Сергей Лесной

История руссов. Славяне или норманны?

Стремление к исторической справедливости

История борьбы норманизма и антинорманизма может претендовать на отдельное особое исследование. К сожалению, на сегодня нет ни одного очерка, ни одной книги, ни одного обзора, целиком посвященных этой теме. Даже соответствующую библиографию порой найти затруднительно. История же их противостояния уходит своими корнями глубоко в прошлое.

Как известно, еще Михаил Ломоносов на фоне всеобщего восторга идеями норманизма высказывался резко против них. Но мало было еще образованных людей на Руси в тот момент, чтобы прислушаться к его идеям, чтобы поддержать его. По-настоящему образованных. Опять же свое учение почти все они получали в Европе — в Италии (Феофан Прокопович), Франции (Василий Тредиаковский), Германии (Михаил Ломоносов).

Сейчас сложно сказать, когда точно зародилась норманская теория. Известно лишь, что уже к первой половине XVI в. она существовала. При этом считается, что первым антинорманистом был иностранец Зигмунд Герберштейн (1486–1566), который, ознакомившись с содержанием норманской теории, высказал в 1549 г. мысль, что это было не так, что руссы пригласили к себе не германцев, а западных славян. Были и другие иностранцы, высказывавшиеся против норманистов. Но русских антинорманистов, увы, не было, ибо до Петра I русская наука как таковая не существовала. В сущности, настоящий научный спор начался с Ломоносова, но он не решился в его пользу, так как на то были веские причины.

Среди русских исследователей, всерьез увлекавшихся теорией антинорманизма, стремившихся изыскать правду, доказать истинное происхождение Руси-России, видное место занимает ученый с мировым именем, доктор наук Сергей Яковлевич Парамонов, писавший под псевдонимом Сергей Лесной. Так сложилось, что после 1945 г. он проживал за пределами Советской России, и потому его основные труды по истории Древней Руси не были известны широкому читателю на родине. Они были опубликованы большей частью в Париже в 1950—1960-е гг. Интерес к его книгам заметен уже потому, что после 1990 г. в России часть их была переиздана несколько раз. К сожалению, практически все переиздания грешили теми или иными неточностями, опечатками, редакторскими правками оригинального текста, не всегда сохранявшими стилистику и особую манеру изложения С. Я. Парамонова. Лишь в этом, 2011 г., московское издательство «Вече» впервые опубликовало его труд «Русь, откуда ты?» «в ее изначальном виде, без тех сокращений (или даже просто упрощенных пересказов отдельных глав), которые имели место во всех ее российских изданиях последних двух десятилетий»[1]. Настоящим изданием работы С. Я. Парамонова (Лесного) «История руссов…» издательство «Вече» продолжает знакомить российского читателя с ученым, «чье наследие нам еще предстоит открыть и понять»[2]. Оригинальное издание вышло в 10 томах небольшими тоненькими книжками в Париже в 1953–1960 гг. С. Я. Парамонов выпускал их в таком виде, так как на каждое издание кропотливо собирал собственные средства и публиковал их за собственный счет. Не имея достаточных доходов, он всякий раз предупреждал в предисловиях к предыдущим томам, что последующие могут и не выйти ввиду стесненности в средствах. Однако каждый тираж с успехом раскупался, что свидетельствует о необычайном интересе к данной теме в среде русского зарубежья тех лет. Издательство «Вече» скомпоновало все 10 авторских выпусков вместе и выпускает их для удобства читателей в виде нескольких томов. Насколько нам известно, это первое издание в России данной книги в научном виде, с предисловиями и комментариями специалистов.

Как пишет в своих статьях в периодике С. Я. Парамонов[3], предваряя ими выход своей «Истории руссов», долгое триумфальное шествие норманизма объясняется в первую очередь официальным давлением, опиравшимся на науку и власть, и слабостью антинорманизма, поддерживаемого лишь отдельными лицами и представлявшего собой разношерстную смесь разных теорий. Русская традиция уже к XVI в. утратила понятие о существовании в прошлом Западной Руси, окончательно прекратившей свое существование на острове Рюгене в 1168 г.; связь ее с Восточной Русью была всеми утрачена, ее исторические следы также были утеряны. Поэтому, когда при Петре I в Россию были приглашены ученые немцы, чтобы создать русскую науку, последние уже столкнулись с норманской теорией, исповедовавшейся самими русскими. Приступив к изучению начала русской истории, немцы-академики и профессора, естественно, поддержали своим высоким авторитетом теорию, которая к тому же льстила их национальному чувству. Создался известный стереотип, против которого мог выступать разве только невежда либо заядлый «русский шовинист». Таким образом, норманизм получил высокую апробацию Академии наук. Удивительно ли после этого, что все свои старания новоиспеченные академики направляли на изыскание свежих подкреплений норманизма, лавина которого все нарастала, подавляя инакомыслие. Первый русский историк В. Н. Татищев занял неясную позицию, одновременно принимая славянское происхождение Рюрика и настаивая на том, что «варяги» были главным образом финны из-за Ладожского озера. Карамзин же, увы, был уже не колеблющимся, вполне определенным норманистом. Самые крупные первые исторические труды продолжали распространять в русском просвещенном обществе только идеи норманизма. Антинорманисты были гораздо слабее и количественно, и качественно. Если бы они были идейно сплочены, то норманизм был бы опрокинут очень скоро, ибо он держался на глиняных ногах. Порой критика норманизма была убийственна. Но норманизм держался потому, что антинорманисты предлагали еще менее вероятные теории. Например, о том, что руссы были гуннами, готами, кельтами, пруссами и т. п. Разумеется, при таком положении дел общество, даже сознавая все недостатки норманизма, не могло стать на сторону совсем уж нелепых теорий.

Было еще одно обстоятельство, заставлявшее русское общество настороженно относиться к славянской теории происхождения Руси. Существовало так называемое движение «славянофилов», течение политическое. Не все могли согласиться с ними, что руссы идут и должны идти своей собственной, едва ли не изолированной дорогой, что европеизация вредна. Словом, к славянской теории происхождения Руси была добавлена политическая теория, которая многими просвещенными людьми не могла быть принята. От нее пахло ретроградством, рабством и невежеством, хотя она и обладала некоторыми положительными чертами.

В начале XX в. русская историческая мысль пришла к следующим выводам: «Для нас было покрыто густой тьмой происхождение Русского государства, и обитатели нашей страны в древние времена — и не только до Р. X., но и в течение 8 столетий спустя — оставались нам вполне неизвестными. Таким образом, вся история России являлась могучим, ветвистым и пышным деревом — будто без корня. Чтобы дать какое-нибудь начало нашему несомненному существованию, мы придумали полусказочное предание о призвании русским народом трех братьев, будто бы шведов или норманнов, для управления нами, так как мы сами, славяне, себе не умели, дескать, устроить прочного государства. А вместе с тем на почве этой сказки выросло государство не скандинавское, а чисто русское. Ведь это все равно, как если бы мы, не видя корней прекрасного, густолиственного растения, далеко спрятанных в земной глубине, сочли бы цветущим и разрастающимся без корня. Так же невероятно думать, что русский народ окреп и вырос как бы без почвы — благодаря норманно-шведской прививке. Больно, обидно и странно упорствовать в таком мнении»[4]. Но затем настала Первая мировая война, а за ней революция. Прошло много лет, пока специалисты смогли вернуться к прерванным исследованиям. Новые советские историки, такие как Греков, Тихомиров, Насонов, Третьяков, Мавродин, Левченко, блестяще доказали, не без помощи археологии, что корни русской культуры совершенно самобытны, что нет оснований говорить о влиянии норманнов. Однако в вопросе о государственности, о династии, возглавлявшей Киевскую Русь, они признавали династию норманской, но не славянской.

В этом столетии норманская теория стала еще и краеугольным камнем обоснования превосходства Запада над русским народом, используемого русофобами всех мастей. Многие историки русского зарубежья отмечали пагубность норманизма, возникшего когда-то в угоду политическим целям и вытаскиваемого всякий раз для опять-таки политических целей. Так, например, для обоснования второсортности славянского этноса на эпизод о призвании варягов ссылались и Гитлер, и Геббельс. В то же время, несмотря на крайне неблагоприятные условия для исследовательской работы в зарубежье, в эмиграции появились книги и множество журнальных и газетных статей, в которых различные авторы (Ю. Миролюбов, А. Кур, Н. Ильина, С. Лесной, В. Рязановский) продолжали прежнюю линию в отношении Древней Руси. И здесь следует упомянуть три важных работы.

«Обзор русской культуры» В. А. Рязановского (в 2-х томах. Нью-Йорк, 1947–1948), в одном из разделов которой разбирается положение современного норманизма, критика которого подкреплена новейшими литературными открытиями. В своем письме автору русский философ И. А. Ильин писал: «Прежде всего, спасибо Вам за направление Вашей мысли, которую я вполне разделяю. Давно пора сбросить этот Шлёцеровски-байеровский гипноз, который странно заворожил русских историков»[5]. «Изгнание норманнов» Н. Н. Ильиной (Париж, 1955), которая, безусловно, замечательна своим подбором сведений против норманизма, в пользу славянской теории. «Хотя она и не содержит оригинальных данных, но является тщательным и талантливым подбором фактов, собранных более старыми антинорманистами. Общие же соображения автора местами блестящи», — писал С. Лесной[6].

И, наконец, «История руссов в неизвращенном виде» С. Лесного (Париж, 1953–1960), где изложение не носит систематического характера. Как уже было сказано, автор постепенно публиковал то, что выяснялось для него окончательно. Даже в первой половине 10-го окончательного выпуска еще не было заявлено положение, завершавшее труд и проблему. Вместе с тем внутренне работа систематична, поскольку излагает факты с постепенным их нарастанием. С одной стороны, подбираются возражения на доводы норманистов и их опровержение. С другой — собираются доказательства того, что «Рюриковичи» были западными славянами. Таким образом, норманская теория опровергается документальными данными и доказывается справедливость славянской.

В том же «Возрождении» (№ 112, апрель 1961) помещена статья некоего В. Р. «О работе С. Лесного по русской истории». Этот небольшой критический разбор очень интересен потому, что автор пишет как много лестного, так и сурового по отношению к С. Лесному. Хотелось бы его процитировать.

«Недавно вышел десятый и последний выпуск — Истории руссов в неизвращенном виде — С. Лесного. Автор ее С. Лесной (д-р С. Я. Парамонов), естественник по образованию, давно занимается вопросами истории, гл. обр. вопросами древней русской истории. Условия, в которых он работает, не легки. Живет он в Австралии, пишет по-русски, печатает свои работы в Париже (на свой счет из своих заработков) и отыскивает источники почти по всему свету. В предисловии к X выпуску своей Истории руссов автор упоминает о пятнадцатилетней работе. Едва ли эта цифра преувеличена… Главный вопрос, который интересует г. Лесного и который он не разсматривает целиком в одном-двух выпусках своей работы, а возвращается к нему почти во всех своих выпусках по разным отдельным вопросам, входящим в его состав, это — спор так наз. историков норманистов с антинорманистами по вопросу происхождения русского государства и его культуры. С. Лесной — яркий антинорманист. Он рассматривает первое русское государство, так наз. Киевскую Русь и его культуру, как создание восточных славян, а не группы выходцев с севера — норманнов. Действительно, так наз. норманская теория происхождения русского государства и его культуры была создана в XVIII в. академиками Байером и Шлёцером и поддержана многими историками и филологами первой половины XIX ст. на основании состоянии русской науки того времени. Однако со второй половины XIX ст. с развитием русской истории, филологии, этнографии, географии и нек. др. научных дисциплин эта теория все более теряет почву под ногами… Необходимо отметить, что рецензируемая работа г. Лесного содержит и недостатки. Основным из них мы считаем не мелкие ошибки; некоторые из них сам автор исправляет в последующих выпусках. Главным недостатком мы считаем тон его работы, в особенности в отношении инакомыслящих — тон резкий и местами грубый (см. напр. вып. 5, стр. 537, вып. 7 — 776). Встречаются выражения: стыдно, позорно, легкомысленно. И когда друзья автора обратили его внимание на резкость его тона, он сослался на Ломоносова (7 — 772). Жаль, что автор забывает, что мы живем не в XVIII ст., а двести лет спустя. Манера его обращения с инакомыслящими, а иногда огульно со всеми историками, несомненно может только повредить автору в том общественном мнении, к которому он апеллирует против ученых специалистов (X — 1052). Нападает автор и на метод, которым историки пользуются в своих трудах, но ничего взамен не предлагает, кроме советов, которые одинаково относятся к гуманисту и натуралисту при всяком методе научной работы. Именно, нужна точность, обьективность, логика, самодисциплина (9 — 985). Несомненно, История руссов выиграла бы. если бы г. Лесной сам не забывал свой последний совет. Между прочим, сам он в своей работе пользуется историко-сравнительным методом, которым обычно пользуются современные историки.

В заключение можем сказать, что если читатель сможет преодолеть указанные недостатки, он найдет в Истории руссов… немало интересного материала по древней русской истории»[7].

Я позволил себе столь длинную цитату, чтобы со ссылкой на более авторитетного в вопросах истории специалиста снять неким образом с себя ответственность за исторические «измышления», которые нет-нет, да и проскакивают в моих рассуждениях. Пожалуй, стоит согласиться с выводами и мнением В. Р., как в отношении новизны взгляда Лесного, так и касательно его резкого тона. Мне как человеку, далекому от университетской кафедры исторического факультета, оставалось лишь процитировать В. Р. в его отношении к Лесному. На мой взгляд, это достойная характеристика и примечательное анонсирование его труда для любого заинтересованного читателя. Ведь представляемая ныне книга С. Я. Парамонова (Лесного) — попытка сообщить лишь основные вехи этой борьбы и вскрыть причины столь долгого спора, ибо без этих разъяснений читатель будет в недоумении: почему этот спор длился так долго, неужели нельзя было выяснить столь простую истину более своевременно?

В своем же предисловии, абстрагируясь от тональностей Лесного в его книгах и не рассматривая его в качестве специалиста-историка, я именно хотел показать Сергея Яковлевича как человека с трудным и серьезным жизненным опытом, но вместе с тем и как ученого с обширным багажом знаний. Хотел, чтобы он предстал перед вдумчивым читателем, прежде всего, значительной фигурой биолога и дерзкого в своих воззрениях русского патриота, в лучшем смысле этого слова. Буду рад, если мне это удастся.

* * *

Немного осталось заметок, записей, очерков, так или иначе связанных с именем Сергея Лесного. Не оставил он и мемуаров, воспоминаний. Не до того ему было, много читал, много размышлял, исследовал на тему Древней Руси, писал статьи в периодику, собирал материал для новых публикаций, книг. Именно эмигрантская пресса, а в особенности журнал «Возрождение», постоянным автором которого Лесной был на протяжении 15 лет, дает практически единственный небогатый материал о нем. В этом издании, выходившем в Париже с 1949 г., и заявленном как литературно-политический журнал, он начал впервые публиковаться как автор не только научных статей. Не осталось также практически никаких иных свидетельств или воспоминаний о нем, воспоминаний его друзей, сослуживцев, единомышленников. Тем любопытнее была работа по поиску таких материалов. Тем интереснее оказались находки.

В 2004 г. в Австралийском национальном университете (г. Канберра) вышла книга об истории так называемого Университетского Дома (University House) — дома, построенного специально для профессорско-преподавательского состава университета.

«На примере пяти постоянных жильцов Университетского Дома — доктора наук, энтомолога Сергея Парамонова; профессора фармакологии Эдриена Альберта (Adrien Albert); доктора наук, математика Курта Малера (Kurt Mahler); писательницы Кристины Стэд (Christina Stead); и доктора наук, физика Маркуса Фоунса (Marcus Faunce), длительное время проживавших в нем, прекрасно проиллюстрирована одна из основных целей создания этого Дома — дать возможность ученым заниматься наукой, освободив их от домашних рутинных хлопот и забот, обеспечить им спокойствие и комфорт для их научной деятельности.

Один из самых ранних жильцов Дома, доктор Сергей Парамонов, был примечательной личностью. Высокий, с густой бородой, он покинул Россию в 1941 г., но все еще продолжал рассказывать о сталинизме. Специалист по летающим насекомым, работавший в Организации по Науке и Исследования Британского Содружества (CSIRO, аналог Академии наук — А.К.) в районе Блэк Маунтин (Black Mountain), он сначала поселился в Хэйвлок Хаусе (Havelock House) на Норсборн Авеню (Northbourne Avenue). А затем, когда открылся Университетский Дом (в 1954 году — А.К.), переехал в одну из здешних квартир. Это место явилось для него одновременно и лабораторией, и домом. У Сергея Яковлевича в то время уже были сложности с передвижением, и секретари из CSIRO приносили ему работу на дом один раз в несколько дней. На своем рабочем столе он постоянно держал микроскоп и экземпляры различных насекомых»[8].

В Национальном архиве Австралии при деятельном участии историка Елены Говор мне удалось найти личное дело профессора С. Я. Парамонова за номером С77955. Оно содержит несколько любопытных страниц, повествующих нам о жизни и научной деятельности ученого в Австралии. В том числе резюме на английском языке, собственноручно отпечатанное Сергеем Яковлевичем на пишущей машинке.

Краткие биографические сведения

Проф. С. Я. Парамонов

Род. 21.10.1894 в Харькове (Украина). Сын лесника.

В 1912 г. окончил среднюю школу в Аккермане (Бессарабия) и поступил на физико-математический факультет (отделение естественных наук) Киевского университета, который окончил в 1917 г.

Его первые научные публикации состоялись, когда он был студентом, в «Орнитологическом вестнике» в 1915 г. (Первое орнитологическое издание, начало выходить в Петербурге в 1910 г. — А.К.)

Из-за революции эмигрировал в 1918 г., сначала в Бессарабию, и затем жил в Румынии, Германии, Польше и Франции как беженец с нансеновским паспортом. Работал в различных музеях Западной Европы, в особенности по теоретической (систематической) и прикладной энтомологии. Специалист по мухам, семейства двукрылых насекомых, имея универсальные знания по этой теме.

Автор более 100 научных работ в области орнитологии и энтомологии. Автор 7 монографий. Эти работы были опубликованы в Англии, Испании, Франции, Голландии, Германии, Швеции, Швейцарии, Австрии, Польше, России и Украине.

Член Орнитологического общества Киева с 1913 года, Энтомологического общества Киева с 1917, Общества Натуралистов Киева с 1917, Польского Энтомологического общества с 1925, Российского Энтомологического общества с 1925, Немецкого Энтомологического общества с 1929 г.

Его основная научная деятельность проходила в Польше, в г. Познань, где он был поначалу координатором Зоологического музея, а впоследствии хранителем и директором. По обстоятельствам семейного свойства в 1930 г. переехал в Париж, где преподавал зоологию в Русской гимназии и совмещал научную работу с опубликованием статей научно-популярного характера. Во время войны был арестован немцами и провел несколько лет в различных концлагерях (первый — в Бойчене, и последний — в Мюндене). По освобождении Британской армией вернулся в Париж к родным в начале июня 1945 г.

Как специалист по отряду летающих насекомых классифицировал насекомых для Императорского бюро энтомологии, Британского музея и Зоологических музеев Берлина, Гамбурга, Мюнхена, Вены, Варшавы, Познани, Львова, Ленинграда, Москвы, Каира, Тайваня (Формозы) и ряда других. Участвовал в отборной итоговой классификации насекомых для Стокгольмского музея по итогам экспедиции в Среднюю Азию и Китай известного путешественника Свена Гедина (Свен Андерс Гедин (1865–1952) — шведский путешественник, географ, журналист, писатель, график, общественный деятель. — А.К.)

В 1940 г. Академией наук Украины было присвоено звание доктора биологических наук за его монографию о семействе мух-жужжал (Bombyliidae). Помимо работы в систематизации двукрылых (Diptera), сетчатокрылых (Neuroptera) и др. работал в области прикладной энтомологии (особенно ветеринарной и сельскохозяйственной). Его монография об оводах, слепнях (Gad flies) была опубликована во Львове на украинском языке в 1940 г. (Парамонов С.Я. Шлункові оводи і боротьба з ними. К.-Львів, 1940. 128 с. — А.К.)

Также он выпустил библиографию работ по этой теме (Zeitschrift für Angewandte Entomologie, 1943).

Превосходно владеет русским и украинским. Легко читает и может говорить на французском, польском, немецком. Легко читает статьи по своей ограниченной профессиональной тематике на английском, румынском, итальянском и испанском.

Важность результатов его научных изысканий может быть оценена по упоминаниям его работ в различных научных источниках, как например, работы E.O. Engelin Zinder. «Die Fliegen der palaarktischen Region, 1932–1936». 25. Fam. Bombyliidae (С. Парамонов ошибся в написании имени автора этого труда, точная библиография и правильное имя — Erwin Lindner. Die Fliegen der Paläarktischen Region. Stuttgart, 1934. — А.К.); а также: E.E. Austen. The Bombyliidae of the Palestine. British Museum, 1937; Hess. The Bombyliidae of South Africa. 1939, Annals of the South African Museum (С. Парамонов ошибся в написании имени автора этого труда, правильное имя A.J. Hesse. — А.К.).

Автор большого числа научно-популярных статей, опубликованных в газетах и журналах общего характера (не рассчитанных на специальный круг) по-польски, по-украински и по-русски.

С. Я. Парамонов.

Сухой стиль резюме преобразился в литературный, когда мне посчастливилось (опять же с помощью моей доброй знакомой, русского историка Елены Говор, проживающей в Канберре, и, к слову, работающей в том же Национальном университете, в котором занимался наукой профессор Парамонов) разыскать Игоря де Рачевильц. В 1950-е гг. они были дружны с Сергеем Яковлевичем. Господин де Рачевильц, филолог по образованию, согласился написать свои краткие воспоминания о Парамонове, за что я ему искренне признателен. В то время Игорь де Рачевильц учился в аспирантуре и занимался темой монгольской истории времен Чингисхана. Большей частью его заметки дублировали вышеприведенное резюме, и потому я эти части пропущу, сосредоточившись лишь на новых для нас моментах.

«Отец Сергея Яковлевича был лесничим, и в детстве он много времени проводил на природе, в лесах Украины и Бессарабии, так что неудивительно, что позже он выбрал себе именно такой псевдоним — Сергей Лесной. Однако, использовал этот псевдоним лишь для публикаций вне науки, вне своего основного занятия. В 1912 году он окончил среднюю школу в Аккермане (Бессарабия) и поступил на физико-математический факультет (отделение естественных наук) Киевского университета, который с успехом окончил в 1917 г.».

Аккерман (ныне Белгород-Днестровский Одесской области Украины) был основан в 502 г. до н. э. греками — выходцами из Милета. С тех пор здесь находилась крепость, которую в разное время посетили «отец истории» Геродот, понтийский царь Митридат Евпатор, хан Ногай и султан Баязид (Баязет), древнерусские князья Кий, Игорь Старый, Олег, Святослав Игоревич. В ссылке в городе находились знаменитый древнеримский поэт Публий Овидий Назон, сосланный за вольнодумные стихи императором Августом, изгнанный заговорщиками император Византии Юстиниан II. В 1918–1940 гг. город находился под властью Румынии, а с 1941 по 1944 г. — под румынской оккупацией в составе Транснистрии. Как знать, быть может, стены столь древней крепости уже тогда навели молодого Сергея Яковлевича на размышления об истории Древней Руси и ее культуре.

«Из-за октябрьского переворота он вернулся в Бессарабию в 1918-м, а оттуда выехал дальше, и жил в Румынии, Германии, Польше и Франции, имея на руках нансеновский паспорт (документ беженца). Работал в различных музеях Западной Европы, специализируясь в теоретической (систематической) и прикладной энтомологии, в частности по мухам (Diptera) и по семейству двукрылых насекомых (Bombyliidae), в чем он со временем стал общепризнанным мировым авторитетом. В 1930 году он обосновался в Париже, где преподавал зоологию в Русской гимназии. Перед Второй мировой войной вернулся на Украину, где в 1940-м получил докторскую степень в Киевском университете и был принят на работу в Зоологический Институт Украинской Академии Наук в Киеве. В 1943 году он был депортирован в Германию, где содержался в различных концлагерях, сначала в Бойчене (Beutschen) и потом в Мюндене (Munden), откуда освобожден наступающей Британской армией».

В своем резюме, подававшемся, по всей видимости, для приема на работу в CSIRO (Австралийский Совет по Науке и Промышленным Исследованиям — аналог Академии наук), Парамонов почему-то пропустил свое пребывание и работу в Советской Украине, указав, что «основная научная деятельность проходила в г. Познань», куда он в действительности попал лишь в 1943 г., когда нацисты решили перевезти туда уникальную коллекцию киевского Зоологического музея.

Как указано в исторической справке об этом музее, «в Киеве Зоологический музей начал работать в 1919 г. и сразу стал главным хранилищем зоологических коллекций страны. Во время войны из музея было вывезено множество ценных коллекций. Позже, некоторые из них удалось найти. В Познани были найдены и возвращены коллекции птиц и бабочек, в Кенигсберге — насекомых, в Хальсберге — жуков».

Судя по всему, немцы отправили коллекции Зоологического музея АН Украины вместе с ее хранителем, С. Я. Парамоновым, в Познань, где он и находился по 1944 г. Свидетельством его нахождения там, помимо его собственного резюме, — еще и публикация его статьи в немецком научном журнале «Zeitschrift für Angewandte Entomologie» в 1944 г. — Prof. Dr. S.J. Paramonow. Die wichtigste Literatur über die Biologie, Bekämpfung, veterinäre und medizinische Bedeutung der Pferdedasselfliegen (Gastrophilus — Arten) Volume 30, Issue 4, pp. 645–660. В статье имеется ссылка на адрес, по которому можно обращаться к автору — Forschungszentrale, Dienststelle Posen, Friedr. Nitzsche Strasse, 2. Таким образом, видно, что в 1944 г. Парамонов все еще находился в Познани, на территории оккупированной Польши. И уже оттуда был заключен в концлагерь. Почему же Сергей Яковлевич пропустил в резюме столь важный факт своей биографии, как пребывание и работу в СССР? По-видимому, на то были свои причины. И прежде всего, потому что работа биолога в Австралии требовала командировок в удаленные территории, которые после войны 1941–1945 гг. часто оказывались под особым военным управлением, засекреченными. Профессор Парамонов элементарно опасался, что его советское прошлое воспрепятствует научной деятельности в Австралии. И к тому есть доказательства в виде переписки между CSIRO и Секретной Службой Австралии (Commonwealth Investigation Service) в декабре 1948 г., касающиеся доступа С. Парамонова в определенные закрытые районы Северных Территорий Австралии. Однако он и не предполагал, что запрос о его персоне был направлен в Британскую разведку, откуда под грифом «Секретно» в июле 1947 года пришел пространный ответ. Да и откуда было ему знать, что практически все иностранцы автоматически подпадали под подозрение в тогдашней Австралии. А уж тем более — оказавшиеся так или иначе вовлеченными в недавний мировой конфликт.

Игорь де Рачевильц продолжает свой рассказ: «Вскоре после освобождения Парамонов выехал в Париж в поисках работы. Уже тогда он был известен CSIRO как ведущий ученый-энтомолог. Они предложили ему работу в Департаменте Энтомологии, и Парамонов прибыл в Австралию 14 марта 1947 года».

Из немецкого плена Сергей Парамонов переехал в Париж к родному брату Алексею. Затем, уже получив приглашение в Австралию, он сел на морской лайнер «Asturias», ходивший в Австралию из британского Саутхэмптона (Southampton), и через 5–6 недель оказался в Сиднее. Его маршрут проходил через Мальту, Суэцкий канал, Аден и Коломбо, о чем Сергей Яковлевич написал стихотворение «В Индийском океане».

«Поселился в Канберре. Вначале он разместился в Актон Хаусе, затем переехал в Хэйвлок Хаус, а в начале 1950-х — в Университетский Дом, который был удобно расположен, всего в 15 минутах ходьбы от его конторы в CSIRO в Блэк Маунтин. Там он и работал в качестве систематиста, специализируясь на двукрылых насекомых до своего ухода на пенсию, в 1959 г. Однако, и позднее он все еще продолжал трудиться для науки из дома, до самой своей кончины (случившейся из-за отказа почек) в 1967 г. Его научная деятельность в те годы была возможна в большой мере благодаря помощи его ассистентки Сельмы.

То, что я помню из рассказов самого Сергея Яковлевича, его отец умер рано. Но мать жила долго, на Украине, еще до конца 1950-х гг. Парамонов регулярно высылал ей продуктовые посылки через специальную международную службу.

Сергей Яковлевич никогда не был женат и не имел детей. Помимо родных русского и украинского, владел несколькими языками, в том числе немецким, французским, польским и румынским. По прибытии в Австралию, он мог читать по-английски, но его разговорный был очень плохой. Однако, он интенсивно занимался языком и спустя 2–3 года владел им уже свободно.

Кроме увлечения насекомыми, профессор Парамонов был также заядлым орнитологом и частенько уходил гулять с огромным биноклем, чтобы наблюдать за птицам. Однако, фотокамеру использовал крайне редко».

Иллюстрацией к последним строкам могут служить «Заметки натуралиста в Австралии», публиковавшиеся в парижском «Возрождении» в 1963 г. Их стоит прочесть хотя бы затем, чтобы увидеть, с какой нежностью и любовью рассказывает Сергей Яковлевич о птице-флейте, столь распространенной в городах Австралии. На ту же тему он писал, вспоминая своего близкого знакомого, академика Петра Кузьмича Козлова (1863–1935). С Козловым он познакомился в 1922 г., когда находился в Петрограде в командировке от Украинской академии наук, сотрудником которой состоял. Испытывая огромное желание поехать в новую экспедицию в Монголию и Китай вместе с Козловым, Парамонов рассказывает о себе как о кандидате в такую поездку. Перед нами предстает сам рассказчик, Сергей Яковлевич, страстный охотник и в то же время любитель природы: «Мне было 28 лет, я был охотником, стрелявшим неплохо и дробью, и пулей, был отчасти орнитологом (что особенно интересовало Петра Кузьмича, ибо из всех групп животных он больше всего любил птиц), умел сдирать шкурки с птиц и зверей, знал довольно прилично насекомых и способы их коллекционирования и хранения, имел некоторый опыт в экскурсиях и вообще был квалифицированным зоологом. Я не пил и не курил, что Козлов особенно высоко ценил. Наконец, для добычи научного материала я готов был лезть и в огонь, и в воду. Были и крупные минусы: я не был военным, плохо ездил верхом, не знал местных языков, не отличался особенной физической силой и опыта больших путешествий не имел, наконец, был упрям и умел “показывать зубы”. В ходе подготовки путешествия они сдружились, и в общем, все шло успешно, однако, поехать на Восток Лесному так и не удалось. К сожалению, он внезапно сильно заболел “испанкой” и, разумеется, о таком путешествии уже не мог помышлять в ближайшем будущем»[9].

На основании недавно изданных обширных томов «Истории Национальной Академии Наук Украины» (Киев, Наукова Думка, 1993. Киев, НБУВ, 1998. Киев, 2003) можно проследить характер деятельности и годы его научной работы в Советской Украине. В разделе за 1922 г. (Том «1918–1923», с. 341) С. Я. Парамонов числится как специалист Зоологического музея. В 1926 г. он занимался сбором научного материала для Российской академии наук, Московского университета и др. (Том «1924–1928», с. 252). В 1927 г. С. Я. Парамонов в качестве научного сотрудника Зоологического музея отмечен, как выполнивший обработку большого количества материалов, собранных им во время командировки в Армению, а также он явился техническим редактором двух сборников работ музея (Том «1924–1928», с. 375). В 1928 г. Парамонов находился в научной командировке в Берлинском зоологическом музее (Том «1924–1928», с. 504). И в том же году опубликовал 1 монографию и 1 статью (Том «1924–1928», с. 506). В 1930 г. в Академии наук проходила чистка научных рядов, о чем имеется протокол заседания. Под номером 19 в списке лиц не подавших свои трудовые листки и потому чистку не прошедших, указан С. Я. Парамонов (Том «1929–1933», с. 375). Насколько мы знаем, в том году он уже находился в Париже. В марте 1934 г. он вновь появляется в списках одной из комиссий АН Украины (Том «1934–1937», с. 393). В 1936 г. его утвердили в качестве ответственного редактора печатных материалов по Зоологическому музею (Том «1934–1937», с. 443). Позднее, в том же году, профессора Парамонова назначили главным редактором трехтомника «Фауна Украины» (Том «1934–1937», с. 446). В том же году назначили членом оргбюро по проведению конференции Института зообиологии (Том «1934–1937», с. 452). В 1939 г. проф. Парамонов присутствует на заседаниях Бюро биологических наук АН Украины в качестве заведующего Зоологическим музеем (Том «1938–1941», с. 186). На с. 393–394 того же тома помещена биография С. Я. Парамонова.

Возвращаюсь к воспоминаниям Игоря де Рачевильц: «Вместе с тем он жил и другой жизнью, жизнью писателя под именем Сергей Лесной. В основном он публиковался на тему истории Древней Руси и происхождения Руси. Будучи ярым антинорманистом (т. е. антигерманистом), он выступал против шведской школы норманизма, представленной тогда такими лингвистами, как проф. Б. Коллиндер (Björn Collinder, 1894–1983 — А.К.) из Уппсала».

В вышеприведенном отрывке де Рачевильц очень удачно соединил понятие антинорманиста и антигерманиста в лице С. Я. Парамонова. Эта его нетерпимость ко всему германскому, безусловно заметная в его исследованиях и выводах, на мой взгляд, не должна быть отделена от личных переживаний Парамонова, от жизненного опыта, от того, что пришлось ему пережить и претерпеть. Ведь в то же самое время он не был антиевропейцем, он уважал и любил Европу, но место и роль Германии в общеевропейском пространстве воспринимал своеобразно, воспринимал применительно лишь к России, что древней, что современной. В своей работе «Мы и наша древняя история» С. Лесной писал: «Представление, что Россия по своей культуре страна азиатская или полуазиатская, лишено всяких оснований. История России — это история перемалывания азиатских культур и победоносного шествия культуры европейской в Азию. Носителями и внедрителями этой культуры в соответственной части Азии были и остались только русские. Разница в культуре Запада и России только кажущаяся, и, главным образом, основана на недостаточном знании России Западом. Удаленность, изолированность, громадность России создавали и создают на Западе представление, что Россия так же далека от Запада по сути своей, как Индия или Китай. Это коренная и трагическая ошибка для Запада»[10].

Не такой уж и ярый антизападник, как может показаться по некоторым его публикациям. Хотя определенная нелюбовь ко всему прогерманскому проявлялась у Парамонова не только в антинорманизме его исторических работ, но и в его прозе. Под псевдонимом С. Лесной он опубликовал «Дорожные встречи» (Париж, 1940) — небольшую книгу из четырех рассказов, соединенных вместе общей темой совместной поездки и общения в дороге: «Я очень люблю дорожные встречи, особенно в поездах дальнего следования или на пароходах, совершающих продолжительные рейсы: почти каждая поездка приносила мне что-нибудь новое и интересное и оставляла в душе долгий след» (с. 5). Позднее последовало продолжение данных рассказов — вновь книжка из четырех новелл с общим заголовком «Чертовщина под лысой горой» (Париж, 1952), где его герои вновь вместе едут в поезде и рассказывают любопытные вещи друг другу. Всякий раз сам автор без труда угадывается в одном из попутчиков, и именно по его антигерманскому настроению: «Ведь, что ни изобрети, а немцы всегда претендуют, что изобрел-то на самом деле немец. Такая уже гениальная нация, между прочим, и по части… кражи изобретений, — не без ехидства заметил энтомолог… А вот в 1935 году один русский ученый, сейчас точно не помню фамилию, кажется Пономарев (столь созвучно Парамонову. — А.К.), напечатал в зоологическом журнале Украинской Академии наук обо всем этом…» (с. 48) Конечно, на отношение Парамонова к немцам, столь открыто враждебное, повлияли и личные обстоятельства, и условия войны, как я уже упоминал выше. «О, как я ненавижу войну!» — восклицает его герой в другом рассказе.

В своем приближении России к Европе С. Лесной много исследовал и историю развития других славянских народов, приходя к выводу, что и она была очень часто искажена, и что «в истории других славян немало бед наделано норманистами». Например, по его мнению, это впрямую касается истории Болгарии, о чем он пишет в книге «Пересмотр основ истории славян» (Мельбурн, 1956). В другой статье, о русско-польских отношениях[11], С. Лесной, в том числе, обращается к извечному философскому вопросу о характере русской души: «В русском народе есть много отрицательных черт: пьянство, воровство, “матерщина”, как отражение грубости, невежество, бедность и т. д. Но не следует забывать, что эти черты не врожденные, а созданные условиями. Это фаза развития, которую многие западноевропейские народы уже давно прошли, ибо жили в несравненно лучших условиях. Будет величайшей несправедливостью ставить в вину русскому то, что он отстал на 300 лет из-за татарского ига. Разве можно сравнивать свободное развитие западноевропейца и развитие раба под пятой монголов? И разве эти русские не догнали во многих отношениях Европу?..»

Таким образом, видно, что Лесной не является безумным славянофилом в своем упоении Русью, а вдумчиво соотносит уровни и возможности развития народов. И в равной мере любит Европу с ее культурой и развитием, как и Россию с ее своеобразным характером.

«Как ученый он был сторонник теории эволюции, но имел свои возражения по Дарвиновской теории, в частности, по идее выживания сильнейшего. Также интересовался паранормальными явлениями, такими как полтергейст, НЛО, сверхспособности человека, и мог многое рассказать об этом».

Его тяга к подобным происшествиям нашла свое отражение в одноименном рассказе в сборнике «Чертовщина под Лысой горой» (Париж, 1952). Хотя произведение — литературное, но стиль и манера изложения напоминают научно-популярные публикации для юношества в советских журналах «Наука и жизнь», «Знание — сила», «Техника — молодежи»: «Верить или не верить? Вот вопрос, который каждый ставит перед собой при столкновении с подобными фактами. Решения пока нет: не доросли. Думается, что первый рассказчик более прав — надо терпеливо ждать и собирать строго проверенные факты, рано или поздно, а кто-то найдет нить Ариадны, которая и выведет из лабиринта. Но как хочется, чтобы это случилось еще при нашей жизни!» (с. 29).

Снова вспоминает Игорь де Рачевильц: «К тому же Парамонов увлекался русскими сказками и сказаниями, народной литературой. В особенности ему нравилась сказка “Конек-Горбунок”, материалы о которой он собирал (также и из России) для нового полного переиздания».

К 130-летию «Конька-Горбунка» С. Лесной пишет статью об этом замечательном произведении: «…наш грех, что мы только читаем “Конька”, но его не изучаем, хотя он заслуживает, как образец, гораздо более внимания, чем некоторые авторы, вошедшие в курс русской литературы… народ любит Иванушку прежде всего потому, что он видит в нем самого себя. Одно имя уже говорит за то, что речь идет тут о чем-то общем, типичном, объединяющем множество. В характеристике действующих лиц в “Коньке” есть порядочно от балагана, намеренного упрощенчества… Особенно хорош язык сказки: яркий, образный, необыкновенно красивый. Ершов орудует им, как совершеннейший артист… Чудесные выражения рассыпаны по всей сказке… Какая яркость, простота и смелость в этом новотворчестве… Как пример — “жароптицево перо”, “уши взагреби берет”, “дело мешкотно творится”, “вдруг приходит дьявол сам, с бородою, и с усам”, “у старинушки три сына”… Ершов писал другие свои произведения, подражая бледному стилю ложноклассицизма. Он не понял своего таланта, он был силен своей близостью к народу, только благодаря этому он мог дать такую тонкую, изумительную вещь, которая переживет века. Оторвавшись от народа, Ершов оказался только жалкой посредственностью. И не нашлось никого, кто указал бы ему правильный путь»[12]. Лесной намеревался переиздать раннее лубочное издание «Конька-Горбунка», т. к. более поздние редакторские правки, по его мнению, сильно исказили, упростили и чуть ли не уничтожили памятник русской словесности. А его примечания, что «народ любит Иванушку прежде всего потому, что он видит в нем самого себя», так перекликаются с исследованиями по русской сказке В. Я. Проппа и очерком «Иван-дурак» А. Д. Синявского.

« Парамонов любил море и воду, часто проводил летнее время в общественном бассейне Канберры, обучая плаванию детей. Он был хорошим рассказчиком и любил шутку, сам умел подшутить. В последние годы жизни пользовался тростью, т. к. его ноги стали слабы, а он был очень больших габаритов. Был очень радушен и общителен, открыт каждому, всегда готов слушать и помогать, с замечательным чувством юмора и изысканными манерами. Фактически со временем он стал душой общества. У него были друзья в местной украинской диаспоре, но частенько с ними вступал в споры, т. к. не являлся украинским националистом и вообще чуждался любого вида национализма. Был истинным джентльменом старой формации и глубоко уважаем среди его коллег, сотрудников и соседей по Университетскому Дому».

О его открытости и любви к шутке также упоминается и в книге об истории Университетского Дома: «Парамонова хорошо знали по его шуткам, которые исходили от его хорошего настроения и доброго сердца. Как-то, вернувшись из поездки на Остров Лорда Хоува (Lord Howe Island), он привез с собой редкий экземпляр древесного гриба, и, конечно, пригласил сотрудников к себе домой, чтобы показать его. В том числе, пригласил совсем юных девушек. Когда все собрались у него, то Сергей Яковлевич встретил их словами: “Прошу прощения, но попрошу вас пройти в мою спальню”. Точно зная, что от него невозможно ожидать никакого грубого подвоха, все последовали в темную, с закрытыми ставнями, спальню, где на кровати возвышалась коробка. С большим пиететом Парамонов приподнял верхнюю часть и осторожно вынул оттуда гриб, который ярко светился в кромешной темноте»[13].

Об этом времени вспоминает и доктор Ольга Гостина из Университета Южной Австралии: «…Я была знакома с С. Я. Парамоновым в то время когда училась в аспирантуре в Австралийском национальном университете в 1963–1967 годах. Наше знакомство состоялось довольно банально, когда мы вместе обедали в университетском кампусе и говорили обо всем подряд, за исключением его семьи или его родных, оставшихся на Украине. Вероятно, это было мое упущение не поинтересоваться таковым — мой русский язык тогда был значительно хуже, чем сейчас (в особенности до того, как мы вместе с мужем провели по обмену целый год в МГУ в 1968–1969 гг.). Мы с Сергеем Яковлевичем иногда говорили по-французски, который был моим первым, родным языком. В иных случаях говорили по-русски или на ломаном английском. После того обеда, когда мы познакомились, раз в неделю или около того Сергей Яковлевич приглашал меня к себе в комнату (он жил рядом, в Университетском Доме. — А.К.) и мы очень интересно беседовали. Он обладал удивительными знаниями в биологии, зоологии, рассказывал о насекомых и показывал некоторые новенькие экземпляры. Иногда он также играл мне на пианино, которое находилось в его комнате, что-то пел… К сожалению, я не знала тогда так хорошо русский и украинский фольклор, чтобы оценить его пение» (из переписки с О. Гостиной, перевод с английского А.К.).

Чрезвычайная разносторонность, интерес ко многим аспектам жизни, литературы, творчества, общения характеризовали Сергея Яковлевича. Помимо научных работ на иностранных языках он писал и по-русски, и публиковался в русской периодике Зарубежья, с изложением для читателя разумного, но мало подготовленного, с уклоном в научно-популярный стиль («Эволюция в биологии и ее суть»). Интересовали его и проблемы русского языкознания, лингвистики, о чем он также неоднократно высказывался («Бедный русский язык», «К юбилею Демьяна Бедного», «Из забытых рассказов И. Ф. Горбунова»). Также он говорил о языкознании и развитии речи у детей (на примере книги К. Чуковского «От двух до пяти»): «Детские неологизмы имеют право не только на существование, но это обогащение русского языка. И к тому же поощрительная детская инициатива, призванная служить к их всестороннему развитию».

Вкратце коснусь и поэзии С. Лесного. Он выпустил только две тоненькие книжки своей лирики (по 60 с. в каждой). В лучших традициях Фета, Тютчева, Есенина любуется он окружающей красотой природы, легкими дуновениями ветерка, колыханием травы, изгибами рек и прозрачностью озер. Благодаря многочисленным переездам, командировкам и биологическим изысканиям он проехал от Коломбо до Вологды и от Кушки (в Туркмении) до Геттингена. И всюду в качестве зарисовок он лирически воспроизводил местность, находил в ней особенные узоры и характер. Вел задушевные беседы. («Учись у них — у дуба, у березы». А. А. Фет.) Особенно много стихов в сборнике «Песни природы» (Париж, 1948) посвящены родной Бессарабии, где он вырос («Забылось все, как в ярком детском сне»), где заканчивал школу, и куда после университета приехал первым делом.

Спокойны чувства. Сердце спит.

Мне ничего не жаль.

Кругом сосновый лес шумит.

Ушла моя печаль…

(У опушки леса)

Здесь, в жилье, мне тяжко, тесно.

Степь родная, где ты?

Неужели воли песни

До конца пропеты?

(Степь)

Но и в новой, не знакомой его взгляду природе Лесной находил своеобразие и очарование. Достаточно прочесть его воспоминание о трех поездках в Армению, о пустыне Кара-Кум или о зимней Вологодчине:

Ветвями длинными поникли до земли

Под снега тяжестью раскидистые ели

И думают в тиши. И алые клесты

На них, ища семян, веселой стайкой сели.

(Зима)

Даже своим постоянным научным спутникам — двукрылым мухам — он посвятил стихотворение, в котором виден его восторг, его радость общения с ними («А я гляжу на вас с счастливою душой, О дети воздуха и солнца!»). Беспокойный буйный нрав исследователя, путешественника отмечали его знакомые и друзья. Сам он об этом так говорит в стихотворении «Буря»:

Не укрытья в заливе я буду искать, —

А хочу поразмять свои силы.

Брось же, море, сюда своих воинов рать,

Двинь ко мне твои, буря, порывы!

Не правда ли напоминает тютчевское «И море, и буря качали наш челн»? А свои исторические изыскания С. Лесной невольно выражает в стихотворении «В пустыне Кара-Кум»:

И весь охвачен я стремлением к познанью.

Крупицу истины так хочется найти!

Что принесет она? Что даст для пониманья

Нам свыше данного откуда-то пути?..

И хотя он понимал, что «не каждый человек, владеющий литературным слогом, является писателем, — писатель тот, кто еще вдобавок видит, чувствует и понимает больше, чем толпа, он ей показывает, он ей разъясняет, это он своим талантом стоит выше толпы головой. Если бы это было иначе, то Горьких и Толстых нанимали бы на бирже труда» («Чертовщина под Лысой горой»), тем не менее он писал и поэзию, и прозу, и очерки. Писал искренне, и именно этой естественностью и искренностью своей столь интересен и своеобычен:

Пусть скромен голос мой, мне нечего стыдиться,

Средь истинных певцов хоть выступаю я, —

В симфонии лесной и голос воробья

Какой-то ноткою наверно пригодится.

«Лесной был метким, нередко страстным полемистом. В далекой Австралии, в благоустроенном бунгало, среди экзотических птиц, летающих в саду на свободе, и сказочной красоты диких цветов, жил человек, корнями своими оставшийся в России далекого прошлого. Молодым ученым он объездил российскую глушь, знал и устье Днестра, и Уральские ущелья»[14].

Под конец жизни, уже, казалось бы, завершив свой основной труд «Историю руссов в неизвращенном виде», Сергей Лесной не ослабевал натиск на норманистов, и продолжал публиковать статьи к обсуждению тех или иных аспектов своей теории и своих выводов. В основном публиковался в многократно упоминавшемся журнале «Возрождение», выходившем в Париже под ред. князя С. С. Оболенского и Я. Н. Горбова. Порядка 30 статей удалось обнаружить в данном издании на указанную тему. Выходили его материалы и в австралийской русской периодике. Скажем, в журнале «Богатыри» (под ред. Г. А. Кизило. Сидней, 1955). И, разумеется, в издании «Жар-птица» (под ред. Ю. П. Миролюбова, Сан-Франциско, 1947–1968). В 1952 г., незадолго до эмиграции в США, Миролюбов сообщил об обнаружении «древних дощьек», названных впоследствии «Влесовой книгой», ее первую публикацию он вместе с Ал. Куром осуществил в 1953–1957 гг. Большинство исследователей из числа тех, которые считают «Влесову книгу» подложной, приписывают её авторство именно Миролюбову. Лесной неоднократно вступал с Ал. Куром в дискуссию по «Влесовой книге» и ее расшифровке. И именно на страницах «Жар-птицы». Писавший под псевдонимом Ал. Кур — Александр Александрович Куренков (1891–1971) — историк-этимолог, также увлекавшийся языкознанием и владевший древними языками, был деятельным участником различных антикоммунистических и монархических ассоциаций, издателем-редактором газеты «Вестник правды» (Сан-Франциско, 1963–1968). Доктор психологии (1947) и георгиевский кавалер, он стал известен в русском зарубежье именно благодаря своим публикациям на тему «Влесовой книги».

И несомненно Парамонов продолжал бы «сражаться» на тему норманизма в русской истории. И наверняка закончил бы свою книгу по истории других славянских народов. Но, к сожалению, здоровье уже не позволяло.

«Единственный брат С.Я. Парамонова жил в Лондоне и потому не было никого из родных в Канберре, кто мог бы о нем позаботиться. К концу его жизни, когда пребывание в больнице стало для ученого привычным, директор Университетского Дома Дэйл Тренделл (Dale Trendall), и особенно, его секретарь Мауса Педерсон (Mousa Pederson), работники дома и ученые-коллеги часто навещали Парамонова и присматривали за ним. Однако, г-н Трендэлл был против, чтобы Парамонов скончался в Университетском Доме. Сам же Сергей Яковлевич не хотел умирать в больнице. Компромисс явился сам собой, когда Парамонов впал в кому и был перевезен в местную столичную больницу неподалеку»[15].

Как вспоминают его друзья, С.Я. Парамонов не был религиозным человеком, но время от времени посещал и поддерживал материально Украинскую (православную) автокефальную церковь, т. к., по его мнению, именно она являлась наиболее близкой по традициям и языку к древней славянской культуре. В частности, в свое время он пожертвовал средства на строительство местной украинской церкви в Канберре и, потому, когда он скончался 22 сентября 1967 г., отпевание по нему проходило именно в этой церкви. Профессор Сергей Яковлевич Парамонов (Лесной) был погребен 26 сентября на местном кладбище Воден (Woden Cemetery) на участке под номером AN/H/B/308.

Соглашусь с О. де Клапье, которая в некрологе по С. Я. Парамонову писала: «Лучшим венком на его могилу будет внимание русских читателей к его трудам».

И закончить свою публикацию хотел бы словами самого Сергея Яковлевича, характеризующими его философский взгляд как на историю, так и день сегодняшний.

«Недоучитывание прошлого — это чрезвычайно частая, но вместе с тем и грубая ошибка. Мы все живем больше будущим, всегда в устремлении к “завтра”, даже не используя, как следует, наше “сегодня”. Наше же “вчера” отходит быстро в тень, а то и вовсе исчезает. Между тем каждое “сегодня” есть только следствие “вчера” и причина “завтра”.

В этой непрерывной цепи каждое «сегодня» есть сумма тысяч и тысяч “вчера”, сумма труда и жизни многих поколений. Никакое “вчера” не исчезает бесследно, оно ступень к настоящему “сегодня”»[16].

Андрей Кравцов.

Часть I

От автора

Данный труд является не только попыткой переоценки истории древних «руссов», не только призывом к усиленной работе в этой запущенной историками области, но и апелляцией к общественному мнению.

Автор указывает на необходимость справедливости в отношении наших предков; не найдя ее у историков, он предлагает на суд общества ряд фактов и соображений, показывающих, что историки извратили наше прошлое.

Как во всяком разбирательстве, первое место прежде всего фактам, а не чувствам. Да не посетует читатель, если он столкнется с длинными цитатами или пересказом греческих, латинских или иных авторов.

Это необходимо не только для доказательности наших выводов, но и потому, что многое появляется впервые в книге, написанной по-русски, до сих же пор оно являлось достоянием иностранных и большей частью редких книг.

Мы старались по мере возможности всюду использовать первоисточники, т. е. представить на суд факты, а не домыслы историков, — если кого-то обвинять, то надо иметь достаточно солидные основания.

Да не подумает читатель, что рассмотрение чего-то, что случилось тысячу и более лет тому назад, не имеет цены, наоборот, — если люди не находят в себе достаточно объективности, правды в отношении того, что было 1000 лет тому назад, что мы можем ожидать от них в оценке недавнего прошлого или современных событий?

Таким образом, подобный анализ является пробным камнем для историков. Спор о том, что представляла Древняя Русь, это не академический, далекий от жизни спор, — это испытание доброкачественности работы известной группы лиц, которым общество доверило специальную отрасль знания. Вместе с тем это и указание на гражданское лицо этой группы. Иначе говоря, разбор дела вскрывает их лицо не только как профессиональных работников, но и их моральный облик как граждан.

Перед историками были факты истории, они судили их, и, мы увидим ниже, что это был «Шемякин суд». Да не поймут нас неверно, что, мол, мы огульно обвиняем всех историков, — это не так, среди них было довольно много и таких, которые в разных местах, и давно, и в нынешнее время высказывали совершенно правильные мысли, но верно также и то, что мы учили, учим и, вероятно, еще долго будем учить не историю, а бредни, навязанные нам основоположниками нашей истории шовинистами-немцами, либо католичествующими ренегатами, либо людьми, «верноподданнически» интересующимися прежде всего своим личным благосостоянием.

Наша древняя история — это кривое зеркало прошлого, обязанное своим существованием прежде всего угодничеству перед сильными мира сего. Неужели даже через 1000 лет нельзя сказать правды?

В этом труде мною горьких упреков и обидных слов по адресу историков. Да не подумает читатель, что это результат каких-то личных столкновений с историками, что, мол, кто-то из них наступил нам на любимую мозоль, и мы сводим счеты.

За всю нашу достаточно продолжительную жизнь мы не имели стычек с историками уже в силу нашей специальности натуралиста, а с единственным историком, с которым мы «поцарапались», у нас такие отношения, что он правил даже корректуру нашей статьи, направленной против него же.

Наоборот, именно потому, что у нас нет никаких личных отношений с историками, мы и имеем возможность высказать свое откровенное и нелицеприятное мнение.

Мы заранее предвидим возражение: что, мол, понимает натуралист в нашем деле? Ответом будет материал этой работы: большинство фактов было известно историкам, а как они их осветили?

Если мы решаемся выступать против целой корпорации, упрекая ее в ложности метода исследования, то не только потому, что убеждены в силе наших доводов, но и потому, что в оценке историков находим огромной силы сообщника. Этот союзник — Н. В. Гоголь.

Никто не может отрицать, что Гоголь был не только глубоким аналитиком, т. е. умел разлагать факты на тончайшие детали, но и блестящим синтетиком, — он умел из груды мелочей выбрать немногое, но такое, что отражало все единство их в самой краткой и совершенной форме. Он умел находить «квинтэссенцию».

В нашей работе мы показываем ложность метода историков, работающих большей частью под влиянием «вдохновения», а отсюда, как результат, легковесность и ошибочность их выводов.

Это же самое необыкновенно выпукло показано Гоголем в «Мертвых душах». Мы позволим себе привести отрывок, касающийся «дамы, приятной во всех отношениях».

«Она не умела лгать: предположить что-нибудь, — это другое дело, но и то в таком случае, когда предположение основывалось на внутреннем убеждении; если ж было почувствовано внутреннее убеждение, тогда умела она постоять за себя, и попробовал бы какой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеждать чужие мнения, попробовал бы он состязаться здесь, увидел бы он, что значит, внутреннее убеждение. (Поэтому-то автор и обращается с этой работой не столько к историкам, сколько к публике. — С.Л.)

Что обе дамы наконец решительно убедились в том, что прежде предположили только как одно предположение, в этом нет ничего необыкновенного.

Наша братия, народ умный, как мы называем себя, поступает почти так же, и доказательством служат наши ученые рассуждения.

Сперва ученый подъезжает в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно, начинает самым смиренным запросом: не оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то страна? Или: не принадлежит ли этот документ к другому, позднейшему времени? Или: не нужно ли под этим народом разуметь вот какой народ?

Цитирует немедленно тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или, просто, показалось ему намеком, — уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им вопросы и сам даже отвечает за них, позабывая вовсе о том, что начал робкими предположениями: ему уже кажется, что он это видит, что это ясно — рассуждение заключено словами: так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет! Потом во всеуслышание с кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников».

Увы! Ирония, даже сарказм Гоголя оказались втуне: и по сей день метод рассуждения историков совпадает с методом рассуждения «дамы, приятной во всех отношениях». Их метод — это метод оценки всего под углом «внутреннего убеждения». Перед ними лежат безукоризненные документы эпохи, гласящие противное, но… тем хуже для фактов.

Не следует забывать, что Гоголь был не только гениальным писателем, но и что-то понимал в истории, — ведь он преподавал историю в Петербургском университете. Значит, если он и не знал истории до тонкостей, то во всяком случае узнал историков. Самое замечательное то, что в приведенном отрывке, в вопросах, совершенно ясно чувствуется, что Гоголь имеет в виду именно спор о происхождении Руси.

Остаётся еще сказать, почему мы назвали нашу работу «Историей руссов», а не «Историей России» или «Историей домонгольской Руси» и т. д. Потому, что на этот период претендуют три народа: русский, украинский и белорусский. «Руссы» же были ни теми, ни другими, ни третьими, они были предками указанных народов, поэтому мы и оставляем за ними их особое имя.

Мы в одинаковой степени не можем принять, например, Владимира Великого в образе субъекта в лаптях, с жиденькой бородкой, говорящего: «Таперича, апосля того, как мы ахрестимшись, магем и щей похлябатъ!», либо в образе здоровенного чернявого казака в широченных шароварах и с «таблюкою» сбоку, говорящего: «Хай их мама мордуе, такы охрэстывся, давай, Горпыно, варэныкив!»

Если так трактовать историю, то можно утверждать, что итальянский император Нерон сжег Рим или что израильский президент Соломон построил в древности замечательный храм. Искажать правильную перспективу истории нельзя.

Мы сделали попытку подойти к решению многих вопросов без религиозных, национальных, политических или иных предубеждений, мы стремились только найти достоверные факты и логически, беспристрастно оценить их.

Чтобы обеспечить труд от всякого давления со стороны и сделать его совершенно независимым, мы предпочли опубликовать его на собственные средства.

Конечно, его опубликование не принесет нам ни славы, ни денег (ибо выпуск книжки таким малым тиражом — чистый убыток), но мы делаем это из основного, самого дорогого в нашей жизни стремления — стремления к правде и прежде всего к научной истине.

Разумеется, этим выпуском автор не может исчерпать даже основных фактов в правильном освещении, автор надеется осветить их в дальнейших выпусках, появление на свет которых будет в значительной мере зависеть от того, как примет читатель предлагаемый выпуск.

1. О первой странице истории руссов

Первый русский летописец, опираясь на чрезвычайно скудные сведения греческих источников, все же был прав, приняв первый поход «руссов» на Царьград за исходный пункт русской истории.

Именно с этого момента «начася прозывати», т. е. стала известна Русь, как государство большого значения; на арене мировой истории появился новый фактор.

Первая страница русской истории является в то же время страницей несмываемого позора русской исторической науки. Последняя существует уже почти 200 лет, но до сих пор ее первая, исходная, особо важная страница не только не изучена достаточно, но представлена широким массам в совершенно извращенном виде.

До сих пор не установлено точно, состоялся ли поход в 860 или в 865 году, или эти обе даты, принимаемые самыми авторитетными историками, неверны. Не установлено, нападали ли на Царьград славяне Киевской Руси, или разбойники-норманны. Не выяснено, были ли Аскольд и Дир вождями этого похода, или их имена приурочены к походу только народным преданием, на деле же вождями были другие лица. Не доказано, окончательно была ли Русь разгромлена, как об этом говорят русские летописи, или, наоборот, Русь вернулась с триумфом, как дословно утверждают иностранные источники.

Остаются туманными и другие подробности этого замечательного похода, хотя и сохраненные различными источниками, но критически не сопоставленные.

Если бы у нас не было точных, надежных исторических данных, то мы, конечно, вынуждены были бы ограничиться сведениями полулегендарного, а частично безусловно ошибочного характера, находящимися в русской летописи.

На деле это не так — мы имеем совершенно точные сведения, что события похода имели вовсе иное течение, сам он носил иной характер, и анализ событий приводит к заключениям, коренным образом отличающимся от выводов наших официальных историков.

Все историки изображают поход руссов на Царьград, как разбойничий набег скандинавов из Киева под руководством Аскольда и Дира (об уклоняющихся взглядах, представленных незначительным меньшинством, мы здесь не говорим). Это перешло во все учебники, начиная с низшей и кончая высшей школой. То же (что особенно важно) мы находим и во всех иностранных источниках.

Если мы откроем, например, «Encyclopaedia Britannica», то найдем, что в 865 году состоялась «первая грабительская экспедиция» («the first pillage expedition») руссов на Византию. Никто из наших историков против подобных утверждений не возражал, не протестовал, и, следовательно, всякий солидаризировался с ними. Если и раздавались отдельные слабые голоса против, то они тонули в общей массе, исповедовавшей тезис грабительского нападения. На деле же против этого тезиса надо было не только возражать, спорить, но и протестовать и даже более — бунтовать.

Речь идет не о каком-либо пустяке, а об основе русской государственности, речь идет не о каком-то спорном предмете, на который один может смотреть так, а другой иначе.

Ведь в действительности было нечто совершенно иное: не разбойничья шайка норманнов явилась внезапно под стены Царьграда для грабежа, а организованная государственная сила руссов-славян, чтобы заставить уважать свои попранные права международного характера.

Руссы явились отомстить за смерть своих соплеменников, убитых из-за грошового денежного дела, и за то что их справедливые требования о наказании виновников-греков не были удовлетворены.

Поэтому-то они и явились под стены столицы, т. е. отомстить именно тем, кто был виноват в злодеянии. Если бы дело шло просто о грабеже, то проще, легче и безопаснее было бы напасть на греческое побережье, а не на столицу империи.

Поэтому-то руссы, как мстители, и проявили невероятную жестокость, уничтожая все живое и разрушая и сжигая все, что только можно было истребить.

Мы отнюдь не собираемся изображать наших предков в роли рыцарей без страха и упрека, и полагаем, что при организации этой карательной экспедиции соображения о грабеже играли немалую роль, однако все свидетельствует в пользу того, что поход имел своей главной целью месть.

Не получая законного удовлетворения, руссы решили получить его силой сами. И получили, да еще в какой мере!

Они нанесли грекам колоссальный урон людьми и всяческим добром (подробности дальше), они привели Царьград в состояние полнейшей паники, когда жители его до того растерялись, что не думали уже о защите, а только молились; они внушили грекам страх и заставили с собой впредь считаться.

Так как это была месть, карательная экспедиция, а не война, то руссы и удалились без всякой видимой причины, решив, очевидно, что показательный урок грекам достаточно хорош.

Все это мы узнаем из греческих источников, которые, естественно, имели тенденцию выставить себя в лучшем свете. Если же свидетельство их в пользу руссов, значит, устами их гласит сама истина.

Имеется обстоятельство, придающее особую ценность греческим сведениям: они сообщены патриархом Фотием, вторым после императора лицом в Византии, очевидцем событий и осведомленным обо всем, разумеется, самым лучшим образом, ибо в отсутствии императора был самым главным лицом в Царьграде.

Таким образом, мы имеем дело с весьма редким в истории случаем, когда данные сообщаются известным, чрезвычайно авторитетным лицом и к тому же ученым, прямо из первых рук, очевидцем событий и в весьма скором времени после окончания их. Некоторые сведения сообщались буквально в момент действия, ибо речи Фотия были частью совершавшихся событий.

Такой источник сведений является едва ли не единственным, ибо большинство хроник и летописей — передача сведений неизвестных лиц через вторые и третьи руки. Имея такой золотой материал, русские историки, казалось бы, должны были использовать его самым тщательным образом, и всесторонне. Что же они сделали?

Вместо того, чтобы взять эти сведения в основу, дополнить их из других источников, проверить, подвергнуть перекрестному допросу и т. д., — они взяли в основу данные русского летописца.

Но эти данные представляют собой почти слово в слово переписанное известие из продолжателя хроники Георгия Амартола, известие крайне краткое и полуфантастическое, написанное к тому же значительно позже происшедших событий.

Нам понятен первый русский монах-летописец, выписавший из греческого источника все, что он только мог найти о походе руссов на Царьград, но нам вовсе непонятны соображения дальнейших русских историков, отбросивших в сторону гораздо более полные, точные и авторитетные сведения о том же событии.

Вышло так, как будто историческая наука приблизительно с 1114 года, когда писалась летопись, не сделала решительно никаких успехов, а между тем источник сведений был доступен уже в печатном виде по крайней мере с 1860 года, когда он был опубликован в переводе на латинский язык. В 1864 году появился перевод с греческого на русский, затем в 1870 и 1894 годах вышли в свет работы, бросающие дополнительный свет на события. Все эти труды, однако, не возымели действия.

Русские историки, по-видимому, вовсе не интересовались тем, что сохранила история в источниках других народов о руссах. Казалось бы, видя бедность, подчас чрезвычайную тенденциозность русской летописи, следовало узнать истину из чужеземных источников, этим пренебрегли.

Такая методика наших историков совершенно непростительна, более того — возмутительна. Если упускать из виду первоисточники безукоризненной ценности, опубликованные почти 90 лет назад, если быть глухим к голосу логики, звучащему из огромного количества достоверных источников, то лучше оставить университетскую кафедру и пойти по иному пути, где не требуется никакой ответственности и где личная блажь пользуется достаточным почетом.

При всем нашем желании, мы не можем найти даже тени оправдания такой непростительной небрежности. Конечно, в мелочах каждый может ошибаться, но извратить, оплевать начало нашей истории дано только нашим профессиональным историкам.

Допустим, однако, что Иловайские, Платоновы, Ключевские и т. д. как-то «обмишурились», но что же делали другие историки? Ведь если они знали о свидетельстве Фотия, то почему они не подчеркнули, что версия русской летописи совершенно не соответствует действительности? Ведь поход окончился триумфом, а не разгромом. Если в продолжателе хроники Георгия Амартола мы не находим ни слова о причине нападения руссов на Царьград, то у Фотия мы находим совершенно ясное объяснение: руссы (очевидно, купцы или наемные рабочие-молотильщики хлеба) были должны грекам какую-то мелочь, то ли во время спора (надо полагать), то ли по приказанию императора (на это имеются намеки), а руссы частью были убиты, а частью обращены в рабство за неплатеж долгов. В дальнейшем греки отказались наказать виновников и уплатить материальное вознаграждение (как это полагалось согласно договорам Руси с Византией). На руссов греки посмотрели свысока: стоит ли, мол, считаться с какими-то варварами. Это вызвало карательный поход на Царьград со стороны руссов.

Допустим, что историкам эти обстоятельства не были известны по первоисточникам греческим и латинским (спрашивается: кому же их читать?), но ведь они все это могли легко найти у Иловайского, давшего довольно подробное описание похода руссов на Царьград.

Историки наши поверили не Фотию, а заграничным норманистам, рассматривающим поход, как акцию разбойников-норманнов или (в крайнем случае), как акцию киевских норманнов, подбивших Русь на грабительский поход. Поверили, потому что были особые причины изображать войну двух государств, хотя и кратковременную, как разбойничий налет.

Основных причин две. Первая: ложный метод, употребляемый в истории, позволяющий безнаказанно делать ошибки, высказывать нелепые предположения, возможное считать за доказанное и т. д.

В ряде дальнейших очерков мы покажем много примеров полной беспомощности историков в решении элементарных задач логики, невероятной рассеянности, твердой уверенности, что без ошибок работать нельзя, а главное — личного произвола и фантазии.

Здесь не место входить в рассмотрение ошибок и характеристики метода историков, скажем только, что в науках естественных применение его невозможно, — через самое короткое время представители такого метода были бы просто выброшены из среды ученых натуралистов.

Вторая причина: необыкновенная податливость в отношении сильных мира сего. О «суде» истории говорить нельзя, ибо принцип судей: «чего изволите?» Все в нашей истории, как мы увидим в дальнейшем, именно в ее толковании, делалось прежде всего под влиянием политических соображений, о беспристрастности даже заикаться нельзя. Историю «делали», выдергивая из ее архивов желаемые факты и создавая картину, которая требовалась заказчиком. Словом, как на портрете у московского купца, который требовал от художника, чтобы на его портрете «en face» у него был «римский профиль».

Эти две причины создавали узость мышления, выйти из рамок принятого, даже под влиянием новых фактов, они не были в состоянии. В результате наши историки никак не могли поверить, что к моменту появления Руси на страницах всеобщей истории Киевская Русь представляла собой довольно мощное государство, не постеснявшееся защищать силой свои права в отношении самого могучего государства той эпохи и области Европы — Византии.

Вот что, однако, писал Иловайский по поводу набега руссов: «Только новому императору, Василию Македонянину, который в следующем 867 году воцарился на месте убитого им Михаила III, удалось богатыми дарами из золота и серебра и шелковых тканей склонить русских вождей к миру и возобновить с ними торговые договоры».

Заметьте: «возобновить торговые договоры», — значит, они существовали еще до похода на Царьград, именно их-то и нарушили греки, именно на них-то и базируются дошедшие, к счастью, до нас договоры Олега и Игоря с греками, постоянно ссылающиеся на «еже есть прежде уставлено».

Все это не выдумка Иловайского, а заимствовано из греческих источников, переведенных на латинский язык еще в 1838 году («De Michaele Theophili filio», «De Basilio Macedone»).

Однако сила предубеждения, косность, методологическая беспомощность, недомыслие, переходящее прямо-таки в тупость, были настолько сильны, что всем этим твердым историческим данным (как и многим другим) не придали никакого значения, даже не задумались над ними. По-прежнему верили, что напали на Царьград скандинавы, что руссы, может быть, только частично принимали участие в разбойничьем набеге, что император Византии посылал богатые дары, чтобы только склонить разбойничью шайку к миру!..

Не только среди историков, но и вообще среди русских культурных людей не нашлось никого, кто сказал бы: «Послушайте, — врите, но не завирайтесь!»

В результате начало нашей писанной истории извращено, чужим народам приписано то, что принадлежит нам. Так называемые патриоты «матушки России» оказались в плену идей германских ученых, подтверждая тем постулат последних, что славяне вообще «народ неисторический», быдло, существующее для унаваживания почвы для других, более высших народов (подразумевается германских). Какое лакейство мысли, какая рептильная психология и, главное, какое ученое недоумие!

Отдав должное в оценке не только ученой, но и гражданской деятельности наших историков, оставив в стороне связанную с этим горечь досады, извинившись перед читателем за, может быть, слишком резкие выражения («dixi et animam laevavi!» — «я сказал и облегчил душу», лат.), — обратимся к рассмотрению того, какова же была первая страница русской истории в действительности и в чем заключаются ошибки принимаемой почти всеми до сих пор концепции.

Текст русского перевода продолжателя хроники Георгия Амартола гласит: «Царь же на агаряны изыде, воеват Оорифанта в Констянтине граде оставивь. Дошедшу же ему Чръныа рекы глаголемы, и се абие весть ему епарха посла, яко Русь на Констянтин град идут, Аскольд и Дир и тем царь прочь не иде. Русь же, внутрь суда вшедше, много убийство христианом створиша и пришли бо бяху в двоюсту лодей, Констянтин град оступиша. Царь же дошед едва в град вниде, и с патриархом Фотием к сущий церкви святыа Богородица Влахерне, и абие пакы всю нощную молбу створиша, и имя же се приат место некоторому князю скифянину родом, Влахерну нарицаему, ту ему убиену бывшу. Паче божественную святыа богородица ризу с песньми изнесше, в мори скуть омочивше. Тишине же сущи и морю укротившуся, абие буря с ветром въста, и вълнам велием въздвигшимся за собь, безбожных Руси лодиа взмяте и к берегу привержени избиени, яко мало от них от таковыа беды избегнута и в своаси с побеждением възвратишася».

Если мы сравним этот отрывок с соответственным местом русской летописи, бросится в глаза, что летопись почти слово в слово переписала сообщение; только подчеркнутые слова (см. выше) являются дополнением, а место о Влахерне чуть сокращено.

Указанное сообщение состоит из двух частей: фактической и фантастической. Последняя описывает торжественное омочение риз Богоматери в море и, как следствие, бурю, разметавшую ладьи «безбожных россов».

Если мы обратимся к речи патриарха Фотия, бывшего главным действующим лицом в торжественной процессии с иконой, то не найдем в ней ни слова о буре. Совершенно естественно, что если молебствие вызвало ее, то уж кому-кому, а Фотию были все основания приписать бурю действию молитв, но он, говоря о процессии, ни слова не говорит о буре, а приписывает удаление руссов неизвестной причине. Очевидно, история с бурей совершенная фантазия.

Если мы обратимся, однако, к церковным источникам, то поймем и происхождение этой легенды. Как известно, в практике православной церкви существует особое молитвословие Богородице — «Взбранной воеводе победительная», в которой она прославляется за спасение Царьграда от врагов. Основание этому молитвословию дано совершенно иным, но сходным по обстоятельствам событием.

Проф. К. И. Зайцев в книге «Киевская Русь» (Харбин, 1942) пишет: «Память о чудесном избавлении Царьграда живет поныне в церковном богослужении: возникшее по аналогичному поводу, именно в 626 году, когда на Царьград напали авары (а среди них под именем скифов и славяне)».

Таким образом, греческий хронист соединил в одно два похожих события, перенеся подробности более раннего на более позднее и упустив из виду сообщение Фотия об этом же событии, хотя он же его и упоминает.

Неизвестный греческий хронист не заметил даже неувязки в своем сообщении: если руссы вошли во внутреннюю гавань Босфора («Суд»), то они должны были оказаться в полной безопасности от бури, — совершенно очевидно, что эта подробность взята из событий 626 года. Русский летописец-монах, заимствовавший эту историю, несомненно привел ее в религиозных и поучительных целях, ибо симпатии его явно на стороне греков-христиан, а не на стороне соплеменников, ибо те в описываемое время были язычниками.

Одно дело, разумеется, быть монахом XI века, а другое — ученым историком XIX и ХХ веков. Однако в этом вопросе между ними оказалось необыкновенно трогательное единение: религиозные басни русские историки предпочли точным историческим данным. Даже новейший советский комментатор летописи (Д. С. Лихачев, 1950) в весьма обширном и местами весьма дельном комментарии к ней не счел долгом сообщить ни слова, что это известие летописи совершенно ошибочно.

Перейдем теперь к рассмотрению фактической части сообщения греческой хроники, которая мало чем отличается от фантастической. Года события не указано, сказано только глухо: «царь же на агаряны изыде», следовательно, нападение руссов было в момент войны с сарацинами, которых летописец пренебрежительно называет агарянами (известно, что сарацины считали себя потомками Авраама и его законной жены Сарры, другие же народы приписывали им более низкое происхождение: от рабыни Авраама Агари — отсюда «агаряне»).

Мы не знаем точно, какую реку называли Черной; Д. С. Лихачев, 1950, считает ее Мавропотамом — рекой во Фракии. Однако ясно, что он ищет ее в совершенно противоположном направлении, т. е. не в Малой Азии, где жили сарацины (такова глубина анализа современных комментаторов-историков!).

Отметим, кстати, как пример неряшливого и поверхностного отношения к делу у того же автора, следующий ляпсус. В начале русской летописи помещен краткий географический обзор тогдашнего мира. И вот, между «Ефиопией, прилежащия ко Индом», «другой Ефиопией, из нея же исходить река ефиопьская Чермна», Ливией, Куринией, Нумидией и т. д. мы находим имя «Фива». Все перечисленные в этом отрывке названия являются африканскими, естественно, что и «Фивы» следует искать в Африке. Д. С. Лихачев, однако, пишет: «Фива — Фиваида, греческий город в Беотии»! Очевидно, историк Лихачев не знает истории Египта и той роли, которую играл в ней одно время город Фивы.

Вернемся, однако, к сообщению греческого хрониста. Далее идет довольно нелепая фраза греческого подлинника, очевидно, испорченного при переписке или переводе: «И темь царь прочь не иде», т. е. якобы царь, узнав о нападении руссов, не возвратился, а через строку говорится, что он «дошед едва в град вниде».

Здесь явная фантазия: царь не мог вернуться мгновенно и принимать участие в молебне в Царьграде. Во-первых, Царьград был отрезан флотом руссов от Малой Азии, следовательно, царь физически не мог добраться до Царьграда, во-вторых, царь не мог возвращаться налегке без войска, ибо немедленно был бы захвачен в плен, в-третьих, у Фотия нет ни малейшего указания на присутствие царя, наоборот, он рисует ужасную картину беспомощности Царьграда: ни царя, ни войска; наконец, из двух речей Фотия видно, что он позволил себе публично говорить о царе то, что в его присутствии он никогда не сказал бы.

Можно было бы объяснить неожиданный уход руссов из-под стен возвращением греческого войска, но об этом нигде ни малейшего намека. Кроме того, ясно, что это была бы очень длительная операция, руссам же ничего не стоило сесть на корабли и уплыть. Таким образом, и фактическая часть сообщения греческого хрониста (и русской летописи) явно неверна, — перед нами больше фантастики легенды, чем действительности истории. Однако легенде поверили (ибо боялись сильных мира сего), а действительность отбросили. Никто, сколько нам известно, не сказал прямо и громко, что сообщение — ложь, предпочли отделываться молчанием.

Перейдем теперь к изложению событий, какими они были, основываясь на показаниях Фотия, предпослав несколько слов о личности Фотия и его литературном наследстве.

Фотий был (820—6.II.891) родственником царицы Феодоры, матери императора Михаила III, происходившим из богатого и знатного рода патрициев. Есть намеки, что в его жилах текла хазарская кровь, так как император Михаил III в пылу гнева обозвал его «хазарской мордой».

Фотий был ученым, страстным любителем наук, преподававшим их и своим, и чужим: в его доме собиралось избраннейшее общество того времени; женат он не был.

В государственной жизни он принял участие сначала как посланник к багдадскому халифу Мотазему, затем занимал пост первого меченосца и государственного секретаря при царе Феофиле (до смерти его в 840 или 841 г.), затем во время малолетства Михаила III был председателем государственного совета, т. е. фактически правил государством.

В дальнейшем, будучи светским человеком, он все же был избран в 857 году патриархом, на каковом посту и пробыл до конца сентября 867 года, когда был совершен дворцовый переворот Василием Македонянином.

Его избрание в патриархи вызвало резкий протест со стороны римско-католической церкви, однако именно из переписки папы Николая с Византией по этому поводу мы узнаем ряд интересных подробностей, ценных для познания истории Руси.

Затем с 878 и по 886 год Фотий вторично был патриархом, но потом отстранен и умер в изгнании.

Литературное наследство Фотия весьма значительно, однако, несмотря на выдающееся значение его для русской истории и истории русской церкви, оно почти совершенно не изучено русскими историками, ни светскими, ни духовными. Это факт поразительного разгильдяйства и беспорядка в русской исторической науке.

Если уж Иловайские, Ключевские, Платоновы не имели времени для изучения наследства Фотия, то Голубинские, епископы Макарии и другие профессора Духовной академии имели, кажется, достаточно времени, чтобы заинтересоваться эпохой начала христианства на Руси. Все духовные источники, архивы монастырей были для них открыты, знали они отлично латынь и греческий, но они предпочли ленивый комфорт своих палат и келий изучению истоков христианства. Принимая во внимание колоссальные богатства русской православной церкви в прошлом, неограниченные возможности для работы, можно было ожидать наличия в русском тщательном переводе не только всего наследия Фотия, но и многих других источников; этого не сделано.

«Вера без дел — мертва есть!» Дел не было, это свидетельствует, какова была вера.

Единственным русским автором, частично исследовавшим наследие Фотия, был архимандрит Порфирий Успенский, опубликовавший в 1864 году «Четыре беседы Фотия, святейшего архиепископа Константинопольского» (СПБ) и снабдивший греческий текст и русский перевод «бесед» сравнительно весьма дельными рассуждениями.

Этот архимандрит показывает в своих комментариях, что он был куда «быстрее разумом» многих записных историков, однако и в его комментариях находим немало погрешностей.

История работы Порфирия Успенского такова: в библиотеке Иверского монастыря на Афоне он нашел в декабре 1858 года беседы Фотия «в особой книге, написанной на бумаге, в лист, 26-го июля месяца 1628 года, в день субботний».

