Сергей Лесной

История руссов. Держава Владимира Великого

От издательства

Книга, которую вы держите в руках, необычна. Это вообще не совсем книга в привычном смысле слова! Дело не в выборе тем и сюжетов: они-то как раз захватывающе интересны и вполне подходят под категорию неразгаданных тайн древнейшей русской истории (и предыстории). Но все эти сюжеты совершенно не выстроены так, как это обычно бывает в книгах; они не ведут читателя от интригующей завязки, постановки какого-нибудь еще не решенного вопроса к сенсационному, разоблачительному и т. д. (пусть гипотетическому) выводу. Перед вами — набор очень разных по форме и тематике очерков, более или менее кратких заметок, эскизов и эссе (иногда это рецензии на какую-либо книгу). Они зачастую связаны друг с другом лишь тем, что имеют отношение к древнерусской истории и культуре, как это бывает в черновиках, предварительных материалах, собираемых для написания книги.

В чем причина? Исключительно в «оргмоментах»: автор, русский эмигрант Сергей Яковлевич Парамонов (псевдоним — Сергей Лесной; 1894–1967), живший в Австралии, публиковал эти эссе в Париже и Мюнхене, причем второпях, не дорабатывая текст, а подчас даже не перечитывая наброски, иногда с произвольными сокращениями слов, о которые спотыкается читатель. Впрочем, в нашем издании мы эти сокращения развернули, чтобы вам не нужно было из контекста догадываться, что, скажем, «спис. г.» означает «список городов». С. Лесной сам не отшлифовал текст этих очерков просто потому, что ему неожиданно представилась редкая для эмигранта возможность — поделиться с читателем своими неординарными мыслями о глубоко волновавшей его древнерусской истории, мыслями действительно важными, даже если это была и не разработка, а лишь постановка какого-то вопроса. Автор честно констатирует это обстоятельство, когда пишет, что его книга, «как это, очевидно, ясно для читателя, не представляет собой итогов многолетней работы, где все приведено в порядок и систематизировано. Нам приходится печатать, так сказать, на ходу, не дожидаясь подчас необходимой шлифовки, ибо лучше дать хоть нечто, чем ничего не дать. Обстоятельства не позволяют опубликовать труд в такой форме, как этого хотелось бы».

Как только тот или иной очерк приобретал сколько-нибудь читабельный вид, автор отсылал его издателям. А те, в свою очередь (возможно, не вполне владея русским языком), не брали на себя задачу общей редакции, организации текста книги и верстали присланные материалы в порядке поступления, не пытаясь их как-то выстроить (скажем, в хронологической последовательности рассматриваемых автором сюжетов, что было бы уместно в книге с названием «История руссов»), или расположить рядом близкие по теме очерки. К тому же их сюжеты не всегда до конца проработаны. Иногда С. Лесной предоставляет решение сформулированных проблем самим читателям (допустим, владеющим древнегреческим языком) или будущим исследователям. Порой отсутствие обоснованных выводов явно объясняется тем, что автор в Австралии середины ХХ в. просто не имел элементарного доступа к необходимым для исследования печатным источникам, в отличие от нынешней эпохи, когда многие редчайшие старые издания, в том числе на древних языках, доступны в Интернете в факсимильном варианте, исключающем дефекты повторного набора (если, конечно, пользователь Интернета умеет их читать).

Но чтобы не побуждать наших читателей обязательно изучать древнегреческий и латынь (хотя в принципе это дело полезное), чтобы облегчить восприятие этой увлекательной и проблемной книги, мы пояснили некоторые вопросы в постраничных редакционных примечаниях, а кое-что более масштабное, связанное с переводом многозначных и дискуссионных средневековых источников, вынесли в приложения. В примечаниях приводятся краткие справки о вскользь упомянутых С. Лесным (лишь по фамилии) историках, филологах и т. д.: иначе авторские высказывания выпадают из контекста его эпохи и его окружения (довольно далекого от современных читателей, несмотря на обилие книг о русском зарубежье). В варианте, почти идентичном зарубежному, без детальной библиографической доработки, «История руссов» Сергея Лесного вышла в 2011 г. в Санкт-Петербурге, в издательстве «Потаенное» (в однотомном формате). Издательство «Вече» сочло необходимым взять на себя труд комментирования текста, чтобы некоторые авторские мысли не «потерялись» за конспективностью изложения и непривычными сокращениями или не переведенными на русский иноязычными цитатами. Эта доработка, разумеется, не вторгается в сферу авторского текста и стиля, полемичного и напряженного, неизменно удерживающего внимание читателя. Сохранен в нашем издании и порядок расположения очерков.

Впрочем, проблемы, поставленные автором в этой, уже третьей (в нашем издании) книге из серии «История руссов», настолько глубоки, что их окончательное решение невозможно на уровне примечаний и комментариев. Один пример: очерк, с которого начинается этот том, — о древнеславянских заимствованиях в венгерском языке. Казалось бы, проблема чисто лингвистическая, узкоспециальная и формально неприемлемая для того, чтобы с нее начинать книгу (тем более что дальше эта тема не развивается). Но давайте обратим внимание вот на что: эти заимствования пришли в венгерскую речь более тысячи лет назад. С тех пор древнерусский язык очень сильно изменился; любой литературный памятник даже более поздних веков многократно переписывался, с неизбежными поправками на эпоху переписки. Слова же, пришедшие в свое время в совершенно иной язык, автоматически сохранились в его лексиконе, как в заповеднике! Изучая эти слова, мы постигаем их формы, бытовавшие еще в эпоху общеславянского единства. А это, в свою очередь, может прояснить «нечитаемые» места в древнерусских текстах, за которыми скрывается какая-нибудь «вечная» историческая загадка. И тех читателей, которые решат отправиться по путям, обозначенным автором этой книги (тут, несомненно, множество путей для исследователя), ожидают не только трудности первопроходцев, но и радостные открытия еще не расшифрованных страниц нашей древней и славной истории.

Е. Л.

Часть 1[1]

1. Фонетика древних руссов на основании изучения венгерского языка

Венгры (угры или унгры древности), они же мадьяры, появились на землях, которые они занимают теперь, не раньше первой половины IX в. Здесь они осели и смешались в значительной степени с местным славянским населением. Это сожительство отразилось прежде всего на языке венгров, — будучи кочевниками, но ставши земледельцами, они вынуждены были заимствовать от славян огромное количество слов, связанных с оседлостью и земледелием.

Этот факт показывает с полной убедительностью, что в начале IX в. на землях нынешней Венгрии жили славяне. От славян венгры заимствовали такие слова, как borona (борона), barazda (борозда), rozs (рожь), mak (мак) и т. д.

Заимствования венгров в фонетическом отношении, в общем, довольно точны, хотя надо иметь в виду, что венгры обладают той же особенностью своей фонетики, что и многие тюркские народы (недаром древние греки[2] называли их «турками»), именно они не терпят сочетания двух согласных в начале слова. Чтобы избежать этого, они прибавляют спереди гласную, получается, например, udvar (двор), на самом деле же было бы просто dvar (следует иметь в виду, что венгерское «а» не имеет такого открытого звука, как широкое русское «а», а приближается к «о»).

Современные тюркские народы Средней Азии, следуя этому правилу, создают такие слова, как «истанция» (станция), «исклад» (склад) и т. д.

Изучая венгерский язык, мы имеем возможность не только узнать лексику тех славян, с которыми смешались венгры, но даже и их фонетику.

Возьмем характерную черту современного украинского языка: стiл, потiк, двiр, обiд, рiпа, сiль, пiдкова, сiчка и т. д.; в них «о» или «е» переходят в острое «i».

У венгров мы встречаем соответственно: «asztal»[3] (стол), «patak» (поток), «udvar» (двор), «abed» (обед), «repa» (репа), «sô» (соль), «patkô» (подкова), «szecska» (сечка) и т. д. Этот переход ряда гласных в «i» отсутствует и в говорах западных прикарпатских украинцев, где чаще говорят «конь», «народ» и т. д. Следовательно, «i» в современном украинском языке, скорее всего, результат современной эволюции языка, а не древняя, архаическая черта.

Характерное для украинского языка изменение «л» в «в» отсутствовало, напр., «kolbasz», а не «kovbasz» (колбаса).

Приведем несколько примеров славянских слов — орудий и предметов хозяйства, вошедших в венгерский язык: kasza — коса; gereblye — грабли; lapat — лопата; veder — ведро; borona — борона; szan — сани; patko — подкова; jarôm — ярмо; palca — палка; szita — сито; ladik — лодка (ладья); abrencs — обруч; rosta — решето; szekercse — секира; jaszol — ясла; szena — сено; szalma — солома и т. д.

Приведем названия некоторых растений: ugorka — огурец; len — лен; mak — мак; kalasz — колос; kaposzta — капуста; cseresznye — черешня; dinye — дыня; bab — боб; retek — редька; szilva — слива; javor — явор. Особенно интересно слово «bük» — бук, которое считается некоторыми норманистами отсутствующим у славян, — венгерское слово ясно показывает, что в начале IX века на южных склонах Карпат оно было обыкновенным народным «русским» словом.

Приведем также названия некоторых животных: pava — пава; bolha — блоха; raj — рой (пчел); vidra — выдра; vereb — воробей; szuka — сука; medva — медведь (не украинское «ведмiдь»), varju — ворона; szarka — сорока; galamb — голубь; bivaly — буйвол; pôk — паук и т. д.

Интересны слова, связанные с христианством: pap — поп; püspök — епископ (польское «бискуп»); kereszt — крест: angyal — ангел; oltar — алтарь; abrazat — образ; kereszteny — крещеный, т. е. христианин; szent kereszt — святой крест; pogany — поганый (язычник); pokel — пекло (укр.); könyv — книга.

Подобные слова ясно показывают, что христианство проникло к венграм через славян.

Весьма показательны также некоторые дни недели: czerda — середа; czütörtök — четверток (четверг); pentek — пятница, т. е. пенток. Интересна здесь весьма древняя славянская форма: «пять» в древности произносилось «пент»[4] (эта форма встречается также во «Влесовой книге»); szombat — суббота.

Имеется также много названий предметов и общих понятий, одинаковых у славян и венгров: udvar — двор (совершенно ясно, что понятие «двор» было совершенно чуждо кочевнику, и он заимствовал его у своих оседлых соседей); ulcza — улица; korcsma — корчма; halom — холм; beszed — беседа; vacsora — вечеря (укр.); gat — гать; gatolni — гатить; ganaj — гной; szalona — солонина; kasa — каша[5]; ebed — обед; pecsenye — печенье; zsir — жир; malaszt — милость; borotwa — бритва; szomszed — сосед; lab — лапа; nyavalya — неволя; rab — раб; baba — баба (восприемница при родах); szolga — слуга; iga — иго; goromba — грубиян; gomba — губа (интересно, что у украинцев до сих пор есть насмешливое выражение: «що ти гемби надув», — очевидно, в древности «губа» произносилось «гемба»[6]); zalog — залог (по-украински «отряд»); szikra — искра; kalacs — калач (украинское «колач», однако, более правильно, так как происходит от слова «коло», «круг»); kavasz — квас (слово, известное со времен Аттилы!); csorda — череда (украинское «стадо»); cseber — ведро (по-украински «цеберко»); olaj — олея (растительное масло); salata — салат (слово не славянское, но, очевидно, заимствованное венграми через славян).

Интересны названия профессий: takacs — ткач; kalapacs — клепач; kovacs — коваль (кузнец), очевидно, венгры заимствовали прямо от корня «ковать»; molnar — млынар, т. е. мельник; также malom — млын (укр.), от «молоть», у русских мельник, мельница; szilagyi — шилодий[7], т. е. делающий шило, и т. д.

Замечательны некоторые прилагательные: görbe — горбатый; draga — дорогой; kurta — короткий; tisztu — чистый; puzsta — пустой. Венгерская «Пушта» является словом заимствованным, — в древнем русском языке слова «степь» не было, употреблялось «пустыня», вариантом этого является «пушта».

Некоторое количество слов военного характера также заимствовано венграми: vitez — витязь; sztrazsa — стража; vaida — сокр. от «воевода»; baj — бой; szablya — сабля; kalpag — колпак; palosz — половец.

Некоторые слова заслуживают особенного внимания, например, слово drot, по-украински «дрiт» (в русском слово, очевидно, вовсе отмерло в данное время) означает «проволоку».

Интересно также слово «kas», т. е. «кот». Возможно, что в древности было два слова «кос» или «кош» (самец) и «кошка» (самка); во множественном числе было «косы» или «коши», что было переозвучено в «коты», отсюда из множественного в единственное перешло «кот».

Мы не знаем в древности русского слова «кухня», у венгров — «konyha».

Интересно происхождение слова koliba — колиба, молдоване произносят «кулиба», — это шалаш из соломы, ветвей или тростника. Сколько можно судить, это слово не славянское, а одного из кочевых народов, которые оставили на Юге слова подобные: чабан (чобан) — пастух; кобыця (маленькая печь во дворе); кулиба; отара (стадо овец); герлыга (особая пастушья палка) и т. д. Здесь кочевники передали ряд слов земледельцам.

Мы не имеем возможности останавливаться здесь подробно на затронутом вопросе, углубиться значило бы писать особую филологическую статью, что вовсе не входит в наши задачи.

Приведенным выше мы показываем, что в этом направлении имеется огромное поле работы, работы для филолога, но работы, выводами которой будет заинтересован и историк. Во-первых, многое из норманистских бредней отпадет, а во-вторых, чтение древних источников станет яснее. Наконец, роль, местонахождение славян в древности будут уточнены.

2. Древнееврейский источник о потомках Яфета

Как известно, старинные авторы относили славян к потомкам Яфета[8]. Имеется древнееврейский источник, относящийся к X (или даже IX) в., трактующий о потомках Яфета, — это родословная таблица народов в книге Иосифа бен Горион, или Иосиппона, жившего в Италии в указанное время.

В этой таблице есть и несколько строк, посвященных славинам, кроме того, имеются данные и о соседних народах, которые могут быть полезны в оценке распространения древних славян.

К сожалению, источник этот дошел в явно растерзанном виде, и попытки его восстановления нельзя считать увенчавшимися успехом, однако некоторые части, безусловно, аутентичны и целы. Может быть, основная беда в том, что систематически этот источник все же не изучен[9].

Начиная с XVI столетия (польский историк Лелевель) этим источником занимались многие, но сравнительно поверхностно. Русские историки вообще обратили на него мало внимания, ибо всегда занимались вопросами о Руси, суживая, а не расширяя их.

В 1874 г. А. Я. Гаркави в работе своей «Сказания еврейских писателей о хазарах и хазарском царстве» (СПб.) дал перевод этого источника, снабдив его критическим разбором.

Дополнения были сделаны им в «Трудах IV Археологического Съезда», 1884, т. I («Некоторые данные по исторической географии и этнографии»).

В 1908 г. в «Журнале Министерства Народного Просвещения», кн. 2, с. 375, была помещена статья Ф. Ф. Вестберга «К анализу восточных источников о восточной Европе», где автор пытался дать свои толкования некоторым местам «Иосиппона».

В 1913 г. об этом же писал Г. М. Барац (мы пользуемся собранием его трудов, изданным в Париже в 1927 г., т. I, отд. 2, с. 747–755), но его попытка объяснения, безусловно, является неудачной, ибо Барац пользовался самым бесконтрольным методом перестановок и вся его работа носит любительский характер, в дурном понимании этого слова.

В советское время, по-видимому, никто этим источником серьезно не интересовался.

Источник гласит: «Вот племена потомков Яфета в странах, в которых они (племена эти) распространялись по языкам, странам и народностям своим.

Сыны Гомера суть Франки, населяющие страну Франца, по реке Франса, по реке Сена.

Рифат — это Бретонцы, населяющие страну Бретания, по реке Лера (Лоара). Реки же Сена и Лера изливаются в море — Океан, т. е. в Великое море». (Этим именем называли Атлантический океан. — С. Л.)

Таким образом, «Иосиппон» начинает перечисление народов Европы с Франции. Самый термин дает некоторые данные о времени написания «Иосиппона», ибо движение франков и захват ими Галлии отмечен довольно точными датами в истории.

Интересно, что бретонцы упоминаются рядом с франками, — очевидно, они играли тогда еще видную роль. Следует добавить, что под бретонцами в древности разумели кельтов, широко заселявших западную территорию современной Франции, отчасти Англию и Ирландию (именно последняя часто называлась Бретония). Далее «Иосиппон» перескакивает в совершенно другую область, что показывает, несомненно, плохую сохранность первоисточника, например, оторванная страница могла быть переписана ошибочно, т. е. сначала четная, а потом нечетная страница. Это могло привести к таким перескокам мысли, как в «Иосиппоне».

«Тогарма составляет десять племен, которые суть: Козар, Пацинак (так называли греки печенегов. — С. Л.), Аликанус (или Анкиалус), Булгар, Рагбина (или Рагабиб), Турки (так греки называли венгров. — С. Л.), Буз, Забук, Унгари (здесь венгры фигурируют самостоятельно, очевидно, какое-то отдельное племя «турок». — С. Л.), Тилмац (Далеминция). Все они живут на Севере, и страны их называются их же именами. Живут они по реке Гитил, т. е. Итил (Волга. — С. Л.), но Унгар, Булгар и Пацинак живут по большой реке, называемой Дануби».

В отношении сыновей Тогармы существуют две версии, которые полезно будет привести здесь: одна Carmoli (слева), другая Harcavi[10] (справа):

1. Ougor 1. Ouyour (Ouïgour)

2. Tiras 2. Tauris

3. Avar 3. Avaz (Avar)

4. Aunin 4. Ougouz (Aghovane)

5. Bosil 5. Bizal (Bassil)

6. Tarna 6. Tarna

7. Khosar 7. Khasar

8. Zanor 8. Zanour (Ianour)

9. Bulgar 9. Boulgar

10. Savour 10. Savir (Sabire).

В отношении последнего имени следует отметить, что вариант «савур», по отношению к обычным «савир» или «сабир», находят себе подтвержение в названии знаменитой «Савур-могилы» в Придонье. Вероятно, имя этого кургана дано от имени племени. Интересно знать: не содержит ли курган или курганы «Савур-могилы» останков сабиров? Небесполезны также данные, помещенные в книге: A. Baschmakoff. Cinquante siècles d’évolution ethnique autour de la mer Noire. Paris, 1937, р. 129–132 (Études d’Ethnographie, de Sociologie et d’Ethnologie, tome 1)[11].

В ней Башмаков цитирует «Histoire des Juifs», Joseph Ben Gorion, изд. 1544 г. в Венеции, с. 5: «Les Thogarma sont 10 familles, savoir: Khozar, Patznac, Alicanus, Bulgar, Ranbon, Turc, Bozi, Saboukh, Oungri et Tilimaz. Ces peuples habitent le Nord. Ils demeurent sur les bords du fleuve Hitel (Atel), excepté les Oungri, les Bulgares et les Patznacs (= Petchenegues) qui habitent près du grand fleuve Dobne (Danube)»[12].

Мы не имеем возможности разбирать здесь подробно вопрос о племенах Тогарма, — вопрос требует прежде всего серьезного текстологического исследования, отметим только, что «Иосиппон» перескакивает с реки Сены на Волгу и Дунай, описывая угро-тюркский комплекс народов, сидевших в степях Северного Причерноморья[13].

«Сыны Явана суть Греки, населяющие Македонию». Почему ничего не говорится об основной массе греков в собственно Греции и районе Византия[14] — неясно.

«Мадай — это Азарлос, живущие в стране Бурсан (или Ворсан)». Ни одно из этих названий не поддается точной расшифровке. Догадываться можно только методом исключения либо если найдется аналогичное указание в одном из древних источников.

«Тубал — это живущие в стране Тошкана, по реке Пиша».

Указание на Тоскану здесь совершенно точное, очевидно, речь идет о каком-то племени вроде этрусков, с которым Бен Горион, как живший сам в Италии, был знаком. Обращает на себя внимание также то, что другие племена, жившие в Италии, упомянуты не в последовательности, а отдельно, — вероятно, результат плохой сохранности рукописи.

«Мешех (Мосох) — это Шибошни».

Эта фраза и следующая, вероятно, искажены.

«Тирас — это Русиш, Бошни и Англеси, живущие по Великому морю. Руси живут по реке Кира, текущей в море Гурган».

Бросается в глаза путаница: в одной группе оказываются народы, живущие у Атлантического океана и Каспийского моря.

Совершенно странно указание, что «Руси живут по реке Кира». Так как «море Гурган», вне всякого сомнения, Каспийское море, то река «Кира» — это Кура, что подтверждается смешением букв «и» и «у» в древних летописях, почти как правило.

Барац высказал, по-видимому, единственную верную догадку: речь идет не о «Руси», а о «Груси», т. е. грузинах. По-видимому, придыхательное «г» либо утратилось в самом произношении, либо вообще буква «гимел» («г») выпала из текста случайно. Таким образом, конец фразы расшифровывается совершенно удовлетворительно.

Зато начало отрывка о Руси несомненно искажено при переписывании. Допустим, что начало верно: «Мешех — это Шибошни», хотя «Шибошни» совершенно непонятно. Но далее следует: «Тирас — это Русиш, Бошни и Англеси, живущие по Великому морю».

Бросается в глаза, что после загадочного «Шибошни» через несколько слов встречается: «Руси — ш — Бошни», т. е. опять тоже «Шибошни». Вероятно, при переписке переписчик перескочил с одной строчки на другую и смешал фразы, касавшиеся «руси» и «груси».

Конечно, только сличение всех списков «Иосиппона» может дать шанс разгадать загадку. Что ошибка произошла, видно также из того, что «Руси» отнесена к Тирасу, а между тем вся старинная традиция, в особенности еврейская, сочетает Русь не с Тирасом, а с Мешехом (Мосохом) (см. например, историю России князя Щербатова).

Как бы то ни было, а согласно «Иосиппону», Русь жила где-то у Атлантического океана или, во всяком случае, у моря, вероятно, Балтийского.

Из всех исторических источников, исследованных нами, это единственный, где о Руси говорится как о чем-то отдельном от славян и живущем где-то у северного, а не южного моря. Это единственное сведение, которое можно было бы рассматривать, как говорящее в пользу норманнской теории[15]. К сожалению, место о Руси так искажено, что строить что-то на основании этого источника невозможно.

«Элиша — это Алеманиа, живущие между горами Юр и Щебтамо. От них [происходят]: Ломбарди, находящиеся за горами Юр и Щебтамо, покорившие страну Италию, и поселившиеся в ней по настоящее время по рекам Поо и Тишино, — воды же Поо изливаются в море Бондекия, — и Бургуниа, живущие по великой реке Родани. От них [происходят также] Бардиа, живущие по реке Ренус, текущей в Великое море».

Этот отрывок дает представление о времени написания «Иосиппона» — племя ломбардов еще не растворилось среди итальянских племен. «Иосиппон» говорит здесь о народах по рекам Роне, Рейну, По, а также в районе Альп.

«Таршин — они вступили в союз с Македонией; от них [произошли жители города] Тарсос. Когда измаильтяне[16] овладели землею Тарсос, то жители спаслись за границу сыновей Явана, воевавших с измаильтянами в Тарсосе».

Речь идет, очевидно, о каком-то небольшом племени Балканского полуострова. Почему оно упомянуто — трудно понять.

«Китим — это римляне, живущие в долине Канпания, по реке Тибро».

Опять упомянуто одно только племя Италии, изолированно от других. Содержание сведения не вызывает ни сомнений, ни комментариев.

«Доданим — это Данишки, живущие в городах, что при заливах моря — Океана, в стране Динамарка, Бардана, в Великом море — они присягнули не покоряться римлянам и укрылись в волнах Океана, но все-таки не устояли, ибо власть римлян простиралась до конца морских островов. Галицио, Кровати, Салки, Лицпи, Лавами, Карбад, Казреми и Базми: [все они] считаются сыновьями Доданим. Живут же они по морскому берегу, от границы Булгари до Бондекиа, откуда простираются до границы, до Великого моря; они-то и называются Саклаби[17]. Некоторые говорят, что они из сыновей Ханаана, но сами они производят себя из сыновей Доданим».

Первая часть отрывка не вызывает особых замечаний, — речь идет о датчанах, живших в стране Динамарка, а также, по-видимому, о Британии (Бардана).

Вторая часть посвящена целиком Саклаби, т. е. славянам, перечислен целый ряд племен их, среди которых легко узнать галичан, хорватов, карпатов и т. д.

Что речь идет о галичанах, а не галицийцах (испанцах, как думают некоторые), видно прежде всего из того, что они относились к славянам; во-вторых, рядом с галичанами перечислены их соседи: «кравати» (хорваты) и «карпы» (карпаты) — «карбад». Наконец, если бы речь шла о галицийцах, то следовало ожидать иного варианта самого слова, именно «галецио», так как страна называлась в древности «Gallecia».

Остальные славянские племена расшифровываются не столь достоверно или вообще не расшифровываются. Можно думать, что «Базми» — это либо «босны» (босняки[18]), либо «боэмы» (богемы), «лицпи» — по-видимому, просто «липци» (с перестановкой букв) — липяне с их городом Липецком (ныне Лейпциг). Следует помнить, что о распространении славян сказано, что они занимали пространство от Болгарии до Адриатического (Бондекиа) и до Балтийского моря; следовательно, «Иосиппон» знал южных и среднеевропейских славян.

Перейдем теперь к выводам:

1) «Иосиппон» должным образом не изучался, прежде всего текстологически; только сличив все списки, можно надеяться на расшифровку многих слов, а также на установление верного порядка текста.

2) Текст «Иосиппона», безусловно, искажен. За это говорят: а) разночтения слов в разных списках; b) непоследовательность изложения; с) несвязность строя и смысла их; d) наконец, явные описки: «руси» вместо «груси» и т. д.

3) Перечислены не все народы Европы: пропущены испанцы и вообще все народы Пиренейского полуострова, скандинавы и восточные славяне. Упоминается, правда, «Азарлос», но это слово может относиться только к одному из неупомянутых по крайней мере трех народов, всех же их покрыть не может. Из этого можно заключить, что автор «Иосиппона» не был весьма осведомлен.

4) Перечислены потомки 11 сыновей Яфета, можно же ожидать, согласно традиции, перечисления 10 или 12, — значит, что-то с полнотой текста неладно.

5) Несмотря на краткость и несовершенство источника, «Иосиппон» может весьма помочь в деле расшифровки других источников древности, а также дать представление о распределении народов в IX в.

6) Время написания «Иосиппона» можно установить по употребляемой терминологии народов, но для этого необходимо серьезное исследование.

7) «Иосиппон» дает некоторое слабое указание в пользу норманнской теории — отрывом Руси от остальных славян и сближением с англичанами.

Необходимо тщательное изучение и переисследование источника.

3. Дополнения и фактические исправления к книге М. И. Тихомирова «Древнерусские города»

В указанной книге, вышедшей в Москве в 1956 г. 2-м изданием, имеются пропуски, неточности и некоторые сомнительные места, которые мы считаем необходимым исправить.

Прежде всего, Гуричев (с. 33, 286, 301–303) не имеет ничего общего с городом Юрьевом на реке Роси на южной границе Киевской Руси. Это город в Черниговской области, см., например, Московский Свод конца XV в.[19], с. 57: «Не хотяху ити к городу (подразумевается, очевидно, Чернигов), но ста у Гуричева, Юрий же от Гуричева посла половци к Чернигову воевать». Синонимом Юрьева является Гурьгев, но вовсе не Гуричев, поэтому последний должен быть восстановлен из синонимов.

Отрывок из Троицкой летописи (1950, с. 235): «И здумавше вси, поидоша к Чернигову, и перешедше Снов и сташа у Гуричева близь города, перешедше Канин», исчерпывающе ясен, давая точное представление о местоположении Гуричева.

Пропущенными оказались следующие города:

1) Аколякра, в устье Дуная, упоминается в списке городов русских (Новгородская Первая летопись. Издание 1950 г., с. 475).

2) Баня Родна (Рудня), город в Галицкой земле (указанный список городов, с. 475).

3) Белая Вежа, город в Переяславском княжестве (Троицкая летопись, с. 84).

4) Белгород, город на Днестре (список городов, с. 475).

5) Белобережье, город упоминается в списке городов Литовских, с. 475.

6) Бездеж, город ниже Енотаевска на Волге (Московский летописный свод, с. 175, 181, 182).

7) Бережие, город в Нижегородском княжестве (Троицкая летопись, с. 380).

8) Бережец, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

9) Березовец, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

10) Березуеск (Березуйск), город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

11) Белев, город на Верхней Оке (Московский летописный свод, с. 260).

12) Болонеск, город на реке Оболони, на пути от Протвы к Смоленску, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

13) Боровск (Ворожеск), город на реке Протве, список городов, с. 477.

14) Браславль (Браслаль), город упоминается в списке городов Литовских, с. 475.

15) Броницарев, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

16) Брын, город в Черниговской земле (Новгородская Первая летопись, с. 68, 274).

17) Брынеск, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

18) Вевереск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

19) Велиль, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

20) Велье, город в Псковской земле, в списке городов, с. 477.

21) Вертязин, город в Тверском княжестве (Троицкая летопись, с. 452).

22) Венев, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

23) Веница (Венича), город упоминается в городах Русских, с. 475.

24) Вердерев, город упоминается с списке городов Рязанских, с. 476.

25) Верея, город на реке Протве, список городов, с. 477.

26) Вешки, гор. (Московский летописный свод, с. 178).

27) Видычев, город на Дунае, упоминается в списке городов на с. 475.

28) Вилькомирье, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

29) Вильна, столица Литовского княжества. (Новгородская Первая летопись, с. 358, 420, 476).

30) Войно, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

31) Войщина, город в Смоленской земле (Новгородская Первая летопись, с. 82, 310).

32) Воробейск, город на реке Струмене, упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

33) Ворона, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

34) Воргол (Варгул), город в Курском княжестве (Троицкая летопись, с. 340—42).

35) Восътиобачер (Въстиобачерь), город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

36) Врево, город в Псковской земле (Новгородская Первая летопись, с. 477).

37) Высокое, город близ Серпухова, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

38) Вышегород на реке Протве, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

39) Вятическ, город упоминается в списке городов Смоленских, с. 476.

40) Въбрын (Вобрын), город Тверского княжества (Московский летописный свод, с. 230).

41) Галич Мерьский, город у Галицкого озера (Новгородская Первая летопись, с. 392, 461, 477) в Суздальском княжестве.

42) Глинск, город на реке Суле, упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

43) Голшаны, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

44) Горволь, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

45) Городец, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

46) Городец 2-й, на Мологе, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

47) Городец Тверской (Городен) (Троицкая летопись, с. 210).

48) Городище, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

49) Городок на реке Старице (Троицкая летопись, с. 456).

50) Городок на реке Черемоше, список городов, с. 475.

51) Горышон, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

52) Дедцин, город в Причерноморской степи (Московский летописный свод, с. 67).

53) Дедяков (Дедеяков), город на реке Нае, в Орде, местоположение спорно, см.: Троицкая летопись, с. 334, 356; Московский летописный свод, с. 152, 164, возможно, не русский город.

54) Деревеск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

55) Дичин, город на Дунае, список городов, с. 475.

56) Дмитровец, город в Смоленской земле, Троицкая летопись, с. 465.

57) Дрествин, город на Дунае, список городов, с. 475.

58) Дроков, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

59) Дубечен, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

60) Дубичи, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

61) Дубков, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

62) Дубок, город на верхнем Дону, упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

63) Елец (Елечь) город. в Рязанской земле, Московский летописный свод, с. 222.

64) Жукотин, город в земле волжских болгар (Троицкая летопись, с. 377, 438, 453).

65) Житомель (= Житомир), город в списке городов, с. 476.

66) Жолваж, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

67) Жидичин (Зудечев), город в Волынской земле на реке Стыри, список городов, с. 476.

68) Ивань, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

69) Ижеславль на реке Проне (?), упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

70) Иловец (Иловечь), город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

71) Карна, город «на море» (Черном), упоминается в списке городов Русских, с. 475.

72) Кернов, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

73) Килия (Кылея), город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

74) Клин, город в Тверском княжестве (Новгородская Первая летопись, с. 400).

75) Кличень, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

76) Кляпец, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

77) Ковно, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

78) Ковыла, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

79) Козельск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476, вероятно, не смоленский, а другой город.

80) Колмогоры, город на Северной Двине (Новгородская Первая летопись, с. 396, 407, 477).

81) Коложе, город к востоку от города Опочки (Новгородская Первая летопись, с. 398, 477).

82) Колывань (Клевань?), город в районе Ровно (?), упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

83) Копыль, город в Турово-Пинской земле, упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

84) Корочунов; список городов, с. 475.

85) Коршов, город на реке Сосне, упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

86) Костянтинь, город в Суздальской земле на Волге (Новгородская Первая летопись, с. 55, 255).

87) Коснятин, город в Тверском княжестве (Троицкая летопись, с. 452).

88) Котельно, город в Псковской земле, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

89) Кошкин, город в Новгородской земле, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

90) Крев, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

91) Крилатеск, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

92) Кричев, город в Смоленской земле, упоминается в списке городов Литовских (Новгородская Первая летопись, с. 420, 476).

93) Кременьчук, город в области Казани (Троицкая летопись, с. 453).

94) Кулатеск, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

95) Кур, на Ловати, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

96) Курмыш, город на реке Суре, упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

97) Кучелмин, город на Днестре, ниже устья реки Серета, в Галицком княжестве (Московский летописный свод, с. 64).

98) Кременец (Кременьск) на реке Луже, выше Малоярославца (Московский летописный свод, с. 327–328).

99) Котелышца, город в Киевской земле, в верховьях реки Ирпень (Московский летописный свод, с. 40, 44, 67, 70, 76).

100) Колтеск, город в земле Вятичей, у реки Осетра, притока Оки (Московский летописный свод, с. 39).

101) Лебедев, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

102) Лида, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

103) Ломихвост, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

104) Лошеск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

105) Лошин, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

106) Лужа, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

107) Луки, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

108) Лутава, город в Черниговском княжестве (Московский летописный свод, с. 64).

109) Любутеск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

110) Любутск, город на реке Оке (Московский летописный свод, с. 189, 227, 231, 328).

111) Любынск, город в устье реки Протвы (Московский летописный свод, с. 39).

112) Людерев, город на реке Полной (Новгородская Первая летопись, с. 95, 337, 456).

113) Машин, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

114) Мглин, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

115) Медники, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

116) Мезеск (Мезеческ), город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

117) Мелеча, город (?) упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

118) Мереск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

119) Мещерьское, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

120) Мещеск, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

121) Мереч, город на реке Западный Буг, упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

122) Микитин на Плаве, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

123) Микулин, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

124) Микулин на реке Шоше (Московский летописный свод, с. 185, 230, 311).

125) Микулин, город в Галицком княжестве (Московский летописный свод, с. 36, 37, 75).

126) Милославичи, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

127) Могилев, город, с. 476.

128) Милолюб, город в княжестве Литовском (Московский летописный свод, с. 233).

129) Мозырь, город на Припяти, в Киевском княжестве, с. 476.

130) Моишгола, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

131) Молвотицы, городок Новгородской архиепископии, в списке городов Залесских, с. 396, 477.

132) Моравиин (Моравьин), город в Новгородской земле (Новгородская Первая летопись, с. 73, 283).

133) Морева, город упоминается в списке городов Литовских, с. 477.

134) Морева, город в Новгородской земле (Новгородская Первая летопись, с. 68, 275, 477).

135) Мстиславец, город упоминается в списке городов Смоленских, с. 476.

136) Муравин, город упоминается в списке городов Смоленских, с. 476.

137) Навоз, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

138) Наругадь, город в Мордовской земле (Троицкая летопись, с. 378, 381).

139) Немечь, город в Карпатах, упоминается в списке городов Русских, с. 475.

140) Немиза, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

141) Неятин, город около Киева, Троицкая летопись, с. 148.

142) Новгородок, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

143) Новгородом, город на реке Осетре, упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

144) Новое село (Новосель), город в устье Дуная, с. 475.

145) Новосиль, город в Черниговской земле, на реке Зуше, с. 477.

146) Новый городок, город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

147) Новый городок, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

148) Новый городок (Новгородок) на реке Овле, город «Немецкий» (Новгородская Первая летопись, с. 374).

149) Новый городок на реке Пивже в Псковской земле (Новгородская Первая летопись, с. 354, 371, 399).

150) Нузла, Нухла (Онуза), город в Рязанской земле, упоминается в списке городов Литовских (Новгородская Первая лет., с. 74, 286, 476).

151) Оболенск, город на правом берегу реки Протвы, с. 476.

152) Оболчи, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

153) Одоев (Одуев) на реке Упе, Московский летописный свод, с. 236, 245, 328.

154) Олоньск, город в Новгородской земле близ Ладожского озера (Новгородская Первая летопись, с. 65).

155) Омелники, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

156) Ольгов, город на реке Оке (Московский летописный свод, с. 106).

157) Орехов, Ореховец, Вореховец, Орешек, город у выхода Невы из Ладожского озера (Новгородская Первая летопись, с. 611).

158) Орлец, Орлиц, город на Северной Двине у Холмогор (Новгородская Первая летопись, с. 355, 391, 392, 461, 477).

159) Опоки, город в Тверском княжестве (Московский летописный свод, с. 230, 440).

160) Осечень, город Литовский (Новгородская Первая летопись, с. 347, 476).

161) Ошелье, город волжских болгар (Троицкая летопись, с. 306).

162) Острее, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

163) Перевитеск, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

164) Перелай (= Пшелай), город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

165) Перемир, город (Троицкая летопись, с. 437).

166) Переров, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

167) Песьи Кости, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

168) Плесо, город на Волге (Новгородская Первая летопись, с. 477).

169) Попова гора, упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

170) Порхов, город на реке Шелони (Новгородская Первая летопись, с. 613).

171) Пропошеск, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

172) Пуня, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

173) Пустая Ржова, город в Новгородской земле (Новгородская Первая летопись, с. 418, 476).

174) Радонеж, город в Московском княжестве (Троицкая летопись, с. 397).

175) Речица, город в Черниговской земле (Новгородская Первая летопись, с. 53, 252, 476).

176) Ржавеск, город упоминается в списке городов Смоленских, с. 476.

177) Ржищев, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

178) Родно (Родня), город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

179) Романов, город выше Ярославля, с. 477.

180) Ростиславль, город на реке Оке, с. 476.

181) Рыбческ, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

182) Рясна, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

183) Сал, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

184) Самара, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

185) Самбор, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

186) Свинеск, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

187) Свинеск, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

188) Свислочь, город при впадении реки Свислочи в Березину, с. 476.

189) Селук, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

190) Семыч (не Семынь!), город вблизи Полонного в Киевском княжестве (Московский летописный свод, с. 80, 444).

191) Серенеск, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

192) Серет, город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

193) Сижка, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

194) Синец, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

195) Скала, город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

196) Скнятин, город на Волге, при устье реки Нерли, с. 475.

197) Смедин, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

198) Снепород, город на реке Суле, упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

199) Соколец, город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

200) Стародуб Вочьский, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

201) Стародуб на Клязьме, город, с. 477.

202) Стерж, город в Новгородской земле, при озере Стерж, с. 475.

203) Степань, город на реке Горыни в Волынской земле, с. 476.

204) Стрежев, город в Полоцком княжестве при озере Стрежеве (Московский летописный свод, с. 30).

205) Тесов, Тесва, город в Новгородской земле (Новгородская Первая летопись, с. 72, 78, 282, 295, 450).

206) Тетерин, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

207) Тешилов, город в Рязанской земле, с. 476.

208) Тиверский, город упоминается в списке городов Залесских (Новгородская Первая летопись, с. 402, 477).

209) Троки Новые, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

210) Троки Старые, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

211) Туд, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

212) Тур, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

213) Унжа, город на реке Унже, с. 477.

214) Устюжна, город на реке Мологе (Новгородская Первая летопись, с. 351, 386).

215) Утешков, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

216) Хоружьк (Хорюжк), город (Новгородская Первая летопись, с. 39, 229).

217) Хотен (Хотин), город на Днестре, с. 475.

218) Хотен, город упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

219) Хотмышь, город на Ворскле, упоминается в списке городов Киевских, с. 476.

220) Чемесов (Чемосов), город на Суле, упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

221) Черкасы, город в Киевск. земле, с. 475.

222) Черн, над устьем Днестра, город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

223) Черница, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

224) Черн-город, город упоминается в списке городов Киевских, с. 475.

225) Четвертая, город упоминается в списке городов Волынских, с. 476.

226) Чечюнь, город упоминается в списке городов Русских, с. 475.

227) Шилов, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

228) Шипино, город упоминается в списке городов Рязанских, с. 476.

229) Шумьский, город упоминается в списке городов Залесских, с. 477.

230) Юрьевец, город в Суздальской земле на Волге, с. 477.

231) Ясенец, город упоминается в списке городов Литовских, с. 476.

Перейдем теперь к некоторым выводам:

1. Составленный нами дополнительный список далеко не полон, — мы воспользовались алфавитным указателем всего к четырем летописям. Все летописи дадут цифру, несомненно, более значительную.

2. Несмотря на это, к 271 городу, насчитанному Тихомировым, мы прибавили 231 город — цифра, показывающая ясно, что работа Тихомирова в ее фактической части сделана поверхностно. Тихомиров не уделил достаточно внимания черной, фактической работе. То, что о многих из упомянутых городов имеются только более поздние известия, совершенно не доказывает, что они не существовали в древности.

3. Таким образом цифры значительно преуменьшены, почти, наверное, вдвое, что искажает характерную черту Древней Руси — сотни городов, тогда как в Швеции того периода их было всего семь[20].

4. Пропущенными оказались многие «дальние» русские города, — это значительно сократило действительную площадь, которую занимала Древняя Русь. То обстоятельство, что список «дальних» городов оказался в сравнительно позднем источнике, отнюдь не уменьшает их древности. Наоборот, то, что эти города упомянуты в эпоху, когда «дальние» города уже были потеряны Русью, доказывает, что они были значительно древнее: народная память не забыла, что эти города русские, хотя в эпоху составления списка городов они уже не принадлежали Руси.

5. Тщательное исследование количества, местоположения и синонимики древних русских городов является чрезвычайно благодарной задачей для историка-любителя. Мы видим здесь, в сущности, почти непочатое поле для работы.

6. Не только местоположение, время основания и т. д., но и самое имя города заслуживает исследования. Как пример можем указать на город Герцике на Западной Двине. Имя не русское, но там сидели русские князья и население было, по-видимому, русским, ибо в исландских сагах «русский» означалось словом «герцкр»[21]. Значит, в переводе это будет означать приблизительно — «Русское».

Перейдем теперь к более общей оценке работы Тихомирова. Хотя этот автор издал свою книгу дважды: в первый раз в 1946 г., а второй раз — в 1956 г., т. е. имел в своем распоряжении 10 лет для дополнений, он не ответил совершенно на чрезвычайно важный вопрос: почему в Древней Руси было такое огромное количество городов? Эта ее особенность бросалась так сильно в глаза, что скандинавы называли Русь — «Гардарики», т. е Страной городов, называли как раз современники. Тихомиров обошел этот вопрос полным молчанием.

Нам кажется, что это умолчание является результатом не совсем верного представления, которое развивает Тихомиров о том, что собой представляет русский город и какова была причина его образования.

Основной причиной образования каждого города было достаточное количество населения, могущего создать крепкие городские защитительные сооружения: стены, рвы, валы, башни, частоколы.

Основной единицей поселения было, несомненно, село, т. е. поселение недостаточно большое, чтобы своими руками создать город-крепость солидного характера. Как только село достаточно разрасталось, оно создавало город.

Что же являлось основной предпосылкой для разрастания села? Причины были разные, но все они сводились к одному, — каждая из них способствовала быстрому росту населения: если почва была очень плодородна, если место изобиловало дичью и рыбой, если недра заключали в себе ценные ископаемые, если местоположение на водных путях было особенно удачно для торговли, — всюду в таких местах население особенно быстро увеличивалось как путем естественного быстрого роста, так и путем притока из других мест. Этим самым создавался город: появлялось достаточно рабочих рук для создания города-крепости.

Село могло создать только «городище», т. е. обнести свое хозяйство частоколом, большое же село могло срубить уже городок, т. е. построить небольшую крепость, и тем начать историю в дальнейшем большого города. Таким образом, разные причины были в основе построения городов, и каждый из авторов разных теорий частично был прав, но основной предпосылкой было достаточное количество населения.

Города имелись и строились, несомненно, еще в дофеодальные времена, но с этой эпохи начинается и новый тип городов — искусственные города-крепости.

Феодал, располагая достаточным количеством рабочих рук, именно воинов, рабов и будущих поселенцев, создавал в важном для защиты его владений месте крепость, главное значение которой заключалось в защите от врага. Городок-крепость населялся пленными, рабами, переведенными людьми из других городов и сел, и жизнь городка начиналась. Земледелие, садоводство, огородничество лежали в основе жизни городка, городов без окружавших их земель не существовало и не могло существовать, ибо этого не позволяла экономика той эпохи.

Судьба таких крепостей-городов различна: одни хирели и в конце концов совершенно исчезали, другие развивались в большие, настоящие города.

Таким образом, и естественные, и искусственные города опирались в своем развитии на количество народонаселения, а последнее зависело от естественных богатств. Именно этим объясняется то, что многие города по многу раз уничтожались начисто, но все же возрождались, как феникс из пепла.

Тихомиров представляет себе все это иначе: у него город всегда обрастает посадами, он даже считает, что конец IХ — Х вв. был периодом, когда города стали обрастать посадами. Никакого такого специального периода не было. Город становился городом именно потому, что уже не был селом, перерос его размеры, изменил свой внутренний строй, став, в сущности, тем, что называется посадом, т. е. большим поселением с дифференциацией производства.

В малом селе нет дифференциации, каждый житель — и земледелец, и огородник, и рыболов, и охотник, и плотник, и гончар, и портной и т. д. В большом селе начинается специализация: появляется слой различных ремесленников — гончаров, кузнецов, портных, сапожников и т. д.

Тихомиров пишет: «Ремесленное население в городах должно было опираться на какие-то относительно прочные рынки сбыта», — этим рынком сбыта и было, прежде всего, само поселение крупного масштаба и окружающие его ближайшие села. Ремесленники не обрастали город в посадах, а ремесленники вырастали вместе с ростом самого поселения. Когда сил поселения становилось достаточно для постройки городских укреплений, село перерастало в город и впоследствии начинало обрастать тем, что принято называть посадами, предместьями.

Рассуждения Тихомирова приложимы только к искусственным городам-крепостям и то в очень ограниченной мере: не всякий городок-крепость обрастал посадами, это случалось только там, где можно было черпать население и, главное, достаточно было природных богатств для относительно быстрого его роста.

Ключевский прав и не прав со своей теорией городов как центров торговли при широких водных путях. Прав в том, что удобный водный путь ускорял рост города, или, вернее, процесс роста села для превращения в город, но город создавался там, где было достаточно населения и достаточно продуктов для прокормления его. Только в значительно более позднюю эпоху, когда создались города-гиганты вроде Новгорода, город оторвался от своей хлебной базы и стал зависеть от Понизовья в доставке хлеба.

Вообще история создания и развития городов далеко не так проста, как кажется; были разные типы городов, были разные этапы развития, но Тихомиров этого не выяснил.

Многие исследователи неверно понимали значение ремесла и торговли. Создание ремесленника, живущего исключительно своим ремеслом, или купца, живущего только торговлей, — долгий и сложный процесс. Дифференциация этих отраслей уходит на века глубже нашей писаной истории, но повторяется в ускоренных темпах и в послемонгольские времена.

Можно утверждать с полным основанием, что значительное количество древнерусских городов создалось еще в дофеодальное время. В феодальную эпоху процесс роста городов и создания новых только ускорился, — появилась организованная сила, заинтересованная в росте и создании городов.

Однако общим правилом для и дофеодальной, и феодальной эпох является то, что города развивались там, где были особенно благоприятные условия для быстрого роста населения; там появлялась дифференциация труда, ремесла, торговля. Не города создавали ремесла и торговлю, а хлебопашеско-ремесленно-торговая база создавала города; только в искусственных городах было иначе, но «иначе» могло быть только в том случае, если было откуда брать ремесленников и торговцев, и при наличии для них рынков сбыта. Владимир-на-Клязьме был искусственным городом, но процветал недолго, незаметная Москва быстро переросла его, переросла потому, что обладала гораздо более благоприятными условиями для роста населения.

На этом мы и закончим наши замечания по основному вопросу о сути древнерусских городов.

Остановимся теперь на некоторых деталях, которые нельзя обойти молчанием. На с. 54 Тихомиров называет Никоновскую летопись «недостоверным источником» и, по-видимому, сомневается в набеге печенегов на Киев в 876 г.

Подобно большинству русских историков, вернее, просто слепо веруя им, Тихомиров не понимает значения многих мест Никоновской летописи. Как мы показали в нашей работе, Никоновская летопись черпала эти сведения из какого-то протографа, сведения, просто пропущенные в «Повести временных лет». Однако это не значит, что пропущены они из-за их недостоверности, — большей частью это малозначащие подробности. Касательно же печенегов мы находим у византийских историков сведения, подтверждающие их присутствие в эту эпоху в Причерноморье.

Вообще чисто историческая основа работы Тихомирова — не на надлежащей высоте: он часто неосторожен в своих выводах. Например, на с. 367 он сомневается в постройке княгиней Ольгой церквей в Витебске, ссылаясь на неверность даты, 974 г. Ольга же, мол, давно умерла. Ольга умерла в 969 г, но неизвестно, по какому счислению дан 974 г, ведь в болгарском счислении разница будет на 8 лет, — значит, Ольга могла еще жить, и доказательство Тихомирова не имеет окончательной силы.

Упоминая о главных моментах истории города Любеча, Тихомиров почему-то пропускает, что дед Владимира Великого был «Малко любечанин», но приводит только, что святой Антоний был из Любеча.

На с. 338 Тихомиров пишет, что в науке существует сомнение о подлинности договора Руси с греками в 907 г. Трудно поверить, что это можно было сказать в 1956 г., — очевидно, Тихомиров не следит за историческими работами.

На с. 305 высказывается странная мысль, что «Турово-Пинская земля как отдельная единица со своей княжеской династией никогда не существовала и является ученой фикцией». Изучавшему летописи известно, что город Туров с его областью является предметом споров, войн, обменов, передачи по наследству и т. д., вряд ли в Древней Руси стали бы воевать из-за «ученой фикции».

На с. 301 мы можем прочитать, что «условность рассказа о крещении Владимира в Корсуне давно уже установлена А. А. Шахматовым». Очевидно, Тихомиров со времен опубликования работы Шахматова[22] ничего по этому вопросу не читал и ему неизвестны новейшие работы автора этих строк и М. В. Левченко.

Подобных погрешностей в работе Тихомирова немало, в основе их всех лежит недостаточная осведомленность в действительном положении дела на поле истории. Тихомиров явно отстает от современности.

Однако на с. 169 он помещает «поправку», уже превосходящую все ожидания. Она гласит: «Автор переводит слова латинской записи rex Georgius sclavus, как царь Георгий раб, тогда как нужно читать король Георгий славянин». Эта «поправка» показывает полное невежество Тихомирова. Перевод «Георгий раб» — перевод совершенно верный[23]: употреблен обычный оборот древности: sclavus (Dei) — т. е. «раб Божий», оборот, бывший настолько трафаретом, что слово «Dei» даже опускалось. Этот оборот употребляется во всех христианских странах. Если Тихомиров этого не знает, он должен был понять полную нелогичность употребления здесь национального имени: никто не напишет: «я, Карл, англичанин», или «я, Генрих, француз», или «я, Светослав[24], русский»; так никто и никогда не подписывался. Наконец, если бы Тихомиров знал как до́лжно древнюю русскую историю, он не упустил бы того, что древние русские князья называли себя не «славянами», а «руссами». Если Тихомиров берется поправлять Айналова[25], надо знать, что он поправляет.

К другим ошибкам Тихомирова мы надеемся еще вернуться в дальнейших очерках попутно, при обсуждении разных вопросов о Древней Руси. Книга Тихомирова — полезная книга, но она еще «сырая» и нуждается в весьма существенной обработке и поправках.

4. Сообщение Феофана о руссах VIII в.

Византийский историк Феофан, описывая события царствования Константина V Копронима, приводит интересное указание, которое одними историками признается за упоминание руссов еще в VIII в., а другими совершенно отрицается.

Ниже мы увидим, что ни те ни другие правильно текста не понимают и указание Феофана не может считаться окончательно выясненным.

Известный норманист профессор Томсен, приводя греческий текст, к разбору которого мы еще вернемся, передает его содержание следующим образом:

«Он (Феофан Исаакиос, † 817) сообщает, что греческий император Константин Копроним в 773 г. объявил войну болгарам, которые жили возле Дуная. Он прежде всего отправил большую армию на 2000 кораблей, а затем сам поплыл на борту некоторых других, которые называются “ta rousia chelandia”».

Спор заключается в том, что одни переводят слово «rousia» — «русский», другие (в том числе и Томсен) — «красный».

Томсен старается разными путями доказать, что в греческом тексте употреблено слово «красный», а не «русский» и что, мол, этот отрывок Феофана ничего общего с Русью и русскими не имеет. Почему Томсен так старается — ясно: если руссы были на Дунае или в Византии в 773 г., то от норманнской теории ничего не остается, ибо она признает появление норманнов только в 852 (вернее, 860) г.

Томсен настаивает, что слово «русиос» с грамматической точки зрения никак не может быть переведено словом «русский». Ни Томсен, ни пишущий эти строки не являются специалистами греческого языка. Посмотрим поэтому, как перевел это место профессор классических языков К. С. Masterman из университета в Канберре, намеренно не извещенный нами о споре и его сути. Он перевел это слово как «русский». Значит, вышеупомянутое утверждение Томсена неверно.

Обращает на себя внимание то, что Томсен не дает перевода отрывка из Феофана, а излагает его собственными словами, причем, когда дело доходит до спорного места, он его не переводит, а пишет — «ta rousia chelandia». А между тем именно требуется точный перевод, и в первую очередь переводит ли он «хеландиа» в единственном или во множественном числе[26].

Далее, из изложения им отрывка явствует, что греческое выражение: «ta rousia chelandia» переводится им самим без достаточной уверенности, ибо он говорит: «And then himself sailed off on board some other galleys which are called “ta rousia chelandia”», т. е. «а сам отплыл на борту некоторых других галер, которые называются ta rousia chelandia». В греческом тексте вовсе нет слов «которые называются». Употребляя их, Томсен не переводит этого места, а объясняет это место так, как ему нравится.

Главное доказательство своей мысли Томсен видит в том, что в те времена императоры ездили на красном корабле. Этому охотно можно поверить: флагманский корабль с особой императора, будучи окрашен в красную краску, был виден всем издали, и флот в мирное ли время или в бою следовал за движением императорского корабля, оберегая вместе с тем его.

Но совершенно невероятно, что в случае присутствия императора весь флот, его сопровождавший, перекрашивался в красный цвет. А если император оставлял флот, значит ли, что весь флот опять перекрашивался в другой цвет? Нелепость очевидна. Наконец, если флот весь был красного цвета, как узнавали императорский корабль? Ведь смысл окрашивания в выделении цветом императорского корабля.

Значит, мы можем принять, что в красный цвет окрашивался только тот корабль, на котором император ехал.

Но тут мы наталкиваемся на нелепость другого рода: если «хеландиа» означает единственное число, то не мог император отправляться в военную морскую экспедицию на одном корабле; нелепость этого Томсен понимает и пишет «на борту некоторых галер», но тут другая нелепость: не мог император ехать на борту нескольких кораблей, ведь он был один и способностью к автотомии[27] не обладал наверное.

Наконец, где-же логика? Неужели историк, описывая события, должен ни с того ни с сего упоминать цвет корабля[28] императора? Ведь никто не скажет, что император Наполеон, объявив войну России, отправился на белом коне в Москву. Указание на цвет совершенно неуместно, как и указание на цвет корабля Константина V. Красный цвет в дискуссии всплыл потому, что кому-то не понравилось указание на присутствие руссов на Черном море еще в 773 г.

Томсен далее указывает, что не мог Константин V направляться против кораблей (chelandia) руссов, ибо у руссов кораблей не было, и ссылается на указание Лиудпранда, что, мол, корабли (naves) руссов, благодаря незначительности, проходили там, где большие греческие chelandia пройти не могли.

И этот довод ничего не доказывает: Лиудпранд называет средства передвижения руссов все же «кораблями» (naves), а не лодками.

Что у руссов не было тяжелых боевых кораблей, как у греков, вещь бесспорная, но что их лодки[29] были значительными, видно хотя бы из договора Олега с греками, из которого следует, что в «лодке» помещалось 40 гребцов. Так как в лодках помещались также запасы пищи, питья, одежды, оружие, снасти и имелось место для добычи, то «лодки» руссов были весьма значительны. Не без значения также то, что очень крупная рыбачья лодка в Черном море называется «шаланда», т. е. вариант греческого «хеландиа». Если бы слово «хеландиа» употреблялось только в отношении тяжелых кораблей, такое перенесение названия не могло иметь места.

Единственный сильный довод Томсена — это указание на Анастасия. Последний перевел во второй половине IX в. «Хронографию» Феофана на латинский язык («Historia Ecclesiastica ex Theophane»). Интересующий нас отрывок гласит: «Et ingressus ipse in rubea chelandia motus est ad intrandum Danubium amnem» («Theophanis Chronographia», vol. II, Bonnae, 1841. Р. 243), т. е. «а сам взошел на красный корабль и двинулся к входу в Дунайское устье»[30].

Таким образом, Анастасий перевел слово «rousia» как «красный». Однако важно знать не только значение слова, но и понимать, что оно значит в контексте. Этого-то и нет: отправив морем армию для высадки в месте, где Болгария не была защищена горными проходами, Константин отправился с частью флота к устью Дуная. Допустим, что он ехал на «красном» корабле, но зачем ему было ехать к устью Дуная? В понимании Томсена это совершенно непонятно.

Зато другой перевод обладает всеми чертами строгой логичности. У Asseman’a (Kalendaria Ecclesiae Universae etc. tome VI, р. 6. 1755. Romae) мы находим следующий отрывок: «Primum Russorum mentio (quod sciam) apud Bizantinos scriptores ad annum Constantini Copronymi XXXIII, Christi, 774, Theophanes: «Hoc anno, mense Majo, ind. XII. Constantinus classem chelandiarum bis millium in Bulgaria instruxit; ipse adversus Russorum chelandia, in Danubium adytum sibi paraturus movit»[31].

Таким образом, самым ранним известием о руссах, которое знает Asseman (primum… quod sciam)[32], является 774 г., под которым Феофан рассказывает о походе Константина Копронима. Именно в мае 774 г. 12-го индикта он направил против болгар 2000 судов, сам же направился против русских судов к Дунаю.

При таком переводе все понятно: Константин отправил армию против болгар, а сам же двинулся с судами в устье Дуная против русских судов, которые, очевидно, были в союзе с Болгарией в борьбе с Византией. Загородив устье Дуная, Константин отрезал болгар от помощи руссов.

К сожалению, этот перевод не соответствует греческому оригиналу, — слова «против» (русских судов) там нет. Ввиду трудностей печатания мы лишены возможности дать отрывок греческого оригинала и вынуждены отослать интересующегося читателя к с. 691, Theophanis Chronographia, ex recensione Jo. Classeni. Vol. I. Bonnae, 1839.

Следует отметить, что Ассеман так понимал греческий текст 200 лет назад, когда спора о Руси не было и он переводил «не мудрствуя лукаво». Возможно, что разные понимания текста Феофана основываются на разных списках, но это в достаточной степени не выяснено.

Таким образом, до окончательного выяснения текстологии источника нельзя основываться ни на одной из версий. Однако узнать из других мест, что значило в устах Феофана слово «rousia» не представляет труда. Не составляет особенного труда найти, какое слово употреблял Феофан для понятия «красный», уже выяснение этого было бы значительным шагом вперед. Остается надеяться, что кто-нибудь этим серьезно займется и в самом недалеком будущем[33].

5. Краткий конспект истории Древней Руси

Работа наша, как это, очевидно, ясно для читателя, не представляет собой итогов многолетней работы, где все приведено в порядок и систематизировано. Нам приходится печатать, так сказать, на ходу, не дожидаясь подчас необходимой шлифовки, ибо лучше дать хоть нечто, чем ничего не дать. Обстоятельства не позволяют опубликовать труд в такой форме, как это хотелось бы («против рожна не попреши»).

Публикуемые нами очерки-главы не следуют порядку, а степени готовности к публикации.

Опубликовано, однако, уже порядочно, поэтому мы считаем необходимым подвести некоторые итоги уже в систематизированном виде, — отсюда предлагаемый конспект. Разумеется, в этом конспекте подчеркивается главным образом все новое, что исправляет, дополняет и разъясняет наши обычные представления.

1. Начало истории Древней Руси уходит в глубокую древность. Уже с первых веков нашей эры мы находим на землях, занятых восточными славянами, последовательный и связный ряд материальных культур, переходящих почти без перерывов в культуру Руси, уже записанную историей.

Если и имеются некоторые лакуны в археологических данных, то они быстро исчезают, и общая тенденция в накапливании материала именно в этом направлении совершенно ясна.

Можно спорить о последовательности, времени, взаимоотношениях этих культур, но что в первые века нашей эры, по крайней мере, на Среднем Днепре и верховьях Днестра и Буга сидели славяне, спорить не приходится.

2. Начало писаной истории Руси до́лжно относить к концу VIII в. С этого момента история дает связный ряд событий без больших пропусков, называя имена, места, рассказывая о событиях и (косвенно) давая даты. Самое раннее точное известие о «русинах» относится к 477 г. (нападение их на город Юваву, ныне Зальцбург).

3. Указать хотя бы приблизительно дату начала Руси не представляется возможным потому, что было две «Руси»: южная, Киевская, в области Днепра и Днестра, и северная, Новгородская, в области Ладоги и Ильменя. Их первоначальные истории были различными, изолированными, и следы их писаных историй имеются в различной степени сохранности. Правильнее поэтому будет рассматривать обе истории отдельно до момента, когда они слились при Олеге в один общий поток.

4. Писаную историю и Новгородской, и Киевской доолеговой Руси можно проследить вглубь до конца VIII в., однако и в предшествующие века имеются, так сказать, изолированные островки их истории, связать которые с непрерывной историей пока еще не представляется возможным. Однако не утеряна надежда, что найдутся промежуточные звенья и начало этих историй будет сдвинуто еще далее вглубь.

