные, глубоко запавшие глаза, ноги в загноившихся язвах — ну прямо живые мощи, прикрытые лохмотьями. Того и гляди упадет лицом в грязь и испустит дух прямо здесь, в самой чаще леса.

Но он не упал.

Он лишь прислонился спиной к саману и задрал голову, чтобы сориентироваться, и это в сельве, где взглядом зацепиться просто не за что.

Возьми любое дерево: оно ничуть не приметнее соседнего.

Любая ветка похожа на тысячи других.

Любой лист ничем не выделяется среди миллионов подобных.

Любой просвет — копия предыдущего, а следующий — такой же.

Сельва куда однообразнее пустыни и даже моря.

От этого однообразия голова идет кругом, и впору сойти с ума.

Однообразие сельвы доконало многих; змеи, пауки или ягуары и то сгубили меньше народа.

Но этот доходяга, эта тень, жалкое подобие человека, каким он был когда-то очень давно, неспешно обвел вокруг цепким взглядом (такой появляется у тех, кто не один год провел в сельве), а затем взмахнул длинным тесаком, который столько раз точили, что от широкого лезвия осталась лишь узкая полоска, сделал размашистую засечку на уровне головы.

И пошел себе дальше.

Пошел без суеты и спешки, усталой походкой человека, который уже бог весть сколько прошагал; и его упорство в конце концов было вознаграждено: спустя полчаса зеленая стена вдруг раздвинулась, словно пышный занавес гигантского театра, и взору путника открылась великолепная картина, какую в жизни не видывал никто из белых людей.

Разинув рот он опустился на толстую ветку, несколько раз провел рукой по блестящей лысине, недоверчиво поморгал и что-то невнятно пробормотал, а потом чуть ли не час просидел как зачарованный: все никак не мог поверить, что это не наваждение.

А зрелище, представшее его взору, на самом деле превосходило самый что ни на есть невероятный сон.

— Так это правда! — наконец проговорил он себе под нос. — Так и есть. Мать всех рек течет с неба.

Немного погодя он поднялся и пошел обратно.

На этот раз он действительно заспешил, поскольку тени сельвы стали сгущаться, торопя приход ночи.

Под конец человек уже двигался с трудом: падая и поднимаясь, отдуваясь и чертыхаясь, он уже почти в темноте добрался до берега речушки и рухнул рядом с утлой пирогой из древесины чонты.[6] Его товарищ — совершенно изможденного вида, лежавший на носу лодки, — еле слышно, словно на последнем издыхании, спросил:

— Что с тобой? Ты как самого черта увидел.

Лысый, видно, запыхался, и ему потребовалось какое-то время, чтобы отдышаться. Наконец он хрипло проговорил:

— Самого черта — нет, а вот Мать всех рек, да, видел.

Изнуренный спутник долго смотрел на лысого и, по-видимому, понял, что тот говорит серьезно.

— Так, значит, эта легенда тоже правда…

Его товарищ чуть заметно кивнул:

— Она берет начало прямо на небе, и, скажу по правде, я в жизни такой красоты не видел. — Потом он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон.

Джон МакКрэкен даже не пошевелился.

Он слишком обессилел, чтобы попытаться выбраться из лодки, поэтому только смотрел на неподвижное тело друга, зная, что, когда тот сморен усталостью, как сейчас, его и пушками не разбудишь.

Они уже много лет были вместе.

Слишком много!

Десять? Двенадцать? Пятнадцать?…

Он уже давно и счет потерял, хотя в действительности просто-напросто утратил представление о времени.

И даже приблизительно не мог бы сказать, какой сегодня день, месяц или год.

Единственное, что он помнил точно, — это то, что осенью 1902 года они с Элом Вильямсом прибыли в душный и болотистый порт Гуаякиль,[7] намереваясь найти несметные сокровища Руминьяуи,[8] которые, если верить старым хроникам, все еще лежали в огромной пещере где-то в районе Льянганатес, в глубине эквадорской Амазонии.[9]

В конце 1700 года двое моряков — шотландцев, как и он, МакКрэкен, — вернулись в Лондон и привезли с собой алмазы и изумруды. По их словам, сокровища, которые им пришлось оставить в той далекой пещере, не смогла бы перенести на себе и сотня человек.

Месяц за месяцем, год за годом, неудача за неудачей, эта богом проклятая сельва в эквадорских горах, самая суровая и негостеприимная из всех существующих на земле — не случайно здесь выживают только обезьяны, ягуары и летучие мыши-вампиры, — подтачивала их с Элом силы и скручивала в бараний рог. А кончилось все тем, что она исторгла их из своего лона, когда в них уже мало что осталось от тех сильных, смелых, безрассудных и решительных парней, которые когда-то отважились проникнуть в нее, полные иллюзий.

Пришлось им довольствоваться мытьем золотого песка в водах реки Напо[10] — а дело это ох какое муторное и неблагодарное, — гнуть спину, только чтобы прикопить деньжат и обновить снаряжение, купить новое оружие, а затем отправиться дальше вниз по реке до слияния Напо с могучей Амазонкой.

По Амазонке они доплыли до Манауса: в ту пору это был не город, а сказка, а все благодаря каучуковой лихорадке, и еще через шесть месяцев поднялись по Риу-Негру[11] к неведомым горам грозного Гвианского щита,[12] вечно окутанного туманом. Говорили, будто в том далеком краю отчаянным храбрецам — «тем, кто и вправду не робкого десятка», — удавалось отыскать золото и алмазы и разбогатеть.

Сколько же воды утекло с тех пор?

Сколько тягот они испытали, сколько болезней, сколько ночей провели без сна, мучаясь от сознания, что лучшие годы жизни потрачены на погоню за несбыточной мечтой?

Сколько же тысяч километров они отмахали?

Сколько страдали от жары и голода?

Сколько — от укусов насекомых и всяких болячек?

И все это время, которое и вспоминать-то тошно, сколько раз их выручало чувство локтя и преданность друг другу!

Ни одного косого взгляда, ни слова упрека; даже в мыслях ни у одного из них не было послать все к черту, ведь своим упрямством они подстегивали друг друга: посмотрим-посмотрим, кто первым воскликнет: «Больше не могу!»

Да ведь язык не повернется!

Разве можно отказаться от мечты, которую они так долго лелеяли?

Как смириться с ненавистной мыслью о том, что придется несолоно хлебавши вернуться в цивилизацию, с которой их уже ничего не связывает?

Они жить не могли без сельвы и гор; привыкли к одиночеству, привыкли часами сторожить сон товарища, чутко прислушиваясь и не выпуская винтовку из рук. Их дружба была настолько искренней и беззаветной, что вряд ли где-то еще она могла проявиться сильнее, чем в этих диких краях, забытых Богом и людьми.

Уроженец Уэльса Эл Вильямс и шотландец Джон МакКрэкен принадлежали к странной породе первопроходцев — отчаянных искателей сокровищ и при этом романтиков, которыми двигала любовь к приключениям. Для таких людей гора, на которой никто не бывал, или неизвестное племя каннибалов имеют такую же ценность, как золотой самородок или сказочный алмаз.

Иными словами, материального богатства им мало. Им подавай новые ощущения; они мечтают увидеть что-то небывалое и изведать что-то недоступное простым смертным.

Однако сейчас у них попросту не было сил.

Они совсем выдохлись.

И здоровье стало ни к черту.

В чем только душа держится.

Джунгли выжимают из человека все соки, и как бы ни был он крепок телом и духом, жара, влажность, лихорадка и москиты рано или поздно возьмут свое — сломят его волю и подорвут его силы.

А до дома-то путь не близкий!..

Впрочем, до какого дома, если у них никакого дома в жизни не было?

Да уж, занесло их на самый край света!

И МакКрэкен, охраняя сон друга, все гадал, что это за река, на берегу которой они устроили привал, и куда она течет.

А та текла себе потихоньку на запад, то есть в глубь континента, а значит, искала главное русло — может, великую Ориноко или все ту же Риу-Негру, которая, как они считали, осталась позади уже много месяцев назад.

В забытой богом Гвиане можно было только теряться в догадках, потому что никогда не существовало никаких карт, границ или троп, а поскольку их не существовало, ничто не указывало на присутствие дикарей, которые могли бы внести ясность, откуда и куда устремлялись темные воды.

«Я только что видел Мать всех рек», — сказал Эл Вильямс, перед тем как рухнуть без сил. И хотя до них уже не один год доходили слухи о таинственной реке, которая брала начало чуть ли не на небе, никто не мог толком объяснить, где она протекает и где завершает свой путь.

С равным успехом могло оказаться, что их занесло в Бразилию, Венесуэлу, Колумбию, а то и в какую-нибудь из Гвиан,[13] ведь они уже целую вечность бродили по сельве, не выбирая пути, и ни разу не встретили хоть одного человека, чьим словам можно было доверять. Вот и получилось, что они утратили способность — нет, не ориентироваться, а определять расстояния.

Миллиарды деревьев.

Десять миллиардов лиан.

Мириады ручьев, речушек, водопадов и потоков.

Видимо-невидимо болот.

И одиночество.

Это и есть джунгли, которые протянулись от Карибского моря до берегов Ла-Платы[14] и от длинных волн Атлантики до снежных вершин Анд.

Сельва и одиночество!

Если подумать, одно подразумевает другое, ведь притом что на земле не было другого места, которое бы так густо населяло несметное число разных тварей — прежде всего насекомых, в большинстве своем еще неизвестных науке, — не было и более пустынного места для людей, приехавших сюда из далекой Британии.

Где сельва, там и одиночество!

Семь тысяч километров в длину и пять тысяч километров в ширину — четыре Европы; Шотландия на этой территории уложилась бы раз тридцать.

Кто же подсчитает, не боясь ошибиться?

А впрочем, какой прок в подсчетах, если неизвестно, что ждет их с Элом за ближайшим поворотом реки?

Когда человек попадает в окружение столь пышной растительности, которой нет конца и края, он обычно либо падает духом от сознания собственной ничтожности, либо, наоборот, начинает ощущать себя исполином, рядом с которым пятидесятиметровая сейба[15] — просто жалкая былинка.

Эла Вильямса и Джона МакКрэкена бросало, и довольно часто, из одной крайности в другую. Впрочем, мужество чаще одерживало верх над унынием, и благодаря ему они и оказались в этом глухом углу гвинейского массива, проделав путь почти в шесть тысяч километров по самым непроходимым и опасным джунглям на свете.

Только вот сил оставалось все меньше.

Приступы лихорадки и дизентерия подтачивали даже душу.

Амебы прочно обосновались в желудке.

Язвы на ногах загноились до нестерпимости.

Однако это сейчас не имело значения!

Вопреки всем предсказаниям они одержали победу.

Большую победу.

Поразительную, трудную и почти невероятную победу после великого множества поражений.

На рассвете Эл Вильямс открыл глаза и спросил (рта его не было видно за многомесячной серой бородой — только желтоватые зубы):

— Ну что, поплыли?

— Поплыли!

Уэльсец столкнул куриару в воду, вспрыгнул на корму, сжал в руке весло и направил утлый челн — прямое темное бревно пальмы, выжженное изнутри, — прямо в середину потока — на тот случай, если из чащи вдруг вылетит стрела или острое копье.

И тогда, не поворачивая головы, шотландец попросил приятеля:

— Расскажи мне о Матери всех рек.

— Она течет, как и говорили, с неба, — ответил тот, — откуда-то даже выше темных туч, и образует мощную струю, которая на середине пути превращается в дождевую пыль, а та вновь собирается у поверхности земли…

Он замолчал.

Джон МакКрэкен поразмышлял над тем, что услышал, а потом, видя, что товарищ больше ничего не говорит, спросил:

— А что еще?

— Больше ничего. — Уэльсец пожал плечами: мол, извини, друг, что так получилось. — Уже темнело, и мне пришлось возвращаться, — оправдываясь, добавил он. — Зрелище и в самом деле поразительное, но это все, что я увидел. Одно могу сказать тебе точно: она низвергается с высоты более двух тысяч футов.

— Никто тебе не поверит, — изрек приятель.

— Но ты мне веришь?

— Конечно!

— Этого достаточно.

Эл Вильямс, похоже, давно привык считать, что его мир вращается вокруг друга, который столько лет делил с ним неисчислимые тяготы, и поэтому больше ничье мнение не имеет значения.

Он стал свидетелем невероятного зрелища, которое до сих пор не видел ни один «цивилизованный», однако описывал его крайне скупо — он вообще был человеком немногословным, — не придавая своему открытию ни малейшего значения.

Раз у его товарища не было сомнений в том, что его незатейливый рассказ ни на йоту не отступает от правды, совершенно не важно, что там будут думать другие.

Легенда оказалась правдой.

Мать всех рек существует.

Он видел ее собственными глазами.

И совсем необязательно верить во вторую часть легенды, предрекавшую смерть в полнолуние «тому, кто сподобился увидеть Мать всех рек».

На его взгляд, это было всего лишь глупое суеверие, выдумка чистой воды.

Существовала еще и третья легенда, которая утверждала, что Аукайма — Священная гора, на которой золото и алмазы тайком играют свадьбы, — никогда не позволит белому человеку осквернить ее своим присутствием, а он именно это и сделал.

Они с Джоном МакКрэкеном ее видели, побывали наверху да еще и запустили руки в ее сокровища — золото и алмазы.

Аукайма!

Хвала Господу!

Аукайма!

Он закрыл глаза и в который раз воскресил в памяти волшебное мгновение, когда первый утренний луч пробился между двумя каменными глыбами и осветил скрытый под ними поворот речушки, которая заискрилась, словно бесшумная россыпь фейерверков.

Если бы не этот луч, речушка не засверкала бы именно тогда, когда они проходили мимо, и они бы не заметили, что там, прямо у них под ногами, природа миллионы лет копила желтый металл и прозрачные камни, которые человек сделал главным мерилом роскоши и красоты.

Узкое жерло с почти треугольным отверстием служило входом в извилистую пещеру, глубину которой определить было невозможно. Казалось, будто самый алчный из олимпийских богов копил в ней несметные сокровища — уму непостижимо, для чего только ему понадобилась такая прорва.

Тесный канал, образовавшийся в каменной плоти горы в результате какого-то доисторического катаклизма, таил в себе столько золота и столько алмазов, что как представишь — голова идет кругом, а он, Эл Вильямс, его обнаружил.

Случайность?

Когда десятилетиями преследуешь свою мечту и наконец ее осуществляешь, пусть даже с помощью тоненького солнечного лучика, это вряд ли можно считать случайностью.

Это воздаяние за их усилия. Заслуженная награда за бессонные ночи, долгие переходы, изнурительную жару и тысячу хворей, одолевших их тела.

За годы борьбы.

— Что ты чувствуешь теперь, когда стал богачом?

Ответа не последовало.

Шотландец спал, и, возможно, как раз поэтому, зная, что тот спит, Эл Вильямс и решился задать ему такой вопрос.

Он вовсе не горел желанием услышать ответ.

А то еще, чего доброго, его товарищ, с которым они не разлей вода, возьмет и скажет, что собирается вернуться в холодный горный край, откуда его когда-то выгнала нужда.

Сам-то он уж точно никогда не вернется в Уэльс.

Ни бедным, ни богатым.

Ни живым, ни мертвым.

Он любил теплые края, густую сельву и бескрайние просторы, которые изредка — когда, случалось, деревья расступались — открывались взгляду.

Он любил ибисов и цапель.

Спокойные реки и бурные потоки.

Он любил опасность и ненавидел страх, который испытывал при одной мысли о том, что друг, с которым Бог связал его одной веревочкой, захочет навсегда покинуть эти края.

Без него бродить по сельве будет уже совсем не то.

Только представишь себе, как пробираешься сквозь заросли в полумраке, зная, что сзади тебя уже никто не прикроет, и сразу теснит дыхание. Или что не сможешь сомкнуть глаз, потому что другая пара глаз уже не будет сторожить твой сон, и на душе начинают скрести кошки.

Любовь порой расставляет коварные ловушки.

Особенно когда любовь — как в этом случае — была не чем иным, как дружбой в ее самом чистом проявлении.

У Эла Вильямса никогда не было ни жены, ни постоянной любовницы, даже своих родителей он не знал.

Жизнь не дала ему ничего, кроме самого благородного и глубокого чувства, каким можно одарить человека: дружбу с себе подобным, чтобы было с кем разделить радость и горе. Вот почему никакое золото, никакие алмазы не окупили бы потерю такой дружбы.

Он всегда думал, что они вечно будут бродить вслед за несбыточной мечтой.

Легендарное сокровище Руминьяуи, золото реки Напо или алмазы Гвианы превратились в голубую мечту, к которой они все шли и шли, почти уверенные в том, что никогда ее не достигнут.

Важна была не столько цель, сколько то, что они шли одной дорогой.

Но сейчас эта цель плыла с ними.

Дорог больше не было.

Возможно, в конце этой глубокой реки находилось море, на другом краю которого рождались берега Англии.

Конец реке!

Конец сельве!

Конец привычной жизни, которую никто, кроме них, не понимал!

Джон МакКрэкен открыл глаза, проследил за черной уткой, которая сорвалась с высокой ветки и стрелой ушла под воду, и обернулся, чтобы с легкой улыбкой окинуть взглядом человека, находившегося у него за спиной.

— Что ты чувствуешь, став таким богатым? — спросил он.

Он прочитал его мысль.

Как тысячи раз за все эти годы.

Как всегда.

В любое мгновение оба знали без слов, что думает другой, и это не раз спасало им жизнь.

Слова были им не нужны.

Даже жесты или взгляды.

Оба всегда знали, что спросит и что ответит товарищ, хотя это не означало, что они уже все сказали друг другу.

Никто и самому-то себе всего не высказывает, хотя и живет в одном теле и с одной душой девяносто лет.

А они, два тела и две души, знали все вопросы и ответы, но никогда не уставали друг от друга так же, как умный человек никогда не устает от самого себя.

— Мне грустно, — ответил уэльсец. — Подозреваю, что так бывает всякий раз, когда достигаешь цели, которую не ожидал достичь.

— И что же мы теперь будем делать?

— Искать другую цель.

— Где?

— Откуда я знаю!..

Зверей сморил сон.

Птицы клевали носом.

Рыбы спали.

Джон МакКрэкен мерно посапывал.

Дремал и Эл Вильямс.

В жаркие тропические ночи нелегко забыться сном, однако в душный полдень, когда солнце стоит прямо над головой и доводит тебя до изнеможения, так же трудно сохранить ясность сознания.

В такие часы кровь течет в жилах еле-еле, как густой кисель, нервы не сразу передают приказы мозга, а сам мозг реагирует с таким опозданием, словно находится под действием алкоголя.

«Зеленое опьянение» — вот как обычно называют такое состояние почти полного физического изнеможения. Когда влажность становится чуть ли не стопроцентной, температура воздуха поднимается выше тридцати пяти градусов и в легкие проникает густой запах мокрой земли и буйной растительности, дурманя, как легкий наркотик (все из-за пыльцы самых разных растений: ее частицы во множестве витают в воздухе или растворяются в воде), тебя неудержимо клонит в сон.

Это не лень.

Это бессилие.

Человек просто не в состоянии реагировать на опасность, но, к счастью, мудрая природа устроила так, что в этот период даже самый голодный ягуар или ядовитая змея точно так же впадают в летаргию.

В жизни джунглей наступает затишье.

Что-то вроде передышки в жестокой борьбе за выживание.

Мир словно погружается в неподвижность и возвращается к обычному ритму только с наступлением вечера.

Опасности нет.

И все-таки она существует.

Она здесь, рядом, неосязаемая и невидимая, страшнее дикого зверя, потому что это чудовище никогда не дремлет.

Ни ночью, ни днем, ни даже в самый знойный полдень.

Эл Вильямс, который сидел на корме, опустив голову на грудь, ничего не почувствовал.

Но Джон МакКрэкен, который лежал на дне лодки под небольшим навесом, открыл глаза, хотя его сон на самом деле был более глубоким.

Вот что значит опыт!

Человек, проплывший тысячи километров по рекам сельвы, давно привык спать, прижав ухо к корпусу лодки: тот служил резонатором, позволяющим уловить самые далекие шумы потока.

Вначале это было всего лишь тихое журчание, вздох или жалоба раненой воды, однако вскоре оно превратилось в барабанный бой где-то по ту сторону горизонта, и тогда шотландец вскочил и повернулся к своему витавшему где-то другу.

— Проснись! — крикнул он. — Просыпайся, Эл!.. Просыпайся!

Оглушенный уэльсец вздрогнул.

— Что случилось? — спросил он, инстинктивно взводя курок винтовки.

— Пороги!

— О, господи!

Он отложил винтовку и схватил весло, но как только опустил его в воду, осознал, насколько велика опасность.

Меньше чем через сто метров река стряхивала с себя сонную одурь и впадала в ярость.

Ее пробуждение было бурным, непонятно чем вызванным: на первый взгляд ничего не изменилось, перед глазами стояла все та же картина, что и раньше.

Деревья, сплошь одни деревья до самой воды, ни тебе даже кромки песка, которая бы позволила определить, где проходят настоящие берега. Однако за очередным поворотом они попали в гигантский желоб, и их понесло прямиком к далекому облаку брызг и пены.

С чего это вдруг поверхность земли так резко пошла здесь под уклон?

Где они вообще находились?

Сколько лет длилось их плавание, но они ни разу — с тех пор как покинули среднее русло Напо, еще там, в далеком Эквадоре, — не встречали такого резкого перепада. На всем пути гигантская Амазонка изменяла уровень разве что на несколько метров, тогда как сейчас поверхность земли словно проваливалась перед носом куриары, как будто они летели с вершины громадной американской горки.

Напрасно они пытались приблизиться к берегу.

Берега-то, собственно, и не было.

А были только толстые бревна, о которые они могли разбиться, а еще дальше — острые камни и огромные осклизлые плиты, угрожавшие разнести лодку в щепы.

Они боролись.

Боролись, как боролись до сих пор — уже бог весть с какого времени — с бесчисленными трудностями, только на этот раз бой явно оказался слишком неравным, потому что природа демонстрировала неукротимость, и их понесло, словно лист, подхваченный вихрем.

Они гребли вовсю: один с левого борта, другой — с правого, призвав на помощь последние остатки сил из самой глубины уже давно истощенных тел, однако от одного только вида стремнин, длинных и яростных, у них стыла в жилах кровь.

— Греби, греби, греби!

Легко сказать, даже делать, но ты попробуй добиться результата, когда водный поток с каждым мгновением разгоняется все больше и в итоге несется вихрем; при этом мозг просто не успевает отдавать команды.

Когда уж тут действовать?

Рефлексы не срабатывают.

Некогда даже помолиться.

Или чертыхнуться.

Пустота, которая не была пустотой, поскольку была заполнена белой пеной, влекла их к себе, и они опрокинулись в нее, широко открыв глаза от ужаса перед смертью, которую столько времени обводили вокруг пальца.

В последнее мгновение, когда оба поняли, что все напрасно, они выронили весла и схватились за руки в прощальном порыве дружбы. От слов толку было мало: они потонули бы в грохоте воды.

Раздался жуткий треск, лодка раскололась, словно яичная скорлупа, и Эл Вильямс с Джоном МакКрэкеном оказались в воде.

Какие-то десятые доли секунды они еще держались вместе, но вскоре течение их разъединило, и через несколько мгновений они потеряли друг друга из виду.

Их выталкивало вверх, бросало в сторону, они то уходили под воду, то выныривали…

Кричали, барахтались, звали друг друга…

Истекали кровью, кашляли, отплевывались.

И вдруг наступила тишина.

Черная и глубокая тишина.

Холодная тишина, предвестница смерти, поскольку у смерти ледяное дыхание даже в душных сельвах, где текут темные реки с теплой водой.

Смерть всегда поджидает в конце всех дорог, хотя их путь на самом деле был слишком уж долгим — стоит ли удивляться, что смерть не отказала себе в удовольствии подстеречь их в тот самый момент, когда они достигли цели.

Эл Вильямс понял, что ему пришел конец, как только очнулся.

Он тихо застонал и попытался поднять голову, ища глазами друга, но заметил, что ни одна мышца тела ему не подчиняется, и он теперь лишь угасающий мозг, запертый в черепе.

Вода, с силой шмякнув его о камень, сломала ему позвоночник.

Он был живой труп, а это в сто крат хуже, чем быть мертвым.

Скатывающееся к горизонту вечернее солнце слепило ему глаза, и, только когда высокое облако, сжалившись, на несколько секунд заслонило солнце, он разглядел красное пятно колибри: птица застыла в воздухе и так часто махала крылышками, что их нельзя было увидеть.

Ну разве это не насмешка?

Жестокая насмешка судьбы: он обнаружил, что больше не властен над своим телом, ничем не отличается от камней, лежащих на песке, и, пожалуйста, первое, что он видит, это проворная колибри, которая вдруг исчезла, словно дротик, пущенный в воздух.

Темно-зеленые листья и желтоватый цветок — вот и все, что теперь было доступно его взору, а спустя несколько минут он уже точно знал, что это вообще последнее, что ему суждено увидеть.

Когда прошло первое мгновение смятения и к нему полностью вернулось сознание, он, человек, привыкший сопротивляться трудностям, не стал цепляться за призрачную надежду, уверенный в том, что его позвоночник переломился, как тростник под тяжестью ботинка.

За десятые доли секунды он превратился в растение, которое может думать, или растение, наделенное памятью. Оставалось только выяснить, сколько времени он продержится, прежде чем сбегутся лесные звери и сожрут его.

Кайманов здесь не было, в этом он был уверен.

Кайманам не нравятся черные быстрые воды.

Они предпочитают тихую илистую воду.

Но были еще ягуары, анаконды и многочисленные стада диких свиней — грозные пекари с мощными клыками, которые в два счета проглотят его живьем.

Проклятие. Не хватало еще, чтобы его съели свиньи.

— Джон! — тихо прошептал он. — Где ты, Джон?

Однако старый друг, который ни разу его не подвел, единственный человек на свете, способный помочь ему избежать такой участи, как закончить жизнь в утробе пекари или ягуара, не откликнулся, а значит, уже наверняка покоился на дне реки.

Какая досада!

И это когда им наконец удалось разбогатеть!

Прожить жизнь в бедности, чтобы умереть богатыми, — что может быть нелепее?

Хотя ведь они всю жизнь поступали неразумно.

Начало темнеть.

Скоро звери покинут убежища, прибегут на запах крови и начнут грызть ему ноги, которых он даже не чувствовал.

«О Господи! Почему Ты уготовил мне такой конец?

Разве Тебе мало моих страданий за все эти годы?

О Господи! Сделай так, чтобы не темнело».

Но темнота сгущалась, и вот, когда он перестал различать желтый цвет цветов, до него дошло, что сегодня полнолуние, а ведь согласно старой легенде тому, кто видел Мать всех рек, уже не суждено увидеть следующую полную луну.

А джунгли — это такое место, где легенды, как правило, приобретают силу закона, потому что никакие законы здесь не признаются.

— Джон! Где ты, Джон? Почему ты меня не защищаешь?

Столько лет он чувствовал себя рядом с ним как у Христа за пазухой, и на тебе, в самую тяжелую минуту оказался беззащитным.

Это несправедливо!

Несправедливо, что верный товарищ позволил унести себя течению и бросил его на растерзание стервятникам и свиньям.

Он почувствовал себя преданным.

Джон МакКрэкен не имел права умирать, покинув его в таком скверном положении.

Никакого права!

Джон МакКрэкен был просто обязан остаться в живых и поспешить к другу на помощь, чтобы выстрелом в голову избавить его от часов страха и страдания.

А потом, если угодно, мог утопиться или повеситься на дереве.

Или отдаться воле течения — пускай уносит его в море.

Но сначала ему следовало выполнить давнее обещание и всеми силами охранять сон друга.

— Джон! Где ты, Джон?

— Вот он я.

Ночь уже наступила, поэтому Эл Вильямс не мог разглядеть такое дорогое его сердцу изможденное и обросшее бородой лицо.

Его нервная система больше не работала, поэтому он не почувствовал, что друг с силой сжимает его руку.

Только голос, неповторимый хриплый голос, единственный голос, который он слышал на протяжении нескольких лет, принес его душе покой.

Теперь свиньи его не сожрут.

И стервятники не выклюют ему глаза.

А ягуары не будут следить за ним из темноты.

— Джон, я умираю!

Их дружбе исполнилось уже столько лет, что лгать не имело смысла.

Даже из жалости.

Они прошагали вместе тысячи километров, зная, что Старуха дышит им в затылок, — к чему теперь отрицать, что она все-таки их настигла?

Она была здесь, сидела на песчаном берегу, смотрела на огромную луну, которая уже показалась по ту сторону озера, и терпеливо ждала, когда уэльсец Эл Вильямс заплатит по счету, по которому приходится платить любому живому существу.

И самое противное было не то, что Старуха приперлась получить свою мзду — этого все равно не избежать, — а то, что она, как водится, предъявила счет в самый неподходящий момент.

Единственный человек, которому выпала честь подняться на Священную гору и увидеть Мать всех рек, не сможет воспользоваться своими открытиями из-за какой-то дурацкой легенды.

Шотландец, по-видимому, понял, что сжимать руку друга бесполезно, поэтому ласково погладил его по лицу. На этот раз умирающий почувствовал прикосновение и попытался улыбнуться.

— Мы далеко продвинулись, правда? — чуть слышно прошептал он.

— Очень далеко.

— И стали богатыми?

— Очень богатыми.

— А кокосы?

— Где-то здесь… Вода вынесла их на берег.

— А куда мы попали?

— На озеро. Оно широкое и глубокое. Стремнины и водопад, с которого мы ухнулись, остались южнее, а здесь тишь да гладь. Река вытекает с северо-восточной стороны.

— А куриара?

— Разнесло в щепы.

— Как же ты отсюда выберешься?

— Какое это имеет значение?

— Для меня имеет… — уверенно сказал уэльсец. — Сейчас меня волнует только одно: чтобы, по крайней мере, один из нас двоих вышел победителем.

Джону МакКрэкену хотелось ответить, мол, какая там победа, когда один из нас умирает, но он промолчал. Быть богатым — даже вдвойне богатым теперь, когда ему не с кем делить сокровища, — на его взгляд, было в тысячу раз хуже, чем до конца жизни оставаться бродягой.

Они долго вынашивали мечту, но она обернется кошмаром, если завтра ему суждено проснуться одному.

Луна дрожала на поверхности воды.

Эл Вильямс спал.

Джон МакКрэкен плакал.

Плакал впервые, сколько себя помнил.

Старуха, сидевшая на песке у кромки воды, затряслась от удовольствия. Ничто так не тешит ее пустую душу, как слезы людей, которые страдают, когда у них забирают тех, кто им дорог.

Смерть питается горем, словно пиявка кровью, и обожает слезы, особенно если это слезы сильного и мужественного человека, каким проявил себя шотландец.

Джон МакКрэкен положил голову друга себе на колени, гладил его по лицу — каждая родинка и каждая морщинка на нем были ему до боли знакомы — и сдерживал рыдания, кусая губы, чтобы хоть как-то справиться с горем.

На рассвете Старуха ушла, получив то, что ей причиталось.

Эл Вильямс даже не открыл глаза, чтобы в последний раз взглянуть на луну.

Чудесное озеро с темной водой, белым песком и гордыми пальмами, плюмажи которых трепал легкий утренний ветерок, — все вокруг дышало покоем, а сидевший на берегу человек застыл от горя, продолжая держать на коленях тело друга.

Попугаи ара и туканы ждали, что будет дальше.

Солнце поднималось все выше.

От воды шел густой пар, который перемещался в сторону юга.

На мертвое тело тучами садились мухи, и МакКрэкен пытался их отогнать, машинально взмахивая рукой.

Послышался легкий всплеск.

В широком створе реки появилась длинная лодка, в которой гребли трое полуголых туземцев.

Они медленно подплыли и пристали к берегу в пяти метрах от шотландца.

Спрыгнули на землю и, встав в ногах покойного, долго глядели на него в почтительном молчании.

Потом тот, который, по-видимому, был у них за главного, невысокий мужчина крепкого телосложения, жестами сообщил шотландцу, что ниже по реке много людей, похожих на него.

В завершение он показал рукой на пирогу, вручил шотландцу самодельное весло, которое держал в руке, и быстрой походкой направился в чащу в сопровождении своих товарищей.

Только тогда Джон МакКрэкен решил, что пора навсегда похоронить свое прошлое.

Джимми Эйнджел — Король Неба — был среднего роста и наделен потрясающей физической силой. У него были каштановые волосы, очень светлые глаза, огромные ручищи, однако больше всего притягивала к себе внимание насмешливая улыбка, лишь изредка исчезавшая с его губ; из-за нее создавалось ложное впечатление, будто он ни к чему не относится серьезно.

По свидетельству его бесчисленных друзей, эта улыбка доставила ему немало неприятностей, хотя также помогла выйти из множества передряг, поскольку при знакомстве с ним люди обычно реагировали по-разному: либо сразу проникались симпатией, либо испытывали непреодолимое желание двинуть в зубы.

Впрочем, двинуть в зубы Джимми Эйнджелу, честно говоря, было довольно затруднительно. Мало того что он был силен как бык, еще он владел большинством трюков и приемов, которые пускали в ход почти во всех пивных и борделях на свете, поскольку ему не раз пришлось испытать их на собственной шкуре.

Джимми был весельчаком, жизнелюбом, выдумщиком, человеком увлекающимся и отважным, хотя зачастую излишне самонадеянным.

Поэтому в тот вечер, когда он шумно гулял в компании нескольких приятелей и полудюжины пышнотелых мулаток и какой-то человек в безукоризненно белом костюме, остановившись возле него, сказал хриплым голосом: «Меня уверяли, будто вы лучший пилот на свете и сумели бы приземлиться даже на стол…» — Джимми тут же нашелся:

— Сначала придется убрать стаканы.

Хотя имя его уже прогремело на трех континентах, этот самоуверенный ответ впоследствии добавил ему еще больше популярности.

Кто-то много лет спустя заикнулся было о том, что эту фразу следовало выбить на его надгробии, однако в действительности у Короля Неба никогда не было надгробия, даже могильного камня, чтобы выбить на нем хотя бы слово.

— У вас найдется пара минут, чтобы поговорить? — не отставал от него франт в белом костюме, на груди которого красовалась золотая цепь от часов, больше смахивавшая на якорную.

— Сейчас? — удивился летчик.

— А когда же еще? — невозмутимо ответил незнакомец. — Мне сказали, что на рассвете вы летите в Боготу.

— Так оно и есть… — подтвердил Джимми, рывком поднявшись с места. — Я на секунду! — объявил он. — И смотрите у меня: тому, кто дотронется до Флоральбы, шею сверну.

Он вышел на просторный балкон, глубоко вдохнул в себя густой воздух панамской ночи, обвел взглядом широкую бухту, в которой десятки судов дожидались очереди, чтобы пройти из Тихого океана в Карибское море, несколько раз тряхнул головой, словно желая прояснить сознание, обернулся к незнакомцу с необычной золотой цепью и сказал:

— Я вас слушаю.

— Как бы вы отнеслись к предложению заработать пятнадцать тысяч долларов?

— Откровенно говоря, идиотский вопрос, — ответил американец, продолжая улыбаться. — И как вы наверно понимаете, я оставил друзей вовсе не для того, чтобы выслушивать глупости. Кто же не хочет заработать такую сумму? Только вот мало кому удается. К чему вы клоните?

Его собеседник оперся о балюстраду и тоже с наслаждением пару раз втянул в себя воздух, не сводя взгляда с бухты.

— Если вы без лишних вопросов отвезете меня в то место, которое я назову, приземлитесь именно там, где я скажу, и доставите меня обратно в «цивилизацию», я заплачу вам эти самые пятнадцать тысяч долларов, — наконец сказал он. — И еще плюс процент от прибыли. — Он сунул руку во внутренний карман белоснежного пиджака, вынул толстую пачку банкнот и добавил: — Тут пять тысяч задатка.

— Мать моя! — невольно вырвалось у Короля Неба. — Вы, что называется, берете быка за рога. — На какую-то долю секунды вечная улыбка исчезла с его губ. — Но предупреждаю: я не занимаюсь контрабандой оружия или наркотиков.

— Это не имеет отношения ни к оружию, ни к наркотикам.

— Изумруды? Контрабанда колумбийских изумрудов?

— Тоже нет. Речь идет о вполне законном деле.

— Законном? — удивился летчик. — Какое «законное» дело приносит столько денег?

— Золото и алмазы.

Джимми Эйнджел уселся верхом на перила, явно рискуя свалиться вниз, прислонился спиной к ближайшей колонне и взглянул в упор на мужчину с рыжеватой, начавшей седеть бородой.

— Золото и алмазы? — проговорил он. — Контрабанда золота и алмазов? Чем это отличается от контрабанды изумрудов?

— Речь вообще не идет о контрабанде, — ответил тот, глядя собеседнику прямо в глаза. — Несколько лет назад мы с приятелем открыли большое месторождение золота и алмазов, какого больше нигде нет. К несчастью, мой друг погиб, не успев воспользоваться находкой, принадлежавшей ему по праву, ну а я стал богатым. — Мужчина вновь замолчал, потому что воспоминание об Эле Вильямсе все еще бередило ему душу, однако, справившись с волнением, он сказал: — Стыдно признаться, но я потратил деньги на всякую ерунду и теперь желаю только одного: вернуться на то место. Имею на это законное право.

— А почему бы вам не отправиться туда пешком?

— Потому что я уже не молод. Сельва сурова, очень сурова, и, чтобы добраться до места, мне потребовалось бы идти два месяца — сил не хватит. Однако я убежден, что хороший летчик сумеет приземлиться именно там, где надо. А, судя по тому, что мне рассказывали, вы все еще Король Неба.

На этот раз Джимми Эйнджелу понадобилось время, чтобы обдумать услышанное. Он извлек из верхнего кармана своей коричневой рубашки старую замызганную и почерневшую трубку и, с особой тщательностью набив ее, раскурил, глубоко вдыхая дым.

— Интересно! — наконец произнес он. — Очень интересно! Пятнадцать тысяч долларов да еще и часть того, что вы добудете! Какая именно часть?

— Пять процентов.

— А почему не десять?

— Почему бы и нет? Надо будет только взять немного больше.

— Что, там так много?

— Вы даже не можете себе представить сколько!.. Килограммы золота и алмазов!

— Вы это серьезно?

Джон МакКрэкен положил на перила пачку банкнот и придвинул ее к собеседнику:

— А это вам кажется достаточно серьезным? За какое время вы заработали бы такую сумму на вашей нынешней работе?

— За месяцы!.. И куда же нам предстоит лететь?

— В одно место на гвианском плоскогорье.

— Это сельва?

— Наполовину сельва, наполовину саванна.

— Есть там хоть один настоящий аэродром?

— Ни одного, насколько мне известно.

— А как с заправками?

— Боюсь, что туго.

— Ну и задачку вы мне предлагаете!

— Было бы это легко, чего ради я приехал бы в Панаму! В Нью-Йорке тоже хватает хороших летчиков. Но мне нужен не просто хороший пилот, — ухмыльнулся человек, — мне нужен ас, способный приземлиться на столе, даже если сначала придется убрать стаканы.

— Вам нужен безумец, так что ли? — осведомился американец. — Сдается мне, что в Нью-Йорке вас уверили, что я дам фору любому безумцу.

— Так и есть!

— Милые ребята!

— Судя по тому, что я о вас слышал, они правы. Кто еще рискнул бы пересечь Анды на потрепанном войной «Бристоле»?[16]

— Разумеется, никто. Всякий раз, когда я поднимаюсь на одну из этих горок по пути в Боготу, душа уходит в пятки, и клянешься матерью, что в жизни больше не полетишь через горный хребет, даже приняв на грудь. И все же это не перестает меня завораживать.

— Обещаю вам, что наше путешествие будет еще более захватывающим.

— Допускаю! — Американец с силой всосал в себя дым, словно тот должен был придать ему вдохновение, в котором он нуждался, а затем отодвинул от себя пачку банкнот, будто опасаясь поддаться искушению. — Оставьте это у себя! — сказал он. — Мне завтра в рейс, жаль будет, если все эти деньги разметет по какой-нибудь заснеженной вершине. Поговорим, когда я вернусь.

— А когда вы вернетесь?

— Этого никогда не знаешь, дружище. Никогда не знаешь! Зависит от атмосферных условий, от того, будут ли поломки и как у нас будет обстоять дело с горючим… — Он пожал плечами: мол, ничего с этим не поделаешь. — Может, через неделю; может, через месяц; может, через год. Ведь следует учитывать, что на всем маршруте не существует ничего хотя бы отдаленно похожего на аэродром.

— Я не могу столько ждать… — Джон МакКрэкен облокотился на перила и слегка повернул голову, чтобы взглянуть на летчика. — А что, если я полечу с вами в Боготу? — спросил он. — А оттуда отправимся по нашему маршруту, сократив путь почти наполовину.

— Полетите со мной в Боготу? — переспросил Джимми Эйнджел, не веря своим ушам. — Вы хоть представляете, что значит штурмовать Анды на биплане, когда за тобой следуют еще два самолета, которыми управляют новички?

— Нет, даже отдаленно!

— А если бы представляли, вам в голову не пришла бы подобная идея.

— А вы представляете, что значит пройти шесть тысяч километров по сельве, где тебе и змеи, и ягуары, и речные пороги, и дикари-индейцы, и бандиты?

— Нет, абсолютно! Я даже по улице не передвигаюсь пешком.

— Так это примерно то же самое!

Король Неба уже внимательнее взглянул на франта: штиблеты у того блестели, воротничок был накрахмален, на галстуке красовалась булавка с огромным бриллиантом. Казалось, летчик пытался сообразить, что же на самом деле представляет собой незнакомец.

— Вы похожи на человека, у которого есть все что нужно, — наконец сказал он. — И я нисколько не сомневаюсь, что в прежние времена вы бы ни перед чем не спасовали… — Он показал пальцем вверх: — Но только там, наверху, да еще и в Андах, дело обстоит совсем иначе. Человека одолевают слабость и головокружение. Машина-то старая и хлипкая, она и без того с трудом удерживается в воздухе, а если вдобавок у пассажира сдадут нервы — пиши пропало. Вы ведь это понимаете, правда?

— Понимаю, — кивнул шотландец, который, похоже, вовсе не собирался сдаваться. — Ваши опасения мне понятны, только на этот случай существует простое решение.

— Какое же?

— Я полечу без ремня безопасности, — спокойно ответил он. — И если вы вдруг решите, что из-за меня подвергаетесь опасности, вам надо лишь сделать мертвую петлю и выбросить меня в пропасть.

— Вы в своем уме?!

— Беру с вас пример.

Джимми Эйнджел выбил трубку о подошву ботинка, посмотрел, как разлетается пепел, исчезая в темноте, в задумчивости почесал лоб и наконец едва заметно кивнул.

— Дайте мне день на размышление! — сказал он. — Парни простят меня за задержку. Жду вас здесь завтра, в это же самое время, только предупреждаю: если я принимаю решение, то, как правило, его уже не меняю.

— Согласен!

Когда они с Флоральбой закончили заниматься любовью и мулатка уснула, Джимми Эйнджел устремил взгляд в широкое окно, за которым уже занимался рассвет — такой же жаркий и липкий, как почти все панамские рассветы, — и постарался припомнить все, что наговорил ему франтоватый господин несколько часов назад.

Человек он прямой, что и говорить.

Если кто-то для начала выкладывает на стол кругленькую сумму, с тем чтобы его доставили в глухой угол далекой сельвы, он наверняка прекрасно знает, что ищет.

Золото и алмазы!

Для американца не было секретом, что самолеты, на которых он летал из Панамы в Боготу, по большей части предназначались для контрабанды изумрудов, чтобы вывозить товар из сельвы и перебрасывать через бразильскую границу, не платя пошлины. Однако колумбийские месторождения уже давно — считай, несколько веков — слыли самыми богатыми в мире, а вот то, что в Гвианах имеются сказочные месторождения золота или значительные месторождения алмазов, было новостью.

Что-то такое ему рассказывали о золотом песке, который несли некоторые реки амазонского бассейна, и о заброшенных серебряных рудниках Перу, а вот об алмазах в Южной Америке — именно о качественных алмазах — слышать не приходилось.

В его сознании они непроизвольно связывались с Конго, Южной Африкой и Намибией.

И вдруг к нему является сногсшибательный господин — будто только что вышедший из бутика на Пятой авеню — и заводит абсолютно серьезный разговор о сказочном месторождении, подкрепляя свое заявление обещанием заплатить пятнадцать тысяч долларов плюс десять процентов от прибыли.

Вот черт!

Пятнадцать тысяч долларов — это никак не меньше шести рейсов в Боготу и обратно; двенадцать перелетов над заснеженными вершинами, над долинами, где, как правило, дуют встречные ветры, да еще тысячи миль над густыми лесами, в которых никто не сумеет его отыскать, если мотор вдруг откажет.

Пятнадцать тысяч долларов — это новый мотор и заслуженный отдых в компании какой-нибудь знойной красотки.

И у него еще и останется горсть золота и алмазов.

Проклятие!

Перед таким предложением устоять невозможно, а он терпеть не мог искушений, зная по опыту, что так и не научился им сопротивляться.

Однако что ему известно — да вообще кому-либо! — об огромной неисследованной территории, которую называют Гвианским щитом?

Какие ветры, какие потоки или какие горы ждут пилота там, где до сих пор никто не летал?

По крайней мере, неизвестно, что кто-то летал и вернулся, чтобы об этом поведать.

К середине утра следующего дня он уже успел изучить немногочисленные и весьма приблизительные карты этого обширного региона, какие только можно было найти в Панаме: хребет Серра-Парима, хребет Серра-Пакарайма, гора Рорайма,[17] река Ориноко, река Карони… Названия, разбросанные там и сям, не заслуживающие ни малейшего доверия, и ни одной отметки, ни одной хотя бы ориентировочно указанной высоты. Единственный пункт дозаправки, Сьюдад-Боливар, так далеко, что не существует никакой возможности до него дотянуть, не рухнув вниз посреди сельвы.

Проклятие.

Это безумие.

Очередной фортель в его короткой жизни, наполненной подобными безумными поступками!

Но это было невероятное искушение, поэтому, встретившись с элегантным господином с впечатляющей золотой цепью, он с ходу объявил:

— Вам потребуется одежда для полета.

— Она у меня есть.

— И вам придется путешествовать без багажа.

— Я никогда им не пользуюсь.

— А куда вы денете свою элегантную одежду?

Джон МакКрэкен снял пиджак, вынул все из карманов и преспокойно швырнул его в темноту панамской улицы.

— Одежда — это всего лишь одежда, — сказал он.

Джимми Эйнджел сначала опешил, а потом с шумом выдохнул.

— Ладно! — кивнул он. — Вылетаем на рассвете.

За полчаса до того, как над перешейком, разделяющим два самых больших океана на земле, встало солнце, три аппарата запустили двигатели, и с рассветом потрепанный белый «Бристоль-Пипер» Короля Неба начал разгоняться по длинной взлетной полосе, стремясь оторваться от земли раньше, чем цветущие фламбояны,[18] маячившие в конце дорожки, поцарапают ему брюхо.

Уже в воздухе, дожидаясь взлета обоих бывших бомбардировщиков «Кертисс»[19] — машин медленных и тяжелых, хотя не в пример более надежных, чем легчайший биплан, выступающий в роли их проводника, — он описал широкий круг, пролетая над проржавевшим грузовым судном, которое буксировали через шлюзы.

Еще один круг — своего рода знак прощания с цивилизованным миром, — и Джимми Эйнджел немедленно развернул нос самолета на восток. Вечно шумный и неугомонный город Панама мало-помалу остался позади.

Сидя за спиной пилота, Джон МакКрэкен глядел по сторонам с удивлением человека, который впервые ощутил, что земля исчезла у него под ногами.

Он задыхался в страшно неудобном кожаном комбинезоне, подбитом овчиной, пот лил с него градом, однако в отношении одежды пилот был непреклонен:

— Там, наверху, нельзя сидеть в кожаной куртке: есть риск, что ее сорвет ветер. И поверьте: как бы вам сейчас ни было жарко, совсем скоро вы задрожите от холода.

Как-то не верилось, что в тропиках можно дрожать от холода, однако ничего не попишешь: американец в этом деле собаку съел, не будешь же вот так, с кондачка, оспаривать его приказы.

Если не обращать внимания на жару, то от развернувшейся внизу картины невозможно было оторвать глаз, поскольку Джимми Эйнджел решил направиться прямо к Карибскому морю, следуя курсом канала, чтобы и пассажир, и летевшие в хвосте новички могли полюбоваться величайшим произведением инженерного искусства, возведенным человеком на земле.

Кулебрская выемка, проход в несколько сотен метров, который делил надвое высокую гору сплошного камня и который целых десять лет прорубали тысячи рабочих со всего света, наверняка поражал воображение всякого, кто проплывал через него на корабле. Однако у тех, кто имел возможность — как сейчас шотландец — посмотреть на него с пятисотметровой высоты, рот невольно открывался от изумления.

Огромное озеро Гатун, питавшее шлюзы, а немного в стороне беспорядочное скопление домишек Колона: сразу видно, что город вырос из поселка рабочих, занятых на строительстве канала, — исчезли, отступив перед морем, усеянным клочьями белой пены. Порывистый северо-западный ветер вытолкнул в него самолет с такой силой, будто хотел вытряхнуть из многострадального «Бристоля» все его содержимое.

Время от времени Джимми Эйнджел описывал большой круг, чтобы зайти в хвост «Кертиссам», а затем, обогнав их, поприветствовать пилотов взмахом руки. Хотя во рту у МакКрэкена все пересохло, как только они поднялись в воздух, он почувствовал себя немного спокойнее, видя, как уверенно действует человек, от которого сейчас зависела его жизнь.

И вот наступил холод.

Он был почти желанным.

Позже они пролетели над архипелагом Сан-Блас с его россыпью лодок, бросивших якорь в бухтах с подветренной стороны, а затем продолжили полет над морем, не теряя из виду берег, на котором уже вырисовывались темные вершины горной цепи Серрания-дель-Дарьен.

Спустя два часа они начали спускаться над петлей залива Урабá, чтобы приземлиться на пыльной полосе, украденной у густых зарослей, где-то в километре от первых домов Турбо.

Спрыгнув на землю, Джимми Эйнджел проследил взглядом за экс-бомбардировщиками: те все подпрыгивали и подпрыгивали, пока не остановились в нескольких метрах, и повернулся к пассажиру, чтобы спросить у него с неизменной улыбкой на устах:

— Ну и как вам?

— Здорово!

— А ведь это были цветочки. — Летчик кивнул в сторону высокой цепи гор, маячившей вдали. — Вот где нас ждут ягодки!

— Как высоко нам предстоит подняться?

— Богота находится на высоте немногим больше двух тысяч шестисот метров над уровнем моря, — прозвучал обескураживающий ответ. — Так что судите сами. — Пилот подмигнул пассажиру. — С сердцем проблем нет?

— Нет, насколько мне известно.

— Это хорошо, поскольку некоторые во время подъема отдают концы, а мне что-то не улыбается лететь с покойником. Это приносит несчастье. — И уже другим тоном добавил: — Еще не поздно изменить решение.

— Ни за что, даже за все золото мира!

— Насколько я понимаю, речь идет не обо «всем золоте мира», а всего лишь о какой-то его части. И об алмазах. Пообедаем?

— Пообедаем? — с ужасом переспросил собеседник. — Да меня выворачивает наизнанку!

На самом деле речь шла не столько о том, чтобы подкрепиться, сколько о том, чтобы дать двигателям время остыть, заправиться горючим и пронаблюдать за изменениями ветра и вида облаков, которые уже начали заволакивать самые высокие вершины грозного хребта.

Мокрый от пота тучный мулат, утверждавший, будто он начальник аэродрома (если можно было так назвать лесную прогалину вместе с одним-единственным сооружением — хижиной, крытой пальмовыми листьями), оглядел с помощью треснувшего бинокля далекий горизонт и пожал плечами: дескать, ничего определенного.

— Ни то ни се! — скорее проворчал, чем проговорил он. — Может, будет лучше, может, хуже. Смотря какая будет погода.

— Ну, называется, помог!

— Тебе решать, — сказал толстяк. — Я могу сказать только одно: в ближайшие дни обстановка не сильно изменится. Что сегодня, что завтра, что через неделю — без разницы!

— В таком случае лучше лететь, — подытожил Джимми Эйнджел.

— Речь идет о твоей жизни, не моей, — вяло отозвался толстяк.

— Если бы дело касалось твоей, я бы не раздумывал, — шутливо заметил Король Неба. — Ладно! — крикнул он. — Поехали!

Вскоре все три самолета снова были в воздухе. На этот раз дело и правда обстояло сложнее, потому что по мере того, как они набирали высоту, моторы угрожали заглохнуть, ревели и содрогались, словно еще метр — и все, крышка. Их мучения достигли такого предела, что они казались живыми существами, из последних сил карабкающимися на вершины, которые были для них слишком высоки.

Когда спустя пятнадцать минут серебристая полоса моря исчезла за спиной, внизу была только темная сельва, высокие вершины и глубокие ложбины — и тут вдруг начиналась болтанка: это невесть откуда взявшаяся турбулентность давала почувствовать свою власть, бесцеремонно швыряя самолеты из стороны в сторону.

Холод усиливался.

Вскоре появились первые заснеженные вершины, и у шотландца Джона МакКрэкена возникла абсолютная уверенность в том, что их старому металлическому шмелю нипочем не перевалить через величественный хребет Анд.

«Кертиссы» точно так же «ползли» вверх по склону.

С запада надвигались темные тучи.

Выл ветер.

Старуха, должно быть, уселась на хвост измотанного «Бристоля-Пипера», который издал хриплую жалобу.

От него требовали слишком многого.

Все-таки возраст не тот.

И не то состояние.

Даже если скинуть лет пять, все равно не под силу.

Он начал терять высоту.

А может, и не терял.

Может, и так — возможно, высота оставалась прежней, но земля придвигалась все ближе.

Покатая, каменистая и почти без признаков жизни, до такой степени враждебная, что у любого человека при виде ее застыла бы кровь — но не у Джона МакКрэкена, замерзшего до мозга костей.

— Он падает!

Джимми почувствовал, что его хлопают по плечу, и обернулся.

— В чем дело? — спросил он.

— Он же падает!!! — вновь прокричал пассажир.

— Не волнуйтесь! — услышал он шутливый ответ. — Земля прямо под нами.

«Прямо под нами, сукин ты сын! — пробормотал себе под нос шотландец. — Ущелья — вот что под нами…»

Мотор закашлял.

Фюзеляж заскрипел.

Правый элерон проскрежетал.

Нос на какое-то мгновение опустился, но американец тут же обеими руками потянул на себя штурвал, приговаривая:

— Ну, давай же, милый! Давай, давай!.. Выше нос!

Снега стремительно приближались.

Таких белых и грозных снегов Джону МакКрэкену в жизни не приходилось видеть: громады льда и снега надвигались на слабый пропеллер, а тот крутился, не переставая, безуспешно пытаясь ввинтиться в разряженный воздух.

— Давай, черт побери! Ты что, хочешь меня подвести? Ты же можешь! Сам знаешь, что можешь!

Джимми Эйнджел разговаривал с грудой ржавого железа, словно это и в самом деле было живое существо. Видно, были правы те, кто уверял его, Джона МакКрэкена, в Нью-Йорке, будто прославленный герой Великой войны, сбивший четыре немецких истребителя, когда ему еще не исполнилось и двадцати, был самым безответственным и безрассудным летчиком, бороздившим небеса.

Кто еще в здравом уме попытался бы перемахнуть через жуткий барьер Анд на этой развалине, пусть даже он и считается Королем Неба?

Кто еще в здравом уме мог в такой момент напевать: «Если бы Аделита ушла к другому»?

Кто еще в здравом уме мог спрашивать у машины, уж не хочет ли она его подвести, в то время как они приближались к гигантскому заснеженному вулкану?

Да поможет нам Бог!

— Давай, красавчик! Давай, малыш! Выше голову!..

Вскоре глаза шотландца почти вылезли из орбит; он вновь хлопнул американца по плечу и проревел:

— Лед на крыльях!

— Что вы говорите?

— На крыльях лед!

— На кой он вам, если у нас нет виски?

Невероятно!

Просто в голове не укладывается, впрочем, несмотря на свое тонкое чувство юмора, на этот раз летчик, по-видимому, отнесся к предупреждению серьезно, потому что неожиданно объявил:

— Держитесь крепче!

И тут же повернул почти под прямым углом влево и отправил самолет в пике; пассажиру оно показалось бесконечным.

Прямо на глазах слой льда, который начал образовываться на крыльях, стал отделяться и даже разлетаться на куски, и самолет словно стряхнул с себя лишний груз.