«Эта книга, принадлежавшая константинопольскому патриарху Дионисию, содержит два послания Фотия к римскому папе Николаю и одно послание к Антиохийской церкви, семнадцать правил святого и великого собора, бывшего при Фотие в храме святых апостолов, шестнадцать бесед сего патриарха, и его же 275 писем к разным лицам, сочинение под названием “Амфилохия” и два рассуждения о теле и душе».

Четыре беседы из шестнадцати были немедленно скопированы и затем изданы в 1864 году. Таким образом, на издание тоненькой книжечки ушло более 5 лет! Темп изучения крайне медленный, хотя мы должны быть благодарны П. Успенскому и за то, что он сделал. Из его данных видно, что он нашел целую рукописную коллекцию творений Фотия и 275 писем его к разным лицам. Все это оказалось втуне: с 1864 года и до сих пор русские историки не ударили палец о палец для изучения и опубликования этих замечательных сочинений.

Мы не знаем, какие драгоценные сведения содержат эти 275 писем, но знаем стороной, что в других произведениях имеется ясное указание Фотия, что крещение Киевской Руси совершилось еще до Владимира Великого, по крайней мере за 100 лет. И этот исключительного значения факт так и остался не освещенным русскими историками! Конечно, об этом немногие писали, но написанное ими осталось почему-то на задворках, в тени, и на страницах больших курсов истории России не всплыло.

Конечно, не следует думать, что коллекция творений Фотия, находившаяся на Афоне, была полной, — наверное в других монастырях, архивах, библиотеках и т. д. хранятся и другие его сочинения, но наши ученые совершенно не позаботились их открыть, собрать и использовать то, что имеет непосредственное отношение к нашей истории.

Фотий за 71 год своей жизни, занимая такое высокое положение, видел немало и, конечно, сталкивался прямо или косвенно с руссами, и до, и после их похода на Царьград, в особенности по делам церкви. Несомненно также, что сохранились не только письма Фотия к его корреспондентам, но и письма их к нему. Из этих писем мы можем почерпнуть исключительно важные сведения о нашей истории, так, например, в письме папы Николая мы находим упоминание о нападении руссов на Царьград; подробностей в нем нет, но зато мы имеем возможность хотя бы с точностью до года датировать его письмо и тем самым установить крайнюю границу даты этого похода, которая до сих пор еще колеблется между 860 и 865 годами.

Время жизни Фотия (820–891) падает на исключительно интересный и вместе с тем темный период русской истории, поэтому непременной и безотлагательной обязанностью русских историков является изучение литературного наследства Фотия и его корреспондентов, — это «conditio sine qua non». Может быть, ничего особенно замечательного и не найдется, но знать, что в этом источнике нет ничего более интересного, — необходимо.

Если историки этого не понимают, то русская культурная общественность, интересующаяся судьбами своей родины, имеет все основания потребовать сделать это.

Конечно (насмешка судьбы!), для этого следует какому-нибудь комсомольцу, истощившему свой ум на творениях Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, съездить на Афон и изучить досконально греческий язык, но ведь ничего другого не остается. Сделать это надо хотя бы в порядке антирелигиозной пропаганды, чтобы показать, какими пустозвонами были деятели царской русской церкви.

С другой стороны, и за границей, где имеются даже богословские институты, следовало бы подумать о том, что в библиотеках Лондона, Парижа и в особенности Рима имеется немало материалов к истории русской православной церкви; на религиозных заумствованиях далеко не уедешь, в лучшем случае они явятся уделом полудюжины лиц вокруг богословского института, но не далее.

Переходим теперь, наконец, к изложению самых бесед, но и здесь еще надо сказать несколько слов. Так как в них много благочестивых рассуждений, цитат из религиозных книг, цветов церковной риторики и т. д., то мы выпустим все это из них, обратив внимание только на то, что имеет какое-то отношение к нашей теме.

Для удобства мы будем комментировать беседы по отрывкам, не откладывая разъяснения до конца беседы. Этим достигнется полная ясность в толкованиях, ибо толкование будет непосредственно вытекать из текста и последующее будет восприниматься уже в свете выясненного предыдущего.

К сожалению, мы не имеем возможности останавливаться здесь на рассмотрении комментарий самого П. Успенского, которые представляют значительный интерес. Много в них есть очень ценного, но имеются и сумбурные вещи, в особенности там, где П. Успенский отходит от непосредственного толкования бесед, а касается его личных взглядов на историю. В будущем, если позволят обстоятельства, мы еще надеемся вернуться к ним. Во всяком случае, из комментариев Успенского ясно, что уже в 1864 году ему, духовному лицу и не историку по специальности, было ясно значение бесед Фотия для нашей истории, он их правильно понял, печатно это огласил, но… историки остались глухи.

Перевод Успенского далеко небезупречен, но мы не имеем никакой возможности останавливаться на шлифовке деталей.

Остается сказать несколько слов об условиях, в которых произносились беседы. Первая была произнесена Фотием в переполненном народом храме в момент, когда пригороды Царьграда пылали, и греков спасали от руссов только высокие, крепкие стены. Вторая беседа была непосредственно после ухода руссов и полна еще не заглохшими, только что отошедшими переживаниями.

Первая беседа патриарха Фотия по случаю нашествия россов

(Выражение «по случаю нашествия россов» является оригинальным заглавием бесед, а не добавлено П. Успенским.)

В первом разделе среди риторики мы находим: «И как не терпеть нам страшных бед, когда мы убийственно рассчитались с теми, которые должны были нам что-то малое, ничтожное». Здесь явное указание, подкрепляемое и дальнейшим, что какие-то руссы были убиты в Константинополе из-за ничтожного долга. Из выражения «должны были нам» трудно понять, были ли убитые русские должны грекам частным лицам, или были должниками греческого государства.

Далее: «Не миловали ближних: напротив, как только избавлялись от тяготевших над нами устрашений и опасностей, поступали с ними гораздо суровее, не помышляя ни о множестве и тяжести собственных долгов, ни о прощении их Спасителем, и не оставляя сорабам малейшего долга, которого и сравнить нельзя с нашими долгами. Многие и великие из нас получали свободу (из плена) по человеколюбию: а мы немногих молотильщиков бесчеловечно сделали своими рабами».

И в этом отрывке явно сквозит упрек Фотия соотечественникам за бесчеловечность в отношении руссов. К сожалению, он говорит намеками, ибо говорит о фактах, в то время всем известных. Он указывает на неблагородство поведения греков: сами они, даже знатного происхождения, получали свободу из плена просто по человеколюбию, а когда молотильщики хлеба (очевидно, руссы) оказались несостоятельными должниками, — греки превратили их в рабов.

Во втором отделе мы находим: «Да теперь я не вижу и пользы от слез. Ибо, когда перед нашими глазами мечи врагов обагряются кровью единоплеменников наших, и когда мы, видя это, вместо помощи им, бездействуем, потому что не знаем, что и делать»… Отсюда следует, что Царьград был в полной растерянности и не оказал населению пригородов никакой помощи.

Далее имеется замечательный, но совершенно непонятный нам из-за незнания событий отрывок: «Почему ты (подразумевается вообще грек) острое копье друзей своих презирал, как малокрепкое, а на естественное сродство плевал, и вспомогательные союзы расторгал, как бешеный, как озорник и бесчеловечный человек?»

В этом отрывке ясно, что речь идет о чем-то общегосударственном, и недаром П. Успенский толкует место об остром копье друзей, как указание на недоучитывание силы руссов, бывших дотоле друзьями Византии.

Вполне возможно, что и выражение «вспомогательные союзы» также относится к руссам, договор с которыми греки расторгли. К сожалению, выражение «естественное сродство» остается темным, и возможно, из-за несовершенства перевода Успенского.

В третьем отделе беседы нет ничего для нас интересного.

В четвертом мы находим: «Горько мне от того, что я дожил до таких несчастий; от того, что мы сделались поношением соседей наших, подражнением и поруганием окружающих нас; от того, что поход этих варваров схитрен был так, что и молва не успела оповестить нас, дабы мог кто-либо подумать о безопасности, и мы услышали о них уже тогда, когда увидели их, хотя и отделяли нас от них столькие страны и народоначальства, судоходные реки и пристанищные моря. Горько мне от того, что я вижу народ жестокий и борзый, смело окружающий наш город и расхищающий предместья его. Он разоряет и губит все: нивы, жилища, пажити, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех сражая мечем, никого не милуя, ничего не щадя. Погибель всеобща. Он, как саранча на ниве и как ржавчина на винограде, или страшнее, как жгучий зной, тифон, наводнение, или не знаю, что и сказать, явился в стране нашей и сгубил жителей ее».

Из этого отрывка исчерпывающе ясно, что нападение руссов было не грабежом, а в первую очередь колоссальным погромом. (И не насмешка ли судьбы, что руссы появились на сцене истории прежде всего как погромщики, недаром русское слово «погром» вошло, кажется, во все европейские языки.)

В бешенстве, в неудержимой жажде мести руссы били, жгли и уничтожали все живое и представляющее ценность (подробности ниже).

(Кстати, какой урок морали и солидарности дает нам прошлое — тогда за гибель всего нескольких соплеменников поднимался весь народ, образуя могучий кулак, борющийся за справедливость, — ныне целые нации отдаются на поругание только ради трусливого сбережения относительно спокойного «сегодня».)

Отметим также факт, интересный для истории виноградарства: уже тысячу лет назад «ржавчина» — болезнь винограда — была бичом этой культуры: бедствие от набега руссов сравнивается с результатом действия ржавчины.

В пятом отделе Фотий, между прочим, говорит: «Где теперь царь христолюбивый? Где военные станы? Где оружия, машины, военные советы и приготовления? Не других ли варваров нашествие передвинуло и привлекло все это? Государь давно трудится за границею, и с ним бедствует воинство его: а нас губит явное истребление и убийство, одних уже постигшее, а других постигающее.

«Этот скифский, жестокий и варварский народ, выскочив из-за самых Пропилеев города («Пропилеи — загородные ворота в виде наших триумфальных», примечание Успенского), как дикий вепрь расположился около него. Кто же за нас выйдет на брань? Кто выстроится против врагов, когда никого у нас нет, а мы отовсюду стеснены?»

Этот отрывок совершенно убивает легенду о том, что царь был в Царьграде или вернулся в него (сказано ясно — «государь давно трудится за границей», значит, его отделяет от Царьграда большое расстояние).

Далее, слово «государь», а не «государи», дает чрезвычайно ценное указание на то, что поход был до коронования Василия Македонца Михаилом III в соимператоры.

Наконец, что особенно важно, Фотий прямо называет напавших народом скифским. Никогда скандинавов скифами не называли, а вот руссов — сколько угодно.

«О, град-царь! — далее взывает Фотий. — Какие беды столпились вокруг тебя! И твоих утробных чад, и твои красивые предместья до самой Крепости, и пристани моря, распределенные жребием по обычаю варваров, поядают меч и огонь».

Здесь интересны два указания: 1) что руссы не только убивали и грабили, но и жгли, — явный признак озлобления и, следовательно, мести, 2) Фотий знал о том, что «варвары» делили свою добычу жребием (очевидно, это был тогдашний обычай), либо все же был кто-то, осведомлявший, что делается за стенами города.

«Приди ко мне, — далее взывал Фотий, — сострадательнейший из пророков, и оплачь со мною Иерусалим, не тот древний матероград одного народа, разросшегося от одного корня в двенадцать племен, но град всей вселенной, какую только озаряет христианская вера, град древний, прекрасный, обширный, блестящий, многонаселенный и роскошный: оплачь со мною этот Иерусалим, еще не взятый и не падший в прах, но уже близкий к погибели и расшатываемый подкапывающими его».

Из последних слов видно, что руссы вели подкоп под стены, намереваясь проникнуть в город. В дальнейшем мы найдем указание, что они одновременно насыпали и вал под стенами, чтобы через него получить доступ в самый Царьград; это указывает, что руссы вели правильную осаду города.

«О, град, царь едва не всей вселенной! Какое воинство ругается над тобою, как над рабою! — необученное и набранное из рабов!»

Интересно, что даже патриарх не может скрыть своего греческого презрения по отношению к необученным рабам-славянам.

«О, град, украшенный добычами многих народов! Что за народ вздумал взять тебя в добычу? О, град, воздвигший многие победные памятники после поражений ратей Европы, Азии и Ливии! Как это устремила на тебя копье рука варварская и черная, и поднялась, чтобы поставить памятник победы над тобою? Ибо все идет у тебя худо, что и необоримая сила твоя умалилась, как у больного отчаянно, и слабый и ничтожный неприятель смотрит на тебя сурово, пытает на тебе крепость руки своей, и хочет нажить себе славное имя.

О, царица городов царствующих! Многих союзников ты избавляла от опасностей, и многих преклонявших колена защищала оружием: а теперь сама ты обречена на истребление, и лишена помощников».

И здесь в речи Фотия чувствуется какой-то намек, нам неясный, на то, что Византия осталась без союзников, очевидно, по своей же вине. Повидимому, недоброжелательство их по отношению к Византии и позволило руссам напасть на Царьград как гром среди ясного неба.

Седьмой и восьмой отделы посвящены риторике и проповедничеству и ничего интересного для нас в себе не заключают.

Остается добавить, что эту речь Фотий говорил в переполненном людьми храме в момент, когда руссы уже свирепствовали в предместьях.

Вторая беседа патриарха Фотия по случаю нашествия россов

(Эта беседа патриарха Фотия состоялась уже после ухода россов, по всей видимости, весьма скоро после первой.)

В первом отделе находим: «Так точно и теперь разразилась у нас внезапная буря, как явное обличение нас в грехах наших. Она совершенно не похожа на другие нападения варваров: напротив, и нечаянность нашествия, и чрезвычайная быстрота его, и бесчеловечность варварского народа и жестокость его действий, и свирепость нрава доказывают, что поражение, как громовая стрела, было ниспослано с неба».

Из этого видно, что нападение руссов произвело на Царьград потрясающее впечатление.

Второй отдел гласит: «Поистине, гнев Божий бывает за грехи наши: гроза скопляется из дел грешников: без наказания не обходится нераскаянность в преступлениях. А чем страннее, ужаснее и беспримернее нашествие нахлынувшего народа, тем более обличается чрезмерность грехов.

«С другой стороны, чем неименитее и незначительнее народ, который до нападения на нас ничем не дал себя знать, тем больший стыд нам приписывается, и выше ставится памятник бесславия, и пуще чувствуется боль от бичей. Ибо когда слабейшие и презираемые одолевают блестящих по виду и необоримых по силе, тогда поражение бывает нестерпимо, несчастье безутешно, память о бедствиях неизгладима».

В этих словах Фотия чувствуется неописуемая глубина уязвления гордого патриция, побитого презираемыми им плебеями. Зато боль его уязвленной гордости говорит нам ясно, что нападали на Царьград не скандинавы, — нападал народ, который до этого «ничем не дал себя знать». Тевтонские бредни о скандинавах рассыпаются, как карточный домик, и теория норманистов (несмываемый позор русской исторической науки) гибнет.

Послушаем дальше: «Так, мы побиты нашими беззакониями, изнурены страстями, унижены грехами, сгублены злыми делами, и стали поношением и поруганием соседей наших (господа норманисты, вы слышите это?). Ибо те, которых усмиряла самая молва о Ромеях, те подняли оружие против державы их, и ударили в ладоши, борзясь и надеясь взять Царьград, как птичье гнездо, разорили окрестности его, истребили все до самой Крепости его, жестоко умертвили всех захваченных и смело окружили город, сделавшись отважными по причине нашего бедствия, так что мы не смели и посмотреть на них прямо и неробко, напротив, расслабели и упали духом от того самого, от чего им повадно было воевать мужественно. Ибо эти варвары справедливо рассвирепели за умерщвление соплеменников их, и благословно требовали и ожидали кары, равной злодеянию».

Отсюда ясно, что напали на Царьград соседи (а не скандинавы за тридевять земель), неименитые, ничем себя не заявившие, тихие (но таившие в себе потенциально колоссальную энергию воли) и рассвирепевшие, когда не получили от греков законного удовлетворения за убийство их соплеменников из-за грошового денежного рассчета.

Они обрели мужество, объясняет Фотий, потому что стояли за правое дело, греки же, сознавая свою несправедливость, совершенно упали духом.

«А наши от страха, от поражения, расслабели так, что страдания захваченных начали ставить в зачет собственного имени, и воображением придумывать: кто бы должен отомстить за несчастных. Ибо когда нечаянный ужас внезапно проник в изгибы сердца и произвел в нем жестокую боль, тогда из предсердия, как из источника, трусость дрожью пробежала по всему телу и обессилила даже тех, которым предоставлено судить о войне».

Третий отдел, ввиду его исключительного интереса, приводим полностью.

«Народ, ничем не заявивший себя, народ, считаемый наравне с рабами, неименитый, но приобретший славу со времени похода к нам; незначительный, но получивший значение, смиренный и бедный, но достигший высоты блистательной и наживший богатство несметное, народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочевой, гордый оружием, не имеющий стражи (внутренней), неукоризненный, без военного искусства, так грозно, так мгновенно, как морская волна, нахлынул на пределы наши и как дикий вепрь истребил живущих здесь, словно траву, или тростник, или посев, — и какое наказание свыше! — не щадя ни человека, ни скота, не жалея женского бессилия, не милуя нежных младенцев, не уважая седины старцев, не смягчаясь воплями, кои укрощают и зверей, но буйно сражая мечом всякий возраст и пол раздельно».

Здесь мы прервем цитату и спросим себя: к кому могла относиться подобная характеристика — к руссам-славянам или руссам-норманнам?

Что мы знаем о руссах-славянах до похода на Царьград? — решительно ничего. Именно о них и говорит Фотий — «народ, ничем не заявивший себя».

Что мы знаем о «руссах»-скандинавах? Перед ними трепетала вся Средняя и Южная Европа. В 834, 835 и 836 годах норманны нападали на Фрисландию (главным образом на Дорестад), в 836 году они сожгли Антверпен, в 837 году они разграбили Валькерен, в 838 году буря рассеяла их флот, но в 839 году они вновь напали на Дорестад.

В период 840–850 годов происходят нападения норманнов не только на фризское побережье, но и на Францию, Германию и Англию. В 842 году был взят и разграблен Квентовик и вся страна между Рочестером и Лондоном. В 844 году была разорена Севилья в Испании. В 845 году Гамбург и Париж подверглись грабежу и опустошению. В 850 году Англия подвергается нападению флота из 350 судов, значительная часть ее разграбляется, и только Лондон с трудом избавляется от той же участи.

Нападения норманнов учащаются, и область их действий расширяется. Паника царит такая, что в «Отче наш» народ молит не об «избави нас от лукавого», а «избави нас от ярости норманнов» (кстати отметим, что никто норманнов Русью не называл).

В 859 году группа норманнов вновь разорила Севилью, добралась до Марокко, поднялась по Роне, попутно сжегши Арль и Ним, оттуда попала в Италию, и часть ее добралась даже до Греции. Интереснее всего, что весь этот путь разбойничьей экспедиции можно установить шаг за шагом по арабским источникам. Можно себе представить, каково было впечатление от этих набегов, если они регистрировались самым подробным образом даже арабами!

Все это было до 860 года, когда русь-славяне появились на страницах истории, как народ, ничем не заявивший себя. Это они — «народ непочетный», это они считались наравне с рабами, это славяне-руссы были «народ неименитый», ибо у них не было королей со славой, гремевшей по тогдашнему миру.

Фотий говорит: «незначительный, но получивший значение» — это о норманнах? «Смиренный и бедный» — это о норманнах? «Без военного искусства» — это о норманнах? Словом, свидетельство Фотия решительно и безоговорочно опровергает все домыслы норманистов.

Продолжим, однако, цитату. «Чего не видели мы? Младенцы лишались сосцов, молока и самой жизни, и нерукотворенными гробами им служили те камни, о которые они были разможжаемы. А матери их жалостно рыдали, и зарезываемые, или разрываемые, в истоме умирали подле малюток своих. Жалко слушать это, более жалко видеть. О таком зрелище лучше молчать, нежели говорить. Не знаешь, на кого тут смотреть, на губителей, или на страдальцев.

Лютость губила не одних людей, но и бессловесных животных, волов, коней, куриц и других, какие только попадались варварам. Лежал мертвый вол и подле него мужчина. У коня и юноши одно было мертвенное ложе. Кровь женщин сливалась с кровью куриц. А что делалось над мертвыми телами? И то, и то!

Речные струи превращались в кровь. Некоторых колодезей и водоемов нельзя было распознать, потому что они через верх наполнены были телами, а другие едва заметны были, и то потому, что трупы были бросаемы в ближайшие к ним водохранилища. Мертвые тела загноили нивы и завалили дороги. Рощи сделались непроходимы более от трупов, чем от поростков и чащи. Пещеры наполнены были мертвецами. Горы и холмы, лощины и долины ничем не отличались от городских кладбищ. Так велико было поражение. Вдобавок губительная язва от войны, носимая на крыльях грехов наших, перелетала с места на место, заражая что попадется».

Последнее обстоятельство указывает на то, что пребывание руссов не было слишком кратковременным, если успела распространиться даже и зараза.

В четвертом разделе мы между прочим находим: «Как все тогда смешалось, и как город едва не был поднят на копье! Когда легко было взять его, а трудно защитить, тогда по крайней мере от воли неприятелей зависело — пострадать ему или не пострадать; когда же спасение его зависело уже от расчетов их по пальцам и сохранение его — от их великодушия, тогда не много было разницы, лучше сказать, было гораздо лучше сдаться городу скорее, чем не сдаваться долго».

В этих словах Фотия видна ясно психология византийца, видевшего беспомощность пассивного сопротивления и надежду на то, что с городом, сдавшимся сразу, поступят не так жестоко, как после долгой осады.

В пятом разделе мы находим: «Помните тот трепет, те слезы и рыдания, кои тогда были во всем городе, впавшем в крайнее отчаяние? Помните ту мрачную и страшную ночь, когда жизнь наша догорала с последними лучами солнца, и заря бытия нашего поглощалась глубоким мраком смерти?

Помните тот час, несносный и горький, когда в виду нашем плыли варварские корабли, навевавшие что-то свирепое, и дикое и убийственное? Когда это море, утихнув, трепетно расстилало хребет свой, соделывая плавание их приятным и тихим, а на нас воздымало шумящие волны брани? Когда они проходили перед городом и угрожали ему, простерши свои мечи? Когда вся человеческая надежда убыла из человеков, и единственное убежище оставалось только у Бога? Когда мрак объял трепетные умы, и слух отверзался лишь для одной вести: “варвары уже перелезли через стены: город уже взят неприятелем”?»

Этот отрывок интересен, главным образом, описанием настроения в Царьграде в момент появления руссов; так как в истории играют большую роль и эмоции, то этот отрывок долженствует быть включенным в каждый курс русской истории.

В отделе шестом мы находим: «…когда Ее ризу носили все до одного вместе со мною для отражения осаждающих… тогда… гнев Его утих и помиловал Господь достояние свое, поистине, эта досточтимая одежда есть риза Богоматери. Носилась она вокруг этих стен: и неприятели, непостижимо как, обращали тыл свой. Покрывала она город: и насыпь их рассыпалась, как по данному знаку. Приосеняла она осажденных: и осада неприятелей не удавалась сверх чаяния, которым они окрылялись. Ибо, как только девственная риза эта обнесена была по оной стене, и — варвары сняли осаду города, — и мы избавились от ожидаемого плеча, и сподобились нечаянного спасения».

Из отрывка ясно, что омочение ризы Богоматери в море — либо вообще фантазия греческого хрониста, либо заимствовано из событий 626 года. Сам Фотий, несший ризу, не говорит об омочении ни слова, не говорит он и о буре. Интересно явное указание на насыпь, насыпавшуюся руссами для проникновения в город.

«Неожиданно было нашествие врагов, но нечаянно и удаление их; чрезмерно негодование, но неизреченна и милость; невыразимо устрашение их, но посрамительно и бегство. Их привел к нам гнев их: но за ними, как мы видели, следовала Божья милость и отвратила их набег».

Здесь Фотий снова совершенно ясно указывает, что причиной появления руссов был «гнев их», значит, не грабеж, а месть привлекла руссов к Царьграду.

В седьмом отделе, исключительно назидательном, есть одно замечательное место: «Как отважился бы кто одолеть врагов, когда у себя питает разрушительные раздоры и вражды, когда неразумная ярость овладевает самодержавным умом и склоняет убить ближнего, который, быть может, не сделал никакой неправды?»

И в дальнейшем есть прямой намек на недостатки самодержца, по приказанию которого, очевидно, должники-руссы и были убиты.

Восьмой отдел заключает в себе исключительно религиозную риторику.

Таково содержание двух бесед патриарха Фотия о нашествии руссов на Царьград. Огромный интерес их для русской истории очевиден, однако беседы до сих пор не переведены как следует на русский язык.

Несмотря на огромную пользу перевода Успенского, перевод его не может считаться удовлетворительным. Он сделан таким «богобоязненным» языком, что многие выражения совершенно непонятны обыкновенному культурному читателю. В сущности, беседы переведены на особый духовный жаргон, которого, увы, мы уверены, с точностью не понимают и духовные лица. Что значат, например, выражения: «благословно требовали», «пристанищные моря», «разжидили землю», «от музыкальных разжиганий», «со-рабы», «народ варварский, неукоризненный» и т. д.?

Есть в переводе места, которые являются «личными чтениями» П. Успенского, т. е. его толкованиями; в одних местах с ним можно согласиться, в других нельзя. В переводе огромного количества слов имеется уклонение от совершенно точного значения греческого подлинника. Отмечая это, мы не берем на себя задачи исправлять перевод, — это надлежит сделать другим, более компетентным лицам.

Не можем мы остановиться и на комментариях Успенского, которые в общем дельны, зато заключают в себе отражение довольно нелепых общих представлений Успенского. Он, например, считает, что руссы не были ни славянами, ни скандинавами, а яфетидами (очевидно, Успенский был предтечею академика Н. Я. Марра), даже в самом слове «славяне» он усматривает составное: «слав» и «ионы» и т. д.

Эти недостатки, однако, касаются рассуждений самого Успенского, самый же костяк бесед Фотия разбивает в пух и прах все построения норманистов, как в целом, так и в деталях.

Попытаемся теперь подвести итоги и сделать выводы из сообщения Фотия.

1. Версия русской летописи, заимствованная из хроники продолжателя Георгия Амартола (или общего источника), что Русь потерпела поражение под Царьградом из-за разразившейся бури, — совершенно ложна. В действительности не только Фотий, но и многие другие греческие и западноевропейские источники говорят о том, что Русь вернулась с триумфом (в дальнейших очерках читатель найдет документальные свидетельства этого). Хотя наши историки (только некоторые!) об этом и пописывали, но в курсах русской истории ошибочность сведения русской летописи осталась неподчеркнутой. Именно огромная победа дала основание руссам всплыть на поверхность мировой истории. Таким образом, было не поражение, а победа.

2. Версия греческого хрониста о буре в 860 году является безусловно ошибочной. По-видимому, эта подробность заимствована из описания другого, аналогичного события в 626 году, и молитвословие «Взбранной воеводе победительная» основано более на событии 626-го, а не 860 года. Таким образом, историки предпочли религиозную фантастику исторической действительности.

3. Указание некоторых русских летописей (в сущности, большинства их), относивших поход руссов на 866-й год и отметивших под 867 годом, что Аскольд и Дир вернулись из Царьграда «в мале дружине и бысть в Киеве плач велий», — дает основание для следующих противоположных предположений, либо: а) это сообщение является экстраполяцией ложного сообщения греческого источника, так сказать, его логическим развитием, и, следовательно, русский летописец виноват в фальсификации истории (вывод чрезвычайно важный, ибо подобных мест мы можем ожидать найти и на дальнейших страницах летописи), либо: в) сообщение о неудачном походе Аскольда и Дира в 866 году верно, но ему предшествовал другой, удачный поход 860 года, и, вероятно, под предводительством других вождей, ибо, если относить поход к 860 году, то Аскольд и Дир должны были появиться в Киеве еще до призвания варягов в 862 году (а это переворачивает всю нашу хронологию и историю, хотя и не является невероятным).

4. Нападение было совершенно неожиданным и внезапным: греки в Царьграде узнали о нападении почти в тот момент, как увидали суда неприятеля. Подобное нападение могло быть совершено только ближайшим соседом (как и указано Фотием), а не варягами, отделенными от Византии тысячами километров. Пока варяги перетаскивали бы волоками свои 360 судов (эту цифру дают западноевропейские историки), переправляли бы их по днепровским порогам, — посланники печенегов, хазар, греков и других народов-соседей оповестили бы Царьград своевременно.

Повидимому, поход был задуман типа сухопутного, «изгоном», т. е. налегке и ненадолго, именно только с целью отомстить. Возможно, что для обмана бдительности греков был избран и необычный путь (может быть, по Донцу, Дону и Азовскому морю, может быть, и через реку Молочную, как это впоследствии проделывали украинские казаки при нападении на турецкое побережье). Во всяком случае, русские могли подготовить и произвести неожиданное нападение, скандинавам же это было положительно невозможно. К тому же есть все основания предполагать, что руссы напали на Царьград не случайно, а именно выбрав время, когда там не было ни царя, ни войска. Для этого необходимо было организатору похода быть по возможности ближе к Царьграду, чтобы, получив известие, немедленно двинуться на Византию. Такой осведомленностью ввиду дальнего расстояния скандинавы располагать своевременно никак не могли.

5. Хотя обе беседы имеют в заглавии «по поводу нашествия “россов”», можно думать, что это не слова самого Фотия, а переписчиков его речей, ибо народа «рос» в самом тексте он ни разу не упоминает, не упоминает он также ни разу ни слова «норманн», ни слова «варяг», — он говорит о неприятеле все время описательно. Почему это так — неизвестно. Во всяком случае, факт этот говорит в пользу того, что нападавшие были именно славяне, которых он просто называет варварами, а не варяги-норманы, которых знали слишком хорошо, чтобы не называть их по имени.

6. Описание черт нападавшего народа ясно говорит, что это могли быть только славяне: «народ скифский», «ничем не заявивший себя», «смиренный и бедный», «живущий где-то далеко на севере», «считаемый наравне с рабами», «незначительный, но приобретший значение со времени нападения», «необученный, без военного искусства» и т. д.

Других своих соседей с севера — болгар, угров, печенегов, хазар — греки знали отлично, кроме того, ни один из этих народов не имел флота. Поэтому ближним соседом и вместе с тем самым неизвестным из-за обширности территории было только государство славян.

7. Нападающие принадлежали к давно известному народу, бывшему еще до того в торговых сношениях с Царьградом. Сама война возникла из-за неуплаты их представителями долга. Это не был народ, свалившийся как снег на голову, неизвестно откуда. Фотий знал его, ибо дает довольно точную и подробную его характеристику, но он им не интересовался, ибо тот не играл видной роли. Если бы это были неведомые пришельцы, то об этом непременно было бы сказано.

8. Причиной нападения вовсе был не грабеж, а месть. Руссы, проживая в Царьграде, были должны какую-то малость, но по-видимому, не частным лицам, а государству. Михаил III, отличавшийся взбалмошностью (о чем мы находим ясные намеки у Фотия), приказал расправиться с ними. Одних просто убили, других сделали рабами из-за несостоятельности (обычнейший прием в древности). На требования руссов наказать убийц греки ответили отказом (вероятно, именно потому, что в деле был замешан сам император). Тогда руссы подготовили тайную карательную экспедицию именно на Царьград, чтобы отомстить убийцам. Невероятная жестокость, проявленная руссами, объяснялась именно этим: они «справедливо рассвирепели» за гибель своих соплеменников. Что проделывали руссы с телами убитых, Фотий даже не осмеливается называть. Трупы намеренно сбрасывались в колодцы, чтобы причинить наибольшую пакость.

9. Нападение на Царьград вовсе не было нападением грабителей, а войной двух государств, причем нападающее защищало свои международные права и (имеем основания думать) настаивало на выполнении договоров. Из-за отдаленности времени мы не имеем текста первых договоров руссов с греками, но в самых древних, дошедших до нас, уже есть упоминание о существовании предшествующих договоров, а в самом тексте есть статья, говорящая, что в случае убийства представителей одной из сторон она вправе требовать от другой смерти убийцам и возмещения материальных убытков. Очевидно, того же самого требовали руссы и перед 860 годом.

10. Прямое указание русских летописей, вся последующая история (войн и договоров), наконец, логика вещей, ясно говорит, что нападающие были славянами из Киева. Фантастические теории о существовании государств Тьмутараканской Руси (согласно одним), Крымской Руси (согласно другим), Хазарской Руси и т. д. опираются прежде всего на то, что еще следует доказать; в нападении на Царьград они видят доказательство существования указанных гипотетических государств.

Что нападающие не были норманнами, читатель убедится не только из этого очерка, но из ряда других, где все утверждения норманистов будут критически рассмотрены.

11. Что поход не был набегом разбойничьей шайки, видно уже из того, что император Василий Македонянин, после разгрома окрестностей Царьграда и удаления руссов, вынужден был послать к последним послов с дарами для «возобновления прежних договоров». Действительно, положение было довольно неприятное и глупое. Греки, хотя и получили тысячекратное возмездие, все же мира не имели, следовательно, каждую минуту можно было ожидать повторения нападения, если и не на Царьград, то на побережье. Нуждались греки и в торговле, в рыбной ловле в устье Днепра и на Черном море. Это и заставило их «придите поклонимося».

К разбойничьей шайке послов император посылать не будет: сегодня шайка грабит, а завтра она разбежалась с добычей и вообще не к кому посылать послов, да еще с дарами. Какая гарантия, что дары будут приняты, а грабеж не состоится? Греки нуждались в твердом договоре с государством, на слово которого они могли положиться.

Твердые исторические данные, о чем мы будем говорить в одном из последующих очерков, указывают, что Василий Македонянин посылал послов именно к руссам в Киев.

12. К 860 году славянское государство на Днепре с центром в Киеве было настолько сильно и организовано, что могло разгромить Царьград (сам Фотий говорит, что взятие Царьграда, в сущности, зависело только от желания нападавших). Оно могло послать в карательную экспедицию 360 судов (по всей вероятности, по 40 человек в каждом) для отстаивания своих международных прав.

Напрасно думал Баумгартен, 1937, что «Les russes en 860 ne se risquèrent pas à attaquer l’immense capitale de l’empire, et après en avoir ravagé les alentours, ils rebroussèrent chemin» — «Руссы в 860 г. не рискнули атаковать огромную столицу империи и, разграбив окрестности, прочесали дорогу».

На деле они повели осаду Царьграда по всем правилам: в одном месте насыпая вал, в другом подкапывая стены. «Рисковать» было нечем: город был беззащитен. Спасло Царьград, вероятно, то, что руссы достаточно утолили жажду мести, а увезти больше награбленного не было возможности. Ведь они даже не взяли никого в плен.

13. Представление, что русская государственность началась с призвания варягов, должно отпасть, как совершенно негодное. В момент появления Рюрика в Новгороде в Киеве уже существовало государство, воевавшее, заключавшее международные договоры, внушавшее своей силой уважение даже таким государствам, как Византия.

Уже то обстоятельство, что Олег для захвата власти в Киеве вынужден был прибегнуть к обману, показывает, что Киев представлял реальную силу и, только неожиданно уничтожив правителей, Олег смог овладеть им без боя.

14. Указание Фотия, что в момент нападения руссов «государь» отсутствовал, показывает, что событие случилось до мая 865 года, когда Михаил III короновал соимператором Василия Македонянина. Если бы поход состоялся после этой даты, — было бы сказано, что «государи» на войне, либо один из них присутствовал бы в Царьграде. Вопрос о точной дате похода, ввиду его сложности, мы оставляем в стороне, имея намерение вернуться к нему в специальном очерке.

Таковой представляется нам действительная история похода руссов на Царьград, опирающаяся на свидетельство очевидца — патриарха Фотия. К рассмотрению других свидетельств, дополняющих это, мы обратимся в дальнейших очерках.

Отметим здесь еще раз, что русские историки совершенно извратили первую страницу нашей истории, вовсе некритически отнесясь к писаниям на эту тему немецких и вообще иностранных историков.

В заключение позволим себе сделать два критических замечания по адресу норманистов. Если на Царьград нападали в 860 году действительно скандинавы, — почему ни до, ни после эти нападения скандинавов не имели места? Что же касается нападений руссов, то они растянулись до царствования Ярослава Мудрого; не естественнее ли принять, что и поход 860 года принадлежал им?

Если мы примем, что скандинавы напали на Царьград, почему (спрашивается) такой блестящий триумф не отразился ни в хрониках народов Севера, ни, наконец, в сагах? Какая благодарная тема для поэмы о подвигах! Однако все эти источники хранят гробовое молчание, почему? Да потому, что нападали славяне, в летописи которых и нашло отражение данное событие.

Таких вопросов норманисты себе не задают, ибо они разрушают их умствования, они ищут не исторической правды, а чего-то другого; в результате — фальсификация истории.

2. О свидетельстве Лиудпранда

Итак, сообщение Фотия не оставляет ни малейшего сомнения, что на Царьград нападали руссы-славяне, а не руссы-норманны, но как согласовать это с тем, что в западных хрониках мы встречаем выражение: «eo tempore normanorum», т. е. «в это время норманны», и именно об этом событии?

Для объяснения этого обратимся к свидетельству Лиудпранда, которому следует придавать особое значение уже потому, что он был выдающимся человеком и многое видел своими собственными глазами.

Он дважды посетил Царьград: в первый раз между 948 и 950 годами, когда он был посланником от короля Беренгариуса I при византийском дворе и прожил там много месяцев. Затем с 963 года он стал епископом города Кремоны в Италии (сам Лиудпранд был из Ломбардии), во второй раз, будучи уже епископом, он прожил 4 месяца в столице Византии, как посол императора Оттона I.

Таким образом, мы имеем дело с человеком образованным и высокопоставленным, а не с безвестным анонимным летописцем, о котором мы решительно ничего не знаем, а главное, с лицом, описывающим свое время, а не пользующимся какими-то неизвестными источниками о давно ушедшем времени.

Кроме личного опыта Лиудпранд имел также достоверные сведения о Византии от своего отчима, который был послом короля Италии Гуго во время нападения в 941 году князя Игоря на Царьград при византийском дворе. Таким образом, свидетельство Лиудпранда, в сущности, охватывает сведения двух поколений итальянских послов при Константинополе с 941 по 968 год, поколений очевидцев. Отчим Лиудпранда, например, лично присутствовал при обезглавлении пленных руссов.

Мы приводим ниже цитату из Лиудпранда целиком, ввиду ее особой важности:

«Habet quippe (Constantinopolis) ab aquilone Hungarios, Pizenacos, Chazaros, Rusios quos alio nos nomine Normannos appelamus, atque Bulgaros nimium sibi vicinos» (Pertz, Monumenta German. Histor. Scriptores, III, p. 277).

Таким образом, Лиудпранд, итальянец, перечисляя соседей греков с севера («ab aquilone»): венгерцев (угров), печенегов, хазаров и руссов, говорит, что мы, т. е. итальянцы, называем их и иным именем, именно «нордманнами». Из текста не ясно, называли ли итальянцы все перечисленные народы «нордманнами» или только руссов. Во всяком случае, руссов они безусловно называли «нордманнами», хотя много вероятия, что и остальные перечисленные народы включались в это понятие.

Очевидно, Лиудпранд считал греков, как и итальянцев и болгар, которых он выделяет из группы «нордманнов», «южанами», а всех северных соседей их — «северянами» или, иначе, «нордманнами».

Из этого показания бесспорно вытекает, что руссы, с точки зрения итальянцев, были «нордманнами» и что названы подряд все ближние северные соседи Греции (болгары же оговорены особо), что же касается дальних северных соседей, т. е. германцев, скандинавов, финнов и т. д., то о них не сказано ни слова.

Это не значит, конечно, что скандинавы не включались в понятие норманнов, но это значит, что южане в первую очередь считали норманнами целую свиту разных среднеевропейских народов, соседей Византии с севера. т. е. именно тех, с которыми Византии и приходилось все время иметь дело. Скандинавы же были только незначительной примесью к массам войск указанных «норманнов», которые оказывались то врагами, то союзниками, с массой же скандинавов, исчисляющихся десятками или сотнями тысяч, Византия не сталкивалась. Из свидетельства Лиудпранда ясно, что «Rusii» — это отдельный народ, подобный уграм, печенегам и хазарам, сосед Византии и указанных племен, что «Rusii», в первую очередь относится к Киевской Руси, а не к скандинавам за тридевять земель.

Из этого совершенно ясно, что когда итальянские источники говорят о походе руссов на Царьград в 860-м году («eo tempore normannorum»), то речь идет в первую очередь о киевских руссах, ближайших северных соседях, могущих явиться на кораблях по морю; ни угры, ни печенеги, ни хазары военным флотом не обладали. Таким образом, никакого противоречия между показаниями Фотия и западными источниками нет: и в том и в другом случаях речь идет о руссах-славянах.

Перейдем теперь к следующей цитате из Лиудпранда, подтверждающей еще больше правильность нашего толкования.

«Verum quoniam meus vitricus, vir gravitate ornatus, plenus sapientia, regis Hugonis fuerat nuntius, pigrum michi (очевидно mihi) non hic sit inserere, quid eum de imperatoris sapientia et humanitatae et, qualiter Rusios vicerit, audivi sepius dicere. Gens quaedam est sub aquilonis parte constituta quam a qualitate corporis Greci vocant Rusios, nos vero a positione loci nominamus Nordmannos. Lingua quippe Teutonum Nord aquilo, man auter dicitur homo, unde et Nordmannos aquilonares homines dicere possumus. Huius denique gentis rex vocabulo Inger erat, qui collectis mille et eo amplis navibus Constantinopolim venit… Inger ingenti cum confusione post modum ad propria est reversus. Greci vero victoria potiti, vivos secum multo ducentes Constantinopolim regressi sunt laeti. Quos omnes Romanós in praesentia Hugonis nuntii, vitrici scilicet mei, decollari praecepit» — «А мой отчим, муж, достоинствами украшенный, прежде был послом короля Гуго и, немало заботясь о моем воспитании, весьма часто рассказывал о мудрости и человечности императора (Романа), а также о том, как он некогда победил русиев (Rusios). Народ сей сложился в пределах северных, и греки его называют русиями (Рουσιος) по свойству его телесного устроения, мы же именуем нордманнами («людьми Севера». — Примеч. ред.) по географическому местоположению. Ибо на тевтонском наречии север произносится Nord, человек же — man, посему мы и можем северян называть нордманнами. Далее, был у этого народа король по имени Ингер (Inger), который, собрав кораблей тысячу, и даже более того, пришел к Константинополю… Впоследствии Ингер с великим смятением возвратился в свои пределы. Греки же, упоенные победой, множество пленных увели с собой живыми и, радостные, вернулись в Константинополь. Всех пленных (император) Роман повелел обезглавить в присутствии посла короля Гуго, то есть моего отчима» (лат.) (idem, p. 331).

Из этой цитаты видно, что итальянцы именно («мы», говорит Лиудпранд) называли руссов норманнами, и он объясняет значение этого слова: от немецкого nord = север и man = человек, иначе говоря, руссы назывались «северянами»). Это место показывает, что хазары, печенеги и т. д., по-видимому, в понятие северян не включались.

Что же касается греков, то они называли руссов «Rusii», по особенности их тела, объясняет Лиудпранд, именно по светловолосости. «Rusii» означало «рыже-» или «светловолосые» — особенность, резко бросавшаяся в глаза черноволосым грекам.

Лиудпранд подчеркивает, что итальянцы называли один и тот же народ отлично от греков, именно они называли их по признаку их географического местоположения, греки же — по признаку телесного строения.

Особо следует отметить, что речь идет здесь о Руси князя Игоря (Inger, как называет его Лиудпранд), славянство которой не подлежит уже никакому сомнению.

Таким образом, уже более тысячи лет назад образованные люди того времени не только прилагали к славянам (киевским в первую очередь) имя Русь, но и объясняли значение этого имени.

Не скандинавское племя под именем «Русь», которое не известно ни одному скандинавскому или западноевропейскому источнику, возглавив славян, передало им свое имя, а греки назвали своих северных светловолосых соседей «Русью» и закрепили это название и среди других народов.

Присвоение этого имени самими руссами совершилось, очевидно, весьма легко по двум причинам. Во-первых, несмотря на единство происхождения, языка, обычаев, религии и т. д., славянские племена не имели идеи единства. Были новгородцы-словене, были кривичи, поляне, севера, вятичи и т. д., но понятия, объединяющего их, не существовало, ибо не было и государственного единства.

С появлением Рюриковичей и образованием единого мощного восточнославянского государства явилась и необходимость употребления какого-то общего для всех термина. Своего термина не было, пришлось заимствовать чужое название.

Во-вторых, употребление чужого термина было вполне приемлемо для руссов не только потому, что им нечего было обижаться на название «светловолосые», ибо они действительно были таковыми, но и потому, что в их родном языке существовало слово «русый», означавшее то же самое. Поэтому греческое прозвище привилось легко и быстро.

Что понятие единства восточных славян отсутствовало, видно из первых страниц русской летописи: летописец перечисляет отдельные славянские племена, но не употребляет термина, объединяющего их всех. Самое слово «Русь» он считает пришедшим с рюриковичами, употребляя выражение «а язык словенеск и руский един есть», он уже отражает состояние понятий своего времени, т. е. начала XI века, название же «Русь» — куда глубже.

Что название «Русь» не всем нравилось, ясно видно из отрывка летописи о новгородцах, это их — «словен» — стали варяги называть «Русью», а они оставались до XV века «словенами» (об этом подробно в другом выпуске).

Заметим, что в греческом «rousios» мы имеем не короткое «у», а долгое «о», что является также весьма характерной чертой для старинной русской орфографии и фонетики: писали рать «роуская» и т. д.

Некоторые авторы, например, Томсен, 1877, указывают, что словопроизводство греческого «rousios» неверно. Не будем об этом спорить, ибо ни Томсен, ни мы не являемся знатоками греческого языка, — бесспорно одно: во времена Лиудпранда и его отчима значение слова «Русь» так понимали все. Из дальнейшего мы увидим, что это название в применении именно к славянам уходит вглубь по крайней мере до 839 года, т. е. уже задолго до призвания Рюриковичей, что в корне рубит теорию норманистов.

Однако вернемся непосредственно к свидетельству Лиудпранда, оно, как мы видели, устраняет предполагавшуюся разноголосицу между показаниями Фотия и показаниями западноевропейских хроник.

Хроника Иоанна Диакона (венецианца, следовательно, употреблявшего ту же терминологию, что и Лиудпранд), гласит:

«Eo tempore Normannorum gentes cum trecentis sexaginta navibus Constantinopolitanum urbam adire ausi sunt. Verum quia nulla ratione inexpugnabilem ledere valebant urbem, suburbanum fortiter portantes bellum quam plurimos ibi occidere non perporceunt, et sic predicia gens cum triumpho ad propriam regressa est» — «В то время роды норманнов с тремястами шестьюдесятью кораблями отважились пойти на город Константинополь. Поскольку же они были никоим образом не в состоянии причинить ущерб неприступному городу, то начали жестокую войну в пригородах и не преминули весьма многих убить, и так прежде указанный род с триумфом возвратился в свою землю» (лат.) (Pertz, Monumenta Germaniae Historica Scriptores, VII, p. 18).

Другой итальянец, дож Андрей Дандуло († 1354) в своей «Chronicum Venetum», libr. VII, с. 4. pars 41 (Muratori, Rerum Ital. Scriptores, XII, р. 181. Mediolani, 1728, fol.), основываясь совершенно очевидно на данных Иоанна Диакона или на общем для обоих источнике, писал о том же событии:

«Per haec tempora Normannorum gentes CCCLX navibus aggressi sunt Constantinopolim, et suburbana impugnat multosque occidunt et cum gloria redeunt» — «В те времена роды норманнов на трехстах шестидесяти кораблях напали на Константинополь, и пригороды повоевали, и многих убили, и со славою возвратились» (лат.).

Из этих цитат, равно как из свидетельства Фотия, ясно, что нападение руссов на Царьград окончилось победой: один из источников говорит, что руссы вернулись «с триумфом», другой — «со славой». С нашей точки зрения, вряд ли можно назвать «славой» вырезывание беззащитного населения, хотя бы в целях отместки, но факт остается фактом — руссы отомстили и благополучно вернулись. Русская же летопись основывалась на ошибочной версии греческого источника, собственной же памяти об этом событии у руссов не хватило.

Поскольку в греческих источниках имена Аскольда и Дира, как вождей похода, совершенно отсутствуют, а появляются только в русской летописи, верность сообщения в них должна быть подвергнута весьма серьезному сомнению: если русские забыли, чем окончился поход, то как они могли сохранить верно имена вождей похода?

Очевидно, первый русский летописец, узнав из греческой хроники о былом походе руссов на Царьград и зная, что в это время Аскольд и Дир правили в Киеве, связал эти два события, не имея достаточных оснований. Иначе говоря, весь отрывок о начале Руси совершенно ложен.

Перейдем теперь к выводам.

1. Читая старинные источники, надо не упускать из виду, кто пишет и какую терминологию употребляет. Из свидетельства Лиудпранда (итальянца) ясно, что итальянские хронисты под «норманнами» подразумевали в первую очередь Киевскую Русь, ибо именно она была северным соседом Византии.

2. Расхождение в показаниях Фотия, что напали на Царьград руссы, и итальянских хроник, что напали норманны, устраняется — нападали славяне Киевской Руси, сводя счеты с греками.

3. Все итальянские источники сообщают, что нападение руссов окончилось победой, а не поражением; они же дают число руссов в 360, а не 200 кораблей, как это имеется в русской летописи. Иначе говоря, нападавших было почти вдвое больше.

4. Нападение 360 судов не могло быть организовано разбойничьей шайкой, — это был целый флот, который могло выставить только государство.

5. Греки называли своих светловолосых соседей с севера, т. е. славян Киевской Руси, «светловолосыми» — Rusios. Очевидно, имя «Русь» не скандинавского происхождения и не финского, а греческого. Так, по крайней мере, думали образованные люди 1000 лет назад.

3. О послах народа «рос» в 839 году

В Бертинской летописи, написанной епископом города Труа Пруденцием, имеется сообщение под 839 годом, касающееся послов народа «Рос», в котором нетрудно узнать «Русь», ибо греки употребляли для обозначения нации руссов слово «Rhos».

Ввиду интереса, представляемого отрывком, приведем его почти полностью, а затем в несколько сокращенном виде изложим его содержание.

«Venerunt laegati Graecorum a Theophilo imperatore directi… ferentes cum donis imperatore dignis epistolam; quos imperator quinto decimo cal. Juni in Ingulenheim honorifice suscepitt… Misit etiam cum eis quosdam qui se, id est gentem suam, Rhos vocari dicebant, quos rex illorum, Chacanus vocabulo, ad se amititiae, sicut asserebant, causa direxerat, petens per memoratam epistolam, quatenu benignitate imperatoris redeundi facultatem atque auxilium per imperium suum totum habere possent, quoniam itinera per quae ad illum Constantinopolim venerant, inter barbares et nimiae feritatis gentes immanissimas habuerant, quibus eos, ne forte periculum inciderent, redire voluit. Quorum adventus causam imperator diligentius investigans, comperit eos genti esse Sueonum, exploratores potius regni illius nostrisque quam amititiae petitores ratus, penes se eo usque retinendos judiciavit quod veraciter invenire posset, utrum fideliter eo necne pervenerint; idque Theophilio per memoratos legatos suos atque epistolam intimare non distulit, et quod eos illius amore libenter suscepit; ac si fideles invenirentur, et facultas absque illorum periculam in patriam remeandi daretur, cum auxilia remittendos; sin alias, una cum missis nostris ad ejus praesentiam dirigendos, ut, quid de talibus fieri deberet, ipse decernendo efficeret» — «Прибыли послы греков, императором Феофилом отправленные (…), неся послание вместе с дарами, достойными императора; император (Людовик) их с почетом принял в Ингельгейме в пятнадцатый день июньских календ. (…) С ними (т. е. с византийскими послами. — Примеч. ред.) были присланы и те люди, которые себя, то есть народ свой, как говорят, именовали рос (Rhos), каковых людей их король, хакан (Chacanus) прозванием, ранее направил с уверением своей дружественности, прося в упомянутом послании, дабы император (Людовик) соблаговолил обеспечить им возможность вернуться и оказал содействие всею своею властью, ибо свой путь, коим пришли они в тот Константинополь, они проделали среди ужаснейших народов, варварских и весьма свирепых, и дабы не возжелал он (император), чтобы они возвращались теми же путями и не подверглись серьезной угрозе. Причину их прибытия император тщательно исследовал и выяснил, что они — из народа свейского (или «свеонского». — Примеч. ред.), скорее разведчики в том королевстве и в нашем (то есть, в византийском и франкском государствах. — Примеч. ред.), нежели искатели дружбы, и он приказал их удерживать у себя, чтобы можно было достоверно установить, от него (Феофила) они прибыли, или нет; и он немедленно сообщил Феофилу через упомянутых послов и письмом обо всем этом и о том, что из уважения к нему охотно принял и тех людей (из народа рос), и если подтвердится, что они искренни, им будет предоставлена возможность безопасно вернуться в свое отечество и будет оказана помощь; если же окажется иначе, их надлежит вместе с нашими посланниками направить, чтобы они предстали перед ним (Феофилом) и пусть он сам разберется и сделает то, что подобает по отношению к таковым людям» (лат.) (Pertz, Monumenta German. Histor. Script., I, p. 434).

Из этой цитаты видно, что в мае 839 года ко двору императора Людовика Благочестивого в Ингельгейм явилось посольство от византийского императора Феофила. В особом письме последний просил Людовика пропустить через его земли послов «народа Рос», которые были в Царьграде для заключения дружественного договора, но не могли вернуться домой тем же путем, ибо он захвачен свирепыми варварами.

Император Людовик произвел расследование, причем выяснилось, что послы, о которых хлопотал император Феофил, на самом деле шведы. Так как Людовик опасался, что эти люди могут оказаться лазутчиками (exploratores) норманнов, которых он имел основание бояться, то он задержал их до дальнейшего выяснения дела. О последующей судьбе их Пруденций ничего не сообщает.

Эта цитата дала основание норманистам утверждать, что здесь имеется блестящее доказательство того, что «Русь» — это скандинавы, германцы, а не славяне. Послы называли себя «от народа Рос», при подробном расследовании они оказались шведами, следовательно, Русь = шведы.

Трудно понять научную непритязательность подобных ученых. Логики они, очевидно, не изучали, а если и изучали, то недостаточно усвоили. Перед нами типичнейшая логическая ошибка, разбираемая на первых страницах учебника логики: «китаец — человек», «негр — человек», — следовательно китаец есть негр.

В данном случае мы имеем: послы (так они говорили) от народа «Русь», послы (как узнал Людовик) — шведы, — следовательно, «Русь = шведы». Становится стыдно, что ученые споткнулись о такое пустячное логическое препятствие, элементарнейшую задачу логики.

Из свидетельства епископа Пруденция, человека почтенного и ученого, бесспорно вытекает одно: послы, именовавшие себя от племени «Рос», оказались шведами, но это не значит еще, что Русь и шведы — одно и то же.

Если бы «Рос» и шведы были одно и то же, то никакого недоумения и расследования это не возбудило бы (допустим, англичанин назвал бы себя британцем, взволновало ли бы это кого-нибудь?).

Если же было специальное расследование, то именно потому, что Русь не шведы. Подозрение было вполне обоснованно: если ты швед, почему ты называешь себя руссом?

Не может быть даже и речи, что здесь произошло недоразумение, некоторая путаница понятий, что вместо широкого племенного понятия (шведы) послы употребили более частное («Рос»). Если бы это было общеупотребительно и понятно, то у Людовика не было бы никаких оснований поднимать историю, если же оно было малоупотребительно и непонятно, то у послов не было оснований его употреблять. Ведь послы нуждались в чем-то, что служило аргументом в их пользу и помогло бы убедить Людовика пропустить их через его земли.

Некоторые (в том числе и Баумгартен, 1939) допускают даже, что сам император Феофил, рекомендовавший послов Людовику, не знал, что это за народ. И можно же такое придумать, что император Феофил, заключавший с народом «Рос» дружественный договор, не знал, с кем он заключает договор! Баумгартен говорит: «Il parait aussi que les Russes étaient encore inconnus aux Byzantins» — «Кажется также, что руссы еще не были знакомы с византийцами» (фр.) (р. 9). На деле совершенно очевидно, что послы употребили имя «Рос», как общеизвестное, дававшее им возможность убедить Людовика пойти им навстречу, ибо что он мог возразить против естественного желания людей вернуться домой, на родину?!

В дальнейших наших рассуждениях перед нами такие возможности: 1) послы были действительно славяне — «Русь», 2) послы были шведами, желавшими обмануть Людовика, употребив имя «Рос» как хитрое прикрытие, 3) послы были шведами по национальности, но являлись уполномоченными Руси в переговорах с Византией.

Если послы были действительно от племени «Рос», т. е. славянами, можем ли допустить, что Людовик, производивший специальное расследование и уж, конечно, опиравшийся на людей знающих, мог ли он признать славян за германцев? Явная нелепость: ведь послы-славяне, прежде всего, не говорили по-скандинавски.

Если же послы были шведами, хотевшими обмануть Людовика, то могли ли они быть такими идиотами, чтобы прикрываться самым одиозным именем? Уж если они хотели обмануть Людовика, то они должны были назваться племенем, ничего общего со скандинавскими не имеющим. Но если это так, то это значит, что «Рос» ни в коем случае не скандинавы. Наконец, если послы действительно были обманщиками, то в этом обмане должен был быть замешан и сам император Феофил, снабдивший их рекомендательным письмом, — опять явная нелепость.

Кстати, добавим, что в дискуссии о послах 839 года нашлись и такие умники, которые предполагали, что и послы не были послы, а купцы, прикрывавшиеся именем послов и желавшие воспользоваться дипломатическими привилегиями, — мысль, заставляющая признать, что и в Царьграде, и в Ингельгейме оба императора и все их служащие были круглыми дураками, что в древности не было ни верительных грамот, ни печатей (о которых мы находим упоминание в самых первых договорах Руси с Византией!).

Это предположение говорит не только о низком уровне умственных способностей у лиц, его высказывавших, но и о том, что такое предположение имело скорее смысл запутать вопрос, создавши своего рода дымовую завесу, когда спорят не об основном, а совершенно второстепенном, а основной вопрос остается нерешенным.

Остается единственно возможное, и вместе с тем правильное, объяснение случившегося: послы по национальности были шведы, но представляли собой в переговорах с Византией народ «Рос», т. е. Киевскую Русь, поэтому они и говорили о себе, что они послы от народа «Рос». И в дальнейшем мы не раз встречаем скандинавов в переговорах с Византией (Карла, Ингельда и др.), говорящих: «Мы — от рода русского».

Совершенно естественно, что скандинавы, ездившие повсюду и знавшие пути и языки, ездили в Царьград послами Руси, которая была соседкой Византии и с которой торговля поддерживалась из тьмы веков.

Представлять же Скандинавию в переговорах с Византией они не могли уже потому, что огромное расстояние, отделявшее Византию от Скандинавии, трудность пути, несовершенство тогдашних способов передвижения и т. д. почти совершенно изолировали эти страны друг от друга. Мы вообще не знаем ни одного договора между этими странами за все время их существования (исключая, конечно, современную эпоху).

Далее (что особенно интересно для уяснения психологии норманистов), многие усиленно подчеркивают влияние скандинавов на Киевскую Русь, они настаивают, что чуть ли не все послы руссов в переговорах 907, 912 и 945 годов были скандинавы, но когда речь заходит о переговорах 839 года, то они решительно устраняют славян и считают, что они на этот раз представляли самих себя и даже назывались Русью! Подумали ли норманисты, что для заключения дружественного договора между Скандинавией и Византией должны были быть какие-то реальные (материальные, экономические, политические и т. д.) предпосылки?

На самом деле все события: 839, 860, 867, 907, 912 и 945 годов были единой, действительной и вместе с тем логической цепью, показывающей, что Киевская Русь по крайней мере на протяжении столетия пользовалась то дипломатической, то военной помощью скандинавов. Можно сказать с уверенностью, что в этой цепи были и иные звенья, но история не сохранила нам их следов, но кое-что, вероятно, еще будет найдено.

Одно из таких посольств Руси (конечно, не первое) в 839 году не могло вернуться в Киев из-за перехваченного врагами Руси пути через Днепр и пыталось вернуться домой круговым путем, очевидно по Дунаю.

В Ингельгейме послы, будучи представлены, как «россы», конечно, разговаривали между собой на родном языке, т. е. по-шведски, чем и возбудили подозрение, что они лазутчики. Как следствие, Людовик задержал их для дальнейшего выяснения дела. Очевидно, выяснение установило, что послы действительно от «народа Рос», и их отпустили, иначе Пруденций упомянул бы о поимке лазутчиков-норманнов.

Все просто и понятно, и прежде всего то, что народ «Рос» ни в коем случае не был скандинавским.

Норманисты, далее, злонамеренно умолчали, что в 867 году, после карательной экспедиции руссов на Царьград, Василий Македонец, воцарившийся на месте убитого им Михаила III, посылал послов с дарами в Русь «для возобновления бывших договоров».

За нарушение договора Михаилом III Византия была жестоко наказана еще в 860 году (по другим данным, в 865 году). Какой же это был договор?

Да, очевидно, именно тот (или близкий к нему), который заключил с Русью в 839 году его отец Феофил!

Таким образом, послы Руси в 839 году, что ездили в Царьград для заключения дружбы с Византией, не висят где-то в воздухе, а являются органическим звеном событий, связывавших Русь с Византией еще издавна, задолго до появления Рюрика на сцене на севере.

Таким образом, Русь (и именно под этим именем!) была отлично и издавна известна в Византии, если еще в 839 году с ней заключали официально договор двух держав. Поскольку, однако, отношения Руси с Византией протекали мирно, нормально, они не нашли должного отражения в истории, которая излагает главным образом катаклизмы в жизни наций. Это не значит, однако, что Руси в Византии не знали. Уже Фотий, называя их «варварами», дает довольно точный очерк того, что представляли собой руссы того времени.

Что народ «Рос» был славянами, а не скандинавами, видно также из того, что их вождя, согласно Вертинской летописи, они называли «хаканом». Мы знаем положительно, что почетный титул «хакана» или «кагана» употреблялся на Руси даже до конца XII века (см., напр., «Слово о полку Игореве», «Слово о благодати» митрополита Илариона). Это был отголосок хазарского влияния. Когда-то Русь была в подчинении у Хазарского каганата (именно Киевская Русь), этот почетный титул для князя дошел в своем употреблении почти до XIII века. Естественно, что в 839 году хазарское влияние было гораздо сильнее.

Спросим, однако, норманистов: звался ли когда-нибудь в Скандинавии вождь «хаканом»? Конечно, нет!

Карамзин, будучи норманистом, усмотрел в слове «chacanus» просто имя скандинавского князя Hacon’а, но на это имеется ряд существенных возражений: 1) филологическое: в слове «хакан» или «каган» (в его иной огласовке) имеются два «а»; в слове «Гакон» мы имеем «а» и «о», 2) историческое: Карамзин не доказал ничем, что в 839 году в Скандинавии княжил какой-нибудь Гакон и что он посылал в Византию мирное посольство, 3) грамматическое: выражение — «quos rex illorum Chaccanus vocabulo» показывает своей конструкцией, что речь идет не о личном имени, а о титуле, 4) логическое: при существовании между Людовиком и норманнами плохих отношений называть своего норманского короля Гакона было по меньшей мере неосторожно, а то и просто глупо.

Что «хакон» не был Гаконом, настолько ясно, что даже такой норманист, как Томсен, решительно отрицает такое понимание.

Некоторых может смутить то, что имеется перестановка слогов в словах «хакон», «хаган», «каган», что, мол, эти слова разные. Подобное явление встречается часто, в особенности если слова произносятся разными народами (у каждого свои законы фонетики).

Например, множество народов говорит «мар-мор», русские говорят «мра-мор», по-латыни «for-mosus», по-румынски «фру-мозус» и т. д. Даже в пределах одного народа говорят по-разному: одни «баркас», другие «карбас», в летописи посол Руси в одном месте называется Рулав, в другом месте он же — Лорав, и т. д.

Высказывались также сомнения, что император Феофил употребил в письме слово «хакан», что греки, мол, должны были употребить иное слово, и т. д.

Все эти рассуждения совершенно беспочвенны, ибо жизнь показывает, что в практике большинства народов ради вежливости и почтения принято употреблять титулы в их оригинальной фонетике, а не переводить на свой язык.

У китайцев был «богдо-хан», у татар «хан», у хазар «каган», у римлян «цезарь», у греков «базилевс», у итальянцев недавно «дуче», у немцев «фюрер» и т. д.

Совершенно естественно, что послы руссов титуловали своего вождя наиболее почетным (для них) именем «хакана»; так же естественно, что император Феофил употребил в официальном письме, содержание которого, конечно, было известно послам руссов, то же выражение. В этом случае он мог быть уверен, что никак не обидит послов, с переводом же этого титула на греческий или латинский могли случиться и неприятности.

Интересно, что в 871 году Людовик II послал ответное письмо греческому императору Василию, протестовавшему против употребления франкскими королями титула император (или, по-гречески, «базилевс»), которым те наделяли сами себя.

Людовик II в свою очередь протестовал против монополии этого титула византийскими императорами и упрекал последних в отказе их называть этим именем и других королей, и что они применяют, например, титул «chaganus» в отношении королей аваров, хазаров или норманнов («praebatum Avarum, Gazarorum aut Northmannorum» (Pertz, Monumenta Germ. Hict., III, р. 523).

Томсен, разбирая это свидетельство, добавляет в отношении слова «Northmannorum» — «The last name answering evidently to the Greek τῶν Ρως» — «Очевидно, последнее именование соответствует греческому τῶν Ρως» (англ.) (т. е. последнее имя отвечает, очевидно, греческому «тон Рос»), ставя таким образом между «Рос» и норманнами знак равенства.

Это совершенно верно, ибо речь идет здесь не о норманнах в широком значении этого слова, а об узком его понимании, т. е. о Киевской Руси, т. е. той части общего понятия «норманны». которая называла своего главу «хаканом».

Что речь шла не о норманнах Скандинавии, ясно из того, что вопрос о титуловании вождей разбойничьих шаек, конечно, не мог подниматься. Речь шла о титуловании глав различных государств, вступавших в дипломатические сношения друг с другом.

Остается сказать еще несколько слов о третьем историческом источнике, толкующем о «хакане» и «Руси». Этот источник — иного рода, далеко менее достоверный, чем западные источники. Это сообщение арабского писателя (около 912 г.) Ибн-Даста. В этом сообщении так много неясного и напутанного, что нет ни одного исследователя, который сказал бы, что он вполне ясно понимает, о ком идет речь. На сути сообщения поэтому мы не останавливаемся, отметим только, что, по Ибн-Даста, вождь «руссов» назывался «Хакан-Рус». И здесь опять мы находим какой-то отголосок того, что вождь руссов назывался «хакан». Из всего вышесказанного ясно, что послы народа «Рос» были послами Киевской Руси, а не скандинавского государства.

Остается упомянуть для полноты, что высказывалась мысль, будто послы на самом деле были от хазарского кагана, но тогда послам нечего было называть себя народом «Рос», а просто переехать через море домой — в этом препятствий им не было. Другое дело было с Киевской Русью со столицей, расположенной по крайней мере в 500 километрах от берега моря, этот путь действительно мог быть перехвачен врагами.

Предполагали также, что послы были от так называемой «Черноморской Руси», гипотетического славянского государства на Черном море, о котором достоверно мы решительно ничего не знаем. Но и в этом случае что мешало послам переехать через море, а не ехать за тридевять земель в обратную сторону?

Одним словом, мудрили на все лады, стараясь обойти единственное напрашивающееся само собой решение. Принять его не могли потому, что не позволял норманистский гипноз.

Итак, выводы из показаний Вертинской летописи следующие.

1. Народ «Рос» ни в коем случае не был скандинавским: а) такого скандинавского народа история Запада не знает совершенно, b) никогда в Скандинавии королей «хаканами» не называли, с) история вообще не знает заключения договора между Византией и Скандинавией, d) Людовик не мог принять славян за шведов, е) если послы обманывали Людовика, они не могли прикрываться именем именно того народа, которого он имел основания бояться.

2. Народ «Рос» был Киевской Русью, издавна заключавшим договоры с греками, о чем имеется ясное указание в документах, относящихся уже к 867 году. Посольство 839-го, вернее, 838 года в Царьград было одним из цепи посольств, связывающих Киевскую Русь с Византией. В подобных посольствах от имени Руси принимали участие и скандинавы, что дало основание для подозрений Людовика.

3. 839 год, таким образом, является пока самым древним упоминанием о Руси, сохраненным в достоверном историческом источнике. Поэтому 839 год может считаться годом, когда «нача ся прозывати Руськая Земля», т. е. когда Русь выступила на арену мировой истории, иначе говоря, до Рюрика. Самый термин «Русь» («Рос»), конечно, создался задолго до этого, в 839 году он был достаточно известен и в Византии, и в Западной Европе и в разъяснениях не нуждался — Русь уже хорошо знали.

4. Этот важный опорный пункт норманизма решительно не может быть принят, наоборот: свидетельство Вертинской летописи говорит совершенно определенно в пользу «славянофилов». Напомним, что правота последних подтверждается целым рядом фактов и соображений, которые читатель найдет в последующих выпусках. Опубликовать сразу весь материал автор не имеет ни времени, ни средств. Он только может заверить читателя, что все опорные пункты норманистов им опровергнуты.

4. Константин Багрянородный о названиях днепровских порогов

Как известно, Константин Багрянородный, или Порфирородный, (905–959), византийский император, в 9-й главе своего сочинения «Об управлении империи» (De administrando imperio), написанном, по-видимому, около 950 года, дает названия днепровских порогов на двух языках: «по-русски» и «по-славянски».

Его данные были использованы уже давно в споре о происхождении Руси между норманистами и антинорманистами. Норманисты считают его данные неопровержимым доказательством того, что под «Русью» он подразумевал скандинавов, а под «славянами» — русских в современном понимании этого слова.

В их представлении, «русский» и «славянский» языки Багрянородного были совершенно разными языками, что и доказывается анализом названий порогов. Этот анализ был произведен профессором В. Томсеном, датским ученым, в 1877 году и с тех пор остается непоколебимой твердыней норманизма (см. Dr. Vilhelm Thomsen, 1877, The Relations between Ancient Russia and Scandinavia and the Origin of the Russian State. Oxford and London, 1—150).

Хотя антинорманисты и сделали ряд возражений, но не выставили ни одной работы, которую можно было бы противопоставить работе Томсена.

На деле, как мы увидим ниже, аргументы норманистов далеко не так сильны, как это кажется, и данные Багрянородного могут быть истолкованы иначе и не прибегая к натяжкам, как это сделал Томсен.

Прежде чем перейти к изложению и комментированию данных Багрянородного, следует сказать несколько слов об оригинале сочинения Багрянородного. Сколько нам известно, имеется две рукописи, писанных по-гречески и слегка отличающихся друг от друга. Печатных изданий гораздо больше, причем редакторы их местами значительно расходятся друг с другом, «исправляя» греческий оригинал; естественно, что расходятся и их латинские переводы.

Насколько существенны расхождения, видно из того, что, говоря об отношениях славян к россам, один редактор и переводчик считает их «foederati», т. е. союзниками, членами одной федерации, другой же «tributarii», т. е. данниками. Для нас эта разница чрезвычайно существенна и важна.

Мы пользовались сочинением «Imperium orientale sive antiquitates constantinopolitanae in quatuor partes distributae: quae ex variis scriptorum graecorum operibus et praesertim ineditis adornatae, Commentariis et Geographicis, Topographicis, aliisque quam plurimis monumentorum ac nomismatum tabellis illustrantur, et ad intelligentiam cum sacrae tum profanae historiae apprime conductunt.

Opera et studio Domni Anselmi Banduri Ragusini, Presbyteri ac Monachi Benedictini e Congregatione Melitensi. Tomus primus. Venetiis. Ex Typographia Bartholomei Javarina. MDCCXXIX» — «Восточная империя, или Древности константинопольские, на четыре части разделенные: каковые древности собраны из различных трудов греческих авторов, прежде всего, неизданных; снабжены комментариями географическими, топографическими и прочими, а также множеством изображений памятников и монет, и предназначены исключительно для постижения истории, как сакральной, так и профанной.

Деяниями и тщанием Ансельма из Рагузы, пресвитера и бенедиктинского монаха из Мальтийской конгрегации. — Том первый. — Венеция, 1729» (лат.) текст: 45—127 комментарий 17–77, in folio.

Итак, следует отметить, прежде всего, что: единого чтения сочинения Багрянородного нет, есть две «оригинальных» рукописи, в деталях несколько отличные, 2) печатные издания из-за различного толкования переводчиков местами значительно расходятся друг от друга, 3) нет русского перевода, который указал бы на все разногласия и тем дал бы возможность учесть все возможности при расшифровке интересующих нас мест, 4) сделанные до сих пор переводы были переводами «вообще», когда переводчик особенно не углублялся в суть, на самом же деле нужна кооперация историка-исследователя с переводчиком-филологом.

Таким образом, историки пользовались не совсем безупречными переводами, мы подчеркиваем необходимость критического перевода сочинения Багрянородного.

Порогов, как считает большинство, было семь, хотя некоторые из них растянуты и один мог считаться за два (отсюда и расхождение в цифрах у некоторых авторов). В настоящее время все они залиты водой от плотины Днепровской электростанции.

I. Первый порог с севера на юг назывался в недавнее время Старо-Койдацким или Кодацким — название, явно не связанное с названием Багрянородного.

По последнему, первый порог назывался «Эссупи», «что по-русски и по-славянски, говорит он, значит “не спи”». Это указание является указанием кардинальной важности.

Прежде всего, оно дает представление о степени искаженности названий: «не спи» превратилось в «эссупи», т. е. «н» вовсе утратилось, «с» удвоилось, «у» добавилось в середине слова, значит, и в других названиях можно ожидать подобного же, что и подтверждается (см. ниже).

Во-вторых, что особенно важно, этот порог не только назывался одинаково на обоих языках, но и значил одно и то же.

Конечно, в двух совсем разных языках могут быть одинаковые слова (но означающие совсем разное), либо означающие одно и то же, но заимствованные из третьего языка, но одинаковой фразы, т. е. и одинаковой грамматики, быть не может. Если в двух языках выражение «не спи» одинаково — это значит, что языки эти одной семьи, очень близки друг к другу, а скорее всего, это только наречия.

Поэтому весь текст Багрянородного следует расматривать совсем с другой точки зрения: «русский» и «славянский»» языки Багрянородного вовсе не скандинавский и русский, а два наречия славянского языка. Одно — новгородское («славянское» Багрянородного), другое — киевское («русское» Багрянородного). Существовали, очевидно, две системы названий порогов, новгородская и киевская, некоторые названия были одинаковы, например, первого порога, другие отличались. Две обособленные славянские области, пользовавшиеся днепровским путем, имели и две системы названий.

Мы высказываем это предположение здесь, чтобы все дальнейшее могло быть учтено и под этим углом зрения, и таким образом сразу сравнивать вероятность норманистской и нашей гипотезы.

Как же объясняют норманисты то, что первый из порогов назывался одинаково на обоих языках? Томсен считает, что если есть налицо одно название, и именно явно славянское, то другое (очевидно, скандинавское), надо полагать, утрачено. Конечно, в этом предположении нет ничего невероятного, но слишком уж часто авторы, коль скоро они не понимают текста, тотчас же предполагают какой-то пропуск. Поэтому предположение Томсена уже теоретически является малоубедительным. А практически все построение фразы является безупречным и нет ни малейшего следа искажения ее. Если бы «русское» название было бы пропущенным, то построение фразы было бы непременно иным, а именно фраза была бы построена по типу всех других в отношении остальных порогов. Именно было бы противоположение: по-«русски», мол, так, а по-«славянски» — «не спи».

На деле никакого противоположения нет, ибо и название порога, и значение названия одно и то же в обоих языках. Багрянородный приводит только одно название, не потому что «русское» было пропущено, а потому что оно было единственным.

Томсен предполагает, что выпавшее скандинавское название звучало по-старонорвежски как-нибудь вроде «sof eigi» или «soffatu», оговариваясь: «if it had the same form and signification as the Slavonic» — «если оно имело ту же форму и значение, что и славянское» (англ.). Эта оговорка совершенно недопустима, ибо она ставит под сомнение прямое и недвусмысленное указание оригинала. Это значит, что Томсен хочет навязать оригиналу свое мнение, а не создать мнение, следуя оригиналу, его интересуют не поиски истины, а непременно доказательства, что «руссы» были скандинавами.

Третий вывод: пороги в древности носили не столько названия, сколько клички, что и отражено очень хорошо в названии — «Не спи!». Пороги, согласно мировоззрению того времени, персонифицировались — для человека того времени четвертый порог был не Ненасытецкий порог, а «Ненасытен»; это мы, материалисты, обезличили пороги. Этого обстоятельства не следует упускать из виду.

II. Второй порог назывался недавно Лоханским, точнее, «Лохань», очевидно, из-за сходства с лоханью.

Этот порог, согласно Багрянородному, назывался по-«русски» «Ulborsi» (перевода названия Багрянородный не дает). Так как в греческом буквы «в» не было, то ее функцию часто выполняла буква «б» как близко созвучная; поэтому название порога можно предполагать и «Ulvorsi», чего не следует выпускать из виду.

«Славянское» название порога было «Ostrovuniprakh» (в греческом оригинале стоит на конце буква «х», очевидно, слово произносилось с мягким, южно-русским «г», а не с твердым, северно-русским, т. е. с придыханием; в латинском переводе это и передано через сочетание «kh»).

В издании Ансельма Бандуры в слове пропущено «тр», именно «Osovuniprah», что в комментарии и исправлено Бандурой.

Багрянородный добавляет: «что значит “остров порога”». Отсюда можно заключить, что он знал значение слов по-славянски: «порог» и «остров». Слово «порог» в староболгарской форме «праг» говорит о том, что информатор Багрянородного говорил книжным или, вернее, болгарским наречием.

Томсен объясняет «русское» название «Ulborsi», как искаженное (старонорвежское Holm-fors = holmr означает «островок», а fors — «водопад», «стремнину», т. е. «порог». Иначе говоря, перевод «русского» названия означает, очевидно, — «водопад», или «порог с островом».

В славянском названии Томсен находит ошибку: у Багрянородного сказано — «остров порога», а следует «порог с островом».

Итак, согласно Томсену, название 2-го порога означает на обоих языках одно и то же. В этом ничего удивительного нет, если остров характерен для порога. Однако дело не так просто, как кажется. Томсен отмечает, что 2-й порог состоит, в сущности, из двух: один, меньший, верхний, носит название «Сурский», второй, один из самых опасных, называется «Лоханским». Они разделены друг от друга небольшим расстоянием.

Который же из них имеет остров? Выше «Сурского» порога имелся сравнительно большой, версты в полторы, покрытый деревьями остров, «Лоханский» же порог имел непосредственно выше себя только три небольших скалы. Очевидно, Сурский порог рассматривали как часть Лоханского, и характерную его черту перенесли на последний.

Как в случае первого порога, так и в этом случае (равно как и в дальнейшем), мы сталкиваемся с тем странным фактом, что пороги, если верить Томсену, имели одинаковые смысловые названия. Не могли же две совершенно разных нации (и, конечно, в разное время) дать порогам совершенно одинаковые названия: одному бросится в глаза одна черта порога, другому другая, наконец, простая случайность играет в таких случаях огромную роль.

Спрашивается: кто же переводил — «русские» со «славянских» названий, или славяне «с русских»? Скорее всего, что переводили скандинавы, ибо пороги были за тридевять земель от их родины, и они, естественно, заимствовали названия от местного, славянского населения.

Однако, практика всех народов показывает, что в подавляющем большинстве случаев иностранцы употребляют географические названия чужих народов, не переводя на свой язык. Исключения есть: Черное море, Белое море, мыс «Святой Нос» переводят Saint Nos или Saint Nez и т. д. Как правило, однако, заимствуется местное название и изменяется только слегка форма согласно фонетике занимающего народа. В чем же тут дело? Над этим стоит задуматься. К этому мы еще вернемся.

Итак, по Томсену, «Ulb(v) orsi» есть искаженное «Holmfors». Фонетическое сходство этих имен не очень-то убедительно, поэтому Томсен пишет: «The Grecian form Oul — may be compared with the lateral form “hulm”, which occurs in several old swedish documents and still exists in some swedish dialects. The nasal “m” may have been pronounced rather indistinctly before “f”; thus several Runic inscriptions from Sweden the name “Holm-fastr” is written “Hulfastr”…» — «Греческую форму Oul можно сравнить с вторичной формой “hulm”, которая встречается в нескольких старинных шведских документах и доныне присутствует в некоторых шведских диалектах. Носовое “m” перед “f” могло в произношении быть почти неразличимым; так, в нескольких рунических надписях из Швеции имя “Holm-fastr” записано как “Hulfastr”…» (англ.)