В сущности, этого еще никто не делал[34], ибо только с опубликованием этой работы могут быть начаты вполне обоснованные и осмысленные поиски. Не искали уже потому, что были убеждены в том, что нечего искать.

5. Совершенно новую страницу доаскольдовой Руси открывает недавно найденная «Влесова книга» («дощечки Изенбека»), летопись, написанная на дощечках, почти наверное, языческими жрецами. Текст, однако, до сих пор еще полностью не опубликован, не прочтен и сам источник, не исследован в отношении его достоверности. «Влесова книга» говорит о событиях, по крайней мере, лет за 300–400 до Аскольда, есть даже даты, но как их перевести на наше времясчисление — не выяснено. Ввиду всего этого мы этот период пока не разбираем.

6. Уже первые проблески писаной истории застают обе Руси в виде вполне сформировавшихся государств, с их собственными династиями (в новгородском отмечено восемь поколений до Буривоя), они заключали наступательные и оборонительные союзы, различные договоры, воевали, мирились и т. д.

Перед нами в обоих случаях далеко ушедшие в сформировании классового общества государства, с довольно высоким состоянием материальной культуры, с собственными, достаточно развитыми ремеслами, с международной торговлей и т. д. Восьмой век, по-видимому, мало отличается в этом отношении от девятого, когда мы застаем обе Руси в уже достаточно феодализированном виде.

Представления Шлёцера и других, что восточные славяне VIII и IX вв. были дикарями, в своем образе жизни подобными зверям и птицам, с точки зрения современной науки могут быть названы просто дикими, исключительно невежественными.

7. История захватывает Новгородскую Русь в конце VIII в. отстаивающей в лице князя Буривоя свою самостоятельность от варягов, по-видимому, скандинавов. После длительной борьбы варяги все же захватили Новгород, и Буривой бежал в отдаленную часть своих владений вне досягаемости варягов. Вот этот-то момент платежа дани варягам новгородцами и отмечен, надо полагать, первым русским летописцем.

Новгородцы, однако, недолго терпели гнет скандинавов, выпросив у Буривоя его сына Гостомысла, они подняли восстание и прогнали варягов (это летописью и отмечено). Началось долгое и славное княжение Гостомысла.

8. Нестор совершенно умолчал об этом княжении (упомянув только самый факт, глухо), и можно понять почему: он писал историю южной, Киевской Руси и история северной его не интересовала, к тому же это уводило его вглубь от его непосредственных задач. Что это было так, видно из того непреложного факта, что первым князем на Руси он считал Олега, Рюрика он русским князем не считает, ибо Новгород тогда русским государством не считался, а считался «словенским». Возможно, что Нестор и вовсе не упомянул бы Рюрика, если бы не сын его Игорь, о котором нельзя было не сказать, кто был его отцом. К концу жизни Гостомысл потерял всех четверых сыновей, и перед ним встал тяжелый вопрос о престолонаследии. Выбор его пал на Рюрика, внука от средней дочери его Умилы, бывшей замужем за одним из заморских князей. Желание его (в завуалированной форме — в виде сна-предвещения) стало известно всем и было встречено благожелательно.

По смерти Гостомысла начались, однако, неурядицы, кончившиеся соглашением северных племен о выборе общего князя. Колебались между следующими предложениями: 1) избрать князя из своей среды; 2) пригласить от дунайских славян; 3) из Киева, от полян; 4) пригласить из хазар; 5) избрать князя из заморских варягов. Одержало верх последнее предложение: выполнялось желание Гостомысла, и восстанавливалась старая славянская династия, но по женской линии.

10. При современном состоянии наших знаний теперь уже нельзя сомневаться в следующем: 1) призвание варягов — безусловно исторический факт, подтверждаемый тремя независимыми источниками — русскими типа Нестора, Иоакимовской летописью, мекленбургским преданием (см. ниже)[35]; 2) «варягами» летописец называл не только скандинавов, но и вообще жителей западной части Балтийского побережья, в число их входили и западные славяне (что посылали за князем не к шведам, не к норвежцам и не к готландцам, явствует из летописи совершенно ясно): в данном случае речь могла идти только о западных славянах; 3) имена Рюрик, Синеус, как мы показали, славянские имена, а что мать Рюрика была славянка, дочь Гостомысла, ясно показано Иоакимовской летописью; 4) в 1840 г. француз Marmier записал при исследовании Мекленбурга местное предание, что у князя славянского племени ободричей Годлава три сына, Рюрик, Синеус и Трувор, отправились на Русь, прогнали других варягов и стали там княжить. Это свидетельство француза, не имеющего никакого отношения к спору о призвании варягов, показывает, что и по отцу Рюрик был славянин. Оказывается, «призвание варягов» отмечено с двух сторон: в русской летописи, т. е. в стране, куда пришел Рюрик, и народным преданием в Мекленбурге, т. е. в стране, откуда пришел Рюрик. Норманнская теория не имеет под собой решительно никаких оснований, — напомним, что ни один источник, письменный или сохраненный народной памятью среди народов германского корня на Западе, о призвании варягов ничего не знает, и это понятно: призвание касалось славянских, а не германских племен. Отстаивать норманнскую теорию может теперь только полный обскурант.

11. За 17 лет своего княжения (сначала в Ладоге четыре года, потом в Новгороде) Рюрику удалось консолидировать племена Северной Руси, но в Новгороде пришлось применить и силу: Вадим Храбрый, вожак, и другие были убиты, другие же новгородцы бежали в Киев, подальше от режима Рюрика, показавшегося им рабством (совершенно естественно, что Рюрик принес с собой и методы управления, усвоенные им при менее демократическом государственном строе[36]).

Рюрику удалось также помочь Киевской Руси в освобождении от ига хазар, — он послал им на помощь Аскольда, но слияния Новгородского и Киевского государств не произошло.

12. Смерть захватила Рюрика в момент, когда его сын Игорь был еще мальчиком, носимым на руках. Регентом Северной Руси стал Олег, норвежец, дядя Игоря по матери, которая была норвежской княжной. Так как Олег был воеводой у Рюрика и вместе с тем осуществлял фактически княжение в государстве, разные летописи называют его то воеводой, то князем.

Получив известие, что киевляне недовольны Аскольдом (из-за его христианских симпатий, надо полагать), Олег отправился в поход на юг, захватив с собой малолетнего Игоря как материальное доказательство своих прав на княжение. Аскольд был предан киевлянами, убит, а Олег без боя занял Киев.

Затем Олегом был совершен шаг огромного значения, — он перенес столицу объединенного восточнославянского государства в Киев. С этого момента Северная Русь начала постепенно принимать на себя имя «Русь» («от варяг бо прозвашася Русь»), этот момент и по сути, и формально и есть начало той Руси, которую мы знаем по нашей летописи. Основателем этого объединенного государства оказался совершенно случайно норвежец Олег из-за малолетства Игоря. Вот единственное зерно истины во всей норманнской теории, но не надо забывать, что пребывание на троне инокровного князя не означает, что страна, откуда происходит этот князь, определяет ход развития, культуру, организацию и т. д. данного государства, — русская культура, русское государство создалось своими, восточнославянскими или, по более простой терминологии, русскими руками.

13. Самое слово «Русь», «русин» пришло с юга и затем распространилось до Белого моря[37]. Есть все основания думать, что оно появилось на Среднем Днепре уже в исторические времена откуда-то с юга. Во всяком случае, в 477 г. известный Одоакр, властитель Рима, был в то же время и «rex ruthenorum». Память об этом сохранялась в народе еще во времена Богдана Хмельницкого, ибо он, обращаясь к народу с призывом подняться против Польши, считает Одоакра прямым предком казаков.

Принимая во внимание существование среди среднеевропейских и южных славян предания о Чехе, Лехе и Русе, мы можем предположить с известной вероятностью, что Русь, как имя государства, заимствовано от имени предводителя наподобие Итала (Италия), Эллада (Древняя Греция, отсюда «эллины»), Пелопса (Пелопоннес) и т. д., чему мы имеем сотни примеров в истории вплоть хотя бы до Америго Веспуччи, давшего имя Америке. Самое же имя Рус, вероятно, является просто кличкой — он был рус, т. е. обладал русыми волосами[38].

14. Объединив силы Новгородской и Киевской Руси, Олег быстро подчинил себе почти все остальные племена восточных славян и близких угро-финских и, собрав огромное войско, совершил в 907 г. удачный поход на Византию. Договором 907 г. были восстановлены мирные отношения и определены условия дальнейшего существования. Однако в 911 г. был заключен весьма обстоятельный договор, на этот раз уже исключительно касавшийся мирных отношений и регулирующий их по всем сторонам их взаимоотношений.

Все это время Игорь оставался в Киеве. В 911 г. Олег устроил брак Игоря с псковичкой Ольгой из рода Гостомысла, его родственницей. Славянское имя ее было Прекраса.

Олег умер, по-видимому, во время поездки своей на старости лет на родину.

15. История Киевской доолеговой Руси протекала совершенно иначе и изолированно от скандинавов. Прежде всего, она была гораздо более бурной, нежели история Северной Руси. На севере политическая ситуация была гораздо проще: соседи Руси находились на весьма низком уровне культуры (охотничье хозяйство главным образом) и серьезной опасности для новгородских «словен» не представляли.

Единственным фактором, могущим играть некоторую роль, были скандинавы, но роль их была временной, незначительной и поверхностной.

Совсем другое положение было на юге. Русь в течение веков была здесь под экономическим и культурным влиянием Византии и отчасти Рима. Кроме того, почти каждое столетие новая волна пришельцев с востока резко изменяла положение в Причерноморье и косвенно влияла на Русь.

Если государственность и зародилась на юге ранее, чем на севере, линия ее развития была гораздо более прерывистой. Русь (так скажем) создавалась здесь и распадалась множество раз, ибо волны пришельцев бывали подчас огромной силы. Отсюда и отсутствие сплошной линии развития государства на юге.

Мы не можем сейчас уточнить когда, но Киевская Русь, по-видимому, стала называться Русью здесь не искони, а по какому-то племени русинов[39], подошедшему с юга и захватившему полян с Киевом. Мы имеем свидетельства, что уже в первой половине VII в. Южная Русь распространяла свое влияние даже на далекий Каспий. Властитель Дербента Шахриар уже в 644 г. определенно говорил, что русы и хазары — два главных его врага и что русы «враги всему миру» (подразумевается арабскому).

Если сообщение Феофана[40] истолковано верно, а это, по-видимому, так, то мы застаем в 774 г. Русь уже в известных отношениях с Византией.

Наконец, в первой половине IX в. (839 г.) мы застаем Русь, заключающей договор с Византией о дружбе, причем послы ее принимаются с большой предупредительностью (этот факт в русские летописи не попал, но упомянут западноевропейскими хрониками).

Когда Южная Русь попала под политическое господство хазар — не уточнено. По всей видимости, оно было не очень долгим и в значительной степени номинальным (все сводилось главным образом к платежу дани). По крайней мере, есть данные, указывающие, что Южная Русь обладала достаточной автономией: воевала и заключала мирные договоры, вовсе не вовлекая в них Хазарию. Вернее всего, Русь просто откупалась от своего соседа, т. е. делала то, что делали Византия и Рим.

В 860 г. Русь предприняла карательную экспедицию на Царьград за нарушение греками договора, убийство нескольких руссов и т. д. Отместка была ужасна. Руссы возвратились домой, досыта насытившись местью и с огромным количеством награбленного. В русские летописи это событие попало из греческих хроник, но в искаженном виде и с хронологической ошибкой (поход был не в 852 г., а в 860-м).

Вскоре, однако, мирные отношения были восстановлены, и к 867 г. состоялось событие огромного культурного значения: Русь получила из Византии епископа и частично приняла христианство, через несколько лет на Руси уже было архиепископство.

Поход 874 г. Аскольда на Византию был неудачен, и можно думать, что это облегчило Олегу захват Киева.

16. После Олега, первого князя объединенной Руси, норвежца, княжившего только по малолетству его племянника, законного наследника, Игоря, княжил последний. Отец Игоря Рюрик — славянин, мать — норвежская княжна, родился Игорь на Руси и женат был на псковичке Ольге, славянке из рода Гостомысла. Княжение его не было весьма удачным. Хотя он и удержал в подчинении племена, объединенные Олегом, поход его на Византию окончился неудачей. Второй поход, хотя и обошелся без пролития крови и принес контрибуцию со стороны греков, все же был завершен договором менее выгодным, чем договор Олега с греками. Убийство его древлянами привело к регентству Ольги и войне ее с древлянами, ибо сын ее Светослав был еще маленьким мальчиком.

Следует отметить, что убийство Игоря произошло из-за его жадности, — получивши от древлян дань, он стал требовать ее вторично: это уже вызвало возмущение древлян. Интересно, что русские летописи умалчивают о причине смерти Игоря, византийские же источники говорят об этом подробнее: Игорь был схвачен древлянами, привязан к двум елям, пригнутым вниз, затем ели были отпущены, и Игорь разорван.

Предания летописи о мести Ольги отражают ее гнев по поводу столь бесчеловечной расправы с ее мужем.

17. Ольга была чистокровной славянкой, псковичкой, сани, на которых она ездила, хранились еще долго в Пскове, что отметила даже летопись. Отмстив древлянам за смерть мужа, она сумела удержать все остальные племена в подчинении, навела порядок внутри государства и внешними войнами не занималась. Государство под разумным управлением Ольги крепло и шло по пути процветания.

Крещение Ольги состоялось, по-видимому, в 955 г. в Царьграде. Обращение ее в христианство имело приватный и, по-видимому, секретный характер. Христианство при ней заметных успехов не имело, не удалось ей обратить в христианство и сына своего Светослава, несмотря на все свои старания. Народ в массе стоял еще на стороне язычества.

18. Незадолго до ее смерти на престол вступил Светослав, чистый славянин по крови, шедший твердо в одной линии с народом в своем язычестве. Сильный телом и духом, Светослав был типичным завоевателем, действительные интересы народа для которого были чужды. В борьбе, в добыче, взятой в войне, он видел цель жизни и пренебрегал интересами государства.

Напрасно современные советские историки видят в его поступках шаги разумного, полезного государственного деятеля, — Светослав был авантюристом вроде Ричарда Львиное Сердце, все устремления которого были к тому, чтобы подраться.

Дела Новгорода его вовсе не интересовали, о Киеве он прямо заявлял, что ему там жить «нелюбо». История давным-давно уже вынесла о нем свой верный приговор устами киевлян-современников. «Княже, — говорили они, — ты ищешь чужой земли, а своего пренебрегаешь».

Положительным в его попытке было то, что он присоединил крепче некоторые восточнославянские племена и совершенно разгромил хазар. При нем границы Руси приближались к ее этнографическим границам.

Честолюбивые мечты приводили Светослава к мысли даже о захвате Царьграда, но война с Византией в Болгарии окончилась неудачей, и по пути в Киев он был убит печенегами в засаде на Днепре.

19. Ярополк был сыном Светослава, по-видимому, от венгерской княжны. Вероятно, под влиянием своей бабушки Ольги он имел большое расположение к христианам, это вызывало большое недовольство народа Ярополком, которого летописи изображают человеком мягким и справедливым. Христианином он не был, но его очевидные симпатии к христианству дали повод к тому, что кости его и его брата Олега были впоследствии крещены.

Мы не знаем, что вызвало столкновение его с братом Олегом, но в результате Олег погиб во время бегства, будучи сброшен вместе с конем в ров на узком мосту.

В смерти Олега Владимир, средний брат Ярополка, но от другой матери, увидел опасность и для себя и бежал из Новгорода за море за военной помощью варягов.

Вернувшись с варягами (кто они были по национальности, в сущности, неизвестно), Владимир занял Новгород. В Полоцке во время столкновения с полоцким князем Рогволодом он захватил дочь последнего, отказавшую ему в сватовстве и уже засватанную за Ярополка, сделал ее насильно своей женой и тем усугубил рознь с братом.

Благодаря подкупу воевод Ярополка Добрыней, дядей Владимира по матери, в битве одержал верх Владимир. Из дальнейших событий ясно, что Владимир обещал воеводам Ярополка твердый курс на язычество. Когда Ярополк был предательски убит (не следует забывать, что Владимир был братоубийцей), Владимир сел окончательно в Киеве и начал воздвигать кумиры, исполняя обещанное.

20. Владимир был незаконным сыном Светослава и Малуши, девки-ключницы у княгини Ольги.

Превращение славянки Малуши норманистами в скандинавку Малфред является примером беспардонной научной лжи: отец ее был Малко из города Любеча — явный славянин, брат ее был Добрыня, имя которого явно говорит о его национальности, сама она была Малушей, местной дворовой девкой, и недаром гордая полоцкая княжна Рогнеда отказалась выйти замуж за Владимира, сына рабы («не хочу розути робичича»), но приняла предложение Ярополка, сына от того же отца, но от благородной матери.

21. Владимир был истым сыном русского народа и по происхождению, и по своей политике. Ведя многочисленные войны, он объединил все восточнославянские племена, в том числе и Червоной Руси (Галиции) и распространил границы своего государства до этнографических границ.

В противоположность отцу он захватнических войн не вел и, доведя границы государства до этнографических пределов, целиком занялся консолидацией сил государства.

Женитьбой своей на византийской царевне, первой невесте всей Европы, в руке которой было отказано сыну германского императора, Владимир покрыл свое полуплебейское происхождение и поставил династию в уровень с наиболее знатными династиями Европы.

Есть данные, позволяющие думать, что он добился от Византии и большего ранга в лестнице владетельной иерархии. По крайней мере, на монетах он изображался в короне и царском облачении.

22. Огромную роль в жизни Руси сыграло принятие Владимиром христианства как государственной религии. Шаг этот был сделан после долгих взвешиваний, испытаний различных вер и был исключительно политическим шагом, выдвинувшим Русь в ряды первостепенных государств Европы.

Крещение Владимира состоялось в Корсуни (в Крыму) поздней осенью 989 г. или ранней весной 990 г.

Крещение Руси в Киеве состоялось в 990 г. (а не 988!). Расхождение в датах и месте крещения Владимира в разных источниках объясняется тем, что религиозные источники стремились скрыть факт, что Владимир принял христианство не из моральных, а из государственных соображений. Эти источники стремились для канонизации Владимира изобразить дело так, что крещение было личным желанием Владимира, в этом случае они видели основу для канонизации, в котором Византия отказывала и отказала. Поэтому они называли годом крещения 988-й, а местом — Русь.

Новая религия послужила мощным орудием объединения разноплеменного государства в одно целое, создала общий язык (язык религиозного культа[41]) и тем привела к русификации нерусских племен и укрепила положение князя (Бог был самодержцем на небесах, князь же — на земле), 23. Владимиром были введены замечательные новшества: принудительное обучение грамотности и вообще наука детей зажиточных классов, забота о больных и немощных, изданы разумные, гуманные законы (отменена, например, смертная казнь, по-видимому, впервые в Европе). Желание учиться и заимствовать что-то хорошее у других народов дало основание Владимиру для посылки особых посольств в Царьград, Рим, Египет, Иерусалим, Вавилон и т. д., именно для «соглядания» чужих законов, обычаев и пр., тем самым толкнуло Русь на путь быстрого культурного развития.

Сам Владимир был человеком с чрезвычайно широким кругозором, но вместе с тем он не был сухим, «головным» человеком: он любил пиры, веселье, искусство, женщин и т. д. Причем его пиры не были актом замкнувшегося в своем довольстве человека, — он пировал со всем народом и был чрезвычайно щедр.

Именно эта близость к народу и создала ему нежное прозвище — Красного Солнышка, народ любил его беззаветно и донес эту любовь в былинах до настоящего времени.

За время существования Руси, а затем России было только двое гигантов: Владимир Великий и Петр Великий. Оба круто изменили всю жизнь народа: один введением христианства и гуманности, науки, другой вторичным сближением с Европой после 300-летней татарской тьмы.

Однако, как личности, они несравнимы, — Владимир овеян любовью народа и благодарной памятью, о Петре народ молчит, и не без основания, ибо Петр гуманностью не отличался.

24. О Светополке Окаянном мы знаем очень мало. После смерти Владимира он немедленно совершил тройное братоубийство и захватил власть в свои руки. Ярослав, предупрежденный вовремя сестрой, уцелел и в происшедшей затем схватке одержал верх. Светополк бежал куда-то за границу и неизвестно где скончался в горячке.

Стремление некоторых католичествующих историков изобразить Светополка светлой личностью из-за его симпатий к Риму показывает наглядно всю глубину морального падения их: личность, проклятую всем народом, они зачисляют в свои друзья и гордятся близостью к тройному братоубийце[42].

25. Кто была мать Ярослава, до сих пор с точностью не установлено. Летопись утверждает, что он был сыном Рогнеды. В какой степени отталкивающая картина овладения Рогнедой отвечает действительности, мы не знаем. Знаем, однако, что, овладев ею по праву завоевателя, он[43] сделал ее настоящей, законной женой, вероятно, из-за княжеского ее рода. Есть сведение, что, женившись на Анне, Владимир официально известил Рогнеду о переходе своем в христианство и женитьбе, т. е. проявил к ней полное уважение. Была ли Рогнеда скандинавкой или славянкой — неизвестно. Известно только, что отец ее был Рогволод «из-за моря», но он мог быть и заморским славянином подобно Годлаву, отцу Рюрика.

Утверждения норманистов — только догадка, далеко не бесспорная, тем более что имя Рогволод (аналогия: Всеволод) — имя славянское, а сама Рогнеда была настолько «скандинавкой», что в отказе Владимиру употребила типичнейшую славянскую подробность (не славянка так не выразилась бы)[44].

Вся жизнь Ярослава протекла в тесном общении с Новгородом. Ставши великим князем в Киеве, он дал особые права Новгороду, к сожалению, в чем они заключались, история не сохранила. Этими правами новгородцы очень гордились и удержали их до самого разгрома их Москвой, сначала Иваном III, а затем окончательно Иваном IV.

Вообще в Киевской Руси Новгород был второй столицей, и князь, сидевший в Новгороде, был обычно кандидатом на престол в Киеве.

Ярослав воевал довольно много, но это были большей частью войны за власть. Внешних, завоевательных войн он почти не вел. При нем Русь заняла одно из самых блестящих мест в Европе. Прежде всего, этому способствовали широкие династические связи: Византия, Франция, Венгрия, Польша, Норвегия, Германия и т. д. были связаны с Русью браками с членами семьи Ярослава. Достаточно сказать, что дочь его Анна правила Францией.

Киев при нем был расширен, укреплен и украшен. Иностранцы видели в нем соперника Царьграда. Ремесла и торговля процветали. Культура достигла весьма высокой степени развития, это был апогей Древней Руси.

На этом мы и остановим пока изложение конспекта.

Из изложенного явствует, что действительная картина событий на Древней Руси была значительно иной, чем это обычно представляется. Как и почему могло случиться, что историки создали неверную картину?

Причина первая: недостаточная разработанность русских первоисточников. Русские летописи и другие источники вроде «Русской Правды», договоров, грамот, различных записей и надписей и т. д. исследованы весьма недостаточно. Существуют сотни мест, которые понимаются различно, вернее, совершенно не понимаются. Естественно, имея такой исходный материал, историки плохо владеют им и не могут взять из исторического наследства то, что там в действительности есть.

Не только отдельные слова, выражения или фразы остаются темны, темным оказывается в силу разных причин часто и весь контекст. Хронология событий часто шатка, а подчас и вовсе не верна. Многие места интерпретированы неверно, но эти неверные объяснения стали уже каноном, и никто не обращается к первоисточнику, чтобы узнать правду. Нет сводки летописи, где текст был бы выверен по всем имеющимся спискам, и мы до сих пор не имеем возможности прочитать ее без пропусков, вставок, ошибок, описок и т. д. До сих пор не издан свод всех летописей, много было сделано, но не завершено. Есть летописные списки, до сих пор не опубликованные. Наконец, многие труды, например «История» Татищева, заключающая в себе выписки из оригинальных, но ныне исчезнувших рукописей, стали библиографической редкостью[45]. Многие труды, изданные по-латыни или даже по-немецки в XVIII и XIX столетиях, остались непереведенными.

Для всей этой колоссальной черновой работы у историков не хватает рук, и помощь им со стороны филологов, диалектологов, географов и вообще просто людей, интересующихся историей, крайне необходима.

Причина вторая: недостаточная разработанность иностранных первоисточников, касающихся истории Руси. Огромное латинское, греческое и на других языках наследство не переведено и не комментировано[46], а между тем из этих источников мы узнаем подчас гораздо больше, чем из русских летописей, например, о войнах Светослава. Русь жила не в пустоте, а среди других народов, поэтому без детальнейшего знания хроник, актов, договоров, историй, агиографической литературы, отчетов путешественников и т. д. соседних народов нельзя написать истинную историю Руси. Интереснейшие сведения мы находим у мусульманских писателей, но, кроме устаревшей и ставшей библиографической редкостью работы Гаркави[47], мы ничего не имеем. «История Польши» Длугоша[48] на латинском языке, написанная с использованием древних русских, ныне погибших летописей, вовсе не переведена и т. д.

Нет свода грузинских, армянских авторов — свода отрывков о Древней Руси. Кому это делать, как не русским историкам и филологам: выуживать хотя бы краткие отрывки о Руси из иностранных источников, не иностранцам же? А между тем мы видим, что данные иностранных источников подчас исключительно важны, например, в вопросе о времени и крещении Владимира Великого.

Издания свода иностранных авторов даже не начато. Конечно, пренебрегая таким материалом, истории верной, неподдельной написать нельзя, равно как нельзя и передоверять этого дела иностранцам, достаточно для этого посмотреть на писания Баумгартена, Таубе, Стендер-Петерсена и др.

Причина третья (и, может быть, основная): несовершенство научного метода историков. Выражается это в следующем:

1) У историков нет стремления прежде всего к точности, достаточно одного примера с основной датой русской хронологии. Началом русской хронологии летопись берет 6360 г. «от Сотворения мира»; естественно узнать, что это за год в счислении «от Рождества Христова». Существует несколько мнений: одни считают, что Христос родился в 5500 г., другие в 5506 г., третьи, наконец, в 5508 г. — «от Сотворения мира». Всякий исследователь, следующий точному, логическому методу, прежде всего задастся вопросом: какое же счисление было принято русскими летописями? Несколькими строками ниже об этом сказано косвенно, надо только проделать два арифметических действия — сложение и вычитание. Ни один историк этого не сделал, в результате вместо 860 г. в основу был взят 852-й. Разница в 8 лет для основной даты нешуточная, из нее проистекали дальнейшие ошибки. Не заметили и того, что греческий проповедник, рассказывая историю мира Владимиру, прямо сказал, что последний[49] родился в 5500, а не 5508 г. от Сотворения мира. Там, где нет точности, нет науки.

2) Историки воспринимают факты как-то беспредметно, вне связи со временем, пространством и условиями, примеры: а) при перечислении событий от Сотворения мира все время идет в летописи счисление «от» и «до»; если мы суммируем все цифры, мы не получим необходимой 6360, а на 54 года меньше; это было замечено, но причина этого не раскрыта. А между тем в тексте сказано: «От Давида и от начала царства Соломоня». Как же может быть срок от царствования двух царей сразу? Ясно, что в тексте был пропуск переписчика: был указан срок от Давида и до Соломона, но переписчик перескочил через 2–3 слова, и случился пропуск в 54 года. Такой элементарной вещи не открыли, хотя это доступно всякому сообразительному мальчишке; b) общеизвестно, что значение многих русских слов с течением времени изменилось, значит, при чтении древних текстов нужно соблюдать крайнюю осторожность, в особенности если это касается церковнославянского языка, этого не принимали во внимание, отсюда ложночтения: «нача ся прозывати Руськая земля» вовсе не означает, что с этого времени Русская земля получила свое название (это просто нелогичность, глупость), а означает, что Русская земля впервые упомянута в греческой летописи; далее: «пояша по себе всю Русь» вовсе не означает «взяли с собой всю Русь», а «взяли для себя», т. е. поделили между собой, всю Русь, — ведь в древности говорили «пояти по себе жену», что означало «взять для себя»; наконец — «от варяг бо прозвашася Русь» вовсе не означает, что из-за варягов словене[50] стали называться Русью, а варягами они стали называться Русью, ибо пришельцы не делали различия между новгородцами и киевлянами, для них это было единое племя и т. д. Наша история пестрит такими ложночтениями; с) историки не делают разницы между предполагаемым и доказанным, достаточно кому-то, в особенности авторитету, высказать вероятное предположение, как оно делается каноном, и никто не думает, что это только вероятная гипотеза; d) историки склонны к бесконтрольности фантазии и не чувствуют никакой ответственности за сказанное; достаточно кому-то сказать, что русы египетского происхождения, как с этим начинают считаться, стопроцентную глупость начинают комментировать, уделять ей внимание и даже подхватывать; е) среди историков нет того, что имеется среди представителей точных наук: наказуемости за свои ошибки; достаточно историку защитить докторскую диссертацию, т. е. доказать свою способность к научным исследованиям, как ему открывается широчайшее поле для бесконтрольной деятельности, толкуемой как свобода научной мысли.

В результате история засоряется тысячами нелепых теорий, утверждений, ложнотолкований. У представителей точных наук иначе, там после того, как ученый сделал ряд крупных ошибок, с ним перестают считаться, и он скоро почти автоматически выбрасывается из среды ученых. У представителей точных наук не может случиться, чтобы, пишучи (допустим, как сравнение) историю Древней Руси в норманистском духе, ученый не сказал, что существуют и антинорманистские школы, не обсудил все «pro» и «contra» и т. д. — этого не может допустить его научная совесть, его научное «credo», у историков это осуществляется легко и безнаказанно.

Причина четвертая: необыкновенная податливость историков давлению сильных мира сего. Когда-то историки вообще представляли собой восхвалителей, конечно за деньги и почести, своих повелителей. В настоящую эпоху, когда мы имеем уже университеты и академии наук, казалось бы, у историков должно бы найтись объективности, хотя бы для изложения того, что было тысячу лет тому назад, но этого нет, и тяжелое наследие до сих пор еще тяготеет над исторической наукой.

Если личное угодничество сейчас уже не имеет столько места, как прежде, имеются другие формы угодничества: политические, национальные, религиозные и т. д. Чего стоит, например, одно религиозное угодничество ренегатов Баумгартена[51], Таубе и других перед католицизмом. А между тем им верят как ученым, хотя они порой спускались до уровня научного мошенничества. Исследования их настолько тенденциозны, что не могут приниматься во внимание истинной наукой.

Чисто политической, т. е. удовлетворяющей интересам немецкого шовинизма, приютившегося у трона в России, была и норманнская теория. Исследуя нашу историю объективно, мы видим, что скандинавы-германцы не сыграли в ней решительно никакой достойной внимания роли. Ни завоевателями, ни организаторами они не были. Они появлялись как наемная военная сила и немедленно удалялись, когда внутренние военные конфликты заканчивались. Во внутренней политике они также никогда никакой роли не играли, мы, например, не знаем ни одного дворцового переворота, в котором скандинавы сыграли бы роль.

Все было выдумано досужими прогерманствующими историками, не желавшими обратить внимание на тот неоспоримый факт, что в иностранных источниках, которые в первую очередь должны были говорить о завоевании Руси, о правах германцев на престол и т. д., нет ни слова об основах норманнской теории[52].

Нигде на Руси скандинавы отдельных поселений не образовывали и скандинавских групп женщин, стариков и детей не было. Были только посетители, или иммигранты, но совершенно в ничтожном числе.

Вся норманнская теория основана только на ложной интерпретации русских летописей. Норманисты совершенно произвольно вставляли или выбрасывали слова, заменяли буквы в словах, меняя тем вовсе смысл, расставляли собственную пунктуацию и т. д., словом, получали то, что хотели получить. Все их писания только куча никуда не годной, исписанной бумаги.

Существует, наконец, особый род искажения исторической истины, удовлетворяющий главным образом личному самолюбию. Он в особенности в употреблении у лиц иностранного происхождения, но получивших образование в России. Эти лица, вернувшись после 1917 г. к себе на родину и зная отлично русский язык, пользуются у себя огромным авторитетом, но направляют свою деятельность в сторону фальсификации истории Руси либо потому, что желают польстить своему национальному шовинизму, либо удовлетворить свое чувство ненависти к тем, кто лишил их теплого, насиженного места. И тот и другой путь доставляет им и славу, и деньги.

Причина пятая, вернее, следствие всех четырех предыдущих, вместе взятых: игнорирование источников, противоречащих норманнской теории. Иоакимовская летопись, заключающая в себе историю Северной Руси до Рюрика, объявлена недостоверной и отодвинута в тень, многие отрывки Никоновской, Тверской и других летописей фактически в историю не включены, самое большее — они приведены с казенной ремаркой: «Происхождение данного известия в этой летописи неизвестно». «Влесова книга», находка которой объявлена в самом начале 1954 г., до сих пор не вызвала достаточно интереса, о ней историки-профессионалы молчат. Почему? Потому что она взрывает все корни их символа исторической веры. Допустим, что «Влесова книга» фальшивка, но это надо доказать! На деле же видим полное безучастие.

Вполне естественно, что, не пользуясь всеми историческими источниками, правдивой истории написать нельзя.

Здесь необходимо сказать о русском летописании. Оно было длительным и сложным процессом, его можно разделить на четыре этапа:

1. Эпоха языческого летописания, эпоха «Влесовой книги». Это летописание, по-видимому, использовано только в самой незначительной мере, ибо последующие летописания были все христианскими и пользование языческими представляло собой религиозное преступление. Не только ссылаться на такой источник, но даже держать его в руках было делом наказуемым. О существовании этого летописания, очевидно, летописцы христиане были осведомлены, но не прямо, а косвенно, через народные предания. Эта эпоха наукой совершенно не изучена, однако она внесет, вероятно, огромные изменения в нашу историю.

2. Эпоха хроники, т. е. погодной записи событий в весьма краткой форме. От этой эпохи остались только следы в южных записях. Эту эпоху мы назвали условно аскольдовой, ибо имеются совершенно точно датированные погодные записи с мелкими, чисто киевскими событиями времен Аскольда. Выдумывать такие известия, как падение больших дождей, налет саранчи и т. д., позднейшим летописцам не имело никакого смысла, такие известия, безусловно, аутентичны.

3. Эпоха перволетописи, эпоха, когда была сделана попытка впервые дать историю Руси, т. е. последовательное и подробное изложение событий, часто с объяснением условий и мотивов действий, и все это уже на фоне всеобщей истории. Эту эпоху следует назвать иоакимовской. Перволетопись, по-видимому, была новгородской, но именно в Иоакимовой записи, все же другие новгородские летописи являются в своей основе только сокращенным изложением несторовской (см. ниже).

Поэтому перволетописцем следует считать Иоакима, а не Нестора, жившего почти сто лет спустя после написания Иоакимовской летописи. Иоаким, будучи епископом († 1030), посланцем Византии, по национальности, безусловно, славянином, ибо только лица со знанием русского языка могли быть посланы для обращения новгородцев в христианство, был несомненно высокообразованным человеком. Отсюда и широкий план летописи, и ссылки на греческие источники, и принятие в основу летосчисления царствование греческого императора, и упоминание о распространении христианства у среднеевропейских и южных славян и т. д.

4. Эпоха Нестора, эпоха тенденциозной истории, основанной на «выпячивании» династии Рюриковичей, затушевывающей наличие нескольких древних восточнославянских государств (по крайней мере, Новгорода, Полоцка), затушевывающей историю долгой и упорной борьбы с язычеством и т. д.

Нестор, простой монах, с кругозором, несомненно, более узким, чем у епископа Иоакима, заимствовал у последнего все вступление к летописи и выбросил все, что касалось Новгорода и могло мешать его главной задаче — возвеличению киевских князей.

К этому он добавил ряд народных преданий об исторических личностях, не заботясь особенно об их точности и логичности, использовал некоторые официальные документы, прежние хроникальные записи и… винегрет из русской истории, годный для массового читателя, был готов.

Будучи идеологически целеустремленным, этот винегрет играл на руку киевским князьям и поэтому был признан официальной историей. Летопись Иоакима и документы, ей подобные, были отодвинуты далеко в архивы и постепенно изъяты из обращения. Только счастливая случайность сберегла в рамках[53] малоученого монаха старинную Иоакимовскую летопись и передала часть ее в руки Татищева.

Историографы не разобрались в сущности русского летописания и приняли несторовский вариант, безусловно тенденциозный, за настоящую историю.

Иоакимовской летописи просто не поверили, ибо она совершенно разрушала установившийся канон.

Испытующая исследовательская мысль была подавлена политическими тенденциями.

Ныне говорить о призвании варягов-скандинавов не приходится (пригласили западных славян, называвшихся также «варягами»), поэтому Иоакимовская летопись всплывает сама собой, а вместе с ней восстанавливается и остальная историческая правда.

Справедливость требует отметить, что восстановление истины целиком принадлежит нам. До нас ни один историк истинного значения Иоакимовской летописи не понял[54].

Итак, историки не разобрались в относительной ценности различных первоисточников, — отсюда и дальнейшие ошибки. Хроникальные записи существовали уже при Аскольде. 872 г. может считаться первой точной датой оригинальной русской летописи, упомянувшей об убийстве болгарами сына Аскольда[55].

С появлением Рюриковичей в Киеве, вызвавшим, по-видимому, разгром первичного христианства там, хроникальная запись, вероятно, прекратилась, возобновившись только почти 100 лет спустя. Только этим можно объяснить поразительную бедность и неконкретность сведений летописи в эпоху первых Рюриковичей.

В эпоху Владимира Великого начинаются, очевидно, снова хроникальные записи, а затем, надо полагать около 1000 г., появляется первая настоящая (Иоакимовская) летопись. Вряд ли стоит добавлять, что никакого «Начального свода» Шахматова или «Сказания о распространении на Руси христианства» Лихачева не было, — это ученые фикции, не подтвержденные фактами. Наконец, беспристрастность летописи — это вредный миф, которым историк не должен позволить себя одурманить[56].

Теперь перейдем к некоторым общим выводам нашего конспекта. Наши прежние историки совершенно умалчивали, а современные историки (главным образом советские) только начинают говорить о древней, дорюриковской истории Руси. До сих пор Русь всплывала на арену истории совершенно неожиданно, неоправданно, как с неба свалившийся метеор.

На самом деле история Руси (даже с самым именем «Русь») прослеживается на несколько веков глубже.

Под другими же названиями славяне (и восточные в том числе) появляются уже в первые века нашей эры, и нет ничего удивительного, если со временем будет окончательно доказано, что «скифы-пахари» Геродота были восточные славяне.

Таким образом, у нас отнята вся дописьменная и значительная часть письменной истории. Трагедия в том, что до сих пор в западноевропейской науке царит полностью норманнская теория, там до сих пор царит эпоха средневековых предрассудков, и целый ряд блестящих умов стоит совершенно в стороне от разработки истинной истории Руси в аспекте всей Европы. Печальнее всего то, что там к обскурантизму примешивается даже мелкое шарлатанство.

Далее, на основании новейших исторических, археологических и других данных можно считать неопровержимо установленным, что культура Древней Руси, весь уровень ее жизни, были гораздо выше, богаче, разнообразнее и, главное, самостоятельнее, чем это утверждали норманисты.

В момент появления Рюрика в Северной Руси (вернее, Словении[57]) восточнославянские племена от устья Волхова и до устья Днестра, от Карпат и до Ростова и Суздаля стояли уже на весьма высокой ступени развития. Это были оседлые, преимущественно земледельческие племена, имевшие многочисленные города и значительное население.

Целый ряд ремесел был широко распространен, и многие из них стояли на весьма высоком уровне. Искусство, свое, местное, не отставало от других сторон жизни, свидетельствуя о значительном материальном благосостоянии. Сомневаться теперь в этом не приходится, ибо на Руси найдены формочки для литья разных сложных украшений, материал для этого литья, бракованные экземпляры и самые изделия тут же рядом. Никто не может сказать теперь, что бракованные вещи привозили из-за границы.

Весьма вероятно, что уже во времена Рюрика на Руси имелась особого рода письменность, о чем свидетельствуют берестяные грамоты Новгорода, «Влесова книга» и другие материальные памятники.

Существовала не только внутренняя, но и внешняя торговля и на высокой стадии, т. е. когда металлические деньги и меха служили средствами торгового обращения.

Имелась своя оригинальная меховая система торгового обращения.

Восточнославянские племена были уже настолько культурны и вовлечены в общую жизнь других племен Европы, что были осведомлены, что делается на Дунае, у хазар, в Прибалтике и в других странах. Они прошли долгий путь развития и обладали вполне сложившимся государственным строем. Они образовывали группы, федерации даже с чужими племенами и распадались (еще до Рюрика) на два-три настоящих государства, воевавшие, заключавшие международные военные и торговые договоры и т. д.

Новгород, далее, вовсе не был началом Русского государства, он был только началом новой династии (Рюриковичей), которая, прокняжив здесь двадцать лет, оставила его для Киева и уже никогда в него не возвращалась. Новгород сыграл только роль трамплина для Рюриковичей. Настоящим началом Руси был Киев, и до Рюриковичей бывший уже государством.

Историками была допущена огромная ошибка: они отождествили начало Рюриковской династии с началом Русского государства, этот угоднический факт навсегда останется позором для исторической науки. Не Рюриковская династия создала Русское государство, а Русское государство выдвинуло Рюриковскую династию.

Слово «Русь» никакого отношения к норманнам-скандинавам, alias[58] германцам, не имеет, во всех исторических источниках наших, западноевропейских, арабских и т. д. оно относится только к славянам. Если арабы различали «славян» и «русов», то это было различием племенным, а не национальным.

Вся трагедия норманнской теории заключается в том, что Рюриковичи были чистыми славянами, а не германцами. Из слов летописца явствует бесспорно, что варягами называли не только скандинавов-германцев. Вся эта теория — плод сплошного недоразумения, в точной, объективной исторической науке ей нет вовсе места. Теперь о ней нельзя сказать, что она научная теория и что, мол, одни могут ее признавать, а другие отрицать. Основа ее оказалась фактически ложной, а потому ей вообще сейчас не место в науке.

6. Несколько слов «pro domo sua»[59]

Из писем друзей, из критики противников для нас ясно, что нас не совсем верно понимают, приходится объясниться. Нас упрекают, во-первых, что в нашей работе много полемики. Это верно, но этого требует суть дела: когда приходится опровергать веками установившуюся ложную теорию, нельзя обходиться общими местами и неясными фразами, нужны факты, факты и факты, и мы это делаем, критически разбирая и указывая ошибки главным образом историков в зарубежье.

Нами разобраны работы: Вернадского, Ковалевского, Беляева, Баумгартена, Таубе, Стендер-Петерсена, Васильева и других современных ученых, писавших о Древней Руси. Не оставлены без критики и советские историки: Б. Д. Греков, Д. С. Лихачев, С. А. Жебелев, М. П. Тихомиров и др. Много внимания было уделено и критике более старых ученых, своих и заграничных. Поэтому никто не может упрекнуть нас в пристрастии, досталось «всем сестрам по серьгам».

Сделано это было в силу следующих соображений: во-первых, работы историков в зарубежье почти совершенно не подверглись критике: по ту сторону «железной завесы» работы историков зарубежья вообще неизвестны, их не критикуют, а если иногда и делают это, то только большей частью в форме огульной политической брани и всегда в высшей степени кратко. Между тем написанное в зарубежье, в значительной степени используется иностранцами и входит в сокровищницу всечеловеческого знания, т. е. неверные представления о Древней Руси.

По эту сторону «железной завесы» работы эти также в сущности не критиковались, ибо прежде всего нет печатных органов, где можно было бы напечатать критику (реально критические обзоры заключаются всего в нескольких десятках строк и очень редко нескольких страницах). Далее, все зарубежные историки оказались по тем или иным причинам сторонниками норманнской теории, и, естественно, от их критики не могли полететь пух и перья.

Таким образом, интересующийся историей Древней Руси volens-nolens[60] мог плыть только в фарватере норманнской теории. Мы же показали, что в зарубежье имеются представители и антинорманнской школы и что зарубежного читателя, в сущности, держат в темноте, порой даже и просто обманывая. Читатель может убедиться, что мы общими местами не отделывались, а подробнейшим образом обосновывали свою критику.

Во-вторых, разбирая критически работы старых и новых, своих и заграничных, больших и малых ученых, мы стремились показать, что дело не только в самих деталях, а в ложном методе историков, позволяющем ошибаться чуть ли не на каждом шагу всем историкам. Без конкретных примеров обойтись было нельзя.

В-третьих, в полемике гораздо легче показать читателю суть дела, обратить его внимание на разные стороны проблемы, наконец, вообще заинтересовать его.

Некоторые полагают, далее, что критика не конструктивна, что она не двигает науку вперед. Это верно только отчасти, именно в том случае, когда что-то разрушают, а взамен ничего положительного не дают. В нашем случае это не имело места: мы всегда, указав на ошибочное решение, давали и верное, вопросами же, на которые нельзя сказать ни «да», ни «нет», мы не занимались, вернее, не опубликовывали их.

Наконец, критика, будучи по принципу своему разрушительна, все же оказывает огромное положительное влияние, прекращая бесполезную работу в каком-то ложном направлении. Экономия сил и времени — это уже нечто весьма положительное.

Многие, наконец, указывали, что критика наша, будучи по сути дельной и справедливой, слишком уж резка по форме, «недопустима» и пр. Если бы речь шла об обычной научной теории, мы, конечно, не допустили бы подобных выражений. Но дело идет не о частности, не о научной теории, а о том, что из научной теории сделали политическое мировоззрение, спускаясь для его обоснования порой до явного научного мошенничества.

Происходит колоссальный обман общественного мнения всего мира, обман, длящийся почти 200 лет, при котором у родного народа отняты не только его честь, но даже его имя. Наши славные предки оплеваны, их подвиги, каторжный труд приписаны другим, из достаточно культурных, передовых людей своего времени из них сделали дикарей и т. д.

Целым поколениям вбивали в головы, что русские ни к чему путному не способны, что они народ «неисторический» и т. д. Всячески изыскивали доказательства того, что русские должны быть рабами, ибо к самостоятельному существованию не способны. И все эти «доказательства» сводились к одному: обоснованию политических прав царствующих династий, к добыванию личных материальных выгод и славы, основываясь только на попрании истины.

Если бы это были просто ошибки или нечаянный самообман, то с таким фактом еще скрепя сердце можно было бы согласиться. Но ведь на деле было другое. Историк Иловайский доходил до явного двурушничества: для народа он писал учебники, где он был норманистом, а для науки он писал монографии, где он был ярым антинорманистом. Учебники давали ему деньги и дома в Москве, а ученые труды — славу.

Можем ли мы закрывать глаза на подобные факты? Нет, не можем. Здесь не только наука, но и политика и личная выгода. Наши резкие выражения направлены не против научных противников, а против бесчестных действий некоторых историков как граждан.

Нельзя делать из научного звания своего рода «дипломатическую неприкосновенность», и именно в отношении теории, основа которой не наука, а политика вообще и личного кармана в частности.

Если некоторые не видят, что к науке примешано политиканство, то пора им открыть глаза: именно против политиканства направлены наши возражения. Именно оно заставляет Томсена, при подсчете процента скандинавских имен среди членов посольства Игоря, группу имен, которые он не может отнести к скандинавским, все же отнести к последним.

Именно оно заставляет Баумгартена, вооруженного всеми данными истории, в том числе и арабскими источниками, считать и доказывать, что Владимир Великий принял не православие, а католичество.

Именно оно заставляет норманистов проделывать совершенно необоснованные манипуляции с текстом летописей, чтобы достигнуть норманистских толкований.

Именно оно заставляет Стендер-Петерсена в статье о влиянии варягов на Киево-Печерский монастырь видеть доказательство этого в том, что варяг Шимон перешел в православие со своей многочисленной челядью, а ведь здесь влияние монастыря на варяга, а не наоборот!

Скажите, пожалуйста, будет ли целесообразно обращаться к людям, утратившим научную совесть, со словами увещания в академическом тоне? Мы делаем иное: мы шельмуем за предательство, за мошенничество, за личную выгоду, наконец, за патентованную глупость.

Мы требуем, чтобы из истории были изгнаны: беспардонная фантазия, политические и материальные расчеты, недостаточная критика, нечестные приемы для достижения заранее намеченных результатов, стремление блеснуть оригинальностью мысли (вроде теории, что русы происходят из Египта), наконец, просто несообразительность.

Может ли существовать настоящая, точная наука там, где, например, в 1949 г. один из ученых пишет: «В 775–785 гг. шведы высаживаются на финском берегу и занимают Бирку (Бьеркэ), которая становится их складочным пунктом, так как их завоевания — не только военные, но соединены с открытием новых торговых путей». Общеизвестно, что Бирка (Бьеркэ) находится не в Финляндии, а в Швеции, следовательно, шведам нечего было высаживаться в чужой стране, если Бирка находилась в их собственной[61].

Упомянутый ученый, имя которого мы предпочитаем не указывать, используя довольно дельную статью Беляева, не удосужился даже посмотреть на приложенную карту и не понял, что речь идет не о шведах, а о фризах, имевших в Бирке свою торговую факторию. Скажите, можно ли с таким легкомысленным отношением к делу писать «синтезы русской истории»?

Неужели по отношению к подобным коллегам, в писаниях которых ляпсус за ляпсусом, мы должны придерживаться стиля героев Пиквикского клуба: «Достопочтенный джентльмен позволил себе некоторым образом уклониться от истины, в изысканиях которой он сделал столько блестящих открытий», а не называть вещи своими именами?

Критикующие наш тон гуманитаристы не понимают того, что недопустим не тон, а метод, при котором можно безнаказанно писать классические глупости о Бирке. Не возмущаться тоном надо, а стыдиться, что своими действиями вызываешь у других такой тон. Неужели же наше справедливое негодование не может быть высказано только ради сохранения благопристойности академического тона? Не обижаться надо, а подтянуться. Сознаться в своих ошибках всегда не поздно и полезно.

Некоторые заметили, что заглавие нашего труда «ненаучно» и «неудобно». Совершенно верно, — но оно точно передает нашу основную мысль, что история Древней Руси извращена, и мы это доказали: 1) Русь была гораздо древнее; 2) гораздо культурнее; 3) развивалась самостоятельно и 4) германцам почти ничем не обязана.

Но возражают, если и были ошибки, то ненамеренные, без злого умысла. И в этом направлении нами были приведены достаточно красочные примеры, и если мы не развивали аргументации, т. е. кто, где, как и почему искажал, то не вследствие недостатка материала, а потому, что пишем научный труд, а не трактат о морали. Наш экскурс в эту область мы считаем вполне достаточным. Sapienti sat![62]

Пишучи нашу работу, далее, мы хотели обратить внимание на необходимость широкой полемики. В современной науке (в противоположность науке XIX столетия) установился обычай, своего рода традиция, избегать полемики. Каждый, мол, найдет рано или поздно истину. Это верно, но когда это случится? Темп научного прогресса нас не может не интересовать.

В полемике гораздо быстрее для массы ученых вскрываются и факты, не всем известные, и возможности их понимания, которые не всякому придут сразу в голову. Кроме того, быстрее исправляется множество мелких ошибок и неточностей, о которых говорить оторванно как-то не приходится. Наконец, полемика гораздо легче воспринимается читательской массой, которую нельзя оставлять без внимания. Нельзя делать из ученых замкнутые касты своей специальности, совершенно оторванные от широких масс, от жизни.

Мы полагаем, что деловая критика и полемика весьма полезны, нашим трудом мы пытаемся пробудить заснувшую научную и общественную мысль.

Не следует забывать, что критика освещает вопрос всесторонне, если она переходит в полемику, в которой принимают участие представители различных течений. Такого освещения вопросов истории у нас не было. Если и бывала полемика, то характера узкого, кастового, ученые могли спорить до ножей, а русская общественность спокойно спала.

Конечно, часто в полемике переходят к пережевыванию уже высказанного, к эристике, т. е. к спору ради спора, наконец, к сведению личных счетов, но дело редакторов держать полемику в научном русле.

Полемика обладает также тем преимуществом, что выравнивает права автора и его критика.

Обычно мы имеем такое положение: исследователь опубликовал какой-то труд, критик публикует на него рецензию, и как бы она ни была несправедлива, бестолкова и часто невежественна, за критиком, а не за автором остается последнее слово, и публика остается под впечатлением часто вовсе негодной критики.

Позволим себе сослаться на личный пример: нас упрекают, что мы стучимся в открытую дверь, что, мол, теория, по которой норманны были более культурны, чем славяне, давно оставлена, как и теория завоевания России скандинавами.

Мы попросили бы одного из критиков, именно профессора П. Ковалевского[63], указать, где, когда и кто эти теории отбросил, кто дал ясную сводку положения дел в данном вопросе в данный момент. То, что профессор Ковалевский отбросил их в своей голове, ничего не доказывает, читатели не обладают даром чтения чужих мыслей, еще не опубликованных.

Мы утверждаем следующее: вся иностранная историческая литература о Древней Руси на всех культурных языках, включая даже японский, отравлена норманизмом. Все энциклопедии, большие курсы истории, учебники написаны с пронорманистской точки зрения.

Новейший капитальный труд на английском языке, два тома которого уже опубликованы (G. Vernadsky[64]), во многих отношениях даже хуже трудов основоположника норманнской теории Шлёцера (1735–1809), ибо проповедует дикую смесь норманизма с «евразийством».

Хотя работы советских историков все резко направлены против указанной теории, и там нет труда, где все за и против были бы разобраны с достаточной полнотой и основательностью.

Что же касается зарубежных историков, то почти все они норманисты.

Даже в книжке профессора Ковалевского «Исторический путь России» (1949)[65], в которой он стоит на явно норманнской позиции, нет ни слова о пунктах, якобы отброшенных норманистами.

В силу сказанного упрек, сделанный нам, лишен всякого основания: за границей нет ни одного солидного обзора положения с норманнской теорией, где ошибки норманистов были бы признаны. Работа Мошина[66] уже устарела, а остальное — только личные, попутно высказываемые мнения.

Нам, далее, был сделан упрек, что мы переиначиваем «все скандинавские имена на славянский лад». Это неверно, мы доказываем, что целый ряд славянских имен, напр. Ятвяг, Куцый, Тукый, Лют, Ут, Улеб, Бойко, Синко, Войст, Борич и т. д., являются славянскими, а не скандинавскими. Все это — послы Руси, и значительная часть их была славянами. Неужели сын русского воеводы Лют на самом деле Liotr? Ведь сам Томсен, датчанин, согласен с тем, что имя можно с равным правом принять и за славянское. Однако наш критик в своем фанатизме даже на это закрывает глаза, — он более норманн, чем норманист Томсен.

Мы имели полное основание сказать: «Позвольте, господа, посмотреть на вопрос о послах князя Руси Игоря и с русской точки зрения, а не только со скандинавской». Скандинавское credo русского Ковалевского от этого возмутилось.

Коллега Ковалевский! Неужели на бульварах Парижа Вы уже потеряли русское ухо? Неужели не ясно для Вас, что «Борич» — это означает «сын Бориса», вспомните «Боричев взвоз» в Киеве! И самое имя Борис (Богорис) — болгарское, а не скандинавское имя.

В таком же роде — и другие критические замечания, не обоснованные и приписывающие нам то, чего мы вовсе не говорили. Наши критики, далее, отделываются общими местами, а сути дела они вовсе и не трогают. И это понятно: ни один из них историей Древней Руси специально не занимался и не продвинул ни на йоту познание Древней Руси.

Вообще не только критика, но все их писания — чистая компиляция, пересказывание мыслей, высказанных другими. Компиляция эта, естественно, лишена какого бы то ни было критического подхода. Стоит Беляеву высказать предположение (кстати сказать, имеющее уже 100-летнюю давность и в которое не поверило даже большинство норманистов), как, например, Ковалевский вносит в свой «синтез», как непререкаемую истину, что Рюрик Ютландский[67] — это наш Рюрик. Стоит Приселкову[68] высказать мысль, что Русь приняла крещение от болгар, мысль, не подтвержденную ни одним источником, как Ковалевский переписывает это в свой «синтез», и т. д.

Поэтому и получается, что книжка Ковалевского и не «синтез», и вообще не история, а в значительной степени сбор отовсюду нахватанных, совершенно непроверенных гипотез и просто выдумок. Это в особенности касается части, относящейся к истории Древней Руси, — она просто негодна.

Приходится удивляться, как человек, не напечатавший за всю жизнь ни одной оригинальной строчки об истории Древней Руси, берет на себя смелость изрекать уничтожающие приговоры и отказывать в признании хотя бы чего-то положительного в нашей работе, высказывать, даже не дослушав наших доводов до конца.

Так как наши критики (некоторые) отказывали нам в том, что мы дали что-то новое, мы вынуждены вкратце суммировать, что нового дала до сих пор наша работа.

Мы разделим наши достижения на три группы:

I. Источниковедение

1) Мы указали на существование доселе совершенно неизвестного исторического источника — «Влесовой книги», мы начали публикацию и объяснение его текста. Дело идет о языческой летописи, описывающей события в Южной Руси за несколько лет до Аскольда и обрывающейся, по-видимому, на нем.

Эпоха готов и гуннов и их взаимоотношения с Русью довольно хорошо освещены «Влесовой книгой».

Поднимается завеса над эпохой в несколько сот лет, о которой до сих пор мы ровно ничего не знали.

2) Нами разъяснено истинное значение Иоакимовской летописи, — достоверность ее не вызывает сомнений и подтверждается старинными польскими источниками. Нами объяснено, почему эта летопись вызвала подозрения в сомнительности: она шла вразрез с историей Южной, Киевской Руси, которую в интересах Рюриковичей и писал летописец. Иоакимовскую летопись Нестор использовал, но замолчал о том, что касалось Северной Руси. Не Нестора, а Иоакима мы должны считать перволетописцем.

Нами показано, что никакого «Начального свода» 1037 г. в объеме и в содержании, как это понимал А. А. Шахматов и другие, не было. Равным образом не было и «Сказания о распространении христианства на Руси», предполагаемого Д. С. Лихачевым[69], — эти пути исследования бесплодны.

Иоакимовская летопись показывает, что история Северной, Новгородской Руси, как писаная история, была по крайней мере на сто лет длиннее, чем принималась, кроме того, указано на существование восьми поколений князей до этого, что увеличивает историю Новгорода по крайней мере на двести лет. Имеются основания думать, что дальнейшее исследование Иоакимовской летописи и западноевропейских источников подтвердит и углубит историю Новгорода.

3) Нами выяснено значение отрывков Никоновской, Тверской и других летописей, о которых комментаторы обычно писали: «Происхождение этого сведения неизвестно». Эти отрывки, обычно второ— и третьестепенного значения по смыслу, были опущены Нестором ввиду их малой значимости или из других соображений из тех протографов, которыми Нестор пользовался. Однако они уже своим наличием дают (и могут еще больше дать, ибо все они нами не рассмотрены) весьма много. Вся история русского летописания представляется значительно иной, и поэтому наше представление о Древней Руси приобретает значительно иные черты. Мы имеем все основания полагать, что смерть сына Аскольда в 872 г. является самой древней русской датой о событии на Руси, т. е. хроника Руси существовала на 165 лет раньше гипотетического «Начального свода» Шахматова.

Пользование вышеуказанными тремя источниками совершенно переворачивает наши представления о Древней Руси, ставшие своего рода каноном.

II. Критика

Критика наша значительного количества исторических работ дала общие и частные результаты. Из общих результатов отметим два. Была рассмотрена норманнская история[70], и все положения ее были опровергнуты. В результате как с научной теорией с ней сейчас считаться нельзя.

На огромном количестве примеров была показана порочность самого метода историков, позволяющего удерживаться теориям, подобным норманнской, сотни лет. Необходимо изменить методологию истории, чтобы превратить ее в точную науку.

Критикой деталей устранены десятки ошибок, переписывающихся механически из одной исторической работы в другую.

III. Находки, расшифровки и новотолкования

1) Нами показано с бесспорной точностью, что начало хронологии Древней Руси ошибочно: не 852 г. был принят летописцем за год начала Руси, а 860-й, — ошибка сделана последующими комментаторами, не заметившими (хотя из текста ясно), что летописец принимал не византийское, а болгарское летосчисление. Только с 911 г. летопись перешла на византийское счисление. Разница в восемь лет имеет огромное значение для понимания и проверки событий.

2) Это позволило установить, что было два похода Руси на Царьград: удачный в 860 г. под руководством неизвестного вождя, и неудачный в 874 г. под руководством Аскольда.

3) Установлено, что поход 860 г. был совершен русами из Киева (возможно, с участием наемников-скандинавов) и что он явился не актом грабежа, а актом мести за смерть соотечественников и нарушение греками уже существовавшего договора; он кончился полной удачей: русы были отмщены стократно.

4) Кажущееся расхождение, основанное на данных итальянских хроник, что нападали в 860 г. норманны, объяснено: итальянцы называли киевских руссов норманнами.

5) Показано с полной ясностью, что послы народа «Рос» в 839 г. были киевские «росы» и что официально установленная дата существования Руси как государства должна быть отнесена уже к 839 г. Послы только по национальности были шведы, репрезентируя Русь в переговорах с Византией, как это было и в ряде последующих договоров.

6) Показано, что выражение «нача ся прозывати руська земля» было понято неверно: не началось употребление термина «Русь», а впервые Русь была упомянута в греческих хрониках. Поэтому данные русской летописи совершенно совпадают с тем, что Русь была задолго до 860 г.

7) Найден пропуск в хронологии общей истории в 46 лет, объяснена его причина и указано, что наличие этого пропуска дает возможность видеть, какие списки летописей происходят от оригинала с пропуском.

8) Показана возможность истолкования «русских» названий Днепровских порогов не из скандинавских, а из греческих корней и что «русские» и «славянские» названия их — две системы названий: очевидно, новгородская («славянская») и киевская («русская»), иначе говоря, и те и другие принадлежат языкам славянским, а не германским. Доказано, что система «русских» названий включает в себя, вне всяких сомнений, два названия славянского корня, отсюда отпадает «скандинавство» и других названий; на самом деле эти названия греческие, будучи переводом «русских» названий, забытых информатором Багрянородного.

9) Показаны неверные чтения в труде Багрянородного и необходимость нового, точного перевода его труда, ибо ошибки перевода приводят к лжетолкованиям.

10) Указано, что по пути из «варяг в греки» ездили не скандинавские или греческие купцы со своими товарами, а «руссы» со своими продуктами.

11) Сравнением многих списков летописей доказано, что выражение «от варяг бо прозвашася» было неверно понято, — не норманны-русы передали новгородцам свое имя, а пришельцы (Рюриковичи) стали называть «словен»-новгородцев «русами», т. е. так, как называли греки, арабы и т. д. всех восточных славян.