— И нет проблем!

Через несколько секунд они вернулись к прежнему курсу, поднявшись почти по вертикали; теперь перед глазами были только темные тучи, которые упирались в западный склон вулкана.

Джимми Эйнджел повернул налево с явным намерением выровнять аппарат и продолжить полет по прямой линии, оставив по правую руку, в каких-нибудь двухстах метрах, белый и холодный саван горы, которая намного превышала три тысячи пятьсот метров.

Господи, слава тебе!

В Боготе они устроили грандиозную попойку.

А как еще они могли отметить успешное завершение столь трудного предприятия?

Они пили, пока не свалились, и кутеж продолжался три дня и четыре ночи, поскольку у Короля Неба были друзья — а главное, подружки — в любом городе, располагавшем взлетно-посадочной полосой.

Объяснялось это не только тем, что летчик был человек компанейский, он еще и с поразительной легкостью расставался с деньгами.

— Если мы собираемся разбогатеть, пора привыкать жить на широкую ногу… — приговаривал он всякий раз, когда надо было платить, и за весьма короткое время ухитрился потратить большую часть аванса в пять тысяч долларов, выданного ему МакКрэкеном.

Шотландец от него не отставал.

Он, конечно, привык жить под открытым небом, любил риск и приключения, а долгие годы нужды приучили его к умеренности, но все же он умел по достоинству оценить хороший ром и женскую красоту. А Колумбия как раз такое место, где рома и красивых женщин всегда было хоть отбавляй.

Говоря по правде, покинув сельву, он лелеял надежду встретить женщину, которая стала бы ему женой, любовницей и другом — таким же, как когда-то покойный Эл Вильямс, — однако, несмотря на все его богатство, удача ему не улыбнулась.

Правда, теперь он имел дело с человеком, который любил риск в той же, если не в большей, степени, чем он сам, и, по-видимому, относился к жизни так, словно каждая минута — последняя.

Дело в том, что Джимми Эйнджел, отличавшийся недюжинной физической силой, морем обаяния и страстностью натуры, был сродни стихии, которая заполняла собой все пространство, и ему никто никогда не мог ответить отказом. Ни мужчины, ни женщины, ни друзья, ни враги.

Не мытьем так катаньем пилот всегда добивался своего, и, когда он предложил «зажечь Боготу», шотландец помог ему «зажечь».

Однако в то утро, когда американец решил прекратить дикий разгул и появился в ресторане отеля, чистый, выбритый и свежий, словно майская роза, его попутчик и собутыльник выглядел так, словно по нему прошло стадо слонов.

— Мы улетаем! — с порога объявил Король Неба со своей самой обворожительной улыбкой.

— Когда? — с трудом проговорил разбитый МакКрэкен.

— Прямо сейчас! Техосмотр закончен, провизия, оружие и горючее погружены, а нас ждет богатство. Поехали! Встряхнитесь!

— Но у меня голова раскалывается!

— В полете пройдет!

— А карты?

— Карты? — удивился тот. — Я перевернул весь город вверх дном, предлагал целое состояние за любой клочок бумаги, содержащий хоть какое-то указание на гвианский массив, но отрыл лишь замусоленную карту, которую, похоже, начертил чуть ли не сам Христофор Колумб. Такое впечатление, будто южнее Ориноко мир кончается.

— И как же в таком случае мы туда доберемся?

— Поспрашиваем.

Ответ, который дал ему один летчик-«изумрудник», оказался простым и весьма расплывчатым:

— В семистах километрах по прямой на восток проходит русло Ориноко. Следуя по нему на север, вы доберетесь до Пуэрто-Аякучо, где, если повезет, может быть, добудете горючее. А как там дальше, брат, ума не приложу!

Семьсот километров по прямой!

— Мы можем пролететь семьсот километров без дозаправки?

— Вряд ли. Конечно, мы будем спускаться с гор, но нам понадобится очень сильный ветер, всегда дующий в хвост. А эта развалина не предназначена для длительного планирования.

— И что же делать?

— Я распорядился загрузить запасные бидоны. Так что проблема заключается не в том, что придется садиться, потому что это Льянос[20] и места там хватает. Вопрос в том, сможем ли мы взлететь с таким весом, да еще на такой высоте над уровнем моря.

— И когда же мы это узнаем?

— Как только окажемся в воздухе или как только обгоним коров.

Обгонять коров не пришлось: животные пустились бежать, издавая рассерженное мычание, стоило им завидеть дьявольскую рычащую машину, которая не иначе как намеревалась превратить их в фарш, даже не взяв на себя труд содрать с них шкуру. И слава богу, что животные оказались такими проворными и задали стрекача — возможно, поэтому у биплана освободилось необходимое дополнительное пространство, и увязшие в грязи колеса все же решились покинуть болотистое плоскогорье.

С набрякшего свинцового неба тихо лился дождь — обычное явление для колумбийской столицы в это время года. Туман скрывал даже очертания святилища Монтсеррат[21] высоко в горах, но Джимми Эйнджел не мешкая развернул аппарат вправо и вскоре взял курс на восток.

Казалось, перегруженный «Бристоль» на сей раз не дотянет до двухсотметровой отметки, ведь они находились на высоте три тысячи метров над уровнем моря, а это слишком серьезное испытание для бедного металлического сердца, каждый удар которого казался последним.

Джон МакКрэкен, вцепившись в подлокотники кресла, инстинктивно тянул их кверху, словно этим можно было помочь многострадальной машине совершить подъем.

А вот пилот, похоже, по-детски радовался зеленому пейзажу, дружеским жестом отвечая тем, кто с земли приветственно махал им руками. Так они и летели, касаясь крон деревьев, над холмами, пока слой облаков вдруг не исчез и земля не стала уходить вниз, позволяя увидеть огромное пространство, казавшееся бесконечным.

Над их головами пролетел черный кондор.

Потоки воды, смахивающие на конские хвосты, низвергались с темных утесов, которые теперь отступили назад, а внизу рождалась густая сельва, которая завладела склонами хребта почти до тысячеметровой высоты и, расстелившись, словно ворсистый ковер, во всех направлениях, насколько хватало глаз, уходила к горизонту.

В поле зрения возникали водопады, потоки, речушки и, наконец, быстрые реки, которые с молодым задором устремлялись к равнинам; позже они остепенятся и потекут тихо, постоянно петляя в вечном поиске сказочной Ориноко.

«Бристоль-Пипер» парил в воздухе, словно орел, высматривавший добычу, надменный и безмятежный. Никаких тебе взбрыкиваний и сотрясений, поскольку горячий и плотный воздух, который он начал ощущать у себя под крыльями по мере снижения, словно бы придавал ему уверенность, которой ему не хватало с того самого мгновения, как он оторвался от земли в Турбо.

Жуткий перелет через Анды на самолете, построенном наспех для фронта, остался в прошлом, словно страшный сон.

Джимми Эйнджел мурлыкал себе под нос на ломаном и весьма колоритном испанском: судя по всему, он выучился языку в пивных и борделях Панамы.

Если б Аделита ушла к другому, я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане, ну а в море — на военном корабле.

Если б Аделита стала мне женою, дала согласие она моею стать, подарил бы я ей шелковые трусики и сам бы снял их, уложив ее в кровать…

В свою очередь, шотландец не мог удержаться от улыбки, спрашивая себя, чем же закончится их приключение на воздушной таратайке, которой правит чудак, радующийся тому, что висит в воздухе на волоске, гораздо менее прочном, чем шелковые нити трусиков этой самой Аделиты.

«Элу бы это понравилось, — подумал он. — Он бы получил удовольствие от общения с чокнутым, который воспринимает жизнь как развлечение».

Ему по-прежнему не хватало уэльсца.

Прошло уже семь лет с тех пор, как он похоронил друга на берегу озера, затерянного в венесуэльской глуши, однако все еще проклинал Эла за то, что его угораздило сломать себе спину, ударившись о камень.

Он чувствовал себя так, будто ему отняли руку или ногу.

Будто он осиротел.

Будто всю оставшуюся жизнь обречен разговаривать сам с собой, поскольку никто — ни мужчина, ни женщина — не сумеет, как Эл, понять его речи и уж тем более молчание.

«Элу бы это понравилось, — крутилось у него в голове. — Он бы клял меня на чем свет стоит за то, что я заставил его влезть в этот драндулет, однако, поднявшись в воздух, был бы счастлив при виде такой красоты».

— Мета!

— Что?

— То, что вы видите там, внизу! — прокричал Джимми Эйнджел, обернувшись назад. — Это река Мета… Мы полетим по ней до места впадения в Ориноко и, если эта чертова карта не врет, доберемся до Пуэрто-Карреньо.

— Я думал, мы направляемся в Пуэрто-Аякучо… — удивился шотландец.

— Я тут пораскинул мозгами… — объяснил ему Король Неба. — Пуэрто-Аякучо лежит по ту сторону реки, уже в Венесуэле. Пожалуй, нам лучше не садиться в Венесуэле, пока не узнаем, как обстоят дела на границе. Говорят, этот прохвост генерал Хуан Висенте Гомес[22] уж больно обидчив.

Что толку спорить, когда под ногами больше тысячи метров, к тому же Джон МакКрэкен знал по опыту, что старый тиран и правда был человеком своеобразным, непредсказуемым и опасным.

Если самолет с двумя иностранцами вдруг приземлится на территории, которую тот считает чуть ли не своей вотчиной, неизвестно, какой оборот примет дело: либо генерал встретит их с распростертыми объятиями, либо прикажет расстрелять на месте.

Незачем лишний раз подвергать себя риску.

Вот поэтому они полетели, следуя за Метой, на северо-восток. Сверху было видно, что река служит естественной границей между густыми наклонными лесами предгорий Анд и открытыми саваннами, известными как Льянос.

У шотландца возникло ощущение, будто он сидит на уроке географии, наглядном и увлекательном, особенно для человека, который никогда и представить не мог, что однажды влезет в рычащий летательный аппарат.

В тот день, когда Джон МакКрэкен и Эл Вильямс впервые забрались в глубь эквадорской сельвы, братья Райт[23] еще даже не помышляли о том, чтобы совершить свой знаменитый полет, в течение которого они продержались в воздухе чуть больше сорока метров.

В тот день, когда Джон МакКрэкен покинул венесуэльскую сельву и оказался в Сьюдад-Боливаре, он был потрясен, узнав о том, что некий Луи Блерио[24] пересек на самолете сорокакилометровый канал Ла-Манш, отделяющий Францию от Англии.

А сейчас он сам находился на борту первого биплана, летевшего над Льянос.

«Элу это бы понравилось, — вновь подумалось ему. — Я просто уверен, что ему бы понравилось».

Не вовремя он умер: погиб, так и не узнав, что можно летать.

Уж чего-чего, а храбрости Элу Вильямсу было не занимать, из него вполне мог получиться такой же отважный летчик, как сам Король Неба.

Ему бы страшно понравилось сидеть в этом кресле: о такой смотровой площадке можно только мечтать — и наблюдать, как взлетают в небо тысячи птиц, как бегут испуганные олени или как всадник придерживает коня и, разинув рот, провожает взглядом железную птицу, пролетающую над его головой.

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане,

Ну а в море — на военном корабле…

Через два часа они пошли на снижение; американец внимательно изучал местность, чтобы приземлиться на поляне, расположенной на левом берегу реки, где у самолета была возможность катиться до полной остановки в тени пальм мориче.[25]

Они спрыгнули на землю, размяли ноги и помочились, направив струю в ствол ближайшей пальмы. По завершении пилот вытащил из-под своего сиденья старое ружье и вручил его пассажиру.

— Постарайтесь добыть что-нибудь на обед, пока я буду заправляться, — сказал он. — Следует быть готовым: вдруг нам придется спешно взлетать?… — И, когда шотландец уже отошел, крикнул ему вдогонку: — Далеко не заходите! Мне говорили, что здесь полно бандитов!

— А где их нет? — услышал он в ответ.

Вскоре Джон МакКрэкен вернулся и притащил что-то вроде огромного грызуна с рыжеватой шерстью, с которого начал сдирать шкуру, орудуя острым охотничьим ножом.

Летчик следил за ним, наморщив нос.

— Что за отвратительное существо! — сказал он. — Похоже на гигантскую крысу.

— Это чигуире,[26] — пояснил шотландец. — Он действительно из семейства грызунов, однако питается лишь травой, а если испечь его на углях да посолить, будет просто объедение.

Обед и впрямь получился на славу, хотя пиво нагрелось, и, завершив трапезу, Джимми Эйнджел закурил свою старую трубку, привалился спиной к пальме и внимательно оглядел бескрайнюю равнину, над которой стояло марево, размывшее горизонт.

— Вот это жизнь! — воскликнул он, громко рыгнув. — Летать повсюду, приземляться, где вздумается, и знать, что мир принадлежит тебе, пока у тебя хватает на топливо.

— И это единственное, что вас волнует, не так ли? Чтобы было на что купить бензин?

— Ну конечно! — кивнул тот. — Я начал летать, когда мне исполнилось пятнадцать, и, как только сел на самолет, понял, что уже его не оставлю, пока мы вместе не рухнем вниз. Летать — это моя жизнь, и мне прекрасно известно, что это будет моя смерть, но не думаю, что существует смерть приятнее.

— Откуда вы родом?

— Из одного городишки в Миссури. Его даже нет на картах, но как-то раз в него завернул бродячий цирк, и я ушел с ним.

— И домой больше уже не возвращались?

— Зачем? Моя мать умерла, когда я был в Европе, а больше там нет ничего такого, ради чего стоило бы вернуться.

— В Нью-Йорке уверяли, будто во время войны вы сбили кучу немецких самолетов.

Американец кивнул, показывая всем своим видом, что не придает этому особого значения.

— Ну, это сильно сказано, хотя некоторые действительно упали, — сказал он.

— А что вы чувствовали, видя, как кто-то летит к земле, объятый пламенем?

— Облегчение… — ответил Король Неба с почти неуловимой улыбкой. — Облегчение при мысли о том, что, по крайней мере, на этот раз пронесло.

— И что же, в вас ни разу не попали?

— Было дело, только мне повезло, я смог приземлиться, хотя от самолета остались, считай, рожки да ножки. Это был новенький «Солнье»,[27] на котором был установлен пулемет: это Ролан Гаррос[28] первым придумал хитроумную систему, когда пули вылетали в такт с вращением винта. — Он выпустил изо рта дым. — Великий человек был Гаррос! Толковый, храбрый, головастый!

— Я много о нем читал, — кивнул шотландец.

— Он был сам черт, когда изобретал разные штуки, чтобы сбивать немецкие самолеты, а летал, как ангел. У меня сердце кровью обливалось, когда я увидел, как его самолет развалился в воздухе, но мы не могли даже сесть, чтобы забрать тело.

— Почему?

— На земле шел ожесточенный бой, и в тот день «Фоккеров»[29] было вдвое больше, чем нас. Ох и задали они нам жару! Сволочи!

— Скучаете по тем временам?

— По войне? Да нет! Нисколько! Мне нравится летать, а не быть мишенью.

— А почему же тогда вы завербовались?

Американец пожал плечами:

— Это был мой долг; у меня не было ни цента, а я испытывал потребность летать. — Он вновь улыбнулся, но на этот раз будто скорчил гримасу. — Летать — это вроде наркотика, а война как раз дает тебе столько наркотика, сколько захочешь. Представляете, что значит летать, не заботясь о том, во что тебе обойдется каждый оборот винта?

Джон МакКрэкен не ответил, поскольку его внимание было приковано к точке на горизонте: из нее выросли два всадника, которые рысцой приближались к ним.

Американец проследил направление его взгляда и тут же вскочил на ноги и кинулся к самолету. Он вернулся с револьвером и показал на ружье.

— На всякий случай!.. — пояснил он.

Они дождались, когда двое незнакомцев, чьи низкорослые, нервные лошадки притягивали к себе внимание, остановились в ста метрах, в явной растерянности таращась на странную машину, отдыхавшую в тени пальм.

— Добрый день! — наконец крикнул один из них. — Для чего служит эта кастрюля?

— Чтобы летать, — ответил американец на своем ломаном испанском.

— Чтобы летать?… — удивился приехавший. — Нечего пудрить мне мозги! Чертов гринго![30] Хотите, чтобы я поверил, будто этот котелок может летать? Здесь у нас летают одни москиты. А бывает, и пули!

— Ну так эта штука все-таки летает, брат! — вмешался МакКрэкен, который говорил по-испански гораздо свободнее, чем Джимми Эйнджел. — Если вы оставите там оружие, можете рассмотреть ее вблизи. А еще давайте закиньте-ка себе в брюхо ребрышко чигуире и пивко.

— Пиво? — недоверчиво проговорил второй всадник. — Вы говорите о настоящем пиве?…

— Оно, правда, горячее, но пиво.

Оба всадника немедленно спешились, привесили свои тяжелые револьверы к седлу (лошади даже не сдвинулись с места), подошли к биплану и с любопытством стали его осматривать, потягивая пиво из предложенных им бутылок.

— Ни хрена себе, кум!.. — наконец воскликнул тот, что помоложе. — Летающая кастрюля! Не увидел бы — не поверил… И настоящее пиво! Уже два года не пил.

— Вы что, никогда не слышали о самолетах? — поинтересовался «чертов гринго».

— Слышали? От кого? В здешних краях не встретишь никого, кроме угонщиков скота и индейцев-людоедов. Мой двоюродный брат Устакио, который побывал в Сан-Фернандо-де-Апуре, клянется, что видел повозку, которая пускала дым и двигалась без помощи лошадей… Но это!.. Обалдеть можно!

— А нас уверяли, что в Пуэрто-Аякучо можно разжиться бензином, — сказал Джимми Эйнджел. — Что вы об этом знаете?

— До Пуэрто-Аякучо очень далеко, — был суровый ответ. — Очень, очень далеко! Это в Венесуэле. А в Венесуэле заправляет старый козел Хуан Висенте Гомес, про которого говорят, будто он каждый день на завтрак съедает пару яиц колумбийца. Мы туда не суемся.

Эти двое простых пастухов, опаленных солнцем, в самом деле никогда не покидали пределов обширного ранчо, в котором жили, понимая, что стоит только оставить его без присмотра, как «угонщики скота» и «индейцы-людоеды» уведут у них скот, а это все, что у них было.

Просто не верилось, что в середине 1921 года еще встречались «цивилизованные» люди, которые не имели никакого представления о том, что можно путешествовать на самолете или в «повозке», не запряженной лошадьми. Однако сейчас, судя по всему, их занесло в самый дальний угол обширной равнины, протянувшейся от Анд до гвианского массива, и здешние обитатели словно увязли в застывшем прошлом.

Льянеро были как бы отдельной расой, кем-то вроде легендарных кентавров. Они жили, ели, справляли нужду и даже спали на своих низкорослых лошадках, которые никогда бы не выиграли в скачках, но могли часами бежать подпрыгивающей походкой, характерной для лошадей льянос; это настоящая пытка для любого всадника, если только тот не вырос в седле.

В ожесточенной войне за независимость это было грозное войско самоубийц, вооруженных копьями. Они словно застряли во временах Паэса[31] и Симона Боливара и, вернувшись домой, постарались отгородиться от мира, с которым не желали иметь ничего общего.

Венесуэльцы или колумбийцы — не имело значения, потому что даже если они и враждовали, это была вражда между братьями, так как они считали себя не столько гражданами той или другой страны, сколько «чистокровными льянеро».

Тем не менее до них все-таки доходили какие-то известия о Великой войне, разразившейся в далекой Европе, поэтому они несказанно удивились, узнав, что она уже три года как закончилась.

— И вы в ней участвовали? — поинтересовались они.

— К несчастью.

— На этой кастрюле?

— На ней самой. Если приглядеться, сзади, в хвостовой части, еще можно увидеть пять следов от пуль.

— Вот это да, чувствовать себя уткой, когда от тебя вот-вот полетят пух и перья! — воскликнул льянеро, тот, что помоложе, и, помявшись, робко добавил: — Послушайте, гринго! Можно мне полетать на этой штуковине? Я бы заплатил три песо.

— Естественно! — тут же согласился Король Неба с самой обаятельной из своих улыбок. — А вы женаты? — И когда тот ответил утвердительно, с сомнением покачал головой. — В таком случае, даже не знаю, стоит ли… — добавил он тоном, приводящим собеседника в замешательство.

— Это еще почему? — вскинулся льянеро.

— Видите ли… — с самым серьезным видом начал американец, — когда кто-то в первый раз садится в самолет, яйца поднимаются у него к горлу под действием гидростатической декомпрессии, сопряженной с резким изменением давления и высоты, что ускоряет ретрокомпаративное действие, вследствие чего тестикулы примерно месяц не могут вернуться на место и функционировать должным образом. — Он с сокрушенным видом прищелкнул языком. — А некоторым женщинам не нравится, когда их мужья целый месяц бездельничают.

Бедный парень выпучил глаза.

— Вы что, хотите сказать, что, если я поднимусь в этой штуке, я месяц не смогу «прыскать»? — возмутился он.

— Ну, может, не месяц, но…

— Ни за что, гринго! — решительно сказал парень. — Если я целый месяц не буду трогать свою бабу, ее попользует Устакио… Оставим это!

— К сожалению, наука несет с собой подобные проблемы, — еще глубже забил гвоздь собеседник. — Мыто люди привычные, и у нас это длится пару дней, но у того, кто летит впервые…

Джон МакКрэкен, которому пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться, слушая наглое вранье пилота, постарался перевести разговор на другую тему, и они еще долго обсуждали с простодушными льянеро, как мало для тех значило окончание войны и разгром немцев.

Неожиданно одна из лошадей громко заржала и начала нервно бить в землю правым передним копытом, поворачивая голову в сторону реки.

Ее хозяин рывком вскочил на ноги, поднес руку к поясу и с тревогой обнаружил, что оружия при нем нет.

— Ах ты, дьявол его забодай! — воскликнул он, обернувшись и внимательно оглядывая густые заросли на другом берегу темной реки. — Вайка!

— Что это значит?

— Дикари! Вайка значит: «Те, кто убивают». То, что я уже вам говорил, брат, индейцы-людоеды.

— Я ничего не вижу! — сказал Джимми Эйнджел.

— Вайка нельзя увидеть. Их можно учуять. И если Грустная Мордаха ржет и бьет копытом, предупреждая, что чует вайка, значит, вайка тут, сеньор, могу поклясться. А когда воняет ягуаром, она брыкается, — добавил льянеро, вместе с товарищем вскакивая на своих лошадей. — И советую вам отсюда убраться, пока они не воткнули вам в зад стрелу.

Через несколько мгновений всадники превратились в столб пыли, исчезающий из вида в восточном направлении, и тогда пилот растерянно обернулся к пассажиру.

— Что вы думаете? — спросил он.

— Что там, в кустах, притаились люди, — невозмутимо ответил шотландец. — В этом нет сомнения. Другой вопрос — нападут они или нет?

— Ах ты, дьявол его забодай!.. — с лукавой улыбкой воскликнул американец, подражая льянеро. — Вы мне не говорили об индейцах-людоедах. Придется поднять цену! — добавил он, указывая на нос аппарата. — Раскручивайте винт!

Пришлось сделать несколько попыток, прежде чем мотор заработал, рыча и изрыгая дым.

Через несколько минут они величественно воспарили над бескрайней равниной и, описав круг на небольшой высоте, перелетели через реку и убедились в том, что на противоположном берегу действительно появилось несколько обнаженных индейцев, которые с изумлением наблюдали за полетом гигантской механической птицы.

Вскоре они уже летели по своему прежнему маршруту и быстро нагнали обоих всадников, которые остановили лошадей и, привстав в стременах, замахали руками в знак прощания.

Джимми Эйнджел вновь замурлыкал свою навязчивую, надоедливую песенку:

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане,

Ну а в море — на военном корабле.

Что касается Джона МакКрэкена, то он чувствовал себя совершенно счастливым. Ведь совсем скоро они доберутся до широкой реки, а дальше начнется таинственный мир Великой Саванны, высоких тепуев, густой сельвы и речушек, богатых золотом и алмазами, — мир, который он исходил вдоль и поперек в компании Эла Вильямса.

Там его ждало лучшее, что было в прошлом: годы голода, тоски и отчаяния, но и годы незабываемых приключений и мечтаний, разделяемых с единственным человеком, с которым он действительно чувствовал родство душ.

Его молодость навеки осталась там, рядом с телом лучшего друга, и сознание того, что он возвращается в эту молодость, пусть даже на борту «кастрюли», которая каким-то чудом удерживается в воздухе, дарило ему приятное ощущение душевного равновесия, какого он не испытывал уже давно.

На самом деле вовсе не золото или алмазы притягивали его, словно магнит, к сердцу Гвианы. И не насущная необходимость пополнить свои порядком истощенные финансы.

Это было «возвращение домой», ведь для него самые дремучие и опасные джунгли по-прежнему оставались родным домом.

Он прикрыл глаза, чтобы отдаться нахлынувшим воспоминаниям, и задремал в дорогой его сердцу компании Эла Вильямса, пока хриплый голос американца не вернул его к действительности.

— А вот и она! — услышал он крик пилота. — Ориноко!

Ориноко!

Звучное имя для звучной реки.[32]

Река с загадочными истоками; говорили, будто в определенные периоды года, во время большого паводка, она соединяется с гигантской Амазонкой через общий приток — Касикьяре,[33] — и на несколько месяцев они превращают большую северо-западную часть континента в своего рода остров, на который можно попасть только по пояс в воде.

Там, вдали, скорее угадывались, чем виднелись, первые отроги гвианского массива, но они едва ли успели это заметить, потому что почти тут же начали спускаться, чтобы приземлиться рядом с группой глинобитных домишек, крытых соломой, расположившихся прямо в месте слияния Ориноко и Меты.

В Пуэрто-Карреньо не было никакого порта[34] и не проживало ни одного человека по фамилии Карреньо.

Суда, которые время от времени бороздили речной поток или его илистый приток, просто-напросто приставали к широкой прибрежной глинистой полосе, которая начиналась сразу от фундамента обшарпанных построек; те образовали подобие угла, примыкая к рыжеватому зданию, над которым развевался выцветший колумбийский флаг.

На другой стороне естественной границы, в Пуэрто-Паэсе, виднелись халупы и такой же выцветший венесуэльский флаг.

Жители Пуэрто-Карреньо — где-то около сотни человек — остолбенели при виде искореженного летательного аппарата, который появился на горизонте, сделал пару кругов над их головами и сел на пустыре за домами. Людей охватили такой страх и растерянность, что минут десять, если не больше, они не решались приблизиться к грозному биплану. Из него вылезли двое незнакомцев, облаченных в толстые костюмы на меху; оба явно совсем запарились.

Вот так, словно по волшебству, в жизнь обитателей Пуэрто-Карреньо вошел ХХ век.

Начальник пограничного пункта, тщедушный белобрысый субъект в крохотных очочках, который чуть позже назвался Эвиласио Моралесом, первым остановился метрах в двадцати и спросил тоном, выдававшим в нем представителя власти:

— Кто вы такие и откуда прибыли?

— Мы люди мирные, летим из Боготы, — ответил Джимми Эйнджел, приближаясь к нему, чтобы показать бумагу, которую он извлек из верхнего кармана кожаного комбинезона. — Вот полетное задание, выданное Министерством внутренних дел: нам разрешено пересечь ваше воздушное пространство по пути в Голландскую Гвиану.

— Пересечь наше что? — переспросил тот, осторожно беря в руки документ, словно боясь обжечься.

— Ваше воздушное пространство, — повторил американец, отчеканивая каждое слово.

— А что это значит?

— Воздух. Это значит, что у нас есть разрешение воспользоваться вашим воздухом.

— Это ж надо! Значит, сейчас требуется разрешение даже для того, чтобы пользоваться воздухом?… — Эвиласио Моралес показал рукой на аппарат: — Это «Фейри III»?[35]

Летчик с улыбкой покачал головой:

— «Бристоль-Пипер», но чем-то похож. Вы разбираетесь в самолетах?

— Кое-что почерпнул из журналов. Можно взглянуть поближе?

— Конечно!

Эвиласио Моралес по прозвищу Рыжий, единственный житель поселка, способный бегло читать и писать и гордившийся своей библиотекой, в которой было больше двадцати книг, не считая кип старых газет и всевозможных вырезок с любопытными сообщениями, тут же превратился в союзника и покровителя пришельцев: он сознавал, что сегодняшнее событие навсегда войдет в историю В-Высшей-Степени-Благородного-И-Верного-Города-Пуэрто-Карреньо.

— Мой отец все время рассказывал мне о том дне, когда он увидел автомобиль, — сказал он. — И вот теперь я смогу рассказывать своим детям о том дне, когда я увидел самолет. Чем я могу вам помочь?

— Во-первых, достать бензин, — поспешно ответил летчик. — А во-вторых, посодействовать с получением разрешения на въезд от венесуэльских властей.

— Первое, считайте, уже сделано, — уверенно сказал колумбиец. — Я попрошу помочь своего кума в Пуэрто-Аякучо. Второе зависит уже не от меня, а от Сиро Сифуэнтеса, а этого долбаного негра на кривой кобыле не объедешь.

— А кто такой Сиро Сифуэнтес?

— Начальник пограничного пункта Пуэрто-Паэс. Чертов лунатик: стоит только тебе пару дней кряду выиграть у него в домино — он тут же устраивает пограничный конфликт.

— А почему бы вам не дать ему выиграть? — простодушно спросил Джон МакКрэкен.

Тот снял очки и неторопливо стал их протирать: чувствовалось, что он старается держать себя в руках, чтобы не взорваться, и наконец, едва ли не скрежеща зубами, осведомился:

— Вы ведь не играете в домино, правда? — И когда тот молча кивнул, тем же тоном добавил: — А играли бы, тогда бы знали, что лучше уж пограничный конфликт — пусть даже настоящая война, — только не проиграть этой сволочи, негру Сифуэнтесу, который много о себе понимает.

Негр Сиро Сифуэнтес и в самом деле был сволочью и долбаным лунатиком, который много о себе понимает, однако при виде внушительной «боевой машины», которой хвастался его соперник, словно та принадлежала лично ему, венесуэлец держался тише воды ниже травы.

— Вот здорово, кум! — воскликнул он. — С этой штуковиной мы бы могли навсегда покончить со всеми здешними угонщиками скота и дикарями!

Тем не менее он ни в какую не соглашался дать самолету разрешение проникнуть на «его» территорию. Тогда шотландец ласково подхватил негра под локоток и повел на берег реки, где сунул ему в верхний карман рубашки пачку банкнот и при этом постарался внушить, что путь в Голландскую Гвиану лежит исключительно через воздушное пространство Венесуэлы.

— Три дня! — в итоге согласился венесуэлец. — Я подпишу вам разрешение пользоваться нашим воздушным пространством в течение трех дней. По истечении указанного срока я доложу начальству.

— Этого вполне хватит, — успокоил его шотландец.

Джимми Эйнджел был занят тем, что перебирал двигатель дряхлого самолетика. Он почистил, проверил и поставил на место большую часть деталей и, когда наконец остался доволен результатом, закурил трубку и кивнул в сторону темневшей далеко на востоке полосы гор, едва заметной на фоне неба.

— А вы подумали, что, как только мы туда долетим, нам придется кружить над незнакомыми горами, не зная, есть ли там хоть какая-то площадка для приземления?

— Конечно!

— И вас это не беспокоит?

— С таким пилотом, как вы, — нет.

— Хотелось бы мне разделить вашу уверенность, — совершенно искренне сказал американец. — Я могу быть очень хорошим пилотом, но не могу летать до бесконечности. — Он сделал выразительный жест, поднеся указательный палец к шее. — И когда закончится бензин… ТРАХ!

— Найдем какую-нибудь поляну…

— Вы так думаете?…

Когда они отправились в полет, стояла глухая ночь, а когда пересекли широкую Ориноко, все еще было темно. Начало светать, только когда они набрали высоту, и вдали забрезжила полоска света, на фоне которой проступили очертания хребта Серра-Парима.

Вскоре между двумя вершинами появилось солнце, поэтому туман, стелющийся по земле, начал понемногу таять, и тогда взору открылся бескрайний зеленый ковер. Это миллионы и миллионы гигантских деревьев сомкнули кроны, не позволяя увидеть ни пяди земли.

Старина «Бристоль» рычал, дрожал и взбрыкивал, словно пытаясь выскочить из очередной воздушной ямы. Ощущение было такое же, как во время езды на машине с неисправной рессорой: будто мчишь по дороге, усеянной рытвинами.

Король Неба не пел.

Он вцепился в рычаги управления, и обе его руки словно превратились в продолжение рычагов; темные вены вздулись, а сухожилия натянулись, как фортепьянные струны, потому что от силы этих рук сейчас зависели его жизнь и жизнь пассажира. Наверняка он при этом еще и сжимал зубы, рискуя их повредить.

Да, нелегкое это дело — удерживать в нужном положении биплан, сошедший с конвейера в разгар войны, ведя его через зону турбулентности над горной местностью — влажной, лесистой, с противоположными ветрами.

Совсем не легкое.

Стоит на мгновение отвлечься или слегка расслабиться либо вдруг руку сведет судорогой — и хрупкий самолетик потеряет устойчивость, а он и без того в таких условиях едва ли не чудом удерживается в воздухе.

На этот раз мог отказать вовсе не двигатель.

Нет.

Двигатель работал.

Пропеллер вращался.

Самолет летел вперед.

Однако то и дело содрогался всем корпусом.

Выл ветер.

А порой плакал.

Кресла встряхивало.

И у людей возникало такое чувство, будто их сунули в огромный шейкер и какой-то шутник великан ради развлечения трясет его что было сил.

Джону МакКрэкену тут же пришел на память тот роковой день, когда коварные быстрины Карони подхватили старую куриару и швырнули с той страшной горки, где его самый близкий друг в результате сломал позвоночник.

Он тогда испытал точно такое же чувство бессилия и беспомощности.

Ощутил себя игрушкой в руках судьбы.

Ощутил свое ничтожество перед лицом разбушевавшейся стихии.

В тот раз была вода.

А сейчас на эту роль претендовал ветер.

Однако в конце пути ждал все тот же камень.

— Что происходит? — крикнул он.

— Ничего! — Вот и весь тебе ответ.

— Как это ничего? У меня все кости громыхают.

— Скоро пройдет!

«Скоро» тянулось битый час, пока они не перевалили на другую сторону ближайших гор и противоположные ветры вроде бы поутихли, а на глаза стали попадаться первые проплешины в лесной чаще — предвестники Великой Саванны, раскинувшейся впереди.

Джимми Эйнджел поспешил найти подходящее место для приземления, хотя трава цвета соломы, вымахавшая чуть ли не на метр, мешала разглядеть неровности почвы, и, когда наконец сумел посадить самолет и заглушить мотор, так и продолжал сидеть, обмякнув в кресле и не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

Джон МакКрэкен спрыгнул на землю и подошел к пилоту. При виде его бледного исказившегося лица шотландец встревожился.

— Что с вами? — спросил он.

— Вымотался, — признался Эйнджел. — Этот полет был все равно что воздушный бой, только у меня никогда не было такого долгого боя. Руки словно омертвели.

— Почему нас так подбрасывало?

— Кому сказать, так ведь не поверит… — ответил Король Неба, пытаясь изобразить бодрую улыбку. — Даже в Андах я не встречал такой турбулентности. Должно быть, ветер еще не решил, откуда ему дуть. — Он тяжело вздохнул. — Помогите-ка мне вылезти!

Руки у него так и застыли — со скрюченными пальцами, и он почти в течение получаса сжимал и разжимал их, чтобы они отошли. Тем временем шотландец приготовил кое-что поесть и заправил самолет горючим — так же, как (он не раз наблюдал) это проделывал его спутник.

Спустя некоторое время, уже устроившись в тени куста, американец показал рукой на странную гору, высившуюся километрах в тридцати: в верхней части она была совершенно плоской, словно ее обрезали ножом.

— Что это такое? — поинтересовался он.

— Тепуй, — ответил его спутник. — Их здесь полным-полно. Говорят, это самые древние геологические образования планеты. Они вдруг возникли, когда их вытолкнуло снизу в результате какой-то необычной геологической конвульсии, и каждая вершина сохранила формы жизни, которые тысячелетиями оставались в стороне от эволюции. Вот на одном из таких тепуев и находится «затерянный мир» Конан Дойла.

— Вы что, хотите сказать, что там, наверху, до сих пор бродят динозавры? — изумился американец.

— Нет! Вовсе нет, — успокоил его собеседник. — Однако могу поспорить, что там наверняка существуют эндемики, которые больше нигде не сохранились.

— Надо же!.. — восхитился летчик. — Впрочем, по мне, пусть там и остаются. Я не собираюсь лезть наверх, чтобы на них поглядеть.

Ответа не последовало, поскольку шотландец с несомненным аппетитом впился зубами в сочную ногу пекари, поджаренную на медленном огне: она была чем-то вроде прощального подарка Эвиласио Моралеса Рыжего.

Оружие они держали под рукой и все время поглядывали на заросли, начинавшиеся в трехстах метрах.

То была не просто льянос, а земля индейцев-людоедов: дикий и неисследованный край, в котором вооруженные индейцы вайка — «те, кто убивают» — могли появиться где угодно.

Не было такого случая, чтобы «цивилизованный» человек отважился проникнуть в глубь сурового горного края и вернулся бы оттуда живым. Пройдет еще не один год, прежде чем венесуэльское правительство заинтересуется тем, как живут — или выживают — туземные племена в отдаленных районах страны, слишком обширной для ее немногочисленного населения.

Часто можно слышать, что «к югу от Ориноко комары жалят копьями, а птицы какают стрелами» — к этому выражению прибегают венесуэльцы, когда речь заходит о неосвоенных территориях, от которых лучше держаться подальше.

Поэтому они оба старались держать ухо востро: вдруг какое подозрительное движение в зарослях? — поскольку вайка вполне могли проследить за полетом шумной «металлической птицы» и из любопытства решить попробовать, каковы пришельцы «на вкус».

Спустя полчаса черные грозные тучи, появившиеся на горизонте, заволокли вершину тепуя, и вскоре хлынул частый и теплый дождь. Джимми Эйнджел, нахмурившись, наклонился, взял горсть земли и тщательно ее размял.

— Не нравится мне это, — проговорил он. — Совсем не нравится. Если тучи выльют всю воду, которую принесли, здесь образуется болото, с которого будет трудно взлететь.

— Все-таки хреновое это занятие — летать! — воскликнул шотландец. — И что же вы предлагаете? Идти на грозу?

Король Неба покачал головой.

— Обойти ее, — ответил он. — Свернуть на север — авось удастся найти место для приземления, прежде чем стемнеет.

— А если не найдем?

Собеседник улыбнулся и подмигнул, вставая, а потом направился прямо к самолету.

— Выход всегда есть, — сказал он. — Плавать умеете?

— Вполне прилично.

— Вот и нырнем в реку!

Они возобновили полет, на полной скорости удирая от темных туч, которые, словно армия захватчиков, завладевали небесами. Оба промокли от крупных капель, которые вдобавок больно били по лицу, и летели на небольшой высоте почти два часа, пока острый глаз пилота не высмотрел темную реку, а посередине нее — узкий песчаный остров, и как будто сухой.

Он едва выступал над поверхностью воды и имел не больше ста пятидесяти метров в длину и пятнадцати в ширину. Джимми Эйнджел в очередной раз продемонстрировал, что его не зря прозвали Королем Неба. Мягко скользнув вниз, чуть ли не задевая кроны деревьев, он с изяществом олуши[36] приземлился в самом начале песчаного языка, прокатился по нему и остановился в каких-нибудь десяти метрах от конца импровизированной посадочной полосы.

Спрыгнув на землю и увидев, в каком положении оказался «Бристоль-Пипер», Джон МакКрэкен в растерянности спросил:

— И как вы думаете отсюда выбраться?

— Пока не знаю. — Ответ пилота только усилил его тревогу. — Но если в верховьях прошел дождь, уровень воды поднимется, подхватив самолет, и тогда нам не придется беспокоиться о взлете. — Американец вновь ему подмигнул, пожимая плечами. — А если завтра самолет останется на том же месте, тогда и будем решать проблему.

— Вы всегда так действуете?

Джимми Эйнджел, который растянулся на песке и собирался закурить свою замусоленную трубку, направил на него пристальный взгляд.

— А как вы хотите, чтобы я действовал? — поинтересовался он. — Возможно, наступит такой день, когда в большинстве городов мира построят посадочные полосы — с заправками, как для автомобилей. — Он прищелкнул языком, вероятно желая показать, что сам не верит, что так будет. — Но в наше время, — добавил он, — всякий раз, когда поднимаешься в воздух, ты должен ясно осознавать, что, может статься, не сумеешь приземлиться, а если приземлишься, возможно, тебе больше не удастся подняться. Таковы правила игры, и либо ты их принимаешь, либо сидишь дома.

— И вы их приняли?

— Всей душой и без колебаний! Во время мира и во время войны; в хорошую погоду и в ненастье; в горах, сельве или пустыне… — Он весело улыбнулся. — Помню, однажды полковник Лоуренс[37] бросил нас на турок, когда уже начиналась песчаная буря. Бог мой! В жизни не глотал столько пыли. — Он с отвращением сплюнул. — Целую неделю все, что я брал в рот, отдавало землей.

— Вы лично знакомы с полковником Лоуренсом? — удивился шотландец.

— Я пять месяцев служил под его началом.

— И какой он?

— Со странностями… — ответил летчик. — Вроде мужик мужиком, однако часто казалось, что одной пары яиц ему слишком мало. Чуть кто-то зазевался — а полковник уже поставил его на карачки «лицом к Мекке».

— Вы хотите сказать, что у него извращенные наклонности?

— Да уж, извращался он всяко: кого к стене, кого к двери, — когда ему приспичит.

— Но ведь в Англии его считают героем!.. — возмутился МакКрэкен. — Величают Лоуренсом Аравийским, Повелителем Пустыни.

— Этого никто не отрицает, — согласился собеседник. — Мужик он крутой. Беда только в том, что мужское достоинство не дает ему покоя.

— Какое разочарование!

— Почему же? — хмыкнул американец. — Его послали в пустыню трахать турок, и он действительно так или иначе потрахал их немало.

— Вы ничего не воспринимаете серьезно.

— И слава богу! — парировал Эйнджел. — Представляете, если бы я серьезно отнесся к тому, что сижу тут посреди реки, в которой того и жди поднимется вода, неподалеку, возможно, рыщут дикари, готовясь съесть меня на полдник, а один шотландец, который клянется, будто знает, где в этих диких краях спрятано сказочное сокровище, составляет мне компанию. — Он вновь засмеялся. — Можно было бы с ума сойти, верно?

— Вы правы.

— Вот так-то!.. Сожалею, что открыл вам глаза на вашего кумира, но этому — открывать глаза людям — он посвятил большую часть своего времени, что вовсе не мешает вам и дальше им восхищаться. Он великий полководец и единственный человек из тех, кого я знал, кто не теряет самообладания, когда снаряды рвутся в трех метрах. Порой мне кажется, что в конце войны ему хотелось, чтобы его убили.

— Откуда у вас такая нелепая мысль? — живо поинтересовался шотландец.

— Понял по его поведению. Он потерял интерес ко всему, словно понимал, что с наступлением мира больше не будет Лоуренсом Аравийским, который знался с королями и принцами, и превратится в простого отставника, бывшего полковника, рыщущего по лондонскому Сохо в поисках сговорчивых мальчиков. О нем ведь и правда уже почти перестали говорить. Не помню, кто сказал: «Война пожирает трусов, мир — героев», но зачастую это так и есть.

— Вот вы во время войны были героем, а я что-то не вижу, чтобы мир вас проглотил, — заметил МакКрэкен. — Все по-прежнему считают вас Королем Неба.

— Ну, не таким уж я был героем и не такой уж я «король». Просто не сумел адаптироваться и предпочитаю взирать на мир сверху — возможно, потому что здесь, внизу, он кажется мне слишком сложным. — Он показал трубкой на реку. — И раз уж речь зашла о сложностях… боюсь, вода начала прибывать.

— Шутите!

— Это вы реке скажите. Десять минут назад вода не доходила до этой ветки, а сейчас она уже плавает.

— И что мы можем сделать?

— Ничего.

— Ничего? — возмутился пассажир.

— Именно! — настаивал американец. — Это как раз тот случай, когда пилот не в силах что-то сделать, ему остается только принять все, как есть. Если ты решил летать, то должен сознавать, что тобой всегда будут управлять стихии. — Он сокрушенно развел руками. — Если реке вздумалось унести самолет… пускай уносит! Главное, сохранить свою шкуру и копить деньги на новый самолет.

— Странная философия для человека действия!

— Послушайте… — не выдержал собеседник. — Однажды недалеко от Вердена мне навстречу вылетели шесть «Фоккеров», которыми управляли новички. Я понял, что способен сбить двоих, может, троих из них, но в итоге они меня разделают под орех. Я бросился в пике, кое-как приземлился и побежал прятаться в окоп. Эти мерзавцы превратили мой самолет в кучу пепла, однако через месяц мы на пару с Бобом Моррисоном с ними разобрались. А как поступили бы вы?

— Кинулся бы в окоп.

— То-то же! Так что сидите и наблюдайте за тем, как уровень воды поднимается, и молите Бога, чтобы не больше, чем на пару метров.

Вечерело, с запада надвигались новые тучи, вдали сверкали молнии, за которыми с рабской покорностью следовали раскаты грома, и великолепная сельва по берегам реки быстро утратила свои яркие краски и превратилась в серое пятно, которое даже не выделялось на сером, более пепельном, фоне сумрачного неба.

Великая Саванна казалась унылой и печальной, как никогда.

Далекие тепуи оказались стертыми с горизонта низкими ватными облаками.

Белые цапли и красные ибисы дремали среди жасминов и водяных лилий.

Одни лишь утки, черные утки, летали совсем низко, касаясь крыльями поверхности реки, и время от времени ныряли с неподражаемой грацией.

Наступила ночь. Спешно, словно щелкнула пальцами, требуя уступить ей место, бесцеремонно прогоняя последние замешкавшиеся огни.

Прорычал первый ягуар.

Вода лизала колеса старого биплана.

Темнота стерла все различия.

Больше не было ни сельвы, ни реки, ни самолета, ни людей, ожидавших своей участи.

Только темнота и тихий дождик, без устали бубнивший свою монотонную песенку.

Люди погрузились в размышления.

Наконец один из них заметил:

— У меня задница намокла.

— Значит, вода продолжает прибывать. Будет лучше залезть в самолет.

Так они и поступили, однако вскоре стало ясно, что глаз сомкнуть все равно не удастся: в любой момент течение могло унести их вниз по реке.

Ни одной звезды.

Никакого намека на луну.

Одни лишь низкие тучи.

Спустя час Джон МакКрэкен спросил, словно именно это сейчас особенно его занимало:

— А что вы будете делать, если однажды надумаете жениться? Полагаете, что какая-то женщина согласится терпеть ваш образ жизни?

— Полагаю, что нет, — донеслось из темноты. — Но я не думаю, что когда-нибудь женюсь.

— Почему?

— Потому что я уже несколько лет влюблен в женщину, о которой мне ничего не известно.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал: что мне ничего не известно. — Король Неба сделал долгую паузу и добавил изменившимся голосом: — Неизвестно, как ее звали, где она жила, какой была национальности, красавица или уродина, блондинка или шатенка.

— Вы что, меня разыгрываете? — возмутился шотландец.

— Вовсе нет! — возразил невидимый собеседник. — Эта женщина снится мне каждую ночь, я желаю ее каждую секунду и отдал бы полжизни, чтобы провести с ней хотя бы час, но даже не знаю, как она выглядит.

— Да объясните же, пожалуйста!

Воцарилось долгое молчание: очевидно, Джимми Эйнджел обдумывал, стоит ли рассказывать свою историю или нет, но потом, похоже, все-таки решился.

— Да чего уж там! — воскликнул он. — В конце концов сегодня тоже необычная ночь… — Он собрался с духом и наконец начал: — Это случилось четыре года назад. Немцы вовсю начали наступать, и высшее командование предпочло потерять самолеты, но спасти пилотов, поэтому нас посадили в санитарные машины, которые ехали в тыл. — Он тихо засмеялся. — Они были набиты ранеными и медсестрами, так что одной пришлось сесть мне на колени. Темень была непроглядная, и я не видел ее лица, даже голоса не слышал. Знаю только, что у нее было красивое тело… — Он вновь замолчал. Король Неба ушел в воспоминания, но потом все же продолжил: — Дорога была проселочная, вся в рытвинах… Падали снаряды, внутри машины царил страх, духота и разило смертью. И тут, спустя какое-то время, я почувствовал, что из-за того, что нас все время подбрасывает, от соприкосновения с упругими, идеально округлыми ягодицами, я начал возбуждаться. И понял, что она тоже возбудилась. Я робко погладил ее грудь, завернул подол и проник в нее. Это было что-то невероятное! Я почувствовал, что она испытывает все большее наслаждение и постанывает, ее приглушенные стоны сливались с жалобами раненых и криками ужаса. И с каждым накатом она изливала на меня теплую жидкость, которая текла по моим бедрам. Машину все подбрасывало и подбрасывало, однако я сдерживал себя, потому что от сознания, что я дарю ей такое блаженство, мне было так хорошо, что я забывал о самом себе.

Пилот вновь замолчал. Он глубоко дышал; пассажир сидел с закрытыми глазами, пытаясь представить себе описанную сцену.

— Это длилось почти час… — наконец продолжил американец. — Можете поверить? Долгий и чудесный час: в глухую ночь, в разгар боя, в окружении раненых, а может, и умирающих, я возносился в рай, закусывая губы всякий раз, когда чувствовал, как она изливается на меня. И когда все-таки кончил, я был как мертвый, но так и оставался внутри нее, а она продолжала издавать стоны, пока неожиданно не распахнулась дверца, и пилотам пришлось покинуть машину.

— Черт!

— Вот и я сказал: «Черт!» Санитарная машина растворилась в ночи, а я стоял и смотрел, привалившись к дереву, как мрак проглатывает женщину моей жизни.

— И вы так и не узнали, кто это был?

— Нет! Я искал ее после окончания войны, но ведь в ней участвовали англичане, французы, американцы и даже австралийцы, и медсестры были всех национальностей… Бог ты мой! Где она сейчас, в каком уголке земли?

— Замечательная история, — сказал шотландец. — Прекрасная и грустная.

— Война — время грустных и прекрасных историй… — Джимми Эйнджел глубоко вздохнул. — Иногда ночью я сажусь в постели и засыпаю. И тогда она приходит ко мне, садится мне на колени, и мы часами предаемся любви. Я уверен, что, где бы она ни находилась, она меня ищет и ее душа летит ко мне, преодолевая пространство.

— Когда-нибудь вы ее найдете!

— Нет! — твердо ответил летчик. — Не найду, да и не хочу найти. Воспоминание о ней всегда будет лучше самой лучшей действительности.

Они окончательно погрузились в молчание, слушая теперь только шум воды, который все усиливался.

* * *

На рассвете острова не оказалось.

Вода поднялась больше чем на полметра, поглотив колесную ось «Бристоля», — зрелище, что и говорить, фантастическое и живописное, поскольку вряд ли что-то может выглядеть более нереально, чем старый биплан, «плывущий» посреди забытой богом реки венесуэльской Великой Саванны.

Так наверняка и подумал человек, вынырнувший в середине утра из-за поворота реки ниже по течению. Он тут же прекратил грести, застыв с веслом в воздухе и разинув рот, — не мог пошевелиться от изумления, пока Король Неба не замахал руками, чтобы привлечь его внимание, и не крикнул, чтобы он подплыл ближе.

— Эй! — крикнул американец на своем ломаном испанском. — Почему бы вам не протянуть нам руку помощи?

Незнакомец развернул свою примитивную пирогу, спрыгнул на песок — вода доходила ему до колена — и стал разглядывать аппарат вблизи.

Наконец он хрипло спросил:

— Это гидросамолет?

— Вовсе нет! — с улыбкой ответил американец. — Это всего-навсего мокрый самолет, что не одно и то же.

— Ага! И как же он здесь очутился?

— Это долгая история. У вас случайно нет веревок?

— Кое-какие есть. Вы что, хотите его отбуксировать?

— Что вы! Ничего подобного! Я собираюсь привязать его за хвост вон к тем деревьям, чтобы не унесло водой. А потом останется только ждать, когда вода в реке спадет.

Незнакомец окинул взглядом западную часть неба, задержав внимание на вершине далекого тепуя, и в заключение чуть заметно кивнул.

— Сегодня дождя не будет, — сказал он. — А если дождя не будет, к вечеру вода, скорее всего, опустится до прежнего уровня.

— Вы здешний?

— Я ищу подходящее место для миссии. — Он улыбнулся во весь рот. — Ах да! Я ведь не представился. Меня зовут Ороско. Бенхамин Ороско. Монах-доминиканец.

— Венесуэлец?

— Испанец. Из Гипускоа.

— Джимми Эйнджел.

— Джон МакКрэкен.

Они обменялись рукопожатиями. Услышав имя шотландца, миссионер направил на него внимательный взгляд, в котором сквозило восхищение.

— МакКрэкен? — с улыбкой повторил он. — Знаменитый Джон МакКрэкен с кокосами?

— С кокосами, с кокосами… — подтвердил собеседник. — Что до знаменитого, то это сказали вы.

— Не я это говорю! Это все говорят! Шотландец МакКрэкен превратился в легенду к югу от Ориноко. Вы хоть себе представляете, сколько людей решили попытать счастья в здешней сельве с тех пор, как вы появились в Сьюдад-Боливаре с той огромной кучей кокосов?

— Кокосов? — переспросил Король Неба, решив вмешаться в разговор, смысл которого, естественно, от него ускользал. — Мы что, прилетели сюда за кокосами? — забеспокоился он. — О каких таких кокосах вы говорите?

— О кокосах, — повторил отец Ороско, простодушно улыбаясь. — Обыкновенных зеленых кокосах!

— А что в них было такого, если они вызвали такой переполох?

— А то, что стоило их вскрыть, как из них начинал сыпаться поток золотых крупинок и алмазов размером с горошину. — Он покачал головой, словно ему самому не верилось. — Кое-кто уверяет, будто такого поразительного зрелища в Венесуэле никто никогда не видел.

Джимми Эйнджел повернулся к шотландцу и сказал ему с легким укором:

— Вы мне ничего не рассказывали об этих кокосах. Почему?

— Да тут и рассказывать-то особенно нечего, — просто ответил тот. — Эл Вильямс обычно прятал золото и алмазы в кокосы, которые затем склеивал смолой. В случае если лодка вдруг переворачивалась, они падали в воду, плавали на поверхности, и мы без проблем их вылавливали. Это всего лишь старый старательский трюк.

— Ловко! — согласился Король Неба. — Очень ловко. И сколько же таких кокосов удалось собрать?

— Немногим больше сотни.

— А на сколько потянула «начинка»?

— Сто тридцать фунтов золота и тридцать — алмазов.

— Вот это да! — гипускоанец не удержался и свистнул от восхищения. — И сколько вам за это дали?

— Где-то чуть больше полумиллиона долларов. — Джон МакКрэкен равнодушно пожал плечами. — Не слишком много, с учетом того, что это была плата за все невзгоды, перенесенные нами в самой опасной сельве на земле. — Он сделал короткую паузу. — А еще надо принять во внимание, что это стоило жизни самому лучшему и самому отважному человеку на свете.

— Полмиллиона долларов!.. — с восхищением повторил Джимми Эйнджел. — И там, куда мы направляемся, еще что-то осталось?

— Там еще много, — совершенно серьезно сказал шотландец. — И вы получите свою долю, если только река не оставит нас без самолета.

— Чертова река! — Летчик повернулся к отцу Ороско: — Кстати… а вы не знаете, что это за река?

— Я не вполне уверен, но, скорее всего, речь идет о Карони, — сказал гипускоанец. — Не могу сказать наверняка, потому что точных карт этой местности до сих пор не существует. Говорят, армия собирается произвести топографическую съемку и установить границы, однако, насколько мне известно, пока ничего не сделали.

— И сколько они будут с этим тянуть? — удивился американец. — Как это возможно, чтобы в разгар двадцатого века цивилизованная страна не имела точного представления о том, где находятся ее реки, горы или границы?

— Вы сами только что сказали: «Цивилизованная страна». Это и правда замечательная страна, вот только не совсем цивилизованная, — уточнил доминиканец. — Будь она такой, мне нечего было бы здесь делать. Территория к югу от Ориноко объявлена зоной свободного пользования, по этой причине здесь ищут убежища отщепенцы со всего света. Они знают, что стоит только переправиться через реку, правосудие их уже не достанет. — Он несколько раз прищелкнул языком и повернулся к шотландцу. — Будьте осторожны: если здесь проведают, что вы МакКрэкен, найдутся желающие снять с вас шкуру, чтобы вы им сказали, где скрывается это сказочное месторождение.