Итак, Томсен, в качестве параллели к греческой частице «ул», приводит скандинавскую частицу «hulm»; очевидно «h» в начале слова утратилось, а «носовое м» также отпало, как это мы видим в рунических надписях, где Holmfastr имеет транскрипцию Hulfastr.

Томсен, однако, не замечает, что его «носовое м» отпало «перед ф», а в данном случае звука «ф» вовсе нет, есть «б» (Ulborsi) или «в» «b» (Ulvorsi).

Остановимся на методике Томсена: он широко пользуется современными норвежским, шведским, датским и старыми формами этих языков, равно как и даже руническими надписями. Это, конечно, говорит в пользу его эрудиции, но не в пользу его филологических доводов. Из всех существующих и существовавших скандинавских языков, наречий и говоров он выдергивает слово, наиболее похожее на то, которое он имеет. Нет в шведском, он ищет в норвежском, старонорвежском и т. д. Неудивительно, что он находит сходства, подобные — «ул» = «хулм».

Из дальнейшего будет видно, что как легко он находит подобные «сходства», так легко он от них и отказывается (в дополнении в конце своей книжки он отказался от двух подобных сходств, заменив их другими).

Это доказывает только легковесность его «доказательств», таких доказательств можно предложить сколько угодно. На деле это только догадки. Вся аргументация Томсена построена на методе: «если мы эту букву выбросим, а эту добавим, а третью заменим, то получим то, “что и требовалось доказать”».

Его «ул» = «холм» нас совершенно не убедило. Не лучше и с «fors», получается, что «borsi» или «vorsi» = «fors». Конечно, известное сходство есть, но недаром французы говорят, что «comparaison n’est pas raison».

Далее: Томсен отметил ошибку Багрянородного — не «остров порога», а «островной порог». А как дело обстоит с Holm-fors? Означает ли это «остров порога» или «островной порог»? К сожалению, Томсен об этом молчит.

Славянское название «Островный праг» явно улавливается в слегка искаженном «Ostrobuniprah».

III. Недавнее название 3-го порога — «Звонецкий», «Звонский», вернее, «Звонец». Действительно, шум этого порога слышен далеко, и название его происходит несомненно от производимого им шума.

Согласно Багрянородному, он назывался “Gelandri”, что по-«славянски» означает «шум порога», говорит он. Ни «русского» названия этого порога, ни перевода его Багрянородный не приводит.

Слово «Геландри» безусловно не славянское — ни сочетание «гел», ни сочетание «ндри» вовсе не подходят к этому языку. Кроме того, оно должно означать «шум порога», но слово «порог» в нем отсутствует, хотя и было известно Багрянородному.

Мы независимо от Томсена пришли к выводу, что с текстом здесь что-то случилось. «Геландри» есть «русское» название, «славянское» же пропущено, но перевод славянского названия уцелел. Такое совпадение взглядов двух совершенно различных исследователей является порукой того, что указанная ошибка действительно произошла.

Томсен считает, что «Геландри» — это причастие от старо-норвежского «gellandi» или «gjallandi» что означает — «издающий эхо», «резонирующий», «звучащий» и т. д. И здесь сходство довольно поверхностное — столь характерного «дри» здесь нет.

Здесь необходимо сделать отступление. Нами было замечено давно, что «русские» названия порогов, Улворси, Геландри, Аеифор, Леанти, а в особенности Баруфорос, чрезвычайно похожи на греческие, а не на скандинавские. Конечно, эти имена могут быть «грецизированы», но форма их чересчур уж греческая. Вместе с тем «русских» названий Багрянородный почему-то вовсе не переводит. Можно объяснить это тем, что он не знал перевода со скандинавского, однако о первом пороге он ясно говорит, что название означает: «не спи», значит, его информатор кое-что знал и о «русском» языке.

Не объясняется ли это не столь испорченностью оригинала Багрянородного, сколько непониманием самим Багрянородным того, что сообщалось ему информатором, если тот не был греком? Под «русскими» названиями Багрянородный понял не действительные названия, а только перевод их на греческий (к тому же ломаный). Возможно, что информатор не знал точно или вовсе забыл «русские» названия, но помнил их значение.

Не следует ли подойти к анализу этих названий не с точки зрения скандинавских, а с точки зрения греческих корней. Название «Геландри» можно произвести от греческого «гелао», т. е. «хохотать», слова, которое Томсен для другого порога (см. ниже) считает удачным. И в этом случае имеется звуковое значение наименования, совпадающее и с современным названием (Звонец), и с переводом Багрянородного — «шум порога». В дальнейшем мы будем рассматривать название порогов и в свете этого предположения.

IV. Название 4-го порога в недавнее время было «Ненасытецкий», или, вернее, «Ненасытец». Это название прошло через тьмы веков и удержалось, единственное из всех названий древности.

«Ненасытец» был самым большим и опасным порогом. Согласно Багрянородному, он по-«русски» назывался Aitar (вернее, Aeifor), а по-«славянски» назывался «Neasit» (Неясыть), «потому что, — добавляет он, — в скалах гнездятся пеликаны» (так в греческих манускриптах, так и в печатных изданиях и латинских переводах).

В некоторых современных русских переводах вместо оригинального «пеликаны» поставлено «совы».

Эта поправка, очевидно, основана на том, что «неясытью» называют теперь род совы, и переводчик употребил слово «сова», думая, что он улучшает перевод. На самом же деле его исправление необоснованно.

Во-первых, серая неясыть, только и водящаяся на Украине, является лесным животным и гнездится не в скалах, а в дуплах. Во-вторых, «неясыть» в старинных русских книгах о животных применялось именно к пеликанам. В-третьих, пеликаны, ныне не гнездящиеся в этой части Днепра (из-за истребления человеком), в прошлом несомненно гнездились по Днепру (именно по скалам), ибо являются водяными птицами, питающимися рыбой. Тысячу же лет тому назад они несомненно были многочисленны в этой части Днепра, ибо даже теперь изредка попадают, как залетные.

Томсен приводит длинное разъяснение, что название «Неясыть», т. е. «Ненасытец», происходит вовсе не от птиц и их ненасытности, а от ненасытности самого порога, «пожирающего» лодку за лодкой, с чем нельзя не согласиться, — это ясно каждому, знающему достаточно русский язык.

Эта ошибка Багрянородного ясно показывает, что его информатор не был славянином, он, вероятно, знал язык, но далеко не в совершенстве, отсюда и другие ошибки, отмеченные Томсеном. Скорее всего, он, зная название «Ненасытец», сам домыслил значение его, но ошибочно. Однако из несовершенства знания им «славянского» языка могли вытечь и другие ошибки, он мог вообще не совсем хорошо понимать то, что ему объясняли «славяне», и тем самым ввести в заблуждение и Багрянородного.

Согласно Багрянородному, «русское» название 4-го порога — Аеифор (перевода он не дает). Томсен сначала полагал, что «Aifar» — это старо-норвежское «Eifari» или «Eyfari», либо, наконец, «Aefari». Согласно Томсену, — «ei» (или «еу», или «ое») означает «всегда», а «fari» — производное от «fara», т. е. идти, двигаться.

Оставив в стороне нелепость такого названия для водопада («всегда движущийся»), ибо стоячих водопадов мы не знаем, отметим, что сам Томсен отказался от своего объяснения и в конце книжки дал другое.

Конечно, «errare humanum est» — «людям свойственно ошибаться» (лат.), исправлять свои ошибки дело похвальное, однако непохвально опубликовывать столь нелепые объяснения.

Исправление Томсена было вызвано тем, что в обоих манускриптах стояло «Aeifor», а в печатных было «Aifor» или «Aeifar».

Aei по Томсену, «ei» — значит «всегда», а «for» или «far» означает «мощный», «быстрый» и т. д. Это улучшение не кажется нам блестящим, смысл тот же, только слегка изменен. Следует отметить, что при таком объяснении Томсена совпадения в значении названия в обоих языках — «русском» и «славянском» — нет.

Возможно, однако, понимание этого названия на разных основаниях и из греческих корней. «Aei» — совершенно точно по-гречески означает «всегда», а «for» с долгим «о» — значит «вор», иначе говоря, Ненасытец называется «всегда крадущим», — в этом случае названия по значению опять сближаются, если сравнить «русское» и «славянское» название.

V. Недавнее название 5-го порога — «Волнигский», вернее, «Волнига». По Багрянородному, «русское» название «Baruforos» а «славянское» — «Vulniprah», «потому что, — добавляет он, — он образует большую заводь» (или большой водоворот, как совершенно неправильно переводит Томсен). «Baruforos» Томсен считает состоящим из двух корней — «bara», что означает волну (род. падеж «baru») и «fors», что означает порог или водопад. Иначе говоря, — «волновой водопад».

Нам кажется, что «Baruforos» — чистейшее греческое слово, как по форме, так и по значению. «Baru» означает «сильно», «крепко», «громко», «тяжело» и т. д.; «foros» — несущий. Иначе — «сильно несущий» — название для порога совершенно подходящее.

«Вулнипраг» Томсен объясняет, как «Влъньный», т. е. «волновой» порог. Он же добавляет, что этот порог носит также современные названия «Вольный» и «Волнинский». Словом, и здесь он считает названия на обоих языках почти идентичными: «Волновой порог».

Славянское название этого порога, однако, может быть понято и иначе: «Вулнипраг» — это «Вольный порог», а не «Волновой». В пользу этого говорит приводимое самим Томсеном название — «Вольный». Наконец, в недавнее время последний (7-й) порог также назывался «Вольным», значит, понятие «вольный» в отношении порога находилось в употреблении до самого последнего времени.

Наконец, указание Багрянородного, что этот порог образует «большую заводь» (megalen limnen), явно вяжется с таким названием. Перевод Томсеном слова «limnen», как «водоворот» — «whirepool», совершенно ошибочен.

VI. Шестой порог назывался недавно «Будиловский», вернее, «Будило». По Томсену, он имел также название «Таволжанский».

Согласно Багрянородному, он назывался «по-русски» — «Leanti», а «по-славянски» — «Verutzi», что означает, добавляет он, «бурление воды».

В «Leanti» Томсен видит причастие (подобное «Gelandri», «Gellandi»), от старонорвежского «hloejandi» или старо-шведского «leiande» или «leande», то есть «смеяться». Название для порога «смеющийся» он считает удачным. И здесь мы видим со стороны Томсена натяжку: его корни похожи, но не совпадают с названием Багрянородного.

Нам кажется, что имеется более подходящий греческий корень для этого слова, именно «леайно», что означает «гладить», «полировать», отсюда «леантер» (тир) — полировщик и т. д. Название «полировщик», «гладильщик» довольно удачно для названия порога, полирующего донья судов своими камнями.

Славянское название «Веруци» Томсен производит от «вьръти», т. е. кипеть, прыгать, бурлить, иначе — «Вьруштий», т. е. «Бурлящий». Нам кажется, что это название еще лучше передается украинским «Выручий», т. е. «Бурливый»; оно ближе фонетически и генетически к основному языку, ибо язык древней, Киевской Руси был ближе к украинскому, чем к староболгарскому, — подразумеваем, конечно, народный, а не книжный язык, а что название порога было народным, в этом сомневаться не приходится.

Следует отметить, что, по Томсену, оба названия этого порога в смысловом отношении не совпадают.

VII. Седьмой, последний порог назывался недавно «Вольный», по Томсену также «Лишний». Бессмысленность последнего названия, если исходить из обычного русского значения, очевидна: как это порог может быть «лишним»? Объяснение мы находим в местном, украинском языке, в котором «лишати» означает «оставлять», «быть последним», — очевидно, употреблено именно значение «Последний» порог.

По Багрянородному, этот порог «по-русски» назывался «Struvun» а «по-славянски» — «Naprezi». Объяснения «русского» названия он и тут не дает, а в отношении славянского говорит — это означает «Малый порог».

Томсен сначала считал, что «Struvun» — попросту старонорвежское «straumr» т. е. поток, — явная фонетическая и смысловая натяжка. Далее он указывает, что правильным чтением будет не «Strubun», как принималось, а «Struvun». Однако, в конце книги он указывает в приложении, что начертание «strouboun» имеется только в манускрипте 2967, в другом же, именно в 2009, стоит «Stroukoun», что Томсен и принимает за правильное. От своего «straumr» он решительно отказывается и видит объяснение в норвежском «strok» (neutr.) или «stryk» (masc.), что означает быструю стремнину, особенно узкую.

Предлагая такое объяснение, Томсен не замечает, что он противоречит не только «славянскому» названию того же порога, но и действительности: последний порог именно не узкий, не быстрый, а незначительный.

Томсен, однако, отмечает, что его объяснение целиком вопроса не решает. Окончание слова на «ун» не объяснено и в скандинавских языках вообще не встречается.

Зато окончание на «ун» (заметьте — в обоих оригиналах!) является типичным славянским окончанием, означающим носителя какого-нибудь качества, вернее, действия: прыгун, болтун, колдун, пестун, свистун и т. д.

Мы уже выясняли к тому же, что оригинальные названия порогов являются кличками, отмечающими их качества, напр., «Ненасытец», следовательно, здесь особенно вероятно ожидать и слова с окончанием на «ун».

Примем ли мы вариант «Струбун» или «Струкун», мы находим в обоих случаях подходящее объяснение. «Струбун» легко объясняется от украинского (т. е. именно местного) языка — «Стрыбун», т. е. «прыгун». Так как в греческом звука «ы» нет, то он заменен был близким звуком «у». Название «прыгун» в отношении мелкого порога со скачущей по камням водой — название вполне соответствующее.

Если мы возьмем вариант «Струкун» — мы столкнемся с некоторым затруднением, объяснимым тем, что корень «струк» в настоящее время в русском и, вероятно, украинском языках отмер. Однако следы его имеются и по сей день: в русском языке он представлен словом «стручок», в украинском — довольно распространенной фамилией — Струк.

В словаре Даля нет слова «струк», но есть глагол «струкать», что означает «стучать равномерно». Этот же корень, по данным С. Н. Плаутина, бытует и в других славянских языках. Как название — «равномерно стучащий» — вполне подходит к названию порога.

Таким образом, не только корень, окончание слова, но и значение его находятся в полном согласии, если принять его за славянское. Вместе с тем именно с этим словом, исходя из скандинавских корней и форм, ничего не мог сделать Томсен. Эти обстоятельства говорят совершенно ясно, что «русское» название» 7-го порога является в действительности славянским.

В отношении «славянского» названия («Напрези») Томсен считает, что ни одно предложение не может считаться удовлетворительным и поэтому предлагает свое, новое. Он полагает, что корень слова здесь «брз», т. е. борзый, быстрый, забывая, что именно этот «малый порог» не мог быть назван быстрым, быстрым будет узкий, высокий порог, с водой, падающей с высоты.

Нам кажется, что одно из предложенных объяснений достаточно вероятно: «Напрези» — искаженное «Напорожье» (праг — прагы — пражье — напражье — напрежье), корень «праг» ясно улавливается в наименовании, а Багрянородный определенно говорит о том, что в славянском имени был корень «порог».

Остается сказать несколько слов об упущенных деталях. «Русское» название 2-го порога — «Улборси», нам кажется, можно с равным с Томсеном основанием объяснить из греческих корней: «ул» = улиос, т. е. «смертельный» и «борос» = «пожирающий». В отношении одного из самых опасных порогов — название вполне подходящее.

Перейдем теперь к выводам. Мы не можем признать норманистскую теорию в этом вопросе в силу следующих причин.

1. Она идет вразрез с совершенно ясным указанием Багрянородного, что «первый порог называется “Ессупи”, что по-русски и по-славянски означает “не спи”». Багрянородный дает одно название для обоих языков, означающее одно и то же. «Русское» название не могло выпасть, ибо тогда вся фраза имела бы иное построение, имеющаяся же фраза совершенно правильна и ясна.

2. Название 7-го порога, как мы показали, является, как по корню, так и по окончанию, совершенно славянским; именно с этим названием Томсен ничего не мог сделать, принимая в основу скандинавскую теорию.

3. Норманистская теория не может объяснить, почему Багрянородный, знавший «русское» значение первого порога, ни разу не переводит в дальнейшем этих названий, а переводит только славянские. Наша гипотеза объясняет это легко: самые «русские» названия уже являются греческими их переводами. Названия 2-го — 6-го порогов информатор Багрянородного забыл, но значение их помнил. Это вполне понятно, если он был иностранец, а что это было так, — мы уже видели выше.

4. Филологические доказательства Томсена неубедительны:

а) в каждом сравнении есть та или иная натяжка;

b) для сравнения он пользуется всеми скандинавскими языками, включая древние и современные наречия их, таким образом он из кучи наречий выдергивает созвучные, похожие слова, но сходство не есть еще доказательство;

с) в ряде объяснений толкование идет вразрез с качествами того или иного порога, т. е. действительность опровергает его объяснения;

d) слишком уж легко Томсен находит «доказательства» и так же легко от них отказывается;

е) Томсен делает немало и филологических ошибок (кое-что мы упомянули), на которых мы за неимением места не останавливаемся, филолог найдет их немедленно;

f) нигде во всех сочинениях Багрянородного нельзя найти указания, что «руссы» и «славяне» говорили на разных языках. То, что пороги назывались по-разному «руссами» и «славянами», говорит только о существовании двух систем названий. Что это были самое большее два наречия, говорит то, что на обоих из них выражение «не спи» было одинаковым, в то же самое время «русское» название 7-го порога было безусловно славянским;

g) пять «русских» названий порогов могут быть объяснены совершенно на тех же основаниях, как это сделано Томсеном, не из скандинавских, а из греческих корней.

Подведя summa summarum, мы должны сказать, что свидетельство Багрянородного в толковании норманистов совершенно неудовлетворительно: а) названия 1-го и 7-го порогов решительно против него и b) другие пять названий объясняются и с иной точки зрения.

Таким образом, эта «незыблемая опора» норманизма не может более считаться ни единственным объяснением, ни объяснением, удовлетворяющим критически мыслящего исследователя.

Остается еще сказать несколько слов о выдвигаемой нами гипотезе, что в действительности существовало две системы названий днепровских порогов, обе славянские: одна новгородская («славянская»), другая киевская («русская»).

В пользу ее говорят следующие дополнительные соображения.

Если «руссы» Багрянородного были скандинавами и вдобавок еще властителями страны, и называли по-скандинавски все семь днепровских порогов, то мы имеем полное основание утверждать, что они должны были называть на свой лад речки, города, деревни, озера, холмы, ручьи и т. д.; на деле мы не имеем ни одного скандинавского названия! Что за особое пристрастие к днепровским порогам? Нелепость явно бросается в глаза. Уж если «руссы» были скандинавы, то почему они, когда «рубились» совершенно новые города, ни разу не назвали новый город скандинавским именем? Над такими вещами г.г. норманисты не задумываются, а между тем это непреложное доказательство славянства «руссов».

Далее, как это будет видно из разбора всей 9-й главы сочинения Багрянородного, последний плохо разбирался в положении дел на Руси и путал, подобно арабам и другим соседям, «руссов» и «славян»; сам он в России не бывал, пользовался расспросными сведениями, причем лица, не ездившего дальше Киева.

Это лицо, совершенно очевидно иностранец, не славянин, вероятно, говорил по древнеболгарски и был информирован главным образом каким-то спутником в путешествии через пороги, «славянином», ибо совершенно очевидно, что «русские» названия порогов были ему известны гораздо слабее и они отодвинуты более в тень, чем «славянские».

Если бы спутником информатора Багрянородного был новгородец, то тогда были бы выпячены «славянские» названия, а главное — сообщены сведения о части пути между Новгородом и Киевом, совершенно отсутствующие, и т. д.

Не будучи знатоком греческого языка, мы не беремся разрешать детали филологических сомнений, предоставляя это тем, кто сделает все лучше; укажем только, что имеется путь для решения вопроса и в этом направлении.

Таким образом, вопрос о свидетельстве Багрянородного по поводу днепровских порогов следует коренным образом пересмотреть, и мало надежды, что окончательное решение его будет в пользу норманизма.

5. Константин Багрянородный о пути «из варяг в грекы»

Девятая глава сочинения Багрянородного «De administrando imperio» носит название: «О Руссах, приезжающих из России на однодревках в Константинополь». Она содержит много интересных сведений о пути «из Варяг в Грекы» и заключает в себе, между прочим, данные о названиях днепровских порогов.

Эта глава настолько интересна, что мы приводим ее ниже целиком. Однако мы предпочли критически рассмотреть ее по коротким отрывкам, чтобы, читая главу, осмысливать последующее в свете только что выясненного и потом не возвращаться назад.

В основу взят перевод, опубликованный в «Известиях ГАИМК», вып. 91, 1934, с изменениями там, где перевод явно неточен (а ошибки были сделаны чрезвычайно грубые), ибо мы не можем брать на себя задачу целиком и основательно пересмотреть его (хотя это и крайне необходимо).

«Однодревки, приходящие в Константинополь из внешней Руси, идут из Невогарды, в которой жил Святослав (Sphendosthlabus), сын русского князя Игоря, а также из крепости Милиниска, Телюца, Чернигога и Бусеграде».

Прежде всего бросается в глаза выражение «внешняя (дальняя) Русь». О нем уже имеется целая литература Отбрасывая крайности в толковании, скажем, что Багрянородный, по-видимому, различал «внешнюю» (дальнюю) и «внутреннюю» (ближнюю) Русь; последний термин он не употребляет, но он логически вытекает из первого названия.

Крайним пунктом в этой «дальней Руси» Багрянородный считает, в сущности верно, Новгород. Затем идут последовательно Смоленск, Любеч (?), Чернигов и Вышгород. Киевскую область и прилегающие к ней западные и восточные, он, надо полагать, считал «ближней Русью».

Таким образом, Багрянородный не только знал народ «руссов», но и всю их страну с севера на юг называл «Русью» («Росиа»).

Под «Невогарда» нетрудно отгадать Новгород, хотя некоторыми высказывалась мысль, что «Невогард» — это Старая Ладога, ибо она была расположена на озере Нево, как в древности называли Ладожское озеро. Это толкование должно быть решительно отвергнуто, ибо все русские летописи знают только название «Ладога» (названия «Невогард» не встречаем ни разу!), а скандинавское имя — «Aldeigjuborg» вероятно, является искажением первого.

Заговорив о Новгороде, Багрянородный тут же отмечает, что в нем жил Святослав, «сын русского князя Игоря (Иггор)». Следует вспомнить, что Багрянородный родился в 905 г., в 912 г. провозглашен императором, в 944 г., т. е., будучи уже в возрасте 39 лет, заключил совместно со своими соимператорами Романом (зятем) и Стефаном мир с Игорем Рюриковичем; иначе говоря, он должен был быть отлично осведомлен о Руси.

Между тем Святослав княжил в Киеве, а не в Новгороде. Сочинение Багрянородного было написано около 950 г., т. е. когда Святослав был мальчиком и уж никак не мог княжить в Новгороде, когда мать Ольга, правительница государства, была в Киеве. Вообще, ни прямо, ни косвенно, ни даже намеками, в истории ничего нет о том, бывал ли Святослав хоть раз в жизни в Новгороде.

Святослав был типичным южанином-руссом, и вся его деятельность происходила на юге, а устремления были еще дальше на юг. Для Дуная он забывал даже Киев и думал переносить туда столицу государства. Он настолько мало интересовался Киевом, что только счастливая случайность спасла Ольгу и его сыновей от печенежского плена. Новгородом Святослав совершенно не интересовался — это была подчиненная ему окраина, и только; вспомним, что новгородцы требовали у него себе князя (его сыновей), иначе угрожали, что найдут князя на стороне (так он заботился о Новогороде!).

Таким образом, Багрянородный не знал, что столицей «руссов» был не Новгород, а Киев (а ведь это было еще со времен Олега и Игоря!), не знал он, что в действительности правит страной Ольга, он только слыхал, что князем у руссов считается (номинально) Святослав. Это говорит о крайне низкой осведомленности Багрянородного о делах на Руси.

Следующим городом «дальней» (внешней) Руси Багрянородный называет Смоленск, называя его «крепостью Милиниска». В древности имя Смоленска звучало, вероятно, несколько на иной лад; так, в летописи мы часто встречаем «Смольниск», отсюда, вероятно, «и» и попало в форму, употребленную Константином Багрянородным. Буква «с» вообще выпала, как это случилось и с названием первого днепровского порога, где выпало «н», и вместо «не спи» получилось «ессупи».

Следующим городом назван «Телюца», надо полагать, что это искаженное название Любеча. Очевидно, информатор Багрянородного плохо помнил названия и приводил их по формуле: «что-то вроде»…

Под названием «Чернитога» ясно скрывается Чернигов, под «Бусеграде» («Вусеграде»), очевидно, Вышгород. Таким образом, граница между обеими «Русями» (внешней и внутренней) лежала под самым Киевом, ибо из Киева виден Вышгород.

Скорее всего, однако, что информатор Багрянородного только передавал все с чужих слов и не представлял себе точно пространственного расположения упоминаемых им городов; чувствуется это и в дальнейшем тексте.

«Все они спускаются по реке Днепру и собираются у киевской крепости, имеющей также имя “Самб(в) атас”».

Действительно, Киев в древности, в особенности у хазар и восточных писателей, часто назывался «Самватас».

Обращает на себя внимание то, что Багрянородный (вернее, его информатор) ровно ничего не знал о том, что Новгород был расположен на реке, принадлежавшей к системе Балтийского моря, что новгородцам, чтобы попасть в Днепр, надо было проделать два больших и трудных волока. Из этого видно, что информатор Багрянородного ездил только до Киева и что все его сведения о местностях выше Киева, очевидно, имеют только расспросный характер. Наконец, ясно, что и расспросы эти не были весьма глубокими. Таким образом Багрянородный имел сведения не столь из вторых, сколько из третьих рук.

Согласно Багрянородному, все «руссы», начиная с Новгорода и кончая Вышгородом, спускаются по Днепру в Киев; таким образом, он считал, что Новгород находится в верховьях Днепра. Что же касается «славян», то: «Данники их славяне, называемые кривитенами и лензанинами и прочие славяне, рубят однодревки свои в горах в зимнюю пору и, обделав их, с открытием времени (плаваний), когда лед растает, вводят в ближайшие озера».

Кривитены — ясно кривичи, лензанины не поддаются расшифровке. Интересно, что эти два славянских племени, как и другие славянские племена, считаются данниками «руссов», сидящих в Новгороде и только спускающихся в Киев по Днепру.

Здесь мы наталкиваемся опять на крупную неточность Багрянородного: во времена Рюрика и частично Олега кривичи и другие племена Северной и частью Средней Руси платили дань Новгороду, но во времена Олега, Игоря и Ольги (Святослава) роли переменились. Не только кривичи и «лензанены» и прочие племена, но и самые «руссы» (каким бы племенем их ни считать) тоже платили дань, но не Новгороду, а Киеву. В дальнейшем мы увидим, что Багрянородный будет сам себе противоречить.

Ясно, что Багрянородный положил в основу совершенно устарелые данные лица, побывавшего на Руси еще до Олега, и дополнил их некоторыми новейшими, например, что княжил Святослав, вытекающие же противоречия он устранить не мог из-за незнания действительного положения дел.

Этот вывод бесспорен и совершенно очевиден; тем более странно, что новейший автор, вооруженный всеми историческими данными, именно А. Н. Насонов, в своей в общем весьма дельной книге «Русская земля и образование территории древнерусского государства», 1951, слепо верит каждому слову Багрянородного, например, тому, что Святослав сидел в Новгороде и т. д.

Отметим далее, что информатор Багрянородного, привыкший к горам на родине, вероятно грек или болгарин, приписывает славянам пребывание в горах. Он, очевидно, не представляет себе, что реки могут вытекать и не из гор. Это указывает опять-таки, что в верховьях Днепра или его притоков он не побывал, он посетил только Киев.

«Затем, так как они (озера) впадают в реку Днепр, то оттуда они и сами входят в ту же реку, приходят в Киев, вытаскивают лодки на берег для оснастки и продают руссам. Руссы, покупая лишь самые колоды, расснащивают старые однодревки, берут из них весла, уключины и прочие снасти и оснащивают новые».

Здесь у информатора Багрянородного опять «ляпсус»: никаких крупных или вообще достойных внимания озер в системе Днепра нет; во-вторых, говоря о целых племенах славян, не мог он предполагать, что все они живут у озер. Очевидно, он слыхал об Ильмене, Чудском озере, но «слышал звон, да не знает, где он». Что крупные озера Севера не связаны с системой Днепра, осталось ему неизвестным.

Совершенно очевидно, что информатор Багрянородного даже расспросить местных жителей о пути «из варяг в греки» как следует почему-то не мог и многое объяснял себе сам по догадке; надо полагать, ему не позволяло сделать это недостаточное знание языка «руссов».

В этом отрывке бросается в глаза резкое противопоставление руссов славянам. Руссы — феодалы, славяне — вассалы, платящие дань; руссы — северяне, славяне более южане; руссы ездят в Царьград, славяне только доставляют лодки для поездок.

Эти утверждения либо не совсем точны, либо вовсе неверны. Если славяне только лесорубы и лодкоизготовители, сидящие по «своим горам», то днепровские пороги не носили бы специальных славянских названий, которые к тому же были известны информатору гораздо лучше, чем «русские».

Совершенно естественно и бесспорно, что ездили в Царьград все: и «руссы», и «славяне», и неславяне; об этом мы находим в летописях достаточно указаний, да это и так очевидно, ибо никакой «черты оседлости» для славян не существовало.

Далее, если верить историкам, считающим, что скандинавское племя «Русь», ставшее руководителем Новгорода, передало новгородцам свое имя, — нужно быть последовательным (на что мы и обращаем внимание норманистов). Допустим, что новгородцы, называвшие себя «словене» и называемые так же русским летописцем, со времени Рюрика стали зваться «руссами».

Значит, Багрянородный, говоря о «руссах» из Новгорода, разумел не только скандинавов, но и «словен»-новгородцев. А так как количественно «словене»-новгородцы преобладали, и, кроме того, как увидим ниже, только они могли давать основной контингент купцов-путешественников, — то «руссы» из Новгорода были на деле славянами, а не скандинавами. Скандинавов было мало, они сидели либо на верхушке государственной лестницы и такой черной работой заниматься не могли, либо занимались тем, для чего их призвали: сидели на месте и оберегали границы.

Таким образом, такое категорическое противопоставление Багрянородным «руссов» «славянам» — полнейшая нелепость, ибо, прежде всего, «руссы» Новгорода были славяне-новгородцы. Ведь мы не можем допустить мысли, что только скандинавы были купцами, а славяне ими не были; наоборот, — миролюбивые славяне могли и должны были быть купцами, чтобы выменять нужное в Царьграде на продукты своей страны.

Скандинавы же особой любовью к торговле не отличались, они предпочитали грабеж, и все они, пришедшие с Рюриком, были в подавляющем числе воины, о чем в летописи сказано ясно («и пояша дружину многу»). Да и самый смысл приглашения варягов заключался именно в военной защите государства от врагов. Рюрик, Олег, Игорь — все пользовались скандинавской силой не для торговли с Царьградом, а для защиты от нападений других варягов, а главным образом для «примучивания» всех окружающих славянских и неславянских племен. Они были заинтересованы только в получении дани, и князья, и дружина.

Предположение, что воину легко стать купцом, а купцу воином, скажем прямо, — наивно. Для торговли нужно было иметь или продукты своего производства, или капитал для оборота. Ни того ни другого у скандинавов в Новгороде не было. Землей они не владели, да и новгородская земля и по сей день родит очень скудно, а что касается капиталов, — то все они были голышами, жили жалованьем князя и целиком зависели от него.

Князья же не организовывали торговых экспедиций, они занимались своим делом: администрированием, судом и войной. Поэтому, можно сказать не колеблясь, что «руссы» из Новогорода — купцы — были в подавляющем числе чистейшими славянами.

Багрянородный, далее, не понял внутреннего, так сказать, трудового противопоставления купцов, едущих с севера, и представителей более южных племен, доставляющих лодки. Это вовсе не было противопоставление различных племен или классов общества — это было только разделение труда. Его указание о переоснащивании судов имеет совершенно иное значение. Не зная, что представляет собой путь «из варяг в греки» в действительности, он неверно все понял.

Совершенно очевидно, что, совершая далекое и опасное путешествие, хотя бы и вдоль берегов, купцы не могли совершать его в однодревках — современных «душегубках». Лодки должны были помещать в себе не только людей, товары, запасы пищи и питья, но и весла, паруса и проч. снасти, о них у Багрянородного сказано ясно.

Нам лично известны однодревки-гиганты из лесов б. Вологодской губернии. Конечно, в старину такие вековые деревья встречались чаще, но мы все-таки сомневаемся, что «руссы» употребляли только однодревки, не снабжая их дополнительными бортами, увеличивающими грузоподъемность и т. д.

Из летописей мы знаем, что в лодках Олега в его походе на Царьград сидело по 40 человек. Если принять, что кроме них были запасы пищи, воды, одежды, снасти, оружие и должно было быть место для награбленного, то это должны были быть довольно солидные суда, а не «однодревки». Эти суда, как известно, не только ездили вдоль берегов, но и пересекали море.

Однако главное не в этом. Как известно, едущие из Новгорода перетаскивали свои суда посуху в двух местах. Это были чрезвычайно тяжелые операции. В этих условиях громоздкие, тяжелые, морские суда просто не под силу было тащить посуху, ведь техника того времени была весьма низка. Не только самая операция была тяжела, но она могла серьезно отразиться и на состоянии лодок, ибо без повреждений всякого рода обойтись было нельзя.

Представляется вполне достоверным, что первую часть пути купцы совершали в малых лодках, достаточных для речного плавания и удобных для перетаскивания по суше. По прибытии же в Киев мелкие суда оставлялись, и все грузилось на более крупные суда, новые, крепкие, способные выдержать и езду по порогам, и долгое морское плавание. Здесь происходила только оснастка новых судов, самые же суда покупались в готовом виде.

Таким образом, суть дела была не в том, что «славяне» снабжали «руссов» новыми судами, а те приезжали в старых, а в том, что в Киеве совершалась замена типа лодок на более солидные. Если бы дело было только в старости судов, то можно заверить Багрянородного, что леса Севера и встарь доставляли великолепные древесные колоды, а сделать из них лодки не представляло труда, ибо как раз новгородцы были искуснейшими плотниками.

Земледельцы (всех племен! славянских и неславянских), свободные зимой от полевых работ, имели в это время дополнительный заработок, изготовляя лодки для путешествия из Киева. Купцы (также всех племен!) покупали эти суда, так как нуждались в них для морского путешествия.

«В июне месяце, двинувшись по реке Днепру, они спускаются в Витичев, подвластную Руси крепость. Пождав там два-три дня, пока подойдут все однодревки, они двигаются в путь и спускаются по названной реке Днепру».

Срок, указанный Багрянородным, кажется нам весьма поздним для поездки из Киева; очевидно, задерживала отправку северная, новгородская группа, без которой нельзя было обойтись.

В начале мая уже вся система Днепра свободна ото льда и достаточно полноводна. Что можно было выехать из Киева значительно раньше, говорит обстоятельство, что первое нападение на Царьград было в середине июня, т. е. все путешествие было уже проделано.

Витичев находится всего в нескольких часах плавания вниз от Киева и представлял собой в те времена несомненно крепость, защищавшую с юга Киев от нападений печенегов.

Интересно, что путешествие совершалось сообща, как единая операция, — это обеспечивало от нападений печенегов и несомненно помогало в трудных участках пути, где нужна была объединенная физическая сила.

«Прежде всего они приходят к первому порогу, называемому “Эссупи”, что по-русски и по-славянски означает “не спи”. Этот порог настолько узок, что не превышает ширины циканистрия (дворцового гипподрома); посередине его выступают обрывистые и высокие скалы наподобие островков. Стремясь к ним и поднимаясь, а оттуда свергаясь вниз, вода производит сильный шум и (внушает) страх. Поэтому руссы не осмеливаются проходить среди этих островков, но, причалив вблизи и высадив людей на сушу, а вещи оставив в однодревках, после этого нагие ощупывают ногами дно, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь камень; при этом одни толкают шестами нос лодки, а другие — середину, третьи — корму. Таким образом, они со всеми предосторожностями проходят этот первый порог по изгибу берега».

Из этого отрывка ясно, что описание сделано со слов очевидца, проделавшего путь с руссами из Киева. То, что несколько человек толкали нос, другие середину, третьи корму, что из лодок высаживали людей (рабов в цепях, см. ниже), говорит о значительной величине лодки. Наконец, совершенно очевидно, что операция эта была опасна и трудна.

«Пройдя этот порог, они опять, приняв с берега остальных, отплывают и достигают другого порога, называемого по-русски “Улборои”, а по-славянски “Островунипрах”, что значит “остров порога”. И этот порог подобен первому, тяжел и труден для переправы. Они опять высаживают людей и переправляют однодревки, как прежде.

Подобным образом проходят они и третий порог, называемый “Геландри”, что по-славянски значит “шум порога”. Затем также (проходят) четвертый порог, большой, называемый по-русски Аеифор, а по-славянски Неасит, потому что в скалах порога гнездятся пеликаны. На этом пороге все ладьи причаливают к земле носами вперед, отряженные люди сходят держать стражу и уходят; они неусыпно держат стражу из-за печенегов.

Остальные, выбрав поклажу, находившуюся в однодревках, и рабов в цепях, переводят их сухим путем 6 миль, пока не пройдут порога. Затем они тащат свои однодревки волоком, другие несут на плечах, и таким образом переправляют на другую сторону порога, спускают их потом в реку, грузят поклажу, входят сами и продолжают плавание».

Таким образом, четвертый порог, именно Ненасытец, вовсе не пересекался лодками, а обходился сухим путем. Более легкие однодревки несли на плечах, более тяжелые — волокли по земле. Поклажа переносилась отдельно. Все это производилось под ежеминутной опасностью нападения печенегов.

Нам кажется, что непроходимость Ненасытца преувеличена Багрянородным. Во-первых, самое название показывает, что этот порог ненасытно поглощал лодки, — следовательно, находились и такие, которые рисковали плыть прямо через порог. Во-вторых, в недавнее время пороги довольно часто использовались крупными лодками, только, чтобы не подвергаться излишней опасности, брали специальных лоцманов, знавших каждый порог, как свои пять пальцев. В опытных руках крушения случались редко.

Обращает на себя внимание, что только здесь была особая опасность подвергнуться нападению печенегов; отчасти это понятно: нападение было удобно тем, что переправляющиеся растягивались в длинную узкую цепь и таким образом распыляли свои силы. Почему, однако, нападения не производились на первых трех порогах, не совсем ясно. Вообще, если пороги находились в области печенегов, непонятно, почему они не контролировали торговлю в этом пункте, взимая хотя бы пошлину.

«Прибыв к пятому порогу, называемому по-русски Баруфорос, а по-славянски Вулнипрах, потому что он образует большую заводь, и, опять переправив однодревки по изгибам реки, как на первом и втором пороге, они достигают шестого порога, по-русски называемого Леанти, а по-славянски Веруци, что значит “бурление воды”, и проходят его таким же образом. От него плывут к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, а по-славянски Напрези, что значит “малый порог”, и приходят к так называемой Крарийской переправе, где херсониты переправляются на пути из Руси, а печенеги в Херсон».

Из этого отрывка видно, что седьмой порог был настолько мал, что через него просто плыли, — по крайней мере о том, что здесь сходили на берег, не сказано ни слова.

Крарийская переправа, очевидно, современная Кичкасская, ею пользовались греки-херсониты, т. е. жители Херсона в Крыму, когда они ездили в Русь сухим путем; этой же переправой пользовались правобережные печенеги, чтобы попасть в Херсон. О купцах руссах, ездивших сухопутьем, Багрянородный здесь ничего не говорит, но ниже мы увидим намек на них.

«Эта переправа шириной приблизительно равна гипподрому, высота же, сколько можно судить глазами, от самого низа такова, что может долететь стрела. Поэтому печенеги приходят сюда и нападают на руссов».

Место это изложено очень сбивчиво и неясно: непонятно, что дает основание печенегам нападать на руссов. Если руссы в лодках плывут по Днепру, то вряд ли печенеги могут нанести им какой-то вред, да и что за смысл стрелять только ради того, чтобы выпустить стрелы.

Нападать на лодках печенеги не могли, ибо были кочевниками, и плавание по рекам было им совершенно чуждо. Даже если бы это было так, то они могли делать это по всему течению, а не только у Крарийской переправы.

Нам кажется, что речь здесь идет о руссах, торгующих с Херсоном сухим путем, в этом случае понятно, что печенеги могли устраивать на русских купцов засады у переправы, которой они миновать не могли.

«Пройдя это место, они достигают острова, называемого островом Св. Григория (Хортица), и на этом острове совершают свои жертвоприношения, так как там растет огромный дуб. Они приносят в жертву живых птиц. Кругом втыкают стрелы, а иные (приносят) куски хлеба, мясо и что имеет каждый, как требует их обычай. Насчет птиц они бросают жребий, — зарезать ли их (в жертву), или съесть, или пустить живыми. От этого острова руссы уже не боятся печенегов, пока не достигнут реки Селины».

Интересно, что Хортицу информатор Багрянородного назвал островом Св. Григория, что было безусловно греческим именем, ибо в это время (несомненно до 950 г.) христианство не было широко распространено, и руссы не имели никаких оснований, будучи язычниками, называть остров на христианский лад. Да, наконец, ясно, что остров уже имел свое имя задолго до христианства.

Наличие греческого названия для острова Хортица позволяет допустить возможность чисто греческих названий и для порогов Днепра, находящихся тут же поблизости.

В отношении реки Селины Багрянородный забегает вперед, указывая часть пути, безопасную от печенегов, но, как будет видно из дальнейшего, он и здесь что-то напутал.

«Затем, двинувшись от этого острова, они плывут около 4-х дней, пока не достигнут лимана, составляющего устье реки».

Если грубо подсчитать расстояние, отделяющее пороги от устья Днепровского лимана, которое руссы покрывали за 4 дня, то расстояние от Киева и до конца порогов будет раза в 2 больше. Поэтому одно плавание от Киева и до устья занимало не менее 12 дней.

Сколько дней отнимали пороги — судить трудно, во всяком случае от Киева и до устья Днепра ехали не менее 2 недель.

«В нем (лимане) есть остров Св. Эферия (ныне Березань). Пристав к этому острову, они отдыхают там 2–3 дня и опять снабжают свои однодревки необходимыми принадлежностями: парусами, мачтами и реями, которые они привозят с собой».

И здесь информатор Багрянородного немного путает. Что значат слова — «опять снабжают»? Еще в Киеве лодки были снабжены всем необходимым. За время путешествия, хотя бы в 2–3 недели, не могло все износиться, чтобы надо было опять снабжать.

Суть дела иная: начиналось морское плавание, в основном рассчитанное на паруса, следовательно, надо было укрепить мачты, поставить реи и т. д. Хотя руссы далеко от берега не отходили, но несомненно некоторые участки моря пересекали, пользуясь только парусами; но одно дело паруса на реке, а другое дело на море.

«А так как этот лиман, как сказано, составляет устье реки и доходит до моря, а со стороны моря лежит остров Св. Эферия, то они оттуда уходят к реке Днестру и, благополучно достигнув ее, снова отдыхают».

Здесь в переводе есть расхождение с текстом: и в греческом, и в латинском тексте сказано не «к Днестру», а «к Днепру». Переводчик, руководствуясь смыслом, исправил ошибку, ибо не могли руссы уходить из устья Днепра к устью Днепра же. Здесь какое-то недоразумение с текстом, что и видно из дальнейшего.

«Когда наступит благоприятная погода, они, отчалив, приходят к реке, называемой Белою, и, отдохнувши там подобным образом, снова двигаются в путь и приходят к Селине, так называемому ответвлению реки Дуная».

Указание, что между Днестром и северным рукавом Дуная (Селиной) была еще река Белая, является совершенно загадочным и просто фантастическим.

Между Днестром и Дунаем нет никакой мало-мальски значительной реки, достойной упоминания. Наконец, расстояние между Днестром и Дунаем не настолько значительно, чтобы необходимо было еще отдыхать где-то на полпути. Вряд ли, кроме того, Багрянородный мог путать что-то в области, уже совсем близкой к Византии.

Нам кажется, что дело тут в тексте, либо в его искажении, либо в плохом понимании. Прежде всего, в греческом тексте нет названия реки Белой, оно имеется только в латинском переводе. Слово «aspron» означало «белый город» (Белгород славян, Ак-кермен турок, Четатеа Алба румын). И недаром на карте, приложенной к труду Ансельма Бандуры, против устья Днестровского лимана поставлено «Albus fl.», а в отношении Aspron добавлено «Alba civitas» — «Белый город» (лат.). Таким образом, «река Белая» — это Днестр, при таком понимании Багрянородный географической ошибки не допускает. Дальнейший текст также в этом случае согласуется с предыдущим вполне.

«Пока они не минуют Селины реки, по берегу за ними бегут печенеги. И если море, что часто бывает, выбросит однодревки на сушу, то все они вытаскивают их на берег, чтобы вместе противостать печенегам. От Селины они уже никого не боятся».

Здесь явное противоречие сказанному выше: то руссы «уже не боятся печенегов, пока не достигнут реки Селины» (от острова Хортица), и, следовательно, от Селины они опять начинают бояться печенегов, то руссы не боятся печенегов, начиная от Селины (что действительно верно). Если руссы не боятся печенегов до Селины, то как связать это с указанием, что те до Селины бегут за ними по берегу и нападают при малейшем удобном случае? Это противоречие, вероятно, не есть вина переводчика или Багрянородного, а самого информатора последнего.

«И вступив на Булгарскую землю, входят в устье Дуная».

Зачем им надо входить в устье Дуная — совершенно непонятно; путь в Царьград лежал прямо перед руссами вдоль дельты Дуная. Для пополнения запасов пресной воды достаточно было стать у устья Дуная, а не заходить в него.

«От Дуная они доходят до Конопа, оттуда до Констанции, и до реки Варны. От Варны приходят к реке Дичине, — все эти места находятся в Булгарии, — от Дичины достигают они области Месимврии; здесь оканчивается их многострадальное, страшное, трудное, но тяжелое путешествие».

Мы исправили явно нелепый перевод, в переводе академического (!) издания сказано: «по реке Варне». По-гречески сказано: «tou potamon Barnas», по латыни: «ad flumen Varnas», что означает — «к реке Варне». Согласно же переводу получается, что от Конопа можно попасть в Констанцию по реке Варне. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидать, что Констанца ничего общего не имеет с рекой Варной. Этот пример наглядно показывает крайнюю необходимость нового и точного перевода сочинения Багрянородного, надо не только переводить, но и понимать, что переводится.

Скверный перевод бросает тень на достоверность свидетельства Багрянородного, что мы и допустили лично вначале, и только потом, ознакомившись с оригиналом, поняли, что виноват не Багрянородный, а переводчик. Многие ли, однако, пользовались оригиналом Багрянородного?

«С наступлением ноября месяца их князья выходят со всеми руссами из Киева и отправляются в “полюдье”, т. е. круговой объезд по городам, именно в славянские земли вервианов, другувитов, кривичей, северян и остальных славян, платящих дань руссам. Прокармливаясь там в течение целой зимы, они в апреле месяце, когда растает лед на Днепре, снова возвращаются в Киев.

Потом, получив, как сказано выше, однодревки, тем же указанным способом спускаются в Византию…»

Перейдем теперь к выводам. Прежде всего, ясно, что и греческий текст, и латинский, и русский переводы далеки от совершенства и, чтобы понимать Багрянородного как следует, надо еще много поработать над его текстом.

Однако уже теперь ясно, что Багрянородный — источник отнюдь не безупречный, многое он путает или не совсем верно понимает. Переоценивать его нельзя. Баумгартен рассыпает ему комплименты по поводу хорошего знания им славян, что он лично принимал у себя княгиню Ольгу, что он прекрасно отличал «руссов» от «славян». Баумгартен забывает, что Багрянородный принимал у себя Ольгу осенью 957 года, в 959 году умер, а сочинение свое написал около 950 года, т. е. задолго до приезда Ольги, что и видно по его плохой осведомленности о делах на Руси.

Об Ольге, бывшей фактической руководительницей государства, он не говорит ни слова, а между тем, когда семь лет спустя лично познакомился с ней, то послал послов напомнить о договоре не к Святославу, а к ней, т. е. реальному князю Руси. Все это показывает, что в «De administrando imperio» знания Багрянородного о Руси были крайне низки. Уж если государь не знает, кто в действительности, а не номинально, правит в соседнем государстве, — знания его крайне бедны.

Таким образом, верить каждому слову Багрянородного мы просто не имеем права, мы не можем выдергивать из его текста куски фраз и считать их безусловно достоверными, когда тут же рядом имеются данные, заставляющие сомневаться в достоверности взятого отрывка. Мы можем пользоваться данными Багрянородного только после критического анализа. К анализу того, что он понимал под термином «русс», мы сейчас и переходим.

Прежде всего, Багрянородный нигде не употребляет термина «варяги», широко распространенного в византийской литературе; не употребляет он, конечно, и термина «норманны», принятого в западноевропейских странах.

Нигде, далее, во всех его сочинениях нельзя найти даже намека, что «руссы» — это варяги или скандинавы или вообще люди иного корня, чем славяне. Он просто называет одних «руссами», а других «славянами», считая последних данниками первых.

Что же понимал Багрянородный под термином «Росиа»? Называя Новгород, Смоленск и т. д. внешней (дальней) Россией, Багрянородный тем самым предполагал и существование «ближней» Росии. И действительно, в 37-й главе своего сочинения, говоря о печенегах, он пишет следующее: «Округ (печенегов) Хоробое соседит с Русью, округ Ябдертим соседит с платящими дань Руси “ултиносами”, “дерблениносами”, “лензаниноисами” и прочими славянами (“склабоис”)».

Таким образом, Киевская область считалась Багрянородным «Русью» (очевидно «ближней или «внутренней»), а уличи или улутичи («ултиноси»), деревляне («дербленинос»), загадочные «лензанинос» и прочие славяне были данниками-соседями.

Интересно, что Вильгельм де Лиль, снабдивший в 1729 году сочинение Багрянородного специальной картой, поясняющей взаимоотношения географических пунктов и областей, упомянутых Багрянородным, проводит границу, отделяющую округ Хоробое печенегов от Руси по реке Роси.

Граница Руси охватывает истоки Роси и Тетерева с запада и уходит прямо на север к каким-то крупным озерам, южнее которых де Лиль помещает «крибитеинов» (очевидно кривичей) и «лензанинов», добавляя при каждом названии — «славяне».

Какими он пользовался источниками — неизвестно, но, очевидно, опирался на гораздо более древние карты, бывшие в его распоряжении, сам же он был ученым географом Академии наук. Его свидетельство не только поясняет Багрянородного, но и подкрепляет его, ибо он опирался безусловно на какие-то иные древние источники до 1729 года.

К сожалению, в докладной записке, приложенной к его карте, об источниках ничего не сказано. Большая часть ее посвящена расшифровке географических названий Багрянородного: Cioabam (Ciabum), Busegardam, Tzernigogam, Nemogardam et Miliscam он противопоставляет: Kiovie, Vizgrad, Tzernigove, Novogorod и Msenesk. Из карты видно, что в «Новгороде» он видел Новгород Северский, а в Miliniscam — Мценск! Вообще, очевидно, что по мере продвижения на север географические пункты и их взаимоотношения делаются все более и более неверными, а самый Север почти принадлежит области фантазии. Однако пропорции нижней части карты довольно правдоподобны.

Как бы то ни было, а Багрянородный, вне всякого сомнения, помещал Русь на среднем течении Днепра с центром в Киеве и под собственно руссами мог понимать только полян с правящей верхушкой, ибо если бы он понимал под «руссами» варягов, то варяги могли жить только в Киеве, а между тем область печенегов граничила с целой областью россов. Киевская область и есть «Россиа» sui generis (лат. «своего рода»).

Этой Руси, по мнению Багрянородного, подчинялся целый ряд славянских племен, как-то: улутичи, древляне, дреговичи, кривичи, «лензанины», северяне и т. д. Центром Руси был Киев, ибо отсюда уходили русские князья «со всеми руссами» в полюдье осенью ко всем перечисленным племенам славян за данью, и сюда же возвращались они с ней.

Этим сведениям, подтверждаемым и другими источниками, противоречит фантастическое указание, что Святослав княжил в Новгороде, т. е. что столицей Руси был не Киев, а Новгород, — оно должно быть решительно отброшено, как основанное частично на явной ошибке, частично на устарелом сведении.

Таким образом, Багрянородный знал всю Русь в целом от Новгорода и до Киева, однако деление ее на «ближнюю» и «дальнюю» было неверным. Вышгород, находящийся на расстоянии 12–14 км от Киева и игравший все время роль почти пригорода Киева, не мог относиться к «дальней» Руси. Равным образом и Чернигов, и Любеч всегда были в сфере влияния Киева. Иное дело — Смоленск и Новгород. В общих же чертах, картина, нарисованная Багрянородным в отношении государства «Русь», довольно верна.

Но кто же были сами «руссы»? То, что они управляли славянами, еще ничего ровно не говорит об их национальности. Современные русские тоже управляют украинцами, белоруссами, но это не значит, что они являются народом совсем другого корня, вроде, скажем, германцев, татар или китайцев. Руссы могли быть теми же славянами, но в ходе истории получившими преобладание над другими, хотя бы благодаря своему положению на большой реке.

Были ли они чужестранцами в большом количестве, захватившими власть над славянами и сосредоточившими в своих руках военную мощь, управление государством и торговлю, или это была только небольшая особая классовая прослойка, как это представляют себе С. В. Юшков и другие? На это свидетельство Багрянородного дает довольно ясный ответ.

Из описания торговой экспедиции из Новгорода в Царьград видно, что «руссы» Багрянородного отнюдь не принадлежали к верхушке общества того времени.

Голые, ощупывая ногами каменистое дно, перетаскивали они на себе лодки и груз, отбиваясь подчас и от печенегов, и уж, конечно, работая, как рабы, веслами, особенно до Киева, возвращаясь из Царьграда и добираясь до системы Днепра, идучи в Царьград.

В судах, мало приспособленных для морского плавания (ибо они даже подчас выбрасывались волнами на берег), руссы шли на отчаянный риск и выполняли невероятной трудности работу; недаром Багрянородный называет их странствование «многострадальным, страшным, трудным и тяжелым».

Совершенно очевидно, что этим делом занимались не властители, завоеватели или богачи-толстосумы, словом, не верхушка тогдашнего общества, а самый черный, трудовой народ, костяк нации.

На это дело шли самые крепкие телом и духом, прибыль доставалась потом и кровью. Это, наверное, не была торговля в современном понимании этого слова, когда торговцами «sui generis» являются люди, продающие чужие продукты, — это был прежде всего обмен продуктами, добытыми самим продуцентом.

Известно, что северные области Древней Руси и в прошлом не отличались особым плодородием: ссылки на неурожай переполняют новгородские летописи, о голодовках, морах мы встречаем указания на каждом шагу. В этих условиях торговля мехами, шкурами, медом, воском и прочими продуктами страны являлась дополнительным источником дохода населения.

Именно поэтому новгородская область и была ядром организации торговых экспедиций в Царьград; более богатые южные племена принимали меньшее участие в этих экспедициях, но несомненно и они играли значительную роль в них, они, прежде всего, могли доставлять грекам хлеб, в котором те всегда нуждались.

Таким образом, «руссы», торговавшие с Царьградом, и «руссы», уходившие с князьями на «полюдье», были в отношении общественной функции совершенно различными группами.

Руссы-купцы были не привилегированными иностранцами-скандинавами, а славянами, главным образом северными, производившими обмен продуктов с Византией; если среди них и были настоящие торговцы, то их было не много. На каком языке они говорили, видно из того, что они, «руссы», называли первый днепровский порог «Не спи!», а последний — «Струкун». Скандинавская теория Руси совершенно бессильна объяснить явно славянское происхождение этих названий.

Из сказанного ясно, что название новгородских купцов Багрянородного «руссами» (если понимать под этим скандинавов) является плодом путаницы понятий, и только, — «руссы-купцы» были в первую очередь и преимущественно славяне. Другой группой были «руссы»-воины. Багрянородный говорит, что «все руссы» уходили в ноябре с князьями из Киева к славянским племенам за данью, где и оставались до апреля на прокормление. В этом отрывке много нелепостей, которые мы и рассмотрим постепенно.

Если «руссами» были только воины-скандинавы (раз они могли пойти «все»), то не могла же Киевская область называться Русью по их имени, а не по имени целого племени, населяющего не только самый Киев, но и всю Киевщину.

Далее, выражение «все», конечно, нельзя понимать буквально, оно говорит только, что уходило много людей. Это была демонстрация силы перед данниками, и вместе с тем каждый дружинник получал на месте продовольствие, одежду и уплату за свою службу князю.

Полюдье не было системой «податных инспекторов», собирающих налоги, но узаконенный грабеж, доходивший даже до того, что князь, только что получивший дань, еще раз возвращался для дальнейшего «рысканья» (вспомним случай со смертью Игоря).

В дружине князя было, конечно, немало наемных воинов-скандинавов, но нет никакого сомнения, что основная масса дружины была славянская, финская и т. д., но не германская. Если бы скандинавы представляли собой значительные массы вооруженных людей, объединенных языком, профессией, совместными интересами, то мы несомненно имели бы немало случаев столкновений их с населением или даже с самим князем на почве материальных разногласий. Этого в истории мы не находим. Несколько весьма немногих случаев пребывания варягов на Руси большими массами отмечены как исключительные случаи, но и в этих случаях и народ, и сами князья старались избавиться от них поскорее.

Поэтому масса «руссов», отправлявшаяся в полюдье на 5–6 месяцев, не могла также состоять преимущественно из скандинавов. Наоборот, можно предполагать, что именно скандинавы, т. е. воины-профессионалы, оставались в Киеве и различных городах, ибо с уходом князей должен же был кто-то оставаться для защиты Киевской и других пограничных областей от печенегов и других врагов: те ведь тоже не дремали, зная, что на полгода нет ни князя, ни войска.

Естественно было оставить под руководством опытных воевод именно настоящих воинов, которые на такого рода службу специально и нанимались, а потом одарить их из дани, собранной на полюдье.

Таким образом, и в «руссах», уходивших на полюдье, мы не можем видеть воинов-скандинавов.

Есть в данных Багрянородного и другие несообразности. Он говорит, что все руссы уходят из Киева с князьями. Прежде всего, в Киеве всегда был один князь. Этот князь, принимая во внимание состояние дорог в те времена и огромные просторы Руси, ни в коем случае не мог даже за полгода объехатъ, выколачивая дань, всю Русь. На деле было иное: каждый князь в своей волости совершал «полюдье», а известная часть дани поступала в Киев.

Далее, по Багрянородному, получается, что «руссы», вернувшись в апреле в Киев, покупают у «славян» лодки и едут в Царьград. Значит, вся жизнь их проходит в езде: 6 месяцев в полюдье, 6 месяцев в путешествии в Царьград и обратно. Не слишком ли уж считает Багрянородный «руссов» за коммивояжеров?

Если они воины-скандинавы, то когда же они охраняют государство, если они все время в отсутствии? Если они купцы, все время странствующие, то какая сила удерживает многочисленные племена славян почти от Балтийского и до Черного морей от распада?

Сбивчивость в изложении Багрянородного вполне понятна: на Руси он не бывал, сведения о ней он имел, по-видимому, не только из одних рук, и проверить их не мог, поэтому он мог только передать их, не критикуя, что он и сделал.

Отсюда и получается, что столица Руси то в Новгороде, то в Киеве; то киевляне платят дань «руссам», то новгородцы платят ее «руссам»-новгородцам; в одном месте «руссы» — это преимущественно торговцы, в другом — воины, собирающие дань; здесь только «руссы» ездят в Царьград, а «славяне» сидят на месте, а рядом излагаются «славянские» названия порогов, а «русские» отодвинуты в тень; в одном месте «руссы» — это социальная прослойка (будь то купцы или воины), в другом месте — это огромный народ, держащий в повиновении просторы от Балтийского и до Черного морей; тут они чужеземцы, давшие побежденным свое имя, там они исконные обитатели Киевской земли, прирожденные славяне, и т. д.

Все эти несообразности объясняются только тем, что Багрянородный плохо разбирался в положении дел на Руси, он путал, подобно другим, «руссов» и «славян», он не знал элементарнейших вещей, например, что Новгород стоит не на Днепре, впадающем в Черное море, а на Волхове, принадлежащем к системе Балтийского моря, и т. д.

А отсюда кардинальный вывод: если Багрянородный и отличал «руссов» от «славян», то он этой разницы сам как следует не знал. Использовать его данные в пользу норманистской теории нельзя уже потому, что они сбивчивы, противоречивы, и основываться на них — это значило бы строить здание на песке.

Мы уже видели, что оба названия последнего днепровского порога («по-русски» и «по-славянски») на деле оказываются славянскими. Значит, Багрянородный путал два славянских имени, но, будучи иностранцем, конечно, не мог разбираться в тонкостях. Ведь мы живем в XX веке, а между тем для миллионов культурных западноевропейцев с университетским образованием разница до сих пор между русскими, украинцами и белоруссами вовсе неясна. Что же мы можем требовать от информаторов Багрянородного, живших более 1000 лет назад?!

Часть II

От автора

Первый выпуск нашей работы был посвящен выяснению некоторых интересных вопросов истории «руссов», основанном на данных, заключенных в западноевропейских источниках.

Мы видели, что начало истории Руси приобретает совершенно иной характер по сравнению с обычными представлениями, вытекающими из изучения русских летописей. Конечно, нами затронуто только несколько вопросов в освещении западных источников. Дальнейший материал будет изложен в последующих выпусках.

Не следует думать, однако, что изучение русских летописей дает мало нового, они нуждаются в коренном пересмотре и коренной переоценке. Предлагаемые вниманию читателя очерки показывают, что и русская летопись имеет огромное количество еще критически не рассмотренного материала. Многое должно быть понято совершенно иначе, многое приводит к выводам, совершенно противоположным таковым официальной исторической науки.

Поле для работы огромно, почти неисчерпаемо. Автор поэтому обращает внимание всех, способных заинтересоваться прошлым своей родины, на безнадежно отсталое состояние исторической науки. Нужны новые силы и нужна помощь, чтобы сдвинуть с места нашу историю и поставить ее на рельсы более быстрого и планомерного движения.

Прежде всего, следует уяснить себе, что русская летопись изучена недостаточно.

1. Не все списки летописей опубликованы — это лишает возможности путем сравнения многих списков одной и той же летописи восстановить пропущенное, исправить искаженное, выяснить вставленное позже и т. д.

2. Значительная часть опубликованных рукописей не может считаться безупречной; редакторы пунктуацией, исправлением оригинальной орфографии, разделением слов, написанных «сплошняком», и т. д., ослабили документальную ценность их. Многие издания, поэтому, остались неоконченными, ибо несовершенство начала работы заставляло прекращать издание дальнейших частей ее.

3. Мы почти не имеем летописей, переведенных совершенно точно на русский язык и снабженных комментариями. То, что мы имеем, далеко не безупречно; таким образом, наше историческое наследство является достоянием чрезвычайно ограниченного числа лиц, занимающихся историей, как профессией.

4. Мы не имеем сводной летописи, объединяющей наши исторические знания о Руси, мы вынуждены иметь целую библиотеку летописей, хотя по крайней мере 3/4 текста часто является повторением слово в слово того, что имеется в других.

5. Отсутствуют своды первоисточников византийских, арабских, еврейских, армянских, грузинских и т. д., в которых содержатся весьма ценные сведения о Древней Руси и без которых правильное понимание летописи совершенно невозможно.

6. Ценнейшие сведения о Руси, заключенные в исторических документах самых близких соседей — Польши, Литвы, Латвии, Финляндии, Скандинавии и т. д., почти оставлены без внимания.

Конечно, кое-что мы имеем в этом отношении, например, работу Гаркави — свод арабских источников о Руси, но она далеко не полна, совершенно устарела и вовсе не соответствует именованиям современной науки. Не только перевод, толкования, но и текстология этих источников не могут считаться удовлетворительными.

О причинах такого положения вряд ли стоит распространяться — дела этим не исправишь. Больше смысла подумать, как изменить положение вещей в лучшую сторону. Не возбуждает сомнений, что у историков не хватает рук для черной работы над первоисточниками. Летописи для них не цель, а орудие исследования. Их редко интересует летопись как таковая, а только факты, в ней заключенные. Наконец, существует не только древняя история, чтобы лишь ею ограничивать свои интересы.

Поэтому мы не вправе вынуждать историка быть непременно и текстологом. Для этого кроме особых знаний нужно иметь и особый интерес и даже особую склонность, так сказать, предрасположение к такого рода работе.

В результате мы не имеем хорошо изученной, исправленной, проверенной и истолкованной русской летописи. Иначе говоря, мы не имеем безупречных первоисточников, и историки часто пользуются не вполне доброкачественным исходным материалом. Поэтому детали их работы, а подчас и важные выводы, нередко вовсе ошибочны.

Между тем существует множество культурных людей, знающих латынь, греческий, древнееврейский и другие языки и располагающих достаточным досугом. Более того: немало среди них вообще не знают, чем заполнить этот досуг; одни томятся от скуки, другие спиваются от безделья, третьи занимаются такими суррогатами науки, как собирание почтовых марок, денежных бон и проч.

Не следует думать, что текстология или комментирование летописей требует каких-то особых, сверхъестественных знаний; есть много деталей, вполне доступных для выяснения каждым культурным человеком.

Приведем пример: в «Слове о полку Игореве» есть упоминание о Плеснеске и дебри Кисани (очевидно, возле него). Что такое «Кисань», никто не знал, даже самые ученейшие. Решили, что в «Слове» ошибка, что надо читать «дебрськи сани» и т. д., исписали вороха бумаги, но на «дебрських санях» далеко не уехали.

Житель бывшего города Плеснеска, ныне селения «Плиснесько» в Галиции, указал, что «дебрь Кисань» существует там и поныне, и дал точное указание о ее местонахождении. Для выяснения подобных вопросов учености не требуется, надо только немного желания и упорства, чтобы разыскать подобного жителя Плеснеска.

Таких загадочных урочищ, речушек, старых городищ и т. д. с неуточненным географическим положением имеется множество в летописях.

Естественно, что ученый историк не в состоянии предпринимать специальных исследований в этой области, — это требует времени, средств и часто вообще для него невыполнимо, ибо если он будет обращать внимание на подобные мелочи, то понадобятся десятки лет для подготовки только материала для его работы.

Между тем культурному человеку, живущему в тех местностях, ничего не стоит дать о таких деталях точнейшие сведения, использовавши также местные источники, как правило, вовсе недоступные человеку не местному. Наконец, и не живя в данной местности, можно постепенно накопить много ценных сведений путем чтения, переписки с местными жителями и т. д.

Вся загвоздка только в том, что нужно знать, что интересно для истории; не изучено, а что освещено в достаточной мере. Во всяком, случае, в области исторической географии любитель-историк может сделать многое.

Далее, совершенно неисследованными остаются имена древности, современные фамилии, являющиеся отражением прошлого. Мы не знаем, например, имен дохристианского времени на Руси, но, изучая летописи, мы сталкиваемся с целым рядом прозвищ и фамилий, ведущих свое происхождение от имени. Если, например, мы встречаем в новгородской летописи имя Збышко, то ясно, что в древности было имя Збыслав, встречающееся и по сей день у других славян и т. д.

Далее, в летописях встречается немало загадочных слов и выражений, либо вовсе непонятных, либо понимаемых только приблизительно. Ясно, что историк не может совмещать в себе и специалиста-филолога, знающего в совершенстве церковнославянский, русский, белорусский, украинский, польский и другие языки и их наречия. Не в состоянии он знать и провинциализмов разных областей. В особенности это касается предметов домашнего обихода, — этих названий нельзя найти даже в самых больших словарях. Чтобы убедиться в этом, расспросите крестьянина, как называются разные части избы или телеги. Конечно, эти слова для местного жителя — открытая книга.

Немало, далее, есть в летописях искаженного, перепутанного из-за ошибок переписчиков, либо вообще запутанного и противоречивого, над чем стоит посидеть и поломать голову. Здесь открывается обширнейшее поле для головоломок почище, а главное, полезнее и гораздо более интригующих, чем, например, крестословицы.

Приводимые ниже очерки показывают, какие задачи может поставить и решить историк-любитель. Его сила в том, что он располагает уймой времени и может сконцентрировать внимание на немногих мелочах до тех пор, пока он их не выяснит. Далее, он может работать не под кнутом обстоятельств, используя столько времени, сколько надо, не опубликовывая до тех пор выводов, пока все не станет ясным. Историк-специалист этой роскоши позволить себе не может.

Историк-любитель может собирать материал и раздумывать годами над какой-нибудь одной подробностью, историк-специалист всегда работает под давлением необходимости закончить что-то к известному сроку, его также отвлекают лекции, экзамены, съезды, рецензии и десятки других обязанностей, от которых он уклониться не может.

В науках естественных любители-натуралисты — зоологи, ботаники, палеонтологи и т. д. — играли и играют огромную роль в развитии различных дисциплин. Сосредоточив свое внимание на немногом, они знают о нем все, это дает им возможность существенно углублять наши знания. Многие из них с течением времени превращались в крупных ученых.

Интересно, что такая узкая специализация мало считается с возрастом. Известен случай, когда архитектор под 50 взялся за естественную историю впервые в этом возрасте и получил замечательные результаты. Конечно, и область истории не может быть исключением. Если нижеследующие очерки подтолкнут кого-нибудь к подобной работе, автор будет считать свою задачу вполне выполненной.

Разумеется, для подобной работы нужна какая-то организация вроде «Общества изучения русской летописи», но главное — это иметь желание и интерес.

Есть еще одно соображение в пользу привлечения новых и посторонних сил к изучению истории. Изучение нами «Слова о полку Игореве», далее русских летописей и литературы о них показало нам с абсолютной ясностью, что если нам и удалось сделать кое-что в этой области, то только потому, что у нас был иной подход к делу.

Метод изучения наук естественных дает результаты значительно иные, чем при применении метода наук гуманитарных. Метод мышления натуралистов имеет много общего с тем, что мы называем в просторечии «здравым смыслом». опирающимся на факты, реальности, прежде всего, учитывающего условия в прошлом и настоящем.

У гуманитаристов часто встречается беспредметное рыскание «по мыслену древу», т. е. отрыв от фактов и уход в область фантастики. Точности, цепкости в отношении познания условий, углубленного анализа фактов вокруг них, около них, — всего этого у историков нет, они пытаются решить все чистым умозрением, которое часто сбивается на оценку всего под углом зрения только чувств.

В приводимых ниже очерках будет приведено много примеров непростительных промахов, неточности, путаницы, неверных логических выводов, которыми труды историков полны.

Конечно, ошибаются и натуралисты, но подобного рода элементарные промахи у них невозможны, либо немедленно пресекаются в самом корне. У историков отчаянная глупость, сказанная однажды, продолжает переходить из книги в книгу, хотя бы только ради того, чтобы показать, что автор изучил и эту глупость.

Автор считает своим долгом заявить, что после того, как он познакомился достаточно подробно с положением дел в истории, он испытал пренеприятное разочарование. Вместо восхищения и радости успехами коллег в другой области знания у него остался только осадок горечи и досади. Он надеется, что новое вино будет полезно и в старых мехах.

Следует предупредить читателя, что эти очерки отнюдь не претендуют на систему или на полноту. Можно и должно было, конечно, расположить материал более последовательно, однако обстоятельства заставляют просто печатать то, что достаточно подготовлено.

Многое отложено до будущего подчас из-за мелких справок или цитат, но откладывать печатание могло бы означать вообще откладывание «ad calendas graecas». Лучше дать хоть что-то, чем ничего не дать.

Во всяком случае, цель автора сборников этих очерков на тему об истории «руссов» — прибавить воды на колеса мельницы исторической науки. Если позволят обстоятельства, «история руссов» будет дана, однако, в полном объеме и с достаточными подробностями.

1. Что означает выражение: «Нача ся прозывати Руська земля» в летописи?

Основоположники русской исторической науки Шлёцер, Куник, Круг, Погодин переводили эти слова так: «…Русское имя началось при Михаиле, ибо нам известно, что при нем русь приходили в Царьград».

Другие переводили и переводят и по сей день в том же духе, что, мол, название «Русь» вошло в употребление с 852 года, когда приднепровских, а может быть, и новгородских славян, или смесь их с северянами стали называть «Русью».

На деле произошла подмена одного понятия другим, близким, подмена, искажающая смысл слов первого русского летописца и, что трагично, проникшая буквально во все книги по русской истории.

Рассмотрим отрывок летописи по частям. «В лето 6360 начавшу Михаилу царствовати». Фраза окончена. В старину писали краткими фразами из нескольких слов и без придаточных предложений, стилем, который мы назвали бы на современный лад «телеграфным». Связующих слов или предложений почти не употребляли, фразы были независимы друг от друга (так называемая «паратакса», в противоположность современной «синтаксе»). Отсюда часто неясности, но зато экономия места, которым очень дорожили.

Современные переводчики летописей делают ту ошибку, что подгоняют стиль старины под современный, — это часто приводит не только к изменению стиля, но, еще хуже, и смысла.

Вторая фраза: «Нача ся прозьвати Руськая земля». В нее, в сущности, вложено и понятие времени, заключенное в первой фразе. Встает вопрос: к какому из глаголов относится частица «ся» — к «нача» или к «прозывати»?

Мы знаем, что в прошлом она занимала в отношении глагола, которым она управляла, два положения — либо препозитивное, либо постпозитивное, т. е. стояла либо перед, либо после глагола.

В наше время эта частица занимает место всегда после глагола, являясь его окончанием, в древности же она стояла всегда перед глаголом. С течением времени, однако, препозитивное положение стало меняться на постпозитивное, затем настал период смешанного употребления и наконец постпозитивное положение окончательно восторжествовало.

В настоящее время в русском языке этот процесс закончен. В украинском языке, сохранившем более цепко многие черты языка Древней Руси, препозитивное положение частицы «ся» окончательно еще не изжито: «як ся маете?», говорит украинец.

В летописях, в записях первых столетий, «ся» впереди глаголов встречается гораздо чаще, чем в записях последующих, отражая упомянутый процесс. Поэтому можно предположить с достаточной вероятностью, что частица «ся» в данной фразе имела препозитивное положение, т. е. относилась к «прозывати». С этим согласно и большинство переводивших летописи.

Однако глагол «прозываться» (современное «называться») имеет не один только смысл, т. е. «нести имя», «зваться», «называться», «быть названным», но и «быть упомянутым». И до сих пор мы встречаем в литературе, как отзвук этого, употребление, как синонимов, выражений: «данный отрывок», «названный отрывок», «вышеприведенный отрывок», «вышеупомянутый отрывок» и пр.

Когда мы говорим «названный отрывок», мы употребляем именно второе значение слова «называть»: речь идет не о том, что данному отрывку дали имя, т. е. назвали или прозвали, а его упомянули.

Поэтому вторая фраза должна быть переведена: «Начала упоминаться Русская земля». Нелепости, приписываемой летописцу, что, мол, с 852 года стали звать славян «Русью», нет. Речь здесь идет не об этнографической терминологии, а о дате, когда Русь впервые появляется на страницах истории.

Когда летописец отмечает «наченшю Михаилу царствовати», его совершенно не интересуют Михаил и его царствование, как таковые, — его интересует год, в котором имя Руси впервые появилось в греческой летописи, весь контекст говорит именно в пользу этого.

Русских, собственных данных у него нет, поэтому для исходного пункта русской истории, вернее хронологии, он берет наиболее раннее ему известное данное из греческой истории.

Речь идет здесь вовсе не о том, что с 852 года стали употреблять имя «Русь», — это, во-первых, неверно, ибо оно было известно по оффициальиым источникам уже в 839 году (и, конечно, гораздо раньше), но и нелогично, ибо «руссы» вовсе не свалились неожиданно, как с неба на голову, и должны были иметь (и имели) имя и до 352 года.

Толкование, что с 852 года славяне (или в смеси с варягами) впервые стали называться «Русью», заслуживает тягчайшего упрека, ибо прежде всего показывает, что русские историки не понимают достаточно оттенков русского языка, а кроме того, не могут уловить ясной нелогичности изложения, если принимать обычное толкование.

Чрезвычайно характерно, что Д. С. Лихачев (1950), переводя «Повесть временных лет», употребил выражение: «стала прозываться Русская земля». С формальной стороны он, конечно, прав — он употребил слове «прозываться», стоявшее в оригинале и существующее и до сих пор. Но это только уловка, чтобы скрыть свое непонимание: «стала прозываться земля» — выражение для современного человека очень темное, малопонятное и, главное, расплывчатое. А задача переводчика и историка и заключается именно в том, чтобы дать совершенно точный смысл древнего источника, хотя бы для этого и пришлось употребить слова, в древности не употреблявшиеся.

Третья фраза: «О семь бо уведахом, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгород, якоже пишеть (ся?) в летописании Гречьстем».

Баумгартен (1939) излагает это место так: «о сем бо увидехом» и переводит по-французски: «ce que nous verrons plus loin»,т. е. «что мы увидим дальше» и добавляет: «Effectivement deux pages plus loin, nous trouvons le récit de l’arrivée de Rurik, et de la foundation de l’état, mais indiquée seulement sous l’année 862, au lieu de 852» — «Далее на целых двух страницах мы находим рассказ о приходе Рюрика и об основании государства, но только в 862 г., вместо 852 г.».

Ученый норманист, оказывается, прочитать как следует фразы не может — написано в летописи: «уведахом», а он читает: «увидехом»! С такой точностью науки не создашь.

Тем более, что, во-первых, «уведахом» — не форма будущего времени, во-вторых, не может быть формой будущего времени, ибо находится в предложении в зависимости от формы прошедшего (в смысловом значении) или настоящего времени (в формальном значении): «яко же пишеть», наконец, в-третьих, «о сем уведать» — можно, но «о сем увидеть» — нельзя сказать. Таким образом, на деле не только небрежность, но просто отсутствие понимания русского языка. Вряд ли с такими знаниями можно соваться в науку.

Вернемся, однако, к нашему отрывку. Он интересен не только одной деталью с «нача ся прозывати», — несмотря на свою краткость, он очень богат внутренним содержанием. К выводам, вытекающим из него, мы и обратимся.

1. Приступая к первой русской летописи, летописец не имел никаких русских документов или изустных преданий, которые касались бы начала русской истории. Он вынужден был, поэтому, прибегнуть к летописям соседей. Если бы было даже только подобие русской истории, он несомненно об этом упомянул бы, раз считает нужным указать чужой источник, которым он пользовался.

2. Никакого первоначального свода или обрывков его, по-видимому, не существовало. Если бы такой свод был, он был бы упомянут обязательно. Дошедшие до нас списки русской летописи (в общем все сходные) есть копии, расширенные или сокращенные, или и то и другое вместе, первой русской летописи.

«Повесть временных лет» и есть, в сущности, первоначальный свод, с той только разницей, что последующие летописцы уточнили датировку событий, внесли местами отрывки, носящие апокрифический или даже анекдотический характер, например, желание императора Византии жениться на Ольге, сообщение Гюряты Роговича о падающих с неба белках и т. д. Летопись, разрастаясь за счет вставок, сохранила свой первоначальный костяк почти неизмененным. К подробностям мы вернемся впоследствии.

3. К моменту составления первой летописи летописец не имел решительно никаких, даже изустных преданий о более глубоком прошлом Руси, летопись впитала в себя все народные предания. Так как летопись была трудом коллективным, что было упущено одним летописцем, могло быть дополнено другими. Однако, все вставки говорят о том, что достоверно историческое было включено в летопись с самого начала. Все же дальнейшие дополнения позволяют сделать один бесспорный вывод в приложении к изучению «Слова о полку Игореве»: даже самые первые летописцы в 1114 году ничего не знали о более глубоком прошлом Руси, что не было бы включено в летопись. Поэтому все предположения о существовании народных преданий, касающихся времени до 852 года и не вошедших в летопись, должны быть без всякого колебания отброшены; к таковым относятся сообщения о Бусе (якобы Боозе), о Трояне и т. д.

4. Сведение о набеге Руси на Царьград летописец, по-видимому, заимствовал не непосредственно из греческой летописи, а, очевидно, от лица, читавшего последнюю или переводившего ему ее. Что сведение имело расспросный характер, видно из формулировки — «о семь бо уведахом». Такая формулировка всегда употреблялась в летописях при изложении не собственных, а сведений, добытых от кого-то.