12) Доказано, что призвание варягов — совершенно точное историческое событие, отмеченное не только всеми русскими летописями, но и легендой, существовавшей в Мекленбурге еще в 1840 г. и записанной французом Мармье.

13) Варяги на самом деле были западные славяне из племени ободричей[71]. Рюрик был сыном князя ободричей Годлава, мать его была Умила, дочь новгородского князя Гостомысла. Таким образом «Рюриковичи» были чистокровными заморскими славянами. Призвание их объяснялось тем, что со смертью Гостомысла старинная славянская династия в Новгороде (Владимир Древнейший — Буривой — Гостомысл) прекратилась. Последующие распри в конце концов привели северных славян к мысли, что следует поступить по совету Гостомысла: восстановить династию по женской линии.

14) Показано, что первым русским князем летописец считал не Рюрика, а Олега, ибо именно он, Олег, сел княжить из Новгорода на Руси, т. е. на Киевщине.

15) Олег был норвежцем, правил на Руси как регент, ибо перед смертью Рюрик поручил ему правление и воспитание малолетнего Игоря. На сестре Олега Ефанде, норвежской княжне, Рюрик был женат.

16) Доказано, что существовало два договора Олега с греками: 907 и 911 гг. Первый был военного характера и сохранился только в извлечении; впрочем, он был вообще краток, второй был исключительно гражданским, он дошел до нас, хоть и не совсем полностью.

17) Показано, что не все послы руссов в переговорах с греками в 907 и 911 гг. были иностранцы, были и чистые руссы: Вельмудр, Стемид, Гудый и др.

18) Славянство Ольги установлено бесспорно, она была псковичкой из рода Гостомысла.

19) Христианство на Руси, имевшее официальный характер (был епископ, а затем архиепископ), существовало уже в 867 г., при патриархе Фотии, но, по-видимому, не удержалось в Киеве из-за появления Олега и Рюриковичей, бывших язычниками.

20) Нами показано, что встречающаяся в некоторых западных и русских источниках история о крещении Руси и чуде с несгоревшим Евангелием не касается Киевской Руси, — речь идет о крещении мораван. Основой ошибки послужило то, что термин «рус», «русин» употреблялся не только в отношении Киевской Руси.

21) Нами приведена и комментирована надпись на плите в Зальцбурге, которая указывает, что еще в 477 г. уже существовал термин «русин». Одоакр, властитель Рима, был в то же время «rex ruthenorum»[72]. Богдан Хмельницкий в официальных документах считал Одоакра предком украинских казаков.

22) Нами показано, что борьба христианства с язычеством была чрезвычайно упорна и длительна. Победа христианства произошла далеко не так легко, как это до сих пор считали. Многие исторические события (смерть Аскольда, предательство Ярополка, воздвижение кумиров Владимиром и т. д.) были в самой тесной связи с этой борьбой. В Новгороде дело дошло до огромного кровопролития.

23) Нами доказана историческая верность так называемой «корсунской легенды». Владимир Великий действительно крестился в Корсуни, крещен греками. Сомнения в «корсунской легенде» были вызваны тем, что, приняв ее, последователи наталкивались на отказ в канонизации святого Владимира, поэтому духовными лицами была пущена версия о крещении Владимира где-то на Руси в 987 г.

24) Нами показано, что действительная дата крещения Руси — не 988, а 990 г., Владимир же крестился в 989 г.

25) Установлено, что княгиня Ольга крестилась в Царьграде в 955 г., в 957 г. она посетила Царьград уже вторично, очевидно, для переговоров о делах церкви на Руси, но греки настолько не удовлетворили ее желаниям, что она по возвращении вступила в переговоры с Римом. Однако к моменту появления в Киеве римского епископа, на престоле уже сидел Светослав, и язычество явно торжествовало.

26) Выяснено положение «Артанской Руси» — на южном побережье Черного моря, в Малой Азии[73].

27) Установлено, что в Древней Руси существовала своя, совершенно независимая система меховых денег, все названия единиц которой являются славянскими.

28) Выяснено, что кириллица изобретена святым Кириллом, что же касается глаголицы, то есть все основания предполагать, что она древне́е кириллицы и принадлежит еще эпохе до Кирилла.

Имеется еще ряд важных пунктов, совершенно по-новому освещенных нами, мы не перечисляем их за ненадобностью, — внимательный читатель заметит их сам.

Таким образом, работа наша дает очень много нового и доказывает, что у некоторых наших критиков нет чувства ответственности перед обществом за то, что они несправедливыми отзывами обманывают мнение публики. Печальнее всего то, что оригинальную научную работу берутся судить люди, не написавшие ни одной оригинальной строчки, все, что у них есть, надергано из других авторов.

Этими возражениями на критику мы и ограничимся и в дальнейшую полемику вступать не намерены.

7. Где и почему растет развесистая клюква?

Разъяснению этого вопроса может помочь разбор статьи Ad. Stender Petersen’a (Varangica, 1953)[74] о Печерском монастыре и варягах. По Стендер-Петерсену, оказывается, даже Киево-Печерский монастырь испытал на себе влияние варягов! Этому он приводит четыре «доказательства».

Доказательство первое

В эпоху до официального крещения Руси многие воины-варяги, служившие на Руси, были христианами. Это верно. Но Стендер-Петерсен забывает, что эти варяги передавали не их собственную, варяжскую культуру, а совершенно чужую, византийскую.

Если моим учителем латинского языка был чех, немец или поляк, — это вовсе не означает, что я испытал влияние Чехии, Германии или Польши. С таким же успехом понимание языка и духа нации Цицерона, Овидия или Цезаря и т. д. мог передать мне и китаец. Национальность передатчиков не имеет ни малейшего значения. Этого Стендер-Петерсен не понимает.

Забывает Стендер-Петерсен и то, что христианство варягов не было какой-то их специфической чертой. Мы знаем доподлинно, что все скандинавские страны стали по-настоящему христианскими позже, чем Русь, по крайней мере на сто лет.

Нет ни малейшего сомнения, что крупные отряды варягов, приглашавшиеся с севера в критические политические моменты, были поголовно язычниками. Речь могла идти только о некоей привилегированной части варягов в войсках Руси, которые послужили сначала в Византии, приняли там христианство, а затем перешли на службу к Руси.

Итак, доказательство первое должно отпасть целиком, как недоразумение: 1) если и имелись варяги-скандинавы и вместе с тем христиане на Руси, то они были распространителями не своей, скандинавской веры, а византийской; 2) никакого отношения факт существования варягов-христиан на Руси к Печерскому монастырю не имеет. Печерский монастырь явился следствием принятия Русью христианства при Владимире, в принятии этом варяги не сыграли никакой роли, — главным фактором в этом были политическая ситуация и Византия.

Доказательство второе

Первым христианским мучеником на Руси был варяг с юношей-сыном[75]. Стендер-Петерсен опять-таки забывает, что варяг был не из Скандинавии, а «из Грек», следовательно, речь идет о влиянии Византии, а не Скандинавии.

Наконец, какое отношение имеет смерть этих двух чужестранцев (национальность которых совершенно не установлена) к основанию Киево-Печерского монастыря? Связь между этими событиями приблизительно такая же, как в шуточной фразе: «Шли дождь и два студента, один пешком, другой в университет».

Доказательство третье (главное)

Одна из пещер Печерского монастыря косила название «варяжской». Согласно легенде, именно в этой пещере поселился святой Антоний, и с этого момента Печерский монастырь начал свое существование.

Итак, достаточно было варягам в Киеве выкопать пещеру и по капризу судьбы этой пещере быть занятой впоследствии святым Антонием, чтобы Стендер-Петерсен заговорил о влиянии варягов на Печерский монастырь! Да ведь варяги не имели ни малейшего отношения к монастырю и ничего не знали о нем, ведь монастырь был создан после варягов.

Неужели человек, поселившийся в доме, где когда-то жил Пушкин, может быть рассматриваем как личность, на которую повлиял Пушкин?

В глухом, уединенном уголке на берегу Днепра варяги выкопали пещеру, в которой прятали золото и серебро, добытое ими. Это сокровище было открыто случайно монахом, поселившимся в пещере, — отсюда ее название — «варяжская».

Из легенды вовсе не следует, что варяги эти были христиане, значит, о каком же влиянии можно говорить? Наконец, если есть какая-то связь, то ведь эта связь между варягами и монастырской постройкой, а не монастырем как учреждением. Ко всему этому все это только легенда, противоречивая и нелепая: никакого сокровища варягов никто так и не обнаружил, была только болтовня о нем, что следует из самой легенды.

И вот из подобного факта Стендер-Петерсен делает вывод о влиянии варягов на цитадель веры на Руси, на Киево-Печерский монастырь!

Доказательство четвертое.

Варяг Шимон перешел в православие со всей своей многочисленной челядью, под влиянием Печерского монастыря.

Оставив в стороне совершенно недоказанную идентификацию Шимона[76], мы только укажем, что речь идет о влиянии монастыря на варяга, а не варяга на монастырь. На этом четыре «доказательства» оканчиваются. Трудно без возмущения читать указанную выше статью, ибо содержание ее — насмешка над читателем: Стендер-Петерсен, очевидно, считает, что голова у читателей служит только для того, чтобы носить шляпу. Из всего им сказанного ясно одно: варяги к Киево-Печерскому монастырю не имели ни малейшего отношения, спрашивается: зачем же отнимать время у читателей?

Коснемся теперь примечательной детали. Стендер-Петерсен пытается выяснить, как звали двух первых мучеников-варягов. Церковная традиция сохранила только имя юноши (Иван), но имя отца остается неизвестным.

Rozniecki, 1901[77], найдя в одном из текстов выражение «Турова божница», решил, что существовала христианская церковь, носившая по традиции имя скандинавского языческого бога Тора (Тура). Такой нелепости не мог поверить даже Стендер-Петерсен и высказал догадку, что речь идет об имени отца варяга-мученика.

Не входя в рассмотрение подробностей, ибо нельзя обсуждать каждую нелепость, отметим, что «божница» — это не церковь, это крупный щит с изображением Богородицы, святых и т. д. под стеклом, защищенный крышей от непогоды, обычно с неугасаемой лампадой, располагавшийся на перекрестках больших дорог, перед въездом в города и т. д.[78] Именно на такое место и вызывала толпа киевлян князя Игоря Всеволодовича для «беседы» с ним.

Слово «Турова» объясняется прежде всего из славянских корней. Господа прибалтийцы забывают в своем псевдонаучном скандинавском рвении, что существуют правила здравого мышления.

Речь идет о местности под Киевом, поэтому всякий разумно мыслящий человек, естественно, попытается найти объяснение его названия из местной, русской основы, а не индийской или китайской.

На Руси существовало в те времена популярнейшее животное — тур (но не тор!), прародитель серого украинского скота, охота на которого высоко ценилась. О нем упоминает даже Владимир Мономах в своем завещании детям.

В древности, как известно, имена давались часто по именам животных (ибо это были клички), отсюда — Волков, Бобров, Быков, Лисицын, Кабанов, Свиньин, Орлов, Гусев, Уткин, Конев, Белкин, Журавлев и т. д. Было бы странно, чтобы тур не дал клички человеку, тем более что существовала река Турья, город Туров и т. д.

Совершенно ясно, что какой-то «Тур» или «Туров» в своем благочестии (как это делали еще на нашей памяти) воздвиг божницу на окраине Киева; ее, естественно, стали называть «Турова божница». Никакого отношения эта божница к варягам не имеет, тем более что она «Турова», а не «Торова».

Идентификация этой божницы с церковью Бориса и Глеба — совершенная нелепость, ибо церковь — это церковь, а божница — это божница. Наконец, когда умирает великий князь, тело его кладут в одну из самых почитаемых церквей в центре города, а не в божницу перед городом. Где же логика?

Стендер-Петерсен не понимает, что киевляне не могли бунтовать у тела только что почившего князя в церкви, — этого не позволило бы их религиозное чувство, и они скрепя сердце принесли присягу новому князю без бунта. Однако, принесши присягу, они вызвали его для серьезного «разговора» в наиболее подходящее для них место — за город. Остальное известно.

Всего этого ни Рожницкий, ни Стендер-Петерсен, ни иные исследователи скандинавского образа мышления совершенно не понимают, не понимают прежде всего потому, что они не русские.

Что же касается сомнительных трактовок разных мест «Прологов», «Степенной книги» и т. д., то нельзя религиозные легенды ставить на одну доску с данными летописи, которая как-никак, а настоящий исторический источник.

С другой стороны, общеизвестно, что и «Степенная книга» не всегда заслуживает доверия, в нее вкрались явные россказни, например, о том, что княгиня Ольга была простой крестьянкой-перевозчицей и что первая встреча ее с Игорем состоялась у перевоза, где Игорь обратился к ней с не совсем-то приличным предложением, но был осажен и т. д. В этих условиях строить какие-то отличные выводы на данных «Степенной книги», когда они явно расходятся с летописными, не приходится.

Изложенная выше статья Стендер-Петерсена показывает крайнюю тенденциозность ее автора: он во что бы то ни стало хочет найти влияние варягов там, где его совершенно не было, и это именно и явствует из его статьи.

Статья эта является совершенным «пустоцветом», написана она только для того, чтобы поговорить о варягах и Печерском монастыре, хотя они не имели между собой ничего общего, и покрасоваться своей эрудицией.

Является вопрос: как могла создаться подобная статья? И (не следует забывать) она не одна. Понять это можно, зная, что собой представляют норманисты. В подавляющем числе это люди из прибалтийских стран, волею судьбы попавшие в Россию и получившие здесь образование.

Вернувшись после 1917 г. к себе, на родину предков, многие из них не могли отказать себе в удовольствии рассказывать чудеса о России. Наиболее безобидные из них — это типичная мюнхгаузеновщина, другие представляют собой нечто похуже.

Когда бывший коммерсант за кружкой пива рассказывает своим соотечественникам, как он душил собственными руками волков на улицах Москвы, — это не беда: «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Но когда люди, облеченные учеными степенями, вооруженные аппаратом настоящей науки, начинают втягивать науку на прокрустово ложе и обрубать истине слишком длинные, не нравящиеся им ноги, — дело гораздо хуже.

В их «работах» поражает необыкновенное стремление примазаться к русскому прошлому. Для всяких лжетолкований из текстов русских источников выбрасываются целые слова и речения (их, мол, в протографе не было), в них вставляются якобы пропущенные слова, заменяются буквы (изменяя тем самым весь смысл), производится совершенно необоснованная пунктуация, древним руссам приписывается скандинавская национальность и т. д.

Все это делается не ради стремления к истине, а ради того, чтобы иметь возможность поговорить о влиянии скандинавов на Русь, тем самым пощекотать национальное самомнение своих соотечественников и стяжать себе славу знатока истории (не говоря уже о земных благах).

Несмотря на то что в скандинавских источниках нет ровно ничего о влиянии скандинавов на Русь, господа прибалтийцы на этом не успокаиваются, — всякими неправдами они стараются использовать для своих целей русские источники. Как растет развесистая клюква о Руси, мы видим из разобранной статьи Стендер-Петерсена: человек не стесняется публично доказывать фактом крещения варяга в Печерском монастыре… влияние варягов на монастырь! Дальше идти некуда.

8. О новгородских посадниках

Тема эта чрезвычайно обширна и уже привлекала внимание исследователей, см., например, труд: «Исторический и хронологический опыт о посадских новгородских. Из древних русских летописей», М., 1821 (in 4°, XI + 310); труд издан анонимно, но принадлежит перу К. Ф. Калайдовича[79]. Мы не будем здесь касаться и весьма интересного вопроса, что собой представляло посадничество в Новгороде. Мы ограничимся только весьма кратким обзором новгородских посадников и сделаем на его основании некоторые небезынтересные выводы.

Источником сведений о новгородских посадниках, князьях, архиепископах и т. д. служит прежде всего Новгородская Первая летопись младшего извода, где под 989 г., после описания крещения Владимира и Руси, вставлен список князей в Киеве, князей в Новгороде, митрополитов на Руси, новгородских архиепископов и посадников новгородских (с. 164). Все эти списки не синхронны и доведены до разных времен.

Вторым источником является список новгородских посадников, предшествующий всей летописи Комиссионного списка. Этот список (с. 471, в издании 1950 г.) значительно длиннее первого.

Оба списка в значительной степени совпадают, хотя в одном месте есть большое расхождение. Второй список не только больше первого, но и частично полнее его; именно он часто упоминает при имени посадника и имя сына, ему помогавшего, а также сообщает отчества посадников, тогда как первый список ограничивается только именами и только в редких случаях употребляет и отчества. По всей видимости, оба являются отдельными, совершенно самостоятельными списками, составленными разными авторами.

Третьим источником сведений о посадниках являются самые новгородские летописи, где при изложении событий упоминаются имена разных посадников.

Если мы сравним оба списка с летописями, то найдем и здесь расхождения, например, имена некоторых посадников в летописи пропущены, т. е. не говорится об их избрании и их деятельности, но о смерти их упоминается, — значит, списки были правы. С другой стороны, имеются в обоих списках и пропуски, — о деятельности некоторых посадников имеются совершенно точные данные, а имен их в списках нет.

Наконец, четвертым источником являются не новгородские летописи, договоры, грамоты и т. д., где упоминаются имена новгородских посадников. Все эти четыре источника, вместе взятые, дают возможность довольно точно установить имена и порядок новгородских посадников. Однако мы не ставили себе это задачей.

Следует отметить, что во второй половине летописи с некоторого времени терминология несколько меняется: в первой части посадником называется только одно лицо, занимающее в данный момент эту должность; во второй части посадниками называются все, бывшие в эту эпоху посадниками, их может быть упомянуто одновременно несколько: не только занимающий эту должность сейчас, но и все его предшественники, еще живущие. Обычно бывшие посадники все же занимали видное место в жизни Новгорода, порой вновь возвращаясь на посадничество, а порой будучи назначаемы послами в переговорах и т. д. Вместе с тем сообщения о смерти посадника такого-то еще не означают, что он умер на действительном посадничестве, — просто летопись сообщает о его смерти (часто уже в отставке). Это необходимо иметь в виду во избежание ошибок и недоразумений.

Список новгородских посадников

(по обоим спискам, с включением дат их посадничества, взятых из летописи и примечаний)

1-й список — 2-й список.

1. Гостомысл — Гостомысл.

О деяниях Гостомысла в летописях несторовского типа нет ничего, сказано только, что он при основании Новгорода был «старейшиною». В списках же он числится «посадником», что не одно и то же. Очевидно, составитель списка посадников не мог умолчать о личности, о которой все знали, поэтому он сделал его «посадником». Это показывает, что список составлялся не только на основании исторической записи, памяти современников, но и на народных преданиях. Что Гостомысл был князем из древнего рода, княжившего на севере, составитель умолчал, ибо это совершенно ломало историю Южной Руси и делало Новгород фундаментом земли Русской.

2. Коснятин — Коснятин.

Из летописей видно, что речь идет о сыне Добрыни, дяди Владимира Великого, он там прямо называется «Добрынич». Таким образом, хотя в летописи о Добрыне сказано, что он был посажен в Новгороде, составитель списка (даже оба составителя) Добрыню почему-то в список посадников не вносит, начиная список сыном Добрыни. Иначе говоря, история новгородских посадников начинается приблизительно с 1000 г. А ведь известно, что новгородцы сидели во времена Светослава без князя, значит, кем-то должны были управляться, не говоря уже о временах Ольги, Игоря, Олега.

Интересна форма «Коснятин» от «Константин», она встречается в летописях даже в названии города, очевидно, длинное и непривычное для уха древнего руса имя было несколько приспособлено для русской фонетики; однако в последующие эпохи водворилось правильное Константин. Замечательно, что это было первое греческое имя среди новгородских посадников, остальные в подавляющем числе оставались древнеславянскими. Очевидно, сыграло роль то, что именно Добрыня крестил новгородцев, а потому имя его сына особенно подчеркивало христианизацию.

3. Остромир — Остромир.

Воевода Ярослава Мудрого был посажен в Новгород посадником, убит в войне с чудью в 1054 г. Именно этому Остромиру принадлежало знаменитое Остромирово Евангелие.

4. Завид — Завид.

Об этом Завиде в летописях, по-видимому, сведений нет.

5. Дмитр, сын его.

6. Петрята — Петрята.

Об этом Петряте в летописях, по-видимому, сведений нет.

7. Костянтин — Коснятин.

Об этом Константине сведений в летописи, по-видимому, нет.

8. Миронег — Нинонег (ошибочно).

Об этом Миронеге сведений в летописях, по-видимому, больше нет.

9. Сава — Сова.

И об этом посаднике сведений больше нет.

10. Улеб — Улеб.

Имеем только голое имя этого посадника.

11. Гюрята — Гюрята.

Сведений больше также нет, упоминание в летописи некоего «Гюряты Роговича», новгородца, должно быть, к этому лицу не относится, — было бы сказано «посадник», а сказано просто — «новгородец». Гюрята — имя, переделанное на древнерусский лад из Георгия, произносившегося — «Гюргий», здесь форма аналогичная: Тешата, Жидята, Вышата и т. д.

12. Мирослав (сын его).

В первом списке имя это вовсе пропущено, есть весьма серьезные основания думать, что и Гюрята, и Мирослав, сын его, попали не на место, имена их сдвинуты вглубь, тогда как посадники, бывшие раньше их, упомянуты позднее (см. ниже). Очевидно, причиной была либо порча оригинала, либо ошибка переписчика.

13. Микула — Микула.

О нем нет более сведений.

14. Петр и Костянтин, сыновья его.

В первом списке оба имени пропущены, в летописях сведений о них нет.

15. Добрыня — Добрыня.

О нем мы имеем только сведение в новгородских летописях, что он скончался 6. XII. 1117 г.

С Добрыни начинается систематическое изложение новгородских событий с подробностями и точной датировкой, включая даже указание дня. С него же начинается и систематическое упоминание новгородских посадников.

Из этого и других мест новгородских летописей вытекает, что новгородские летописи основывались на «Повести временных лет» (1113–1114), либо даже на Сильвестровской редакции ее (1116). С 1117 г. начинается собственно новгородское летописание, до этого года все взято из «Повести», чем и объясняется большая скудость и нерегулярность сведений о Новгороде. Предположение, что новгородские летописи заключают в себе какие-то более старые собственные сведения, неверно.

16. Дмитр.

Этот посадник во втором списке пропущен. Из летописи мы узнаем, что он звался «Дмитр Завидович, посадничал всего 7 месяцев и умер 9. VI. 1118 г.».

17. Костянтин — Костянтин Моисеевич.

Из летописи мы узнаем, что он умер в 1119 г.

18. Борис — Борис.

В летописи сказано «приде Борис», очевидно, он не был новгородцем. Посадничать начал в 1120 г., посадничал, должно быть, до 1126 г.

[12]. Мирослав Гюрятинич.

Он пропущен в обоих списках здесь, но упомянут ошибочно раньше. Начал посадничать в 1126 г.

19. Завид — Завид Дмитрович.

Начал посадничать в 1123 г. и в том же году умер.

20. Данило — Данило из Киева.

Начал посадничать в 1129 г.

21. Петрило (Петрята).

Во втором списке пропущен. Начал посадничать в 1130 г. (умер в 1135 г.), в 1134 г. отнято посадничество и передано Иванку Павловичу. Отчество, по-видимому, Микулинич.

22. Иванко — Иванко Павлович.

23. Судило (сын его).

24. Мирослав.

Очевидно, тот же Мирослав Гюрятинич (12) в 1136 г. стал посадничать во второй раз. Умер 28.I.1137 г.

25. Костянтин.

Во втором списке пропущен. Очевидно, был всего два месяца, ибо бежал из Новгорода 7.III.1137 г., по отчеству был Микулинич.

26. Якун — Якун Мирославич.

Очевидно, посадничал с 1137 по 1141 г. в весьма смутное время и, должно быть, с перерывами.

27. Судило.

Во втором списке пропущен. По отчеству Иванкович. Стал посадничать в 1141 г.

28. Нежатин (правильно Нежата) — Нежата Твердятич.

Начал посадничать в 1144 г., в 1146 г. посадничество у него отнято.

29. Константин Микулинич (пропущен в обоих списках, очевидно, потому, что упоминался уже (25). Стал посадником вновь в 1146 г. и умер в 1147 г.

30. Судило Иванкович.

Во втором списке пропущен. Начал посадничать в 1147 г., в 1156 г. прогнан с посадничества и на пятый день после этого умер. Он уже посадничал раньше (27).

31. Якун Мирославич (он — 26) посадничал с 1156 до 1160 г.

В обоих списках упомянут не на месте ввиду своего посадничества много раз.

32. Нежата Твердятич, посадничал с 1160 г. В 1161 г. посадничество отнято, посадничал и раньше (28). В обоих списках упомянут не на месте.

33. Озария Фефилактович.

В первом списке не упомянут. В летописи следов нет; вероятно, посадничал весьма недолго.

34. Захариа — Захария.

Посадничал с 1161 г., приняв посадничество после Нежаты Твердятича. Убит новгородцами в 1167 г.

35. Иванко, сын его.

В первом списке не упомянут. Очевидно, посадничал при отце.

36. Якун. — Якун.

Посадничал с 1167 г. (посадничал и перед тем (26, 31). Когда кончил посадничество, неизвестно, упомянут в 1169 г.

37. Дмитр, сын его.

Время посадничества точно неизвестно, вероятно, при отце.

38. Жирослав — Жирослав.

Начало посадничества неизвестно, в 1171 г. князь Рюрик отнял у него посадничество.

39. Иванко.

Во втором списке пропущен. В 1171 г. он заменил Жирослава, звался Захарииничем.

40. Жирослав.

В том же 1171 г. опять на посадничестве.

41. Иванко Захариинич.

В 1172 г. вновь на посадничестве. Умер в 1175 г.

42. Жирослав.

В 1175 г. недолго опять на посадничестве.

43. Завид — Завид Неверонич.

Посадник с 1175 г. В 1180 году посадничество отнято.

44. Михалко — Михалко Степанич.

Посадничал с 1180 до 1188 г.

45. Твердислав и Федор, его сыновья.

В первом списке они не упомянуты. В летописи о них за этот период сведений нет.

46. Михалко Степанович.

Посадничал с 1188 до 1189 г., когда посадничество было отнято. В обоих списках упомянут только один.

47. Завид Неверонич.

Был посадником в промежутке до 1188 г., срок не установлен.

48. Мирошка — Мирошка Незнаничь.

Посадничал с 1189 г., но с 1195 по 1197 г. был в плену. Умер посадником в 1203 г.

49. Дмитр, сын его — Дмитр, сын его.

Очевидно, посадничал два года, когда отец его был в плену.

50. Михалко Степанич (в третий раз).

С 1203 по 1205 г. Посадничество отнято. Умер 18.V. 206 г.

51. Дмитр.

Во втором списке пропущен. Дмитр Мирошкинич, умер в 1209 г. Посадничал с 1205 г.

52. Твердислав.

Во втором списке пропущен. Твердислав Михалкович посадничал с 1209 г. В 1211 г. уступил посадничество вернувшемуся старейшему Дмитру Якуновичу.

53. Дмитр.

Во втором списке пропущен. Дмитр Якунович, посадничал с 1211 г. Умер, вероятно, вскорости.

54. Твердислав.

Начало посадничества не установлено. Упомянут вновь как посадник в 1214 г.

55. Гюрги — Юрий Иванкович.

Упомянут как посадник в 1215 г. В 1216 г. посадничество отнято.

56. Твердислав Михалкович (52, 54).

С 1216 по 1219 г., когда посадничество было у него отнято.

57. Семен — Семен Борисович.

С 1219 г., и в том же году посадничество отнято.

58. Твердислав.

С 1219 по 1220 г., ушел по болезни и постригся в монахи.

59. Иванко — Иванко Дмитрович.

С 1220 по 1229 г., когда посадничество было отнято; дан был Торжок, но торжцы не приняли его.

60. Внезд — Внезд Водовик.

Посадничал с 1229 г., в 1230 г. бежал в Торжок.

61. Степан — Степан Твердиславич.

Посадничал с 1230 г., умер 16.VIII.1243 г., посадничал, сказано, 13 лет без трех месяцев.

62. Михалко, сын его.

В первом списке он пропущен. Вообще в летописи в сведениях о посадниках здесь перерыв, о следующем посаднике есть сведения только с 1255 г.

63. Сбыслав — Сбыслав Якункович.

Сведений о нем нет, был перед Онаньем.

64. Онанья — Онанья Фефилатович.

Посадничество отнято в 1255 году, умер в 1257 г.

65. Михалко.

Пропущен во втором списке. Посадничал с 1255 г., убит новгородцами в 1257 г.

66. Михаил — Михаил Федорович.

Посадничал с 1257 г., убит на войне в 1269 г.

67. Семен, сын его.

В первом списке пропущен.

68. Павша — Павшя Онаньинич.

Посадничал с 1269 по 1273 г., когда посадничество было отнято.

69. Микита Григорьевич.

Во втором списке пропущен, в летописях не найден.

70. Михаил Мишиничь.

В 1273 г. получил посадничество на недолгое время после Павши.

71. Павша Онанышич.

В 1273 г. вновь получил посадничество. Умер в 1274 г.

72. Михаил Мишиничь.

Посадничал вновь с 1274 г.

73. Георгий, брат его.

В первом списке пропущен. Время посадничества не установлено. В 1280 г. посадничество у Михаила было отнято, и он через 3 месяца скончался, 9.XI.1280 г.

74. Семеон.

Во втором списке пропущен. Посадник в Ладоге, в 1280 г. посадничал в Новгороде. Отчество его, согласно летописи, — Михайлов. Посадничество отнято в 1286 году.

75. Андрейко — Андрейко Климович.

Посадничал с 1286 г. В 1290 г. посадничество отнято.

76. Юрий.

Во втором списке пропущен. Отчество — Мишинич.

Посадничал с 1290 г. В 1294 г., по-видимому, уже не был посадником, ибо летопись говорит: «Князь Андрей посла посадника ис Торжку в Новгород, а сам иде в Низовскую землю».

77. Неизвестный по имени посадник из Торжка. С 1294 г.

78. Под 1299 г. упомянут уже посадник Андрей.

79. Семен — Семен, брат Андрейка.

Глухое указание, относящееся к 1305 г.

Далее идет время какого-то посаднического междуцарствия. Ясное указание находим только с 1315 г.

80. Семен — Семен, брат Андрейка.

Семен Климович посадничал с 1315 г., конец посадничества неизвестен.

81. Валъфромеи — Валъфромеи Юрьевич.

Упомянут в 1331 г., в 1334 г. († 1342).

82. Федор — Федор Ахмыл.

Упомянут в 1332 г. как посадник, у которого отнято посадничество.

83. Михаиле Павшинич.

Пропущен в первом списке. В летописи сведений нет.

84. Захарья — Захарий, сын его.

Посадник с 1332 г. вместо Федора Ахмыла.

85. Матвей Кошька.

Во втором списке пропущен. В 1332 г. вместо Захария, у которого отнято посадничество.

86. Федор.

Во втором списке пропущен. По-видимому, Федор Данилович, упомянутый в 1335 г., а затем в 1338 г.

87. Остафья.

Пропущен во втором списке. Бегло упомянут в 1304 г.

88. Александр, брат его.

Во втором списке пропущен. В летописи не упомянут. Очевидно, посадничал с братом Остафьей Дворянинцом, у которого посадничество было отнято в 1345 г. Остафья убит новгородцами в 1346 г.

89. Матвей Валъфромеич.

Пропущен в обоих списках. Стал посадником в 1345 г.

90. Федор Данилович.

Пропущен в обоих списках. Упомянут как посадник в 1348 г. Отнято посадничество 16.VI.1350 г.

91. Онцифор — Онцифор Лукинич.

Посадничал с 1350 г.

92. Юрий, сын его.

В первом списке пропущен. Вероятно, помогал отцу. Онцифор ушел сам с посадничества в 1354 г.

93. Обакун Твердиславич.

С 1354 г. Пропущен в обоих списках.

94. В 1359 г. видим двух посадников одновременно: Андреяна Захарьинича, у которого часть Новгорода отнята, и Селивестра Лентиева. Оба в списке пропущены.

95. В 1359 г. Микита Матвеевич сменил обоих.

96. В 1360 г. упомянут посадник Александр. С этого года между списками и летописью начинаются огромные расхождения, да и история Новгорода приобретает необыкновенно бурный характер. Появляются какие-то «наместники» от князя, имени их летопись не упоминает, но они именно могут считаться посадниками de facto[80].

Что имена посадников в обоих списках не вымышлены, видно из того, что эти имена в летописи встречаются, но без упоминания «посадник». Вообще, летописание приобретает менее регулярный характер. Поэтому мы считаем себя вправе привести имена посадников, упомянутых в списках.

97. Федор — Федор Юрьевич.

98. Василий, сын его.

99. Яков — Яков Хотович.

100. Еустафий Дворянинечь.

101. Александр, брат его.

102. Иван Муторица — Иоанн Семенович.

103. Александр, брат его — Александр, брат его.

104. Селивестр.

105. Иван Смятанка.

106. Юрий.

По-видимому, Юрий Иванович, упомянутый в 1371, 1375 и 1380 гг.

107. Михаиле.

108. Федор Тимофеевич.

Упомянут как посадник в 1386 г.

109. Есиф Захарьинич.

Отнято посадничество в 1388 г., бежал во время восстания.

110. Василий Еванович.

Посадничал с 1388 г., но, вероятно, несколько месяцев.

111. Василий Федорович.

Упомянут как посадник в том же 1388 г.

112. Григорий.

Григорий Якунович упомянут в летописи под 1389 г.

113. Микита.

Следов в летописи не найдено. Вообще, в этот период в списках путаница: во втором списке вовсе отсутствуют 10 посадников, очередность посадников в первом спутана по сравнению с летописью.

114. Еська.

115. Богдан — Богдан Обакунович.

Упомянут в 1392 г. С этого приблизительно времени в летописи посадниками называют всех бывших и существующих в этой должности, что весьма осложняет расшифровку хронологии посадничеств. Под этим же годом отмечена смерть посадника Михаилы Даниловича (очевидно, 107), который в летописи не упоминался, но в списке приведен.

116. Григорий, сын его.

Сведений нет.

117. Есиф Захарьинич.

Отнято посадничество в 1394 г., умер в 1409 г.

118. Богдан Обакунович.

Посадничал опять с 1394 г.

119. Тимофей — Тимофей Юрьевич.

Упомянут в 1397 г. В том же году умер Есиф Фалилеевич (вероятно, 114 — Еська).

120. Александр Фоминичь, братан его.

Сведений о нем в летописи нет, но имеются сведения в 1397, 1398 гг. и т. д. о ряде посадников одновременно, имена которых в списках указаны, а о назначении посадниками в летописи данных нет. Есть данные полагать, что в этот период было какое-то совместное посадничество.

121. Кюрил Ондреянович.

Посадник, упомянут попутно в 1402 г.

122. Василий Иванович.

Посадник, упомянута смерть его в 1405 г.

123. Юрий — Юрий Димитриевич.

Упомянут под 1407 г., умер в 1410 г.

124. Олександр.

Сведений нет о дате посадничества.

125. Кюрил.

Сведений нет о дате посадничества.

126. Иван.

Сведений нет о дате посадничества.

127. Фома.

Сведений нет о дате посадничества.

128. Юрий Онцифорович.

Сведений нет о дате посадничества.

129. Фома Есифовичь. — Фома Есифовичь.

Сведений нет о дате посадничества.

130. Григорий Богданович.

Упоминается под 1410 г. В этом же году умер посадник Кюрил Ондреянович (121).

131. Кюрило Дмитриевич — Кирило Дмитриевич.

Сведений нет.

132. Иван Даниловичь — Иоанн Данилович.

Сведений нет.

133. Андрей Иванович.

Андрей Иванович упоминается под 1415 г.

134. Иван Богданович — Иван Богданович.

Упоминается под 1416 г., умер в 1419 г.

135. Федор Тимофеевич.

Упоминается в 1418 г., умер в 1421 г.

136. Василий Есифович.

Упоминается в 1420 г.

137. Семен Васильевич — Борис Васильевич.

138. Тимофей Васильевич, брат его — Семен Васильевич.

Упоминается под 1421 г.

На этом посаднике первый список обрывается.

Во втором списке имеется еще 22 посадника, но мы их рассматривать не будем. Перейдем теперь к выводам.

1. За все время существования посадников в Новгороде, начиная с легендарных времен Гостомысла, на посадничестве не было ни одного с иностранным именем, все новгородские посадники были славянами, скандинавы (германцы) совершенно отсутствуют. Все утверждения норманистов о скандинавах и их влиянии в Новгороде — постыдные, необоснованные россказни.

2. Имена новгородских посадников и новгородцев вообще показывают, что древнерусские, нехристианские имена господствовали еще несколько веков после принятия христианства. Такие имена, как Мирослав, Жирослав, Сбыслав, Нежата, Твердята, Вышата, Судило, и т. д. пестрят на продолжении нескольких столетий и сходят со страниц только около 1400 г. Это показывает, что в быту язычество еще далеко не было изжито.

3. Христианские имена сохраняют очень долго древние народные формы: Дмитро, Данило, Михаиле, Микула, Иванко и т. д. Характерной чертой является также замена греческого «а» на «о»: Онисим, Онанья, Олександр, Озария, Олекса и т. д.[81]

Далее: древнерусское ухо почему-то не терпело начального «н» и меняло его на «м»: Микита, Микифор, Микола и т. д.

4. В быту употреблялись большей частью не полные, а сокращенные или уменьшительные имена: Иванко, Михалко, Еська, Мирошка, Миша и т. д. Эти имена удерживались и в старом возрасте, и даже при высоком положении носившего имя. Если, например, имелись в данном кругу лиц три Михаила, то одного звали Михаиле, другого Михалко, третьего Миша, что позволяло различать их без дополнения отчества или прозвища.

Интересно отметить, что эти уменьшительные имена становились совершенно официальными, переходя в отчества, например Михаиле Мишинич, ибо отец звался Миша; другой будет по отчеству Михалкович, ибо отец его был Михалко, и т. д.

Заслуживает внимания древняя фонетика: употребляется Еван (вместо Иван), Есеф (вместо Иосиф) и т. д.

5. За 304 года (с 1117 и до 1421 г.) сменилось не менее 138 посадников, т. е. посадник в среднем сидел немногим более двух лет. Очень редко посадник уходил сам; как правило, его смещали, а то и убивали во время мятежей. Однако отнятие посадничества не означало всегда полной немилости новгородцев: просто другая партия одерживала верх, и неоднократно бывший посадник вновь восстанавливался в своей должности либо играл важную роль, будучи послом в Москве, за границей и т. д.

Сколько можно судить, в выборе посадника играл большую роль его возраст, старейшинство почиталось. Имелись случаи, что посадник добровольно уступал посадничество, ибо старейший возвратился в Новгород. Что это все были люди немолодые, видно из того, что многие умирали вскорости после получения посадничества. Именно их старостью объясняется то, что при них посадничали часто (очевидно, как помощники) их сыновья или братья.

Вообще институт посадничества не изучен, и вряд ли мы будем когда-нибудь иметь ясное представление, что он собой представлял: летописи не дают подробностей.

6. Сравнивая содержание новгородских летописей, можно заключить, что они основывались на «Повести временных лет»; именно только с момента конца «Повести», т. е. около 1117 г., новгородские записи становятся подробными, регулярными и полными своих, новгородских, событий. Очевидно, со смертью Нестора новгородцы взяли «Повесть» в основу и стали вести уже свою собственную летопись. Представление о большей древности новгородских летописей ошибочно, как нами это выяснено в предыдущих выпусках.

9. Отрывок «Влесовой книги» о Кие, Щеке и Хореве

Так как чтение «Влесовой книги» представляет собой исключительные трудности, разумно будет читать ее по отрывкам: более понятные сначала, более трудные впоследствии, постепенно выясняя различные темные, трудные места и разъясняя недоумения. Только когда большинство отрывков будет прочитано, можно будет приступить к выяснению последовательности, порядка их. Только тогда суть каждого отрывка предстанет в их настоящем свете.

Начнем разбор по небольшим частям (полный оригинальный текст, разбивка его на слова и перевод прилагаются отдельно).

«СЕ БО ОРЕ ОТЕЦЬ IДЕ ПРЕНД НЫ». Выражение «се бо» повторяется очень часто и служит, видимо, только для плавности речи, означая «и вот». Часто также упоминается «ОРЕ ОТЕЦЬ» — предок руссов, о котором речь будет подробнее особо. Интересна форма «Оре», это не звательный падеж, а, вероятно, случай употребления глухого «е»[82], перешедшего затем в «ь». Надо полагать, произносилось «Орь», с подобным явлением мы встретимся еще. «IДЕ» — ясно[83]. «ПРЕНД НЫ» можно понимать двояко, как «прежде», «до нас» и как «впереди нас», т. е. временно и пространственно; очевидно, речь идет о значении временно́м, ибо в противном случае говорилось бы о том, что он делал, как это сказано о Кие, Щеке и Хореве. Упоминание Оря, очевидно, для того, чтобы показать приблизительно время событий, т. е. после Оря.

Далее: «А КIЕ ВЕНДЕ ЗА РУШЬ I ШЕКО ВЕНДЕ ПЛЕМЫ СВЕА, А ХОРЕВЬ ХОРВЫ СВЕА». Слово «а» встречается почти в каждой строчке, означая не противопоставление, а соединение, т. е. играя роль «и». Интересна форма «Кiе» с «е» на конце; с этим мы еще встретимся. Слово «венде» означает «ведя»; словообразование по фонетике аналогично «пренд». С этими носовыми звуками и вариациями, уцелевшими в современных славянских языках главным образом у поляков, мы встретимся еще неоднократно, — это характерная черта «Влесовой книги» и вместе с тем весьма архаическая[84].

Оборот: «ЗА РУШЬ», т. е. «за Русь» — несколько темен, следовало бы ожидать «на Русь», но, может быть, это и не так. «I ШЕКО ВЕНДЕ ПЛЕМЫ СВЕА» — смысл ясен, но не сказано, что Шек был братом Кия; кроме того ясно, что Шек руководил не семьей своей, а племенем или чем-то в этом роде.

Далее: «ХОРЕВЬ ХОРВЫ СВЕА» — и здесь на конце имени, по-видимому, глухое «е», переходящее в мягкий знак[85]. Здесь мы сталкиваемся с замечательно интересным фактом: в «хорвах» можно явственно усмотреть хорватов. Таким образом, речь идет о Хореве, предке хорватов, имя которых произошло от имени их родоначальника. Примерами подобных образований слов история полна: итальянцы от Итала, эллины от Эллина и т. д.

Далее идет довольно темное «I ЗЕМЬ БО ГРАДЕНЦЬ. НА ТО А ЯК(О) ВЕ СЕ МЫ ВНУШАТЕ Б(О) Г(О) ВЕ».

Слово «земь» может означать и «взяли» или «сделали», далее идет «городок» (вероятно, подразумевается Киев), далее пропуск в понимании, и «мы внучата бога». Фраза, очевидно, окончена.

«ОДЕIДЕ ХОРЕВЬ I ШЕХ ОДО IНЕ» — «отошли Хорев и Щек от иных (остальных), «А СЕХОМЬ ДО КАРПАНЬСТЕ ГОРIА», — «и сели до Карпатских гор». Таким образом, предки руссов разделились: те, кто был с Хоревом и Щеком, отошли в сторону Карпат и там поселились.

«I ТАМО БЯХОМЬ IНI ГРАДЕ ТВОРЯЕАМ IНУ IМЯХОМЬ СОПЛЕМЕНЫ, IНЩ БОГЕНТСВЕ IМЯХОМЬ ВЕЛКО» — «и там были; иные города творя, иных соплеменников имея, иное имея великое богатство».

Далее: «СЕ БО ВР(А) 3I НА (ошибочно Е) ЛЕЗЕЩЕ НА НЫ» — «и вот враги напали на нас», «IТО ТЕЩАХОМЬ ДО КIЕ ГРАДО А ДО ГОЛУНЕ» — «и убежали до Киева града и до Голуня».

Из изложения неясно, о ком, собственно, идет речь: о предках, пришедших с Хоревом и Щеком или об оставшихся с Кием. Во всяком случае, видно, что они искали спасения от врагов в Киеве и в Голуне, городе, с которым мы встретимся не раз и который является загадкой. Возможно даже, что речь идет о городе Волыни, искаженное Голунь[86].

«А ТАХОМЬ ОСЕЛЕЩЕТЕСЕ, ОГНЕ СВЕЛ ПАЛЮШЕ ДО СВ(А) Р(О) ЗЕ, А ЖЬРТВЫ ТВОРЯЦЕ БЛАГОДАРЧЕТЕ БЗЕМЬ I ТАКОВЕ ОНЫ», очевидно, переводится «и там поселились, огни свои паля Сварогу и жертвы творя, благодаря богов»[87] и «тому подобное».

Далее: «I СЕ КЫЕ УМЕРЕ. ЗА ТРЩЕСЕНТЕ ЛЯТЫ ВЛАДЫЩЕТЕ НЫ» — «вот Кий умер, более 30 лет владевше нами». «За» очевидно переводится так, как и в настоящее время, когда мы говорим, например, «ему за сорок». Здесь связь между племенем летописца и Кием совершенно ясна: сказано — Кий владел нами. Уместно будет ввести здесь уточненную терминологию: жителей Киева называть киевлянами, а подчиненное Кию племя киянами, ибо причинные и временные связи между Кием, городом Киевом и племенем Кия мы еще не выяснили. Это тем более необходимо, что летописец употребляет часто слово «кiсько», подразумевая киян, но не всегда и киевлян.

«I ПО СЕМЕ БЯЩЬ ЛЕБЕДЯМ IЖЬ СЕ РЕШЕ СЛАВЕРЕ, I ТЫЕ ЖIВЕ ДВАДЕСЕНТЕ ЛЯТЫ» — «а после этого был Лебедян, иже назывался Славерь, i тот жил 20 лет».

Лебедян, очевидно, не был сыном Кия, как и последующие князья (об этом было бы непременно сказано). Это имя невольно ставится в сравнение с «воеводой Лебедем» Константина Багрянородного, давшего имя государству «Лебедиа».

Данные об этой «Лебедии» сбивчивы и неясны. Это будто бы была одна из пяти частей распавшейся Великой Болгарии Курта, или Куврата (он же, очевидно, Хорват). Основала это государство якобы орда гуннов-болгар около 650 г. Она будто бы была преимущественно венгерской. Позже она слилась с так называемыми белыми уграми (венграми). Эта орда постепенно двигалась в южнорусские степи и некоторое время занимала область Верхнего Донца и Нижнего Днепра и Буга.

До слияния с гуннами-болгарами Лебедия была населена преимущественно антами, т. е., безусловно, славянами[88].

Эти данные мы заимствуем из Вернадского[89], автора норманистского толка, за интерпретацию которого мы не можем ручаться (к вопросу о Лебедии мы вернемся в особом очерке). Во всяком случае, частичное славянство Лебедии Вернадский признает безоговорочно. Не лишено также значения и то, что Багрянородный употребляет оригинальные два славянские слова вместе — «воевода Лебедь». Был ли Лебедян сыном Лебедя (что следует из состава слова), или это был сам Лебедь, сказать сейчас невозможно.

Далее: «А ПОТЕ(М) БЯСТЬ ВЕРЕН (I) ЗЬ В(Е) ЛIKОГРАДЕ, ТЕКОЖДЕ ДВАДЕСЕНТЕ» — «потом был Верен из Великограда, также двадцать лет». Очевидно, речь идет о моравском городе Велеграде, действительно существовавшем в середине VII в.[90]

Далее: «I ТОМОУ СЕРЕЖЕНЬ ДЕСЕНТЕ» — «и потом Сережень десять лет».

Таким образом, после Кия в Киеве были следующие князья: Лебедян, Верен и Сережень. Кий княжил более 30 лет, Лебедян — 20, Верен — 20, Сережень — 10, в сумме мы имеем более 80 лет непрерывного княжения. Заметим, что все четыре князя носили славянские имена. Перед нами осколок истории Руси, не связанный цепью с Аскольдом.

Далее: «I О СТЕЛЕ ОДЕРЖЯХУ ОНЕ ВIТЕНЗЕСТВО, I О ВРЗЕХ» — «и о престоле имели они (может быть, “оные”) витязьство[91], и с врагами».

На этом мы разбор отрывка прекращаем, ибо далее он не разобран нами достаточно; впрочем, видно, что содержание его не столь насыщено фактами, как в первой части.

10. Отрывок «Влесовой книги» о Богумире

Из отрывков «Власовой книги» следует, что древнее предание считало предком восточных славян некоего Богумира, после него был Орь и т. д.

Не будем входить здесь в рассмотрение того, сколько исторической правды заключается в этом предании, ознакомимся сначала с самим преданием.

Оно опубликовано дважды: 1) А. А. Куром в сентябрьском номере «Жар-Птицы», за 1954 г. (с. 29–34), где он дал русский перевод предания и 2) Ю. П. Миролюбовым в мартовском номере того же журнала за 1957 г. (с. 13–14), где дан только оригинальный текст[92].

Оба источника ученого-исследователя удовлетворить совершенно не могут: русский перевод А. А. Кура пестрит непониманием текста, так, например, слова оригинала: «О тоi щас бя богумир» Кур перевел: «О, ты счастлив, Богумiр», а между тем следует перевести: «В тот час (т. е. в то время) был Богумир»; естественно, при таком переводе истинный смысл исчезает. Оригинал же Миролюбова не дает представления о величине разрывов в тексте, а между тем в переводе Кура есть отметки вроде: «несколько линий уничтожено» и т. д.; совершенно непонятны примечания вроде «конец», «конец отрывка», «конец отрывка А. Кура», когда из контекста видно, что это вовсе не конец строки ли, фразы или отрывка и т. д. Есть даже, по-видимому, слова, пропущенные по сравнению с текстом, данным Куром.

Несмотря на эти недостатки, основные черты предания улавливаются. Легенда находится на дощечке № IX, заключающей 43 строчки.

Строка 1: «О ТОI ЩАС БЯ БОГУМИР МУЖ СЛВОI», т. е. «в то время был Богумир, муж славы» (славный). Слово «о» означает особый старинный оборот, соответствующий современному «в» или «на»; так, например, до сих пор чисто русским оборотом будет (так и говорят в Северной России) не «на Пасху», а «о Пасхе». «ТЫ» — ты(й) = тот. «ЩАС» = час = время. Далее: «А ИМЯ ТРИЕ ДЩЕРЕ А ДВИЕ СОIНИ», т. е. «и имел трех дочерей и двух сыновей». Слово «а», что чрезвычайно типично для «Влесовой книги», играло роль связующего «и», а не противопоставления, как ныне. Интересна форма «дщерь», а не полногласная «дочерь»; полногласие, по-видимому, является более архаическим[93], ибо в английском daughter чувствуется старинное полногласие. Древни и формы «двие», «трие». Наконец, «сыни» показывает, что ударение было на первом слоге: сын, сыны.

Далее: «ТОIЕ БО ВЕИДЯЩА СКУФЕ», т. е. «те, ведь» (далее невразумительно). Трудно сказать, к кому, собственно, относится слово «те» — к двум ли сыновьям Богумира, либо ко всей семье, так как последующий текст трудно понять совершенно точно.

Слово «веидяща» — непонятно, но, скорее всего, мы имеем дело здесь с искажением, следует «вендяща», т. е. «водя», что подходит к дальнейшему тексту. Слово «скуфе» загадочно: можно сближать со словом «скот»[94], ибо далее речь идет о травах, но в дальнейшем мы встречаемся и со словом «скотие» и притом в контексте с несомненным значением «скот». Является ли слово «скуфе» вариантом или особым словом, мы увидим из разбора дальнейших текстов.

Строка 2: «ДО СТЕНПОI А ТАМО ЖИВЯЙ О ТРАВѢХ», т. е. «ведя скуфе до степи, и там живя на травах». Далее идет непонятное: «ПОТЦЕ ВѢЩАСЯ И БОЯНИ БОЗЕ СЛУШЬНОI А РАЗУМОI». У Кура далее стоит: «Дальше текст разрушен», у Миролюбова на этот счет нет ни малейших замечаний. Конец понятен: «…и бояни богопослушные разумные», но «потце вѣщася» — темно. Миролюбов читает «потце» как «по(о) тце», что вероятно, но с контекстом не вяжется.

Строка 3: «ВХИЦНЕ» — непонятное и, наверное, искаженное слово. Далее: «И ТАКО А ТУ МАТЕ ИЕХ ИЖЕ РѢЩНА СЛАВУНИ» — «и так и тут мать их, которая звалася Славуна». И далее: «ПРО ОВА ТВРЯЩЕ ПОТРЕБЮ И РЕЩЬ» — «про то творяща потребу» (вероятно, жертву) и сказала».

Строка 4: «ИН ДО БОГУМIР СТЕ СЕМЬ ДЕН МОI А ИМАМ ДЩѢРѢ СВА ОВДАТЕ А ВНУЧА ЗРЯНТЕИ ТАКО», т. е. «сказала Богумиру: стали (сте) стары днями мы (переведено по догадке) и имеем дочерей своих выдать (подразумевается замуж) и внучат видеть, так».

Строка: «РЕЩЕ А ПОВОЗОI УПРЕЖЕ А ѢДЕ КАМОСВА», т. е. «сказал (или сказала) и повозки запряг и ехал куда-то».

Из текста ясно, что в нем имеется некоторый разрыв слов «внуков видеть», у Кура отмечено после этих слов: «Испорчено», у Миролюбова нет на разрыв ни малейшего намека, отсюда можно сделать заключение, что текст Миролюбова передан менее точно, чем Куром. Пропущен, очевидно, конец речи жены Богумира и начало его речи.

Далее: «И ПРИѢДЕ ДО ДУБА СТАЩЯ В ПОЛИ А ОСТАВИСЕ», т. е. «и приехал (по-видимому, только один Богумир) к дубу, стоящему в поле, и остановился…»

Строка 6: «НОШЕ О ВОГНИЩЕ СВЕ И ВИДѢ ВЕЩЕРЕ МУЖИ ТРИЕ НА КОМОНЯХ ДО НЕ СТРЕМОIСТѢЩАА», т. е. «на ночь с костром своим и видел вечером трех мужей на конях, стремящихся к нему». Слово «вогнище» встречается во «Влесовой книге» много раз, значение его уловить трудно с точностью[95], по-видимому, это означает «жилище», «дым», мы переводим «костер», ибо совершенно ясно, что остановка была временная, на одну ночь.

Строка 7: «РѢКСТА ТОIЕ ЗДРАВѢ БУДИ, А ИЩО ИЩЕШЕ ОПОВѢНДЕ ИМА БОГУМИР ТУГОI СВА», т. е. «сказали те: здоров будь, а что ищешь? поведал им Богумир беды (тут) свои». Характерна форма приветствия: будь здрав! Далее: «ищо» означает «что», а не «еще», как можно было предполагать, предшествующее «и», по-видимому, звук для плавности.

Строка 8: «А ОНИ ЖЕ ОТВѢШАХУ ЯКО СУТЕ САМЕ О ПОХОДЬ ДА ИМУТЬ ЖЕНОI», т. е. «а те отвечали, что они сами в походе, чтобы достать жен». Интересна форма «о походь», т. е. «в походе, на походе». После этой строки у Кура отметка — «текст распущен», у Миролюбова это конец 1-го отрывка. Здесь, вероятно, пропало несколько слов о соглашении между Богумиром и тремя встречными.

Строка 9: «ОБРАТИСЕ БОГУМИР НА СТЕНПОI СВА А ВЕДЕ ТРИЕ МУЖИ ДЩѢРѢМ», т. е. «возвратился Богумир в свои степи, ведя трех мужей дочерям». У Кура далее стоит: «Текст разрушен, несколько линий уничтожено», у Миролюбова стоят три точки.

Далее: «…ОТОСВА ТРИ РОДОI ИСШЕДША А СЛАВНОI БЯЩИ», т. е. «оттуда (по догадке) произошли три рода и были славны». У Кура далее: «Текст разрушен», у Миролюбова начинается 3-й отрывок.

Строка 10: «ОТУ БО ПОХОЖДЯШУТЬ ДРЕВЛЯНОI КРВЩЕ А ПОЛЯНЕ ЯКО ПѢРЬВА», т. е. «оттуда происходят древляне, кривичи и поляне, так как первая»…

Строка 11: «ДЩЕРЕ БОГУМИРУ ИМѢНО ИМАИ ДРЕВА А ДРУА СКРѢВА И ТРЕТИА ПОЛЕВА СОIНОВЕ ЖЕ», т. е. «дочь Богумира имела имя Древа, а другая Скрева, а третья Полева, сыновья же…». В слове «друга» буква «г» случайно пропущена. Интересны формы: родительный падеж не Богумира, а Богумиру; «третья» произносилось, очевидно, «третя», «дщерь» имело на конце глухое «е», перешедшее в конце концов в мягкий знак.

Особый интерес представляет собой имя Скрева. Оно позволяет нам глубже понять филологию слова «кривичи». Об этом слове имели суждение многие, но «Влесова книга» показывает, что все суждения были ошибочны: полная форма была не «кривичи», а «скривичи», начальное «с» утратилось ввиду скопления вместе трех согласных. Что форма «скривичи» была древнее, доказывается употреблением соседями древних руссов именно этой формы. Уже давно при чтении древних источников нами было обращено внимание на эту странность; ее мы встретили у Константина Багрянородного, а также у латинских авторов: например, римский папа в послании в 834 г. назначил Ансгария папским легатом на все страны Севера: «Sueonum, Danorum, Farriae, Norvecorum, Gronlandon, Islandon, Scridevindum, Slavorum necnon septentrionalium et orientalium». Что под скридевиндами он понимал кривичей, не подлежит никакому сомнению[96].

Итак, «Влесова книга» подтверждает, что в древности произносили «скривичи», но вместе с тем она употребляет и форму «кривичи».

Это обстоятельство можно рассматривать как доказательство ее подлинности. В самом деле, как могла прийти в ум фальсификатору мысль писать не «кривичи», а «скривичи»? В русской литературе этого мы не встречаем, о том, что классические авторы употребляли эту форму, никто не говорил, а если даже он сам ее нашел в первоисточниках, то, естественно, он должен был всюду употреблять полную, а не сокращенную форму. На деле он употребил обе формы: имя Скревы еще не умерло, не забылось — и он писал: Скрева, но потомки ее звались кривичами, он писал: кривичи.

Строка 12: «БОГУМИРУ ИМЯЩЕ СВА ИМѢНОI СѢВА И МЛАДЦЕИ РУС ОТЕН А ПОХОЖДЯШУТЬ СЕВЕРЯНОI А», т. е. «Богумира имели свои имена Сев и младший Рус, оттуда и происходят северяне и…»

Строка 13: «РУСИЕ…», т. е. русы. Текст обрывается. Обращает на себя внимание свободное чередование «е» и «ять» в тех же словах, даже стоящих рядом. К этому в дальнейшем мы еще должны будем вернуться.

Строка 14: «ТРИЕ БО МУЖИ БЯСТА ТРИЕ ВѣСЕНЦЕ ОУТРИЕ ОПОЛУДНѣ А ВШЕРНѣ…», т. е. «трое ведь мужей были трое “висенце” (абсолютно непонятно) утром, в полдень и вечером»… Кур переводит «висенце» как «всадники», мы не можем усмотреть оснований для такого перевода, да и общий смысл фразы темен. Странно, что не приведены имена зятьев Богумира. Вероятно, в тексте впереди, разрушенном, можно было бы найти разгадку.

Строка 15: «…УТВОРИСЕ РОДИ ТОIЕ О СЕДМѣ РѣЦѣХ ИДѣЖЕ ОБИТВАЩЕХОМ ЗАМОРЬЯ О КРАИ ЗЕЛЕНЬ», т. е. «создались те роды у семи рек, где обитали заморье в зеленом краю». С семью реками мы еще встретимся позже, но точная локализация их станет более возможной только после сравнения всех текстов. То же самое и в отношении «Зеленого края», по-видимому, «Зеленым краем» называлось все степное Причерноморье (см. ниже).

Строка 16: «А КАМО СКОТИ ВОДЯИ ДРЕВН(Л) НОIИ СХОДУ ДО КАРПЕНСТѣА ГОРЕ»… (текст в этом месте у Кура не прерван, у Миролюбова прерван), т. е. «и где водили скот (слово “древн(л)ыи” непереводимо) от востока до Карпатской горы». Указание на гору Карпат (у Птолемея она тоже фигурирует как отдельная единица, а не как Карпатские горы) показывает границу, до которой доходили в своих кочевках со скотом предки руссов, по-видимому, это была крайняя западная точка, хотя можно и понять «к востоку до Карпатской горы»; первое предположение нам кажется, однако, более вероятным.

В слове «древныи» Миролюбов, по-видимому, по догадке вставил букву «л» в скобках, может быть, буква была, но в ней Миролюбов не был вполне уверен. Так как издание Миролюбова неряшливо в научном отношении, то говорить об этом не приходится.

Строка 17: «ТО БЯЩА ОНА ЛЯТОI ПРЕД ТИСЕНЩ ТРИЕ СТОI ЗА ИЕРМАНРѣХУ» (у Миролюбова здесь стоит слово «конец», но у Кура фраза продолжается), т. е. «то было в те годы 1300 до Германариха».

Здесь мы на время изложение дощечки № IX прекратим и обратимся к анализу. Перед нами типичная народная легенда со всей присущей ей примитивностью изложения, так, например, ни слова не сказано, что же сделали три мужа со своим добром, решивши жениться на дочерях Богумира, ведь жили они не святым духом, имели какое-то имущество, которое они не могли просто бросить, и т. д. Конечно, на таких пунктах легенда не останавливается. Однако, в ней есть, несомненно, какое-то здоровое зерно. Она отражает давние представления наших предков.

Если мы имеем полное право сомневаться в истинности рассказанного о Богумире, у нас нет оснований сомневаться, что подобные случаи в те времена бывали, т. е. разбросанность кочевок приводила к тому, что в одном месте не хватало молодых мужчин, а в другом девушек для брака. Легенда отразила былые реальные положения.

Далее следует отметить, что и в этом месте «Влесовой книги», и во многих других местах речь все время идет о скоте, о травах, о передвижениях. Из всего этого можно заключить, что легенда говорит либо о кочевом состоянии какого-то славянского племени, впоследствии осевшего и затем постепенно перешедшего на земледелие, либо, что более вероятно, о племени издревле кочевом, скотоводческом, но стертом в дальнейших передвижениях народов в степном Причерноморье.