— Я непременно это учту. Действительно, моей главной проблемой до сих пор было сохранить свое имя в тайне. Аукайма всегда была лакомым куском.

— Вы тоже верите в Аукайму? — с улыбкой упрекнул его доминиканец.

— Не то чтобы верю, — ответил тот. — Просто я ее видел. И поэтому снова здесь.

Вскоре миссионер перевез их в своей утлой лодчонке на левый берег реки. Там они развели замечательный костер и приготовили вкусную уху из пираньи с рисом.

Испанец успокоил их относительно индейцев, неправильно называемых дикарями, уверяя, что это вовсе не земля людоедов. Здесь обитают мирные пиароа, которые в жизни никому не причинили вреда, да еще крайне необщительные гуаарибы, которые раз в год спускаются со своих далеких гор только для того, чтобы обменять шкуры ягуара на посуду и тесаки.

— Даже вайка, живущие на юге, не такие свирепые, как говорят, — сказал он. — Дело в том, что во время каучуковой лихорадки они подверглись истреблению. Каучеро отнимали у них детей и калечили, даже убивали, когда родители не приносили из сельвы достаточное количество каучука.

— Какие мерзавцы! — ужаснулся Король Неба. — Убивали детей?

— И женщин, — с тяжелым вздохом подтвердил гипускоанец. — Слава богу, каучук уже практически потерял свою ценность, однако последствия того времени еще дают о себе знать. Мы собираемся вступить в контакт со всеми местными племенами, чтобы донести до них идею о том, что они тоже полноправные венесуэльские граждане.

— Да какие права могут быть у венесуэльского гражданина, когда у власти стоит этот мерзавец Хуан Висенте Гомес? — поинтересовался МакКрэкен. — Насколько я помню, он убивает и гноит в тюрьме всех несогласных, и без его позволения никто не смеет и пальцем шевельнуть.

— Так-то оно так!.. — кивнул отец Ороско со странной улыбкой. — Полагаю, эта проблема разрешится со смертью старого тирана. Ведь никто не вечен, да мы и не ждем быстрого результата. Люди уходят, но слово Божье остается. Что касается меня, я первым делом должен найти место, построить миссию и не спеша начать нашу апостольскую работу. Следует вооружиться терпением, поскольку доброму урожаю надо вызреть.

— Вода спадает.

— Что вы сказали?

— Что уровень воды в реке опускается, — объяснил американец, указывая на «Бристоль». — Уже показались оси колес.

Спустя два часа песок островка удостоил их своим появлением, поэтому Джимми Эйнджел решил, что пора предпринять попытку выбраться, поскольку островок вряд ли еще растянется в длину.

— Думаете, вам хватит места для взлета? — спросил отец Ороско.

— С вашей помощью — вполне возможно.

— С моей помощью?… — изумился тот. — А что я могу сделать?

— Самолет должен оставаться крепко привязанным к деревьям на берегу, пока я не заведусь на полную мощность. Как только подам знак, режьте веревку и отпускайте нас.

— Рискованно… — робко попытался возразить миссионер.

— Или мы взлетим, или нам придется искупаться, — шутливо ответил американец.

— А пираньи?

— Что вы хотите от меня услышать? Если мы ели на обед суп из пираньи, будет справедливо, если у них на ужин будет пюре из летчика.

— У меня такое впечатление, что у вас не все дома, — сказал доминиканец. — Но поскольку почти никто из нас — тех, кто бродит по этим местам, — не может похвастаться тем, что у него с головой все в порядке, будет лучше приняться за работу, пока река не вздумала отмочить еще что-нибудь.

Они перебрались обратно на островок, привязали к хвосту «Бристоля» трос, который затем раздваивался: таким образом самолет был крепко привязан к толстому дереву на каждом берегу.

Вскоре американец завел мотор, дав ему возможность не спеша разогреться.

Тысячи птиц в испуге взмыли в воздух, а на правом берегу показалось семейство выдр, которым стало любопытно, что за странные дела творятся в этом глухом уголке сельвы.

На прощание пилот с пассажиром крепко обняли гипускоанца, а тот освятил самолет, побрызгав на него святой водой, и, запустив двигатель на полную мощность — казалось, тот неминуемо взорвется, — Джимми Эйнджел резко махнул рукой.

Отец Бенхамин Ороско что было сил ударил тесаком по толстой веревке, положенной на бревно, — «Бристоль-Пипер» дернулся, словно кто-то укусил его за хвост, и на всех парах покатил вперед, с такой скоростью, какую только мог развить на мокром песке.

За десятую долю секунды он достиг конца импровизированной взлетной полосы и двинулся дальше; колеса продолжали вращаться, теперь уже по глади реки; касаясь воды, они погнали легкую волну.

Целую минуту ни один любитель пари не решился бы побиться об заклад, что старый летательный аппарат взлетит или что потерпит неудачу.

Казалось, он с равным успехом способен капотировать, задрав хвост и камнем уйдя на дно, и подняться в высоту. Однако Король Неба в очередной раз подтвердил свое прозвище, потому что не выказал ни малейшего намерения потянуть на себя штурвал, чтобы взлететь, сознавая, что заднее колесо может коснуться воды и это вызовет крен аппарата.

Он продолжал вести самолет вдоль русла реки, держась на одинаковом расстоянии от берегов, и летел так триста метров, давая самолету возможность самому уйти от опасности.

Только потом он набрал высоту и, описав широкий круг, пролетел над головой миссионера, в то время как тот послал ему звучный поцелуй.

— И куда теперь?… — прокричал пилот.

— На юг! — решительно ответил пассажир. — Пока на юг!

— Кто платит, тот и командует!

Они взяли курс на тепуи, маячившие вдали. Под крылом самолета плыла сельва, иногда реки, а иногда саванна.

Ближе к вечеру они вновь совершили посадку, правда, в этот раз на обширном плоскогорье, открытом со всех сторон; на нем не было заметно ни малейшего признака жизни, ни зверя, ни человека.

Когда кто-то вдруг попадает в эти отдаленные места планеты, он обращает внимание на гнетущую пустынность пейзажа. Богатая земля, благодатный климат, обилие воды и замечательные пастбища — просто идеальная среда обитания для великого множества видов, однако по какой-то неизвестной причине она оставалась практически девственной.

Если чего и было в избытке, так это красноватых термитников, да время от времени показывался вдали понурый несъедобный муравьед, однако если не считать этих странных и почти комичных созданий, только змеи и броненосцы — да и то лишь изредка — отваживались сунуться в прекрасную саванну.

— Поужинаем фасолью.

— Что поделаешь! Здесь сама Диана-охотница не добыла бы даже кролика.

Они поужинали фасолью, пока солнце садилось, покрывая небо розоватыми мазками, и после долгого созерцания пустынного пейзажа, в котором не за что было зацепиться взглядом, разве что какие-то темные пятна маячили на горизонте, Джимми Эйнджел спросил:

— Вы представляете, где мы находимся?

— В Венесуэле.

— Очень остроумно! — фыркнул летчик. — Это мне и без того известно. Я хочу сказать, по отношению к вашему чудо-месторождению.

— Даже отдаленно себе не представляю!

Американец молча разглядывал собеседника, словно пытаясь понять, говорит ли тот всерьез или шутит.

— Вы это бросьте! — воскликнул он, когда отпали все сомнения в искренности шотландца. — Я так прикидываю, что топлива у нас в самом лучшем случае осталось где-то часов на восемь полета. И что мы потом будем делать?

— Когда останется не больше чем часа на три, разворачивайтесь и летите на север. Отыщем Ориноко, а на берегах Ориноко располагается Сьюдад-Боливар.

— На востоке или на западе?

Джон МакКрэкен лишь пожал плечами:

— Не все ли равно? Он ведь никуда не денется, рано или поздно мы на него выйдем.

— Ну и дела! — воскликнул Король Неба. — Мы не знаем ничего… ни куда летим, ни куда должны вернуться… Я просто в восторге! — Он с привычной обстоятельностью раскурил свою старую трубку и, выпустив струю дыма, ехидно спросил: — Кстати… случайно не знаете, имеется ли в Сьюдад-Боливаре аэродром?

— Не знаю. Но если не ошибаюсь, на другой стороне реки сплошная равнина.

— Это утешает!

— Жалеете, что поехали?

— Я — жалею? Нисколько! Я уже как-то вам говорил, что ко всему приспособлюсь. Помню, раз заблудился на Синае. Вот уж влип так влип! До сих пор не пойму, как ухитрился посадить самолет среди стольких камней. А оказавшись на земле, понял, что мне не удастся взлететь, не рискуя капотировать. И три дня занимался тем, что расчищал площадку, в то время как вдали передвигались колонны турецких войск. Я чудом остался незамеченным… — Он вновь обвел взглядом вокруг: — По крайней мере, здесь нет турок.

— Ни турок, ни вообще никого!

Они натянули брезент на одно крыло, и у них получилось какое-то подобие палатки, которая пришлась очень кстати после полуночи, когда мягко и настойчиво начал моросить дождь, хорошо хоть земля не размокла.

На рассвете на широкой равнине вновь хозяйничали темные тучи, и, хотя вдали вспыхнула чудесная радуга, ей не суждено было стать предвестницей хорошей погоды, потому что серое пятно очень быстро стерло ее с горизонта.

— Как же достал этот дождь!

Они сидели скорчившись, с досадой глядя в пустоту, заполненную водой, пока американец в очередной раз не пощупал почву и не сказал мрачным тоном, что ему было вовсе не свойственно:

— Либо мы летим, либо остаемся. А если останемся, никто не знает, когда сможем улететь. Почву вот-вот развезет.

Они взлетели, поднялись над облаками, взяли курс на юг, и вскоре на горизонте возникли новые тепуи, походившие на фантастические острова среди ватного моря.

МакКрэкен внимательно смотрел по сторонам и время от времени жестами показывал пилоту, чтобы тот повернул в ту или другую сторону.

В результате Джимми Эйнджел, несмотря на врожденное умение ориентироваться, потерял ясное представление о том, куда они направляются, потому что небо по-прежнему было затянуто тучами, а внизу, куда ни кинь взгляд, раскинулась непроницаемая и однообразная сельва.

Вскоре у него возникло подозрение, что пассажир старается сбить его с толку, заставляя кружить и кружить без всякого смысла.

Так вот они и летали — то туда, то сюда — часа два, пока наконец шотландец не указал ему властным жестом на высокое ровное плато, которое возникло прямо по курсу и было наполовину прикрыто облаками.

— Туда! — закричал он. — Туда!

Джимми Эйнджелу казалось, что эта гора ничем не отличается от великого множества других, над которыми они кружили уже не один час.

Они приблизились, пару раз облетели вокруг: она больше походила на каменную крепость, чем на гору, — и, разглядев ее во всех деталях, МакКрэкен победно вскинул руку:

— Эта! Садитесь!

Пилот на какое-то мгновение онемел от изумления, а потом растерянно переспросил:

— Вы хотите, чтобы я здесь приземлился?

— Именно так!

— Наверху?

— Я же сказал.

— Вы что, сошли с ума? Тут же будет где-то две тысячи метров высоты.

— Ну и что?

— А то, что это гора!.. И нам даже неизвестно, что там за почва. А вдруг болото… Мы увязнем.

— Камень. Я был здесь, наверху, и знаю. Сплошной камень.

— А хоть бы и камень, — возразил американец. — Там наверняка есть трещины, к тому же две тысячи метров высоты по-прежнему никуда не делись.

— Ну, тогда нам придется убрать стаканы.

Король Неба в растерянности тряхнул головой.

— Что вы сказали? — переспросил он.

— Что нам придется убрать стаканы! — насмешливо повторил пассажир, делая ударение на каждом слове. — Это ведь вы мне сказали, когда я спросил, смогли бы вы приземлиться на ресторанном столике?

— Сукин сын! — вырвалось у Джимми Эйнджела вместе с коротким смешком. — Ишь, как он это повернул! Так вы точно хотите, чтобы я приземлился здесь, наверху?

— Для этого мы сюда и прилетели.

— Да поможет нам Бог!

— Будет вам! — в свою очередь рассмеялся шотландец. — Разве не вы самый лучший в мире пилот?

— Не знаю, не знаю! — прозвучало в ответ. — Но могу поклясться, что, если выйду из этой переделки, буду лучшим.

Начиная с этого момента, он словно забыл о своем пассажире, сосредоточив все свое внимание на выборе места посадки.

Зловеще черная каменная плоскость почти незаметно поднималась с востока на запад. Хотя сверху она казалась гладкой, без неровностей, спустившись почти до облаков и рассмотрев ее повнимательнее, они разглядели на ней три бугра и одну широкую щель, что значительно сокращало пространство, пригодное для посадки.

Клочья облаков расползались по плато, превращаясь в причудливый туман, мешавший определять расстояния, и было ясно, — если, конечно, шотландец его не разыгрывал, — что сама мысль о том, чтобы попытаться посадить самолет на этом пятачке, была безумной.

Ветер постоянно менял направление, дул то сильнее, то слабее, а скудная растительность, которую удавалось разглядеть — в основном мох и лишайники, — была такой низкорослой, что не могла помочь составить верное представление о силе или направлении ветров.

Судя по всему, предстояло при свете дня садиться вслепую: например, лишь во время третьего облета Джимми Эйнджел обнаружил, что вдобавок ко всему прочему между камнями змеилась узенькая речушка, исчезающая в щели метрах в десяти от обрыва, дно которого не просматривалось из-за густых облаков.

— Невозможно! — бормотал он себе под нос. — Это настоящее безумие! Проломим себе череп!

Еще круг, и на тебе, новая незадача. В южной стороне твердая, с виду каменная поверхность на поверку могла оказаться толстым слоем черной мокрой земли, в которой колеса тут же увязнут; тогда самолет ткнется носом и сковырнется со скалы.

— Черт!

— Что такое?

— Я сказал «черт»! Вы уверены, что это здесь?

— Уверен!

— Мать моя! Кому это только пришло в голову? Вы что, не могли обнаружить это долбаное месторождение в более доступном месте?

— Мы пытались, но нашли только коровьи лепешки.

Король Неба сжал зубы, вверил себя Господу, описал широкий круг, удалившись почти на километр к югу, и вернулся, летя под облаками, вперив взгляд в каменный остров, полускрытый туманом, который выступал — словно древний сказочный замок — из моря щипаной корпии.

— Читайте молитву, какую знаете! — крикнул он.

— Я как раз это делаю, — ответил шотландец.

— Так помолитесь и за меня, потому что у меня нет времени!

Неожиданно он издал хриплый вой, словно это помогало ему снять нервное напряжение, и, когда до каменной стены оставалось меньше ста метров, протянул руку и повернул ключ зажигания.

Двигатель перестал тарахтеть, пропеллер вращался без силы, пока не остановился, и грохот уступил место мертвой тишине — такой, что стынет в жилах кровь, — предвестнице смерти между облаков, похожих на белый саван, окутавший людей, которые все еще продолжали дышать.

Это было волшебное и неповторимое мгновение.

Старый «Бристоль-Пипер» белого цвета мягко планировал, спускаясь все ниже и ниже в поисках начала горы и пребывая в полной неопределенности, то ли он разобьется о каменную стену и сверзится в пропасть, то ли почти чудом окажется на вершине, а весь остальной мир будто замер, наблюдая за трагедией, которая вот-вот должна была разыграться в самом далеком и пустынном краю земли.

Пропел ветер.

Просвистел в ушах.

Провыл.

А самолет дрожал всем корпусом.

То ли от холода, то ли от страха.

Он терял скорость. Терял инерцию.

А каменная стена неотвратимо приближалась.

Боже! Боже! Боже!

Тень смерти с косой в руках бежала, запыхиваясь, по скользким камням гвианского тепуя, ожидая падения своей крылатой добычи.

Они могли ее разглядеть — мелькающую в тумане костлявую физиономию и развевающийся черный плащ.

Господи! Господи! Господи!

Сейчас они разобьются!

В последний момент Джимми Эйнджел мягко потянул на себя штурвал, нос биплана поднялся на пару метров, и они проникли на плато, почти коснувшись колесами края пропасти.

Еще десять метров, и тяжелая машина плюхнулась, как гигантская птица, на твердый камень.

Покатилась вперед, скрылась в тумане, проехала еще немного, словно вслепую, и наконец остановилась.

На несколько минут, бесконечно долгих минут, всякое движение замерло.

Оба человека застыли, будто окаменели, вжавшись в кресла, не в силах пошевелиться, или, может, спрашивали себя, неужели они и правда все еще живы.

Наконец хриплый голос невнятно произнес:

— Конец маршрута!

— Как вы себя чувствуете?

— Вот уж никогда не думал, что смогу разом испытывать такой страх и удовольствие.

— Начинаете понимать, что значит летать? — спросил американец. — За штурвалом самолета ощущаешь себя песчинкой в огромном мире, но в то же время возникает ощущение, что ты сам управляешь своей судьбой.

Он спрыгнул на землю, прошел назад и остановился на краю пропасти, разглядывая облака, рождавшиеся у него под ногами.

— Когда-нибудь я расскажу своим внукам, что приземлился на пороге неба… — Он обернулся и посмотрел на шотландца, который с трудом слез с самолета: — И вы хотите, чтобы я поверил, будто вы бывали здесь раньше?

Джон МакКрэкен подошел к нему, встряхивая то одной, то другой ногой.

— Несколько лет назад, — кивнул он. — Мы с Элом Вильямсом неделю взбирались по этому обрыву.

— С ума сойти! Но что это с вами? Почему вы трясете ногами?

— Потому что не утерпел и описался, — весело ответил шотландец. — Хорошо еще, что не случилось чего похуже. Клянусь вам, я уже было решил, что мы шарахнемся о стену.

— Я тоже.

— Должен признать: все, что мне о вас рассказывали, правда, — подвел итог МакКрэкен. — Как это у вас хватило духу?

— А у вас, когда сюда взбирались?… Как вас сюда занесло?

— Мы нашли крупинки кочано у подножия горы и решили, что его смыло водой с вершины.

— Что это такое «кочано»?

— Крупинки самородного золота, которое обычно встречается в реках. Чаще всего оно веками остается на одном месте, но случается, вода вымывает его из жилы выше по течению. Мы поднялись, и она оказалась здесь. Мы обнаружили не только золотую жилу. Еще были алмазы.

Король Неба повернулся и обвел долгим взглядом вокруг — то немногое, что еще не поглотил туман, — и недоверчиво покачал головой:

— Уж не хотите ли вы сказать, что сокровище скрыто где-то здесь?

— Так оно и есть.

— Не могу поверить!

— Завтра увидите.

— Хорошо! Только если нам придется ждать до завтра, будет лучше закрепить самолет, а то вдруг ветер усилится. Думаю, ему ничего не стоит сдуть аппарат в пропасть.

Они принялись за работу: застопорили колеса, привязали крылья к выступам камней, а затем натянули брезент, который служил им палаткой. Потом свернулись в своем укрытии и приготовились пережить ненастную ночь.

Однако ночь вовсе не была ненастной.

Как только стемнело, ветер стих и облака растаяли, появилась крохотная лунная долька, сопровождаемая мириадами звезд, и у обоих странников возникло ощущение, что они и в самом деле уселись на пороге неба.

Стояла тишина.

Ни тебе шепота ветра, ни пения птицы, ни шороха крадущегося зверя, вышедшего на охоту.

Ничего.

Здесь, на вершине тепуя, затерянного в самом сердце Гвианского щита, царило безмолвие, и, если бы среди камней нашлось достаточно земли для какой-нибудь былинки, можно было бы услышать, как она растет.

Они не могли заснуть и уселись на краю пропасти. Молчали и долго смотрели на темное пятно сельвы, раскинувшейся у них под ногами.

Змеящееся русло широкой реки заблестело, как только его высветила луна, висевшая еще совсем низко, и впервые за долгое время на обоих зрителей снизошло блаженное чувство бесконечного покоя.

— А знаете?… — произнес шотландец. — У меня все не идет из головы история, которую вы мне рассказали.

— Что за история? Я все время что-нибудь только и рассказываю.

— Про санитарную машину и медсестру, — пояснил собеседник. — Как вы можете считать себя влюбленным в женщину, с которой не обменялись даже словом? Сколько я об этом ни думаю, никак не могу понять.

— Я тоже не понимал, — признался американец. — Знаю, что это покажется нелепым, однако я долго размышлял и пришел к любопытному выводу: не важно, красотка женщина или дурнушка, глупая или умная, симпатичная или нет. На самом деле все это со временем отходит на второй план. Секрет — в коже. Важно прикосновение к ней, то, как она пахнет, как реагирует на ласки.

— Сдается мне, что это совсем не похоже на романтические идеи, которыми питается литература, — заметил Джон МакКрэкен с легкой улыбкой. — По-вашему, выходит, что платоническая любовь — всего лишь глупость, придуманная человеком, у которого никогда не было хорошего секса.

— Вовсе нет! — возразил летчик. — Я признаю платоническую любовь. И все прочие любови!.. Но мне всегда было ясно, что в моем случае это не любовь, а физическая, чуть ли не болезненная, страсть. Совершенно определенная потребность, которую я однажды испытал и больше не испытаю, разве что во снах… — Он немного помолчал, а потом спросил: — Вы никогда не были влюблены?

Его спутник помедлил с ответом.

— Никогда! — признался он наконец. — Я всю свою молодость протаскался по сельве и горам, а когда вернулся в обычный мир, почувствовал себя таким неприкаянным, с камнем на сердце, что старался забыться и не думать о прошлом.

— Я вам сочувствую.

— Промотал целое состояние, развлекаясь в обществе самых красивых женщин, которых только можно купить, — продолжал шотландец, не обращая внимания на реплику Джимми Эйнджела. — Но ни с одной из них мне так и не довелось испытать такого удовольствия, какое доставляли мне ночные беседы с Элом Вильямсом при свете костра. Для меня настоящей любовью всегда была дружба, хотя вам наверняка трудно допустить, что речь идет о чистой мужской дружбе.

— Я старался не заводить друзей, — признался пилот. — В моей профессии, особенно во время войны, лучше не иметь привязанностей, чтобы не пришлось испытать горечь потери. Из моей эскадрильи нас выжило только двое.

— Но вы все равно продолжаете летать.

— Я знаю, что умру за штурвалом самолета, я вам уже говорил, но именно так я и хочу умереть. А вот чего не хочу, так это видеть, как умирают те, кто мне дорог.

— Наверняка в будущем летать станет намного удобнее и безопаснее, однако нет сомнения, что пока вы настоящие подопытные кролики и расплачиваетесь за все кровью. — Шотландец попытался заглянуть собеседнику в глаза, хотя было темно. — Чего вы добились, подвергая жизнь такому риску?

Летчик лишь хмыкнул, словно посмеиваясь над самим собой, и мотнул головой в сторону старого «Бристоля»:

— Получил вон ту развалюху, которую вы там видите, и пачку долларов. Однако, если то, о чем вы мне твердите, начиная с Панамы, окажется правдой, завтра я стану богатым!

— Станете, можете мне поверить.

— В таком случае, нам лучше попытаться вздремнуть. Хочу, чтобы завтра настало как можно скорее.

Завтра задерживалось.

А все потому, что солнцу, хоть оно уже давно встало на горизонте, никак не удавалось пробиться сквозь толстый слой облаков, которые вновь завладели вершиной тепуя, и она погрузилась в такой густой туман, что с трудом можно было увидеть свои руки.

Джимми Эйнджел всполошился, обнаружив, что остался в одиночестве.

Он покинул временное пристанище под брезентом, огляделся, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, кроме влажного и тягучего тумана, и, не выдержав, заорал:

— МакКрэкен! Куда вы, черт побери, запропастились?

Спустя какое-то мгновение издалека отозвался голос (невозможно было определить откуда именно):

— Я здесь! Не волнуйтесь!

— Что вы там делаете?

— Богатею!.. — весело прозвучало в ответ. — Делаю вас богатым.

— Да услышит вас Бог! — пробормотал американец себе под нос и начал разжигать небольшую спиртовку, намереваясь сварить кофе.

Он успел позавтракать и спокойно курил трубку внутри укрытия, когда вновь послышался голос шотландца. Тот кричал:

— Где вы, черт побери?

— Здесь! Перед вами.

— Это мне и так ясно! Но где это «здесь»? В двух шагах ни хрена не видно, того и гляди, свалишься в пропасть.

— Думаю, вы находитесь напротив меня, чуть правее.

— Продолжайте говорить, чтобы я мог сориентироваться.

— Что, по-вашему, я должен говорить?… Нашли месторождение?

— Нашел!

— Хотите сказать, что мы и вправду богаты?

— Я — очень! — засмеялся тот. — Вы — не так уж.

Вскоре он появился, возникнув, словно привидение, из тумана; в каждой руке у него было по брезентовому ведру, оба он опустил на землю перед американцем.

— Вот! — воскликнул он, расплываясь в улыбке.

Король Неба не заметил, как трубка вывалилась у него изо рта; выпучив глаза, он уставился на ведра. Их содержимое не излучало блеска по той простой причине, что света было мало и алмазы не сверкали.

— Боже праведный! — изумленно воскликнул он. — Этого не может быть!

— Может, — заверил его спутник, присаживаясь рядом и наливая себе кофе. — Я же вам говорил, что речь идет о необычном месторождении: золото и алмазы вместе. Даже мы, профессиональные старатели, глазам своим не поверили, потому что обычно в природе такое не встречается.

— И сколько здесь?

— Я так прикидываю, что семьдесят фунтов золота и двенадцать — алмазов.

— Вы набрали двенадцать фунтов алмазов за какой-то час!.. — изумился пилот. — Это похоже на сон!

— Это и есть сон, — спокойно согласился МакКрэкен. — Хотя на самом деле это скорее легенда: гуаарибы говорят, что в самом начале земля была безжизненным местом, но однажды золото (представлявшее солнце) и алмазы (представлявшие лед) решили соединиться на вершине Священной Горы. Золото растопило жаром своей любви холодное сердце алмазов, и это дало начало воде, которая через Мать всех рек наполнила жизнью поля, и тогда родились растения, которыми позже стали питаться животные и люди.

— Красивая легенда! — заметил Джимми Эйнджел.

— И, как любая легенда, она имеет под собой реальную почву, — заметил шотландец. — Кое-кто утверждает, что туземцы попали в Америку из Азии через Аляску. А там, на Аляске, горы покрыты льдом до тех пор, пока его не растопит весеннее солнце, превратив в воду, которая пробуждает к жизни поля. Отсюда, по всей вероятности, и берет начало легенда о Аукайме.

— Определенная логика в этом есть, — согласился собеседник.

— И говорят, будто всякого, кто увидит, как рождается Мать всех рек, преследует проклятие и в следующее полнолуние он умрет. — Он долго молчал, словно погрузившись в далекое прошлое. — Эл Вильямс умер в полнолуние через несколько дней после того, как, по его словам, увидел эту реку.

— Вы что, правда верите в такие предсказания?

— У кого больше оснований в них верить, чем у меня? — парировал шотландец. — Я потерял лучшего друга, а это тяжелейшее испытание для любого человека… — Он показал на ведра: — Поэтому я возьму с собой лишь столько, сколько мне необходимо, чтобы безбедно прожить остаток дней. Не хочу, чтобы на меня обрушились новые проклятия.

— Ерунда! — запротестовал американец. — Мы можем взять на борт гораздо больше.

Джон МакКрэкен помедлил с ответом. Провел рукой по заросшему подбородку, поморгал, что можно было счесть как за выражение усталости, так и за нервный тик, и решительно покачал головой.

— Нет! — сказал он. — Этого больше чем достаточно. Алчность обычно губит человека, а я никогда не был алчным.

— Но если оставить все здесь, это никому не принесет пользы!

— Знаю! Однако, если Богу вздумалось хранить эти сокровища здесь, так тому и быть. Возможно, однажды они послужат наградой какому-нибудь страдальцу, который, как мы с Элом Вильямсом, в поисках богатства пройдет через все муки ада.

— Я этого не понимаю! — растерянно воскликнул Джимми Эйнджел. — Правда, не понимаю! Еще час — и добычу можно было бы удвоить, а вы собираетесь оставить все в таком месте, куда наверняка больше никогда не поднимется ни один человек.

— Вот именно! — согласился МакКрэкен. — За час я мог бы удвоить добычу. А за два — утроить. И так до бесконечности, потому что жадность не имеет предела. — Шотландец взглянул на собеседника в упор. — Но я всегда терпеть не мог подобную ненасытность и больше всего на свете презираю жадных людей.

— Не то чтобы я считаю себя жадным… — с некоторой досадой заметил пилот. — Только мне это кажется несправедливым, потому что в конце концов я получу всего десять процентов от того, что находится в этих ведрах. А по всей видимости, в двух шагах отсюда можно набрать по крайней мере еще столько же.

Вновь возникла пауза. После некоторого размышления МакКрэкен сказал:

— Я беру себе девяносто процентов, потому что довольно большая часть моей жизни ушла на поиски этого места. Тем не менее предлагаю вам сделку: ваши десять процентов в обмен на шесть часов. Идите и ищите. То, что найдете, ваше, но если ничего не обнаружите, потеряете все.

Король Неба долго смотрел на него, и то, что увидел, вероятно, ему не понравилось, потому что он неожиданно широко улыбнулся:

— Вот черт! Жадность, как известно, фраера сгубила. Решили мне доказать, что, пожелав большего, я могу остаться с носом… — Он поднял трубку и, пожав плечами, начал ее раскуривать. — Ладно! — согласился он. — Ваша взяла. Я согласен на десять процентов: это намного больше того, что я ожидал, и я смогу устроить свою жизнь, если буду действовать с умом. Каковы наши дальнейшие действия?

— Попытаемся вернуться в цивилизацию.

Пилот посмотрел по сторонам, несколько секунд раздумывал и наконец встал и потянулся:

— Туман может длиться и час, и три дня, а поскольку нам, чтобы взлететь, все равно: видеть или действовать вслепую, — лучше отправиться прямо сейчас.

Они начали складывать брезент и освобождать аппарат от пут. Когда, обливаясь потом, они стали разворачивать самолет носом к обрыву, американец с ухмылкой спросил:

— Скажите же мне как на духу! Сколько времени мне бы понадобилось, чтобы отыскать месторождение?

Шотландец хмыкнул:

— В солнечную погоду, если бы вам улыбнулась удача, месяц. Без солнца и без удачи вы не нашли бы его никогда.

— Каков мошенник! Значит, это было все равно что поставить все состояние на один номер лотереи?

— Примерно так.

— Хорошенькое дело!

Джимми Эйнджел взобрался в свое кресло, махнул рукой, чтобы шотландец крутанул винт, и позволил двигателю постепенно разогреться. Затем, когда они уже заканчивали сборы, пилот как бы между прочим сказал:

— У нас слишком мало места для разгона, а это значит, что, когда мы достигнем края, самолет будет пикировать почти пятьсот метров. Постарайтесь не шевелиться: важно, чтобы самолет двигался по прямой, чтобы, когда мотор выведет нас в полет, нас не повело в сторону и мы не врезались в откос. Если неожиданно подует боковой ветер, нас развернет задницей.

— Вы хотите сказать, что мы не спланируем?

— Для того чтобы биплан вроде нашего спланировал, необходима определенная инерция, а у нас тут нет места, чтобы набрать достаточную скорость.

— Вы что, решили меня напугать?

— Вовсе нет! — сказал американец. — Я только хочу обратить ваше внимание на то, что у нас есть все шансы приземлиться на крону какого-нибудь дерева.

— Ну тогда мы будем самыми богатыми обезьянами на свете, — весело сказал шотландец, который раскладывал содержимое ведер по бархатным мешочкам — коричневым и черным, смотря по тому, золото это было или алмазы.

Неожиданно он прервал это занятие и стал внимательно рассматривать самородок размером семь сантиметров на четыре, напоминавший по форме цаплю ярко-желтого цвета, расправляющую крылья.

— Это вам! — сказал он и засмеялся. — Прямо готовый значок. Значок Эскадрильи Золотой Цапли.

— Звучит неплохо, — согласился пилот. — Однако, если старая утка не сумеет набрать высоту, это будет эскадрилья, которая побьет рекорд самого короткого существования в истории авиации. — Он с удовлетворением рассмотрел «цаплю» и, кивнув, заверил: — Обещаю, что отныне она всегда будет летать со мной.

Когда Джон МакКрэкен вручил ему три коричневых и один черный мешочек, он прикинул на ладони их вес и тут же заметил:

— Сдается мне, что тут больше десяти процентов.

— Наверно, потому, что под рукой не было хороших весов, — ответил шотландец, пожав плечами. — Мне хватит того, что у меня есть. Полетели?

— Что еще остается! Здесь, наверху, сервис — хуже некуда.

Туман по-прежнему был таким густым, что в трех метрах едва можно было разглядеть человека, но поскольку было ясно, что, куда ни кинь, впереди — пропасть, видишь ты или не видишь дальше носа самолета, это не имело особого значения.

Перед тем как влезть в кабину, Король Неба повернулся к своему спутнику и протянул ему руку, которую тот крепко пожал.

— Что бы ни случилось, — сказал летчик, — я хочу, чтобы вы знали, что мне было приятно с вами познакомиться и я не жалею о том, что впутался в эту историю.

— Что бы ни случилось, — отозвался шотландец, — я хочу, чтобы вы знали, что мне тоже было приятно с вами познакомиться, и я уверен, что мне никогда не удалось бы найти пилота лучше и храбрее… Удачи!

— Удачи! Пристегните ремень, держитесь крепче и, пожалуйста, не двигайтесь! — напомнил Король Неба напоследок. — Кричите сколько угодно, только не дергайтесь.

Они устроились в креслах и пристегнулись. Их окутывал густой туман, который впитывался в кожаные комбинезоны, и в результате от тех разило козлятиной. Они неподвижно сидели минут пять — пилоту требовалось время, чтобы перебрать в уме последовательность действий, которые предстояло выполнить, как только самолет тронется с места.

Его можно было сравнить со спортсменом, готовящимся прыгнуть с трамплина, который, стоя на вышке, с закрытыми глазами, мысленно представляет себе каждый поворот и каждый пируэт, чтобы с их помощью вертикально — гвоздем — с легкостью войти в воду бассейна.

Наконец он глубоко вздохнул.

— Готовы? — спросил американец.

— Готов! — ответил ему спокойный голос.

— Хорошо! — крикнул он. — Поехали!

Старина «Бристоль-Пипер» белого цвета проехал сквозь облака, завладевшие вершиной тепуя, покатился вперед по черной поверхности с ее трещинами, камнями и бедной мшистой растительностью, заскрежетал, словно многострадальный пропеллер вращался вхолостую, поднатужился, робко подпрыгнул и наугад бросился в бездну.

Смерть раскрыла свой черный плащ и тоже сиганула вниз, пытаясь схватить самолет костлявой дланью.

Часть вторая

Ничего не было видно.

Совсем ничего.

Высоко в небе, наверно, ослепительно сияло солнце, однако здесь, у самой земли, в поезде, свет не был светом, скорее грязным полумраком, из которого предметы выплывали и тут же исчезали, словно в каком-то жутком калейдоскопе.

Джон МакКрэкен был поглощен созерцанием этой кошмарной картины.

Так прошло где-то около часа, и тут пожилая дама, сидевшая напротив, сняла очки в круглой оправе и, протирая их с величайшей осторожностью, проговорила, не глядя на него:

— Когда я была девчонкой, путешествовать на поезде в этих краях было одно удовольствие. Все вокруг было зеленое-зеленое, луга без конца и края, с россыпями цветов, ярко-голубое небо и белые облака, образующие причудливые фигуры — мы с братьями еще придумывали им названия. А иногда можно было увидеть стада бизонов…

Она долго молчала, потом вздохнула и, снова надев очки, подняла голову и пристально посмотрела на шотландца.

Тот не произнес ни слова, ограничившись вежливой улыбкой, в то время как она продолжала:

— Я тогда даже не могла себе представить, что люди способны столь варварски разрушить одно из самых прекрасных творений своего Создателя.

— Люди? — удивился ее единственный попутчик. — Чем провинились бедные люди, которые страдают от бесчинства ветра и пыли?

— Да всем.

— Всем? — насмешливо и в то же время недоверчиво переспросил Джон МакКрэкен.

— Всем!

— Что же все-таки они сделали? Дули изо всех сил?

— Полно, молодой человек, нечего насмехаться! — осадила его разговорчивая дама; впрочем, в ее тоне не было и тени суровости. — Я вам в матери гожусь, уже одно это о чем-то говорит, ведь вы тоже далеко не мальчик, и поверьте, я знаю, о чем толкую. Когда я путешествовала здесь впервые, на нас напали индейцы.

— Это невозможно!

— Говорю вам! Мой отец влепил одному из них пулю пониже спины.

— Никогда бы не подумал. В моем представлении последние мятежные индейцы исчезли…

— Когда я родила уже второго ребенка, молодой человек, — перебила его собеседница. — И не пытайтесь учить меня истории моей страны. Судя по акценту, вы англичанин.

— Шотландец.

— Да вы одним миром мазаны! Как вы понимаете, я вовсе не хочу вас обидеть… — Словно желая доказать свое дружеское расположение, дама протянула руку, взяла лежавшую рядом с ней коробку и, открыв ее, предложила собеседнику: — Хотите шоколада?

Джон МакКрэкен принял предложение — больше из вежливости, чем по какой-то другой причине, — однако, разворачивая конфету, не сводил взгляда со старушки и при этом почти безотчетно качал головой.

— Я вовсе не собирался учить вас истории вашей страны, — сказал он. — Я не вправе этого делать, однако я немало попутешествовал и пришел к убеждению, что человек ничего не значит по сравнению с огромной мощью природы. — Он кивнул в сторону окна, за которым не на чем было остановить взгляд, и добавил: — И если здесь и сейчас природа упрямо желает, чтобы ветер дул и дул, вздымая столько пыли, что она застилает даже солнце, мы-то, бедные, что можем поделать?

— А не буди лиха, — был лаконичный ответ.

— Это ветер, что ли? — хмыкнул шотландец. — Как его можно разбудить? Шаманским камланием?

Элегантная дама с короткой стрижкой — венчиком белых, как пух, волос, — в отлично сшитом сером шелковом платье с кружевной отделкой на груди и на рукавах смерила взглядом представительного иностранца в безукоризненном темном костюме, узорчатом жилете, с массивной золотой цепью от дорогих карманных часов и, вероятно решив, что он стоит ее внимания, с расстановкой спросила:

— Вам на самом деле хотелось бы это знать или просто стараетесь проявить любезность по отношению к бедной старухе, у которой, по-вашему, явно не все дома?

— Ехать-то нам долго, — сказал собеседник, словно они обговорили это заранее. — И раз уж во время длинного путешествия, когда из-за пыли не полюбуешься видами за окном, представился случай узнать что-то новое, с моей стороны было бы глупо им не воспользоваться, как вы считаете?

— Вы сами сказали… было бы глупо. — Неожиданно удивительная дама открыла сумочку, достала изящный портсигар, а из него — длинную сигару. — Курите? — спросила она.

— Нет, благодарю.

— Не возражаете, если я закурю?

Оторопевший собеседник с явным беспокойством посмотрел на необычную сигару: вид у нее был внушительный, — а затем воскликнул с деланым безразличием:

— Абсолютно!

Дама, которой, судя по всему, давно перевалило за восемьдесят, поискала спичку, откусила кончик сигары и закурила — с наслаждением, ловко и непринужденно, словно заядлый курильщик, отработавший каждое движение за свою страшно долгую жизнь.

— Вот, только эта вредная привычка у меня и осталась, — заметила она, выпуская дым после первой затяжки и на секунду прикрыв глаза, словно неожиданно впав в транс. — Мои внуки уверяют, будто табак постепенно меня убьет, но он явно проявляет терпение… — Она помолчала, с легкой улыбкой благодарности проследив за тем, как кольцо дыма возносится к потолку, и, вновь повернувшись к иностранцу, спросила: — Так на чем мы остановились? — Она ткнула сигарой в сторону почти невидимого пейзажа. — Ах да! Я пыталась доказать вам, что ужасная катастрофа, которая творится здесь и которая привела часть страны к полной разрухе, дело рук человеческих. — Она снова вздохнула — на этот раз очень глубоко — и добавила с оттенком гордости в голосе: — Мой муж, Царство ему Небесное, предсказал это больше тридцати лет назад.

— Ветер тоже виноват в разрухе и депрессии? — изумился Джон МакКрэкен, едва сдерживая смех. — Как это возможно? Он что, выдул в окно акции на нью-йоркской бирже во время краха в двадцать девятом?

— Не так буквально, конечно. В тот день в открытые окна бросались только люди вниз головой. Однако на практике так оно и вышло.

— И на чем же основано столь рискованное утверждение?

— Вам на самом деле интересно? Может, желаете продолжить чтение или пропустить рюмочку в вагоне-ресторане?

— Уверяю вас, я умираю от любопытства — так хочется узнать вашу теорию. Я действительно никак не мог взять в толк, как получилось, что экономика самой богатой страны в мире вдруг взяла и в одночасье рухнула в тартарары. В Великобритании подобное коллективное помешательство просто немыслимо.

— Потому что там ухаживают за газоном.

— Простите, что вы сказали?

— Что у вас в стране ухаживают за газоном — за травой, если точнее. А мы, в Соединенных Штатах, никогда не умели этого делать.

— Не понимаю, о чем вы.

— О газоне. О траве, сплошь покрывавшей эти луга, по которым мы едем уже несколько часов и которые, как я вам говорила, во времена моей юности были самым красивым и уютным местом на свете. — Дама вновь затянулась и откинулась на спинку кресла; казалось, она собирается вернуться в свое очень далекое детство. — Бог создал здесь рай для бизонов, — очень тихо проговорила она. — Здесь были несметные стада бизонов. Они паслись, как только они умеют это делать: щипали траву, а не вырывали ее с корнем, и постоянно кочевали, благодаря чему она успевала вырасти снова. — Рассказчица вытянула руку, словно пытаясь охватить безграничность невидимого пейзажа, и добавила: — А еще по всей территории текли широкие реки; глубокие озера вбирали в себя излишки воды, и она распределялась равномерно, с сохранением баланса. Так было испокон веков — до того времени, когда я стала взрослой.

— И что же тогда случилось?

— А то, что пришел Буффало Билл.[38]

— Буффало Билл? Знаменитый Буффало Билл, герой цирковых представлений?

— Да уж, герой!.. Этот шут гороховый устроил свой балаган из настоящей трагедии. Он был падальщиком, вроде гиены. Этот клоун вскарабкался к славе по трупам бизонов, уничтоженных его предшественниками — настоящими браконьерами. Сто миллионов замечательных животных, истребленных безо всякой пользы!

— Сто миллионов? — изумился ее попутчик. — Вы хотите сказать, что истребили сто миллионов бизонов?

— Что-то около этого. Миллионы тонн превосходного мяса — хватило бы утолить голод всех горемык, которые теперь мотаются семьями по стране в поисках куска хлеба. За то время, как я из девочки превратилась в женщину, здесь сгноили столько еды, что ее хватило бы, чтобы прокормить целое поколение американцев.

— Но почему?

— Потому что какому-то недоумку генералу пришла в голову идиотская идея, что лучший способ покончить с индейцами — это лишить их основного источника питания. Оказалось, что намного труднее и опаснее сразить одного индейца, чем тысячу бизонов, вот почему он приказал их истребить.

— Какая дикость!

— Так вот за этот приказ и пришлось заплатить самую высокую цену в истории человечества…

Хрупкой даме, по-видимому, потребовалась передышка, поскольку она очень осторожно положила сигару в пепельницу, порылась в сумке, вынула плоскую фляжку и два серебряных стаканчика и, наполнив их (сосредоточив на этом все свое внимание), предложила:

— Коньяку?

— Благодарю.

Они наклонились вперед, молча чокнулись и выпрямились, чтобы сделать глоток, и вновь откинулись на спинки кресел со стаканчиками в руках.

— Буйволовая кожа! — сказала она, поглаживая подлокотник кресла. — Настоящая буйволовая кожа, над которой не властно время. Вот и все, что от них осталось! Ну что, продолжать?

— Сделайте одолжение!..

— Ладно! — кивнула она. — Как я вам говорила, истребили бизонов и индейцев, чтобы сюда могли приехать колонны людей, которые поделили между собой эти замечательные земли. Правительство взяло курс на расширение территорий с целью получить небывалые урожаи, которые бы подняли престиж нашей страны. Таковы были указания, и они строго выполнялись. Распределили землю и воду, и переселенцы принялись за работу.

— И что же произошло?

— А то, что в самом начале все как будто шло прекрасно. Трудолюбивые переселенцы пахали и засевали землю, обильно поливая ее водой из природных источников. Однако кукурузе, пшенице, ячменю или хлопку требовалось гораздо больше воды, чем до этого — пастбищам, и вскоре ее стало не хватать. И вдруг неожиданно — я очень хорошо это помню, потому что как раз в тот год моя Розалин вышла замуж, — случилась засуха. Ужасная засуха, вызванная, по всей видимости, чрезмерным нагреванием воды в Тихом океане. Вот тогда-то мы и обнаружили, что земля, которая всегда была у нас под ногами, теряет плотность, как только утрачивает влагу или ее перестают сцеплять живые корни растений.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что, высыхая, она превращалась в пыль. В настоящую пыль! Тысячелетиями от солнца и ветра ее защищала трава, с которой так деликатно обращались бизоны, однако без этой защиты земля стала рассыпаться.

— Мне никогда не приходило в голову, что могло случиться что-либо подобное.

— Но ведь случилось! А как вам известно, на просторах равнин всегда нравилось резвиться ветрам.

— Логично.

— Конечно логично, однако раньше ветер лишь колебал травы, развевал гривы лошадей и перья украшений индейцев. Однако в тот день ветер подхватил легкий и почти невесомый слой почвы и увлек его за собой — к небу. — Женщина чуть ли не всхлипнула. — И вот так возник, словно бич божий, Большой Пыльный котел,[39] который начал вертеться и вертеться вокруг своей оси, день ото дня увеличиваясь в диаметре, закрывая солнце, поглощая поля, деревни, города, — и в итоге превратился в самое крупное стихийное бедствие, которое когда-либо видел род человеческий… — Она кивнула в сторону окна: — Вот вам, пожалуйста! Наш грозный враг, Большой Пыльный котел, по вине которого потеряны миллионы гектаров плодородных земель.

— Любопытно! — признался шотландец, действительно увлеченный ее рассказом. — Крайне любопытно и очень интересно. Мне никогда не приходило в голову связать то, что я считал простым атмосферным явлением, с прямым вмешательством человека.

— Как видите, они взаимосвязаны, — изрекла собеседница, выпуская новое — просто невероятное — облако дыма, которое, должно быть, до отказа заполняло ее легкие. — К счастью, мой муж, самый умный человек из всех, кого я знала, догадался об этом, когда однажды утром понаблюдал за небольшим торнадо, крутившимся вдалеке. Он видел их десятки раз, поэтому сразу заметил разницу: это был уже не просто вихрь, захватывавший сухие листья или мелких тварей. Нет. Теперь это был гигантский пылесос, уносивший землю очень далеко и закрывавший солнце по три-четыре дня… — Казалось, старая женщина заново переживала событие, которое, несомненно, стало поворотным в ее жизни. — Вечером того же дня он сказал: «Мы уезжаем. — Она изменила голос, по-видимому подражая голосу покойного мужа. — Завтра же все продаю, и мы отсюда уезжаем: это место теперь проклято». Я пыталась его переубедить, говоря, что это наш дом, что здесь родились наши дети и жили наши предки, но, к счастью, он меня не послушал, заметив, что посредством этого торнадо Господь дал ему понять, что Он гневается на тех, кто разрушил Его прекрасное творение. Муж настоял на том, что мы должны чтить Его волю, поэтому мы все продали и переехали в Филадельфию.

— Вероятно, это было суровое испытание, — заметил Джон МакКрэкен.

— Еще хуже пришлось тем, кто остался, потому что наступил такой момент, когда уже никто ничего не давал им ни за фермы, ни за дома. Когда у них погибли урожаи, им пришлось взять кредиты, но, поскольку ветер так и не стих, в результате все досталось банкам.

— Банкам! Вечно они наживаются на чужих несчастьях.

— Только не в этом случае, — возразила старая дама. — Все досталось им, это так, но это «все» оказалось лишь пылью, носившейся в воздухе. Какой им был прок от сухих и бесплодных ферм? Имея излишек ресурсов, которые никому были не нужны при нехватке ликвидности, крупные сельскохозяйственные банки Среднего Запада начали лопаться один за другим. Мой муж, который, как я уже сказала, схватывал все на лету, сразу понял, что они потянут за собой промышленные банки, с которыми они так или иначе были связаны.

— Звучит логично.

— Так оно и было! А поскольку Томас также понял, что на бирже возникла явная тенденция к завышению стоимости ценных бумаг, он сделал вывод, что рано или поздно разразится биржевая катастрофа, поэтому избавился от всех наших акций, превратив их в золото. Через год случился кризис, хотя, к несчастью, мужу не суждено было увидеть, что все его предсказания сбылись. Он умер за три месяца до этого.

— Чувствуется, что он был выдающимся человеком.

— Самым выдающимся из всех, кого я знала. Самым замечательным, самым осмотрительным и при этом самым отважным. Благодаря ему я сейчас могу считать себя счастливицей, потому что мне не пришлось присоединяться к толпам отчаявшихся, которые бродят из конца в конец по нашей несчастной стране.

Воцарилось молчание, оба устремили взгляд на темный силуэт огромного полуразрушенного дома. Он возник рядом с железнодорожным полотном и постепенно уплыл назад, пока не исчез в облаке пыли, словно его проглотило ненасытное апокалиптическое чудовище.

Когда от заброшенной станции осталось лишь воспоминание, Джон МакКрэкен чистосердечно признал свое полное поражение.

— Я был не прав, когда скептически отнесся к вашим словам… — заметил он. — Вначале ваше утверждение показалось мне абсурдным, но теперь я считаю его обоснованным. Действительно, человек начал весьма опасным образом противодействовать воле своего Создателя.

— Так и есть. Он не бережет Его творение и в итоге дорого за это заплатит.

— И что же будет теперь? — поинтересовался шотландец.

— Честно говоря, не знаю, — ответила дама. — Томас утверждал, что, как только огромная масса воды Тихого океана охладится, наступит период проливных дождей, которые вновь обратят пыль в землю. Если это произойдет, если мы окажемся достаточно умными, чтобы не повторять прошлых ошибок, и найдем способ укрепить почву, вот тогда, возможно, нам удастся частично восстановить утраченное.

— Я уверен, что ваш муж опять окажется прав.

— Я тоже. — Старушка размяла в пепельнице то немногое, что осталось от сигары, и убрала фляжку и стаканы. — А сейчас с вашего разрешения, — добавила она, — попытаюсь немного вздремнуть. Долгий разговор меня утомил.

Она прикрыла глаза и через несколько секунд громко захрапела, чем изумила попутчика еще больше.

Пару минут шотландец созерцал эту поистине необыкновенную женщину: взять хотя бы ее возраст и привычки, — а затем потихоньку встал и на цыпочках покинул купе, притворив за собой дверь.

В коридоре он остановился, чтобы взглянуть в окно: с этой стороны была такая же темная и безрадостная картина, как и с другой, — и, покачав пару раз головой, видно все еще переваривая услышанное, отправился на поиски вагона-ресторана.

Он сделал заказ и собрался насладиться ледяным крепким пивом, как вдруг раздался чей-то громкий возглас, заставивший его вздрогнуть, и он чуть не выплеснул содержимое кружки на свой безупречно чистый пиджак.

— МакКрэкен! Джон МакКрэкен! Глазам своим не верю!

Он поднял голову и страшно обрадовался, узнав стоявшего перед ним человека — крепкого, улыбчивого, загорелого.

— Джимми! — воскликнул он. — Джимми Эйнджел! Как я рад вас видеть!

Они с видимым удовольствием обменялись рукопожатием, и пилот сел напротив старого друга, не выпуская его ладоней из своих: чувствовалось, что он взволнован.

— Святой Боже! — повторял он. — Великий МакКрэкен! Властелин золота и алмазов! Не проходило и дня, чтобы я о вас не вспоминал.

— Я тоже частенько вас вспоминаю, — признался МакКрэкен. — Но скажите-ка… что делает Король Неба в поезде, который ползает по земле, как простой червяк? Это же не ваша стихия.

— Ну как, по-вашему, я полечу в такую пылищу? Меня наняли перегнать самолет, а я вынужден перевозить его в грузовом вагоне. Вот уже несколько лет, как эта часть страны практически закрыта для авиации.

— Знаю. Виноваты бизоны.

— Что вы сказали? — удивился Король Неба.

— Не обращайте внимания. Это я так, о своем. — Он жестом подозвал официанта и попросил обслужить товарища. — Ну рассказывайте же… Как дела? Чем занимались все это время?

— Да чем только не занимался! — весело ответил летчик, расплываясь в улыбке; она нисколько не изменилась. — Однако самое главное — пару лет провел в Китае.

— В Китае? — удивился собеседник. — Какого черта вы там забыли, на другом конце света?

— Меня наняли, чтобы я научил летать антикоммунистов Чан Кайши, однако я вскоре понял, что никакие они не антикоммунисты, а самые настоящие звери-фашисты, поэтому решил вернуться домой. Затем какое-то время подвизался в кино.

— В кино? — опешил шотландец. — Уж не хотите ли вы сказать, что стали кинозвездой…

— Да какой звездой! Скорее звезданутым. Я участвовал в нескольких фильмах в качестве каскадера, специалиста по воздушным трюкам. Сломал ногу и четыре ребра — правда, мне хорошо заплатили.

— Горбатого могила исправит, не так ли? Где есть риск — там и ищи Джимми Эйнджела.

— Что поделаешь, если я больше ничего не умею?

— Ну и как там, в кино?

— Сумасшедший дом, хотя благодаря кино я познакомился с Говардом Хьюзом,[40] а уж он-то и впрямь Король Неба. — Эйнджел многозначительно хмыкнул. — И звезд. Снимает с ними фильмы и благодетельствует им, то одной, то другой, особенно Джин Харлоу.[41] Я рядом с ним многому научился.

— Это касается самолетов или звезд?

Американец подождал, пока официант их обслужит, и, когда тот отошел, с улыбкой сказал:

— К сожалению, только самолетов. — Он покачал головой. — В бизнесе он гений. И летает, как бог. Он выделывает такие трюки, какие я — будь у меня десятая часть его капитала — выделывать бы не стал.

— Тем не менее о нем рассказывают ужасные вещи, — заметил его сотрапезник.

— Все правда! — тут же ответил американец. — Все плохое, что можно сказать о Г. Х., наверняка правда, потому что мы вместе работали в «Ангелах ада»,[42] а ведь тогда-то и проявляется настоящий характер человека. Таких мерзавцев, как он, свет не видывал, но он знает, чего хочет и как этого достичь. Однажды он довел меня до такого бешенства, что я готов был врезаться в башню, с которой он снимал сцену боя.

— Я-то вас знаю! Думаю, что вы вполне на это способны.

— Еще как способен! Я пролетел в трех метрах от камеры… И знаете, что он мне сказал, когда я приземлился?

— Даже не представляю.

— Дескать, очень жаль, что я не подлетел немного ближе, потому что тогда бы он снял исключительный кадр… Клянусь вам, я был готов придушить его на месте! А он подхватил под ручку Платиновую блондинку и отправился с ней кувыркаться в постели.

— Невероятно! Кстати… Раз уж об этом зашла речь… Вам удалось найти свою медсестру?

Король Неба так и не донес вилку до рта. Несколько секунд он сидел с отсутствующим видом, словно на него вдруг нахлынули воспоминания о той незабываемой ночи, а потом печально покачал головой.

— Нет, — сказал он. — К тому времени, когда мы с вами познакомились, я уже оставил мысль ее найти. Грустно осознавать, что где-то у меня растет сын, но не существует возможности узнать где именно.

— У вас есть сын? — удивился шотландец. — Кто вам об этом сказал?

— Видел во сне, — ответил Эйнджел; от его уверенности становилось не по себе. — Однажды ночью она явилась мне во сне, и, хотя я не мог разглядеть ее лица, я хорошо разглядел лицо ребенка лет пяти, которого она вела за руку. Она сказала: «Это твой сын, и мне жаль, что ты никогда его не узнаешь, потому что это чудесный ребенок. Я никогда не узнаю, похож ли он на тебя или нет, но ему страшно нравятся самолеты, и я уверена, что когда-нибудь он станет прославленным летчиком».