Если бы летописец сам читал греческую летопись, он просто написал бы: «яко же пишеться в летописании Гречьстем», что мы и находим в конце фразы. На деле же летописец еще добавляет: «о семь бо уведахом». Летописец, что очень важно, считает нужным уточнить источник своего сведения. В конечном результате источник его осведомленности — та же греческая летопись, но читал ее не летописец, а лицо, сообщившее об этом летописцу.

5. Несмотря на краткость стиля и экономию места, летописец считал необходимым указать, откуда он заимствовал свое сведение. Следовательно, он не был добродушным простачком, каким его пытались изобразить некоторые, — он уже руководился известным научным методом: он цитировал свои источники, он отличал несомненное от достоверного, а достоверное от возможного или сомнительного. Более того, он, указывая источник, косвенным образом слагал ответственность за истину с себя на источник, из которого он почерпнул данное сведение.

Следует добавить, забегая вперед, что летописец считает необходимым привести мнения, кажущиеся ему ошибочными, но в то же время он настолько осторожен, что не решается вовсе игнорировать их, — он их критикует, например, в разъяснении происхождения названия «Киев», но не отбрасывает их молча. Это говорит в пользу его объективности и старания включить все ему известное о данном предмете.

6. Хотя летописец принял 852 год за отправную точку русской хронологии, он вовсе не говорит, что это самое первое сообщение о руссах вообще в истории, — это только самое древнее упоминание в источнике, ему известном. Он гораздо осторожнее и точнее большинства историков, приписавших ему гораздо более категорическое утверждение, чем это было на самом деле.

7. Совершенно очевидно, что первый летописец не знал года нападения руссов на Царьград, он знал только, что это случилось в начале царствования Михаила III, поэтому он и употребил столь неясную форму — «Михаилу наченшю царствовати», «уведахом яко при семь цари». И действительно, в продолжателе Георгия Амартола, из которого летописец списал почти слово в слово сообщение о нападении руссов, нет совершенно даты.

Дата проставлена следующим русским летописцем, внесшим в недатированный или слабо датированный текст летописи погодные даты.

В этом именно и заключается разгадка расхождения в сообщении летописи с действительностью. В тексте сказано, что нападение руссов совершилось «в начале царствования» Михаила, в дальнейшей записи «на 14-й год его царствования», но ни то ни другое неверно, а самый год нападения, как мы покажем в следующем очерке, показан верно. Таким образом, становится ясно, что датировка текста летописи имеет не первичный, а вторичный характер, — вывод очень важный.

8. Все последующие близкие записи, примыкающие к 852 году, по-видимому, также целиком заимствованы из греческих или болгарских источников, ибо, если они были бы русскими, то летописец о них упомянул бы. Кроме того, они касаются опять-таки событий в Греции и Болгарии, — следовательно, явственно заимствованы.

Первым русским событием является изгнание варягов. Здесь мы сталкиваемся с совершенно неразъясненным вопросом русской историографии: откуда взял эту дату летописец? В греческих хрониках такого известия не могло быть, а русских не существовало. Очевидно, эта дата была, так сказать, интерполирована последующим летописцем, разнесшим все события по годам. В какой мере. однако, точна эта интерполяция — сказать трудно. В дальнейшем мы еще надеемся вернуться к этим деталям.

2. О хронологии общей истории в русской летописи

Хотя хронология общей истории взята русским летописцем целиком из иностранных источников, знакомство с ней необходимо для того, чтобы уяснить себе облик первого русского летописца как историка, а кстати, и лицо современных комментаторов.

Он пишет: «От Адама до потопа лет 2242; а от потопа до Авраама лет 1082; от Авраама до исхождения Моисеева лет 430; от исхождения Моисеева до Давида лет 601; от Давида и от начала царства Соломоня до пленения Иерусалимова лет 448; от пленения до Александра лет 318; от Александра до Христова Рождества лет 333».

Если мы сложим все цифры вместе, как это и сделал современный комментатор Д. С. Лихачев, 1950, — мы получим цифру 5454, цифру ошибочную, ибо в древности преимущественно предполагали, что от сотворения мира и до Р. X. прошло 5508 лет. Таким образом, не хватает 54 лет.

Неужели перволетописец не заметил такой заметной неувязки и был человеком, не слишком критически мыслящим?

Ближайшее рассмотрение показывает, что на деле в тексте имеется пропуск. В самом деле — вся хронология выше построена на перечислении «от» и «до». Но вот мы встречаем место: «от Давида и от начала царства Соломоня…» Идут два «от» подряд. Как же это может быть одновременно и от Давида, и от Соломона, если они не жили вместе?

На деле было, совершенно очевидно: «от Давида и до Соломоня» столько-то лет, но переписчик перескочил через несколько слов и пропустил срок царствования Давида.

Комментатор неувязку нашел, но до столь элементарной причины не додумался — пример чрезвычайной поверхностности анализа. Более того: историки изучают русские летописи уже лет 200, но до сих пор не исправили ошибки, приходится это делать натуралисту.

Эта, казалось бы, мелкая деталь может сыграть, однако, огромную роль в исследовании исторической последовательности имеющихся списков летописей. Ясно, что летописный список без пропуска древнее и безупречнее тех, которые этот пропуск имеют.

Сколько нам лично известно, мы не имеем ни одного списка летописей, где этого пропуска нет, следовательно, все они копии с испорченной копии. Однако в Ипатьевской летописи эта ошибка частично исправлена — там вместо второго «от» поставлено «до», но самая цифра лет царствования Давида не вставлена. Эта «поправка» дает возможность установления второй последовательности «исправленных списков», т. е. какие списки безусловно списывались с рукописи типа Ипатьевской.

Указанный пропуск в летописи показывает, что последующие переписчики и продолжатели летописи относились к тексту переписываемого некритически. Нет никакого сомнения, будь пропуск замечен и понят, вставить срок царствования Давида, использовав церковные источники, не представляло ни малейших затруднений.

Переходим к датам новой эры. Летописец продолжает: «От Христова Рожьства до Констянтина лет 318; от Констянтина же до Михаила сего лет 542». Сложив обе цифры, получаем дату воцарения Михаила III — 860-й год нашей эры, что неверно.

Эту дату новейший комментатор (Лихачев, 1950, II, 232) считает ошибочной; он пишет: «Ошибочное число лет 542 принадлежит 2-ой редакции “Летописца вскоре” патриарха Никифора. На самом деле число лет от императора Константина до начала царствования императора Михаила — 324 или 325».

Так как несколькими строками выше Лихачев дает для Константина Великого дату (306–337), то, прибавив «324 или 325», получаем для Михаила III соответственно цифры: 630 (631) — 661 (662), т. е. ошибку в 200 лет! Предоставим самому Д. С. Лихачеву разъяснять, как мог он допустить такую ошибку.

Отметим, кстати, что Лихачев всюду последовательно переводит заглавие труда патриарха Никифора довольно-таки нелепо: «Летописец вскоре». Если такое название действительно кем-то употреблено, его следует исправить на «Летописец вкратце» — достаточно для этого заглянуть в любой солидный греческий словарь, скажем, в «Liddell and Scott».

Заметив ошибку летописца, Лихачев пытается указать источник ее происхождения и цитирует отрывок из Никифоровой 2-й редакции: «От Христова Рожьства до первого правоверного царе Костянтина лет 318, от Костянтина царе до Михаила царе греческого лет 542».

Таким образом, ошибка в годе начала царствования Михаила III целиком падает на греческий источник, которым пользовался первый русский летописец.

Заметив ошибку, Лихачев пускается в дальнейшие выкладки и, подобно другим историкам, допускает ошибку, искажая то, что сказано первым русским летописцем в действительности.

Действительно, если мы откроем основные русские летописи (подразумеваем печатные издания) или основные курсы русской истории, всюду мы найдем указание, что русский летописец принял за исходную точку русской хронологии 852-й год, — это неверно.

Он говорит: «В лето 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царствовати…», таким образом, летописец ведет хронологию «от сотворения мира», а не от Рождества Христова. Перевод этого летоисчисления на «от Рождества Христова» делает не он, а все русские историки (и Лихачев в том же числе). Ошибка их столь легкомысленна, что вчуже становится стыдно.

Общеизвестно, что в древности существовало несколько систем перевода одного летоисчисления на другое. Наименее употребительной была система, принимавшая, что Христос родился в 5506 году от сотворения мира.

Другая система, так называемая «аннианская» (по имени ученого египетского монаха Анниана, V века) или «александрийская», распространенная в южных христианских странах, а также в Болгарии, принимала, что Христос родился 5500 году от Сотворения мира.

Наконец, третья система, принятая в Византии и перешедшая и в наши летописи, относила рождение Христа на 5508 год от Сотворения мира.

Естественно было подумать: какой же системы придерживался летописец? Этого не сделали, ибо летопись читали, но не изучали.

Между тем несколькими строками ниже летописец совершенно ясно дает понять, какой системы он придерживался. Он писал: «От Христова Рожьства и до Констянтина лет 318; от Констянтина же и до Михаила сего лет 542». Складываем и получаем 860 от Р. X, а так как Михаил III начал царствовать «в лето 6360», вычтя из 6360 830, получаем 5500, что наглядно говорит о пользовании летописцем аннианского или александрийского летоисчисления.

Как видно, никакой высшей математики не требуется, но историки не любят даже четырех действий арифметики. Разница в восемь лет, однако, далеко не шуточная, ведь речь идет об исходном пункте русской хронологии! Если он ошибочен, значит, вся наша хронология рушится. К счастью, это не так, — с некоторого времени даты летописи приведены в согласии с византийским летоисчислением.

Является вопрос: какие даты базируются на цифре 5500 (аннианском), а какие на 5508 (византийском летоисчислении)? Ответа на это не дано, ибо историки этим не занимались. Спрашивается: что же они до сих пор делали? Ведь без точной хронологии создать истории нельзя — это значит строить здание на песке.

Приведем пример: призвание варягов состоялось, по данным наших историков, в 862 году, но поход Аскольда и Дира на Царьград был не в 866 году, а в 860-м. Значит, поход состоялся до призвания варягов. Следовательно, сообщение летописи, что Аскольд и Дир были дружинниками Рюрика, — совершенная фантазия; это представители особой династии и, значит, все начало нашей истории переворачивается.

На это могут возразить, что цифру призвания варягов нужно вычислять, исходя из расчета не 5508, а 5500. Так как для этого события дан 6370 год от Сотворения мира, то оно случилось в (6370–5500 =) 870 году. Но эта дата находится в противоречии с другими несомненными историческими данными и еще более увеличивает расхождение в отношении Аскольда и Дира.

Этот пример показывает, какое огромное значение имеет точная хронология и как она ставит перед мыслящим историком ряд весьма трудных, но вместе с тем и важных задач. Этих задач русские историки перед собой не ставили, они только регистрировали факты летописи, не обращая внимания на огромное расхождение в некоторых датах и не пытаясь их объяснить. Вообще, бесхозяйственность, халатность, разгильдяйство в этом отношении в истории удручающие.

Однако, если историческая мысль до сих пор спала, то пора и проснуться, — этого требуют те, которые передоверили историкам изучение истории. Судя по публикациям историков за последние 25–30 лет, хронология их мало интересует. Что летописец придерживался сперва аннианского счета, убеждает нас и следующая хронологическая дата, — «лето 6366». В этом году, согласно летописцу, Михаил пошел на болгар, победил их и заставил болгарского царя Бориса и его бояр креститься.

В отношении этой даты в первоисточниках существует разноголосица, но ни один из них не указывает года более раннего, чем 861-й, согласно же счету наших историков, это событие падает на 858 год! Цифра явно ошибочная. Однако, если из 6366 мы вычтем не 5508, а 5500, то получим 866, дату, очень близкую к признанной многими — 865. Ошибся не первый русский летописец, а историки — его интерпретаторы. Распинаться перед величием этого летописца историки умеют, а вот соблюсти должный пиетет к нему не хватает сил.

Здесь уместно будет остановиться на том, почему мы часто находим в летописях расхождение на год по отношению к одному и тому же событию. И здесь существует основание для разноголосицы.

В исчислении «от Сотворения мира» началом года считалось 1 сентября, при исчислении «от Рождества Христова» — 1 января; иногда началом года считалось 1 марта. Поэтому событие случившееся 2 сентября при счете «от Сотворении мира», приходилось на следующий год по сравнению с другими исчислениями; событие, случившееся 2 января «от Р. X.», уже считалось в новом году, а «от Сотворения мира» — в старом.

Итак, мы выяснили, что первый русский летописец, по крайней мере в своих первых записях, придерживался «аннианского» исчисления. Поэтому пропуск в хронологии до Рождества Христова, о котором мы говорили в начале очерка, равняется не 54 годам, а на 8 лет меньше. Очевидно, срок царствования Давида равнялся 46 годам.

К сожалению, мы должны прервать здесь нашу нить изложения, — приходится поступать так, как при распутывании клубка с запутанными нитями: сначала освободить то, что освобождается легко, а затем переходить и к более сложному, дальнейшему. Мы, во всяком случае, указали путь для решения задачи.

3. Почему новгородцы стали называться «русью»?

Мы не собираемся здесь разбирать запутанный вопрос: кто была «русь» — славяне или норманны? Мы разберем только одно важное указание летописи, которое мы выяснили достаточно, от него можно будет в дальнейшем начать разматывание сложного клубка указанного вопроса.

Начнем с небольшого исторического вступления. Шлёцер, основоположник школы, признававшей, что норманское племя «русь», ставши во главе Новгорода и других славянских и неславянских племен, передало новгородцам, а затем и прочим славянам и неславянам свое имя, считал следующий отрывок летописи ясным, непреложным тому доказательством.

«И от тѣх прозвася Руская земля, Ноугородци, ти суть людье Новгородци от рода Варяжська, преже бо бѣша Словѣни» (Лаврентьевская летопись изд. 1872, с. 19).

Шлёцер полагал: «…варяги были норманны, а именно шведские, что тогда, как и теперь еще, шведы назывались в некоторых землях русскими, и что от тех пришлых варягов, и только со времени пришествия их в Новгород, тамошняя страна прозвалась русью, каковое название, однако же, впоследствии распространилось также и на Киев и на прочие завоевания рюриковых потомков» (Шлёцер. Нестор. I, с. 344).

Такое понимание Шлёцером приведенного отрывка легко объяснимо. Шлёцер не был русским и, естественно, не мог понимать древнерусский язык с теми тонкостями, которые может уловить только прирожденный русский.

Шлёцеру не были известны, далее, многие варианты данного отрывка, имеющиеся в других летописных списках, часто более точно переписанных, чем Лаврентьевская летопись. Эти варианты дают возможность кое-что исправить и вскрыть истинный смысл отрывка.

Кроме того, своеобразный, краткий, подчас излишне лапидарный стиль летописей наряду со старыми, давно забытыми словами и оборотами, либо слова, изменившие в настоящее время смысл, описки и т. д. — все давало основание к не совсем верному пониманию. Наконец, в указанном отрывке есть действительно двусмысленность; к несчастью, Шлёцером был принят неверный вариант ее.

Все это понятно, но как Шахматов и другие исследователи, в том числе и Д. С. Лихачев, выпустивший в 1950 году в издании Академии наук два тома текста, перевода и комментарий к «Повести временных лет», не разобрались во всем этом, — понять трудно.

Шлёцер понял так: из-за норманнов-руссов, ставших властителями славян-новгородцев, новгородцы, а дальше и другие славянские и неславянские племена, подчиненные Новгороду, стали называться варягами и другими народами тоже «русью». Раз, мол, новгородцы подчинены руси, то и они русские. Впоследствии, мол, и сами новгородцы усвоили эту терминологию.

Логика та же, что и теперь: для иностранцев и по сей день все армяне, узбеки, грузины, украинцы, евреи, латыши, поляки и т. д. поскольку они входят в состав государства, где доминируют русские, — все они «русские».

Интересно отметить, что даже такие высокоразвитые государства, как Германия, Франция, Англия и т. д., до сих пор не различают понятий национальности и гражданства. Для них негр из Сенегала есть представитель французской национальности, а между тем он только французский гражданин. Чтобы убедиться в путанице, достаточно взглянуть на формы паспортов и прочих документов упомянутых государств.

На самом деле (анализ будет дан ниже) смысл летописного отрывка иной: варяги-норманны (вовсе не носившие имени «русь»), возглавив новгородцев, не стали их называть «словенами», как те звали себя по крайней мере до конца XIV века, и не «новгородцами», как их, по-видимому, предпочитали называть соседи, а «Русью». Для норманнов разницы между «словенами», «дреговичами», «кривичами», «полянами» не было никакой. Для норманнов, как и для арабов, греков и т. д., «словене»-новгородцы были только частью нации, которую они звали «русью».

Для норманнов все славяне от Новгорода и до Киева, от Галича и до Ростова говорили на одном языке, исповедовали одну религию и т. д. Совершенно аналогично и славяне (все племена) называли «варягами» не одно какое-то иноземное северное племя, а целую группу их, куда входили и скандинавы, и датчане, и англичане, и шотландцы, и т. д.

Варяги вовсе не навязали новгородцам свое имя «русь», а принудили их считаться с тем, что, они (новгородцы) только отдельное племя, какая-то часть более обширного национального понятия — «русь».

Интересно отметить, что в части летописных списков это переименование новгородцев в «руссов» воспринято летописцем (или летописцами) с явным недовольством, южнорусские же летописи типа Ипатьевской вовсе опускают это место. Это обстоятельство, наряду с другим, о котором речь будет ниже, показывает, что один из древнейших летописцев был новгородец — обстоятельство весьма любопытное.

Наше толкование действительного значения «прозвания русью» основывается, прежде всего, на точном значении выражения летописи — «от тех». Шлёцер и другие поняли это, как «из-за тех», на деле это творительный падеж древнерусского языка, означающий — «теми». Этот оборот дошел по крайней мере до начала XIX века, ибо еще в предисловии к «Слову о полку Игореве» (1800) мы встречаем не современный оборот «убит половцами», а «убит от половцев». Шлёцер понял этот оборот, применяясь к нормам современного русского языка, а не древнерусского.

Этим оборотом летописи пестрят: «А Улутичи, Тиверци седяху по Бугу и по Днепру, и приседяху к Дунаеви; и бе множество их, седяху бо по Бугу и по Днепру оли до моря, и суть городи их и до сего дне да то ся зовяху от Грек Великая Скуфь». Таким образом, улутичи и тиверцы назывались греками («от Грек») Великой Скифией. Аналогия полнейшая, не только грамматическая, но и смысловая. Итак, «от тех» безусловно означает «теми». Кем же? Летописец несколькими строками выше говорит о Рюрике и его братьях, следовательно, «те» — это пришельцы-варяги.

Так как логическое подлежащее находится сравнительно далеко выше, то летописцы заметили некоторую неясность (о ком идет речь?) и после слов «от тех» вставили пояснительное слово «варяг», т. е. повторили подлежащее. Иначе говоря, они сказали — «варягами» (причем слово «варяг» опять-таки дано в древнем творительном падеже!).

В тексте Лаврентьевской летописи, однако, слова «варяг» нет, Лихачев вставил его в издание 1950 года, взявши из других летописей. Однако и он, и другие, и даже старые летописцы не заметили, что вставка эта излишняя, — это добавочное пояснение уже есть в тексте, но немного ниже. Объясняется ли это стилем того времени или случайной перестановкой, роли не играет — мы находим, во всяком случае, далее к концу слова: «от рода Варяжьска», т. е. «варягами», выражено только более пространно и описательно.

Здесь перед нами типичный случай ненужных повторений в летописях, объясняемых медленной и несовершенной техникой чтения и письма (читали и писали гораздо медленнее, ибо буквы писались «сплошняком», без промежутков и абзацев), а самые буквы необыкновенно густились, слова снабжались титлами и т. д.)

Летописец, дойдя до неясного «от тех» и справившись, что дело идет о варягах, вставил это слово, но когда он несколькими словами ниже наткнулся на «от Варяжського рода», то он, конечно, этих слов не вычеркнул, — получилось повторение. Нагромождение повторений при наличии искажений слов дало повод к ложнотолкованию.

Первоначальный текст, если выбросить придаточное предложение, гласил: «От тех, от Варяжьского рода, прозвася Руськая земля». Что именно это было так, убеждает нас то, что включая «от Варяжського рода» в основное предложение, мы не только делаем ясной первую часть отрывка, но и освобождаем от нелепости вторую часть, гласящую, что новгородцы были Варяжского рода (!!)

Отметим сейчас же, что это толкование наше, основанное на логическом исследовании данного отрывка, нашло полное подтверждение в иных вариантах летописи, когда они стали нам известны, — доказательство правильности наших рассуждений.

Переходим ко второй части отрывка: «Ноугородци, ти суть людие Новгородци», — явная тавтология, показывающая, что с текстом что-то неладно. Разобраться в этом нетрудно. Обыкновенно после предыдущих слов «Руськая земля» в печатных изданиях ставили запятую, отделяющую слово «земля» от «Ноугородци» (ибо понимали текст только приблизительно). На деле следует читать (не забывайте: летопись написана «сплошняком»): «И от тех… прозвася Руськая земля Новгородци…»

Здесь необходимо отвлечься немного в сторону. В древности слово «земля» имело двойное значение; оно означало: 1) известную страну, занятую данным народом, т. е. было понятием географическим («земля Половечьская»), 2) народ, занимающий данную землю («Олег приде на мя со всею землею Половечьскою»), т. е. было понятием этнографическим или даже политическим, означавшим данное государство. Таким образом, если речь шла о «земле» Новгородской, то это могло относиться и к области Новгорода, и к люду Новгорода.

Обратимся к Комиссионному списку Новгородской 1-й летописи, соответствующий отрывок которой гласит: «И от тех варяг, находник тех, прозвашася роусь, и от тех словеть Роуская земля и суть новгородстии людие до днешнего дни от рода варяжська».

Как известно, некоторые новгородские списки, если и не являются самыми древними, то наименее измененными всякими вставками, т. е. ближе к прототипу, чем другие. Этот вариант подтверждает наше толкование: именно варягами, пришельцами, прозвался «словенский» народ «русью», а земля их стала называться «Руськой землей».

В этом отрывке вставок нет, вставок, затемняющих смысл главного предложения и могущих дать повод к кривотолкам. Единственная вставка — «находник тех» (имеющаяся и в других списках) только развивает основную мысль, что данными варягами, находниками, т. е. пришельцами, иначе говоря, Рюриковской династией, а не вообще варягами, — стали употребляться выражения «русь», «Русская земля» в применении именно к новгородцам впервые, последние же называли себя «словенами».

Итак, отрывок в действительности был таков: «И от тех (“варягов”, добавил один летописец; “находник тех”, добавил другой; “от Варяжьского рода” было далее в оригинале) прозвася Руськая земля Новгородци, ти суть людье Новгородци, преже бо беша Словени».

Выражение «Руськая земля Новгородци» остается неясным. Обратимся к Радзивилловскому списку; там сказано: «И от тех Варяг прозвася Русская земля Новгород, ти суть…» и т. д.

Отсюда ясно, что наше предположение, что запятая в печатном тексте летописи разорвала фразу, было правильным, — в тексте было сказано: «прозвася Русская земля Новгород» (не «Новгородци»!).

Однако здесь мы имеем двусмысленность, неясную формулировку, подобную такому примеру: «Малороссия называлась Украина». Можно понять двояко: 1) что Малороссия называлась Украиной, 2) что Украина называлась Малороссией. Истинный смысл открывается либо подчеркиванием голосом, либо правильным местом во фразе.

В нашем отрывке не «Русская земля» стала называться «Новогородом», а Новгород (в смысле области) стал называться «Русской землей». Возникает вопрос: если пришельцы варяги стали называть Новгородскую землю «Русской землей», то как они стали называть самих новгородцев?

В разных вариантах сказано: «ти суть», «ти соуть» и даже «ти суд» (пример, как сильно искажалось это слово переписчиками). Истинное значение его угадывается из сравнения с параллельными текстами других списков.

О Новгородской области мы находим там — «словеть Роуская земля», следовательно, в отношении новгородцев мы вправе ожидать формы «словуть». На деле мы находим «соуть»; вряд ли нужна особая догадливость, чтобы понять, что это искаженное «словуть».

Итак, весь отрывок следует переводить так: «И теми варягами, пришельцами, стала называться Новгородская область — Русской землей, а новгородский люд — русью, прежде же они назывались “словенами”».

Все в отрывке объяснено, за исключением слова «ти» в выражении «ти новгородци»; оно кажется нашему уху не совсем уместным. Однако слово «ти», т. е. «те», можно с основанием считать отголоском стиля того времени, словом, имеющим не столько смысловое значение, сколько употребленным для плавности речи. Вспомним в «Слове о полку Игореве»: «а мои ти Куряни», так и здесь — «ти Новгородци», — аналогия полнейшая.

Сравним теперь методологически наше толкование с другими: 1) мы не выбрасывали и не вставляли слов, что делали другие совершенно произвольно, например Шахматов, 2) мы показали, что неясности возникли прежде всего потому, что оригинальная фраза протографа была разбита вставками-пояснениями последующих переписчиков (так называемыми «глоссами»), что, вследствие отсутствия пунктуации в летописи, привело к неправильным толкованиям, 3) мы показали, что частично неудачи в толковании основывались на ошибочной пунктуации в печатных изданиях, 4) мы показали путем сравнения многих вариантов описки переписчиков и тем позволили легко восстановить первоначальный смысл, 5) мы указали, что правильный метод расшифровки, это, прежде всего, логика; руководясь ею, легко установить, какой из вариантов и в каких частностях верен.

Если остается еще тень сомнения в нашем толковании, предлагаем вниманию тот же отрывок по Эрмитажному списку:

«И пришед старейший Рюрик седе в Нове городе, а Синеус брат Рюриков на Беле озере, а Трувор в Изборце. И начаша воевати всюду, и от тех варяг, находницех, прозвашась русь, и от тех словеть Руськая земля и суд (испорченное “словуть” — о чем уже говорилось выше) Новгородстия людие и до днешнего дне от рода Варяжьска, преже бо беша “Словене”».

Итак: «и слывут (так) Новгородские люди и до нынешнего дня, названные варягами, прежде же звались словенами».

Суммируем всё.

Новгородцы (называвшие себя «словенами») стали называться Русью не потому, что были возглавлены варяжской династией из племени «русь», а потому, что варяги стали называть их не их племенным именем (вроде «поляне», «севера», «кривичи»), а общим национальным именем, ибо варяги возглавили все восточное славянство, объединив их в одну русскую нацию. Варяги применили к новгородцам слово «русь», бывшее в употреблении у соседей славян для обозначения всех восточных славян. Для единого государства, состоявшего из множества славянских племен, требовалось какое-то единое, национальное имя. Как для нас нет сейчас баварцев, саксонцев, пруссаков, гессенцев и т. д., а есть немцы, так и для варягов не было словен, кривичей, вятичей и т. д., а были «русичи» или русь.

Посмотрим, однако, как объяснял разобранный отрывок Шахматов. Он считал, что в самом конце его пропущено слово «варягы». «Допустив это, — писал он, — смысл восстановленной фразы тот, что попавшие под господство варяжских князей Словене стали сами называть себя Варягами».

Напрасное, невероятное и скандальное допущение! Ни один народ в истории, даже целиком покоренный народом-победителем, не называет себя чужим именем, да еще через какие-то 2–3 десятка лет! Ренегатов, отдельных лиц, конечно, найти можно, но не целый народ. Чтобы целый народ поглотился целиком, нужна тьма веков.

Попробуйте назвать шотландца или уэльсца, говорящих только по-английски и являющихся столетиями подданными английского короля, англичанами, — они оскорбятся. Какая сила могла заставить новгородцев-«словен», призвавших к себе несколько варяжских семейств, от которых они отличались коренным образом языком, религией, обычаями, духом, историей, экономикой и т. д., представлявших собой только династию или, самое большее, ничтожную правящую верхушку, — назваться вдруг «варягами»? И может такое прийти в голову!

Влияние варягов было ничтожным: в русском языке норманисты насчитали всего 16 варяжских слов, но, мы увидим ниже, количество их гораздо меньше в действительности.

Далее, ассимиляция династии варягов со славянами началась немедленно. Кто была жена Рюрика, мы не знаем, но у нас есть основание предполагать, что он был женат на славянке. В самом деле: после 17-летнего княжения на Руси он оставляет совершенно малолетнего сына Игоря, значит, Игорь уже родился на Русской земле. Если бы Рюрик приехал с женой, то можно было бы ожидать больше детей за по крайней мере семнадцатилетнюю супружескую жизнь. Гораздо более вероятно, что Игорь был плодом недавнего брака Рюрика и что Рюрик нашел жену себе в своем княжестве, а не выписывал ее из Скандинавии. Далее, Игорь, воспитанный на русской почве, женится на славянке-псковичке Ольге (см. особый очерк далее). Их сын Святослав носил уже русское имя и был даже по внешности русским (носил «чуб», и т. д.).

Это совершенно закономерное явление: династии поглощаются народами, которыми они управляют. Мало ли, например, сидело германцев на английском троне, испанцев на французском, французов на польском, немцев на русском, а разве от этого англичане перестали зваться англичанами или русские русскими?

Шахматов, увы, не понимал, что «Господин Великий Новгород», на протяжении столетий не гнувший шею ни перед кем и распоряжавшийся князьями, как лакеями, не мог произойти от такой «телятины», что, пригласивши к себе варягов, стал из благодарности и раболепия называть себя варягами.

К тому же Шахматову, как историку, должны быть известны некоторые события в Новгороде времен Рюрика.

В Никоновской летописи под 864 годом находим: «Того же лета оскорбишася новгородци, глаголюще, яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и рода его. Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго, и иных многих изби новгородцев, советников его».

Значит, «варяжство» в Новгороде прививалось мечом, и новгородцы усмотрели в правлении Рюрика для себя рабство. Никогда ненавидящий раб не станет называться именем своего господина!

И это было не только в 864 году — в 867 году та же летопись отметила: «Того же лета избежаша от Рюрика из Новгорода в Киев много новогородцкых мужей». От хорошего жить в Киев из Новгорода не побежишь!..

Кстати, заметим, что в 864 году убежать в Киев — значило спастись от преследований Рюрика в Новгороде, — явное указание, что Киев был в это время совершенно независимым от Новгорода.

Шахматову эти факты, конечно, были известны, но он прошел мимо их красноречивого свидетельства, не понял он и того, что преемник Рюрика Олег предпочел перенести столицу государства на юг. В Новгороде, в буйном Новгороде, атмосфера была слишком горяча, как это показывает вся история Новгорода вплоть до конца XV столетия. Жить среди спокойных, немножко тяжелых на подъем полян, будущих «хохлов», было куда вольготнее. В Новгороде всегда кипело, как в котле; Новгород отражал ту разбойную силу, ту бесшабашность и напористость народного духа, которая привела его сынов до берегов Тихого океана и заставила шагнуть почти до Калифорнии.

Совершенно ясно, что ни до, ни после, вообще никогда новгородцы себя варягами не называли. Как не почувствовало ухо Шахматова, что слово «варяг» для русского уха почти оскорбительно? Ведь «варяг» и «ворог» и филологически, и фактически были почти синонимами. Варяги для новгородцев были действительно «ворягами», грабившими их, бравшими с них дань, бесчинствовавшими. Наконец, самое слово, сколько можно судить, славянского корня.

Имеется ли хоть один исторический документ, где был бы намек, что новгородцы называли себя варягами? Подобное допущение Шахматова показывает, что хотя логика и числится в цикле гуманитарных наук, но у гуманитаристов дело обстоит с ней плохо. Таких нелепостей нельзя даже предполагать к допущению.

Пусть, однако, Шахматов «махнул», но почему не нашлось ни одного коллеги, который отвел бы его в сторону и сказал бы: «Послушай, есть все же какие-то границы…» Боязнь испортить отношения у гуманитаристов во много раз сильнее любви к науке, к истине.

Пусть так думал Шахматов когда-то, посмотрим теперь, как перевел наш отрывок его ученик Д. С. Лихачев в 1950 году:

«И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были славяне».

Если человек берется переводить, надо переводить так, чтобы читатель понимал перевод. Если оригинал темен, его надо объяснить, если оригинал непонятен переводчику, то так и следует сказать. Перевод же Лихачева совершенно непонятен ни ему, ни читателю.

Новгородцы не только не были варягами (как думает Д. С. Лихачев, если следовать его переводу), не только не называли себя ими (как думает Шахматов), но и не называли себя «русью» (как думали многие историки), — они упорно называли себя «словенами».

Возьмем Московский летописный свод конца XV века, в котором, естественно, следует ожидать толкования событий не с новгородской, а с московской точки зрения. Под 1469 годом мы находим описание большой смуты в Новгороде: часть новгородцев (и весьма значительная, главным образом беднота) захотела отделиться от Москвы под польского короля Казимира и даже перейти в католичество (таково толкование летописи).

Другая, более консервативная и состоятельная, часть настаивала на невозможности этого и приводила такие аргументы (подчеркивания наши): «Не лзе, брате, тому так быти… а из начала отчина есмы тех великих князей, и от первого великого князя нашего Рюрика (южнорусские летописи его игнорируют и не считают его “своим”), его же по своей воле взяла земля наша из Варяг князем себе и с двема браты его. По том же правнук его князь великы князь Владимер крестися и вси земли наши крести: Русскую и нашу Словеньскую, и Мерьскую, и Кривичьскую Весь, рекше Белшерьскую и Вятичи и прочая…»

Отсюда ясно, что даже новгородцы, явно державшие сторону Москвы, считали свою землю «Словеньской» вплоть до 1469 года и по крайней мере до Ивана Грозного, окончательно добившего Новгород.

«Русь» со времени Рюрика стала обобщающим термином не только для славянских, но и для подчиненных финских племен, это новгородцы признавали, но своего племенного имени они не забывали.

Именно Киевскую область, которая была крещена первой, новгородцы считали собственно «Русской землей», это узкое понятие «Руси» мы встречает в летописях неоднократно, именно в некиевских летописях. В Лаврентьевской летописи под 1175 годом находим по отношению к убитому Владимиру Суздальскому: «Князь наш убиен, а детей у него нету, сынок его в Новгороде, а братья его и Руси» (т. е. в Киевской области).

В Новгородской 1-й летописи под 1135 годом находим: «Иде в Русь архиепископ Нифонт», т. е. из Новгорода в Киев.

Далее, несмотря на редактирование многих списков «русскими», вернее, «московскими», руками, антагонизм новгородцев-словен и «руси» (киевлян) отражен летописями неоднократно: «И рече Олег: «исшийте парусы паволочиты руси, а словеном кропиньныя… и вспяша русь парусы паволочиты (шелковые), а словене кропиньны (вероятно, льняные. Слово “кропинный” истолковывается как дырявый, ветхий. — Примеч. ред.), и раздра их ветр; и реша словени: имемся своим толстином, не даны суть словенюм пре павюлочиты» (выражено явно недовольство).

Олег отдал явное предпочтение «руси»; кроме того он, беря дань с греков, ничего не назначил для дани Новгороду, очевидно, Новгород считал данником, и только.

«Русь» в узком значении в устах новгородского летописца отражало продолжавшуюся рознь между «русью» и «словенами». Отсюда ясно, что никогда Новгород в древности себя «русью» не считал, он подчинялся только владычеству руси.

С покорением Иваном III и окончательным разгромом Иваном Грозным, Новгород утратил свою волю, свой характер, превратился в обычный провинциальный город, подчиненный Москве. Свое личное, самостоятельное, специфическое он утратил и только с этого времени стал русским.

Здесь интересно будет коснуться взаимоотношений между южнорусскими и новгородскими летописями. Взаимоотношение вскрывается планом изложения в южнорусской летописи.

Летопись начинает от Сотворения мира, т. е. исходит от общего к частному: сначала земля делится на три «жребия» между сыновьями Ноя, причем славянская группа народов попадает в «Афетов жребий». Потом человечество распадается на 72 «языка», один из них славянский.

Далее, в разных списках идет маловразумительная фраза, читаемая во всех списках по-разному:

«От сих же 70 и дву языку бысть язык Словенеск от племени же Афетова, нарицаемии Норци, иже суть Словене» (Ипатьевский список). «От сих же 70 и 2 языку бысть язык Словенеск, от племени Афетова, нарци, еже суть Словене», и т. д. В некоторых списках стоит вместо «нарци» или «норци» — «Нииорици», и т. д.).

Д. С. Лихачев дает к этому отрывку следующий комментарий: «Нарци, или Норики — жители Норика, древней провинции Римской империи по течению Дуная. В VI веке здесь уже жили славяне. Поэтому, очевидно, а может быть и вследствие какого-либо предания, норики и были отождествлены на Руси со славянами».

В одном из очерков мы уже указывали, что искать исторических сведений, относящихся к VI веку, в русской летописи нет решительно оснований, даже события 2-й половины IX века русская летопись вынуждена была заимствовать из греческих источников. Далее, никакой логической связи между голым названием нориков и славянами нет. Если русский летописец знал что-то о нориках, то не одно их имя, а что-то с ними связанное, но об этом ни слова.

Дело объясняется, по-видимому, проще: «норци», «нарци», «нииорици» — это испорченное «новгородци», они-то и назывались всегда «словенами»; в одних случаях, где слово кратко, оно, вероятно, утратило знак сокращения — «титло», столь частый в церковно-славянском языке; там, где слово длинно (вроде нелепого «нииорици»), очевидно, протограф был испорчен, и переписчики читали слово на разные лады, а догадаться, что речь идет о новгородцах, не могли.

Таким образом, летопись, идя от общего к частному, доходит в делении земли не до нориков (ни к селу ни к городу!), а до новгородцев, ибо рукопись, надо полагать, была новгородской и составитель ее доводил дробление «земли» до своих читателей, указывая им их место в истории.

Что составители или переписчики летописей интересовались своим прошлым, видно из Псковской 1-й летописи: «а о Плескове граде от летописания не обретается воспомянуто… только уведохом, яко был уже в то время. как наехали Рюрик братьею из Варяг в Словене княжити, понеже поведает, яко Игорь Рюрикович поят себе жену Олгу от Плескова».

Сравнивая новгородские летописи с южными, нельзя не заметить, что первые в начальной своей части (да и вообще) являются большей частью только сокращенными копиями вторых в отношении южнорусских событий (в Новгороде не очень-то интересовались югом, в особенности марьяжными делами).

Очевидно, новгородские летописи, которыми мы располагаем, базировались на южнорусском первотексте, однако стройный план введения в летопись, построенный от Сотворения мира с указанием места новгородцев среди других народов мира, показывает, что составитель летописи был новгородцем. Это видно и из проскальзывающего там и сям недовольства «Русью», и из того, что новгородские летописи в начальной своей части дают подробности, значительно уклоняющиеся от других летописей, наконец, из существования апокрифической Иоакимовской (опять-таки новгородской летописи), сообщающей сведения о Новгороде, совершенно отсутствующие в других летописях.

Надо думать, что протограф русской летописи был новгородским. Южнорусский свод использовал не его, а испорченную или нечетко написанную его копию — отсюда и пошли странствовать по всем спискам «норди».

Составители же новгородских летописей, дошедших до нас, не имели под руками новгородского протографа, а использовали его только через посредство южнорусского свода с добавлением кое-чего, вероятно, просто по памяти. Этот вопрос заслуживает, конечно, специального исследования.

Вернемся, однако, к нашему отрывку. Мы выяснили, что отрывок, который считался Шлёцером неопровержимым доказательством норманской теории, вовсе этого не доказывает, он говорит только, что варяги стали называть новгородцев не «словенами», а «Русью». Называли они их так очень давно, но когда варяги делали это, сидя дома, то новгородцев это не касалось, когда же это случилось на Новгородской земле, это задело летописца-новгородца, и он отметил это в летописи.

Итак, одно из основных доказательств норманской теории является несостоятельным. Означает ли это, что норманская теория нами опровергнута? Конечно, нет! Опровергнуто только одно доказательство.

Здесь уместно будет сказать несколько слов о положении проблемы о происхождении Руси. В настоящее время все самые солидные советские работы, например, «История культуры Древней Руси» и другие, единогласно признают норманскую теорию «ненаучной» и даже «антинаучной». Многие считают, что, вообще, призвание варягов — это сплошная выдумка и только. Разбирать этот вопрос считается в России, по-видимому, признаком дурного тона, — вопрос уже давно решен (очевидно, в ЦК партии).

Признавая норманскую теорию крайне сомнительной, мы не можем не отметить, что ее «антинаучность» еще никем не доказана. В советской исторической литературе есть немало работ, заключающих в себе чрезвычайно солидные аргументы против норманской теории, но нет ни одной работы суммарного характера, где вопрос этот был бы подвергнут основательному и объективному пересмотру, работы, в которой на каждое утверждение норманистов последовало бы солидное возражение.

Для нас, живущих в государствах со свободным научным мнением, не является еще доказательством «антинаучности» норманской теории то, что против нее в ЦК коммунистической партии.

Истинность науки определяется прежде всего свободой от политического давления. Режимы приходят и уходят, а наука остается. Джордано Бруно можно было сжечь со всеми его творениями, но идей его уничтожить невозможно, ибо они содержат истину.

Правда, и наука, это долгий и сложный путь ошибок по дороге к истине, но истину выясняют не политические деятели, а ученые. Даже если в каком-то отдельном случае ученые ошибаются, то ошибку в науке нельзя исправить постановлением ЦК партии, а только внутренним ростом науки.

Таким образом, сторонники норманской теории находятся только по сю сторону «железной завесы», если они имеются и по ту сторону, то они предпочитают молчать.

Здешние историки-норманисты — это прежде всего историки стиля «модерн», т. е. начала нынешнего столетия; они о славянстве «руси» привыкли говорить с оттенком пренебрежения: это, мол, устаревшая теория славянофилов!

Прежде всего, «славянофильство» — это не какая-то блажь, а имеет глубокие корни. Вот отрывок из Воскресенской летописи: «…и пришедше словене с Дуная и седше у езера Ладожського, и оттоле прииде и седоша около озера Илменя, и прозвашася иным именем, и нарекошася русь рекы ради Руссы, иже впадоша во езеро Илмень».

Значит, один из летописцев имел уже свою теорию происхождения названия «Русь», обычная варяжская версия его не удовлетворяла. Его теория имеет высокую степень вероятия. Мы знаем, что в древности огромное количество народов, вернее, племен, различалось именно по их местожительству у разных рек (примеры приводились). Поэтому присвоение племени-пришельцу имени реки, у которой оно поселилось, весьма вероятно. Здесь та же логика, как и в названии города у реки — Русса, отсюда и город «Старая Русса», существующий до сих пор.

Допустим, однако, что в летописце Воскресенской летописи говорило только национальное чувство; почему же тогда другой летописец, принимавший норманскую теорию, говорил неоднократно и с особым подчеркиванием: «А Словенеск язык и Рускый один. От Варяг бо прозвашася Русью, а первое беша Словене; аще и поляне звахуся, но Словеньская речь бе»?

В этом отрывке имеется категорическое утверждение, что жители древнего Киева говорили на том же языке, что и в Новгороде, значит, «варяжство» Руси один пуф: варяги-завоеватели (так их рисуют норманисты) не смогли навязать побежденным славянам даже полдюжины слов (см. ниже), а навязывать им имя «Русь» не приходилось уже потому, что греки звали их уже давным-давно «роусиос».

Норманисты стиля «модерн» мало подготовлены к восприятию нового (трудно старому медведю научиться плясать). Есть, однако, и другие причины, стоящие поперек дороги.

Нечего греха таить — среди норманистов видную роль играет группа «остзейских русских», которым действительно трудно себе представить, что «Untermenschen» славяне в прошлом могли не только самостоятельно развиваться, но и создать огромное передовое государство, раздавленное впоследствии татарами. Они до сих пор убеждены, что государственность Руси, а затем России создана немецким гением.

Они проспали почти 50 лет развития истории и археологии, медленно, но неуклонно доказывающих, что Древняя Русь была куда больше самостоятельней, культурнее и важнее, чем это рисовалось Иловайскому, Ключевскому или даже Грушевскому.

Этого типа норманисты, конечно, вовсе не интересуются ни новым о Древней Руси, ни новым испытанием их теории — для них вопрос давно уже решен: славянская теория происхождения Руси — «устаревшая теория». С этой верой они, очевидно, и уйдут к праотцам; что они могли дать, — они дали.

Для того чтобы выяснить окончательно вопрос, остается проанализировать снова все pro и contra — этому в некоторой мере и служат эти очерки. Еще немного работы над первоисточниками, побольше логики, независимой критики — и вопрос будет решен.

Одно в настоящее время ясно: славянская теория далеко не устарела, а, наоборот, поднимается окончательно.

4. О послах руссов к грекам в 907 и 911 годах

В отношении послов князя Олега при заключении договоров с греками в 907 и 911 годах мы находимся в довольно благоприятном положении: в списке послов 907 и 911 годов повторяется пять имен, что дает возможность сравнить транскрипцию их не только по разным спискам летописей, но и в пределах одной и той же летописи под указанными годами. Это дает возможность судить о характере искажений имен и установить их верное начертание.

Ниже мы приводим только 4 списка летописей для сравнения, находящихся у нас под руками. Было бы полезно просмотреть все списки, но это не представляется для нас возможным в настоящее время.

Впрочем, одинаковый порядок имен во всех списках говорит за то, что основой служил единственный источник. Как известно, Шахматов и другие считали, что договора 907 года не существовало и что летописец, фальсифицируя договор 907 года, просто извлек из 15 имен послов 911 года пять (очевидно, для краткости) и тем и ограничился. В одном из очерков мы покажем полную несостоятельность такого предположения. На деле было, несомненно, иначе: делегация руссов 907 года была делегацией на поле сражения, и для переговоров вполне достаточно было пять человек; делегация же 911 года была торговой делегацией главным образом, и в условиях мирного времени, поэтому в число членов ее вошли прежние пять членов, очевидно, очень опытные и обеспечивающие преемственность в переговорах, и еще новые десять участников.

Главой делегации 907 и 911 годов был Карл, вероятно, старый, опытный скандинавский воевода. В делегации 911 года за ним следовал Ингельд, очевидно, также скандинав. Основой делегации, надо полагать, были три следущих члена: Фарлоф, Вельмудр и Рулав. То обстоятельство, что они в делегации 907 года следовали непосредственно за Карлом, а в делегации 911 года они все трое той же компактной массой следовали за Карлом и Ингельдом, показывает, что это, очевидно, было основное ядро делегации. Ту же роль играл и последний член в обеих делегациях — Стемил. Это был, надо полагать, самый молодой и низкий по лестнице старшинства, но важный по функции член делегации; надо полагать, это был секретарь и переводчик ее.

Если бы, как полагает Шахматов, летописец сократил список из 15 членов до 5 в делегации 907 года, то, естественно, можно было бы ожидать, что будут упомянуты первые 5 членов делегации 911 года, либо будут вырваны наудачу какие-то 5 имен; еще больше вероятия, что последнее, пятнадцатое, имя будет опущено, — но этого нет.

Делегация 911 года была той же делегацией 907 года, но расширенная 10 членами, представителями «иноя князья», т. е. других князей, подчиненных Олегу. Среди этих 10 новых членов Ингельд занимал столь высокое положение, что он занял место непосредственно после Карла, отодвинув Фарлова, Вельмудра и Рулава.

Имя Фарлова, повидимому, скандинавское, зато имя Вельмудра чрезвычайно сомнительно. Рассмотрим его транскрипцию по всем четырем спискам летописи и по обоим договорам.

СПИСОК ЧЛЕНОВ ДЕЛЕГАЦИЙ РУССОВ В ДОГОВОРАХ С ГРЕКАМИ В 907 И 911 ГОДАХ

Имя Вельмудр встречаем со следующими вариантами: Веремид — Веремуд — Велмуд — Вельмуд — Вельмудр. Норманисты считают, что травильная транскрипция была «Вермуд», а самое имя является искаженным скандинавским именем Vermundr.

Интересно, что Томсен, снабжающий каждое имя примерами из древних источников или указаниями, в каких странах Скандинавии имя встречается сейчас, в данном случае пишет: «Vermud» = старонорвежское «Vermundr», и больше ни слова.

Является подозрение, что это имя не встречалось в старонорвежском языке, а является только интерполяцией, предположением, что такое имя существовало. Что это могло быть так, видно из примера с именем Стемид, о котором Томсен пишет: «Возможно, старонорвежское Steinvidr, хотя примеров такого имени не сохранилось».

Таким образом, попытку принимать в этом слове корень «Вере…» и трактовать, как скандинавское имя, можно считать неудачной. Обратимся к вариантам с корнем «Веле…» — слово легко понимается как славянское. Этому корню мы должны отдать предпочтение уже потому, что из четырех летописей только в одной мы имеем это имя в обеих делегациях совершенно одинаковым (Вельмудр); все три остальные дают варианты для одного и того же имени в договорах 907 и 911 годов. Значит, больше вероятия в правильности транскрипции именно той летописи, где имя упомянуто дважды совершенно одинаково.

Во-вторых, в каждой из остальных трех летописей имеется вариант с «Веле»: в Троицкой — Вельмуд, в Ипатьевской — Велмуд, в Лаврентъевской — Вельмуд. Причем эти варианты отличаются только выпадением конечной буквы «р».

Таким образом, у нас есть гораздо более формальных оснований принять вариант с корнем «Веле» за правильный. Есть, однако, и другое, именно смысловое основание: Вельмудр — это типичное славянское имя — «Велемудр», т. е. человек «большой мудрости». Слово не только образовано правильно грамматически, — по системе образования славянских имен (Свето-слав, Пре-краса, Тверди-слав, Мечи-мир), но и в смысловом отношении безукоризненно.

Наконец, самое употребление данного имени в приложении к послу следует признать весьма обоснованным. Именно человека большой мудрости и следовало посылать в качестве посла. Таким образом, в славянстве Вельмудра вряд ли приходится сомневаться.

Четвертым послом был Рулав. Томсен производит его от Rulaifr и других вариантов этого имени. При настоящем состоянии наших знаний с этим можно согласиться. Пятым был Стемид. Как мы видели выше, Томсен производит это имя от Steinvidr, но такого имени не существовало, оно только могло существовать. Томсен видит доказательство его скандинавского происхождения в том, что в Швеции много имен оканчиваются на «vidr». Не говоря уже о фонетической натяжке: «мид = видр», можно подчеркнуть, что дело не в окончании, а в корне. Что «стем = стейн», — достаточно сомнительно.

Таким образом, из пятерых послов трое были скандинавами, 1 славянин, 1 неопределенной национальности, скорее всего, не скандинав.

Как следствие, утверждение норманистов, что все послы 907 года были скандинавами, принято быть не может.

Рассмотрим теперь, как обстоит дело с 10 дополнительными послами 911 года.

Имя «Ингелд» — очевидно скандинавское имя, это — «Ingeldus» различных латинских документов. «Руалд», по Томсену, старонорвежское «Hroaldr».

«Рюар», по Томсену, старонорвежское «Hroar»; «Фрелав», по Томсену, старонорвежское «Fridleifr», «Труан», по Томсену, старонорвежское «Throandr».

Если с указанными пятью именами можно согласиться как со скандинавскими, как наиболее вероятными при современном состоянии наших знаний, то следующие пять имен вызывают самые серьезные сомнения.

Прежде всего, имя «Актеву» несомненно ни скандинавское, ни славянское. Томсен пишет: «Актеву = старонорвежское Anhantyr»? Напрасно Томсен ставит знак вопроса, — совершенно очевидно, что между «Актеву» и «Ангантир» только и сходства, что оба начинаются с буквы «А». Их совершенное различие очевидно, и попытка Томсена все-таки связать эти два имени говорит, что Томсен очень далек от научной объективности, а это заставляет насторожиться по отношению и к другим его выводам.

Об имени «Карн» Томсен пишет, что оно всюду неизвестно. Мы добавим, что и не может быть известно, ибо является славянским именем. «Карн» происходит от «кара», «покаранный», в украинском языке до сих пор «карный злючин» — уголовное преступление. Карны или Карни — распространенная фамилия в странах бывшей Австро-Венгрии. Имя это — кличка, означавшая — «покаранного».

Имени «Гуды» («Гудый») Томсен не мог найти аналогов. Сравнения с руническим «Gardi» или с «Godi», «Godo» или «Gothe» — совершенно неубедительно.

Слово «Гуды» — славянское, означающее «музыкант». «Гудети» означало в древности игру на каком-либо музыкальном инструменте. В «Задонщине» Боян называется «гораздым гудцем в Киеве», т. е. искусным музыкантом. Полная форма, очевидно, «Гудый», но буква «й» обыкновенно пропускалась в конце слов — обычай, тянувшийся по крайней мере до Петра I. В «Слове о полку Игореве» мы встречаем поэтому «Галичькы Ярославе». В документах времен Петра I: «День ясны» и т. д.

Имени «Лидул» Томсен нашел два аналога: 1) старонорвежское Leidulfr, но тут же ставит знак вопроса, — очевидно, имени такого нет, но он только предполагает, что таковое могло быть, 2) руническое Litulf, но тоже ставит знак вопроса. Нам кажется, что если уж сам Томсен ставит вопросительные знаки, то принадлежность этого имени к скандинавским более чем сомнительна.

Имя «Фост» Томсен считает скандинавским «Fasti» или «Fastr». Нам кажется, что имя «Фаст» или «Фост» было чисто славянским.

Прежде всего, в самом сердце Руси, в 60 км от Киева, мы находим городок Фастов. Когда-то это, вероятно, было село Фастово, принадлежа еще какому-то Фасту, но в ходе истории оно выдвинулось и стало городом Фастовом. Что это не могло быть заимствовано из Скандинавии, говорит то обстоятельство, что, несмотря на всех Рюриковичей, мы не знаем ни одного скандинавского географического названия на юге Руси, производного от скандинавского имени, как и вообще на Руси, — ни Гаральдова, ни Олафова, ни Фарлафова и т. д.

Однако прямым доказательством существования в Древней Руси имени «Фаст» является имя одного из послов Игоря — «Вуефаст». Для Томсена это имя осталось неразгаданным; он пишет: «может быть, = старо-норвежскому “Vefastr”». На деле же оно объясняется совершенно легко из славянских корней.

В древности на Руси употреблялось слово «вуй» (дожившее до сего дня у украинцев), оно означало дядю по линии матери. «Вуефаст» означало «Вуев Фаст», т. е. «дядин Фаст». Очевидно, было несколько «Фастов» в каком-то узком кругу лиц. Одного из них для отличения звали «Вуевым Фастом». Это имя, далее, было закреплено и в широком кругу и стало общественным именем данного посла Игоря.

Во всяком случае, ни с Bofastr, ни с Bofester или Bowastus это имя не имеет ничего общего.

Итак, из нашего анализа имен можно сделать следующие выводы.

1. Среди послов руссов к грекам как в 907, так и в 911 году были и нескандинавы.

2. В обоих посольствах были и руссы.

3. В обоих посольствах были и особы не германского, и не славянского происхождения.

4. Анализ имен далеко еще не окончен, и в отношении языков других народностей может дать еще весьма интересные результаты.

Следует еще добавить, что формы «Фост» и «Фаст», вероятно, только варианты одного и того же имени, и имя «Фост» есть не что иное, как «Хвост». Дело в том, что на Украине до сих пор уцелел еще простонародный говор, упорно избегающий сочетания «хв» и заменяющий его на «ф»: именно, не говорят — «хвост», а «фост», не говорят «хвастать», а «фастать» и т. д. Простонародность этого говора говорит в пользу его большой древности, архаичности.

5. О послах руссов к грекам в 945 году

Список послов руссов (кто и от лица кого был послан) является самым многочисленным из всех известных нам, так как заключает в себе не менее 75 лиц. Анализ этих имен дает некоторое представление о том, кто же правил Русью в то время, ибо несомненно эти лица были правящей верхушкой тогдашней Руси.

Еще Карамзин заметил, что многие имена во время переписок искажены, некоторые представляют затруднения в смысле разделения их, например, неясно, следует ли читать: «Либи Арфастов», или «Либиар Фастов»; наконец, есть соображения, что некоторые из них пропущены, ибо в некоторых списках имеются чистые места в строках, — вероятно, переписчик находился в затруднении, как читать последующее слово, оставил пустое место для него, чтобы вписать позже, вероятно, с кем-нибудь посоветовавшись, но этого так и не сделал.

Если читать перечень послов, как он есть в летописи, он представляет собой довольно хаотическую смесь по крайней мере 76 имен. Ниже мы даем текст по Лихачеву, 1950, с небольшими изменениями; он является результатом работы исследователей по сличению многих списков, но он является далеко не идеальным. Это, в сущности, только рабочий текст, над которым еще надо поработать.

Для облегчения понимания мы выделим курсивом имена послов, имена же пославших их набраны обычным шрифтом.

В летописи стоит: «Мы от рода руского съли и гостье: Ивор, сол Игорев, великого князя русского и объчии ели: Вуефаст Святославль, сына Игорева; Искусеви Ольги княгини; Слуды Игорев, нети Игорев; Улѣб Володиславль; Каницар Передъславин; Шихберн Сфанъдръ, жены Улѣблѣ; Прасьтѣн Туръдуви; Либиар Фастов; Грим Сфирьков; Прастѣнь Якунь, нети Игорев; Кары Тудков Каршев Туръдов; Егри Евлисков; Воист Войков; Истр Аминодов; Прасьтѣн Бернов; Явтяг Гунарев; Шибрид Алдан; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка (в рукописи пропуск, оставлено чистое место для одного слова); Алвад Гудов; Фудри Туадов; Мутур Утин; купець: Адунь, Адулб, Иггивлад, Олѣѣб, Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Туръбид, Фуръстѣн, Бруны, Роалд, Гунастр, Фрастѣн, Игелъд, Туръберн, Моны, Руалд, Свѣнь, Стир, Алдан, Тилен, Апубьксарь, Вузлѣв, Синко, Боричь, посланнии от Игоря, великого князя руского, и от всякая княжья и от всех людий Русския земля…»

Чтобы создать в первоначальном хаосе имен порядок, необходимо было разделить послов на две группы, согласно их общественному положению и указанию самой летописи: на послов и гостей (т. е. купцов).

Произвести анализ легче, начиная с последней группы из 26 человек, так как она не представляет особых затруднений, но вместе с тем дает некоторую опору для понимания трудностей, связанных с первой группой.

Перечисление купцов начинается словами: «купець Адун…» и кончается «Борич». Можно было ожидать, что будет стоять «купци…» и идти перечисление имен. На деле же стоит только «купець Адун», и получается, что только он является купцом, а остальные нет. Это предположение должно быть отвергнуто: уже в самом начале сказано — «мы, послы и купцы». Поскольку из дальнейшего анализа будет видно, что вся первая группа являлась послами, — ясно, что вторая была купцами.

Очевидно, слово «купець» (на языке древних руссов это так и говорилось, а не «купец», как теперь) относилось ко всем купцам. Летописец допустил сокращение: вместо того, чтобы писать — «купець Адунь», «купець Адулб», «купець Иггивлад», он поставил слово «купець» только перед именем первого купца, а остальное, так сказать, титулование опустил. Вероятность этого предположения подтверждается тем, что выше он тоже упрощение допустил, опустив повторение слова «сол», т. е. посол.

Таким образом, послы представляли собой разных больших и малых «князей», купцы же явились самолично. Небезынтересно то, что посланцы считались не только посланными Игорем и «от всякое княжья», но и «от всех людий Руския земля», — следовательно, элемент демократии был достаточно силен, чтобы быть отмеченным в акте международного значения. Договор подчеркивал, что за послами стоит вся Русская земля.

Рассмотрение списка 26 купцов, среди которых были славяне и неславяне, показывает, что все они назывались одним словом — именем, которое играло роль фамилий. Имени и отчества или чего-нибудь подобного не употреблено ни разу.

Так как купцам предшествуют послы, по своему положению стоящие гораздо выше их, и вместе с тем мы встречаем выше в тексте сочетания как бы из имени и фамилии или имени и отчества, — может показаться, что послов называли, в знак уважения, именем и фамилией. По-видимому, даже новейший исследователь (Лихачев, 1950) так и понимает это.

Более глубокий анализ показывает иное: все послы также названы только одним именем, второе же имя принадлежит лицу, пославшему данного посла. Что это так, видно хотя бы из того, что главный посол Игоря, особо выделенный, назван только «Ивор, сол Игорев». Следующий по важности посол — сына Игоря, Святослава, — также назван просто: «Вуефаст Святославль, сына Игорева», третий посол — «Искусеви, Ольги княгини»…

Таким образом, три первых, самых главных посла и все купцы названы только одночленным именем, поэтому нет никаких оснований предполагать, что средние по своему положению послы будут названы двучленным именем.

Это положение подтверждается еще и тем, что все послы с двучленным именем, за единственным исключением, имеют второе имя в родительном падеже, т. е. знак притяжательности, genitivus possesivus. Это показывает, что данное лицо является чьим-то послом и пославший тут же называется.

Если бы двучленное имя состояло из собственного имени и прозвища (или отчества, или фамилии), то именно прозвище не было бы в родительном, а в именительном падеже, будь то существительное или прилагательное, например, Иван Портков, Ивор Чапонос, Микита Долгий и пр.

Трудно также допустить, что второе имя означало нечто вроде: Иванов, Петров, Орлов и т. д., — такое единообразие вряд ли вероятно в двух десятках имен.

Далее, если бы это было нечто вроде имени и отчества, то мы не могли бы встречать таких сочетаний, как: Алвад Гудов, Прастѣн Бернов, Явтяг Гунарев, Мутур, Утин и т. д., где славянское имя сочетается с неславянским или наоборот. Возможность такая не исключена, конечно, но таких сочетаний слишком уж много для исключений.

Между тем это совершенно понятно, если одно имя является именем посла, а другое — именем пославшего: высокопоставленные славяне посылали от себя послов, невзирая на национальность; то же делали и неславяне.

Наконец, все построение имен создано по известному трафарету: сначала имя посла, затем кто послал. Этот трафарет начался с «Ивор, сол Игорев», далее слово «сол» (т. е. посол) для краткости всюду опущено, но родительный падеж — «Вуефаст Святославль» — показывает это. Кроме того, в самом тексте сказано, что послы были «и от вся коя княжья», а не только от Игоря и членов его семьи.

Таким образом, положение, что все послы были названы одночленным именем, хотя это и переворачивает представления многих, должно быть принято без малейших колебаний.

Поэтому следует понимать не «Прастѣн Бернов», а «Прастѣн, сол Бернов», не «Мутур Утин», а «Мутур, сол Утин» и т. д. Все эти «Берны», «Уты» и т. д. были крупными сановниками Игоря («малыми князьями»), сидевшими по большим городам и посылавшими особых послов каждый для получения «укладов» на свои города и проч.

Кроме того, такая многочисленность послов говорила о могуществе руссов и была импозантна. Как-никак, а послать в те времена 25 послов в Царьград чего-то да стоило, и маломощный князь этого не в состоянии был сделать. Установленная нами выше одночленность имени посла дает чрезвычайно важные результаты, ибо поднимает завесу над тем, что в истории, в сущности, неизвестно — состав семьи князя Игоря. Из расположения имен послов видно, что они расположены по старшинству. Первый — Ивор, посол самого Игоря, второй — Вуефаст, посол Святослава, хотя и малолетнего, но наследника престола. Третий — Искусеви, посол Ольги, жены Игоря.

Четвертый посол был Слуды (Слудый) Игоря, племянника Игоря Первого. В тексте сказано: «нети Игорев»; «нетий» означало в древности племянника со стороны сестры, в дальнейшем стали употреблять «сестричич».

Таким образом, только из этого документа международного значения мы узнаем, что у Игоря были сестра и племянник Игорь, очевидно, названный в его честь.

Пятым послом был «Улѣб Володиславль»; можно принять с высокой степенью вероятности, что «Володислав» был вторым племянником Игоря по сестриной линии, что подтверждается шестым послом.

О шестом после сказано: «Каницар Передъславин». Очевидно, Передслава была сестрой Игоря, и два сына ее, Игорь и Владислав, поставлены впереди нее в силу примата мужчины. То, что о Предславе сказано так кратко, говорит в пользу того, что она была слишком известным лицом, чтобы о ней необходимо было распространяться, — сестра (и, возможно, единственная) самого великого князя.

Далее идет седьмой посол — «Шихберн Сфанъдры, жены Улѣблѣ», самого интересного лица в этом семейном списке.

Совершенно очевидно, что если «жена Глеба» посылала особого посла и была поставлена рядом с племянниками и сестрой Игоря, — она занимала очень высокое положение. Естественно, что сам Глеб занимал еще более высокое положение, чем его жена, и она (при отсутствии указания об особом после Глеба), вероятно, была вдовой последнего. Но кто такой был этот Глеб?

Очевидно, это был либо брат Игоря, либо его старший сын. О существовании брата у Игоря мы не находим в истории ни малейшего намека, зато о существовании другого сына имеется совершенно ясное, хотя и апокрифическое указание. Речь, по-видимому, идет о Глебе (Олафе), князе новгородском, которого Святослав якобы убил за то, что тот принял христианство.

Вполне возможно, что этот мифический Глеб действительно существовал, но к 945 году его уже не было в живых, а стол его занимала его жена. Однако этому противоречит то, что в летописи не сказано более точно: «вдовы Глеба» и что Святослав убил Глеба в 971 году.

Впрочем, обоих этих возражений можно избежать, сделав вполне вероятное предположение, что в 945 году Глеб был жив, но находился в заточении, или в далеком походе, либо вообще был «за морем», и его уделом фактически правила его жена.

Странно то, что, будучи значительно старше Святослава (к 945 году он был уже женат), Глеб не являлся наследником престола после смерти отца и вообще как-то незаметно сошел со страниц истории. Правда, он мог быть побочным сыном, что лишало его в некоторой степени прав на княжение, однако отсутствие следов его деятельности весьма странно. Не находился ли он в опале у отца, скитаясь по чужим краям? Ведь случаи разрыва между отцом и взрослым сыном не так уже редки. Что должен был существовать старший сын у Игоря, доказывается тем обстоятельством, что Святослав, единственный сын, родился на 39-м году замужества Ольги! Факт чрезвычайно маловероятный. Впрочем, на этом вопросе мы не будем здесь останавливаться, ибо намерены посвятить ему отдельный очерк.

Итак, некий Шихберн (или, по другому списку, «Шiйхберг»), — несомненный скандинав, был послом жены Глеба «Сфандры» или «Сваиндры», превращенной переписчиком в мужчину. Впрочем, опущение палочки в букве «ы» и превращение ее в твердый знак — явление в летописях чрезвычайно частое.

После седьмого посла идут имена: «Прастѣн Туръдуви, Либиар Фастов, Грим Сфирьков», а затем «Прастѣн Акунь, нетий Игорев». Бросается в глаза, что эти три посла стоят впереди посла Якуна, племянника Игоря. Трудно представить себе, что эти послы представляли собой лиц, более важных, чем племянник Игоря Якун. Имеется основание думать, что здесь произошла случайная перестановка при переписке. И действительно, Карамзин, сделавший выписку из Троицкой харатейной летописи, тогда еще не сгоревшей, после слов «жены Улѣблѣ» приводит «Прастън Акунь, нетий Игорев». Значит, чинопочитание в оригинальной летописи было соблюдено, и впереди всех послов были поставлены восемь послов Игоря и членов его семьи. В тексте договора следует произвести перестановку и исправить ошибку переписчика.

Итак, в состав семьи Игоря входили (располагая по рангу): Светослав (малолетний его сын), жена Ольга, племянники Игорь и Владислав от его сестры Передславы, сестра его Передслава, жена старшего сына Глеба Сфандра и, наконец, Якун, сын другой сестры Игоря, неизвестной по имени.

Почему Якун оказался позади Сфандры, сказать трудно; возможно, оттого, что другая сестра была сводной сестрой Игоря, не столь знатная по происхождению, либо происходила от незаконного брака и т. д. Во всяком случае, из текста договора 945 года вытекает, что у Игоря были несомненно сестры и, весьма возможно, старший сын Глеб.

Все эти важные детали совершенно опущены или недостаточно оценены историками, занимавшимися летописями. Они, подобно страусу, глотали все, совершенно не вникая в его содержание. Между тем подобные совершенно точные данные могут бросить значительно иной свет на апокрифические источники и заставить нас считать их верными, а официальную версию летописца — намеренной фальсификацией истории.

Обращает на себя внимание также факт, что сестра Игоря звалась Передслава, один племянник — Владислав, сын — Светослав, другой сын (или брат?) — Глеб (болгарское имя!). Таким образом, половина семейства носила бесспорно славянские имена, а это значительно подрывает «скандинавизм» Рюриковичей. Оказывается, у «скандинава» Рюрика, явившегося на Русь из-за моря, сын был Игорь, а дочь (или сестра) — Передслава!

Этот пример лишний раз показывает, что стоит лишь только внимательно копнуть в русской летописи, как немедленно всплывают новые трудности для норманизма. Конечно, и на эту деталь обращали внимание и до нас, но ее «не замечали».

Если мы обратимся и к четырем остальным именам Игоревой семьи (Игорь, Игорь-племянник, Ольга, Якун), то их русифицированные имена ясно говорят о том, что носители их были руссами. Конечно, всякий понимает, что «Степан» — это в корне нерусское имя, что это только чужая форма от «Стефан»; однако в национальности «Степана» вряд ли кто усомнится. Возможно, что Якун происходит от «Гакон», но Якуна можно встретить только на Руси.

Имя «Ольга», вероятно, происходит от «Хелга», но все Ольги на Руси — русские; иностранку же будут звать Хельгой.

Кто же были по национальности восемь послов семьи Игоря?

Посол Игоря был Ивар или Ивор; имя это — обычное скандинавское имя, по Томсену = старонорвежскому Ivarr. Однако это еще не значит, что носитель его был непременно скандинав. Под 1109 годом мы находим воеводу Дмитра Иворовича, в 1215 году мы находим в летописи воеводу Ивора Чапоноса, прозвище которого ясно говорит о том, что он был славянином. В 1216 году мы встречаем имя другого воеводы, тоже Ивора.

Это значит, что с 945 года и по крайней мере до 1216 года имя Ивор было на Руси нередким, хотя в XIII веке христианство уже было чрезвычайно сильно на Руси, а самое имя «варяг» совершенно исчезло со страниц истории.

Длительное употребление этого имени говорит в пользу того, что оно ославянилось. Весь вопрос в том, когда это произошло. Согласно норманистам, надо принять, что это случилось с появлением Рюриковичей. Нам же кажется более вероятным, что это случилось задолго до Рюриковичей. Сама летопись захватывает новгородцев, платящих дань варягам. Сколько времени это продолжалось — неизвестно, зато из скандинавских саг видно, что самое малое еще за 100 лет варяги были в тесной связи с северными племенами руссов. Вот в эту-то пору и началось ославянение имен вроде Игоря, Ольги, Олега, Ивора и т. д. Весьма вероятно, что имена эти не просто заимствовались, как благозвучные, а что носители их Ivarr-ы, Helg-и жили на Руси и были чистыми скандинавами, в честь их назывались их уже совершенно ославяненные потомки, но фонетика уже была славянской. Это употребление светских имен продолжалось несколько столетий, пока наконец не восторжествовали чисто христианские имена.

Послом Светослава был Вуефаст. Мы уже указывали, что имя это легко объясняется из славянских корней: «Вуе (в) фаст».

Послом Ольги был Искусеви. Томсен совершенно беспомощен в разъяснении этого имени и ставит только знак вопроса. Не был Искусеви и славянином. За последнее время было высказано довольно авторитетное мнение, что имя это эстонское. Поскольку псковичка Ольга была соседкой эстов, выбор ею посла-эста не вызывает особенного удивления.

Послом Игоря, племянника Игоря 1-го, был Слуды (вероятно, Слудый). Значение корня слова нам неясно, во всяком случае ясно, что имя города Слуцка, имя того же корня, оттуда же и современная фамилия Слудский (тогда как Слуцкий — еврейская фамилия). По Томсену, это имя происходит от «Sloði». Сходство не кажется нам достаточно убедительным, тем более, что и звук «ð» на самом деле особый шепелявый звук, похожий на английский «th». Послом Володислава, племянника Игоря, был Улѣб, т. е. Глеб, имя болгарское; носитель его был несомненно славянин.

Послом Передславы, сестры Игоря (гораздо менее вероятно, его дочери) был Каницар. Имя это поставило Томсена совершенно в тупик, и он ограничился только знаком вопроса. Конечно, это не был и славянин. Его присутствие отражало то, что в состав «федерации» Руси входили угро-финские племена.

Послом Сфандры, жены Глеба, был несомненный скандинав Шихберн.

Наконец, послом Якуна, племянника Игоря, был некий «Прастѣн». С этим именем мы встретимся еще три раза ниже, и поэтому разбор его откладываем.

Таким образом, среди восьми послов семьи Игоря были несомненные славяне, например, Глеб, несомненные скандинавы, например, Шихберн, и несомненные угро-финны, например, Искусеви, Каницар, следовательно, засилье скандинавов на социальной верхушке на Руси объясняется не действительным положением дел, а засильем их потомков среди историков XIX и XX веков.

Перейдем теперь к послам сановников Игоря. Прежде всего, бросаются в глаза три посла: «Егри Евлисков», «Стегги Етонов» и «Фудри Туадов»: как имена самих послов, так и пославших их являются совершенно чуждыми как славянским, так и германским корням, — очевидно, эти послы были представителями угро-финских или тюркских племен, входивших в состав Руси.

Томсен считает, что Егри — это старонорвежское «Hegri», и приводит всего один пример этого имени в форме «Hegerus». Это сравнение неубедительно, ибо нет столь характерного звука «и». Касательно «Евлиск» он пишет: «Вероятно, описка: вместо “Erlik” = старонорвежскому “Erlingr”?»

И слово «вероятно», и знак вопроса, и натяжка в сравнении говорит ясно, что предположения Томсена — только гадания. Эти имена надо искать у народов совсем других корней.

Имя следующего посла — «Стегги». Томсен совершенно произвольно изменяет его в Stengi и пишет: «Может быть, = старонорвежскому “Steingeirr”?» В отношении же Етона, пославшего Стегги, воображения у Томсена вообще не хватает, и он просто ставит знак вопроса.

Третьего посла звали «Фудри». Томсен ищет ему аналогов: Frodi, Frodho, Froda, Frodo. Совершенно ясно, что метод Томсена — это прокрустово ложе, на котором у слов обрезаются слишком длинные ноги, выворачиваются не понравившиеся сочленения и т. д.

Лицо, пославшее Фудри, звалось Туадом — Томсен считает его Tulb = Tolfr. Такие фонетические сравнения показывают, что у Томсена со слухом дело неладно, глухому браться рассуждать о музыке как-то неудобно.

Все эти три экзотически звучащих имени послов находят себе подтверждение в именах, их пославших. Естественно, более вероятия, что сановники Игоря посылали своих соплеменников.

В данном же случае, когда Игорь собрал целую коалицию, включая печенегов, совершенно естественно ожидать среди послов и представителей неславянских племен. Мы увидим ниже, что представителей неславянской и негерманской народностей было гораздо больше. Отсюда ясно, что преобладание скандинавов среди послов — это только тенденциозная подтасовка, фальсификация; скандинавы были представлены хорошо, но преобладания не было.

Обратимся теперь к другим послам. Мутур был посол «Утин». Томсен ищет сравнения со старонорвежскими Modthorr и Munthorr, сопровождая каждое имя вопросительным знаком и примечанием, что такие имена очень вероятны в предположении, но ни в каких источниках не отмечены! Между тем, совершенно ясно, что Мутур — слово не германское и не славянское.

Касательно лица, пославшего Мутура — Ута, — то славянство его не вызывает ни малейшего сомнения. В древности не употребляли слова «утка», а «ута», отсюда мы встречаем в «Русской Правде»: «утов», а не «уток», на севере (да и вообще повсюду) в народном говоре мы до сих пор встречаем: «ути», «утей». Здесь мы встречаемся с очень частым правилом образования слов с пренебрежительным оттенком: вместо «кадь» — кадка, вместо «лодь» — лодка, вместо «подуха» — подушка, вместо «ута» — утка и т. д. Итак, Мутура посылал сановник с прозвищем «Утка» (по тогдашнему — Ута).

Рассмотрим выражение «Алвад Гудов». Томсен полагает, что Алвад — это старонорвежское Hallvardr, приводит он и имя Halwardus. Его сравнение совершенно неубедительно. Если мы можем принять выпадение в начале слова слабого придыхательного «h», то выпадение звука «r» перед концом совершенно невероятно, это похоже на то, если бы из имени Эдвард создалось имя Эдвад. Звук «р» здесь коренной, доминирующий и выпасть из слова не может.

Характерно для метода Томсена то, что, пишучи оригинальное летописное имя латинскими буквами, он пишет «Alvard», а между тем в тексте стоит ясное «Алвад». Подобный прием есть мелкий жульнический прием подтасовки.

Алвад, конечно, неславянское имя, скорее всего, угрское или тюркское.

Послал Алвада какой-то Гуд или, согласно иным спискам летописи, «Гуды». Томсен сравнивает это с «Goði», «Goða», «Goðo», «Guthi», но сравнения неубедительны. Как указывали выше, Гуды или Гудый означало в древности «музыкант», т. к. «гудеть» значило играть на музыкальном инструменте.

Имя сановника, пославшего посла с именем «Сфирка», в оригинале было написано неразборчиво, поэтому в некоторых списках оставлено чистое место. Согласно Томсену, это имя = Sverkir, частому имени в Швеции. Не имея возможности сравнить Сфирка с тюркскими и угро-финскими корнями, с этим объяснением временно можно согласиться.

Далее: «Кол Клеков». Томсен считает, что это старонорвежское Kollr, также Collo, Coll некоторых документов.

Нам кажется, что незачем прибегать к иностранным Kollr'ам, когда есть чисто русское слово «кол», а что подобные слова могли употребляться в качестве имен, говорит имя Кый (кий, т. е., длинная, прямая жердь). В пользу того, что Кол был славянин, говорит и то обстоятельство, что послал его некий «Клек». Томсен идентифицирует его в «Klakki», но сам же ставит рядом знак вопроса. Корень «клек», неоспоримо, славянский (клекотать, орлиный клекот и т. д.).

Томсен отмечает, что в некоторых летописях вместо «Клеков» написано «Влеков» или даже «Слеков»; нам эти списки остались недоступными.

Следующий посол: «Шибрид Алдан». Здесь мы встречаемся с явной опиской в летописи: следовало бы «Шибрид Алданов», ибо родительный падеж имени посылавшего выдержан всюду почти безошибочно.

Имя «Шибрид», по Томсену, старонорвежское Sigfridr, или Sigfridus, Sigifrid и т. д. Известное сходство в этих именах, конечно, имеется, но принять безоговорочно его нельзя. Превращение сочетания «gfr» в «br» маловероятно.

Имя Алдан Томсен идентифицирует со старонорвежским Halfdanr, Haldanus и т. д. С этим согласиться можно, однако нельзя упускать из виду, что имеется слово «Алдан» совершенно другого происхождения — вспомните Алданские прииски в Сибири. Так как географические названия на Севере России не только одного корня с сибирскими, но даже повторяются совершенно точно, то нахождение слова «Алдан» в России не представляется невероятным, а отсюда и собственного имени.

Другой посол был «Явтяг Гунарев». В отношении слова «Явтяг» Томсен ничего не мог найти в нем скандинавского, а только поставил после него вопросительный знак, указывая, что на «скандинавность» этого имени у него претензий нет.

Этому имени он посвятил всего одну строчку: Jatviag, Javtiag or Jastiag (945)? Это указывает, что существуют копии летописи, где имя это написано верно — «Ятвяг». Томсен не догадался, что это не имя, а указание на национальность — ятвяги соседили с севера с Киевской Русью. Имя пославшего Гунара Томсен идентифицирует со старонорвежским, очень частым и в Швеции именем — Gunnarr. Сходство, действительно, большое. Однако Томсен, как не русский, не замечает, что в тексте стоит не «Гунар» (было бы Гунаров), а Гунарь (на деле Гунарев). Это обстоятельство значительно меняет дело: в русском языке окончание «арь» обозначает носителя какого-либо качества; лекарь, кобзарь, пекарь, штукарь, пескарь и т. д. «Гунарь» можно легко произвести от слова «гунливый», что весьма подходит к людской кличке. Нам лично неизвестна такая фамилия, но возможность ее вполне очевидна. Ее нахождение подтвердило бы возможность объяснения «Гунаря» из славянских корней.

Дальнейший посол — «Истр Аминодов». Истр, по Томсену, Istrur, с знаком вопроса, либо старонорвежское Eistr или руническое Aist(r) или Ist(r), опять-таки с знаком вопроса. Знаки вопроса показывают, что сам Томсен не уверен в своих предположениях. Вопрос не решен, надо искать решения.

Что же касается Аминода, то сравнения Томсена неубедительны: = старонорвежскому Amundi, Amundus, Hamundr, Eymundr, Hamundi и т. д.