В толкучке народов с востока на запад и с запада на восток трудно было сохранить свою самостоятельность, свое лицо даже и большому славянскому скотоводческому племени. Сколько можно судить, племя руссов было оттерто из степей в лесостепь, где оно и слилось с полянами.

Лесостепные и лесные племена восточных славян были защищены от врагов лесами и не подвергались постоянным перекочевкам. Когда вся «Влесова книга» будет прочтена и будет установлен последовательный порядок отрывков, мы, возможно, узнаем гораздо более о ходе и времени этих перекочевок.

Имеется, однако, в легенде деталь, заставляющая нас смотреть на нее более серьезно, — она указывает точно, когда случилось описываемое: за 1300 лет до Германариха. Эта примитивная хронология, однако, дает весьма много. Прежде всего, это дает нижнюю границу времени написания «Влесовой книги», — она была написана после Германариха, ибо время последнего служит «Влесовой книге» отправной точкой хронологии.

Так как Германарих жил в IV в. (350–376), то память автора «Влесовой книги» хватала за 950 лет до нашей эры, т. е. приблизительно эпохи Троянской войны. В этом, разумеется, нет ничего удивительного, ибо другие народы сохранили более далекие воспоминания.

Строка 18: «О Тѣ ЩАСЕ БЯ ПРЯ ВЛИКА О БРЕЗѣХ МОРЕ ГОДЬСТѣ А ТАМО ПРАОЦЕ НАКИДЬША», т. е. «в то время была великая борьба у берегов Готского моря, и там праотцы накидали…». Не следует удивляться, что упоминаются в столь древние времена готы, — по Иордану (VI в.), готы, т. е. геты, принимали участие еще в Троянской войне, предками же своими автор «Влесовой книги» считает (в другом месте) киммерийцев, поэтому историческая перспектива сохранена автором полностью. Что считал автор книги «Готским морем», сказать трудно: было ли это Азовское или Черное море, во всяком случае, речь идет об их северных берегах[97].

Отметим, что Кур («Жар-Птица», 1954, IX. 34) совершенно не понял этого места, читатель сам может сравнить переводы и убедиться в большей правильности нашего.

Строка 19: «КУРГАЛА О СЕ КАМЕНИА БЯЛА О ПОД КОЯ ПОГРЕБЬШЯ БОЛЯРИ А ВУЦЕ СВА ЯКОВЕ О СѣЩѣ ПАДЬШЯ», т. е. «курган об этом белого камня, под которыми погребли бояр и воинов своих, которые пали в сече». Интересна форма слова «кургал», а не «курган». «Белый камень» — это, конечно, известняк, имеющийся на побережье в изобилии. Некоторое сомнение вызывает слово «вуце», с которым мы еще встретимся, но вуце = вуйце = войце напрашивается само собой, кроме того, сам смысл за это толкование. В тексте Миролюбова здесь стоит многоточие и слово «конец», в такой номенклатуре, очевидно, может разбирать только он сам[98]. Кур начинает следующую строку словами: «Начинается текст словами», что, безусловно, указывает на предшествующий разрыв.

Строка 20 Миролюбовым вообще пропущена (свидетельство крайней небрежности).

Строка 21: «ПРИДОЩЯ ИЗ КРАЕ ЗЕЛЕНЯ О МОРѣ ГОДЬСКО А ТАМО ПОТОТЩЕШЯ ГОДѣ ЯКВА», т. е. «придя из Зеленого края к морю Готскому и там (глагол “пототщешя” непонятен) готов, которые…».

Строка 22: «НАМО ПУТЕ ПРЕТКАВЯЩА А ТАКО СЕ БИЯЩЕХОМ О ЗЕМЕ ТЕА О ЖИТНѣ НАШЯ», т. е. «нам путь загородили, и так бились за землю ту, за жизнь нашу». У Миролюбова здесь слово «конец», у Кура стоит — «текст разрушен».

Таким образом, предки наши, вышедши из Зеленого края, наткнулись у Готского моря на готов и бились с ними; очевидно, одолев их, они воздвигли над убитыми курган.

Строка 23: «ДОТЕСВА БЯША ОЦЕ НАШЯ О БРѣЗѣХ МОРЕ ПО РАРИЕЦѣ А СО ВЛИКА ТРУДНОШЕ», т. е. «до того времени (по догадке) были отцы наши у берега моря по Ра-реке (очевидно, Волга) и с великими трудностями».

Строка 24: «ПО Нѣ ПРАВЕЩЕ СВА ЛЮДИЯ А СКОТИА НА ОНЬ БРѣГ ИДЬЩЯ ДОНУ А ТАМО ГОДЕ ВИДЯЙ», т. е. «по ней переправили своих людей и скот на тот берег, идучи к Дону, и там готов увидели…».

Этот отрывок замечателен по содержанию: идучи к Дону, предки наши переправились на другой берег Волги, т. е. реки Ра, и увидели готов. Значит, область кочевок их была к востоку от Волги.

Строка 25: «ШЕДЬ ДО ПОЛУДНЕ А ГОДЬСКО МОРЕ ВИДЯ И А ГОДЕ ИЗМЕЩЕНУ ПРОТИВУ СЕНБЕ СТАТИСЯ», т. е. «идучи к югу, и Готское море увидели, а готов, вооруженных против себя стоящих…». Направившись к югу, предки увидели Готское море, т. е. Азовское море, и готов, вооружившихся для битвы. Здесь опять-таки сообщение исключительного интереса: предки пришли с востока и вынуждены были биться с готами, вернее, с гетами.

Строка 26: «ЗРЯИ И ТАКО НУЖДѣНА СЕН БИЯТЕ А ПРОЖИТНЮ А ЖИВОIТВА СВА», т. е. «увидели и таким образом вынуждены были биться за жизнь и добро свое». У Миролюбова здесь написано «конец», у Кура отмечено: «Дальше текст разрушен», и действительно, мы имеем разрыв смысла в дальнейшем.

Интересна форма «сенбе», т. е. «себя», равным образом вместо «ся» употребляется «сен»[99]. С этими формами мы еще встретимся в дальнейшем.

Строка 27: «ЯКОЖДЕ ИЕГУНШТЕ БЯША ПО СТОПѣХ ОЦЕВЕ А НАЛЕЗЕ НА НЕ ЛЮДИА БИЯХУ», т. е. «так как гунны были по стопам отцов и напали на них, избивая людей»… Здесь, очевидно, большой разрыв текста, возможно даже, что весь этот текст относится к другой дощечке. «Иегунште», по-видимому, гунны.

Строка 28: «А СКОТИЯ БЕРУЩЯ А ТАКО РОД СЛАВЕНЬ ТѣКШЯ ДО ЗЕМЕ ИНДѣЖЕ СУНЕ В НОЦЕ СПЯШЕТЬ», т. е. «и скот отбирая, и так род славян бежал в землю, где солнце в ночи спит», т. е. на запад. Чрезвычайно интересна форма «суне» = солнце[100]. «Славень» вряд ли здесь прилагательное, скорее существительное, поэтому мы так и перевели.

Строка 29: «А КАМО ТРАВИ МНОГА А ЛУЦЕ ТУЩНА А РѣНЦЕ РЕНБОI ПЪЛНѣНА А КАМО НИКИЙ НЕ УМРЕ», т. е. «где много трав, где тучны луга, и реки полны рыбы, и где никто не умирает»[101]. У Миролюбова стоит слово «конец», у Кура — «разрыв текста». Замечательны формы: ренка = река; ренба = рыба.

Строка 30: «ГОДЬ БО БЯША ЕЩЯ НА ЗЕЛЕНЬ КРАЕ А МАЛО УПРЕДИ ОЦЕ ИДУЩЯ», т. е. «готы, ведь, были еще в Зеленом крае и немного опередили отцов (подразумевается наших) идущих». У Миролюбова стоит «конец», у Кура — «текст разрушен».

Строка 31: «РАИ РЬЕКА ЕСЬ ВЛИКА И ОДѣЛЯШЫТЬ НОI ОДЕ ИНА ЛЮДОI», т. е. «Рай река велика есть и отделяет нас от иных людей». У Миролюбова стоит «конец», у Кура — многоточие. Обращает на себя внимание слово «оделяшыть» с употреблением буквы «ы», вероятно, это описка Миролюбова, подтверждающая неточность текста Миролюбова.

Строка 32: «А ТЕЩЕ ДО МОРЕ ФАСИСТЕ», т. е. «и течет до моря Фасиста»[102]. У Миролюбова стоит «конец», у Кура — «далее разрушено». Текст же Кура иной: «…АТ…. И ТЕЧЕТ В МОРЕ ФАРСНЕСТЕ»; эта версия, вероятно, точнее.

Строка 33: «ТУ БО МУЖ РОДУ БЕЛЯРУ ИДЕ ПО ТУ СТРАНИУ РАЯ РЬЕКОI А УПРЕЗИ ТАМО», т. е. «тут, ведь, муж из рода Беляров шел на ту сторону реки Ра и предупредил там». В этой строке у Миролюбова, вероятно, имеется пропуск, ибо в переводе Кура имеется слово «гости», о которых и в дальнейшем идет речь.

Строка 34: «(ГОСТИ) СИНЬСТЕ ИДУЩЯ ДО ФРЯНЖЕЦ ЯКО ИЕГУНШТИ СУТЕ НА ОСТРОВЕ СВОI А ПОЖЕДЯШУТ», т. е. «(гости) китайские, идущих до фрянгов, что гунны суть на острове своем и поджидают». Здесь мы имеем весьма важное указание о торговле китайских купцов с Западной Европой.

Строка 35: «ГОСТЕ ДА ОБЕРУТЬ ИЕ», т. е. «гостей (купцов), чтобы обобрать их». У Миролюбова стоит «конец», у Кура — «текст разрушен».

Строка 36: «БЯ ТО ЗА ПОЛУСТОI ЛЯТОI АЛДОРЕХУ А ИЕСЩЕ ДРЕВЕ ОНА БЯ РОД БЕЛЯРОВ», т. е. «было это за полсотни лет Алдореха, и еще древнее этого был род Беляров».

Строка 37: «СОIЛЬНИМЬ ЕГУНШТИ ГОСТЕ ОДЕНИЩА СЕ ЗА МУЖЕ БЕЛИЯРУ, А РѣКОЩА ЯКО ДА ЕМУ СТРЕБРО» — фраза темна, понятно только, что предупрежденные Беляром гости дали ему за то серебро.

Строка 38: «ЗА ТО». У Миролюбова стоит «конец» (очевидно, строки), ибо дальше фраза продолжается. Вообще в тексте Миролюбова совершенно нельзя разобрать, когда у него отмечен конец строки, а когда конец отрывка, что крайне затрудняет понимание текста.

Строка 39: «А ДВА КОМОНЕ ЗЛАТА», т. е. «и два коня, золота». У Миролюбова стоит здесь «конец». У Кура после слова «серебро» стоит «текст разрушен», после «ЗЛАТА» опять «текст разрушен». Ясно, что китайские гости отплатили не «двумя золотыми конями», а двумя конями и золотом. Передача Куром смысла совершенно хаотична и часто противоречива либо бессмысленна.

Строка 40: «ИДЯХУ ИНДЕ А ИЗТЕЩЕ ГРОЗЕ ИЕГУНСТЕ А ТАКО МИМО ИДЯХУ ГОДѣМ», т. е. «ушли куда-то и избежали гуннской опасности и так шли мимо готов». Речь, очевидно, идет о тех же китайских купцах. У Кура отмечен разрыв текста перед этой строкой, далее отдельная буква «Е» и снова разрыв текста, очевидно, несколько слов утрачено.

Строка 41: «ЯКВЕ СУТЕ ТАКОЖДЕ ЗУРИВЕ НА ПРЯДЬВО А НА НИПЕРОI А КОМОНѣЗЕ ИЕХ НѣСТЕ ПОЩЕСТЕН», т. е. «которые суть также жадны (по догадке) на прядьво (ткани)», далее невразумительно.

Строка 42: «А ДВАЩЕ ДАНЕ БЕРЯИ ТОБО ГОСТЕ ТЕ КУНЕЩАНОI СЕ ПОВРТАША ДО СИНЬСТѣ А НЕ ПРИДЕ», т. е. «и два раза дань беря, поэтому гости те Кунещане возвратились к земле китайской и не пришли…».

Строка 43: «УЖ НИКОЛИ Б ВА…», т. е. «уже никогда…». Последние две строки не совсем понятны, но общий смысл их улавливается: китайские купцы, увидавши опасности, им грозящие, уже никогда не приходили. Упоминание об этом малозначащем эпизоде странно, хотя, может быть, в дальнейшем тексте и было нечто, оправдывающее появление этого эпизода.

На этом дощечка № IX оканчивается, вернее, обрывается.

Трудно из вырванной из текста одной дощечки составить себе полное представление о сообщаемом. Уже начало фразы указывает, что это еще не начало рассказываемой истории. Возможно, оно найдется в других дощечках, публикуемых Ю. П. Миролюбовым. Поэтому запасемся терпением до окончания опубликования. Каждая из дощечек приносит разгадку непонятных слов и форм, позволяя догадку по непрерванному контексту. К концу опубликования текста дощечек нам станут более понятными многие не разобранные нами места.

Одно несомненно: перед нами целый эпос, подобный «Илиаде», но с присущей славянам реалистичностью, — хотя легенд в тексте много, но все это исторические легенды, без гигантов, драконов и сверхъестественных героических действий.

11. О слове «скот»

В древности государственная казна называлась «скотница». Происходит это название, безусловно, от слова «скот», ибо в древности скот играл роль денег.

Это было у всех народов в эпоху натурального обмена[103], недаром латинское «pecunia», т. е. «деньги», так походит на «pecus» («скот»), являя полную аналогию со «скот» и «скотница» древних славян. Словопроизводство «pecus — pecunia» не вызывает ни у кого ни малейшего сомнения.

Обращаясь, однако, к «скот — скотница», мы встречаемся с мнением, будто бы слово «скот» заимствовано славянами от немецкого «Schatz». Это мнение чрезвычайно характерно для мышления западных и наших ученых, которые отказывают славянам в самостоятельности.

Совершенно очевидно, что народ, занимавший пространство от Эльбы и до Волхова, от Балтийского моря и до Черного, не мог обойтись без понятия «скот», ибо скотоводство родилось за много тысячелетий до нашей эры. Понятие это настолько жизненно важное, как пища и питье, что совершенно недопустимо предполагать, что древние славяне получили скотоводство вместе с соответствующим словом от германцев.

Скотоводство, бесспорно, было уже до того момента, когда германцы и славяне этнически дифференцировались[104].

Слово «скот» является, безусловно, вариантом слова праязыка, обозначающее домашних животных-млекопитающих.

Является ли германское слово «Schatz» вариантом этого праслова — неизвестно, и вряд ли это так. Заметьте, что германское слово «Schatz», т. е. «ценность», имеет не первичное, а вторичное, дополнительное значение, первичное значение[105] у немцев «Vieh» или «Rindvieh», поэтому крайне маловероятно, что славяне заимствовали чужое, вторичного значения слово для своего первичного. Не существовали же они без слова для понятия «скот» аж до тех пор, пока не столкнулись в натуральном обмене с германцами? Кроме того, известно, что славяне употребляли и вторичное значение слова «скот», — многие называют «скот» — «товар», отмечая этим специально торговое значение. Таким образом, у нас нет никаких оснований считать славянское слово «скот» заимствованным у германцев.

Интересно, что прогерманствующим ученым даже в голову не придет: почему бы не утверждать обратного, что именно немецкое «Schatz» происходит от славянского «скот»? Ведь такое предположение совершенно правомерно, — еще издревле славян было больше, чем германцев, поэтому более вероятия, что больший народ повлиял на меньший, а не наоборот, но такая мысль им даже в голову не приходит.

Если Русь со времен Петра I заимствовала много слов у германцев, это отнюдь не значит, что это было так всегда[106]. Было время, например во времена Ярослава, когда Русь была культурнее германцев, и только татарщина сбросила Русь в бездну невежества и позволила Западу обогнать ее в культурном отношении.

В глубочайшие же времена культура германцев и славян была одинаково примитивна[107] и базировалась на одинаковом языковом фундаменте.

Произошло расщепление праязыка, и каждая ветвь народов создала свой вариант праслова, поэтому говорить о заимствованиях слов в отношении первичных понятий может только тот, кто вовсе не знает и не понимает истории языкознания.

Здесь уместно будет остановиться на вопросе: почему в нашей «Истории руссов» мы затрагиваем вопросы языкознания и т. д.? Потому что мы рассматриваем историю не как изложение царствований, а как изложение того, как жили наши предки и каким путем пришли мы до современного нашего положения.

Не только политическая, но и культурная история нас интересует: как жили наши предки, что они ели, пили, во что одевались, как они трудились, как они развлекались, во что верили, в какие общественные отношения они вступали друг с другом и т. д. — все это является для нас предметом истории.

Нас в одинаковой степени интересуют и появление Рюрика на горизонте Новгорода, и употребление берестяных грамот там, завоевание Петром I «окна в Европу», и стрижка бороды боярам и т. д., ибо все это — отражение единого исторического процесса, захватывающего все стороны жизни. Период истории царей окончился с падением абсолютизма; нас интересует теперь история народов в целом, в которую, как только часть, входит и политическая история.

12. Мы и норманизм

(Статья эта первоначально была напечатана в газете «Грядущее», 1957 г., № 11, издающейся в Сиднее; к сожалению, она вышла с грубыми опечатками, искажавшими смысл и подверглась «правке» редактора; мы считаем необходимым дать ее в настоящей, авторской версии.)

В работе нашей — «История «руссов»[108] в неизвращенном виде», Париж, 1953—55, выпуски 1–5, а также в ряде статей, помещенных на страницах газеты «Грядущее» (№ 2–7, 1956), мы показали с достаточной убедительностью, что научных оснований норманнская теория сейчас не имеет никаких. В свете современной науки она оказывается абсолютно негодной и настолько же отсталой, как представление, что земля плоска или что Солнце вращается вокруг Земли.

Причину возникновения и двухсотлетнего существования этой теории мы показали, — создана она руками немцев и основывалась исключительно на политике, идущей совершенно вразрез с интересами русского народа.

Иностранцам она была выгодна, ибо давала им в России привилегированное положение; существовавшей власти она давала, так сказать, узаконенное, освященное историей положение: Русь, мол, создали немцы, — немцам Русью и владеть и править.

Кроме того, под всю эту теорию было подсунуто «демократическое начало», — было, мол, время, когда Русь, сознавая свою негодность («а порядка в ней нет») и несостоятельность, свободной своей волей, всей землей призвала иностранцев, — значит, нравится или не нравится, а принимать правителей-иностранцев, как больному лекарство, необходимо.

Русским, которые прочно связывали свое существование с династией, эта теория была также, хоть и не прямо, а косвенно, выгодна, ибо давала им солидное положение. И это, мы видим, происходит по инерции до сих пор: большинство монархистов и вообще правых в зарубежье являются норманистами.

За доказательствами ходить недалеко: в 1953 г. в издательстве Чеховского Общества в Нью-Йорке вышел «Обзор русской истории» С. Г. Пушкарева[109], книга эта чисто норманистская. Она не является только отражением личных воззрений Пушкарева; она является книгой, выдвинутой цветом заграничной русской общественности, и издана на средства «East European Fund». Американское общество доверилось русскому, дав средства, последнее же издало книгу, ложную по принципу, во зло русскому народу, в противность правде, в оплевывание наших предков. Книга Пушкарева не сказала правды о Руси: никогда варяги-иностранцы русского государства не создавали, все создано славянскими руками.

В книге, вышедшей в 1953 г., т. е. долженствовавшей дать новейшие сведения, ничего нового нет.

В ней нет ни слова протеста, ни слова о том, что учили мы в школах в свое время ложь.

О норманизме мы можем пойти только примечание петитом: «Справедливо мнение тех историков, которые отрицают за норманнским элементом существенное влияние на общественный строй и быт Древней Руси». И это все!

А вместе с тем другое примечание: «Некоторые историки сомневаются в варяжском (скандинавском) происхождении первых русских князей, но их сомнения едва ли могут быть признаны обоснованными». Так освещает Пушкарев кардинальный вопрос истории Руси. Правда о Руси у него проскальзывает в примечании, петитом, под сурдинку, чтобы кто-нибудь ее не увидел, о лжи в прошлом он громко не сказал ни слова.

Кто мог защитить русский народ от лжи в прошлом? Во всяком случае, не основной костяк нации — крестьянство. Оно погрязало во тьме невежественности и безграмотности. Не забудьте, что не прошло еще и ста лет, как в нашей стране крестьянами… торговали! Подавляющее число граждан в России были… рабами.

Дворянство, купечество, духовенство — все были на стороне власти, ибо она сохраняла их привилегии. Ремесленники вели самое жалкое существование. Рабочего класса, в сущности, не было. Оставалась тонкая прослойка интеллигенции — отщепенцев из дворян, купечества, духовенства и «разночинцев», которая могла бы защитить народ от несправедливости, но и эта прослойка, давшая замечательных людей, гордость нации, не выполнила этой задачи.

Почему? Потому что она со школьной скамьи была отравлена норманистским дурманом. Многие из них, однако, понимали всю ложь норманизма, но не поняли, что эту политическую ложь надо опровергать не только в ученых, академических спорах, но и на политических диспутах. Надо было требовать не только «земли и воли» для народа, но и правды об истории народа. Этого никто не сделал.

Никто не написал этого лозунга на своем политическом знамени. Не увидели того, что надо требовать справедливости не только для существующих людей, но и для чести ушедших. И вот получилось так, что дотянули и до конституции 1905 г., и до Февральской революции 1917 г., и до Октябрьской революции, а о справедливости по отношению к предкам никто не позаботился.

Только теперь, к сороковому году революции, в Стране Советов норманизм отброшен, но далеко не в полном виде, — до сих пор там не понимают, что призвание варягов было и этими варягами были западные полабские славяне.

Не понимают там и того, что это заморское призывание было только восстановлением древней славянской династии, которая по мужской линии угасла, а потому восстановлена была по женской линии. Дочь Гостомысла, князя новгородского, была замужем за князем ободричей.

Так как сыновья Гостомысла умерли, не оставив сыновей, династию пришлось восстановить по женской линии: Рюрик был внуком Гостомысла от средней его дочери Умилы и был чистейшим славянином. Дружина, пришедшая с ним, была, естественно, преимущественно славянская. Поэтому Русь чужого ума не занимала, она заняла только отпрыск своей же династии.

Но это не все: никогда Русь о своей несостоятельности и никчемности не заявляла; она не говорила «а порядка в ней нет», она сказала «а наряда в ней нет», а переводится это «а управления (власти) в ней нет»[110] (ведь Гостомысл умер, не оставив наследника). Сила норманистского дурмана была настолько велика, что даже самые ясные умы, понимая, что здесь что-то неладно, споткнулись о столь пустячное препятствие.

Возьмем роман Тургенева «Дым», появившийся в 1857 г., т. е. ровно сто лет назад. Вот какие речи вкладывает он в уста одного из своих героев, Потугина:

«Немцы правильно развивались, — кричат славянофилы, — подавайте и нам правильное развитие! Да где же его взять, когда самый первый исторический поступок нашего племени — призвание себе князей из-за моря — есть уже неправильность, ненормальность, которая повторяется на каждом из нас до сих пор; каждый из нас, хоть раз в жизни, непременно чему-нибудь чужому, нерусскому сказал: иди владеть и княжить надо мною! Я, пожалуй, готов согласиться, что, вкладывая иностранную суть в собственное тело, мы никак не можем наверное знать наперед, что такое мы вкладываем: кусок хлеба или кусок яда?»

Итак, для Тургенева еще сто лет назад мысль о призвании чужестранцев казалась какой-то неправильностью, ненормальностью, а ведь все это было полным недоразумением: призывали своих, а не чужих. И напрасно Тургенев, как поколения до и после него, ломал голову и строил теории, — теории были основаны на фикции, на пустоте.

Однако еще со времен Шлёцера русским прививали чувство холуйства: и вы, мол, холуи, быдло, и ваши предки, что призвали варягов, были то же самое… И вот (стыдно сознаться!) — русские этому поверили! И стали ломать голову на все лады: «Почему это мы — холуи?»

Вышеприведенный отрывок из Тургенева доказывает это бесспорно: даже самая просвещенная и прогрессивная часть дворянства так правды и не увидала, чуждается этой правды и до сих пор зарубежная русская общественность.

А между тем об этой правде говорил еще первый великий русский ученый Михайло Ломоносов. Именно этот «мужик» оказался защитником русского народа против неправды, а не представители русской династии или сословия, считавшего себя сливками нации.

В 1749 г. Ломоносов жестоко и поделом раскритиковал работу норманиста, немца Г. Ф. Миллера «О происхождении имени и народа Российского». Ломоносов, подводя итоги, писал: «Сие так чудно, что если бы г. Миллер умел изобразить живым штилем, то бы он россиян сделал толь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен». Полемизируя со Шлёцером, он писал: «Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая, допущенная в них скотина».

Как видите, Ломоносов в ученом споре, когда его задевали за живое в науке, не слишком-то придерживался «высокого штиля», — он прямо называет выдумки немцев «гнусными пакостями». Немцев, забредших на поле русской исторической науки, он сравнивает со скотиной, попавшей случайно в огород (отметим здесь, кстати, нашим друзьям, упрекающим нас за резкость выражений, что до выражений Ломоносова нам все же далеко).

Дело, однако, не в том, что Ломоносов отрицал норманистов, а в том, что он, опираясь на факты, доказывал, что никакой «великой тьмы невежества» на Руси не было. Он не только опровергал норманистскую теорию, но и дал свою собственную. Он доказывал, что Русь имела свою историю еще до того, как она стала иметь «общих государей», и уводил начало ее к предкам руссов — к антам.

Он утверждал, что Русь как государство и русская культура созданы не чужестранцами-варягами, а самими славянами. Эти славяне были коренным населением междуречья Дуная и Днестра вплоть до отрогов Карпат.

Ломоносова не поддержали, Ломоносову не поверили, а между тем уже в самой летописи и особенно в «Истории» Татищева имеются неопровержимые данные против норманнской теории. Пусть не лгут, что нужно было дальнейшее развитие науки: уже в «Истории» Татищева (I–III, 1768–1774) полностью была опубликована Иоакимовская летопись, данные которой разбивают в пух и прах норманнскую теорию. Теперь понятно, когда имеются десятки новых доказательств, почему эту летопись считали «апокрифической», — правда в ней кое-кому была невыгодна. Но летопись эта существует, как существуют и древние польские источники, поддерживающие эту летопись[111].

И не один Ломоносов отстаивал историческую правду, — в 1788 г. И. Н. Болтин[112] в «Примечаниях на историю древния и нынешния России» г-на Леклерка, которая была издана по-французски, прямо назвал автора «дерзким клеветником и сущим вралем Леклерком». Целый ряд декабристов вполне понимал ложность норманизма и вступал с ним в борьбу. А. О. Корнилович в 1825 г. указывал, что славяне в древности были выше по культурному уровню, чем варяги (читай — скандинавы); он писал: «В то время, как варварство помрачало Европу и одни схоластические споры занимали западных христиан, — Платон, Аристотель, Геродот, Фукидид, Гомер, Пиндар находили почитателей на Востоке».

Эту же мысль поддерживали и А. Н. Муравьев, и А. А. Бестужев. Н. А. Бестужев доказывал, что искусству мореплавания руссы научились не от скандинавов (варягов), — плавали они в Черном море задолго до летописного известия о варягах. Наконец, М.С. Лунин совершенно верно оценил норманизм как политическую теорию, он писал: «Сказку о добровольном подданстве многие поддерживают и в наше время для выгод правительства, которое всегда ищет опоры во мнении народном». Лунин не был историком и не мог понять, что не факт ложен, а его интерпретация, политическая же подоплека этой интерпретации была ему ясна.

Позже В. Г. Белинский прямо писал: «Норманны не оставили по себе никаких следов ни в языке, ни в обычаях, ни в общественном устройстве». Значит, были люди, которые верно понимали значение норманнской теории, но ни один специалист-историк не поставил вопрос в надлежащем аспекте. Некоторые из них играли даже двойственную фальшивую роль, например, Иловайский в ученой своей монографии был резким антинорманистом, а в учебниках для народа — норманистом. Ясно, однако, что учились все по его учебникам, а не по его монографии.

Чернышевский видел в норманнской теории «хлам, ничего не стоящий, ни к чему не годный».

Добролюбов отзывался о главном защитнике норманизма Погодине[113] как о человеке, который «победоносно почил на норманнском вопросе», мешая «со вздором небылицы».

Гедеонов[114], автор двухтомного исследования «Варяги и Русь», 1876 г., писал: «Неумолимое норманнское вето тяготеет над разъяснением какого бы то ни было остатка нашей родной старины». В его словах ясно сквозит протест против затыкания рта антинорманистам. И он добавляет: «Но кто же, какой Дарвин вдохнет жизнь в этот истукан с норманнской головою и славянским туловищем?» Гедеонову была понятна нелепость Руси с норманнской головой и славянским туловищем, это искусственное творение можно было назвать действительно только истуканом.

Что это «вето» норманистов, давящее русскую научную мысль, существовало, доказывают слова профессора Н. П. Загоскина[115], который в самом конце минувшего столетия писал: «Вплоть до второй половины текущего столетия учение норманистской школы было господствующим и авторитет корифеев ее, Шлёцера — со стороны немецких ученых, Карамзина — со стороны русских писателей, представлялся настолько подавляющим, что поднимать голос против этого учения — считалось дерзостью, признаком невежественности и отсутствия эрудиции, объявлялось почти святотатством. Насмешки и упреки в вандализме устремлялись на головы лиц, которые позволяли себе протестовать против учения норманизма. Это был какой-то научный террор, с которым было трудно бороться». Понятно, что никакой молодой ученый-историк не мог взяться за писание антинорманистской диссертации, провал учеными мракобесами был ему обеспечен.

Этот террор, добавим мы, существует и по сей день, ибо антинорманистские статьи, как правило, редакциями не принимаются, ибо культ самооплевывания русского народа, как мы видели, дожил по крайней мере до 1953 г.

Убеждение в полной неспособности русских к чему-нибудь собственному и оригинальному дошло до того, что даже русские летописи стали считать подражанием византийским и находили, что наши летописи полны экстрактов из византийских историков, что является совершенной ложью, которую легко может опровергнуть всякий нейтральный международный трибунал.

Мало того, русские былины, русское искусство, пение, музыку — словом, все считали заимствованным от кого-то.

Забывают, и мы хотели бы подчеркнуть особо, что гениальный русский сатирик Салтыков (Щедрин) прекрасно понимал подоплеку норманизма и безжалостно высмеял его с его уродливыми продолжателями.

В «Дневнике провинциала в Петербурге» он изобразил типичного «пенкоснимателя» Неуважай Корыто, представителя того направления, которое во всем русском видело заимствование у иностранцев.

Неуважай Корыто, автор «Исследования о Чурилке», «доказывал», что герой русского эпоса Чурило Пленкович на самом деле был швабский дворянин Чуриль, что Владимир Красное Солнышко был датчанин Канут, а Илья Муромец и Добрыня Никитич — сподвижники этого Канута.

Мог ли думать незабвенный творец «Истории города Глупова», что его убийственный сарказм останется втуне? Прочтите Стендер-Петерсена (1953) или Пашкевича (1954), и вы в этом убедитесь. Последний договорился даже до того, что считает Владимира Красное Солнышко чистокровным скандинавом, а митрополита Илариона… потомком скандинава, ибо он не может себе представить, чтобы обыкновенный русс мог быть столь талантливым.

Мы не можем отказать себе в удовольствии напомнить, что Салтыков распространил свой сарказм и на представителей убеждения, что и в русской музыке все заимствовано. Он представляет читателю некоего «исследователя» Болиголова, автора диссертации под заглавием: «Русская песня: Чижик, чижик! Где ты был? — перед судом критики».

Этот «исследователь» доказывал подложность «Чижика»…

— Ужели же, наконец, и «Чижик, чижик. Где ты был?» — изумлялись окружающие пенкосниматели.

— Подлог-с!

— Позвольте-с! Но каким образом вы объясните стих «На Фонтанке воду пил?» Фонтанка — ведь это наконец… наконец, я вам должен сказать, что наш почтеннейший Иван Семенович живет на Фонтанке!

— И пьет оттуда воду! — сострил кто-то.

— Подлог! Подлог! И подлог-с! В мавританском подлиннике именно сказано: «На Гвадалквивире воду пил». Всю Европу, батюшка, изъездил, чтобы убедиться в этом!

— Это удивительно! Но как вам пришло на мысль усомниться в подлинности «Чижика»?

— Ну, уж, батюшка, специальность моя такова!

Читатель, вероятно, смеется. Увы, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно: с родной историей проделывают всерьез то же самое.

Возьмем договор Олега с греками. — «Подлог-с!» — восклицает Шлёцер (да и не только он). «Да и самого-то Олега никогда не существовало», — добавляет норманист Таубе.

Возьмем Владимира Красное Солнышко, — казалось бы, славянин и православный. «Подлог-с! — восклицают Баумгартен и Таубе вкупе с Пашкевичем. — Подлог-с! Чистейший скандинав и притом благонамереннейший католик-с!»

Ну а «Русская Правда»? Подлог-с! Чистейший свод германских законов, а что терминология вся русская, такая же, как в других славянских «Правдах», вовсе не испытавших варягов, то это так, только пыль пущена для затемнения… мы уж, поверьте, свое дело знаем!

А Псалтирь и Евангелие, найденные в Корсуни святым Кириллом, «рускыми письмены» писанные? Подлог-с! Обман… На самом деле следует читать «пруськыми письмены», — нарочито букву «п» пропустили! Ну а «Слово о полку Игореве»? Подлог-с! Истинный подлог-с! Ужли не знаете? Начитался это обер-прокурор Святейшего Синода граф Мусин-Пушкин «Задонщины», где Русь разгромила татар, воодушевился, знаете, а патриот он был первоклассный, замечательный, да и воспел тайком поражение русских от половцев! Не зазнавайтесь, мол!

Ну а «Влесова книга»? Ну, кто, батенька, этому верит! Я хоть и не видал и не читал ее, а знаю наверное — подлог-с! Поверьте, такова уж моя специальность!

Так, читатель, толкуют блудословы нашу славную старину, и нет конца мутному потоку «исследований» Пашкевичей, Вернадских, Таубе, Стендер-Петерсенов, Ковалевских и прочая, и прочая…

Для них находятся и деньги, и издательства, и прекрасная бумага, а правда о нашей родине бесплодно и безнадежно толкается по редакциям наших зарубежных изданий. Чеховское Общество, например, в одной из антинорманистских рукописей не нашло «ничего нового»…

Бесплодно стучится правда о Руси потому, что всеми редакциями (за ничтожными исключениями) принята теория, доказывающая, что русские еще издревле — холуи. И никакое свободное слово протеста против этой совершенно необоснованной, дикой теории не находит себе места на их страницах. Такова любовь к родине тех, которые пишут это слово только с большой буквы!

Неужели пребывание в зарубежье заставило всех так закостенеть, что вопрос о национальной чести уже никого не интересует? Неужели не будет осуществлено элементарное право быть выслушанной и другой стороне, т. е. стороне в защиту древних руссов?

Будем надеяться, что обсуждение вопроса о том, кто мы такие, будет все-таки поставлено в порядок дня. Никто не может сказать, что он не важен.

13. Кто был первым митрополитом Древней Руси?

На этот вопрос до сих пор история не имеет возможности ответить уверенно. Существующие в летописях списки митрополитов противоречивы и состоят из голых имен, ни одним словом не упоминая о времени, когда они жили.

Древнейшее сведение о первом митрополите дает, по-видимому, Иоакимовская летопись. Закончив описание войны Владимира с польским королем Мешко, она говорит: «По сем же иде Владимир на Булгары, и победи их, мир учини, и прият крещение сам и сынове его, и всю землю Русскую крести. Царь же болгарский Симион присла иереи учены и книги довольны, и посла Владимир во Царьград к царю и патриарху просити митрополита, они же весьма возрадовашася, и прислаша митрополита Михаила, мужа весьма ученого и богобоязненного, болгарина суща, и с ним четыре епископы и многи иереи, диаконы и демественники (певчие) от славян».

Мы не будем здесь разбирать явно неверное сообщение летописи: во-первых, Владимир воевал с волжскими, а не дунайскими болгарами, во-вторых, крещение его в Корсуни разобрано нами достаточно подробно ранее, в-третьих, царь болгарский Симеон царствовал с 893 по 927 г. и, следовательно, умер задолго до Владимира[116].

Мы уже указывали (с. 326, 469, 490), что в основе древних данных о крещении Руси лежит ошибка: данные о крещении западных славян (руссов) при Фотии были отнесены к Киевской Руси, отсюда домыслы и несообразности.

В Никоновской летописи, сравнительно поздней (XVI в.), но сохранившей много подробностей, отсутствующих в иных летописях, мы находим следующее после описания женитьбы Владимира и свадебного пира:

«По сем же посла Володимер в греки к пресвященному Фотею, патриарху царегородскому, и взя от него первого митрополита Михаила Киеву и всей Русской земли. Михаил митрополит Киевский и всея Руси (последняя фраза, вероятно, представляет собой заглавие на полях более ранней летописи, внесенное затем переписчиком в текст. — С. Л.). Бысть же сей митрополит учителен зело и премудр премного, и житием велик и крепок зело, родом Сирин (т. е. сириец. — С. Л.), тих убо бе, и кроток, и смирен, и милостив премного; иногда же страшен и свиреп, егда время требоваше. Чествоваше убо его Володимер, и в согласии и любви мнозе с ним пребываше и радовахуся вси, и слава Божия превсхожаше.

Таже Володимер, благословением отца своего митрополита[117], постави церковь в Корсуни на горе, юже съсыпаша среде града, крадуще приспу (в некоторых цитатах ошибочно стоит “кладуще”; дело в том, что Владимир во время осады Корсуня создавал насыпь (“приспу”) около стен города, чтобы перелезть через нее, корсуняне же сделали подкоп и крали землю снизу, насыпая ее внутри стен, получалась бочка Данаид[118]. — С. Л.); сиа церкви стоить и до сего дни. По сем многи послы приходиша из грек от царей, и з дары, и с любовию. Приходиша послы из Рима от папы, и мощи святых принесоша к Володимеру. Тогда же прииде Печенежский князь Метигай ко Володимеру и, веровав, крестися во Отца и Сына и Святаго Духа. Отдаде же Володимер яже взял Корсунь град греком царици для[119]».

По-видимому, пребывание Владимира в Корсуни не было кратковременным даже после его взятия и женитьбы на Анне: после бракосочетания к нему явились специальные послы от греческих братьев-императоров[120] с поздравлениями и подарками (впрочем, это много времени не потребовало). Однако сюда же, очевидно из Киева, пришли послы римского папы (если бы в Киеве Владимира ожидали скоро, то послы подождали бы там его прибытия). Далее, Владимир построил в Корсуне церковь, стоявшую еще во время написания «Повести временных лет»; значит, церковь была постоянная, солидная, простоявшая более ста лет, такой церкви за неделю не построишь. Далее, Владимир принимал и крестил печенежского князя Метигая и т. д.

Кроме того, из одного из житий мы узнаем, что Анна после свадьбы ездила по Крыму, была в Феодосии.

Из всего этого видно, что Владимир осень и зиму 989 г. провел в Крыму и вернулся в Киев только весной 990 г., в том же году состоялось и крещение Руси.

Вернемся, однако, к цитате. И здесь допущена та же ошибка: патриарх Фотий жил за сто лет до крещения Владимира. Однако это не значит, что вся цитата является измышлением. В ней много подробностей, характерных своей конкретностью именно для настоящей летописи.

Митрополит Михаил назван здесь сирийцем, а не болгарином, и у нас есть основания думать, что здесь смешаны два Михаила (см. ниже), болгарский и сирийский; рассказано о характере Михаила Сирийца и в выражениях необычных для легенды: указано, что Михаил бывал в гневе страшен, и свиреп и добавлено, как бы в оправдание, что тогда, когда это бывало нужно. Указано, что церковь в Корсуни была создана с благословения Михаила, и т. д.

Все эти конкретные подробности, как и вообще «корсунский рассказ», показывают, что автор знал хорошо то, о чем он писал, поэтому у нас нет оснований ему не верить.

Если мы обратимся к Иоакимовской летописи, к истории времен Аскольда, то найдем, что после неудачного похода на Царьград Аскольд «и возвратися посла в Царьград ко царю» (здесь в летописи на полях было написано: «Утрачены в летописце два листа», а далее следовало: «…Михаил же возблагодари Бога, иде в Болгары»).

По догадке Татищева, в двух утраченных листах (а возможно и намеренно вырванных, ибо эта история отнимала у Владимира честь первокрестителя Руси) было изложено чудо с несгоревшим Евангелием. Упомянутый же ниже Михаил — болгарский митрополит. В этих условиях упоминание о Фотии становится совершенно уместным и правильным.

Из вышесказанного, а также из прежде написанных очерков мы можем сделать следующие вероятные заключения: 1) при Фотии в 860-х гг. случилось крещение западных славян, именовавшихся также русинами, или руссами, что в дальнейшем дало повод к смешению их с руссами киевскими. Очевидно, именно с этим эпизодом связано и чудо с несгоревшим Евангелием, сохраненное в латинской записи; 2) приблизительно в 874 г., т. е. после неудачного похода Аскольда на Царьград, состоялось первое крещение киевских руссов, в котором принимал участие болгарский епископ Михаил, впоследствии попавший в список первых русских митрополитов; 3) более ста лет спустя, когда Русь под Олегом, Игорем и Светославом снова стала преимущественно языческой, Владимир крестил Русь во всем ее объеме и уже окончательно; первым митрополитом стал Михаил Сириец, в рассказах летописей слившийся с Михаилом Болгарином.

Если мы обратимся к летописям, дающим только голый список митрополитов, то найдем здесь большой разнобой. Первая Новгородская летопись, например, приводит в списке Феопемпта, который был поставлен в митрополиты только при Ярославе, — этот вариант поэтому отпадает.

Другие летописи дают два варианта, согласно первому: Михаил, Леон, Иоанн, Феопемпт, согласно второму: Леон, Михаил, Иоанн, Феопемпт. Таким образом, спор идет только о том, кто был первым: Михаил или Леон.

В различных редакциях церковного устава Владимира мы опять-таки встречаемся с двумя вариантами: в одном называется Леон (он же Леонт), в другом Михаил, причем в каждом случае добавлено, что они были взяты «у патриарха Фотия».

В Степенной книге (Полное собрание Русских Летописей, том IX, с. 113) указывается, что первый митрополит был назначен не Фотием, а патриархом Николаем Хрисовергом (983–996), что исторически не вызывает возражений.

Житийная литература (Жития Бориса и Глеба) упоминает Иоанна, стоящего обычно третьим в списках, но данные о нем колеблются: он называется то «митрополитом», то «архиеписком», что, однако, не исключает одно другого: Иоанн в одно время был архиепископом, а потом стал митрополитом.

Таким образом, в русской литературе вопроса существует разнобой. Единственным источником, от которого можно исходить, стоя твердо, по-видимому, является трактат митрополита Леонта, составленный около 1004 г., на греческом языке, где титул его гласит так: «Leontos metropolitou Rosias tes en Rosia Preslabas pros Romaious etoi Latinous peri ton axymon» (см.: Бенешевич В.Н. № 926. Памятники древнерусского канонического права. Вып. 1. Русская историческая библиотека, Пг., 1917. С. 73—101)[121].

Итак, к 1004 г. митрополит Леонт, безусловно, был уже на Руси (в Переяславле). Так как крещение Руси состоялось в 990 г., вполне возможно, что Леонт мог быть митрополитом еще с того времени. Однако, поскольку на место митрополитов обыкновенно назначали людей заслуженных, опытных и старых, вполне возможно, что первым митрополитом был еще Михаил, а Леонт уже был вторым. Если Михаил был недолго, что вполне возможно, то Леонтия могли легко впоследствии счесть и за первого митрополита.

Здесь необходимо отметить одно поразительное обстоятельство: несмотря на то что летописи велись монахами, хранились в монастырях и были проникнуты религиозным духом, жизнь церкви чрезвычайно скудно освещена в них. Есть известия о постройках церквей, переделке их, ремонте или гибели от пожаров, но о духовных лицах даже самого высокого ранга мы ничего в них не находим.

Мы часто не знаем ни лет, ни национальности, ни, наконец, деяний митрополитов или епископов. Самое большее, что мы обычно узнаем, — это время поставления на престол и год смерти. Между тем, есть основания полагать, что жизнь церкви на Руси не катилась по гладким рельсам: в отдельных углах Руси существовало столетиями язычество, которое, несомненно, защищалось и боролось; немалую борьбу приходилось вести и с пережитками языческих верований и обрядов, бывали и расколы и секты, существовала борьба между светской и духовной властью, соперничали между собой и крупные духовные лица и т. д.

Обо всем этом летописи либо вовсе молчат, либо отзываются крайне скупо.

Этот отказ от описания духовных дел и сосредоточение только на светских в руках монахов нам совершенно непонятен, — ведь и духовные дела давали много для восхваления хорошего и осуждения плохого.

Обратимся теперь к иностранным источникам. Только византийские источники могут, естественно, пролить некоторый свет на интересующий нас вопрос. Если мы сравним список епископов, составленный императором Львом Мудрым и патриархом Николаем Мистиком между 901–907 гг., со списком времен Алексея Комнина (1081–1118), то мы увидим, что прибавилось за два столетия тридцать новых митрополий.

Г. Гёльцер еще в 1886 г. установил (Heinrich Gelzer. Zur Zeitbestimmung der griechischen Notitiae Episcopatuum // Jahrbücher für Protestantische Theologie. Bd. XII. Leipzig, 1886. S. 536–544), что последовательность новых митрополий соответствует хронологической последовательности их создания между 931 и 1084 годами. Вновь открытые списки митрополий подтвердили вывод Гёльцера[122].

Таким образом, если мы знаем время учреждения митрополии до учреждения ее на Руси и знаем время учреждения новой митрополии после учреждения ее на Руси, мы получаем отрезок времени, когда митрополия была учреждена на Руси.

Г. Фиккер в 1922 г. опубликовал документ, из которого явствует, что митрополия Алании (после Руси) была учреждена уже между сентябрем 997 г. и августом 998 г.[123] Таким образом, митрополия Руси была основана до этого срока. Это подтверждают данные Степенной книги, что митрополит на Русь (первый) был назначен патриархом Хрисовергом и что митрополия начала функционировать на Руси около 990 г. Однако имени митрополита эти источники не дают.

Здесь следует отметить явное расхождение в данных о царьградских патриархах. Эрнест Хонигман (Ernest Honigmann. Studies in Slavic Church History // Byzantion. Vol. XVII. 1944–1945. P. 128)[124], ссылаясь на Яхью Антиохийского, говорит, что патриархат в Царьграде был вакантным с 16 декабря 991 г. по 12 апреля 996 г., — сообщение явно неверное, ибо из официального списка патриархов мы знаем, что в Царьграде патриархом был Николай II Хрисоверг с 983 по 996 гг., далее был Сисиний II (996–998), затем Сергий II (999—1019). Поэтому это сведение может привнести путаницу при разборе документов, относящихся к этой эпохе, и затемнить разрешение интересующего нас вопроса.

В действительности патриарший престол был не занят четыре года после Антония III (974–979), т. е. с 979 по 983 г., когда патриархом стал Хрисоверг (Николай II).

Единственным источником, называющим митрополита Руси по имени, является «Церковная история» Никифора Каллиста (Nicephori Callisti. Historia Ecclesiastica, 89, см: Patrologia Graeca. Т. CXLVI. Paris, 1865. Стлб. 1196С), написанная около 1328 г. Говоря о царствовании императора Василия II (976—1025), он писал: «При том же царствовании Феофилакт был возвышен[125] из этой митрополии Севастийской на Русь». Севастия была главным городом провинции Армении II. Хотя переводы с одной епископской кафедры и запрещались церковными законами, но случаи исключений известны, тем более это касалось Руси, государства постороннего и суверенного.

Можно предположить, что, поскольку Василий II жил до 1025 г., назначение Феофилакта на Русь произошло уже после смерти Владимира Великого, однако ясно, что этот греческий ставленник не был первым русским митрополитом.

Замечательно то, что в специальном византийском трактате о переводе епископов из одной епископии в другую, «De Translatione Episcoporum» (ed. Johannes Leunclavius. Juris graeco-romani tam canonici quam civilis tomi duo. Т. I. Francofurti, 1596. P. 240–242; Patrologia Graeca, Т. CXIX. Paris, 1864. Стлб. 904–909; ed. G.A. Ralles, М. Potlis. Syntagma ton theion kai hieron kanon… Т. V. Athenae, 1855. P. 391–394)[126] нет упоминания о Феофилакте и его переводе на Русь, как и о переводе (на Русь) других епископов.

Сколько можно судить, русские митрополиты в подавляющем числе случаев были выдвигаемы самой Русью и только утверждаемы проформы ради Византией.

Доподлинно известно, что среди митрополитов и епископов на Руси были греки; какую, однако, роль они играли, в каких взаимоотношениях был каждый из них со светской властью, что и в каком виде связывало их с Царьградом, все это покрыто почти полным мраком неизвестности[127].

Есть, однако, слабая надежда, что изучение древних церковных источников прольет больше света на эту область. Для правильных решений нужны прежде всего точные даты и точные имена, ими мы пока не располагаем, нужно работать и ждать открытия новых фактов. Наследство Византии недостаточно исследовано, да и в русских архивах, вероятно, кое-что найдется. Это долг лиц, ближе стоящих к неопубликованным первоисточникам.

Часть 2

1. Владимир Великий и его дело

Владимир Великий, как он освещен в нашей истории, является тягчайшим упреком ученым-историкам. На протяжении всей истории Руси (сначала Киевской, потом Московской и Петербургской) было только два гиганта: Владимир Великий и Петр Великий.

Можно быть разных мнений о них как о личностях, можно по-разному смотреть на методы их правления и т. д., но одно бесспорно: оба были реформаторами огромного масштаба, оба наложили отпечаток на целые века последующей истории.

Однако в то время, как Петру Великому посвящены книги, статьи, монографии, в то время, как самая эпоха Петра освещена весьма глубоко, в отношении Владимира Великого мы почти ничего не знаем. Не знаем не только потому, что стерлись следы его эпохи, но и потому, что Владимиром Великим не интересовались, его не понимали и недооценили того дела, которое он совершил.

Случилось это потому, что историки утратили верность исторической перспективы: в Петре видели основоположника культуры Руси и отрывали его эпоху от предыдущих. Они упустили, что великое дело Петра не имело бы такого быстрого успеха, если бы оно не покоилось на культуре Древней Руси, и не лишено значения то, что именно с юга, из Киева, Петр брал себе помощников для развития культуры.

Забыли, что при Петре было не только создание новой, но и восстановление старой культуры. Основы же старой были заложены именно Владимиром (христианство, грамотность, законность и т. д.).

Как это ни странно (но вместе с тем характерно), но на протяжении всей истории русской литературы не нашлось ни одного значительного писателя, который серьезно заинтересовался бы этой выдающейся личностью. Это упущение, однако, до известной степени простительно: не было опорных пунктов, исторической канвы, на которые они могли бы прочно опереться: история до сих пор твердо не сказала, был ли он норманн-германец или славянин, неизвестен год его рождения, на ком он был женат, сколько было у него детей и от каких жен, где и когда он крестился и т. д.

К какому бы из этих и подобных вопросов мы ни обратились, — всюду разноголосица и хаос. Естественно, что писатель в этих условиях не может создать какого-то верного и реального образа.

Имеется, правда, несколько книг, посвященных Владимиру, но влияния на историю они не оказали. Более значения имеет сборная книга — «Владимирский сборник» в память 950-летия крещения Руси, вышедшая в 1938 г. (1—220, + 6 таблиц и 9 илл.)[128]. В книге приняло участие 19 авторов, светил белой эмиграции.

Книга эта, хотя и написанная специалистами, рассчитана на рядового читателя, поэтому не блещет новизной фактических данных, местами противоречива, но все же содержит ценные мысли синтетического характера. В ней различные авторы высказали суждения, значительно уклоняющиеся от признанных в курсах истории России и учебниках, которые мы в свое время изучали. Отрадно видеть, что нашлись люди из старой школы историков, которые сумели подняться выше уровня официальной истории царского времени.

Справедливость требует указать, что и советские историки уделяли некоторое внимание Владимиру и его эпохе. Однако есть некоторые обстоятельства, заставляющие нас относиться к писаниям советских историков всегда cum grano salis[129]: никогда нет уверенности, что автор пишет то, что он в действительности думает, он пишет только то, что позволяет ему писать быстро изменяющаяся внутриполитическая ситуация.

Сегодня такой автор осыпан орденами, а завтра он исчезает бесследно и книги его изымаются из обращения во всех библиотеках. Имя его, несмотря на его труды, никем не упоминается, как если бы он вообще не существовал. В таких условиях трудно понять, где же в трудах этого историка ложь, а где правда: ведь недаром же книги его сжигают или вырезывают целые главы его трудов, в которых он соавторствовал с другими.

Если же принять во внимание, что подавляющее большинство книг, издаваемых в СССР, достать за границей нельзя, ибо поступает в продажу в Берлине, Лондоне, Париже и т. д. только то, что считают нужным выслать за границу, то писания историков в СССР приходится исключить из обсуждения. Эти труды в русло мировой науки не вошли и являются для всего культурного мира почти на положении «in litteris», т. е. неопубликованных. И это будет продолжаться до тех пор, пока не будут созданы нормальные условия для человеческого общения, т. е. можно будет послать любой заказ на новую или старую книгу в СССР и получить ее.

Итак, попытаемся оценить «Владимирский сборник» как образец новейшего освещения личности Владимира. Конечно, не все в нем верно, и авторы нередко противоречат друг другу; мы воспользуемся из него только тем, что, по нашему мнению, является новым и заслуживающим внимания. В общем же оценка дела Владимира принадлежит нам самим.

Мы начнем со статьи И. И. Лаппо[130], который писал (с. 63–72):

«Учебник русской истории, по которому учились в России с конца XVII и по 30-е гг. XIX столетия, киевский “Синопсис”, вышедший первым изданием в 1674 г. и переиздававшийся около тридцати раз, представлял Государство Российское существующим с самого призвания Рюрика и его братьев в Новгород Великий.

И Рюрик, и последующие великие князья были, как учил “Синопсис”, монархами и самодержцами всея России. Это представление было принято и историками XVIII столетия, положившими основу русской исторической науки.

Рюрик I по принятии престола Русского, по сказанию Иоакима, “первое — титул Великого Князя, для различия от подданных ему князей принял”, — писал В. Н. Татищев.

По словам князя М. М. Щербатова[131], “по смерти Синеуса и Трувора Рюрик, учиняся общий властитель славянороссийских стран” (заметьте терминологию! — С. Л.), ими правил, а после его смерти “Олег вступил в правление государства, оставленного Рюриком малолетнему сыну Игорю”.

По Щербатову, все первые князья “царствуют”, и Владимир “смертию” Ярополка “приобрел всю монархию российскую”. Представления историков XVIII в. были в первых десятилетиях XIX столетия закреплены Н. М. Карамзиным в его знаменитой “Истории Государства Российского”, согласно которой Рюрик после смерти Синеуса и Трувора, “присоединив их области к своему княжеству, основал Монархию Российскую”.

Категорические утверждения о существовании государства России с середины IX столетия и монархической в нем власти усваивались читателями трудов историков на почве современных им представлений о государстве и монархе.

Старое государство и Держава Владимира Святого, как один из образцов его, не укладываются в представления о государстве нового времени, и уже Н. М. Карамзин замечал, что тогда “обширные владения Российские еще не имели твердой связи”. (Интересно отметить понимание событий Н. М. Карамзиным: из летописей явствует, что Рюрик, придя из-за моря, раздал княжения своим братьям и другим, значит, он уже распоряжался всей Северной Русью. Карамзин считает, что только смерть Синеуса и Трувора сделала Рюрика единовластцем, значит, Синеус и Трувор владели своими княжествами по праву, а не по благодетельству Рюрика. Это представление совершенно совпадает с Иоакимовской летописью, согласно которой Рюрик и, естественно, его братья пришли на Русь как законные наследники княжества Гостомысла, внуками которого они были. — С. Л.).

А один из наиболее выдающихся историков права, В. И. Сергеевич[132], в исходе XIX столетия писал: “Наша древность не знает единого государства российского; она имеет дело с множеством существующих небольших государств”. Если все это так, то что же представляла собой Держава Владимира Святого и что он дал нового своим владениям как Державе?

Держава Владимира Святого охватывала территорию от южного побережья Ладожского озера до Среднего Днепра и его притока Псела, от северного склона Карпат до Средней Волги и Нижней Оки. Эта громадная территория в своей северной и северо-восточной части была занята поселениями финских племен, вся остальная ее масса являлась землями племен восточных славян.

Но эти племена еще были далеки от слияния в единый народ. Их объединяла только власть Киевского князя. Она не представляла собой той государственной власти, которую мы привыкли видеть в современных нам государствах.

Ни задач новой государственной власти, ни современных ей органов и системы управления Киевский князь не имел.

Зависимость от него частей территории Державы Владимира Святого и племен, ее населявших, выражалась, главным образом, в уплате ему дани. Аппарат, который был в его распоряжении, как главы тогдашнего государства, находившегося лишь в зачаточном состоянии, представляла собой его дружина, как его военная сила, совет и “мужи-наместники”; последних он посылал в свои земли в качестве представителей своей власти, собиравших дань и наблюдавших за невыходом вверенных их надзору земель из-под власти Киевского князя. Кое-где в этих землях продолжали судить местные князья “под рукою” Киевского. Много еще времени требовалось для того, чтобы из этого зародыша государства развилось “Государство Российское”. Для этого потребовались века».

Из этой длинной цитаты видно, что Лаппо верно понял один из важнейших принципов истории: идею развития, эволюции. «Все течет», — сказал Гераклит, т. е. все изменяется в потоке времени. Настоящее опирается на прошлое и дает основы для будущего, но это не есть повторение одного и того же, — это изменение одного в другое, в разных темпах, в разных местах, в разных условиях, но всегда изменение.

Изменяется и самое государство, не только, так сказать, снаружи, но и изнутри; изменяется система управления государством, изменяется и самый характер связи правителя с управляемым государством, изменяются и взаимоотношения различных групп населения.

Русская история как наука создалась в эпоху господства абсолютизма, т. е. неограниченного самовластия, но это вовсе не значило, что перед эпохой абсолютизма не было других эпох. Целые поколения русских историков оказались невероятными простофилями, «прошляпившими» всю суть предмета, который они изучали. Они не смогли, не сумели и не захотели стать учеными, а остались придворными летописцами, прихлебателями при дворе.

Государство современного типа не свалилось с неба, а развилось долгим и сложным путем. Этого многие историки не поняли (или делали вид, что не поняли), они мыслили не исторически. Они мерили прошлое аршином современности. Их мировоззрение было воззрением абсолютизма, где все дано, на самом же деле все становится.

Историки если и видели развитие, то только с поверхности. Для них история России — только история земельных успехов или потерь государства Рюрика. Внутренних процессов становления государства они не замечают, как не замечают главного: развития народа, нации. Но именно народ, нация определяет ход истории, а не та или иная династия. Представитель династии — часто ничего не значащая вывеска, и только, пружины действия скрыты в народе. Мы видим яркие примеры, как Россию развивали, «распасали» не цари Иваны, но и Ермаки, по своей инициативе осваивавшие просторы Северной Азии.

Изменения в самой массе народа — это есть история, именно от этих изменений проистекает все дальнейшее: развитие государства (наружное), его успехи и т. д. Если нет внутреннего роста народа или он весьма незначителен, — нет и прогресса. Поэтому кочующее племя в степях или племя рыболовов вдоль побережья Ледовитого океана никогда не выдвинется на сцену истории. Такие племена будут поглощены высшими культурами[133], то ли с применением силы, то ли естественным ходом ассимиляции.

Историки, начиная с довольно наивного русского летописца, совершенно упустили или, вернее, намеренно просмотрели сквозь пальцы изменения во взаимоотношениях между князем и народом.

Зависимость народа от князя и князя от народа были в разные эпохи совершенно различными, функция управителя государства во времена Рюрика, Владимира, татарщины или во времена Петра I была разной. Об этом наши историки не сказали ни полслова, а если и говорили, то только между собой.

Далее, не только государства прошлого, но и люди древности были иными: иначе думали, иначе чувствовали, иными были и социальные, и другие отношения между людьми.

Возьмем мелкую, но много говорящую деталь: гостеприимство на Руси особенно культивировалось в древности. И вот в своде законов Древней Руси есть пункт, что хозяин, напоивший гостя до тошноты, отвечает перед законом! Вдумайтесь, как далеко это постановление по своему духу от современности, кому теперь может прийти в голову карать хозяина за такой «проступок»? Скорее наоборот, теперь вменяется в обязанность «уложить» гостя… И так во многом. Значит, думали и чувствовали иначе.

Совершенно иным было отношение человека к государству, он был почти совершенно свободен от пут государства, ибо государства, в сущности, не существовало. Самое большее существовала сила, заставлявшая платить дань. Стоило ее уплатить, и все связи с этой силой были прерваны, — человек жил только в своем узком кругу семьи и был зависим только от общины. Никакой центральной власти, контролирующей жизнь каждого, не существовало. Зато, как мы можем догадываться, необыкновенно сильно влияла патриархальная семья и родовая община. Чем сильнее становилась центральная власть, тем сильнее падало значение рода.

Не было понятий «государство», «отечество» и т. д., были географические понятия областей: «поляне», «бужане», «полочане» и т. д., главным образом получавшие названия от рек, вдоль которых сидело то или иное племя.

Право собственности на землю было иным, ибо земля подавляла человека своими размерами и не могла быть освоена им во всем ее объеме. Существовали только островки, занятые человеческой культурой. Леса, болота, луга, степи были в значительной мере свободны от влияния человека. В особенности это касалось южной, степной части Руси, которая была освоена человеческой культурой вплоть до берегов Черного и Азовского морей только к концу XIX в. В этом веке еще существовали целинные, никогда не паханные земли. Наконец, тип хозяйства был иным: лес выпаливали, на несколько лет площадь служила пашней, затем ее бросали, и она вновь зарастала лесом.

Оседлость населения была оседлостью иного типа, нежели теперь. Целые племена часто бросали в силу разных причин насиженные места и переходили на новые: вокруг было достаточно свободной, никем еще не занятой земли. Достаточно прочесть «Детские годы Багрова-внука»[134], чтобы понять отношение к земле, которое существовало даже в начале XIX в. в некоторых частях России и было характерным для Древней Руси. Земля не была еще распределена до последнего квадратного метра от одного межевого столба до другого; если столбы, или межевые деревья, или камни существовали, то только по ограниченной площади, непроходимые же дебри лесов и болот никому не принадлежали, вернее, принадлежали тому, кто их первый брал.