— Дорогой друг! — растерянно сказал МакКрэкен. — Думаю, вы никогда не перестанете меня удивлять. Меня до сих пор выворачивает наизнанку, стоит вспомнить тот день, когда мы сиганули с вершины тепуя. Как только вам удалось сохранить хладнокровие, когда мы понеслись вниз? Думаю, я на несколько секунд потерял сознание, а когда очнулся, мы летели почти над кронами деревьев. Еще бы несколько метров — и мы бы сейчас об этом не говорили.

— Здорово, правда?

— Здорово? Да это было безумие!

— А что нам еще оставалось? Вы же настаивали на том, чтобы сесть на вершину, а ведь как-то надо было спуститься.

— Что правда, то правда. И, честно говоря, я ни разу об этом не пожалел. Если бы я сейчас не чувствовал себя таким старым и таким усталым, попросил бы вас проделать это еще раз.

— А кто говорит, что вы старый? — возразил Король Неба. — Выглядите прекрасно.

— Выглядеть — это еще не все, — ответил собеседник с легкой печалью в голосе. — Я как раз еду из Хьюстона, где, как вам известно, лучшие в мире специалисты по раковым болезням. — Он с горечью улыбнулся, качая головой. — Они мне честно сказали, что я не протяну больше года.

Страшное известие тут же развеяло обычное благодушие Джимми Эйнджела, и он посмотрел на своего старого товарища по приключению с явной растерянностью.

Он не сразу пришел в себя, а когда наконец собрался с духом, сумел только сбивчиво проговорить:

— Мне жаль! Мне жаль до глубины души! Хотя наше общение было недолгим, я вас искренне уважаю.

— Знаю, дорогой друг! Знаю! Когда чувства взаимны, сразу понимаешь, что они настоящие. Я тоже вас ценю, а потому прошу вас не принимать это близко к сердцу.

— Зная, что вам осталось жить какой-то год!..

— Вы рискуете жизнью каждый день, а я уже свыкся с тем, что со мной случится. И где-то даже рад, что скоро встречусь с Элом Вильямсом. В этом мире меня уже больше ничего не интересует.

— Вы всегда были самодостаточной личностью.

— Мы были два сапога пара, не правда ли? Когда сидели, опустив задницы в лесную реку, в окружении пираний и воображали, что за нами наблюдают индейцы-людоеды. Славное было времечко!

— Просто невероятное! Я часто о нем вспоминаю.

— Вы все такой же неисправимый мечтатель. Если вам так понравилось, почему бы вам туда не вернуться?

— В Великую Саванну? Для чего?

— Слетаете на месторождение золота и алмазов, затерянное на вершине тепуя, и разбогатеете.

Воцарилось молчание; собеседники смотрели друг на друга, и было очевидно, что один из них пытается сообразить, правильно ли он понял услышанное.

— Что вы хотите этим сказать? — наконец чуть слышно произнес Джимми Эйнджел.

— То, что сказал, — как ни в чем не бывало, улыбаясь, отозвался его товарищ.

— То есть вы не против, если я отправлюсь туда искать вашу «жилу»?

— Ну конечно! Алмазов у меня больше чем достаточно на остаток жизни. Не думаю, что было бы правильно унести секрет вроде этого с собой в могилу. Я ведь так и не женился, поэтому прямых наследников у меня нет.

— Но почему я?

— Раз вы, человек, побывавший там и которого я действительно ценю, вдруг встретились на моем пути именно тогда, когда я узнал, что почти все кончено, значит, это, скорее всего, знак судьбы. Тут вот, совсем недавно, одна пожилая дама убедила меня в том, что такие знаки существует и что их не следует оставлять без внимания. — Он протянул руку, положил ее собеседнику на плечо и, широко улыбаясь, сказал: — Я дарю вам месторождение.

Джимми Эйнджел не сразу отреагировал. Несколько минут он сидел неподвижно, переваривая услышанное: подобное заявление могло означать резкий поворот в его судьбе.

— Вы это серьезно? — наконец спросил он.

— Не думаю, что кто-то будет шутить таким образом, стоя на пороге смерти, — заметил МакКрэкен с легкой улыбкой. — Какой мне прок ложиться в могилу с мыслью о том, что в теории я страшно богат? Предпочитаю умереть, сознавая, что кого-то осчастливил. Дарю вам месторождение с двумя условиями.

— Какими же?

— Первое: не зарывайтесь. Возьмите столько, сколько, по-вашему, вам потребуется, чтобы вести вольготную жизнь, только не жадничайте. Терпеть не могу тех, которым все мало, вы уже знаете!

— Обещаю… А второе?

— Пусть десять процентов от вашей добычи будет потрачено на то, чтобы немного смягчить нищету, царящую в этой стране. И сделайте это в память об Эле Вильямсе.

— Клянусь.

— Нет необходимости клясться, — сказал шотландец. — Я и так знаю, что вы так и поступите.

— Боже праведный! — не удержавшись, воскликнул летчик. — Я хозяин месторождения золота и алмазов!

— При разумном подходе останется еще и вашим внукам.

Король Неба глубоко вздохнул.

— А как же я его найду? — спросил он. — В тот день по вашим указаниям я столько кружил, что даже утратил способность ориентироваться.

— Оно расположено на вершине тепуя, в трехстах километрах на юг от реки Ориноко и в пятидесяти — восточнее Карони.

— В трехстах километрах южнее Ориноко и в пятидесяти восточнее Карони, — повторил пилот, словно пытаясь накрепко вбить эти данные в память. — Вы уверены?

— Абсолютно. Я никогда не теряю способности ориентироваться. Это вырабатывается после долгого пребывания в сельве. Я назвал координаты тепуя, и, как вы сами видели, на его вершине скрывается месторождение.

— А как мне следует действовать, оказавшись наверху?

— Пойти вдоль речушки, пока она не вильнет влево, образуя своего рода омут, который почти не видно, потому что его прикрывают нависшие над ним черные каменные плиты. Там, на дне небольшой вертикальной ямы, и находится золото с алмазами.

— И много еще осталось?

— Много, не сомневайтесь. Больше, чем мы уже взяли. — МакКрэкен взглянул на него в упор и спросил: — Вы на самом деле готовы туда отправиться?

В ответ летчик отвернул широкий лацкан кожаной куртки, чтобы показать значок, прикрепленный с обратной стороны.

— Помните? — спросил он. — Это значок Эскадрильи Золотой Цапли, которую вы сами основали в тот день. Не знаю почему, но, хотя с тех пор прошло одиннадцать лет, у меня всегда было странное ощущение, что та история не закончилась, поэтому я никогда с ним не расстаюсь. Моя судьба — там, в сельве, я это знаю.

Собеседник показал на обручальное кольцо на пальце пилота:

— А что скажет ваша жена?

— А вы как думаете? Вирджиния считает, что поиски судьбы следует ограничить пределами сада, окружающего белый домишко в окрестностях Спрингфилда в штате Колорадо.

Дом был просторным, уютным и милым и располагался на вершине холма, откуда просматривалось главное шоссе, но вдали от шума и чужого любопытства.

Больше всего, несомненно, притягивали к себе внимание ухоженный сад, чьи клумбы, утопающие в ярких цветах, были немыми свидетелями проявляемой о них заботы, да еще белая изящная беседка, словно подчинившая себе пейзаж. Сейчас в ней восседал Король Неба, откинув голову к изогнутой спинке огромного плетеного кресла и устремив невидящий взгляд в сторону горизонта, за которым вот-вот собиралось скрыться солнце.

Стало темнеть, когда из дома выпорхнула привлекательная женщина чуть старше тридцати лет, худая и скуластая, и села напротив.

— Ты сидишь так уже три часа, — сказала она. — Что с тобой?

— Я думаю.

— Можно узнать, о чем?

— Думаю!.. — ответил Джимми Эйнджел. — Сегодня утром один из грузовиков фермеров стоял брошенным на обочине со сломанной осью. Через несколько километров я их увидел: навьюченные, как мулы, они брели на запад. — Слегка повернув лицо, он взглянул жене в глаза и спросил: — Они что, надеются пешком добраться до Калифорнии?

— Отчаяние придает сил, — заметила она. — Что еще им остается? В Канзасе и Оклахоме народ умирает от голода.

— Думаешь, в Калифорнии они найдут что-то лучшее? — допытывался он. — Последний раз, когда я был в Лос-Анджелесе, мне рассказывали, что они получают поденную плату, которой не хватит даже на хот-дог.

— Не секрет, что во время кризиса кое-кто наживается, — согласилась Вирджиния Эйнджел с оттенком злости в голосе. — И уже ясно, что это самый худший из когда-либо пережитых кризисов. Многие умрут, но многие сколотят себе целые состояния.

— И что же, ничего нельзя сделать?

— Что, например? Воздеть руки к небу и приказать, чтобы ветер перестал дуть? Или попросить тучи двигаться против ветра?

— Но ведь этот исход лишен надежд, и боюсь, что в итоге он утянет нас за собой в трясину.

— Чего ты добиваешься? — вдруг спросила Вирджиния; в ее тоне явственно прозвучали враждебные нотки.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что, когда ты заводишь эту песню, мы обычно оказываемся на другом конце света. — Она угрожающе наставила на него палец. — Я тебя хорошо знаю, даже слишком хорошо! Как только у тебя возникает социальная озабоченность, это значит, что тебе не сидится на месте.

— Что за глупости ты говоришь! К чему ты клонишь?

Вирджиния Эйнджел нервно сдула челку, упавшую на лоб.

— А к тому, что с меня хватит! — проговорила она. — Ты поклялся, что мы останемся здесь и я смогу до старости жить в собственном доме, со своей мебелью и садом.

— Разве я сейчас сказал что-то другое? — жалобно проговорил пилот, протестующе разводя руками. — Разве хоть словом намекнул?

— Тебе не надо ни говорить, ни намекать — я и так знаю, что творится у тебя в голове… — Женщина наклонилась вперед, чтобы суровым взглядом окинуть лицо мужа, а затем спросила, чуть ли не цедя каждое слово: — И что же на этот раз: кино, цирк или чертов нитроглицерин, который однажды разнесет тебя на куски — одно только мокрое пятно останется?

Муж медлил с ответом, не отрывая взгляда от огней, ползущих по шоссе, там, вдали. Казалось, будто он хочет отмолчаться, как вдруг собрался с духом, словно ныряя в реку вниз головой с высоченного моста.

— Ни то, ни другое, ни третье, — пробормотал он. — Дело в том, что на прошлой неделе я случайно столкнулся в поезде с МакКрэкеном.

— Боже мой! С МакКрэкеном? Шотландцем?

— С ним самым.

— Не рассказывай мне сказки! Не бывает случайных встреч с таким человеком спустя одиннадцать лет. Да еще в поезде. Ты его разыскал.

— Клянусь тебе, нет! — с жаром воскликнул Король Неба. — Это была чистая случайность. Он ехал из Хьюстона. Такое бывает.

— Самое странное, что такое бывает только с тобой! — Вирджиния открыто бросала ему вызов. — И что дальше? — враждебно добавила она. — Допустим, среди миллионов человек, живущих в этой стране, ты повстречал именно МакКрэкена. И что ты хочешь этим сказать? Он что, опять предложил тебе отвезти его на хваленую гору? Ты сам тысячу раз говорил, что это было безумие.

— Нет. Он не предлагал мне его отвезти, — почти шепотом сказал пилот. — Он умирает от рака.

— Боже мой! Мне действительно жаль. — Казалось, ее раздражение немного улеглось. — Мой отец тяжело умирал от рака, к тому же ты всегда рассказывал мне чудеса об этом шотландце… Тогда в чем проблема?

— Он подарил мне месторождение, — ответил летчик; выражение лица у него было такое же, как у мальчишки, уличенного в каком-то проступке: он явно испытывал страх.

— Что ты сказал? — вскинулась Вирджиния Эйнджел, словно ее ударили кулаком под дых.

— Он подарил мне месторождение.

— А почему именно тебе?

— Потому что у него нет семьи, и, поскольку, по его словам, я его единственный друг, он оставил мне в наследство свое месторождение.

— Проклятие!

— Так он сказал.

— Не могу поверить! Хотя, по правде говоря, могу, потому что ты такой человек, с которым вечно происходят самые странные вещи на свете. Почему? Как ты ухитряешься сделать так, что все они валятся на тебя?

— Ничего я не делаю. — Король Неба поднял руку вверх ладонью вперед. — Клянусь.

Жена встала, воздела руки к небу и хотела закричать, но передумала. Сжав кулаки, она начала ходить между клумб. При этом у нее было такое лицо, словно она проглотила горький перец и пытается сделать так, чтобы рот перестал гореть.

В конце концов она рухнула на ступеньки крыльца и закрыла лицо руками.

— О Господи, Господи! — громко запричитала она. — Почему ты так со мной поступаешь? Я вышла замуж за сумасшедшего, который каждый день рисковал жизнью, даже поехал для этого в Китай, а когда наконец мне удалось сделать из него более или менее приличного человека, на его пути возник другой сумасшедший. Но почему? В чем я перед Тобой провинилась?

— МакКрэкен не сумасшедший!

— Неужели? Человек полжизни провел в джунглях Южной Америки в поисках сокровища — и не сумасшедший? Человек, который заставил тебя приземлиться на вершине горы, покрытой облаками, не сумасшедший? Кто же тогда, по-твоему, сумасшедший? Тот, кто мечтает о достойной работе и спокойной жизни?

Джимми Эйнджелу явно было нечего ответить на подобный вопрос, поэтому он неспешно раскурил трубку, встал и удалился, пройдя между цветочных клумб. Без труда перемахнув через невысокую ограду сада, он растворился в ночи в направлении шоссе.

— Куда это ты поперся на ночь глядя? — крикнула ему вслед жена.

— Собираюсь напиться, — невозмутимо ответил он.

Спускаясь практически в полной тьме по узенькой тропинке, по которой он столько раз ходил в бар при бензоколонке, летчик курил и перебирал в памяти каждое слово недавнего разговора в тщетной попытке найти какую-нибудь лазейку, которая оставляла бы ему малейшую надежду относительно будущего.

Он ее не нашел.

Как ни крути, было очевидно, что женщине, на которой он женился и с которой надеялся обзавестись детьми, вовсе не улыбалась идея разбогатеть, получив во владение старое месторождение золота и алмазов, скрытое на вершине далекой горы.

А раз Вирджиния сказала «нет»… Он ее хорошо знал, чтобы понимать, что это решение окончательное и бесповоротное.

Он несколько секунд постоял в ночной темноте с трубкой во рту и невольно улыбнулся, вспомнив то невероятное и чудесное мгновение, когда старый «Бристоль-Пипер» белого цвета сел на вершину тепуя, а потом еще одну волшебную картину — когда шотландец вынырнул из тумана, держа в каждой руке по брезентовому ведру.

Это был самый незабываемый день его жизни.

Именно эта рискованная посадка и фантастическое появление шотландца знаменовали высшую точку его карьеры. А вовсе не войны, киносъемки, перевозки нитроглицерина или цирковые трюки — все, что он совершил на протяжении пятнадцати лет, вцепившись в штурвал самолета.

Как же ему не хватало старины «Бристоля»!

Тот разбился во время съемок «Легиона приговоренных»;[43] сам он чудом в очередной раз сумел выбраться живым из пылающих обломков.

Если хорошенько подумать, настоящее чудо — это то, что он не погиб уже миллион раз, и Джимми Эйнджел был вынужден признать, что, вероятно, благодаря фамилии[44] его повсюду сопровождал весьма деятельный ангел-хранитель. Иначе было трудно объяснить, как это он мог столько времени подвергать себя риску и выходить сухим из воды.

Несколько шрамов, сломанные ребра да еще одна нога, ставшая немного короче другой, — вот и все, что ему пришлось заплатить за миллион дивных выбросов адреналина.

Легко отделался, что и говорить.

Очень легко, особенно если перебрать в памяти бесконечный список товарищей, которым повезло гораздо меньше.

Десятки их (даже, может быть, целая сотня) разбились или — что всегда ему казалось в тысячу раз хуже — сгорели, а он все еще был жив, разве что чуть заметно прихрамывал, да еще при перемене погоды ломило кости.

Ему действительно повезло, слишком повезло, и Вирджиния, вероятно, права, и ему уже пора прекратить заигрывать с судьбой.

Он пошел дальше, переступил порог бара «У Карри» и не успел и рта раскрыть, как хозяин уже налил ему щедрую порцию виски со словами:

— Можешь ничего не говорить: она подняла крик до небес и заявила, что не может быть и речи.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаком с Вирджинией еще с того времени, когда она ходила с косичками.

— Но ведь это же несправедливо! — посетовал его друг.

— Для нее — нет. Для Вирджинии по-настоящему несправедливо было бы во цвете лет остаться вдовой, а тут она начинает осознавать, что с тобой ей реально светит такая участь.

— Но ведь она познакомилась со мной, когда я был летчиком в цирке! — хмуро возразил Король Неба. — Я тогда еще проделывал акробатические трюки с двумя типами, сидящими на крыльях самолета, и в этом заключалась моя работа в тот день, когда мы поженились. Почему сейчас она недовольна?

— Потому что все женщины стремятся изменить понравившегося им мужчину настолько, что он перестает им нравиться. — Хозяин бара подлил приятелю виски. — Можешь мне поверить! — добавил он. — Вирджиния будет тебя любить и восхищаться до тех пор, пока не превратит тебя в механика или почтового летчика. — Он налил себе пива. — В этот день она будет счастлива, оттого что победила, однако очень скоро перестанет тобой восхищаться, и не пройдет и года, как она сбежит к другому. — Мужчина прервался, чтобы сделать большой глоток, и, опустив кружку на стойку, громко отрыгнул, что можно было принять за выражение отвращения или презрения. — Я знаю это по собственному опыту! — в заключение сказал он.

— Нельзя сравнивать Вирджинию с Кэтти.

— Мне никогда не нравились сравнения, — согласился бармен, — но суди сам: я уже начал пробивать себе дорогу в автомобильных гонках, и мне прочили блестящее будущее. — Он досадливо прищелкнул языком. — Но кто же выдержит, когда напуганная баба пилит тебя день и ночь. В результате я все бросил, и мы обосновались здесь… — Он презрительно обвел рукой вокруг. — Конец истории ты уже знаешь: она выдержала пару лет, отпуская бензин, а потом взяла и сбежала с типом, выдающим себя за импресарио. Знаешь, к чему свелась ее «карьера»? Мелькнула раз на двадцать секунд в какой-то музыкальной комедии.

— Тебе не следует изводиться по этому поводу всю оставшуюся жизнь.

— Нет! Конечно нет, — согласился собеседник, — только я по-прежнему торчу здесь, мою стаканы, а она в Голливуде спит со всяким, кто посулит ей рольку. — Он облокотился о стойку и заглянул в лицо своему приятелю и клиенту. — Не упускай эту возможность! — проговорил он. — Если ты твердо веришь, что тебя где-то ждет настоящее сокровище, не позволяй Вирджинии тебя кастрировать.

— Но ведь она моя жена! — напомнил ему Джимми.

— Женщин можно встретить в воздушном цирке, на стадионе или на гонках, — подытожил бармен. — Их там целые толпы. Но твоя судьба в твоих руках, она родилась вместе с тобой и при этом всего одна. Мужчина, который бежит от своей судьбы по вине женщины, сам себя обрекает на неудачу.

— Что-то я раньше не замечал за тобой склонности к философии, — заметил Джимми Эйнджел с почти неуловимой иронической улыбкой. — Я всегда думал, что тебя интересуют лишь бейсбол, гонки и пиво.

— Наверно, потому, что мне не приходилось сталкиваться с таким случаем, как твой, — ответил Дик Карри. — Не каждый же день кто-то приходит и рассказывает, что получил в наследство месторождение алмазов, а жена не разрешает отправиться на его поиски.

— Дело не в этом! — возразил Король Неба. — И все не так просто.

— Почему?

— Потому что гора находится на самом краю света, и если даже я ее отыщу, весьма сомнительно, что вновь сумею приземлиться на ее вершине.

— Если ты боишься, тогда дело другое, — сказал бармен, отстраняясь от собеседника, чтобы налить себе очередную кружку пива. — Признайся себе, что чувствуешь себя старым или тебе просто-напросто неохота, только не сваливай вину на Вирджинию, потому что в дальнейшем крушение надежд приведет тебя к тому, что ты ее возненавидишь. Она лишь выразила свое желание. Теперь осталось выяснить, чего хочешь ты.

— Я? Лететь в Великую Саванну!

— Ну, так лети, черт тебя побери!

— Ты бы так поступил?

— Не колеблясь ни минуты.

— Ты это серьезно?

— В жизни не говорил ничего серьезнее.

— А ты бы полетел со мной?

— Да хоть прямо сейчас.

Король Неба отклонился назад на своем табурете, словно ему нужна была дистанция, чтобы лучше рассмотреть собеседника — долговязого, тощего, бледного, но с твердым и решительным взглядом, — стоявшего по другую сторону прилавка.

— Ты уверен? — наконец спросил он. — Бросил бы все и полетел со мной в Венесуэлу?

— Уверен! — ответил тот без тени сомнения в голосе. — С тех пор как ты рассказал мне про встречу с шотландцем, я все думаю о том, как попросить тебя, чтобы ты взял меня с собой. — Он вновь широко развел руки, чтобы продемонстрировать приятелю полупустой бар, размалеванный кричащими — якобы веселыми — красками. — А чего бросать-то? Какое у меня здесь будущее?

— Спокойное.

— Отвратительное и голодное… — поправил его собеседник. — Всякий раз, когда сюда заглядывают бедолаги — эти, что «месят навоз», — чтобы заправиться бензином, я беру с них вполовину меньше, потому что представляю, как однажды мне придется вот так же скитаться по свету. — Он опять оперся о прилавок, и его голос зазвучал громко и грозно: — Эта страна увязает в трясине, Джимми! Ее душат политики и спекулянты, которые доводят до ручки честных трудящихся. И нам остается одно из двух: либо устроить революцию, в которой прольются реки крови, либо свалить из страны.

— Ты что, заделался коммунистом?

— Ах, оставь, Джимми, не строй из себя дурака! Это жизнь, при чем здесь коммунизм? Это совершенно разные вещи, однако сейчас получается так, что я продаю в четыре раза меньше бензина, чем три года назад, и зачастую совесть меня вынуждает его дарить. Это не имеет никакого отношения ни к коммунизму, ни к фашизму, ни к прочей фигне. Так обстоит дело — и точка!

— А что мне делать с Вирджинией?

— Ничего! Ты уедешь, и если, когда вернешься, она будет тебя ждать — прекрасно. А не будет… скатертью дорога!

— Но ведь я ее люблю!

— Ну и что? Сейчас важно не то, как сильно ты ее любишь, а насколько она тебя любит. И если она любит тебя по-настоящему, дождется.

— Ты так думаешь?

Дик Карри пожал плечами и скорчил гримасу, показывая, что абсолютно ни в чем не уверен, поэтому Король Неба, спустя час покинув его заведение, чувствовал такую же, если не большую растерянность, чем когда входил в него.

Он отправился назад по темной тропинке, на этот раз не вполне уверенным шагом, и, остановившись на полпути, чтобы помочиться, спрашивал себя, глядя в небо, с которого словно стерли все звезды, как сложится его судьба, если он упустит возможность, которую сама же судьба ему и послала. Он никогда не выказывал себя таким пессимистом в отношении будущего, как Дик Карри, и лелеял надежду, что очень скоро жизнь вернется в нормальное русло и Соединенные Штаты вновь станут могущественной страной, где все возможно, какой они привыкли гордиться.

Они допустили серьезные промахи и позволили себе увлечься. Он и сам угодил в глупую ловушку: вложил большую часть своих денег в акции биржи, которые с каждым днем взлетали все выше и выше. Казалось, этому не будет предела, хотя уж он-то, как никто другой, должен был бы знать, что все, что взмывает слишком быстро, рано или поздно упадет.

Ему как летчику-испытателю не раз приходилось сталкиваться с тем, что аппараты, которые в чертежах казались верхом совершенства, терпели аварию. Однако то обстоятельство, что какие-то из них взорвались в воздухе или рухнули на землю, вовсе не означало, что авиация в целом обречена на неудачу.

Приходилось устранять дефекты и предпринимать новые попытки, и в глубине души он верил, что страна тоже скоро исправит те грубые ошибки, которые в одночасье привели ее к разрухе.

Тем не менее он понимал, что одно дело — страна, которой необходимо собраться с силами, чтобы выправить крен и найти людей, способных вывести ее из кризиса, и совсем другое — он, Джимми Эйнджел, которому надо выпутываться самому.

Ему уже тридцать два, а значит, скоро ему наверняка не хватит сил в руках для выполнения сложных цирковых пируэтов, перестанут срабатывать рефлексы (и тогда во время сцены воздушного боя можно будет запросто улететь в тартарары) или недостанет хладнокровия, чтобы перевозить нитроглицерин на уже отслуживших свое самолетах.

Он сознавал, что Вирджиния так и будет на него давить, а стало быть, рано или поздно ему придется согласиться осесть в какой-нибудь конторе или довольствоваться работой почтового летчика, который курсирует по одному и тому же маршруту, словно прошедший переподготовку водитель автобуса.

А тем временем гора МакКрэкена — отныне его гора — так и будет стоять где-то там, в Великой Саванне, пряча среди камней золотое и алмазное сокровище, в ожидании того дня, когда какой-нибудь настоящий мужчина наберется достаточно смелости, чтобы взобраться по отвесным стенам и в конце концов вырвать его у нее.

Тяжело дыша, он дошел до дома и, опустившись на ступеньки крыльца, сидел неподвижно, глядя в темноту.

Вскоре на пороге появилась Вирджиния и спросила грозным голосом, в котором одновременно звучал страх:

— Что с тобой?

— Я уезжаю! — хрипло ответил он. — Отправляюсь в Венесуэлу.

Дик Карри где-то за месяц с грехом пополам продал свое заведение, чтобы вложить деньги в предприятие и стать партнером Джимми Эйнджела. Тот не мог себе позволить лишних расходов, учитывая лежавшее на нем моральное обязательство оставить приличную сумму Вирджинии, чтобы она могла прожить какое-то время, ни в чем не нуждаясь.

Они надеялись, что скоро вернутся, однако прекрасно понимали, что им предстоит приключение, начало которого известно, а вот конец будет зависеть от плотности облаков, скрывающих Священную гору.

Судя по тому, что им удалось узнать, к югу от Ориноко мало что изменилось, разве что теперь они могли рассчитывать на неоценимую помощь достоверных карт, поскольку венесуэльская армия наконец-то завершила столь долгожданную топографическую съемку.

Все прочее — сельва, ветры, грозы, проливные дожди, бандиты и индейцы-людоеды — осталось на прежнем месте. Кроме того, вряд ли можно было рассчитывать на то, что где-нибудь в округе, в радиусе сотен километров, найдется нормальная заправка.

Приходилось полагаться на везение, интуицию и легендарную способность Короля Неба ориентироваться в любых условиях.

Тепуй высотой чуть больше тысячи метров, который находится в трехстах километрах южнее реки Ориноко и в пятидесяти — восточнее Карони.

Вот, собственно, и все, что им было известно.

После долгих поисков на рынке подержанных самолетов, взвесив все «за» и «против» и приняв во внимание сложные условия, в которых им придется летать, Джимми Эйнджел остановил свой выбор на «Джипси Моз» («Цыганском мотыльке»), одномоторном биплане, построенном четыре года назад Де Хэвилендом[45] и принадлежавшем нефтяной компании, которая использовала его для перевозки нитроглицерина.

Впоследствии Дик Карри переименовал его в «Цыганского клеща» из-за бесконечных проблем, которые он им доставил с тех пор, как в первый раз потерпел аварию. Однако в тот день, когда он приземлился в Спрингфилде, вид у него был то что надо, просто великолепный.

Действительно, «Джипси Моз» был изначально очень хорошо спроектирован: двигатель мощностью в сто двадцать лошадиных сил давал возможность развивать крейсерскую скорость — почти сто пятьдесят километров в час, а вместительный топливный бак несколько лет назад позволил леди Мэри Бейли[46] побить рекорд, поднявшись на высоту больше пяти тысяч метров.

Его аэродинамические, тщательно отполированные деревянные крылья, заостренный нос, изящное, но крепкое и надежное шасси и два просторных посадочных места, оборудованных удобными креслами, делали его в глазах Джимми Эйнджела идеальной машиной для предстоящей операции, поскольку, помимо прочего, он мог приземляться и взлетать в ограниченном пространстве.

И что в тот момент казалось особенно важным, его цена была им по карману.

Тем не менее, прежде чем взять курс на юг, они перебрали двигатель три раза, подталкиваемые желанием знать в нем все до мельчайших деталей, как свои пять пальцев.

Дик Карри ни разу не поднимался на борт самолета, однако как бывший автогонщик был опытным механиком, и оба компаньона хорошо понимали, что от правильной работы двигателя будет зависеть успех их операции.

Предстояло проделать шесть с лишним тысяч километров в один конец и еще столько же обратно, а это слишком много часов работы для машины, которую целых четыре года использовали на всю катушку, да вдобавок с тех пор, как покинула завод — там, в далекой Англии, — она прошла через многие руки.

Тринадцать тысяч километров по воздуху, не считая того, что придется вести поиски или по ходу дела менять маршрут! И правда, слишком уж большое расстояние, когда размышляешь об этом, видя перед собой хрупкого «Цыганского клеща», внутренности которого сейчас были разложены на полу ангара.

Примерно так должна была думать Вирджиния Эйнджел в тот день, когда она вошла в ангар и остановилась перед голым скелетом из дерева и металла, который, судя по виду, не смог бы продвинуться вперед и на метр, если только его не толкать вчетвером.

— Ты и правда думаешь, что эта штука продержится в воздухе больше ста часов? — поинтересовалась она. — Что она перенесет ветры в тех горах или проливные дожди в джунглях? Действительно считаешь, что мне следует сидеть здесь и молиться каждую минуту, чтобы этот драндулет продолжал работать?

— Он же для этого и предназначен.

— Нет! — сказала жена с явным вызовом. — Этот самолет был предназначен, чтобы учить людей летному делу в спокойных небесах Европы, и должен был регулярно проходить тщательный техосмотр в специальных мастерских, получающих запчасти с завода-изготовителя. Разве не так?

Ответа не последовало, поэтому она подошла ближе и положила руку на решетку радиатора, лежавшего на деревянной скамье.

— Что ты будешь делать, когда самолет начнет барахлить посреди Великой Саванны? — спросила она. — Ждать, что тебе пришлют из Лондона другой, или попытаешься приземлиться на вершине своей чертовой горы, даже зная о том, что у тебя может расплавиться двигатель?

— Пока мне всегда удавалось справляться с подобными затруднениями, — невозмутимо изрек ее муж. — Как-никак это моя работа.

Женщина, похудевшая за последние две недели на шесть килограммов, что явно было перебором для и без того худощавого создания, села рядом с радиатором и покачала головой.

— Ты ошибаешься! — проговорила она. — На самом деле твоя работа — разбиваться снова и снова, пока окончательно не сломаешь себе шею. Твоя настоящая работа — это самоубийство, хуже ее нет, потому что это настоящее оскорбление Господа. — Она обвиняюще ткнула пальцем в Дика Карри, который, опустив голову, молча смазывал колесную ось: — А теперь твоя работа — угробить еще и этого кретина, а ведь он мог бы встретить другую женщину, которая бы чуть меньше шлялась, обзавестись детьми и дожить до старости.

На этот раз она тоже не получила ответа: оба приятеля, казалось, отдавали должное ее правоте, однако вовсе не собирались отказываться от своего намерения.

Вирджиния Эйнджел подождала-подождала, потом, по-видимому поняв, что раз нет никакой возможности вступить в дискуссию, значит, нет и шансов одержать хоть какую-то победу, с усталым видом поднялась и направилась к выходу. Она выглядела крайне подавленной, как человек, осознавший, что потерпел поражение и десять лет жизни потрачены впустую.

— Ладно! — сказала она уже на пороге огромной двери. — Я поеду к сестре. Если ты вернешься через два месяца, богатым ли, бедным — не имеет значения, я буду считать эту историю твоей последней безумной выходкой. — Она прочертила указательным пальцем крест на груди со стороны сердца. — Однако, если через два месяца ты не вернешься, клянусь детьми, которые, надеюсь, когда-то у меня будут и которых ты так и не захотел со мной зачать, я подам на развод.

Она вышла. Лишь спустя несколько минут Дик Карри решился поднять голову и невозмутимо произнес:

— Она вроде бы говорит серьезно.

— Очень серьезно.

— Ну и?…

— Придется поторопиться.

— Думаешь, нам удастся уложиться в два месяца?

— Кто его знает…

— А сколько этих чертовых тепуев — или как там они называются — может находиться к югу от Ориноко и к востоку от Карони?

— Тоже без понятия.

— А ты сможешь узнать тот, который нам нужен, с воздуха или же придется садиться на каждый?

— Откуда я знаю? — Король Неба начал терять терпение. — В тот день он был покрыт облаками, очертания едва просматривались, а сельва там, внизу, была всего лишь зеленым пятном. — Он пожал плечами. — МакКрэкен пытался меня запутать, заставляя все время кружить, и, надо сказать, это ему удалось. — Он тяжело вздохнул, словно признавая свое бессилие. — Может, узнаю, а может, и нет.

— Обалдеть! Вот это и называется «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что».

— Еще не поздно отказаться, — заметил его друг без тени укора в голосе. — Легче будет лететь с меньшим весом, к тому же я обязательно поделюсь с тобой добычей… — Он кивнул в сторону самолета. — Если бы не твои деньги, я бы еще несколько лет не смог бы предпринять попытку.

Товарищ, казалось, был готов испепелить его взглядом.

— И лишиться возможности запустить руки в эту дыру и достать пригоршни алмазов? — сказал он. — Даже не мечтай! Я влез в это дело не ради того, чтобы разбогатеть. Я влез потому, что всякий раз, когда ты мне рассказывал, как ты приземлился на эту чертову гору и как этот тип вышел из тумана, неся сокровища, меня пробирала дрожь и переполняла черная зависть.

— Вирджиния права… ты чокнутый.

— Разве тебе эта история не кажется чудесной?

— Еще какой!

Они вновь принялись за работу, и спустя три дня Джимми Эйнджел решил, что пора отравляться в путь. Он и не подозревал, что это путешествие откроет перед ним узкие — не протиснуться — двери в бессмертие.

Никто не пришел их проводить и не помахал вслед белым платочком, не пожелал счастливого пути и удачи, когда колеса самолета оторвались от земли Колорадо.

Да ведь никому, за исключением Вирджинии Эйнджел, которая была уже далеко, было неведомо, зачем и в какое богом забытое место они летят.

Говоря по правде, если подумать, целью их путешествия была вовсе не Венесуэльская Гвиана. На самом деле они летели в страну мечты и фантазии — эту далекую и неопределенную страну, куда любой человек мечтает однажды добраться хотя бы на борту такого хрупкого аппарата, как «Джипси Моз», выпущенного в 1927 году.

И вот тут, практически с самого начала, обнаружилось одно весьма тревожное обстоятельство: Дику Карри совершенно не понравилось летать на самолете.

Можно объяснить это чем угодно — головокружением, страхом летать, боязнью высоты или укачиванием, — только с той минуты, как он увидел людей размером с муравьев, он закрыл глаза, сжал кулаки и положился на Создателя. Единственное, что Тот сделал ради него, так это надоумил беднягу блевать с подветренной стороны, чтобы не добавлять к своим неисчислимым страданиям еще и зловоние.

Первый этап путешествия, к счастью, прошел спокойно, с короткими остановками на отдых в Амарильо и Абилене и конечной — в Сан-Антонио-де-Техас, куда бывший автогонщик прибыл, что называется, совсем разбитым.

— Наверно, тебе лучше вернуться назад на поезде, — во время ужина посоветовал Джимми Эйнджел своему товарищу, который был не в состоянии влить в себя хотя бы глоток чая и с ужасом смотрел, как он ест. — Сегодня был на редкость спокойный день, и меня пугает мысль о том, что случится, когда мы доберемся до гор.

— Нет!

— Ну, ты сам подумай! — настаивал пилот. — Если у тебя кружится голова, это никогда не пройдет, потому что врачи утверждают, что с этим ничего нельзя поделать. Храбрость тут ни при чем. Можно, находясь на земле, быть самым храбрым человеком на свете, а на высоте чувствовать себя совершенно незащищенным.

— Я справлюсь.

— А то, что тебя укачивает? Как ты с этим справишься? Способа справиться с тошнотой еще не придумали.

— Я читал, что лорд Нельсон страдал от морской болезни, однако это не помешало ему стать самым знаменитым адмиралом за всю историю. Раз он справился, значит, и я смогу.

— Как знаешь!.. — только и сказал на это его спутник, отрезая огромный кусок мяса, который затем обмакнул в коричневый соус с резким пикантным запахом. — Если я могу что-нибудь для тебя сделать, ты только скажи.

— Можешь, — поспешно проговорил тот. — Не клади это в рот, пока я не выберусь отсюда на свежий воздух.

Он пулей вылетел из зала, а Король Неба, явно обеспокоенный, погрузился в раздумья. Уж кому-кому, а ему было прекрасно известно, что предстоящий перелет готовит им немало неприятных сюрпризов, когда необходимо быть уверенным в физической и моральной выносливости спутника.

Он невольно улыбнулся, вспомнив, как Джон МакКрэкен справлялся с трудностями во время их незабываемой эскапады в далекие горы Гвианского щита и с какой невозмутимостью этот необычный, действительно выдающийся человек смотрел в лицо опасности, даже когда видавший виды «Бристоль-Пипер» влетел в самую середину темной грозовой тучи.

Сильная личность этот шотландец!

Чрезвычайно мужественный человек: даже когда сообщил, что врачи дают ему от силы год, произнес это, не меняя выражения лица и без тени печали в голосе.

Джимми Эйнджел, повстречавший немало отважных людей, как на войне, так и в мирной жизни, был вынужден признать, что Джон МакКрэкен был в этом списке одним из первых.

Что, впрочем, не означало, что летчик хотя бы на мгновение усомнился в мужестве Дика Карри: тот, на его памяти, не раз заглядывал в лицо смерти, сидя за рулем гоночной машины, однако, представляя себе, какие горькие мысли одолевают сейчас его товарища, решил остаться в Сан-Антонио еще на день, чтобы дать тому время все взвесить и, возможно, принять мудрое решение вернуться в Колорадо.

— Ни в коем случае! — тут же отреагировал его друг. — Я уже много лет назад понял, что самое лучшее, что ты можешь сделать, потерпев аварию, это залезть в другую машину и продолжить гонку, потому что, если этого не сделать, рискуешь больше никогда не участвовать в гонках. Мы вылетим на рассвете!

И рано утром они взлетели, взяв курс на Мехико с промежуточными посадками в Тампико и Матаморосе, и приземлились в ацтекской столице незадолго до того, как солнце начало скрываться за горизонтом.

Когда они оба стягивали с себя тяжелые комбинезоны, пассажир заметил с бодрой улыбкой:

— Вот здесь я, пожалуй, задержался бы на пару дней. Не потому, что этот драндулет внушает мне страх — я знаю, что еще немного, и я освоюсь, — а потому, что было бы непростительно не взглянуть на город, о котором я столько слышал. Умираю — хочу послушать настоящих марьячи.[47]

Они послушали настоящих марьячи, объехали город, побывали на развалинах здания доиспанской эпохи и даже подружились с парой милых сестричек, на которых, по-видимому, произвело огромное впечатление знакомство (обернувшееся непродолжительными и страшно увлекательными отношениями) с двумя чокнутыми парнями, способными облететь полсвета на грохочущем драндулете из дерева и проволоки.

— Надо быть настоящим мужиком, чтобы влезть в эту штуку, — заявила та, что помоложе. — Это страшно круто, а нам всегда нравились крутые парни.

— Спасибо!..

— Всегда пожалуйста. Только скажите мне… Что вы забыли в венесуэльской сельве, про которую говорят, что она находится там, где Христос потерял Свое пончо?

— Кокосы.

— Кокосы?… — удивилась девушка. — И вы думаете, я поверю, будто вы отправились в такую даль за кокосами, тогда как здесь у нас, на побережье, кокосы, стоит только зазеваться, расплющат тебе голову?

— Но это особенные, ну, просто очень особенные кокосы.

— А что в них такого особенного?

— Алмазы.

— Алмазы?

— Именно.

— Обалдеть! Кокосы с алмазами! Ни за что не поверю.

Поверила она или нет, только прямым следствием знакомства с впечатлительными сестрами было то, что они выбились из графика: приехали на аэродром, когда уже рассветало.

А тут еще досадные бюрократические проволочки: заспанный чиновник все тянул — не подписывал никаких документов, разрешающих полет, просто потому, что был обязан разводить канитель. В результате не было никакой возможности взлететь раньше, чем когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом.

Они должны были заправиться в Оахаке и Тапачуле и во что бы то ни стало покинуть мексиканское небо в тот же день. Хотя их и заверили, что аэропорт Манагуа располагает приличным аварийным освещением, лицо Короля Неба выражало озабоченность, когда «Джипси Моз» полетел над Тихим океаном, не слишком отдаляясь от берегов Центральной Америки.

А дело было в том, что дул встречный ветер.

Настойчивый влажный ветер с юго-востока, не слишком сильный, но при этом достаточный, чтобы тормозить продвижение, вынуждая летчика прибавлять обороты, что влечет за собой увеличение расхода горючего.

Но даже в этих условиях пилот не проронил ни слова.

Его пассажира и в нормальных-то условиях одолевали страхи; не дай бог, бедняга догадается, что у него на душе скребут кошки, оттого что приходится лететь против ветра, когда ночь стремительно приближается, да еще и в аэропорт, в котором он не приземлялся уже несколько лет.

Вот почему Джимми Эйнджел решил как можно дальше отогнать от себя черные мысли, прибегнув к старому трюку, который обычно срабатывал.

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане,

Ну а в море — на военном корабле.

Если б Аделита стала мне женою,

Дала согласие она моею стать,

Подарил бы я ей шелковые трусики

И сам бы снял их, уложив ее в кровать…

Спустя несколько секунд он почувствовал, как его настойчиво хлопают по плечу.

— Что это ты делаешь? — спросил бледный Дик Карри.

— Как видишь!.. Пою!

— А почему бы тебе не приземлиться и не сплясать? Это мне совсем не нравится. Уже темнеет.

— Самолеты часто летают по ночам, — соврал Джимми Эйнджел.

— Наверное, чтобы не видеть, куда упадут. Сколько еще осталось?

— Немного.

— А сколько это — «немного»?

— Немного это всегда одинаково… немного.

А что еще он мог ему сказать? Берег уже превратился в небольшое серое пятно, и если им повезет и бухта, которую они оставили позади, действительно залив Фонсека, у них еще хватит топлива, чтобы дотянуть до Манагуа и продержаться в воздухе до тех пор, пока на аэродроме не услышат гул мотора и не зажгут аварийное освещение.

Ветер усиливался.

А теперь он еще и толкал перед собой, словно послушное стадо овец, густые облака, которые, наверно, были согнаны, когда удушливый полуденный зной заставил их образоваться над огромным водным пространством озера Никарагуа.

— Вот гадость! — не выдержал Эйнджел.

— Что ты сказал?

— Я сказал «гадость»!

— Что, запах уже добрался и до тебя?

— Брось, Дик! — запротестовал его друг. — Сейчас не до шуток.

— А я и не шучу. Как там обстановка?

— Сложная, — сухо ответил он. — Зачем мне тебя обманывать? Дело дрянь, но мы прорвемся.

Прошло несколько минут.

Казалось, «Цыганский мотылек» был не в состоянии продвинуться вперед хотя бы на метр, а его замечательные крылья из пригнанных друг к другу тонких дубовых пластин скрипели, словно на них давил гигантский пресс.

Дождь не давал возможности что-либо рассмотреть.

Это была плотная стена дождя, от которого исходил запах мокрой земли и растительности, свойственный только тропическим ливням, когда ветер дует с суши, потому что на самом деле пахнет вовсе не дождь, а ветер, приносящий его в своих объятиях.

Джимми Эйнджел наклонился и поискал фонарь, который хранил под сиденьем. Луч света выхватил из темноты стрелку, указывавшую на то, что в топливном баке практически пусто.

— Проклятие!

Они могли продержаться еще десять минут, от силы четверть часа.

Пилот повернул налево, стремясь приблизиться к берегу, пусть даже рискуя удлинить маршрут, и вскоре разглядел робкий мигающий огонек, но не мог понять, то ли это был дом, то ли корабль.

Он еще раз сверился с компасом и решил вновь положиться на шестое чувство.

Курс юго-юго-восток, а там уж как Богу будет угодно.

Новый огонек на горизонте позволил Джимми Эйнджелу уточнить курс и выровнять аппарат.

Потом еще один.

Затем целая деревушка.

Они летели уже над сушей.

Мотор чихнул.

Черт, черт, черт!

Наконец впереди, словно по волшебству, среди дождя и ветра возник город.

Манагуа! Господи! Только бы это был Манагуа!

Это мог оказаться и Леон, однако, насколько он помнил, аэропорта в Леоне не было, а сам город находился в семидесяти километрах от столицы.

Господи, Господи! Пусть это будет Манагуа!

Король Неба на несколько мгновений закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

Манагуа расположен в южной части одноименного озера, в глубине своего рода бухты, над которой возвышается широкий полуостров.

Он спустился ниже, насколько было возможно, рискуя разбиться, и вид спокойных вод, в которых отражались огни города, вызвал у него вздох облегчения.

Его ангел-хранитель вывел его прямо в нужное место — к Манагуа.

Если память ему не изменяет, аэропорт располагается восточнее города, примыкая к озеру, однако, сколько пилот ни напрягал зрение, не мог разглядеть ни одного огня в его окрестностях.

Он стал кружить над районом.

Один круг, второй, третий!

Кто-то ведь должен там дежурить.

Кто-то должен был услышать рокот двигателя и смекнуть, что они в опасности.

Кто-то… Но кто?

Двигатель опять чихнул.

Еще круг.

Неожиданно внизу, прямо на берегу озера, задвигались огненные шары.

Его услышали!

Кто-то все-таки пришел на помощь, однако вскоре летчик понял: либо память ему изменяет, либо огни расположены неверно.

Только время-то уже истекло.

Горючее на исходе, некогда без толку ломать голову.

— Держись крепче! — крикнул он и устремился к невидимой посадочной полосе.

Он пролетел над озером, почти над самой водой, и коснулся колесами земли в трех метрах правее единственного ряда огней.

Некоторые огненные шары уже начали гаснуть по вине ветра и дождя.

Разглядеть ничего не удавалось.

Он выключил двигатель и препоручил себя Богу.

Удар оказался сильным.

Слишком сильным!

Они бесконтрольно катились какое-то время, как казалось — целую вечность, подпрыгнули, снова ухнули вниз, опять покатились, под конец шасси не выдержало — и они капотировали.

Винт сломался, словно зубочистка.

Наступила тишина.

Ее нарушала лишь дробь дождя по крыльям «Джипси Моза».

Джимми Эйнджел чувствовал боль в груди.

И еще боль в ногах.

У него ныла душа, оттого что он разрушил все, что у него было.

Кое-как оправившись от удара, он с тревогой спросил:

— Дик! Ты жив? Скажи что-нибудь!

— Да жив я, жив! — отозвался хриплый голос. — Что ты хочешь от меня услышать? Это было еще то развлечение!

Им отвели ангар, который пришлось делить, как только начало темнеть, с двумя дюжинами коров.

И они должны были еще сказать спасибо.

В итоге оказалось, что в ангаре не было света — это если вдруг им вздумалось бы работать ночью.

Снаружи шел дождь.

Он продолжал лить, словно небо скорбело о постигшей их тяжелой утрате.

— Мы сможем его починить? — первым делом поинтересовался Дик Карри, когда его взору предстало то, что осталось от машины, в которую он вложил все свои сбережения.

— Винт никуда не годится. И придется доставать новое шасси. Но как мне кажется, двигатель вроде бы не пострадал.

— Ты уверен?

— Буду уверен, как только мы его разберем.

Они тут же засучили рукава, хотя у обоих ломило все тело и малейшее усилие вызывало боль, но когда осмотрели — с превеликой осторожностью — каждую деталь, то обменялись удовлетворенными взглядами.

— Если раздобыть токарный станок и вооружиться терпением, эта штука вновь заработает, — уверенно подытожил Дик Карри.

Начальник аэродрома, человек участливый, влюбленный во все, что способно летать, пришел им на помощь, подсказав:

— Тут у нас меньше года назад один «Боинг-40», который перевозил почту, утонул в озере, как раз напротив вон тех деревьев. Может, шасси вам подойдет.

— А как мы его достанем?

— У меня есть приятель, он рыбак. Если ему удастся подцепить его якорем, коровы, наверно, сумеют вытащить его на берег. Поговорите с владельцем.

Шасси обошлось им в пятьдесят долларов. Целое состояние для тех, кому приходилось экономить каждое сентаво, однако надо было либо соглашаться, либо сидеть здесь — и спать вместе с коровами — в ожидании, когда из Панамы или Мехико прибудет новое шасси, которое, как пить дать, окажется намного дороже и тоже будет снято с какого-нибудь самолета.

Пропеллер нужно было делать самим.

К счастью, в Никарагуа не было недостатка в первоклассной древесине, а в одной деревне друзья нашли скульптора, способного выточить муху из кусочка корня каштана.

Только вот работал он медленно. Медленно и кропотливо, возможно, потому, что проникся важностью поручения в первое же мгновение, когда из-за неправильно сбалансированного пропеллера двое сумасшедших гринго грохнулись вниз — уже после того, как им удалось подняться выше чем на сто метров.

Однажды утром — в одно отвратительное, дождливое, душное и тоскливое утро, — когда они сидели в грязном стойле и терпеливо ждали, когда прибудет новый винт, грозивший не прибыть никогда, у дверей затормозил автомобиль, а из него вышла Вирджиния Эйнджел, похудевшая еще больше.

Она молча оглядела самолет, а затем повернулась к паре нахохлившихся приятелей, вид которых говорил сам за себя.

— Так вот, значит, докуда вы добрались, — сказала она. — Никогда не пойму, как это тебе удается уберечься — мозги до сих пор не размазались лобовому стеклу. — Она пару раз откашлялась. — Если, конечно, они у тебя есть.

— Как ты здесь оказалась?

— Прочитала в газетах, что какой-то «Де Хэвиленд» разбился в Никарагуа, и поняла, что это просто некому быть, кроме вас. Связалась с посольством в Никарагуа, и они мне это подтвердили. — Подойдя ближе, она пнула мужа ногой в зад. — По крайней мере, мог бы удосужиться сообщить мне о случившемся.

— Зачем? Ведь два месяца еще не прошло.

— Два месяца еще нет! — неохотно согласилась она. — Однако прошло уже три недели, а вы сидите здесь, не одолев даже половины пути в один конец. Болваны!

— Полегче! — воскликнул Дик Карри.

— А ты заткнись! Погляди, что осталось от твоей бензоколонки, а ведь мог бы до старости жить себе припеваючи!

— Еще не все потеряно. Как только получим пропеллер…

— Пропеллер? Да что тебе вообще известно о пропеллерах? Я знаю в тысячу раз больше, потому что вот этот безмозглый тип научил меня этому даже раньше, чем научил трахаться. Пропеллер — душа биплана, и если ты его поменяешь, он уже никогда не будет прежним.

— Вирджиния, пожалуйста!.. — вмешался Король Неба. — Оставь нас в покое! Нам и без того хватает проблем…

Женщина окинула его долгим взглядом — по-видимому, поняла, что он прав, — и села на стол, на котором были разложены карты:

— И то правда. От вас воняет дохлятиной, и, судя по всему, вы питаетесь одним коровьим молоком. Ладно! Поищем отель, вы хорошенько вымоетесь, купим вам новую одежду и поедим нормальной пищи.

— Это же стоит кучу денег.

— Деньги я привезла, — хмуро сказала она. — Я продала машину.

— Продала свою машину? — удивился ее муж.

— Я продала нашу машину, — поправила его Вирджиния Эйнджел. — Мы еще не разведены, поэтому не годится бросать тебя в таком положении. — Тут она предупредительно подняла палец: — Однако это вовсе не значит, что я изменила решение.

Летчик хотел что-то сказать, но передумал. Он немного помедлил и наконец, уже поднимаясь, чтобы направиться к выходу, с явным любопытством спросил:

— Скажи-ка… неужели со мной так трудно жить?

— Дело не в тебе, — не задумываясь, уверенно ответила она. — А в твоей проклятой профессии. Если бы Богу было угодно, чтобы ты летал, Он наделил бы тебя крыльями, но ты упрямо поступаешь Ему наперекор.

Они помылись, купили одежду, которая не пахла навозом, поели нормальной пищи, а спустя три дня получили бесценный подарок — пропеллер, по виду ничем не отличавшийся от старого.

Джимми Эйнджел в одиночку поднялся в воздух и целый час его испытывал. Вернувшись на землю, он, вопреки своему обычаю, не стал ничего скрывать:

— В целом, равновесие несколько нарушено, потому что шасси ощутимо тяжелее старого, возникает дрожь, но, в общем, все работает.

— И сколько времени будет работать? — поинтересовалась жена.

— Это одному Богу известно.

— Но ты все равно будешь пытаться?

— Конечно!

— Ну и катись ко всем чертям!

Она развернулась и удалилась в сторону города, и, когда вечером мужчины вернулись в отель, они обнаружили, что она уехала, оплатив счет.

На следующий день они взлетели, взяв курс на Панаму, а оттуда продолжили путь, двигаясь все время вдоль берега, до Картахены-де-Индиас, уже в Колумбии.

Далее полет проходил через Санта-Марту, Риоачу и Маракайбо — что составляло немалый крюк, — так как Король Неба избегал горных вершин, понимая, что его аппарат находится не в блестящем состоянии.

Вибрация, вызванная тем, что винт был не совсем таким, как нужно, вызывала опасения, что со временем ось перекосится, поэтому летчик избегал перегрузок, стараясь, чтобы перелеты были короткими и на небольшой высоте.

Да и к пассажиру, глядишь, постепенно вернется уверенность в себе.

Головокружение у Дика Карри не прошло, отвращение к полетам — тоже, но, по крайней мере, ему удавалось контролировать спазмы и он уже редко когда извергал из себя содержимое желудка с подветренного борта.

Когда с начала путешествия прошел месяц и один день, они наконец совершили посадку в Пуэрто-Карреньо.

К несчастью, Эвиласио Моралес Рыжий был переведен в Летисию, на берега Амазонки, а негр Сиро Сифуэнтес лишился ноги из-за укуса гремучей змеи и поэтому вышел в отставку и жил в своем родном Баркисимето.

Впрочем — хотя Хуан Висенте Гомес по-прежнему был абсолютным хозяином страны, — новый начальник пограничного пункта Пуэрто-Паэс без всяких разговоров выдал им разрешение, чтобы они вновь могли пересечь венесуэльское воздушное пространство.

Тем не менее Джимми Эйнджел проявил осторожность при выборе маршрута, хорошо помня суровое испытание, каким обернулся для него полет над гвианским массивом.

Он прекрасно понимал, что хрупкий «Де Хэвиленд», хоть и был более современным самолетом, не в состоянии выдержать резкие перепады давления, воздушные ямы и меняющиеся ветры, с которыми он имел дело во время полета с шотландцем.

Поэтому он предпочел двигаться окольным путем, пролететь над Ориноко — вдоль всего ее течения — и совершить посадку в Сьюдад-Боливаре, который находился примерно в трехстах километрах от того места, где, по словам МакКрэкена, должна стоять Священная гора.

Гора, сердце которой было из золота и алмазов.

— И у тебя никогда не возникало сомнений? — поинтересовался Дик Карри, когда вечером того же дня они завершили ужин в закусочной, которая располагалась на высоком берегу широкой красивой реки. — Тебе ни разу не пришло в голову, что он тебя обманывает?

— Ни на секунду.

— Рад это слышать, потому что меня беспрерывно терзают сомнения, — признался Дик. — Представляешь, в какое дурацкое положение мы попадем, если все окажется грандиозным розыгрышем?

Король Неба несколько раз отрицательно покачал головой, приступая к деликатной операции: набиванию трубки, с которой он никогда не расставался.

— Во-первых, — начал он, — я полностью доверяю старику. Во-вторых, ты забываешь, что я там тоже побывал и собственными глазами видел это место. — Он постучал концом трубки по значку вымышленной Эскадрильи Золотой Цапли, блестевшему у него на груди. — И в-третьих, вот эта штука именно оттуда, и мне известно — так же, как и то, что меня зовут Джимми Эйнджел, — что там, откуда она взялась, оставалось еще много золота и алмазов.

— Да услышит тебя Бог!