Во всех этих именах имеется некоторое сходство, но и только.

Следующий посол — «Воист Войков». Об этих двух именах Томсен только и мог сказать: «два очень сомнительных имени». Сомнительные, конечно, если стоять на норманистской точке зрения, зато оба имени легко расшифровываются из славянских корней.

«Воист» — несомненно от «вой», т. е. воин. Мы говорим «воин», «воинственный», а в древности говорили «вой» и, очевидно, «воиственный».

Касательно «Войков» трудно решить: происходит ли это от Войк или это «Войко». «Войко» или «Вуйко» означало дядю по матери. Однако и это имя могло происходить от «вой», только с иным суффиксом.

Следующий посол — «Кары Тудков». Имя Кары Томсен считает старонорвежским Kari, но именно «ы» на конце показывает, что это не так, а что имя это славянское «Карый».

Относительно «Тудков» сказать трудно, носила ли особа имя «Тудко» (а этого типа имена мы встречаем ниже, например, Синко), или Тудок. И в том и в другом случае славянская форма несомненна, хотя самый корень нам не удалось расшифровать. Томсен не говорит ни слова об этом имени, пропустивши его.

Имя следующего посла — «Каршев Туръдов». Обращает внимание, что имя дано в родительном падеже. Конечно, как исключение, подобный случай возможен, но вероятнее, что здесь описка, и следует читать: «Карш Туръдов». Слову Karshev Томсен не мог найти соответствующих скандинавских аналогов; его старонорвежское «Karlsefin» или «Karsi» он сам сопровождает вопросительными знаками, между тем в Австро-Венгрии фамилии сходного строения, как-то: Карш, Порш, Дирш и т. д. были нередки.

Что касается «Туръд»’а, то Томсен приводит «Thordr», что можно принять за неимением лучшего объяснения.

Переходим к послу — «Прастѣн Турдъдуви». На основании только что сказанного следует считать, что правильно будет «Прастѣн Турдов».

Имя «Прастън» Томсен считает старонорвежским «Freyisteinn», далее в списке купцов мы встретимся с тем же именем, но уже с орфографией «Фрастѣн». Вероятность подобного отождествления большая, внушает, однако, сомнение употребление во всех трех случаях буквы «ѣ». Этот звук был типично славянским, и употребление его в явно скандинавских именах вряд ли можно объяснить только опиской.

Другой посол был — «Прастѣн Бернов». Томсен считает это имя старонорвежским Björn, что весьма вероятно; однако существование фамилии «Бернацкий» и т. д. не позволяет принять это объяснение с полной уверенностью.

Далее был еще посол — «Прастѣн Якунь». Имя «Якун», по Томсену, является старонорвежским Hùkun(n). Не отрицая большого вероятия скандинавского происхождения этого имени, мы обращаем внимание на то, что имя это дожило до настоящего времени в б. Вологодской губернии. Именно там имеется довольно распространенная кличка для собак — Якуня. Называние же людскими именами домашних животных — дело обычное: кот Васька, кобыла Машка, конь Васька или Спиридон («Спиря!» — кричат, погоняя коня) и т. д.

Весьма раннее нахождение в летописях имени Якуна, и именно в ославяненной форме, говорит в пользу того, что оно вошло в русский язык очень давно, очевидно, до призвания варягов.

Остается еще сказать несколько слов о Либиаре, после Фаста. Томсен иначе разделяет эти два слова и получает «Либи Арфастов». «Арфаст» он считает старонорвежским Arnfastr. Сходство большое. Зато в отношении Libi он становится в тупик и ставит знак вопроса. Слово это можно объяснить из разных корней: во-первых, как имя племени — Либь или Ливь; во-вторых, от «любый», славянского корня.

Как ни читать, однако, это сочетание, а одно из слов оказывается не скандинавским.

Остается последний посол — Грим Сфирьков. По Томсену, Грим = старонорвежскому Grimr. Сходство большое. О Сфирьке уже говорилось.

Подведем теперь итоги сказанному о послах. Русь послала в Царьград 25 послов от 25 высокопоставленных лиц (однако имя одного при переписке летописи утеряно).

Национальность послов может быть распределена по 4 следующим группам:

Из этой таблички совершенно очевидно, что скандинавы не преобладали среди послов, если даже некоторые имена из других групп в дальнейшем будут перенесены в группу скандинавов, то во всяком случае их будет максимально половина.

Что же касается посылавшего послов «княжья», то они распределяются на такие группы:

Эта табличка указывает, что большинство «княжья» были славяне, скандинавы представлены хуже, а группа иных наций сравнительно и вовсе бедно.

Переходим теперь к рассмотрению группы купцов. Их было, по-видимому, 26 человек. Здесь следует прежде всего отметить, что роль купцов была иной, чем это мы обычно понимаем, — это не были просто богатые торговцы, а уполномоченные по торговым делам Руси. Все послы имели, как доказательство своих полномочий, золотые, а купцы серебряные печати. Купцы не были частными лицами, а официальными представителями государства, поэтому убийство купца, как, например, при Ярославе, приводило к большим политическим осложнениям и даже к войне.

Имя купца «Адулб» Томсен считает идентичным со старонорвежским Audulfr, либо Adulphus, Eaduulf, Audulf. Его объяснение нас не удовлетворяет, ибо ни одно из предложенных им имен не имеет ясного «б» на конце; кроме того, после начального «а» следует «у». Скорее всего, имя принадлежит какому-нибудь арабу, либо угро-финну.

«Адунь» Томсен считает искаженным старонорвежским Audunn и т. д. Сходство заметное, но принять его, как нечто доказанное, невозможно, ибо оно могло относиться к представителю нескандинавской нации.

«Игивлад» Томсен считает искаженным старонорвежским Ingivaldr. Возможность не исключена, но окончание «влад» могло относиться к имени и славянского корня.

По Томсену, «Олеб» или «Улеб» = старонорвежскому Oleifr, впоследствии Olafr. Не может быть никакого сомнения, что это славянское «Глеб», имя, частое у болгар в особенности.

Имя «Фрутан» Томсен не мог расшифровать на скандинавский лад и поставил только знак вопроса. Оно, вероятно, принадлежит к другим нескандинавским нациям.

«Гомол», по Томсену, — старонорвежское Gamall. Несмотря на сходство, эта идентификация не кажется нам убедительной. Существует, например, фамилия Гомолицкий, происходящая, наверное, из нескандинавских корней.

«Куци», по Томсену, может быть Kussi. Ясно, что это славянское «Куцый». Были попытки также объяснять это как «Кочий», но такое предположение не может быть принято.

«Емиг», по Томсену, старонорвежское Hemingr. Сходство большое, но вместе с тем слово звучит совершенно на тюркский лад.

«Туръбид» (Томсен и здесь искажает оригинальную транскрипцию на Turbird), очевидно, близко старонорвежскому Thorfridr, однако и здесь уверенности нет. Вообще, среди имен, упомянутых в договоре, есть много включающих в себе сочетание «тур». Вполне возможно, что сочетание это скандинавское, однако нельзя забывать и того, что славянское слово «тур» не могло не отразиться на именах, ибо человеческие клички: Волк, Медведь, Лисица, Бобр и т. д. принадлежат к обычнейшим. Тур же был обычнейшим животным на Руси, вошедшим в народный эпос: «скачють акы тури», «буй тур» и т. д.

«Фурстѣн» Томсен объясняет из старонорвежского Thorstein, что вероятно.

«Бруны» — очевидно, старонорвежское Bruni (Bruno).

«Роальд», вероятно, старонорвежское Hrôaldr.

«Гунастар» Томсен объясняет, как старонорвежское Gunfastr.

«Фрастѣн» (очевидно, то же, что и «Прастън»), об этом говорилось выше.

«Игельд» («Ингелд»), по Томсену, старонорвежское Ingjaldr.

«Турберн», вероятно, старонорвежское Thorbjorn.

«Моны», по Томсену, Manni, Manne, Manno не внушает доверия к его скандинавскому происхождению.

«Руалд», вероятно, старонорвежское Hroaldr.

«Свѣнь», по Томсену, старонорвежское Svein.

«Стир», по Томсену, старонорвежское Styrr.

Об «Алдане» уже говорилось выше.

«Тилен» — это имя Томсен считает искаженным, и ему Томсен не может найти скандинавского аналога. Скорее всего, оно принадлежит угро-финнам или тюркам.

«Апубксарь» — Томсен считает его испорченным и не может найти ему скандинавского аналога.

«Вузлѣв» — имя, для Томсена совершенно загадочное, и он просто ставит знак вопроса. На деле это, конечно, славянское имя — от «Вузол» (узел). Нарощение «в» перед «у» — типичная черта русского языка (вместо «острый» — вострый: «вот я, тебя, воструху!»), она отражается в шуточной форме «вумный» и по сей день.

«Синко» для Томсена загадочное, испорченное имя, в славянстве его, однако, нельзя сомневаться (и корень, и форма слова на «ко»).

Наконец, «Боричь», перед которым Томсен стал в тупик, тоже славянское имя — от имени Борис; вспомните Боричев взвоз в Киеве и в «Слове о полку Игореве».

Некоторые считали, что вместо Борич следует читать «Биричь», т. е. бирючь, глашатай. Наличие его в делегации, однако, не имеет основания, ибо должность эта имела raison d’être во внутренней жизни страны.

Распределим теперь купцов по национальным группам:

Здесь бросается в глаза преобладание скандинавов среди купцов (при современном состоянии наших знаний, будущее может еще значительно изменить цифровые взаимоотношения. — С.Л.), однако, другие купцы, взятые вместе, дают равное им число 13.

Перейдем теперь к выводам.

1. Делегация руссов состояла из 25 послов, представлявших наиболее важных правящих лиц на Руси; она возглавлялась послом самого Игоря. Кроме того, в нее входили 26 самых видных купцов.

2. Все делегаты названы только одночленным именем-фамилией-прозвищем; все же кажущиеся двучленными имена представляют собой имя посла и затем имя пославшего; о послах членов семьи Игоря добавлено еще несколько слов, об остальных же не сказано ничего. Слово «сол» подразумевается и указывается родительным падежом имени пославшего.

3. Среди 25 высокопоставленных особ названы три женщины: жена, сестра и невестка Игоря, — это указывает на высокое положение женщины в тогдашнем обществе. Женщина не играла пассивной роли — роли «мужней жены». При наличии послов самого Игоря и его сына, жена Игоря посылала особого посла.

4. Из договора видно, что Игорь имел сестру, или, вернее, даже двух сестер, из которых одна (вероятно, Предслава) посылала особого посла. Сыновья этих сестер были Игорь, Владислав и Якун. Все эти лица совершенно опущены летописью, и только выписка из официального договора, включенная в летопись, является доказательством их существования.

5. Упоминание о Сфандре, «жене Глеба», пославшей своего особого посла, говорит, что Сфандра была вдовой, либо замещала мужа в его отсутствие. Сам Глеб, по-видимому, был старшим сыном Игоря, о котором есть упоминание в источниках полуапокрифического характера.

6. Распределение послов по старшинству пославших дает возможность установить, что в одном месте в дошедших до нас списках летописи произошла перестановка: трое обычных послов попали впереди посла племянника Игоря. Выписка из Карамзина, пользовавшегося еще не сгоревшей тогда Троицкой летописью, показывает, что в оригинале старшинство послов было соблюдено.

7. Почти безукоризненное построение имен послов и особ, их пославших, дает основание для 2–3 исправлений, главным образом падежного характера. Равным образом, становится ясным, что имя одного пославшего утеряно. В некоторых списках переписчик оставил даже чистое место, чтобы вставить позже затруднившее его при чтении имя. Таким образом, мы имеем 25 имен послов и 24 имени пославших.

8. Из 25 послов 8 представляли Игоря и членов его семьи, 17 же остальных были, очевидно, от его посадников в различных областях. Посылка последними послов, а также получка части дани, говорит об относительной самостоятельности их и что князь считался с ними, если позволял им выступать на международной арене как самостоятельным единицам.

Есть основания думать, что входившие в государство Игоря финские и иные племена были представлены своими послами. Это видно из того, что в некоторых случаях и имя посла, и имя его пославшего явно не принадлежит ни к скандинавам, ни к славянам.

9. Купцы, судя по именам, также были разных национальностей.

10. Анализ имен послов и их посылавших показывает, что скандинавы ни в коем случае не преобладали; самый большой процент (до 50 %) дали купцы.

11. Анализ данных Томсена, обосновавшего «скандинавность» послов Руси, показывает, что он спускался иногда до фальсификации деталей, в отношении же метода допустил крупнейшие ошибки. Подробный разбор этого сделан нами в другом очерке.

6. Об имени «Святослав»

Все без исключения — историки и неисторики — понимают это имя, как «Свято(й) слав(ы)»; так же трактуется и «Святополк». Между тем есть основания полагать, что такое понимание совершенно ошибочно.

Оба указанные имени отразили на себе влияние христианства и подверглись легкому фонетическому искажению и, как следствие, огромному смысловому. Настоящие их имена были Светослав, Светополк. В корне их лежит не «святой», а «светлый»: это монахи-летописцы, насыщенные всякой «святостью», переделали их на христианский лад.

Ведь понятие «святой» пришло только с христианством, в язычестве же никаких святых не имелось. Князь Святослав и сам христианином не был, и родители его к моменту рождения были язычниками. Совершенно естественно, что он получил обычное славянское имя «Светослав», т. е. человек «светлой» (яркой) славы.

Наше толкование не только логично, но и опирается на глубокие аналогии. В глубокой древности не только восточными, но и южными славянами (что говорит в пользу особой древности) употреблялись имена с тем же корнем, но не искалеченные монахами, например, Светозар, Светолик, сюда же относится и русское имя Светлана; вероятно, найдутся и другие подобные.

В подтверждение нашей мысли достаточно взглянуть на таблицу имен далматских и кроатских князей, приведенную в упомянутой ниже книге Ансельма Бандуры; там мы находим Светозара, Светолика, Светопелеха. Если бы и эти имена попали в руки русских летописцев, то они, конечно, переделали бы в «Святолика» и т. д.

Может показаться, что эта мелкая фонетическая деталь не заслуживает внимания. Мы покажем, что даже имя Святослав дало основание норманистам вышивать свои лживые узоры. Они видели в «Святославе» перевод со скандинавского «Helg» что якобы означало «святой» (вероятно, родственно немецкому «heilig»). Синонимизируя Святослава и Helg’a, они, находя в исторических источниках сведения о походах скандинава Helg’а, приписывали их Светославу.

Однако они не заметили натяжек и здесь: во-первых, Helg не Святослав, во-вторых, имя Helg не означало «святой» и по-скандинавски. Это имя вошло в широкое употребление задолго до христианства, когда понятие «святой» отсутствовало и в скандинавских языках.

Слово означало нечто другое: цельный, невредимый, здоровый, благополучный, счастливый, славный («heil dir!» — «слава тебе!», по-немецки), целительный, спасительный и т. д., во всяком случае, не «светлый». Отсюда вывод, что Светослав и Helg ничего общего ни как имена, ни как личности между собою не имеют и все норманистское построение только пуф.

Таким образом, если мы хотим быть логичными и придерживаться традиции, — следует писать «Светослав», «Светополк», как это делалось, очевидно, в глубокой древности.

7. Варяжское ли имя «Владимир»?

Профессор Огиенко (митрополит Иларион) высказал в журнале «Наша культура» (1952, № 6, с. 6), издающемся в Канаде на украинском языке, категорическое мнение, что «имъя Володимир — варязьке». Высказал он это, правда, попутно, ничем не обосновывая этого довольно странного мнения.

Конечно, «на всякое чихание не наздравствуешься», и на бегло брошенное замечание вряд ли было бы необходимо отвечать, если бы не то обстоятельство, что профессор И. Огиенко принадлежит к числу авторитетнейших филологов и что к его голосу прислушиваются очень многие, учитывая также его высокое положение в церкви. Наконец, то же мнение, может быть, было уже высказано им в другом месте.

Против мнения профессора Огиенко есть два непреоборимых возражения. Первое: никто даже из самых ярых норманистов, в том числе и Томсен, произведший анализ всех скандинавских имен в русской летописи, не считает Владимир именем скандинавским. Томсен, сам датчанин, широко использовавший не только датский, шведский и норвежский языки с их древними говорами, но и рунические надписи, о скандинавском происхождении имени «Владимир» даже не заикается. Если уж сами скандинавы не признают это слово за свое, то нам нет никаких оснований им не верить.

Правда, в истории Дании мы встречаем имена Вальдемара Великого и его сына Вальдемара Победителя, но оба эти имени даны в честь Владимира Мономаха, ибо внучка его была матерью Вальдемара Великого. Таким образом, совершенно твердо установлено, что славяне ввели свое имя в историю Дании, а не наоборот.

Второе возражение: имя «Володимир» у славян идет из глубины веков и уже составом своих корней говорит ясно, чье оно.

Мы пользовались работой Ансельма Бандуры «Imperium Orientale» etc, Domni Anselmi Banduri, Venetiis, 1729, в которой он дает параллельную таблицу: 1) по истории Марка Марула (Marci Maruli) — королей Далмации и Кроации (Хорватии. — Примеч. ред.) и 2) по отцу Диоклеату (Presbyteri Diocleatis) — королей славян (имеются в виду южные, балканские). Анализ этой таблицы показывает, что:

1. Большинство имен королей за немногими исключениями совпадает, иногда только слегка отличаясь в орфографии, например, «Ostrivoyus» Марка Марула соответствует «Ostrivoy» Диоклеата, Tuardislavus первого соответствует «Tuardislav» второго и т. д., вообще Марк Марул склонен латинизировать имена, давая им окончания на «us».

2. Подавляющее число имен является явно славянскими, как-то: Ратимир, Владислав, Полислав, Себеслав, Твердислав, Прибыслав, Радослав, Крепимир, Толимир, Владимир, Светозар и т. д. Христианских имен среди них очень мало.

3. Имя «Владимир» мы встречаем несколько раз, см. № 17 у Марула — Bladimerius, у Диоклеата соответственно — Vladimir. Далее, ввиду того, что таблица королей у Диоклеата гораздо длиннее, мы находим у него № 34 — Vladimirus, № 39 у него же — Bladimirus, наконец № 41 — Bladimir.

Так как буквы «в» в греческом нет, то в именах, начинающихся с «в», обычно стоит близко стоящая к ней фонетически «б». Отсюда всегда легкая путаница, если мы сравниваем данные двух авторов (см., например, № 17, где тождество Bladimirius и Vladimir не подлежат никакому сомнению).

Интересно, что орфография имени «Владимир» даже у Диоклеата слегка варьирует, очевидно, он сохранял оригинальную транскрипцию тех источников, которыми пользовался, а не унифицировал их орфографию.

На других подробностях этой интересной таблицы мы не имеем здесь возможности останавливаться.

Итак, «Владимир» является древним, коренным славянским именем в Далмации и Кроации, т. е. области, прилегающей к северо-восточной части Адриатического моря и исторически совершенно оторванной от Скандинавии и варяжского влияния.

Вообще, история не знает посещения варягами Далмации и Кроации (если не считать, конечно, норманиста А. Погодина), а если таковое когда-то, допустим, и имело место, то следствием его не было то, что на престоле в Далмации и Кроации стали восседать короли со скандинавскими именами, — все они почти поголовно славянские (либо христианские).

Замечательной чертой далматских имен является колеблющееся их окончание, то на «мир», то на «мер», например, Сатимер, Звонимер, Будимер, Канимер, Каранимир, Толимер (и Толимир) и т. д. Очевидно, окончание произносилось неясно и могло быть принято то за «мер», то за «мир».

Эту черту мы находим и в древних русских источниках, например, в «Слове о полку Игореве» и т. д., в которых встречается то «Владимир», то «Владимер». Вероятно, «Владимер» является более архаическим.

Что означает в точности «мир» и «мер» — неизвестно, ибо филологи не удосужились до сих пор разобрать значение многих славянских имен с окончанием на «мир»: гораздо проще сплавить их в число скандинавских и избавиться от хлопот.

Из вышеизложенного ясно, что украинский норманизм профессора Огиенка не имеет под собой никаких реальных оснований.

8. Несколько слов о Кие, Щеке и Хориве

Сообщение летописи о трех братьях — основателях Киева безусловно основано только на народном предании. Летописец даже не пытается датировать время их жизни — оно теряется во тьме времени.

Тем интереснее, что это сообщение получает известное подтверждение и даже датировку в чужеземном источнике. Именно, армянский историк VII века Зеноб Глак рассказывает об основании Куара (Киева, называемого в древности иностранцами Куабой) в стране полуни (поляне) Куаром, Ментеем и Хереоном.

Хотя имена сильно изменены, но сходство все же столь заметно, что о случайном совпадении говорить не приходится. Очевидно, что легенда об основании Киева каким-то путем очень давно попала на Кавказ и попала в местную летопись.

Замечательно то, что это предание записано в Армении уже в VII веке, тогда как в русской летописи оно упоминается только в начале XI века. Срок в 400 лет — весьма почтенный. Но когда эта легенда впервые попала на Кавказ? Не исключена возможность, что трех киевских братьев мы должны отнести еще глубже VII века.

Во всяком случае, это указание дает некоторые надежды на возможность нахождения и других сведений, касающихся древней русской истории в столь малоизвестных источниках, как армянские, грузинские, древнееврейские, арабские, а особенно греческие источники. В сущности, давно уже пора начать «раскопки» и по таким источникам, раскопки поучительные и систематические.

Так как о трех братьях более ничего не известно, то мы остановимся на филологической стороне вопроса, которая все же может пролить хотя бы слабый дополнительный свет. Прежде всего, все три имени безусловно славянские.

«Кий» до сих пор живет полной жизнью в украинском языке, означая длинную, тонкую, прямую жердь; уцелело это слово и в русском языке, но только в одном узкоспецифическом значении — «бильярдный кий». Конечно, древнерусское произношение было «Кый». Это имя, как и все в старину, было, в сущности, кличкой, прозвищем.

Имя «Щек» не поддается столь ясной расшифровке; возможно, что есть какая-то связь с «щекой», «щекотом» и т. д. Славянская специфичность этого слова не подлежит ни малейшему сомнению. Для армянина это слово, вероятно, было столь труднопроизносимым, что было употреблено совершенно другое слово (возможно, что слово «Ментей» является только переводом славянского значения слова «Щек»).

Вюобще, приходится удивляться, что даже самые легкопроизносимые русские слова в устах иностранцев подвергаются значительной переделке. Кажется, чего проще и звучнее: «Ярослав», а между тем скандинавские саги сделали из него «Эрислейф»’а.

Имя «Хорив» не представляет для понимания никаких затруднений, но беда в том, что его все-таки не поняли. Большинство делает неверное ударение — «Хори́в», показывая этим, что значение слова в точности не уловлено. Корень слова «хорь» (хорек) (вспомните «Хорь и Калиныч»), лицо, бывшее сыном или потомком Хоря, было «Хоревом», или, согласно древнерусской фонетике, более удержанной до сих пор в украинском языке, Хоривом — т. е. хоривым сыном. В данном случае третий брат имел не кличку, а имя, основанное на принадлежности к данной семье.

Таким образом, если Кый, Щек и Хорив были братьями, то в имени третьего брата отразилось и имя их отца, т. е. самым древним киевлянином и славянином Киевской Руси был некий «Хорь».

Возможно, что имена братьев есть только сохранившаяся в народной памяти цепь лиц, игравших важную роль в жизни Киева и превращенных в братьев уже значительно позже. Однако то, что армянский летописец имел дело уже с тремя братьями, заставляет думать, что три упомянутые лица все же были действительно братьями.

Здесь небесполезно упомянуть, что современная украинская форма «хорь» будет «тхор»; которая из них «чище» и древнее, сказать трудно, этой разницы, однако, при расшифровке разных названий не следует упускать из виду.

Археологические данные показывают, что на территории Киева до конца X века существовало три древнейших поселения, которые затем слились. Возможно, что каждое из них носило имя брата-основателя. И до сих пор в районе древнего Киева мы имеем гору Щекавицу, Хоревую улицу и т. д. Эти три поселения, слившись вместе, объединились под одним названием Киев — очевидно, именем большего поселения.

Совпадение трех поселений с тремя братьями, приуроченность их имен именно к старому Киеву, свидетельство летописи — все это заставляет смотреть на легенду с большим вниманием, ибо в ней чувствуется историческая действительность.

Также не лишено значения глухое указание летописи о путешествии Кыя в Царьград, о почете, оказанном ему там царем (интересна также ремарка летописца, что который царь принимал Кыя — ему неизвестно, — в легендах таких ремарок не делают). Очевидно, поездка Кыя не была приватная поездка, а поездка представителя, — отсюда и почет, ему оказанный.

Не лишено значения замечание летописи, что Кый хотел осесть на Дунае, но неудачно: местные жители ему этого не позволили, но, мол, место «Киевца» люди знали. В этом указании обращает внимание странное совпадение желаний Кыя и Светослава — не отзвук ли это старинной связи киевских славян с Дунаем?

Все вышесказанное заставляет предполагать, что Кый вовсе не был чисто легендарной личностью — какие-то обрывки воспоминаний дошли до летописца. Именно их скудость и разрозненность и являются доказательством их достоверности; если бы это было фантазией, то ее преподнесли бы читателю летописи в значительно более полной и совершенной форме.

9. Была ли княгиня Ольга славянкой?

На этот вопрос норманист Н. Т. Беляев (Seminarium Kondakovianum, III, 1929, р. 264) дает в высшей степени тенденциозный и необоснованный ответ. Он пишет: «В Лаврентьевской летописи под 902 годом (“в лето 6411”) стоит: “Игореви же възрастъщю, и хожаше по Олзе и слушаше его; и приведоша ему жену от Пьскова, именем Ольгу”.

У Татищева, в Иоакимовской летописи: “Егда Ингорь возмужа. ожени его Олег, поят за него жену от Изборска… и нарече во свое имя Олга” (с. 35).

Там же указывается, что Ольга была из рода Гостомысла; эта запись отражает предание о княжеском происхождении Ольги, но из другого рода, нежели Скиольдунги. Имя ее и указание на Олега делает вероятным происхождение ее от галоголандских Зэмингов».

Таким образом, Н. Т. Беляев прямо считает вероятным, что Ольга была скандинавка из рода Зэмингов.

Первое: для доказательства происхождения Ольги из Скандинавии Беляев берет не те русские летописи, которые признаны всеми за настоящие, а мифическую Иоакимовскую летопись, опубликование и пользование которой набросило тень на имя Татищева, — настолько она противоречива, сомнительна и апокрифична.

Предпочтение, отдаваемое Беляевым сомнительному источнику, показывает ясно, что Беляев ищет не истину, а то, что он хочет найти. Выводы заранее предопределены его желаниями. С таким подходом к науке, кроме вреда для нее и общества, ничего иного принести нельзя.

Второе: там же, в той же Иоакимовскюй летописи, которую Беляев предпочитает другим источникам, сказано, что Ольга была из рода Гостомысла, т. е. была славянкой, дочерью одного из виднейших старейшин славян того времени. Но и это сведение летописи не нравится Беляеву, и он заявляет, что Ольга была скандинавкой из рода Зэмингов. Трудно понять такую беспардонность в обращении с фактами истории, и приходится удивляться, как такое издание, как «Seminarium Kondakovianum», могло поместить подобную статью. Ведь подобное утверждение ничем не отличается от объяснения того умника, который объяснял, что имя Москва происходит от древнего его основателя «Моооха» и жены его «Ква», а река Яуза от сына их «Я» и дочери «Вза».

Что мы имеем? Единогласное утверждение летописей, что Ольга была родом из Пскова, только Иоакимовская летопись приписывает ей происхождение из Изборска (кстати, не так-то уж и далеко от Пскова).

Как бы то ни было, а все источники утверждают, что Ольга была родом из Руси. На это Беляеву просто наплевать; не сказавши ни слова, почему он отвергает данные всех летописей, он из того обстоятельства, что Олег назвал Ольгу по своему имени, а сам он был якобы из рода Зэмингов, делает вывод, что, мол, и Ольга была из того же рода.

Доказательность подобного вывода прекрасно иллюстрируется украинской пословицей: «В огороди бузына, а в Кыеви дядько».

Мы не можем заподозрить в Ольге даже примеси скандинавской крови, ибо об этом летописи не преминули бы сказать хоть два слова. Если они молчат, то только потому, что славянство Ольги не подвергается ни малейшему сомнению.

Далее, где логика? Если скандинав Олег, беря в жены Игорю Ольгу, переименовывает ее, — значит, она не была скандинавкой, ибо где видано, чтобы скандинавку переименовывали в скандинавское же имя?! Беляев настолько «прост», что даже не замечает внутреннего противоречия, губящего все его построение.

Наконец, было бы понятно, была бы хоть тень вероятия возможности, если бы сам Олег женился на славянке и переименовал свою жену по своему имени, а тут он переименовывает чужую жену!

Непонятно, далее, и совершенно непростительно, почему Беляев молчит о том, что некоторые источники указывают, что первоначальное имя Ольги было «Пребрана». Мы ответили за него: потому, что «Пребрана» явно славянское имя, ничего общего с родом Зэмингов не имеющее.

Почему, далее, спрашивается, Беляев молчит о том, что, согласно одному источнику, Ольга была просто дочь перевозчика через реку у Пскова и что знакомство Игоря с ней и состоялось во время одного из перевозов?

Пусть этот рассказ — сентиментальный апокриф, но почему его замалчивать и отдавать предпочтение не другому подобному же апокрифу, а просто выдумке, высосанной из пальца? Ведь это же, в конце концов, недобросовестно. История — это наука, а не поэтическое творчество. Ведь выдумка Беляева о том, что Ольга была из рода Зэмингов, просто фальсификация истории, т. е. своего рода уголовщина против интересов общества. Ни в летописи, ни в одном апокрифе о родстве Олега и Ольги мы не находим ни малейшего намека (за исключением Тверской летописи).

Беляев глух к другому. Ольга была такой скандинавкой, что, имея мужа-скандинава, назвала своего единственного сына не Гаральд, Бьерн или Гакон, а «Светослав»! Напомним, далее, что согласно некоторым апокрифическим источникам, у ней был и второй сын, которого звали «Улеб», т. е. Глеб, — опять-таки не скандинавское имя.

Наконец, что самое замечательное, совершенно не доказано, что сам Олег был из Зэмингов. Свои «доказательства» Беляев связывает с доказательством не меньшей нелепости, что Рюрик Ютландский был одно и то же лицо, что и Рюрик Новгородский.

Беляев делает из Рюрика какого-то Фигаро: «Figaro ci, — Figaro là…» В 862 году Рюрик переезжает со всей Русью в Новгород, а в 867 году «было востание фризов против Рюрика, которое им было усмирено с помощью датчан». Такие противоречия совершенно не смущают Беляева.

Ему и кое-кому из его поклонников мы позволим себе привести некоторую цитату.

«Вот граница! — сказал Ноздрев. — Все, что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все что за лесом, все это мое».

«Да когда же этот лес сделался твоим? — спросил зять. — Разве ты недавно купил его? Ведь он не был твой».

«Да, я купил его недавно», — отвечал Ноздрев.

«Когда же ты успел его так скоро купить?»

«Как же, я еще третьего дни купил, и дорого, черт возьми, дал».

«Да ведь ты был в то время на ярмарке!»

«Эх, ты, Софрон! Разве нельзя быть в одно время и на ярмарке и купить землю? Ну, я был на ярмарке, а приказчик мой тут без меня и купил».

Можем уверить читателя, что случись ему поспорить с Беляевым, он (читатель) обязательно окажется в положении «Софрона».

Вообще, вся статья Беляева, это нагромождение одного невероятного предположения на другое, это сплошная историческая ноздревщина, в которую может поверить либо совершенный простак, либо… остзейский барон. Писания Беляева и К° являются публичным издевательством или насилием над русский историей. И, что хуже всего, заключают в себе ряд ценнейших деталей, облеченных подчас в безупречную научную наружную форму и т. д., словом, способных скрыть главное: беспардонную ноздревщину в выводах.

Читая их, хочется вопить к небу, взывая о справедливости и отмщении, или, выйдя на площадь, потрясая кулаком, ругаться громко и скверно. Дожить до такого наплевательства в науке! Преподносить бредни, как последнее слово науки, преподносить в солидном издании, на прекрасной бумаге… История! «Как дошла ты до жизни такой?»

Оставим, однако, критику, перейдем к тому, что мы можем сказать об Ольге достоверного:

1. Все данные говорят, что она родилась на Руси.

2. Что она была славянкой и, весьма вероятно, принадлежала к видной псковской славянской семье, с которой Игорю выгодно было породниться.

3. Из летописи вытекает, что это был брак по расчету, устроенный старым Олегом.

Недаром Псков с первых страниц русской истории попадает в долгую зависимость именно от Киева, а не от Новгорода, сателлитом которого он делается на несколько столетий позже. Женитьба Игоря на знатной псковичке (вспомним, кстати, что недаром летопись упоминала, что сани ее находятся там и доныне) значительно укрепляло положение Рюриковичей: брак, влияние жены и ее родственников заставлял его считать «своим», чего, конечно, не было бы, если бы он женился на скандинавке. Спешим, однако, оговориться, что это только вероятное предположение, вытекающее из намеков летописи и логики вещей.

С Ольгой, однако, связано несколько интригующих вопросов.

1. Почему она, если имя ее было «Пребрана», стала называться Ольгой? Был ли это каприз старого скандинава Олега, которому не понравилось ее славянское имя? Или другая причина дала основание этому?

2. Не является ли имя «Пребрана» вообще апокрифическим именем, а что всегда Ольга была Ольгой, и никакого переименования не было?

3. Было ли имя «Ольга» искаженным летописцами скандинавским именем, или это было уже совершенно ославяненное имя, наподобие наших нынешних, большей частью греческих, еврейских и т. д. имен, которые в русской фонетической трактовке стали вовсе русскими? Ведь совершенно ясно, что «Иван» происходит от «Иоанна», но кто будет сомневаться в том, что носитель имени «Иван» не есть православный славянин? Таким же образом и скандинавская «Элга» или «Helga» могла превратиться в славянскую «Ольгу».

Одинаковость изменения на славянский лад (Олег, Ольга) — Helg, Helga, совершенно одинаковая фонетика этих имен во всех русских летописях (без начального «х», с изменением «е» в «о») говорит за основательное ославянение этих имен, и к тому же очень давнее.

Склонность «е» или «э» переходить в «о» мы наблюдаем и в ряде других слов: староболгарское «елень» превратилось в «олень», «един» в «один», греческое «Елена» в «Олену» и даже «Алену». В именах «Олег», «Ольга» мы имеем подобные же случаи. Было ли «л» в этих словах твердым — мы сказать не можем; нахождение в древних источниках «Олг», «Олга», может быть, является отзвуком твердого «л» в старонорвежском «Helg»; мы, однако, недостаточно компетентны в скандинавских языках.

Есть, однако, очень интересные факты, позволяющие думать, что в древности иностранцы называли все-таки Ольгу «Элгой». Константин Багрянородный, лично принимавший ее у себя, называет ее в своем сочинении «Элгой».

Имеется также древнегреческая икона с надписью: «Елга архонтисса Росиас» (греч. «Элга, владычица Росии»). Однако икона эта, конечно, могла быть написана значительно позже жизни самой Ольги. Это могло случиться только после того, как она была причислена к лику святых на Руси, а потом уже получила признание и подтверждение и в Византии.

Однако оба эти греческие источника не могут считаться доказывающими скандинавское происхождение Ольги, — искажение славянских, казалось бы, произносимых без всякого труда имен — явление общеизвестное, это объясняется особенностями фонетики иностранцев. У того же Багрянородного мы не находим ни одного русского имени или названия города, которое не было бы искажено. Наконец, даже зная, что «Ольга» и «Элга» — одно и то же, он мог предпочесть в силу каких-то причин скандинавский вариант.

Таким образом, при современном состоянии наших знаний, в славянстве Ольги нет решительно никаких оснований сомневаться. Должны явиться совершенно новые факты, противоречащие этому, которые заставили бы изменить это мнение. Во всяком случае, оно не может измениться под влиянием безнадежной и притом тенденциозной любительщины Н. Т. Беляева и иже с ним.

Мы готовы охотно согласиться с любым положением норманистов (нас от этого не убудет), если только оно основано на научных фактах и удовлетворяет логике; методы же подтасовки научных фактов, граничащие с научным шулерством, кроме досады и возмущения у нас, других чувств возбудить не могут. Мы заявляем громко: метод большинства историков нас совершенно не удовлетворяет. Почему? В наших очерках приведено достаточно примеров.

10. Об именах первых русских князей

К какой национальности принадлежали Рюрик и братья, мы не знаем. Известно, что они были «варяги», но понятие это охватывало, в сущности, все национальности, жившие на побережье Балтийского моря, т. е. германские, славянские, литовские, финские и т. д. племена. Слово «варяг» означало не столько национальность, сколько род деятельности, профессию.

Это была смесь странствующих наемных воинов, просто разбойников, иногда купцов, а чаще всего всё вместе, с вариациями в ту или иную сторону, смотря по обстоятельствам, но германцы среди варягов, именно скандинавы, преобладали.

В позднейшее время мы можем указать аналогичное понятие «швейцарец» — это была большей частью наемная гвардия, охранявшая двор королей и вельмож; отсюда и обычное слово «швейцар», т. е. привратник. Конечно, не все «швейцарцы» были из Швейцарии, но их всех считали за жителей Альп, потому что подавляющее число их было оттуда.

Таким образом, указание летописи «варяг» — понятие слишком широкое и выходящее из рамок одной национальности. Правда, в некоторых летописях мы находим уточнение — Рюрик и его братья считаются «от немець»; однако есть много оснований думать, что эта вставка относится к гораздо более позднему времени и является только осмысливанием одного из переписчиков летописи. Он уточнил национальность Рюрика и братьев не на основании фактов, а по догадке. Однако не лишено значения то, что прав ли или не прав ли он в своей догадке, но он не считал Рюрика и прочих скандинавами, он не назвал их ни «свеями», ни «урманами», ни «готами» (готландцы), а «немцами», т. е. германцами с континента.

При таком положении дела свет на национальность «Рюриковичей» может пролить анализ их имен. И здесь мы сталкиваемся с тем замечательным фактом, что один из Рюриковичей носил бесспорно славянское и безукоризненно образованное имя «Синеус». Аналогично образованные русские фамилии Белоусовых, Черноусовых и т. д. мы имеем и до сих пор.

Интересно, что мы имеем форму не Синеусов, а Синеус, т. е. ближе к прозвищу, как это было в древности. Все окончания фамилий на «ов» указывают, что прародитель этой фамилии был без этого окончания. Только немногие фамилии сохранили и в потомках неизмененную форму, например, Стрижиус.

Что Синеус имел славянское имя, говорит и то, что норманисты и до сих пор, несмотря на все старания, не могли подыскать среди скандинавских имен сколько-нибудь созвучного. Можно было бы предположить, что «Синеус» есть какое-то ославяненное имя, но самое большее что могут предположить норманисты для сравнения, это — Signiutr (Signjôtr). Сходство столь отдаленное, что поверить в него может только глубоко предубежденный человек.

Таким образом, мы имеем два доказательства: прямое и от противного. Прямое — имя Синеус и грамматически и в смысловом отношении в своем славянстве не вызывает сомнения. С другой стороны, среди скандинавских имен нет такого или похожего имени.

Это обстоятельство заставляет нас посмотреть на вопрос о «Рюриковичах» и с другой стороны, т. е. посмотреть, не были ли они варягами, но славянского происхождения.

Возьмем имя Рюрика; в транскрипции франкских летописцев оно передается как: Rorik, Roric, Rorih или Roricus. Заметим, что это делается учеными летописцами и современниками — имя во всех его вариациях начинается с ясного «Ро», но не с «Рю», «Ри» или «Ре» и т. д. В сагах же упоминается древнескандинавская форма: Hrôrekr, Hroerik, Hroerekr, Rorekr. Значит, ни в исторических, ни, так сказать, в доисторических источниках настоящего «Рюрика» нет.

Более того, Н. Т. Беляев (норманист!) пишет: «Имя это не принадлежит к числу распространенных в Скандинавии; наоборот, оно встречается сравнительно очень редко», и перечисляет всего трех Рюриков.

Томсен говорит, что это имя встречается нередко в шведских провинциях Упландии и Сюдерманландии (теперь!). Однако в сагах другие Рюрики не упоминаются, и весьма полный словарь Линда «Norsk — Islandska Dopnamu ock Finderade Namn Fran Medeltiden» упоминает только этих немногочисленных Рюриков (см. выше).

Это дало основание еще Гедеонову писать: «Для шведского конунга имя Hrarekr так же странно и необычно, как для русского князя имена Казимира или Прибислава». Н. Т. Беляев прибавляет: «…оно столь же необычно и в Дании».

Таким образом, факт большой редкости имени «Рорик» или «Хрорекр» установлен самими норманистами. От себя мы прибавим, что и те «Рюрики», которые перечисляют норманисты, недостаточно «доброкачественны». Достаточно привести цитату из Беляева: «Сопоставление этих двух цитат также показывает, как легко франкскому летописцу (в данном случае даже такому ученому и образованному лицу, как епископ г. Труа Пруденций) смешивать скандинавские имена Hroerek — Roric — Harekr — Horic — Eric».

Допустим, что в данном случае Беляев прав, что ошибается не он, а епископ Пруденций; в таком случае факт путаницы Рюрика с Эриком налицо. Если такой ученый человек ошибался, то какова цена «Рюрикам», упомянутым неучеными и тем более сагами, записанными несколько сот лет спустя после событий? Какая у нас гарантия, что и остальные два «Рюрика» не есть на самом деле «Эрики»?

Еще более невероятна метаморфоза имени — Harekr — Horic — Eric: «а» превращается в «о», «о» в «е»; наконец, Eric и Roric путаются.

В этой бестолковщине нет оснований слепо верить всем этим «Hroerekr»-ам и делать какие-то далеко идущие выводы, это — постройка здания на песке.

Нам кажется, что норманисты напрасно «хрерикризируют» нашу историю; есть и другой путь. Откроем Псковские летописи, 1941, с. 107; там под 1536 годом находим: «Тоя же зимы, месяца февраля в 27 быша Литва… под Себежем городком 20 000… и Ририка воеводу оубиша Ляцкого». Таким образом, в 1536 году, когда самое имя «варяг» давным давно исчезло со страниц истории, в Польше существовало имя Ририк.

Фонетическая близость Рюрика и Ририка совершенно очевидна, они отличаются слегка оттенком в выговоре одного звука. Недаром во французском алфавите буква «у» называется «игрек», т. е., в переводе: «греческое и». Эта буква передавала звук, средний между «и» и «ю», но ближе к «и», поэтому французы и назвали ее греческим «и».

Эта двойственность звучания давала основание для начертаний в летописях: «Скифия» и «Скуфия», «кир» наряду с «кюр» и даже «кур».

Интересно, что в Ипатьевской летописи под 1194 годом мы наряду с именем Рюрика два раза находим имя Кирилл в начертании «Кюрил». Отсюда ясно, что если он транскрибировал Кирилл в Кюрилл, то его Рюрик в другой огласовке будет Ририк.

Таким образом, имя, чрезвычайно близкое к Рюрик, имелось у поляков. Во-вторых, в летописи мы имеем много случаев путаницы в транскрипции слов с «и» и «ю».

Нам было сделано возражение, что нахождение в XVI столетии у поляков имени Ририк ничего не доказывает. Возражение это показывает, что ум возражавшего искалечен гуманитаристическим способом мышления. Гуманитаристы, конечно, сочли бы находку Ририка доказательством. Мы подчеркиваем, что Ририк = Рюрик отнюдь не считаем доказанным; мы вообще ничего еще не доказываем, кроме того, что следует поискать отождествления имени Рюрика не только со скандинавскими, но и со славянскими именами.

Как показал наш первый шаг, дело далеко не безнадежно: наш Ририк ближе к летописному Рюрику, чем все «Хрэрекры» или «Рорики» норманистов.

Возражение, что находка имени в XVI столетии ничего не доказывает, неосновательно. Она показывает возможность находки Рюриков или Руриков или Рюриков гораздо глубже в истории. Их надо искать, может быть, не в наших источниках, довольно хорошо исследованных, а у соседей-славян: поляков, чехов, болгар и т. д., а также у литовцев, эстонцев и т. д.

Находка Ририка открывает новый путь для поисков — в этом суть, а не в том, что мы уже что-то доказали. «Просим нас с историками не смешивать».

Как нарочно, недавно нам попалась в «Литературной газете» статья за подписью Б. Рюриков. Что это? Отголосок ли старого Рюрика — потомок одного из его подчиненных? Либо это новообразование XIX или XX веков? Либо это отголосок существования какого-то «Рюрика», ничего общего с «Рюриковичами» не имеющего?

То, что Рюрик найден у поляков, с характерным славянским окончанием на «ик», а не скандинавским «кр», говорит о возможности нахождения этого имени и у других славян, в том числе и у руссов. Надо искать.

Есть еще одно обстоятельство, говорящее в пользу того, что Рюрик мог быть славянином, — прямое указание в апокрифическом источнике.

«Сыновья Гостомысла умерли при его жизни, а средняя его дочь Умила вышла за варяжского князя Диона и, по преданию, была матерью Рюрика. Гостомыслу однажды приснилось, что из чрева его дочери Умилы произрастало огромное плодоносное дерево, покрывавшее ветвями своими какой-то обширный город и плодами насыщавшее людей всей земли. По разъяснению прорицателей, это обозначало благословенное державное потомство от Умилы».

Приводя это апокрифическое сведение, мы, разумеется, не рассматриваем его, как какое-то доказательство. Мы хотим только обратить внимание, что в ту пору, когда о споре норманистов с антинорманистами и не снилось, существовало предание о том, что Рюрик был по крайней мере наполовину славянин.

Отметим, однако, интересную подробность приведенного отрывка: Умила выходит замуж за варяжского князя Диона. Сколько можно судить, такого личного имени у скандинавов нет, зато мы имеем старошведское «тиун» и старонорвежское «тион» (см. Томсен, с. 129), причем первый звук был особенным, только похожим на «т» (в нашей типографии необходимого значка нет). Является предположение, что «тион» — это вовсе не имя князя, Умила вышла замуж за наместника варяжского князя, носившего имя тиуна или тиона. Так как она была дочерью одного из славянских старейшин, а историю мы захватываем в тот момент, когда новгородцы платили дань варягам, то подобный брак весьма вероятен.

Если Рюриковичи (по крайней мере, по матери) были славяне, то это объясняет многие несообразности, до сих пор не размеченные в нашей истории. В самом деле, новгородцы, обозленные гнетом варягов, восстали и прогнали их, затем между ними произошли неурядицы, в результате которых они опять призывают варягов. Предположим даже, что они призвали других; какая гарантия, что новые варяги окажутся лучше прежних, ведь могут быть и похуже?

Совсем другое дело, если «Рюриковичи» оказываются наполовину своими: их новгородцы знают, знают и они новгородцев. В этом случае понятны становятся и славянские имена Синеуса, Ририка и (очевидно) Трувора. Наконец, получает исчерпывающее объяснение и то, что Рюриковичи так легко вросли в Русь и не оказали на нее никакого скандинавского влияния. Становится понятным и то, что ни разу в летописях мы не встречаем указания о том, что существовали толмачи, бывшие посредниками между «Рюриковичами» и славянами. Нигде ни малейшего намека, что скандинавы сталкивались с трудностями в отношении языка. Трудностей не было, ибо они сами говорили по-русски.

Переходим к имени третьего «Рюриковича» — Трувора. Ни норманисты, ни славянофилы не дали мало-мальски удовлетворительного объяснения его. Такого имени в Скандинавии нет. Томсен полагал, что это старонорвежское Торвардр. Пытались объяснять это имя как кличку, но тоже неудачно.

Кстати, характерная черточка, наглядно показывающая научный метод норманистов. Слово «Трувор» известно только из летописей; известен всего один Трувор, нигде в других источниках оно не встречается.

Как же поступают норманисты? Когда они пишут об этом имени на иностранных языках, они пишут не «Truvor», что казалось бы естественным, а «Thruvor». Спрашивается: откуда взялась буква «h» после «т»? Не для того ли, чтобы дальше сослаться на то, что «th» в древненемецком и других наречиях передавалось особым звуком, вроде современного английского «th», а если это так, — то можно легко найти какое-нибудь иностранное слово вроде «sruvor» и так «доказать», что Трувор был иностранцем? Не нашли, мол, слова, начинающегося с «т», найдем с «д» или «с» и т. д. Лишь бы «доказать»… Подобные примеры злонамеренной транскрипции можно и должно называть мошенничеством в науке.

Славянофильское объяснение тоже малосостоятельно: предполагают, что это могло быть слегка искаженное «Трубор», т. е. «трубач» или «трубник». Необходимо искать объяснения. Одно ясно, что если два брата были славянами и носили славянские имена, то и третий брат вряд ли был исключением.

Следует упомянуть, что даже такой норманист, как Баумгартен, утверждает, что имена Синеуса и Трувора совершенно неизвестны в сагах: таких имен в Скандинавии не существовало. Чтобы объяснитъ это, видят в этих именах не имена собственно, а клички-эпитеты. Синеус, мол, означает «победоносный», а Трувор — «верный», но для обоих имен необходимо для этого сделать натяжки. Какого типа норманисты считают допустимыми натяжки, видно из того, что Синеус они считают происходящим от «Signjotr», очевидно, «Белоус» они будут производить из «Belotr».

Таким образом, имена трех Рюриковичей доказательством их скандинавского происхождения служить не могут, вероятность их славянского происхождения в настоящее время почти одинакова, но с возможностью при дальнейших исследованиях перевеса в пользу славянства.

Перейдем теперь к имени «Олег». Норманисты настаивают, что это искаженное «Helgi». Категорически отрицать возможность этого нельзя, но сомневаться можно. Начальное «х» отпало, это бывает, а вот отпадение конечного звонкого «i», гласной, а не согласной! — сомнительно. Далее, «е» превращается в «о», после «л» появляется «е». Метаморфоза замечательная. Подкрепление своей мысли норманисты видят в том, что «Helga» превратилось в «Ольгу» — следовательно, словообразование аналогичное. С этим нельзя не согласиться, но это сходное образование говорит и о другом — об обычности употребления этих имен, т. е. о возможности их ославянения. Мы знаем из летописи, что уже до Рюрика новгородцы платили дань варягам, следовательно, сталкивались с ними и с варяжскими именами.

В древности, до христианства, употребление имен вовсе не было чем-то ограничено или регламентировано; это только при христианстве можно выбирать имя для младенца из церковного списка имен — до этого употребляли, что хотели. Мы уже указывали, как русское имя (вернее, славянское) перекочевало к датчанам. Таким же образом имена Олег и Ольга могли перекочевать к руссам, и именно в этой славянской форме, а не «Хелги» или «Хелга».

Кроме этого чисто теоретического соображения имеется и практическое. Ведь носители этих имен не скандинавы: Ольга — псковичка, по-видимому, из рода Гостомысла, а Олег — родич «Рюриковичей», которые, как мы видели, под большим подозрением, что они славяне.

Лицо, носившее имя «Олег» (имя по происхождению может быть и скандинавское), могло быть чистейшим славянином, либо скандинавом в отдаленных предках. Мало ли, например, Карлов Карловичей было в России в XIX и XX веках, которые кроме русского не знали ни одного иностранного языка и даже слова.

Поэтому в «скандинавность» имени Олег надо верить с большой осторожностью.

Еще больше сомнения вызывает имя «Игорь». Норманисты безоговорочно отождествляют его с «Ингвар», но это безусловная ошибка. «Слово о полку Игореве» совершенно ясно различает «Игоря» и «Ингваря», в еще большей степени это подчеркивается летописями, в которых фигурирует князь «Игорь Ингварович»: это были два совершенно разных имени.

Скандинавское происхождение имени «Ингвар» вряд ли подлежит сомнению, хотя и высказывалось предположение, что имя это можно объяснить из славянских корней: «ино» и «говор», т. е. говорящий на иной лад; что же касается имени «Игорь», то оно в Скандинавии не встречается, все варианты имен ведут к «Ингвар», а не «Игорь».

В свете этих данных становится понятным, почему «скандинав» Игорь и «скандинавка» Ольга дали своему сыну русское имя «Светослав».

Здесь уместно будет остановиться на некоторых, весьма распространенных ложных выводах норманистов. Подсчитывая имена скандинавского происхождения в летописях, они считают всех носителей их скандинавами. Явная нелепость, ибо если Рюрик I был скандинавом, то Рюрик Овручский и Киевский был чистейшим славянином, и т. д. Во-вторых, они составляют эти списки имен за несколько столетий, а это значит, что носители имен никогда не образовывали влиятельного скандинавского блока (а именно это надо доказать), они были рассеяны в массе славянских имен.

Чтобы устранить всякие сомнения, приведем цитату из (норманиста!) Беляева: «По Лаврентъевской летописи (следовательно, за 4 столетия следующие за Рюриком) на приблизительно 315 княжеских имен приходится 25 имен скандинавского происхождения (3 Рюрика, 6 Игорей, 2 Ингваря, 9 Олегов, 3 Рогволода, 1 Якун-Гакон и 1 Алдан-Гальфдан; всего 25), а с упоминаемыми под 862 г. Синеусом и Трувором — 27, т. е. 7 % и около 118 (т. е. 38 %) славянских. При этом подсчете число скандинавских имен является преуменьшенным, т. к. в тех случаях, когда например, у Гаральда-Мстислава было 2 имени, здесь принималось более известное славянское».

В свете всего сказанного выше вряд ли стоит терять время на доказательства того, что скандинавские имена явно преувеличены в количественном отношении; наконец, 7 % их по отношению к 38 % славянских имен настолько незначительная цифра, что о ней говорить не приходится.

Что же касается имен женских, то они вообще не пригодны для умозаключений. Известно, что было правило жениться не на своих подданных, а на дочерях иностранных царствующих домов; это, однако, не значит, что дети от таких браков приобретали национальность матери. Если Ингеборгам, Ингигердам, Мальфридям и т. д. приписывать передачу их «скандинавности» детям, то почему в этом отказывать греческим, половецким, польским и т. д. княжнам и принцессам?

Наконец, и в другом отношении имена ненадежны: Ингибьерга, внучка Владимира Мономаха, выйдя за датского короля, назвала своего сына именем его славянского прадеда — Владимира.

Подводя итоги всему сказанному об именах первых русских князей, необходимо отметить, что вероятность их скандинавского происхождения почти равна вероятности их славянского происхождения («бабушка надвое ворожила»), с оговоркой, однако, что славянская гипотеза далеко еще не исчерпала всех возможностей, тогда как скандинавская дала все, что могла.

Таким образом, имена первых русских князей при современном состоянии наших знаний, как решающий аргумент, в пользу норманизма использованы быть не могут. В заключение остановимся на одном примере, который покажет, насколько шатки и ненадежны построения норманистов: достаточно подойти к решению с другой стороны, и все их искусственные хитросплетения рушатся. Они считают имя первого русского князя Игоря, рожденного на русской почве, чисто норманским. Согласно им, Игорь — это измененное Ingvarr. Как мы уже указывали, и летописи, и «Слово о полку Игореве» совершенно ясно различали Игоря и Ингваря, следовательно, Игорь происходит не от Ingvarr.

Интересно отметить, что греки также употребляли начертание, передававшее лучше не норманское, а славянское звучание; именно, они писали «Иггор» (либо с длинным, либо с коротким «о»). Таким образом, и для русских, и для греков, иностранцев, русский князь был не «Ингваром», а «Игором».

Но самым замечательным является то, что Лиудпранд называет Игоря по-латыни не «Igor» а «Inger». Вместе с тем в ту же эпоху мы встречаем при византийском дворе, именно при императоре Михаиле, знатного тюрка с именем «Ингер». Дочь этого Ингера Евдокия вышла замуж за императора Василия Македонянина (очевидно, христианка).

Таким образом, «Ингер», т. е. имя, под которым русский князь Игорь фигурирует в латинской хронике, является совершенно неизмененным тюркским именем или, во всяком случае, не скандинавским. Отсюда ясно, что если «Игорь» вообще не было издревле русское имя, то оно могло, скорее всего, быть вариантом не скандинавского, а тюркского имени.

Скандинавский «Ингвар» фигурировал совершенно независимо, тюркский же «Ингер» мог превратиться на Руси в «Игоря». Что такое превращение возможно, говорит свидетельство Лиудпранда, и, таким образом, наше предположение является подтвержденным историческим документом. Это не догадка историков типа «как бы да кабы», а исторически засвидетельствованное смешение имен «Игорь» и «Ингер».

Следует добавить, что хазары при византийском дворе вовсе не были редким явлением. В VIII веке мы встречаем двух императриц-хазарок: одна Феодора, жена Юстиниана II Ринотмета (705–711), другая Ирина, дочь хазарского хакана, жена императора Константина Копронима (732–750). Влияние хазар было настолько велико, что греческая хроника обвиняет императора Леона Армянина (813–820) в том, что он завел в Византии гуннские обычаи, а среди хазар распространил греческую культуру.

Есть основание предполагать, что патриарх Фотий был сродни хазарам, ибо император Михаил назвал его в пылу гнева «хазарской мордой»», очевидно, эту кличку он употребил неспроста. Известно, что Фотий был близким родственником жены императора, в жилах которой, должно быть, текла хазарская кровь.

Если мы видим влиятельных лиц хазарского происхождения при византийском дворе, то что говорить о влиянии хазар на Русь, которая им платила дань и была подчинена. Заимствование имени «Ингер» в этих условиях становится вполне понятным и объяснимым.

Возможно, что и имя «Рюрик» имеет вовсе иную историю. В Остроготии были найдены две рунические надписи с именами «Uirik» и «Uireks», которые несомненно могли превратиться, в особенности в устах чужого народа, в «Рюрик». Подобный «Уйрик» или «Юрик», конечно, мог легче дать «Рюрика», чем «Hraerekr».

Таким образом, готы, а может быть и другие народы, писавшие руническими письменами, уже имели имя «Uirik» и, следовательно, древние славяне, в частности руссы могли заимствовать это имя непосредственно, а не от скандинавов с их Hraerekr'ом, в его типичной древнейшей форме. А отсюда вывод, что скандинавство имени «Рюрик» еще совершенно не доказано; наоборот, находятся пути для гораздо более естественного объяснения происхождения этого имени на Руси.

11. Принадлежал ли Рюрик к племени «Русь»?

Естественно, что мнение первого русского летописца по этому вопросу имеет особо высокое значение. Это его свидетельство имеется, но на него не обратили должного внимания, ибо оно дано не в прямой, а в косвенной форме.

Составляя в 1114 году (приблизительно) костяк «Повести временных лет», основоположник летописи указал с самого начала объем своего повествования: от Михаила греческого и до смерти Ярополка. Прежде чем перейти к самому повествованию, он дает краткую хронологию периода, который он захватит своим повествованием.

Он говорит: «От первого лета Михаила сего до первого лета Ольгова, русского князя, лет 29; от первого лета Ольгова, понележе седе в Киеве, до первого лета Игорева лет 31».

Таким образом, первым русским князем летописец считает не Рюрика, что казалось бы естественным, если бы Рюрик принадлежал к племени «русь», а Олега. Более того: самое княжение Олега он отсчитывает только с того момента, когда он стал княжить в Киеве, новгородский же период княжения он опускает вовсе, не считая его «русским».

Отсюда вытекает с абсолютной достоверностью, что первый летописец не считал Рюрика русским, он был для него только варяг. Этим самым он наносит удар в самое сердце норманской теории: Рюрик не принадлежал к племени русь. Уж кому, как не летописцу, знать, кто был Рюрик! Отсюда ясно, что несколько фраз в летописи, которые можно толковать как доказывающие, что русь была скандинавским племенем, являются либо ошибкой, недоразумением, либо намеренной вставкой (к этому вопросу мы вернемся в особом очерке).

Летописец в слово «Русь» вкладывал прежде всего географическое, а не этнографическое значение. «Русь» для него была Киевская земля, а не народ, только в дальнейшем присоединилось и этнографическое значение.

Уже самое заглавие его труда: «Откуда есть пошла Руская земля» (т. е. начало, зерно русской государственности, — подразумевается Киевская земля, ибо летописец уточняет далее), «хто в Киеве нача первее княжити» (т. е. кто был самым первым князем здесь, на Руси, т. е. в Киеве) и «откуду Руская земля стала есть» (здесь уже речь идет о расширенном понимании «Руси», здесь «Русь» уже не Киевщина только, а все государство, созданное на киевской основе).

Совершенно бесспорно, что Новгород для автора «Повести» не был «Русью», равно как и новгородцы не считали себя Русью. Русь для летописца была прежде всего Киевская область. Летописец употреблял слово «Русь» главным образом в узко географическом значении, в дальнейшем это слово в пространственном смысле распространилось до Аляски и стало обозначать и государственную принадлежность и национальность.

Это стоит в полном противоречии с утверждением Д. С. Лихачева, 240, новейшего комментатора «Повести временных лет». Он пишет: «Откуда могло явиться это более “узкое” значение слов “Русь” и “русьский”? Несомненно, что оно не является более древним. “Повесть временных лет” на все 270 случаев употребления слов “Русь” и “русьский” не может нам представить ни одного (подчеркнуто Лихачевым) случая, который бы бесспорно свидетельствовал о том, что летописцам XI века было знакомо именно это значение».

Мы видели, что именно это значение и имел в виду основоположник летописи, как в заглавии своего труда, так и в определении его объема. Однако, кроме того, в летописи имеются совершенно недвусмысленные места, говорящие о том же, но которые почему-то считаются Лихачевым «неясными».

Прежде всего, первый «русский» князь Олег говорил: «Исшийте пре (паруса) Руси паволочити (шелковые), а словеном кропиньныи…» Здесь князь всей Руси разделяет своих подданных на киевлян (Русь) и новгородцев (словен), следовательно, употребляет слово «Русь» в узком значении. Этому свидетельству Олега следует придавать особое значение потому, что приведена прямая речь, его собственные слова, а все исследователи согласны, что прямая речь в летописях более достоверна, чем косвенная.

Когда, далее, древляне, которые считаются летописцем также славянами, убили Игоря, они сказали: «Се князя убихом русьского». И здесь древляне, жившие под боком Руси, платившие дань Игорю, входившие в состав его владений, называют Игоря «русским» князем. Называют, ясно, в узком значении, ибо в широком понимании сами были русскими. Само собою разумеется, что это место нельзя понимать, что древляне, мол, убили варяжского князя, — слово «Русь» в первую очередь играло роль географического, а не этнографического понятия: Рюрик был новгородским, но не «русским» князем.

Здесь не место углубляться в происхождение слова «Русь», постараемся разматывать клубок проблемы постепенно.

Для нас уже ясно, что этнографическое понятие «русский» — понятие позднейшее; ни новгородцы, ни, по-видимому, сами киевляне «русью» себя не называли. Русью называлась Киевская область.

В одном из очерков мы указывали, что еще во времена Ивана III в Новгороде вспоминали, что Владимир крестил «Русьскую и нашу Словенськую землю». Значит, узкое значение «Руси» не умирало долго, по крайней мерс до конца XV века, но употреблялось редко, ибо поглощалось общерусскими событиями и интересами.

Лихачев не понимает, что если летописец очень часто употребляет «Русь» в более общем значении, то этого и следует ожидать, — ведь он пишет не историю Киевской области, а Руси! Поэтому цифровые данные Лихачева решительно ничего не говорят, они только показывают, как часто летописец говорил о Руси в целом, а не об ее исходной области — Киевской земле.

Лихачев упускает, что главное летописание велось в Киеве, где слово «Русь» в узком понимании не употреблялось; ведь француз, пишущий о себе, не станет упоминать на каждой странице, что, мол, я — француз. Так и киевский летописец, говоря о Руси в узком понимании, употреблял то «кияне», то «людие», то безличные формы, ибо «Русь» подразумевалась.

Зато в новгородских, суздальских и московских летописях узкое понимание Руси употреблялось чаще, ибо летописец противопоставлял себя «Руси».

Наконец, не следует забывать, что узкое понимание «Руси» часто поглощалось, так сказать, средним его пониманием, когда в него включали и Переяславщину, и Черниговщину, порой вообще всю Южную Русь, включая и Галицию.

Редкое употребление узкого значения «Руси» объясняется прежде всего тем, что Киевская область скоро вышла на широкие исторические пути, и ее роль, как таковой, стала поглощаться ее общегосударственной ролью; параллельно с этим отмирало и употребление узкого значения.

С татарской же катастрофой Киев почти совершенно сходит со страниц летописей, центральная ее функция, равно как и название страны, присваивается другими областями, центр государственности переносится к северу, и сама Киевщина делается «окраиной».

Здесь уместно будет сказать несколько слов о значениях термина «Русь», которые мы встречаем в летописях. Он употреблялся в трех смыслах: 1) как географическое понятие, означающее какую-то определенную площадь, известное географическое пространство, с отчасти колебляющимися границами, 2) как этнографическое понятие. означающее известный народ славянского корня, 3) как политическое понятие, как имя данного государства, заключающее в себе разные национальности.

Принято считать, что эти понятия в летописи часто путаются. Вряд ли это верно, ибо при внимательном рассмотрении контекста всегда можно установить, о котором из трех понятий идет речь.

Больше путаницы связано с понятием географическим. Этот термин употреблялся не менее, чем в трех смыслах или объемах: 1) узком, 2) расширенном и 3) широком.

В узком значении «Русь» означала Киевскую область или княжество, в расширенном туда же входила Переяславщина (сам Переяславль назывался Русским Переяславлем), Черниговщина, Волынь, Галичина и т. д., иногда даже Смоленская область.

В широкое понимание включалась уже вся Русь, т. е. южная, средняя и северная.

Употребление этих терминов не было, как некоторые думают, хаотическим; оно зависело главным образом от эпохи и от местонахождения летописца.

Анализ летописей покажет нам (см. ниже), что первые два термина употреблялись до нашествия татар, третий же вошел в употребление уже при татарах.

В это время Южная Русь совершенно утратила свое государственное значение, и реальной политической силой явились только Средняя и Северная Русь, перенесшие на себя имя Южной Руси. Самое летописание ушло из Киева, и даже голое имя Киева стало упоминаться в летописях редко, и то мимоходом; с многовековой культурой древней Киевской Руси было покончено.

Попытаемся сравнением различных по времени летописных отрывков установить приблизительно демаркационную линию во времени между двумя старыми, более узкими понятиями «Руси», с одной стороны, и новым, самым широким, с другой.

Под 1263 годом находим: «Князь великий Александр поиде во Орду… и удержа его царь, не пусти его в Русь». Так как Александр был князем в Новгороде, это указание является одним из первых, где широкое понимание «Руси» видно с полной очевидностью.

Впрочем, уже под 1255 годом мы находим известие: «Тое же зимы приехаша численици ис Татар и сочтоша всю землю Русскую и поставиша десетники и сотники». Так как под этим годом речь идет все время о Новгороде, а в последующих годах — о том, как отозвался Новгород на татарский учет, можно заключить, что и в 1255 году Новгород уже считался «Русью».

С другой стороны, мы находим под 1218 годом: «Мстислав Мстиславович выиде из Новагороди к Русь». Под 1223 годом: «Тогда бе в Киеве князь Мстислав, сын Романов Ростиславича, а в Чернигове Мстислав Святославович Козельский, а в Галиче Мстислав Мстиславович. То бо беяху старейши в Русской земли».

Под 1235 годом находим: «Прииде князь Изяслав Мстиславович с Половци и взяша Киев, а князя Володимера Рюриковича емше Половци ведоша в землю свою, и оттоле взяша искуп на нем, и отпустиша в Русь».

Нашествие Батыя в 1237 году летопись называет нашествием на «Рязанскую» землю.

В 1239 году «нача Батый посылати на грады Руськия. Посланнии же Батыеви, пришедше в Русь, взяша град Переяславль… А иную же рать посла на Чернигов». Ясно, что и здесь под «Русью» понимается Южная Русь, т. е. в расширенном понимании.

Под 1240 годом описано нашествие Батыя на Киев, Владимир Волынский, Каменец, Кременец и т. д., и сказано: «Много зла створиша земли Рустеи».

Под 1246 годом находим слова Батыя: «еже есть по обычаю вашему, створите князю Русскому Михаилу» (Черниговскому). Однако под тем же годом находим: «князю же Ярославу тогда суще в Орде, у Канович, и много пострада… за землю Русскую». Здесь Ярослав, представитель Средней Руси, уже считается и представителем всей Руси.

Под 1249 годом находим: «Прииде Александр Ярославич от Канович на Киев и всю Рускую землю, а Андрей, брат его, седе в Володимери на столе». Здесь Средняя Русь с Владимиром на Клязьме, как столицей, еще отделена от Киева и «всей Руси».

Таким образом, грань в применении старого и нового понимания «Русь» лежит между 1249 и 1255 годами и условно может быть принята с 1250 года. Разумеется, этот процесс расширения понятий наметился и раньше, например, мы находим в 1243 году: «Батый же почести Ярослава достойною честью и отпусти его, и даст ему старейшинство во всем Русском языце». Здесь слово «Русь» в широком понимании дословно не употреблено, но понятие его ясно отчеканено.

Нашествие татар было причиной новой терминологии. Во-первых, для татар все славянские племена были «русскими» («урус»), во-вторых, завоеванные русские перед лицом татар яснее видели свое единство.

Подведем всему итоги.

1. Первый летописец князя Рюрика за русского не признавал; он совершенно исключал этнографическое понимание «Руси»; «русского» племени как такового, пришедшего откуда-то из-за моря, для него не существовало.

2. Первым русским князем он считал Олега, но только с момента его вокняжения в Киеве. Для него Олег стал русским потому и только тогда, когда сделался князем на «Руси».

3. Слово «Русь» в древнейшем, узком, значении применялось только к Киевщине.

4. Употребление этого значения с ходом истории отмирает и с нашествием татар почти вовсе исчезает (время от времени, однако, попадаясь, как реминисценция прошлого), заменяясь более общим, общегосударственным объемом.

5. Как и почему сосуществовали два понятия: поляне («Польская земля») и «Русь», — этот вопрос мы оставляем до особого очерка, равно как и выяснения загадки — почему, несмотря на такой общий взгляд летописца на «Русь», как на территорию, имеется в летописи два-три места, где «Русь» употреблена как этнографическое понятие.

12. Разгадка истории призвания варягов

В вековом споре о Руси основную роль играют свидетельства летописи о начале Руси. Если проанализировать, что же, собственно, летопись сообщает об этом, поражает необыкновенная бедность, шаткость и сбивчивость свидетельств. Рассмотрим их все.

Прежде всего, во введении к собственно летописи приводится список народов, населяющих берега Балтийского моря:

«Ляхове, и труси, чюдь преседят к морю Варяжьском. По сему же морю седять варязи семо ко въстоку до предела Симова, по тому же морю седять к западу до земле Агнянски и до Волошьски. Афетово бо и то колено: варязи, свеи, урмане, готе, русь, агняне, галичане, волъхва, римляне, немци, корлязи, веньдици, фрягове и прочий, ти же приседять от запада к полуденью и съседяться с племенем хамовым» (Лаврентьевская, Ипатьевская и др. летописи).

Итак, летописец, по крайней мере в 1113 году, когда летопись была доведена до смерти Ярополка, считал, что существует племя Русь, сидящее, подобно другим перечисляемым народам, вдоль берегов Балтийского моря.

Ни одна западноевропейская хроника, ни один вообще достоверный исторический источник такого племени, однако, не знает. Это сообщение летописца ложно, ложно вдвойне: 1) не только ни один источник не сообщает ничего о таком племени, но и 2) летописец противоречит самому себе, ибо говорит в собственной летописи, что Рюрик, приглашенный новгородцами и прочими племенами, «пояша по себе всю Русь», т. е. выехал с родины со всем своим племенем, и, следовательно, в 1113 году никакой Руси на Балтийском море не было.

Если это сообщение ложно, интересно выяснить, что же заставило летописца сделать такую ошибку. Выяснение этого мы отложим до момента, когда будут изложены все необходимые факты и соображения.

Итак, пока поверим летописцу и посмотрим, кого он считал Русью. Это можно узнать косвенно, ибо он перечисляет народы Прибалтики в известном порядке, следуя их географическому местоположению.

Прежде всего, он называет поляков, пруссов и чудь, т. е. соседей Новгорода в широком смысле или, иначе, народы, сидящие на юго-восточном и восточном побережье Балтийского моря. Под чудью следует разуметь вообще финнов, в частности эстонцев.

Далее идет общая фраза о том, что все Балтийское море оселено варягами: к востоку «до предела Симова» и к западу до Англии и земли «волошской» (см. ниже). Из этого можно сделать вывод, что под варягами летописец разумеет все народы Прибалтики.

Но в следующей фразе, перечисляя народы поименно, он выделяет варягов как особое племя, и следом за ними приводит «свеев» (шведов), «урман» (норвежцев) и «готов» (жителей острова Готланда). Однако можно полагать, что после слова «варягов» следовало логически двоеточие, однако отсутствие в древности знаков препинания создало эту неточность.

Список народов северного, восточного и юго-восточного берега этим исчерпывается; действительно, перечислены все племена этого участка. Отсюда можно сделать вывод, что следующие народы должны принадлежать к юго-западному и западному побережью Прибалтики.

Здесь-то мы и встречаем «русь», а затем идут англы, волохи и т. д., словом, народы побережья Атлантического океана, Средиземноморья и материка Европы.

Итак, остались не упомянутыми только датчане и приморские славяне к западу от Вислы, именно к ним и может относиться неопределенный термин «Русь».

«И идоша за море к варягам, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гъте, тако и си».

Здесь содержание понятия «варяги» разъяснено совершенно точно: это не название отдельного племени, а сборное имя для группы племен, причем в эту группу причислены даже англичане. Вряд ли стоит добавлять, что летописец несомненно все племена «варягов» здесь не перечислил.

«Реша русь, чюдь, словени, и кривичи, и все: “Земля наша велика и обильна… и избрашася три братья с роды своими, пояша по себе всю Русь и приидоша”».

Отметим, что призывали варягов только северные славянские и финские племена: новгородцы (словене), кривичи, чудь. Хотя и добавлено «и все», однако ясно, что речь идет только о племенах Севера, бывших под варягами. Поляне же, древляне, севе́ра и др., бывшие под хазарами, в этом участия не приняли. В соответствии с этим, Рюрик по прибытии распределил между собой и братьями, а также своими ставленниками, только область, в которую входили: Новгород, Ладога, Изборск, Белоозеро, Полоцк, Ростов, даже Смоленск в состав его владений не входил.

Итак, Киев, Чернигов, Переяславль и другие южные города в призвании варягов никакого участия не приняли.

Бросается, дальше, в глаза выражение: «пояша по себе всю Русь», которое многие толкуют, как указание на переезд всего племени «Русь» в Новогород.

Факт этот совершенно невероятен, ибо если племя переселялось, то всего морского транспорта того времени на Балтийском море не хватило бы для этого. Ведь это означало перевоз также тысяч женщин, детей, стариков и всякого добра, ибо в Новгороде тогда универсальных магазинов не было, и каждая семья должна была брать с собой все мелочи домашнего обихода, одежду и прочее.

Далее, если тысячи людей выселились с родины с детьми, семействами, то это не могло не отразиться на их соседях, которые немедленно заняли бы освободившуюся землю и передрались бы из-за нее так же немедленно. Нигде об этом в истории ни полслова.

С другой стороны, и появление целого племени на территории северных славян не могло пройти незаметным: были бы известия в летописи о столкновениях с пришельцами, бунтах против них, постройках для них целых новых городов, женитьбах пришельцев и т. д. Обо всем этом русские летописи хранят гробовое молчание. Речь идет только о появлении Рюрика с тремя братьями и их семействами, и варяжской дружины; дальше вся варяжская Русь исчезает со страниц русской истории, исчезает совершенно бесследно. Но это историкам нипочем.

Но самое главное и невероятное — это возможность приглашения целого племени варягов. Только что, испытав прелести гнета варягов, варягов прогнали, и вдруг, по истечении небольшого времени, опять приглашают тех же варягов, и уже не воинов, а целое племя со всеми семействами и всякими «бебехами»!

Если существуют люди, способные говорить глупости, — это их дело, но не следует приписывать этой глупости нашим предкам. Ни о каком переселении племени Русь не может быть и речи. Могли пригласить опытного военачальника с его братьями и их семействами вместе с несколькими тысячами варяжской дружины к себе на службу для защиты от нападений других варягов.

Что это было так, подтверждает другая летопись, которая гласит:

«И избрашася от Немец три браты с роды своими и пояша сбою (очевидно, «с собою») дружину многу». А другой вариант той же летописи добавляет: «и предивну».

Таким образом, летописи дают две картины: согласно одной, все племя Русь переселилось с Рюриком; согласно другой, переселились только три семейства, Рюрика и его братьев, и их боевая дружина.

Если среди первоисточников имеется разногласие, — естественно принять тот вариант, который более вероятен и правдоподобен. Историки сделали обратное: они приняли совершенно невероятный вариант за правду.

Рассмотрим вкратце возражения. Во-первых, если существовало скандинавское племя Русь до призвания варягов, то оно несомненно жило и боролось за свое существование. В истории об этом — ни малейших следов.

Во-вторых, нет нигде ни слова о том, кто же поселился на месте переселившейся за море Руси, как будто она, живя, не занимала никакого пространства.

В-третьих, переезд целого племени по морю с семействами и добром несомненно было сложнейшим и из ряда вон выходящим предприятием. На деле ни соседи Новгорода дальние, ни ближние, ни летопись не обмолвились об этом ни единым словом.

В-четвертых, скандинавское племя Русь решительно ничем не отметило своего пребывания на новой родине — какое-то совершенно бестелесное племя.

В-пятых, призывать на свою голову целое племя поработителей — факт нигде в истории вообще не отмеченный, ибо у людей на плечах голова, а не кочан капусты.

Принимая все это во внимание, а также то, что летописец противоречит сам себе, можно сделать только один вывод: никакое скандинавское племя не переселялось, переселились всего три семьи и их боевая дружина.

Переселение такого масштаба не представляет собой ничего странного и удивительного, поэтому-то оно и осталось незамеченным и вне, и внутри государства. Именно об этом и говорит другой вариант русской летописи.

Все это необыкновенно ясно и просто и без «высшей математики». Ошибка летописца вскрывалась немедленно, оставалось одно: выяснить, почему создался ложный вариант и явился ли он печальным недоразумением или намеренной, злостной подтасовкой истории. Историки этого не сделали, они предпочли набивать наши головы на школьной скамье дребеденью, пользуясь своими прерогативами жрецов науки. Пусть же эти строки послужат им заслуженной ими вполне благодарностью.

Остается еще одно место в летописи, гласящее о Руси: «И от тех варяг прозвася Руськая земля» и т. д. Оно уже разобрано в особом очерке подробно. Смысл его тот, что не варяги передали новгородцам свое имя руссов, а варяги стали называть новгородцев «руссами», как они (варяги) и другие чужие народы называли вообще все восточнославянские племена.

Больше в летописи о руси ни слова, ни прямо, ни косвенно. Первый отрывок, как мы выяснили, ложен, летописец напутал — никакого племени «русь», жившего в XII веке на побережье Балтийского моря, не было. Этот отрывок ясно показывает недостоверность сообщаемого летописцем, а раз он напутал в одном месте, то того же можно ожидать и в других местах.

Третий отрывок, т. е. «от варяг прозвася», как мы выяснили, — просто неправильно понят современными историками. Остается всего одно место, единственное и главное; к анализу его, более подробному и тщательному, мы и переходим.

Но, поскольку мы выяснили, что в двух отрывках уже было напутано, естественно будет отнестись критически ко всему, что сказано в главном отрывке. Если летописец в силу каких-то причин вставил в первом отрывке слово «Русь», отнюдь не справляясь с истиной, то то же самое он мог сделать и в главном отрывке и, может быть, из-за тех же побудительных причин.

«И идоша за море к варягам, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие»…

Уже давно многие обратили внимание на странную конструкцию фразы: «к варягам, к руси». Во-первых, если летописец указывал, куда направились посланцы, то он должен был прямо сказать, либо «к варягам», либо «к руси», но не расписывать, что, мол, русью назывались варяги, наподобие шведов и т. д. Ясно чувствуется, что оригинальная фраза летописи расширена последующим редактором, считавшим нужным разъяснить это место.

Во-вторых, разъяснять так подробно, кто такие были «русь», не приходится, — ведь об этом уже было сказано в предисловии, где русь перечислялась среди племен варягов. Таким образом, добавление о руси, либо в тексте, либо в предисловии — введении к летописи, либо и там, и там, является дополнительным наслоением, отсутствовавшим в протографе рукописи.