Природа не была покорена. Количество рабочих рук было ничтожно по сравнению с необъятными, еще не окультуренными пространствами. Люди не сидели сотнями на одном квадратном километре, а на каждого человека приходилось по многу их.

Если свободу человека зажимали так, что жизнь становилась нестерпимой, он уходил из-под власти в дебри. Этим способом еще много столетий спустя заселялись Украина, Дон, просторы Севера, а впоследствии и Сибири. Держались принципа: «Уходи от зла и сотвориши благо».

Существовали не государства, а города-области. Города первоначально служили убежищем от врага, но вскоре к этой функции присоединились и другие — быть средоточием для торговли и ремесел окрестного населения.

Все это вызвало приток постоянного населения, и в конце концов города без силы и принуждения сделались сперва экономическими, а затем и административно-политическими центрами областей. Окружающее разбросанное население силою вещей втягивалось в сферу влияния городов, которые являлись зародышами будущих областей, княжеств, государств и наций.

Достаточно было искусственного толчка — «рубки» нового города, например Владимира-на-Клязьме, как окрестное население немедленно входило в сферу его влияния, и город нередко вырастал в столицу того или иного государства.

Наша писаная история застает Русь именно в тот момент развития, когда города-области начинали делаться государствами, т. е. сосредоточивать в себе и административную власть.

Даже такой гениальный ученый (конечно, в фарсовом значении этого слова), как Иосиф Джугашвили, понимал это и назвал эти образования «полугосударствами», и назвал довольно верно.

К сожалению, то, что было понятно недоучившемуся семинаристу, оказалось выше понимания дипломированных историков. Для них Русь Рюрика — это та же Русь Николая II, с той только разницей, что там был Рюрик, а здесь Николай. Историки вообще проглядели историю становления государства.

В истории становления Руси Владимир Великий сыграл колоссальную, но правильно не понятую роль, роль основоположника Русского государства. Именно об этом наши учебники истории молчат или говорят весьма невнятно. Все подчеркивают значение введения христианства Владимиром, но роль Владимира как консолидатора племен Руси в единое целое оставлена совершенно в тени.

Именно с него начинается действительная история Руси как государства. До него существовала чрезвычайно пестрая и в национальном, и в религиозном отношении группа городов-государств-областей, объединенная только тем, что платила дань одному и тому же лицу. С Владимира начинается их консолидация в единый государственный организм, начинается центростремительный процесс.

В этой консолидации огромную роль сыграла в первую очередь религия, именно она и связала Русь в одно целое. До сих пор к каким-нибудь вятичам приходил Светослав и спрашивал: «Кому платите дань?» — «Хозарам!» — «Платите мне, я буду им противен!» И все. Ничего не изменялось для вятичей, — менялось только лицо, к которому текла дань.

В государстве же Владимира настал крутой, принципиальный перелом: дань стали брать не только с тела, но и с души народа. Принцип «Cujus regio, ejus religio»[135] стал ведущим фактором в образовании государства. Властитель государства навязывал свою религию всем подчиненным ему народам.

Мы не знаем, к глубокому сожалению, в чем состояла религия древних славян, особенно восточных[136], но мы имеем достаточно данных утверждать, что языческая религия племен, подчиненных Владимиру, т. е. славян, финнов, литовцев и т. д., была чрезвычайно разнообразной. Здесь было и идолопоклонство с человеческими жертвоприношениями, и более светлый пантеизм, обожествление природы без идолопоклонства, и шаманство финнов и литовцев, и поклонение солнцу иранских племен — кочевников и т. д. Каждый верил в то, во что хотел, вернее, к чему привык через своих отцов и дедов.

Владимир посягнул на свободу совести народа. Причины, побудившие его сделать это, покрыты полным мраком. Исторических следов нет. Мы можем только догадываться.

Как могло случиться, что Владимир, будучи совсем юношей, взялся за осуществление столь важного шага? Можно предполагать, что в этом деле сыграл важную роль Добрыня, дядя Владимира, ибо летопись оставила следы того, что многие ответственные шаги были сделаны по почину Добрыни (хотя бы подкуп воевод Ярополка в тот момент, когда Владимир уже пал духом и собирался без битвы бежать в Новгород).

Как бы то ни было, а Владимир, будучи еще совсем молодым, почти подростком, вернувшись из Скандинавии и сделавшись господином всей Руси, немедленно приступил к коренной реформе религии. Сколько можно догадаться, он задумал ввести одну религию для всего государства. Но, что особенно замечательно и поразительно, он не вывез этой религии из Скандинавии, не ввез Одина и Тора, а с особым рвением стал вводить идолопоклонство, но не скандинавское, а в первую очередь славянское.

Историки-норманисты, красящие все факты русской истории под одну стандартную германскую краску, и тут не задумались. Ну, скажите, с чего бы это «скандинав» Владимир, опиравшийся на скандинавскую дружину, имевший матерью якобы скандинавку Малфредь, около трех лет проведший у себя на «родине», женатый на скандинавке Олове и т. д., вдруг делается «пророком» не Одина и Тора, а Перуна и Велеса?

Наконец, где логика, опершись на своих «единокровных» скандинавов и севши на престол, сплавить их в Царьград немедленно? А ведь Владимир не только сплавил варягов, но и еще с «волчьим билетом», пославши послов наперед к византийскому императору: идут, мол, варяги, не принимай их большими частями вместе, а раздели! Ибо и у тебя они натворят столько зла, сколько здесь. Вот каким «скандинавом» был Владимир! Поистине у норманистов на деле оказалось полное отсутствие всякого присутствия.

Вернемся, однако, к реформе религии Владимиром. Сколько можно понять, он не выдвигал какую-то одну из языческих религий, он вводил новую религию, основанную на «федерации» религий подчиненных ему народов. Как мы знаем из летописи, он рьяно взялся за сооружение идолов Перуна, Хорса, Мокоши и т. д., это был целый пантеон языческих богов: рядом с Перуном славян стоял иранский Хорс, далее финская Мокошь. Иными словами, недалеко от двора Владимира была «федерация» богов, удовлетворявших духовным нуждам любого из племен, подчиненных Владимиру.

Во главе этой федерации богов был славянский Перун, обеспечивавший руководство во всех делах души, бог самого князя. Создавши систему богов, Владимир тем самым вовлек все разношерстное население Руси в какое-то духовное единство: каждая вера нашла свое место в этой системе без ломки и насилия, все они шли в одном русле, в одном потоке. В этом процессе, несомненно, рано или поздно, а одержал бы верх Перун, как бог доминирующего племени славян, как бог власти, князя.

Этот шаг Владимира показал, что он был крупным государственным умом. Но на этом он не успокоился. Вскоре ему стало ясно, что введенная им религиозная система неудовлетворительна: если она и создает некоторое государственное единство, то она не достигает целиком того, чего он хотел: она устарела по принципу.

Оглядываясь вокруг себя, Владимир видел, что западные державы исповедуют христианство, хазары — иудаизм, арабы — мусульманство, словом, все исповедуют монотеизм и что все они не идолопоклонники, только отсталые в культурном отношении народы исповедуют язычество — политеизм. Естественно, что Владимир решил принять одну из культурных религий.

Сделал это он по весьма зрелом размышлении и использовав все возможности, чтобы не сделать ошибки при выборе. Он не только беседовал с представителями разных религий, разбирая догматы последних, но и посылал специальные посольства в разные страны для ознакомления с религиями на месте.

Некоторые заумные историки считают сообщения летописи об этом красивой выдумкой, но и здесь у них «осечка»: правду они не сумели отличить от лжи.

На деле сведения о поисках веры мы находим не только в русских летописях, но и в исторических источниках других народов. Вот цитата из труда профессора физики и вместе с тем ученого-гебраиста Д. Хвольсона («Восемнадцать еврейских надписей из Крыма»)[137]: «Я, один из верных сынов Израиля, Аврам, сын Мар-Симха, уроженец города Саппарада (Боспора, т. е. Керчи. — С. Л.), из царства наших братьев, благочестивых прозелитов хазар, в год нашего Исхода 1682, т. е. 4746 от Сотворения мира, согласно эре, употребляемой нашими братьями-евреями в городе Матарха (Тьмуторокань), я был послан в Персию нашим господином князем хазар Давидом в тот момент, когда он принимал послов от князя Рош Мешех из города Циоба (Киоба — древнее название Киева, употреблявшееся иностранцами[138]. — С. Л.), пришедших к нашему господину, чтобы ознакомиться с религией (нашей)…»[139] Некоторых, например Башмакова (1951)[140], смутило выражение «Рош Мешех». На деле никакого затруднения эти слова не представляют: слово «Рош» употреблялось древнееврейскими источниками[141] для обозначения Руси, что же касается «Мешех», то оно отражает распространенное в древности мнение, нашедшее свое отражение даже в «Истории России» князя Щербатова, что руссы происходили от Мосоха, или Мешеха, потомка Ноя[142]. Следовательно, в приведенной цитате речь идет о «мешеховской» Руси, дополнительное же указание на Киев выясняет все окончательно. Не забудем, что имеются и другие свидетельства, в мусульманских источниках, о посольствах Владимира.

Что решение Владимира было сделано не наспех, видно из того, что Владимир долго изучал этот вопрос и взвешивал все за и против. На вопрос греческого проповедника, что он (Владимир) думает делать (после убедительной и произведшей впечатление речи), Владимир ответил: «Подожду еще немного».

Приходится удивляться зрелости государственного ума Владимира. Из всего видно, что решение уже было им сделано, но он терпеливо выжидал удобного момента, зная, что его переход в другую религию будет много значить для той религии, в которую он перейдет, но он хотел поэтому и государственной выгоды при этом.

Удобный случай представился очень скоро. Восстание Варды Фоки[143], явившегося под самые стены Царьграда, поставило двух братьев, византийских императоров, в отчаянное положение, — они погибали. Они взмолились о помощи к Владимиру, с которым у них были не слишком-то хорошие отношения. Тот выслал шеститысячный отряд, и, хотя Варда Фока смеялся над руссами, руссы в происшедшем сражении сыграли решающую роль, в следующем же сражении Варда Фока скончался в разгар битвы, по-видимому, от разрыва сердца, восстание было подавлено, и императоры спасены.

Ценой помощи Владимира была рука сестры императоров Анны, порфирородной принцессы, руки которой напрасно добивался для своего сына германский император Оттон. Анна была самой высокопоставленной невестой во всей Европе. Но именно ее руки и добился Владимир, этот «выскочка», parvenu, от которого отказалась гордая полоцкая княжна Рогнеда, ибо не хотела «розути робичича», т. е. сына рабы. (Один из наших коллег был чрезвычайно оскорблен таким отзывом нашим о Владимире. Однако правда всегда имеет основания на существование, а, во-вторых, мы лично ничего не видим оскорбительного в нашем утверждении о Владимире, наоборот, именно то, что он не происходил из выродившейся аристократии, и обеспечило его успех в жизни, он был истым сыном народа и сделал поэтому много для народа. — С. Л.)

Владимир отлично понимал, какое положение он приобретет, женившись на византийской принцессе, — эта женитьба сразу покроет его плебейское происхождение и поднимет его к рангу самых знатных властителей в Европе. Есть основания думать, что Владимир при женитьбе получил официально от Византии какое-то высокое звание: так было в других случаях выхода замуж византийских принцесс, и недаром, вероятно, монеты, чеканенные Владимиром, изображают его в одежде, присвоенной царям.

Цена помощи Владимира для византийских императоров была ужасающей, и они… отреклись от своего обещания, как только были спасены. Владимир немедленно пошел на Корсунь, взял ее после долгой осады и заявил, что если он не получит обещанной руки Анны, то он сделает с Царьградом то, что и с Корсунью. Угроза была не шуточная, ибо силы Византии были истощены, положение на болгарской границе напряженное, да и в самой армии находился шеститысячный отряд руссов.

Тогда императоры выставили формальную отговорку: выдать принцессу-христианку за язычника — вещь невозможная. Вот тут-то Владимир и ответил, что он готов креститься. «Крестись сначала!» — настаивали императоры. Но Владимир остался верен себе, он ответил: «Пришлите попов, которые крестят меня, и принцессу; после крещения нас повенчают». Императорам пришлось уступить, и византийская порфирородная принцесса с плачем («как в плен») отправилась через море к своему жениху.

История крещения Владимира показывает, что это вовсе не был личный шаг, как его бабки Ольги, — это был зрелый, давно обдуманный шаг, шаг государственный, ибо принятие Владимиром христианства означало христианизацию всей Руси. И это Владимир понимал и предвидел. Старую, языческую веру, от которой он уже давно решил отказаться, он променял на руку принцессы[144], и византийская порфира прикрыла его происхождение по матери (подумаешь знатность: сын девки-ключницы!).

Здесь нельзя не отметить попутно и другую «осечку» историков. В летописи сказано, что Ольга, узнав о связи Светослава с Малушей, в гневе услала ее в ее сельцо Будутино, где Владимир и родился.

Так вот, историки понимают слова «ее сельцо», как сельцо не княгини Ольги, куда она услала рожать свою непрошеную невестку, а Малуши! Где это видано, чтобы у ключницы-девки было свое собственное сельцо? Ведь гордая Рогнеда недаром звала Владимира «сыном рабы» и, отклонив его предложение, согласилась выйти замуж за брата Владимира, но от благородной матери. Таковы логические способности некоторых историков.

Приняв христианство, Владимир приступил к искоренению старой веры чисто по-русски, т. е. немедленно начал полный разгром не так-то давно воздвигнутых идолов, и не только в Киеве, а во всей стране («Русские долго запрягают, но быстро едут», — сказал как-то Бисмарк).

Не менее решительно поступил Владимир и в отношении населения (ничем не хуже Петра I): всему населению Киева было приказано явиться на Днепр креститься.

«Кто бы ни был богат или убог или нищ, но если не придет креститься, — противен мне да будет». Угроза слышится не шуточная. Переводя на современную терминологию, Владимир называл неявившихся «врагами народа».

Здесь, конечно, не место излагать, как происходила христианизация Руси и каковы были ее этапы. Одно очевидно и важно: явился новый мощный фактор, объединявший впервые много— и разноплеменное государство. Явилась связь, объединявшая не поверхностно, а глубоко Новгород и Киев, Червен[145] и Ростов, славянина и чудь, ятвяга и печенега.

Лавина совершенно новых идей обрушилась на все население Руси. Это была колоссальная духовная революция, революция, потрясшая Русь и определившая весь дальнейший ход ее развития. Переворот был, конечно, глубже, чем впоследствии при Петре I.

Родились новые понятия, идеалы, обычаи, родились новая мораль и новое понимание жизни. Начался целый период «бури и натиска», когда старое валилось, а новое появлялось. Это движение охватило все племена без исключеиия (одних раньше, других позже) и определило их единство. Создалась точка центростремительных сил, к которой тянулись отовсюду нити-потоки.

Явилась, однако, не только одна государственная религия, единый новый строй жизни, но явился, что, может быть, еще важнее, единый общегосударственный язык. Богослужение на церковнославянском языке вовлекало в одну орбиту все инородные племена, подчиненные Руси. Христианизация означала для них и другое — русификацию. Естественное желание понимать службу христианской церкви порождало и знание церковнославянского языка.

Далее, священнослужители и монахи проникали в самые глухие уголки Руси, неся с собой русификацию и централизацию. Если прежде власть князя в Киеве выражалась в силе его дружинников, то ныне власть князя опиралась и на всех представителей духовенства, которое осуществляло собой ту же центральную власть, но распоряжалась не телами, а душами граждан.

Вспомним также, какое огромное количество преступлений являлось подсудным не князю, а митрополиту, и наказания выражались не только в штрафе в гривнах, но часто и в отсидке в «церковном доме».

Идея центральной власти проводилась уже потому, что глава всего духовенства, митрополит, все же был слугой князя. А что это было так, видно из того, что, когда одному из князей надоели постоянные напоминания о необходимости соблюдения постов, он приказал митрополиту замолчать и пригрозил ему, что отнимет митрополию, и, когда тот не утихомирился, князь лишил его митрополии.

В лице церкви Владимир получил огромную сеть, целый аппарат, проникавший во все уголки государства, настаивавший и своим примером показывавший необходимость подчинения князю. Получалась двойная система воздействия на население: силой и убеждением («битьем» и «сознательностью» по советской терминологии).

Так рождался деспотизм, совершенно чуждый духу Древней Руси. Этот процесс, однако, оказывал и благотворное действие: рождалось единство, рождалось государство, рождалось понятие «отечество», и появился самый термин «Россия».

Если происхождение слова «Русь» для нас непонятно, ибо уходит в тьму веков, и само оно имело главным образом этнический характер, слово «Россия» является бесспорным греческим словом[146], бывшим в употреблении на Руси прежде всего у духовенства, и с самых зачатков христианства здесь (не забудем, что почти все митрополиты были греки). Слово это имело главным образом политическое значение, обозначая государство, земли данных народов, образовавших некое целое.

Высшие чины церкви, ставленники Царьграда, греки, принесли с собой и распространили термин «Россия», заимствуя его из обихода греческого патриархата. Это слово, подобно многим другим, означавшим новые понятия: церковь, святой, грех, искупление, аналой и т. д., вошло немедленно во всеобщее употребление то ли в оригинальной, то ли в переведенной форме, ибо было словом высшей духовной власти. От нее оно перешло и к светской.

В конце концов, ее воспринял и народ, но в довольно нелепой, искаженной форме — «Расея», что бывает всегда в устах народа, если он имеет дело с чужим словом[147].

Слово «Россия» («Расея») привилось потому, что не было своего собственного для необходимого понятия, свое слово «Русь» не совсем подходило к делу, ибо обозначало только Киевскую и окрестные земли. Только впоследствии слово «Русь» приобрело и расширенное значение.

Структура духовной власти была точной копией структуры светской на Западе и в некотором отношении даже небесной власти. Всюду господствовал принцип монархизма, — «несть власти, аще не от Бога», вот что значительно укрепляло теперь Владимира на троне. Этот принцип в корне разрушал прежний, общинный, демократический, когда единовластие имело место только на время войны.

Племенные группировки рушились не только потому, что границы княжеств не совпадали с ними, но часто и границы епископств порождали иные группировки населения. Но все эти новые группировки административные (политические) и духовные центрировались вокруг единой власти в Киеве с князем во главе. Хотя впоследствии Киев и потерял свое руководящее значение, но идея единства уже была впитана всеми.

Таким образом, религия и общий язык стали спаивать в одно целое все разноплеменное государство Владимира, и Русь стала действительно государством.

Вот этой-то роли Владимира история и наши учебники ее в достаточной мере не разъяснили и не подчеркнули. Ударение ставилось на моральной стороне христианства.

Была еще одна сторона деятельности Владимира, которая показывает, что с него началось настоящее государство. До сих пор вся основная функция (и чуть ли не единственная) князя и его наместников во внутренней жизни страны заключалась в роли судей. В мирное время это было их главное занятие для блага народа.

С Владимира началась и иная форма заботы государства о своих гражданах — забота об их просвещении. Владимир стал организовывать школы для детей состоятельных людей. Отбор детей и их обучение, по-видимому, были принудительными, ибо летописи оставили упоминание о том, что матери усмотрели в этом гибель своих детей и плакали по ним, как по мертвецам.

Невольно приходит тут на ум сравнение с Петром I: то же реформаторство, тот же метод насилия над подчиненными и то же насильственное обучение боярских детей для их же пользы, разница только та, что Владимир на 700 лет предшествовал Петру.

Дело просвещения, начатое Владимиром, дало быстрые и отличные результаты: грамотность на Руси была далеко не редкостью и охватывала и малоимущие слои населения. Это доказывается надписями на предметах личного употребления, например на пряслицах женщин (что говорит в пользу того, что и женщины были грамотны), на крестах, камнях, доньях горшков и на других предметах изделий ремесленников, что показывало также и грамотность ремесленников.

Когда предмет изготовлялся по заказу, заказчик требовал надписания своего имени на заказе, и ремесленник, будучи грамотным, исполнял желание. В других случаях ремесленник отмечал, что это дело его рук. Недавние находки берестяных грамот в Новгороде показывают, что грамотность была распространена гораздо шире, чем это можно было предполагать.

Грамотность эта, сначала базировавшаяся на чтении богослужебных и религиозных книг, скоро стала приобретать и более светский характер: появилась переводная литература полурелигиозного-полусветского характера. Затем появилась и своя, совершенно оригинальная, самобытная, светская литература, блестящим образцом которой является «Слово о полку Игореве».

Если вспомнить, что Владимир крестился, вернее всего, в 990 г., а «Слово» написано в 1187-м, то, оказывается, понадобилось менее 200 лет, чтобы от почти полной безграмотности подняться до таких высот. Успех и быстрота прогресса головокружительные. Это могло совершиться, конечно, только в условиях благоприятных, т. е. когда среда была грамотна.

С приходом татар все это рухнуло, и началась эпоха постепенного одичания. Только при Петре I Русь снова поднялась до уровня понимания необходимости просвещения, но и здесь пришлось добиваться результата методом насилия[148].

Как бы то ни было, а в истории культуры Руси есть две эпохи: Киевская и Петербургская (не Московская!), обе покоятся на двух фундаментах: на Владимире Великом и Петре Великом.

Нет никакого сомнения, что и славянская грамотность явилась крупным фактором, объединявшим разнородное население Руси.

Кроме просвещения в государстве Владимира появилась и другая новая функция: забота о неимущих и больных. Вряд ли мероприятия в этой области были только личным делом, отражавшим его христианское милосердие, скорее всего, это был зачаток социального обеспечения граждан.

Летопись прямо указывает, что неимущие могли получать с княжеского двора не только пищу и питье, но и деньги из государственной казны. Была учреждена и забота о больных; хотя больниц не было, но Владимир, зная, что многие из-за болезни не могут прийти на княжеский двор, распорядился организовать доставку пищи на дом больным («повеле пристроити кола (телеги) и вскладаше хлебы, и мяса, рыбы и овощ разноличный, мед в бочках и квас, возяху по граду, впрашающе, где болни нищи не могущеи ходити, и тем раздаваху на потребу»).

Если даже в этих мероприятиях Владимира не было чего-то, установленного как закон, его пример обязывал и других князей поступать так же, а что именно он начал это дело, видно из летописи, ибо она не отметила бы чего-то, что является старым, обычным, общеизвестным.

Заговорив о внутренних государственных реформах, нельзя не отметить забот Владимира в области законодательства. Мы не знаем, какую долю в «Русской Правде» занимают законы Владимира, но, надо полагать, немалую, ибо об одном важном пункте, введенном Владимиром, мы знаем наверное.

Учитывая глубокое внимание его ко всем нуждам государства, можно сказать наверное, что его деятельность в области законодательства не могла ограничиться одним этим пунктом.

Известно, что еще задолго до Владимира у руссов уже существовал свой кодекс, ибо в официальных договорах греков с Олегом и Игорем мы находим неоднократную ссылку — «как это полагается по закону русскому». Совершенно очевидно, что этот закон явился не с Олегом и не с Игорем, а гораздо раньше, являясь реальным преломлением социальных отношений, сложившихся давно и отражавших культуру Руси.

Мы, к сожалению, не можем выделить из «Русской Правды» то, что принадлежит предшественникам Владимира, что лично ему и что, наконец, потомкам, но мы можем положительно утверждать, что статьи закона, введенные Владимиром, клонились к смягчению нравов, к уходу от варварства и жестокости.

Это видно из акта громадного культурного значения — отмены смертной казни. Вряд ли хоть одно государство Европы того времени могло похвалиться таким достижением. Несмотря на участившиеся разбои, Владимир долго не отступал от своего нового принципа, и только тогда, когда к нему пришли епископы (ирония судьбы: ибо они именно должны были быть носителями милосердия!) и сказали: «Се умножишася разбойници, почто не казниши их? Ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоит ти казнити разбойника, но со испытом», Владимир восстановил смертную казнь.

Духовенство настаивало на введении смертной казни, но «со испытом». Надо полагать, что разбойнику давали в первый раз шанс исправиться, но если он был неисправим, то его казнили. Следует отметить, что принцип Владимира все же восторжествовал: наложение «вир», т. е. крупных денежных штрафов, на разбойников значительно обогащало казну, истощенную войнами. Штрафные же деньги шли на покупку оружия и коней. В конце концов, смертная казнь была отменена. Итак, во внутренней жизни страны Владимир Великий был реформатором огромного масштаба.

Не менее важной была его деятельность и во внешней политике Руси. Он вел многочисленные войны и притом успешные. Он был занят восстановлением прежних этнографических границ, т. е. возвращал свои, отнятые соседями земли, а также отбивал нападения печенегов.

Как только политические границы его государства совпали с этнографическими, т. е. как только вся Русь была воссоединена, он, будучи в апогее силы и славы, не занялся грабежом или присоединением земель соседей, не пошел, как его отец, на далекий Дунай, а занялся укреплением того, что он приобрел.

Свою заботу о внешней стороне государства он перенес теперь на укрепление границ его. По всем особо важным в стратегическом отношении пунктам стали возводиться засеки, валы, остроги и т. д. на случай неожиданного нападения врага, в особенности печенегов. Для защиты важных, но слабо населенных мест стали «рубиться» и новые города.

Таким образом, добившись войной своих целей, Владимир отдался мирному строительству, не поддавшись соблазну вести войну ради войны. Этим он показал, что он был настоящим государственным умом. Он понимал нужды народа и ставил его благо над всем.

Можно думать, что это было именно потому, что он был «плебейский» князь, истинный сын народа, окруженный людьми из народа (Добрыня). Он шел одним путем со своим народом, а не осуществлял свои корыстные помыслы за счет народа.

Величие Владимира было своевременно осознано русским народом, и благодарная память назвала его Красным Солнышком. Целый цикл былин воспел Владимира, ни об одном князе не осталось у русского народа столько доброй памяти, сколько о нем, и она пронесла его образ от поколения к поколению в века.

Все это так… но вот странное дело, историки не оказались с русским народом, — эпоха Владимира так же скупо освещена ими, как и эпоха других, часто заурядных князей, хотя далеко не все исторические источники о Владимире еще исчерпаны. Если в каждом учебнике истории мы найдем много разглагольствований о значении введения Владимиром христианства, то все это делается и объясняется в плоскости морально-религиозной, государственное же значение этого шага, равно как и других шагов, оценено недостаточно, и портрет Владимира в аспекте истории дан вовсе не в его настоящем масштабе.

И до сих пор еще находятся историки, подчеркивающие особенно слово «Святой», тогда как другие историки уже издавна присвоили ему и другое, более верное слово «Великий».

Наши историки писали не историю Руси, не историю своего народа, а историю двух династий. Они были придворными историками, и их интересовала не наука, не прошлое своей страны, а «великие» деяния тех, которые их подкармливали.

В центре их внимания был не народ, не нация или, вернее, нации, не родная земля, политая потом и кровью, а личности. Даже в описании личностей все их внимание было уделено только парадной стороне их деятельности, о зле, которое те причиняли своему народу, историки умалчивали либо говорили вскользь или намеками.

Отговариваться условиями цензуры нечего: за границей истинную историю Руси можно было напечатать, и издание (спустимся даже до материальных расчетов) не было бы дефицитным. Главная причина была во врожденной рептильности духа у наших историков.

Только с приходом большевиков стала вскрываться и отрицательная сторона деятельности правителей Руси, но и здесь перегнули палку в другую сторону: в князьях, в царях увидели только кровожадных тиранов, угнетателей ради искусства, которым все человеческое было чуждо. Теперь вместо помады и духов историки стали употреблять только помои и деготь в применении к властителям Руси и их помощникам.

Остановимся для примера на той характеристике, которую дала современная история Николаю I. Что он был порядочной скотиной, в этом не может быть ни малейшего сомнения, но что это был совершенный мракобес, изгонявший всякую свободу мысли, — совершенно неверно: ему было доступно понимание пользы для общества даже едкой сатиры.

Несмотря на сопротивление многих «сильных мира сего», «Ревизор» Гоголя был допущен на сцену. Николай I сам присутствовал на премьере, много смеялся и остался спектаклем доволен. А ведь на спектакле унтер-офицерской вдовой, которая «сама себя высекла», была николаевская Россия! И это понимали все: и царь, и вверху, и внизу. Недаром, уходя из театра, Николай говорил: «Ну, досталось всем, а больше всего мне». Значит, Николай I понимал пользу сарказма Гоголя.

Попробуйте-ка теперь поставить на советской сцене нечто подобное, критикующее советскую власть! Там разрешается не критика власти, а самооплевывание, носящее название «самокритики».

Вообще, Николай I, по-видимому, неплохо понимал литературу и любил театр. Благодаря опять-таки ему самая последняя крыловская басня и вместе с тем самая оригинальная, направленная против судей того времени (что считалось тогда в высшей степени «неблагонадежным»), увидела свет. Пускать в печать ее не решались. На каком-то званом обеде во дворце все пристали к Крылову, чтобы он прочитал что-нибудь из своих неопубликованных произведений. Николай I так хохотал, что «власть имущие» после этого уже без колебаний пропустили басню в печать. Значит, Николаю I было доступно, по крайней мере, чувство юмора.

Известно, далее, что Николай I был очень прост в отношениях с артистами и не играл роли надутого всеми добродетелями деспота, — он нередко ходил за кулисы и часто запросто беседовал с артистами. Однажды за кулисами он обратился к Каратыгину: «Ты, говорят, очень хорошо копируешь меня, а ну, покажи». Каратыгин смутился. «Ну, конфузиться нечего», — сказал Николай.

Тогда Каратыгин принял обычную, чрезвычайно характерную позу и осанку Николая и сказал голосом, чрезвычайно похожим на голос царя, обращаясь к присутствующему тут же министру финансов графу Канкрину: «Послушай, Канкрин, распорядись, пожалуйста, чтобы артисту Каратыгину в этом месяце выплатили двойное жаловенье». Николай I усмехнулся и ничего не сказал. Однако в конверте, полученном Каратыгиным двадцатого числа, была двойная сумма. Значит, у царя Николая I было что-то и человеческое.

Нельзя забывать также и некоторых фактов в отношении декабристов и их жен. Здесь не место говорить об этом подробно, во всяком случае, «народным комиссарам» было кое-чему поучиться у Николая, и прежде всего элементарной гуманности в отношении к людям, совершенно ни в чем не повинным, вся «вина» которых была в том, что они были близки к осужденным.

Невольно вспоминаются и отношения царя к Пушкину. Пушкин, с его болезненным самолюбием и вспыльчивостью, был далеко не безупречен по отношению к иногда совершенно не имеющим отношения к нему людям. Не раз он совершенно выходил из границ и травил своими эпиграммами вовсе неповинных людей, достаточно вспомнить его стихотворение: «Все пленяет нас в Эсфири». Впоследствии он сам глубоко сожалел, что напал на ни в чем неповинную женщину. Николай I многое прощал Пушкину ради его таланта и не раз выказывал себя по отношению к нему довольно порядочным человеком, зная, конечно, отлично, что сам он является объектом едких нападок Пушкина.

Словом, беспристрастной оценки русских властителей мы у русских историков еще не видали. Если они и писали портреты, то на их палитре имелись только две краски: розовая и черная, причем они употребляли либо одну, либо другую. Вследствие этого верного портрета Владимира Великого мы не имеем.

Здесь уместно будет сделать некоторое отступление. На наследство Владимира претендует не только русский, но и украинский народ. Во многих украинских книгах по истории Владимира Великого называют «украинским» князем. Это неверно, так же неверно, как если бы его называли «московский» князь. На деле во времена Владимира ни Москвы, ни Украины не существовало, — была «Руська земля» и населяли ее русины, как они сами себя называли.

Слово «украинец» стало приобретать национальный характер только в XIX и XX вв., до тех пор если оно и употреблялось, то в смысле «житель данной окраины», а этих «окраин» было много. В древних актах и историях Польши, Литвы и России слово «украина» употреблялось по отношению к самым различным окраинам, были «украины» и в Псковской области, и на Волге и т. д. В одном из древнейших переводов Священного Писания одна из «украин» была даже в Галилее!

В соответствии с этим во всех летописях и древних актах слово «украинец», как обозначение национальности, не встречается ни разу, оно явление совершенно новое. Само собою разумеется, что если сами украинцы считают себя совершенно отличным от русских народом, — это их право, но перекрещивать русина Владимира в украинскую национальность нет ни малейших оснований. Владимир родился, жил и умер русином, и перекрещивание его в другую национальность акт оскорбительный и преступный.

Украинцы являются такими же внуками Владимира, как и русские, но есть и разница. Украинский народ не сохранил в своей памяти об эпохе Владимира почти ничего, как и вообще из эпохи первых русских князей.

Казалось бы, что память об Олеге, Игоре, Светославе, Владимире должна была быть особенно крепка на старых пепелищах именно там, где ступали ноги этих князей, где каждый холм, река, долина, город напоминали их деяния. На деле же время стерло в памяти украинцев почти все, что касалось этих князей. Почти все копии документов старины сохранились не на Украине, а в России.

Мало того, в глухих углах Заонежья, по берегам «Студеного моря», даже в Сибири память русского народа сохранила от деда к внуку целую эпопею о Владимире Красном Солнышке. Это ли не верность своим предкам. Если бы Владимир был «украинским» князем, то какое основание целому народу, заметьте черному, трудовому, неграмотному народу, воспевать чужого князя, когда его забыл давным-давно свой собственный?

Украинские историки утратили чувство исторической перспективы: никаких «украинцев» во времена Владимира как особого народа не существовало, были русины, и это имя дожило в Карпатах до нашего времени.

Уместно будет привести здесь, что пишет профессор Наталия Полонская-Василенко[149], украинка, в книге «Киïв часiв Володимира та Ярослава», Прага, 1944, с. 18 (даем перевод):

«Интересно, как подробно рассказывают былины про Киев эпохи Владимира, как хорошо они знают его топографию. Можно напомнить тут, как лет пять тому назад в Киев приезжала сказительница Марфа Крюкова, крестьянка Архангельской губернии, неграмотная, талантливая женщина, из семьи, где от отцов и дедов передавались былины.

Она ориентировалась в Киеве, как будто владела каким-то давним, старым путеводителем по Киеву: тут, говорила она, должна быть церковь Богородицы, а тут Взвоз, а тут двор Добрыни Никитича, а тут торжище…».

Добавим от себя, как другой свидетель сообщаемого профессором Полонской-Василенко, что археологи только руками разводили: указания Крюковой были точны, — черты древнего Киева она угадывала сквозь десятки застроенных кварталов, совершенно изменивших местность до неузнаваемости. Эти черты были, однако, совершенно неизвестны местным жителям.

Очевидно, сказители передавали своим детям не только былины, но и расположение древнего Киева. Возможно, нам приходит в голову, что здесь сыграло роль издревнее почитание святынь Киева. Сказители совершали, как оно полагалось пешком, в прежние времена религиозные паломничества в Киев. Здесь они могли почерпнуть знания о топографии древнего Киева и передать их затем из поколения в поколение.

Как бы то ни было, а надо было обладать исключительной любовью и уважением к своему прошлому, чтобы сохранить сведения и о Владимире, и о Киеве в самой толще в большинстве случаев безграмотного народа. Их русский народ сохранил за сотни и тысячи километров от Киева, а украинский, сидя тут же на месте, — ничего.

Зато украинский народ, внук того же деда, с его кобзарями, лирниками, создал целую эпопею про Хмеля, Байду, Морозенка, Дорошенка, Сагайдачного и многих других героев казатчины. Это показывает, бесспорно, что украинская нация сформировалась значительно позже эпохи Владимира. На Украине происходила такая перетасовка народа и народов в течение столетий, что связь народа с древним прошлым не сохранилась даже в самых глухих уголках Карпат.

Пришли новые люди, переняли язык, старые повымирали, не оставив после себя духовных наследников в истории, в традиции на землях исконной, Киевской Руси, наступил провал. С новыми людьми, с новыми условиями появился и новый дух и установились новые традиции — традиции казачества. На старой базе родилась новая нация — украинская.

Поэтому справедливо будет отдать наследство Владимира именно тому внуку, который сберег имя «русса», не открестился от славного имени деда и который сумел сохранить за тысячи километров благодарную память о последнем.

Украинцы, конечно, имеют юридические права на наследство Владимира, но русские имеют вдобавок к этому и моральные. Как ни неприятно это украинскому сердцу, но против того, что случилось, возражать не приходится, — украинский народ забыл Владимира Великого, и за эту забывчивость ему и приходится расплачиваться.

Отметим, кстати, что и другие памятники культуры Древней Руси сохранил не украинский, а русский народ. «Слово о полку Игореве» уцелело в псковском списке и нашло свое отражение в «Задонщине». На Украине не осталось от него ни малейших следов, поэтому место ему в литературе того народа, который сумел сохранить древние традиции, древние былины, древние документы. Украинцам сделать этого не удалось.

Напомним некоторым украинцам, работавшим над «Словом о полку Игореве», что в «Слове» нет ни одного намека на Украину, все произведение — это горячий призыв стать на брань «за землю Руськую».

Подведем итоги:

1. Эпоха Владимира не изучена с достаточной полнотой, можно и должно еще многое сделать в этом отношении.

2. Истинное значение дела Владимира в достаточной степени в учебниках истории не разъяснено.

3. С германофильством, утверждающим, что Владимир был скандинав, давно пора покончить как с историей совершенно не соответствующей действительности и просто позорящей историческую науку.

4. Главные дела Владимира следующие:

а) он расширил границы Руси до ее этнографических границ и укрепил эти границы; отбил нападения врагов (печенегов); уклонился от захватнических войн;

б) он ввел новую религию, христианство, включив тем самым Русь в семью европейских культурных народов; он способствовал созданию новой, более гуманной морали;

в) он заложил основы настоящего цельного государства с единой религией, языком, судопроизводством, единой властью и т. д.;

г) он создал законодательство более гуманное, чем прежде, в частности отменил смертную казнь;

д) он учредил школы и ввел грамотность;

е) он начал мероприятия, являющиеся аналогией современного социального обеспечения;

ж) он был сыном своего народа, другом его и не мог веселиться только в узком кругу, — с ним пировал и народ. За все это и многое другое народ сохранил о нем светлую, благодарную память, как ни об одном другом князе;

з) Владимир по результатам деятельности выделяется среди всех в Древней Руси, им определяется огромная эпоха до Петра I, поэтому естественно, что многие историки присвоили ему имя Великого, что совершенно бесспорно.

Дополнение

Глава эта уже была написана, когда нам стала известна работа: ipиней Назарко. Святий Володимир Великий, Володар i Христителъ Руси-Украïни (С. 1—227. Рим, «Analecta OSBM»[150]. 1944), посвященная Владимиру Великому.

Хотя с формальной стороны (большой список литературы, цитаты, большие выписки из первоисточников и т. д.) работа носит научный характер, исследователь не найдет в ней ничего нового, а общая характеристика деятельности Владимира носит характер панегирика, мало чем отличающегося от «Похвалы» Якова Мниха.

Впрочем, автор — духовное лицо, и ожидать от него чего-то нового, научного не приходится. Зато в книге есть огромное количество ошибочного старого. Это тем более печально, что автору были доступны ценнейшие архивы и библиотека Ватикана, и мы вправе были ожидать опубликования новых данных о связи Рима и Киева во времена Владимира. Даже если в Ватикане ничего нет по этому поводу, то сказать об этом было необходимо.

Основным недостатком работы отца Назарко являются совершенно устарелые взгляды на историю Древней Руси. Он — норманист, причем верит в такие благоглупости, что «Свентослав был последним викингом чистой крови на киевском престоле» (с. 38), что «Мальфредь» — это Малуша, мать Владимира (с. 161), и совершенно не догадывается, что если Свентослав был чистокровным викингом, а Мальфредь скандинавкой, то, естественно, и сын их, Владимир, должен был быть чистокровным скандинавом.

Отец Назарко наивно верит, что буря потопила челны руссов в Царьграде в 860 г. (с. 28), хотя мы знаем со слов самого патриарха Фотия, руководившего молебном, что никакой бури не было и руссы удалились по неизвестной причине.

Про Рюрика он пишет, что «про Рюрика мы ничего не знаем; некоторые утверждают, что он основал державу в Великом Новгороде и от него началась династия Рюриковичей» (с. 28) и т. д. Отец Назарко должен был выразиться более осторожно, — именно он ничего не знает про Рюрика, другие знают довольно много.

Считая Владимира почему-то викингом, автор совершенно искажает суть Владимира как человека и властелина: Владимир был чистокровный славянин, родился на Руси, жил на Руси и всю жизнь провел в славянском окружении. Все совершенное Владимиром можно верно понимать только исходя из его славянства, а не норманнства.

Вторым недостатком работы является неточность, наложившая отпечаток на всю книгу: Свентослав почему-то в момент смерти отца является восьмилетним (с. 34); Ольга почему-то, оказывается, «перехитрила» Багрянородного, отказав ему в военной помощи (на самом деле она дала Багрянородному дипломатическую пощечину, и уж если квалифицировать поступок Ольги, то это была не «хитрость», а нарушение обещания (с. 35); первыми христианами были, оказывается, «норманнские варяги» (с. 42), когда мы, наоборот, знаем, что христианство распространялось в Причерноморье еще в первые века нашей эры, и распространялось оно из южных стран в северные, а не наоборот, напомним, что и мученик-варяг с сыном в Киеве был «из Грек», наконец, нет ни малейших указаний, что этот варяг был норманн; в истории, далее, нет ни малейшего намека, что Рогволод был вассалом Ярополка (с. 54), если бы Ярополк был сюзереном, то не сватался бы к дочери своего вассала; болгары в войне 985 г. (с. 65) говорили совершенно противоположное: «Тогда не будет между нами мира, когда камень начнет плавать, а хмель тонуть»; армянский историк Асохик Таронский почему-то несколько раз назван «ассирийским» (с. 84 и др.); именно Яхья Антиохийский и говорит (см. с. 107), что император Василий послал Владимиру митрополита (сказано ошибочно «митрополитов») и епископов, которые его окрестили, и что жена его построила много церквей в стране руссов; церковная десятина существовала и в Византии (с. 123) и называлась «мортэ»[151] (см.: Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. 1938. I. С. 115), и не являлась особенностью Западной церкви, как это утверждает отец Назарко.

Подобными неточностями книга пестрит, и мы не считаем своей обязанностью исправлять тут все его ошибки.

Третьим недостатком работы отца Назарко является отсутствие оригинальности, — его труд только компиляция и ничего больше. Таких трудов можно издать десятки, а наука ни на шаг не подвинется вперед.

Таким образом, и опубликование отцом Назарко работы о Владимире вопроса не решило, мы до сих пор не имеем книги, в которой деятельность этого исключительного человека нашла бы себе должное освещение.

2. Где была Тьмуторокань?

И. П. Буданов[152] (Дон и Москва. Париж, 1957. Кн. III) снова поднял, казалось бы, уже разрешенный спор о Тьмуторокани. Поскольку он некоторым образом ссылается и на нас, будет небесполезным высказать наше мнение более полно.

Начнем с твердо установленных фактов. Первое упоминание о Тьмуторокани мы находим в летописи под 988 г., где речь идет о распределении уделов между сыновьями Владимира Великого. Тьмуторокань получил Мстислав. Из этого ясно, что город Тьмуторокань имел значение особого удела, хотя и был из худших, ибо самый плохой доставался обычно младшему.

Последнее известие о Тьмуторокани, по Буданову, мы находим под 1096 г. (битва на Колокше[153]), иначе говоря, Тьмуторокань известна нам на протяжении всего 108 лет. Далее она исчезает бесследно как княжество, как область, как город.

Это самый фундаментальный факт, заключающий в себе разрешение всей проблемы, руководящий принцип.

Совершенно очевидно, что княжество могло исчезнуть, распасться (но, конечно, оставив в истории следы причин этого), равным образом и область могла быть расчленена (опять-таки не без исторических следов), но город Тьмуторокань исчезнуть беспричинно и бесследно не мог.

Буданов считает, без каких бы то ни было доказательств, что после 1096 г. город Тьмуторокань стали называть Рязанью. Наконец, опять-таки переименование города не могло остаться бесследно, — ведь это была столица княжества. Для переименования должна быть причина, наконец, совершенно бесспорно, Тьмуторокань была исконной областью Ольговичей. Рязань же хоть и была под Ольговичами некоторое время, но принадлежала иной линии князей. Смена же линии князей не могла пройти бесследно. Битва при Колокше соперничества не решала, но в дальнейшем Ольговичи уже совершенно не спорили о Тьмуторокани. Почему? Потому что она вообще была потеряна для Руси, отсюда полное молчание летописей после 1096 г.

Единственное логическое и верное объяснение исчезновения Тьмуторокани со страниц русской истории — это расположение Тьмуторокани где-то на далекой окраине. Как только она оказалась в чужих руках, не стало ни княжества, ни области, ни города.

Мы можем только догадываться, когда это произошло: в 1096 г. была битва на Колокше, а в 1223 г. русские и половцы были разбиты наголову на Калке. Это значит, что на протяжении 127 лет могущество половцев было окончательно сломлено (это, конечно, максимальный срок). К этому моменту половцы (куманы) были уже совершенно вытеснены из прикавказских степей и отброшены к западу от Дона. Пришел конец не только Тьмуторокани, но и всему половецкому владычеству в Причерноморье и в Крыму.

1223 г. — это уже завершающий этап борьбы половцев с татарами, прикавказские степи (и Тьмуторокань) были потеряны гораздо раньше.

Утрата Тьмуторокани совершилась незаметно и безболезненно: она была далеко, слаба, и коренных интересов Руси с ней связано не было.

Если же мы примем, как нас стараются убедить, что Тьмуторокань была на Черниговщине или Рязанщине (Буданов), то, спрашивается: почему же летописи ни слова не говорят, куда бежали от татар Тьмутороканские князья и их народ, как завоевали эту область татары, что стало с городом Тьмуторокань?

Летописи описывают нашествие татар достаточно подробно, и борьбе за Рязанскую землю летопись уделила очень много внимания, но вот о Тьмуторокани нет ни полслова!

Таким образом, нет никакого сомнения, что Тьмуторокань была очень отдаленной окраиной, отмеченной в составе русских земель только на протяжении 108 лет.

Есть и другое соображение, подтверждающее это положение: Тьмуторокань упоминается всего тринадцать раз: в 988, 1023, 1024, 1064, 1065, 1066, 1077, 1078, 1079, 1081, 1083, 1094, 1096 гг. Если мы ознакомимся с сутью известий, то увидим, что события группируются по смежным годам (например, 1023–1024, 1064–1066, 1077–1079, 1081–1083 гг. и т. д.), ибо речь идет о событиях, занимавших несколько лет. Иначе говоря, за более чем сто лет Тьмуторокань упоминается всего шесть раз, — бедность известий слишком большая для коренной русской земли.

Бросается в глаза полная оторванность от церковной жизни Руси: нет обычных сведений, что такая-то церковь построена, починена, сгорела, что такой-то епископ водворился в здешней епархии, умер или ушел в монастырь, нет ничего о жизни местных монастырей, пожертвованиях на них и т. д. Из всего этого видно, что Тьмутороканская церковь вела жизнь совершенно изолированную.

Бросается в глаза и бедность сообщений о князьях: о женитьбах местных князей, об их детях, рождении, смертях, о переходе одного князя с одного «стола» на другой. По всему видно, что княжество это было из захудалых: туда порой сажали наместников, там пребывали князья-изгои, туда убегали князья, которым угрожала большая опасность, это было нечто вроде «Камчатки», до которой трудно было достать даже рукам великих князей.

Если бы это была область в составе коренных русских земель, мы должны были бы иметь сведения о междоусобных войнах между князьями из-за власти, об осадах города, о восстаниях жителей, о нападениях печенегов, половцев, о походах через эту область, об участии тьмутороканских войск, о самих тьмутороканцах, об их занятиях, торговле, пожарах в городе и т. д., о браках тьмутороканских князей, о захватах земель Тьмутороканью у соседей, о захватах земель Тьмуторокани соседями и т. д. — обо всем этом в истории нет ни слова. Нет потому, что жизнь в Тьмуторокани была совершенно особой, не похожей на жизнь на Руси, а главное, отдаленной и малозначащей.

Наконец, и самый анализ дошедших до нас сведений о Тьмуторокани говорит об изолированном ее положении. В 1023 г. Мстислав выступил с хазарами и касогами[154] на Ярослава. Откуда он взял их, разве они жили на Руси? Под 1066 г. находим, что Ростислав Тьмутороканский брал дань с касогов и «иных стран» и что его отравили греки.

Когда же, спрашивается, греки жили на Руси и их «котопан»[155] ходил с дружиною в гости к русскому князю (это в Черниговщину или Рязанщину!!!)?

В 1078 г. князь Олег бежал от Всеволода в Тьмуторокань и привел оттуда половцев. Значит, половцы жили в или около Рязанщины, но половцы, мы достоверно знаем, сидели или кочевали в Причерноморских степях.

В 1079 г. Роман из Тьмуторокани опять явился на Русь с половцами. Всеволод подкупил половцев, Роман был убит, а Олег арестован хазарами и сослан на остров Родос.

Как могли хазары (если Тьмуторокань была на Черниговщине или Рязанщине) посылать русского князя за тридевять земель, в чужое государство[156] в ссылку, это, очевидно, понимают только Буданов и немногие другие.

В 1094 г. Олег опять является из Тьмуторокани (возвратившись из ссылки и рассчитавшись с врагами) с половцами на Русь.

В 1096 г. Олег снова разбит и опять бежит в Тьмуторокань.

Из этих событий видно, что окружение Тьмуторокани — это половцы, хазары и греки. Если бы Тьмуторокань была на Руси, то в постоянных войнах Олега уж непременно приняли бы участие и другие соседние русские князья, но в действительности приходил он издалека, наняв военную силу половцев. Не следует забывать, что Русь и половцы не граничили друг с другом, всегда между ними пролегало большое незаселенное пространство, отделявшее их друг от друга. Оно-то и было причиной того, что война велась с перерывами.

Итак, все говорит за то, что Тьмуторокань не была коренной русской землей, а какой-то далекой, оторванной окраиной. Но где она была?

На это мы имеем, прежде всего, точное указание в надписи на так называемом «Тьмутороканском камне»[157]: «В лето 6576 (1068) индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тьмуторокани до Корчева (Керчь. — С. Л.) 8054 сажень», иначе говоря, город Тьмуторокань находился от Керчи в 8 верстах, на другой стороне стороне Керченского пролива.

Можно отметить как курьез, что до сих пор некоторые считают надпись поддельной, сфабрикованной «для оправдания захвата Крыма и Тамани».

Трудно понять, как могут так думать люди, совершенно упуская из виду время и обстоятельства действия. Неужели Екатерина II или другой Романов нуждались в подобных «оправданиях» в ту эпоху, когда только грубая военная сила была единственным международным правом? Разве освобождение любой страны от мусульманского ига не считалось в те времена высшей доблестью, оправдывавшей любые средства в глазах всего христианского мира? Наконец, неужели подобная фальшивка могла кого-то убедить в правах на Крым? Ведь мерить лед всякому не возбраняется.

Неужели непонятно, что если бы захотели создать фальшивку, то создали бы что-то более импозантное, убедительное и умное? Далее: если камень — фальшивка, то следует и показание летописи о том, что князь Глеб в 1068 г. княжил в Тьмуторокани, считать фальшивкой.

А главное, обидно за человеческую нелогичность, ведь если подделыватель старался найти права на Тьмуторокань за 8 верст от Керчи, значит, он знал, что Тьмуторокань у Керчи, а не в Рязани. Ведь если бы камень нашли в Рязани, то это было бы доказательство, что Тьмуторокань — это Рязань. Неужели Буданов думает, что достаточно подбросить подобный камень с надписью: «Здесь сидел в 907 г. князь Олег» в Константинополь, и всех это убедит в правах русских на этот город? Становится обидным, за кого нас принимает Буданов. Нелепость в подозрении фальсификации камня совершенно очевидна. Наконец, сколько нам известно, подобных фальсификаций камней вообще нигде не установлено.

Буданов слепо верит Свиньину[158], что, мол, надпись поддельна, потому что у всех букв углы косые. Хотелось бы спросить поклонника Свиньина, видел ли он хоть одну другую каменную надпись XI в., чтобы болтать всякий вздор. Форма букв на камне определяется прежде всего инструментом, которым высекались буквы, а этого Свиньин не знает.

Далее, мы имеем свидетельство «Патерика Киево-Печерского монастыря», что Никон пошел из Киева на остров Тьмуторокань, далее сказано, что князь Ростислав был князем этого острова. Так как эти сведения имеются в духовном источнике, не имеющем никакого отношения к захвату руссами или русскими Тамани, то они особенно ценны и, без сомнения, верны.

Буданов совершенно не понимает ни ценности этих указаний, ни того, что они косвенно указывают не только местоположение Тьмуторокани, но и величину и границы княжества.

Если мы взглянем на старые карты этого района, мы увидим, что Кубань в своем устье разветвлялась, один ее рукав впадал в Азовское, другой в Черное море, пространство между ними было островом. См., например, карту в работе В. Д. Блаватского «Архаический Боспор» в издании «Материалы и исследования по археологии СССР», № 33, 1954. Иначе говоря, Тьмутороканское княжество занимало весь нынешний Таманский полуостров.

Следующим важным сообщением является указание Лаврентьевской летописи о походе Игоря в совокупности с данными «Слова о полку Игореве».

После победы над половцами русичи говорили: «А ноне пойдем по них за Дон и до конца изобьем их. Оже ны будет ту победа, идем по них у луку моря, где же не ходили ни деди наши…» «Слово» же о полку добавляет, что «два сокола» (Игорь и Всеволод) «слетеста поискати града Тьмутороканя». Таким образом, самой конечной их целью был возврат «Тьмутороканя», а он был за Доном и лукой моря.

Совершенно очевидно из Лаврентьевской летописи, что Ольговичи шли за Тьмутороканью далеко за Дон, к луке моря, а не на Черниговщину или Рязанщину, князьями которых они были, ведь даже совещались они перед походом в Переяславле Рязанском, и этим все сказано. Добавим, кстати, что некоторые видят в Переяславле — Переяславль Русский (Южный); такое толкование должно быть совершенно исключено, так как в Переяславле Русском сидел Владимир, князь из враждебной группы, от которого Ольговичи совершали поход тайком. Таким образом, что Тьмуторокань — это Тамань, сомневаться не приходится.

Рассмотрим теперь в самых кратких предварительных чертах историю Тьмуторокани, как она нам представляется.

О времени ее присоединения к Руси точных данных нет. Считают, что ее завоевал Светослав во время похода на ясов и касогов, но это только догадка. Вполне возможно, и даже более вероятно, что Тьмуторокань была подчинена Руси еще до Светослава.

Это могло случиться еще во время походов Руси на Каспий, о которых мы имеем достоверные сведения восточных источников. Эти походы падают по времени на времена княжения Олега и Игоря. Даже не исключена возможность, что правитель Дербента Шахриар, жаловавшийся в 644 г. на соседство враждебных руссов, имел в виду именно их соседство в Тьмуторокани.

Как, однако, ни стара связь Тьмуторокани с Русью (что возможно, но еще не доказано), несомненно, однако, что никогда она в жизни Руси большой роли не играла и вообще чем-то солидным никогда не являлась.

Это была только русская колония, наподобие греческих, в этой области Причерноморья. В глубь страны она далеко не распространялась. Расположенная в проливе, она давала возможность контролировать торговлю в Приазовье. Пошлина с проходящих судов, как и в Босфоре Фракийском, очевидно, была источником доходов этого княжества, равно как и дань с окрестного населения. Кроме того, несомненно, играла некоторую роль и собственная торговля, ибо это было в узле торговых путей. Наконец, пиратство и грабеж морских побережий, вероятно, также играли некоторую роль.

Предпосылки к образованию подобного княжества имелись уже в эпоху падения Боспорского царства, однако связь с Русью в эти времена — только высказывание возможного предположения. Кочевники гунны, конечно, не были соперниками, ибо плавать не умели и флота не имели.

Можно сказать наверное, однако, что руссов здесь всегда было мало и не постоянных поселенцев притом. Если бы здесь была большая их колония, остались бы значительные следы славянской культуры, но их до сих пор не найдено, если и имеется кое-что, то весьма малоубедительное и незначительное по количеству.

Из постоянной связи черниговских князей с Тьмутороканью можно догадаться, что это была их древняя колония. По Северскому (не Северному, как это некоторые до сих пор пишут!) Донцу, Дону и Азовскому морю лежал прямой и свободный водный путь. Он пролегал по землям кочевников, как известно, воды избегавших. Ладьи, наполненные вооруженными руссами, не могли быть задержаны кочевниками прежде всего потому, что не было никакого смысла их задерживать, задерживающий только подвергался опасности сложить голову, вызвать высадку руссов на берег и накликать беду на самого себя.

Наоборот, в интересах местных жителей было пропустить руссов беспрепятственно, тем более что при возвращении руссов на Русь всегда имелась возможность купить у них товары, в которых они были заинтересованы.

История с арестом хазарами Олега, ссылкой его на греческий остров Родос ясно показывает, что население Тьмуторокани было смешанное и что руссы не доминировали. Очевидно, основное население были половцы, хазары, иные местные, более древние племена, греки; руссы были только администраторами, взимавшими дань, и грозными не столь своей реальной, сколько потенциальной силой (в случае вызова резервов из Руси). Как только политическая ситуация на Руси изменилась, Тьмуторокань навсегда выпала из понятия Руси. Это случилось, по-видимому, вскорости после бесконечных войн Олега.

Перейдем теперь, полноты ради, к единственному историческому свидетельству, что Тьмуторокань была не на Тамани.

В летописном (очень позднем) списке: «А се имена всем градом рускым, дальним и ближним» мы находим: «А се Киевськыи гради: Дверен на Рши, Корсунь, Треполь на Днепре, Глинеск, Переяславль Русскый… Вышегород, Милославици, Тьмутороканъ, Остречьскый, на Десне Чернигов»…

Что речь идет не о настоящей Тьмуторокани, совершенно очевидно, ибо город упомянут среди городов ближайшего окружения Киева, в соседстве с которым никогда особого Тьмутороканского княжества не было, не было ни греков, ни хазар, ни касогов, наконец, после проигранных сражений нечего было спасаться в городок в районе Киева: это означало самому попасть в западню.

Спрашивается: как мог попасть город Тьмуторокань в список? Есть два возможных предположения. Либо действительно существовал второй, вовсе не значительный городок с тем же именем, а городов с одинаковыми именами на Руси было множество: Стародубы, Переяславли, Юрьевы, Звенигороды и т. д. говорят об этом весьма красноречиво, либо, что вероятнее, Тьмуторокань попала в список случайно при переписке с полей.

Что список очень поздний, видно из упоминания Москвы: «Москва камень». Значит, список был составлен тогда, когда Москва была окружена каменными стенами, тогда как о Полоцке, например, сказано: «деревян». При переписывании сплошняком пропущенные при проверке слова выписывались на полях, последующий же переписчик вставлял отрывки с полей, куда ему заблагорассудится. Так как с момента исчезновения с горизонта истории Тьмуторокани и до составления списка прошло минимум два столетия, то переписчик мог, совершенно простительно, вставить имя Тьмуторокани не туда, куда следовало. Во всяком случае, к сведению Буданова, заметим, что в списке Тьмутороканъ отнесена к Киевским, а не к Рязанским городам, хотя Буданов и считает, что Тьмуторокань — это Старая Рязань.

Перейдем теперь к перечислению ошибок, лжепониманий, недоразумений и т. д., которые в сумме дали основание для ошибки Буданова. Мы надеемся показать не только ошибки в фактах, но и ошибки метода.

1. Буданов не обращает внимания на два момента: 1) еще с первых историков принятое мнение преобладает; 2) подавляющее большинство историков текущего столетия принимает Тьмуторокань на Тамани. Значит, есть для этого убеждающие всех обстоятельства, и если Буданов выступает против этого мнения, то он должен быть вооружен не теми негодными средствами, которые он представил в защиту своего мнения.

Прежде всего, он неточен: он утверждает, что Тьмуторокань упоминается последний раз в 1096 г. Откроем 25-й том «Полного собрания русских летописей», там на с. 388 найдем под 1101 г.: «Того же лета приде Олег с половцы из Тмутороканя». Мы не производили, за ненадобностью, специальных изысканий, но немедленно нашли ошибку Буданова.

Далее Буданов утверждает, что город Тьмуторокань был переименован в Старую Рязань. Откроем книгу М. Н. Тихомирова «Древнерусские города» (М., 1956), на с. 34 найдем, что Рязань отмечена в летописях уже в 1096 г., но мы сами только что видели, что Тьмуторокань упомянута еще в 1101 г., значит, идентификация этих двух городов не имеет оснований.

2. Не замечает Буданов и того, что в списке русских городов Тьмуторокань отмечена не среди рязанских городов, а среди киевских, а уж, естественно, Тьмуторокани следовало быть упомянутой первой среди рязанских городов.

3. Несмотря на ясное указание «Патерика», что Тьмутороканская область занимала остров, Буданов это игнорирует и не понимает действительного значения этого указания.

4. Буданов спрашивает: каким же образом можно было из Киево-Печерского монастыря управлять монастырем, находившимся на Тамани? А каким образом управлялся Афонский монастырь, находившийся еще дальше? Но главное: откуда Буданов взял, что монастырь управлялся из Киева? Сказано только, что монастырь на Тамани брал «приклад» в Киево-Печерский монастырь. Это значит, что новый монастырь уделял часть своих средств старому, управление же монастырем из Киева — выдумка Буданова.

5. Буданов игнорирует факт, изложенный в «Патерике»: когда Ростислав Тьмутороканский умер, Никон «умолен бысть от людей тех прийти ко Святославу князю и молити его, да пустити сына своего, да сядеть на столе томь». Значит, Тьмуторокань была где-то далеко, если тьмутороканцы умоляли Никона пойти в Киев найти им князя. Если бы это было на коренной Руси, то Тьмуторокань мгновенно нашла бы себе князя, те слетелись бы сами немедленно, как черные вороны, из соседних городов. Но дело было в том, что Тьмуторокань была где-то очень далеко и вряд ли особенно интересна.

Интересно указание «Патерика», что тъмутороканцы обращались за князем не в Чернигов, а в Киев. Возможно, что в этом и лежит причина названия Тьмутороканя киевским городом.