— Бог меня слышит и знает, что я говорю правду. Другое дело, сумеем ли мы отыскать месторождение, но это уже зависит только от нас.

Они замолчали, и, когда взошла огромная луна, освещая реку, автогонщик несколько мгновений смотрел на небо, а потом сказал:

— А знаешь что? Хотя там, наверху, мне приходится туго, хотя я — чего уж там — обделался, когда мы попали в аварию, и хотя я, как утверждает твоя жена, «променял родного отца на осла», я счастлив, что добрался до этих мест.

— Счастлив или горд?

— И то и другое, поскольку я сомневаюсь, что человек может быть по-настоящему счастливым, если он не гордится тем, что делает, — просто ответил Дик. — В глубине души я сознаю, что мне хватило смелости сжечь все корабли не ради золота, а ради того, чтобы вновь стать тем человеком, которым я когда-то был и который, казалось, умер, когда я спрятался за стойкой бара. — Он улыбнулся, хотя его собеседник наверняка не мог его видеть. — Не знаю, заметил ли ты… — добавил он, — но с тех пор, как мы вылетели из Спрингфилда, я не выпил и рюмки.

— Вероятно, потому, что одна кружка пива — это, считай, пол-литра бензина, — рассмеялся его спутник. — А если ты выдуешь пол-литра бензина, я прогоню тебе пинками.

— Мне нравится эта жизнь!

— Так ведь это и есть жизнь, — ответил ему Король Неба. — Все прочее — лишь прозябание.

— В таком случае среди всех, кого я знаю, ты как раз тот человек, который живет в полную силу.

— Согласиться было бы нескромно, — сказал его товарищ. — Но что правда, то правда: так уж получилось, что я появился на свет в то волшебное время, когда человек обнаружил, что, хотя Бог не наделил его крыльями, он способен летать. Возможность первым принять участие в этом невероятном приключении, способствовать тому, чтобы сказка стала былью, и вдобавок остаться в живых, чтобы обо всем этом рассказать, — о таком подарке можно только мечтать. Если это и значит «жить в полную силу», мне остается лишь возблагодарить за это судьбу.

— А вдруг ты еще и найдешь залежь?

— Это был бы замечательный финал, тебе не кажется? — Эйнджел наставил на него указательный палец: — Но запомни: мы не собираемся открывать месторождение, залежь или называй, как хочешь. Эта честь принадлежит другим людям. Мы лишь воспользуемся их великодушием. И еще не забывай о том, что у нас есть обязательство отдать десять процентов добычи на благотворительность.

— Какого рода благотворительность?

— Я пока об этом не думал, но не сомневайся: где-нибудь да кому-нибудь помощь обязательно потребуется.

Они долго молчали, и наконец Дик Карри весело сказал:

— До меня только что дошло: ведь меня-то никто не ждет и не собирается со мной разводиться — чего ради мне возвращаться через месяц? Мне здесь нравится, и, когда все закончится, я тут какое-то время поживу и вернусь на роскошном корабле, со всеми удобствами, и мне не придется корячиться в этом долбаном кресле.

— Не бойся! — ответил ему приятель. — «Цыганский клещ» в таком состоянии, что вряд ли перенесет обратную дорогу. Он окончит свое существование в Венесуэле, надо только, чтобы он дотянул до горы.

— Что, по-твоему, он настолько плох? — всполошился Дик Карри.

— А что ты хочешь от меня услышать? Терпеть не могу признавать правоту Вирджинии, но в данном случае она права: этот аппарат вряд ли способен выдержать перегрузки, которым мы собираемся его подвергнуть.

Достаточно было взглянуть на самолет при дневном свете, чтобы согласиться с пилотом: недостатки не надо было выискивать — они сами бросались в глаза.

С чужим шасси «Де Хэвиленд» сразу утратил изящество. Теперь он походил на корявого карлика, который стоит на гигантских ногах, обутых в огромные ботинки.

Для равновесия пришлось поместить внутрь хвоста старую наковальню. Казалось невероятным, что кто-то — пусть даже такой ас, как Король Неба, — мог заставить этот аппарат подняться в воздух: это был уже не самолет, а сплошное недоразумение.

На душе скребли кошки при виде того, как он тужится, чтобы оторваться от земли, особенно у Дика Карри, который сидел в злосчастном пассажирском кресле и широко раскрытыми от страха глазами следил за происходящим: взлетная дорожка грозила вот-вот оборваться, деревья мчались навстречу с головокружительной скоростью, а самодельный пропеллер тщетно пытался ввинтиться в воздух.

Тем не менее ему всегда удавалось подняться в воздух.

Это было чудо!

Невероятным чудом была возможность увидеть сверху великолепную Ориноко и следовать за ней вниз по течению почти полчаса, пока не открылась взору бурная Карони, которая текла с юга; на ее левом берегу и должна была находиться Священная гора шотландца МакКрэкена.

Бурные потоки ревели под крылом «Джипси Моза», пока он летел вдоль самой опасной реки планеты, на берегах которой брали начало бескрайние равнины Великой Саванны с разбросанными по всей территории массивами дремучей и пугающей сельвы.

Где-то спустя час полета справа возник спокойный приток — Парагуа, которая текла с юго-запада, и вскоре на горизонте замаячили первые тепуи, один из которых, пока неизвестно какой именно, скрывал сокровища.

Было жаркое утро, и Джимми Эйнджел, уверенный в том, что измотанному самолету необходим отдых, иначе мотор мог перегреться, разглядел внизу просторную площадку, в глубине которой стояла грубая хижина, и решил посадить самолет, остановившись напротив входа.

Оттуда выскочили трое тощих оборванцев и уставились на них разинув рты.

— Добрый день! — поздоровался с ними Джимми Эйнджел.

— Добрый день! — отозвался певучий голос. Это был кривой мулат разбойничьего вида. — Что продаете?

— Продаем? — удивился американец, спрыгивая на землю и пожимая руку каждому из троих незнакомцев. — Мы ничем не торгуем. А что вы надеялись купить?

— Не знаю. Жратву, ром, оружие… Особенно за ром мы бы хорошо заплатили.

— Сожалею! — ответил летчик. — У нас на борту нет рома, но обещаю, что в другой раз мы вам его привезем.

— Если вы ничем не торгуете, тогда какого черта вы забыли в наших краях, мусью?[48]

— Мы ведем топографическую съемку.

— Что ведете? — подал голос другой незнакомец.

— Топографическую съемку. Карты.

— Карты? — повторил тот, словно столь нелепая идея не укладывалась у него в голове. — И кому же это понадобилась карта этой дыры?

— Судя по всему, будут прокладывать дорогу до границы с Бразилией, — не моргнув глазом соврал Король Неба.

— Дорогу до границы с Бразилией? — переспросил собеседник: казалось, он забавляется, словно дурачок, повторяя все, что ему говорят. — И кто же этот полоумный, которому пришла в голову такая идиотская затея? Вся эта территория, туда дальше, кишит дикарями, которые разрежут на кусочки всякого, кто попытается проложить дорогу или рискнет по ней передвигаться.

— Ну, что я могу вам сказать, дружище? Нам заплатили — вот мы этим делом и занимаемся. Это мой товарищ, топограф. Он рисует карты. Я лишь управляю самолетом.

— Черт возьми, приятель! — воскликнул мулат, который первым вступил в разговор. — А я-то еще жаловался, что жизнь старателя тяжела, а тут ведь надо влезть в эту кастрюлю и подняться в воздух… Уписаться можно! Вы ели? — Американцы отрицательно покачали головами, и он махнул рукой внутрь хижины: — У нас осталось немного риса с ревуном.

— Что это еще такое?

— Обезьяна. Это вкусно. Мы подстрелили ее сегодня утром.

Мясо оказалось жестким и жилистым, однако придавало приятный вкус рису и делало его сытнее. Недаром же говорят, что голод не тетка, и прилетевшие уплетали угощение за обе щеки, а Джимми Эйнджел, который, в отличие от товарища, говорил по-испански, продолжал сочинять истории про тяжелую работу топографа.

От него не укрылось то обстоятельство, что у представителей принимающей стороны висят на поясе тяжелые пистолеты и наточенные тесаки. Дураку было понятно, что здесь, в «зоне свободного пользования», то есть где закон никому не писан и где себя вольготно чувствовали авантюристы и уголовники, незачем доводить до сведения незнакомцев, что они занимаются поисками сказочного месторождения шотландца.

Для тех несчастных, которые гнули спину, промывая песок под палящим солнцем в мутных водах местных речушек, в туманной надежде найти крупицу самородного золота или алмаз размером с чечевицу, одно упоминание Аукаймы или Матери всех рек наверняка послужило бы слишком опасным призывом.

Двое гринго, рисующих дурацкие карты, у которых, судя по всему, нечего было взять, не считая одежды да летающей кастрюли, которую черта с два при ведешь в действие, не вызывала у них никакого вожделения.

А вот пара мусью, владевших самым строго хранимым секретом в гвианской истории, действительно могла разбудить худшие инстинкты в людях, которые и без того смахивали на бандитов с большой дороги.

Джимми Эйнджел прекрасно понимал, что спустя почти пятьсот лет с момента открытия американского континента и несмотря на то что на нем уже существовали такие города, как Нью-Йорк, Буэнос-Айрес или Сан-Франциско, его бескрайние просторы продолжали оставаться вотчиной дикарей и бандитов, поэтому вернее всего было на всякий случай держать язык за зубами.

Что же касается Дика Карри, то он не понимал ни слова из разговора, но было заметно, что он радуется всему, как малое дитя. Он уплетал рис с мясом обезьяны из грязной латунной тарелки; наслаждался обществом грубых парней с пистолетами и наточенными тесаками на поясе; любовался бескрайними пейзажами Великой Саванны, ее бурными реками и далекими тепуями — словом, упивался всем, что представляло Свободу с большой буквы после многолетнего заключения в придорожном баре в окрестностях унылого города Колорадо.

Четыре столба и навес из пальмовых листьев, две саманные стены, воздвигнутые с юго-восточной стороны — именно оттуда обычно дули ветры, а значит, приходили и дожди; белые облака, которые наперегонки носились по ярко-голубому небу; длинноносые цапли-солдаты, вооруженные бесконечным терпением, восседавшие на хрупких ветвях высоких деревьев, названия которых он никогда не узнает; черные грифы; пальмы мориче, мерно покачивавшие раскидистыми плюмажами…

«Красиво! — снова и снова повторял он про себя. — Такой красоты я в жизни не видел. Не понимаю, как я мог без этого жить!»

Время от времени Король Неба поворачивался, чтобы взглянуть на товарища, и вскоре понял, что с тем происходит.

Глаза его друга горели воодушевлением, лицо было умиротворенным, а губы уже не кривились в вечной — и такой знакомой — гримасе отвращения или тоски.

Вечером, уже вдали от хижины, поскольку Джимми Эйнджел счел неблагоразумным проводить ночь в компании «искателей», смахивавших на беглых каторжников, способных перерезать горло ради нескольких долларов, летчик сел на ствол упавшего дерева около костра и, поколебавшись какое-то время, сказал:

— Ты давай это кончай! Не очень-то поддавайся очарованию здешних красот. Эта земля — как дерзкие и роскошные женщины, которым удается тебя околдовать и в итоге превратить в своего раба. В какой-то момент ты уже не сможешь, как ни пытайся, освободиться от их чар.

— А что в этом плохого?

— Это беда. Никогда не следует становиться ничьим рабом.

— И это говоришь ты, который превратился в раба воздуха? — с иронией спросил Дик Карри. — Ради возможности летать ты оставил свою мать, теперь вот свою жену, ты покинешь даже своих детей, если они у тебя появятся. Для тебя час, проведенный за штурвалом воздушного драндулета, который угрожает рухнуть вниз, в тысячу раз важнее, чем хороший секс. Как ты можешь в таком случае давать советы?

— Вот как раз именно поэтому… — ответил ему друг. — Кому же еще, как не закоренелому грешнику, толковать о грехе? Я действительно раб воздуха, и мне лучше, чем кому-либо другому, известно, какие огорчения это приносит тем, кто меня любит. Вирджиния переживает всякий раз, когда я поднимаюсь в небо, боясь, что он может оказаться последним, и мне не хотелось бы испытывать чувство вины за то, что я познакомил тебя с миром, в котором ты рискуешь увязнуть.

— У меня нет никого вроде Вирджинии, — напомнил ему собеседник. — Меня никто нигде не ждет, поэтому, если окажется, что ты прав и здешние места покорят мое сердце, у меня хотя бы будет любовь. И ты увидишь, что это будет самая большая и чистая любовь, которая может существовать.

— Она тебя съест с потрохами.

— А тебя — нет?

— Наверное, да. Думаю, она и меня в конце концов проглотит.

Годы спустя Джимми Эйнджел будет вспоминать этот разговор, который они вели в объятой сном Великой Саванне, как ясное и грустное предчувствие того, что в итоге все-таки случится.

Он никогда не считал себя особенно наблюдательным, но почему-то, едва увидев, как Дик Карри реагирует на все с первого мгновения, как только ступил на землю дикого Гвианского щита, он понял, что его товарища сразила любовь с первого взгляда, не поддающаяся объяснению.

Дик Карри родился в рабочем районе Детройта, вырос среди смазочных масел, двигателей и запаха бензина, любил пиво, бейсбол, скачки и женщин — и вдруг, приближаясь к тридцати пяти годам, открыл, что на самом деле его душа жаждала свежего воздуха, запаха влажной земли, ночной тишины и бескрайних просторов.

И сейчас Джимми Эйнджел не знал, радоваться ли ему за товарища или огорчаться.

У него еще будет время — и немало — пожалеть о том, что он способствовал зарождению этой безудержной страсти.

А сейчас он лишь смотрел, как его товарищ, растянувшись на земле, изучает небо, усыпанное звездами. Он не нашелся что ответить, когда тот сказал:

— Как-то раз в одном журнале я прочитал, что полинезийцы способны распознать любую звезду. Они знают, в каком месте небосвода она рождается и умирает каждый день года, именно поэтому они и были такими замечательными мореплавателями. Его друг молчал, и Дик Карри поинтересовался:

— А ты знаешь столько о звездах?

— Я тысячу ночей провел под открытым небом и кое-чему научился, но, конечно, знаю не столько, сколько полинезийцы, — признался летчик.

— Разве тебе не стоило бы это знать? — не унимался Дик Карри. — Тогда бы ты никогда не заблудился там, наверху.

— Я старомоден и терпеть не могу летать по ночам. Вечно зависишь от тех, кто неправильно расположит огни, как это случилось в Манагуа. Впрочем, авиация быстро развивается, и с каждым днем все больше городов располагает аэропортами с освещением, поэтому мне, вероятно, не помешал бы ускоренный курс астрономии.

— Какая из них Полярная звезда?

— Вон та… Видишь Большую Медведицу? Направь взгляд выше и немного правее — и увидишь.

— Она всегда обозначает север?

— Всегда.

— Этого мне достаточно.

— Ну что за ребячество! — охладил его Король Неба. — Ты только что попал в совершенно новый для тебя мир, совсем себе не представляешь, где ты оказался и что тебя окружает, а заявляешь, что тебе достаточно знать одну звезду. Не мели чепухи!

— Это же ориентир, — как ни в чем не бывало ответил Дик Карри. — И хочешь — верь, хочешь — нет, только ориентир — это самое большое, чем я владел до сих пор. — Он помолчал, глядя вверх, и после недолгого размышления продолжил: — Может, я ошибаюсь, но — не знаю почему — с тех пор, как я сюда приехал, меня не оставляет любопытное ощущение, что я впервые в жизни ясно себе представляю, куда ступаю. Отныне все будет зависеть от меня самого.

— Не забывай о том, что природа здесь очень сурова, — заметил Джимми Эйнджел. — Будь это рай, как ты себе вообразил, тут было бы столько народу, что не продохнуть. А ты сам видишь: вокруг ни души.

— Как раз пустынность и делает это место раем. Природа может быть очень суровой, но я уверен, что она живет по разумным законам. А то, что творится в том мире, откуда мы прилетели, очень часто напоминает дурной сон. — Дик Карри улыбнулся. — И вдобавок там столько народу, что не продохнуть.

— Похоже, ты у меня заделался философом, — весело воскликнул Джимми Эйнджел. — Кто бы мог подумать?

— Человек, который столько лет провел за барной стойкой, наблюдая, как посетители грузятся алкоголем, изливая тебе свои беды, свои страхи и тревоги, хочешь не хочешь, вырабатывает философский взгляд на окружающий мир. И этот мир — говно, можешь мне поверить.

— В этом я с тобой соглашусь.

— Я видел, как товарищи рисковали жизнью на старой машине, лишь бы заработать несколько долларов и напиться. И многие из них в итоге погибали. Почему так устроен мир? Как мы могли перевернуть все с ног на голову?

Разумеется, ответа на этот вопрос не было ни у Короля Неба, ни вообще у кого бы то ни было, поэтому они больше не проронили ни слова, а продолжали лежать и смотреть на небо, усыпанное мириадами звезд, и вскоре заснули — один счастливым, воображая, будто наконец нашел свой истинный путь, а другой — встревоженным, доподлинно зная, что дорога, казавшаяся другу такой расчудесной, на самом деле была усеяна ловушками.

Небо заволокли тучи.

И зарядили дожди. Тучи и дождь зачастую выражали самую сущность гвианского плоскогорья, его душу: большую часть времени оно питалось водой из нависших над ним туч, чтобы затем исторгнуть из себя душные испарения, которые поспешно возносились в небо, только-только вернувшее себе лазурную чистоту.

Невольно напрашивалось сравнение с систолой и диастолой гигантского сердца, которое никогда не останавливается передохнуть.

Пейзаж унылый и пейзаж сияющий.

Вода падает с неба, а водяной пар поднимается вверх с заболоченной земли.

Спокойные реки, которые вдруг обнаруживают бешеный нрав.

Тепуи, чьи плоские вершины порой не больше двух футбольных полей, но получают такое огромное количество воды на один квадратный метр, что способны собирать потоки.

Тихие озера.

Редкие рыбы.

Свирепые пираньи.

Любопытные водяные псы,[49] наблюдающие за тем, что происходит вокруг, наполовину высунув морды из воды.

Белые цапли.

Красные ибисы.

Черные утки.

И удушливая жара.

Они поднимались в небо рано утром и летали до тех пор, пока тучи, дождь или дрожание мотора, который с каждой минутой, казалось, все больше и больше выбивался из сил, не вынуждали их совершить посадку.

Потом два, три дня, а то и неделю они не могли взлететь из-за грязи.

Впору было впасть в отчаяние.

Ничего нельзя было поделать.

Джимми Эйнджел и Дик Карри совершили грубую ошибку, прибыв в эти далекие края в середине июня — в такое время, которое, что любопытно, здесь называли «зимой», в самый ее разгар, когда температуры были очень высокими и постоянно лили дожди, что вызывало густое и постоянное испарение.

Но они не могли ждать до сентября.

Их время заканчивалось.

А с ним — и деньги.

Пару раз они наведывались в Сьюдад-Боливар, чтобы заправиться и закупить провизию, однако за месяц не смогли обследовать и десятой части территории, на которой, по словам шотландца, должна была располагаться Священная гора.

Вода, тучи, пар…

И уставший мотор.

Они часами сидели под крылом «Цыганского клеща», на которое обычно набрасывали окончательно заплесневевший брезент, и старались подавить в себе горькое чувство разочарования, которое день ото дня овладевало их душами, с каждым разом все больше сознавая неизбежность поражения.

И, как нарочно, после того, как целый день висели тучи и беспрерывно лил дождь, в полночь небо представало взору идеально чистым, позволяя предельно ясно разглядеть кратеры Луны, находившейся на расстоянии тысяч километров.

— У нас осталась неделя.

— Знаю.

— И что собираешься делать?

— А что я могу? Аппарат еле тянет — ясно, что он не выдержит обратной дороги. Я тут подумал, что мы могли бы оставить его в Сьюдад-Боливаре, вернуться на корабле, а дальше пытаться вновь, захватив с собой ось, пропеллер и шасси.

— Думаешь, стоит? Бедняга разваливается на куски.

— Видел бы ты «Бристоль», на котором я приземлился там, наверху! — воскликнул пилот. — Этот — просто «кадиллак» последней модели против старого «форда». — Джимми Эйнджел с любовью похлопал по колесу, к которому он привалился плечом. — Я знаю, что могу его починить и он полетает еще пару лет, только мне нужны запчасти.

— Но ведь у нас нет денег.

— Подумаешь, новость! — Он кивнул в сторону далеких тепуев, маячивших на юге. — За всю жизнь у меня один-единственный раз появились деньги: это было, когда я приземлился вон там, — однако после аварий и краха биржи они испарились. Тем не менее нефтяные компании все время ищут летчиков для перевозки нитроглицерина, а эта работа хорошо оплачивается. За год я собрал бы нужную сумму.

— А что сказала бы Вирджиния? Ведь она всегда возражала против этой работы. Это слишком опасно.

— Вирджиния?… — удивился его собеседник. — Сразу видно, что ты знаешь ее не так хорошо, как говоришь. Во вторник она подаст на развод, а поскольку погода не изменится, мы так и будем сидеть здесь, увязнув в грязи. — Он глубоко вздохнул. — Я не строю иллюзий: мой брак дал течь, лучше и не скажешь. Боюсь, все кончено.

— Жалеешь об этом?

— Это же неудача, не так ли? А неудачи не нравятся никому. Я женился в уверенности, что мы будем вместе, «пока смерть не разлучит нас», и, видит Бог, я пытался. Однако мне следовало прежде подумать о том, что моя жизнь — это в первую очередь возможность летать и что рано или поздно ей надоест, что муж все время витает в облаках. Какая женщина выдержит это постоянное напряжение: то ли я вернусь к ужину, то ли ей принесут кусок обугленной плоти?

— Вовсе не обязательно, чтобы это случилось. Ты двадцать лет занимаешься своим делом — и до сих пор жив.

— Да, конечно! Залатанный, но живой. Тем не менее Вирджиния не может забыть, что из шести пилотов, входивших в состав нашей акробатической труппы, когда она со мной познакомилась, я единственный, чьи кости еще не лежат в земле. А я ее люблю и поэтому считаю, что несправедливо причинять ей страдания и дальше.

— А ты не думал о том, чтобы завязать с полетами?

— Раньше — да, думал! — воскликнул Король Неба. — Несколько месяцев назад мне пришла в голову мысль о том, что брак важнее моей работы, но сейчас я знаю, что не остановлюсь до тех пор, пока не вернусь на вершину той горы. А значит, так или иначе буду продолжать делать жену несчастной. Я считаю, что она этого не заслуживает.

А дождь все шел.

Он лил и лил, несильно, но без перерыва, монотонно и настойчиво, как обычно бывает в тропиках, где время, казалось, останавливается и всякая деятельность прекращается в ожидании того, что воде наскучит надоедать миру своим заунывным пением.

Однажды утром они обнаружили, что у них появилась компания.

Десятка три обнаженных туземцев, вооруженных луками и острыми стрелами, расселись вокруг самолета. Они глядели на него, не приближаясь, не делали при этом ни одного движения и не произносили ни слова.

Можно было принять их за живые изваяния или часть пейзажа. Они выказали полное равнодушие к присутствию белых людей. Их внимание было полностью приковано к диковинной «птице»: возможно, они не раз замечали, как она кружила в небе над их территорией.

В свою очередь, Джимми Эйнджел и Дик Карри, лежа в гамаках в полуметре от земли, не сводили взгляда с визитеров, не зная, как поступить. Наполовину скрытые завесой дождя, которая стекала с брезента, натянутого от края крыла до хвоста самолета, они затаились в этом крошечном — не повернуться — подобии палатки.

— Что будем делать? — заволновался автогонщик под впечатлением от воинственного вида невозмутимых индейцев.

— А что, по-твоему, мы должны делать? Ничего.

— Почему бы тебе с ними не поговорить?

— И что, по-твоему, я им скажу? Они наверняка не понимают ни слова по-испански, а я не имею представления, из какого они племени. С одинаковой долей вероятности они могут оказаться как мирными пемонами, так и людоедами вайка или таинственными гуаарибами, которые обитают в самой глубине гор.

— Людоеды вайка? — ужаснулся тот. — Каннибалы?

— Откуда я знаю? Сиди тихо, может, им наскучит. Ясно, что их интересует самолет.

— И как скоро им наскучит?

— Не имею представления.

В середине дня индейцы продолжали сидеть на том же месте и практически в той же позе, и Дик Карри не мог скрыть своего беспокойства.

— Но что это с ними такое? — спросил он. — Что их так заинтересовало?

— Самолет… — уверенно ответил друг. — Я сам, когда впервые увидел самолет, рассматривал его четыре часа кряду — притом что я уже видел автомобили и знал, что он представляет собой мотор и кусок металла. — Он поднял руки вверх ладонями наружу, словно это все объясняло. — Представляешь, что он должен значить для людей, которые ничего, кроме деревьев, никогда не видели!

— Может, они думают, что это какое-то божество?

— Кто знает? Это что-то, что летает, и сомневаюсь, что в их мифологии упоминается предмет, способный подниматься выше облаков. Возможно, они считают нас полубогами или рабами большой птицы, но, что бы они о нас ни думали, будет лучше, если они не догадаются, что мы простые смертные.

— Они на нас нападут?

— Да хватит уже, Дик! — не выдержал пилот. — Я знаю о них столько же, сколько и ты, и уверяю тебя, что у меня самого поджилки трясутся, как, наверное, и у тебя! Пока они будут сидеть там, не шелохнувшись, и таращиться, мы останемся живы. А дальше — как Бог даст!

— А если они ждут, когда стемнеет, чтобы нас прикончить?

— А что им мешает сделать это сейчас?

— Не знаю. Может, они предпочитают убивать в темноте…

Наступила ночь, и ничего не произошло.

Мрак казался, как никогда, непроглядным.

Рассвело, а они все еще были здесь.

На том же месте и в той же позе.

Прошел еще один день.

Они не разговаривали, не ели, не пили.

Да живые ли это люди?

Еще одна ночь.

И еще один день.

Три дня и три ночи индейцы сидели как вкопанные, почти не шевелясь, даже не моргали, словно присутствие механического чудовища их заворожило, и все это время обоим путешественникам приходилось точно так же неподвижно лежать в гамаках. Даже свои естественные надобности они были вынуждены справлять под покровом темноты, выкопав в грязи руками что-то вроде отхожего места.

Они не осмеливались развести огонь, а по ночам по очереди дежурили, держа оружие под рукой, хотя и понимали, что в случае нападения их шансы на спасение равны нулю, ведь стоило принять во внимание численное превосходство и вооруженность гостей.

Затем, вечером четвертого дня, туземцы исчезли так же бесшумно, как и появились.

Слава богу!

Кто это были?

Откуда они взялись и почему вели себя столь необъяснимым образом?

Ни Джимми Эйнджел, ни Дик Карри так и не нашли ответа на эти вопросы, потому что никто — ни искатели золота, ни военные, ни миссионеры — не были в состоянии дать разумное объяснение такому поразительному поведению.

В конце концов, важно было то, что их не тронули.

Оба «белых человека» порядком струхнули, замерзли и оцепенели, но остались живы и зверски проголодались.

А между тем запасы провизии подошли к концу.

У них не осталось даже жалкой банки фасоли, заплесневелой галеты или горстки риса, чтобы кинуть в закопченную кастрюлю. В этих пустынных местах было бесполезно и пытаться раздобыть хоть что-то, что можно было бы положить в рот.

— Что будем делать?

Оставалось только либо умереть с голоду, либо попытаться взлететь.

Естественно, они выбрали второе.

Друзья собрали вещи, тщательно изучили консистенцию и глубину грязи, в которой утопали колеса. Объявив, что на всем протяжении импровизированной взлетной полосы почва имеет одинаковые характеристики, Король Неба скрыл горькую правду: что их шанс оторваться от земли равен одному из тысячи.

И все же он позволил мотору медленно разогреться (в других условиях он ни за что бы не стал так транжирить топливо), затем сел в кресло, посоветовал пассажиру хорошенько пристегнуться и помолился, чтобы огромные, несоразмерные колеса смогли вырваться из своего вязкого плена.

Прошло почти три минуты, — двигатель был уже готов взорваться, — прежде чем выбившийся из сил «Де Хэвиленд-Джипси Моз» сдвинулся всего на метр. Однако, преодолев этот самый метр, он потащился дальше по раскисшей равнине, набирая скорость, пропахал сотни и сотни метров, стараясь выбраться из грязи, визжа, стеная и сотрясаясь всем телом, и из последних сил, но все же немного приподнялся над морем жухлого мокрого ковыля.

Навстречу им выбежала небольшая пальмовая рощица, и Король Неба исхитрился ее обойти, вильнув влево и при этом рискуя ткнуться крылом в землю.

Почти тут же он вновь выровнял аппарат и мягко потянул на себя штурвал, умоляя мотор показать все, на что он способен. Однако этот старый кусок металла, тысячу раз чиненый-перечиненый и столько же раз ломавшийся, не реагировал: казалось даже, что он плачет маслом, сознавая свое бессилие.

Машина была смертельно больна.

Груда металла агонизировала.

Еще сопротивлялась, но уже практически испустила дух.

Джимми Эйнджел кончиками пальцев почувствовал, как машину покидает жизнь.

— Мне жаль, — бормотал он, словно обращаясь к живому существу. — Я знаю, что ты стараешься… Мне жаль!

Ему хотелось плакать, потому что потерять самолет было все равно что потерять друга, а сейчас многолетний опыт ему подсказывал, что этот отважный и верный самолет уже погиб.

Пропеллер начал бесконтрольно вибрировать.

В лицо пилоту повалил черный густой дым.

Предсмертный хрип самолета вызвал учащенное сердцебиение у Дика Карри.

Еще пять минут.

Потом десять.

В конце концов ось сломалась, пропеллер соскочил, исчезая в вышине, а бездыханное тело отважного «Де Хэвиленда» продолжало лететь без управления где-то больше километра, а затем рухнуло вниз, окончательно завершив свой земной путь.

Тишина.

Только скорбная дробь дождевых капель.

— Ты жив?

— Жив.

— Ранен?

— Вроде нет. А ты?

— У меня болит нога, но как будто ничего серьезного.

— Я по-прежнему считаю, что летать — это кошмарное дело. С меня хватит!

Они вывалились в грязь и с трудом отползли на несколько метров, чтобы уяснить себе ситуацию.

Какая там «ситуация»!

Это была катастрофа.

Груда обломков, которая даже не дымилась, дождь и бескрайняя равнина.

Однако судить о силе характера человека следует не по его поведению в момент триумфа, а по его способности противостоять неудаче.

А это был уж провал так провал.

Самое настоящее крушение.

Все пошло прахом: и мечты, и сбережения, — все ухнуло в грязь, перемешанную с машинным маслом и бензином.

И ни одного свидетеля столь грандиозной трагедии.

Даже ни одной цапли на пустынной равнине.

Ни одного красного ибиса. Ни одного печального грифа.

Ничего.

Друзья забрали оружие, компас, кое-какие вещи и медленно побрели на север.

Насквозь промокшие, они ковыляли опустив головы.

Любой человек, увидев, как эти двое бредут по гвианской Великой Саванне, непременно испытал бы глубокое сочувствие к людям, которых постигло столь огромное несчастье.

Они выбились из сил, согнулись от горя, а главное, совсем пали духом, сознавая, что до дома тысячи километров и что теперь предстоит начинать все сначала.

Все, что у них осталось, — это несколько мятых банкнот, два револьвера, винтовка и одежда, которая была на них надета.

Все прочее — старый биплан, на который они возлагали все свои надежды, — уже исчезло из вида.

Это была долгая ночь под дождем.

На следующий день, дрожа от холода, лихорадки и голода, они достигли берега реки, где им удалось подстрелить утку.

Они побрели по берегу реки, все время на север, и, пройдя несколько километров мимо рычащих порогов, покрытых пеной, вышли к тихому озеру, где обнаружили на берегу груду камней с воткнутым сверху грубым крестом.

Они подошли ближе.

С трудом можно было разобрать лишь имя: Эл Вильямс.

— Боже мой! — проговорил пораженный Король Неба. — Так это, значит, здесь все начиналось?

— Ты его знал?

— Слышал. Мы с тобой в память о нем должны были заняться благотворительностью.

— Это что, друг МакКрэкена?

— Да. Ясно, что он рассказал мне правду. Должно быть, они упали на этих порогах и разбились о камни. Значит, мы двигаемся в противоположном направлении от того места, где находится Священная гора: это ниже по течению, на юге.

— Мы ее отыщем.

Джимми Эйнджел сел рядом с могилой уэльсца и, подняв голову, посмотрел на своего товарища:

— Стало быть, ты не признаешь поражения.

— Никогда!

— Но ведь ты поклялся, что больше не сядешь в самолет.

— Может, я еще передумаю, а кроме того, можно попробовать и пешком.

— Пешком? — удивился пилот. — На меня не рассчитывай. По словам МакКрэкена, они почти неделю взбирались по каменной стене. Неужели ты думаешь, что мы будем влезать на все тепуи Гвианы…

Дик Карри немного подумал, а потом сел рядом и сказал, пожимая плечами:

— Почему бы и нет? Для начала надо выбраться отсюда, ведь МакКрэкену это удалось. Завтра продолжим путь по берегу реки на север, и я уверен, что рано или поздно мы выйдем к Ориноко.

— Только бы это случилось поскорее! — воскликнул его товарищ. — Нога меня просто изводит.

Они шли четыре дня.

Разбитые, оборванные, голодные и босые, но они все же добрались до окраины Пуэрто-Ордаса, рухнули в настоящие кровати в грязном захудалом пансионе и спали трое суток без просыпу.

Через неделю Дик Карри сел перед Джимми Эйнджелом, который потягивал пиво и задумчиво курил, глядя на величественную Ориноко, несущую свои воды в каких-нибудь тридцати метрах от него.

— Я получил ответ на телеграмму, которую посылал Сэму Мередиту, — сказал он. — Он согласен выплатить мне половину последней суммы за бензоколонку, если я соглашусь скостить остаток.

— Но ведь ты рассчитывал на эти деньги, чтобы начать заново в случае неудачи! — возразил его друг.

— Так оно и вышло. Нас постигла неудача, и мы должны начать все сначала. Но не через год, а сейчас.

Ты сможешь вернуться домой, а мне еще останется, чтобы перекантоваться до окончания дождей.

— Ты что, собираешься остаться?

Тот едва заметно кивнул:

— Я попытаюсь пешком, если ты не против. Мы как были, так и будем партнерами, и ты можешь не сомневаться: половина того, что я найду, — твоя.

Король Неба не сразу ответил. Он, не отрываясь, смотрел на темную реку, которая неспешно несла свои воды к океану, и, когда уже начало казаться, что он так и не откроет рта, неторопливо отложил трубку в сторону и повернулся к Дику Карри.

— Нет, — выдохнул он. — Я не против того, чтобы ты попытался, хотя не буду отрицать, что это меня пугает. Чего ты можешь добиться, если даже не говоришь по-испански? Однако это твое решение, и я его уважаю… — Он грустно улыбнулся. — Что до нашего предприятия, то его больше не существует. Если ты найдешь алмазы, захвати горсть на мою долю, но конечно же не половину, это было бы несправедливо.

— Позволь мне решать, что справедливо, а что — нет.

— Послушай… — перебил его Джимми Эйнджел. — Представь себе, будто предполагается расширение капитала, в котором я не могу участвовать. Я как был, так и буду держателем акций, но моя доля заметно уменьшится. Тем не менее, — продолжил он, — в добавление к своей части акций я тебе объясню, где именно следует искать, когда ты взберешься наверх. Это секрет, известный только МакКрэкену и мне.

— По-моему, это справедливо, — согласился Дик. — И мне кажется, что будет справедливо оценить его по крайней мере в тридцать процентов капитала… — Он протянул товарищу ладонь. — По рукам?

Пилот посмотрел ему в глаза и пожал руку:

— По рукам. — Он поднял вверх палец. — Но только если я вернусь раньше, чем ты чего-то добьешься, мы вновь станем равноправными партнерами.

— Согласен!

— И ты опять полетишь.

— Посмотрим.

— Такой ответ меня не устраивает, — предупредил его пилот. — Раз я собираюсь рисковать жизнью, перевозя нитроглицерин, мне необходимо знать, что мы по-прежнему одна команда. Не представляю, как это я буду летать над сельвой, а мне не с кем будет поговорить.

Неделю спустя пришли деньги от Сэма Мередита, а еще через несколько дней Джимми Эйнджел достал билет на старый лесовоз, который в «неопределенную дату» должен был высадить его в Майями, откуда он без проблем должен был вернуться в Колорадо.

В свою очередь Дик Карри снял комнату у вдовы золотоискателя, которого укусила мапанаре,[50] когда он, как многие другие, погнался за давней мечтой об Эльдорадо.

Дело в том, что именно здесь, в Пуэрто-Ордасе, четыреста лет назад испанский капитан Диего де Ордас впервые услышал о том, что где-то в глубине территории некий сказочный правитель каждый год покрывает тело золотой пылью, а затем погружается в воды озера, совершая жертвоприношение богам, чтобы те сделали его земли более плодородными.

Тысячи людей сложили головы в погоне за химерой, но, поскольку ясно, что чужой опыт никого не учит, тысячи других мужчин еще последуют за ними, не желая признавать, что предание было всего лишь детской сказкой или старым индейским трюком, имевшим своей целью как можно дольше удерживать захватчиков на расстоянии.

На испанском гербе красуется надпись Plus Ultra,[51] но кто знает, то ли она когда-то появилась потому, что испанцы первыми рискнули отправиться дальше, за Мрачный океан,[52] то ли их очень часто уверяли в том, что «еще дальше» они непременно найдут золото, которое с таким пылом искали.

Вдова старателя любезно согласилась обучить постояльца основам языка и одновременно делилась с ним сведениями о здешнем крае, которые унаследовала от своего покойного супруга. В результате Дик Карри еще больше укрепился в нелепой идее, что через шесть месяцев он будет в состоянии пуститься в столь рискованное приключение.

— Я подожду тебя до середины ноября, — сказал он, напоследок обнимая друга. — Затем уйду в поход на те пять месяцев, что продолжается засуха. А там — как Бог даст.

Королю Неба хотелось бы найти такие слова, которые бы помогли ему убедить друга в том, что для человека без опыта это равносильно самоубийству, но он был уверен, что всякая попытка заставить того передумать обречена на провал.

Дик Карри сам выбрал свой путь и был полон решимости пройти его до конца.

Когда старый лесовоз, увлекаемый водами реки, стал удаляться от берега, Джимми Эйнджел все никак не мог оторвать взгляда от человека, весело махавшего ему рукой с причала, и его не покидало чувство, что он больше никогда его не увидит.

В середине ноября 1933 года бывший автогонщик, уроженец Детройта, отправился в бескрайние и безлюдные равнины венесуэльской Великой Саванны на поиски высоких тепуев Гвианского щита.

Обратно он так и не вернулся.

Не вернулся, как и многие другие.

Сельва, пустыни, равнины и высокие горы усеяны костями безвестных героев, так и не добившихся славы и не сумевших осуществить свои мечты.

На дне речушки в самом глухом углу этого огромного и неизведанного края — возможно, самого таинственного на планете — один золотоискатель не так давно нашел испанскую шпагу XVI века.

Как она там оказалась?

Какой забытый конкистадор четыре столетия назад преодолел пешком расстояние, которое даже сегодня нам кажется огромным?

Точно так же однажды, в этом или следующем веке, какой-нибудь неугомонный золотоискатель обнаружит на вершине затерянного тепуя старый револьвер Дика Карри.

Или, может, наткнется у подножия тысячеметрового утеса на переломанные кости человека, который сорвался вниз, когда уже думал, что до сказочного наследства Джона МакКрэкена осталось дотянуться рукой.

А может, это отравленная стрела или голодный ягуар прервали жизнь, полную веры и надежды на лучшее будущее.

Никто не может этого знать.

История, предание, даже молва (немногочисленные обитатели тех мест питались слухами о сказочных залежах золота и алмазов) умалчивают о том, каков был трагический конец мусью, который однажды жарким утром попрощался с приветливой вдовой другого, точно так же исчезнувшего безумца и уверенно двинулся на юг — вслед за мечтой.

Сельва, равнины, раскаленные солнцем; одиночество и голод; лихорадка и безумие, объединившись, подтачивают волю самых крепких мужчин, а когда этого недостаточно, в бой вступают змеи, дикари, бандиты и грозные летучие мыши-вампиры, которые каждую ночь сосут кровь человека, пока окончательно не подорвут его силы.

К югу от глубоководной Ориноко может случиться все что угодно.

Над дикими краями, расположенными к югу от глубоководной Ориноко, уже летают гигантские реактивные самолеты и даже сотни искусственных спутников, однако то, что творится на поверхности земли, почти полностью окутано тайной.

К югу от Ориноко пеший человек обречен.

Дик Карри этого не понял и заплатил за свое дерзновение жизнью.

И поэтому Джимми Эйнджел испытывал тяжелое чувство вины, ведь это он втянул в ужасную авантюру невинного человека.

Два года спустя он вернулся, чтобы заняться поисками пропавшего друга.

На этот раз он прилетел на замечательном самолете — сияющем желтом «Де Хэвиленд-Тайге Мозе», значительно улучшенной модели несчастного «Джипси Моза». Ради этого ему пришлось заниматься тяжелым и опасным делом: работать летчиком на самолетах, которые перевозили нитроглицерин, предназначенный для гашения пламени на нефтяных скважинах.

С ним была его новая жена Мэри, миниатюрная приятная женщина, которая с энтузиазмом относилась ко всему, что сулило приключение, и была убеждена в том, что мужчина, за которого она вышла замуж, непременно станет легендой в истории авиации.

Они обосновались в Сьюдад-Боливаре, и первое, что сделал Король Неба, как только устроил жену в симпатичный отель с красивой террасой, выходящей на реку, — это отправился в расположенный недалеко Пуэрто-Ордас, чтобы добыть сведения, которые могли бы подсказать, как сложилась судьба его друга.

— Не знаю, не знаю, сеньор, — печально ответила вдова. — Я расспрашивала всех, кто вернулся с юга, однако никто его не видел. Сгинул, сеньор, прямо сквозь землю провалился.

— Он ничего не оставил: ни карты, ни записки?

— Только несколько книг и кое-что из одежды. Он дни напролет читал и занимался. Замечательный был человек, сеньор. Настоящий кабальеро, и такая жалость, что он ушел, потому что здесь у нас с кабальеро-то не густо.

— Можно взглянуть на то, что он оставил?

— Можете взять это себе. Мне прекрасно известно, что вы его друг. Он всегда рассказывал мне о вас и о том времени, что вы провели вместе там, на юге. — Бедная женщина скорбно покачала головой. — Думаю, что это была самая лучшая пора его жизни. Это был добрый и грустный человек, сеньор. Очень добрый и очень грустный.

Джимми Эйнджел всучил вдове несколько банкнот, которые она отказывалась принять, и вышел из скромного жилища с потертым чемоданом в руках: в нем лежало все, что осталось в этом мире от бывшего автогонщика из Детройта.

Следующие три дня подряд он изучал засаленные тетради, в которых Дик Карри нацарапал фразы на ломаном испанском; чувствовалось, что язык давался ему с трудом. Среди них летчик обнаружил кое-какие сокровенные мысли друга, которому явно было страшно одиноко в этой далекой чужой стране.

Я люблю этот край, хотя знаю, что в итоге он меня погубит, так же, как любил Кэтти, зная, что в конце концов она меня бросит.

Почему я всегда испытывал это болезненное влечение ко всему, что причиняет мне вред?

А в другом месте — расплывшееся и почти нечитаемое, странное, хотя и логичное предсказание:

Кто выкопает мне могилу, кто вырежет на кресте мое имя?

Ах, Джимми! Знаю, что я должен был бы тебя дождаться, но не могу. Твоя гора зовет меня к себе.

Джимми Эйнджел заплакал — наверно, впервые за многие годы.

Сидя на террасе старого колониального отеля, он мысленно вернулся в тот вечер, когда они ужинали на берегу этой бесстрастной реки с темной водой, и очень расстроился, вспомнив, как в первую же минуту этот мечтатель признался ему в своей безмерной любви к земле, на которую они только-только совершили посадку.

Полуденный зной и влажность вызывают у меня к ней отвращение, но с наступлением вечера окрашенное зарей небо и бесконечный покой примиряют меня с ней, как я мирился с Кэтти, когда ночью мы предавались любви.

— Я не должен был тебя оставлять, — тихо проговорил он. — Не должен был тебя оставлять — ясно, что тебе было одиноко, как никому другому.

Мэри пыталась его утешить, внушая ему, что Дик Карри был взрослым здравомыслящим человеком, который был волен выбирать собственную судьбу, и что, возможно, на самом деле его судьба сложилась не столь драматично, как могло показаться.

— Как знать, может, он решил навсегда поселиться здесь и теперь у него есть удобная хижина и даже симпатичная туземка, которая подарила ему пару прелестных детишек? Или решил продолжить путешествие до Бразилии и сейчас загорает себе на пляже в Рио-де-Жанейро? — Она ласково взяла его ладонь и начала поглаживать, как частенько это делала. — И самый плохой вариант… А что, если он нашел месторождение, но решил не делиться. Кто поручится, что это не так?

— Дик никогда бы так не поступил.

— Мы никогда не знаем, как человек «никогда бы не поступил», — с улыбкой сказала Мэри. — Бухгалтер нашей фирмы — очаровательный малый, женатый, отец троих детей — сбежал с хористкой, прихватив из кассы девяносто тысяч долларов. Его до сих пор ищут.

— Дик — нет. Дик умер.

— Откуда такая уверенность?

Король Неба махнул рукой в сторону книг, разбросанных на столе:

— Я знаю, потому что прочитал их.

— Где он говорит об этом?

— На каждой странице — и нигде. — Теперь он взял в свои руки маленькую кисть жены и нежно ее погладил. — Я знаю, что тебе этого не понять, но, когда ты видишь, как исчезает множество людей, которые тебя окружают, появляется своего рода шестое чувство в отношении смерти. Во Франции, когда пилот не возвращался, мы сразу понимали, сбили его или же ему просто-напросто пришлось совершить аварийную посадку и он в любой момент объявится — на своих двоих, усталый и улыбающийся.

— Нехорошо это — все время жить в компании со смертью, — сказала женщина. — Совсем нехорошо.

Два дня спустя Джимми Эйнджел приступил к тщательному и систематическому прочесыванию с воздуха обширной, дикой и незнакомой области, расположенной южнее реки Ориноко и восточнее Карони.

Его мощный и превосходно оснащенный биплан, способный перевезти почти двести килограммов груза, позволял ему совершать долгие полеты. Это был прочный и надежный аппарат, на котором он отваживался совершать посадки в самых невероятных местах.

В редких случаях его сопровождала Мэри, но по большей части она предпочитала оставаться в отеле, с нетерпением ожидая, когда над Ориноко появится характерный желтый силуэт и мягко опустится на расположенную неподалеку посадочную площадку.

Однажды вечером, когда они закончили ужинать в просторной столовой, выходившей на север, возле их столика остановился какой-то мужчина.

— Добрый вечер! — сказал он. — Меня зовут Феликс Кардона.[53] Разрешите присесть?

— Конечно! — вежливо ответил Король Неба. — Я много о вас слышал: Феликс Кардона, знаменитый испанский летчик.

— Не достигший и десятой доли известности героического Джимми Эйнджела, — ответил вновь прибывший. — Правду ли говорят, что несколько лет назад вам удалось приземлиться на вершину Священной горы МакКрэкена?

— Правду.

— И теперь вы снова ее ищете?

— Это так.

— Что вам известно о шотландце?

— Скончался два года назад.

— Жаль. Великий был человек. В здешних краях его считают легендарной личностью.

— Он завещал мне месторождение.

— Понятно. Мне это кажется логичным. Помощь нужна?

— Какого рода помощь?

— Любая, какую только я могу вам оказать, — искренне ответил испанец. — Шесть лет назад мы с Хуаном Мундо совершили путешествие вверх по Карони к подножию Ауянтепуя, который многие считают настоящей Священной горой. Мы пытались на нее взобраться, но это оказалось невозможно. Затем отправились в долгий поход — проделали больше трехсот километров по сельве.

— Мне рассказывали о вашей экспедиции. Это настоящий подвиг!

— По моему скромному мнению, мы с Мундо лучше всех знаем регион, и поэтому я пришел предложить вам сотрудничество.

— В обмен на что?

— Ни на что. Пемоны, вайка и гуаарибы утверждают, что в тех местах протекает Мать всех рек, берущая начало на небе, а еще — будто на вершине одного тепуя скрывается Аукайма, гора золота и алмазов. Меня интересует река, а не гора.

— МакКрэкен говорил, что тот, кто увидит эту реку, в ближайшее полнолуние умрет. Он рассказывал, что его товарищ Эл Вильямс умер через несколько дней после того, как ее обнаружил.

— Знаю. Я видел его могилу.

— Я тоже.

— Я не верю в легенды. Думаю, что на самом деле существует большой водопад, но отказываюсь верить в то, что его охраняет проклятие.

— Вы что, хотите лететь со мной на поиски водопада?

— Да, — откровенно признался Феликс Кардона. — Вы поможете мне найти водопад, а я вам — вашу гору.

— По-моему, это справедливо, — с улыбкой согласился Король Неба. — Реку за гору. Мне надо это обдумать.

— Надеюсь, вы так и поступите.

— Ты так и поступишь? — поинтересовалась Мэри, когда они сидели на террасе, наслаждаясь ночной прохладой. — Возьмешь его с собой?

— Он слывет честным человеком, и я был бы рад ему помочь, — без обиняков ответил ее муж, неторопливо покуривая свою любимую трубку. — Я знаю, что он, как и я, следует за мечтой, но не хочу брать на себя ответственность за кого-то. Если однажды, в самый неожиданный момент, гора вдруг выступит из тумана, у меня будет всего лишь несколько секунд, чтобы принять решение, садиться на вершину или нет. Я хорошо знаю эту гору — и знаю, что она играет, прячась от нескромных взглядов. — Он повернулся, чтобы посмотреть на жену, которая покачивалась в кресле-качалке. — И я не хочу, чтобы в такую минуту от меня зависела чья-то жизнь. Нет! — уверенно заключил он. — Это дело касается лишь меня.

— И меня, — напомнила она.

— И тебя, естественно… — согласился Король Неба. — Но ты прекрасно знаешь, зачем мы приехали, ты согласилась и даже поддержала меня, потому что тебе известно, что я этого желаю. — Он с искренней нежностью поцеловал ей руку. — Мы же договорились: если я погибну во время экспедиции, ты не будешь грустить, потому что я умру так, как хочу умереть, — за штурвалом самолета. Но если я умру, увлекая за собой невинного человека, я не буду счастлив, и ты — тоже.

— Должно быть, я была не в себе, когда на это согласилась! — посетовала она. — Совершенно не в себе.

— Нет! — упрекнул ее муж. — Ты была бы не в себе, если бы, любя меня, как ты любишь, запретила бы мне жить — даже рискуя погибнуть во время попытки сесть на гору, — как я хочу. Согласиться с этим вовсе не было безумием, это было самым большим доказательством любви с твоей стороны.

Воцарилось долгое молчание. Они лишь смотрели на звезды, которые в эту ночь казались, как никогда, близкими. Затем, чуть ли не с горечью, Мэри проговорила:

— Я часто ревную тебя к смерти. Я знаю, что она влечет тебя к себе, что ты постоянно с ней заигрываешь, и в итоге рано или поздно победа достанется ей.

Я ненавижу ее, но не как конец всего, а как соперницу, которая считает себя хитрее, чем я.

— Смерть всегда выигрывает.

— Нет, если ты умрешь от старости. Если она настигнет тебя в постели, она просто выполнит свою работу. Но если она унесет тебя до срока — за штурвалом самолета, — она возьмет надо мной верх.

— Я хороший летчик и с тех пор, как ты у меня появилась, стараюсь глупо не рисковать. Как говорится, буду смотреть в оба.

— Так-то лучше!

На другое утро Король Неба отправился на юг на поиски своей горы.

И на следующее.

И снова на следующее.

И вот так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.

И целый год.

В дождь и в засуху, в ветреную и безветренную погоду, в холод и в жару, не поддаваясь унынию, несмотря на то что деньги начали таять и пришлось покинуть удобный отель и переехать в крохотный домишко на сваях, практически нависший над руслом реки.

Однажды утром, когда он летел над высохшей Великой Саванной, которая не предлагала иных горизонтов, кроме далеких грозовых туч, пилот заметил сверху фигуру человека, который неспешно шел по необъятной равнине; тот поднял глаза к небу и дружески помахал ему рукой.

Чем-то этот человек показался ему знакомым, и он тут же приземлился, спрыгнул с самолета — и увидел перед собой улыбающееся бородатое лицо отца Бенхамина Ороско.

— Не могу поверить! — воскликнул летчик. — Вы?

— Еще меньше могу поверить я, хотя часто видел самолет, — заметил миссионер. — Значит, вы вернулись?

— Уже давно.

— А что стало с вашим другом?

— Он умер.

— Мне жаль! Замечательный был человек.

— Кстати, — спросил Джимми Эйнджел, — вы, случайно, не сталкивались с другим моим другом — Диком Карри, гринго?…

— Мусью?… Нет, я с ним не знаком, хотя слышал о нем, — быстро ответил доминиканец. — Говорили, будто он пытался взобраться на Ауянтепуй. Если это так, тогда он наверняка погиб, потому что туземцы утверждают, что это Гора Дьявола и любой, кто к ней приблизится, обречен.

— И вы в это верите?

— Сын мой! Когда проживешь с мое в здешних краях, начнешь верить в самые невероятные вещи.

— Вам удалось основать миссию?

— Конечно!

— И как же вы выживаете?

— Чудом, сын мой. Я как раз направляюсь в Пуэрто-Ордас, может, удастся раздобыть семян да пяток свиней.

— Весьма скромные запросы.

— Думаю, да, но мое начальство начинает полагать, что все мои усилия никогда не принесут желаемого результата. Пемоны сопротивляются обращению в веру, а вайка и гуаарибы и вовсе не показывают носа.

— Это меня не удивляет. Если даже гора прячется от взоров, что уж говорить о туземцах. — Джимми Эйнджел обвел рукой вокруг. — Как объяснить существование такого места — красивого и скрытного одновременно?

— Красота всегда скрытна, сын мой. В противном случае она не была бы такой привлекательной. Это как вера: она привлекает, потому что ты никогда не можешь быть в ней уверен. Когда ты думаешь, что схватил ее за загривок, она ускользает у тебя между пальцев.

— Только не говорите, что вы утратили веру! Тогда что вы здесь делаете?

— Ищу каждое утро, теряю в полдень, вновь обретаю вечером и чувствую, как она опять удаляется в полночь. — Гипускоанец усмехнулся. — Но поскольку я знаю, что она ходит вокруг да около, продолжаю бороться.

— Хорошо!.. На сей раз вам повезло. Залезайте! Я отвезу вас в Пуэрто-Ордас. Вы перехватили меня по дороге в Сьюдад-Боливар.

— В действительности его преосвященство находится как раз в Сьюдад-Боливаре, — заметил доминиканец. — Но не думаю, что мне следует залезать в этот летательный аппарат. Раз Господь наделил меня ногами, чтобы я мог ходить по земле, наверняка Ему было угодно, чтобы я проделал путь пешком.

— И как же это вы добрались сюда из Испании? Шагали по воде?

— Тонкое замечание, сын мой. В высшей степени остроумное. Я приплыл на корабле, но корабли не внушают мне страха, а эта летающая кастрюля — внушает. Однажды я набрел посреди саванны на останки такого же аппарата, очень похожего.

— Красный, с огромными колесами? — Доминиканец кивнул, и пилот добавил: — Это мой. «Цыганский клещ». Хороший был аппарат.

— Наверное, хороший, потому что сейчас его облюбовал громадный ягуар. Но если эти хорошие, какими должны быть плохие? Уж лучше я и дальше пешочком.

— Да ладно вам, отец мой! — рассмеялся собеседник. — Уж не хотите ли вы заставить меня поверить, что человек, которому приходится сталкиваться с ягуарами, анакондами и индейцами-людоедами, боится самолета?

— Хотите — верьте, хотите — нет, это правда.

— А как вы собираетесь подняться на небо? По лестнице?

— Не следует быть непочтительным, сын мой! — Добряк глубоко вздохнул, с крайним подозрением окинул взглядом желтый «Тайге Моз» и в заключение пожал плечами. — По правде говоря, жара просто невыносимая, а путь неблизкий: три дня быстрым шагом. Ладно! Полетели, а там — как Господь решит!

В первые минуты он сидел с закрытыми глазами и сжатыми кулаками, но когда решился посмотреть, был поражен величием открывшейся перед ним картины.