«Реша русь, чюдь, словени, и кривичи, и все: “Земля наша велика и обильна…”» и т. д. Во многих списках летописей здесь ошибка: русь не говорила, а ей говорили посланцы разных племен. Пример ясно показывает, как одна неверно написанная буква может привести к серьезным недоразумениям при толковании.

В летописях мы имеем описки, пропуски, вставки и т. д. — как можно найти в этих условиях истину? Руководящей нитью должна быть прежде всего логика; с ее помощью все нелепости должны быть постепенно отброшены. Для этого надо фразу за фразой, слово за словом исследовать с точки зрения их логической прочности, т. е. не несут ли они внутренне чего-то противоречивого или маловероятного.

Такой анализ занял бы слишком много места и вряд ли убедил бы всех: логики люди, в общем, не любят и еще меньше умеют ею пользоваться.

К счастью, имеется иной выход из положения: существует один цельный летописный вариант, в котором все неясности отсутствуют. Мы имеем перед собой не только стройную последовательность логических доказательств, а исторический документ, менее испорченный переписчиками и редакторами.

Вот что говорят новгородские летописи:

«И дань даяху варягом от мужа по белеи веверици, а иже бяху у них, то ти насилье деяху словеном, кривичем и мерям и чюди. И всташа словене, и кривичи, и мери и чюдь на варягы и изгнаша я за море».

Заметим здесь строгую логичность текста: сначала упомянуты словене, т. е. новгородцы, самое сильное племя; затем кривичи; дальше идут финские племена, игравшие всегда подчиненную роль: меря и чудь. В других же летописных списках инициатором приглашения варягов является чудь! Ибо она упомянута на первом месте.

«И начаша владети сами собе и городы ставити. И въсташа сами на ся воевать и бысть межи ими рать велика и усобица, и въсташа град на град и не беше в них правды. И реша к себе: “князя поищем, иже бы владел нами и рядил ны по праву”. Идоша за море к варягом и рекоша: “Земля наша велика и обильна, а наряда у нас нету, да поидете к нам княжить и владеть нами”».

Итак, в Новгородской летописи стоит просто: «идоша за море к варягом», и ни о какой Руси нет ни слова.

«Избрашася 3 брата с роды своими, и пояша с собою дружину многу и предивну, и приидоша к Новугороду. И седе старейший в Новегороде, бе имя ему Рюрик, а другый седе на Белеозере, Синеус, а третий в Изборьске, имя ему Трувор. И от тех варяг, находник тех, прозвашася русь, и от тех словеть Руская земля; и суть новгородстии людие до днешного дни от Воряжьска».

Опять о владении Русью ни слова. Есть только, что варяги назвали землю, которую они возглавили, Русью, и что новгородский люд и до настоящего времени несет это имя, а раньше (подразумевается) он назывался «словене».

Что же могло заставить летописца южнорусских летописей произвести нелепые вставки о Руси? Какое-то основание было. Мы говорим «нелепые» с полным основанием — в одном из очерков выше мы уже указывали, что летопись не считает Рюрика русским князем; не считает она и Олега князем Руси до тех пор, пока он не вокняжился в Киеве. Значит, пришельцы-варяги уже никак русью не назывались, не они принесли из-за моря это имя, а они сами восприняли его. Их роль заключалась только в том, что они ввели для всех славянских племен единый термин «русь».

Итак, чем же можно объяснить нелепые вставки южнорусского летописца о руси? Для этого нужно понять, кто был этот летописец, какие задачи он себе ставил и в каких условиях он писал.

Южнорусские летописи значительно полнее новгородских не только с точки зрения богатства историческими документами и фактами (ибо архив князей Руси в какой-то мере был в их распоряжении, чего не было в Новгороде), но и изложены пространнее, литературнее и с использованием греческих источников. Они не столь скупы на слова и часто вставляют довольно искусственно народные предания весьма сомнительной исторической ценности. Это — значительно расширенная копия протографа. Над этим расширением трудился не один летописец, и, как результат, в летописи целый ряд внутренних неувязок. Вставлявший нечто не замечал, что в летописи есть места, противоречащие ему.

В процесе расширения летописи, идущего также за счет менее сжатого изложения, в процессе мелких вставок текст летописи потерял свою ясность и четкость. И вот отрывок о Руси, по-видимому, и относится к случаям таких печальных недоразумений.

Имея перед собой протограф летописи (можно думать, новгородский), южнорусский летописец наткнулся на не совсем ясное место: «и изгнаша варяг за море»… Через 5 строчек оказывается — варягов пригласили из-за моря. Получается внутренняя нелепость: не могли же варягов прогонять, а через короткий срок опять приглашать тех же самых варягов; это было бы вроде унтер-сфицерской вдовы, которая сама себя высекла. На деле было не так — прогнали одних варягов, а пригласили других. Это видно из того, что посланцы вынуждены были объяснять, что земля их «велика и обильна», — этого тем, которых прогнали, разъяснять было нечего, они сами это отлично знали.

Южнорусский летописец захотел уточнить это место и сделал вставку.

Но тут оказалось затруднение: имени варяжского племени, к которым обратились посланцы, он не знал (работал он по крайней мере через 200 лет после призвания варягов). Сказать, что были изгнаны варяги-германцы, а приглашены варяги-славяне, он не мог: понятия «славянство» тогда не существовало.

Здесь необходимо сделать некоторое отступление. Понимать верно историю древности нельзя, исходя из современных понятий. Образ жизни людей, их уклад жизни отличались весьма значительно от того, что мы имеем теперь. Государства, как такового, не существовало, люди жили родовыми общинами. Земли было достаточно. Связь с ней была весьма слабой, ничего с ней не связывало; сегодня она могла быть одной, а завтра другой. Вольные и невольные передвижения целых племен совершались часто. Настоящей крепкой оседлости не было, деревянные города, как правило, выгорали чуть ли не каждый год. Это создавало совсем иное отношение к земле, к тому месту, на котором жили. Еще в 1835 году Сенковский отметил, что понятия «отечество» тогда не было, жили разрозненно и тесных общих интересов не имели. Необходимость государства назревала медленно, исподволь.

В момент призвания варягов на севере существовала весьма своеобразная «федерация» родовых общин не только разных племен, но и рас: славяне жили вперемешку с финнами, литовцами и т. д.

Государственность здесь создалась под влиянием варягов, но совсем в иной плоскости, как ее представляют. Набеги, насилия варягов были предпосылкой для создания государства. Гнет варягов вызвал к жизни появление постоянной армии и единого, общего военачальника. Варяги создали здесь государственность не снаружи, а изнутри, они были только побудительной причиной к государственности. Сама же государственность была создана славянами.

Если понятие «государство» было весьма расплывчатым (существовали только племена), то понятие «расы» почти вовсе отсутствовало. Понятие «славянство» выработалось значительно позже.

И действительно, на протяжении всей летописи мы с ним не встречаемся, оно есть только во введении к летописи, написанном безусловно значительно позже и приставленном к основному костяку летописи.

Славянские племена Восточной Европы называли себя своими именами, и только: словене, кривичи, дреговичи, поляне, севера, бужане и т. д.

Первым понятием, объединившим их в одно целое, было понятие «русь». И вот это то понятие, единственное в его распоряжении, летописец-редактор и употребил. Когда он столкнулся с необходимостью указать, что приглашены были не варяги-германцы, а варяги-славяне, — он и сказал: «к варягам, к руси» ибо для обозначения славянства тогда было только слово «русь», иного не было.

Некоторое время спустя летопись попадает в руки другого летописца-редактора, а мы знаем, что отдельные «наслоения» текста установлены почти через каждые 30–40 лет.

Этот редактор, в особенности если он был с юга, откуда, надо полагать, проникло на Русь понятие славянства, наткнувшись на выражение «к Руси», понял его не как общее обозначение славян, а как частное название одного из варяжских племен, и сделал соответствующее разъяснение. Весьма возможно, что и еще одно обстоятельство играло роль в этом объяснении, но к нему мы вернемся несколько ниже.

Итак, достаточно было одному из летописцев споткнуться на одном терминологическом препятствии, и ошибка выросла в норманистскую теорию.

Поняв эту ошибку, мы разъясняем все: 1) никакой нелогичности в поступках новгородцев и других племен не было — прогнали одних варягов, а пригласили себе в помощь варягов-славян, с которыми их объединяли язык, верования, обычаи и т. д., 2) потому-то одного из вождей и звали Синеус, ибо он был славянин, 3) потому-то пришельцы без всяких затруднений вошли в жизнь Руси, 4) потому-то в языке Руси почти не было скандинавских слов, нет и по сей день, 5) потому-то Русь управлялась своими славянскими законами, а не германскими, и т. д.

Все нелепости, противоречия в летописях мгновенно устраняются, если мы примем наше предположение о случайной ошибке, недопонимании текста одним из летописцев. Если остается еще тень сомнения в этом, то как объяснить совершенно точное, недвусмысленное указание летописи: «А словенск язык и русьскои едино есть: от варяг бо прозвашася русью».

Здесь в краткой фразе с абсолютной точностью и бесспорностью выражено утверждение летописца, что славянский и русский язык — это одно и то же. Это один язык, но с двумя названиями, название «русский» введено было варягами («от варяг бо прозвашася русью»). Кто бы ни были пришельцы-варяги, славяне ли, или германцы, но указание летописи ясно: славянский и русский языки — это одно и то же.

Отсюда совершенно ясно вытекает, что пришельцы не могли быть германцами — ведь не могли же они чужой, славянский язык называть своим именем! Утверждение, что германское племя русь, возглавив восточных славян, стало называть славянский язык русским, — архинелепость. Как же они стали называть свой родной язык? И что могло дать основание к такой из ряда вон выходящей эквилибристике в названиях языков?

Ответ прост: пришельцы-варяги называли своих подчиненных руссами, следовательно, язык тех в терминологии пришельцев был русским, хотя сами обладатели языка называли его славянским.

Вся путаница в норманской теории произошла оттого, что не варяги-русь передали свое имя восточнославянским племенам, а славянский летописец назвал варягов по ошибке, вступая в противоречие с другими местами летописи и логикой, — русью. Норманская теория порождена ошибкой одного из летописцев, остальные же летописцы этого не признавали и основоположника Руси Рюрика русским не считали, для них он был только варяг, это приблизительно то же, как если бы Гитлера не признали гитлеровцем.

Итак, целый ряд соображений указывает на то, что приглашенные на Русь варяги были славянами. В какой же степени это вероятно? Мы уже указывали, что летописец косвенно указал, откуда явились пришельцы, — из юго-западного угла Прибалтики. Кто же жил в этой области в IX веке? Жили там славяне.

Здесь необходимо сделать маленькое отступление. Нет ни одной мало-мальски серьезной книги, посвященной истории западных славян. Материала имеется очень много, но сводки нет. Спрашивается: не следовало ли бы русским историкам поинтересоваться историей своих собратьев? Многое предстало бы нам в ином свете. Ответ: ничего не сделано.

Установлено западными источниками, что от Лабы (Эльбы) и до Одры (Одера) все пространство было заселено многочисленными славянскими племенами. История сохранила нам не только несколько десятков названий этих племен, но и много названий их городов, немало материала имеется также по истории их борьбы с наседавшими германскими племенами.

По побережью Балтийского моря были расположены города: Винета, Волин (ныне Юлин), Любеч или Любица (ныне Любек), Розток (ныне Росток), Рюрик или Рарок (ныне Рерих), Столпы (ныне Стольп), Редара, Щецин (ныне Штетин) и многие другие. Гамбург был славянским городом. Обратите внимание на город Рюрик или Рарок, не из этого ли города вышел князь Рюрик?

Особенно славились некоторые острова: Узноим, Волин и в особенности Ругин (ныне Рюген). На острове Ругин жило племя, фигурирующее под разными названиями в западных источниках; они назывались: руги, руи, руны, раны, рутены и т. д.

Один из древних источников отозвался о них так: «Sunt autem Rani, qui ab aliis Runi appellantur, populi crudeles, ydolatriae supra modum dediti, primatum praferentes in omni Slavorum natione» — «Раны, именуемые другими руны, — народ жестокий, сверх меры преданный идолослужению, преимущественно выдающийся среди всего славянского народа». Почти рядом руги названы «gens fortissima sclavorum», т. е. «самое сильное славянское племя».

Мы видели, что племя это называлось на много ладов, но все названия происходят от одного корня; мы предпочитаем взять тот вариант, который находит в себе подкрепление в названии острова, на котором это племя жило: руи или руги дали название острову Ругину. Отметим попутно, что другой вариант этого же имени — «руны» — может быть поставлен в связь со словом «руны» (рунические письмена), представляющим собой камень преткновения для филологов.

Письмо это могло получить название от племени своих изобретателей, и поэтому зваться «руническим».

Руги были отличными мореходами, пиратами, бродившими повсюду. Благодаря расположению своего острова они накопили огромные богатства, контролируя всю торговлю на Балтийском море, взимая пошлину с торговых кораблей или просто грабя их. Слава их главного города Арконы гремела повсюду. То, что говорил Юлий Цезарь о прекрасном знании мореходного дела у венетов (De bello gallico, III. 8, 12, 13, 14), несомненно, в значительной степени относится к ругам или руям.

Только в XII веке под ударами систематически наступавших германских племен их могущество, богатство и слава пали.

Совершенно очевидно, что именно к ним и могли направиться посланцы восточных славян: руги были широко известны и, благодаря своему островному местожительству, ближе, чем другие западнославянские племена.

Обратим теперь внимание на одну замечательную подробность. Прилагательное от «руй» или «руг» будет «руйский» или «ругский»; от слова «русский» они отличаются только нюансом. Не исключена возможность, что один из редакторов летописи имел какие-то глухие реминисценции того, что призванные варяги были «ругскими», и он идентифицировал это название с «русью». Что это было именно так, сказать трудно. Одно несомненно — призванные варяги были западными славянами, а не германцами.

13. Свидетельство фотия о христианстве на Руси до Владимира

Кроме двух бесед Фотия, сообщающих нам в высшей степени важные сведения о походе руссов в 860 году на Царьград, имеется еще документ первостепенного значения, подтверждающий выводы, полученные нами из анализа «бесед», и сообщающий о том, что организованная христианская община с епископом во главе имелась на Руси еще более ста лет до Владимира Великого.

Этот документ — окружное послание патриарха Фотия другим патриархам, разосланное в 867 году и извещающее о том, что Русь приняла христианство.

В этом послании сказано, что та самая Русь, которая осмелилась поднять руку на Царьград, в настоящее время приняла христианство, и новообращенные ведут себя, как примерные сыны церкви.

Итак, если в своих двух беседах патриарх Фотий ни разу не назвал имя нападавших на Царьград, ограничиваясь туманным выражением «варвары», — в окружном послании Фотий называет их «Русью» и указывает, что это именно та Русь, которая нападала на Царьград.

Вы полагаете, что норманисты сделают из этого единственный и правильный вывод? Жестоко ошибаетесь! Они утверждают, что нападала на Царьград не Киевская, а Тьмутороканская Русь, основанная, по предположению В. Мошина, конечно, скандинавами.

Что на Таманском полуострове в начале писаной нашей истории имелась область, подчиненная руссам (опять-таки киевским!), — в этом нет сомнения. Но что эта «Русь» была скандинавами, что она образовывала особое независимое государство, нападавшее на Царьград, об этом в истории решительно ничего нет. Мы не знаем имени ни одного особого тьмутороканского князя, ни войны, или лица, или иного события, что говорили бы в пользу существования особой Тьмутороканской Руси; все, что мы имеем — это только предположения, догадки или ложные интерпретации. Самые же основания для догадок могут иметь совершенно иные объяснения.

Итак, норманисты увидали в окружном послании Фотия доказательство существования Тьмутороканской Руси. К счастью, мы располагаем историческим документом, опровергающим и эту норманскую выдумку.

Речь идет о «Notitia Episcopatum», списке епископств, подчиненных Константинополю. Он был опубликован Карлом де Боором в 1891 году. Документ этот не имеет даты, но количество епископств и распределение их дали возможность де Боору датировать этот документ эпохой первых иконоборцев и вообще не позже 7-го Вселенского собора, т. е. 787 года. В списке епархий фигурирует и Таматараханское, т. е. Тьмутороканское епископство.

Кулаковский считал «Notitia» написанным в середине VIII века. Однако в 1820 году Бертье Делягард высказал мнение, что «Notitia», относится к периоду позже Х и даже XI веков. В 1927 году А. А. Васильев высказался за более позднее происхождение этого документа или даже за подделку его. Однако F. Dvornik в 1926 году высказался за то, что документ относится к эпохе иконоборчества.

В 1929 году В. Мошин привел настолько убедительные доказательства, что «Notitia» относится к VIII веку, что А. А. Васильев совершенно отказался от своих сомнений и в 1938 году присоединился к мнению В. Мошина. Таким образом, после некоторых колебаний и сомнений новейшие исследователи относят «Notitia» к VIII веку.

Из документа вытекает, что в Тьмуторокани еще в VIII веке (а может быть, и значительно раньше!) уже существовало епископство, подчиненное Константинополю. А отсюда вывод, что по крайней мере за 100 лет до окружного послания Фотия в Тьмуторокани была община христиан, возглавляемая епископом, ставленником Константинополя.

А если это так, то в 867 году Фотий не имел никаких оснований обращаться к другим восточным патриархам с новостью столетней давности: и без него знали, что в Тьмуторокани живут христиане. Следовательно, не Тьмутороканская Русь (будь то славяне или скандинавы) нападала на Царьград и принимала христианство, а Киевская Русь, в летописи которой неудачное нападение руссов на Царьград нашло отражение не только на основании греческих, но и каких-то собственных источников.

Именно о ее обращении в христианство Фотий и извещал весь христианский мир, ибо это была важная новость, в особенности если принять во внимание жестокую полемику и борьбу между римским папой Николаем и патриархом Фотием.

В письме к Фотию папа Николай язвительно замечал, что Византия ничего не сделала в ответ на невероятные жестокости русских. В своем окружном послании Фотий парировал удар — он отвечал на упрек: зато мы их обратили в христианство. Удар для папы Николая был особенно чувствителен не только потому, что ему нечего было возразить на такой победоносный аргумент, но и потому, что значительные доходы от церкви руссов проплыли мимо его рта, т. е. случилось то же самое, что и с церковью в Болгарии.

В отношении же болгарской церкви борьба между Римом и Константинополем велась очень долго (веками) и окончилась поражением Рима: христианство пришло в Болгарию и на Русь из Царьграда и развивалось все время под его влиянием. Только впоследствии Риму удалось оттягать в католичество униатов Западной Украины.

Итак, нападение Киевской Руси на Царьград в 860 году подтверждено документом первостепенного качества — это личное послание патриарха и ученого к своим товарищам, равным его положению. Документ этот опять-таки не чисто приватное письмо, а официальное обращение, в котором все проверено, взвешено и высказано в самых точных и ясных выражениях.

Таким образом, если в своих «беседах» Фотий не договорил, о каких варварах идет речь, то в своем послании патриархам он ясно и точно назвал их Русью, и эта Русь была Киевской, ибо только с ней Византия была в сношениях в течение многих веков.

Перейдем теперь к интересным подробностям упомянутого послания. Фотий сообщает, что та Русь, которая нападала на Царьград, незадолго перед этим подчинила себе соседние племена. Действительно, мы находим в летописи указание, что Аскольд и Дир, заняв Киев еще до похода на Царьград, воевали с древлянами и угличами.

Спрашивается: является ли это сведение Фотия полученным «post factum», т. е. после нападения руссов, когда имя их было на устах у каждого и когда на свет всплыло все, что о них знали, или Фотий знал это и до нападения, но не упомянул в речах, ибо это вовсе не шло к теме бесед?

Последнее предположение более вероятно, ибо Византия не только зорко следила за тем, что происходило в лагере соседей, но и принимала в этом весьма деятельное участие, главным образом натравливая одних на других. Поэтому победа киевских славян над древлянами и угличами не могла пройти не замеченной, и именно такой высокопоставленной особой, бывшей все время у кормила правления и интересовавшейся северными соседями кроме того с целью введения у них христианства. Значит, нарастающая мощь Киевской Руси была известна в Византии, но ей пренебрегли, пока не обожглись.

Таким образом, и в этом беглом замечании заключается подтверждение того, что Фотий все время говорит о Киевской Руси, а не о скандинавах, и, конечно, не о Тьмутороканской Руси, которая никаких своих соседей не подчиняла.

Фотий далее говорит, что руссы уже не проявляют духа жестокости и воинственности, что они живут в мире с Византией и даже, приняв к себе «епископа и пастыря», с большим старанием выполняют обязанности христиан. Из этого следует, что к 867 году конфликт 860 года был совершенно исчерпан. Был ли заключен договор после нападения, либо все вернулось само собой к состоянию «status quo ante bellum», сказать трудно, вероятнее, что мирный договор был заключен. И об этом мы находим совершенно определенное указание (Theophanes contin. De Michaele Theophili filio, cap. 9, р. 196, ed. Bonn 1838), что русское посольство посетило Царьград, очевидно, оно и имело целью возобновить прежние мирные отношения.

В свете этого сообщения странным оказывается известие (Theophanes contin. De Basilio Macedone, cap. 97, p. 342, ed. 1838), что преемник Михаила III Василий Македонец посылал на Русь послов с богатыми дарами с целью склонить их вождей к миру. Это посольство приурочивалось приблизительно к 874 году. Трудно поверить, что с 860 и по 874 год, когда к тому же в Византии сменилась династия, на протяжении 14 лет не было никаких договоров, прекративших конфликт 860 года. Что договор был заключен, видно и из окружного послания Фотия, и из свидетельства греческой хроники (см. выше).

Спрашивается: какой же конфликт имел в виду Василий Македонец в 874 году? Очевидно, произошел около 874 года новый конфликт, и его-то Василий Македонец и собирался ликвидировать. В самом деле: мы знаем, что имена Аскольда и Дира приводит только русская летопись; мы знаем, что она приурочивает поход их к «лету 6374», и знаем, что поход Аскольда и Дира окончился неудачей. Под 6375 годом мы находим указание, что Аскольд и Дир вернулись в Киев «в мале дружине» и «бысть в Киеве плач велий…» (Никоновская летопись и другие).

До сих пор принимали, что имена Аскольда и Дира относятся к походу 860 года, но русская летопись определенно связывает их с походом 866 года. Далее имеется полная неувязка: поход 860 года был весьма удачен, поход 866 года был неудачен, ибо «в Киеве бысть плач велий».

Выходом из затруднения является предположение, что было два похода: 860 и 866 годов, иначе мы должны принять, что некоторые русские летописи лгут все с начала и до конца о походе Аскольда и Дира, т. е. выдумывают несуществовавшие события. Для этого, однако, нет достаточных оснований: русские летописи могли быть неточны, что-то исказить, переврать они в силу разных причин могли, но выдумывать исторические события — совершенно невероятно. Одно дело — включить в текст народную побасенку вроде предания о белгородском киселе или Яне Усмошвеце, вырвавшем рукой кусок кожи из тела живого быка, а другое дело — сообщить о неудачном походе.

Затруднение легко разрешается, если мы вспомним, как мы это показали с безусловной точностью в одном из очерков выше, что первый русский летописец держался на первых страницах не византийского, а болгарского летоисчисления, при котором от числа лет «от Сотворения мира» надо отнимать не 5508, а 5500 лет.

Так как оригинальная хронология летописи велась «от Сотворения мира», то получаем дату неудачного похода Аскольда и Дира: 6374–5500 = 874 год. Это совершенно совпадает с данными греческой хроники, что Василий Македонец посылал в этом году послов на Русь мириться.

Теперь все неувязки устраняются, и события приобретают совершенно логическую последовательность, русская же летопись возвращает себе поколебленное доверие. Было два похода Киевской Руси на Царьград: 860 и 874 годов. Поход 860 года был при Михаиле III, кончился для руссов весьма удачно; имена его руководителей нам совершенно неизвестны. К концу царствования Михаила III (867 год) мирные отношения были совершенно восстановлены, что продолжалось и до 874 года, когда императором был уже Василий Македонец. В 874 году Аскольд и Дир в силу неизвестных причин предприняли поход на Византию; поход был неудачен, ибо корабли руссов были разметаны бурей, и самой войны, в сущности, не было; отсюда и полное умолчание о ней греческих хроник. Зато пострадавшая сторона (Русь) отметила это в своей летописи.

Можно с большим вероятием предположить, что поход 874 года был не попыткой грабежа, а был вызван опять-таки греками, не выполнившими какого-то пункта договора. Это совершенно ясно из того, что именно Василий Македонец после неудачи врага все же считал нужным посылать на Русь своих послов с богатыми дарами («знает кошка, чье сало съела»).

Василий Македонец был, очевидно, прекрасно осведомлен о причине, заставившей руссов предпринять поход в 874 году, военная неудача руссов объяснялась не слабостью их сил по сравнению с греками, а катастрофой, обусловленной силами природы. Такая неудача не могла сломить духа руссов, твердость которого Византия уже испытала. Наоборот, можно было рассчитывать, что такого рода неудача еще более ожесточит руссов и вызовет немедленно новый поход. Имея печальный опыт 860 года, Василий Македонец поспешил предупредить события и послал вслед на Русь послов мириться. Есть данные полагать, что именно эти мирные переговоры способствовали посылке архиепископа на Русь патриархом Игнатием.

Что поход Аскольда и Дира совершился в 874 году, видно не только из даты событий 6374 года, но и из того, что в самом тексте сказано: «приде в 14 лето Михаила царя». Действительно, некоторые греческие источники ошибочно принимают 860 год за начало царствования Михаила III, что принято также русским летописцем в начале хронологии русской истории.

Оправдывается и версия русской летописи, что буря испортила поход руссов. Понятным становится также, почему летописец как-то странно говорит о походе руссов на Царьград сначала в общих выражениях, относя это к 860 году, а затем более подробно о том же походе уже под 874 годом. Ошибка его заключалась в том, что он слил два похода в один. Его сбила с толку, очевидно, разноречивость греческих источников в отношении хронологии, необыкновенная скупость их, а в особенности то, что греческий хронист говорил о неудаче похода из-за бури, а то же самое он знал из своих русских источников. Ему ничего не оставалось, как считать эти сведения относящимися к одному и тому же походу.

Таким образом, на первых страницах неискаженной истории Руси должны быть такие вехи:

1. 839 год — посольство киевских руссов-славян к императору Феофилу для заключения договора о дружбе между двумя державами; дальнейшее путешествие послов руссов (из-за перехваченного пути в Киев) на Рейн к императору Людовику Благочестивому для получения разрешения вернуться домой кружным путем через его земли. Представителями от руссов были шведы, что вызвало подозрения Людовика — не являются ли послы на самом деле лазутчиками норманнов? Послы до выяснения дела были задержаны и, очевидно, в дальнейшем отпущены, ибо иначе Вертинская летопись не упустила бы упомянуть, что лазутчики норманнов были пойманы.

2. 860 год — карательная экспедиция руссов на Царьград с целью мести за убийство своих соплеменников греками в Царыраде (и, очевидно, за нарушение договора).

3. Мирная делегация руссов в Царьград с целью заключения мира (срок точно не установлен; очевидно, между 860 и 867 годами, в царствование Михаила III, скорее всего, в 861 году).

4. 867 год — окружное послание патриарха Фотия, извещавшего других патриархов, что варварская Русь обращена в христианство и имеет «епископа и пастыря».

5. 874 год — неудачный поход Аскольда и Дира из Киева на Царьград (вероятно, из-за нарушения договора греками) и посольство императора Василия Македонца к руссам для заключения мира.

Свидетельство Фотия, что в 867 году на Руси уже было свое христианское православное епископство, находит свое подтверждение в том, что Константин Багрянородный приписывает обращение Руси трудам патриарха Игнатия при деде Багрянородного Василии Македонце (867–886). Расхождение в данных, при каком же патриархе произошло обращение, объясняется легко. До 857 года патриархом был Игнатий, и, вероятно, он и был инициатором миссионерства на Руси. С 857 и по 867 год патриархом был Фотий, он завершил дело своего предшественника, послав на Русь уже епископа. Иначе трудно представить, чтобы варварская Русь с 860 года и по 867-й так быстро христианизировалась, что стало необходимым учреждение особого епископства.

Однако в 867 году патриарх Игнатий снова вернулся на патриаршество и пробыл на этом посту до своей смерти в октябре 377 года. Через несколько дней после его смерти Фотий снова вернулся на патриаршество. При этом условии смены одного другим естественно, что каждый из них опирался на результаты трудов предыдущего, и установить — кому, собственно, принадлежит введение христанства на Руси, довольно трудно. Однако официальное окружное послание Фотия дает все формальные основания отнести заслугу введения христианства именно на его счет.

Во всяком случае, мы видим, что к концу IX века в Киеве уже существовало архиепископство, т. е. за 100 лет до официального крещения Руси при Владимире, когда православие уже стало государственной религией и религией принудительной, ибо Владимир заявил, что тот, кто не придет креститься, «богат или убог или нищ или работник, противен мне да будет». Угроза слышна совершенно явственно.

Естественное развитие христианства на Руси с 867 года, однако, несомненно испытало крупную задержку с момента появления в Киеве вместо христианина Аскольда язычника Олега. Приход Рюриковичей означал реакцию язычества, и только Владимир Великий во второй период своей деятельности после первоначального увлечения язычеством, когда он воздвигал идолов, обратился наконец решительно в сторону христианства.

Таким образом, христианство не свалилось на Русь как снег на голову, а подготовлялось долгим путем постепенного развития и существовало в значительных размерах более чем за 100 лет до признания православия государственной религией.

Часть III

1. К истории призвания варягов

Норманисты, предубежденные в том, что «варяги» — это скандинавы, иначе говоря, германцы, совершенно упустили из виду указание Никоновской летописи, что на собрании старейшин в Новгороде, когда решался вопрос о выборе князя, было предложено призвать его «или от Козар, или от Полян, или от Дунайчев, или от Варяг».

Эта небольшая фраза совершенно изменяет наш взгляд на то, как происходило призвание варягов. Прежде всего, аутентичность этой фразы не подлежит ни малейшему сомнению: 1) она чрезвычайно специфична и содержит в себе такие подробности, которые совершенно новы и вместе с тем строго логичны, 2) она не противоречит другим летописям, она только дополняет их.

Все летописи, говоря о призвании варягов, приводили конечный результат этого мероприятия, Никоновская же летопись сочла необходимым выписать из протографа и несколько подробностей, касающихся предварительного этапа.

Этот пропуск в большинстве летописей вполне понятен: для человека, писавшего летопись по свежим следам, было интересно, коль скоро состоялись какие-то выборы, упомянуть о кандидатах на этих выборах; для человека, значительно ушедшего во времени от этого момента, эти подробности не были интересны, летописец считал нужным записать результат мероприятия, а не все предварительные подробности. Не надо забывать, что местом в летописи очень дорожили, употребление всяких титл, значков, сокращений, писание «сплошняком» ясно указывает на это. Наконец, сравнивая разные списки почти идентичных летописей, мы находим часто, что летописец, экономии места и времени ради, просто опускает то, что его не интересует.

В данном случае Никоновская летопись, сохранившая вообще огромное количество сведений, отсутствующих совершенно в других летописях, оказалась подробнее, чем другие, и, что замечательно, и здесь добавила точную, конкретную, мелкую деталь. Эта необыкновенная жизненность и точность Никоновской летописи позволяет думать с уверенностью, что и здесь мы имеем действительное отражение протографа, а не позднейшую вставку.

Обратимся теперь к анализу указанной фразы. Значит, дело с призванием князя обстояло гораздо сложнее, чем думали до сих пор: новгородцы не просто послали к варягам, а сначала обсуждали, откуда им лучше всего раздобыть князя. Состав земель, куда они собирались посылать, т. е. между которыми колебались, чрезвычайно интересен и многозначителен. Это были: хазары, поляне, дунайцы и варяги.

У новгородцев был выбор, охватывающий соседей от Балтийского и до Черного морей, если не считать еще и Азовского (хазары). Таким образом, шаг северных племен во главе с новгородцами был предприятием значительно большего масштаба, чем мы предполагали до сих пор. Они вовсе не представляли собой примитивную, изолированную от других народов группу племен. Они разбирались, где и что они могут найти даже у столь отдаленных соседей, как живших на Дунае.

Значит, о тех троглодитах, которыми представлял себе наших предков Шлёцер, не может быть и речи: уже с самого начала писанной истории «руссов» они представляли собой достаточно культурные племена, чтобы знать, что делается у соседей их за тысячу километров. Примитивизм был не у наших предков, а в голове Шлёцера и всех других историков, которые ему последовали и следуют.

Обратимся, однако, к кандидатам новгородцев. На первый взгляд может показаться, что новгородцы собирались пригласить династию из соседних государств, будь то кандидат славянин («от Полян») или неславянин («от Козар»), на деле это, очевидно, не так.

Действительно, обращает на себя внимание то, что новгородцы предполагали искать своего кандидата и у «Дунайцев». Но ведь никакого «Дунайского» государства не существовало. Существовали (и во множестве) придунайские славяне, находившиеся в разной степени зависимости от своих могущественных соседей (Греции и Рима), а также обладающие различной степенью самостоятельности. Отношения их к грекам, римлянам и другим соседям темны, и мы ничего точного, достоверного о них не знаем, есть, однако, основания думать, что речь шла о славянах, сидевших на нижнем течении Дуная.

Это расплывчатое указание «дунайцы» указывает, что новгородцы обращались, или имели в виду обратиться не к какому-то определенному государству на Дунае, а к племени. Они, естественно, собирались искать кандидата не среди чужих народов, а среди своего племени (славян).

Ведь с кандидатом из чужого народа у них не могло быть ничего общего, брать себе такого князя означало покупать кота в мешке.

Они могли искать только таких кандидатов, с которыми они могли договориться, они нуждались в том, чтобы понять их и быть верно понятыми, поэтому из «дунайцев» могли быть учтены только славяне. Придунайские славяне в силу их близости к культурным центрам тогдашнего мира, были, конечно, более культурны, чем славяне, жившие на периферии тогдашнего культурного мира. Естественно было искать князя из более культурного племени. Такой кандидат мог иметь гораздо больший авторитет и быть весьма пригодным к цели, для которой его выбирали.

Другим кандидатом был опять-таки славянин — «от Полян». Были ли поляне в то время независимы или подчинялись хазарам, мы не знаем, но совершенно очевидно, что они представляли собой для новгородцев некоторый интерес, ибо к племени, стоявшему ниже, новгородцы не обращались бы. Очевидно Киевская Русь была уже тогда чем-то заметным, а может быть, и значительным: за посредственностью к ней не обращались бы. Очевидно, и «дунайцы», и «поляне» импонировали новгородцам.

Был ли третий кандидат «от Козар» славянином? Весьма вероятно, ибо трудно себе представить, чтобы новгородцы были заинтересованы в получении князя иного языка, иной веры, иных обычаев и т. д. Ведь от князя прежде всего требовалось понимание людей и обстоятельств. Без знания языка это вещь невозможная. Предположение, что новгородцы предполагали пригласить чужую династию, совершенно отпадает. Не только в Новгороде, но и во всей Европе этого не практиковалось, ибо приглашение чужой династии совершалось уже в те времена, когда феодализация Европы достигла высокой степени развития, поэтому приглашение чужого было совершенно преждевременным и недозрелым плодом.

Другое дело, если кандидат оказывался из царства хазар. Здесь знания и опытность культурного человека сочетались с возможностью полного понимания обеими сторонами друг друга. Что же касается того, что славяне были многочисленны и влиятельны в царстве хазар, мы имеем огромное количество прямых и косвенных данных.

Эти факты, ложно интерпретированные, питали теории существования Крымской Руси, Хазарской Руси, Тьмутороканской Руси и т. д. Наконец, если обращались к хазарам sui generis, то естественно было просить идти на княжество одного из представителей хазарской династии, а это заключало в себе явную опасность того, что хазары вообще сядут новгородцам на шею. Новгородцы же и другие соседние племена, часть из которых даже соседила с хазарами, нуждались не в поработителях, а в князе, который судил бы «по правде». Новгородцам нужен был культурный, дельный, посторонний славянин, который мог бы со знанием дела разрешать их споры справедливо и беспристрастно.

Как же мог быть беспристрастным князь-хазарин, который в разборе дела целиком полагался бы на переводчиков?

Норманисты, принимающие возможность приглашения в Новгород князя неславянина, показывают ясно, что они не понимают того, для чего приглашали князя, а ведь сказано: «иже бы володел нами и судил по праву».

Значит, князь должен был знать это право, уметь читать и уж обязательно в совершенстве понимать, что говорят спорящие стороны. Посылать же за море за чучелом, которое могло только хлопать ушами, могли только норманисты, а не новгородцы, ибо новгородцы были живыми людьми, с их практическим здравым смыслом, а не кабинетными мыслителями, изобретающими химеры.

Четвертым обсуждавшимся кандидатом был «от Варяг». Не следует забывать, что какого-то «Варяжского» государства тогда вообще не существовало. Под «варягами» летописи разумели не только племена Прибалтики, но и англичан (о чем летопись говорит совершенно определенно). Более того: есть основания думать, что под «варягами» летописи вообще разумели западных иностранцев. Как «немцем» называли впоследствии всех иностранцев, будь то испанец, француз, итальянец, немец и т. д., так и в летописях «варяг» имело широкое расплывчатое значение.

Об апостоле Андрее в летописи сказано, что он «поиде в Варяги и приде в Рим». Не останавливаясь здесь за неимением места на подобных примерах, укажем, что отправиться к «варягам» вовсе не означало отправиться к прибалтийским германцам, наконец, и в Прибалтике существовали другие племена: славяне, финны, литовцы и т. д., также входящие в это понятие.

Принимая во внимание все вышесказанное, мы можем с уверенностью думать, что послы новгородцев пришли к единоплеменникам славянам, а не к совершенно чужим и чуждым людям, с которыми они и объясниться как следует не умели.

Заметим также, что все четыре кандидата принадлежали к тем странам, где жили славяне. Если бы новгородцы нуждались в династии, то гораздо более смысла имело обратиться к римлянам, грекам, к арабам, т. е. к государствам, доминировавшим в тогдашнем мире, — этого новгородцы не сделали и даже этой возможности не обсуждали.

С другой стороны, замечательно то, что перечислены все видные славянские племена или группировки их, о второстепенных — поляках, моравах, чехах и т. д. — летопись не упоминает, хотя и отлично их знает. Отсюда ясно, что новгородцы искали чего-то выше среднего и выше того, что они сами имели.

Мы не знаем, какие соображения перевесили в сторону прибалтийских славян-варягов, но выбор пал именно на них.

Здесь уместно будет остановиться на пункте, совершенно упускаемом норманистами (а в особенности проф. Г. Вернадским, USA, считающим, что Русь — это шведы). Перечисляя племена «варягов», летописец говорит, что посланцы отправились к Руси, значит, Русь — это не шведы, не урмане (норвежцы), не готы (жители острова Готланда) и не агняне (англичане), а из группы варягов, которых летописец объединяет в группу «иные».

Поэтому каждый логически мыслящий человек, еще в том году, когда русская летопись попала в руки современного историка, т. е. приблизительно с Петра I, без всяких дальнейших изысканий в области истории, археологии, языкознания и т. д., должен был прийти к одному выводу: Русь надо искать либо у прибалтийских славян, либо у датчан, ибо только они (исключая некоторые прибалтийские племена, никогда не игравшие роли в истории) могли быть этими «иными» варягами.

Однако датчан никто никогда Русью не называл, зато прибалтийские славяне назывались соседями по-латыни — «rutheni», т. е., иначе говоря, «русинами». «Русины» же или «русские», как это видно прямо и косвенно из десятков древних источников, были синонимами. Еще до сих пор в Буковине и на Карпатах местное население называет себя «русинами» или «русскими», а немцы-соседи, издавая их словари, пишут «ruthenisch-deutsch» и т. д.

Только в последнее время это название начинает вытесняться термином «украинец», ибо местное население не считает себя одного племени с «русским» Москвы и, избегая путаницы, переходит на термин «украинец».

Таким образом, является ли выражение летописи «к Варягам, к Руси» первоначальным, или «к Руси» есть добавление переписчика, — все равно «Русь» ни в коем случае не означает варягов-скандинавов, ибо летописец всех их знает, и называет тут же рядом (но не к ним поехали посланцы новгородцев!).

А отсюда следует, что все писания о «ruotsi», «rodsi», Roslagen'ах и т. д. — только куча ненужного хлама, и эта тематика должна быть снята с обсуждения, о ней лучше не вспоминать, как о филологической Цусиме.

Загадка заключается в ином: почему летописец, перечисляя племена западных славян — чехов, мораву, мазовшан, поморян и т. д., не упомянул северо-западных приморских славян с именем Русь?

Не имея возможности отвлекаться в сторону для рассмотрения огромного и разнообразного материала, могущего быть использованным для разрешения этого вопроса, мы пока решение его откладываем до того, когда этот материал приобретет более ясные и логические черты.

Перейдем теперь к выводам.

1. Новгородцы, а также тяготевший к ним комплекс финских племен, посылали не за династией, а за князем. Приглашение династии на престол происходит только в условиях, когда государство сформировалось достаточно в условиях феодализма. Новгородцы времен Рюрика до этой стадии еще не дошли. Поэтому принимать, что новгородцы посылали за династией, так же невероятно, как допустить, что из гусеницы сразу получается бабочка, минуя стадию куколки. Приглашался военачальник и судья, а не деспот.

2. Новгород и до Рюрика и после Рюрика был государством демократическим в течение многих веков, поэтому переход к абсолютизму в отношении новгородцев совершенно ничем не оправдан. Только через несколько поколений, когда вся Русь феодализировалась, и Новгород вошел в систему феодализма.

3. Если бы новгородцы нуждались в династии, естественно было бы обратиться к Риму, Греции и т. д., к блестящим представителям государственности того времени, но о них именно не сказано ни слова.

4. Выбор новгородцев колебался между четырьмя государствами, которые либо были славянскими, либо имели крупные и влиятельные группы славян. Второстепенные славянские государства от выборов были устранены.

5. Из слов самой летописи явствует, что новгородцы искали правителя и судью. Совершенно очевидно, что только славянин мог удовлетворительно выполнить эту функцию. Как посторонний славянин, он был нейтрален, но вместе с тем понимал язык, знал обычаи и традиции, и мог делать то, что от него требовалось, т. е. «судить по праву».

6. Выбор князя новгородцами состоялся по зрелом размышлении, когда были обсуждены все «за» и «против» по крайней мере четырех кандидатов. Следовательно, этот шаг был далеко не таким простым, как это думали. Вместе с тем и предки наши были не такими наивными простачками, какими их изображает летопись. Они были во много раз культурнее, чем это представлял себе Шлёцер: они отлично знали, что делалось и на Дунае, и у хазар, и у полян, наконец, в Прибалтике. Это было культурное племя с масштабами мышления от Черного и Азовского морей до Балтийского включительно. Быстрое развитие Руси в дальнейшем объясняется не тем, что сверхчеловеки-германцы сразу что-то организовали из славянского хаоса, а тем, что восточное славянство в IX веке стояло уже на высоком уровне развития. Этот высокий уровень был результатом не германского чуда, свалившегося с неба вместе с Рюриком, а долгого, естественного, самостоятельного развития. Это развитие историки проглядели.

Может быть, наиболее убедительным будет привести в заключение полностью соответствующий отрывок летописи: «И по сем събравъшеся реша о себе: “поищем межь себе, да кто бы в нас князь был и владел нами; поищем и уставим такового или от нас, или от Казар или от Полян, или от Дунайчев, или от Воряг”. И бысть о сем молва велиа: овем сего, овем другого хотящем; таже совещавшася послаша в варяги».

Следовательно, существовала и мысль выбрать князя из своей среды, было много разговоров, но какие-то причины перевесили решение в сторону варягов, конечно, варягов-славян.

2. Русь: славяне или норманны?

(Несколько слов о постановке вопроса)

Литература этого вопроса почти необозрима, но вместе с тем на свежего человека все написанное производит угнетающее впечатление. Не верится, что в XIX и XX веках в науке может царить такая атмосфера средневековой алхимии, такого беспочвенного пустозвонства, одетого всеми атрибутами учености: тут и чучела мудрых сов, и филологические реторты, в которых изготовляются словесные гомункулюсы, тут и толстейшие фолианты трактатов вроде: «Была ли замужем и за кем Баба-Яга?» или «Принадлежал ли Змей Горыныч к классу рептилий?» и т. д. А в результате вопрос, имеющий более чем вековую давность, не решен до сих пор. Не решен благодаря полной методологической беспомощности исторической науки, тенденциозности некоторых исследователей, переходящей местами в шарлатанство, атмосфере безнаказанного пустозвонства и фантазерства. Исписаны вороха бумаги, напечатаны сотни «исследований», «а только воз и ныне там».

А между тем вопрос этот не такой уже невероятной трудности, не так уж темен и запутан, надо только очистить его от всей словесной шелухи, его окутывающей, правильно поставить и логически продумать.

Как пример неверной постановки вопроса, мы укажем попытку решить проблему с филологической точки зрения. Поражает удивительная легковерность в силы филологической науки, могущей якобы решить вопрос о происхождении слова «Русь», и еще более удивляет, что находятся люди, готовые принять решение филологов как окончательное решение вопроса вообще. Они совершенно слепы и не видят, что филологическое решение не более как «покушение с негодными средствами».

Пусть уж филологи, завороженные своей словесной каббалистикой, в простоте душевной верят в то, что они изрекают, но, оказывается, им верят и некоторые историки и, что еще хуже, многие профаны. Верят, и не видят всей словесной эквилибристики, например почтенного Н. Я. Марра, которая дает такие же результаты, как и толчение воды в ступе. Существование в прошлом алхимии понятно, из нее в конце концов родилась современная химия, — существование же словесной алхимии в XX веке является феноменом, достойным удивления.

Чтобы отвести упрек в беспредметности наших утверждений, обратимся к докладу В. Мошина в 1929 году в Праге: «Главные направления в изучении варяжского вопроса за последние годы», Прага, 1931.

Докладчик говорил: «…вопрос этот уже в первой половине прошлого столетия был переведен в плоскость филологии, и в настоящее время (в его научной трактовке), пожалуй, более является вопросом лингвистики, чем чисто исторической проблемой».

Уже курсивное подчеркивание Мошиным слова «научной» показывает, что он считает научным разрешением только разрешение лингвистическое, остальные стороны вопроса, мол, ненаучны.

Количество приводимых Мошиным авторов, занимавшихся этим вопросом, действительно показывает, что филологи всерьез уверены, что они что-то делают и чуть ли не решили уже проблему.

Нам кажется, что филологам (в том числе, конечно, и В. Мошину) следует прежде всего спуститься со своего филологического Олимпа и обратиться не к заоблачному вопросу: что значит слово «Русь», а к жизненному, реальному вопросу: кто была Русь, норманны ли, т. е. скандинавы, alias германцы, или славяне?

Вопрос этот чисто исторический (кого называли Русью), а вовсе не филологический. История, конечно, может и должна воспользоваться дополнительными данными, предоставляемыми филологией, но эти данные совершенно третьестепенного значения.

Наконец, если филология и может дать что-то более существенное, серьезное, то не типа гадания на кофейной гуще, которое она до сих пор производила. Прямо стыдно делается за это словесное жонглерство вокруг слова «рус» — в нем есть всё: и научная эрудиция, и сравнительный метод, и подчас остроумие, но нет главного — научной солидной доказательности и бесспорности.

Каждая теория — это только личное мнение; а сколько лиц, столько и мнений.

Решение вопроса зависит от другого — от того, какие ответы мы получим на вопросы: где, когда, кем и кто назывался «Русью»? Эти ответы должны быть даны после изучения исторических первоисточников, первоисточников текстологически проверенных, сопоставленных и критически рассмотренных. Этого не сделано и, пока не будет сделано, свистопляска с «Русью» будет продолжаться.

Как известно, исследователей проблемы «Руси» можно разделить на три группы.

1. Норманисты, признающие существование в прошлом скандинавского племени «Русь», передавшего возглавляемым им славянским племенам свое имя.

2. Славянофилы (правильнее, может быть, «славянисты»), признающие, что имя «Русь» искони применялось к славянам.

3. «Фантазисты», признающие, что «Русь» были не славяне, не скандинавы, а народ других корней (тут следуют далее самые невероятные предположения).

В будущем мы намерены разобрать и последнюю группу («всем сестрам по серьгам»), но здесь мы остановимся только на споре норманистов и славянофилов.

Когда о чем-то спорят, небесполезно знать не только аргументы спорящих, но и кто спорит: их внутренний облик, те побудительные причины, которые заставляют их спорить, их научную объективность, наконец, подчас даже моральный их облик, — только в этом случае мы можем иметь нелицеприятное и верное мнение.

Основателями исторической школы «норманизма» были немцы: Байер (1694–1738), Миллер (1705–1783) и Шлёцер (1735–1809) (многих других мы опускаем). Именно им обязаны первые и дальнейшие русские историки той психологической травме, которая заставила их поверить во все несуразицы и расхождения с фактами, которые были доставлены представителями норманизма.

Насколько могли быть основательны и беспристрастны доводы Байера, видно уже из того, что он так и не удосужился научиться русскому языку. Следовательно, писать об истории России он мог только на основании иностранных (и прежде всего немецких) источников, бывших в то время совершенно неразработанными. Писать он мог только односторонне, а главное — недостаточно разбираясь в предмете, ибо все оригинальные источники были ему недоступны.

Миллер изучил как русский, так и церковно-славянский язык (язык летописей), но знал их небезупречно, и, следовательно, не понимал всех тонкостей, которые было необходимо знать при разборке летописей.

Шлёцер также выучил эти языки, но не только плохо был осведомлен в отношении истории западных и южных славян (которые всегда были в контакте с Русью и влияли на нее), но даже считал знание их истории бесполезным для предпринятого им труда (!) (Шлёцер. Нестор. Том I, с. 422). При таком положении вещей неудивительно, что из-под пера Шлёцера появились следующие строки: «Конечно, люди тут были, бог знает с которых пор и откуда сюда зашли, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса; люди, не отличавшиеся ничем, не имевшие никакого сношения с южными народами и не могли быть замечены и описаны ни одним просвещенным южным европейцем. Князья новгородские и государи киевские до Рюрика принадлежат к бредням исландских старух, а не к настоящей русской истории; на всем Севере русском до половины IX века не было ни одного настоящего города. Дикие, грубые, рассеянные, славяне начали делаться общественными людьми только благодаря посредству германцев, которым назначено было судьбою рассеять в северно-западном и северо-восточном мирах первые семена цивилизации» (Шлёцер. Нестор. // Русская летопись. 1809–1819. Том I, с. 418–419, том II, с. 178–180).

Конечно, спорить с покойниками почти полуторавековой давности не приходится, но в свете современных археологических и исторических данных ясно видно, куда шел Шлёцер и «куда он заворачивал».

Всё в этом отрывке ложно и тенденциозно. Славяне недооценивались, а германцы переоценивались. Из наших предыдущих очерков уже достаточно ясно, что все, сказанное Шлёцером, не соответствует действительности.

Оставим, однако, Шлёцера, как-никак, а это было 150 лет назад, обратимся к более новому времени и как на подобные мысли реагировали русские историки.

«Пробил час, — пишет С. М. Соловьев, автор многотомной истории России, — историческое движение, историческая жизнь началась и для Восточной Европы. По водной дороге, тянущейся с небольшим перерывом или волоком от Балтийского моря к Черному, показываются лодки, наполненные вооруженными людьми: плывет русский князь из Новгорода с дружиною. “Платите дань!” — повторяют они в каждом селении, у каждого острожка славянского. Им дают ее. Но они не уходят, подобно другим варварам. Они оседают у славянских племен, дают городам значение европейское, кличут клич селиться с выгодою в городе, кличут клич идти в поход. Началось движение и захватывает население. Из него, населения, выделяются и горожане, и дружина. Сёла слабеют, падает значение родовых старшин, выделяются лучшие люди, настало время богатырское, время смелых и широких предприятий. Быт племен, живших отдельными родами, подвергся коренному преобразованию вследствие появления князя, дружин и городского населения, порознившегося от сельского. Но перемены этим не ограничились: вследствие геройского богатырского движения, далеких походов на Византию, явилась новая вера, христианство, явилась церковь, еще новая, особая часть народонаселения духовенство: прежнему родоначальнику-старику нанесен был новый сильный удар» (Соловьев. История России. Том XIII, с. 5–9).

Сквозь словесную шелуху дутого пафоса, вовсе неуместного в истории («пробил час», «настало время богатырское» и т. д.), а скорее более подходящего для церковного проповедника или демагога на площади, мы видим те же шлёцеровские мысли о русском князе (читай — германском), перестраивающем всю жизнь славян на новый лад.

Соловьев не делает выводов из фактов, а подтасовывает их под заранее принятую общую концепцию и, становясь на котурны, не замечает, что он говорит просто нелепости.

Бросается в глаза необоснованность и беспредметность многих его утверждений: «они оседают у славянских племен», «дают городам значение европейское», «кличут клич селиться с выгодою в городе» и т. д. Прежде всего, кто это «они»?

Династия Рюриковичей или скандинавская дружина? Недопустимо жонглировать с фактами истории так, что неизвестно, к кому или чему относится та или иная мысль.

Мы знаем, что Рюриковичи не были завоевателями, они явились по приглашению и, конечно, на условиях. Славяне платили дань варягам, находя это более выгодным, чем вступать с ними в бой. Однако, когда те проявили уж чересчур много дерзости, их прогнали, а чтобы обеспечить себя от повторения ига, славяне и некоторые финские племена решили держать постоянную военную силу, для чего и были приглашены Рюриковичи.

Ни одна скандинавская дружина на протяжении писанной истории завоевателями новгородцев не была, скандинавы не могли «оседать», ибо были наемниками. Они никогда колонизаторами не были, они жили на Руси, ими пользовались, но Русью они не управляли.

То, что находили якобы крупные колонии варягов (см. Max Vasmer. Wikingerspuren in Russland // Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschafften, 1931, XXI. р. 650), например 250 скандинавских захоронений у Гнездова близ Смоленска и 1000 у Тимирева в б. Ярославской губ., вовсе не является доказательством колонизаторской деятельности варягов. Даже если мы допустим совершенную бесспорность фактов, упоминаемых Фасмером, мы не можем сделать того же вывода.

Ведь подобные захоронения представляли собой либо результат крупных сражений, в которых полегло одновременно много наемников-скандинавов, либо это были кладбища, охватывающие захоронения не за один десяток, а вероятно, и не за одну сотню лет. Ведь еще и до сих пор разница в религии, в национальности создает на кладбищах секции отдельных народов, либо вообще отдельные кладбища. Стоит разделить цифры 250 или 1000 на 50, 100 или 200, и вся солидность этих цифр разлетается в прах. Наконец, мы знаем совершенно бесспорно, что никогда на Руси крупные группы скандинавов (воины ли, купцы ли, ремесленники или обыкновенные жители) не играли важной активной и самостоятельной роли в жизни государства. Мы не знаем ни одного факта из всей истории, чтобы скандинавы — жители Руси чем-нибудь себя проявили, как отдельная, самостоятельная группа.

Бросается также в глаза полное отсутствие следов скандинавских женщин и детей — значит, о колонизаторстве не может быть и речи.

Все — и норманисты, и антинорманисты — утверждают одно: скандинавы немедленно ассимилировались. За ничтожность их влияния говорит почти полное отсутствие слов скандинавского происхождения в русском языке, их не насчитывают даже двух десятков (сами норманисты), на деле же, как мы увидим в одном из очерков ниже, они вообще почти отсутствуют.

«Оседавшие» скандинавы вовсе не были сгустками бродильного начала новой культуры, как их описывает Соловьев, — это были большей частью искатели наживы и хорошего положения (вроде остзейских баронов в недавнем прошлом), которые прежде всего отказывались от всего родного: языка, религии, обычаев и т. д. и искали только, где бы потеплее (надо полагать, что они были в «Союзе Русского Народа» тогдашнего времени также более многочисленными, чем настоящие русские).

Становится неловким за Соловьева, когда читаешь его: «дают городам значение европейское». Что это значит в переводе на общепонятный язык? Неужели он полагает, что одним своим прибытием ставленники Рюрика (если они были вообще скандинавы!) сделали славянские города «европейскими»? Что они: построили школы, больницы, театры, бани?

В действительности изменилось только то, что налоговый пресс на трудовое население увеличился и власть стала более и более крепнуть и централизироваться.

Культуры с собой скандинавы не принесли, ибо были менее культурны, чем сами славяне. Не принесли они с собой ни наук, ни ремесел, ни искусств, ни религии, ни торговли, ни новых форм государственного устройства — да и не могли принести.

Ведь это был буйный сброд, отбросы скандинавского общества, продажные шпаги (прочитайте об этом исландские саги!), которые сами по себе ничего положительного дать не могли. Если среди них и были выдающиеся лица, то исключительно по военной линии, но это еще не культура.

Если бы славянские племена были тем, чем считал их Шлёцер, то сколько бы скандинавы ни «кликали клич», а результата не могло получиться, ибо только при подготовленной почве можно было получить результаты.

Далее: что означает «селиться с выгодою в городе»? Откуда появлялась эта выгода, в чем она выражалась? Чем кормил поселенцев этот новый город? Соловьев забывает, как «рубились» Рюриковичами города: население силой сгонялось с насиженных мест, к ним добавляли пленных, рабов, покаранных по закону и… новая жизнь начиналась на пустом месте. А как выгодно и приятно жить на пустом месте, об этом Соловьев не думает Ну можно ли допускать в истории такую маниловщину?! Жаль тревожить прах покойного, но хотелось бы, чтобы он хоть одним глазом посмотрел, как приятно и «выгодно» живут пионеры всех стран и народов. Седьмым, кровавым потом добывают они благоденствие, но не свое, а далеких будущих поколений.

На этом мы оставили Соловьева — мы взяли его только как образец русского историка, поверившего в бредни Шлёцера и добросовестно исказившего нашу историю. В таких писаниях нельзя искать правды объективности, глубокого понимания исторических процессов в прошлом.

От Соловьева мы позволим себе сделать крупный скачок и остановиться на труде Баумгартена (N. de Baumgarten, 1939. Aux origines de la Russie // Orientalia Christiana Analecta, Roma, 1—88). Он суммирует в себе новейшие достижения норманизма и повторяет то, что добыто норманистами в прошлом.

Это — дельно написанная, хорошим научным языком и снабженная ссылками на литературу книжка, представляющая добросовестный подбор, а местами и подтасовку фактов в пользу норманизма.

О фактах, говорящих в пользу противоположного, Баумгартен умалчивает, избегает он говорить и о сомнительности тех, которые им принимаются за достоверные. Между тем история может считаться наукой только постольку, поскольку она беспристрастна, точна и справедлива. Если же она занимается политикой, т. е. пляшет под дудку различных политических партий, то место ей не в университете или академии, а на большой людной площади, где позволено заниматься демагогией сколько угодно.

Барон Баумгартен (тоже, очевидно, из остзейских) не повинен вовсе в простодушных нелепостях Соловьева, зато его приемы гораздо тоньше в незаметной подтасовке, а иногда и подчистке фактов, недаром он напечатал свой труд в католическом издании в Риме и доказывает, например, что Владимир Великий принял не православие, а католичество.

К критике его трактовок мы обратимся попутно впоследствии. Здесь же отметим следующее: большинство норманистов, хоть они умны и учены, страдают одним недостатком: отсутствием объективности. Научная истина у них не прежде всего. Психологически это объясняется просто: многие из них немцы по происхождению, монархисты по убеждению и католичествующие по… уж не знаем, как тут и выразиться поделикатнее.

Да простит нам читатель, что мы занялись выяснением и таких вопросов. Объясняется это очень просто: хочется понять, как и почему норманистские нелепицы так долго держатся, тогда как историческая правда решительно против них. Причина ясна: в искажении истины виновата каста историков, они интересовались не историей своего народа в первую очередь, а ставили свои классовые и личные интересы прежде всего. Они просто «кормились» у корыта истории, оставивши научную правду в стороне.

Чтобы в наших утверждениях не усмотрели личной и одинокой точки зрения, мы позволим себе вкратце изложить ниже, что думают о норманистской теории и другие. Читатель увидит, что мы в этом отношении далеко не одиноки, целые исторические школы поддерживают ту же точку зрения, более того: новейшие норманисты стоят почти на той же точке зрения, но у них не хватает решимости и логики, чтобы поставить всё с головы на ноги.

3. Несколько слов об эволюции норманизма

Для доказательности наших мыслей полезно будет привести выдержки из большого труда проф. В. А. Рязановского: «Обзор русской культуры» (часть 1-я, 1947, с. 1—639; часть 2-я, вып. 1-й 1947, 1—557; вып. 2-й, 1948, 1—213; отдельно изданной частью этого же труда является книга: «Развитие русской научной мысли в XVIII–XX ст. 1949, 1—136. Все эти книги изданы в Нью-Йорке).

Следует принять во внимание, что: 1) Рязановский — автор новейший, идущий в ногу с веком, а не перепевающий то, что он учил 50 лет назад, 2) Рязановский — гуманитарист, и совпадение его взглядов с нашими, т. е. натуралиста, весьма многозначительно, 3) Рязановский — синтетик, охвативший в его труде, имеющем более 1500 страниц, всю историю русской культуры, а не сосредоточивший все свое внимание на узком отрезке времени, 4) Рязановский — автор не советский, следовательно, высказывающий независимые мысли. Совпадение его мыслей с мыслями новейших советских историков (см. ниже) говорит недвусмысленно, что мысли его верны. Таким образом, чрезвычайно различные по идеологии и по методам исследования ученые высказываются решительно и безоговорочно против норманизма.

Предоставим теперь слово В. А. Рязановскому: «Так называемая “норманская” теория происхождения русской культуры вообще и русского государства в частности была создана в XVIII веке приглашенными в Россию немцами-академиками и профессорами разных русских университетов (Миллер, Круг, Тунман, Крузе, Ире, Шриттер, Рейц, Струве. Лерберг, Френ, Герман, Куник и др.), а затем нашла себе последователей и среди русских ученых.

Среди последних особенной приверженностью к “норманской” теории отличался историк М. П. Погодин. Эта доктрина учила (к сведению нашего критика Н. Н. Кнорринга. — С.Л.), что вся русская культура — ее религия, нравы, обычаи, государственный строй, законодательство, торговля, искусство обязаны своим происхождением и начальным (двухвековым) развитием скандинавам-норманнам, которые явились в Россию в середине IX в. и господствовали здесь до середины XI века.

Имя страны (Русь, Россия) происходит от шведского корня, язык высших классов общества был скандинавский (норрена) и тем более письменность. Этот язык оказал большое влияние на славянский, русский язык. Россия — по мнению основоположников этой доктрины — представляла tabula rasa. Здесь до появления норманнов не существовало никакой культуры: не было ни государства, ни гражданственности, ни торговли, ни искусства, ни даже религии — одним словом, ничего, кроме народа в диком состоянии (как указывал Шлёцер: “Конечно, люди тут были Бог знает, с которых пор и откуда, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли леса…” (Прим. Рязановского. — С.Л.). Все создано норманнами.

Это учение отказывало русской культуре в каком бы то ни было национальном развитии и все проявления русской культуры объясняло заимствованием из Швеции или Скандинавии вообще или же из Германии. А если такое объяснение оказывалось явно невозможным, то на сцену выдвигалось заимствование из какой-либо восточной страны или просто с Востока, только не национальное развитие.

Эта странная доктрина, основанная на уверенности немецких ученых, что всякая европейская цивилизация может исходить только от германского корня и на незнании ими России, долгое время пользовалась большим авторитетом.

Дело в том, что при ее возникновении и обосновании в XVIII в. и начале XIX в. русская наука находилась еще в зачаточном состоянии: русская история была в начальной стадии разработки, языкознание еще не началось, научная археология отсутствовала. И русские ученики (за исключением немногих) не только из почтения к своим немецким учителям, но и вследствие отсутствия необходимых данных, долго еще подчинялись авторитетным для них мнениям и разъяснениям последних. И только с половины XIX ст., когда русская наука окрепла, начались более серьезные возражения против “норманской” теории, которые вызывали страстные контрвозражения ее сторонников.

Для характеристики положения проведем здесь свидетельство известного историка права проф. Н. П. Загоскина, который в конце XIX ст. писал следующее:

“Вплоть до второй половины текущего столетия учение норманской школы было господствующим и авторитет корифеев ее, Шлёцера — со стороны немецких ученых, Карамзина — со стороны русских писателей представлялся настолько подавляющим, что поднимать голос против этого учения — считалось дерзостью, признаком невежественности и отсутствия эрудиции (см. также критику Н. Н. Кнорринга на наш труд: “Русские Новости”, Париж, 27 ноября 1953 г. № 443. — С.Л.), объявлялось почти святотатством.

Насмешки и упреки в вандализме устремлялись на головы лиц, которые позволяли себе протестовать против учения норманизма. Это был какой-то научный террор, с которым было очень трудно бороться (подчеркнутое нами место показывает, что еще 55 лет тому назад существовал научный гнет, террор, героями которого были норманисты, существует он и по сей день (см. упомянутый выше критический очерк Н. Н. Кнорринга, а также отзыв П. Ковалевского, “Русская Мысль”, от 28 окт. 1953 г. № 601). Поэтому тем, которые считают наши возражения и тон слишком резкими, рекомендуется дважды прочитать это официальное заявление солидного ученого. Господство норманизма оправдывалось не истиной, а грубой силой. Теперешние же наши критики упрекают нас в недостаточной эрудиции. Извините за грубость, но: “чья бы корова мычала…” — С.Л.).

Великий критический авторитет, немец Шлёцер прямо и нисколько не обинуясь, выражал, например, сожаление, что “неученые русские историки единогласно по своей неучености все еще выдавали варягов за славян пруссов или финнов”, а другой немецкий ученый, Круг, считал “весьма смелым” свое мнение о том, что славяне и до пришествия культуртрегера Рюрика с братьями уже имели известную гражданственность и зачатки просвещения, покойный же М. П. Погодин, в последний омраченный нападками антинорманистов период своей жизни, прямо бранился, встречая в литературе воззрения, несогласные с признанными им за непреложные аксиомы доводами скандинавской теории” (Н. П. Загоскин. История права русского народа, I. 1899, 336–337).

Позволим себе привести еще пример, — продолжает В. А. Рязановский, — исследователь торговых отношений России с Востоком, П. С. Савельев, в труде по данному вопросу указал, что академик Шторх высказал идею о древности торговых сношений северо-восточной Европы с Азиею через Россию (Historisch-ststistisches Gemälde des Russischen Reichs, 1797–1800, Th. IV).

Он получил разнос от Шлёцера, который назвал эту мысль не тольно “ненаучной”, но и уродливой, которая бы опровергла все, что до сих пор о России думали. “Не только множество, но даже ни одного древнего свидетельства не найдешь по сему делу” (“Нестор”, перевод Языкова. Ч. I, с. 388–390).

Прошло около сорока лет с тех пор, как написаны эти строки, продолжает г. Савельев, и источники, дотоле неизвестные, бросили новый свет на состояние нашего древнего Севера. Системы Шлёцера рушатся сами собой; но его брамински фанатические приговоры, к сожалению, долгое время останавливали успехи нашей юной историографии, не выходившей из-под ферулы своего немецкого учителя (Мухаммеданская нумизматика, 1846, страница CCXXXII)».

Здесь мы вынуждены прервать длинную цитату из Рязановского. Итак, более 100 лет назад Савельев верно понимал ошибку Шлёцера и роль, которую он играл. Более 150 лет назад немец Шторх высказал верную мысль о роли Руси в древней торговле. Было и многое другое, говорившее против норманизма, но на все это не обратили внимания.

Было две основных причины неуверенного и слабого голоса антинорманистов: 1) правду говорить просто боялись, научная мысль была зажата, 2) не было не только метода, но даже простой сметки, чтобы сразу понять всю нелепость «норманской» теории; мышление было непростительно слабым. Историки оказались в массе безнадежно тупыми. 150 лет! Это колоссальный срок.

В. А. Рязановский, при всей своей правоте, все же ошибается, находя оправдания для историков (слабое развитие истории, языкознания, отсутствие археологии в XIX веке). Дело в том, что достаточно взять «Повесть временных лет» и внимательно прочитать, чтобы сразу понять, что в ней что-то с «Русью» норманистов неладное: чуть ли не на каждой странице кричащие противоречии. А раз сомнение вызвано, то раскрыть причину затруднения не доставляет особенного труда. Но ничего этого не было сделано.

Уже в позиции самого Шлёцера были такие уязвимые места, что открыть их и разъяснить ошибку не представляло труда. Вот что писал академик Греков (Киевская Русь, 1939, с. 310): «Сам Шлёцер в упорном отстаиваньи своего представления о древней Руси встречался, казалось бы, с сокрушающими его взгляды доводами. Как могла Византия заключать договоры с Русью, почему Русь свою мореходную терминологию в значительной степени получила от Византии, а не от норманнов, от которых, по теории Шлёцера, она должна была ее получить, почему норманны так быстро ославянились? Иногда Шлёцер расправляется с этими фактами довольно решительно. Олегов договор он объявляет подлогом, византийскую терминологию на Руси он называет явлением случайным, а почему норманны ославянились, он просто отказывается объяснить (“явление, которого и теперь еще, — пишет он, — совершенно объяснить нельзя”)».

Более 150 лет мимо этого кричащего «nonsens»’а проходили все норманисты, будучи совершенно глухи к голосу критики. А ларчик просто открывался: варягам нечего было ославяниваться — они уже были славянами! Столько лет быть околпаченными — это несмываемый позор. Одно ясно: в гербе историков видное место должен занимать кочан капусты.

Продолжим, однако, цитату из Рязановского: «Однако, несмотря на все усилия корифеев норманизма — Шлёцера, Круга, Куника, Погодина и их последователей — история развития данного вопроса представляет собой историю постепенной сдачи норманистами одной позиции за другой.

Занимаясь исследованием разных вопросов своей специальности, русские ученые постепенно увидели, что Россия никогда в доступное историческому исследованию время не представляла собой дикой пустыни в культурном отношении. Так исследователи убедились, что древняя Русь и до появления норманнов имела и развивала свои собственные основы государства и гражданственности, в частности имела свои племенные княжества и развитую государственную жизнь с князьями и старейшинами, народными собраниями и выборными властями.

Мало-помалу убедились, что язык Древней Руси всегда был славянским, а не скандинавской норреной, и последняя не оказала никакого влияния на образование и развитие русского языка, что русские поклонялись не переименованным скандинавским богам Одину, Тору и Фрее, а действительно славянским Перуну и Волосу, Сварогу и Стрибогу.

Исследователи убедились, что городская жизнь Древней Руси была развита сильнее, чем на севере, в Скандинавии, что торговля, не только внутренняя, но и внешняя, возникла и была развита здесь до скандинавов и независимо от скандинавов, что русский народный эпос развился самостоятельно и содержит очень мало северных влияний или даже совсем не содержит их, что искусство по происхождению было здесь русско-византийским и южным или же национальным, а не северным, скандинавским, и т. п.

На основании иследований в отдельных отраслях культурного развития своей страны многие русские ученые пришли к выводу, что русская культура не только возникла независимо от норманнов, но и продолжала свое развитие независимо от последних и без влияния последних. Наконец, русские ученые увидели, что культура древней Руси была выше культуры древней Скандинавии и по одному этому норманны не могли оказать серьезного прогрессивно-культурного влияния на Древнюю Русь.

Под напором все накоплявшихся фактов, хотя и не без большой борьбы и после ожесточенной защиты своих позиций, сторонники рассматриваемой доктрины — так наз. норманисты — оставили притязания на всеобъемлющее или даже очень важное значение норманских начал в русской истории. Так называемые “умеренные” или ныне даже “умереннейшие” норманисты отстаивают гл. обр. то положение, что норманны принимали участие в создании русского государства и играли некоторую — правда, скоро прошедшую роль в его жизни. Некоторые русские ученые отрицают и такое участие норманов».

Далее Рязановский переходит к подробному разбору всех положений норманистов (к чему мы и отсылаем читателя), и приходит к следующему выводу.

«Вопрос начался с громких утверждений норманистов (т. н. крайних норманистов), что все на Руси, вся культура России обязаны своим происхождением и развитием норманскому активному духу и двухвековой деятельности норманнов в России (Шлёцер и др.). Позднее эти утверждения были смягчены так называемыми умеренными норманистами: норманны создали не все на Руси, а лишь основное: основные государственные и общественные учреждения (Куник и др.) и еще смягчены в XX веке: не создали, а помогли славянам создать (Мошин и др.).

Этот вопрос при свете современных научных данных кончается полным провалом: участие норманнов в строительстве русской культуры вообще и государства в частности было ничтожно. Употребляя выражение В. А. Мошина о помощи норманнов, мы можем сказать, что норманны помогали в этом строительстве настолько мало, что и говорить об этом специально не стоит.

Норманисты из критически непроверенных сообщений русской летописи и обрывков других сведений создали фантастическую теорию, которая при особо благоприятных обстоятельствах прочно внедрилась в научную мысль, приобрела здесь неподобающее ей значение и лишь постепенно и с трудом приобретает свои надлежащие и весьма скромные размеры».

Мы позволили себе привести эту длинную цитату потому, что она, как щит, ограждает нас от всех нападок критиканов: выводы Рязановского стали нам известны уже после того, как первые выпуски нашей работы уже были окончены. Труд Рязановского избавляет нас от необходимости отвечать на множество возражений.

В настоящее время мы можем утверждать одно, основываясь на данных новейшей науки, а не на Ключевских и Платоновых, что норманистская теория совершенно устарела, несостоятельна и может защищаться только окостенелыми в своих предрассудках «осколками разбитого вдребезги». Но эти осколки продолжают и до сих пор оказывать страшный вред (вроде проф. G. Vernadsky, USA) науке вообще и русской культуре в частности посеиванием в умах иностранцев совершенно ложных представлений о Руси в прошлом, что отзывается полным их непониманием настоящего современной «Руси».

Единственной формой благодарности за такой «труд» может быть признание таких работ только фальсификацией истории, что и сделано более компетентными авторами.

4. Советские историки и норманизм

В интересующей нас переоценке истории Руси, конечно, немалое значение имеет мнение современной исторической науки в России.

Вот что пишет В. Мавродин в книге «Древняя Русь» (Происхождение русского народа и образование Киевского государства, 1946, с. 4): «…когда для работы в организованной по инициативе Петра Великого Академии Наук прибыли первые ученые немцы и взяли в свои руки дело изучения истории русского народа, эти самодовольные, смотревшие свысока на все русское, немецкие “культуртрегеры” (В. Мавродин упускает из виду, что Россия Петра I была действительно дикой, некультурной и неграмотной страной и что немцы были на деле культуртрегерами без кавычек. Их отношение к России понятно и отчасти простительно, непонятно и непростительно такое же отношение к России самих русских даже спустя более 100 лет. — С.Л.) попытались немедленно по-своему осмыслить русский исторический процесс и место русского народа среди других народов Европы.

Кенигсбергский ученый Байер положил начало течению в исторической науке, получившему название норманизма. С его легкой руки Штрубе-де-Пирмонт, Миллер, Шлёцер, Щербаков, а позднее Погодин, Куник, Браун и др. доказывали норманское, скандинавское происхождение Руси, создание скандинавами-варягами “русью”, государственности на Волхове и Днепре, а крайние норманисты утверждали “дикость” восточно-славянских племен до “призвания варягов”, говорили о их неспособности организовать свое государство, о том, что своей культурой, своей цивилизацией, государственностью, т. е. буквально всем, восточно-славянские русские племена обязаны скандинавам-варягам.

Принеся методы научного исследования, используя легендарный рассказ летописца о призвании варягов, Байер, Шлёцер и другие немецкие ученые, жившие и писавшие свои труды в России, привлекали на свою сторону и многих русских ученых и создали определенное направление в исторической науке — норманизм. Особенностью этого направления было по сути дела признание превосходства иноземного, в частности германского над русским, хотя сторонниками этого направления зачастую были и патриотически настроенные русские историки (Карамзин, Погодин).

Такого рода состояние исторической науки полностью соответствовало положению, занимаемому прибалтийскими и прочими немцами при дворе и вообще во всей политической жизни России XVIII–XIX вв.

Но уже тогда поднял свой голос в защиту национальной гордости русского народа “солнце науки русской” — Михайло Ломоносов. Он указал на внутренние силы, свойственные русскому народу, которые дали ему возможность без посторонней помощи подняться из “небытия” и встать во весь свой исполинский рост, на ошибочность норманистических предпосылок Байера и Миллера, построенных “на зыблющихся основаниях”, на их рассуждения “темной ночи подобные” и оскорбительные для чести русского народа.

В Ломоносове говорил не только историк, но прежде всего патриот. Он отмечал, что у Миллера “на всякой почти странице русских бьют, грабят благополучно, скандинавы побеждают…” “Сие так чудно, — добавляет он, — что если бы г. Миллер умел изображать живым штилем, то он бы Россию сделал столь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен”.

Не менее резко отзывался он и о Шлёцере, в те времена еще только начинавшем свою деятельность и для Ломоносова оставшимся пришлым немцем.

“Древняя Российская история” Ломоносова была первым трудом антинорманиста, трудом борца за честь русского народа, за честь его культуры, языка, истории, трудом, направленным против теории немцев — историков России. Ломоносов пытался дать историю русского народа, именно народа, а не князей, показать его место среди других народов, великое международное значение древней Руси. Он знал прошлое Руси, верил в силы русского на рода, в его светлое будущее. Он знал,

“Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать”.

Ломоносов положил начало антинорманистскому направлению в русской исторической науке, заставил многих позднейших исследователей по-иному подойти к русскому историческому процессу, вырвал историческую науку из “немецкого пленения”».

Из этой длинной цитаты видно, что для советской исторической науки норманизм — это уже пройденный этап (причем норманизм всех оттенков).

Какой дикой нелепостью, однако, является на этом фоне опубликование профессором Г. Вернадским в 1941 г. двухтомной «Ancient Russia» и «Kievan Russia», а затем в 1951 г. «History of Russia» (4-е издание!) в «Yale University Press»! Недаром Б. А. Рыбаков назвал эти писания Вернадского «фальсификацией истории» («Советская археология», XVII, 1953).

Однако Мавродин не прав, говоря, что «Ломоносов вырвал историческую науку из немецкого пленения», — голос Ломоносова был только гласом вопиющего в пустыне и рептильное пресмыкание русских историков продолжалось по крайней мере до падения дома Романовых, а в дальнейшем — в «осколках разбитого вдребезги», т. е. в трудах русских норманистов за рубежом.

Мировая историческая наука до сих пор насквозь пропитана норманизмом, отравлена им, а работы типа работ Г. Вернадского только помогают распространению среди иностранцев неверных представлений о Руси. Ни один злейший враг русской культуры не принес столько зла, сколько принес ей Г. Вернадский. Если бредни Шлёцера и Миллера и т. д. парализуются объяснением, что они были шовинисты немцы, то в пользу бредней, распространяемых Вернадским, является как раз то, что он русский: уж если русские в 1951 году защищают такую точку зрения, то что делать иностранцу, совершенно «плавающему» в этих вопросах.

Не прав В. Мавродин и в другом отношении: он видит положительное в том, что Ломоносов прежде всего патриот, а потом историк. Он, мол, не соглашается с норманистами потому, что они говорят о вещах, оскорбительных для чести русского народа. Мавродин, кажется, неверно понимает патриотизм.

Русские — не ангелы, и есть вещи, которые положили пятно на честь русского народа. Патриотизм заключается не в том, чтобы замалчивать темные стороны русской жизни или вообще отрицать их в прошлом, наоборот, их должно знать, понимать и на них учиться.

Немцы (Байер, Шлёцер и т. д.) тоже были «патриотами», но за то, что они учили народ нелепицам, спасибо им никто не скажет. Если Ломоносов прежде всего патриот, а потом историк, это значит, что он не ученый, а политик или просто демагог.

Мавродин не понимает, что дело не в том, что о русских говорят нехорошо, а в том, что это ложь. Ломоносов это и утверждал, руководствуясь научными фактами, а не патриотическими чувствами.

От «патриотизма» Мавродина следует решительно открещиваться, ибо это тот же норманизм, но навыворот. Мы за неподдельную историческую правду, за абсолютную научную объективность.

Настоящий патриотизм заключается не в том, чтобы в напыщенных, ходульных выражениях раздувать дело Ломоносова, которое в ту эпоху, к позору русских, окончилось полным крахом, а в том, чтобы бороться на международной арене против Вернадских, Мошиных, Баумгартенов, Таубе, Беляевых, Ковалевских и прочих. Надо сказать правду о Руси не только своим, но и иностранцам. Вот это будет настоящим патриотизмом: восстановить справедливость по отношению к своему народу.