6. Касательно епископа Тьмутороканского Николая Буданов нашел бы многое в статье, если не ошибаемся, В. А. Мошина в «Seminarium Kondakovianum», издании, в настоящий момент у нас под руками, к сожалению, отсутствующем (V. 1932)[159]. Да и статья А. Н. Насонова «Тьмуторокань в истории Восточной Европы» (Исторические Записки. 1940. № 6), вероятно, на многое открыла бы ему глаза.

7. Игнорирует Буданов и «Слово о полку Игореве», в котором ясно сказано, что Ольговичи имели целью похода «поискати града Тьмутороканя». Если Тьмуторокань был Старой Рязанью — «искать его» нечего было, он был под боком.

8. Насколько вообще слаб в своих рассуждениях Буданов, видно из того, что он выражение «Слова»: «и тебе, Тьмутороканский болван!» объясняет, что, мол, автор «Слова» обозвал Игоря за его неудачный поход болваном (с. 39).

Буданов отмечает, что еще в 1567 г. слово «болван» употреблялось в его первоначальном, не бранном смысле, т. е. как «статуя, истукан»: «…против дверей сидят три болвана великие, женские, сажени по полторы болван». Если еще в 1567 г. слово «болван» не имело бранного смысла, как оно могло иметь его в 1187 г., когда писалось «Слово»? Об этом Буданов не задумывается.

Буданов не видит, что всюду в «Слове» автор ценит храбрость Ольговичей, любит их (см. нашу работу о «Слове»[160]), и поэтому публичная брань по адресу Игоря — «болван» — совершенно не согласуется не только со всем контекстом, но и с духом «Слова».

Буданов пишет: «…слово “болван” существует и теперь, являясь бранным словом; оно обозначает человека недалекого, туповатого, но упрямого». Гм… возможно, что и так, но в применении только к современным людям. В «Слове» же «болван» означало «истукан».

9. Объясняя выражение «дорыскаше до кур Тьмутороканя»[161], Буданов совершенно не понимает, что применять нормы современного русского языка к «Слову» нельзя, — в 1187 г. говорили: «ехати Киеву» и т. д., поэтому изменение «до кур да Тьмутороканя» совершенно необоснованно.

10. Данные Тьмутороканского камня Буданов без всяких оснований игнорирует.

11. Буданову «бросается в глаза странность отдачи малолетнему Мстиславу весьма удаленного от Киева удела Таматархи»… Действие это совершенно законное, в духе того времени, когда старшинство играло первенствующую роль, — младший всегда получал самый худший удел, но переходил на лучшие по мере смерти старших.

Буданова удивляет удаленность Тьмуторокани, но ведь сесть из Киева в какой-нибудь Ростов было не ближе. А что касается езды через земли враждебных народов, то мы уже объясняли, — ехали водой.

12. Буданов игнорирует связь Мстислава в 1023 г. с касогами. Откуда могли взяться в Рязани прикавказские касоги? Как пленные, поселенные на Русской земле, — понятно, но не как целый народ и государство, возглавляемое князем.

13. Буданов глубоко ошибается (с. 43), что «между этими […] внуками Ярослава и их дядьями шла борьба за уделы вообще и в частности за Тьмуторокань». За захудалую Тьмуторокань дядья совершенно не боролись, это обделенные племянники стремились к вотчинам своих отцов, которые были захвачены (Чернигов, в частности) их старшими дядьями.

14. Буданова удивляет, что в Тьмуторокани собиралось так много князей. Именно это и не вызывает удивления, ибо это были обделенные изгои, а Тьмуторокань — единственное безопасное место, где их не могла достать рука старших князей, бежать же в Рязань значило немедленно быть пойманным.

Наконец, если князья и собирались (максимально три), то все они были родные или двоюродные братья: вполне естественно, к кому же спасаться, как не к брату?

15. Буданов совершенно игнорирует присутствие вблизи Тьмуторокани греческого «котопана» с дружиной. Ну скажите, зачем поедет греческий котопан с целой дружиной из Крыма или с северного побережья Кавказа в… Рязань? И придет же такое в голову? Кто его пустит с войском через чужие земли? Одно дело — дипломатическое посещение соседа, а другое дело — поездка чего-то ради… на «Камчатку»!

16. Напрасно думает Буданов, что половцев в районе Тамани не было, и напрасно он считает их совершенно оседлым народом. Неужели он не помнит сообщение летописи, что один из больших походов русских князей окончился полной неудачей потому, что они совершенно не нашли половцев, те ушли за Дон. Вообще основным местопребыванием половцев (куман) были задонские степи.

17. Совершенной нелепостью звучит заявление Буданова «о широкой власти греков над Русью. В некоторых источниках Русь далее называлась Греческой землей (Griechenland)». В этом месте Буданов, обычно ссылающийся в своих утверждениях на источники, видимо, из ложной скромности источника не упомянул. Жаль… Мы бы показали и его источнику, и Буданову, что подобное утверждение о власти греков на Руси — классическая нелепость[162].

18. Странно звучит утверждение Буданова, будто «по линии рек Дона и Донца шла цепь укрепленных хазарами мест». В момент всплывания хазар на поле русской истории мы застаем их совершенно разгромленными Светославом, с этого момента они решительно никакой серьезной политической роли не играли, государство их совершенно развалилось, и уж о цепи укреплений говорить не приходится.

19. Ссылки Буданова на то, что в Рязанской области имеются селения, напоминающие именами хазар и касогов, ничего не доказывают, так как в те времена было в обычае, захватив врагов в плен, поселять их весьма далеко от родины. В списке древних русских городов мы находим: «А се Болгарскыи и Волоскии гради: Каменец… Черкасы» и т. д. Значит, черкасы попадали с Кавказа даже на Дунай.

20. Буданов совершенно выходит из границ элементарной логики, когда он говорит, что Мстислав Владимирович создал храм Богородицы, желая «обелить поступок по отношению к Редеде, которого он, не могши одолеть, зарезал (!)». Он упрекает Мстислава в «не джентлеменском поступке» (орфография самого Буданова).

Летопись рассказывает ясно, что Мстислав стал ослабевать в борьбе с Редедею, он воззвал мысленно к Богородице, пообещал построить ей храм «и се рек, удари имь о землю. И вынзе ножь и зареза Редедю».

Все совершилось так, как и полагалось: Мстислав честно одолел противника, бросил его на землю и зарезал его своим засапожным ножом. Непобежденный противник не дал бы себя зарезать, как курицу. Наконец, борьба происходила на виду у обоих войск, и если бы Мстислав прибег к нечестному приему, то касоги, несомненно, возмутились бы и отомстили за своего князя. На деле же никто из касогов не препятствовал Мстиславу воспользоваться правом, полученным в честной борьбе.

Приходится удивляться Буданову: никто ему не запрещает ненавидеть Москву, но это не дает ему права выходить из границ порядочности.

21. Насколько Буданов не в состоянии критически разобраться в источниках, видно из того, что он цитирует Пархоменко, который считал, что Мстислав не был членом Киевской династии. «Киевом он не интересовался, настолько, что, победив Ярослава, в Киеве не садился».

Сам же Буданов приводит слова летописи, из которых ясно, что не Мстислав не интересовался Киевом, а киевляне его не приняли. Мало было победить Ярослава, надо было еще силой взять Киев. Бестолковую мысль, высказанную Пархоменко[163], Буданов подхватывает и с нею считается.

22. Достаточно было сказать летописцу, что Мстислав был «велик телом, красив лицом, с большими глазами», как Пархоменко, а за ним и Буданов видят в этом, что «для Поднепровца он был человек не обычен». Таким образом, замечание, что Мстислав был велик телом и красив, достаточно для логики Буданова, чтобы видеть в этом доказательство того, что Мстислав не был Рюриковичем! Нечего сказать, — логика!

23. Буданов не знает терминологии Древней Руси. Глеб Рязанский сказал: «Лучше умру в тюрьме, а не пойду в Русь в изгнание».

«Из этого многозначительного замечания, — пишет Буданов, — видно, что Рязанская земля не была Русью». Буданов не знает, что новгородец, тверич, ростовец, смоленец, москвич и т. д. говорили, идучи в Киево-Черниговскую землю: «Иду на Русь», но это не означало, что сами они не были руссами. В работах многих исследователей, равно как и в нашей, значение широкого и узкого термина «Русь» показано более чем достаточно, беда та, что Буданов не читает современной литературы вопроса, а старой терминологии он не понимает.

Мы не будем злоупотреблять терпением читателя, показывая и другие ошибки Буданова, их гораздо больше. Приведенные примеры показывают, что Буданов не только идет против мнения большинства и старых, и современных авторов, но и приводит такие «доказательства», которые научными доказательствами считаться не могут.

Когда мы говорили о Тьмуторокани, что «история ее — белое пятно в русской истории» и т. д., мы только указывали на чрезвычайную бедность наших о ней знаний, но совершенно не высказывали сомнения в том, что она находилась на Таманском полуострове.

В заключение уместно будет сказать несколько слов о термине «Тьмуторокань». По-видимому, Тьмуторокань-город был мужеского рода, а Тьмуторокань-область — женского рода.

Происхождение слова, нам кажется, можно установить по аналогии. Из текста летописей вытекает, что город Хазиторокань в настоящее время звучит как Астрахань. Что означает приставка «торокань», мы не знаем, но совершенно ясно, что в слове «Тьмуторокань» мы встречаемся с той же приставкой. Значит, корень слова — «Тьму». Он весьма близок к «Тамань». Вполне возможно, что последнее слово только вариант того же корня, что и в слове «Тьмуторокань». Филологу, установившему языковую принадлежность слова «торокань», возможно, будет уже нетрудно установить и значение всего слова.

3. Меховые и кожаные деньги в Древней Руси

Подобный очерк в «Истории руссов» может показаться мало относящимся к делу, но это будет неверно: историю нельзя сводить только к изложению событий, история должна восстанавливать прошедшее во всей полноте, мы должны знать не только события, но и условия, в которых они протекали, ибо только в этом случае мы поймем внутренние пружины действия, причины, породившие события.

В жизни народа платежная система играет чрезвычайно важную роль, показывая прежде всего высоту культуры; без знания ее мы не в состоянии правильно понимать то, что дают нам древние документы. Платежная система Древней Руси показательна прежде всего потому, что она совершенно самостоятельна и оригинальна.

Ни о каких скандинавских, западноевропейских, византийских или восточных влияниях говорить не приходится: эта система — цельная, чисто русская, созданная в совершенно специфических условиях древнего государства руссов или, вернее, его предшественников. Она показывает самобытность одной из важных сторон общественной жизни Древней Руси, т. е. то, из-за чего еще сегодня приходится спорить.

Если бы Древняя Русь была, как это принимают до сих пор многие «русские патриоты», подобием теста, из которого все окружающие соседи лепили что им заблагорассудится, то подобная система не могла бы создаться и существовать. На самом же деле она не только обслуживала огромное государство, но и влияла на Запад, где, например, в ганзейских городах расчеты в торговле с Русью производились в ее системе.

Прямой обмен товарами характеризует только самое первобытное общество. С дальнейшим его развитием появляются вещи, играющие роль денег, т. е. ценности сравнительно легкие, удобные для хранения и перевозки и т. д.

Они являются в обмене промежуточным звеном, являясь основанием для сравнительной оценки предметов обмена, а с другой стороны, давая обладателю их свободу в выборе желаемого им товара. Обменяв свой товар на эти ценности, обладатель их, с одной стороны, получает возможность легко хранить и перевозить их, а с другой — реализовать их в любое время на товар, необходимый ему в данную минуту. Эти ценности являются в сущности деньгами.

Первоначально деньгами служили скот, меха, далее — драгоценные металлы в слитках или в форме монет, затем металлические деньги уступили место современным бумажным деньгам, не имеющим уже сами по себе ценности, но опирающимся на государство как на учреждение, обеспечивающее обратную конверсию бумажных денег в реальные ценности. Бумажные деньги в настоящее время вытесняются все более системой чеков, при которой государство или банки являются хранителями ценностей данного лица.

Интересно отметить, что писаная история захватывает Древнюю Русь на весьма высокой ступени денежного обращения и именно с двумя его системами: 1) металлической — иностранные золотые или серебряные монеты или куски этих металлов и 2) мехово-кожаной, своей собственной, и притом на такой ступени развития, когда деньги уже обращались и как предметы государственного кредита.

Ложный взгляд на культуру Древней Руси, признаваемую за слабую, несамобытную, почти никчемную, отразился в полной мере и в вопросе о денежной системе. Норманисты и иже с ними никак не могли поверить, что уже Владимир Великий чеканил собственную монету весьма высокого качества, а принимали его монеты то за монеты каких-то западнославянских неведомых князьков, то просто за медали, выбитые по поводу каких-то событий!

Словом, мудрствовали на все лады, пока не пришли все же к заключению, что «медали» Владимира — самые настоящие металлические деньги, но вывода — урока из своей ошибки — никто не сделал.

В равной мере имеются до сих пор исследователи, не могущие согласиться с тем, что Русь имела свою собственную систему меховых и кожаных денег, что система эта была столь высоко развита, что доходила почти до стадии современных бумажных денег, когда самая бумажка уже не ценна, а обеспечена кредитом государства или какого-то общества, играя роль векселя на любого подателя.

Создание на Руси особой платежной или денежной системы определяется двумя моментами: 1) полным отсутствием своих золотых или серебряных приисков; 2) изобилием охотничьих животных с ценным мехом: куницы, лисицы, бобры, соболя, белки и т. д.

При этих условиях в основу платежной системы могли лечь только меха и кожи, — это совершенно бесспорная теоретическая предпосылка: должно же было быть что-то, играющее роль денег. «Антимеховисты» — люди совершенно не от мира сего, этого не признают, предпочитая играть роль Маниловых от экономики.

Посмотрим, как обстояло дело на Руси с драгоценными металлами: и серебро, и золото ввозились исключительно из-за границы путем торговым, — они получались в обмен на продукты страны: зерно, меха, воск, мед, рабов и т. д.

Другим источником получения металлов были войны: грабеж, получение контрибуции и дани. Однако этот источник вряд ли был значительным, — серебро и золото получали, но их и отдавали, ибо, как правило, войны ведутся с переменным успехом и значительную часть приходилось отдавать наемным воинам-иностранцам.

Таким образом, регулярно можно было получать золото и серебро только из-за границы путем торговли. Товарооборот того времени не был и не мог быть весьма значительным прежде всего из-за огромной длины путей, отсутствия настоящих дорог, постоянных войн и грабежей.

Можно утверждать с полной ответственностью, что Древняя Русь постоянно испытывала голод на драгоценные металлы. С первых страниц истории мы застаем Русь платящей дань: северная — варягам, южная — хазарам. Следовательно, имелся фактор, обеспечивавший выкачку драгоценных металлов из населения, — они были наиболее удобной формой взимания дани. Можно, однако, сказать с уверенностью, что последняя взималась естественными продуктами страны, а не металлическими деньгами, — последние у простого народа почти вовсе отсутствовали.

Если мы обратимся к Эймундовой саге[164], мы увидим, что даже во времена Ярослава Мудрого положение с дорогими металлами было весьма не блестяще. Нанимаясь к Ярославу на службу вместе с дружиной, вдобавок в момент, когда война вот-вот должна была начаться, Эймунд потребовал на каждого воина по унции серебра, а на начальника лодки по полторы унции. Ярослав ответил, что это совершенно невозможно. Тогда Эймунд указал, что «вместо этой платы мы примем бобров, и соболей, и другое добро, какое здесь, в вашей земле, водится в изобилии; оценку же им будем производить мы сами (т. е. он с Ярославом). На этом порешили».

Была и другая причина, препятствующая накоплению ценных металлов на Руси и не позволявшая иметь свою солидную систему металлических денег: эти металлы имели и другие функции.

Во-первых, они нужны были для накопления богатства. Все остальное: скот, меха, зерно и т. д. — легко уничтожалось пожарами, болезнями, насекомыми, гнилью и т. д. — металлы были вечны. Далее, они были портативны, удобны для хранения ввиду незначительного объема и т. д.

Здесь нужно сообщить, что в Золотом фонде Эрмитажа до сих пор хранятся слитки золота в форме маленьких шлемов, добытые из древних кладов. Полагают, что эти шлемы надевались на головы маленьких детей, а затем покрывались шапками, платками и т. д., — грабителям не могло прийти в голову, что золото спрятано на ребенке. Такова официальная версия в объяснении этих слитков, иного, более вероятного, никто не мог придумать.

Таким образом, большое количество золота и серебра оказывалось, в сущности, изъятым из обращения, это был фонд высшего класса, который (фонд) редко или частично пускался в обращение.

Далее, драгоценные металлы шли на изготовление украшений, утвари и т. д. Достаточно вспомнить, сколько на Руси было церквей с их сосудами, украшениями икон, паникадилами, позолоченными куполами церквей и т. д., чтобы понять, сколько этих металлов поглощалось только церковью.

Огромное количество их шло также на изготовление чаш, ваз, братин, блюд, чар и т. д. Ведь уже во времена Владимира Великого дружина требовала себе не деревянных, а серебряных ложек! Немало шло и на личные украшения: ожерелья, браслеты, кольца, серьги, колты[165], застежки, короны, диадемы, броши и т. д.

Летописец с упреком говорит, что прежде дружинники не надевали на шеи своих жен обручей из драгоценных металлов, — обстоятельство, показывающее широкое распространение украшений из драгоценных металлов.

Наконец, привозное золото и серебро играло роль металлических денег в разных формах. С одной стороны, из них чеканились русские монеты во времена Владимира и Ярослава; эта функция, несомненно, была незначительной, доказательством чего служит огромная редкость этих монет.

Несомненно, что золотые и серебряные монеты иностранных государств имели также некоторое обращение, но только среди купцов и в ограниченном количестве, доказательством этого служит то, что эти монеты вовсе не упоминаются в древних русских источниках как предмет оборота, т. е. золотые денарии и т. д. Круг их обращения был чрезвычайно узок, и на широком рынке они не обращались.

Наконец, главной формой драгоценных металлов как денег были слитки их — «гривны», «полугривны», «рубли», имевшие значительный оборот на Руси.

Так как гривна заключала в себе ½—¼ фунта драгоценного металла, то, естественно, это была расчетная единица купцов-оптовиков. Мелкая обычная торговля на внутреннем рынке требовала гораздо более мелких «купюр».

Указанные обстоятельства, т. е. полное отсутствие местного золота и серебра, употребление этих металлов в широких размерах для разных целей, были причиной тому, что Древняя Русь имела денежную систему, основанную не на металлах, а на мехах различных животных, хотя металлическая система и сосуществовала.

Что меховая система существовала на Руси, видно из показаний иностранцев. Ахмед из Туса (Ahmed de Thous) (см. Hammer. Sur les origines russe. СПб., 1825. С. 37 и 101)[166] писал в половине XII в.: «И у русских кожаные деньги — шкуры белок (серых), а не диргемы, и кожи без меха (шерсти), с передними и задними лапками и когтями (вот это-то и была, видимо, “ногата”. — С. Л.); если что-либо недостает у кожи, то она считается испорченной и отсюда они не вывозятся никуда, как товар».

Меховая система, естественно, имелась не только на Руси, но и всюду, где было много пушного зверья. Аноним, архидиакон Гнезненский, писал о Польше XII в.: «Ubi prius cum nigro argento et pelliculis de capitibus aspergellinis graviter ferisabant»[167], — таким образом, шкурки с головок белок (очевидно, «мордки») употреблялись и в Польше.

Матвей из Мехова[168] сообщает, что в 1298 г. пражские «гроши» заменили в Польше «шкурки с головок и лапок белок» («pelliculis capitum et extremitatum asperiolorum»).

Нейштадт в Ливонской хронике XVII в.[169] писал, что бременские купцы, когда они начали торговать в 1184 г. с Ливонией, застали там употребление беличьих ушек, украшенных серебряными гвоздиками, вместо монеты (очевидно, полная аналогия с «ушками» на Руси).

Наконец, имеется чрезвычайно важный исторический документ: договор XIII в. новгородцев с готландцами, где сказано: «…quelibet lodia dabit vectoribus 4 panes et unam scutellam butiri; si panes haberi noluerint, dabuntur eis pro quolibet pane due cunen et pro butiro 3 capita martarorum»[170].

Таким образом, и «куны» (cunen) и «головки куниц» (т. е. «мордки») (capita martarorum) были расчетной единицей между новгородцами и готландцами, равно как и хлебы (очевидно, в мелких расчетах).

Подобные же указания можно найти у Гильберта Ланнуа[171] в его путешествии в Россию (1412–1414), у Рубруквиса[172] (1253) и т. д. Здесь уместно будет сказать несколько слов о споре «меховистов» и «антимеховистов» и о методах ведения его последними.

Ф.И. Михалевский (Очерки истории денег и денежного обращения. М., 1948. С. 233) пишет: «Иностранцы, на которых ссылаются «меховисты», писали большей частью не о своих наблюдениях, а с чужих слов. Так, указанный выше Рубруквис сам на Руси не был, а сведения о Руси получил во время своего пребывания в татарской орде, куда был послан Людовиком IX для обращения татар в христианство».

Чтобы выяснить, как было на самом деле, приведем для сравнения цитату из Шодуара (I, с. 10)[173]: «Монах Рубруквис, посланный в 1253 г. от святого Лудовика к татарам, для обращения их в христианство, и видевший много русских в Орде, свидетельствует, что между ними были в обороте кожаные деньги, или лоскутки кожи, за монету. Он пишет: “Между русскими употребляются, вместо денег, цветные кусочки кожаные”».

Таким образом, Рубруквис видел все собственными глазами. Он указывает, что кожаные деньги ходили между русскими купцами даже на чужой территории. Это особенно важно. Значит, несмотря на возможность производить мелкие расчеты между собой, употребляя самые разнообразные восточные монеты, а также, несомненно, западноевропейские, византийские и т. д., русские все же пользовались между собой собственной системой.

Отсюда вывод, что остальное население на Руси пользовалось кожаными деньгами и подавно. Если в столице Орды при наличии иностранной мелкой монеты русские употребляли свои кожаные деньги, то на Руси употребление их диктовалось просто железной необходимостью.

Не менее основательно возражение против «меховистов», что, мол, если кожаные деньги играли большую роль в мелком размене, то почему в кладах с арабскими диргемами[174] столько монеты, разрезанной пополам или даже начетверо?

Ответ на это следующий: 1) присутствие в кладах резаных диргемов вовсе не означает, что в мелких расчетах арабы не употребляли в торговле с руссами кожаных денег, их не прятали, ибо они сгнивали; 2) разрезание серебряной монеты объясняется вовсе не отсутствием кожаной, а полным отсутствием в обороте тогдашнего времени медной монеты, при мелких расчетах арабские купцы могли платить русским только фракциями своих монет; 3) (и главное) на Востоке медные монеты не были в большом ходу, поэтому за долгую жизнь серебряной монеты всегда бывали случаи необходимости мелкого расчета, — единственным выходом из положения было разрезание серебряной монеты. Поэтому совершенно очевидно, что многие диргемы разрезывались еще до прибытия на Русь.

Насколько легковесны возражения против «меховистов», видно из следующего объяснения Михалевского (с. 234): «Мордка может относиться к изображению звериной морды на монете». Допустим, что монету с мордой зверя называли «мордкой», но существовали ли на Руси такие монеты?! Казалось бы, что автор, пишущий узкоспециальный труд о деньгах, должен был бы знать о существовании книги барона Шодуара, в которой изображены все русские и иностранные монеты, ходившие когда-либо на Руси, и не стоило особого труда заглянуть в нее. В этой книге нет даже малейшего подобия того, что можно было бы назвать «мордкой». Такова полная беспредметность в методе гуманитаристов. Наконец, если принять объяснение Михалевского, что могла означать «обеушная мордка»? Неужели были монеты с изображением одноухой морды?

О свидетельстве Герберштейна (с. 233) Михалевский отзывается так: «Герберштейн был в Москве в XVI в., когда сведения о меховых деньгах могли дойти только в виде туманного исторического предания»[175]. На с. 232 он пишет: «В. О. Ключевский в “Сказаниях иностранцев о Московском государстве” цитирует бургундского путешественника Гильбера Ланнуа, бывшего в Новгороде в 1412 г. Ланнуа пишет, что “монетой в Новгороде служат куски серебра около 6 унций весом, без всякого изображения, золотой монеты нет, а мелкой монетой служат головки белок и куниц”». Итак, достоверность сообщения Ланнуа никем не оспаривается. Почему же через сто лет слова Герберштейна о том же самом вызывают сомнения?

Если бы Михалевский не знал сообщения Ланнуа, то он имел бы некоторое основание (из-за незнания) скептически отнестись к сообщению Герберштейна, но ему было известно не только это сообщение от 1412 г., но также и указ Петра I от 1700 г. о прекращении торговли кожаными «жеребьями» в Калуге. Значит, никакого туманного исторического предания в сообщении Герберштейна нет, есть только научная недобросовестность Ф. И. Михалевского.

Свидетельств о существовании на Руси мехово-кожаной системы можно найти множество, мы их не приводим, ибо не пишем монографию, отметим только, что указанная система имелась не только на Руси, но и в соседних государствах и что она до XIII–XIV вв. господствовала.

Имеются точные данные, что только в начале XV в. в Пскове и Новгороде перешли с меховой системы на металлическую. В Псковской летописи под 1409 г. находим, что псковичи «того же лета отложиша в Пскове кунами торговати и начали торговати пенязи» (т. е. металлической монетой)[176].

Под 1420 г. находим: «Тогоже лета начаша псковичи деньгами торговати чистым серебром».

Во Второй летописи под 1424 г.: «… псковичи отложиша пенязьми артуны торговати и приставиша мастеров деньги (свои) ковати в чистом серебре».

Таким образом, псковичи сначала перешли на употребление иностранной металлической монеты (артиг, артуг — с 1400 г. шведская монета в 3 оре), но вскоре начали чеканить и свою собственную.

Интересно, что новгородцы проделали ту же операцию почти одновременно с псковичами. Под 1410 г. находим: «Того же лета начаша новгородци торговати промежи себе лопьци (вариант: лобци) и гроши литовськими и артуги немечкими, а куны отложиша». В одном из списков летописи 1411 г. это место пояснено: «А куны отложиша, еже есть мордки куньи»[177].

Что меха служили еще долго основой торговых и вообще финансовых сделок не только на Руси, но и за границей, видно из того, что великий князь Иван Васильевич, отправляя в 1489 г. послов в Германию с поручением нанять мастеров на русскую службу, выдал им на расходы «два сорока соболей и 3000 белок» (Мрочек-Дроздовский П. Н. Исследование о Русской Правде. Вып. I. М., 1881. С. 766. Примеч. 55)[178].

Как видно из уставных грамот, белки заменялись деньгами из расчета 100 белок — 1 рубль (там же, с. 862, примеч. 62). Кстати, добавим, что в начале последнего столетия шкурка белки на месте заготовки в Вологодской губернии стоила 5–7 копеек, в зависимости от качества.

Следует отметить, что счет на куны был гораздо шире, чем думают, и выходил далеко за границы Руси. Профессор Вадштейн (1927, Oslo) в книге Festskrift til Hj. Falk (289–292) указал, что во Фрисландии, ведшей широкие торговые обороты с Восточной Европой и имевшей крупные опорные пункты далеко извне, например Бирка на озере Мелар, употреблялся счет на куны. В «Рустрингенских законах» мы находим на это явные указания: «Fiuwer skillinga cona» или «That pund is singum skillinga cona», что вполне напоминает наши «гривны кун»[179].

Таким образом, новгородский счет на куны перешел к фризам и особенно долго удержался в Рустрингене (там же, с. 292). Эти данные мы нарочно приводим из норманиста Н. Т. Беляева, показывая, что в писаниях норманистов есть много шил, которые так и лезут из скандинавского мешка.

Само собой разумеется, что шкурно-меховая система сменилась металлической в разных частях Руси в разное время, и в различных своих функциях. Как правило, глухие места, удаленные от больших городов, еще долго сохраняли свою меховую систему, тогда как в городах она уже совершенно отжила. В различных формах и в силу различных причин она дожила даже до времен Петра I.

В 1838 г. вышел перевод книги барона Шодуара «Обозрение русских и иностранных в России денег». Переводчик, аноним В. А., на с. 23 в III томе «Собрание изображений» дал следующее примечание к таблице, изображающей пять разных типов кожаных денег:

«М. Н. Макаров сообщил в статье: Русские предания, напеч. в Моск. наблюдателе, ч. XII, сего 1837 года, на с. 504 сведение, что в бывшей Александровской слободе (ныне с 1778 г. уездн. г. Александров Владимирск. губ.) существовала некогда мастерская делания кожаных Государственных Ассигнаций около 1807 г. Там можно было еще видеть несколько инструментов у Александровских жителей. Г. Макаров сам видел несколько таких денег, которые иные называли ушками, а другие как-то иначе.

Александровский исправник В. Н. Бариков доставил 5 или 6 образцов таких знаков бывшему Владимирскому Гражд. Губернатору князю И. М. Долгорукову. Говорили, что такие деньги были выдуманы царем Грозным. Доставляемые Бариковым были сделаны из тонкого темного сафьяна; цвета отгадать нельзя, вид их неправильный четвероугольный, и больше обыкновенных (?! — С. Л.) ассигнаций. Одна из них была с бордюром (каймою) на лицевой стороне, а на другой стороне надпись: “за рубль плата”. Прочие слова не разбирались, тут каймы не было, а полагалось клеймо вроде печати с двуглавым орлом. Делались еще и такие сего же рода ассигнации (знаки), на коих плата не означалась, а вся их ценность (valeur) заключалась только в цифре и клейме с государственным гербом. О сей мастерской не упомянуто, ни в Географ. словаре Щекитова, ни в Энциклопедическом Лексиконе.

В дворцовых записках 1700 г. 10 марта (Рос. магазин Ф. Туманского. Ч. 2. 1793. С. 307), упомянуто о запрещении торговать “кожаными и иными жеребьями”».

Сам Шодуар поместил в своем труде следующую короткую главу: «Описание некоторых кожаных денег, или отрезков, сохранившихся до наших времен».

«В Свято-Александровском Успенском монастыре Владимирской губернии, хранилась полная бочка денег сего рода; одни из них были здесь представленной величины, продолговато-четвероугольные, с изображением крючка; другие поменьше, со звездочкой. На одном отрезке видно слово “Кудма”, название речки, в древней Новгородской области, находящейся недалеко от Архангельской и впадающей в Северную Двину.

Мне случилось видеть такой же отрезок со словом “Удма”, и это служит подтверждением вышеизложенного моего мнения, что общины имели собственные свои деньги или значки (марки). Два образчика сего рода кожаных денег доставлены Московскому Обществу Истории и древностей Российских. В Воронежском арсенале также сохранено несколько их с изображением на одной стороне св. Георгия на коне, а на другой с надписью: “Царь и великий князь Иван”. Неизвестно, под каким названием обращались сии деньги в народном употреблении!

Г. Свиньин, в перечневой описи своего Русского музея[180], означил: 2 мордки и 2 кожаные крючка, полученные им из старинных монастырей городов Александрова и Свияжска, но без всякого объяснения и без показания, на чем он основывает название “крючки”, которого нет ни в каком Русском письменном памятнике. Руссов[181] также уверяет, что во многих собраниях (музеях) находятся такие кожаные деньги, не именуя ни одного из них».

Из вышеизложенного видно, что кожаные деньги в форме «ассигнаций», т. е. кредитных билетов и т. д., дожили по крайней мере до времен Петра I и что существование их в прошлом несомненно.

О реальности кожаных денег в прошлом говорит и следующий указ Петра I 1700 г.: «…делать медные денежки и полушки и полуполушки для того, что во многих низовых и иных городах за скудностью денежек на размену в мелких торгах пересекают серебряные копейки надвое и натрое и торгуют ими вместо денежек на размен, а в Калуге и в иных городах вместо серебряных денежек торгуют же кожаными или иными жеребьями».

Совершенно очевидно, что кожано-меховые деньги с X, скажем, века и по XVIII имели самое разнообразное применение, форму, ценность и употребление, и всякое сомнение в этом отношении «антимеховистов» не имеет никаких оснований. Система эта была, но эволюционировала, но как — неизвестно, что вполне понятно, ибо еще до сих пор имеются специалисты, отрицающие вообще ее существование.

Обратимся теперь к рассмотрению, что же собой представляла мехово-кожаная система денег. Здесь мы сталкиваемся с массой недоуменных вопросов, совершенно не рассмотренных русской наукой. Постараемся поэтому медленно и постепенно извлечь то достоверное, что заключено в свидетельствах истории.

Прежде всего, бросается в глаза терминология этой денежной системы, — вся она связана со шкурой животного: «куна» (куница), «векша», «векшица», «веверица» (белка), «ногата» (т. е. с ногами: совершенно целая шкурка), «резана» (т. е. разрезанная известным образом; добавим, что писалось «рѣзана», а не «резана», следовательно, слово происходит от «рѣзать»), «мордка», «обеушная мордка» (т. е. с двумя ушками), «ушка», «лобец», «долгая» и т. д.

Во всей этой системе нет ни одного чужого слова, все термины связаны только со шкурой животного.

Эта цельность показывает полную глухоту к звукам родной речи множества исследователей: они в слове «ногата» (т. е. «с ногами», как «ушат» — «с ушами») усмотрели арабское «нагд» или эстонское «нахат». Приходится только разводить руками при виде этой тупости: кажется, все налицо, — совершенно ясное русское слово, с ясным функциональным значением, употреблявшееся только русскими, в оригинальной, исключительно русской меховой системе, аналогичное по крайней мере десятку таких же терминов, в системе без единого иностранного слова, так нет! Это — эстонское «нахат».

При чем тут эстонцы? Наконец, если между «ногата» и «нахат» есть какая-то связь, то не русская ли «ногата» превратилась в «нахат»? Ведь на протяжении всей известной истории чудь[182] (эстонцы в том числе) все время ассимилировались славянами и находились под политическим, культурным и торговым влиянием славян. Всегда Русь была в десятки раз многочисленнее чуди и испокон веков шла в политическом отношении далеко впереди последней. Значит, именно Русь имела все шансы передать слово чуди, а не наоборот, слово из цельной русской системы, а не включить ни с того ни с сего одно эстонское слово в русскую систему.

Далее: в конце концов, что же представляет собой «ногата» — эстонское ли «нахат» или арабское «нагд»? Кажется, между эстонцами и арабами дистанция достаточного размера, чтобы их отличать друг от друга.

Ни один исторический документ не оставил следов того, что на Руси совершались торговые сделки на диргемы, солиды, денарии или нагды, но… таково уж холуйство мысли, что надо найти хоть бы эстонское «нахат», лишь бы не принять своего собственного слова «ногата»!

Кстати отметим, что «ногата», как совершенно цельная шкурка с ногами, значительно дороже «резаны», т. е. резаной: 1 ногата = 2 ½ резан.

Для краткой «Русской Правды» XI в. денежная система представляется в таком виде: 1 гривна = 20 ногатам = 25 кунам = 50 резанам = 100 векшам. Спрашивается: мыслимо ли включение какого-то эстонского «нахата» (видимо, монеты)[183] в совершенно оригинальную русскую платежную систему, основанную на мехах и коже?

Что же представляла собой «куна»? И что значило «гривна кун»? Можно с полной ответственностью утверждать, что этого толком никто не знает, существуют только разные предположения.

Попытаемся сами разобраться в этом вопросе. Отметим, прежде всего, что «куна» иногда называлась «долгея». Это видно из следующего. Под 1305–1308 гг. мы находим: «А дворяном и своим како пошло погон имати от князя по 5 кун, а от тиуна по две долгеи». В 1317 г. о том же говорится: «А дворяном твоим како погон имати от князя по 5 кун, а от тиуна по две куны»[184]. Из этих отрывков-вариантов видно, что «долгея» только иное обозначение куны.

Что куны не были металлом, а мехом, видно из того, что под 1307 г. находим, новгородцы говорят: «А на селех его куны ему даем, а ныне серебра ему не вели имати». Очевидно, на селах была нехватка серебра, и население до сих пор платило своей натуральной единицей — мехом, а на требование платить серебром ныне они жалуются.

Итак, платили мехом, но каким мехом? Естественно, что не только куньим, а и другим, так, о векше мы имеем также точные сведения. Почему, однако, в денежную систему не вошли меха других обыкновеннейших животных: волка, лисицы, зайца, бобра, выдры, хорька и т. д.? Ведь их соотносительная ценность довольно постоянна.

Надо полагать, что употребление их было уже пройденным этапом меховой системы, именно выработалась унифицированная система, опиравшаяся на ценность куницы в крупных расчетах и ценность векши (белки) в мелких. Ценность различных пушных зверей перечислялась на куны как на единицу счета.

Другим, гораздо более трудным вопросом является: что такое была «гривна кун»? На Руси ходили слитки золота и серебра, которые назывались соответственно «гривна золота» и «гривна серебра», следовательно, «гривна кун» была также весовой единицей. Таково объяснение, вытекающее из смысла самого термина.

Рассмотрим сперва, что представляла собой металлическая гривна, о которой нам известно гораздо больше и более достоверного. Что значит это слово, в сущности, неизвестно. Некоторые предполагают, что оно происходит от загривка, так как гривной первоначально называли металлический обруч вокруг шеи, от которого по мере надобности якобы отрубали куски металла. Искусственность такого объяснения самоочевидна. Во всяком случае, слово это русского происхождения, но значение его не установлено.

Металлические гривны были различной формы: 1) штандартные, шестиугольные слитки; 2) скаловая гривна, т. е. в виде скалки (палочки) и 3) круглые лепешки. Разрубленные пополам гривны назывались «рублями». Слово «рубль» отмечено в летописях уже в начале XIV в.; так, например, князь тверской Димитрий Михайлович и Юрий Данилович помирились «на двух тысящах рублев серебра».

Употребление слитков ценных металлов на Руси отмечено по крайней мере для периода VIII — XV вв. Сведения о них мы находим и у иностранцев. Персидский писатель Ахмед Туси (уже упомянутый) писал в 1160 г. в сочинении «Аджайбуль Махлукат»[185]: «И обращаются у них русских, слитки металла определенного веса».

Арабский путешественник Ибн-Батута в 1333 г., говоря об орде Джугидов, сообщает, что в орде обращаются «саум (т. е. серебряные слитки), на которые Руссы продают и покупают, и таким образом саумы попадают в Орду. Каждый саум весом в 5 арабских уккий-унций».

Это сообщение проверяется совершенно точно. В арабской унции заключалось по 31 грамму, следовательно, саум заключал в себе 155 граммов. Гривны же шестиугольной формы, обращавшиеся в XIV в. в Южной Руси, весили от 150 до 160 граммов, что дает совершенно точное совпадение с данными Ибн-Батута.

Обращение гривны уходит глубоко в древность, по крайней мере, это установлено для VIII в., ибо некоторые из них были найдены с арабскими диргемами Омайядов того времени.

Проба разных гривен колебалась между 72–93. Гривны были нескольких форм и величин. Новгородская гривна весила 45–48 золотников, т. е. равнялась половине фунта или половине кельнской марки, давшей основание русскому новгородскому фунту. Эта гривна была особого фасона, именно снизу на середине имелась глубокая выемка, придававшая гривне форму лодочки. Сколько можно судить, эта форма была заимствована из Китая. Один экземпляр найден в 1897 г. в Глазовском уезде с надчеканкой «шань», т. е. «гора».

Существовала и особая киевская гривна, она весила всего 36–38 золотников и была половиной византийского фунта, что имел не 96, а 72 золотника («солида» или «златника»). Здесь необходимо отметить разницу: Новгород тяготел по мерам и ценностям к Западной Европе, Киев — к Византии, что вполне понятно.

Гривны никогда не отливались весом в фунт, а всегда в полфунта (будь то в Новгороде или Киеве), а счет велся целыми гривнами, в которые входили две полугривны; почему это было так, сейчас выяснить трудно.

В половине XI в. в Германии произошла смена системы: фунт (марка) стал весить только половину прежнего фунта, и это было введено и на Руси через ганзейских купцов. После введения этой новой легкой марки (гривны) последняя, в отличие от старой, тяжеловесной, стала называться «гривенкой», но это различие не было постоянным и строгим.

Итак, металлическая гривна имела весовое значение, равняясь полуфунту. В какой мере, однако, меха могли сочетаться с весом? В настоящее время пуд отборных соболиных шкурок почти точно равняется по цене пуду чистого золота. Отсюда ясно, что менее ценные меха (куниц, лисиц и т. д.) могли брать на себя весовую функцию серебра и более дешевых ценностей. Есть основания, однако, думать, что эта весовая гривна мехов с течением времени изменила свое внутреннее содержание, но когда, где, каким путем и т. д. — это совершенно не установлено.

Априори можно сказать, что в различные времена, в разных местах это изменение внутреннего содержания понятия «гривна кун» происходило по-разному, — отсюда основание для не оконченного до сих пор спора, что такое «гривна кун».

Некоторые авторы утверждали, что «гривна кун» упоминается гораздо раньше «гривны серебра», последняя, мол, упоминается впервые только с половины XII в., и делали выводы, что та или иная гривна была древнее.

Михалевский (1948) считает, что «в летописях “гривна кун” впервые встречается в Ипатьевской летописи в духовной грамоте Владимира (владимиро-волынского) под 1287 г. Об одном из своих сел — Березовиче — он говорит следующее: “А село есмь купил Березовиче Урывича у Давыдовича Федорка, а дал есмь на нем 50 гривен кун, 5 локот скорлата да броне дощатые”».

Что же касается гривны серебра, то она упоминается в памятниках значительно раньше. В Густинской летописи под 1122 г. сказано: «В се же лето ляхи лестию яша Володаря, князя Премышского, но искупи его Василько за двадесят тисящ гривен серебра».

Вряд ли стоит доказывать, что эти летописные выписки далеко не предельны: берем первые попавшиеся примеры. В 1119 г. умер минский князь Глеб Всеславич, еще при жизни он пожертвовал в Киево-Печерский монастырь за себя и за жену 600 гривен серебра и 50 гривен золота. Это сведение отодвигает назад «гривну серебра».

Татищев сообщает («История Российская с самых древнейших времен». Кн. 2. 1773. С. 130), что в 1076 г. чешский князь Вратислав согласился на мир с Болеславом Смелым и выдал ему 1000 гривен серебра. Позже он выдал Владимиру Мономаху и Олегу Тьмутороканскому также по 1000 гривен серебра.

Что же касается «гривны кун», то косвенное указание мы находим уже под 980 г.: «Посемь реша ворязи Володимеру: “се град наш; мы прияхом и, да хочем имати окуп на них, по 2 гривнѣ от человека”. И рече им Володимер: “пождѣте, даже вы куны сберуть, за месяць”». Здесь связь гривен с кунами, а не с серебром, совершенно ясна.

Все эти выписки не могут решить, однако, что подразумевалось, когда летопись говорит о гривне: была ли это гривна серебра или «гривна кун»?

Некоторые исследователи видят в этих названиях, в сущности, синонимы; обе единицы, мол, равны друг другу, но представляют собой две формы выражения одной и той же ценности.

Заблоцкий («О ценностях в Древней Руси». 1854. С. 39)[186] думал, что гривна кун — это такое количество меховых денег, которое в тот период, когда меха и серебро обращались на одинаковых правах, соответствовало по стоимости серебряной гривне.

«Но когда, — говорит он, — драгоценный металл сделался исключительным, общим представителем меновых ценностей, то естественно, что меха должны были потерять в такой степени, в какой возросло значение металлической монеты. Вследствие этого гривна кун упала настолько, что она стала стоить не более десятой части серебряного рубля».

С подобным объяснением можно было бы и согласиться, если бы количество серебра резко убывало (и это было бы установлено), тогда соотношение в цене серебра и мехов могло весьма сильно клониться в пользу серебра, но ценность мехов не могла падать, а, несомненно, возрастала, ибо количество пушного зверя в связи с развитием культуры уменьшалось и он уходил в дебри все далее на восток. Уже самое название Соболичьего берега на Чудском озере говорит о том, что соболи еще во времена Александра Невского водились тут, в настоящее же время они попадаются только за Уралом.

Поэтому если серебро дорожало, то дорожали и меха, и трудно допустить, чтобы первоначальный паритет дошел до отношения 1:10. Гораздо более вероятно, что с самого начала паритета не было, т. е. гривна серебра никогда не была равной гривне кун.

Мысль, аналогичную мысли Заблоцкого, высказал и Б. А. Романов (1951)[187]: «Привоз в Восточную Европу диргема естественно должен был отразиться на местных деньгах. Составляя постоянно эквивалент шкурки куницы, диргем получил ее наименование, т. е. стал называться “куной”, а четвертушка или, быть может, даже меньшая часть диргема — “веверицей” или, позже, “векшей”. Так, предположительно, можно объяснить, почему слово “куна” получило значение денег вообще».

Не входя здесь в рассмотрение этого крайне спорного отрывка, мы только отметим, что Романов устанавливает паритет между иностранной металлической монетой и шкуркой куницы и эту иностранную монету включает в систему русской меховой системы, что совершенно невероятно.

В. Ключевский (Курс русской истории. Ч. I. 267–268) видит в «гривне кун» серебряный слиток, но меньшего веса, того же мнения придерживается и М. Погодин (Древняя русская история. 1871. С. 482). Ключевский пишет: «…во второй половине XII в. известные нам обстоятельства стеснили внешнюю торговлю Руси; прилив драгоценных металлов из-за границы сократился, серебро вздорожало, и из памятников конца XII и начала XIII в. видим, что вес гривны кун уменьшился вдвое, до ¼ фунта. Гривна кун, став легковеснее вследствие вздорожания серебра, сохранила прежнюю покупную силу, так как в связи и соразмерно с тем товары подешевели. Но иноземная серебряная монета, служившая разменными частями гривны кун, приходила к нам с прежним весом, а меха как деньги сохранили в русском обороте прежнюю покупную силу, и, значит, изменилось их рыночное отношение и отношение всех товаров к металлическим единицам».

Из этой цитаты видно, что Ключевский упускает многое: 1) вовсе не доказано, что гривна кун была металлом; 2) девальвация гривны серебра в XII в. случилась не потому, что «серебро вздорожало», а потому, что кельнская марка уменьшила свой серебряный вес вдвое, и естественно, что и новгородская гривна не могла сохранить тот же вес, а также стала нести вдвое меньше серебра, следовательно, ценность гривны изменилась не в силу внутренних, а международных причин; 3) как бы ни изменялась ценность металлических денег, а мехов не становилось больше, а меньше, следовательно, имелся налицо взаимно уравновешивающийся процесс между серебром и мехами; 4) совершенно не доказано, что иностранная серебряная монета в XII — XIII вв. служила мелкими разменными частями гривны, — мы уже видели, что только в начале XV в. в Новгороде и Пскове кунная система была отменена и там перешли сначала на иностранную, а затем и на собственную металлическую систему; 5) Ключевский отметил, как результат долгого процесса, падение веса гривны вдвое, но ведь источники говорят о падении в 5, 8 и даже в 10 раз! Это обстоятельство Ключевский обходит полным молчанием. Не развивая здесь дальнейших аргументов, отметим только, что соображения Ключевского чистейшая теоретизация, догадка и ничего более.

А. И. Черепнин (Труды Московского нумизматического Общества. Т. II. Вып. 2. С. 188) понимает под «гривной кун» не серебряный слиток, а количество иностранной монеты, соответствующее по стоимости гривне.

Черепнин настолько «антимеховист», что пишет: «Название кун черными, вероятно, не всегда означало черные шкурки куниц; под этим именем иногда подразумевались и монеты, потемневшие от времени, вследствие значительной примеси меди к серебру, из которого они были отчеканены». Вряд ли стоит добавлять, что искусственность такого объяснения самоочевидна.

Михалевский (1948. С. 237) пишет: «“Монетную” теорию подкрепляет тот факт, что в Новгороде гривна кун была основной денежной единицей до XV в.». Из летописных цитат видно (см. выше), что в начале XV в. псковичи и новгородцы отказались от торговли «кунами», а начали торговать иностранной монетой, а затем вскоре выпустили и свою собственную. Это говорит совершенно бесспорно за то, что до XV в. господствовала система кун и только с начала XV в. новгородцы и псковичи «куны отложиша». Иначе говоря, свидетельства летописей говорят обратное утверждениям Михалевского.

Михалевский далее добавляет: «При широком развитии внешней и внутренней торговли в Новгороде трудно себе представить, чтобы обращение обслуживалось, как правило, меховыми деньгами или даже одними слитками. До тех пор, пока Новгород не начал чеканить свою монету, там, несомненно, обращалась иностранная монета, главным образом западная (Ганза). То же, вероятно, было в Пскове, Смоленске, Полоцке и Витебске, где торговля с Западом достигла значительных размеров. Особенно показательно то, что в памятниках исчисляются в кунах не только платежи русских, но и платежи, производившиеся немцами, причем платежи уже исчисляются не в гривнах, а в марках кун» (Бережков. О торговле Руси с Ганзой. СПб., 1879. С. 157)[188].

Нельзя не отметить здесь прежде всего предположительности утверждений Михалевского, все это снабжается выражениями: «должно быть», «вероятно» и т. д., ясно, что это не факты, а чистые умозрения. Но даже в этих умозрениях Михалевский крайне слаб: он все время толкует о Новгороде, Пскове, Витебске, Смоленске, но ни слова не говорит о Южной и Восточной Руси, в особенности о Москве, Ростове, Суздале, а ведь «гривна кун» — это основа общегосударственной системы, и все его рассуждения должны быть правомочны по отношению ко всей Руси, а не только к ее северо-западному углу. В этом углу благодаря близости к Западу, возможно, и циркулировала западная иностранная монета, но Русь — это в целом покрупнее и поважнее, чем Новгород. Если бы предположения Михалевского были верны, то мы должны были бы иметь и в районе Суздаля — Ростова — Москвы многочисленные находки западных монет, а именно этого нет.

Михалевский видит в факте, что на Западе ценности исчислялись в марках кун, какое-то доминирование денежной металлической системы, но и это неверно: куны лежали в основе исчисления, и если они брались в марках, а не гривнах, то это потому, что «марка» была своим, западным словом и между маркой и гривной существовала постоянная пропорция. Мы видели выше, что, когда марка упала вдвое, то же случилось и с гривной.

Таким образом, мы видим: большинство исследователей считает, что «гривна кун» была единицей металлической, вернее, серебряной, а не меховой. Для установления истины обратимся к древним источникам и сделаем выводы, вытекающие из их сравнительного рассмотрения.

1. «Аже пустить (т. е. прогонит. — С. Л.) боярин жену (из) великих бояр, за сором еи 300 гривен, а митрополиту 5 гривен золота; менших бояр гривна золота, а митрополиту гривна золота, а нарочитых людии 2 рубля и митрополиту 2 рубля; простои чяди 12 гривен, а митрополиту 12 гривен, а князь казнит» (статья из кодекса духовного суда)[189].

Наказание, возлагаемое митрополитом на виновного, как правило, распределялось пополам: одна половина шла истцу, а другая митрополиту, поэтому из штрафа в пользу жены высших бояр видно, что одна золотая гривна равнялась 60 гривнам кун (что речь идет именно о гривне кун, увидим дальше).

2. «Аще кто пошибаеть боярскую дщерь или боярскую жену, за сором еи 5 гривен золота, а митрополиту такоже, а менших бояр — гривна золота, а митрополиту гривна золота, а нарочитых людий 2 рубля и митрополиту 2 рубля; а простои чади 12 гривен кун, а митрополиту 12 гривен кун, а князь казнит».

Слово «пошибаеть» некоторыми переводилось как «изнасилует», — это вряд ли верно, ибо тут же рядом имеется отдельная статья, где сказано ясно: «Аще кто умчить девку или понасилить». Очевидно, «пошибаеть» следует понимать как «побьет» или «ударит».

3. «Аще кто умчить девку или понасилить, аще боярская дщерь будеть, за сором еи 5 гривен золота, а митрополиту 5 гривен золота. Аще будеть менших бояр, ей гривна золота, а митрополиту гривна золота. Аже добрых людей будеть, две гривны серебра за сором, а митрополиту рубль, а на умычницех по 60 митрополиту, а князь их казнит».

Из этой статьи не вытекает, что две гривны серебра равнялись рублю. Дело в том, что соучастники умыкания ничего не платили истцу, зато митрополит получал с каждого помощника умыкателя «по 60» (надо полагать, векшей).

4. «Аще кто назоветь чюжую жену блядию, а будеть боярская жена великыих бояр, за срам ей 5 гривен злата, а митрополиту 5 гривен злата, а князь казнит; а будеть менших бояр, за срам ей 3 гривны золота, а митрополиту 3 гривны злата; аже будеть городских людей, за сором ей 3 гривны сребра или рубль, а митрополиту такоже; а сельской жене 60 резан, а митрополиту 3 гривны».

Из этой статьи видно, что жены горожан также разделялись на несколько категорий: от «3 гривен серебра» до «рубля». Селянка получала 60 резан, митрополит в этом случае 3 гривны кун, отсюда 1 гривна кун = 20 резанам.

5. «Аще две жене биються, митрополиту 60 резан или 6 гривен на виноватой». Закон предвидит две возможности: а) из бьющихся одна виновата, — в этом случае она платит 6 гривен (очевидно) кун; б) обе бьющиеся виноваты, в этом случае они платят 60 резан. Мы полагаем, что на самом деле следует «по 60 резан». Всюду в «Русской Правде», если речь идет о совместном преступлении, всегда все участники платят одинаково. В данном случае обе дерущиеся должны отвечать одинаково, и штраф для каждой не может быть меньше штрафа, если виновата только одна. Однако если мы исправим текст на «по 60 резан», то получим в точности двойной штраф по сравнению с единичным, отсюда отношение: 1 гривна кун равна 20 резанам.

6. «Аще мужа два биетася женськы (по-бабьи), любо одереть (оцарапает) или укусить, митрополиту 12 гривен или одна гривна». Формулировка неясна. Надо полагать, что она означала: 12 гривен кун, или одна гривна серебра. Ввиду общепонятности для того времени полную формулировку не употребляли. Отсюда расчет: одна гривна серебра равна 12 гривнам кун. Значит, соотношение гривны кун к гривне серебра и гривне золота было приблизительно 1:12:60, что в отношении серебра и золота близко к действительности.

7. «А за бещестную гривну золота, аще будеть баба была в золоте и мати, взяти ему 50 гривен за гривну золота, аще будеть баба не была в золоте, а по матери ему не взяти золота, взяти ему гривну серебра; а за гривну серебра пол осме гривне». Эта туманно изложенная статья вызвала ряд совершенно различных и подчас вовсе нелепых объяснений.

Внимательное рассмотрение текста показывает, что штраф за бесчестье был различен: если и мать, и бабушка пострадавшей считались в «золотых боярах», то штраф взымался в размере 1 золотой гривны, если же у виновного этой гривны нет, то он платит 50 гривен серебра; если только мать пострадавшей числилась в «золотых боярах», то штраф равнялся 1 гривне серебра, или 7½ гривен кун.

Эта статья дает несколько иное соотношение ценностей разных гривен — 1:77:50. Однако статья эта взята из источника другого времени и отражает колебание ценностей. Мы не будем останавливаться здесь на других многочисленных примерах, — мы не пишем монографию, а займемся итогами.

Мы можем сделать следующие выводы:

1. Из глубокой древности (гораздо старше письменных источников) на Руси действовали две системы денег: меховая и металлическая, они свободно конвертировались друг в друга, поэтому денежные штрафы, если они исчислялись в гривнах золота, могли быть уплачены серебром или мехом в соответствующем эквиваленте.

2. Меховая система была собственной, ни от кого не заимствованной. Базировалась она на цене шкурки черной куницы. Все ее фракции носили славянские названия и были связаны с состоянием различных шкурок (резана, ногата, моряка, обеушная мордка и т. д.).

3. Меховая система имела столь большое значение, что играла роль не только в Древней Руси, но и за границей (Ганзейские города, остров Готланд и т. д.).

4. Будучи самой древней, основной системой, ибо опиралась на естественные богатства страны, меховая система в течение веков проделала большую эволюцию, развиваясь в систему кредитных билетов, когда самая меховая шкурка не обращалась, а ее условная ценность в виде части шкурки или клейменного кусочка кожи. Этапы этого развития совершенно не изучены и не могли быть изучены потому, что еще до сих пор находятся исследователи, меряющие прошлое аршином современности.

5. Одновременно с меховой системой издревле действовала и металлическая, т. е. в виде кусков золота и серебра определенного веса и монет. Куски драгоценных металлов (гривны) играли основную роль и обеспечивали крупные расчеты, монеты играли совершенно подчиненную роль. Собственная монета (при Владимире Великом, при Ярославе Мудром) чеканилась в совершенно незначительном количестве и практически роли не играла, монета выпускалась престижа ради. Что касается иностранных монет, то и они не играли важной роли в самой торговле. Нам не известно ни одного случая, чтобы какой-то расчет был произведен в единицах иностранных денег. Если мы и находим клады с арабскими или западноевропейскими деньгами, то это вовсе не значит, что эти монеты находились в обращении, просто это были запасы драгоценного металла, попавшего на Русь в процессе торговли.

6. Золотые и серебряные монеты собственной чеканки снова-таки были самобытными: имели свои собственные названия (а не иностранные), несли надписи на собственном языке и т. д.

7. Только с XV в. меховая система была окончательно заменена металлической, но отголоски ее дожили до времен Петра Великого.

Таким образом, и меховая, и металлическая системы денег на Руси были свои, и никакого влияния скандинавов нет ни малейших следов. Следы иностранного влияния мы находим только в татарскую эпоху, но тогда с Древней Русью уже было покончено[190].

Установивши бесспорность и важную роль меховой системы в прошлом, мы не можем не отметить, что детали ее, этапы развития для нас еще совершенно темны.

Дело в том, что самые меха как деньги слишком быстро изнашиваются, подвергаются порче, теряя свою действительную стоимость, наконец, они не дают того мелкого, ходячего размена, роль которого сейчас играет медная монета. Эти обстоятельства вызвали к жизни идею «кредитных знаков». Кредитный знак не имеет реальной ценности или совершенно ничтожную, но он вполне выполняет функцию денег, т. е. способствует обмену ценностями.

Выше мы приводили примеры существования почти до Петра I клейменных кусочков кожи, за которые владелец их получал от выпускавшего эти кусочки соответствующую сумму в реальных ценностях. По-видимому, «ушки», «мордки» и т. д. и играли роль самой мелкой разменной монеты, ибо соответствующий по цене кусочек серебра был бы слишком мал и непрактичен в употреблении.

Выпуск таких «кредитных билетов», в виде кусочков кожи или шкурки, осуществлялся, очевидно, разными юридическими лицами: это были и князья, и их наместники в далекой провинции, отдельные города, монастыри и т. д.

Ценность их основывалась на доверии населения к выпускавшему значок, подделка же значков затруднялась наличием особых вытисненных знаков, а также незначительностью «купюр», — игра не стоила свеч.

Однако, надо полагать, существовала и другая, особая форма мелкого размена, основанная на доверии не к выпускавшим лицам, а к самому обществу, стихийно нашедшему необходимое разрешение вопроса. Мы говорим о частях мехов, игравших роль мелкой монеты.

Есть все основания думать, что «ушки», «мордки», «четверицы» и т. д. были в ходу, не будучи обеспечиваемы авторитетом кого-то. Эти части шкурок фактически цены не имели, но играть роль денег могли, ибо они могли быть добыты только из шкурки, т. е. реальной ценности. Следовательно, они подделаны быть не могли. Получался своеобразный «внутренний кредит», устанавливалась некоторая мнимая ценность, которая не могла испытывать инфляции благодаря тому, что была в совершенно точной пропорции с реальными ценностями: у шкурки могла быть только одна «мордка», два «ушка» и т. д.

Возможно также, что такая малоценная часть шкурки, как мордка, ходила в эквиваленте со шкуркой, которая хранилась где-то и выдавалась по предъявлению мордки и т. д. Все эти вопросы остаются невыясненными прежде всего из-за скудности исторического материала, однако в документах Польши, Литвы и других соседей, пользовавшихся также меховой системой, возможно найти отрывки, позволяющие разъяснить и суть терминов меховой системы, и взаимоотношения фракций, и этапы эволюции всей системы в целом. Это можно сделать, однако, только тогда, когда самое существование системы не подвергается сомнению. Само собою разумеется, что мы не ставим себе это своей задачей, а оставляем монографам.

4. Об Эймундовой саге

Эймундова сага была напечатана в 1834 г. Осипом Сенковским[191] («Библиотека для чтения». II. С. 1—71) в его переводе с исландского и с его критическими примечаниями, причем исландский текст был приложен тут же целиком. Таким образом, внимание русской читающей публики было уже давно привлечено к исландским сагам, содержащим много интересных сведений о Древней Руси. Однако переводов дальнейших саг не последовало[192], — историки не видели, что в сагах есть весьма ценные подробности.

Мы не будем излагать здесь содержание саги, а остановим наше внимание только на тех пунктах, которые могут быть интересны для русской истории. Сага начинается с того, что Эймунд, будучи за границей, узнает о крупных событиях в Норвегии, в результате которых там вокняжился его друг Олаф. Он не захотел вступать с последним в борьбу и предпочел изгнание.

Он сообщил своей дружине следующее: он узнал о смерти конунга Вальдамара на востоке в Гардарике (т. е. Владимира Великого на Руси), тот разделил свое государство между тремя сыновьями едва ли поровну: один из них Бурислейфр (Burisleifr), очевидно, Бурислав (он же Святополк), старший сын, получил большую часть — Kaenugard (т. е. Киев); другой — Jarisleifr (Ярослав) — получил Holmgard (Новгород), третий — Vartilaf (Брячислав) — владеет Palteskju (Полоцком). Трое братьев живут в несогласии, поэтому имеет смысл поехать и предложить одному из них свои услуги. Дружина на это согласилась, и Эймунд с Рагнаром и воинами поплыли, держа путь на Austrveg (вероятно, следует понимать просто: «на Восток»).

Следует отметить следующее: 1) норманны всюду называют себя так в саге, но отнюдь не «варягами»; 2) норманны едут наниматься на военную службу, предвидя, что раздоры между сыновьями Владимира Великого, вероятно, приведут к войне, что в их услугах будут нуждаться и что им хорошо за это заплатят; 3) упоминаются только трое сыновей Владимира, остальные совершенно не упоминаются, как если бы их вовсе не было; 4) Светополк, по-видимому, носил и имя Бурислава, если это только не ошибка саги.

По настоянию Рагнара эймундовцы явились, прежде всего, к Ярославу в Хольмгард. Ярослав был женат на Ингигерде, дочери шведского конунга Олафа. Ярослав дал приезжим пир. Он и Ингигерда расспрашивали у них о разных норвежских делах и о конунге Олафе Гаральдсоне. Эймунду и Рагнару все понравилось в отношении Ингигерды и Ярослава. Она была мягка на деньги, чем Ярослав отнюдь не славился.