— Ух ты! — с восторгом воскликнул он. — Как же это здорово — сидеть здесь и глазеть по сторонам. Смотрите, смотрите!.. Олений холм и река Каррао.

— А там, впереди, Карони и Канайма…

— А вон — Парантепуй.

— Нет! Это Ауянтепуй.

— Извини, сын мой… — вежливо, но уверенно возразил ему доминиканец. — Тот, что слева, это Парантепуй. Просто отсюда кажется, что он один.

— Он и есть один.

— Их два, — настаивал собеседник. — Их разделяет Каньон Дьявола, который отсюда не виден.

— Вы уверены?

— Конечно! А в чем дело?

— Просто я не стал его облетать, потому что мне всегда казалось, что он великоват для горы МакКрэкена. Но раз вы уверяете, что их два, это меняет дело.

— Ну, так их два. Это абсолютно точно.

Едва приземлившись, Джимми поспешил к Мэри, чтобы поделиться с ней новостью, и при этом выглядел таким возбужденным, как мальчишка, который только что узнал, откуда берутся дети.

— Ты понимаешь? — то и дело повторял он. — Ты понимаешь? Это два тепуя, и они находятся почти в той точке, которую указал мне МакКрэкен. В трехстах километрах южнее Ориноко и в пятидесяти западнее Карони.

— И как же ты до сих пор этого не понял?

— Потому что они почти все время покрыты облаками, и, хотя я несколько раз пролетал над ними, я ни разу не видел каньона, о котором говорит отец Ороско. Наверное, он очень узкий, но если и правда существует, любая из двух частей может оказаться горой, на которую мы сели. Когда я увижу их вблизи, я пойму — по размеру, — какая их них мне нужна.

— Не горячись! — умоляла его жена. — Пожалуйста! Единственное, о чем я тебя прошу, хорошенько все осмотри, прежде чем решишь сесть на его вершину.

— Даю слово! Не сяду, пока не буду уверен. Если мне повезет и выдастся ясный день, я даже смогу узнать камень, на котором мы сидели, любуясь окрестностями. Если я один раз там приземлился, значит, сумею сделать это вновь.

— Этот самолет больше, — заметила Мэри. — И тяжелее. Я уверена, что тебе удастся сесть, но совсем не уверена, что потом тебе удастся взлететь.

— У этого мотор мощнее. И планирует он лучше.

— Все равно я боюсь. Честно говоря, я с каждым днем боюсь все больше, — призналась Мэри Эйнджел. — Я летала с тобой над Скалистыми горами, над льдами Канады и даже над большей частью Анд, однако ни одно из этих мест, хотя они намного более бесплодные и дикие, не вызывало у меня такого страха, как этот злополучный Гвианский щит. Почему?

— Я пришел к выводу, что это объясняется очень простым атмосферным явлением: в сезон дождей, с полудня, когда земля начинает нагреваться, вода испаряется, конденсируясь где-то на высоте чуть больше тысячи метров. Поэтому все кажется окутанным чем-то вроде завесы тайны, и это пугает, потому что это все равно что летать вслепую.

— А в сухой сезон?

— А тут сама жара вызывает дрожание воздуха, и в результате происходит то же, что в пустыне: никогда нельзя сказать наверняка, видишь ли ты что-то наяву или это мираж.

— Так у нас вся жизнь и пройдет, потому что здесь существует лишь два сезона — дождливый или засушливый.

— Я много об этом думал, — согласился ее муж. — И решил, что, если мы и дальше ничего не добьемся, придется организовать промежуточный лагерь. Устроим взлетную площадку ближе к району поисков, утрамбуем, чтобы ее не развезло во время дождей. Тогда можно будет вылетать на рассвете, летать пару часов утром и возвращаться, до того как зной станет нестерпимым.

— Но ведь устройство лагеря и доставка рабочих, которые сделают площадку и утрамбуют, потребует затрат.

— Знаю.

— И откуда ты собираешься взять деньги?

— Не знаю.

— Хорошенькое дело! Ты предложи мне такое решение, которое нам по силам, а не утопию.

— Мы можем продать акции.

— Акции? — изумилась жена. — Что за акции? Акции чего?

— Добывающей Компании Джимми Эйнджела, например, или Акционерного общества «Месторождение МакКрэкена». Я уверен, что имя МакКрэкена послужит отличной рекламой. Здесь все знают, что за алмазы ему заплатили полмиллиона долларов.

Мэри Эйнджел, которая начала готовить ужин в крохотной кухоньке, отделенной от гостиной-столовой-террасы широкой стойкой, остановилась и устремила взгляд на своего мужа-мечтателя, отрицательно качая головой.

— Добывающая Компания Джимми Эйнджела! — с явной иронией воскликнула она. — И ты думаешь, что найдутся желающие присоединиться к человеку, который не собирается раскрывать свои секреты? Ведь, как я себе представляю, ты и слова не скажешь о том, что это за гора, в случае, если ее найдешь, и где находится месторождение, когда вы достигнете вершины.

— Естественно!

— Ты думаешь, что людям не придет в голову, что, как только золото и алмазы окажутся у тебя в руках, ты тут же взмоешь в воздух и навсегда исчезнешь из виду?

— Но ведь я же честный человек! — возразил Король Неба, и в тоне его звучало убеждение, что этот факт не подлежит сомнению.

— Я-то в этом уверена, только мое мнение мало что значит, потому что я в тебя влюблена и состою с тобой в браке. — Мэри поставила перед ним дымящуюся тарелку и ласково взъерошила ему волосы. — Но поскольку ты не можешь жениться больше чем на одной женщине зараз, у тебя не может быть больше одного компаньона, который бы безоговорочно тебе доверял. Остальные имеют полное право сомневаться, потому что, как известно, все люди честны до тех пор, пока не представляется возможность смухлевать.

— Дик Карри мне доверял.

Ответа он не получил, а выразительный взгляд жены ясно говорил, что доверие, которое испытывал к нему компаньон, и довело последнего до разорения и смерти.

— Однажды удача повернется ко мне лицом… — проговорил летчик наконец. — Эта гора здесь, и она битком набита золотом и алмазами. И мне об этом известно не понаслышке, а потому, что я видел это воочию. Думаешь, я стал бы портить нам жизнь, как делаю это сейчас, если бы не был абсолютно уверен в том, что я видел?

— Нет. Не думаю, дорогой… — спокойно ответила она. — Я и не думаю, что ты портишь нам жизнь. Я никогда не жаловалась. Мы хотели это сделать, мы это и делаем. Я предпочитаю жить здесь, зная, что ты занимаешься тем, к чему у тебя лежит душа, а не в особняке в Техасе, зная, что ты перевозишь нитроглицерин. Мне же известно, что ты его ненавидишь.

— Дело не в том, что я его ненавижу, — признался Король Неба. — Он держит меня в страхе.

Мэри со своей тарелкой села напротив него и, прежде чем приступить к еде, спросила:

— Почему ты никогда мне об этом не говорил? Это так плохо?

— Плохо? — удивился ее муж. — Плохо взлетать, зная, что сидишь на нитроглицерине, который при малейшей оплошности разнесет тебя в клочья? Это не плохо, дорогая, это все равно что спуститься в ад, пока еще дышишь. Нитро — как живое существо, которое спит, и стоит ему проснуться, оно тебя проглотит. Нитро — жуткое чудовище, неотступный кошмар, особенно после того, как на твоих глазах самолет разорвало на куски, и среди них не было ни одного размером больше этой тарелки.

— Так ты это видел? — Не получив ответа, Мэри почти неслышно спросила: — Алекс погиб именно так? — Его молчание говорило само за себя, и она добавила: — Почему ты так и не захотел мне рассказать, что случилось в тот день?

— Потому что это мог быть я — тот, кто испарился в воздухе.

— Расскажи мне!

— Нас вызвали в Хьюстон, и мы все — Стэнли, Алекс, Гус и я — прилетели одновременно…

Они сели на террасе, Мэри добавила сахар в кофе, который она обычно пила маленькими глотками, пока ее муж предавался воспоминаниям и все набивал и набивал трубку, словно сейчас ему требовалось, чтобы ее хватило надолго.

— С первой же секунды мы поняли, что проблема весьма нешуточная: возможно, дело обстоит серьезнее, чем когда-либо. Пожар на скважине в Тампико, в Мексике, продолжался уже четыре дня, и не было никакого иного способа его погасить, кроме как нитроглицерином. А нитро находился в Хьюстоне, в тысяче километрах… — Он зажег спичку, поднес к трубке и с силой пососал мундштук. — Тысяча километров без разрешения на посадку ни в одном аэропорту с этим проклятым грузом! Нас проинструктировали: ни в коем случае не приближаться к жилым зонам и уж тем более не пытаться приземлиться. Если мы хотим добраться до Тампико, нам следует лететь прямо над морем.

— Понятно.

— Нам тоже было понятно, однако компания могла предоставить нам только старые «Дугласы-Т2Д»,[54] двухмоторные бомбардировщики-торпедоносцы, списанные с флота. Они никак не были приспособлены к длительным полетам, разве что снабдить их дополнительными баками, которые сместили бы центр тяжести, и тогда как во время взлета, так и во время посадки оставалось полагаться на интуицию. — Мужчина тяжело вздохнул. — Пришлось взвесить металлические баки, прежде чем разместить их в хвостовой части, и прикинуть, какое количество горючего мы израсходуем для дозаправки в воздухе. Излишек следовало вылить в море, оставив ровно столько, чтобы долететь до месторождения и приземлиться.

— Вы что, посходили с ума?

— Причиной этого сумасшествия были семь тысяч долларов. Семь тысяч, если мы довезем этот проклятый груз до грунтового аэродрома, наспех устроенного к северу от того места, где виднелся столб дыма горящего месторождения. И две тысячи семье каждого, кто не дотянет до цели.

— Боже мой! Теперь понятно, почему ты никогда не хотел говорить об этом.

— Моего страха хватит на двоих. И на тысячу! — Король Неба долго молчал, вспоминая тот злополучный день, который, судя по всему, все еще был жив в его памяти. — Мы работали весь день, готовя аппараты, хотя нас было четверо, а лететь могли только трое.

— Почему ты не отказался? Я же тебя ждала.

— Мне были нужны эти деньги, чтобы расплатиться за «Тайге». На рассвете мы разыграли в карты, кто останется и в какой последовательности мы будем взлетать. Стэнли проиграл.

— Проиграл или выиграл?

— Называй это, как хочешь! Он оказался вне игры, с тысячей долларов в кармане, которую мы дали ему втроем. Алексу выпало лететь первым. Если он долетит до цели, то должен сразу же нам сообщить, и тогда мы с Гусом останемся на земле с тысячей долларов каждый, которую выплачивала компания в качестве компенсации. Если Алекс не долетит, тогда следующим станет Гус, а затем я.

— И Алекс так и не долетел.

— Да, так и не долетел. Или, если точнее, так и не взлетел. Для взлета приспособили узкое полупустынное шоссе, которое шло вдоль берега, во Фрипорте, где мы должны были приземлиться, чтобы загрузиться нитроглицерином, так как в Хьюстоне нам не разрешили взлетать с ним на борту. Опасались — и не зря, — что половина города взлетит на воздух.

— Боже! Какое безумие!

— Действительно, безумие, но еще большим безумием было бы позволить этой скважине гореть и дальше: огонь мог перекинуться на соседние месторождения. Надо было что-то делать, а мы были единственными, кто мог попытаться. Так что Алекс загрузился, пожал нам руки, скрестил пальцы и попросил нас убрать тормозные колодки, чтобы самолет покатился вперед по шоссе.

Джимми Эйнджел помолчал, посидел неподвижно, глядя в ночную темноту. Потом медленно поднялся и подошел к буфету, чтобы налить себе полную рюмку, что он делал не так уж часто…

С рюмкой в руке он повернулся к жене.

— Я всегда думал, что он поторопился, — сказал он. — Впереди у него было длинное шоссе, но его, по-видимому, беспокоило то, что, если ему не удастся подняться в воздух, у него не останется пространства, чтобы мягко остановить разбег. Поэтому он решил подняться, но не учел, что одно дело необходимая мощность, которой у него на самом деле было в избытке, а другое — дополнительный груз в хвостовой части… — Он снова сел с рюмкой в руке. — Думаю, что бензин или даже бак сместился, потому что неожиданно мы увидели, как аппарат дернулся, его повело вправо, потом он вновь выровнялся — и вдруг превратился в огненный шар. Честно говоря, он разлетелся на части в воздухе.

— Боже мой! Бедный Алекс!

— Он не успел ничего понять, — уточнил ее муж. — Это единственный плюс, когда имеешь дело с нитро. Не страдаешь, когда видишь, что падаешь, не осознаешь, что сейчас умрешь… Вот ты еще здесь, а через десятую долю секунды тебя уже нет.

— Горько это слышать. Меня пугает то, как ты об этом говоришь.

— Поэтому мне и не нравится об этом рассказывать. Не хочу тебя ни огорчать, ни пугать.

— Продолжай… Что же случилось с Гусом?

— Он усвоил урок. Мы подождали, когда расчистят шоссе, и он взлетел, как положено: позволил, чтобы самолет поднялся в воздух сам, почти без его участия, практически касаясь земли, чтобы уйти в море и уже там набирать высоту сантиметр за сантиметром, поскольку впереди у него была тысяча километров воды, и наконец достиг крейсерской высоты.

— Он долетел?

— Он скрылся из виду, однако прошло несколько минут, и нам сообщили, что больше нельзя ждать и я тоже должен лететь — на всякий случай. Обстановка на месторождении осложнилась, и мне обещали заплатить оговоренную сумму, хотя по прибытии я увидел, что Гус благополучно сел, и я должен был вернуться на побережье и сбросить груз в море. Так я и поступил.

— Ты полетел с грузом нитроглицерина, который в итоге сбросил в море? — изумилась его жена. — Не могу в это поверить!

— Но ведь так все и было! — заметил Король Неба. — У меня тряслись поджилки, когда я взлетал, и так и продолжали трястись и дальше, всю дорогу, потому что этот чертов «Дуглас» был старой развалиной, не зря же его списали с флота. Сукин сын не слушался управления, взбрыкивал, как жеребец на родео, и начинал заваливаться, стоило только ослабить давление на штурвал. Мне приходилось держать его обеими руками, даже перчатки промокли от пота. Когда я добрался до месторождения и увидел, что Гус машет мне рукой, чтобы я поворачивал обратно, я припомнил все известные мне молитвы, однако худшее ожидало меня впереди. У меня так свело руки, что я не мог ослабить ремни, которые фиксировали бутылки с нитро, а когда я брал их в руки, они так и норовили выскользнуть из пальцев. Боже! — вздохнул он. — Когда я выбросил в море последний сосуд, у меня было такое чувство, будто я заново родился, и я поклялся себе самому, что больше никогда не возьмусь за подобное поручение.

— Надеюсь, ты сумеешь выполнить свою клятву.

— Я тоже надеюсь.

Ночью они предались любви с большим жаром, чем когда-либо, словно это открытие — как близко она была к тому, чтобы потерять мужчину, которого любила, — разбудило в Мэри Эйнджел уже забытую жажду обладания, и на следующее утро она настояла на том, чтобы муж взял ее с собой осматривать Ауянтепуй и его брата-близнеца Парантепуй.

К несчастью, когда они облетели озеро Канайма и начали подниматься по уже известному маршруту — по реке Каррао, — они увидели, как плотные тучи заволакивают темные горы. Поэтому пришлось ограничиться облетом Оленьего холма, Курунтепуя и Куравайнатепуя, которые все еще оставались открытыми, просто для того, чтобы еще раз убедиться в том, что ни один из них не может быть Священной горой, которую они уже так давно ищут.

— Завтра я вылечу за час до рассвета, — объявил Джимми Эйнджел, вновь ступив на землю. — Буду сверяться по компасу и окажусь над этой долбаной горой, когда начнет светать. Какое сегодня число?

— Двадцать четвертое марта.

— Завтра — двадцать пятое… Хорошее число. Ты родилась двадцать пятого, а ты — лучшее, что у меня было в жизни.

— А я-то думала, что ты совсем не суеверен, — заметила жена, беря его за руку, и они не спеша направились к дому.

— Не был суеверен, это точно, но сейчас вот подумал, что пора начинать.

— Я полечу с тобой!

— Нет!

— Но…

— Я сказал «нет»! Если будет ясная погода, я приземлюсь на вершину, а с тобой я не рискну это сделать… — Она хотела что-то сказать, но Эйнджел остановил ее, подняв руку: — Пожалуйста!..

* * *

В четыре часа утра двадцать пятого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года Джимми Эйнджел начал разогревать мотор «Де Хэвиленда», разбудив этим чуть ли не половину жителей Сьюдад-Боливара, чем вызвал их недовольство.

Затем летчик позавтракал в компании Мэри, поцеловал ее, взобрался в кабину и подождал, когда жена отойдет на противоположный конец взлетной полосы. Там она начала размахивать большим фонарем.

Несколько огней справа, затем ничего, затем фонарь, качающийся из стороны в сторону, а дальше — беспросветная тьма над водами реки.

Глубокая Ориноко ждала его.

Король Неба с силой вобрал в себя воздух, прищелкнул языком и замурлыкал себе под нос:

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане,

Ну а в море — на военном корабле.

Если б Аделита стала мне женою,

Дала согласие она моею стать…

Он рванулся вперед по взлетной дорожке, не сводя взгляда с качающегося фонаря, и в нужный момент — ни секундой раньше и ни секундой позже (об этой его точности ходили легенды) — позволил колесам оторваться от земли, а «Тайге Мозу» — «Тигровому мотыльку» — вспорхнуть в воздух.

Он описал широкий круг, выходящий за пределы темных вод, пронесся над головой Мэри, которая, высоко подняв фонарь, помахала на прощание рукой, пролетел над редкими городскими огнями, которые в этот час еще горели, и растворился в ночи.

Теперь перед ним была лишь одна непроглядная тьма, и он взял курс на юго-юго-восток, навстречу дню. Что-то ему подсказывало, что это будет самый великий день в его жизни.

Он никогда не любил летать ночью, однако, строго говоря, сейчас была уже не ночь. Для него полет был «рассветным», и он знал, что не пройдет и часа, как слева появится солнце и зальет чудесным чистым светом один из самых чарующих и волшебных уголков планеты.

На память ему пришли слова Дика Карри:

«Тебе следовало бы знать о звездах столько же, сколько знают полинезийцы. Тогда ты никогда не заблудишься там, наверху».

«И какой мне сейчас был бы от этого прок? — мысленно рассуждал он, словно продолжая разговор с другом. — На сотни миль вокруг нет ни одного освещенного аэродрома, а ведь, по сути дела, важно знать не свое местонахождение, а где можно приземлиться».

Ясно, что под ним сейчас разверзлась черная бездна, которая исчезнет лишь с восходом, поэтому оставалось только надеяться, что самолет вдруг не выкинет какой-нибудь фортель.

Мотор урчал, как довольный кот, тахометр стоял на самой верхней точке, магнитная стрелка все время указывала на юг и лишь всего на несколько градусов восточнее, высотомер показывал, что он набирает высоту почти без усилий.

Последнее техническое достижение — искусственный горизонт — позволял удерживать горизонтальное положение, и Эйнджел вспомнил, как несколько лет назад, в героические времена, даже самому опытному летчику в темноте и в тумане удавалось удерживать самолет в таком положении не больше восьми минут, из-за отсутствия ориентира.

Изобретательный Ролан Гаррос приспособил для этого медаль, привесив ее к приборной доске на манер маятника. А некоторые немецкие пилоты, по слухам, пользовались плотницким нивелиром.

Вот из этих самых нивелиров шесть лет назад некий Элмер Сперри,[55] оставивший по себе благодарную память, и позаимствовал идею замечательных искусственных горизонтов, которые позволяют летать в условиях плохой видимости.

Зная, что до тепуев еще лететь и лететь, Король Неба чувствовал себя спокойным и поэтому решил выпить горячего кофе, благо Мэри приготовила ему термос.

Неплохо все-таки летать ночью!

Совсем неплохо!

Просторная кабина и мягкое кресло, современные инструменты и небо, усыпанное близкими звездами.

За двадцать лет положение намного изменилось в лучшую сторону.

Намного!

Однако какой ценой?

Несколько минут он вспоминал товарищей, которые разбились за все это время. Список был длинным: слишком высокую цену пришлось заплатить кровью.

Слишком много крови, боли и покалеченных тел.

И слишком много тел, исчезнувших в мгновение ока, как тело Алекса.

Но он-то, Джимми Эйнджел, все еще здесь, в строю, все время в воздухе, преодолевает любые трудности и осваивает технические достижения.

Он невольно испытал гордость.

Ему было приятно сознавать, что он был пионером такого замечательного дела. Хотелось бы еще, чтобы его имя стояло в одном ряду с именами тех, кто внес весомый вклад в развитие авиации, как незабвенный Ролан Гаррос, в честь которого недавно стали проводить знаменитый спортивный турнир.

С правого борта замаячил одинокий огонек.

Он спросил себя, кто это мог развести костер посреди пустынной гвианской равнины.

Вероятно, какой-нибудь золотоискатель, ранняя пташка, или, может, туземец, надеющийся отогнать ягуаров.

Кто бы это ни был, на душе стало теплее: значит, он не остался один во всем мире.

Кто-то внизу, наверное, слышит далекий рокот мотора и, возможно, точно так же радуется тому, что он не один во всем мире.

«Что он сейчас себе представляет? — размышлял Джимми Эйнджел. — Какая мысль приходит в голову старателю или дикарю при звуке мотора, который приближается, проносится над его головой и исчезает во тьме в направлении дикой и безлюдной области?»

И что подумают все обитатели тех отдаленных мест, которые никогда не слышали о существовании летающих машин тяжелее воздуха, когда увидят, как те появятся со стороны горизонта, чтобы скрыться из виду в противоположном направлении?

Наверняка решат, что это пришельцы из далеких галактик.

В их душах навсегда поселится беспокойство, и они будут все время прислушиваться и вглядываться в небо, боясь и желая возвращения металлического чудовища.

Испокон веков человек передвигался по земле и вдруг на тебе — полетел! Это целый переворот в сознании, и Джимми Эйнджел, свидетель первых шагов человека в воздухе, часто думал о том, как воспримут это событие люди, которые и не подозревали, что это уже свершившийся факт.

Пока он был занят этими мыслями, заря прихорашивалась, готовясь к выходу.

Размышления помогли ему забыть о том, что он продвигается во мраке.

Каждый прибор постоянно требовал его внимания, и время, словно уплотняясь, пролетало быстрее.

Небо начало незаметно светлеть.

Глаз ягуара смог бы уловить разницу в освещенности, поскольку он намного чувствительнее к изменению света, чем глаза большинства животных. Однако Джимми Эйнджел не был ягуаром и только спустя пять минут понял, что заря закончила наводить красоту и готова к своему очередному блистательному выходу.

Красота зари никогда не убывает, хотя она извечно рассветает где-нибудь на планете.

День за днем, секунда за секундой, над морями, горами, сельвой, льдами или пустынями заря встает снова и снова, приветливо сияя, потому что знает, что испокон веков миллионы живых существ ожидают ее прихода.

Заря прогоняет легионы тьмы, своего вечного врага, а за исключением коварных ночных хищников, все существа не любят тьму, а любят тепло, жизнь и радость, которую приносит с собой зарождение нового дня.

А эта особенная заря — двадцать пятого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года над венесуэльской Великой Саванной — несла в подарок миру новые и необыкновенные чудеса.

Зазвучали первые такты увертюры, исполняемой миллионами птичьих трелей.

Красноватое пятно процарапало, словно росчерк пера, горизонт.

Голубое, почти прозрачное небо постепенно обретало форму, а из темноты проступали далекие горы.

Тысяча метров под крылом «Де Хэвиленда», тысяча оттенков зеленого словно рождались из однотонного, тусклого серого цвета.

Затем неистовая и бурная река.

И темное озеро, похожее на огромный сапфир среди изумрудов.

И белые цапли, и красные ибисы, и отполированные камни черных стремнин.

На какое-то мгновение Король Неба почувствовал себя повелителем Вселенной.

Он с восторгом обозревал великолепную картину, которую дарил ему рассвет, и невольно возблагодарил Господа за возможность оказаться здесь. Все-таки здорово, что он стал авиатором и дожил до этого мгновения, чтобы созерцать подобное чудо.

Он уточнил свое положение.

Самолет находился именно там, где и должен был находиться.

Внизу — Карони, и уже показалось великолепное озеро Канайма с Жабьим водопадом, взбивающим облака пены до самого неба.

Ни градусом левее, ни градусом правее. В нужном месте, в нужное время, вот и солнце уже выплывает из-за плоской вершины Оленьего холма, и громада Ауянтепуя замаячила вдали, на юго-востоке.

Он вгляделся.

И не заметил ни одного облака.

Разве что легкую утреннюю дымку, которая рассеется, когда солнце поднимется над холмом, и ни следа плотных серых облаков, которые столько раз вынуждали разворачиваться и несолоно хлебавши лететь обратно.

— Сегодня или никогда! — в который раз повторял он. — Сегодня или никогда!

Несколько секунд он любовался чарующей красотой Канаймы, затем взял чуть восточнее и полетел вдоль Каррао, которая должна была вывести его прямо к каменной громаде.

Эйнджел ощутил нервное возбуждение, хотя всегда гордился тем, что никогда не терял самообладания, даже когда самолет входил в штопор или требовалось совершить посадку в невероятных условиях.

Он ерзал в кресле как на иголках: это был не страх и не тревога, а что-то вроде предчувствия, которое заставляло его выжимать из аппарата предельную скорость.

Только эта скорость достигала от силы — в лучшем случае — ста пятидесяти километров в час, и поэтому он молил, чтобы в ближайшие полчаса на горизонте не появилось ни одного облака.

— Оставайся вот так, как сейчас! — приговаривал он. — Пожалуйста! Еще немного, совсем немного, чтобы я мог взглянуть тебе в лицо.

Он развернул нос самолета строго на северо-запад, поднялся выше и через какое-то время, показавшееся ему вечностью, начал облет плато. Оно предстало перед ним во всей красе: плоская поверхность, почти без неровностей, цветом от коричневого до черного, усеянная островками невысокой густой растительности.

Он пролетел над нею с севера на юг, пытаясь отыскать хотя бы одну знакомую деталь, но увы: в такой ясный день он не мог понять, была ли это та самая равнина или нет, ведь видел он ее всего раз, да и то полускрытой облаками.

Он покинул пределы горы, удалился километров на пять, развернулся — и вот тут-то ясно разглядел узкий каньон, о котором ему говорил отец Ороско.

Каньон Дьявола!

Значит, перед ним был не гигантский тепуй, а скорее два, хотя едва отделенные друг от друга узким ущельем в форме буквы «S», которое шло почти от подножия до вершины.

Он взял курс на ущелье и, приближаясь к нему, прикинул ширину прохода. Она колебалась от шестисот метров до километра, что давало ему великолепную возможность попробовать пролететь насквозь без особого риска.

Утро по-прежнему было спокойным, видимость — неограниченной, ветра почти не было, поэтому он, не раздумывая ни минуты, уверенно устремился в каньон с абсолютно отвесными стенами, отделявший величавый Ауянтепуй от его младшего брата, Парантепуя.

Он задохнулся от бесконечного восторга, ясно ощутив свою настоящую скорость: края скал стремительно надвигались — и тут же оказывались у него за спиной, — и закричал от восторга, как закричал бы на вершине карусели в парке аттракционов, а потом начал медленно забирать влево, чтобы удалиться от Парантепуя и вновь оказаться над широкой равниной Великой Саванны.

И вот тут он ее увидел.

Святые небеса!

Он ее увидел!

Мать всех рек!

Он был так изумлен, так ошарашен и чуть ли не испуган, что не знал, как реагировать.

— Боже! — только и выдохнул он. — Боже!

И вероятно, сам Создатель спустился в это утро на Землю, желая впервые продемонстрировать людям, как хорошо Он умеет все устраивать.

В последнее мгновение, когда первые капли воды забрызгали ветровое стекло и казалось неизбежным, что самолет разобьется о гладкую каменную стену, Джимми Эйнджел все-таки среагировал, вильнул вправо, чтобы направить самолет в пике, рискуя при этом упасть на деревья, растущие на дне ущелья.

Он вновь вышел на равнину, в Великую Саванну, взял курс на север и обернулся посмотреть, но уже ничего не увидел.

Джимми глубоко вздохнул, тряхнул головой, словно пытаясь отогнать дурную мысль, набрал высоту и несколько минут летел по прямой, чтобы собраться с мыслями и попытаться осознать, что же такое сейчас произошло.

Только что, на каком-то углу этого узкого ущелья, он почти налетел на гигантский конский хвост, свободно низвергающийся с вершины тепуя, — самый высокий водопад, который кто-либо мог себе представить.

Это же Мать всех рек!

Река, которая, согласно легенде, брала начало на небе, вечно затянутом плотными облаками.

Невероятно!

Нет! Это невозможно!

Наверняка ему привиделось, это был сон или наваждение. Слыханное ли дело — человек в разгар ХХ века вдруг узнает, что в этом отдаленном уголке планеты существует водопад столь невероятных размеров!

Он повернул назад, начал очень медленно набирать высоту и при этом направился в теснину, чтобы пролететь непосредственно над водопадом.

Сердце билось так сильно, что казалось, оно стучит о стенки кабины.

Руки дрожали.

Пот градом катился по всему телу.

Его пугала мысль о том, что он стал жертвой оптической иллюзии.

Правда была слишком красивой, чтобы оказаться правдой.

Он взял немного правее, для лучшего обзора, снизил скорость, следя за тем, чтобы она не упала ниже восьмидесяти километров в час — иначе конец! — и пролетел так медленно, как только возможно, над узким ущельем.

И вот он появился опять!

Это правда!

Плато не было обширным, однако в сезон дождей получало столько воды и имело такую форму — наподобие огромной и очень плоской тарелки, — что в итоге собирало всю эту воду в полноводную реку, которая искала выход в северо-восточной стороне и в конце концов низвергалась на равнину.

На середине пути мощный поток раскрывался великолепным веером, и это было самое грандиозное зрелище, какое можно увидеть на земле.

Джимми Эйнджелу, Королю Неба, потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и осознать, что он только что раскрыл самый сокровенный секрет Природы.

Он только что обнаружил самый высокий в мире замечательный водопад, который отныне и вовеки веков будет носить его имя.

В этот день, двадцать пятого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года, Джимми Эйнджел вписал свое имя в историю.

Часть третья

— Тысяча метров?

— Тысяча метров.

— А откуда вам известно, что в нем ровно тысяча метров по вертикали?

— Потому что вначале я пролетел очень низко, над макушками деревьев, а затем высоко, на уровне тепуя, и высотомер показал разницу ровно в тысячу метров.

— То есть вы думаете, что открыли самый высокий водопад в мире? — В голосе журналиста сквозило недоверие.

— Дело не в этом, что я думаю… — вздохнул Джимми Эйнджел, стараясь запастись терпением. — Просто я его видел и замерил: он находится на северо-восточной стороне Ауянтепуя, в Каньоне Дьявола, который отделяет его от Парантепуя, и если мой высотомер не врет, вода падает с километровой высоты. — Он пожал плечами. — Даже если немного меньше, он все равно остается самым высоким — намного выше других — водопадом в мире.

— А как же так получилось, что раньше его никто не видел?

— Это вопрос не ко мне, а к тем, кто его не видел. На самом деле в этих местах существует древнее предание о большой реке, которая берет начало в облаках.

— О Матери всех рек? — Летчик молча кивнул, и репортер спросил: — Вы уверены, что обнаружили исток этой легенды?

— Предполагаю, что да.

— А у вас есть какое-нибудь документальное подтверждение?

— Документальное?… — удивился Король Неба. — Что вы имеете в виду? Там не у кого попросить справку.

— Я говорю о фотографиях.

— У меня на борту никогда не было камеры, — ответил летчик. — Уверен, что, даже если бы и была, я бы ею не воспользовался. Я был настолько изумлен, что ни о чем не мог думать.

— Вы пили?

— Пил?… — с явной досадой переспросил собеседник. — На что вы, черт побери, намекаете? Я говорю вам, что в вашей стране находится самый высокий водопад в мире, а вы намекаете на то, что я был пьян. Лучше нам прекратить этот разговор.

— Просто странно, что сюда должен был явиться американец, чтобы открыть то, о чем ни сном ни духом не ведал ни один венесуэлец.

— Я же сказал, что слухи о водопаде ходили, хотя ни один «цивилизованный» человек их не проверял.

— А почему именно вы?

— Может, потому, что я первый пилот, который полетел дальше Канаймы, рискнув так далеко продвинуться на юг.

— В поисках месторождения золота и алмазов?

— Возможно.

— Ищете мифическое месторождение шотландца?

— Миф — это что-то вроде вымысла, а это месторождение вовсе не выдумка. Я там был в двадцать первом году. — Джимми Эйнджел пососал трубку, пытаясь успокоиться: его так и подмывало выпроводить взашей нахального корреспондента единственного венесуэльского агентства новостей. — Я действительно искал месторождение и думаю продолжить поиски, но правда также и то, что я обнаружил водопад, который, хотите вы этого или нет, отныне будет называться водопадом Джимми Эйнджела, поскольку никто не сможет оспорить у меня это право. Это ведь вы пожелали со мной встретиться, и если вы не заинтересованы в том, чтобы сообщить эту новость миру, это сделает кто-то другой.

— И когда же я получу фотографию этого самого «водопада Джимми Эйнджела», которая послужит подтверждением информации?

— Как только прекратятся дожди и я смогу снова летать. Или когда какой-нибудь фотограф-любитель рискнет отправиться туда пешком. Ему всего лишь надо подняться по Карони до озера Канайма, а дальше — на юго-восток по Каррао и затем свернуть на небольшой приток, Чурун-Меру, который течет с юга. Началом этого притока и служит водопад, который падает с вершины Ауянтепуя.

— Это очень далеко.

— Что правда, то правда, — согласился Король Неба. — До сих пор никто не совершал такого путешествия, хотя, как я понял, испанец Феликс Кардона и его друг по имени Хуан Мундо лет восемь назад побывали относительно недалеко от Каньона Дьявола. Дело в том, что они оказались в тех местах в сухой период, когда в водопаде было мало воды, поэтому по Чурун-Меру нельзя было плыть.

— По-видимому, вам повезло больше…

— Когда ты налетал сотни часов, проделав тысячи километров во всех направлениях по практически неисследованному району, и вдруг сталкиваешься с чем-то таким, что никто никогда не видел, это нельзя считать везением. На мой взгляд, что-то в этом роде и должно было произойти.

Вечером Джимми Эйнджел поужинал без аппетита и растянулся в гамаке, который Мэри повесила на просторном крыльце, где веял свежий ветерок. Тихо покачиваясь в нем, летчик делился с женой своим недоумением:

— Почему на меня со всех сторон нападают или намекают, что я вру? Я-то думал, что венесуэльцы будут вне себя от счастья, когда узнают, что у них в стране находится одно из самых удивительных чудес природы, а тут создается впечатление, будто я их оскорбил.

— Не все реагируют таким образом, — заметила жена, медленно помешивая его кофе. — Большинство людей очень довольны и от всего сердца тебя поздравили. Просто один недоброжелательный журналист приносит больше вреда, чем тысяча приличных людей. — Она начала поить его с ложечки, словно ребенка. — Тебе не о чем беспокоиться, — добавила она. — Водопад Джимми Эйнджела имеет такую высоту, какую ты назвал, и расположен именно в том месте, какое ты указал. И все это, как только перестанет лить дождь, любой журналист, фотограф и ученый сможет проверить. — Она отставила чашку в сторону. — Правда все равно восторжествует, невзирая на происки недоброжелателей.

— Это может затянуться на несколько месяцев, — вздохнул Король Неба. — Когда я последний раз облетал район, он весь был залит водой, и в радиусе одного километра ничего нельзя было разглядеть.

— Запасись терпением.

— Терпением? — с горечью повторил он. — Скоро уже пятнадцать лет, как я приземлился на вершине тепуя… Пятнадцать лет! — воскликнул он. — Пятнадцать лет я мечтаю о том, чтобы снова на нее ступить, посидеть на краю обрыва и полюбоваться сельвой при свете луны, а потом отыскать в речушке сокровище, которое принадлежит мне по праву. По-твоему, разве я не проявил достаточно терпения?

— Это другое дело, — заметила Мэри, пристроившись рядом с гамаком, и, взяв его руку, начала осторожно стричь ему ногти. — Ты уже не гоняешься за химерой. На этот раз речь идет о реальном объекте, и его существование — неоспоримый факт. Сегодня уже никто не ставит под сомнение существование водопада Игуасу, но когда Кабеса де Вака упомянул о нем впервые, его тоже сочли безумцем.

— Кабеса де Вака? — удивился ее муж. — Кабеса де Вака был испанцем, он открыл реку Миссисипи и каньон Колорадо и не имеет никакого отношения к водопаду Игуасу.

— Извините, господин всезнайка! — перебила его жена, весело качая головой и продолжая заниматься его маникюром. — Возможно, ваше превосходительство действительно Король Неба, только вот о земной жизни вы имеете весьма слабое представление. Альваро Нуньес Кабеса де Вака[56] не только был первым европейцем, который обошел пешком всю Северную Америку и сделал кучу открытий, но еще и после этого, спустя несколько лет, его назначили губернатором Парагвая, и во время одного из своих многочисленных путешествий он обнаружил водопад Игуасу.

— Черт побери! Неужели это правда? — Жена молча кивнула, и Джимми признался: — А я и не знал!

— Испанцы в те времена были очень деятельными, — заметила Мэри. — Я это знаю, потому что моя бабка по матери была испанкой и рассказывала мне о своих предках. — Она улыбнулась с оттенком иронии. — А еще — вдруг это послужит тебе утешением? — скажу, что Кабеса де Вака ничего из того, что открыл, никогда не называл своим именем.

— Почему?

— Потому что этого не делал ни один испанский конкистадор. Нет такого города, который бы носил имя Эрнана Кортеса,[57] или реки Франсиско Писарро,[58] или водопада Кабеса де Вака.

— Существует море Кортеса, — напомнил ей супруг.

— Однако его назвали много лет спустя, когда Эрнана Кортеса давно не было на свете. Настоящие первооткрыватели сохраняли местные названия или же называли города и географические достопримечательности именами святых покровителей родных мест или своих королей. Только не своими именами.

— Я никогда не обращал на это внимания.

— А вот представь себе! Французы, англичане и немцы всегда стремились во что бы то ни стало назвать своим именем острова, реки, горы или города, но испанцы, да и латиноамериканцы редко это делают.

— И чем, по-твоему, это объясняется? — поинтересовался он. — Излишней скромностью?

— Скорее излишней завистью, — уточнила Мэри Эйнджел. — Если ты сейчас дашь свое имя этому водопаду, большинство людей сочтет, что ты поступил правильно: ты этого заслуживаешь, потому что ты его открыл. Но большей части латинов это не понравится, они обзавидуются. Боюсь, учитывая особенность твоей фамилии, в будущем они станут называть его не водопадом Джимми Эйнджела, а «водопадом Ангела», чтобы таким образом твоя слава растворилась.

Воцарилось долгое молчание, словно пилот размышлял о том, что услышал, а затем с досадой проговорил:

— Все это грустно.

— Очень грустно, да, — согласилась она. — Но в глубине души мы должны быть благодарны, что это так.

— И это почему?

— А потому, что, если бы в те времена, когда испанцы господствовали в мире, они бы помогали друг другу, забыв про зависть, и объединили силы, а не занимались саморазрушением, сегодня существовала бы испаноговорящая сверхдержава, которая протянулась бы от Аляски до Огненной Земли и подчинила бы себе всю остальную планету.

— Ты меня удивляешь! — совершенно искренне сказал Король Неба. — Ты всегда ухитряешься меня удивлять. Вот уж не думал, что ты интересуешься такими вопросами.

— А чем, по-твоему, я занимаюсь, когда тебя по два-три дня не бывает дома? — парировала жена. — Читаю, учу испанский, интересуюсь здешней историей и обычаями, пытаюсь понять, почему эти люди во многом так непохожи на нас… — Мэри обвела рукой вокруг. — Уборка ведь не требует много времени, — заметила она. — И чтобы не сойти с ума от тревоги, представляя себе, какой опасности ты подвергаешься, ум надо чем-то занять.

— Ты как-нибудь научишь меня всему, что узнала сама? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— А потому, что, как здесь говорят, «старого попугая не научишь говорить». Тебе надо сосредоточиться на поиске алмазов, а не то мы вылетим в трубу. Каждый час полета обходится нам слишком дорого.

— Знаю, — ответил Джимми Эйнджел. — И знаешь, что я подумал… Когда распогодится, я бы мог возить желающих взглянуть на водопад и подзаработать.

— Возить их по одному? — удивилась она. — Что ты, милый, и не мечтай! Возможно, будь у тебя в самолете четыре или пять пассажирских мест, это было бы выгодно, но только не с «Тайге Мозом». Ты потратишь больше денег на горючее, чем сможешь взять с пассажира. А что, если ты туда долетишь, а там все будет покрыто облаками и ничего не видно? Вернешь деньги?

— Проклятие с этими деньгами! — посетовал муж. — Вечно все в них упирается! Мы тут стоим на пороге славы — как-никак открыли последнее чудо света — и богатства, потому что теоретически являемся хозяевами фантастического месторождения, но при этом уже полгода ты не можешь купить себе и пары башмаков… — Он встал, немного походил и, глядя на реку, которая была лишь темным пятном под небом, усыпанным звездами, спросил: — Как ты думаешь: может, нам надо махнуть на все рукой и вернуться домой?

— Наш дом здесь, — спокойно ответила жена. — И этот образ жизни мы выбрали по взаимному согласию. Возможно, ты никогда не найдешь алмазы, но твой долг продолжать их искать. Ради себя, ради меня, ради Дика Карри, ради Джона МакКрэкена и ради Эла Вильямса.

Однако дождь все лил и лил.

Этот год словно упорно старался войти в историю как самый дождливый год в дождливой венесуэльской Гвиане. Дни тянулись до ужаса однообразно, и заняться было нечем, разве только чтением, разговорами, рыбалкой и игрой в карты.

Однажды днем, когда шумела гроза и то и дело сверкали молнии, неожиданно появился, словно вынырнув со дна Ориноко, испанец Феликс Кардона, почти неузнаваемый в тяжелом зеленоватом плаще и огромной мокрой шляпе.

— Угостите кофе? — спросил он и, как только ему было предложено присесть, закурил сигарету. Затем, подняв голову, поинтересовался у американца: — Это правда, что вы видели Мать всех рек?

— Правда.

— И что, действительно грандиозное зрелище, как я себе это представляю?

— Вы даже себе не представляете насколько.

— Я так и думал! — воскликнул посетитель. — Хорошо… — продолжил он. — Признаюсь, вначале я был возмущен, потому что всегда мечтал сделать это открытие, но, что и говорить, возраст уже не тот, чтобы месяцами бродить по этим забытым богом сельвам, рискуя потерпеть очередную неудачу. Мне сказали, что он находится в Каньоне Дьявола, а место это почти недоступное, туда мне и в голову не приходило заглянуть. — Он глубоко вздохнул в знак смирения. — Это, пожалуй, к лучшему, что вы его обнаружили: теперь, по крайней мере, я уверен, что не зря терял время на поиски чего-то несуществующего… — Он с наслаждением пил вкуснейший кофе, который налила ему Мэри и, взглянув на собеседника поверх чашки, вдруг спросил: — Сколько вам нужно?

Король Неба встрепенулся в своем кресле, слегка встревоженный.

— Простите?… Что вы имеете в виду? — спросил он.

— А то, что город этот небольшой и люди любят посплетничать, — честно ответил гость. — Насколько я понял, вы испытываете затруднения экономического порядка. Мы, то есть группа друзей, решили, что несправедливо, когда человек, столько сделавший для того, чтобы эта страна, в какой-то степени уже моя, стала более великой и красивой, сталкивается с проблемами такого рода.

— Благодарю вас, только…

— Оставьте эти глупости! — с некоторой резкостью перебил его собеседник. — Мы же оба пилоты и знаем, что это значит. Мы обязаны всегда и во всем помогать друг другу, как обычно поступают моряки. Вы — человек-легенда в мире авиации и станете еще большей легендой, как только докажете, что водопад существует. Мне и некоторым другим людям, таким, как я, будет стыдно, что мы не пришли вам на помощь, когда вы в этом особенно нуждались.

— Но ведь я вам не помог, когда вы меня об этом просили…

— У нас были слишком разные цели, — сказал посетитель. — Вполне естественно, если учесть произошедшее с Диком Карри, что вы не захотели вновь взять на себя ответственность… — Он кивнул в сторону Мэри, которая молча слушала: — Мэри объяснила мне причины, и я понял. Я знаю, что вы вовсе не собирались «красть» у меня мой водопад: вы его нашли, потому что так распорядилась судьба… — Он взглянул на него в упор: — А теперь скажите, сколько вам нужно?

— Я не…

— Джимми!

На этот раз его прервала жена; в ее тоне слышался укор.

— Но Мэри!.. — начал было он.

— Не будь же таким гордецом! — одернула она его. — И не валяй дурака! Если бы тебе грозила опасность и другой пилот, рискуя жизнью, тебя бы спас, ты бы отнесся к этому как к чему-то естественному, поскольку сам готов сделать то же для другого. Но когда тебе предлагают деньги, ты не хочешь их принять. — Она возмущенно фыркнула. — Вы, мужчины, такие странные: придаете больше значения деньгам, чем собственной жизни.

— Как же вы правы, сеньора! — сказал испанец, захлопав в ладоши, и тут же повернулся к Королю Неба: — Поймите же, это не я вам их предлагаю. Как я уже сказал, собралось несколько приличных людей, которые считают, что с вами поступают несправедливо. Кое-кто из журналистов называет вас безумцем, комедиантом и «мусью», и что особенно выводит меня из себя, так это их презрительный тон, каким они называют какого-то гринго-галисийцем или «мусью». Два года назад меня тоже называли галисийцем и «мусью».

Воцарилось долгое молчание. Американец, насупившись, размышлял, а его жена с испанцем выжидательно на него смотрели.

Наконец его осенило.

— А что, если нам организовать общество? — предложил он. — Вы меня финансируете и…

— Да пошел ты, гринго! — со смехом ответил испанец. — Меня прислали помочь тебе осуществить мечту, а ты заводишь речь об обществе. За кого ты нас принимаешь? За банкиров? Адвокатов? Мы мечтатели, а не деляги.

— Хорошо сказано!

— Спасибо, сеньора! С вами мне легче найти общий язык, чем с этим остолопом, за которым вы замужем.

— Что значит «остолоп»?

— Это человек, который летает на желтом самолете и курит трубку.

— Ну ладно, хватит! — взмолился Король Неба. — Я просто предложил. — Он подлил себе кофе, чтобы выиграть время. — Не могу отрицать, что мы, как здесь говорят, «уже дошли до ручки», — все-таки признался он. — Наши сбережения ушли на горючее, масло, запчасти и аренду дома. Все, что у нас есть, это самолет, но без горючего от него толку мало. Может, когда дождь прекратится и я смогу доставить кого-нибудь к водопаду, чтобы засвидетельствовать, что он существует, положение изменится, но сейчас оно по меньшей мере вызывает озабоченность.

— Так-то лучше! — воскликнул Феликс Кардона, извлекая из верхнего кармана рубашки коричневый конверт и аккуратно кладя его на стол. — Здесь деньги Фримана, Агерревере, Густаво Генри, Мундо, Амарала, Лопеса Дельгадо и некоторых других. Это вовсе не подаяние. Это — чтобы ты добыл доказательство, что водопад существует и что в нем тысяча метров. Доставь туда нотариуса, привези фотографии, делай что хочешь, только сделай это, — бодро сказал он, дружески хлопая собеседника по колену. — Когда-нибудь, когда дела пойдут лучше, свозишь нас посмотреть на это чудо, этого нам будет вполне достаточно… По рукам?

— По рукам!

Когда они вновь остались одни, Мэри Эйнджел села напротив мужа, который задумчиво курил, глядя на конверт, все еще лежавший на столе.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Не знаю! — неуверенно ответил он. — С одной стороны, меня трогает небезразличие незнакомых людей, с другой — огорчает, что приходится принимать деньги, которые, как ни крути, являются подаянием.

— Я так не думаю, — совершенно искренне сказала она. — Я смотрю на это дело по-другому: по крайней мере кто-то признает твои заслуги. Представь себе, будто это премия, присужденная тебе венесуэльским правительством.

— Не говори ерунды! — не выдержал муж. — Какая еще премия! Эти деньги лишний раз доказывают, что, хотя мне тридцать два года и я тысячи раз рисковал жизнью, мне не удается обеспечить наше будущее. Что будет с тобой, если я вдруг разобьюсь?

— Я вернусь на прежнюю работу и буду благодарить Бога, что Он позволил мне столько времени наслаждаться счастьем. А это больше того, что многие люди достигают за всю свою жизнь.

— Умеешь же ты повернуть все так, что сложные проблемы превращаются в простые, — сказал он.

— А они и есть простые, — беззаботно ответила Мэри Эйнджел. — До знакомства с тобой я была совершенно заурядной девушкой, а если учесть, что я намного моложе тебя и знаю, что профессия у тебя очень опасная, я понимаю, что, скорее всего, ты умрешь раньше меня. А значит, наша с тобой совместная жизнь — это лишь какой-то отрезок моего существования, и я желаю, чтобы она продолжалась как можно дольше и была как можно насыщеннее.

— Несмотря на то что тебе приходится жить в халупе у черта на рогах?

— Это вовсе не халупа. Это наш дом. И стоит он не у черта на рогах, а в преддверии последнего действительно нетронутого уголка планеты, где находится еще и «твой» водопад. Так что кончай скулить, потому что, говоря по правде, в глубине души я горжусь тем, что группа незнакомых людей признала заслуги моего мужа.

— У тебя всегда на все готов ответ. И тебя все радует.

— Естественно! У меня была однообразная и скучная работа в холодном, неуютном городе, и вдруг ты взял и наполнил мою жизнь любовью, мечтами и фантазиями, и я оказалась на берегу величественной реки в жаркой экзотической стране. Я бы вполне заслужила пинка под зад, если бы вздумала выражать недовольство. Конечно, мне очень страшно, но, когда становится совсем не по себе, я стараюсь вспоминать, что тебя не зря зовут Королем Неба.

— Король Неба! Король Неба! — насмешливо воскликнул он. — Король, у которого нет других подданных, кроме уток и цапель!.. — Он взял конверт и, открывая его, добавил: — Посмотрим, сколько здесь и насколько нам хватит!

Денег было не так уж много, поскольку невелики были финансовые возможности людей, которым явно пришлось приложить усилия, хотя никто их об этом не просил. Однако теперь, по крайней мере, можно было разделаться с самыми срочными долгами, привести в порядок «Де Хэвиленд» и достать пару покрышек, ведь старые представляли собой заплатку на заплатке.

В начале декабря, намного позже, чем обычно, дожди прекратились, но почва по-прежнему была мокрой, и над Великой Саванной все так же чередой ползли низкие тучи, прибывающие с южных гор, а потому нечего было и пытаться повторить рискованный трюк с ночным вылетом из Сьюдад-Боливара.

Время от времени Джимми Эйнджел поднимался в небо с утра пораньше, чтобы слетать к устью Карони. Река разлилась и ревела, можно было уже не лететь к озеру Канайма, чтобы убедиться в том, что горизонт не обещает никакого улучшения погоды.

Казалось, капризная природа хотела всеми правдами и неправдами — сейчас еще более рьяно, чем когда-либо, — скрыть сокровище, на которое всего лишь раз позволила взглянуть краем глаза только одному человеку. Словно жалея о проявленной слабости, она старалась заслонить чудесный водопад непрозрачной завесой облаков.

Впору было впасть в отчаяние.

Вот поди ж ты: знаешь, что водопад находится в двух часах лета, и не имеешь возможности это доказать.

— Ведь его никто не унесет! — в который раз напомнила ему Мэри Эйнджел.

— Да! Его никто не унесет, — согласился муж. — Но если пройдет много времени, водопад останется без воды, и я не смогу доказать, что он существует. Разве ты этого не понимаешь?

— Понимаю! — тут же ответила она. — Любой дурак это поймет! Если нет дождя — нет и водопада, а в дождь его не дают увидеть облака… Чудны дела Твои, Господи! Неудивительно, что понадобилось пятьсот лет, чтобы его обнаружить. Сколько воды, по-твоему, скопилось там, наверху, и на сколько ее хватит?

— Не имею представления, — честно признался муж.

— Хотя бы приблизительно.

— Верхняя часть имеет примерно тридцать километров в длину и двадцать в ширину, — не слишком уверенно предположил он. — И если тепуи, как утверждают, сложены из песчаника и представляют собой самые древние геологические образования планеты, логично предположить, что за те миллионы лет, что шел дождь, вода в результате продолбила наверху что-то вроде огромного резервуара.

— Так, значит, вот в чем дело? — спросила Мэри. — Это огромный водосборник, который переполнился, образуя водопад?

— Не совсем так, — уточнил ее муж. — Насколько я успел разглядеть, он течет не с самого верха. В противном случае вода лилась бы равномерно со всех сторон. — Он сделал паузу, давая жене возможность лучше понять то, что он пытался ей объяснить. — Струя водопада возникает метров на двадцать ниже края. Словно со временем в камне образовалось большое отверстие, через которое и выливается вода, скопившаяся в огромном резервуаре, низвергаясь на равнину, на тысячу метров вниз.

— Фантастическое, должно быть, зрелище!

— Так оно и есть! — подтвердил Король Неба. — Скоро увидишь. — Он озабоченно почесал в затылке. — Я просто не могу подсчитать, сколько воды уже утекло, сколько там ее собралось и сколько времени понадобится, чтобы вся вода из этого «хранилища» вылилась. Может, месяц, может, два… Кто его знает!

— А что будет, если ты кого-нибудь привезешь, а воды не окажется?

— Я попаду в дурацкое положение, и меня сочтут лжецом.

— Что за наказание с этим водопадом! — воскликнула Мэри. — Во время дождя его не увидишь, когда дождя нет — он исчезает.

— В этом-то его прелесть и загадка. Там никогда не будет толп посетителей, как на Ниагаре. Тот, кто захочет на него посмотреть, должен немало для этого постараться.

Действительно, пришлось немало постараться, однако наконец все-таки распогодилось, и почти через десять месяцев после того, как Джимми Эйнджел впервые увидел чудесный водопад, которому дал свое имя, он смог доставлять туда свидетелей, которые все сфотографировали и подтвердили, что согласно показаниям высотомера его высота составляет тысячу метров.

Некоторые первопроходцы под руководством Феликса Кардоны решили отправиться в поход, поднявшись по рекам Карони, Каррао и Чурун-Меру, пока по последней еще можно было проплыть. Прибыли даже фоторепортеры из самых авторитетных научных журналов, которые развеяли все сомнения, доказав, что Мать всех рек перестала быть легендой, превратившись в восхитительную реальность.

Водопад Джимми Эйнджела действительно оказался самым высоким водопадом в мире, и его первооткрыватель, американский пилот, родившийся в последний год прошлого века в затерянной деревушке Миссури, по полному праву вошел в историю.

Однако очень скоро Король Неба пришел к печальному выводу, что «войти в историю» не значит получить сколько-нибудь достойную прибыль.

За счет этого не прокормишься.

Не покроешь расходов на горючее.

Не починишь разваливающийся «Де Хэвиленд-Тайге Моз»: тот на своих крыльях вынес его к славе, но у бедняги начали сдавать силы.

Столько лет он приземлялся, где придется, летал в самых сложных погодных условиях, а с запчастями вообще было туго, и в итоге замечательный аппарат превратился в груду хлама, которая своим скрипом и скрежетом пугала всякого, кто осмеливался подойти ближе.

Уже мало кто отваживался совершить на этой развалине долгий четырехчасовой перелет из Сьюдад-Боливара на Ауянтепуй: это было бы равносильно подвигу, — и, когда Джимми Эйнджел в очередной раз проделал столь рискованное путешествие, Мэри решила положить этому конец.

— Я против того, чтобы ты продолжал его использовать, — сказала она. — Он каждую минуту может рухнуть вниз.

— Все не так уж плохо! — возразил ее муж.

— Разве нет? Это безумие, Джимми! Безумие! Разве ты не понимаешь, что подвергаешь себя опасности?

— А что мне остается делать?

— Не знаю, но только я не хочу чувствовать ответственность за гибель невинных людей, — отрезала она. — Я против того, чтобы ты возил кого-то к водопаду на этом аппарате. Я всегда была готова к тому, что ты в любой момент можешь попасть в аварию, но только не к тому, что ты будешь делать что-то во вред другим.