Однако, хотя в толковании патриотизма мы расходимся с В. Мавродиным, мы целиком разделяем его оценку общего хода изучения русской истории. Мы исходим из различных идеологических позиций, используем иные методы, даем подчас весьма отличную оценку, но в одном сходимся: влияние норманнов было в Древней Руси ничтожным и вся теория норманизма — это только раздутая до невероятных размеров шовинистическая выдумка.

Эпоху от Байера и до Платонова можно считать эпохой мракобесия в русской исторической науке.

Будем надеяться, что оплевыванье своего славного прошлого наконец прекратится и правда о Древней Руси восторжествует. Советские историки, надо отдать справедливость, стали уже твердо на этот путь. Их и наша обязанность теперь — восстановить истину, в особенности среди иностранцев.

Не следует думать, что Ломоносов был совершенно одинок в своих верных мыслях о Руси, — уже «Степенная книга», носительница традиций исторических русских родов, писала: «И прежде Рюрикова пришествия в Словенскую землю, не худа бяше держава Словенского языка». Значит, уже несколько веков тому назад, задолго до Петра I, носители русских традиций видели русскую государственность еще до Рюрика.

Еще, быть может, более значения имеет иное свидетельство. Дерптский профессор Эверс, немец, воспитавшийся на идеях Геттингенского университета, ученик славянофоба Шлёцера, в 1816 году выпустил свою «Geschichte der Russen». В ней он начинает историю русского народа с VI века, т. е. с первых известий об антах. Это было еще до появления «Истории» Карамзина.

Значит, некоторые иностранцы еще в 1816 году знали и писали правду о Руси. Однако труд Эверса, члена-корреспондента Российской академии наук, так и остался не переведенным на русский язык до сих пор. Были и другие, писавшие в том же духе, но правды боялись, правду скрывали в интересах той интернациональной касты (вернее, шайки) властителей, которая восседала на тронах Германии, Англии, Франции, России и других стран.

Именно в их интересах было давить самосознание русского народа, воспитывать в нем «complex of inferiority» т. е. чувства неполноценности, ничтожества, чтобы легче было им управлять.

Мы лично отлично помним наше детство, когда ругать, оплевывать все свое — было делом хорошего тона. Нам вдалбливали в голову, что мы ни на что неспособны, что все наше никуда не годится и только заграничное превосходно.

А между тем империя росла: придуркуватые славяне — Ивановы, Шевченки, Кулики — не только прошли насквозь всю Азию, но и перебрались в Америку, распространив свои поселения почти до Калифорнии. Русские корабли открывали участки Антарктиды, ноги русских ученых ступали по не тронутым европейцами джунглям Новой Гвинеи, в Гоби, Тибете и т. д.

Политика, однако, давила русское самосознание, а вместе с тем и общеславянское. И вот «западники», влекшие Россию и ее народы на путь интернационального прогресса, на окультуривание России, звавшие всех вверх, и поскорее, оказались в плену шовинистических идей иностранцев. Правыми были славянофилы, носители идей отсталости, косности, религиозного изуверства.

Такова насмешка истории: прогрессисты тянули назад к лаптям, к курным избам, грязи и мерзости запустения, а ретрограды толкали вперед.

И вот в выяснении этого исторического процесса историки, у которых все карты были в руках, оказались классически тупы (с оттенком подлости). Остается только посыпать пеплом главу и горестно восклицать: «Увы мне, грешному, горе мне, окаянному, ох, мне скверному»! Но будьте уверены: норманисты об этом и не подумают.

5. Кое-что о норманистах

У читателя наших очерков, в которых мы доказываем, что роль норманнов-скандинавов на Руси была ничтожна, у читателя критически мыслящего (а мы только на такого и рассчитываем), может появиться мысль, что автор все же увлекается, «перебарщивает», ударился в крайность в своем антинорманизме.

Можем уверить читателя, что, пишучи любую строку, мы не забываем ни на миг осторожности, говоря себе «проверь», «полегче», «осторожнее» и т. д. И если мы позволили себе многие категорические высказывания, то только потому, что и норманисты на деле разделяют их, что расхождения часто основываются на недоразумении. В действительности же все согласны в отношении многих фактов.

Возьмем для примера норманиста Д. М. Одинца (Возникновение государственного строя у восточных славян. 1935, Париж), на с. 24 он писал: «…самый факт появления в IX столетии на территории Восточно-Европейской равнины большого количества скандинавов и той или иной степени их влияния на культурный и общественный уклад восточного славянства в настоящее время вообще не подлежит оспариванью. Фактов последнего рода не станут отрицать и самые убежденные из, весьма впрочем немногочисленных, представителей современного антинорманизма».

Из этой цитаты ясно, что Д. М. Одинец норманист и готов уложить в гроб теорию антинорманистов. Но послушаем, что он говорит на с. 171: «Северные пришельцы были, прежде всего, менее культурны по сравнению с восточными славянам, успевшими наладить у себя и устоявшийся быт и прочный государственный строй.

Только культурное превосходство оседлого восточнославянского мира над скандинавами может объяснить, почему так легко и так сравнительно быстро, не дальше 3-го — 4-го поколений, ославянивались в новой для них среде норманские пришельцы, меняли свои норманские имена на славянские, а своих северных богов — Одина и Тора — на славянских Перуна и Велеса. В особенности, конечно, это культурное превосходство оседлого славянина над северным викингом должно было чувствоваться на юге в Киеве».

Позвольте подписаться целиком под таким утверждением, с той только оговоркой, что ославянивание норманнов совершалось в 1-м же поколении на русской почве, в чем Д. М. Одинец может убедиться по опыту современности, когда первое же поколение русских эмигрантов во Франции очень часто даже «папа», «мама» не знает по-русски.

Итак, восточные славяне были культурнее скандинавов, а так как культура передается сверху вниз, то славяне делали скандинавов культурными, а не наоборот.

Возьмем другой отрывок (с. 170): «Но все же наибольшая часть восточных славян сумела перейти к государственным формам жизни без какого бы то ни было участия варягов — Руси (Слышите это, дорогой Н. Н. Кнорринг? Очевидно, «вульгарный» норманизм принимает не только С. Лесной. — С.Л.) Даже такая древняя и сильная скандинавская колония, как Старая Ладога, не оказала прямого влияния на образование новгородского государственного строя, хотя она и была как географически, так и хронологически, по времени своего возникновения, очень близка к Новгороду».

Итак, ни культурно, ни политически скандинавы даже на Северную Русь не влияли, а что утверждаем мы?

Послушаем дальше (с. 174): «Первые князья Рюриковской династии уже по одному тому не могли явиться прочной опорой государственного строя у восточного славянства, что сами они жили и действовали в полном согласии с окружавшей их, чуждой государственных навыков (А это вам как нравится, дорогой Н. Н.? — С.Л.) и местных привязанностей, непоседливой средой искателей военной славы и добычи и что действительная, конечная цель их собственных устремлений лежала за пределами восточнославянского мира.

Первых трех князей Рюриковичей — если оставить в стороне полулегендарного Рюрика — привлекала к себе из всех славянских городовых областей, главным образом, область Киевская. Но и на самый Киев эти князья — Олег, Игорь, Святослав — смотрели, прежде всего, как на временную остановку, опорный пункт в их стремлении пробиться еще дальше на юг, к еще более прибыльным местам. Понадобилась смена 3–4 поколений князей для того, чтобы потомки Рюрика почувствовали необходимость прочно устраиваться в восточнославянских землях».

Недурно?! Уму непостижимо, как, имея такие мысли в голове, можно оставаться норманистом и не видеть того, как правая рука разрушает то, что строит левая. Перед нами блестящий пример методической беспомощности: имея Ариаднину нить фактов, Одинец не может все-таки выбраться из лабиринта норманизма.

Но послушаем дальше (с. 144): «Появление князей-варягов среди восточных славян не внесло, следовательно, в жизнь последних тех изменений, которые связывает с ним “Повесть временных лет”. Государственность окончательно установилась среди значительной части восточных славян задолго до появления в их среде норманнов. Городовая область, как форма государственного быта, была получена варяжскими князьями от предшествующей эпохи и продолжала свое существование и при них.

Благодаря организационной деятельности донорманских князей и наличию опытного “земского” боевого элемента и “городской аристократии”, в славянских городах еще в доваряжское время должна была создаться сложная и мощная для своего времени военная организация и скапливаться значительные военные средства. Только опираясь на издавна сложившуюся военную организацию, хотя и подкрепленную норманскими пришельцами, Аскольд и Дир могли уже в 860 году предпринять из Киева свой смелый и далеко не неудачный поход на Византию».

Избавим читателя от дальнейших цитат того же содержания — их читатель найдет в работе Одинца немало. Если мы примем во внимание, что подобные утверждения имеются и у других норманистов, нельзя не прийти к заключению, что в среде историков действуют какие-то иррациональные принципы и методы мышления.

Считается обязательным, респектабельным и «благонамеренным» декларировать на одной странице полную приверженность норманской теории (расшаркиванье перед сильными мира сего), а затем на других страницах писать сколько угодно то, под чем распишется весьма охотно каждый антинорманист. В чем тут дело, скажем откровенно, выше нашего понимания.

Одинец мог бы выбраться совсем легко из своего норманистского лабиринта, если бы он проверил свою основную предпосылку: «большого количества» варягов на территории Восточно-Европейской равнины не было. Не всякий выкопанный меч доказывает, что владелец его был варяг, не всякий меч (допустим, особого варяжского типа) имел своим владельцем варяга: ведь оружием торговали. Не всякое захоронение, доказано, было действительно варяжским: «Не всякому слуху верь, а проверь».

Если даже оказалось бы, что вдоль Великого Волжского пути действительно были многочисленные варяжские захоронения, то не следует забывать, что даже в IX веке «руссы» в своем вековечном «Drang nach Osten» далеко еще не достигли Волги, они только коснулись верхнего ее течения и ее истоков. Все же собственно верхнее и среднее течение Волги было по обеим сторонам населено финскими племенами. Даже в XVI веке Казань, например, была еще нерусской областью. Поэтому поселения варягов по Волге, если они были, находились в стороне от руссов, прямого контакта между ними не было.

Почему норманисты проходят молча мимо того кардинального факта, что на территории Новгородской области варяжских поселений не найдено?

Значит, в дорюриковские времена Северная Русь глубоких, серьезных сношений со скандинавами не имела, то же самое относится в еще большей мере к Средней и Южной Руси, где господствовали хазарские и византийские влияния.

Не было «большого количества» скандинавов на Руси и в рюриковскую эпоху. Могло ли случиться, что большое количество чужих людей нигде, ни разу, никогда не вступило в конфликт с местным населением на почве личных или групповых интересов? Мы утверждаем, что это вещь совершенно невероятная и невозможная.

Скандинав — правитель города или области, скандинав-воевода, руководитель норманской дружины, скандинав-купец, скандинав-ремесленник, скандинав — просто иммигрант, не могли всегда и везде жить бестелесными ангелами — столкновения их с местным населением были неизбежны.

Где-то кого-то должны были побить, убить, ранить, прогнать, поджечь, отравить, утопить и т. д., и именно на той почве, что варяги — иностранцы. Об этом в истории ни одного слова!

Единственный факт, известный из истории, это: «оскорбишася новгородци» против Рюрика, когда он убил их князя Вадима Храброго, в результате чего многие новгородцы бежали в Киев. Это случилось в самые первые годы появления Рюрика в Новгороде, что и показывает, что люди — всегда люди и избежать столкновения разнородных интересов совершенно невозможно.

Если история не оставила нам никаких следов: ни восстаний, ни убийств, ни вообще разного рода инцидентов с варягами, — это значит, что варяги на Русь влияния не оказывали, они были пришлым, текучим и неважным элементом в государственной жизни Руси. Инцидент с избиением варягов в Новгороде при Ярославе только подтверждает это: достаточно было появиться им в заметном числе временно, и столкновение сейчас же имело место. Если бы это Д. М. Одинец понял, то никаких противоречий в его высказываниях не было бы и он был бы последовательным антинорманистом.

Вся беда в том, что Одинец мыслит нелогически, иначе он немедленно заметил бы неувязку в его построениях и нашел бы, какие факты, на которые он опирается, ложны. Недостаток логики губит и иные его построения. На с. 111 он писал: «В 1019 году после своей победы над Святополком, “Ярослав нача вои делити: старостом по 10 гривен, а смердем по гривне, а новгородчем по 10 всем”. Если смерд получил от Ярослава в награду в 10 раз меньше, чем горожанин новгородец, то это означает, что его общественное значение было в это время неизмеримо ниже значения рядового горожанина».

Логика такого заключения действительно «неизмеримо ниже» той, которой должен обладать ученый. Одинец из куска фразы, вырванного, как говорят, «с мясом», делает заключение, не замечая вовсе, что на той же странице ниже им приводится действительное объяснение такой высокой оплаты всех новгородцев.

Дело объясняется не тем, что все новгородцы были в социальном отношении «неизмеримо выше», а тем, что оказали Ярославу особые услуги.

Когда Ярослав, разбитый вдребезги Светополком, собрался бежать за море, «посадник Коснятинь, сын Добрынь с Новгородци рассекоша лодье Ярославле, рекуще: “Хочем ся и еще бити с Болеславом и Святополком”».

Такая решительность новгородцев (рассечь ладьи, чтобы уничтожить всякую мысль о бегстве), такое их великодушие в отношении совершенно беспомощного Ярослава не могли быть не оплаченными после его победы. Именно потому, что все новгородцы поддержали его в самый критический момент, Ярослав и счел нужным одарить их всех одинаково, больших и малых по своему положению.

Одинец совершенно неверно понял выражение летописи: «всем новгородцем», и среди новгородцев были люди разного положения, но они были одарены одинаково.

Что «смерд» не был таким ничтожеством, каким его пытается изобразить Одинец, видно из того, что новгородцы, прогнав одного из князей, выставили против него первым и самым важным пунктом обвинения: «не блюдеть смерд».

Значит, «смерд» играл в Новгороде такую важную роль, что плохой досмотр его интересов ставился князю в тягчайшую вину. Нет никакого сомнения, что в таком постановлении новгородцев играл роль и сам «смерд», ибо трудно предположить, чтобы горожане новгородцы были настолько государственно выдержаны и умны, чтобы в пылу спора не выставить своих личных обид на первый план, а предпочли общегосударственный интерес. Ясно, что на вече именно «черный люд» и выставил свой первый пункт: пренебрежение князем его интересов.

Однако Одинец в нижеприводимом отрывке режет самого себя еще более чувствительным образом:

«Будучи маленьким человеком, смерд с давних пор фактически лишился возможности участия в обсуждении дел, касавшихся всей земли. Самое участие смердов в походе Ярослава против Святополка было решено новгородским посадником совместно с горожанами».

Итак, по Одинцу, новгородские смерды были бесправными ничтожествами и пошли в поход по решению посадника и горожан. Следовательно, Ярослав, платя им по 10 гривен, т. е. как старостам других областей, не знал «ничтожества» своих подчиненных и что они пошли в поход только по распоряжению посадника. Совершенно очевидно, что Ярослав своих подчиненных знал и посчитался не с социальным их положением, а с их действительными заслугами, он платил всем тем, которые разбивали его ладьи и кричали: оставайся, будем еще биться за тебя!

Что же касается разницы в оплате старост и смердов других областей, то и здесь дело не в «ничтожестве» смердов, а в том, что при способе войны того времени военачальник всегда должен был быть впереди, т. е. подвергаться особой опасности, а кроме того, должен был обладать знанием, опытом и сильным характером. Вот за это ему и платили в 10 раз больше.

Самое главное, однако, то, что Одинец совершенно не заметил основного: «смерд» в данном тексте означает не бесправного холопа, а просто рядового воина, противополагающегося старостам-военачальникам.

Ничего «социального» в этой фразе нет, сказано ясно: простые воины получили по гривне, старосты-военачальники — по 10 гривен. Напомним Одинцу и другой текст показывающий, что не только мы толкуем так слово «смерд». «Несть мене лепо судити епископу, ли игумену, ли смердом…» Так отвечал Олег «Гориславличь» Тьмутороканский на предложение Святополка и Владимира Мономаха: «пойди Кыеву, да поряд положим о Русьстеи Земли пред епископы, и пред игумены, и пред мужи отець наших и пред людми градскыми»… Отсюда ясно, что гордый Олег считал смердами не только горожан, но и бояр. Может быть, в дальнейшем ходе истории и в другом месте «смерд» стал тем, кем его описывает Одинец, но в разбираемом отрывке ошибка Одинца очевидна.

Подобными «осечками» в логике пестрят все труды наших историков, не исключая и новейших. Вывод один: пока такие «осечки» будут обычными в трудах историков, до тех пор теории, подобные норманской, будут затемнять наши умы и задерживать рост исторической науки и нашей культуры.

Итак, мы привели мнение: 1) независимого русского ученого Рязановского (1947–1949), отрицающего норманскую теорию, 2) советского историка Мавродина (1946), также отрицающего ее; кроме того, можем добавить (см. «Историю культуры Древней Руси», 1951), что этот взгляд является официальным взглядом советской науки, 3) мы привели выдержки из труда норманиста Одинца (1935), в корне подрывающего упомянутую теорию, наконец, 4) в ряде своих очерков привели немало доказательств ее ошибочности.

Казалось бы, что наши критики должны были быть гораздо осторожнее в своих безапелляционных выводах и о нашей работе, и о положении норманской теории. Именно они не знают новейших работ по истории и археологии и черпают свои познания из учебников «времен Очакова и покоренья Крыма». Во всяком случае «История» Платонова 1917 года является для них наиболее новой работой, суммирующей их познания.

Для них история как наука — только то, что напечатано в затхлом мирке эмигрантщины; будучи полными политическими банкротами, они оказываются банкротами и на поле истории. Угробив однажды свою «матушку Россию», они продолжают оплевывать ее славное прошлое, и не понимают, что они делают.

6. О скандинавских словах в русском языке

Чтобы доказать влияние скандинавов на Русь, норманисты обращаются к филологии и показывают, как обогатился русский язык скандинавскими словами.

Этот способ доказательства неплохой, но поражает удивительная непритязательность норманистов — ведь результат получается обратный: анализ показывает почти полное отсутствие влияния скандинавов на русский язык.

Казалось бы, имея такой результат, есть основание спохватиться, понять, что дело что-то неладно, что надо проверить норманистские установки. Вы думаете, это кто-то сделал? — Даже не подумал!

А между тем Томсен, очевидно опиравшийся на Грота («Слова областного словаря, сходные со скандинавскими. Филологические изыскания. СПБ. 1873. рр. 430–442) приводит всего 16 (!) скандинавских слов, якобы вошедших в русский язык. Количество это совершенно ничтожно по сравнению с десятками тысяч слов, составляющих русский язык.

Совершенно ничтожно оно и со словами, вошедшими в русский язык из греческого, латинского, немецкого, французского, английского и т. д. Если судить, например, по количеству немецких, французских или английских слов, вошедших в русский язык, а также выражений и поговорок, то можно подумать, что эти нации сотни лет владели Русью. Сколько же лет варяги владели Русью, если они оставили след в 16 слов?

Задача безусловно интересная и нетрудная для филолога и историка; но ее не решили и не решали, ибо в голове гуманитаристов царил норманистский дурман.

Пусть бы уж было 16 слов, но ведь это не так, их гораздо меньше, и, возможно, что тщательный анализ покажет, что их вообще нет в русском языке.

Наш анализ, конечно, далеко не достаточный и совершенный, все же показывает, что некоторые из 16 упомянутых слов должны быть из списка исключены, как:

1) слова, заимствованные вовсе не из скандинавских, а других языков,

2) слова, в действительности славянские,

3) слова, узко областные, т. е. употребляющиеся только в узкой пограничной полосе со Скандинавией и совершенно неизвестные в остальной России,

4) слова, возможно и скандинавские, но являющиеся новоприобретением, то есть вошедшие после эпохи варягов, и, наконец,

5) слова сомнительные, принадлежность которых к скандинавским языкам вовсе не доказана.

Эти пять групп явились следствием того, что Томсен в своем анализе допустил ряд крупных методологических ошибок.

1. Если Томсен находит русское слово, сходное по значению и звучанию со скандинавским, он немедленно признает его за заимствованное из Скандинавии, совершенно упуская из виду, что это слово могло быть, наборот, заимствовано скандинавами у руссов. Ведь влияние одного народа на другой обоюдно. Но Томсену это предположение даже в голову не приходит, настолько он охвачен предвзятой мыслью о примате скандинавов над славянами. Нет ничего удивительного, что скандинавы-воины, пожив в России, привозили домой и некоторые русские слова. Даже сравнительно очень отдаленные народы, как Англия, все же включили русские слова в свой язык, например, слово «указ» (ukase) и т. д.

2. Томсен совершенно забывает, что два сходных слова — скандинавское и русское — могут быть только вариантами одного и того же, еще санскритского корня, а вовсе не заимствованиями одного у другого.

3. Томсен не учитывает, что оба таких слова могут быть вариантами слов, заимствованных и скандинавами, и руссами у своих соседей: немцев, литовцев, финнов и т. д.

4. Томсена совершенно не интересует вопрос, а как обстоит дело с его «скандинавскими» словами у других славян, вовсе не сталкивающихся со скандинавами, например, у южных славян. Ведь если «скандинавское» слово встречается у сербов или болгар, то ясно, что оно не скандинавское.

5. Томсен даже не подумает сравнить эти 16 слов с языками финнов, эстонцев, латвийцев, литовцев, тюрков, монголов и т. д., а ведь это было необходимо сделать.

6. Томсен не исследовал, а как изменялась степень влияния варягов в Новгороде, Полоцке, Киеве. Ведь не могло же оно быть совершенно одинаковым: где-то оно было сильнее, а где-то слабее.

Эти недостатки методики показывают, что его анализ — только поверхностные сравнения и науку удовлетворить не могут. Мы особо подчеркиваем, что не считаем наш анализ глубоким, но он достаточен для того, чтобы показать хотя бы некоторые ошибки Томсена. Проделать глубокий анализ и решить вопрос окончательно — это дело настоящего филолога; вообще, если натуралисты будут заниматься филологией, то что делать тогда филологам? Но беда в том, что последние ничего не делают.

Переходим теперь к анализу выводов Томсена. Он «без колебания» относит слово «якорь» к скандинавским словам. Это, по Томсену, шведское «ancare» или старонорвежское «akkeri». Откройте словарь латинского языка, и вы найдете: «ancora» — якорь, и отметку — «греческое». Рядом найдете — «ancorale» — якорный канат, и т. д. Таким образом, уже в латинский язык слово «якорь» вошло из греческого. По Томсену, очевидно, и греки и римляне заимствовали это слово у скандинавов за тысячи лет до того, как вообще культурному миру стало известно, что существует Скандинавия.

Томсену даже в голову не приходит, что как римляне, так и славяне могли заимствовать слово «якорь» прямо из греческого, ибо греки были издревле мореходами и мы видим целый ряд терминов у славян, заимствованных оттуда, например «парус» (faros) и т. д.

Прямо не верится, что профессор университета, член Датской академии наук может оперировать так легкомысленно с научными фактами: он даже не потрудился заглянуть в справочники!

Идем далее. Слово «стул» Томсен считает либо старонорвежским «stöll», либо шведским «stol». Он заранее избегает возможного возражения, что слово заимствовано из немецкого языка, и указывает, что в этом случае по-русски должно было бы быть «штул», а этого нет, значит, взято не из немецкого.

Примитивность такого объяснения вопиющая. Во-первых, слово «стул» в древних русских источниках совершенно отсутствует. Оно появилось, очевидно, в эпоху Петра I, вместе с иностранцами, привезшими с собой предметы своего обихода. Петр I, копировавший иноземные обычаи, ввел, надо полагать, и стул в обиход. Таким образом, слово «стул» с варягами не имеет ничего общего.

Во-вторых, немецкое «штуль» все-таки ближе к русскому «стул», чем шведское «стол». В-третьих, в русском языке уже существовало свое коренное слово «стол» для предмета домашнего обихода, совершенно отличного по функции. Следовательно, у русских не было ни малейшего основания заимствовать для нового предмета обихода слово «стол», когда оно обозначало совсем другой обычный предмет. В-четвертых, иностранное слово при переходе в русский язык часто слегка изменяет огласовку, причем звуки «с» и «ш» легко замещают друг друга; например, из английского «скиппер» русские сделали «шкипер» и т. д. Следовательно, из «штуля» могло легко стать «стул» или наоборот. Наконец, в-пятых, что самое главное, — слово «стул» существует в английском, голландском и немецком языках (platt-deutsch). Профессор Томсен, прочитавший по специальному приглашению три лекции на английском языке в Оксфорде, по странной причине забыл, что слово «стул» существует и в английском языке. Удивительная забывчивость, если не сказать больше.

Мы же напомним Томсену и всем тем, кто слепо ему верит, что Петр I нанимал лично для работы в России во время его пребывания в Англии и Голландии сотни англичан, голландцев и немцев (но не шведов, ибо это были лютые враги), т. е. людей, в родном языке которых имеется слово «стул». Ясно, что оно заимствовано от них, а не от шведов с их «stol».

Слово «кнут» Томсен считает происходящим от старо-норвежского «knutr» или старошведского «knuter» Но он забывает или вообще не знает, что в древнерусском языке слова «кнут» не было, было слово «батог». Следовательно, это слово могло появиться в русском языке уже после варягов. Однако есть данные, что слово «кнут» заимствовано не из Скандинавии, влияние которой во все времена было слабым по сравнению с влиянием других западных соседей, а из Германии.

В английском языке имеется слово «knout» с тем же значением, но произношение его («наут») заставляет отбросить его происхождение из Англии. Зато в немецком языке мы имеем «die Knute». Принимая во внимание огромное количество слов, заимствованных русскими из Германии в области езды (например названия экипажей и их частей — «Droschke» — дрожки, «Stelwaag» — штельвага и т. д.), а также употребление слова «кнут» в Польше, в немецком происхождении этого слова сомневаться не приходится. И скандинавское, и немецкое слово несомненно одного корня, но общение Руси с Германией всегда было во много раз теснее, чем со Швецией.

Слово «лава» никак не может быть принято за скандинавское. Это настолько обычный предмет в доме крестьянина, заменяющий стулья, что уже теоретически нельзя признать за ним его иностранного происхождения. В таком случае и пол, потолок, дверь, окно, стол должны быть иноземного происхождения.

Если оно общее для разных языков даже из разных групп, — это только говорит о его глубокой древности и общем его происхождении из праязыка.

Слово «лава» существует не только в русском, украинском, белорусском, но и польском и чешском языках; несомненно имеется оно и у других славян, которые с варягами не сталкивались.

Не лишено значения и то, что о нем Томсен пишет: «= шведское lafve?» Если уже он сам ставит знак вопроса, следовательно, сомневается в достоверности, то нам остается только присоединиться к его мнению.

Другое аналогичное слово — «скиба». По Томсену, это шведское «skifva» и означает «кусок хлеба». Кусок хлеба, его отрезок, — это столь основная, обычная вещь домашнего обихода, что считать его заимствованным из чужого языка просто нелепо. Здесь яркий пример полной беспредметности суждений гуманитаристов.

Слово «скибка» в русском народном языке нам лично не встречалось, зато оно весьма обычно в украинском (признак архаичности!). Слово это чисто народное и в обычных словарях не встречается. Бытует оно и в Польше.

Означает оно по-русски не совсем то, что думает Томсен, — это не просто кусок хлеба, а кусок округлого хлеба, каравая или вообще округлого предмета, кусок полулунной или серповидной формы. Никто не назовет скибой кусок четырехугольного хлеба или кусок, просто выломанный рукой. Зато говорят: «скибка» арбуза, дыни, тыквы и т. д.

«Поскепани шеломы Оварьскыи» в «Слове о полку Игореве» генетически близко (скибка, скепка, щепка и т. д.), причем речь идет опять-таки о частях полукруглого шлема, разваливающегося от удара на полулунные или серповидные части. В Польше «скибка» — также полоса земли, отворачиваемая плугом набок.

Следующее слово: «рюза» или «рюжа», означающее особый род сети. Слово это совершенно неизвестно в русском литературном языке, неизвестно оно и в народе или других местных говорах.

По Томсену, оно = шведскому «rysia» или финскому «rysa». Заимствование русскими этого слова от шведов чрезвычайно сомнительно, — ведь они испокон веков соседили с финнами, имеющими это слово, а не со шведами. Наконец, надо доказать, что это слово взято русскими во времена варягов, а не позже. Об этом, конечно, Томсен совершенно не думает.

Не исключена возможность, что слово это заимствовано всеми тремя упомянутыми народами у соседнего четвертого, например, у лопарей, лапландцев.

Полное его отсутствие на всем остальном протяжении России говорит ясно о его узком, местном значении. Его нет именно там, где были варяги: ни в Киеве, ни в Новгороде. Слово это безусловно должно быть исключено из списка скандинавских слов.

Далее идет слово «луда». Томсен производит его от древне-норвежского «lodi» (совершенно ясно, что это разные слова!), что означает особого рода шубу. Слова с таким значением ни в древнерусском, ни в современном русском языке нет.

Современное русское слово «луда» означает совсем иное: «лудить посуду», т. е. покрывать посуду слоем металла.

Что же касается древнерусского языка, то упоминание о том, что Якун Слепой, будучи разбит, бежал, «потеряв золотую луду», вовсе не значит, что он потерял золотую или золоченую шубу (таких шуб не бывает), а, очевидно, золоченый кусок металла или материи, прикрывавших его отсутствующий глаз. Из этого видно, что включение этого слова в число скандинавских основано просто на недоразумении.

Далее: слово «кербь» совершенно неизвестно в русском литературном языке, как узко специальное. Оно якобы означает «пучок льна». По Томсену, оно происходит от старонорвежского «kerf», «kjarf» или шведского «kärfve», что означает вообще «пучок».

И здесь у Томсена опять огрех; а как называют пучок льна немцы, финны, эстонцы, латвийцы, литовцы, поляки и т. д.? Ответа нет. Так как влияние варягов распространялось на всю Русь, где всюду культивировался лен, то почему слово это уцелело только в местном говоре? Его совершенно не знают на всем остальном пространстве России, и, что особо знаменательно, оно вовсе неизвестно на Украине.

С другой стороны, если это слово заимствованное, то такой иностранный термин мог появиться в местном говоре только как результат постоянной и значительной торговли льном со Скандинавией. Это могло относиться только к эпохе 200–300 лет тому назад, когда начала существовать большая регулярная торговля продуктами сельского хозяйства. Во времена же варягов подобная торговля, по всей видимости, совершенно отсутствовала: страны жили хозяйством, удовлетворявшим местные нужды, и торговля шла главным образом предметами роскоши.

Таким образом, слово «кербь» — слово неизвестного происхождения, весьма узкого значения, существует только в местном говоре и, по всей вероятности, слово новое, а не времени варягов.

Переходим к слову «шнека», безусловно не русскому, а скандинавскому. Оно упоминается в летописях, а также и поныне в областях, где приходится иметь дело с этим особого типа морским судном, выработанным скандинавами главным образом для морской рыбной ловли.

Слово это, очевидно, от старонорвежского «snekkja», заимствовано издавна и другими народами: старофранцузское «esneque», латинское (Средних веков) — «isnechia» и т. д. Оно стало почти международным, и мы никак не можем видеть в нем специального влияния на Русь. Слово это бытует только в Балтийском море и по побережью Ледовитого океана, во внутренних же водах и иных морях России оно совершенно отсутствует. Это говорит об узком местном значении слова и что оно русским считаться не может. Это «влияние» на Русь такого же порядка, как влияние Тибета на Россию: страну мы называем «Тибет», столицу — «Лхаса», главу государства «далай-лама» и т. д.

Вряд ли также можно видеть особое влияние варягов на Русь в том, что руссы в древности называли гавань Царьграда «Суд». Томсен полагает, что это испорченное старонорвежское или шведское «sund», т. е. пролив. Но ведь это нужно еще доказать! Слово «Суд» в приложении к гавани Царьграда может иметь совсем иное происхождение. Не будем, однако, входить в подробное рассмотрение этого слова, — если оно и заимствовано, то значение его совершенно третьеразрядного значения.

Где-то в чужой стороне руссы усвоили название, употреблявшееся варягами, а вот в своей стране, которой скандинавы якобы владели, русские не употребили ни одного скандинавского названия даже для вновь основываемых городов. Появились Ярославли, Изяславли, Владимиры и т. д., но ни одного Гаральдова, Бьернова или Олафова!

Мы заранее оговариваемся здесь, что находимые на Руси некоторыми скандинавскими учеными скандинавские названия некоторых географических мест являются плодом недоразумения или предвзятости — все эти названия угро-финнского происхождения (к этому вопросу мы имеем намерение вернуться в особом очерке).

Итак, из списка Томсена следует по разным причинам исключить 10 слов, но и в отношении остающихся 6 дело обстоит далеко не ясно.

По Томсену «ларь» (ларец) — это старошведское «lar» или современное шведское «lår» (с особым значком над «а» вроде маленького «о»). Мы не имеем возможности сейчас поглубже исследовать это слово, но польское «ларда» для сундука с приданым невесты заставляет задуматься. Еще больше значения имеет полное отсутствие этого слова в украинском языке; в древнерусском языке существовало слово «скрыня» или «скриня». Значит влияние варягов до Киева почему-то не докатилось. Вывод: «цэ дило трэба розжувати»…

Далее идет слово «стяг». По Томсену, оно происходит либо от старошведского «stang», либо от старонорвежского «stöng». И в том, и в другом случае имеется звук «н», отсутствующий в слове «стяг». Можно предположить, что он выпал, но это только предположение. Далее: в слове «стяг» ясно звучит славянский корень, от «встягивать», т. е. поднимать. И, действительно, знамя встягивали вверх вдоль древка. Вывод: пока славянская сторона этого слова не будет исследована, нет оснований слепо верить Томсену.

По Томсену, далее, древнерусское «аск» или «яск» (современное «ящик») — якобы старонорвежское «askr», или старошведское «asker», или современное шведское «ask». Судя по всему, «ящик» в русском языке слово послеваряжское. Откуда оно заимствовано — еще достаточно не выяснено. Знаменательно, что в украинским языке оно совершенно отсутствует. Наконец, трудно допустить, чтобы для столь обычного предмета в хозяйстве древнего русса не было русского слова.

Тиун или тивун, по Томсену, старонорвежское «tjonn» означало старший слуга, доверенный. О нем мы скажем ниже.

Далее: «гридь» — охранник князя. По Томсену, это старонорвежское «grid», что означало «дом», «жилье», «gridmadr» означало «слугу».

Оба эти скандинавские слова отмерли в русском языке уже сотни лет и употребляются только при описании жизни Древней Руси. Следовательно, оба слова почему-то глубоко в народ не проникли, существовали короткое время и уцелели, как анахронизмы, только в литературном языке.

Остается последнее слово — «ябедник». Томсен считает, что оно произошло от старонорвежского «embœtti» или старошведского «œmbiti», что означало «слугу». Однако сам Томсен ставит рядом знак вопроса. Слово это совершенно отсутствует в украинском языке, иначе говоря, до Киева не докатилось.

Мы не имеем возможности останавливаться здесь на дальнейшем анализе, считаем только нужным отметить, что существует довольно авторитетное мнение, что слова «тиун», «гридь», равно как «боярин», «смерд», «вира», «копа», «отара» и т. д., отнюдь не являются скандинавскими, а тюркскими. Иначе говоря, все «скандинавские» слова Томсена оказываются не скандинавскими.

Не будучи достаточно компетентными, мы предоставляем окончательное решение этого вопроса другим. Для нас важно то, что этот аргумент норманистов даже в данной стадии совершенно недоказателен.

1) Количество скандинавских слов, якобы вошедших в русский язык (16), ничтожно мало,

2) наш анализ этих 16 слов показывает, что 10 из них безусловно должны быть исключены,

3) наконец, в отношении остающихся 6 имеются соображения, что и они должны отпасть.

Все это заставляет нас прийти к выводу, что влияние скандинавов на русский язык в древности было ничтожным, оно равнялось почти нулю. Этим самым один из аргументов норманистов рушится, увлекая за собой и другие.

7. Скандинавские имена на первых страницах истории руссов

По признанию самого Томсена, в арсенале норманистов особо важное место занимает анализ имен русских, упоминаемых в летописи приблизительно до 1000 года. По его мнению, почти все они скандинавские, а если это так, то первые «руссы» в Новгороде и Киеве были не славяне, а скандинавы («что и требовалось доказать»).

Ниже мы увидим, что хотя в этом утверждении и имеется доля истины, но эта доля настолько мала, что тон «гром победы раздавайся» следует оставить. Среди имен, считавшихся Томсеном скандинавскими, имеется ряд безусловно славянских, а также не-славянских, т. е. тех народов, которые входили в состав Руси или были ее ближайшими соседями.

Прекрасным примером этого является имя «Явтяг» (другой вариант летописи — «Ятвяг»). Это слово поставило Томсена совершенно в тупик, а между тем ясно, что это не собственное имя, а название племени, к которому принадлежало данное лицо. Бросается в глаза также, с какими скудными знаниями датчанин Томсен, не зная русского языка, не зная русской истории, не зная даже русских соседей, берется за решение кардинальных вопросов древней истории Руси.

Но если был Ятвяг, то мы можем ожидать встретить и литовцев, и латышей, и эстонцев (чудь), и финнов, и хазар, и угров, и печенегов и т. д. Поисков в этом направлении Томсен даже не подумал произвести, а между тем, например, имя «Libi», загадочное для Томсена, могло быть просто именем племени «Либь» или «Ливь» и т. д.

Полезно, поэтому, будет сперва отметить методологические промахи Томсена, а затем уже перейти к анализу имен.

Во-первых, если речь идет об именах в русской истории, если анализ в основном касается группы лиц, говоривших о себе — «мы — от рода русского», — естественно предположить, что эти лица были русскими, т. е. славянами. Следовательно, надо было произвести анализ имен в первую очередь с этой точки зрения. Этого не сделано. Не сделано потому, что результат исследования был уже предрешен Томсеном до начала исследования.

Все внимание он уделил только розыскам среди имен различных скандинавских народов таких, какие хотя бы отдаленно напоминали те, что встречаются на первых страницах русской истории.

Это было не научное исследование, а тенденциозная подтасовка фактов, местами переходящая все границы, например, когда имя «Актеву» отождествлялось со старонорвежским «Angantyr». Эти два имени похожи друг на друга, как «апельсин» на «Африку»: оба начинаются с буквы «а» и в дальнейшем нет никакого сходства.

Во-вторых, если руссы испытывали влияние скандинавов, то были и другие соседи, которые оказывали также влияние: угро-финны, тюрки, греки и т. д. Более того — в состав самого государства Руси входили, как части некоей своеобразной федерации, весьма многочисленные племена неславянского корня. Естественно, что они должны были выделять из своей среды людей, принимавших участие в государственной жизни, и прежде всего, конечно, послов в мирных переговорах. Никакого анализа с этой точки зрения Томсен не произвел.

Здесь мы должны оговориться — мы лично не в состоянии проделать подобного анализа, для этого надо быть энциклопедистом филологом, но мы сугубо подчеркиваем необходимость такого анализа и что без него вопрос может быть решен совершенно односторонне.

Вопрос, поднятый Томсеном, имеет не одну сторону, как он думал, а по крайней мере три: 1) имена могли быть русскими, 2) скандинавскими, 3) других соседей Руси или неславянских ее частей. Следует отметить, что не только он сам, другие норманисты, но и антинорманисты упустили это обстоятельство из виду.

Несмотря на свою односторонность, анализ Томсена ценен тем, что представляет собой максимум в отношении скандинавского аспекта данной проблемы. Уж если Томсен не нашел «скандинавства» в каком-нибудь имени, то оно безусловно не скандинавское.

Наш анализ будет произведен с точки зрения славянских корней, он также будет односторонен, но эта односторонность является вынужденной, нет физической возможности охватить целую кучу редких и малоизвестных языков.

В результате нашего анализа имена будут разделены на три группы: 1) явно славянские, 2) явно скандинавские, 3) других народов, либо сомнительные или неустановимые.

Третьим методологическим промахом норманистов является то, что, беря на протяжении по крайней мере двух столетий русские имена, они простодушно уверены, что Рюрик I и Рюрик II Овручский и Киевский оба были норманнами. Они совершенно не понимают (или делают вид, что не понимают!), что носить норманское имя — это не значит еще быть норманном.

Возьмем современных русских: подавляющее количество их имен по происхождению греческие, латинские и еврейские. Означает ли это, что они на самом деле не славяне, а греки, римляне или евреи?

Если это не было ясно Томсену в 1877 году, то должно было бы стать, казалось бы, ясным Баумгартену в 1939 году, который носил греческое имя, но, мы уверены, не был греком. Вот эта-то беспредметность, неконкрентность мышления и характеризует историков.

Если скандинавы на Руси в первом поколении и были слабо обруселыми, то все последующие Рюрики, Олеги и т. д. уже были руссами. Ничего удивительного нет в том, что русский сын или внук получал свое имя от скандинава отца или деда. Ведь мать его была славянка и воспитывался он в славянском окружении. Уже через поколение имя давало только указание на происхождение, а не настоящую национальность. Разве мы можем сомневаться в русской национальности писателя-сатирика Шумахера, филологов Даля, Грота и т. д.?

Конечно, некоторая часть имен могла принадлежать новоприбывшим скандинавам, но вероятность этого крайне незначительна: нелегко только что приехать на Русь и сразу занять такое положение, что имя попадает в историю, это могло случиться только в виде исключения.

Поэтому самое чисто скандинавское имя еще не значит, что носитель его был скандинав, в особенности если он представлял Русь или жил на Руси. Все это прошло мимо внимания норманистов, а между тем это обстоятельство в корне подсекает выводы норманистов.

Четвертым методологическим промахом норманистов является то, что они считают свои скандинавские имена за какие-то первичные, основные, неизменные и оторванные от других, даже родственных народов.

Между тем достаточно сравнить исландские, датские, норвежские, шведские, старонорвежские, старошведские и т. д. имена, и мы увидим, что почти все имена у этих народов представлены особыми вариантами. Какой же вариант настоящий, основной, неиспорченный? Неизвестно, да и не может быть известно.

Если бы Томсен смотрел шире и глубже, то увидел бы, что эти имена употреблялись и другими германскими народами на материке Европы, а не только в Скандинавии. А так как скандинавы заселили полуостров с материка, то несомненно корни своих имен они принесли оттуда же (хотя в редких случаях возможно и обратное).

Однако германские народы, жившие на материке, не существовали в пустоте, а соприкасались с другими народами — следовательно, влияли на них и сами испытывали их влияние. Эти «доисторические» имена в их исходных формах они могли передать своим соседям или заимствовать их за много веков до Рюрика.

Вспомним, кстати, что Мстислав, сын Владимира Мономаха, князь новгородский, выдал свою дочь Ингибьоргу(!) за Кнута Лаварда Ютландского. Ингибьорга была такой правоверной скандинавкой, что дала своему сыну имя «Владимир» в честь Мономаха — это был датский король Вольдемар Великий. У Вольдемара Великого был сын, получивший имя отца — Вольдемар Победитель. Таким образом, в роду датских королей (скандинавов) появилось славянское имя Владимир, изменившее свою форму согласно местной фонетике на «Вольдемар».

В данном случае мы имеем пример, когда писанная история устанавливает бесспорный факт передачи имени руссов варягам. А сколько имен разных народов перекочевало от одного к другому до писанной истории?

Мы имели пример связи Ютландии с Новгородом, но ведь в Любеке, Щетине и других крупных западнославянских городах, т. е. совсем под боком у Ютландии, было немало дочерей и сыновей славянских князей, которые несомненно роднились со своими соседями.

Вспомним, далее, эпоху готов, пересекших за несколько веков до Рюрика от Прибалтики все земли славян до Черного моря и просуществовавших во взаимоотношениях со славянами несколько веков.

Можем ли мы утверждать, что они не передали славянам несколько своих имен, родственных современным скандинавским или эпохи варягов? А разве не найдено вблизи Ковеля копье с рунической надписью (очевидно, именем владельца), звучащей на скандинавский лад?

И нет ничего удивительного, что скандинавский «Хрёрекр» существовал на Руси за много веков до Рюрика, хотя бы в форме «Ририка», гораздо более близкой к «Рюрику», чем «Хрёрекр», и это имя мы находим в летописи среди польских, следовательно, славянских имен. Всё это норманисты упускают из виду, вовсе не считаясь с тем, что имена не сваливаются с неба, а имеют свою долгую историю.

Тот, кто отбрасывает в сторону историю своего предмета, никогда толком не сможет понять его. Историки, как это показывают сотни примеров, мыслят совершенно неисторически.

Норманисты упускают также из виду несколько очень важных побочных соображений. История не сохранила нам почти совершенно древних имен руссов дохристианской эпохи. Однако, если привлечь для сравнения древние чешские, словацкие, болгарские, югославские, белорусские, украинские, польские и другие славянские имена и сравнить их с фамилиями в русских летописях (фамилия часто происходит от имени предка: Петров от Петра и т. д.), то можно все же иметь представление, каковы были имена руссов в древности.

Если Томсен, не найдя среди древних и современных норвежских имен имени, похожего на упомянутое в древности, обращается к другим скандинавским племенам и находит его в Дании, Швеции или Исландии, то с таким же правом мы можем сравнить летописное имя с именами чехов, поляков, болгар и т. д. Никто, однако, этим серьезно не занимался, поэтому решение проблемы имен древних руссов было до сих пор односторонним.

Далее норманисты не производили внутреннего анализа имен, что может дать чрезвычайно ценные указания.

Одни имена (и это правило) — эпитеты, указывающие на особо заметные качества данного человека: хромой, кривой, гугнивый, криворукий, горбатый, высокий и т. д., равно как и: болтун, крикун, свистун, лгун и т. д. Это, в сущности, не имена, а клички, имеющие смысловое, реальное значение.

Сюда же можно отнести и название профессии данного лица: кузнец, гончар, рыбак, ткач, портной и т. д., либо название местности, откуда он явился или где живет, часто его национальность.

Другая группа имен — это имена, данные родителями еще при рождении с пожеланиями качеств, которые они хотели бы видеть у своих детей: Светозар, Прекраса, Владимир, Твердислав, Ждан и т. д. Такие имена мы встречаем у общества на более поздней стадии развития.

Наконец, имеются имена, либо вовсе утратившие смысл, либо употребляемые, как таковые, — эти имена даются родителями просто как приятное для уха созвучие и могут быть заимствованы у другого народа или созданы наново.

Особенная пестрота бывала у знати или лиц, принадлежащих к правящим домам. Они обыкновенно женились на дочерях иностранцев равного социального положения. Вследствие этого дети от браков часто получали имена деда, отца, брата, сестры, бабушки и т. д. по женской линии. Но, так как их оригинальная фонетика не отвечала требованиям фонетики данного народа, то они изменялись, получая местную огласовку, и укреплялись уже как местное имя (пример с Владимиром — Вольдемаром уже приводился).

Мы обращаем внимание на эти факты потому, что гораздо правильнее будет искать не натянутых сходств с именами скандинавов, а смысловых значений славянских и неславянских имен. В этом случае окажется, что имя, например Гуды, не что иное как «музыкант», Тукы — «жирный» и т. д.

Работа в этом направлении не произведена, поэтому представление, что Томсен что-то «доказал», совершенно не соответствует действительности.

Ознакомимся теперь с тем, что же на деле «показал» Томсен. Напомним, что его труд опирался на целый ряд предшествующих: 1) Bayer. Gommentarii Academiæ Scientiarum imp. Petropolitanæ, IV. ad annum 1729, рр. 281–291. St. Petersburg, 1735, 2) Schlözer, Nestor, Russische Annalen, IV. 51–55. Göttingen, 1845, 3) Kunik, Die Berufung der schwedischen Rodsen. II. 107–194. 1845, 4) Munch, P. A. in: Samlede Afhandlinger udgivene of Storm, II. 191, 254–256, Christiania, 1874 (1849), также in: Chronica Nestoris ed. Fr. Miklosich, 188–198. Vindobonæ, 1860, 5) Gislason, К. in: Nestoris Russiske Krônike oversat of G. Smith, 321–326. Кjöbenhaun, 1869. Добавим сюда и оригинал Томсена: Thomsen, V. The relations between ancient Russia and the origin of the Russian State, 1877, 67–71, 131–141:

Таким образом Томсен впитал все, что было добыто предшествующими норманистами (все немцы!), часто не знающими как следует русского языка.

В составленном им списке Томсен приводит 91 имя, относящиеся к периоду 862—1068 гг., т. е. приблизительно за два столетия, — это все, что можно найти в летописях. Список этот дает прежде всего ложное представление: Томсен совершенно не подсчитывает русских имен за этот же период: Audiaturet altera pars! Пусть этих имен немного, но подсчитать их следовало, ведь создается впечатление, что славянских имен вообще не было за этот период в летописи.

Но мы знаем древлянского князя Мала, был Малко Любечанин, была Малка (Малуша), его дочь, был Добрыня, дядя Владимира Великого, были воеводы: Волчий Хвост, Блуд, сыновья воеводы: Лют, Мстиша (уменьшительное от Мстислав) и т. д.

Умолчание этих имен, конечно, не случайно, и антинорманистам давно пора в противовес составить список славянских имен, мешает, однако, норманистский гипноз.

Подводя итоги своему анализу (с. 68), Томсен говорит, что имеется около 90 имен, «которые несут более или менее свидетельства их скандинавского происхождения».

Если мы обратимся к его поименному списку (с. 131–141), то увидим, что о некоторых именах он вообще ничего не может сказать, для него они полная загадка, и он только ставит возле них вопросительный знак. Это — следующие имена: 1) Eton? 2) Frutan? 3) Iskusevi? 4) Kanitsar? 5) Libi? 6) Vuzlev? 7) Jatviag?

Будучи совершенно бессильным в отношении этих 7 имен, Томсен все же включает их в число скандинавских слов; нам кажется, что подобный метод ясно показывает, что о беспристрастности Томсена говорить не приходится. Эти имена «несут свидетельства» недобросовестности Томсена как ученого. Если он не знает происхождения этих 7 имен, — почему он считает их скандинавскими? И с каких пор ятвяги, племя литовцев, оказываются народом германского корня? (См. имя № 7.)

Имеется далее группа имен, о которой Томсен, в сущности, знает столько же, сколько и о первой. Это имена, которые он считает без всякого основания и объяснения испорченными при переписке, это: 1) Sinko Borich, 2) Tilen, 3) Voist, 4) Voikov.

То, что Томсен не понимает этих имен со стороны их скандинавских корней, еще не значит, что эти имена испорченные скандинавские. Наоборот, эти 11 имен обеих групп не только совершенно очевидно не скандинавские, но многие из них, например, Синко, Боричь, Войков, Вузлев и т. д., явно славянские.

Не зная славянских языков, Томсен авторитетным тоном говорит глупости. Пусть бы уж Томсен, как скандинав, публично расписывался в своем невежестве, но как ему поверили русские филологи и историки?!!

Двенадцатым именем является «Ustin», о котором Томсен пишет: «возможно старонорвежское “Eisteinn”, но чтение имени недостоверно». И действительно это так: в летописях мы находим не «Устин», а «Утин», объяснение без малейшей натяжки из славянских корней (от «ут» = современная «утка», о чем мы говорили уже в другом очерке). Имеется, далее, ряд имен, которые для самого Томсена являются сомнительными и о которых он высказывает догадки, совершенно неубедительные.

Он предполагает, например, что «Карн» происходит от «Karni», но ставит знак вопроса и добавляет: «такого имени нигде неизвестно». Спрашивается: если неизвестно, то зачем засчитывать его в число скандинавских? А вот из славянских корней слово легко объясняется! (См. уже опубликованный очерк.)

Далее имя «Актеву» Томсен идентифицирует со старонорвежским «Angantyr» и ставит знак вопроса. Знак вопроса неуместен, ибо совершенно очевидно, что оба слова решительно ничего общего между собой не имеют.

Относительно «Апубксарь» (Апубкарь, Пубксарь, Пупсарь в других списках летописей) Томсен думает, что это испорченное имя, которое идентифицируется с Ospakr или Usvaka или Osvakr. Подражая методу Томсена, мы предлагаем идентифицировать Usvaka с «Собака», — сходство будет тоже, что и с «Апубксарь».

Имя «Евлиск» Томсен считает испорченным «Erlik» = старо-норвежскому «Erlingr» и ставит знак вопроса. Каково сходство предлагаемых Томсеном имен, видно из того, что он делает две поправки и все же вынужден поставить знак вопроса. На деле всякому здравомыслящему человеку ясно, что «Евлиск», конечно, не «Эрлингр».

Имя «Истр» Томсен признает за «Istrur», но ставит знак вопроса, либо за старонорвежское «Eistr» и тоже ставит знак вопроса. Мы можем только присоединиться к его сомнению и напомнить, что «Истр» было имя Дуная, на котором в те времена жило множество славян. В песнях мы встречаем «Дунай Иванович», значит, были имена от названия рек.

Имя «Каршев» (на самом деле следует «Карш» в именительном падеже) Томсен считает за старонорвежскос «Karlsefvi» и ставит знак вопроса, либо за «Karsi», и тоже ставит знак вопроса.

Имя «Olma» Томсен считает старонорвежским «Holmi» и ставит знак вопроса. Высказывалось, однако, предположение, что имя это угорское, что не лишено вероятия. Во всяком случае «скандинавство» этого имени совершенно не доказано.

«Стегги» Томсен произвольно изменяет на «Стенги» (Stengi) и считает его за «возможно = старонорвежскому “Steingeirr”», но тут же ставит знак вопроса.

Наконец, «Лидул» Томсен предполагает равным старонорвежскому «Leidulfr», но ставит знак вопроса. Итого 8 имен для самого Томсена сомнительны, его сравнения еще более убеждают в этом непредубежденного исследователя. Итак, 20 «скандинавских» имен оказываются не скандинавскими. Но это, конечно, не все.

Имя «Лют», по Томсену, «может быть равно старонорвежскому “Ljotr”, но оно может быть с равным успехом считаться славянским (“лют” означает “жестокий”)».

Если это слово «может с равным успехом считаться славянским», спрашивается: зачем же Томсен причисляет его к скандинавским? Получается двойная датская бухгалтерия: «мое — мое, твое — мое».

На деле «Лют» летописи является совершенно точным славянским словом и именем, «Ljotr» же является словом только похожим. Имя «Лют» носил молодой человек, родившийся на Руси, и, следовательно, носивший славянское имя-кличку. Эта кличка имела к тому же смысловое значение. Ничего этого в слове «Ljotr» нет. Поэтому перевес решительно в пользу славянского происхождения этого слова.

Далее из списка в 91 имя следует удалить еще два имени, как повторенные в двух местах: «Олеб» (вариант — «Улеб») и «Карл» (вариант — «Карлы»). Кроме того самое имя «Улеб», считаемое за старонорвежское «Oleifr», позднее «Olafr» (Олаф), вовсе не является скандинавским, а болгарским «Глеб» (вариант этого имени в форме «Улеб» до сих пор сохранился в украинском языке). Поэтому это имя из списка следует удалить. То же относится и к имени «Мутур». Томсен считает его за старонорвежское «Modthorr» и ставит знак вопроса, либо за «Mundthorr», и тоже ставит вопрос, добавляя, что ни одно из этих имен не встречается во всех известных источниках, но могут быть предположены. Это уже явная фантазия, вовсе не опирающаяся на факты. Мутур, конечно, не скандинавское имя.

Далее, имя «Тукы» Томсен считает старонорвежским «Toki». Не говоря уже о том, что здесь явная фонетическая натяжка, следует обратить внимание и на контекст, где упоминается это имя. Там сказано: «рече Тукы, брат Чюдинь». Если мы не знаем в точности национальности «Тукы», то имя его брата явно говорит, что это не был скандинав: «Чудь», «Чудин», «Чудинцев», «Чудинов» и т. д., все это имена, показывающие, что носители их были из племени «чудь» или обруселыми потомками их.

Кроме того, «Тукы(й)» — древнерусское слово, означающее — «жирный», «упитанный», «тучный». Корень слова уцелел до сих пор в нескольких словах: «тучный» (тучные поля, тучное телосложение), «туки» (специальный термин, означающий удобрение), сюда же, вероятно, относится и слово «туча». Имя «Тукый», т. е. «жирный», было весьма понятной кличкой для человека тучной комплекции.

Далее Томсен изобретает имя «Tull», которое он считает за скандинавское «Tholfr», на самом деле в летописи мы имеем имя «Туад», не имеющее ничего общего с «Толфр».

Об имени «Стемид» Томсен пишет: «может быть = старонорвежскому “Steinvidr”, но примера такого имени не сохранилось»! Значит, опять беспардонная фантазия, преподносимая под видом научного предположения.

Итак, из томсеновских имен мы должны исключить без малейшего колебания 28 имен.

Переходим теперь к несомненным ошибкам Томсена. «Синеус» — безусловно не старонорвежское «Signiutr», нужно быть совершенно фонетически глухим, чтобы принять оба эти слова за варианты одного и того же. Наконец, имя «Синий Ус» является безукоризненной кличкой славянина с синими усами.

Далее «Вуефаст», как мы разъясняли в другом очерке = «вуев фаст», т. е. «дядин фаст». Опять-таки кличка, прозвище, а не имя в собственном смысле слова. Томсен пишет: «может быть старонорвежское “Vefastr”», но на деле ясно, что слово вообще не скандинавское, и мудрить нечего.

Далее, мы уже показали раньше, что летописное «Вермуд» на самом деле в правильной транскрипции летописи же = «Вельмудр», чисто славянское, имя, а не старонорвежское «Vermudr».

Наконец, «Studke» или «Studk» Томсена является недоразумением: на деле мы имеем «Тудков», которое, ничего общего с «Stœdingr» не имеет.

Итого 32 имени из 91, т. е. более 1/3, мы имеем полное основание отбросить.

Среди остающихся имеется ряд несомненных славянских имен вроде «Гуды(й)», «Куцы(й)», «Клек» и т. д. Далее имеется ряд чрезвычайно сомнительных имен (Мони, Слуды(й), Карны(й) и т. д.). Между ними несомненно есть принадлежащие к не славянским, но вместе с тем и не к скандинавским народам. Разбор этих имен мы оставляем, ибо недостаточно компетентны в неславянских языках. Этих сомнительных, неясных имен набирается почти 1/3, наконец, последняя 1/3 — это имена, возможно, скандинавские (по происхождению!).

Перейдем теперь к выводам: 1) с методологической точки зрения работа Томсена, как научная работа, совершенно не выдерживает критики, местами фантастична и даже просто недобросовестна; односторонность ее бесспорна, 2) необходим коренной пересмотр вопроса с упором на исследование языков народов, соседивших с Русью или входивших в ее состав, но не славян, число имен, относящихся сюда, несомненно значительно, 3) работа Томсена должна быть пересмотрена даже с точки зрения скандинавских корней: человек, который выдумывает несуществующие имена, человек, искажающий текст для подтасовки, человек, сознающийся в том, что происхождение данных имен он не знает, но все же засчитывающий их в скандинавские и т. д., — не может считаться объективным при решении и других деталей, 4) распределение 90 имен на две группы, произведенные Томсеном, причем почти половина попадает в шведскую, а другая в другую половину скандинавских имен, — совершенно рушится, ибо более 1/3 имен вообще следует изъять, одна треть сомнительна, а оставшаяся треть должна быть переисследована, 5) анализ имен с точки зрения славянства должен быть углублен с привлечением для сравнения имен всех славянских народов, 6) антинорманисты проморгали полную уязвимость этого аргумента норманистов, 7) и самое главное, эта твердыня норманизма совершенно рушится, ибо она не удовлетворяет элементарнейшим требованиям науки: нет точности, объективности, правильной методики, наконец, просто научной добросовестности.

8. Существовал ли договор 907 г. Руси с греками?

В исторической литературе, начиная хотя бы с Шахматова и кончая Д. С. Лихачевым, установился взгляд, что договор Олега в 907 году с греками воссоздан летописцем на основании следовавшего за ним договора 911 года и что он представляет собой как бы выдержку из последнего. На самом деле никакого писанного договора 907 года не существовало.

По Шахматову и Лихачеву, «договор 907 года представляет собой простую выборку статей из Договора 911 г. А. А. Шахматов считает, что договора 907 г. не существовало вовсе» (Лихачев, 1950).

С этим положением согласиться совершенно нельзя. Во-первых, мы должны представить себе летописца в роли подделывателя или фальсификатора, чему у нас нет решительно никаких оснований. Летописец мог ошибиться, мог поверить и внести в летопись ненадежное сообщение, мог тенденциозно передать событие, но не изготовлять фальшивку.

Во-вторых, какой смысл летописцу делать из текста договора 911 года два договора: 907 и 911 годов? Славы от этого не прибудет, а всякое действие должно иметь какой-то объяснимый повод.

В-третьих, и что самое главное, как это мы увидим ниже, в договоре 911 года не могли быть пункты, содержание которых могло относиться только к 907 году, но уж никак не к 911-му.

В-четвертых, по содержанию своему оба договора строго разграничены, соответствуя двум разным состояниям между Русью и Византией: в 907 году — войны, в 911 году — мира.

Летописец ничего не подделывал, он был только неверно понят комментаторами (характерная черта работы историков затуманивать совершенно ясное, затем топтаться на месте и, наконец, возвращаться к разбитому корыту — таков прогресс наших комментаторов).

На деле было следующее: когда в 907 году Олег принудил греков сдаться, естественно, был заключен какой-то мирный договор (письменный или устный, мы увидим ниже). Олег выставил свои условия, и они были приняты греками, с другой стороны, греки внесли некоторые дополнения, и они были приняты Олегом.

Договор этот был очень краток и всех сторон взаимоотношений Руси с Византией не исчерпывал — это был договор на поле сражения, главной целью которого было прекратить состояние войны. Как явствует из содержания договора, обсуждены были условия прекращения войны и возвращения к мирным, нормальным отношениям, детали же этих мирных отношений были отложены.

Греки стремились как можно скорее избавиться от руссов, что и видно из летописи: «И заповеда Олег дань даяти на две тысячи кораблев по 12 гривне на человек, а в корабли по 40 мужь. И яшася Грьци тако. И по семь ночаша Грьци мира просити, дабы не воевал по пристанищем. И Олег отступив мало от града, нача мир творити со царема грьчьскима с Леоном и со Александром; посла к ним в град Карла, Фарлофа, Вельму(д) ра, Рулава и Стемида»…

Из этого совершенно ясно, что греки прежде всего упросили Олега не стоять под городом, что означало, конечно, грабеж его пригородов. Олег согласился и «отступив мало». Затем в город для переговоров и заключения договора было послано 5 послов руссами. Когда же соглашение было достигнуто, то обе стороны, именно оба царя — Леон и Александр — с одной стороны, а с другой — Олег и его воеводы — торжественно принесли присягу в ненарушении договора. Естественно, что при этой церемонии условия договора были зачитаны обеим сторонам и что обе стороны получили по оригиналу договора.

Хотя об этом летописец прямо и не говорит, но вся предыдущая практика договоров греков с другими народами (о чем нам доподлинно известно) и последующая с руссами была именно такова. Наконец, самое содержание договора не укладывалось и не сводилось к устной форме. Кроме того, летописец, хоть и не приводит оригинала договора слово в слово, а рассказывает, — рассказывает его не своими словами, а передает в выражениях и терминах, характерных для официальной фразеологии (например, говорит о «мите», что означало «пошлину»). Он договора in extenso не приводит, но несомненно цитирует его в его основных пунктах (см. ниже).

В 911 году, т. е. по крайней мере через 4 года, в Царьград явилось большое посольство из Руси для заключения уже договора мирного времени. Этот огромный срок говорит ясно, что договор 911 года ничего общего с войной не имел, — не могли же Русь и Византия жить 4 года без заключения мира тогда, как к этому не было решительно никаких побудительных причин.

В состав указанного посольства вошли прежде всего все 5 членов, заключавшие в 907 году договор, — это обеспечивало полную преемственность в переговорах. Кроме того, оно было расширено еще 10 членами, очевидно являвшимися советниками по разным вопросам, а может быть, просто для представительства.

В результате переговоров явился текст договора, передаваемый летописью довольно подробно и касающийся исключительно мирных отношений. В нем нет ни слова о прекращении войны и заключении мира.

В нем нет, во-первых, пункта о контрибуции, взятой Олегом за мир, и составлявшем пункт 1-й договора 907 г. Пунктом 2-м договора 907 года был пункт о постоянной ежегодной дани. И о нем в договоре 911 г. нет ни слова, ибо договор 911 г. не был пересмотром договора 907 года, как думают закомментарившиеся авторы, а совершенно новым договором, уточнявшим и развивавшим мирные отношения. Военный договор оставался в силе, уточнялись только гражданские мирные отношения.

Третий пункт договора 907 года касался условий пребывания в Царьграде русских послов, взимающих дань, и купцов, производящих торговлю. И с этим пунктом греки в 907 году согласились, но выставили ограничения: руссы должны всегда входить в город через одни ворота, без оружия, жить только «у святого Мамы» и т. д., что и было принято руссами.

Оказывается, что и этот пункт в 911 году пересмотру не подвергался, ибо он удовлетворял обе стороны. Больше пунктов в договоре 907 года и не было, ибо его подписанием война прекращалась и вместе с тем устанавливался для обеих сторон «modus vivendi». Отсюда видно, что договор 911 года был только продолжением, развитием первого в области мирных гражданских отношений.

Кажется все яснее ясного, но Шахматов, Лихачев, Юшков и даже Зимин, 1952, никак этого не могут понять. Они предполагают, что летописец извлек из договора 911 года пункт о контрибуции и включил его номером первым в договор 907 года. Но ведь этот пункт в договоре 911 года бессмысленен: контрибуция была взята в 907 году единовременно, как плата за мир, и упоминать о ней в договоре 911 года имело столько же смысла, как о растаявшем 4 года назад снеге! Мы буквально становимся в тупик перед такой способностью мыслить у гуманитаристов.

Д. С. Лихачев, как аргумент в свою пользу, пишет следующее: «Между договором 907 года и 911(912) года не произошло никаких событий, которые должны были повлечь за собой перезаключение мирного договора (годы 908, 909, 910, 911 в летописи “пустые”)».

Вот именно эти «пустые» годы, г. Лихачев, и показывают, что мирные отношения Руси с греками продолжали развиваться, и за 4, вернее, вероятно, за 5 лет их, всплыл ряд новых практических вопросов, которые надо было решить, придать им юридическую форму и силу (и о бежавших рабах, и о выброшенных на берег судах, и о завещаниях умерших в Царьграде руссов и т. д.).

В 911 году никакого перезаключения договора не было, его выдумали наши историки, было только дополнение и углубление статей мирных отношений. Не было изменено ни одного слова, все являлось новым. Вообразив перезаключение договора, наши историки все нелепицы, истекавшие из этого предположения, свалили на голову бедного летописца, обвиняя его в фальсификации исторических документов. Ну, на кой черт ему, прости Господи, делать из одного договора два?!

Для подобной нелепой фантастики у историков находилось и находится время, а вот подумать над самим договором, — то времени не оказалось. Откуда взялась такая огромная сумма контрибуции? В чем ошибка? Что представляло собой «месячное», «слебное»? Как и чем взимались «уклады»? Когда была прекращена дань? Вот невыясненные вопросы, которые всплывают сами собой.

Пропустили, наконец, замечательные подробности договоров, вовсе их не обсудив. Несмотря на то, что договор 907 года был необыкновенно краток, руссы все же нашли необходимым упомянуть в третьем пункте, что во время пребывания их в Царьграде они должны быть обеспечены банями, иметь «мовь, елико хотять».

Казалось бы, живучи на берегу моря, и притом летом в Царьграде, можно было бы помыться и в море. Так нет! Руссы требуют бань, с пользованием которыми они в прошлом имели, очевидно, затруднения. Значит, они не были грязными дикарями, пренебрегавшими чистотой тела, — это факт огромного культурного значения. Очевидно, руссы настолько болезненно чувствовали недостаток бань, что включили пункт о банях в условия мира!

Этот факт интересен и с другой стороны — любовь к баням, отразившаяся даже в летописи в рассказе о путешествии апостола Андрея по Руси, была и есть до сих пор характерной чертой северных славян. Как англичанин немыслим без крикета или гольфа, так и северный крестьянин немыслим без бани. Каждый двор в деревне имеет свою баню. На юге России в селах вообще бань нет, даже общественных. Значит, Русь, ездившая в Царьград, была главным образом с севера, об этом же говорит и Константин Багрянородный. Интересно было бы знать, как обстоит и обстояло дело с банями в Скандинавии.

Вернемся, однако, к договорам. В 941 году Игорь совершил неудачный поход на греков, но в 944 году он вновь пошел на Царьград с явным намерением взять реванш; он даже нанял печенегов. Греческий царь, узнавший заблаговременно о походе, послал Игорю навстречу на Дунай послов, говоря: «Не ходи, но возьми дань, иже имал Олег, придамь и еще к той дани». Печенегам греки послали также «паволокы и злато много».

Здесь уместно будет напомнить, что некоторые авторы считают оба договора 907 и 911 годов апокрифическими и готовы вообще усумниться, был ли Олег в Царьграде. Один из них, М. Таубе, пишет в 1947 году в книге «Rome et la Russe», р. 18: «Il est incontestable qu’on ne sait presque rien de positif sur le fameux “Вещий Олег” et son expédition contre Constantinople, inconnue des sources bysantines»… и перед этим: «…de même encore, l’héroïque grand prince Oleg, le vainqueur de Bysance (879–912), est en train aujourd’hui de perdre beaucoup de son historicité, …en même temps que son poétique bouclier, suspendu, disait-on, aux murs de Constantinople». — «Неоспоримо то, что неизвестно почти ничего конкретного о знаменитом “вещем Олеге” и его экспедиции против Константинополя, неведомой византийским источникам…» и перед этим: «…кроме того, героический образ великого князя Олега, победителя Византии (879–912), в настоящее время в значительной степени утрачивает свою историчность, …тогда как, согласно поэтической традиции, его щит был повешен на стенах Константинополя» (франц.).

М. Таубе, занимающий в этом вопросе, по-видимому, позицию между двух стульев, и прочие скептики должны не забывать, что в летописи под 944 годом ясно сказано о дани Олегу, а в тексте договора 945 года есть совершенно ясная ссылка на существование предшествующих договоров, следовательно, необходимо простирать свой скептицизм и на 944 и 945 годы. Иначе говоря, надо быть последовательным, т. е. если отрицать договоры 907 и 911 годов, то и договоры и переговоры 944 и 945 годов, но на это у г.г. норманистов не хватает смелости.

Однако вернемся к изложению событий 944 года. Греческий император, послы которого захватили Игоря на Дунае, еще до начала военных действий предложил мир. На совещании с дружиною было решено принять предложение греков. Игорь взял «злато и паволоки, и на вся вои, и взратися вспять». Следовательно, и здесь была взята единовременная контрибуция, а в основу договора был взят договор Олега 907 года. Это случилось в 944 году, но на другой год было отправлено в Царьград очень большое посольство руссов для заключения обстоятельного договора, причем некоторые статьи договора 907 года подверглись изменению, например руссы могли покупать в Царьграде не на неограниченную сумму, а на значительную, но все же ограниченную и т. д.

В первом пункте договора было уже не установление мира de facto, но главным образом de jure, было много слов, торжественная декларация дружбы, но о собственно условиях мира не было уже сказано ни слова: дело было прошлое.

Весь основной текст договора 945 года, сравнительно очень пространный и часто опирающийся на предыдущие («яко же уставлено есть преже»), носит целиком гражданский характер. Десятки лет (по крайней мере!) развивающихся сношений вызвали к жизни новые вопросы, и они были урегулированы. Все было записано в 2-х экземплярах, подписано, приложены печати и т. д.).

Подведем итоги: оба договора руссов с греками 907 (911) и 944 (945) годов являются полной аналогией. Именно на поле битвы заключался обычно военный договор, мирные же отношения более детального характера регулировались позже путем посылки особых делегаций.

Эти мирные, гражданские договоры совершенно не касались военных и вовсе не были перезаключениями их, ибо ни один пункт военных договоров не обсуждался и не изменялся, они были дополнениями, касающимися исключительно мирных отношений.

Что договор 907 года существовал и на бумаге, говорит выражение в договоре 911 года, где последний ссылается на первый: «Равно другого совещания бывшего при тех же царях Льва и Александра».

Шахматов считает, что слова «при тех же» были вставкой летописца. Это чрезвычайно характерно для его метода исследования: сначала вбить себе в голову нелепую мысль, а затем, встречая в первоисточнике несоответствия с ней, исправлять не себя, а обвинять летописца в фальсификации, вставках, пропусках и т. д.

Вообще, ознакомившись с литературным наследством Шахматова, этого великого путаника, можно заметить, что «король-то ведь голый»: его «блестящие» теории — только голые предположения, которые он то высказывал, то отвергал их, то снова возвращался к ним. Дело доходило до того, что он протестовал против того, что в некоторых вещах ему поверили!

По нашему глубокому убеждению, история — это наука, а не гадание или лотерея догадок: выиграет — не выиграет. Если исследователь нашел какую-то «блестящую» идею, то лучше ее держать при себе, пока доказательность ее не станет очевидной. В трактовке же истории Шахматовым она превращается в астрологию прошлого: если исследователя ловят на явной лжи, он всегда может законно оправдаться, что, мол, не заметил, что Сатурн был под знаком Водолея и т. д.

Заметим, далее, что договор 907 года был написан от имени византийских царей Леона и Александра, в договоре же 911 года был упомянут и малолетний Константин, юридически уже вошедший на престол.

Если бы летописец из договора 911 года сделал по догадке два (907 и 911), то естественно было бы ожидать упоминания о Константине и в договоре 907 года, но этого нет. Значит, если летописец разделил договор 911 года на два, то сделал он это очень тонко, иначе говоря, это было злонамеренной фальсификацией. Но как раз для этого допущения у нас нет решительно никаких оснований.

Перейдем к интересной детали договоров — все они начинаются словами: «Равно другого совещания» и т. д. Понимали это по-разному: 1) копия договора, т. е. список с него, 2) Срезневский полагал, что «другого» — это неверно написанное или прочтенное слово, на самом же деле правильно будет — «копия мирного договора», 3) копия другого, т. е. второго соглашения и т. д. Все они неверны.

Разгадка заключается в том, что и договор Святослава 972 года тоже начинается с этих же сакраментальных слов, а договор был только один, следовательно, третье объяснение сразу отпадает. Догадка Срезневского уже неприемлема потому, что она исходит из «поправки» текста, 99 % таких «поправок» — ошибки комментаторов. Остается предположение, что речь идет о копии, но это не так. Дело в том, что подобные договоры-грамоты были не копиями, а равноценными оригиналами на двух различных языках, именно на языках двух договаривающихся сторон.

Греки получали договор на греческом, а руссы — на русском языке, и в дальнейшем ссылались на них, как на оригинал. «Равно другого», т. е. «равное другого экземпляра» и передает совершенно точно с юридической точки зрения суть документа, это не «копии», и не оригинал и копия, а два оригинала на разных языках, равные по значению один другому.

Хотя по всему видно, что первый оригинал писался по-гречески, а второй затем переводился на русский, — в толковании текста руссы исходили из своего оригинала, а не из греческого, поэтому русская версия копией не была, хотя и была переводом.

Таким образом, в 911 году руссы не только отлично разбирались в тонкостях юридической терминологии, но и обладали ею на собственном языке. К сожалению, историки по крайней мере до 1950 года этого не поняли.

Обратимся теперь к другой не обсужденной историками подробности: Леон (Лев), император Византии, умер будто бы 11 мая 911 года, соимператор Александр царствовал с 911 по 913 год, будучи опекуном малолетнего сына Льва — Константина Багрянородного (род. в 905 г.).

Договор 907 года составлен от имени Льва и Александра, договор 911 года составлен при «тех же царех», но в самом договоре при перечислении главных представителей обеих сторон упомянут и Константин.

Константин начал царствовать «де-юре» (будучи еще 6-летним мальчиком) с 11 июня 911 года — значит, договор 911 года заключен позже этого срока. И действительно, договор датирован: «Месяца сентября 2, индикта 15, в лето от создания мира 6420», т. е. на другой день нового 912 года, если считать «от Сотворения мира» (при этом исчислении год начинался с 1 сентября).

Все, казалось бы, ясно и точно, однако есть и противоречащие этому факты — после изложения текста договора идет: «Царь же Леон почти послы русскые дарми…» Значит, царь Леон еще был жив, если после заключения договора устроил послам руссов прием, во время которого им были показаны достопримечательности Царьграда.

Имеется и другая несообразность: царь Леон умер 11 мая 911 года, и в то же время есть сведения, что он короновал своего сына Константина 9 июня того же 911 года, т. е. почти через месяц после своей смерти.

Совершенно очевидно, что эти несообразности произошли оттого, что одни даты даны «от Сотворения мира», другие «от Рождества Христова», таким образом, даты расходятся в один год. По-видимому Леон умер не 11 мая 911 года, а 11 мая 912 года от Р. X.

Русская летопись отметила под 6421 (913) годом: «поча царьствовати Константин, сын Леонов». 913 год также указан, как последний год опекунства Александра над малолетним Константином.

По-видимому, последовательность событий была следующей: 9 июня 911 года «от Сотворения мира» Константин был коронован отцом, 2 сентября того же года от Р. X., но 912 «от Сотворения мира» был заключен договор греков с руссами. 11 мая 912 года «от Сотворения мира» Леон умер, а через несколько месяцев, т. е. уже в 913 году «от Сотворения мира», Константин воцарился.

Мы не настаиваем на точности этой схемы, но уточнение событий русскими историками обязательно, ибо без точной хронологии не может быть настоящей истории.

Подведем итоги:

1. Договор 907 года существовал не только в действии, но и на бумаге, как самостоятельный документ: а) такой важный государственный акт между двумя державами не мог не быть закрепленным в письменном виде, ибо он состоял не только из временных пунктов, но и заключал пункты, действующие и в будущем, б) летописец цитирует его почти полностью, опустив только для краткости несколько начальных и вступительных фраз.

2. Договор 907 года был главным образом договором военным, на поле сражения, заключая в себе в первую очередь условия прекращения войны. Что же касается гражданских отношений, то установлены были только общие принципы, детали же выработаны не были.

3. Договор 907 года являлся вполне законченным, самостоятельным договором и не мог быть частью договора 911 года уже потому, что посвящен был главным образом текущему моменту и для 911 года оказывался бы анахронизмом.

4. Нет решительно никаких разумных оснований думать, что летописец, «воссоздал» договор 907 года или допустил намеренные, вернее злонамеренные, вставки и пропуски. Этот упрек должен быть решительно снят с летописца.

5. Договор 911 года является совершенно отдельным самостоятельным документом, касающимся только мирных, деловых отношений и совершенно не затрагивающим вопросов заключения мира, — таковой договор был заключен 4 года тому назад.

6. Договор 911 года вовсе не был перезаключением договора 907 года, — он совершенно не касался предметов (даже мирного характера!), обсужденных в 907 году. Он был следствием заключения первого: те подробности, которые неуместно было обсуждать на поле сражения, были отложены и составили его единственный предмет.

7. Промежуток в 4 года между обоими договорами показывает, что ничего особенно спешного, настоятельно необходимого он не заключал, его содержание в значительной мере определилось этим 4-летним опытом мирных соседских отношений.

8. Договор 944 года был только Договором на поле сражения, в основном он был исчерпан тем, что Игорь взял контрибуцию, а все дальнейшее было отложено на следующий год.

9. Договор 945 года подтвердил торжественно состояние мира между Русью и Византией, а главное — регламентировал очень подробно (почти 5 печатных страниц!) мирные деловые отношения. Этот договор действительно в некоторых частях пересмотрел и изменил некоторые пункты предыдущих мирных договоров.

10. Из договоров Руси с греками в 907, 911, 945 и 971 г. видно, что юридическая сторона дела была на должной высоте и что руссы обладали даже специальной терминологией в этой области.

Год смерти императора Леона с точностью не установлен, по-видимому, это случилось не в мае 911 года, как говорят некоторые источники, а в мае 912 года.

Коснувшись договоров Руси с Византией, уместно будет упомянуть, что есть достаточные основания думать, что на деле договоры были гораздо более многочисленными. Беда в том, что они до нас не дошли, может быть, даже потому, что многие из них были более частного характера и не имели общегосударственного значения. Рассмотрим некоторые, далеко не исчерпывающие вопроса факты, говорящие в пользу нашей мысли.

Прежде всего, греческий историк Лев Диакон, рассказывая историю похода Игоря в 941 году, говорит, что «Игорь грубо порвал тот договор, которому присягал, и напал на Царьград». Значит, между греками и Игорем существовал особый договор еще до похода в 941 году, договор, заключенный лично с Игорем, которому он присягал. Содержание этого договора нам совершенно неизвестно, однако из других аналогичных случаев (в предыдущем и дальнейшем) можно заключить, что в него входил пункт о военной помощи Руси или о разрешении пользоваться наемной военной силой.