Здесь интересная черта — скупость Ярослава, о которой в дальнейшем говорится не раз. Вероятно, это исторически верно, ибо из летописи видно, что Ярослав поссорился с отцом именно из-за денег, он не захотел уплачивать ему той дани, которую Новгород платил до того времени.

Далее зашла речь об условиях службы норманнов у Ярослава. Те потребовали 1) помещения; 2) продовольствия и 3) жалованья (по унции серебра на воина и по полторы на начальника ладьи). К сожалению, неясно, за какой срок службы требовали они эту сумму.

Ярослав отказался из-за отсутствия серебра, тогда Эймунд предложил, что жалованье они будут получать бобрами, соболями и прочим добром. Если же будет военная добыча, то жалованье будет уплачено деньгами. «Если же будем сидеть без дела, то добра жаловать нам менее». Ярослав согласился, и было заключено условие на 12 месяцев.

Из сказанного видно, что во времена Ярослава Русь испытывала нужду в серебре, запасов его не было, что серебряных денег не было, — платили на вес серебром. Интересно, что упоминается о бобрах и соболях, но о куницах и о «гривне кун» — ни слова.

Ярослав построил для норманнов каменный дом и велел обить его внутри красным сукном. Лучшее продовольствие доставлялось в исправности. Постройка каменного дома говорит о том, что камень в России существовал (возражение тем, которые предполагали, что для рунических письмен в России недоставало камня), во-вторых, во времена Ярослава возводились большие каменные дома (из дальнейшего видно, что эймундовцев было 600 человек).

Вскоре пришли письма от Бурислейфа Ярислейфу, в которых он требовал от последнего несколько пограничных деревень и торгов. На вопрос Ярослава Эймунду, что делать, тот посоветовал воевать.

Послам Бурислейфа было сказано, что Ярислейф не желает отказываться от своего добра. Послы донесли Бурислейфу, что они слышали: у Ярислейфа есть норманнский конунг с шестьюста воинами-норманнами.

Конунг Ярислейф велел возить стрелу по всему своему владению (очевидно, это означало военную мобилизацию). Войска Бурислейфа и Ярислейфа встретились в месте, где был большой лес. Река разделяла оба стана. Количество воинов было почти одинаковое. Эймунд и все норманны имели особые палатки.

Интересно отметить, что норманны и жили, и воевали с русскими не смешиваясь: лишняя черта, показывающая, что норманны физически не могли влиять на русских, ибо были от них изолированы.

Так простояли войска четыре ночи. Эймунд посоветовал Ярислейфу начать поскорее сражение, ибо количество войска у Бурислейфа увеличивается, а из стана Ярислейфа люди бегут. Он предложил устроить засаду: норманны тайком отправятся по реке и зайдут в тыл врага, сейчас же необходимо начинать сражение.

Когда битва разыгралась, норманны ударили «по ту сторону щитов», и победа досталась Ярислейфу. Пронесся слух, что Бурислейф убит. Ярислейф завладел обоими княжествами. Затем все лето и всю зиму было спокойствие. Норманны пользовались большим уважением, но жалованье (нередко) оставалось в недоимке за Ярислейфом.

Когда срок договора минул, Эймунд явился к Ярислейфу с вопросом, будет ли продолжен договор. Ярислейф сказал, что не нуждается больше в помощи норманнов. Эймунд добавил, что если бы договор был возобновлен, то Ярислейф должен был бы платить воину по унции золота, а начальникам ладей по полугривне золота («halfa mörk»).

Очевидно, оплата за услуги была сильно повышена, перейдя на ту же сумму, но уже не в серебре, а в золоте. Так как начальники ладей должны были получить по полугривне золота («половину марки»), очевидно, она весила полторы унции.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Ярислейф не знает, убит ли его брат в действительности, Эймунд же сообщил, что ему достоверно известно, что Бурислейф прожил зиму в Биармии, где он набирает огромную армию. Ярислейф спросил: скоро ли Бурислейф наступит? Эймунд ответил, что, по его сведениям, через три недели. Тогда Ярислейф заключил снова договор с норманнами на 12 месяцев и стал готовиться к обороне города (не сказано какого. — С. Л.).

Следует отметить, что эпизод с Биармией, войной с биармийцами (см. ниже) не имеет никакого подтверждения в истории, да и самое бегство брата Ярослава за помощью на северо-восток Руси[193] совершенно невероятно, ибо это была именно область брата, т. е. Ярослава. Некоторые подробности, однако, безусловно характерны для того времени.

На городской стене были выставлены деревья, чтобы мешать полету стрел в город. Перед стенами был сделан ров, куда напустили воды, покрыли бревнами и замаскировали землей. Было устроено двое ворот так, чтобы в случае нужды можно было сделать вылазку. Ко дню ожидаемого подхода войск Бурислейфа Эймунд приказал разрядиться женщинам и выйти на городскую стену. Расчет Эймунда оправдался: биармийцы, увидя блеск одежд и вообразив, что добыча сама дается в руки, бросились скакать к городу, но попали в ров и многие там погибли.

Бурислейф заметил, что все ворота города заперты, за исключением двоих, но за ними стоит войско, готовое ринуться. У каждого из этих ворот стали Ярислейф и Эймунд. У ворот, где командовал Ярислейф, приступ был страшный, и через них неприятель проник в город, сам Ярислейф был тяжело ранен в ногу, но и неприятель потерпел огромный урон. Эймунд, видя опасность, сдал защиту своих ворот Рагнару, а сам с большим отрядом бросился на помощь Ярислейфу. Он опрокинул биармийцев, уже проникавших в город, и погнал их до самого леса. Хоругвеносец Бурислейфа был убит, пронесся слух, что убит и сам Бурислейф.

Эймунд прославился в сражении. Норманны пользовались уважением, «но жалованье опять шло трудно и несвоевременно» (очевидно, плата была помесячная). Когда однажды Эймунд стал настаивать на выплате жалованья, Ярислейф возразил, что в помощи норманнов он теперь не нуждается. И добавил, что «говорят, ваши люди столь разбогатели, что уже не смотрят ни на какое добро». Эймунд возразил, что многие из них лишились рук и ног и т. д.

В дальнейшем разговоре выяснилось (в исландской саге здесь небольшой пропуск), что Эймунд имеет сведения о том, что Бурислейф жив, провел зиму в «Туркландии» и идет сюда с войском турок и бело-куман, он собирается даже отступиться от христианской веры. Он прибудет в Гардарики через две недели.

Из этого сообщения саги видно, что составитель ее знал исторические события и не слишком-то фантазировал.

Эймунд далее спросил, желает ли Ярислейф предоставить защиту государства только норманнам и только тогда прибегнет к помощи своих людей, когда норманны будут побеждены. Ярислейф сказал: «Да, я так хочу». Этот отрывок саги малопонятен.

Эймунд сказал, что до тех пор, пока Бурислейф будет жив, раздорам не будет конца, не прикажет ли Ярислейф убить Бурислейфа. Ярислейф возразил, что он не настаивает на личном сражении с Бурислейфом, но вместе с тем не будет порицать и того, кто того убьет. После этого они (Эймунд и Ярислейф) отправились по домам, и никаких военных приготовлений к отпору Бурислейфа не делалось. Все были удивлены. Вскоре Бурислейф вошел в Гардарики с «огромной ратью и многими злыми народами».

Далее идет совершенно фантастическая глава, как Эймунд с товарищами (всего 12 человек) убили Бурислейфа. Они выехали навстречу войску последнего. Эймунд, остановившись на одной поляне в лесу, сказал: «Я сведал, что Бурислейф в этом месте будет иметь ночлег».

Это заявление, конечно, является совершенной и притом нелепой выдумкой.

В дальнейшем норманны согнули дерево и укрепили его в таком положении. Бурислейф действительно стал в указанном Эймундом месте и раскинул палатку. Ночью к палатке была прикреплена веревка от согнутого дерева, и затем дерево отпущено. Палатка была вздернута вверх, огни в палатке потухли, и Эймунд, бросившись внутрь, убил Бурислейфа, отрубил ему голову, убил многих других и в темноте благополучно бежал. Эймунд привез голову Бурислейфа в Киев и показал ее Ярислейфу. Последний приказал похоронить тело брата. Норманны вернулись к месту происшествия, нашли брошенное тело, привезли в Киев и похоронили его.

Невероятность истории убийства Бурислава настолько очевидна, что мы на этом не останавливаемся.

«Потом истекли лето и зима, и нечего было делать: жалованье опять не отпускалось», — гласит далее сага. Когда Эймунд отправился за жалованьем, разговор его с Ярославом кончился тем, что норманны бросили службу у Ярослава, и направились к своим, уже готовым к отъезду ладьям.

Ингигерда, жена Ярослава, сделала попытку убить Эймунда, но попытка не удалась, и норманны уехали в Полоцк служить брату Ярослава Вартилафу (очевидно, Брячиславу).

В дальнейшем, как предвидел Эймунд, началась война между Ярославом и Брячиславом. Войска их сошлись и стояли семь дней, не начиная сражения. Эймунд узнал (опять невероятная вещь), что Ярослав ждет в свой стан свою жену Ингигерду. Эймунд устроил засаду и захватил ее в плен. Она ехала в сопровождении всего двух воинов (опять-таки невероятная вещь).

В дальнейшем Ингигерда сыграла главную роль в примирении между братьями. В результате этого Ярослав получил Новгород («самую важную часть Гардарик»), Брячислав — Кунигард (Киев), другую лучшую часть владений (отчего он стал получать вдвое больше доходов), свою же область Полоцк и «область лежащую подле» он уступил Эймунду.

Условие было, что если у Эймунда не будет наследников, то он должен свою область передать обоим братьям. Кроме того, Эймунд обязывался держать защиту земель обоих братьев. В дополнение было подтверждено, что ярл Рогнвальд, как и прежде, будет владеть Альдегиоборгом (Ладогой)[194].

«Конунг Вартилаф жил не более трех зим и умер. То был самый обожаемый конунг. Обе области взял Ярислейф. Эймунд владел Полоцком и умер не стар». Перед смертью он передал владение своему соратнику Рагнару, что сталось с соизволения Ярислейфа и Ингигерды. Ярл Рогнвальд Ульфссон остался опять владельцем Ладоги. Умер стариком. Он был «двоюродный брат по сестре» Ингигерды.

Олаф Святой Геральдович гостил одно время в Гардариках, он пользовался там большим уважением, более всех его уважали ярл Рогнвальд и Ингигерда, которая даже имела с ним тайную любовную связь.

Из пересказа Эймундовой саги видно, что она представляет собой своеобразное сочетание правды с выдумкой. Эймунд оказывается лучше осведомленным о делах на Руси, чем сам Ярослав, по всякому поводу Ярослав обращается к нему за советом, все Эймунд предвидит, даже полянку, на которой должен расположить свою палатку враг, и т. д. Чрезвычайный ум, находчивость, всезнайство Эймунда — все это только фантастический элемент саги, однако сага не может скрыть главного: норманны на Руси только наемники, слуги и, если даже верить саге, Эймунд делается князем в Полоцке только «с соизволения Ярослава и Ингигерды». Если даже сага, т. е. былина, не осмеливается исказить действительность, — понятно, что роль норманнов была именно такой, а не иной.

Интересно примечание Сенковского: «…Мы не употребляем слова отечество, ибо слово сие есть простой и позднейший перевод латинского patria. Настоящее понятие отечества тогда еще было чуждо северным народам, как теперь оно чуждо всей Азии, и в Европе распространилось из книг Цицерона. Слово отчизна, которое, для разнообразия, принуждены мы были ввести в перевод, также не старое и заимствовано из польского; но мы принимаем его только в смысле вотчины, родины, land, а не отечества, о котором тогда ни норманны, ни славяне не имели понятия».

Это замечание Сенковского показывает, что еще в 1834 г. кое-кто понимал прошлое гораздо более правильно, чем некоторые в 1957 г.: оглядываясь назад, прошлое мерили аршином того времени, а не аршином текущего дня.

5. О десятой дощечке Изенбека (о Богумире)

Текст 10-й дощечки Изенбека был опубликован дважды: в первый раз в «Жар-Птице» в сентябре 1954 г. А. А. Куром с текстом, разбитым на слова, во второй раз, по-видимому. тем же автором совместно с Ю. П. Миролюбовым в том же журнале за 1957 г. (апрельский номер), на этот раз с указанием строк и сплошняком, а ниже с разделением на слова.

Вторая статья, по внешности более соответствующая научным требованиям, однако, издана небрежно: сплошняк и разбитый текст на слова не соответствуют друг другу совершенно точно в отношении букв, не отмечены достаточно точно разрывы текста и их величина и т. д.

Мы вынуждены пользоваться тем, что нам доступно, равно как и употреблять совершенно путаную номенклатуру Ю. П. Миролюбова и А. А. Кура: они называют дощечку № 10 также «документом № 13», что означает такая номенклатура, известно только обоим упомянутым исследователям и никому больше, ибо они ни слова не говорят о принципе, положенном в основу номенклатуры.

Текст по содержанию примыкает, по-видимому, к тексту дощечки № 9, уже нами разобранной выше: обе толкуют о Богумире.

Строка 1: (строка начинается, по-видимому, разрывом текста, что отмечено Куром, 1954) БОГУМIР УБО БОЗЕ ДАЯШУТЬ БЛАГЫ ЗЕМНАЯ. Интересно, что здесь употреблено не «БЗЕ», как это всюду встречается во «Влесовой книге», а полная форма — «БОЗЕ». Мы предполагаем, что это ошибка Миролюбова при транслитерации, что подтверждается тем, что рядом употреблена буква «ы» (благы), как известно, отсутствовавшая во влесовице[195]. Смысл понять трудно, так как текст начинается с разорванной фразы, можно уловить только — «…Богумир, так как боги дают блага земные»…

А ТЕМ ОСМЕ НЕ ИМЯХОМ СЕ (разрыв). Далее у Кура, 1954, стоит после разрыва «ко», вовсе отсутствующее в тексте 1957 г. ЯКО НАМО БЯ. Разорванный текст неясен.

Строка 2: ИНЬ (разрыв). А СТАРЦЕ О РОДI (Кур, 1954 — РОДИ) ОБЕРЕЩЕХОМ ЯКО КОМОНѢЗЕ (в сплошняке 1957 г. так, но в раздельном тексте 1954 и 1957 гг. — КОМОНѢЗѢ, вероятно, последнее более верно). Понимать, вероятно, надо так: «И старших в роде избирали как князей».

IЖЬ (1954: ИЖЬ) ОД ЩАСЫ (вероятно, опять ошибка, следует ЩАСОI) СТАРI (1954 — СТАРИ) СУТЕ НАШЕ. Перевод: «которые изстари суть наши вуце» (последнее слово, вероятно, надо понимать как вожди).

Строка 3: ВУЦЕ (после этого в раздельном тексте и 1954 и 1957 гг. стоит А, пропущенное в сплошняке 1957 г.). НАШЯХОМ (1954: ИМЯХОМ) РАЗВ (1954: далее разрыв) СЕ (1954: ВСЕ — вовсе отсутствует). После РАЗВСЕ разрыв.

ТО БО БЯЩI (1954: ЩИ) КОМОНѢЗЕ (в раздельном тексте 1954 и 1957 гг. — КОМОНѢЗѢ) ДОЛГЫ (вероятно, ДОЛГОI) ЩАС[196]. Перевод: «то были князья долгое время».

А ТIЕ (1954: ТИЕ) Т (в раздельных текстах 1954 и 1957 гг. стоит вместо Т — О) ГРЬЦЕ НЕ ЗВЕ.

Строка 4: ДЩЯ А СТАЕ ДО КОНЦЬ ЯКО ОБЕНСТВЕ МУЖЕ… очевидно, последнее слово предыдущей строки «зве» представляет собой начало слова этой строки «дщя», т. е. следует читать «незведшя». Смысл темен, можно угадывать, что речь идет о сопротивлении грекам «до конца», «как следует настоящим мужам», иначе говоря, восхваляются князья, оказавшие должный отпор грекам.

Отметим здесь, что в тексте 1954 г. стоит «о грьце се незведщя», иначе говоря, в тексте 1957 г. «ся» пропущено. Что текст 1957 г. издан хуже, чем 1954-го[197], видно из того, что в разбитом на слова тексте совершенно пропущены следующие слова: «доконцьякообенствемуже» и т. д. далее (см. ниже).

…ТОМУЖДЕ ОД РОДЬ НЬЕ (в 1954 г. — НЕ) ИМЯХОМ ДАВАТЕ (в 1954 г.: ДВАТЕ) ДО ПОТО

Строка 5: МЫЦѢ ИЕХ АБО ТIЕ ПРАВИЩИТЕ НЫ…

Смысл сводится к тому, что предки наши имели нечто давать потомкам их, т. е. князей, о которых говорилось выше, чтобы те правили ими. Таков смысл логический, но в тексте стоит «не», отрицая то, что предполагается первой частью предложения. Дальнейший анализ, вероятно, позволит понять это расхождение. Заметим, что и здесь играют роль греки, о которых официальная история совершенно умалчивает.

…А ПО БОГУМIРУ БЯЩА ОРIЕ СО СЫНЫ СВА АКОЛIБВА (1954: А КОЛИ ЕВА). Здесь смысл ясен: после Богумира был Орь со своими сыновьями. Здесь мы имеем чрезвычайно важное указание: Богумир был перед Орем, который непосредственно следовал со своими сыновьями за Богумиром. Это указание позволяет установить порядок дощечек с упоминанием этих лиц.

Строка 6: IЕГУНШТЕ (1954: ИЕГ…) ВЕЛIКА (1954 — ВЕЛИКА) ПРЮ ТѢЯЩА О УТВОРЕНIА (1954:…НИА) БЕЛКА (1954: ВЕЛИКА) ЗЕМЕ СВЕ (1954: СВѢ) А ТАКО ИДЫЦА ВОН ОТУДУ.

Смысл этого отрывка приблизительно такой: «А когда егуншти затеяли великую войну (прю), чтобы создать свое великое государство, (они) таким образом ушли вон оттуда до Руси» (см. ниже).

Термин «егуншти» неясен, может быть речь идет о гуннах, а возможно, и о хазарах, которых называли «яхудами». Изучение дальнейших текстов, вероятно, покажет, какое из этих предположений более верное.

Таким образом, сыновья Оря отступили на Русь под давлением «егунов».

Строка 7: ДО РУСЕ НЫНI БЯ IНЬ ЩАС А IМЕМО СЕ БРАТЕ (1954: ИМЕМО СЕ ВО АТЕ) ЗА УЖЬДЯ А ТЕНУТЕ (1954: ТЕНГНУТЕ) ДО ПРЕДУ А НЕ ВОДЕ. «Теперь, — переводится, — был иной час, и имеем браться за узды и тянуть вперед»…

Из сравнения текстов 1954 и 1957 гг. видно («се бо ате» — «се брате»; «тенгнуте» — «тенуте»), что в издании 1957 г. авторы (Миролюбов и Кур) совершенно отошли от точной передачи оригинала, употребляя «ы», заменяя старый текст подновленными формами, они представляют вниманию читателя не оригинал дощечек Изенбека и даже не «текст Миролюбова», а свободное свое толкование текста, мы же нуждаемся в самом тексте.

Строка 8: ЖЕЩЕНО ЯКО СЬМО ОСТВЯХОМ (1954: ОСТАВЯХОМ) ЗЕМѢ (1954: ЗЕМЬ) НАШЕЛ А ЯХОМ IНIА (1954: ИНIЯ) НО ДАЖЕЩУТЬ (1954: ДАЖЕЩУТ) ЯКО СЬМЕ.

Общий смысл тот, что предки должны оставить свою землю и взять иную. Несомненно, что слово «дежещено» выше должно читаться как «дажещено», т. е. «дадено». Понять фразу трудно потому, что здесь речь идет в третьем лице, а дальше переходит в первое и различить, где кончается одна и начинается другая форма речи, очень трудно.

Строка 9: ХОМ ПРЯЩЕХОМ ВЛИЦѢ (1954: ВЛИЦЕ) О СЕБЕ ТО БО УРУСЩЕ (1954: РУСИЦЕ) НЕ ОСТАВИЩЕ ЕСТЕ (1954: СТЕ) ГРЬЦI (1954: ГРЬЦИ) НА ЗЕМЕ ВАШЮ А… Смысл тот: русские, не оставляйте греков на вашей земле, но бейтесь за нее (см. ниже).

Строка 10: ПЕРЫСТЕ СЕ ОБ ОНЮ… О ТЕ ЩАСЬ (1954: ЩАСЫ) РА РЬЕЦЕ БЫТЕ КРОМѢ ТЕНЫ О IНЫ (1954: ИНЫ) ЗЕМЕ А ДНЕСЕ ВОЗЖ. Перевод: «В тот час Ра река была границей… от иной земли, а днесь…»

Строка 11: ЯДIЩЯ (ВОЗЖЯДИЩЯ) СЕ ВРЗЕ НАШЯ НА НЫ А ИМЕМО СЕН ПРЯЩЕТЕ О ВНУЧЕ НАШIЯ (1954: НАШИЯ) ДА УДРЖѢХОМ СТУПЕ… Перевод: «Воззавидовали враги: наши нам и имеем бороться за внуков наших, чтобы удержать стопы (подразумевается — на земле)».

Строка 12: НАШЯ А НЕ ДАХОМ ЗЕМЕ ИНАМ… Перевод: «…наши и не дадим земле иным (людям)…» Здесь текст обрывается.

В статье 1957 г. далее идет тот же текст, но разделенный на слова, орфография его не всегда точно совпадает с текстом сплошняком, так, например, в сплошняке стоит «и», в разделенном тексте «i». Далее идут два примечания Кура и Миролюбова, а затем вновь текст, но уже с новой нумерацией строк. Имеется ли в тексте дощечки очень большой разрыв, или второй текст написан на обратной стороне дощечки, не сказано ни слова. Возможно, это вообще отрывок, прилепленный к этой дощечке только по догадке, либо это кусок дощечки, возможно составляющий часть 10-й дощечки, — обо всем этом Миролюбов ничего не сказал.

Обращаемся к тексту:

1-я строка: ТАКО БО IМЯХОМ IНАКО ТВОРЯЩЕТЕ А НЕ ПАЛТЕ ДУБЫ О ПОЛЯ СВА НIЖ СѢНѢТЕ ПО ТѢХ. Перевод: «И таким образом иначе имеем делать, и не палить дубы для полей своих, не сеять по ним».

2-я строка: А ЖЯТЕ ЖНЮ О ПОПЕЛI ЯКО БО IМЯХОМ СТУПЕ ТРАВНЫА СКОТI ВОДЯЩЕТЕ БРЕГОУЩЯ. Перевод: «И жать жню (пожню) на пепле, так как имеем ступе (непонятное слово) травные, водя скот, бережа».

3-я строка: БРЕГОУЩЯ ОНА ОТО ВРАЗЕХ. Перевод: «Бережа их от врагов».

На этом текст из трех строк обрывается. Какое отношение он имеет к предыдущим 12 строкам, сказать трудно, равно как и почему эти три строки отделены от предыдущих и снабжены даже особой нумерацией, — это секрет Ю. П. Миролюбова. Казалось бы, что строки, если они расположены на одной дощечке, должны иметь единую нумерацию, и если издатель текста вынужден по каким-то соображениям начать особую нумерацию строк, то это должно быть объяснено. Ничего этого в опубликованном тексте нет. Мы вынуждены удовлетворяться текстом только потому, что он опубликован, но мы не можем не отметить, что опубликован он безалаберно. Остается только терпеливо ожидать опубликования всего текста «Влесовой книги», чтобы затем переиздать его в более понятной для всех читателей форме.

Только что изложенный отрывок слишком краток, чтобы из него можно было извлечь что-то существенное. В нем речь идет, по-видимому, о землепашестве подсечного типа, т. е. о полях для хлеба, создаваемых на площадях, занятых лесом и ныне сожженных для удобрения.

Отрывок этот по смыслу вызывает недоумение: речь все время идет о землях скотоводческих, южных, т. е. об областях южнорусского чернозема, где подсечное хозяйство совершенно бессмысленно и оно никем не могло производиться, ибо чернозем отличается необыкновенным плодородием. Подсечное хозяйство употреблялось там, где почвы бедны и где зола от выжженного леса является совершенно необходимым условием урожая.

Это возражение, однако, может быть отведено, так как из фразы не видно, не идет ли речь о продвижении племени из области, где подсечное хозяйство было обычным, в степную область.

Однако есть и другое недоумение: дубовый лес растет, как правило, на тучных почвах, следовательно, почва под дубовым лесом уже, безусловно, годна для посева хлебов. Значит, речь может идти только о выжигании леса для того, чтобы получить годное для засева хлебов пространство, но это объяснение не совсем убедительно, ибо в области дубовых лесов всегда есть прогалины, достаточные вполне для примитивного хлебопашества, для нужд местного населения. Остается надеяться, что мы столкнемся еще в тексте других дощечек с местами, которые помогут расшифрованию разбираемого отрывка.

6. О начальных датах истории Руси

Выше мы установили с полной несомненностью, что первый летописец пользовался болгарским, а не византийским летосчислением, т. е. от цифры лет «от Сотворения мира» для перехода на наше летосчисление отнимал не 5508 лет, а только 5500. Отсюда даты в болгарском счислении будут на восемь лет больше, чем по византийскому.

Эта разница в восемь лет позволяет выяснить множество недоразумений и возвратить перволетописцу незаслуженно потерянное им доверие, — не он ошибался, указывая даты «от Сотворения мира», а ошибались историки, неправильно переводя даты на счисление «от Рождества Христова».

Говоря о первом летописце, мы допускаем известную неточность: действительно, первая летопись была, по всем данным, написана без указания годов, годы были вставлены позже кем-то из последующих летописцев. Такова была Иоакимовская летопись, такова была, по-видимому, и первая редакция Несторовской летописи. Это видно из того, что иногда под одним годом изложена целая куча событий и притом такой длительности, что они уж никак не могли уложиться в один год.

Первый летописец, вводя точную хронологию в недатированную часть летописи, делал часто эту разметку весьма приблизительно. Совершенно очевидно, например, что северные славяне стали платить дань варягам, а южные — хазарам не в один и тот же год, но упоминание о дани отнесено к одному и тому же году и т. д.

Естественно, что нас должна интересовать совершенно точная хронология событий, ибо точная дата часто позволяет по разным основаниям подтвердить действительность самого события.

В нашей хронологии были четыре категории ошибок:

1) неверно переводили даты на византийское счисление;

2) датировка была только приблизительная;

3) летописец просто ошибался в силу разных причин;

4) некоторые даты, по-видимому в новгородских летописях, подвергались двойному перечислению. Наконец, нельзя не упомянуть, что разница в один год в отношении одного и того же события в двух одинаково достоверных источниках часто объяснялась тем, что при счислении «от Сотворения мира» год начинался 1 сентября, при счислении «от Р. X.» — с 1 января, но существовало и счисление с 1 марта.

Систему счета каждой летописи (и частей ее) приходится узнавать и проверять по астрономическим данным, пасхалиям и т. д., но этим занимались мало, и наша хронология находится, в сущности, в совершенно неразработанном состоянии (какое огромное поле для приложения сил историка-любителя!).

Здесь мы займемся только ошибками первой группы, т. е. постараемся выяснить, с какого именно момента летопись перешла с болгарского летосчисления на византийское.

1-я дата: 6360 (правильная дата — 860 г.).

Обычно на полях печатных летописей помещается цифра 852, но это ошибка, — счисление болгарское, и год нападения руссов на Царьград (860) дан русским летописцем совершенно точно. 852 г. неверно вычислен современными историками. Действительно, с 860 г. в греческих источниках впервые появилось точное сведение о Руси, и Русь «нача ся прозывати», т. е. упоминаться.

Выражение «наченшю Михаилу царствовати» было каким-то из летописцев неправильно понято: он счел 6360 год первым годом царствования Михаила III, на самом же деле это выражение было употреблено в менее точном смысле, именно — Михаил уже начал царствовать. Что это так, видно из хронологических расчетов русского летописца. Рюрик умер и Олег вокняжился в 6387 г., т. е. в 887 г. по болгарскому счету. Об Олеге уже сказано, что «от первого лета Михайлова до первого лета Олгова, русского князя лет 29». Вычитая из 887 — 29, получаем 858, т. е. первый год Михаила III был не 860-й, а 858-й (на деле 857-й, но здесь, как и в дальнейшем, разница на 1 год больше из-за разницы начала года с 1 января или 1 сентября).

Таким образом, русский летописец знал верно и год нападения руссов на Царьград, и дату восшествия на престол Михаила III, свергнувшего в 857 г. регентство своей матери (номинально царем он был еще с 842 г.).

Следующие годы: 6361, 6362, 6363, 6364 и 6365 — пустые.

2-я дата: 6366 (правильная дата 866 г.).

Под этим годом изложен поход Михаила III на Болгарию и крещение болгарского князя с боярами. И здесь дана дата в болгарском летосчислении; принято считать год крещения 865-й (опять показано годом больше по причине, уже указанной).

3-я дата: 6367 (правильная дата 867 г.).

Это первая дата о событии на Руси. Дата, безусловно, неправильная, а только поставленная приблизительно (о дани с северных и южных славян).

Следующие годы: 6368, 6369 — пустые.

4-я дата: 6370 (правильная дата 870 г.).

Изгнание варягов, призвание князей, Аскольд и Дир в Киеве. Дата, безусловно, сборная и частично неверная. Только призвание князей, скорее всего, близко к этой дате.

Никоновская летопись дает год изгнания варягов и начало смуты — 6367-й, т. е. 867 г. Год 6368-й — пустой. Под 6369-м, т. е. 869 г., указано посольство к варягам. Появление Рюрика приурочено к 6370-му, т. е. 870 г. Захват Киева Аскольдом был, вероятно, на один-два года позже.

Что под 870 г. записаны события за несколько лет, видно уже из указания о смерти Синеуса и Трувора: «через два года» они умерли, следовательно, запись не синхронная и в происшествия данного года вставлены последующие события.

Следующие годы: 6371, 6372, 6373 — пустые.

5-я дата: 6374 (правильная дата 874 г.).

Как мы указывали, под этим годом записано сообщение греческой летописи, слившее воедино подробности нескольких походов руссов, именно неудачного похода Аскольда в 874 г., удачного похода 860 г. под неизвестным предводительством и, возможно, неудачного похода 626 г. Никоновская летопись сохранила краткую запись о неудаче 874 г.

6-я дата: 6376 (правильная дата 868 г.).

Сообщение гласит: «Поча царствовати Василии». Если мы применим болгарское летосчисление, получим явно неверное — 876 г., но византийское счисление дает почти верную дату — 868 г. вместо 867 г. Почему же вышел такой разнобой? Очевидно, летописец, вводя год восшествия императора Василия, воспользовался греческим источником, где дата дана в византийском летосчислении, о разнице в летосчислении он не знал, поэтому событие 867 г. оказалось позже 874 г.

7-я дата: 6377 (правильная дата 877 г.?).

Сообщается о крещении всей болгарской земли (царь и знать крестились еще в 865 г.). Скорее всего, что дата дана в византийском летосчислении, ибо в этом случае между крещением болгарского царя и всей страны ложатся четыре года, если же принять болгарское счисление — разница в двенадцать лет, что является слишком большим сроком.

Следующие годы: 6378, 6379, 6380, 6381, 6382, 6383, 6384, 6385, 6386 — пустые.

8-я дата: 6387 (правильная дата 887 г.).

Смерть Рюрика, вокняжение Олега.

Следующие годы: 6388, 6389 — пустые.

9-я дата: 6390 (правильная дата 890 г.).

Поход Олега на Киев.

10-я дата: 6391 (правильная дата 891 г.).

Поход Олега на древлян.

11-я дата: 6392 (правильная дата 892 г.).

Поход Олега на северян.

12-я дата: 6393 (правильная дата 893 г.).

Следующий 6394 год пустой.

13-я дата: 6395 (правильная дата 886 г.).

И здесь летописец заимствовал сведение о восшествии на престол византийского императора Льва Философа из византийского источника, причем даже добавил, что Лев царствовал 26 лет. Отсюда разнобой в хронологии.

Следующие годы: 6396, 6397, 6398, 6399, 6400, 6401, 6402, 6403, 6404, 6405 — пустые.

14-я дата: 6406 (сборная дата, безусловно, ошибочная).

Под этим годом и сообщение о проходе венгров около Киева, и о войне их с греками, моравами и чехами. Далее о введении грамоты в Моравии, о деятельности Кирилла и Мефодия и т. д. Уточнение этих событий при современном состоянии наших знаний невозможно.

Следующие годы: 6407, 6408, 6409 — пустые.

15-я дата: 6410 г. (правильная дата?).

Событие касается Византии, затеявшей при помощи подкупленных венгров войну против болгар. Дата дана, по-видимому, в византийском летосчислении, вопрос требует доисследования.

16-я дата: 6411 (правильная дата 911 г.?).

Женитьба Игоря на Ольге. Принять дату 911 г. заставляют нас две причины: во-первых, как мы видели, основное летосчисление летописи базируется на болгарском летосчислении и только для византийских событий даны даты по византийскому счету, во-вторых, в этом случае мы избавляемся от двух нелепостей.

Первая: если Рюрик умер в 879 г. и Игорю было в это время один-два года, то Игорь родился приблизительно в 877 г., следовательно, в момент смерти ему было 68 лет. Трудно допустить, чтобы в этом возрасте (хотя бывают и крепкие старики) князь ездил на полюдье[198]: несомненно, надо было ездить верхом и в дурную осеннюю и зимнюю погоду; скорее всего, это выполнялось сыновьями или воеводами.

Если же мы примем год смерти Рюрика по болгарскому летосчислению, т. е. 887 г., то год рождения Игоря будет приблизительно 885-й, следовательно, он был убит 60 лет, — 8 лет в старости, конечно, означает больше разницы, чем хотя бы в средние годы.

Другая нелепость более явного характера: если Игорь и Ольга поженились в 903 г. по византийскому летосчислению, а в летописи сказано, что Ольга вышла замуж десяти лет, — значит, она родилась в 893 г. Столь раннему браку удивляться нечего, ибо брак носил характер обручения и из истории известны еще более ранние браки, например Верхуслава Суздальская вышла замуж восьми лет.

Если Ольга вышла замуж в 903 г., значит Светослав, родившийся в 942 г., был рожден ею на 39-м году супружества, а самой ей было в это время 49 лет. Эти цифры маловероятны. Если же мы примем даты по болгарскому летосчислению, то Светослав родился на 31-м году замужества у 41-летней женщины, что уже не представляет особой редкости.

Однако мы наталкиваемся здесь на затруднение иного рода: Игорю в момент женитьбы в 911 г. (по болгарскому счету) должно было быть 25–26 лет, что для древности было очень высоким сроком женитьбы, обычно женили 16–18 летних юношей. Кроме того, сказано, что «елико Игорь возмужа», Олег женил его на Ольге. Таким образом, срок женитьбы Игоря лучше подходит к 903 г., т. е. ему было тогда около 18 лет.

В силу этих соображений установить год женитьбы Игоря трудно.

Годы: 6412, 6413, 6414 — пустые.

17-я дата: 6415 (правильная дата 907 г.).

Вероятно, с этого года летопись стала давать даты исключительно по византийскому счету, и мы можем догадаться почему: в руках летописца оказались точно датированные документы — договоры Олега с греками 907 и 911 гг.

Обратимся теперь к хронологии до Рюрика и подчеркнем сугубо, что вся она является весьма приблизительной с колебанием от 5 до 25 лет каждой даты. Но лучше иметь хоть что-то, хоть какую-то наметку, чем ничего. Имея наметку, можно постепенно уточнять даты. В основу этой провизорной хронологии возьмем Иоакимовскую летопись, которая, как мы показали, обладает значительной степенью достоверности. Появление Рюрика на Руси падает приблизительно на 870 г.

О Гостомысле сообщают Новгородская 4-я, Софийские, Ермолинская, Воскресенская, Львовская, Никоновская, Иоакимовская и другие летописи, а также «Хронограф». Следовательно, мы можем солидно опереться на Гостомысла как на базу для хронологии.

Хотя многие летописи говорят о нем глухо, что, мол, когда «словене» появились на Ильмене, то у них был старейшиной Гостомысл, Иоакимовская же летопись совершенно ясно указывает, что Гостомысл был дедом Рюрика, т. е. отделен в среднем 50 годами, если считать от взрослого поколения до взрослого.

То обстоятельство, что некоторые летописи отзываются о Гостомысле менее конкретно, не может быть принято во внимание: 1) археологические находки недавнего времени показывают, что кривичи и словене появились на землях, на которых их застает история, не в VI–VIII вв., как думали раньше, а по крайней мере в начале нашей эры, поэтому упоминание о Гостомысле как старейшине при переселении явно неверно[199]: одно голое имя не могло дойти из такой глубины времен, Иоакимовская же летопись не только дает множество сведений о нем, но и сообщает их в одном последовательном рассказе, где и предыдущее и последующее тесно логически связано; 2) традиция всех летописей явно указывает на реальность существования Гостомысла; 3) имеется основание понимать, почему данные о Гостомысле замалчиваются большинством летописей, — потому что все они являются списками одной главной летописи, ведущейся в Киеве, не в интересах которой было говорить о самостоятельной истории Новгорода. Умолчание о Гостомысле — совершенно намеренное, продиктованное политическими соображениями.

Интересно, что Гостомысл называется не князем, а посадником, старейшиной, что, несомненно, неспроста: летописец-киевлянин намеренно переводил князя Гостомысла в низший ранг, чтобы подчеркнуть первенство Олега, с него, мол, началась настоящая государственная жизнь Руси.

А между тем из истории призвания князей того же киевского летописца явствует, что северные племена уже знали князей и знали, что они искали («поищем себе князя»). Простодушный летописец не сумел спрятать все концы, — истина легко обнаруживается. Новгородская же летопись, именно Иоакимовская, подробно говорит о своих северных князьях, т. е. сообщает то, что в высшей степени не нравится киевлянину Нестору, поэтому он прибег к простому средству: он игнорирует северных князей.

Когда Рюрик появился на Руси, ему было, вероятно, не менее 30 лет, за это говорит, во-первых, то, что он был старшим из трех братьев, во-вторых, в 887 г. он уже умер, в-третьих, вряд ли он мог быть совсем юношей, ведь северные славяне нуждались в твердой и опытной руке. Таким образом, год рождения Рюрика можно принять провизорно за 840 г.

Умила, мать Рюрика, очевидно, была лет на 20–25 старше, т. е. родилась около 820 г. Сам же Гостомысл родился, вероятно, около 790 г., ибо в 867 г. приблизительно уже умер и до того времени был уже настолько дряхл, что не имел способности иметь детей.

Отец Гостомысла Буривой, вероятно, родился около 770 г., а самая борьба его с врагами падает на начало IX в. После долгой борьбы Буривой вынужден был удалиться в отдаленные свои владения, куда власть варягов не достигала; варяги наложили дань на Новгород. Судя по тому, что новгородцы просили Буривоя дать им своего сына Гостомысла, можно думать, что Буривой был стар и неспособен уже к долгой и упорной борьбе, поэтому год рождения его должен быть отнесен еще глубже. Гостомыслу удалось прогнать варягов, началось его долгое царствование.

Когда приблизительно в 867 г. Гостомысл умер, начались неурядицы из-за отсутствия наследника. Эти неурядицы, по нашему мнению, длились не менее трех лет. Любопытно отметить, что, когда мы произвели этот предварительный подсчет, мы не обратили внимания, что Никоновская летопись излагает события не столь примитивно, как Несторовская. Несторовская кладет неурядицы, затем совещание племен, наконец, призвание князей — все на один год. Никоновская между решением о необходимости найти князя и появлением Рюрика кладет три года. Таким образом, наше предположение нашло себе подтверждение в Никоновской летописи.

В 870 г. Рюрик появляется в Ладоге, а на 4-й год садится в Новгороде.

Таким образом, дорюриковская хронология выглядит в таком виде:

770 — (вероятно, еще раньше) — рождение Буривоя.

790 — рождение Гостомысла.

815 — война Буривоя с варягами.

820 — падение Новгорода, варяжское иго.

825 — свержение варяжского ига Гостомыслом.

867 — смерть Гостомысла, неурядицы.

870 — появление Рюрика в Ладоге.

873 — появление Рюрика в Новгороде.

872 — появление Аскольда в Киеве.

874 — неудачный поход Аскольда на Царьград.

885 — рождение Игоря.

887 — смерть Рюрика.

7. Когда и где крестилась княгиня Ольга?

На вопрос, где крестилась княгиня Ольга, мы можем дать совершенно определенный ответ, — в Царьграде. О том, что княгиня Ольга крестилась в Царьграде, говорят все русские летописи, византийский историк Скилиций[200], а также западноевропейские хроники.

Титмар Мерзебургский[201] говорит: «Helena Regina quae Constantinopoli baptizata erat» (Елена — христианское имя Ольги при крещении)[202]. Кроме Титмара, о посольстве Ольги к Оттону I и приезде в Киев епископа Адальберта говорит целый ряд хроник: так называемый «Continuator Reginonis», «Annales Lamperti»[203], а также «Анналы» Гильдесгейма, Магдебурга и Кведлинбурга. В грамоте Оттона (Monum. Germ. Dipl. I. 502) княгиня Ольга названа «Regina Rugorum»[204], что дало повод некоторым, например Карамзину, сомневаться, относится ли это к Ольге, а не к королеве жителей острова Рюгена[205]. В. Васильевский в статье своей «Древняя торговля Киева с Регенсбургом» (Журнал Министерства Народного Просвещения. 1888. № 258. С. 127) выяснил этот вопрос окончательно.

Нет ни одного исторического источника, который утверждал бы, что княгиня Ольга крестилась не в Царьграде, или подвергал бы в какой-то степени сомнению вышесказанное. Более того, Иоакимовская летопись ясно указывает, что Ольга и не могла креститься у себя дома: «Ольга владея со сыном, и научена бывши от пресвитер, сущих в Киеве, вере Христове, но крещения, народа ради, прияти не можаше; сего ради иде с верными вельможи ко Царюграду, и прияв крещение, со многими дары и честию от царя и патриарха возвратися в Киев, идеже первее святый Андрей веру Христову проповеда; приведе же с собою иереи мудри и церковь святыя Софии древяную устрои, а иконы ей присла патриарх, и прилежаху к научению».

Таким образом, Ольга была обращена в христианство еще в Киеве бывшими там христианскими священниками, но формального крещения не приняла, боясь недовольства народа («народа ради»). В ее решении принять крещение в Царьграде сыграло, вероятно, известную роль и желание увидать Царьград и совершить церемонию в условиях, соответствующих ее высокому положению (из дальнейшего мы увидим, что церемония была совершена при царском дворе). Своим крещением Ольга поставила свой народ перед свершившимся фактом, протестовать, в сущности, не было перед чем. Принятие Ольгой иной веры было ее личным делом, но в Киеве это могло вызвать сопротивление и волнения, крещение же в Царьграде произошло, так сказать, «под сурдинку».

Некоторые исследователи, не получив точного решения вопроса, когда крестилась Ольга, искали его в предположении, что Ольга явилась в Царьград, уже будучи христианкой, и формально. Это предположение совершенно не согласуется со всеми историческими источниками и должно быть окончательно отброшено.

На вопрос, когда княгиня Ольга крестилась, русские летописи отвечают — в 955 г. Как мы увидим, цифра эта довольно точна, но следует иметь в виду, что сообщение летописи об обстоятельствах крещения Ольги и дата ее крещения происходят из разных источников. Рассказ летописи об обстоятельствах крещения — не более как народная легенда, внесенная летописцем в летопись потому, что, кроме этой легенды, летописцу о крещении ничего не было известно.

Мы знаем, далее, что протограф летописи был без дат и только последующий летописец внес даты задним числом. Данная дата, т. е. 955 г., оказывается довольно верной и, надо полагать, выведена из указания Якова Мниха в «Памяти и похвале князю Владимиру», что Ольга умерла в 969 г., прожив 15 лет христианкой. Отсюда получается простой отсчет, что крестилась она в 954 г. или 955 г., если мы берем летосчисление с началом года 1 сентября.

Поскольку рассказ о крещении Ольги совершенно легендарен и содержит явные ошибки, например, в Лаврентьевской летописи сказано — «бе тогда царь имянемь Цемьский» (Иоанн же Цимисхий вступил на престол только 11 декабря 969 г., т. е. когда Ольги уже, по-видимому, не было в живых). Дата, указываемая русскими летописями, не является вполне надежной и нуждается в проверке иностранными источниками.

«Продолжатель Регинона» сообщает, что в 958 г. к императору Оттону I пришли послы королевы русских Елены, которая незадолго до этого была крещена в Константинополе при дворе имератора Романа (сына Константина Багрянородного). Таким образом, в 958 г. на Западе Ольгу уже знали как христианку и называли ее христианским именем Елена. Указание, что она была крещена при дворе императора Романа, однако, не означает, что это случилось в 959 г., когда император Роман вступил на престол. Дело в том, что и зять Константина Багрянородного (Роман Лекапен, умер в 945 г.), и дети его уже давно были возведены в императорское звание. Поэтому указание хроники говорит не столько о времени, сколько о месте крещения, т. е. о дворе императора Романа, что вполне правдоподобно, если принять во внимание знатность Ольги.

Следующим источником является труд Константина Багрянородного «О церемониях двора», в котором он, между прочим, описывает два приема Ольги им самим в среду 9 сентября и в воскресенье 18 ноября (эти дни соответствовали 957 г.). Багрянородный не называет Ольгу Еленой, а Хельгой, т. е. употребляет ее языческое имя. Однако в этом нельзя усмотреть того, что Ольга в 957 г. еще не была христианкой, — светские имена господствовали. Даже Владимир Мономах, уже значительно позже, в своем завещании детям говорит, — я, получивший при крещении имя Василий, а известный всем под именем Владимира и т. д. Не лишено значения и то, что и Ольга, и Владимир при канонизациях их Русской церковью вошли в список святых не с их христианскими, а их языческими именами. Отсюда ясно, что Багрянородный мог называть Ольгу, бывшую уже христианкой, ее языческим именем.

Из описания церемонии нельзя никак заключить, имел ли дело Багрянородный с христианкой или язычницей. Есть, однако, косвенные обстоятельства, говорящие в пользу того, что в 957 г. Ольга уже была христианкой. Если бы ее крещение состоялось в 957 г., то Багрянородный, во-первых, не мог умолчать о таком заметном событии, упоминая вместе с тем мельчайшие мелочи приема Ольги. Далее, из описания ее свиты видно, что в ее составе был священник Григорий, что вполне понятно, если Ольга уже была христианкой.

Наконец, имеется очень интересная деталь, — Ольга получила от императора во время обеда золотое блюдо, украшенное драгоценными камнями с 500 милиарисиями[206] на нем.

Архиепископ Новгородский Антоний видел впоследствии в ризнице Св. Софии в Царьграде это блюдо — «блюдо велико злато Ольги русской, когда взяла дань ходивши Царюгороду». Оказывается, гордая и оскорбленная задержкой в ее приеме, Ольга подарила императорское блюдо (храму) Святой Софии, т. е. деликатно вернула подарок, но в учтивой форме. То, что она подарила блюдо церкви, говорит о том, что она была христианкой.

Наконец, самое блюдо имело в середине изображение Иисуса Христа, — вряд ли Багрянородный мог преподнести подобное блюдо язычнице, да и не мог он быть уверен, как отнесется к этому княгиня-язычница.

Даже если мы допустим, что речь идет здесь о двух разных блюдах (а не верить архиепископу Антонию у нас нет оснований), дар блюда в храм Святой Софии показывает, что дарящая уже была христианкой.

Есть еще одно обстоятельство, показывающее, что Ольга в это время интересовалась христианством, — в 958 г. она посылала к Оттону I специальное посольство с просьбой о присылке на Русь епископа для распространения христианской веры. Так как она вернулась в Киев самое раннее в конце 957 г., то это посольство следовало непосредственно за ее посещением Царьграда. Из ее недовольства, отмеченного летописью, можно предположить, что в Царьграде она не добилась в делах церкви того, чего хотела, а потому обратилась к Оттону, т. е. к Риму.

Однако самым точным является указание византийского историка Скилиция, что Ольга крестилась при патриархе Феофилакте, который занимал эту должность с февраля 933 по 27 февраля 956 г. Так как в зимние месяцы путешествие Ольги было исключено, то крещение ее могло состояться до 956 г., скорее всего, в 954 или 955 г., как это дано русскими летописями. В этом случае и указание «Продолжателя Регинона», что она в 958 г. считалась незадолго до этого крестившейся, вполне подходит.

Таким образом, мы должны принять, что Ольга крестилась в Царьграде, скорее всего, осенью 954–955 сентябрьского года. Это заставляет нас принять двойную поездку Ольги в Царьград: в 955 г. с целью крещения и в 957 г. с какой-то дипломатической целью. Некоторым эта двойная поездка кажется маловероятной. Нам думается, что это ошибка перспективы: мы все время стремимся рассматривать наших предков как каких-то примитивов, сидевших дома, боявшихся всего чужого и т. д.

Поездка Ольги в Царьград — исторический факт, и совершенно понятно, что она, властительница огромного государства, имела все возможности исполнить свое желание: вторично побывать в Царьграде. Не напиши Багрянородный книгу о церемониях византийского двора, мы ничего не знали бы о второй поездке Ольги, ибо это был сравнительно мелкий факт. О первой ее поездке сохранил следы Скилиций, именно самое главное — что она крестилась.

Приложения

1. Свидетельство о Ярославе Мудром («Реймсская глосса»)

В конце третьей главы этой книги С. Лесной, полемизируя с советским историком, членом-корреспондентом АН СССР М. Н. Тихомировым, отрицает его перевод латинских слов rex Georgius sclavus («король Георгий славянин»), принимая трактовку известного византолога Д. В. Айналова: «царь Георгий раб (Божий)», объявляя это невежеством Тихомирова. Объяснение простое и формально-лингвистическое: слово sclavus в средневековой латыни действительно могло переводиться и как «славянин», и как «раб» (омонимия), причем известное церковное выражение «раб Божий» иногда сокращалось: sclavus Dei (Domini), превращалось в sclavus D. и просто в sclavus (аналогичную трансформацию претерпевало выражение «слуга Господень»: servus Domini > servus D. > servus). Это факт. Однако С. Лесной не указывает (возможно, второпях не обратив на это внимания), о каком, собственно, тексте идет речь. А именно в связи со смыслом текста возникают серьезные сомнения в переводе этих слов как «раб Божий».

Дело в том, что дискутируемые слова rex Georgius sclavus происходят из так называемой «Реймсской глоссы» — пространной записи на полях Псалтири Одальрика Реймсского (XI в., сама запись сделана немного позднее). Текст глоссы представляет собой уникальное свидетельство о Ярославе Мудром — о поездке в Киев французского брачного посольства, французских епископов, просивших у Ярослава Мудрого руки его дочери Анны Ярославны для короля Генриха I Французского (1008–1060). Бракосочетание Генриха и Анны, ставшей одной из просвещенных правительниц Европы, состоялось в кафедральном соборе Реймса, где и хранилась Псалтирь с глоссой. Все эти обстоятельства очень важны: память об этом далеко не рядовом событии бережно сохранялась в Реймсе, и за все эти века не возникало сомнения в том, что в глоссе упоминается именно Ярослав — один из великих европейских правителей. Еще в 1839 г. во французской историографии этот документ именовали «драгоценной записью на листе № 215 (Псалтири), напоминанием о браке с Анной Русской»[207].

А теперь посмотрим, насколько правомочны в этом смысловом контексте те или иные переводы отдельных слов и терминов этого текста. Предлагаем его новый, максимально точный перевод с латинского оригинала по его скрупулезному изданию в каталоге манускриптов библиотеки Реймса[208].

«В 1049 год от Воплощении Бога-Слова[209], когда Генрих, король франков, послал Роже, епископа Каталаунского[210], в Рабастию[211] за дочерью царя[212] той земли, по имени Анна, которую предстояло ему взять в жены, тогда настоятель Одальрик попросил этого епископа, не будет ли ему угодно узнать, в тех ли местах расположен Корсунь (Cersona), где, как говорят, покоится святой Климент[213]? И отступает ли доныне море в день его рождения, отверзая путь притекающим [к мощам его]? И тот исполнил просьбу. От царя той земли, то есть от Оресклава[214], он узнал, что папа Юлий отправился в ту область, где покоился святой Климент, дабы побороть ересь, пустившую ростки в тех местах. Когда же, свершив дело свое, собирался папа из тех краев отправиться назад, явился ему Ангел Господень и сказал: “Не уходи, ибо Господь предназначил тебе вернуться и перенести тело святого Климента, что доныне покоится в море”. Юлий сказал ему: “Как может сие совершиться, если не отступает море, кроме как в день рождения его?” Рек ему Ангел: “Будет знамение тебе в том, что Господь тебе предназначает вернуться: ибо расступится море навстречу тебе”. И он отправился туда, и перенес тело святого Климента, и положил его на берегу, и церковь там воздвиг, и, взяв частицы мощей его, принес с собою в Рим. И так случилось, что, когда перенес он реликвии, в тот день, когда с величайшим почтением принял их народ [римский], в тот самый день гробница, оставшаяся в море, вместе с основанием своим поднялась над водой, и появился остров, где люди того края построили храм (basilicam) и создали общину. Отныне к той церкви плавают по морю. А тот же царь Георгий Славянин[215] еще поведал епископу Каталаунскому, [что сам] некогда там побывал и с собою оттуда принес святые главы Климента и Фива, ученика его, и положил в городе Киеве[216], где их благоговейно почитают. И он также показал эти [святые] главы тому епископу».

И еще несколько заключительных замечаний. О брачном посольстве в Киев сообщает также французский монах начала XII в. Кларий. Его «Хроника» (на латинском) очень лаконична, но там есть важные подробности. Клария часто цитируют, хотя почему-то нередко в сокращенном варианте. Вот перевод всего интересующего нас отрывка. Под 1046 г. Кларий сообщает: «В то время послал король Генрих Вальтерия, епископа из Мо, и Васцелина из Шалинако[217], вместе с другими, к некоему царю в пределах греческих[218], которого зовут Герискло[219], из земли Руссии, чтобы тот дал ему (Генриху) дочь свою в жены. И тот их со многими дарами, и с дочерью [своею] отослал назад, во Францию»[220].

Ну а как же Рабастия из «Реймсской глоссы»? Ведь если это не Русь, то формально ситуация все равно зависает. Может быть, Рабастию можно сопоставить с Ростовом (по принципу «часть вместо целого» назвали Русь именем одного из древних ее городов, с перестановкой букв). Но попробуем предложить еще одну версию, основанную на объективных, неплохо изученных закономерностях, свойственных сравнительному языкознанию. Окончание слова и предшествующий ему суффикс (если, конечно, это суффикс) обычны для индоевропейских языков, и дело тут в начальной, корневой части. Слово «Россия» из нее не получается. Но если наша Rabastia была зафиксирована реймсскими клириками от греков, то, может быть, и слово это существовало в греческом языке? А тогда (чисто лингвистически, конечно) у него могла быть вот какая предыстория.

Согласно строгим законам регулярных фонетических чередований классическое греческое Raba— должно было произойти из праиндоевропейского *rgw — (звездочка означает форму реконструированного праязыка, начальная буква тут передает ныне нам неведомый звук, наподобие краткого «рь»). А дальше, по правилам исторической фонологии древнегреческого языка, эта *rgwastia должна была сохраняться на протогреческой и микенской стадиях (в XX–IX вв. до н. э.), чтобы потом перейти в ту самую Рабастию, которая «всплыла» в «Реймсской глоссе». Получается вот что: если какие-то земли, ставшие потом частью Руси, носили в индоевропейскую эпоху вышеупомянутое гипотетическое название, то внутри греческого мира это название породило бы как раз Рабастию.

Логичен вопрос: если это и так, разве одни греки знали это тайное имя? Конечно, нет. Но в балто-славянских, лингвистически близких языках индоевропейская праформа развивалась бы иначе. Она уже очень давно дала бы варианты без лабиализации (огубления) и без б-: если отбросить суффикс, то начало слова выглядело бы примерно как Рага— или Руга-. Не напоминает ли это «ругианскую» этимологию Руси (которую отстаивал Аполлон Кузьмин), связанную с балтийскими славянами? Может быть, исторические свидетельства в пользу высказанных выше лингвистических построений просто еще не обнаружены, и наша таинственная Рабастия — вовсе не искаженная, а, напротив, точная форма, каким-то образом сохраненная греками вплоть до византийских времен?

2. Тайна русских пурпурных челнов

(Послесловие к главе 4: «Сообщение Феофана о руссах VIII века»)

Фактологическая канва проблем, рассматриваемых в этом приложении, подробно изложена С. Лесным в тексте указанной главы, поэтому сразу перейдем к сути вопроса. Прежде всего: Анастасий Библиотекарь (ок. 810–879), библиограф Римской церкви, человек высочайшей эрудиции, перевел Феофана грамотно и с очень хорошим знанием византийских реалий. Дело в том, что еще византийский император Константин Порфирородный (905–959), живший лишь немного позже Анастасия, когда византийская терминология не успела измениться, написал знаменитый трактат «Об управлении империей» (Constantinus Porphyrogenitus. De Thematibus et de Administrando Imperio. Bonnae, 1840. Р. 233 и далее). Император в целой главе со знанием дела описывает собственные корабли и упоминает царскую флотилию (разумеется, это не был весь флот!), окрашенную, как и положено, в пурпурный цвет: именно такое значение (а не красный) имеет в этом контексте византийское слово ροῦσιος (в таком же значении иногда употребляет его и Феофан Исповедник в описании царских регалий; как вы помните, над этим тоже размышлял С. Лесной). Константин выделяет императорский «флагман», называя его словом ἀγράριον (галера, барка), а не χελάνδιον (челн, ладья, «шаланда»), однако чуть дальше он все «царские суда» именует χελάνδια βασιλικά, то есть это слово могло обозначать просто легкие корабли.

Выходит, С. Лесной неправ? Все гораздо сложнее и интереснее. Да, Анастасий корректно перевел слова εἰσελθὼν εἰς τὰ ροῦσια χελάνδια: «вступив на пурпурные корабли», направился к устью Дуная (контекст сюжета подробно изложен С. Лесным). Но древнегреческий текст иногда весьма многозначен, и С. Лесной, хотя и он и был стеснен в библиографическом отношении, совершенно прав в том, что существует другой перевод этих же сакраментальных греческих слов, где они интерпретируются (и тоже вполне корректно) как «выступив против русских челнов» (предлог εἰς может означать и «на», и «против»; кстати, и по-русски мы говорим: «пошел НА дружеский пир» и «пошел НА врага»). Еще совсем недавно, в позапрошлом веке, именно этот перевод и был прежде всего известен грамотной публике и неоднократно переиздавался. Причем и набраны в нем эти самые слова так, что ни у кого не оставалось сомнений: εἰς τὰ Рούσια χελάνδια (название народа — с прописной буквы).

Только сделан был этот перевод не «Ассеманом» (тут Лесной ошибается, видимо, не имея сведений об этом авторе), а значительно раньше. Тем не менее, об этом человеке здесь нельзя не сказать.

«Ассеман» — это Джузеппе Симоне Ассемани (1687–1758), так его называли в Италии, где он жил, но и это не настоящее его имя. Юсуф ас-Симани: вот как его звали. Он был ливанцем-христианином, представителем одной из древневосточных церквей, которые, несмотря на формальные догматические различия, всегда были близки русскому православию. Ас-Симани работал в библиотеке Ватикана и великолепно знал редчайшие источники, хранившиеся в ней (а также восточные манускрипты, которые он приобретал для библиотеки и которые, может быть, и сейчас изучены далеко не полно; не зря итальянские коллеги-библиографы звали его «великим Ассемани»). И эти знания нашли отражение в его многотомных, изданных в Риме в 1750–1755 гг. «Календарях Вселенской Церкви» («Kalendaria Ecclesiae Universae»), на которые указывает С. Лесной и которые далеко не ограничиваются календарными сведениями об «экзотических» для Запада восточных церквах. Ас-Симани включил туда уникальные по подбору источников библиографические исследования, в том числе скрупулезно и с явной любовью к предмету разработанные штудии об истоках славян и Руси. Латинский текст этих исследований с бесчисленными древнегреческими цитатами непрост для восприятия, но временами создается впечатление, что читаешь не ватиканского архивариуса, а какой-то забытый труд М. В. Ломоносова (он тоже нередко писал на латыни). Достаточно сказать, в контексте книги С. Лесного, что ас-Симани, совершенно не известный ныне русскому читателю (надеемся, что это открытие уникального автора-эрудита еще состоится), уверенно и со знанием дела писал о славянстве варягов (!), хотя, наверное, у ливанского христианина было немало проблем, более острых и жизненно насущных для его церкви.

Помимо прочего, ас-Симани цитирует в этом издании и тот, замеченный С. Лесным, латинский перевод из «Хронографии» Феофана Исповедника, где говорится о «русских (а не пурпурных) челнах». Выполнил же его один из основателей византологии как науки, французский богослов и историк-эллинист Жак Гоар (Jacques Goar, 1601–1653). Перевод Гоара был издан в Париже в 1655 г., затем в Венеции в 1729 г.; академическое его издание осуществлено в Бонне в 1839 г. Более того, когда французский клирик и издатель Жак-Поль Минь (1800–1875) начал свой грандиозный труд по изданию многосоттомной «Патрологии», то в «Греческую серию» (Том 108. Paris, 1863) тоже был включен этот перевод, где само написание слова Рούσια с прописной буквы (PG 108. 902А) свидетельствовало о русских, а не пурпурных челнах. И это ни у кого не вызывало возражений! Перевод Анастасия (с пурпурными челнами), без перевода Жака Гоара, вышел в академическом издании в 1885 г. в составе двухтомника «Theophanis Chronographia» (Recensuit Carolus de Boor. Lipsiae, 1883–1885). Но и тут, скорее всего, дело не в «русофобии», а в том, что перевод Жака Гоара был гораздо лучше исследован и общеизвестен. Впрочем, возможно, тогда историки сочли вариант Жака Гоара не подтвержденным другими свидетельствами (в том числе, русскими летописными данными) и отдали предпочтение переводу Анастасия.