— Ладно! — согласился Эйнджел, понимая, что она права. — Я забуду про водопад и сосредоточусь на главном — на поисках месторождения.

— Только не на этом самолете.

— Ах, оставь, дорогая! — взмолился он. — Не будь занудой! Согласен, самолет не в том состоянии, чтобы перевозить пассажиров, но, когда я лечу один, он не доставляет мне проблем. По сравнению с драндулетами, которые у меня были раньше, он просто супер… Видела бы ты мой первый!..

— Мне нет никакого дела до твоего первого самолета, — перебила его жена, которая на этот раз была какой-то особенно раздраженной и непреклонной, что было ей несвойственно. — Если бы ты на нем разбился, я с тобой никогда бы не познакомилась, а стало быть, не было бы никаких проблем. Для меня важно, что ты мой муж, и я вынуждена мириться с тем, что у тебя опасная профессия, но никак не с безрассудством. Ты должен отделаться от этой развалины!

— Как только ты могла такое придумать? — возмутился Король Неба. — Если у нас не будет самолета, мы останемся ни с чем.

— Знаю, но в данном случае, «ничего» лучше того, что у нас есть, — ответила она. — Продай его тому, кто будет совершать на нем воздушные прогулки над Каракасом или летать в льянос, только не рисковать жизнью над тепуями Великой Саванны.

— И где же я найду такого человека?

— Не волнуйся, — сказала она. — Я сама этим займусь. А не найду покупателя — подожгу самолет, потому что больше не позволю тебе летать на высоте почти три тысячи метров над сельвой, когда двигатель уже явно не тянет.

— Честно говоря, порой он доводит меня буквально до белого каления! — нехотя согласился пилот. — Но это не мешает ему быть замечательным аппаратом!

— Никто не спорит. Поэтому и следует его продать, пока еще можно это сделать.

— А что мы будем делать без самолета?

— Вернемся в Штаты и будем копить деньги на новый аппарат, который годится для полетов в здешних условиях.

— И каким же, по-твоему, он должен быть?

— Мощным, закрытым и должен брать на борт четыре-пять пассажиров, чтобы экскурсии на водопад приносили доход… — Мэри подняла вверх палец. — А главное, он должен быть надежным!

— Ты хотя бы отдаленно себе представляешь, сколько может стоить такой самолет?

— Конечно!

— И сколько же?

— Уйму денег.

Разразилась война.

Война жестокая.

Несправедливая.

Братоубийственная.

Далекая.

Страшно далекая, но при этом это была война за справедливость, а потому она не могла не увлечь такую романтическую натуру, как Джимми Эйнджел, у которого в жилах еще бурлила кровь.

Мэри была против того, чтобы он записался добровольцем. Она убеждала его — и была права, — что американец из Миссури ничего не забыл на испанском фронте и, какими бы ужасными ни были фашисты и пусть республиканцам позарез нужны хорошие пилоты, в этой схватке он не должен участвовать ни при каких условиях.

Это был сложный период, самый сложный в их — в общем и целом гармоничной — семейной жизни, потому что Джимми был убежден, что от исхода этой битвы зависело, погрузится ли человечество в новую мировую войну или нет.

— Похоже, политики этого не осознают, — говорил он. — Но если они не остановят Гитлера в Испании, следующим его шагом станет оккупация Европы.

Мэри совершенно не разделяла его мнения, но настаивала на том, что, даже если предположить, что он прав, «останавливать Гитлера» — задача не для него.

— Ты уже был на войне, — говорила она. — И, судя по твоим рассказам, тебе не понравилось. Пусть испанцы сами решают свои проблемы, а ты сосредоточься на своих, благо у тебя их предостаточно.

Проблем и правда было немало, потому что денег, вырученных от поспешной продажи «Де Хэвиленда», едва хватило на то, чтобы вернуться в Штаты и прожить несколько месяцев более или менее прилично.

Человек с более широким представлением о своей жизни или общественных связях сумел бы воспользоваться тем, что он один из немногих американцев, совершивших географическое открытие неоспоримой важности, однако Джимми Эйнджел был прежде всего человеком открытых пространств и никогда не знал, как себя вести в гостиных, кабинетах или редакциях газет.

Он прочитал десяток лекций о том, как он открыл самый высокий водопад планеты, но ощущал себя не в своей тарелке, когда ему приходилось садиться за стол и выступать перед людьми, которым наверняка было трудно понять, что значит лететь над Великой Саванной в сумерках да еще и в грозу или какие чувства тебя одолевают, когда совершаешь вынужденную посадку посреди заболоченной равнины.

Он считал, что его жизнь — без сомнения, необычную — нужно было прожить, а не рассказывать о ней. А когда он пытался это делать, ему отчего-то становилось не по себе: по его словам, он чувствовал себя примерно так же, как если бы его заставили раздеться перед сотней незнакомых людей.

— Когда я выступаю перед публикой и говорю о Ролане Гарросе, полковнике Лоуренсе, Джоне МакКрэкене, месторождении алмазов и даже о водопаде, который находится там и который можно увидеть, у меня складывается впечатление, что мне никто не верит, — говорил он жене. — И мне становится так стыдно, что я не могу продолжать.

Любой другой человек, имея в десять раз меньше заслуг, сумел бы стать легендой в стране, стремившейся создать свою собственную мифологию, однако, что и говорить, Король Неба был асом в облаках, но на земле его способность маневрировать оставляла желать лучшего.

Любопытно, что никто не предложил ему написать книгу или снять фильм о его необычных приключениях; лишь журнал «Лайф» посвятил ему — много лет спустя — обширный и хорошо документированный репортаж.

Казалось, это его ничуть не волновало, поскольку главным желанием Джимми Эйнджела — если не считать желания поехать драться с испанскими фашистами — было отправиться на поиски своего месторождения и своей горы в далекие пределы неисследованного Гвианского щита.

Будучи человеком деятельным, он нуждался в действии, а все, что не было действием, оставляло его безразличным.

Мэри это понимала.

Его упрямство и безразличие приводили ее в отчаяние, однако в глубине души она не могла не испытывать гордость от того, что ее муж так искренне и открыто презирает всякое самовосхваление.

Если бы величие человека измерялось его скромностью, Джимми Эйнджел, без сомнения, попал бы в число наиболее выдающихся личностей своего времени, однако столь предельная скромность, вероятно, как раз и послужила причиной того, что он так и не стал особенно заметной фигурой.

Впрочем, ему удалось устроиться на хорошую работу летчика-испытателя на юге Калифорнии. Поэтому спустя почти два года после своего отъезда из Венесуэлы он вновь приземлился в Сьюдад-Боливаре — на этот раз на замечательном «Фламинго»,[59] металлическом моноплане с закрытой кабиной и четырьмя удобными посадочными местами, который развивал скорость больше двухсот километров в час и имел грузоподъемность более полутонны. Джимми Эйнджел окрестил его звучным именем «Река Карони».

Он был готов — со свойственными ему упрямством и силой воли — начать сначала великое приключение.

Мэри по-прежнему была ему самоотверженной женой, верной подругой, неизменной покровительницей, а главное, его лучшей советчицей.

Их отношения не изменились, а вот Венесуэла уже не была такой, как раньше.

Полтора года назад, после почти трех десятилетий жестокой диктатуры, умер старый тиран Хуан Висенте Гомес, и страна постепенно стала превращаться из вотчины кучки богатеев в землю обетованную для миллионов беженцев со всего света.

Испанцы, которых выгнал из дома дикий разгул гражданской войны, итальянцы — противники фашизма, евреи, спасающиеся от нацизма, и славяне, напуганные сталинскими «чистками», настойчиво стучались в двери самой богатой и малонаселенной страны на свете.

Беженцев из Европы — истощенной, разрушенной и раздираемой абсурдной идеологической борьбой, которая привела ее на порог кровавой бойни, каких еще не видела история, — ждали нефть, железо, бокситы, золото, алмазы, сельское хозяйство, животноводство, рыболовство и огромные неосвоенные территории.

Начался бурный рост Каракаса и Маракайбо, города нефти; Валенсия и Маракай постепенно превращались в крупные промышленные центры; Льянос, регион преимущественно животноводческий, приобщался к цивилизации, а Гвиана, таинственный мир золота и алмазов, словно магнит, притягивала к себе всех, кто покинул перенаселенный, старый и мрачный континент, мечтая расширить горизонты.

Приезжие — в основном русские, но также венгры, поляки и чехи, — словно мухи на мед, устремлялись в Сьюдад-Боливар: их манили нехоженые дикие края, в реках которых было полно золота и алмазов.

Как только распространялся слух о новом месторождении золота или алмазов, золотоискатели — в большинстве своем неопытные новички — начинали стекаться туда со всех сторон, вооружившись лопатами и решетами для просеивания земли. Вслед за ними прибывали торговцы, как правило, вместе с толпами проституток, и в мгновение ока вырастал нехитрый лагерь старателей, который чаще всего существовал каких-нибудь пару месяцев, прежде чем жила истощалась.

Так появились Синко-Ранчос, Эль-Полако, Эль-Инфьерно, Аса-Ача, Сальва-ла-Патрия, Ла-Фаиска и Ла-Милагроса, где нищие приезжие, у которых не было ничего, кроме той одежды, что была на них надета, становились миллионерами (вот когда стала явью древняя легенда об Эльдорадо), хотя большинство мечтателей возвращались а Сьюдад-Боливар еще беднее, чем раньше, когда его покидали, — счастье еще, если не легли костьми по дороге.

Через несколько лет старатель по имени Хайме Хадсон, которого справедливо прозвали Варравой, нашел на заброшенном прииске Эль-Полако «Освободителя Венесуэлы», превосходный алмаз в сто пятьдесят пять карат, за который ему заплатили сумму, равную полумиллиону современных долларов. Он спустил эти деньги за полгода на алкоголь и женщин, вернулся в сельву и вскоре нашел фантастический черный камень «Гвианский самуро», стоимость которого, казалось, просто невозможно оценить. Тем не менее после нескольких месяцев изучения было сделано заключение, что это всего лишь «почти-почти» — кусок кристаллического угля, которому не хватило пары миллионов лет, чтобы превратиться в алмаз, и никакой ценности он не представляет.

Несгибаемый Варрава лишь чертыхнулся, в очередной раз напился и вернулся в сельву, где и умер.

В этот, ни на что не похожий мир, в этот Сьюдад-Боливар, бурливший людьми всех национальностей, которые ждали, когда прекратится дождь, чтобы ринуться в глубь неосвоенной территории Гвианского щита, и приземлились Джимми с Мэри Эйнджел, которые не могли не подивиться столь разительному изменению обстановки.

— Здесь все уже не так, как прежде! — с ходу объявил капитан Кардона, который на следующий день навестил их в гостинице. — Великая Саванна уже не богом забытое место, которое привлекало лишь горстку романтиков. Золотая и алмазная лихорадка начинает распространяться как эпидемия, и хуже всего то, что в этой толпе горемык пруд пруди бандитов.

— Иными словами, мы еще пожалеем о том, что старого тирана больше нет…

— Нет, никогда! — засмеялся испанец. — Просто теперь надо все время держать «ухо востро, мачете — остро», как только столкнешься с кем-нибудь там, на юге. Опасность заключается уже не столько в индейцах-людоедах, сколько в белых грабителях.

— А как на все это реагируют индейцы?

— Как всегда: ускользают, уходят все дальше в сельву, — ответил Кардона. — В конце концов, край-то огромный, и настоящая дикая зона — горы и граница с Бразилией — остается нетронутой.

— И сколько времени она такой останется?

— Горный район, надеюсь, по крайней мере еще столетие. А вот здесь, поблизости, на берегах Карони и Парагуа, опаснее всего. Хорошо еще, что все это носит временный характер, возникая приливами. — Он оглядел Джимми Эйнджела с явной симпатией. — Какие у тебя планы? — поинтересовался он.

— Заработать денег — буду возить желающих посмотреть на водопад — и дождаться, когда почва основательно просохнет, чтобы можно было приземлиться на вершине.

— Ты по-прежнему считаешь, что Ауянтепуй — гора МакКрэкена?

— Должен быть именно он.

— Почему? — поинтересовался испанец.

— Потому что лишь он находится именно в том месте, которое указал шотландец.

— Но ты не вполне уверен?…

Собеседник помедлил: очевидно, ответить на этот вопрос было не так-то просто. Слишком много воды утекло с тех пор, как они с шотландцем приземлились на вершину тепуя, покрытую облаками, и, к несчастью, именно тот тепуй практически неотличим от любого другого тепуя, также покрытого облаками. Похожая высота, темные отвесные стены, вздымающиеся над зеленой сельвой, изборожденной змеящимися речушками, одиночество и ветер…

Как узнать, было ли плоскогорье, с которого низвергается водопад, отныне носящий его имя, тем самым, на которое он когда-то приземлился?

Этот вопрос он задавал себе с того самого дня, когда впервые пролетел над Каньоном Дьявола и вода величественного каскада забрызгала лобовое стекло.

— Нет. Не уверен, — наконец проговорил он. — Многое совпадает, но кое-что — нет. МакКрэкен узнал тепуй с первого взгляда, потому что у него, несомненно, было время его изучить, пока он взбирался наверх, а я увидел его только в момент приземления, и мои воспоминания весьма расплывчаты.

— Ты по-прежнему слепо полагаешься на МакКрэкена? — Американец кивнул, и Кардона добавил: — А если он ошибся?

— Вряд ли он ошибся. Он точно знал, где находится гора, сразу же ее узнал, и его объяснение было точным и кратким: триста километров южнее Ориноко, пятьдесят — восточнее Карони. — Джимми Эйнджел снова закурил трубку: дым помогал ему то ли прояснить мысли, то ли развеять плохие предчувствия. — С такими координатами это может быть только Ауянтепуй, — уверенно заключил он, словно пытался убедить самого себя.

Феликс Кардона повернулся к Мэри, которая до сих пор не проронила ни слова, что было ей как-то несвойственно.

— А ты как считаешь? — спросил он у нее.

— Я воздержусь от высказываний, — спокойно ответила она. — Это случилось еще до того, как мы познакомились, и я думаю, что Джимми — единственный, кто располагает необходимой информацией, хотя, естественно, после стольких лет память его подводит. Ему решать.

— Ладно! — согласился испанец. — В таком случае самое лучшее, что мы можем сделать, — это устроить базовый лагерь неподалеку от тепуя, чтобы основательнее его изучить.

— Мы как раз собирались этим заняться.

— Я так и предполагал. По-моему, самое подходящее место — равнина Камарата, километрах в двадцати, с юго-восточной стороны. Там твердая почва, которая обычно не заболачивается.

— Ты что, занимался поисками места для нас? — с улыбкой спросил Король Неба.

— Конечно! — тут же ответил Кардона. — Я же тебе сказал, что помогу по мере своих сил. Не буду отрицать, что этот тепуй — с алмазами или без них — не дает мне покоя. Он как слишком красивая женщина: знаешь, что она никогда не будет твоей, но не можешь выбросить ее из головы.

— Ты пытался взобраться наверх?

Испанец покачал головой:

— Я там был несколько раз с Густаво, но мы так и не обнаружили надежного пути, чтобы взобраться наверх. И это меня беспокоит, потому что, если уж Веревка не может найти дорогу, тогда непонятно, как ее смог найти шотландец.

Густаво Генри по прозвищу Веревка в то время был самым известным в Венесуэле скалолазом и одним из самых известных на континенте, потому что успел покорить большинство опасных вершин горной цепи Анд. То обстоятельство, что он, при всех своих способностях и опыте, не обнаружил ни одной точки, с которой можно было начать штурм впечатляющей километровой стены, естественно, добавляло еще больше неопределенности предприятию, которому и без того ее хватало.

Эл Вильямс и Джон МакКрэкен несколько лет бродили, терпя лишения, по сельве, рекам и горам и к тому времени, когда оказались у подножия «своей горы», наверняка выбились из сил. К тому же у них не было необходимого снаряжения, чтобы начать столь изматывающее и опасное восхождение. Вряд ли им удалось бы успешно осуществить восхождение, к которому настоящий профессионал вроде Густаво Генри не знал, как и подступиться.

— Что-то тут не так! — как бы про себя повторял Феликс Кардона всякий раз, когда об этом заходил разговор. — Мы с Хуаном Мундо потерпели неудачу, Веревка не знает, как к нему подступиться, и все, кто видел эту проклятую гору, сходятся во мнении, что она неприступна. Как же эти двое ухитрились забраться наверх?

— Полагаю, что все дело в том, что они были людьми упорными и были уверены, что найдут наверху золото и алмазы.

— А кто им об этом сказал? — тут же отреагировал испанец. — Откровенно говоря, мне трудно поверить, что хоть один человек ступал ногой на эту месету со дня создания мира.

Король Неба не ответил, но по ночам ворочался в постели, ломая голову над тем же вопросом: как же все-таки Вильямсу и МакКрэкену удалось взобраться по отвесной каменной стене? Может, они были сверхлюдьми, или Феликс Кардона прав, и они совершили восхождение на какой-то другой из бесчисленных тепуев Гвианского щита?

А в таком случае на какой именно?

Конечно, не на Парантепуй, в этом он был уверен.

На ближайшие Курунтепуй или Куравайнатепуй — с абсолютно неровными вершинами — тоже вряд ли.

Кусаритепуй, или Олений холм, мог быть неплохим кандидатом, если бы не находился совсем близко от упомянутых, а значит, он должен был их видеть, когда ночевал на вершине, а он уверен, что не видел.

Если перебрать один за другим все варианты, оставался лишь тепуй, который пемоны называли Горой Дьявола; с ее вершины и низвергалась Мать всех рек. А значит, по всему выходило, эта замечательная пара безумцев сумела найти лазейку, которую больше никому не удавалось обнаружить.

Две недели спустя Джимми и Мэри Эйнджел, Феликс Кардона, Густаво Генри по прозвищу Веревка и местный скалолаз, которого звали Мигель Дельгадо, на скорую руку разбили лагерь на равнине Камарата, почти в тени темной Горы Дьявола. Ближайшие недели они собирались посвятить решению нелегкой задачи: найти подтверждение — чтобы уж не оставалось никаких сомнений — тому, что именно на эту вершину шестнадцать лет назад совершил посадку старый, потрепанный «Бристоль» с двумя людьми на борту.

А еще собирались выяснить, каким таинственным путем взобрались наверх двое чокнутых парней двадцать с лишним лет тому назад.

Они несколько раз облетели тепуй, почти касаясь его внушительных стен; проникли в каньон Дьявола, рискуя разбиться; сделали сотни фотографий; несколько дней ходили под самыми утесами и собирались на длительные совещания, однако вывод оставался неизменным: не существовало никакого способа в чем-либо удостовериться.

Тогда Король Неба решил прибегнуть к последнему средству — попросить совета у отца Ороско, которому наконец-то удалось возвести замечательную миссию с настоящими каменными стенами в Каванайене, в шестидесяти километрах, однако даже рассудительность и глубокие знания гипускоанца мало чем могли им помочь.

— Пемоны утверждают, что никому никогда не удастся подняться на эту гору, — заметил священник. — Но даже я не способен определить, имеют ли они в виду физическую невозможность или речь идет о простом суеверии. И ведь действительно, когда стоишь внизу и задираешь голову вверх, гора впечатляет, и даже не только своей высотой, а тем, что в ней есть что-то загадочное: такая черная, такая отвесная, такая враждебная и почти всегда окутана туманом.

— Она что, вас на самом деле пугает?

— Очень! К чему мне лукавить? У подножия этой горы — и особенно у подножия водопада — оказываешься ближе к Создателю или ближе к преисподней. Это зависит лишь от состояния души.

— И что же вы мне посоветуете?

— Что ты хочешь от меня услышать, сын мой? — запротестовал доминиканец. — Ты ищешь золото и алмазы, а я бы пальцем не пошевелил ни ради одного, ни ради другого, будь они хоть рядом, на скотном дворе. Посоветовать тебе, как найти путь к Богу, еще куда ни шло, а вот как найти месторождение — уволь.

— Но ведь я сейчас обращаюсь не к миссионеру, — уточнил Джимми Эйнджел. — Я прошу совета у белого человека, который лучше всех знает эти края.

Собеседник молчал и задумчиво почесывал густую, уже совсем седую бороду и наконец, почти незаметно передернув плечами, сказал:

— Как «белый человек», который лучше всех знает эти края, я могу с уверенностью сказать только одно: если ты приземлишься там, наверху, и по какой-то причине не сумеешь взлететь, ты оттуда уже вряд ли спустишься. И в итоге наверняка умрешь от голода в «Затерянном мире» Конан Дойла, а такой конец мне кажется ужасным для любого человека. И уж тем более для того, которого я ценю.

— Если в прошлый раз я взлетел, почему не смогу сделать это сейчас?

— Я видел, как ты вспорхнул с того островка в реке, сын мой, — напомнил ему собеседник. — Не скрою, это впечатляло. И могу себе представить, насколько невероятным был твой бросок в бездну с вершины тепуя. — Он развел руками, словно этим жестом выразил все. — Но ведь важно знать, тот ли это тепуй. — Теперь он наставил на него палец. — И боюсь, что как раз именно в этом ты и сомневаешься, а потому считаю безрассудством, если не безумием, что ты, не будучи до конца уверенным в том, что на вершине Горы Дьявола находится твое месторождение, вздумал все-таки совершить на ней посадку.

— А что еще мне остается?

— Жить, сын мой, и этого вполне достаточно! Жизнь — Божий дар, не в пример более ценный, чем все алмазы мира, а ты, которому пришлось столько пережить, должен ценить то, что тебе было дадено. Ты подвергался бессчетному множеству опасностей, удачно миновал их все, у тебя замечательная жена, и вдобавок ты теперь знаменит… Чего тебе еще надо?

— Осуществить мечту.

— Тебе мало собственной жизни? Нет, вижу, что тебе этого недостаточно. Тебя одолевает жадность.

— Это не жадность, отец мой. Я не алчный человек, и МакКрэкен тоже им не был. Он прошел через многие испытания ради того, чтобы найти месторождение, это правда, но не опустошил его, как поступил бы любой другой.

— Почему? Этому как раз я не могу найти объяснения.

— А я могу, потому что на самом деле для таких людей, как МакКрэкен, Вильямс или Дик Карри, важно вовсе не разбогатеть до помешательства, а сознавать, что они могли это сделать, и довольствоваться самым необходимым, презрев остальное.

— И ты думаешь так же?

— Конечно!

— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты, если тебе удастся добраться до месторождения, возьмешь себе только какую-то часть?

— Я дал слово и намерен его выполнить.

— Странный ты человек, Джимми Эйнджел. Не от мира сего! Презираешь славу, которую тебе принесло твое открытие, и жертвуешь всем ради золота и нескольких алмазов, которые вроде как тоже презираешь… Поди тебя пойми.

— Я себя понимаю, и этого достаточно, — ответил Эйнджел с легкой улыбкой. — Единственное, чего я хочу, — это вернуться наверх, провести там ночь, как тогда, и прожить остаток дней, не зная лишений. Все прочее представляется мне несущественным.

— Ну тогда я могу только пожелать тебе удачи. Но запомни: будь осторожнее с этой горой.

Вернувшись в Камарату, Король Неба в тридесятый раз облетел высокий тепуй, снова пересек Каньон Дьявола, чтобы водопад, носивший его имя, забрызгал лобовое стекло, и, когда полчаса спустя приземлился в крохотном лагере, позвал к столу, заваленному фотографиями, картами и приблизительными чертежами, своих четверых товарищей. Он им уверенно объявил:

— В первый же безветренный день я попытаюсь.

Те переглянулись, и тогда Густаво Генри взял слово, чтобы выразить общее мнение.

— Ты, наверное, хотел сказать «мы попытаемся», — уточнил он. — Сам понимаешь, мы не позволим, чтобы ты рисковал в одиночку.

— Почему нет?

— Потому что, если по какой-то причине ты не сумеешь взлететь, только мы с Мигелем сможем вытащить тебя оттуда.

— А если сумею?

— Ну, тогда никто не подвергнется никакой опасности. — Веревка улыбнулся, показывая пальцем на темную стену. — А кроме того, я ни за что не хотел бы упустить возможность совершить посадку на гору и взглянуть на водопад сверху.

— Но…

— Никаких «но»!.. — перебил его Густаво Генри. — Мы все так решили, пока ты был в Каванайене. Напоминаю, что ты наш должник. Вот и расплатишься: для меня подъем на эту гору стоит дороже всех алмазов мира.

— Но ведь я как пилот несу ответственность!

— Не мели чепухи! — презрительно отмахнулся скалолаз. — Твоя ответственность заканчивается с той минуты, когда я прошу тебя взять меня с собой.

— А Мигель?

— Мигель говорит мало, но умирает от желания подняться на вершину. Как и все остальные!

Король Неба повернулся к Феликсу Кардоне.

— И ты тоже? — спросил он.

— Естественно! — тут же ответил испанец. — Но я могу подождать до другого раза. Справедливо уступить место Мэри.

— Ни в коем случае! — взвился Джимми Эйнджел, словно его укусил скорпион. — Мэри не полетит!

— Если «Мэри не полетит», значит, не полетит никто! — сказала его жена тоном, не допускающим возражений.

— Что ты сказала? — оторопел муж.

— Я сказала, что, если я не полечу, ты тоже не полетишь, а значит, никто больше не сможет полететь.

— Это почему же?

— Потому что я все время оставалась на земле, места себе не находила и притворялась, что все в порядке, только бы ты достиг своей цели. Но если сейчас ты вновь собираешься отодвинуть меня в сторону, то этот номер у тебя не пройдет.

— Но ведь полет может оказаться очень опасным!

— Я знаю. Пусть так. Если ты погибнешь, мы погибнем вместе. А если вновь проведешь такую же ночь, как та, о которой ты уже полжизни вспоминаешь, словно в раю побывал, то и мне охота.

— Нет!

— Да!

— Я сказал «нет», и точка! Я командую на этом самолете.

— Можешь, сколько влезет, командовать на этом самолете, — согласилась она, сохраняя ледяное спокойствие. — Но своей жизнью командую я, и попомни мое слово: если вздумаешь лететь без меня, то, когда вернешься, меня здесь уже не будет, и ты никогда меня больше не увидишь.

— Но, дорогая!

— Ни дорогая, ни какая! Я для тебя всем пожертвовала, уже столько лет не могу себе позволить купить новое платье, а ты в благодарность собираешься лишить меня того, что может стать самым грандиозным событием в жизни любого человека. У тебя с головой не все в порядке!

— Но ведь это ради твоего же блага!

— Свое благо выбираю я сама. И я выбираю подъем.

— Вы не имеете права так со мной поступать! — чуть ли не всхлипнул Король Неба, который, казалось, терял самообладание. — Затащили меня сюда, помазали мне губы медом, а теперь вынуждаете отказаться от того, к чему я так давно стремлюсь!..

— Мы хотим, чтобы ты поделился, а не отказался, — поправил его Феликс Кардона.

— Поделился риском? — спросил американец. — Ты представляешь, что значит броситься сверху вниз и падать штопором почти семьсот метров?

— Представляю! — уверенно сказал испанец. — Вспомни, что я летчик и хорошо знаю, что аппарат может это выдержать. Как-никак это «Фламинго»!

— С тремя пассажирами? Черта лысого!

— Не хами! — осадила его жена. — И хватит уже упираться! Ты же знаешь, что мы правы: или мы летим все вместе, или забудем эту историю раз и навсегда.

Джимми Эйнджел хотел ответить какой-нибудь грубостью, но передумал. Он рывком поднялся, пнул складной стул, на котором сидел, и быстрым шагом удалился в сторону небольшой речушки с темной водой, протекавшей в нескольких метрах от лагеря.

Он задумчиво побрел по берегу и дошел до истока: река брала начало в просторном гроте, который рождался у самого подножия тепуя. Там он долго плавал в глубоком омуте, не подозревая о том, что, если бы проник сюда в то время, когда уровень реки понижается, обнаружил бы чудо — пещеру Кавак. Никто не увидит ее еще полвека, а затем она превратится — вместе с водопадом, носящим его имя, — в главную туристическую достопримечательность Венесуэлы.

Лагерь располагался в трех километрах отсюда. Они прожили несколько недель практически в двух шагах от этого места. Джимми Эйнджел в тот вечер купался метрах в двадцати от ее входа, и все же капризная судьба, расположившая чудесный водопад на его пути, не позволила ему увидеть другое чудо, которое было совсем близко.

Пещера Кавак представляет собой огромный грот, такой высокий и просторный, как величественный собор, выточенный прямо в камне. Через его купол низвергается мощный поток воды, с которым играют солнечные лучи, пробивающиеся в то же отверстие — никак не меньше десяти метров в диаметре, — через которое проникает вода.

Скапливаясь внизу, вода змейкой стекает по отвесной стене высоченного узкого утеса, пересекает малый грот и под конец выходит в Великую Саванну, превратившись в тихую речушку, которая позже впадает в бурную Карони, а та — в спокойную и величественную Ориноко, которая донесет свои воды до моря.

Пожалуй, это было бы слишком много открытий для одного человека. Очевидно, поэтому природа предпочла хранить свои секреты еще полвека.

После внезапного ухода друга Густаво Генри долго молчал, а потом все-таки не выдержал и с некоторым беспокойством спросил:

— И что же теперь будет?

— Ничего, — невозмутимо ответила Мэри.

— Как, по-твоему, он поступит?

— Будет ворчать.

— А дальше?

— Поломается и согласится…

— Ты уверена?

— Я же его жена, знаю его как облупленного, и потом… что ему еще остается?

Девятого октября 1937 года с самого утра день выдался отличный.

Ни облака, ни дуновения ветерка, прекрасная видимость в любом направлении, поскольку солнце еще не нагрело землю и не превратило воду в мутную и плотную пелену пара.

Широкая, расчищенная взлетная полоса с твердой почвой и запах сельвы, разлитый в воздухе, приглашали в полет, а так как уже несколько дней все было готово, оставалось только вставить ключ в зажигание и подождать, пока не спеша прогреется мотор великолепного «Фламинго-Река Карони» — его мощный силуэт резко выделялся на фоне высоких деревьев и темной громады грозного утеса.

Вскоре мокрая каменная крепость отразила первые солнечные лучи. Их отблески звали на штурм и в то же время предупреждали мелкие создания — обозревавших ее человечков, — что она была и остается страшной Горой Дьявола, нетронутой с незапамятных времен; такая невозмутимая в своем величии, что даже рычащая летательная машина не выводила ее из себя.

Все позавтракали в молчании: кусок не лез в горло, есть не хотелось, и кое-кто из них ограничился чашкой крепкого кофе, лишь бы отогнать плохие мысли, которые витали вокруг вместе с сотнями желтых бабочек.

Феликс Кардона был единственным, кто оставался на земле, и при этом, похоже, нервничал больше всех, а когда наконец пришло время прощаться, казалось, что он вот-вот расплачется.

— Да ладно тебе! — попытался утешить его Король Неба. — Завтра в полдень мы вернемся живыми и здоровыми.

— Обещаешь?

— Даю слово.

— Если бы у нас был хотя бы один самолет поддержки, чтобы можно было подстраховаться!..

— Если бы у нас был самолет поддержки, мы были бы богачами, а мы не богачи, — напомнил ему американец. — Положись на меня!

— Ты взял с собой зеркало?

Эйнджел кивнул:

— Взял.

— Помнишь условные знаки?

— Брось, Феликс, ну что ты как ребенок! — одернул его пилот. — Ты заставляешь меня нервничать.

Они вновь обнялись, испанец крепко пожал руки всем, кто уже находился на борту, и, закрыв дверцу, отступил на несколько шагов, давая возможность самолету начать медленное движение по равнине.

Вскоре «Фламинго» достиг края взлетной полосы, потом, выждав минуту, взревел во всю силу своего мощного мотора и рванулся вперед, устремляясь к небу.

Он катился все быстрее и быстрее почти триста метров — величественно взлетел и вскоре уже заблестел в лучах солнца, соревнуясь с отблеском утесов.

Затем набрал высоту.

Мир начал уменьшаться, и там, внизу, Феликс Кардона превратился в крохотную фигурку, размахивающую руками.

Деревья перестали быть деревьями, превратившись, словно по волшебству, в плотный ковер.

Стая красных ибисов вспорхнула с дерева.

По зеленому покрову сельвы словно заскользили языки пламени.

Ибисы устремились на север.

Навстречу им летели грузные белые цапли, и в какое-то мгновение пути их пересеклись.

Красные ибисы пролетели выше, длинноногие белые цапли — под ними, почти задевая кроны деревьев.

Ни тени ястреба.

Или орла.

Даже самуро.

А мощный «Фламинго» — там, высоко в небе, — своим тарахтением нарушал покой мира, привыкшего к безмолвию.

Пилот взял курс на Каньон Дьявола.

Он проник в него на средней высоте и направился прямо к водопаду, словно намереваясь отдать ему честь или попросить прощения за то, что осмеливается осквернить его священную вершину.

Они видели его уже сто раз, однако он все равно поражал воображение. В это ясное тихое утро вода, казалось, замедляла ток, словно высматривая кроны высоких пальм, прежде чем устремиться к ним вниз. А те, там, внизу, казалось, все время поднимали взгляд к небу, ожидая, когда их освежит мелкий дождик, в который частично превращался водопад.

Когда они наконец вдоволь налюбовались великолепным зрелищем, Король Неба несколько раз облетел плоскогорье, пока не решил, где именно приземлиться.

— Есть! — крикнул он. — Читайте молитвы, какие знаете, потому что мы садимся!

Он медленно повернул влево, описал широкий круг, чтобы залететь на вершину тепуя с северо-востока, и неожиданно вполголоса запел:

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане,

Ну а в море — на военном корабле.

Если б Аделита стала мне женою,

Дала согласие она моею стать,

Подарил бы я ей шелковые трусики…

Стена тепуя стремительно приближалась к носу самолета, и пассажиры невольно ощутили ужас. Тяжелая машина, управляемая человеком, который знай себе мурлыкал, заботясь лишь о том, чтобы не сфальшивить, неслась — как им казалось, на самоубийственной скорости — к гигантской горе, по сравнению с которой они были всего-навсего пылинкой в воздухе.

Четыреста метров отделяли их от верной смерти.

Триста…

Двести…

Сто — и они, почти касаясь поверхности, влетели на плоскогорье.

Аппарат слегка повело вбок, когда под крыльями внезапно оказалось намного меньше воздуха, чем раньше, однако опытный пилот тут же подчинил его себе и с удивительной мягкостью опустился на длинную равнину; колеса покатились по ней, не встречая препятствий.

Джимми Эйнджел выключил двигатель.

Пятьдесят метров…

Все прекрасно!

Сто…

Все хорошо!

Сто пятьдесят…

Порядок!

Двести…

Все нормально!

И вдруг, в самый неожиданный момент, почва под ними просела, и колеса застряли в грязи: под тонкой коркой, высушенной солнцем, оказался толстый слой вязкой глины, который захватил в плен тяжелый «Фламинго», словно мед муху.

Из-за резкого торможения их бросило вперед, и они повалились друг на друга со стонами и криками ужаса.

Несколько минут царила полная неразбериха.

Наконец Король Неба сдержанно спросил:

— Кто-нибудь ранен?

Никто как будто серьезно не пострадал, однако, спрыгнув на землю — и увязнув по щиколотку в грязи, — они с тревогой обнаружили, что колесная ось сломалась.

Сами они отделались синяками и ссадинами и, расположившись на твердой почве, решили спокойно обдумать положение.

— Ну, и каковы наши дела? — не выдержал Густаво Генри.

— Плохи… — без обиняков ответил Король Неба. — Даже если бы нам удалось заменить ось, не думаю, что в человеческих силах вытащить самолет из трясины.

— Ты уверен? — спросила его жена.

— Боюсь, что да.

— Я видела, как ты справлялся с проблемами и похуже.

— Я всегда хвастал, что умею починить любую поломку в любом самолете, — согласился ее муж. — Но сейчас проблема заключается в том, что аппарат много весит и он крепко застрял. Его можно было бы вытащить лишь с помощью подъемного крана.

Они замолчали, словно им требовалось какое-то время побыть в покое, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что их самые худшие опасения оправдались и они попали в ловушку на вершине неприступной горы.

Помощи ждать было неоткуда, поскольку никто бы не рискнул совершить здесь посадку, учитывая, чем закончилась предыдущая попытка, а тысячи метров по вертикали отделяли их от лагеря, находившегося почти в трехстах километрах от ближайшего города.

— Что будем делать? — поинтересовалась Мэри Эйнджел.

— Для начала придем в себя, — ответил пилот. — Воды здесь хоть залейся, а продуктов у нас хватит на неделю… — Он кивнул в сторону своих товарищей, сидевших метрах в трех от них: — Вот они нас отсюда вытащат.

Женщина повернулась к Густаво Генри:

— Ты сможешь это сделать?

— Если я поднялся на Аконкагуа,[60] значит, спущусь отсюда, — заверил он ее.

— В этом я никогда не сомневалась, — ответила она. — Только мне бы хотелось услышать не то, что ты сумеешь спуститься, а то, что ты сделаешь так, что спустимся мы все.

— Это будет зависеть от вас. Если вы проявите выдержку, мы сумеем это сделать.

— Да услышит тебя Бог!

— Это не Бог должен меня услышать, а ты, — возразил венесуэлец. — За Джимми я спокоен: он наверняка сумеет сохранить хладнокровие, но, если в какой-то неудачный момент у тебя начнется истерика, ты всех нас утянешь за собой в пропасть. — Он сделал значительную паузу. — Мне жаль, что приходится это говорить, но я уверен, что успех или неудача спуска больше зависит от тебя, чем от меня.

— Я понимаю. И сделаю все, что смогу.

Густаво Генри по прозвищу Веревка несколько раз кивнул и медленно поднялся, подав знак Мигелю Дельгадо, чтобы тот последовал его примеру.

— Значит, договорились! — сказал он. — Думаю, сейчас самое время присмотреть подходящее место для спуска. А вы пока займитесь поисками своего золота с алмазами.

— Через какое время вы вернетесь?

— Может, через пару дней, может, больше, — прозвучал неопределенный ответ. — Для начала мы отправимся на юг, чтобы подать знак Феликсу, что мы живы. Где у тебя лежит зеркало?

— В моем рюкзаке.

Густаво Генри и Мигель Дельгадо подошли к самолету, достали веревки и кое-что из продуктов, забрали небольшое зеркало и уже перед тем, как выступить в поход, на прощание обняли своих товарищей, которые оставались совсем одни на краю Вселенной.

— Не теряйте веры! — сказали они напоследок. — Мы вас отсюда вытащим.

И не спеша двинулись на юг. Когда они превратились в две точки на горизонте, Мэри Эйнджел тихо проговорила:

— Надеюсь, Бог их не оставит.

Муж ничего не ответил, и, взглянув в его посеревшее лицо, она в тревоге спросила:

— Что с тобой?

— У меня разболелось колено, — ответил он. — Старая рана дает о себе знать. Но меня беспокоит не это… — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Сможешь ли ты меня простить?

— Простить тебя? — с удивлением повторила она. — За что?

— За то, что затащил тебя сюда. Посмотри-ка на самолет. Это все, что у нас с тобой было, а теперь он останется здесь, наверху, до скончания веков. Опять я довел тебя до разорения.

— О чем ты говоришь? — воскликнула она. — Вспомни-ка, ведь это ты работал в поте лица, рискуя жизнью, чтобы купить самолет, который поднял бы нас сюда… — Мэри показала пальцем под ноги. — И вот мы здесь!

— Но в каком состоянии!..

— В каком уж есть. Спору нет, куда лучше обойтись без этой ямы, возникшей на нашем пути, но по крайней мере мы живы.

— И тебе этого достаточно?

— Конечно! Вот въехали бы мы в болото чуть раньше — нас бы вытряхнуло из самолета и разбросало кого куда, одни бы погибли, другие покалечились. Взгляни на происшедшее с этой стороны! Даже в несчастье нам страшно повезло.

— Ты просто неподражаема! — с искренним восхищением сказал Король Неба. — Мы попали в передрягу на вершине тепуя и не знаем, удастся ли нам отсюда выбраться, а ты все еще считаешь, что нам повезло.

— И еще как повезло! — не сдавалась она. — Вот скажи… Что было бы, если бы мы въехали в болото на скорости сто километров в час? — Не получив ответа, добавила: — От нас бы осталось мокрое место… Я права или нет?

— Права!

— Тогда на что ты жалуешься?

— Я жалуюсь на то, что женился на замечательной женщине и не смог просто довольствоваться ее обществом. Не будь я таким безумцем и мечтателем, мы могли бы жить припеваючи.

— Как знать… — вздохнула Мэри, направляясь к самолету; она начала вытаскивать из него продукты и канистры, собираясь приготовить еду. — Возможно, обыденщина не позволила бы нам оценить то, что мы имеем.

— Ты так думаешь?

— Все возможно, — сказала она, вернувшись к нему, и начала разжигать небольшую масляную горелку, которую захватила с собой. — Я тебя люблю, но предполагаю, что к этой любви примешивается еще и восхищение твоим мужеством и упорством. Сомневаюсь, что обычный мужчина разбудил бы во мне те чувства, которые будишь ты.

— Даже сейчас, когда меня постигла такая неудача?

— Неудача?… — повторила она, указывая пальцем на какую-то точку впереди. — Вон там, в паре километров отсюда, находится самый красивый водопад на свете, который до скончания веков будет носить твое имя. Много ли неудачников достигло чего-то подобного?

— Но ведь мы разорены вчистую.

— Я знаю великое множество миллионеров, у которых только и есть что деньги, — уверенно заявила Мэри Эйнджел. — А у меня есть ты, у тебя — я, у нас с тобой такая насыщенная жизнь, да еще есть водопад. Разве это купишь за все деньги на свете?

— Ты и правда так думаешь или говоришь это для того, чтобы меня успокоить?

— Успокаивать тебя сейчас значило бы в какой-то мере потерять к тебе уважение, — объяснила она. — Нам, конечно, немного не повезло, но я уверена, что мы с этим справимся.

— Не повезло? — возмутился Король Неба. — Ты говоришь, что нам «немного не повезло»? У нас осталось только то, что на нас надето.

— Сколько самолетов ты разбил за свою жизнь? — поинтересовалась Мэри. — Восемь, десять, двенадцать?… Подумай о них — и ты увидишь, что всякий раз это было временное невезение, и ты всегда выходил из положения. Это просто очередное невезение.

Ну, как спорить с женщиной, у которой на все готов ответ?

Как пытаться ее ободрить, когда она — сама отвага?

Как просить у нее прощения за то, что по его вине они оказались в таком положении, тогда как она собиралась готовить обед, словно они в погожий день отправились на пикник в окрестностях своего городка?

Мэри Эйнджел ела с таким аппетитом, словно находилась вовсе не на вершине Горы Дьявола, имея ничтожные шансы выбраться отсюда живой и невредимой. Она даже не отказала себе в удовольствии выпить кофе — как всегда, маленькими глоточками.

Затем она закурила сигарету, что позволяла себе лишь в особых случаях, и с любопытством стала разглядывать пейзаж.

— Красиво! — проговорила она. — Очень красиво! У тебя не возникает странного ощущения при мысли о том, что, возможно, мы первые люди, ступившие на эту вершину?

— Мне от этого становится не по себе… — ответил муж. — Ведь тогда это не гора МакКрэкена.

— Так оно и есть, — не скрывая своей уверенности, сказала она. — И ты это понял, как только вылез из самолета: я видела, какими глазами ты смотрел по сторонам.

— Иногда я думаю, что ты чересчур хорошо меня знаешь.

— Нет необходимости знать тебя чересчур хорошо, чтобы понять, что тебя огорчает не столько потеря «Фламинго», сколько то, что твои опасения оправдались: это не то место, где вы побывали с шотландцем.

— Не то… — чистосердечно признался Джимми Эйнджел. — Оно должно было оказаться тем местом, поскольку находится в указанной точке, но это не оно.

— Значит, ты согласен с тем, что МакКрэкен тебя обманул?

— Нет! Не согласен. Что-то здесь не так, но я уверен, что это не его вина. Он не лгал. Это я ошибся.

— Господи! Вот если бы ты мне так доверял, как доверяешь этому шотландцу.

— А я доверяю. Вы с ним — единственные люди, за которых я сунул бы руку в огонь.

— Кстати, об огне!.. — сказала Мэри, подняв лицо к небу: безжалостное солнце стояло прямо над головой в самом центре тропиков. — Ты чувствуешь в себе силы сходить искупаться в реке? Судя по тому, что я успела рассмотреть во время приземления, она должна находиться вон в той стороне, на расстоянии меньше километра.

Это была всего лишь речушка с холодной и чистой водой и быстрым течением, которая вилась из самого центра плоскогорья, устремляясь к тому месту на северо-восточной окраине, откуда она низвергалась на равнину в форме гигантского конского хвоста.

Они разделись, насладились долгим купанием, восстанавливающим силы, и, когда, уже ближе к вечеру, растянулись на широкой плите из черного камня, отполированного водой за миллионы лет, Мэри Эйнджел повернулась к мужу и сказала:

— Я хочу заняться любовью.

— Здесь? — удивился он. — Сейчас?

Она со смехом несколько раз кивнула.

— Здесь и сейчас! — настойчиво повторила она. — Я хочу заняться любовью и зачать нашего первого ребенка на вершине Священной горы, лежа в воде, которая потечет дальше к твоему водопаду. Какое место может быть лучше, чтобы забеременеть?

— Ты продолжаешь меня удивлять! — признался Король Неба, протянув руку и нежно погладив ей грудь. — Самая удивительная женщина на свете, хотя ты, как всегда, права. Ребенок, зачатый здесь, наверняка будет особенным.

На этот раз они были особенно нежны друг с другом, сознавая, что, возможно, у них больше не будет случая выразить вот так, непосредственно, всю глубину своего чувства.

Это был первый — и последний — раз, когда два человека любили друг друга на вершине Ауянтепуя, Священной горе для одних и Горе Дьявола для других, и самой неприступной и таинственной горе на земле — для всех.

Счастливые и довольные, взявшись за руки, они вернулись туда, где «Фламинго» уже погрузился в долгий сон.

Сон, от которого он очнется только тридцать три года спустя, когда венесуэльские воздушные силы решат вытащить его из болота с помощью мощного вертолета и установят как бесценный исторический экспонат у входа в аэропорт Сьюдад-Боливара.

Место это было выбрано специально, с целью увековечить память пилота Джимми Эйнджела, который на рассвете тысяча девятьсот тридцать пятого года поднялся в воздух с этого самого аэродрома, чтобы лететь в бессмертие.

Там он и пребывает.

* * *

Густаво Генри по прозвищу Веревка и Мигель Дельгадо появились два дня спустя.

Они бессильно рухнули в кресла самолета, которые Король Неба пристроил в тени крыльев, и, задрав головы, посмотрели на товарищей, которые взирали на них сверху, из аппарата.

— Плохие новости! — объявил Веревка. — Мы нашли щель, по которой можно спуститься метров на триста, но нет никакой возможности узнать, что там ниже.

— И?…

— Загвоздка в том, что мы окажемся заблокированными в такой точке, откуда, возможно, не сможем ни продолжить спуск, ни тем более вернуться назад.

— Но ведь вы все-таки профессионалы.

— Так-то оно так, — подтвердил венесуэлец. — Профессионалы. Но и это не простая стена. Она отвесная, и, боюсь, на каких-то участках наклон может оказаться даже отрицательным.

— А что это значит? — встрепенулась Мэри Эйнджел.

— Что скала вдавливается внутрь, иными словами, нависает над пропастью.

— Боже праведный!

— С хорошим снаряжением мы могли бы с этим справиться, — вмешался в разговор Мигель Дельгадо, который обычно редко когда открывал рот. — Но с теми подручными средствами, что у нас имеются, это, как мне представляется, будет трудно. Стоит нам начать спуск, придется лезть дальше — и в лучшем, и в худшем случае.

Никто не попросил его разъяснить, что он имеет в виду, говоря о худшем случае: и так было ясно, что, если в определенный момент они окончательно застрянут, останется только броситься головой вниз.

Воцарилось молчание. Каждый из них словно пытался себе представить, как он в таком случае себя поведет, и тогда Густаво Генри сказал, обращаясь к Джимми Эйнджелу:

— Давай командуй, как нам поступить.

Тот отрицательно покачал головой.

— Я был командиром до тех пор, пока мы не увязли в болоте, — сказал летчик. — Так что принимать решение придется тебе.

— Но ведь речь идет о твоей жизни. И о жизни Мэри. Мы с Мигелем привыкли к подобным ситуациям. Не таким сложным, но похожим. — Венесуэлец с силой выдохнул воздух, показывая, насколько он обескуражен. — Положение серьезное! — воскликнул он. — Хуже некуда!

— Еще хуже умереть с голоду. Здесь, на вершине, можно есть только жаб и лягушек, и, честно говоря, я себе не представляю, как буду питаться лягушками до конца жизни.

— До конца жизни и не придется, — сказал Веревка. — Только до тех пор, пока мы не начнем спуск. Нам надо распределить запасы продуктов и взять с собой столько воды, сколько сможем. Единственный способ добраться до подножия — это запастись терпением.

— Сколько времени у нас на это уйдет? — спросила Мэри Эйнджел.

— Не имею представления! — с пугающей откровенностью ответил скалолаз. — Может, неделя. Может, две. Кто же его знает!

— Это невозможно! — ужаснулась она. — По-твоему, нам неделю придется висеть над пропастью?

— И это, если повезет!

— Не думаю, что я в силах это выдержать.

— Это твоя жизнь, Мэри, — вкрадчиво произнес Густаво Генри. — Не хочу тебя обманывать, давая ложные надежды. Если хочешь выжить — начинай свыкаться с мыслью, что тебе придется спать на выступе скалы, если, конечно, мы его найдем.

— Господи Иисусе!

— И Мария с Иосифом! И святой Петр со святым Павлом. А главное, святой Христофор, покровитель путешественников, тот, кто указывает путь. Если они нам не помогут, мы разобьемся. — Он в знак бессилия развел руками. — Подумай об этом и решай.

— О чем я должна думать? — сказала несчастная женщина. — И что я должна решать? Если я останусь здесь, мой глупый муж непременно останется со мной, а я не могу обрекать его на такую ужасную смерть… — Она решительно вылезла из кабины. — Так что чем раньше, тем лучше.

Они собрали все, что, по их мнению, могло пригодиться им при спуске, включая канистру с водой и стальные кабели с самолета, которые использовались, чтобы приводить в движение хвост и элероны, и, не откладывая, взвалили груз на спину и двинулись на юго-запад.

К вечеру они разбили лагерь на берегу озерка, в котором было полным-полно лягушек, и устроили настоящее пиршество: Мэри превзошла себя, приготовив лягушачьи лапки с рисом и перцем.

Затем они выпили кофе при свете костерка и легли, чтобы понаблюдать за миллионами звезд: казалось, те окружают их, словно они действительно пристроились на пороге неба.

Потом их сморил сон, а на рассвете они снова были на ногах и продолжили поход. Спустя два часа они подошли к краю пропасти и оттуда разглядели — далеко-далеко — взлетную полосу и крохотный лагерь Камарата.

Простая глинобитная хижина, крытая соломой, показалась им потерянным раем, но, увидев, что Феликс Кардона отвечает снизу на сигналы, посылаемые ему с помощью зеркала, воспрянули духом: значит, кто-то в мире еще о них помнит.

Испанец мало чем мог им помочь: один, посреди Великой Саванны, на расстоянии одного дня пути до миссии Каванайен, ближайшего населенного пункта, — но все-таки он по-прежнему был там и страшно переживал, сознавая, какое ужасное испытание ожидает его четверых друзей, попавших в беду.

А они продолжили путь по краю утеса и шли почти все утро, пока наконец Густаво Генри не остановился и кивком не показал на щель шириной немногим больше метра, уходившую вниз, словно некий великан когда-то рассек ножом лоб горы.

— Вот… — только и сказал он.

Джимми Эйнджел лег на землю и подполз к обрыву, чтобы, высунув голову, посмотреть вниз.

От того, что он увидел, его сразу замутило.

Это было что-то вроде половины дымохода, одна сторона которого была открыта в пропасть, а конец терялся за поворотом в трехстах метрах ниже.

Пару минут он лежал, не шевелясь, а когда обернулся, лицо у него было мертвенно-бледным.

— Это все? — спросил он.

— Все.

— Но…

— Мне жаль! — оправдывался венесуэлец. — Мы обошли весь тепуй, и это единственное место, где можно предпринять попытку.

Король Неба ничего не сказал, лишь сел на камень, уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Он так и сидел до тех пор, пока не подошла Мэри и не пристроилась у его ног.

— Что с тобой? — чуть слышно спросила она. — Все так плохо?

Он не сразу посмотрел ей в глаза.

— Я никогда тебе не лгал, — ответил он так же тихо. — И не стану делать этого сейчас. Думаю, это конец, дорогая. — Он помолчал. — Конец, но мы в любом случае попытаемся, и да поможет нам Бог. — Он повернулся к товарищам, которые ожидали его решения. — Я хочу, чтобы вы привязали нас друг к другу, — сказал он. — Либо мы оба спасемся, либо вдвоем упадем.

— Мы все пойдем в связке, — решил Густаво Генри. — Я впереди, Мэри — за мной, ты будешь держать Мэри, а Мигель будет держать тебя.

— По-моему, это несправедливо, — заметила она. — У вас гораздо больше шансов добраться до подножия, если вы не будете связаны с нами.

— Это гора, — невозмутимо ответил венесуэлец. — А на горе все за одного, один за всех. Это первая заповедь, которую усваиваешь, когда берешь в руки ледоруб. Не бойся! — добавил он. — Если не будешь дергаться, я спущу тебя вниз в целости и сохранности.

Полчаса спустя они были готовы, но, перед тем как начать спуск, встали на колени и помолились, прося Создателя этой необычной горы, чтобы Он сотворил новое чудо, позволив им спуститься живыми.

Когда Мэри Эйнджел увидела желоб, а внизу — Великую Саванну без конца и без края, она невольно отпрянула назад, однако муж мягко подтолкнул ее к краю, шепча на ухо:

— Давай же, милая! Покажи, на что ты способна.

Они втроем крепко обвязали себя веревкой, а Густаво Генри наполовину перелез за край и нащупал точку опоры.

Венесуэлец начал постепенно спускаться, вошел в желоб, уперся ногами в противоположную стену и, когда ощутил уверенность, хрипло крикнул:

— Давайте!

Мэри Эйнджел перекрестилась, пробормотала еще одну молитву и последовала за ним.

Оставшиеся наверху медленно опускали ее, сантиметр за сантиметром, пока не услышали крик:

— Порядок! Теперь давайте провизию.

Вода и продукты, привязанные к стальным тросам, снятым с «Фламинго», проследовали тем же путем, и вскоре Генри Веревка вновь крикнул:

— Есть! — Он коротко хохотнул. — А теперь алмазы!

— Что ты сказал?

— Спускай, говорю, мешок с алмазами.

— О чем это ты? — растерянно переспросил Король Неба.

— Об алмазах!.. — снова засмеялся скалолаз. — Разве не за ними мы сюда прилетали?

— Кончай морочить мне голову! — угрюмо ответил летчик. — Как ты можешь шутить в такой момент?

— А что прикажешь мне делать? — ответил тот. — Плакать? Давай спускайся, становится уже поздно!

Джимми Эйнджел собрался выполнить приказ и уже спустил ноги вниз, когда Мигель Дельгадо поднес к его глазам вертикально поднятый указательный палец.

— Не спеши! — предупредил он летчика. — Времени у нас навалом, а в этом деле лучше добраться до места часом позже, чем на пять минут раньше.

— Я всегда слышал эту фразу наоборот, — удивился пилот.

— Конечно! Но ведь сейчас мы спускаемся вниз.

Король Неба растерянно покачал головой, позволил товарищу схватить себя за запястья и скользнул вниз, пытаясь нащупать ногами опору.

— Левее! Немного левее… — подсказала ему жена. — Там как раз выступ!..

Дело шло медленно.

Страшно медленно, но, как и предупреждали альпинисты, надо было подражать черепахам, которые не ступали ни шагу, не закрепившись как следует в трех точках, потому что как раз в этой медлительности и заключался секрет успеха.

Большую часть времени они двигались молча, внимая лишь четким приказам Густаво Генри, который открывал шествие; его неоспоримый опыт позволял им с относительной уверенностью продвигаться вниз.

Время от времени Веревка вбивал в какую-нибудь трещину один из немногих имевшихся у него крючьев, цеплял за него веревку и оставлял за собой, а Мигель Дельгадо забирал его после прохождения.

Пот катил с них градом.

Они тяжело дышали.