Но почему же в прежние века это «удревнение» русских челнов в причерноморском Подунавье на целый век не воспринималось так сенсационно, как сейчас и во времена Сергея Лесного? Ясно, что дело вовсе не в любви (или нелюбви) к славянам и руссам. Довольно странно было бы заподозрить в тайном славянофильстве доминиканца Жака Гоара. (Несомненная симпатия к самым неожиданным и очень древним версиям происхождения славян и Руси заметна у Юсуфа ас-Симани, но в данном случае он использовал более ранний перевод Гоара.) Научная объективность? Однако грамматически оба перевода правильны. И вот тогда закрадывается одно очень существенное и обнадеживающее подозрение.

Жак Гоар, безусловно, прекрасно знал византийский древнегреческий язык (точнее его называют среднегреческим) и обозначения императорского пурпура. Школярская ошибка исключается. А значит, у него могли быть какие-то дополнительные, неизвестные нам сейчас аргументы в пользу именно такого перевода. Гоар все-таки жил четыре века назад; он мог, как византолог, застать и зафиксировать в памяти и личных архивах какие-то забытые впоследствии, может быть, и не письменные источники, а устные традиции и толкования еще сравнительно недавно живой (в его время) Византии. И тогда его перевод приобретает статус свидетельства.

На это предположение косвенно «работает» одна вроде бы незначительная, чисто лингвистическая подробность. Греческое слово, обозначающее в тексте Феофана и «русский» (по Гоару и ас-Симани), и «пурпурный» (по Анастасию Библиотекарю), в изданиях разных веков набрано немного по-разному. Ударение может быть разного типа (Рοῦσια и Рούσια), но, на наш взгляд, не это главное (типы ударений уже очень давно перестали различаться в древнегреческом). Важнее другое: место постановки ударения (на каком слоге), — вот это действительно может указывать на разные по происхождению слова. И в ранних изданиях греческого оригинала (с переводом Гоара) слово «пурпурные» (детали облачения царя лазов; в венецианском издании 1729 г. это с. 115) выглядит как ρουσία, а точно такое же грамматически слово «русские» (челны, на с. 299 венецианского издания) — Ρούσια. В изданиях XIX в. эти различия не обозначены. Возможно, их сочли несущественными, но не в них ли — ключ к «русским челнам» Жака Гоара?

Теперь — о дате этого предположительно самого раннего византийского упоминания русских челнов. С. Лесной называет 774 г. Однако в изданиях с переводом Гоара эти слова, εἰσελθὼν εἰς τὰ Рούσια χελάνδια, «выступив против русских челнов», относятся к военной кампании 765 г. (см., например, с. 691 в боннском издании 1839 г.). И тут нелишне вспомнить, что работа Анастасия Библиотекаря — это, вообще говоря, самостоятельный компилятивный труд («Chronographia Tripertita», или «Historia Ecclesiastica») с пространными извлечениями-переводами из византийских хронистов, прежде всего, из Феофана. Император Константин V (718–775) провел две кампании против дунайских болгар, в 760-е и 770-е гг. Возможно, Анастасий счел, в своей интерпретации, трафаретным этот образ: император, вступающий на пурпурную флотилию, и перенес соответствующие слова из описания Феофаном похода 765 г. на более позднее описание в своей «Церковной Истории». Кстати, в предисловии к боннскому изданию работы Анастасия Библиотекаря (издание 1841 г., Иоганна Классена с комментариями Иммануила Беккера) отмечено, что в «Хронографии» Феофана Исповедника немало «греко-варварских» реалий (связанных с народами, плохо знакомыми эллинам), и это могло стать затруднением даже для таких ученейших эллинистов, как Анастасий. Вероятно, в число этих затруднений попали и «русские челны».

Если же Феофан Исповедник действительно упомянул челны руссов и Жак Гоар знал об этом, то вопрос не только в их правоте и справедливости заключений Сергея Лесного. Рождаются новые проблемы: какие руссы, не засвидетельствованные другими источниками, имелись в виду? Конечно, византийцы могли в принципе просто использовать производное слово от известного библейского образа «северной страны Рош» (греч. Рῶς) для обозначения какого-то народа, чье имя созвучно библейскому термину (теоретически это могли быть потомки античных аорсов; или же «рухс-ас» — светлые асы, предки осетин-аланов: заинтересованный читатель наверняка знаком с этими образами). То есть одним упоминанием еще не доказана связь с летописными руссами, и этот факт может и не иметь отношения к аргументации норманистов и антинорманистов.

И еще один штрих. Из всего сказанного получается, что именование руссов в византийскую эпоху соотносится непосредственно, на уровне точной (или почти точной) омонимии с цветом императорского пурпура (а не с более «расплывчатым» цветовым кодом возможных индоевропейских и еще более древних соответствий этнониму руссов). В связи с этим нелишне напомнить русский былинный образ «червленого корабля», на который обращает внимание историк и исследователь народного творчества Николай Яковлевич Аристов (1834–1882), отмечающий, что в Древней Руси корабли (или лодьи) окрашивались в красный цвет (Аристов Н.Я. Промышленность Древней Руси. СПб., 1866. С. 100). Что из этого следует? Давнее заимствование византийско-римской образности? Или тут мы прикасаемся к чему-то гораздо более фундаментальному, уходящему в корневые глубины древнерусской культуры? С ходу ответить на эти вопросы невозможно. Остается лишь заключить, что та глава из книги С. Лесного, с которой начался весь разговор, при всей ее незавершенности (и даже фактических ошибках), затрагивает проблемы исключительной важности и глубины.

Е. Лазарев

Примечания

1

В этом томе «Истории руссов» — две части, которые в зарубежном, первоначальном издании соответствуют седьмому и восьмому отдельным выпускам. — Примеч. ред.

2

Имеются в виду греки византийской, средневековой эпохи. — Примеч. ред.

3

Сочетание букв sz в венгерском произносится как «с». — Примеч. ред.

4

Древнеславянские носовые гласные исчезли уже около тысячелетия назад, сохранившись лишь в западнославянских языках. — Примеч. ред.

5

Буква s в венгерском произносится «ш». — Примеч. ред.

6

В польском языке это слово и сейчас произносится именно так. — Примеч. ред.

7

Сочетание букв gyi в венгерском можно передать кириллицей как «дьи». — Примеч. ред.

8

Имеются в виду традиционные библейские представления о происхождении народов от потомков Ноя, спасшегося после Потопа. Европейские народы считались потомками Иафета (Яфета), отсюда и устаревший ныне термин яфетиды, долгое время использовавшийся в языкознании и этнографии. — Примеч. ред.

9

В науке признано, что «Книга Иосиппон» («Sefer Yosippon») в большой мере опирается на работы Иосифа Флавия, однако содержит и сведения из ныне утраченных исторических источников. — Примеч. ред.

10

То есть это истолкования французского историка Элиакима Кармоли (Eliakim Carmoly, 1802–1875) и российского востоковеда Авраама Яковлевича Гаркави (1839–1919). — Примеч. ред.

11

Цитируется изданная во Франции книга историка Александра Александровича Башмакова (1858–1943) «Пятьдесят веков этнической эволюции в Причерноморье». В ней Башмаков дает французский перевод фрагмента о племенах Тогармы из «Истории евреев» Иосифа бен Гориона. — Примеч. ред.

12

Русский перевод этой цитаты из «Иосиппона» приведен двумя абзацами выше, однако названия народов и рек у А. А. Башмакова имеют заметные отличия от первой версии, что может быть весьма существенно для их углубленного исследования. — Примеч. ред.

13

Видимо, также и Поволжья. Можно добавить, в частности, что предков чувашей иногда именовали «суварами» (ср.: Savir «Иосиппона»). — Примеч. ред.

14

То есть в окрестностях Константинополя. — Примеч. ред.

15

Это свидетельство может быть аргументом не в пользу норманнской теории, а указанием на балтийских славян, чья этнокультурная близость к Северной Руси убедительно подтверждается археологией. — Примеч. ред.

16

Средневековое европейское название мусульман. — Примеч. ред.

17

Сакалиба — арабское название славян, широко известное в средневековом Средиземноморье. — Примеч. ред.

18

То есть боснийцы. — Примеч. ред.

19

Речь идет о Московском летописном своде. — Примеч. ред.

20

Некоторые из перечисленных городов — это небольшие крепости, или «городища», а не «полномасштабные» города, однако суть вопроса от этого не меняется, и выводы С. Лесного верны. — Примеч. ред.

21

Древнеисландское gerzkr, girzkr, «русский», производят от скандинавского названия Руси: Garðar, Гардарики — «Страна городов». — Примеч. ред.

22

То есть с начала ХХ в. Алексей Александрович Шахматов, известный филолог, исследователь древнерусских летописей, жил в 1864–1920 гг. — Примеч. ред.

23

Имеется в виду, что это верно лингвистически, хотя в данном случае смысловой контекст требует иного истолкования. — Примеч. ред.

24

С. Лесной считает эту форму имени Святослав более правильной. — Примеч. ред.

25

Дмитрий Власьевич Айналов (1862–1939) — один из крупнейших российских и советских историков искусства, специалист по раннехристианской и византийской культуре. Поправка Тихомирова относится к работе: Д. В. Айналов. Судьба Киевского художественного наследия («Записки Отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества», т. XII, с. 23–29). Речь идет об упоминании (или «не упоминании») Ярослава Мудрого в так называемой «Реймсской глоссе» — латинском памятнике XII в., кратком, но исключительно важном и доныне вызывающем споры в его истолковании. Поэтому редакция приняла решение дать в качестве приложения к этой книге новый, предельно точный перевод «Реймсской глоссы» с латинского оригинала, с необходимыми комментариями и пояснениями (см. Приложение). — Примеч. ред.

26

Греческий артикль τὰ однозначно указывает на множественное число. — Примеч. ред.

27

Греч. «саморасчленение». — Примеч. ред.

28

Пурпурный цвет, знак императорского достоинства, как раз упоминался в связи с официальными событиями — и в Риме, и в Византии. — Примеч. ред.

29

Точнее, «лóдьи» — надежные, легкие и маневренные. — Примеч. ред.

30

У Анастасия: «на красные корабли» (in rubea chelandia, винительный падеж множественного числа среднего рода). Анастасий явно имел в виду корабль императора и сопровождающий кортеж, окрашенный в пурпурный императорский цвет (разумеется, не весь флот). Томсен же полностью следует Анастасию, не учитывая, как мы увидим далее, другой вариант перевода. В данной интерпретации текста, византийский правитель, отправляясь в поход против славян, естественно, вряд ли мог «взойти на русские корабли». — Примеч. ред.

31

Лат.: «Первое упоминание о руссах (которое мне известно) византийскими авторами — на 33-й год царствования Константина Копронима, 774-й от Рождества Христова, у Феофана Исповедника: “В тот год, в мае, 12-го индикта, Константин направил в Болгарию флот из двух тысяч судов; сам же приготовился выступить к устью Дуная против русских челнов”». — Примеч. ред.

32

Лат. «первое… которое мне известно». — Примеч. ред.

33

К этой главе приходится писать уже не краткое примечание, а пространное послесловие. Дело в том, что многие вопросы, поставленные в конце главы (увы, одной из самых недоработанных в этой книге), решает обращение к той самой странице греческого оригинала, которую так аккуратно указал Сергей Лесной (а также к другим страницам и другим изданиям «Хронографии» Феофана Исповедника). К сожалению, С. Лесной сам не мог ответить на эти вопросы, поскольку не владел древнегреческим языком (в чем не раз честно признается в этой книге, да и оригинал этого места в «Хронографии» может быть истолкован по-разному). Вероятно, ограничен был и круг печатных источников, «физически» доступных русскому эмигранту середины ХХ в., писавшему в Австралии и публиковавшемуся во Франции. В силу названных причин он не только не доказал свою точку зрения, оставив это в удел будущим исследователям, но и допустил в этой главе неточности библиографического характера, попытался критиковать чужие переводы с древнегреческого, не имея достаточного представления о переводе этих текстов (грамматический строй другой, и перевод слово-в-слово невозможен, приходится вводить придаточные предложения, которых «как бы нет» в оригинале, и т. д.). Кое-что С. Лесной просто перепутал (явно не имея под рукой необходимых справочных изданий).

Но результат этого нагромождения неточностей, как вы увидите, оказался неожиданным. Автор, фактически признавший свою беспомощность и предоставивший решать вопросы самим читателям, как ни парадоксально, с очень большой долей вероятности оказался прав в своих главных выводах: об упоминании Феофаном русских челнов на Черном море уже в VIII в.! Более того, это упоминание относится даже к еще более раннему времени, чем указывает С. Лесной. Разница лишь в десяток лет, но в данном случае и это важно. Все эти вопросы требуют более подробного объяснения, чем позволяет объем примечания, поэтому их рассмотрение вынесено в приложение (№ 2). — Примеч. ред.

34

Это не совсем так. Достаточно упомянуть некоторые поздние летописи, выстраивающие (пусть в мифологизированной и полулегендарной форме) предысторию Руси за несколько тысячелетий (!), или работы М. В. Ломоносова. Заслуга С. Лесного в том, что он предпринимает такую попытку с учетом максимального количества современных исследований. — Примеч. ред.

35

О записанном французским ученым Ксавьером Мармье мекленбургском предании (о происхождении Рюрика из балтийских славян) говорилось и в более ранних выпусках этой книги С. Лесного. — Примеч. ред.

36

Жесткость правления у балтийских славян в эту эпоху во многом была связана с постоянной военной конфронтацией с германцами и скандинавами. — Примеч. ред.

37

С. Лесной, с его «южными» приоритетами, обходит молчанием другие этимологические гипотезы имени руссов, связанные с Северной Русью, с Великим Новгородом (см., например, работы Аполлона Григорьевича Кузьмина), хотя не исключено, что в эпоху Киевской Руси произошло фонетическое сближение и слияние схожих по звучанию этнонимических «линий» различного происхождения (от Причерноморья и Карпат до Балтики и Русского Севера). — Примеч. ред.

38

Это лишь одна из возможных этимологий. — Примеч. ред.

39

Исторически и этнографически славяне-русины тесно связаны с Карпатским регионом. — Примеч. ред.

40

В упомянутой выше «Хронографии» Феофана Исповедника. — Примеч. ред.

41

Церковнославянский язык в основе своей близок языку древнеболгарской книжности и вместе с тем отражает многие лингвистические особенности заключительной фазы общеславянского единства. Поэтому распространенное разговорное именование его «старославянским» имеет под собой определенные основания; этот язык — сам по себе своего рода исторический памятник. — Примеч. ред.

42

Некоторые источники той эпохи свидетельствуют, что история этой жестокой княжеской усобицы была более сложной и запутанной. Однако С. Лесной, безусловно, прав в том, что расстановка этических акцентов самим народом (и, добавим, церковной традицией) тоже представляет собой очень важный исторический источник. — Примеч. ред.

43

То есть Владимир. — Примеч. ред.

44

Знаменитая фраза: «Не хочу розути робичича», сына рабыни. — Примеч. ред.

45

Сейчас работы В. Н. Татищева и его единомышленников переизданы и стали доступны широкому кругу читателей. С переводом старинных латинских и немецких источников, где действительно есть очень важные сведения о славянах, ситуация пока ненамного лучше, чем во времена С. Лесного. — Примеч. ред.

46

В этом плане необходимо упомянуть академическое, исключительно содержательное двухтомное издание «Свод древнейших письменных известий о славянах» (М.: Наука, 1991 и 1995), охватывающее все I тысячелетие нашей эры. — Примеч. ред.

47

Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. — СПб., 1870. Узкоспециальные исследования по этой проблематике в современной России ведутся, но они, как правило, не выходят за рамки малотиражных научных изданий. — Примеч. ред.

48

Ян Длугош (1415–1480) — польский историк и католический священник, написавший «Историю царства Польского в двенадцати томах». — Примеч. ред.

49

Имеется в виду Христос. Фраза не доработана С. Лесным. — Примеч. ред.

50

Новгородские словене. — Примеч. ред.

51

С. Лесной имеет в виду Николая Александровича Баумгартена (1867–1939) — историка-генеалога, автора работ о князьях из рода Рюриковичей (Н. А. Баумгартен эмигрировал в 1920 г. и некоторое время работал в Ватикане). В роду российских немцев Баумгартенов было много других, более известных людей, в основном офицеров русской армии. Пожалуй, самый знаменитый носитель этой фамилии — немецкий философ, основатель эстетики как особой дисциплины, Александр Готтлиб фон Баумгартен (1714–1762). — Примеч. ред.

52

Исключительно точное замечание: в собственно германской исторической мысли до начала ХХ в. русофобских акцентов было несравненно меньше, чем у некоторых российских норманистов. — Примеч. ред.

53

Вероятно, «в руках» (?). — Примеч. ред.

54

Разумеется, если не считать В. Н. Татищева. — Примеч. ред.

55

По Никоновской летописи, это произошло в 864 г. — Примеч. ред.

56

При всей важности летописных источников нельзя не согласиться с теми историками, которые сравнивают их (по степени достоверности) с сагами либо эпическими преданиями. — Примеч. ред.

57

Конечно, в значении «земля новгородских словен». — Примеч. ред.

58

Иначе говоря (лат.). — Примеч. ред.

59

«За свой дом» (лат.), то есть в защиту собственных интересов. — Примеч. ред.

60

Волей-неволей (лат.) — Примеч. ред.

61

Бирка — шведский раннесредневековый торговый центр — обычно отождествляется с островом Бьерке на озере Меларен, невдалеке от Стокгольма. — Примеч. ред.

62

Понимающему — достаточно (лат.) — Примеч. ред.

63

Вероятно, С. Лесной имеет в виду историка Петра Евграфовича Ковалевского (1901–1978), профессора Православного богословского института в Париже. — Примеч. ред.

64

«Евразиец», русский и американский историк Георгий Владимирович Вернадский (1888–1973) опубликовал свою «Историю России» в Йельском университете: Vernadsky, George. A History of Russia. New Haven: Yale University Press, 1930. В 1953 г. вышла книга «Монголы и Русь» (The Mongols and Russia). Вероятно, С. Лесной имеет в виду эти книги, воспринимающиеся на Западе как классика исторической мысли, хотя в евразийской концепции немало дискуссионных и неоднозначных утверждений. — Примеч. ред.

65

Лесной указывает пятое издание книги П. Е. Ковалевского «Исторический путь России. Синтез русской истории по новейшим данным науки», вышедшее в Париже. — Примеч. ред.

66

Владимир Алексеевич Мошин (1894–1987) — историк и филолог (впоследствии священник), который, эмигрировав из России после Гражданской войны, жил и работал в Югославии. Его работы (многие на сербском языке) в основном посвящены текстологии и палеографии южнославянских письменных памятников, культурному взаимодействию Руси и южных славян. С. Лесной, возможно, имеет в виду небольшую статью В. А. Мошина «Начало Руси. Норманны в Восточной Европе», опубликованную в 1931 г. в Праге в сборнике «Byzantinoslavica». — Примеч. ред.

67

Рерик Ютландский — датский конунг и политический деятель середины — второй половины IX в., служивший Каролингам. Многие историки на Западе и в России (впрочем, начиная лишь с XIX в.) отождествляют его с Рюриком русских летописей. Работа историка Николая Тимофеевича Беляева (1878–1955), указанная С. Лесным, опубликована в Праге: Беляев Н.Т. Рорик Ютландский и Рюрик Начальной летописи // Seminarium Kondakoviamm. — Вып. III. — Prague, 1929. — С. 215–270. — Примеч. ред.

68

Михаил Дмитриевич Приселков (1881–1941) — русский и советский историк, исследователь летописных традиций Руси. Наиболее известна его работа: История русского летописания XI–XV вв. — Л., 1939. — Примеч. ред.

69

«Сказанием о первоначальном распространении христианства на Руси» Д. С. Лихачев условно назвал христианский литературный памятник, реконструированный им на основе церковных преданий, присутствующих в «Повести временных лет». — Примеч. ред.

70

То есть историческая концепция норманистов. — Примеч. ред.

71

Принятое сейчас название этого народа балтийских славян — ободриты, или бодричи. — Примеч. ред.

72

Король рутенов, русинов (лат.) — Примеч. ред.

73

Этот вопрос в последние полвека остается предметом оживленных и весьма интересных дискуссий. Загадочную Артанию локализуют и на территории современной России, вплоть до ее центральных регионов. — Примеч. ред.

74

Этот сборник статей (Varangica. — Aarhus, 1953) датского слависта Адольфа Стендер-Петерсена (1893–1963) неоднократно упоминался в предшествующих главах «Истории руссов» С. Лесного. Стендер-Петерсен придерживался норманистских взглядов, хотя признавал культурное влияние славян и Византии на скандинавов. — Примеч. ред.

75

Согласно русской церковной традиции Феодор Варяг и сын его Иоанн, канонизированные впоследствии в чине мучеников, были убиты киевлянами-язычниками в 983 г. По словам летописца Нестора, Феодор (до крещения Тур, или Отар; отсюда выражение «Турова божница», упоминаемое ниже С. Лесным) принял христианство на службе в Византии, отсюда и его греческое имя. На месте гибели варягов-христиан в 996 г. была воздвигнута Десятинная церковь. — Примеч. ред.

76

То есть имя Шимон позволяет усомниться в том, что он был скандинавом. — Примеч. ред.

77

Речь идет о довольно известной в свое время статье польского историка Станислава Ружнецкого «Перун и Тор», где акцентируется близость образов бога-громовника у восточных славян и скандинавов (Stan. Róžniecki. Perun und Thor. Ein Beitrag zur Quellenkritik der russischen Mythologie \\ Archiv für slawische Philologie. — Bd. XXIII. — Berlin, 1901. — S. 462–520; о «Туровой божнице» см.: S. 473 и далее). — Примеч. ред.

78

В данном случае С. Лесной приводит позднее, этнографическое значение слова «божница», которое в древнерусском и других славянских языках (почти такое же слово есть и в языках балтских) означало «святилище», «храм», обычно небольшой, или «молитвенный дом». Впрочем, если загадочная «Турова божница», каким бы ни был ее облик, названа в память о погибшем мученике, то можно предположить, что он был не скандинавом, а славянином (далее С. Лесной подробно говорит о русских соответствиях этому названию), хотя корень «тур\тор» известен, пожалуй, всем индоевропейским и многим другим языкам, и только на его основе, без дополнительных исторических сведений, делать какие бы то ни было обоснованные выводы о происхождении этого корня весьма сложно. Разумеется, по форме дошедшее до нас название «Турова божница» — безусловно, славянское, а не скандинавское. — Примеч. ред.

79

Константин Федорович Калайдович (1792–1832) — известный русский историк и археограф, исследователь древнерусских письменных памятников и эпических традиций. — Примеч. ред.

80

Фактически (лат.) — Примеч. ред.

81

Это норма для северорусского «окающего» говора. Южнее, в Московском регионе, напротив, «о» могло заменяться на «а». — Примеч. ред.

82

То есть очень краткого, не полностью произносимого «е». Аналогичным образом краткое «о» в конце древнерусских слов превратилось в «ъ», твердый знак, который впоследствии уже не произносился и был упразднен в современной орфографии. Примечательно, что древненовгородский диалект сохранял это конечное «о», видимо, произносившееся в полногласном варианте (это доказано на материале новгородских берестяных грамот). Это конечное «о» присутствует и во «Влесовой книге». — Примеч. ред.

83

То есть «пошел» (от глагола «идти»). — Примеч. ред.

84

Эти фонетические явления, трактуемые как поздние, заимствованные полонизмы, — один из аргументов, выдвигаемых противниками подлинности «Влесовой книги». Однако ведь эти же явления вполне могут быть сохранившимися реликтами древнеславянских носовых гласных (упрощенно записанных кириллическими буквами), на что справедливо обращают внимание все защитники этого литературного памятника. — Примеч. ред.

85

Мягкий знак вместо твердого в конце слова в древнерусских памятниках может указывать на влияние южнославянской книжности, что косвенно подтверждается упоминанием хорватов. — Примеч. ред.

86

В индоевропейской фонологии (и в других языковых семьях) в принципе возможна такая ситуация, когда одно и то же слово праязыка в одном из языков-потомков дает форму с начальным w, а в другом — g. — Примеч. ред.

87

«Боземъ» в значении «богам» — нормальная для древнерусского языка форма, с характерным для употребительных сакральных слов сокращением. — Примеч. ред.

88

Возможно, некоторые слова протославянского языка антов могут обнаружиться среди славянских заимствований в венгерском (см. первый очерк данного тома). — Примеч. ред.

89

Имеется в виду историк-«евразиец» Георгий Владимирович Вернадский. — Примеч. ред.

90

Велеград, древняя столица Великой Моравии, связанная с деятельностью просветителей Кирилла и Мефодия, существует и ныне, хотя сейчас это всего лишь деревня. — Примеч. ред.

91

Видимо, в значении «борьба» (витязей). — Примеч. ред.

92

Русские эмигранты Александр Александрович Куренков (псевдоним Кур; 1892–1971) и Юрий Петрович Миролюбов (1892–1970), вероятно, известны читателю как публикаторы «Влесовой книги». С. Лесной временами критикует их деятельность как любительскую. Определенные основания для этого есть (об этом подробно говорит во многих своих книгах Александр Игоревич Асов, работавший с зарубежными архивами), но ведь и С. Лесной в силу различных причин далеко не всегда академичен в своих выводах, хотя в данной главе он демонстрирует более глубокое понимание древнерусского языка, чем А. А. Куренков. — Примеч. ред.

93

Полногласие — особенность древнерусского живого языка, тогда как краткие формы (дщерь, млеко и т. д.) характерны для языка церковнославянского, книжного. — Примеч. ред.

94

Чисто фонетически ближайшим будет слово «скифы» (от греч. Σκύϴοι), служившее условным названием самых различных народов Евразии, хотя формальной фонетики для понимания таких текстов недостаточно. — Примеч. ред.

95

Начальное «в» тут протетическое, как его называют лингвисты: в корневой основе его нет, но в живой речи оно иногда возникает (утка = вутка, умный = вумный). — Примеч. ред.

96

«(Страны) свеев, данов, фаррерцев, норвежцев, гренландцев, исландцев, скридевиндов, славян — и северных, и восточных» (лат.). «Скридевинды» — это явно один из вариантов упоминающегося во множестве средневековых латинских источников названия народа «скререфиннов» (варианты довольно сильно различаются), которых эти источники помещают на Крайнем Севере, вплоть до легендарных земель в Ледовитом океане (потому они здесь и упомянуты рядом с гренландцами и исландцами). Их отождествление с центральноевропейскими кривичами времен Киевской Руси (и вообще с какими бы то ни было историческими народами) весьма проблематично (кривичи здесь скорее — среди «восточных славян»), хотя можно предположить, что существует какая-то очень древняя этимологическая связь этого легендарного этнонима с известным именованием славян «вендами». Это относится и к имени Скрева: видимо, «копать» тут нужно не в сравнительно поздних исторических эпохах, а в области глубинной, диахронической лингвистики, праславянских истоков. — Примеч. ред.

97

Таков контекст «Влесовой книги». Отметим, что в Средние века Готским морем могли в принципе называть и Балтику или какую-то ее часть, вероятно, не от исторических «готов», а от острова Готланд и населявшего его скандинавского народа гутнийцев (впоследствии ассимилирован шведами). — Примеч. ред.

98

Видимо, Миролюбов имел в виду конец связного, читаемого фрагмента текста. — Примеч. ред.

99

Эта форма не противоречит употреблению носовых гласных в праславянскую эпоху: в польском языке носовые гласные сохранились именно в таких местоимениях. — Примеч. ред.

100

При всей близости этого слова некоторым индоевропейским именованиям солнца (также без «л», например, немецкое die Sonne), форма «суне» может быть и очень архаичной, даже более древней, чем индоевропейский праязык. — Примеч. ред.

101

Это уже скорее образ священной земли, наподобие Беловодья старообрядческих преданий, или славянский аналог кельтского Аваллона (также локализуемого на западе солнца). — Примеч. ред.

102

Фасис — древнегреческий город на Черном море, на побережье Колхиды. Второй вариант названия скорее ассоциируется с древнеиранским понятием «хварно, фарн» (приблизительно можно перевести как «благодать»). Не имея оригинала «дощечек», обоснованные предположения делать сложно. — Примеч. ред.

103

Разумеется, с тех времен, когда получает развитие земледельчески-скотоводческая форма хозяйства, а не в более ранние эпохи. Особая роль скота в системе ценностей хорошо заметна у всех древних индоевропейских народов, от кельтов до индийцев. — Примеч. ред.

104

В общеиндоевропейскую эпоху. По данным сравнительного языкознания, разделение предков славян и германцев произошло примерно 3–3,5 тысячелетия назад. — Примеч. ред.

105

То есть основное слово для обозначения понятия «скот». — Примеч. ред.

106

Заимствования Петровской эпохи, при всей их впечатляющей многочисленности, касаются прежде всего устройства кораблей нового для Руси типа и других специальных, промышленных сфер деятельности, не затрагивая того, что лингвисты называют базисной лексикой, которая именно и определяет характер языка, его происхождение и генетические связи. — Примеч. ред.

107

Вывод о примитивности индоевропейской этнокультурной общности следует признать устаревшим. Исследования древнейших эпических и поэтических традиций позволяют предположить, что в этой области в более позднюю эпоху формирования классовых государств, напротив, имел место определенный регресс и, скажем, ритуальные тексты индоевропейцев были совершеннее, нежели поэтические формы, зафиксированные древнеиндийской и древнегреческой культурами. — Примеч. ред.

108

В оригинале С. Лесной почему-то систематически «закавычивает» именование руссов, что, согласно грамматическим правилам, придает закавыченному слову характер либо условный, либо иронический (получается: «как бы руссы»), тем более в заглавии книги. Возможно, автор имел в виду, что эта форма слова сейчас употребляется не часто, но эффект получается обратный (рядом с обычными упоминаниями немцев, голландцев и т. д. без всяких кавычек). Поэтому мы позволили себе, в порядке той самой «редакторской правки», снять эти кавычки, исключая случаи, когда автор сам воспроизводит название своей книги. — Примеч. ред.

109

Сергей Германович Пушкарев (1888–1984) — в молодости участник революционного движения, впоследствии один из самых известных русских историков-эмигрантов. Отчасти был близок движению «евразийцев». Работал преимущественно в Чехии и США. — Примеч. ред.

110

С. Лесной дает абсолютно правильный перевод этого слова, подтверждающийся материалом других славянских языков. Слово «порядок», того же корня, скорее вторично: порядок — естественное следствие разумного управления. — Примеч. ред.

111

Тут можно упомянуть еще и сохранившиеся лишь во фрагментах прусские летописи, предания балтского народа пруссов, ассимилированного немцами. Эти важные источники, дошедшие до нас на латинском и немецком языках, совершенно недостаточно используются в славистике. — Примеч. ред.

112

Иван Никитич Болтин (1735–1792) — русский историк-антинорманист, стремившийся при исследовании частных исторических явлений усматривать в них целостную и осмысленную закономерность. И. Н. Болтин придавал большое значение в истории географическому фактору, предвосхищая некоторые концепции ХХ в. — Примеч. ред.

113

Михаил Петрович Погодин (1800–1875) — известный русский академический историк и публицист. Ему были близки идеи славянофилов и даже панславизма, однако, отстаивая самобытность русской культуры, он придерживался позиций норманнской теории. — Примеч. ред.

114

Степан Александрович Гедеонов (1815 или 1816–1878) — русский историк, археолог, театральный и музейный деятель. Как историк известен прежде всего указанным здесь исследованием, не утратившим актуальности доныне. — Примеч. ред.

115

Николай Павлович Загоскин (1851–1912) — историк и общественный деятель, специалист по истории правовых вопросов. — Примеч. ред.

116

К сожалению, подобная путаница в летописях (любых) встречается нередко, что заставляет объективного историка и к летописным сведениям относиться примерно так же, как к свидетельствам эпоса либо местным легендам, т. е. поверять их информацией из других, независимых от них источников и других областей исторической науки. — Примеч. ред.

117

То есть духовного отца. — Примеч. ред.

118

Иносказание, означающее бесполезный труд (по древнегреческой легенде, боги покарали дочерей царя Даная за убийство женихов: Данаиды были обречены наливать воду в бездонную бочку). — Примеч. ред.

119

«Ради царицы». В древнерусском, как и в некоторых других языках, предлог может стоять после соответствующего слова. — Примеч. ред.

120

Василий II и Константин VIII. — Примеч. ред.

121

Владимир Николаевич Бенешевич (1874–1938) — историк-византолог, участник Поместного собора Русской Православной Церкви 1917–1918 гг., член-корреспондент академии наук СССР (а также Страсбургской, Баварской и Берлинской Академий наук), один из крупнейших специалистов в области церковного права (византийского, славянского и грузинского). В 1937 г. арестован, после того как в Мюнхене началась публикация одного из его трудов, и в 1938 г. расстрелян по ложному обвинению в шпионаже (в 1958 г. полностью реабилитирован). Что касается дискуссии о том, кто был при князе Владимире первым митрополитом, то она продолжается и ныне. Это связано, безусловно, с фрагментарностью и неоднозначностью источников. Не вдаваясь в историографические подробности (это потребовало бы формата статьи, а не примечания), отметим: упомянутый полемический трактат митрополита Леонта (варианты: Леонтий, Леон, Лев), касающийся споров о совершении таинства Евхаристии, по мнению большинства историков (еще XIX в.), был, возможно, написан позднее, около середины XI в., когда произошло окончательное размежевание западного и восточного христианства. Очевидную сложность представляет и упоминание в заглавии трактата русского города под названием Преслава (в ней усматривали и русский Переславль/Переяславль, и болгарскую Преславу, названную здесь русской по признаку принадлежности к восточнохристианскому миру: в соответствии с этим критерием и Русь могли «перепутать» с Грецией, и т. д.). Заметим также, что в зарубежном издании данной книги С. Лесного название трактата было набрано латиницей (не по-гречески) и с опечатками; они по возможности исправлены, но, учитывая принципиальную неточность такой транслитерации греческого текста и сугубую важность самого документа, приводим его заглавие по-гречески: «Λέоντоς μητρоπоλίτоυ 'Рωσίας τῆς ἐν 'Рωσία Пρεσθλάβας πρός 'Рωμαίоυς ἤτоι Λατίνоυς περὶ τῶν ἀζύμων» — «Леонта, митрополита Российского, той Преславы (древнегреческая β в византийскую эпоху произносилась как “в”), что в России, (послание) к римлянам, сиречь латинянам об опресноках» (т. е. об опресночном хлебе, употребляемом в западном христианстве во время Евхаристии). — Примеч. ред.

122

Генрих Гёльцер (1847–1906) — немецкий историк, исследователь классических древностей. В отмеченной здесь фундаментальной работе (в указанном издании она находится на с. 337–372 и 529–575) исследуется хронология одного из важных церковно-исторических «Перечней епископатов» (такие источники называют по-латыни «Notitia Episcopatuum»), отразившего создание на Руси митрополии. Данный перечень составлен около 1087 г. — Примеч. ред.

123

То есть в указанный год церковного календаря, начинающийся в сентябре. С. Лесной имеет в виду работу: Gerhard Ficker. Das Epiphanios-Kloster in Kerasus und der Metropolit Alaniens // Byzantinisch-neugriechische Jahrbücher. Bd. III. Berlin, 1922. S. 92 f. Герхард Фиккер (1865–1934) — немецкий историк и теолог. — Примеч. ред.

124

Эрнест Хонигман (1892–1954) — известный бельгийский историк-классик. — Примеч. ред.

125

Употребленный константинопольским церковным историком Никифором Каллистом (дата рождения неизвестна, умер ок. 1350) глагол ἀνάγεται действительно означает не просто перевод с одной должности на другую, но «возвышение, возведение ввысь». Севастия Каппадокийская (в византийскую эпоху — Малая Армения) — ныне провинция Сивас в Турции, в центральной части Малой Азии. — Примеч. ред.

126

С. Лесной указывает здесь три разных издания этого византийского текста («Пερὶ μεταθέσεων ἐπισκόπων»): во франкфуртской двухтомной публикации первоисточников греко-римского права; в «Греческой Патрологии» и в афинском, середины XIX в., «Собрании Божественных и священных канонов». В нашем издании эти ссылки сверены с факсимильными изданиями данных книг, помещенными в Интернете. — Примеч. ред.

127

Применительно к последующим векам, к эпохе образования Московского государства, временам Дмитрия Донского и преподобного Сергия Радонежского, эти вопросы изучены гораздо лучше (в том числе отечественными историками и религиоведами второй половины ХХ в.). — Примеч. ред.

128

Полное название: «Владимирский сборник. В память 950-летия Крещения Руси. 988—1938». Белград, 1938. Русскими эмигрантами был тогда издан и другой юбилейный сборник, со схожим названием: «Русь святого Владимира. Юбилейный сборник ко дню 950-летия Крещения Руси». Шанхай, 1938. — Примеч. ред.

129

Буквально «с крупинкой соли» (лат.) — с оговорками либо иронией. — Примеч. ред.

130

Иван Иванович Лаппо (1869–1944) — один из наиболее известных русских историков-эмигрантов. Работал преимущественно в Праге. — Примеч. ред.

131

Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790) — русский историк-академик, философ и публицист. — Примеч. ред.

132

Василий Иванович Сергеевич (1832–1910) — историк русского права, профессор Московского и Санкт-Петербургского университетов. — Примеч. ред.

133

Речь здесь идет все-таки не о культуре как таковой, а о степени развитости социально-классовых отношений и сопутствующих им общественных институтов. — Примеч. ред.

134

Автобиографическая книга Сергея Тимофеевича Аксакова, написанная с искренней любовью к родной земле (издана в 1858 г.). — Примеч. ред.

135

Кому принадлежит земля (букв. область, регион), тому принадлежит и религия (лат.). Формулировка восходит к истории Германии эпохи Реформации. — Примеч. ред.

136

Это, безусловно, так; однако следы дохристианских верований восточных славян, зафиксированные этнографической литературой, достаточно многочисленны и информативны, чтобы стать материалом для обоснованных реконструкций. Даже этнографические экспедиции конца ХХ в. (!), особенно на Севере и в Сибири, выявили немало исключительно ценных свидетельств. — Примеч. ред.

137

Даниил Авраамович Хвольсон (1819–1911) — российский востоковед и лингвист с мировым именем, профессор Санкт-Петербургского университета и Санкт-Петербургской православной духовной академии, член-корреспондент Российской академии наук и доктор философии Лейпцигского университета (не физики; известным российским и советским физиком стал его сын Орест Даниилович, 1852–1934). Здесь цитируется работа Д. А. Хвольсона «Achtzehn hebräische Grabschriften aus der Krim» («Восемнадцать еврейских надгробных надписей из Крыма») (St.-Petersburg, 1865. S. 54–55), где он приводит действительно очень важное, независимое от летописных традиций, средневековое свидетельство об историческом факте «испытания вер» князем Владимиром (этот сюжет доныне многие считают полностью легендарным). — Примеч. ред.

138

На арабском Востоке довольно известным был вариант названия Киева: Куява. — Примеч. ред.

139

В конце этой фразы говорится, что Авраам Бен-Симха (так Хвольсон называет его в своем авторском тексте) был «…послан в Персию и Мидию, дабы приобрести для хазарских общин древнее Пятикнижие, книги пророков и агиографов» (т. е. Библию). — Примеч. ред.

140

Александр Александрович Башмаков (1858–1943) — известный русский этнограф, правовед и публицист, панславист по убеждениям. Дворянский род Башмаковых возводил свою родословную к упоминавшемуся С. Лесным варягу Симону. По беглому упоминанию у С. Лесного не удалось установить, какая работа А. А. Башмакова имеется в виду (возможно, какое-то его высказывание, процитированное в работе другого автора). — Примеч. ред.

141

Библейский образ северной страны Рош (из Книги пророка Иезекииля, Иез. 38: 2–3) трактуется по-разному, хотя его возможное соотнесение с названием Руси отмечается и некоторыми современными гебраистами. Очевидно, что именно свидетельством о Руси («Рош Мешех») считал пророчество Иезекииля и средневековый автор цитированной выше надписи об «испытании вер» — Авраам Бен-Симха. — Примеч. ред.

142

В Средние века такая библейская этимология Московии встречается и во многих западноевропейских источниках. — Примеч. ред.

143

Византийский военачальник Варда Фока поднял мятеж против императора Иоанна Цимисхия в 970 г., затем, в 989 г., второе восстание, уже против Василия II, которому и помог князь Владимир. — Примеч. ред.

144

Вероятно, все же главным мотивом были внешнеполитические приоритеты, ориентация на Византию как на сильного союзника. — Примеч. ред.

145

Червен — древний город в Верхнем Побужье. — Примеч. ред.

146

Единственное отличие: византийские греки писали это слово с одним «с», Рωσία (от именования народа Рῶς). — Примеч. ред.

147

Скорее, здесь имеет место одно из регулярных фонетических чередований, а не «нелепое искажение» слова. — Примеч. ред.

148

Это явное упрощение. В самые тяжелые периоды истории продолжались культурные взаимодействия Руси с Византией и южнославянским миром, даже с иноконфессиональной иранской культурой. Православная иконопись достигла высочайших вершин в XIV–XV вв., и вряд ли это время правомерно характеризовать словом «одичание». — Примеч. ред.

149

Наталия Дмитриевна Полонская-Василенко (Наталія Дмитрівна Полонська-Василенко, 1884–1973) — известный украинский историк-эмигрант, археолог, специалист по истории Запорожья и Южной Украины. — Примеч. ред.

150

«Analecta Ordinis Sancti Basilii Magni» — «Сборник материалов ордена святого Василия Великого» (лат.). — Примеч. ред.

151

Греч. μόρτη. Так называлась плата за аренду еще в Древней Греции. — Примеч. ред.

152

Иван Платонович Буданов (1879–1961) — историк и юрист, родом из донских казаков. В эмиграции (после 1920 г.) принимал активное участие в работе казачьих организаций за рубежом, занимался историей казачества. Его пятитомный труд «Дон и Москва» издавался в Париже с 1954 по 1957 г. — Примеч. ред.

153

В этой битве князь Мстислав, сын Мономаха, разгромил князя Олега Святославича. Река Колокша — приток Клязьмы. — Примеч. ред.

154

Касоги — средневековое название адыгов (или других родственных народов западно-северокавказской, абхазо-адыгской языковой группы). — Примеч. ред.

155

Котопаном в русских летописях называют греческого военачальника (русифицированное среднегреческое слово). — Примеч. ред.

156

Родос — остров в Греции. — Примеч. ред.

157

Тмутараканский камень (так сейчас обычно произносят его название) — это найденная в 1792 г. на Таманском полуострове мраморная плита с надписью (кириллицей), хранящаяся в Эрмитаже и доныне являющаяся объектом дискуссий. Надпись позволяет довольно точно локализовать город Тмутаракань. — Примеч. ред.

158

Павел Петрович Свиньин (1787–1839) — русский издатель и публицист, известный коллекционер и историк. — Примеч. ред.

159

Статья В. А. Мошина называется «Николай, епископ Тмутороканский» (с. 47–62 в указанном пражском издании). — Примеч. ред.

160

Издательство «Вече» предполагает в перспективе публиковать и другие работы С. Лесного. — Примеч. ред.

161

Современные исследователи «Слова» обычно истолковывают это «темное» выражение как «до пения петухов в Тмутаракани». — Примеч. ред.

162

Какой-то иностранный автор мог назвать Русь (Болгарию, Сербию) «греческой землей» по принципу принадлежности к православию, «греческой вере», однако это, разумеется, не означает «власти греков над Русью». — Примеч. ред.

163

Вероятно, речь о Владимире Пархоменко, историке первой половины ХХ в., исследовавшем зарождение государственности на Руси. — Примеч. ред.

164

Древнеисландская «Сага об Эймунде» (XIII в.) рассказывает о княжеских междоусобицах на Руси времен Ярослава Мудрого, в которых принимала участие наемная дружина конунга Эймунда. — Примеч. ред.

165

Колт — металлическая подвеска на женском головном уборе на Руси XI–XIII вв. — Примеч. ред.

166

Йозеф фон Хаммер-Пургшталь (Joseph von Hammer-Purgstall, 1774–1856) — австрийский востоковед и дипломат. В своем чрезвычайно интересном петербургском сборнике извлечений из восточных источников о Руси он приводит цитату из работы иранского автора второй половины XII в. Ахмеда Туси, написавшего книгу «Чудеса творения». — Примеч. ред.

167

Приводим перевод этой непростой латинской цитаты в более полном виде (у С. Лесного она вообще не переведена, сокращена и поэтому не вполне понятна). Архидиакон Гнезненский сообщает, что при Вацлаве II, в конце XIII в., «много серебряных денег было привезено в Краков, туда, где прежде в ходу в изобилии было черное (т. е низкопробное) серебро и шкурки с беличьих головок». Примечательно, что в самой Польше в Новое время память об этих древних польских меховых деньгах стерлась, и даже знаменитый автор многотомной «Истории польского народа», католический епископ, историк и поэт Адам Нарушевич (Adam Tadeusz Stanisław Naruszewicz, 1733–1796) полагал, что здесь имеет место неточность переписчика и aspergellinus означает не «беличий», а просто испорченное название какой-то мелкой монеты (Adam Stanisław Naruszewicz. Historуa narodu polskiego. Т. IV. Kraków, 1860. S. 228–231). Действительно, слово это в средневековой латыни имеет множество сбивающих с толку вариантов: asperiolus, asperialis, spiriolus, squiriolus, scirra (некоторые из них можно связать с античными и средневековыми названиями монет), однако смысловой контекст сообщения (не испорченного, а, напротив, очень точного) средневекового польского автора не оставляет сомнений в характере именно меховых денег и правильности истолкования текста С. Лесным. Надо сказать, что Адам Нарушевич, обсуждая это сообщение, не отрицает фактов использования шкурок в качестве денег, но считает их эпизодическими, связанными с недостатком металлических денег в каждом конкретном случае. — Примеч. ред.

168

Матвей Меховский (1456–1523) — польский историк, побывавший в России; его работы — важный источник по славянской истории и этнографии. — Примеч. ред.

169

«Хроника Ливонии» Генриха Латвийского, как и «Ливонская рифмованная хроника», относятся к XIII в. Известна также «Ливонская хроника» Германа Вартбергского около 1370 г. Какой источник имеет в виду С. Лесной, непонятно. — Примеч. ред.

170

В оригинале у С. Лесного цитата опубликована без перевода, без ссылки на источник и с опечатками. Текст этой фразы из договора (1268 г.) выверен и переведен по изданию ганзейских документов, по латинскому первоисточнику в кн.: Hansisches Urkundenbuch. Bd. I. Halle, 1876. S. 230: «…каждая лодья даст лоцманам (за провод лодьи в Новгород. — Ред.) четыре хлеба и одну чашу масла; если они не захотят получить хлебы, пусть дадут им вместо каждого хлеба две куны, а вместо масла — три куньих мордки». Из текста явствует, что куны и куньи мордки здесь, видимо, — разные расчетные единицы (а не различные названия куньей шкурки). — Примеч. ред.

171

Жильбер (Гильберт) де Ланнуа (Gilbert de Lannoy, 1386–1462) — фламандский рыцарь, дипломат и путешественник, побывавший на Руси и описавший ее в своих работах. — Примеч. ред.

172

Рубруквис — латинизированное именование Виллема Рюисбрука, голландского монаха XIII в., знаменитого благодаря своим описаниям путешествия в Центральную Азию, через нынешние южнорусские земли и Кавказ. — Примеч. ред.

173

Станислав Иванович Шодуар (1790–1858) — русский нумизмат и библиофил, из старинного баронского рода. Написал на французском языке книгу «Обозрение русских и иностранных денег, которые были в ходу в России со времен весьма удаленных до наших дней» («Aperçu sur les monnaies russes et sur les monnaies étrangères qui ont en cours en Russie depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours»). В русском переводе книга выходила несколькими выпусками, с 1836 по 1841 г. — Примеч. ред.

174

Сейчас название этой арабской монеты обычно произносят как дирхем. — Примеч. ред.

175

Сигизмунд (Жига) фон Герберштейн (1486–1566) — австрийский дипломат, уроженец Словении, понимавший и русский язык, в своих «Записках о Московии» пользовался как устными сведениями, так и не дошедшими до нас русскими письменными источниками, поэтому его наблюдения достаточно точны. — Примеч. ред.

176

Западнославянская форма; ср. польское peniądze, «деньги». — Примеч. ред.

177

Здесь куны и куньи мордки отождествляются. — Примеч. ред.

178

Петр Николаевич Мрочек-Дроздовский (1848–1919) — русский историк права. — Примеч. ред.

179

Доныне остается дискуссионным вопрос о том, что представлял собой этот «шиллинг кона» древнефризских «Законов» (ок. 1300) провинции Рюстринген. Иногда фризское слово cona сближают с романскими и германскими обозначениями «монеты» (ср. англ. сoin). Однако некоторые современные ученые на Западе доказывают, что это именно древнеславянское заимствование, связанное с системой меховых денег, отсюда, например, шведское cunas и нидерландское kunne (Нofstra Тette. Westgermanische’ Lehnwörter im Ostseefinnischen und eine Bemerkung zur van afries. «cona» \\ Miscellanea Frisica. Assen, 1984. S. 40–45). — Примеч. ред.

180

Речь идет о так называемом «Русском Музеуме» — обширной коллекции упоминавшегося выше П.П. Свиньина. — Примеч. ред.

181

Степан Васильевич Руссов (1768–1842) — историк-академик, филолог, поэт, издатель. — Примеч. ред.

182

С летописной чудью связывают самые разные народы, чаще всего финно-угорские; впрочем, аналогичное слово зафиксировано и в финно-угорских языках для обозначения древнего, «неведомого» населения того или иного края. — Примеч. ред.

183

Эстонское nahat означает «мех». Таким образом, это слово не противоречит высказанной С. Лесным мысли о том, что система меховых денег существовала в далеком прошлом у различных народов Северной Европы. Славянская этимология слова «ногата» («шкурка с ногами») представляется наиболее логичной, но общий смысл слова получается, по сути, один и тот же, и о направлении заимствования трудно судить без детального, системного исследования. Во всяком случве, в северных русских говорах, особенно в Приполярье и Заполярье, очень много слов, заимствованных из уральских языков (а в них, в свою очередь, много русских заимствований). Языковое взаимодействие — процесс естественный и имевший место всегда. Обостренное (и даже политизированное) внимание к этим явлениям — примета лишь недавнего времени. — Примеч. ред.

184

С. Лесной цитирует «грамоты» новгородцев соответствующих лет. — Примеч. ред.

185

«Acâibü'l-mahlûkat» («Acaib ul-mahlukat», «Aja'ib al-makhluqat») — арабск. «Чудеса творения». — Примеч. ред.

186

Михаил Парфенович Заблоцкий-Десятовский (1816–1858) — русский статистик, исследователь древнерусской системы мер. Его главный труд: «Историческое исследование о ценностях в древней России» (СПб., 1854). — Примеч. ред.

187

Борис Александрович Романов (1889–1957) — советский историк, профессор Ленинградского университета, специалист по истории Древней Руси. В 1930-е гг. репрессирован, после освобождения из лагеря вернулся к научной работе. Его книга, ныне считающаяся классической (хотя и подвергавшаяся в свое время «партийной критике»), — «Люди и нравы Древней Руси» — вышла в 1947 г. Здесь цитируется работа, посвященная специально денежному обращению: «Деньги и денежное обращение», в кн.: История культуры Древней Руси. Т. 1. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1951. С. 385–386. Что касается арабского дирхема, то хотя он, как отмечает С. Лесной, и не фигурирует в финансовой документации Древней Руси, но, по археологическим данным, был в достаточно массовом употреблении и на Руси, и на Западе (клады этих монет, видимо, распространявшихся путем многоступенчатого обмена, находят далеко к северу от рубежей собственно арабского мира). Дореволюционные русские историки на основании этого известного факта иногда сближали и слово «ногата» с арабским накд, «деньги». — Примеч. ред.

188

Михаил Николаевич Бережков (1850–1932) — русский историк, чья монография «О торговле Руси с Ганзой до конца XV в.», ставшая предметом довольно острых дискуссий, тем не менее сохраняет свое значение для исследования взаимодействий экономики Древней Руси и Запада. — Примеч. ред.

189

Цитируется устав князя Ярослава Владимировича о церковных судах (эти законы неоднократно издавались, и весьма сложно установить, каким изданием пользовался С. Лесной). — Примеч. ред.

190

Вряд ли столь категоричный приговор можно считать вполне обоснованным. — Примеч. ред.

191

Осип Иванович Сенковский (1800–1858) — талантливый русский языковед (знал и восточные языки: арабский, персидский, турецкий), публицист, писатель (псевдоним Барон Брамбеус). — Примеч. ред.

192

Ситуация радикально изменилась в последние десятилетия, когда на русском языке в академическом переводе с комментариями издано (и переиздано) множество древнеисландских текстов, в том числе имеющих прямое отношение к истории Древней Руси и ее взаимоотношениям с северными соседями. — Примеч. ред.

193

Имеется в виду распространенное отождествление Биармии древнеисландских саг с Пермью. Локализация Биармии доныне остается предметом дискуссий. — Примеч. ред.

194

Более точный вариант скандинавского названия Ладоги — Альдейгьюборг. — Примеч. ред.

195

Условное название шрифта «Влесовой книги». — Примеч. ред.

196

Славянское «час» в некоторых языках может означать «время». — Примеч. ред.

197

Критика С. Лесным этих публикаций верна в том отношении, что субъективные, предположительные исправления могли вставляться в изначальный текст без необходимых в таком случае оговорок. — Примеч. ред.

198

Древнерусское полюдье — это объезд князем своих земель для сбора дани. — Примеч. ред.

199

Устная традиция вполне может сохранять довольно много исторической информации (пусть в героизированной и мифологизированной форме) на протяжении тысячелетия (по крайней мере): упомянем былины Киевского цикла о Владимире Красное Солнышко, записанные примерно девятьсот лет спустя. — Примеч. ред.

200

Принятая в современной византологии форма написания его имени: Иоанн Скилица. Это византийский хронист XI — начала XII в. (Скилиций — латинизированная форма). — Примеч. ред.

201

Титмар, епископ Мерзебургский (975—1018) — немецкий историк, чья «Хроника» на латинском языке (русский академический перевод: М.: Русская панорама, 2005) представляет собой один из важнейших источников по истории народов Северной Европы, в том числе славян. Только одно «но»: Титмар (ни в указанном русском издании, ни в зарубежных, классических, позапрошлого века) не говорит того, что здесь приписывает ему С. Лесной! Увы, не он один: эта цитата гуляет по статьям о многострадальной русской истории, и источник этого досадного недоразумения, похоже, — когда-то кем-то невнимательно прочитанная «История Русской Церкви» Е.Е. Голубинского (том 1, глава 3). Свободно владея древними языками, академик Голубинский обсуждает средневековое именование руссов ругами и приводит, порой переходя с русского на латынь, точку зрения Титмара, как раз противоположную мнению автора этой цитаты! Последнего Голубинский именует «летописцем» (западным, поскольку тот писал на латыни), который-то и назвал Ольгу/Елену, крестившуюся в Константинополе, «королевой ругов» (см. ниже). А Титмар в своей «Хронике», II, 22 (Thietmari Merseburgensis Еpiscopi Chronicon. Hannover, 1889. Р. 31) называет Русь более привычно: Ruscia, а не Rugia. Голубинский справедливо отмечает, что речь в данном случае не идет о балтийских славянах-ругианах, поскольку у них не было княгини, крестившейся в Константинополе, и они еще твердо придерживались дохристианской веры. — Примеч. ред.

202

«Королева Елена, которая была крещена в Константинополе» (лат.). Об этом сообщает «Продолжатель Регинона» (см. ниже) (Reginonis Abbatis Prumiensis Chronicon cum Continuatione Treverensi. Hannover, 1890. Р. 170), но здесь эта цитата приведена в вольном пересказе Голубинского (обсуждая вопрос о руссах-ругах, он из стилистических соображений опустил слово «руги»). — Примеч. ред.

203

В русской исторической литературе эти латинские источники обычно называют: «Продолжатель Регинона Прюмского» (хрониста из Лотарингии, умершего в 915 г.) и «Анналы Ламберта» (бенедиктинского монаха и хрониста Ламберта Герсфельдского, около 1028–1085). Архиепископ Адальберт Магдебургский (около 910–981) — миссионер, посетивший Русь («ругов», по некоторым источникам) в 961 г. Его миссия среди славян не увенчалась успехом. — Примеч. ред.

204

В кратко указанном С. Лесным источнике (Monumenta Germaniae Historica. Diplomatum Regum et Imperatorum Germaniae Tomus I. Hannover, 1879. P. 502–503), в данной грамоте о миссии Адальберта, посланного Оттоном I, княгиня Ольга не упоминается (вероятно, автор пользовался не первоисточником, а какой-то вторичной ссылкой), однако славяне за Эльбой там названы ругами. А «королевой ругов» (Regina Rugorum) Ольгу и в самом деле именовали на Западе; например, упоминавшийся «Продолжатель Регинона» под 959 г. (Reginonis Abbatis Prumiensis Chronicon cum Continuatione Treverensi. Hannover, 1890. Р. 170). — Примеч. ред.

205

Разумеется, это не относится напрямую к балтийскому славянскому народу острова Рюген (ругиане, руяне); просто в ту эпоху (и позднее, при Ярославе Мудром) на Западе руссов в целом нередко называли ругами. Это вторая из возможных этимологических линий объяснения истоков этнонима руссы, связанная с Северной Русью, с балтийскими славянами (в наше время об этом достаточно подробно писал Аполлон Григорьевич Кузьмин, 1928–2004). С. Лесной этого принципиально не касается, связывая происхождение названия руссов только с южными регионами, Киевом и Причерноморьем. — Примеч. ред.

206

Милиарисий — позднеримская и византийская серебряная монета. — Примеч. ред.

207

Pierre Varin. Archives legislatives et administratives de la ville de Reims: prolégomènes historiques et bibliographiques. Paris, 1839. P. 114. — Примеч. ред.

208

Catalogue general des manuscrits des Bibliothèques Publiques de France. Départements. Tome XXXVIII. Reims. Paris, 1904. P. 23–24. — Примеч. ред.

209

От Рождества Христова. — Примеч. ред.

210

Позже этот севернофранцузский город назывался Шалон-на-Марне, ныне Шалон-ан-Шампань. Старое название происходит от галльского племени каталаунов. — Примеч. ред.

211

Название этой страны (Rabastia) смущало всех исследователей текста. Обычно обтекаемо говорят, что это искаженное название Руси, России. Если это не так, то и правителя этой земли можно счесть безвестным «рабом Божиим Георгием». К этому вопросу мы еще вернемся. — Примеч. ред.

212

Слово rex можно перевести и как «король», и как «царь». Далее мы увидим, что речь идет о краях восточных (восточнохристианских), поэтому «царь» здесь уместнее. — Примеч. ред.

213

Священномученик Климент, пастырь Рима, в 101 г. претерпел мученическую кончину близ Херсонеса. По преданию, мощи его были обретены на дне отступившего моря, в ангельском храме. Святая глава мученика была положена в Десятинной церкви Киева князем Владимиром. Святой Климент на Руси глубоко чтим; его образ, связанный с образом чудесного морского острова, вошел в народную духовную культуру (даже в заговорные тексты). — Примеч. ред.

214

Имя Oresclavus, тем более в сочетании с именем его дочери Анны, невесты Генриха, практически безошибочно указывает на Ярослава Мудрого (в крещении Георгия), а не на абстрактного «раба Божия Георгия». — Примеч. ред.

215

Вот оно, то самое спорное место: rex Georgius Sclavus. Судите сами: может ли один-единственный герой этого повествования, красивого, как легенда о Китеж-граде, вдруг быть названным «раб Божий», да еще с отброшенным словом «Божий»? Такое было обычной практикой в пространных канцелярских документах западного христианства, где действующих лиц было множество и повторение стандартной формулировки утомляло писца и читателя. Не работает и критическое замечание С. Лесного, что не принято было представлять себя по национальности. Да, не принято; но тут-то Ярослав себя не представляет сам, о нем пишут реймсские клирики, возможно, со слов переводчиков-греков. И те очень точно назвали князя сначала его славянским именем, а потом христианским, добавив в пояснение, что это не просто какой-то новый персонаж по имени Георгий, а Георгий Славянин (кстати, во французском издании, с которого сделан перевод, Sclavus набрано с прописной буквы, как это в латинских текстах и было принято в названиях народов). Кстати, греки-то могли и вправду назвать его руссом (Рῶς), как у них было принято, а латиноязычные епископы в своей записи об этом событии перевели на латынь: Sclavus. — Примеч. ред.

216

В оригинале — Chion. А.В. Назаренко предполагает, что это неточно прочитанное Chiou, Киев (Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999. С. 354), но, может быть, тут просто греческое окончание — on добавили к начальной части слова «Киев», сочтя — ев аналогичным (не корневым) русским формантом. — Примеч. ред.

217

В этом сообщении названы другие клирики, участники посольства, но для нашей темы это не принципиально. — Примеч. ред.

218

Очевидно, имеется в виду восточнохристианский мир, мир «греческой веры». — Примеч. ред.

219

Важная деталь: Gerisclo — это явно записанная латиницей грецизированная форма имени Ярослава, потому что начальное Ge— в среднегреческом и новогреческом как раз и обозначает йотирование, характерное для славянской речи. А конечное — в отпало, потому что в греческом языке подобные звуки вообще неустойчивы (с очень древних времен). — Примеч. ред.

220

Bibliothèque historique de l’Yonne. T. II. Auxerre, 1863. P. 506. — Примеч. ред.

Content

Сергей Лесной
История руссов. Держава Владимира Великого

От издательства

Часть 1

1. Фонетика древних руссов на основании изучения венгерского языка

2. Древнееврейский источник о потомках Яфета

3. Дополнения и фактические исправления к книге М. И. Тихомирова «Древнерусские города»

4. Сообщение Феофана о руссах VIII в.

5. Краткий конспект истории Древней Руси

6. Несколько слов «pro domo sua»

7. Где и почему растет развесистая клюква?

8. О новгородских посадниках

9. Отрывок «Влесовой книги» о Кие, Щеке и Хореве

10. Отрывок «Влесовой книги» о Богумире

11. О слове «скот»

12. Мы и норманизм

13. Кто был первым митрополитом Древней Руси?

Часть 2

1. Владимир Великий и его дело

2. Где была Тьмуторокань?

3. Меховые и кожаные деньги в Древней Руси

4. Об Эймундовой саге

5. О десятой дощечке Изенбека (о Богумире)

6. О начальных датах истории Руси

7. Когда и где крестилась княгиня Ольга?

Приложения

1. Свидетельство о Ярославе Мудром («Реймсская глосса»)

2. Тайна русских пурпурных челнов (Послесловие к главе 4: «Сообщение Феофана о руссах VIII века»)

Примечания