Время от времени с их уст срывалось ругательство.

Однако чаще они молились про себя, сознавая, что, как ни старайся, их жизнь сейчас в Божьих руках.

Ближе к вечеру они достигли небольшого выступа — что-то вроде неровной полки, сантиметров двадцать в ширину и шестьдесят в длину, — на котором Густаво Генри и Джимми Эйнжел кое-как примостились, прижавшись друг к другу и упершись подошвами в противоположную стену, а Мигель и Мэри сели им на плечи.

По правде сказать, это была чуть ли не цирковая поза — скорее для эквилибристов, а не для обыкновенных людей, — и все же она до какой-то степени позволяла им отдохнуть после тяжелого спуска.

Когда они отдышались, успокоились и разделили между собой несколько глотков воды, Генри Веревка спросил, продолжая глядеть вперед, поскольку, держа товарища на плечах, не мог поднять голову:

— Сколько мы прошли?

— Метров девяносто, — хрипло ответил Мигель Дельгадо.

— В таком случае проведем здесь ночь, — принял решение его товарищ.

Снова воцарилось долгое молчание: никому, похоже, не хотелось думать и еще меньше — говорить; раз он сейчас за главного, ему и решать, и обсуждать тут нечего.

Как смогут двое мужчин ночь просидеть на каменном приступке, втиснувшись в узкую щель в каменной стене, с двумя взрослыми людьми на плечах, неизвестно; ясно, что выбора у них все равно нет, а стало быть, и дело с концом.

Где-то с час они подремали, и, когда мышцы наконец начали расслабляться, Мигель Дельгадо разделил на всех несколько горсток миндаля, изюма, фиников и грецких орехов.

— Жуйте как можно медленнее, — посоветовал он.

Когда они закончили, он протянул им флягу.

— По глотку на брата! — сказал он. — Только по одному!

Кое-как подкрепившись, они сосредоточились на новой задаче: начали вбивать крючья в ближайшие щели и переплетать веревки и тросы в сеть, которая прижала их к стене, почти лишив возможности двигаться.

Темнело.

Для Мэри и Джимми Эйнджела наступила самая темная ночь в жизни.

Для Мигеля Дельгадо и Густаво Генри, несмотря на долгий альпинистский опыт, наверное, тоже.

К счастью, они настолько выбились из сил, в таком невыносимом напряжении провели последние часы, что не успели даже подумать о своем ужасном положении, потому что, как только темнота завладела окружающим пространством, они тотчас отключились, словно их оглоушили дубинкой по голове.

Оставалось три часа до рассвета, когда Мэри начала плакать, сдерживая рыдания.

В какой-то момент ей больше не хватило сил терпеть, и пришлось помочиться на шею и спину мужа.

Тот попытался ее утешить, ласково поглаживая ее по икрам.

— Успокойся! — шептал он. — Успокойся!..

— Боже мой, вот стыд-то! — снова всхлипнула измученная женщина. — Какой стыд!

— Ничего страшного! — успокаивал ее муж. — Это же я… Джимми!

Прошла целая вечность, прежде чем свет вновь завладел миром. Они измучились ожиданием, потому что мышцы у них затекли: казалось, что тело утратило способность повиноваться сигналам, поступающим из мозга.

Сознавая, что стала невыносимой обузой — во всех смыслах — для любимого человека, Мэри Эйнджел, вероятно, предпочла бы со всем этим покончить, бросившись вниз. Однако Густаво Генри, предвидевший, что в течение первой, особенно трудной, ночи она может попытаться это сделать, связал ее так, что она практически не могла двигаться.

Рассвет был закатом, так, во всяком случае, казалось.

Рассвет означал, что пора прекратить быть статуями в нише собора и опять обратить свой взор на разверзавшуюся перед ними пропасть. Она влекла их к себе, словно нашептывала, что в ней они навсегда забудут все страдания и несколько жутких секунд избавят их от многих часов страха.

Головокружение буквально гипнотизировало их, используя вместо маятника пустоту, затуманивающую взгляд и сознание, внушая, что смерть окончательно решит все проблемы.

— Не смотрите вниз! — Голос Веревки доносился будто из самых недр земли. — Не смотрите вниз! А сейчас начинайте сгибать и разгибать пальцы.

Это было первое упражнение за день. Надо было заставить кровь вновь циркулировать по телу: за последние часы она, совершенно точно, застоялась, словно сердце прекратило биться.

Сначала размяли пальцы, затем кисти рук, потом руки и, спустя полчаса, когда мышцы уже научились повиноваться, начали развязывать узлы и вытаскивать крючья.

Потом поели — со вчерашнего дня у них еще осталось немного риса — и опять выпили по глотку воды. Затем Густаво Генри скользнул вниз, чтобы Мигель Дельгадо занял его место и крепко держал веревку, привязанную к поясу.

Они возобновили спуск.

Измученная группка людей вновь двинулась в путь, не ведая, какая судьба ожидает их в конце узкой щели.

Вскоре Феликс Кардона стал подавать им сигналы с равнины: казалось, он лихорадочно пытается отыскать их на каменной стене, однако лучи утреннего солнца еще не достигли того места, где они теперь находились, поэтому не было никакой возможности ответить на дружеское приветствие.

— Бедный Феликс! — в какой-то момент воскликнула Мэри. — Как же ему сейчас плохо!

— Меняюсь с ним, не глядя! — тут же отозвался Мигель Дельгадо с коротким смешком. — Чего бы я только не дал, лишь бы растянуться сейчас на земле, пусть даже на зарослях кактусов!..

Где-то ближе к полудню они достигли колена «дымохода» и метров двадцать двигались почти по горизонтали, а затем вновь очутились на краю пропасти.

Они сели на уступ, на котором теперь можно было, соблюдая меры предосторожности, даже лечь, и после короткого отдыха Густаво Генри попросил, чтобы они подержали его за пояс.

Он встал на край и наклонился вперед, почти под прямым углом к ногам, чтобы осмотреть уходящую вниз стену.

— Что-нибудь видишь?

— Метрах в двадцати начинается что-то вроде карниза, который поднимается, пока не исчезает за углом.

— Поднимается? — ужаснулся Король Неба. — Проклятие!

— Наклон очень небольшой, важно, что до него относительно легко добраться… А там Господь укажет!

Они не стали торопиться.

Сначала подали знаки Феликсу Кардоне, который тут же на них ответил; затем воспользовались возможностью облегчить мочевой пузырь и кишечник, что всем им было необходимо; снова сделали по глотку воды и приготовились штурмовать очередную отметку, которая приблизила бы их к равнине.

Мэри, Джимми и Мигель Дельгадо сообща постепенно отпускали веревку, чтобы Густаво мог по ходу вбить несколько крючьев.

Когда наконец он обеими ногами ступил на карниз и закрепился, они послали к нему Мэри, которую он осторожно поставил рядом.

Затем, как всегда, пришел черед летчика. Спускаясь, он вдевал веревку в крючья, чтобы замыкающий мог спускаться и при этом забирать их, когда они окажутся у него над головой.

Ясно, что без венесуэльцев с их опытом проделать это было бы невозможно — по этой причине Джимми Эйнджел беспрекословно выполнял все указания. Он понимал, что его собственная жизнь и жизнь его жены сейчас находится в руках альпинистов.

Вновь собравшись вместе, они начали медленное продвижение к следующему углу, и там, к своему восторгу, обнаружили, что дальше карниз идет вниз — почти пятьдесят метров по покатой поверхности.

Что и говорить, это был настоящий подарок, большой шаг вперед, и можно было бы радоваться, если бы тонкий слой мха и лишайника, покрывавший камень, не превратил его в скользкий каток — того и гляди, сверзишься в пропасть при малейшей неосторожности.

— Неужели проблемы никогда не кончатся? — растерянно произнесла Мэри Эйнджел.

— В горах всегда так: если какая-то проблема заканчивается, то это потому, что возникает следующая, — спокойно ответил Мигель Дельгадо. — Главное, чтобы новое препятствие не оказалось серьезнее того, что мы преодолели.

Оказалось, что по этому коварному блестящему ковру невозможно ступить ни шагу, поэтому не оставалось ничего другого, как сесть и постепенно съезжать, все время прижимаясь к откосу, и при этом упираться каблуками в поверхность, прежде чем решиться продвинуть ягодицы на считаные сантиметры.

Если бы можно было забыть про восьмисотметровую отвесную стену слева, эта необычная сцена могла бы показаться даже забавной, но тут им было явно не до смеха: когда они достигли конца карниза, штаны у них были порваны, кожа на ягодицах содрана, а по чувству собственного достоинства нанесен удар.

На Великую Саванну уже ложились, вытягиваясь, первые тени, а солнце посылало последние лучи прямо в глаза, поэтому они приготовились провести ночь, улегшись друг за другом на каменном карнизе.

Они вновь вбили уже искривленные и помятые крючья и крепко привязали себя к ним.

Спать под открытым небом в таких условиях, в пределах крохотного пространства, да еще приторочив себя к каменной стене, было все равно что спать в смирительной рубашке, тем более что двигаться было нельзя, чтобы не подвергать риску товарищей. Странно было ощущать клаустрофобию под открытым небом.

Впрочем, теперешнее положение оказалось намного комфортнее, чем предыдущей ночью, хотя на рассвете зарядил дождь, обернувшийся тропическим ливнем, который обрушил сверху настоящую завесу воды. Наконец-то можно было утолить жажду и избавиться от запаха пота и экскрементов, однако в какой-то момент дождь полил с такой силой, что вода хлынула по карнизу, угрожая увлечь их за собой в пропасть.

— Проклятие! — не выдержал обозленный Джимми Эйнджел. — Что это еще за напасть? Кто это над нами так изгаляется?

— Дьявол горы, как я себе это представляю… — отозвался Густаво Генри, который изо всех сил старался сохранить спокойствие, хотя и знал, что вода вот-вот ослабит крючья. — Мы пощекотали ему нервы, когда сели на гору, и вот теперь, во время спуска, он щекочет их нам.

— Но ведь дожди в Великой Саванне уже вроде бы прекратились… — жалобно сказала Мэри Эйнджел.

— Проведя здесь почти всю жизнь, я могу сказать только одно: Великая Саванна вечно вытворяет все, что ей вздумается, — вмешался Мигель Дельгадо, которому тоже была готова изменить его обычная невозмутимость. — Надо принимать ее такой, какая она есть, либо лучше держаться от нее подальше.

Тонны воды все продолжали обрушиваться на них сверху: вода приходила с юга, наталкивалась на высокий утес и стекала вниз, словно каждая капля наперегонки торопилась промочить их до костей. И когда забрезжил рассвет, они все никак не могли унять дрожь, словно страдали от болезни Паркинсона.

Ватная масса закрыла собой окрестности, и они сидели, не двигаясь, среди тумана, отрезанные от мира, такие отрешенные и ошалевшие, что кое-кто из них вообразил себе, что умер и теперь сидит на облаке в ожидании, когда его призовут на Страшный суд.

Никто никогда не ощущал себя до такой степени ничтожным, как эти несчастные, заблудившиеся на полпути между небом и землей.

Не чувствовал себя более погибшим и при этом страстно желающим жить.

Более отважным и в то же время — более испуганным.

Можно бродить, сбившись с пути, по сельве.

Можно скитаться по пустыне.

Можно плутать в диких горах.

Можно блуждать в потемках по глубоким пещерам. Однако эти трое мужчин и одна женщина бродили, не зная дороги, по черной каменной стене: поднимались и спускались, шли вперед и отступали, молчали или чертыхались, — и окончательно заблудились, словно вместо залитого светом пейзажа с бескрайним горизонтом вокруг была непроглядная тьма.

Ориентиром всегда служили река и лагерь, цель путешествия была совершенно определенной: спуститься на равнину, — однако им приходится двигаться в другом измерении, в котором один неверный шаг, того и гляди, может стать последним.

Сомнений не было: они попали в настоящий вертикальный лабиринт.

Четвертый день они провели в просторной пещере глубиной три метра и почти два метра в высоту. Она показалась им прекраснейшим из дворцов и замечательным пристанищем: наконец-то можно было дать отдых телам, которые бунтовали, не желая снова испытывать страх пустоты.

Когда оба скалолаза решили отправиться на разведку, чтобы нащупать путь, который бы куда-нибудь их вывел, Мэри и Джимми Эйнджел остались лежать, обнявшись, в самой глубине пещеры. Они допускали, что их товарищи вполне могли принять мудрое решение попытаться спастись без них.

— Они хорошие парни, — сказала Мэри, словно читая мысли мужа. — Они славные, сильные и молодые и заслуживают того, чтобы остаться в живых.

— Ты тоже хорошая, и молодая, и сильная, — прозвучало в ответ. — И тоже заслуживаешь того, чтобы остаться в живых.

— Но я чувствую себя слишком усталой и готова, взявшись с тобой за руки, броситься в пропасть, — абсолютно серьезно сказала она.

— Не стоит спешить! — остановил ее Король Неба. — Такая возможность никуда от нас не денется. Сколько бы лет я ни летал, я так и не научился делать это без помощи крыльев. Какой же я дурак! Все время отказывался использовать парашют, отговариваясь тем, что и так могу приземлиться где угодно. Сейчас бы они нам здорово пригодились.

— Ты бы смог спрыгнуть на парашюте с вершины тепуя? — удивилась Мэри.

— Конечно. А ты нет?

— Сомневаюсь.

— По-твоему, лучше подвергнуть себя такому испытанию, как это?

— Я уже не знаю, что лучше, а что хуже, — откровенно призналась она. — Я словно в бреду: словно я — это не я или словно мне снится кошмар, а я никак не могу проснуться. Когда я думаю о том, что всего пятьсот метров отделяют нас от жизни, но что эти же самые пятьсот метров означают смерть, у меня мозг взрывается и страшно хочется закричать.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь.

— Я не так в этом уверена.

Они замолчали и, обнявшись, лежали там, сжавшись в комок, как двое ребятишек, заблудившихся в чаще темного леса, всем сердцем желая возвращения товарищей и столь же страстно желая, чтобы те не возвращались, потому что, как только те появятся, они заставят их снова выйти наружу.

Однако венесуэльцы вернулись.

Они всегда возвращались.

Но никогда не приносили хороших новостей.

Отчаяние завладело их душами.

Вертикальный лабиринт не имел выхода.

Единственным выходом по-прежнему казался шаг в пустоту.

На девятый день, голодные, оборванные, изнуренные, обгоревшие и почти не узнаваемые под маской гнойных струпьев, когда на теле не осталось ни одного живого места, сил уже не было цепляться за стену, глаза покраснели и воспалились, они достигли откоса, который рождался где-то на высоте восьмидесяти метров над коротким постаментом, который, в свою очередь, завершался склоном, сбегающим к сельве и настоящей равнине.

Они достигли конца всех дорог.

Растрепанные веревки уже не могли выдержать даже веса ребенка, крючья сломались, у них больше не осталось ни одного жалкого финика, воды уже тоже почти не было, и — что хуже всего — они утратили веру в себя.

Как часто бывает, самое главное поражение наступает в последний момент.

Феликс Кардона охрип, пока кричал, стараясь их растормошить, однако Густаво Генри чувствовал, что руки его больше не слушаются, потому что на пальцах, которые раньше были цепкими, как когти, кожа была содрана и не хватало половины ногтей. Даже его зрение, привыкшее находить точку опоры там, где ее, казалось, не существовало, затуманилось из-за струпьев, покрывавших веки.

Шесть часов просидели они на одном месте, точно сломанные куклы, ожидая, что их настигнет смерть или они поочередно попадают в пропасть. И когда испанец после стольких увещеваний практически сорвал голос, Джимми Эйнджел как будто осознал, что пора брать дело в свои руки, поскольку измученные венесуэльцы и без того сделали больше, чем можно было от них ожидать.

Весь груз ответственности за спуск лег на плечи альпинистов, им приходилось прилагать нечеловеческие усилия, в сто раз превышающие их собственные силы. Было несправедливо требовать, чтобы они и дальше принимали решения.

Даже самый что ни на есть многоопытный альпинист не сумел бы преодолеть это последнее препятствие: гладкую каменную стену, без единого выступа, который бы позволил за него ухватиться.

— Феликс! — наконец крикнул американец. — Феликс, ты меня слышишь?…

— Слышу! — еле-еле, осипшим голосом отозвался тот.

— Сходи за отцом Ороско в Каванайен!

— Зачем? Вряд ли он сможет чем-то помочь.

— Может, он найдет способ закинуть нам веревку.

— Вы слишком высоко, — возразил испанец.

— Все равно попытайся!

— На дорогу туда и обратно уйдет почти два дня!

— Не важно! Мы выдержим!

— Ладно!

И он пустился бежать.

Они смотрели, как Феликс Кардена, преодолевая препятствия, спустился по склону, и проводили его взглядом, когда он достиг равнины и мерной рысцой удалился в направлении далекой миссии.

— Не успеет! — уныло проговорил Веревка.

— Это зависит только от нас, — твердо ответил американец. — Раз уж мы досюда добрались, не дадим этой долбаной горе нам отомстить, когда осталось всего ничего — от силы один прыжок.

— Прыжок? — удивился Мигель Дельгадо. — Ничего себе прыжок!

— Большой или маленький, мы его проделаем.

— Нет, не проделаем, — уверенно возразил венесуэлец. — Но, по крайней мере, Феликс избавлен от необходимости наблюдать нашу агонию.

Больше они ни о чем не говорили, понимая, что словами горю не поможешь.

Они выпили последние запасы воды и прилегли на карниз, поскольку их телами овладела страшная вялость: точь-в-точь марионетки, которым перерезали веревки.

У Мэри Эйнджел появились седые волосы.

Девять дней ужаса — это слишком долгое страдание, а ни для кого не секрет, что нет ни такого дикого зверя, ни воображаемого чудовища, которые могут нагнать столько страха, как бездна: она могла бы поглотить всех жителей планеты — и не подавилась бы.

С незапамятных времен падение в пропасть было самым страшным кошмаром для большинства людей, сознающих, что сила притяжения — это единственная сила, с которой бесполезно бороться.

Мечта о полете рождается из давнего желания преодолеть эту силу и этот страх. И какими бы хитрыми ни были создаваемые летательные аппараты, в душе человека все равно гнездится уверенность в том, что рано или поздно всемогущая рука всемирного тяготения вернет отважившегося взлететь в реальность — на землю.

Измотанные, подавленные, опаленные солнцем, они даже не чувствовали своих тел и совсем не ощущали голода.

Кто может испытывать голод, когда его вот-вот сожрет лев?

Кто думает о еде, когда его осаждает легион призраков?

Какая физическая потребность выдержит поединок со смертью?

А падение с восьмидесятиметровой высоты означало такую же верную гибель, как и с тысячеметровой.

Погибнешь все равно, а славы — намного меньше.

Сидя на карнизе и наблюдая за цаплями, которые возвращались в гнезда и галдели, прежде чем погрузиться в сторожкое безмолвие, в которое ночные тени погружают большинство птиц на свете, Мэри Эйнджел спрашивала себя, почему же все-таки она не поддалась первому порыву и не бросилась в пропасть с вершины тепуя.

Может, тогда бы ее муж и эти двое бедных парней уже спаслись.

Может, без такой обузы, как она, они сумели бы найти более легкий путь.

Может быть!..

Она с жалостью посмотрела на них.

Куда девалась их прежняя крепость!

Их завидная молодость!

Теперь это были живые мощи: гора вымотала им всю душу и одновременно содрала кожу и потушила блеск в глазах.

«Господи, Господи! — причитала она про себя. — Почему ты позволил нам добраться сюда, если не хотел, чтобы мы спаслись?»

Завывал ветер.

Их худший враг.

Он мог сдуть их с узкого карниза, словно простые сухие листья.

А с заходом солнца этот ветер еще и принес с собой холод.

Ночью на Мэри Эйнджел напал страх, но не страх смерти, которая вот уже несколько дней была ее верной спутницей, а страх в последний момент потерять веру в Бога, перед судом которого она вскоре должна предстать.

Она знала, что, если умрет с проклятием на устах, значит, потеряет нечто большее, чем жизнь, однако все они продолжали подвергаться таким немыслимо суровым испытаниям, что наверняка уже эту веру можно было подорвать даже в намного более верующем человеке, чем она.

Ветер дул все сильнее.

Казалось, он хотел раз и навсегда оторвать их от горы.

Король Неба сунул в щель между камнями левую руку — невзирая на опасность ее сломать, — а другой обхватил Мэри и притянул ее к себе, приготовившись всю ночь сопротивляться порывам приближавшегося урагана.

Он был намерен во что бы то ни стало спастись и спасти любимую женщину, а если ветру вздумается ее отнять, пускай сначала вырвет ему руки.

На этот раз сон не пришел ему на помощь.

Только дрема.

И короткие мгновения отключения сознания, за которыми следовали долгие часы бдения во тьме.

На какие-то мгновения он погружался в приятные воспоминания, однако затем их сметала черная реальность пропасти. Сейчас она была невидимой, но такой близкой и ощутимой, что даже ночная темнота не могла отогнать мысль о ней.

Это была жуткая ночь.

Такая же страшная, как и любая из предыдущих, с той лишь разницей, что сейчас он еще не представлял себе, какой ужас ждет его впереди.

На рассвете Мэри начала бредить.

Смерть приближалась семимильными шагами.

Джимми Эйнджел повернулся к венесуэльцам со слабой надеждой, что утро принесло им достаточно сил, чтобы предпринять заключительную попытку, но тотчас же понял, что бедняги не в состоянии даже встать на ноги.

Он прислонился затылком к каменной стене, тихонько провел рукой по волосам женщины, лежавшей без сознания, прикрыл глаза, и тут, неизвестно почему, в памяти всплыли фразы, записанные Диком Карри в его замусоленных тетрадках:

Кто выкопает мне могилу, кто вырежет на кресте мое имя?

Я люблю этот край, хотя знаю, что в итоге он меня погубит, так же, как любил Кэтти, зная, что в конце концов она меня бросит.

Он так и не понял, сколько времени просидел неподвижно с закрытыми глазами, но, когда открыл их вновь и обвел взглядом пустынный пейзаж, сердце у него дрогнуло.

На расстоянии чуть больше километра группа голых дикарей пересекала равнину.

— Эй! — крикнул он. — Эй! Посмотрите туда!

Густаво Генри и Мигель Дельгадо, словно возвращаясь из преисподней, отреагировали не сразу, но все же кое-как очухались и, сделав над собой усилие, вгляделись в ту точку, куда он показывал.

— Кто это такие? — спросил американец.

— Индейцы-людоеды, — выдавил из себя Мигель Дельгадо.

— Ты уверен?

— Нет! Как я могу быть уверен? Они слишком далеко. — Он повернулся к Густаво Генри: — А ты как думаешь?

— Я ничего не вижу, но это не имеет значения. Они не могут ни съесть нас, ни помочь нам.

— Могли бы, если это гуаарибы, — нерешительно проговорил Мигель.

— Святой Боже! — тут же воскликнул его товарищ. — Ты прав. Они могли бы нам помочь. Но что тут делать гуаарибам так далеко от их территории?

— Возможно, они собираются совершить какой-то обмен, — прозвучало в ответ. — Они двигаются с севера и направляются на юг.

— Стреляй!

Венесуэлец вынул из кобуры тяжелый револьвер, с которым не расставался даже во сне, и выстрелил в воздух.

Гром выстрела отразился от стены тепуя и эхом прокатился по Великой Саванне, насторожив индейцев. Они тут же остановились, схватились за оружие и начали озираться, пытаясь определить, откуда раздался столь необычный грохот.

Наконец, при звуке второго выстрела, один из них поднял руку в направлении тепуя.

Постояв какое-то время в нерешительности, а затем наскоро посовещавшись, отряд туземцев поспешной рысцой двинулся к ним.

Мэри Эйнджел с трудом открыла глаза.

— Что происходит? — с трудом выдавила она из себя.

— Индейцы! — услышала она в ответ.

— И?…

Муж пожал плечами:

— Не знаю!

Никто не произнес ни слова — возможно, потому что это требовало сверхчеловеческих усилий — до того момента, как человек двадцать дикарей остановились метрах в трехстах от них, присели на корточки полукругом и, подняв головы, стали внимательно их разглядывать, опершись на длинные луки и острые копья.

— Это гуаарибы? — еле слышно с надеждой проговорил Густаво Генри.

— Не имею представления! — чистосердечно признался Мигель Дельгадо; его искренность делала ему честь, но товарищам легче от этого не становилось. — Правда, они не похожи на пемонов, но поскольку на них нет боевой раскраски, это могут оказаться и вайка, и гуаарибы, и пиароа.

— А в чем разница? — спросил Король Неба.

— В том, что вайка попытаются снять нас отсюда выстрелами из лука, а вот гуаарибы, вполне возможно, попытаются спасти.

— Как?

— Они найдут как. Однако я сомневаюсь, что это настоящие «длинные лапы». Как правило, они не уходят далеко от гор.

— Они несут с собой котлы? — неожиданно спросил Густаво Генри.

— Котлы? — удивился Джимми Эйнджел. — Что это еще за котлы такие?

— Кастрюли. Большие, блестящие металлические кастрюли. Если они несут их с собой, значит, собираются обменять на шкуры. В таком случае они могут оказаться настоящими гуаарибами.

Они напрягли зрение, но вскоре поняли, что это бесполезно.

— У них с собой огромные корзины. Возможно, внутри них и находятся кастрюли, но я не могу разглядеть.

Эти дикари напомнили Джимми Эйнджелу группу индейцев, которые как-то раз трое суток просидели вокруг «Джипси Моза», не сводя с самолета взгляда, а они с Диком Карри тем временем умирали от страха.

Судя по всему, у них были те же привычки, потому что, усевшись в точно таком же положении, они лишь созерцали любопытную картину, которую, должно быть, представляли для них четверо «разумных», кое-как примостившихся на крохотном выступе священной горы.

Через час стало ясно, что их терпение по-прежнему не имеет границ.

— Что они делают? — поинтересовалась Мэри Эйнджел.

— Ничего, — отозвался Мигель Дельгадо. — Эти люди никогда не торопятся. Они лишь наблюдают за нашими действиями.

— И чем же, по их мнению, застряв здесь, мы занимаемся?… Танцуем?

— Они и не подозревают, что мы застряли. Наверняка они думают, что мы взобрались сюда ради нашего же собственного удовольствия.

— Они что, сумасшедшие?

— Сумасшедшие?… — возмутился собеседник. — Вовсе нет! Они очень разумны. Просто им даже не приходит в голову, что кто-то до того свихнулся, что поднялся на вершину тепуя на летательной машине и теперь не знает, как с него спуститься.

— Похоже, ты прав.

— Поэтому они так и будут сидеть до тех пор, пока не надоест.

— И что мы можем сделать?

— Ничего. Ни одному белому человеку в жизни не удалось выучить ни слова из их языка, и поэтому неизвестно, как попросить их о помощи.

— Думаешь, я поверю, будто им даже не приходит в голову, что мы в опасности? — спросил Джимми Эйнджел.

— Для большинства туземных племен «разумные» — высшие существа, которые располагают огромными кораблями, строят города из цемента и даже используют машины, которые летают. Однако они считают, что мы ведем себя нелепо: например, готовы костьми лечь ради нескольких алмазов, от которых никакого проку. — Венесуэлец пожал плечами, словно давая понять, что такой подход не лишен логики. — А сейчас они, вероятно, думают, что с нашей стороны это какая-то новая прихоть, цель которой им все равно не понять.

— Вот мерзавцы! А может, нам покричать? Мы могли бы жестами показать, что хотим спуститься.

— Если мы будем им кричать, мы их оскорбим, и они тут же отправятся восвояси, — уверенно сказал Густаво Генри.

— Почему?

— Потому что их обычаи сильно отличаются от наших. У них не принято кричать, только если они не собираются биться насмерть. Скорее всего, они решат, что мы их прогоняем, потому что не хотим, чтобы они видели, чем мы тут занимаемся.

— Хорошенькое дело!.. Тогда какой нам толк, что они там расселись?

— Если это гуаарибы, толк есть, — настаивал венесуэлец. — Их зовут «длинные лапы», потому что они кочуют и никогда подолгу не задерживаются на одном месте. А поскольку в горах реки быстрые, напористые и полноводные, они придумали хитрый способ наведения мостов над бездной. Взбираются вверх, как белки, и, думаю, вполне способны вскарабкаться сюда.

— Господи! — жалобно воскликнула Мэри Эйнджел. — Неужели нет никакого способа заставить их понять, что мы хотим спуститься?

— Они слишком далеко, и мне ничего не приходит в голову, — признался Густаво Генри.

Прошел еще час.

Все та же картина.

Дикари не шевелились.

«Разумные» ждали.

Отчаяние росло.

Неожиданно Мигель Дельгадо возбужденно воскликнул:

— Нам нужно снять одежду!

— Что ты сказал? — растерянно переспросил Король Неба.

— Что нам надо раздеться, — повторил он. — Если мы снимем одежду и обувь, они, возможно, поймут, что мы хотим из «разумных» превратиться в обыкновенных людей. И придут к заключению, что обыкновенные люди, босые, голые и безоружные, оказавшиеся посередине каменной стены, находятся в опасности.

— Но!..

— Сейчас не время спорить! Надо попытаться.

Сначала они сняли ботинки и швырнули их в пропасть. Вслед за ботинками полетели рубашки, шляпы, штаны, оружие и даже трусы, и они остались в чем мать родила под внимательным взглядом группы туземцев, которых как будто и правда озадачил ворох одежды, свалившийся с неба.

Они начали переговариваться, хотя при этом не изменили позы, поэтому Мигель Дельгадо повернулся к Мэри.

— Встань-ка! — попросил он. — Пусть увидят твою грудь и поймут, что ты женщина.

— Зачем?

— Чтобы они решились. У них женщины и дети священны, их жизнь никогда не подвергают опасности, и если они тебя увидят, то поймут, что что-то неладно. Пожалуйста!

Мэри Эйнджел колебалась лишь какое-то мгновение. Затем муж помог ей очень медленно подняться на ноги, чтобы она могла открыть взглядам воинов свою наготу и хрупкость.

Те снова начали совещаться.

Этому не было видно конца.

Ожидание изматывало.

И тут Мэри Эйнджел начала плакать, кричать и рвать на себе волосы, выразительно показывая, как она напугана.

Последнее совещание, и наконец туземцы, по-видимому, приняли решение, поэтому они встали и разделились на две группы.

Первая углубилась в ближайший лес, и вскоре оттуда послышался стук.

Другая приблизилась к утесу и, распределившись вдоль стены, стала внимательно ее изучать.

— Это гуаарибы! — чуть ли не всхлипывая от радости, воскликнул Мигель Дельгадо. — Слава богу! Это гуаарибы!

— Откуда ты знаешь?

— Потому что другие не стали бы и пытаться. Ни вайка, ни пемоны, ни пиароа не стали бы даже прикидывать, как к нам подобраться, потому что понятия не имеют, как это делается.

Они ждали.

Минуты тянулись, словно часы, а то и столетия.

Наконец один туземец, который осматривал стену в ста метрах от того места, прямо над которым они находились, подозвал товарищей, и те неспешно подошли ближе.

Индеец что-то показал им на каменной стене, очертив жестом широкую арку, восходящую к карнизу.

Группа снова уселась на корточки, молча взирая на откос и поджидая товарищей, ушедших в лес. Те появились, неся толстые заточенные колья длиной немногим больше метра.

— А вот и они! — воскликнул Мигель Дельгадо, который наклонился над пропастью, рискуя свалиться вниз. — Вот и они! Собираются попытаться. Да благословит их Господь! Они попытаются!

Гуаарибы и правда намеревались попробовать помочь, однако действовали настолько медленно, что впору было прийти в отчаяние.

Им потребовалось почти полчаса, чтобы убедиться в том, что выбранный путь действительно самый лучший, и только после этого они с помощью тяжелой дубины начали забивать первый кол.

Они вогнали его в камень на уровне одного метра, воткнув острие в щель (древесина была очень твердой), и били по колу до тех пор, пока от него не остался конец длиной каких-нибудь тридцать сантиметров.

Два человека повисли на нем: проверяли, выдержит ли, — потом решили вбить следующий на полтора метра выше первого.

Второй кол находился не прямо над первым, а где-то на метр правее.

Вслед за этим молодой индеец влез наверх, встал ногами на первый кол и положил живот на второй. Тщательно примерившись, он вогнал третий кол примерно на том же расстоянии, что и между двумя первыми.

— Что они там делают? — спросил Король Неба, которому с того места, где он сидел, не было видно, что происходит.

— Лестницу… — ответил Мигель Дельгадо. — Они ищут трещины и отверстия, чтобы приделать ступени и продвинуться куда захотят. Они, черти, ловкие!

Они были чертовски ловкими, но, главное, невероятно проворными и удивительно отважными, хотя у стороннего наблюдателя создавалось впечатление, что каждое движение они выверяют до сотни раз.

Когда индеец, возглавлявший восхождение, управился с четырьмя кольями, он тут же спустился, уступив место и дубину товарищу, который в мгновение ока очутился наверху, словно поднялся по удобной парадной лестнице.

Каждый новый участник закреплялся ногами на предпоследней ступени и опирался животом или грудью на последнюю, так что, по-видимому, не подвергался ни малейшей опасности, когда вытягивал руки, чтобы воткнуть очередной кол левой рукой и вогнать его дубинкой, привязанной к запястью правой.

Если по какой-то причине щель не отвечала требованиям надежности, в дело вступал «специалист», вооруженный толстым стальным зубилом и тяжелым молотком. Он с математической точностью проделывал в породе глубокое отверстие, и когда туда всаживали кол, тот садился так плотно, что никому не под силу было вырвать его обратно.

Наполовину люди, наполовину обезьяны, наполовину козы, наполовину белки, гуаарибы сновали вверх-вниз по каменной стене, словно некая высшая инстанция вдруг взяла да отменила древнейший закон тяготения, а головокружение от нечего делать выдумали тупоголовые «разумные».

Тысячелетиями индейцам приходилось выживать в горном лабиринте практически неприступного Гвианского щита. Единственным способом защиты от жестоких врагов, превосходивших их числом, было признанное умение гуаарибов забираться на вершины и укрываться в орлиных гнездах, куда никто никогда не осмеливался за ними сунуться. По-видимому, еще с молоком матери им передавалось особое чутье в отношении того, как надо действовать на краю пропасти. Так что взобраться на восемьдесят метров вверх по гладкой стене — то, что для кого-то было подвигом, — для них было своего рода простым развлечением.

Они пели, смеялись и балагурили — ясно, что отпускали шутки по адресу четверки «разумных», которые жались к горе, словно испуганные птенцы. Они пребывали в таком благодушном настроении, что, когда из лесной чащи появились двое парней, которые несли на носилках упитанного тапира, решили прервать работу.

— Не могу поверить! — воскликнул пораженный Джимми Эйнджел. — Они что, так и оставят нас здесь, а сами будут обедать?

— Это еще не самое плохое… — сказал Мигель Дельгадо. — Беда в том, после еды они обычно спят.

— Не выдумывай!

— Вот увидишь!..

— И мы ничего не можем сделать?

— Что, например? Они оказывают нам огромную услугу, и мы должны молиться о том, чтобы они не устали. Гуаарибы — люди очень простые и весьма своеобразные. Работают, пока им охота, но если вдруг наскучит или надоест, все бросают — и привет. Поэтому их и называют «длинными лапами»: они никогда нигде подолгу не задерживаются.

— Надо же! — сказала Мэри Эйнджел, показывая вниз. — Они даже не прикасаются к вещам, которые мы сбросили. Такое впечатление, что они избегают подходить к одежде.

— Избегают, избегают, — подтвердил Веревка. — Они никогда не притрагиваются к вещам, которые побывали у нас, за исключением разве что металлических. Они боятся бронхита.

— Бронхита? — удивилась женщина.

— Бронхита, гриппа, кори, туберкулеза… — продолжил он. — Для них бронхит — все, что их убивает, потому что у них нет иммунитета против такого рода болезней. Им известно, что «разумные» с давних времен заражали их напрямую или через одежду, и поэтому не позволяют нам даже приближаться. Когда они обменивают шкуры, то держатся на расстоянии и принимают только кастрюли, гвозди, молотки или тесаки.

— Любопытно.

— Они первобытные, но вовсе не глупые. Поэтому им удалось выжить, хотя их и осталось мало…

Его прервало урчание.

Это было долгое, глухое и раскатистое урчание, раздавшееся в глубине его желудка, поскольку воздух наполнился дивным запахом жареного мяса, а у них во рту вот уже три дня не было ни крошки.

Голод вернулся, точно так же, как вернулось желание жить, когда с появлением туземцев перед ними забрезжила слабая надежда на спасение, и вот теперь этот неожиданный аромат заставил их обессилевшие тела потребовать, чтобы им наконец-то уделили внимание.

Однако им пришлось довольствоваться запахом, которым они никак не могли надышаться, и смириться с тем, что, завершив свое пиршество, дикари растянулись в тени, чтобы переждать самые жаркие дневные часы в покое и под аккомпанемент громкого храпа.

А вот их порозовевшую белую кожу немилосердно жгло солнце, им было совершенно нечем прикрыть наготу, и они чувствовали себя жалкими и уязвимыми, как никогда.

Их жизни висели на волоске, и они сознавали, что этот волосок держали в руках «неразумные», спавшие без задних ног, и если, проснувшись, те решат, что слишком жарко, чтобы лезть на гору дальше, тогда их ждет самый страшный конец.

— Почему? — тихонько прошептала Мэри Эйнджел на ухо мужу. — Что за преступление мы совершили, если нам приходится платить такую высокую цену?

— Вероятно, это, как говорит Густаво, месть Аукаймы, — прошептал в ответ он.

— Что такое «Аукайма»?

— Дух Священной горы, на которой соединяются золото и алмазы. Ведь я же ее осквернил, а он мне этого не простил. Ему известно, что мне плевать на то, что он способен причинить мне вред, но поскольку он узнал, что я тебя люблю, он глумится над тобой.

Она нежно поцеловала его в мочку уха.

— Спасибо! — прошептала она. — Спасибо за все эти годы и за счастье, которое ты сумел мне подарить. Не важно, что будет дальше, в любом случае это справедливая цена.

Они погрузились в ожидание.

Солнце начало клониться к горизонту, и туземцы один за другим начали приходить в себя и собираться у подножия утеса. Они смотрели на плоды своих трудов, прикидывая, сколько еще надо сделать, чтобы добраться до места, где их ждали «разумные».

По-видимому, дело утратило для них привлекательность, словно переваривание тяжелой пищи сказалось на состоянии духа, и вскоре стало ясно, что многие из них не настроены продолжать работу, склоняясь к тому, чтобы развернуться и отправиться восвояси.

Неожиданно сверху раздался низкий и глубокий голос:

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

В небесах — на боевом аэроплане,

Ну а в море — на военном корабле.

Если б Аделита стала мне женою,

Дала согласие она моею стать,

Подарил бы я ей шелковые трусики

И сам бы снял их, уложив ее в кровать…

Гуаарибы, похоже, удивились, отошли от горы на несколько шагов, чтобы получше рассмотреть, кто это там голосит, и вскоре один из них показал на певца пальцем и залился смехом.

Его товарищи последовали его примеру, а Джимми Эйнджел махнул рукой венесуэльцам, призывая их поддержать его выступление.

Если б Аделита ушла к другому,

Я б ее преследовал везде…

Наспех собранный хор сотрясал воздух своим нестройным пением. Голоса певцов, движимых отчаянием, молили о помощи сильнее, чем самая проникновенная молитва. В итоге их мольба была услышана: со смехом и шутками туземцы возобновили работу.

Они играючи взобрались по опасной стене, с особым воодушевлением опять начали вбивать колья и, когда упали первые ночные тени, оказались метрах в семи ниже истомившихся «разумных».

Последний из молодых воинов спустился на землю, и вскоре наверх вскарабкался худой человечек с редкими волосами — наверное, самый старый из индейцев — с толстой лианой на спине. Он по-отечески погрозил рукой бедолагам, наблюдавшим за ним с карниза: мол, смотрите у меня, еще раз сваляете дурака — устрою взбучку.

Потом закинул им конец лианы и, убедившись в том, что они ее крепко привязали и без труда съедут по ней к верхней ступеньке — вот так, одним махом, — сооруженной лестницы, с поразительным достоинством спустился вниз и удалился в сопровождении соплеменников.

Мэри Эйнджел смотрела, как они исчезают из виду в сгущавшихся сумерках, и у нее на глаза навернулись слезы.

— Да хранит вас Господь! — крикнула она.

Но они даже не обернулись.

Эпилог

Густаво Генри и Мигель Дельгадо оправились очень быстро, а вот Мэри Эйнджел пришлось две недели провести в лагере (муж ухаживал за ней, не отходя от постели), чтобы, хотя и с трудом, отчасти восстановить здоровье, подорванное во время злополучного спуска с Ауянтепуя.

По возвращении в Сьюдад-Боливар супруги Эйнджел, упавшие духом и окончательно разорившиеся, вновь были вынуждены принять руку помощи небольшого избранного круга друзей, собравших деньги, чтобы они могли вернуться в Соединенные Штаты.

Затем наступили суровые и горькие годы.

Разразилась война, как Джимми и предчувствовал, и, несмотря на то что он записался в армию в первых рядах, попасть на фронт ему так и не удалось. Не оставалось ничего другого, как согласиться работать инструктором молодых пилотов, которых ему приходилось посылать на смерть.

В середине пятидесятых Джимми Эйнджел вместе с женой и детьми, о которых надо было заботиться, усталый и разочарованный, но неспособный перестать летать, поселился в Панаме, где удача впервые изменила ему: он разбился восьмого декабря тысяча девятьсот пятьдесят шестого года.

Он летал над пятью континентами больше сорока лет и, вне всякого сомнения, был последним пионером авиации.

Мэри кремировала его тело, вернулась в Венесуэлу и развеяла прах над водопадом, носящим его имя, а главное, над «Фламинго», который в то время еще лежал на вершине Горы Дьявола.

Небольшая табличка у подножия горы напоминает немногочисленным путешественникам, отважившимся добраться до этих мест, что это не водопад Анхель, как принято считать, а водопад Джимми Эйнджела — вероятно, одного из самых смелых и решительных людей двадцатого столетия.

Месторождение Эла Вильямса и Джона МакКрэкена так и не было найдено и по-прежнему покоится на вершине какого-нибудь затерянного тепуя Великой Саванны.

Многие считают, что оно никогда и не существовало или же шотландцу на самом деле вздумалось одурачить Короля Неба. Однако Мэри Эйнджел утверждала, будто за два года до смерти Джимми позвал ее на чердак, чтобы показать ей кое-какие документы, которые он вынул из старого баула.

— Кажется, я наконец обнаружил, где кроется ошибка, — первым делом сообщил он.

— Какая ошибка?

— Которую я допустил во время поисков месторождения. — Он показал ей пожелтевшую и почти истлевшую карту, которую развернул на полу. — Взгляни-ка! Это карта, которую я приобрел в Боготе, когда мы в первый раз летели в Гвиану. Единственная, которая существовала в тот момент!

— Я помню, — кивнула она. — Ты мне о ней рассказывал.

— А вот теперь взгляни сюда! — Он ткнул пальцем в карту. — Смотри внимательнее!.. Река Карони… здесь, здесь и здесь. Судя по карте, оба рукава называются Карони, так же как слияние обоих перед впадением в Ориноко.

— Вижу! — кивнула она. — Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что, когда МакКрэкен спустился со своей горы, он, вероятно, поинтересовался, что это за река, и ему ответили, что Карони. Позже, когда мы отправились туда вдвоем, он сверился с этой самой картой: речь действительно шла о Карони, — и отец Ороско нам это подтвердил… — Король Неба прервался, чтобы раскурить трубку, словно ему, как никогда, требовалась ее поддержка, и продолжил: — Поэтому его координаты были точными: триста километров на юг от Ориноко, пятьдесят — на восток от Карони. — Он глубоко вздохнул. — Однако потом венесуэльская армия произвела топографическую съемку этой местности и пришла к выводу, что два рукава одной реки нет смысла называть одинаково. Поэтому тот, который течет западнее, был назван Парагуа, его считают притоком настоящей Карони, которая находится восточнее, а также дает свое имя заключительному отрезку, после слияния их обоих.

— Это и сбило тебя с толку?

— Вот именно! Все карты после тысяча девятьсот двадцатого года указывали, не оставляя места сомнению, что Карони — это основная река, та, что справа, и мне даже не пришло в голову, что другая раньше называлась так же.

— Стало быть, гора МакКрэкена находится не к востоку от той, которую сейчас называют Карони, а к западу?

— Предполагаю, что так. Предполагаю, что она находится среди множества тепуев, расположенных между обеими реками, в пятидесяти километрах восточнее той, что сейчас называется Парагуа.

— Боже мой! — невольно вырвалось у Мэри.

— Да уж! — согласился с ней муж. — Мы напрасно потратили жизнь на поиски не в том месте, а все из-за того, что название, оказывается, просто-напросто изменили.

— Я никогда не считала, что мы потратили жизнь напрасно, — возразила она. — Если бы не эта ошибка, ты, может, и нашел бы месторождение, только наверняка не открыл бы водопад.

— По-твоему, важнее, чтобы какой-то водопад носил мое имя, чем мы бы жили в достатке, а то и купались бы в роскоши?

— Конечно!

— А какой прок моим детям в том, что водопад носит мое имя?

— А какой прок им был бы от алмазов? — в свою очередь спросила она. — Они с полным правом могут гордиться своей фамилией и своим отцом. По-моему, это самое лучшее, что ты мог оставить им в наследство. Прочее — всего-навсего деньги.

— Ты не прекращаешь меня удивлять! — воскликнул Джимми Эйнджел. — Ты просто чудо!

Мэри с особой нежностью провела рукой по его поредевшим волосам.

— У меня был замечательный учитель, — ответила она.

Альберто Васкес-Фигероа

Лансароте, январь 1998 года.

Примечания

1

Самуро, или черная катарта, — разновидность стервятника. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Ревуны — род широконосых обезьян, обитающих в лесах Латинской Америки. Имеют хорошо развитые горловые мешки, играющие роль резонаторов.

3

Ленивцы — семейство млекопитающих, эндемичное для Латинской Америки. Конечности с мощными когтями служат для подвешивания в горизонтальном положении на ветках. Малоподвижные, медлительные звери, с деревьев спускаются крайне редко, иногда всю жизнь проводят в кроне одного дерева.

4

Арагуаней, или табебуйя — род вечнозеленых деревьев. В тропиках Латинской Америки около 100 видов. Цветки яркие и крупные. С 1948 г. является национальным символом Венесуэлы.

5

Саман — дерево с толстым и коротким стволом и раскидистой (шириной до 80 м) и густой кроной; называется еще «дождливым деревом» из-за того, что его листья складываются перед дождем.

6

Чонта — разновидность пальмы.

7

Гуаякиль — крупный эквадорский город, расположенный на реке Гуаяс, в 50 км от ее впадения в залив Гуаякиль Тихого океана. Основан в 1535 г.

8

Руминьяуи, Ати II Пильяуасо (ум. 1535) — вождь эквадорских индейцев, убит испанскими конкистадорами. Согласно легенде, спрятал от испанцев сокровища инков.

9

Амазония — природная область в бассейне р. Амазонка на территории Бразилии, Колумбии, Эквадора и Перу. Площадь около 6 млн км^2.

10

Напо — река в Эквадоре и Перу, левый приток р. Амазонка.

11

Риу-Негру — река, левый приток р. Амазонка. Протекает главным образом в Бразилии, в среднем течении служит границей между Колумбией и Венесуэлой.

12

Гвианский щит — выступ докембрийского фундамента в северной части Южно-Американской платформы, образующей Гвианское нагорье.

13

Гвианы — это бывшая британская Гвиана, с 1966 г. независимое государство Гайана; бывшая голландская Гвиана, с 1975 г. независимое государство Суринам; французская Гвиана, заморский департамент Франции.

14

Ла-Плата — эстуарий, образованный при слиянии р. Уругвай и р. Парана. Длина — 290 км от слияния рек до Атлантического океана. Образует часть границы между Аргентиной и Уругваем.

15

Сейба — название нескольких видов деревьев; в Венесуэле так называют хлопковое дерево, которое вырастает до 60–70 м.

16

«Бристоль» — английский истребитель, детище самолетостроительной фирмы «Бристоль», созданной в 1910 г. по инициативе Дж. Уайта — одного из пионеров английской авиации.

17

Рорайма — плосковершинный массив с отвесными краями в хребте Серра-Пакарайма. Высота 2772 м. Вершинное плато представляет собой каменистую полупустыню.

18

Фламбоян, или огненное дерево, — дерево с раскидистой кроной, в период цветения покрывается крупными ярко-красными цветами, собранными в большие кисти.

19

«Кертисс» — самолет, созданный Гленном Кертиссом (1878–1930), американским пионером авиации, летчиком и конструктором, который в 1909 г. основал первую в США самолетостроительную фирму.

20

Льянос (исп. llanos — «равнины») — тип высокотравной саванны в бассейне Ориноко.

21

Святилище Монтсеррат — католический монастырь, построенный в XVII в. на горе Монтсеррат, у подножия которой, в горной долине, лежит г. Богота.

22

Гомес, Хуан Висенте (1875–1935) — военный и государственный деятель Венесуэлы, президент и фактически диктатор страны в 1909–1935 гг. Неоднократно менял конституцию, запретил все политические партии и профсоюзы. Годы диктатуры Гомеса отмечены особой жестокостью властей и кровавым террором.

23

Братья Райт, Уилбер (1867–1912) и Орвилл (1871–1948) — американские авиаконструкторы и летчики, пионеры авиации. Первыми в мире совершили (в 1903 г.) полет продолжительностью 59 сек. на построенном ими самолете с двигателем внутреннего сгорания.

24

Блерио, Луи (1872–1936) — французский авиаконструктор и летчик, один из пионеров авиации. В 1909 г. первым перелетел через Ла-Манш.

25

Мориче — пальма бурити, или маврикиева пальма.

26

Чигуире — так в Колумбии и Венесуэле называют капибару, или водосвинку, полуводное травоядное млекопитающее. Это самый крупный из грызунов: длина тела достигает 1,3 м, вес — 65 кг.

27

«Солнье» — французский истребитель, детище «Акционерного общества самолетов», основанного в 1911 г. братьями Моран совместно с инженером Р. Солнье.

28

Гаррос, Ролан (1888–1918) — французский летчик и изобретатель. В 1913 г. впервые пересек на самолете Средиземное море за 5 ч. 53 мин. Участвовал в Первой мировой войне, в 1918 г. был сбит и погиб.

29

«Фоккер» — немецкий самолет, созданный голландским летчиком и авиаконструктором Антони Фоккером, который в 1913 г. основал самолетостроительный завод в Германии.

30

Гринго — презрительная кличка иностранцев (прежде всего — североамериканцев) в Латинской Америке.

31

Паэс, Хосе Антонио (1790–1873) — государственный и политический деятель Венесуэлы, генерал. С началом Войны за независимость испанских колоний (1810–1826 гг.) возглавил отряд льянеро. Одержал ряд крупных побед над испанцами. Был первым президентом Венесуэлы.

32

Ориноко (на языке индейского племени тамануков — «большая река») — река в Колумбии и Венесуэле, длина 2730 км. Берет начало на западных склонах гор Серра-Парима, на высоте 1047 м (водопады высотой до 17 м), протекает по Гвианской низменности, впадает в Атлантический океан.

33

Касикьяре — река на юге Венесуэлы, длина 410 км. Принимает часть стока р. Ориноко на участке ее верхнего течения, а в районе г. Сан-Карлос соединяется с р. Риу-Негру (система Амазонки).

34

Пуэрто (исп. puerto) в переводе значит «порт».

35

«Фейри» — британский самолет, детище фирмы «Фейри Авиэйшен», основанной в 1915 г. «Фейри III», разработанный в 1917 г., был одной из самых удачных ее первых моделей.

36

Олуша — морская птица отряда веслоногих, длина тела до 1 м; обитает на морских побережьях в тропиках и умеренных поясах.

37

Лоуренс, Томас Эдуард (1888–1935) — британский военный деятель, специалист по Ближнему Востоку, писатель и археолог, более известный как Лоуренс Аравийский. Во время Первой мировой войны возглавлял арабское антитурецкое восстание.

38

Буффало Билл, он же Вильям Фредерик Коди (1846–1917) — американский военный, охотник на бизонов, убил несколько тысяч бизонов в период их массового истребления в США. Завоевал популярность благодаря организованным им представлениям «Дикий Запад», воссоздающим картины быта индейцев и ковбоев.

39

Пыльный котел — серия катастрофических пыльных бурь, происходивших в прериях США и Канады между 1930 и 1936 гг. Термин «пыльный котел» также применяется для обозначения региона, ставшего центром пыльных бурь: запад Канзаса, юг Колорадо, часть Техаса и Оклахомы, а также северная часть Нью-Мексико.

40

Хьюз, Говард (1905–1976) — американский предприниматель, изобретатель, пионер авиации, режиссер и кинопродюсер.

41

Харлоу, Джин (1911–1937) — американская актриса, кинозвезда и секс-символ 1930-х гг. Первая из голливудских актрис получила прозвище Платиновая блондинка.

42

«Ангелы ада» — фильм Говарда Хьюза, вышел на экраны в 1930 г., посвящен летчикам Первой мировой войны.

43

«Легион приговоренных» — американский немой фильм, снятый в 1928 г. режиссером Уильямом А. Уэллменом, посвящен американским летчикам-добровольцам, участвовавшим в Первой мировой войне.

44

Эйнджел (англ. angel) в переводе значит «ангел».

45

Де Хэвиленд, Джеффри (1882–1965) — английский авиаконструктор, летчик-испытатель, основатель «Авиастроительной компании Де Хэвиленд», существовавшей с 1920 по 1964 г.

46

Бейли, Мэри (1890–1960) — английская летчица. 5 июня 1927 г. установила рекорд, поднявшись на высоту 5268 м.

47

Марьячи — народный инструментальный ансамбль, распространенный в Мексике. Эти ансамбли исполняют преимущественно народную музыку, аккомпанируют пению и танцам.

48

Мусью (от франц. monsieur, господин) — так в Венесуэле называют иностранцев.

49

Водяными псами или речными волками в Венесуэле называют гигантскую выдру, обитающую в реках тропических лесов. Длина тела до 2 м (около 70 см приходится на хвост), вес свыше 20 кг. Самый крупный представитель выдровых, обитающий в пресной воде.

50

Мапанаре, или кайсака, «желтая борода» — ядовитая змея, самая крупная из копьеголовых змей.

51

Plus Ultra (лат.) — еще дальше, вперед.

52

Мрачный океан — так испанские мореплаватели называли Атлантический океан.

53

Кардона, Феликс (1903–1982) — венесуэльский путешественник и исследователь испанского происхождения. В 1927 г. приехал в Венесуэлу и на протяжении более 30 лет занимался картографическими и ботаническими исследованиями ее труднодоступных районов. В 1937 г. дважды участвовал в полетах Джимми Эйнджела к водопаду.

54

«Дуглас» — американский самолет, детище одноименной фирмы, основанной в 1921 г. конструктором и промышленником Дональдом Дугласом (1892–1981).

55

Сперри, Элмер (1860–1930) — американский изобретатель и предприниматель. Самое известное открытие — гирокомпас.

56

Кабеса де Вака, Альваро Нуньес (1490–1564) — испанский конкистадор. Участник экспедиции во Флориду (1528). Первым из европейцев пересек весь юго-запад североамериканского континента и после 8 лет странствий добрался до Мексики (1536). В 1541 г. был назначен губернатором города Асунсьон. В 1541-42 гг. совершил поход через южную часть Бразильского нагорья, достиг р. Игуасу, открыл среднее течение Параны и пересек междуречье Парана — Парагвай.

57

Кортес, Эрнан (1485–1547) — испанский конкистадор. В 1519 г. возглавил завоевательный поход в Мексику. В 1522–1528 гг. губернатор, в 1529–1540 гг. генерал-капитан Новой Испании (Мексики). В 1524 г. в поисках морского прохода из Тихого океана в Атлантический пересек Центральную Америку.

58

Писарро, Франсиско (между 1470 и 1475–1541) — испанский конкистадор. Участник завоевания Панамы. В 1531 г. возглавил завоевательный поход в Перу. Начал захват территории Эквадора, Перу, Боливии, части Аргентины и Чили. Основал гг. Лима и Трухильо.

59

«Фламинго» — английский самолет, детище авиастроительной компании «Де Хэвиленд».

60

Аконкaгуа — высочайшая вершина Анд в Южной Америке, в Аргентине, близ границы с Чили. Высота 6960 м. С Аконкагуа спускаются семь ледников, общая площадь оледенения 80 км^2.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Икар

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Примечания