Во всяком случае, в 934 году, во время похода греческого флота в Ломбардию, в нем принимал участие и русский отряд, состоявший из 7 судов и 415 воинов. В дальнейшем, именно в 948 году, вспомогательные русские войска участвовали в осаде Эдессы, в 949 году они принимали участие в завоевании Крита (7 кораблей, в которых находилось 584 воина и 42 служителя, всего 626 человек). Последняя группа до похода на Крит исполняла сторожевую службу на Адриатическом море между Диррахием и Далмацией. Именно об этих моряках, вероятно, и шла речь во время переговоров Ольги с Константином в Царьграде, о чем мы узнаем мимоходом из русской летописи.

О существовании временных или даже постоянных договоров говорит также то обстоятельство, что в 934 году руссы явились на помощь греческой колонии Херсонес в Крыму, осажденной хазарами. Совершенно очевидно, что это было результатом договоренности между руссами и греками, как государствами.

Далее, идя вглубь, мы встречаем руссов опять-таки в качестве союзников Византии. Последняя в 931 году затеяла войну против хазарского кагана Аарона (очевидно, из-за захвата им греческих колоний в Крыму). Византия выступила в союзе с аланами и руссами. Нападение аланов на хазар кончилось неудачей, но руссы в 932 году заняли с моря Керчь (Сам Карчь) и временно захватили все хазарское побережье от Керчи до Херсонеса, принадлежавшего грекам.

Далее, во время войны Византии с болгарским царем Симеоном в 921 году, между Византией и Русью велись переговоры о поддержке Византии руссами; об этих переговорах упоминает патриарх Николай в своих письмах.

Договор Олега с Византией в 911 году общеизвестен, равно как и договор 907 года.

Кроме того, в 902 году в неудачном походе Гимерия против критских арабов принимали участие 700 руссов из числа 12 000 воинов. Они получали большое жалованье и особое довольствие. Этот довольно крупный отряд, очевидно, был получен по договору с Олегом, ибо трудно предположить, что это могло случиться в результате частных переговоров с отдельными руссами. Очевидно, выгодные условия службы были продиктованы договором, а заинтересованность греков в русской военной силе видна из того, что они вставляли об этом особый пункт в государственные договоры с Русью.

Есть основания думать, что если покопаться, то можно найти и другие следы и более ранних, и более поздних договоров Руси и Византии; к сожалению, никто из историков этим вопросом не занимался специально, а между тем он имеет немаловажное значение. Принимая все эти сведения во внимание, легко убедиться, что по крайней мере с 839 года (вернее, с 838-го, ибо послы руссов были в Ингельгейме уже в январе 839 г.) Русь и Византия были в весьма оживленных политических сношениях. Почти каждые 10 лет оба государства подписывали крупные и частные договоры.

Дело в том, что смена правителей, в особенности в Византии, не всегда совершалась естественным путем, т. е. от отца к сыну, но нередко бывала результатом дворцовых переворотов.

В этом случае очень часто и внутренняя, и внешняя политика изменялись самым коренным образом, а отсюда желание другой договаривающейся стороны подтвердить или перезаключить договор с новым представителем договаривавшейся стороны.

Очевидно, о подобном договоре и упоминает Лев Диакон, как нарушенный Игорем; надо полагать, он подтвердил при своем вступлении прежний договор Византии с Русью при Олеге, но затем в силу каких-то причин его нарушил.

Конечно, подобные заключения или перезаключения договоров сопровождались посылкой особых делегаций и т. д.

Конечно, на все упоминания в истории о руссах норманисты возразят, что речь идет всегда о скандинавах, но на это мы можем выставить контрвозражения:

1. Все договоры заключались Византией не с кучками скандинавских проходимцев за тридевять земель, которые сегодня здесь, а завтра неизвестно где, — а с Русью, соседним государством, которое на деле не раз показывало, что оно исполняет обязанности, налагаемые договорами.

2. Мы знаем, что в конце XI века в составе императорских гвардий в Царьграде были группы иностранцев: «варанги» (варяги), «россы» (руссы) и «кулпинги» («кольбяги» русских летописей). Значит, «варягов» и «руссов» отличали достаточно хорошо, и это различие, естественно, не было делом текущего момента: два народа разных корней не могли смешиваться и раньше.

3. Представление о том, что путь «из варягов в греки» был большой дорогой, по которой туда и сюда катились волны скандинавов, является совершенно ложным. Все исследователи согласны с тем, что этот путь был открыт сравнительно очень поздно. Наконец, история не сохранила нам ни одного случая, когда бы скандинавы прорвались через Русь, как самостоятельная сила (исключая, конечно, готов, которые переселились целым племенем несколько веков до эпохи Рюрика).

Малая шайка была беспомощна на необозримых и диких пространствах Руси; для большой же группы необходимо было, прежде всего, вступать в войну с Русью и иметь совершенно ясную, твердую и выгодную цель для пересечения пространства в несколько тысяч километров. Тот, кто упускает это из виду, подходит совершенно нереалистически к оценке исторических фактов.

Что путешествия в древности были чрезвычайно трудны, длительны и редки, показывает поездка митрополита Исидора из Москвы на Феррарский собор в Италию. Исидор выехал из Москвы 8 августа 1437 года, а прибыл в Феррару 18 августа 1438 года, т. е. ехал немногим более одного года! Ехал он опять-таки не по пути «из варяг в греки» через его родной Константинополь в Венецию или Неаполь, а сначала через Тверь, Новгород, Псков, Юрьев, Ригу к Балтийскому морю, затем морем до Любека, от Любека сухим путем через Германию; Лейпциг, Аугсбург и Тироль в Италию.

Этот объездной маршрут показывает, что даже в середине XV века путешествовать было нелегко, это не то, что в нынешние времена: купил билет и поехал.

Регулярных сношений не было, ездили оказиями, ибо по дорогам разбойничали не только разбойники, но и все малые, средние и большие феодалы, непременно требовавшие оплаты за пропуск через их земли, — это был тот же грабеж, но, так сказать, в более деликатной и завуалированной форме.

В этих условиях становится понятным, почему Исидор ехал из Москвы в Феррару более года. Если в XV столетии ездили из Москвы в Италию не морским путем, то что говорить о временах за 500 лет перед этим!

Было бы ошибкой думать, что военная сила могла путешествовать быстрее, чем мирный путешественник или торговец: без насилия против местного населения воинам обойтись было нельзя, а это вызывало отпор населения.

Константин Багрянородный оставил нам описание пути из Киева в Царьград, — и здесь путешествие совершалось одной большой компанией, могущей отразить нападение разбойников или даже небольшого войска, однако значительная часть пути пролегала по своим землям, далее через малонаселенные степи с бродячими кочевниками и, наконец, по морю. Варягам было в 100 раз хуже, ибо сотни километров они должны были пересекать по чужой стране. Леса, болота, полное бездорожье, безлюдье, отсутствие пищи, незнание местности стояли на пути путешественника посуху.

В местах же населенных их встречало не слишком-то миролюбивое население: лесные пожары, завалы дорог срубленными деревьями, устройство «пробок» из бревен на реке, отравление колодцев, засеки, стрельба из-за угла и т. д. использовались населением против вооруженных пришельцев-грабителей. Положение даже нескольких сотен хорошо вооруженных и опытных воинов в необъятной, дикой стране было совершенно безнадежно: они долженствовали быть легко перебиты.

Когда несколько тысяч варягов, приглашенных Владимиром и обманутых им, запротестовали, то не добились ровно ничего, — основная масса их была сплавлена в Царьград неоплаченной: даже тысячи варягов были беспомощны.

Представление, что по Руси IX века скандинавы разъезжали беспрепятственно вдоль и поперек, относится к области норманистской мюнхгаузеновщины, в которую, увы, свято веруют еще до сих пор многие историки.

9. Был ли Новгород колыбелью русского государства?

На этот вопрос следует отвечать категорически: нет! — хотя немало историков так и умерли, исповедуя этот тезис, как символ веры. В этом «нет» есть много сторон, которые мы и рассмотрим последовательно одну за другой!

Прежде всего никогда Новгород не был руководящим центром всей Руси. Когда Рюрик стал новгородским князем и князем соседних финских племен, это не означало, что началась русская государственность, — началась консолидация только северной части славянских и неславянских племен в какой-то конгломерат, которому в дальнейшем суждено было стать одной из составных частей Руси.

Новгород вовсе не был ядром, зародышем Руси, как в этом старались нас убедить целые генерации историков. Вся Средняя и Южная Русь остались совершенно вне сферы его влияния; Рюрик так и умер, будучи только новгородским князем, а не князем Руси.

Если мы даже примем, что Аскольд и Дир были воеводами Рюрика (в чем есть серьезные основания сомневаться), то факт останется фактом: в том историческом походе на Царьград, который заставил всех заговорить о Руси и выдвинул ее на арену истории, ни Рюрик, ни северные славяне участия не приняли.

Мы даже не уверены, что нападение руссов на Царьград было организовано Аскольдом и Диром. Во всяком случае дата похода (860 год) падает на время, когда еще даже самого Рюрика и его воевод не было на Руси (862).

Не останавливаясь пока на этой детали, отметим, что даже под Аскольдом и Диром Киевское государство было независимо от Новгорода. Им овладел не Рюрик, а уже Олег, и притом только хитростью, убивши Аскольда и Дира. Значит, на среднем течении Днепра уже существовало до Рюрика славянское государство, настолько организованное и мощное, что заставило Византию силой уважать свои, нарушенные Византией права, именно оно, а не Новгород, и появилось первым на страницах мировой истории, его история идет даже глубже: к 839 году по крайней мере.

Итак, еще до Рюрика было по крайней мере два славянских, достаточно сформировавшихся государства, ведших войны, заключавших международные договоры, имевшие данников и т. д.

Момент появления Рюрика в Новгороде нельзя принять за начало Русского государства уже потому, что нельзя путать начало династии с началом государства.

Мы не можем более верить нелепой сказке, что до Рюрика не было славянского государства в Северной Руси на Волхове, что явился, мол, Рюрик и стало государство. Новгородское государство уже существовало, если оно было в состоянии не только прогнать варягов за море, но и договориться с соседними финскими племенами (будучи, очевидно, их главарем) о новом организационном шаге: образовании постоянной армии и приглашении на пост общего военачальника и управителя совершенно постороннего лица, обеспечивавшего нейтральность его решения.

С Рюриком пришла, во-первых, новая династия, отстранившая прежнюю или, вернее, одну из прежних (как известно, Рюрик убил новгородского князя Вадима Храброго, как мешавшего осуществлению его планов), во-вторых, пришла новая форма правления, объединившая Новгород и соседние племена в более тесный конгломерат, создалось нечто вроде федерации.

Эта консолидация, федеративность разнородных племен означала только дальнейший этап их развития, но не означала, что только с Рюриком появилась государственность.

Мы не можем признать Новгород колыбелью Руси также потому, что он Русью не был. Именно Киевское государство еще до Рюрика называлось Русью, и только «варяги»-Рюриковичи стали навязывать Новгороду это имя, о чем мы говорили уже в одном из очерков подробно.

Киевское государство сформировалось также задолго до Рюриковичей и было, по-видимому, сильнее и важнее Новгорода. Мы не знаем, когда жили Кый, Щек и Хорив, но о них, вероятно, уже упоминает армянский летописец VII века Зеноб Глак. Следовательно, между ними и Аскольдом и Диром лежали по крайней мере два столетия.

Далее, история захватывает Киевскую Русь платящей дань хазарам, т. е. входящей в сферу Хазарского каганата, — влияния кардинально отличного от варяжского. Хотя следы влияния хазар на Киев весьма скудны и отрывочны (потому что, прежде всего, не собраны и не сгруппированы), это не значит, что влияния не было.

Мы знаем, что в Киеве жил наместник хазар, его усадьба называлась «пашенга» (Пасынге), вспомним, кстати, летописное «Пасынча беседа». Далее, в Киеве существовала особая часть, называвшаяся «Козаре», — очевидно, это была колония хазар. Наконец, Киев, по Константину Багрянородному, назывался также хазарским именем «Самбат» или «Самбатас».

Наличие наместника хазар показывает, что Киев не был «градок мал», каким его назвал летописец (правда, относя свою речь ко времени основания города), а центр целой области хазарского наместничества.

Существование двух славянских государств — северного и южного — к моменту появления Рюрика не подлежит ни малейшему сомнению, несомненно также и то, что южное уже называлось «Русью».

Если бы Новгородское государство под Олегом, захватив Киевское, слилось с ним, образовав новую единицу — Русь и, главное, все время было бы руководящим центром этого государства, — мы вправе были бы приписывать Новгороду роль колыбели Руси, т. е. объединенного восточнославянского государства по магистрали Волхов — Ловать — Днепр.

На деле было другое — как только Киев попал в руки Олега, центр государства был немедленно перенесен сюда и в продолжении долгой многовековой истории Новгород был данником то Киева, то Москвы. Ни разу за все время Новгород не возглавлял Руси, не был ее центром, не посылал приказов, не переделывал окраины на свой лад — наоборот: Новгород всегда фрондировал, все время вел свою, изолированную от остальной Руси жизнь, включая даже попытку отделиться от Руси под польского короля Казимира и перейти в католичество.

Новгород служил только временным, переходным этапом для династии Рюриковичей, он может быть назван их колыбелью, но Рюриковичи (кто бы они ни были) — одно, а Русь — другое.

Могут возразить, что это — наше личное мнение, мнение, может быть и вероятное, но не обязательное для всех.

На это мы возразим, что нас поддерживает вся русская писанная история (летописи) и что, начиная с первого русского летописца, и через множество поколений русских государственных людей, эта мысль проходила красной нитью, была традицией всей нации. Другое дело профессиональные историки: они в угодничестве перед династией искажали историю, отождествляя династию с нацией.

Основоположник «Повести временных лет» прямо не считал Рюрика вовсе русским князем, об этом он говорит совершенно недвусмысленно и даже не включает его в схему русской хронологии.

Первым русским князем он считает Олега, и притом с того только времени, как он стал киевским князем («понележе седе в Киеве»). Для него Русь (в 1114 году!) — это прежде всего Киевская область, а самый Киев он считает «матерью городов русских».

Известно, что летопись отражала господствующую идеологию Древней Руси и была вдохновительницей всех последующих поколений почти до Петра I и Екатерины II; не утратила она своего значения и по сей день.

У нас нет решительно никаких оснований порывать с вековой традицией нации. Русь стала существовать в сознании древних руссов только как государство с центром в Киеве, уже одно заглавие летописи: «Откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первые княжити, и откуду Руская земля стала есть» — ясно говорит, что центр тяжести лежал в Киеве.

История Новгорода никем в древности не признавалась за историю единой Руси — это была только история одной из составных частей ее.

Поэтому, если нашим ученым историкам угодно идти отдельно от своего народа и вековой традиции — «дело хозяйское», но здравый, непредубежденный ум не позволяет нам следовать за ними.

Предположим, однако, на мгновение, что такое представление о Руси с центром в Киеве есть только следствие того, что первый русский летописец был киевлянином, приписал Киевщине незаслуженную ею роль, что, мол, в Новгороде на это смотрели иначе.

Как раз наоборот! Новгородцы на протяжении столетий открещивались от имени «Русь», как черт от ладана. Киевщину они считали «Русью», но не себя; и только с Ивана III и затем Ивана Грозного, довершившего разгром самостоятельности Новгорода, покорились и со скрежетом зубовным приняли это имя.

Казалось бы, дело ясно, но дальнейшие историки оказались «plus royalists que le roi» (фр. «бо́льшими роялистами, чем король»), — в их сознании примат имела не Русь, не народ, не нация, а династия Рюриковичей. По их мнению, где были Рюриковичи, — там и была Русь. Эта нелепость была явно в интересах правящей династии и ее всячески культивировали. Такое представление — отражение стариннейшего абсолютизма (и обскурантизма), когда монарх был все («l’état — с’est moi!» — «государство — это я!», фр.), а народ только привесок, которым он должен управлять.

Поэтому-то норманизм так и силен среди монархистов — в Рюрике видят посланца самого Господа Бога, явившегося по указанию свыше на Русь со скандинавских высот.

На деле же Рюриковичи — только одна из династий, и далеко не первая, в многовековой истории Руси. Новгород действительно был их колыбелью, но история Руси не есть история Рюриковичей. Рюриковичи ли, Романовы — все это только легкая зыбь на поверхности народного моря.

В истории России Новгород сыграл немалую роль, но не ту, которую ему приписывают, — его роль была ролью колонизатора, он исстари возглавил собой славянский «Drang nach Osten», давший России необыкновенные просторы, однако говорить об этом не является задачей данного очерка.

10. Об одной исландской саге

Известно, что в исландских сагах имеется много данных о Древней Руси, ибо некоторые герои саг посещали Русь и много приключений с ними совершилось на русской почве. Хотя саги включают в себе много совершенной фантазии, некоторые подробности, однако, несомненно, могут пролить дополнительный свет на историю Древней Руси.

Пусть некоторые эпизоды, например, в «Эймундовой саге», раздуты, приукрашены или даже вовсе выдуманы, отдельные детали безусловно исторически верны.

В указанной саге, например, неоднократно упоминается, что Ярослав Мудрый был весьма скуп, туг на кошелек; подтверждение этому мы находим и в русской летописи: ссора Ярослава с отцом произошла из-за денег — Ярослав не захотел платить той суммы, которую он уплачивал Киеву до сих пор. Только неожиданная смерть Владимира предотвратила войну отца с сыном. Поэтому кое-какие детали после всестороннего критического анализа могут быть взяты из исландских саг. Мы остановим свое внимание на одной из саг, действие которой падает на самый темный период истории Руси, именно на предшествующий появлению Рюрика в Новгороде.

Чтобы сразу ввести читателя в самую суть дела, начнем с генеалогии, началом которой был Ивар Видфадме из рода Скиольдунгов из Сконе (Сконии). Он изгнал из Упсалы династию Инглингов и стал родоначальником шведских и датских королей.

Его дочь, «задумчивая Ауда», была сначала замужем за датским королем Ререкром (Hrœrekr), но после его гибели нашла себе спасение с малолетним сыном Гаральдом в «Гардарике». Как известно, Гардариком скандинавские саги называли Северную Русь, так по крайней мере принимает это большинство исследователей.

Об этом эпизоде мы находим в «Antiquités Russes», I, с. 72–73 следующее:

«Eadem hieme Auda omne aurum et res pretiosas, quas in regno a Hrœreko rege possesso comparare poterat, corradit et in insulam Gothlandium mittit; appetente veriter comparat, sumtoque secum filio Haraldo multis viris amplissimis eam e regno concomitantibus, deportatis, secum omnibus, quas auferre secum poterat pecuniis, primio in insulam Gothlandium, et inde orientem versus in regnum Gardorum protecta est; ei regno imperativ rex, cui Radbardo nomen», etc. — «Той же зимой Ауда собрала все золото и драгоценности, какие смогла достать в королевстве у короля Рёрека, и отослала на остров Готланд; готовясь к бегству, она взяла с собой сына Харальда и многих мужей, сопровождавших ее при отбытии из королевства, а также все деньги, которые смогла унести с собой, и скрылась сначала на остров Готланд, а оттуда — на восток, в королевство Гардарик; супругом ее стал король по имени Радбард», и т. д. (лат.).

Таким образом, история Ауды начинается с того, что она бежит с сыном и дружиной на остров Готланд и далее, направившись на восток, попадает на материк, в «Гардарик». Здесь, около 710 года, она выходит замуж за короля Радбара (Radbardr) и родит ему сына Рандвера. У Рандвера был сын Рогнвальд, о котором сказано (с. 81): «…venerat quoque ad regem Ringum vir, dictus Rôgvaldus procerus, vel Radbardus pugnus, omnium athletarum maximus…» (лат. «пришел также к королю Рингу муж по прозванию Рогвальд Высокий, или Радбард-Кулак, из всех атлетов величайший…»).

В дальнейшем события развертываются так, что отец Ауды Ивар Видфадме гибнет в Гардарике в борьбе со вторым мужем своей дочери Радбаром. Впоследствии сын последнего, т. е. Рандвер, посылает своего сводного брата Гаральда Гильдетана в Данию для покорения отцовского трона, что тому и удается. Гаральд Гильдетан царствовал долго и славно.

Рандвер был также отцом знаменитого Сигурда Ринга, который в битве при Бравалле, оставившей глубокую память в Скандинавии, победил своего сводного дядю Гаральда Гильдетана. С этого момента гегемония Дании ослабляется и на сцену выступает Швеция.

Бравальская битва относилась прежде к 750 году, новейшие же исследователи считают, что она произошла в 770 году. В описании этой битвы (с. 81) мы находим: «Primam pugnam commisit cum Rôgnvaldo Radbardo…» — «Первую битву провел с Рёнгвальдом Радбаром» (лат.). Эта же битва описана и у Саксона Грамматика в его VIII книге.

Здесь мы подходим к весьма интересной подробности. Рогнвальд, внук Ауды, убежавшей в Гардарик, назывался в 770 году «Русским». В исландском оригинале Рогнвальд назван «Высоким», у Саксона Грамматика — «Русским»; одно название, конечно, не исключает другого, раз дело идет о прозвище.

Специалисты считают книгу Саксона относящейся ко времени около 1200 года. Трудно, однако, допустить, что Саксон употребил современное ему слово «русский» для прозвища героя VIII века, очевидно, Рогнвальд носил имя «Русского», данное ему современниками по имени своего месторождения. Рогнвальдов, принимавших участие в войне, было много, — данного Рогнвальда называли «Русским», чтобы отличить его от других Рогнвальдов.

В сагах «русских» называют «gerzkr madr» (возможно, что город Герцике на Западной Двине и получил свое имя от скандинавов), но в более поздних по времени сагах, носящих уже почти целиком фантастический характер, мы встречаем и слово «Russar».

Таким образом, нащупываются следы употребления слова «русский» в отношении обитателей Северной России, употребления скандинавами, более чем за 100 лет до призвания варягов.

Окончательное решение этого вопроса предоставляем более компетентным лицам, вооруженным всей необходимой литературой, которой мы лишены в настоящее время. Обратимся к другой стороне вопроса. Если Ауда в момент опасности бежала на остров Готланд, а затем на восток в Гардарик, — это значит, что там она надеялась найти помощь. Очевидно, там были родственники или друзья — такова обычная логика вещей.

Действительно, в Гардарике она нашла спасение, вышла замуж за тамошнего короля, тоже скандинава, значит, Гардарик представлял собой в то время если не скандинавскую, то во всяком случае подчиненную скандинавам страну.

В дальнейшем в том же Гардарике в борьбе со вторым мужем Ауды гибнет и отец ее Ивар Видфадме. Очевидно, что Гардарик не был чем-то подобным «Камчатке» за тридевять земель, — Гардарик входил в сферу существенных интересов скандинавов того времени, если два скандинавских короля (местный и пришлый) бились на его территории.

Что же понималось под словом «Гардарик», какие земли? На это ясного ответа мы не находим, да вряд ли и вообще это название употреблялось четко и строго. Исследователи считают, что «Гардарик» означало «страна (rik или reich) городов». Действительно, эта часть Восточной Европы резко отличалась от Скандинавии большим количеством городов. Известно, что во всей Скандинавии того времени было всего 7 городов. Здесь не место разбирать вопрос, почему это было так, факт остается фактом: в Скандинавии городов было очень мало, в Северо-Восточной Европе сравнительно много, и это дало основание называть ее скандинавам «Гардарик».

Это, однако, не значит, что «Гардарик» обозначал собой какое-то единое, цельное государство, — это по-видимому, было не политическое, а географическое название. В него, естественно, входили и земли северо-славянских племен, в частности Новгород. Был ли, однако, Новгород «Гардариком» в узком понимании этого слова, т. е. местопребыванием скандинавских королей? В этом весьма и весьма позволительно усумниться.

Правда, мы застаем Новгород на первых страницах нашей истории платящим дань скандинавам, и мы можем допустить, что это же было сто и более лет еще перед этим, но вероятнее всего, что форма зависимости северных славян только и выражалась в уплате дани.

Одно дело — платить дань и не оставлять никаких следов зависимости от того, кому платят дань, а другое — быть местопребыванием не одного, а целых поколений скандинавских королей (в данном случае по крайней мере трех: Радбара, Рандвера, Рогнальда).

Долголетнее царствование скандинавов в Новгороде не могло не найти отражения либо в славянских, либо в скандинавских источниках, хотя бы в форме неясных, туманных народных сказаний, их нет.

Наконец, должны были остаться какие-то материальные следы такого царствования: замок, где сидели скандинавские короли, его имя, если он был разрушен впоследствии, и т. д. Должны были остаться захоронения типичного скандинавского типа, далее географические названия, чужие слова во множестве, чужие обычаи, рунические письмена, надгробные памятники и т. д. Всего этого в Новгороде решительно нет, более того: в Новгородской земле скандинавских захоронений вообще нет. Значит, Новгород Гардариком в узком понимании этого слова не был. Существует еще одно соображение в пользу того, что это было так: добраться до Новгорода не было легко. Если пересечь Балтийское море и Финский залив не представляло больших трудностей, то проехать всю Неву, часть Ладожского озера и весь Волхов было делом нелегким. В море скандинавы могли противопоставить силе свою силу, но по рекам они могли встретиться с такими завалами и засеками из бревен или просто сброшенных в воду по течению деревьев, что преодолеть их лодкам было невозможно. Значит, военные действия должны были быть перенесены на сушу, т. е. в условия неблагоприятствования варягам.

Где же могли сидеть короли собственно Гардарика? Если мы обратимся к карте Балтийского моря, — бросится в глаза, что восточное побережье Балтийского моря почти вовсе исключено из сферы крупных политических событий. Вся активность имела место в Дании и Скандинавии.

Южное побережье было густо заселено славянами, еще в XI и XII веках славившимися своей жестокостью, пиратством и т. д., и, следовательно, могущими дать пришельцам отпор. И действительно, мы не знаем крупных битв между славянами южного побережья Балтики и скандинавами и не знаем подчиненности славян последним. На деле славяне были побеждены и ассимилированы германцами с юга и запада, т. е. с суши, а не с севера скандинавами.

В совсем ином положении была область юго-восточной и восточной Прибалтики. За всю историю она была заселена смесью самых разных племен, мелких, незначительных, не образовавших ни разу одного мощного государства. Это была самая благодарная почва для экспансии скандинавов. Скандинавам, в особенности с острова Готланд, было «рукой подать».

Из древних источников мы знаем, что пересечь Балтийское море из Швеции занимало всего 5 дней, с Готланда и того меньше. Естественно, что скандинавы делали набеги на это побережье (что и засвидетельствовано историей) и основывали в устьях или даже нижнем течении Немана и Западной Двины свои фактории и даже княжества, находившиеся в подчинении (о чем есть также совершенно точные сведения).

Недавно было высказано мнение (Таубе, 1947), что Гродно на Немане и есть Гардарик. Действительно, расстояние от Скандинавии невелико, и даже самое название «Гродно» (несомненно от «город») имеет тот же корень, что и «Гардарик». Однако никаких исторических данных о существовании здесь скандинавского княжества пока нет, археологические данные, подтверждающие это, не опубликованы и все доводы в пользу такого предположения базируются больше на энтузиазме исследователей, чем на фактах. О подробностях спора вокруг этого вопроса мы предпочитаем умолчать, ибо материала недостаточно или он сомнителен. Возможность существования здесь в дорюриковские времена скандинавского княжества или колонии, конечно, не исключена.

С большей степенью вероятия можно принять, что собственно Гардарик — это Полоцк. Недаром русский летописец, заговорив впервые о Полоцком княжестве, упоминает первого князя в Полоцке и называет его Рогволодом (вероятно, Рагнвальд), добавляя, что тот пришел из заморья. Упоминание это, по-видимому, относится уже к временам Владимира Великого, но вполне вероятно, что и предки Рагнвальда были из заморья или вообще его предшественники.

Здесь следует сказать все же несколько слов о филологическом объяснении имени Рогволод. Большинство авторов считает его славянской версией имени Рагнвальд, но нет ничего странного, если это имя будет и чисто славянским: Рог-волод, является полной аналогией Все-волод (найдутся, вероятно, и другие подобные). Этот Рогволод может оказаться также не скандинавом из заморья, а славянином, «варягом» из заморья. Не настаивая на этом мы все же считаем нужным не выпускать это обстоятельство из внимания.

Вот такое-то сравнительно глухое княжество, подобное Полоцкому, и могло быть «Гардариком» в узком значении этого слова. Здесь могли княжить скандинавские конунги из рода в род, но писанная история могла и не сохранить сведений об этом, ввиду их незначительности для людей, занятых общеевропейскими интересами. Конечно, это только предположение, вероятность которого усиливается только методом исключения, во всяком случае, Новгород в значительной мере менее вероятный «кандидат в Гардарики».

Остается еще третье предположение — что это была Ладога. Ладога была на важном и древнем торговом пути с севера на восток по Волге. Наличие его доказывается многочисленными археологическими данными. Владение этим ключом несомненно давало огромные выгоды князю, взимавшему десятину (или вообще пошлину) с купцов. Обладая к тому же военной силой, князь в Ладоге мог взимать дань и со всех окружающих финских и славянских племен, а равно и проделывать крупные торговые операции с пушниной, полученной разными способами от окружающего населения.

Из-за такого лакомого куска и могла быть война между скандинавскими конунгами, война, не затрагивающая глубоко окрестное население, например, Новгород, ибо битвы совершались, конечно, вдоль водной магистрали на землях мелких финских племен, а не на землях славян. Впрочем, это только теоретическое предположение, которое натыкается на тот неоспоримый факт, что во времена писанной истории Ладога не была объектом войн между славянами и скандинавами. Хотя в летописях мы и находим описания столкновений около Ладоги, но по всему видно, что это были мелкие случайные эпизоды. Если бы Ладога была «Гардариком», то, конечно, археология давным-давно принесла бы разрешение этого вопроса. Ладога, впрочем, довольно долго находилась в руках скандинавов. Рагнвальд Ладожский умер, по-видимому, в 1030 году (по «Fagrskinna»), затем его сменил его сын Элиф Ладожский, наконец, только с середины XI века Ладога (Aldeigjborg) исчезает со страниц скандинавских источников.

Впрочем, владение Ладогой Рагнвальдом объясняется не тем, что скандинавы ее держали силой, как собственность, а тем, что Рагнвальд, согласно «Эймундовой саге», был двоюродным братом Ингигерды, жены Ярослава Мудрого. Из упомянутой саги видно, что Рагнвальд получил Ладогу в наместничество от Ярослава, а не был самостоятельным владельцем ее.

Следует еще упомянуть, что Новгород не мог называться Гардариком (в узком понимании этого слова) потому, что саги называют область Новгорода Холмгардией, а сам город Холмгардом.

Правда, в саге о Гарольде Грозном (Saga Haralda Konungs Hardrada) во II главе имеется описание того, как весной 1031 года Гарольд Норвежский Грозный и Рагнвальд Брусасон отправились в «Gardariki til Jarisleifs konungs», как Ярослав Мудрый сделал их воеводами и т. д., но из показания саги ясно только, что Новгород находился в области, называемой «Gardarik».

Таким образом, при современном состоянии наших знаний более вероятия считать Полоцк «Гардариком» в узком понимании этого слова. В широком же понимании это, надо полагать, был термин, охватывающий северо-восточную часть Европы.

Подведем итоги: исландские саги, очевидно, могут пролить дополнительный свет на дорюриковский и послерюриковский период русской истории. К сожалению, после некоторого интереса, проявленного историками в 1835 году, когда Сенковский напечатал в «Библиотеке для чтения» исландский текст и перевод «Эймундовой саги», интерес к сагам упал и русские историки вовсе упустили их из поля зрения.

Единственный новейший автор (Рыдзевская, 1945), исследовавшая саги в приложении к русской истории, к сожалению, принадлежит к советским ученым, к выводам которых приходится относиться весьма осторожно и часто скептически, ибо никогда нет уверенности, говорит ли советский автор о том, в чем он убежден, или о том, в чем его убедили в местной ячейке компартии.

Таким образом, и до настоящего времени мы не имеем надежного источника, суммирующего, что же скрыто в сагах о Древней Руси.

11. О действительном образе русского летописца

Пушкин как-то оговорился крылатым словом: «История народа принадлежит поэту». При всем уважении к великому русскому писателю, мы не можем не напомнить не менее крылатого выражения: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник!»

В этом нашем критическом сопоставлении есть не только возражение на суть мысли Пушкина, но и некоторый упрек ему лично, несколько приложившему руку к фальсификации нашей истории.

Ведь на его великолепном «Борисе Годунове» и величественном образе летописца — монаха Пимена воспитывались не только все культурные русские люди, но и поколения русских историков. А отсюда фетишизация летописи и благоговейный восторг, которого она очень часто вовсе не заслуживает.

Конечно, «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман», но беда в том, что обман-то этот в конечном счете нас не возвышающий, а унижающий, и тянется он более ста лет, пора узнать и правду. Достаточно прочитать панегирик русскому летописцу, написанный Д. С. Лихачевым (1950) в его вводной статье к «Повести временных лет», чтобы понять, что пушкинское понимание образа летописца так укоренилось, что даже специалисты, исследователи летописей, до сих пор не могут избавиться от его гипноза.

Пушкин несомненно глубоко погрешил против истины, дав неверный, совершенно идеализированный образ русского летописца. И уж если заговорили о крылатых словах, то уместно будет напомнить евангельское изречение: «Воздайте кесарево кесареви, а божие богови».

Правильное решение может быть только одно: пусть историк занимается историей, а поэт поэзией, а не наоборот, ибо то безобразное положение с нашей историей, которое имеется, и объясняется тем, что мы имели поэтствующих историков.

Летописец рисуется нам Пушкиным в образе величественного ученого старца, умудренного жизнью, спокойного, бесстрастного, справедливого, неподкупного, глубокого, проникновенного, которому чуждо все земное, изрекающего только истину.

Тот, кто изучал критически русские летописи, не может не сказать, что этот образ так же далек от действительности, как небо от земли. Подчас он кажется злой насмешкой, карикатурой, нарочитой издевкой над действительностью. Именно всех перечисленных качеств у русского летописца, вернее у русских летописцев, нет.

Прежде всего, летопись — это не запись событий, как они были, а как они преломлялись в голове не просто религиозного человека, а представителя духовной касты. Летопись крайне одностороння, ибо рассматривает все под углом зрения служителя духовного культа. Элементы морализирования, церковной партийности наложили тяжкий отпечаток на всю летопись.

Религиозная нетерпимость (выпады против католицизма и иноверцев), провизантийский бюрократизм в церкви, шаткость религиозных догматов и т. д. лишают возможности, однако, далее судить о прошлом русской церкви. Заметим, кстати, что тот символ веры, который греческий проповедник излагал перед Владимиром Великим, значительно отличается от символа веры, принятого теперь. То же относится и к изложению библейской истории. Однако ни историки, ни ученые богословы не сочли нужным объяснить, в чем же тут дело.

Даже в истории церкви, которую, казалось бы, летописец должен был бы знать безупречно, в летописи мы находим вопиющие ошибки. Вот один из отрывков: «По семь же сборе (т. е. после VII Вселенского собора) Петр Гугнивый со инеми шед в Рим и престол въехватив, и разврати веру… възмутища Италю всю, сеюще ученье свое разно». Если мы ознакомимся с историей, то убедимся, что с самого начала христианства в Риме (ап. Петр) до XV века не было ни одного Петра, папы римского. Петр же Гугнивый существовал в V веке, т. е. задолго до VII Вселенского собора, был монофизитом и патриархом Александрийским. О том, как Петра Гугнивого превратили в папу римского, см. Павлов, А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПБ. 1878, с. 23.

Летопись оказывается не только невежественной в церковной истории, но и слабой в догматическом отношении. Например, в символе веры, приводимом в летописи вместо термина «единосущный», употреблен термин «подобосущий», что является несомненным еретическим, арианским утверждением.

В высшей степени характерно, что летописи, существовавшие в десятках копий и писавшиеся в монастырях или при епископствах, не заметили явной ереси этого символа веры, апокрифичности в изложении библейской истории, а историки, вплоть до 1950 года (Д. С. Лихачев) не сочли нужным разъяснить, в чем же тут дело.

Итак, летопись далеко не безупречна даже в отношении религиозных моментов. Вообще же она искажена давлением религиозности. Мы имеем не историю Руси, а монашескую историю Руси. Нравственно-поучительная сторона сообщаемого играла первенствующую роль, хотя это было и в ущерб истине.

Возьмем пример: желая подчеркнуть разницу между Владимиром-язычником и Владимиром-христианином, летопись сообщает, что он был таким женолюбцем, что имел в Вышгороде 300 наложниц, в Белгороде 300 и на Берестове 200 наложниц. Совершенно очевидно, что физически иметь 800 наложниц Владимир не мог. Ведь князем Киевским он стал в 980 году, а в 989 году женился на Анне греческой и стал христианином.

Но мы знаем также, что он не сидел в Киеве и женолюбствовал, а из года в год воевал: в 981 году он воевал с поляками, захватив Перемышль, Червен и другие города; в том же году он расправился с вятичами, т. е. перекинулся далеко на восток. В 982 году он опять покорял восстание вятичей. В 983 году он воевал с ятвягами. В 984 году он победил радимичей. В 985 году он воевал с болгарами. В 988 году ходил к днепровским порогам. В 989 году воевал с греками.

Только этого перечисления войн, не говоря уже о мелких административных поездках или походах, достаточно, чтобы показать, что у него не было совершенно времени для своих 800 наложниц, ибо он непрерывно разъезжал из конца в конец своего огромного государства.

Вся эта нелепая сказка выдумана только с целью сравнения его с библейским Соломоном, имевшим якобы 1000 наложниц, причем в летописи прямо и сказано: «бе бо женолюбець якоже Соломон».

Такими легендами летопись переполнена. Целые отрывки летописи, например, повествование об убийстве Бориса и Глеба, являются, в сущности, чисто религиозными произведениями на исторической канве, вставленными механически в летопись. То же самое касается убийства в Орде князя Михаила Тверского или жития Феодосия Печерского и т. д. Совершенно ясно, что многое в этих рассказах вовсе неверно и место им не в исторической хронике, а в сборнике религиозных легенд.

Вторым, и самым главным, недостатком летописи является то, что она чрезвычайно тенденциозна в политическом отношении, как в общем, так и в частном. Говорить о беспристрастности летописи совершенно нельзя, она вся насквозь пропитана той или иной политикой.

Прежде всего, летопись в целом строго монархична, идея единодержавия проходит красной нитью через всю ее; вместе с тем она отрицает идею народоправства. Есть места, где летописец обзывает новгородцев, забыв свою «священность» и скромность, базарно-бранными словами за их свободолюбие и неподчинение княжеской власти.

Роль народа, роль веча летописью, где только можно, затушевана или вовсе замолчена, а между тем вечевой порядок являлся основным порядком в начале истории Руси и долго боролся с единодержавием князей. Народные движения скрыты летописью до пределов возможного, и только когда замолчать уже вовсе нельзя, летописец говорит о них два-три слова, часто все же не называя причины.

История постольку может считаться наукой, поскольку она объективна. Историк, рассматривающий события исключительно с точки зрения своей политической партии, уже не историк, а скорее пропагандист, а в некоторых случаях просто демагог.

Пушкин чутко уловил это и выразил в эпиграмме на «Историю России» Карамзина, являющейся идейным продолжением летописи. Известно, что Карамзин был настолько «благонадежен» в политическом отношении, что с него личным распоряжением царя была даже снята цензура.

Эпиграмма гласит:

В его истории изящность, простота

Доказывают нам без всякого пристрастья

Необходимость самовластья,

И прелести кнута.

Идея единой династии Рюриковичей, единственно осуществляющей законную, освященную богом власть, господствует в летописи и определяет ее принципиальный стержень. Отсюда намеренное подчеркиванье летописцем одного и замалчиванье другого.

Летописи были орудием политической пропаганды. Различные редакции их, самое писание их, то в Печерском, то в Выдубецком монастыре, показывали, что это было делом торговли истиной. Объективность летописца либо покупалась за деньги для монастыря, где он подвизался, либо получалась путем административного давления.

На этой почве мы сталкиваемся с третьей отрицательной чертой летописи: она была и продажна, продажна в том смысле, что достаточно было князю, о котором летопись до сих пор отзывалась не слишком одобрительно, сделать крупное пожертвование монастырю, и он из черного делался белым.

Так как летописи писались в разных княжествах, а основой служил один главный свод, то нередко летописцу, начинавшему местную, провинциальную летопись, случалось натыкаться на не слишком-то положительную характеристику предков своего князя, — в таких случаях он частенько менял отрицательную характеристику на положительную.

Были и иные выходы из столь неприятного положения. Давно уже было замечено, что Галицко-Волынская летопись начинается с заголовка о княжении «самодержца» Романа Великого Галицкого. Но если мы заглянем в нее, то о Романе и его княжении мы почти ничего не найдем, речь в ней идет только об его потомках.

Объясняли, что летопись дефектна, что места, содержащие описание княжения Романа, утеряны. Однако недавно Пашуто (1950) довольно убедительно показал, что дело, по-видимому, обстоит иначе. Есть основания думать, что польский историк Длугош пользовался летописью, давшей основание Галицко-Волынской, летописью цельной, а не дефективной. В этой летописи Роман выставлен в довольно некрасивом виде.

Естественно, что составитель Галицко-Волынской летописи не мог начать ее с черной характеристики своего князя-основоположника, писать же новый, совершенно отличный вариант, он в силу каких-то причин не мог. Поэтому он поступил весьма радикально и просто: выпустил целиком княжение Романа, оставив только заголовок. Здесь мы, вероятно, имеем дело с тенденциозным замалчиванием истины.

Имеются, однако, основания думать, что не всегда было так, т. е. сравнительно благополучно, бывало и похуже — летописец не только замалчивал кое-что злостно, но и прибегал к вставкам, подчисткам и т. д.

Наконец, едва ли не самым главным недостатком летописи является то, что она неглубока, скользит преимущественно по поверхности фактов, вовсе не занимаясь их анализом. Очень часто она наивна и даже глупа, включая в себя народные сказки вроде падающих с неба молодых белок и т. д. и обращаясь с ними, как с чем-то ценным.

Кругозор летописца вообще необыкновенно узок, и вся жизнь Древней Руси сильно искажена в том отношении, что руссы изображены ужасными примитивами, без духовных запросов, без культуры. На самом деле таковыми были монахи-летописцы, в религиозном фанатизме отрицавшие все светское. Только из «Поучения» Владимира Мономаха, случайно включенного в летопись, мы узнаем, что Всеволод, отец Мономаха, никуда не ездив, знал 5 языков, и Мономах этим гордился.

Достаточно прочитать в особенности новгородские летописи, чтобы понять необыкновенную низменность интересов летописца: он отмечает только, что «была дороговь», т. е. дороговизна, что лето было очень «дожгево», что сгорело столько-то церквей, а между тем из кое-каких намеков видно, что были и иные, более важные события, о которых летописец умолчал только по полному отсутствию интереса к ним. Например, под 1186 годом находим, что «толь же лето приде цесарь грьцьскыи Алекса Мануиловиць в Новгород». Казалось бы, что такому, совершенно из ряда вон выходящему событию можно было посвятить больше внимания: сказать хоть, откуда и куда ехал цезарь, для чего он приезжал, какова была встреча и т. д.

Просто не верится, что греческий император чего-то вдруг вздумал посетить Новгород, находящийся за тридевять земель. Новгородского же летописца это так же взволновало, как и то, что лето было «дожгево» и что дожди смыли много сена.

Впрочем, удивляться нечего: в новгородских летописях мы находим вставки, где летописцы говорят о самих себе, — один был дьяконом, а другой даже пономарем, т. е. самым низшим членом духовного клира. Естественно, что выше уровня своих понамарских интересов он стать не мог.

Это упрощенчество наложило тяжелый отпечаток на всю нашу историю. Предки наши изображаются почти придуркуватыми лапотниками, ведшими полуживотное существование. А между тем имеется ряд фактов, совершенно неоспоримых, говорящих о весьма высокой культуре того же Новгорода. Открытие последних лет — берестяных грамот — показывает, что грамотность была весьма распространена в Новгороде и была обычным явлением. Берестяными письмами обменивались по поводу самых обычных житейских дел, например, муж уехал по делам и просит жену прислать рубашку и т. д. Наконец, водопровод и система сточных вод в Новгороде показывает необычайно высокую степень техники и культуры: в Европе того времени водопроводы не были известны.

«Темнота» летописца особенно чувствуется в татарский и послетатарский период — настоящее одичание шло быстрыми шагами, и вместо слов древнего летописца, что «книгы суть реки, напояющие вселенную», мы сталкиваемся с совсем иным отношением к книге: не только все светские книги были под величайшим подозрением, но и к духовным относились сугубо осторожно, боясь наткнуться на ересь. Именно в этот период копии летописей делаются особенно безграмотными и искаженными (см., напрмер Велико-Устюжскую летопись и т. д.).

До сих пор мы обсуждали основные недочеты летописи в общей форме. Обратимся непосредственно к примеру и возьмем для этого статью Н. Н. Масленниковой «Идеологическая борьба в псковской литературе». (Труды Отдела Древнерусской литературы Акад. Наук VII. 1951, 187–217.)

Статья эта интересна тем, что, рассматривая факты в несколько иной плоскости, приходит к тем же выводам, что и мы. В статье сличается несколько псковских летописей, основывающихся на одном материале, но расходящихся существенно в деталях. Дадим слово Н. Н. Масленниковой:

«Автором летописи Корнилия вносятся изменения уже в известия XV века. Они незначительны, но показательны. Так, например, к сообщению списков Псковской I летописи о смерти князя Ивана, сына великого князя Василия Димитриевича, Строевский список добавляет, что князь этот был “вятшем” сыном великого князя, тем самым ясно давая понять, что великий князь Василий Васильевич не лучший из сыновей Василия Дмитриевича.

В изложение событий 1443 года вносятся уже значительные изменения: приехал наместник великого князя Александр Васильевич, — “целоваше крест ко князю великому Василью Васильевичу и ко всему Пскову и на всей псковской пошлине” (т. е. всей псковской старине. — С.Л.). А в Тихановском списке Псковской I летописи мы читаем: “целова крест ко князю великому Василью Васильевичу и ко всему Пскову по псковской пошлине, по князя великого слову и по его воле”. Ясно, что автор Строевского списка стремится затушевать ведущую роль великого князя в его назначении, не хочет дать в летописи юридического обоснования подобного назначения в Псков в дальнейшем. Получается видимость добровольного подчинения псковичей.

О событиях 1462 г. Псковская I летопись говорит с осуждением: людей, “сопхнувших со степени” князя Владимира Андреевича, она называет “невегласами”, злыми людьми. Между тем летопись Корнилия сочувствует этим псковичам, осуждает Владимира: “он приеха не по псковской старины, псковичи не зван, а на народ не благ, изо Пскова с бесчестьем поеха на Москву к великому князю Ивану Васильевичу жалится на пскович”. Не признает летописец князя, привезенного по воле великого князя безо всякого на то желания псковичей.

Подробно описывает летопись Корнилия приезд Софьи Палеолог в Псков, в то время как в Псковской I летописи об этом событии сообщается очень кратко. Это блестящий эпизод в истории феодального Пскова: Псков встречает царевну, как дружественная самостоятельная боярская республика. Интересно подчеркнуть, что в это время прямого наместника князя в Пскове не было.

Часто летопись Корнилия намеренно выпускает известия о наместниках великого князя: в 1488 г. — смерть Ярослава, 1489 г. — отъезд Константина в Литву. Почти совсем летопись не говорит о делах общерусских, как, например, под 1492 г. пропущено известие о том, что воеводы великого князя взяли Нарову, под 1496 г. — о походе на Свею, под 1509 г. — о походе Углицкого и Волоцкого князей к Казани. Под 1490 г. в летописи Корнилия умалчивается о том, что псковичи по требованию великого князя ходили к Ивангороду. Под 1499 г. летопись Корнилия говорит только о том, что великий князь отдал Новгород и Псков своему сыну, тогда как в Псковской I летописи за этим сообщением следует длинный рассказ о том, что псковичи отказались целовать крест Василию, и просили Ивана Васильевича и его внука “держать их по старине”, на то великий князь отвечал им: “ино кому хочю, тому дам княжество”. Летопись намеренно выпускает это свидетельство о реальной силе великого князя в Пскове.

Выпускаются известия, говорящие о совместной борьбе москвичей с псковичами против немцев и Литвы. Нет известий о победе московских воевод над литовскими воеводами, нет рассказа о том, как псковичи “не ослушались” великих князей и помогали им против Литвы. Под 1501 г. нет известия о том, что псковичи дрались вместе с москвичами у Изборска и были “на государевой службе и литовской земли”, как в этом же году просили помощи у великих князей и… “князи великии ялися отчину свою боронити от немец”. Рассказывая о том, как немцы взяли Остров, летописец не говорит, что москвичи боролись вместе с псковичами.

После событий 1510 г. летопись Корнилия продолжается в том же духе. Выпущены известия 1511 г., где говорится о добрых наместниках великого князя, о том, что псковичи помогали великому князю под Смоленском.

О начале Печерского (в Пскове. — С.Л.) монастыря в летописи Корнилия, принадлежащей Печерскому монастырю, написано очень мало. В других летописях подробно рассказывается о монастыре, о его чудесах и славе “не токмо в Руси, но и в Латыне, рекше в Немецкой земли, даже и до моря Варяжска”. О Мисюре Мунехине, который снабжал монастырь средствами, говорится коротко — помогал. Важно отметить, что и в других местах летописи, когда Псковская I летопись говорит о Мисюре, Строевский список опускает эти известия. Это происходит потому, что Мисюрь Мунехин был олицетворением московской власти в Пскове. Замалчивание его имени явно тенденциозно, так как 18 лет, с 1510 г. до своей смерти, Мисюрь играл виднейшую роль в жизни Пскова. Опущено сообщение о том, что дьяк Мисюрь Мунехин вместе с наместником великого князя водил войско псковичей под Бреслав. В 1521 г. Мисюрь от имени Пскова заключил мир с немцами по приказанию великого князя — летописец Корнилия это место опускает. Нет известия в летописи Корнилия о том, что в 1523 г. Мисюрь выступал посредником между великим князем и ревельским архиепископом.

В 1525 г. Мисюрь построил по приказанию великого князя “стрельницу каменную на Гремячей горе”. В 1528 г. Мисюрь умер в Пскове, был похоронен в Псковско-Печерском монастыре, а имущество его взял себе великий князь. Всех этих известий в летописи Корнилия нет. Замалчивая деятельность Мисюря, летописец стремится понизить престиж великого князя в Пскове.

Можно было бы допустить, что известия о Мисюре не выпускаются Корнилием, а вставлены редактором Псковской I летописи, составленной или Филофеем, тесно связанным с Мисюрем, или кем-нибудь из окружения Филофея. Но для такого предположения нет достаточных оснований: во-первых, известия, которые пропускает Корнилий, иногда не бывают посвящены одному Мисюрю, так что пропуски эти делаются с большим ущербом для летописи. Во-вторых, Мисюрь был хорошо известен монахам, ведь он первый сделал их монастырь значительным. То, что монахи замалчивают не только его видную деятельность в Пскове, но и погребение его в монастыре, конечно, не случайно.

В 1517 г. во Пскове обвалилась стена, и Иван Фрязин ее восстановил, “стена стала 40 сажен великому князю семьсот рублев, опрочи повозу поповского, а псковичи песок носили решетом сеючи”. Летописец Корнилия опускает это известие об укреплении великим князем псковских оборонительных сооружений. Печерская летопись осуждает вторичную женитьбу Василия Ивановича: “прелюбы творит”. Между тем, в других списках трогательно рассказывается о горе Василия Ивановича; вторичную женитьбу ему подсказывают бояре.

Об Иване Грозном Корнилий пишет в духе обличения, а возможно и клеветы… В рассказе о событиях 1510 г. дальше идут слова об антихристе, между тем в других летописях рассказывается о молитвах Ивана Грозного Троице, Печерской Богоматери и о том, что Иван Печерскому монастырю дал сел много и садами пожаловал многими. Об этих подаренных Псково-Печерскому монастырю землях как раз в Печерской летописи нет ни слова.

Таким образом, автор или редактор Псковской III летописи неизменно враждебно относится к великим князьям. Он не только сильно искажает, — он фальсифицирует историю».

Мы намеренно привели эту длинную цитату, чтобы показать, как, излагая факты, Масленникова наконец подходит к главному и называет вещи их настоящими именами. Действительно, злостное умолчание фактов, выбрасывание из истории того, что не нравится летописцу, иначе чем фальсификацией названо быть не может.

Из дальнейшего изложения Масленниковой (к чему мы отсылаем читателя непосредственно) видно, что летопись Корнилия, замалчивая роль Москвы и московских ставленников (даже если она была положительна), искажала события и с другой стороны: она замалчивала народные движения, роль веча в Пскове, значение демократии и т. д. Иначе говоря, представляла события с самой узкой партийной точки зрения. И это только случайно, что мы, имея разные редакции, можем восстановить истину.

Вывод, к которому пришла Масленникова в отношении одного списка Псковской летописи, в сущности, касается всех списков и всех летописей, только в различной степени. Правда, трудно быть в истории беспартийным, но материал, которым мы располагаем, говорит, что беспартийные страницы русской летописи — это только редкие исключения.

Итак, о беспристрастности русской летописи говорить не приходится; так как мы не собираемся писать трактата на эту тему, то мы не излагаем дальнейшего фактического материала, обратимся к высказываниям Шахматова и других знатоков летописей: они, в сущности, говорят то же, что и мы.

А. А. Шахматов («Повесть временных лет», 1916, с. XVI, Петроград) писал: «Рукой исторического летописца управлял в большинстве случаев (подчеркиванье наше. — С.Л.) не высокий идеал далекого от жизни и мирской суеты монаха-отшельника, умеющего дать правдивую оценку событиям, развертывающимся вокруг него, и лицам, руководящим этими событиями… Рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы».

Конечно, спасибо и на том, что хоть в 1916 году («лучше поздно, чем никогда») нашелся историк, сказавший правду о летописцах, но это меняет мало суть дела. Ведь исписаны тысячи страниц, отравлено наследие всех наших историков отсутствием правды о летописцах и, как следствие, сотнями ложных толкований.

Здание русской истории строилось из ненадежного и недоброкачественного материала, поэтому неудивительно, что колоссальное количество работ историков должно будет рухнуть, все их труды впустую и мы должны пересматривать все здание нашей истории заново.

Наконец, нельзя не обратить внимание на то, что самое заявление Шахматова сделано в такой обобщенной и бесстрастной форме в стиле Пимена из «Бориса Годунова», что оно теряет значительную долю своего действительного веса. Одно дело сказать описательно: «рукою исторического летописца управлял», а другое (что и следовало сказать): «русские летописцы записывали события часто весьма тенденциозно, поэтому относиться к летописям следует чрезвычайно критически и только после тщательного перекрестного допроса всех источников можно чему-то верить». На деле речь идет не о деталях исследования, а о самом методе исследования. Этого Шахматов в должной степени не подчеркнул, а в работах своих (признаваемых некоторыми его поклонниками «гениальными») допустил ряд крупнейших методологических ошибок и в первую очередь доминирование фантазии и домыслов над фактами.

Не следует думать, что взгляды Шахматова не нашли последователей — Д. С. Лихачев в книге своей «Русские летописи и их культурно-историческое значение», 1947 г., во многом солидаризуется с Шахматовым. На с. 188 он прямо заявляет: «Примеры тенденциозной переработки летописца Переяславля Русского легко могли бы быть увеличены». О тенденциозности и «политичности» летописей Д. С. Лихачев говорит в указанной книге неоднократно. Однако это ему не мешает воспевать дифирамбы русской летописи. Да, в русской летописи есть и некоторые положительные черты, но зато сколько отрицательных!

Итак, о беспристрастии русской летописи говорить нельзя, посмотрим, можно ли говорить о спокойствии, бесстрастии русского летописца.

В Комиссионном списке Новгородской летописи под 1186 годом мы находим:

«В тоже лето выгнаша новгородцы князя Мьстислава Давыдовица, и послаша ко Всеволоду в Владимирь по Ярослава по Володимирица, и вниде в Новгород, и седе на столе ноября в 20».

В Троицкой летописи под тем же годом находим: «В се же лето выгнаша Новгородцы Ярослава Володимерича, а Давыдовича Мьстислава пояша к собе княжити Нову-городу; так бе их обычяи блядиных детий».

Из этой цитаты видно, что летописец пылал гневом, описывая это событие. Его ругань не своего рода «façon de parler» тогдашнего времени, а акция, каравшаяся «Русской правдой» самым жестоким образом. За употребление этой ругани налагалась высочайшая материальная кара в зависимости от социального положения оскорбленной. Вина наказывалась наравне с умыканием, избиением или изнасилованием девицы.

Отсюда ясно, каково было спокойствие и бесстрастие летописца: он вышел совершенно из равновесия и прибег к крепчайшей базарной ругани. Его душевное состояние видно из сравнения двух приведенных выше отрывков: в одном был изгнан Мстислав, а приглашен Ярослав, в другом, наоборот, Ярослав был прогнан, а Мстислав приглашен! Излагать подобные ляпсусы русской летописи не имеет здесь смысла.

Из всего вышеизложенного вытекает одно: историк должен руководствоваться антитезой пушкинского утверждения, именно: «История народа принадлежит ученому историку, а не поэту». Тенденциозность русской летописи нельзя упускать из виду ни на мгновение, иначе работа историка будет совершенно бесполезна и ложна по выводам. Только тщательное критическое сравнение всех списков, всех летописей, всех источников, поддержанное железной логикой, может решить задачу.

12. Как создалась первая русская летопись

Д. С. Лихачев, напечатавший особое исследование: «Русские летописи и их культурно-историческое значение», 1947, изд. Ак. Наук, 1—500, считает, что после того, как Шахматов очистил летопись от всяких вставок и дополнений и получил «Древнейший летописный свод 1037–1039 гг.», единства в этом остатке не получилось. Даже этот урезанный свод также пестр, как и вся «Повесть временных лет».

В этом своде Лихачев различает два явственных слоя:

1. «церковные сказания о первых русских христианах» и

2. «народные предания о первых русских князьях-язычниках».

Кроме того, согласно Лихачеву, «церковные сказания составляют как бы одно целое, и слой устных преданий лишь прикреплен к ним».

Первую часть Лихачев называет условно «Сказанием о распространении христианства» и приписывает создание его времени Ярослава. Из него, он полагает, и «выросло впоследствии русское летописание».

Этот основной вывод Д. С. Лихачева должен быть отброшен самым решительным образом. Против такой теории говорит прежде всего логика. По Лихачеву, летописец сначала придумал дверную ручку, затем придумал к ней дверь, а к двери пристроил все здание русской летописи.

При всей своей пестроте русская летопись имеет принцип своего построения — это чистая история Руси, а не история распространения христианства в ней. Летопись с самого начала была летописью государства, летописью, охватывавшей все стороны государственной жизни. Против предположения Д. С. Лихачева говорит все. Во-первых, если летопись — это только разжиженная история христианства на Руси, то оригинал последней должен был сохраниться в целости, ибо представлял собой единство и в жизни того времени несомненно должен был играть огромную роль, как краеугольный камень всей религиозной жизни страны. Исчезнуть бесследно он не мог, он должен был сохраниться по церквям, монастырям и частным домам в сотнях списков, на деле нет ни одного! Кроме того, во всей исторической и иной литературе нет ни малейшего упоминания о нем или хоть бы намека на его существование. Такого произведения безусловно не было.

Во-вторых, если это было цельное произведение, построенное по плану, то при его расширении светскими данными мы должны были бы легко установить места разрывов, где светское включено, как вторичный элемент, в основную религиозную канву повествования, — этого нет. А между тем в рассказе о крещении Ольги мы легко вскрываем мелкие вставки. Значит, летопись есть нечто цельное основное, самодовлеющее, а не что-то вторичное, дополнительное.

В-третьих, в летописи мы должны были бы найти, хотя бы в первой ее части, явное доминирование истории христианства над историей государства. И этого нет. Оба основные источника летописи, как принимает это Лихачев, т. е. народная память и религиозные источники, подчинены основному третьему: государственному летописанию, которое идет в своей зачаточной форме в самую глубь истории Руси.

Откуда, например, могла взяться дата 10 июня 941 года, дата появления войск Игоря под Царьградом, как не из случайной записи? Ведь греческие хроники, как правило, совершенно не дают не только дня, месяца, но часто даже года события точно. Значит, зачатки летописания, вернее, только материалы для него, существовали задолго до того, как родилась настоящая летопись.

Если бы летопись была создана на основании какого-то религиозного произведения, то религиозный элемент должен был количественно играть значительно большую роль. В действительности же приходится удивляться, что в руках монахов летопись так слабо, порой исключительно бедно, отражает церковную жизнь.

Огромной важности подробности внутренней жизни русской церкви совершенно опущены. Мы почти ничего не знаем о борьбе язычества с христианством, о борьбе светской власти с духовной, о расколах, ересях. Мы часто не знаем даже национальности митрополитов, подробностей их деятельности, о соперничестве между епископами и т. д. Если бы религиозная сторона действительно играла первенствующую роль, то она не могла совершенно раствориться в массе светского материала. С самого начала и до конца русского летописания религиозный элемент играет в нем видную роль, но она никогда не бывает первенствующей. Хотя в летопись включаются целые произведения религиозного характера, например, о Феодосии Печерском, летопись носит явно светский характер и религиозные вставки в ней совершенно очевидны.

В-четвертых, во времена Ярослава Мудрого просвещение так широко проникло на Русь, что греческие, болгарские и иные хронографы были общеизвестны. В этих условиях мысль создать свою собственную хронику, хотя бы взяв хронику Георгия Амартола за образец, была совершенно естественной. Это подтверждается не только переводом хроники Амартола на русский язык в то время, но и тем, что в самой летописи есть ссылки на эту хронику («глаголеть Георгий») и т. д.

Наконец, в-пятых, в нескольких местах летописи есть совершенно ясные указания на то, что летописец пользовался таким-то письменным или устным источником. Если он считал нужным отметить это для частных случаев, как он мог умолчать о труде, который он положил в основу своей летописи?

Имеется еще одно существенное возражение: если «Сказание о распространении христианства» существовало уже по крайней мере в 1037 году, как объяснить необыкновенную скудость сведений, например, о крещении Ольги, ее дальнейшей деятельности, например, строительстве церквей, об обращении в христианство своих подчиненных и родственников, об ее священнослужителях и т. д. Если она уговаривала сына своего Святослава креститься, — не могла она не пытаться сделать того же в отношении своих родственников или родственников мужа. Это ведь так естественно! Но мы решительно ничего не знаем об этом.

Между тем, если мы примем во внимание, что она крестилась не ранее 945 года, а «Сказание» якобы уже существовало в 1037 году, то ведь не прошло даже 100 лет между этими датами. Срок в 92 года укладывается целиком в срок еще живой памяти. Если, скажем внуку 20 лет, а деду 70, то дед может сообщить внуку не только о событиях за 50 лет между ними, но и о событиях, о которых он слыхал от своего деда. Памятью дед — внук охватывается минимум 100 лет. Ведь рассказы деда может хорошо запомнить и 15-летний подросток, а с другой стороны, и дед может дожить до 80 и более лет. Так как речь идет не об одном поколении, а о поколениях всей страны, то мы вправе считаться с максимально возможными сроками.

Поэтому несомненно, что скудость сведений о христианстве на Руси объясняется тем, что между событиями и записями их в летописи прошло гораздо больше времени. Если Ольга крестилась в 945 году, а написание «Повести временных лет, относится к 1114–1117 годам, то промежуток времени здесь равняется 160 годам, — следовательно, срок этот гораздо более вероятен для возможности утраты многих подробностей об истории христианства на Руси.

Наконец, в довершение всего, рассказ о крещении Ольги, помещенный в летописи, носит явный характер народного предания: он неточен и анекдотичен. Составитель «Сказания» в 1037 году (а может быть, и раньше) не мог написать такой глупости, что Ольга крестилась при Иоанне Цимисхие, который царствовал уже после ее смерти, или что византийский император хотел «жениться на ней», — ведь все императоры того отрезка времени, когда Ольга могла креститься, уже были женаты и, как христиане, не могли иметь двух жен.

На деле не летописный материал был включен в «Сказание», а наоборот: народная легенда о крещении Руси была включена в летопись. В руках летописца не было никакого исторического материала о крещении Ольги (ведь даже до сих пор мы, имея возможность использовать чужие источники, почти ничего не знаем точного о времени и месте крещения Ольги), поэтому он вынужден был ограничиться легендарными сведениями. Иного выхода у него не было, ибо не отметить такого важного события он не мог.

Когда же он перешел к более близким временам, к крещению Владимира, т. е. в общем на 45 лет ближе, то в его распоряжении оказалось уже несколько легенд, и он отдал предпочтение той, которая излагала все гораздо подробнее, обстоятельнее и логичнее. И нужно сказать, что критического чутья у него оказалось больше, чем у Шахматова или Д. С. Лихачева, которые излишне критически отнеслись к так называемой «Корсунской легенде». В настоящее время из актов Византии (Corpus der griechischen Urkunden, Regesten, I, с. 99, № 776–778) мы знаем достоверно, что еще осенью 889 года Владимир крещен не был.

Подводя итоги всему сказанному, можно сделать один вывод: предположение Д. С. Лихачева о существовании «Сказания о распространении христианства на Руси» не имеет под собой решительно никаких оснований. Русская летопись с самого начала была только летописью, а вовсе не представляет собой разжиженного «сказания».

Чтобы понять, как создалась русская летопись, следует рассмотреть все ее возможные источники, в особенности начального периода. Прежде всего, это народное предание. Все то, что не могло быть уложено в русло хронологии, доставлено народной памятью, либо заимствовано из чужих источников.

Далее: материалами для летописи служили случайные или краткие записи событий, обычно чрезвычайно лаконические и записанные вовсе не для летописания. Что летописец ими воспользовался, видно из многого. Прежде всего, «Повесть временных лет», написанная в период 1114–1117 годов, приводит точные даты событий задолго до этого времени.

До 1061 года в летописи мы не находим регулярных указаний на число месяца и день события. Только под 1061 годом мы находим, что 2 февраля 1061 года Всеволод Ярославович был разбит половцами. Далее подобные данные встречаются чаще и чаще и становятся регулярными. Совершенно ясно, что этих дат летописец не мог сохранить в своей голове (либо кто-нибудь иной), если они касались событий 50 лет тому назад. Эти данные, однако, не значат, что они перешли откуда-то из более раннего «свода», — эти данные сохранились в случайных записях на полях рукописей и т. д.

В литературе уже указывалось, что предтечею летописи могли быть так называемые «пасхальные таблицы», в которых указывалось за целый ряд лет, на какое число приходится день Пасхи каждый год. Эти пасхалии велись главным образом духовенством, духовенство же начало и летопись.

Пасхалии, представлявшие разметки по годам, дали основание для весьма кратких хронологических заметок. Это не только вероятное предположение, но и подтвержденный документально факт: так например, в рукописной пасхалии б. Синодской библиотеки мы находим такую запись:

«В лето 6805 (1298).

В лето 6806. Дмитрий родися.

В лето 6807.

В лето 6808.

В лето 6809.

В лето 6810. Борис преставися князь».

Эта запись в пасхалии чрезвычайно напоминает лаконические записи в летописи вроде: «В лето 6519. Преставися царица Володимерея Анна» и т. д.

Отсюда следует, что если мы находим в летописи весьма раннюю и точную дату, то это вовсе не значит, что она внесена в летопись синхронно, т. е. в год события. Это не значит, что летопись уже велась, — это только значит, что летопись впитала в себя хронологическую точную заметку.

Наконец, основной костяк летописи состоит из погодной синхронной записи событий. Итак, чужие хронографы, народная память, народные предания, религиозные сказания, жития, хронологические записи случайного характера, государственные документы, наконец, синхронная запись событий и составляют русскую летопись.

Пестрота ее вполне понятна: источники ее чрезвычайно пестры и разнообразны. Однако это счастье, что летописцы не занимались «литературной обработкой» материала, они просто включали его в хронологическую канву, не подгоняя под один стиль. Это дает нам теперь возможность вычленить элементы, из которых слагалась летопись.

Попытка Шахматова найти «Начальный свод», безусловно, не удалась. Существование такого свода вообще недоказуемо (разве только что найдут его оригинал). Далее, как текст «свода» 1097 года, так и текст «свода» 1037 года, состоит из калейдоскопических разношерстных записей.

Шахматов и другие не понимают, что эта калейдоскопичность явилась не результатом того, что разные летописцы повставляли весьма пестрый добавочный материал в какой-то основной свод с цельным, логически последовательным изложением, а что иного материала у летописца вообще не было и он вынужден был скомпоновать все в одну картину уже тогда, когда писал «Повесть временных лет».

У нас нет решительно никаких оснований считать, что существовала какая-то летопись до «Повести временных лет», наоборот, все говорит, что эта летопись была первой русской летописью, т. е. первой попыткой связного, последовательного изложения русской истории до 1114 года.

Шахматов и другие видят, однако, в новгородских летописях отзвук существования каких-то более старых летописей, чем «Повесть временных лет». К рассмотрению этого вопроса мы и переходим.

Вот что пишет Д. С. Лихачев: «Свод, легший в основу и “Повести временных лет”, и Новгородской первой летописи, А. А. Шахматов назвал начальным, предполагая, что с него именно и началось русское летописание. Шаг за шагом в различных исследованиях А. А. Шахматову удалось восстановить полностью его состав, установить время его составления (1093 и 1095) и показать, в какой политической обстановке он возник. Начальный свод составился под свежим впечатлением страшного половецкого нашествия 1093 г. Описанием этого нашествия он заканчивался, размышлениями о причинах несчастий руского народа он начинался».

Все в указанной цитате неверно и перепутано донельзя, вопреки тому, что находим в летописях.

Лихачев, следуя Шахматову, полагает, что в основу новгородской летописи был взят «Начальный свод», оканчивавшийся нашествием половцев на Русь. Какова была зависимость новгородских летописей от гипотетического «Начального свода», видно из того, что о «страшном нашествии половцев» новгородская летопись отозвалась так: «В тоже лето победиша Половци Святополка».

Нужно быть совершенно глухим и к логике, и к фактам истории, и к тону летописи, чтобы увидеть в такой записи зависимость новгородской летописи от «Начального свода»: новгородская летопись, если она основывалась на «Начальном своде», не могла отнестись с таким безразличием к факту, о котором, согласно Шахматову и другим, новгородский летописец специально говорит в предисловии. Наоборот, краткая форма новгородской летописи о поражении Святополка говорит о совершенно ничтожном значении, которое придавала этому событию новгородская летопись. Ее безразличие объясняется очень просто: на самом деле все было иначе, чем представляли себе Шахматов и его последователи.

Прежде всего, есть формальные данные, что «Повесть временных лет» была старше новгородских летописей: в самом начале летописи ясно указано, что она доведена только до смерти Ярополка, т. е. 1113 года. В новгородской же летописи в самом ее начале указано, что летопись доведена до 1204 года, года катастрофы в Царьграде во время царствования там царей Алексея и Исаакия. Следовательно, новгородский летописец пользовался «Повестью временных лет», которая была почти на 100 лет старше, а не наоборот.

Далее: вводная часть к новгородской летописи никак не может относиться к 1093 году, году разгрома Светополка половцами. Во-первых, мы уже видели выше, новгородская летопись почти игнорирует это событие; во-вторых, самое содержание вступления решительно говорит против понимания, если принимать эту дату в основу.

Время написания вступления к летописи определяется указанием, что там, где в древности язычники совершали жертвоприношения, там «церкви златъверхия каменно-зданные стоят, и монастыреве велици поставлени быша, и черноризец в них исполнено бысть…» Это сказано о Киеве. Может ли это относиться к Киеву 1093 года? Весьма сомнительно.

Киев того времени не имел каменно-зданных церквей во множестве, то же относится и к монастырям. Далее, выражение летописца — «за наше несытоство навел бог на ны поганыя, а и скоты наши и села наша и имения за теми суть…» — никак не может относиться к событиям 1093 года, такое сопоставление совершенно исключено. Во-первых, нападение половцев коснулось тогда только южной части Киевщины, а сам Киев уцелел от погрома. Самое нападение объяснялось не раздорами среди русских князей, а нерассудительностью и горячностью Светополка.

Зато мы имеем основания думать, что летописец имел в виду совсем иное событие. Как мы знаем из введения к новгородской летописи, основное ядро ее охватывало события до 1204 года включительно, а потом она стала обрастать продолжениями. Именно в этому году Рюрик с Ольговичами и погаными половцами «взяша град Киев на щит». Грабеж Киева был классический: хватали кого попало — «или попа или попадья, чернця или черницю, а тых ведоша в поганые». Следовательно, даже духовенство бралось в плен и уводилось половцами (этого не было даже при татарах!). Город был сожжен, по церквям и монастырям был страшный грабеж: «всякыя узорочья и иконы одраша и везоша в поганый в землю свою».

Именно о Киеве 1204 года с большим основанием можно было сказать, что он украшен многими каменно-зданными церквями и многочисленными монастырями. Именно здесь показало себя «несытоство наше», когда князья Руси с помощью половцев грабили свой же город Киев, руководствуясь только жадностью. Одна группа русских князей с помощью извечных врагов грабила другую группу и вместе с тем свою древнюю столицу. Именно такое исключительное событие и послужило летописцу основанием для нравоучительного введения для всей летописи. О событии же 1093 года он только и сказал: «Половцы победиша Святополка».

Таким образом, основное предположение Шахматова совершенно неприемлемо и все его построение рушится. Введение в новгородскую летопись было написано значительно позже «Повести временных лет», никакого первоначального свода в нем нет и следов.

Есть некоторые намеки на то, что введение написано еще позже, уже во времена татарщины, но этого предположения мы обсуждать здесь не будем.

Сложнее обстоит дело с содержанием самой летописи. Новгородская летопись, если мы внимательно сравним, есть безусловно только сокращенная «Повесть временных лет», из которой выброшено все, что не было интересно для Новгорода.

Откуда, однако, взялись немногочисленные и незначительные по объему расхождения между новгородской летописью и «Повестью временных лет»? Шахматов и другие полагали, что в местах расхождений проглядывает «Начальный свод», — мысль правдоподобная на первый взгляд. Но ведь «Начального свода» не было, наконец, все расхождения новгородской летописи по сути своей ошибочны. Как же могла ошибаться более древняя летопись, стоявшая ближе к событиям? Очевидно, причина лежит в чем-то другом.

Шахматов полагал, что некоторые расхождения в новгородских летописях объясняются тем, что последние были заимствованы из «Начального свода», эти же места в «Повести временных лет» были исправлены, ибо «Повесть» писалась в Киеве, где летописцу был открыт доступ к княжеским архивам, что и позволило ему найти и исправить ошибки «Начального свода».

Однако внесение в новгородские летописи сведений, расходящихся с «Повестью», можно объяснить и иначе: новгородский летописец, используя «Повесть» (что видно на каждом шагу) и создавая свою летопись, включил в нее некоторые сведения, противоположные «Повести», именно потому, что они касались Новгорода больше, чем Киева, и именно в Новгороде были воспоминания, расходящиеся со сведениями в «Повести».

Как обстояло дело, мы увидим далее, перейдем к рассмотрению самих расхождений. Вообще их очень мало и они ничтожны.

В «Повести» Рюрик, умирая, передал княжение Олегу, своему родственнику, по Новгородским летописям, Олег был воеводой Игоря. Оба сведения, однако, не исключают одно другого, ибо Олег мог быть и воеводой, и родственником Рюрика (и Игоря) в одно и то же время.

Далее, по «Повести» Олег был назначен опекуном Игоря самим Рюриком. По Новгородским летописям, у Игоря был воевода Олег, об опекунстве последнего ничего не сказано. И здесь опять-таки прямого противоречия нет, так как к моменту действия Игорь уже был взрослым и о его юных годах летописец просто умолчал за ненадобностью.

Более серьезное расхождение в том, что, по «Повести», в момент нападения на Киев Игорь был маленьким мальчиком, которого Олег вынес на руках, а согласно Новгородским летописям, Игорь принимал в этом походе участие как взрослый, и новгородская летопись влагает в его уста как раз то, что в «Повести» говорит Олег. Следующее расхождение в том, что во фразе о внутренней деятельности Олега в «Повести» вместо «Олег» в новгородских летописях вставлено «Игорь», сама же фраза осталась неизменною.

Наконец, сказано, что Игорь «приведе» себе жену, тогда как в «Повести» сказано, что Олег «приведе» жену Игорю. Последнее сообщение новгородских летописей наверное ошибочно: дело в том, что в древности было ходячее выражение «привести жену», но не говорили «привести себе жену». Приведение жены было обязанностью иных лиц, но не жениха.

Из сопоставления этих мест ясно видно, что обе летописи безусловно восходят к одному протографу, но что один из летописцев почему-то несколько изменил взаимоотношения Олега и Игоря.

Шахматовисты склонны объяснять расхождения в упомянутых двух летописях следующим образом. Летописец «Повести» был ярым сторонником единовластия и, в частности, династии Рюриковичей. На деле, мол, Олег вовсе не был родственником Рюрика и действительным князем Руси, он был только воеводой Рюрика и Игоря. Но если это так, то в самом начале истории династии происходит как бы некоторый срыв: первым киевским князем и всей Руси был не законный его властелин, а только его воевода. Поэтому летописец делает из Олега родственника и опекуна Игоря (по воле самого Рюрика) и, таким образом, все выглядит юридически правильно. Новгородский же летописец, не бывший таким сторонником единовластия, списал, мол, не мудрствуя лукаво то, что он нашел в «Начальном своде», т. е., что Олег был только воеводой у Рюрика, а затем Игоря, и никакого опекунства Олега над Игорем не было.

Таким образом, Шахматов находит в «Повести» фальсификацию, объясняемую излишним пристрастием летописца к идее единодержавия.

В построении Шахматова есть, однако, весьма уязвимое место: если творец «Повести» фальсифицировал историю, то можно поймать его на другом расхождении, на расхождении в возрасте Игоря. По новгородским летописям, Игорь в момент нападения на Киев был уже взрослым юношей, т. е. по крайней мере 18–20 лет. Так как нападение на Киев совершилось в 882 году, то Игорь должен был родиться в 864–862 годах; умер же он неестественной смертью в походе. Значит, во время похода 945 года ему было 81–83 года. Чрезвычайно маловероятно, чтобы в таком почтенном возрасте Игорь мог разъезжать по своим владениям за данью. Поэтому мы имеем основания думать, что в момент захвата Киева Игорь был действительно маленьким мальчиком. А раз это так, то ошибается именно новгородская летопись, а не «Повесть временных лет».

Переходим теперь к дальнейшим расхождениям между упомянутыми летописями, но расхождениям иного типа.

Неудачный поход Игоря, когда его корабли были сожжены греческим огнем, отнесен Новгородской летописью к 6428 году (т. е. 920), был он якобы во время царствования Романа в Царьграде. Руководителем разгрома руссов был патриций Феофан. В этом походе Игорь якобы не участвовал, он только «посла вои»; об участии Олега не сказано ни слова. Следующий, т. е. удачный, поход отнесен к 922 году, причем подготовляли поход Игорь вместе с Олегом, но пошел в поход только Олег, Игорь же остался в Киеве. Таким образом, согласно новогородской летописи, Игорь ни разу не ходил на Царьград, что безусловно неверно, ибо мы имеем свидетельства византийские и итальянские, что Игорь одним из походов (неудачным) руководил.

Каким же образом могла Новгородская летопись так сильно напутать? Вернее, как мог говорить явную чушь так называемый «Начальный свод»? Дело объясняется, по-видимому, весьма просто: путаница объясняется совсем иной причиной.

На самом деле мы имеем перестановку двух походов: неудачный поход 941 года с Игорем во главе, т. е. последующий поход, сделан Новгородской летописью предыдущим, а удачный поход Олега в 907 году сделан последующим. Откуда же эта перестановка? Является естественное предположение: причина кроется в испорченности рукописи «Повести временных лет» или чрезвычайно на нее похожего списка. Заметим, что все расхождения касаются исключительно времени Олега и Игоря, т. е. всего нескольких страничек. Никаких других расхождений нет.

Обращает на себя внимание, что сравнительно очень большое введение «Повести» в Новгородской летописи заменено совершенно кратким, хотя заимствования из введения заметны явственно.

Можно предположить, как это было на практике и в прошлом, что составитель собственно Новгородской летописи имел перед собой испорченный список «Повести» для списывания. Как правило, первые страницы рукописей значительно хуже изношены, чем последующие. Часто они совершенно отрываются, либо состоят из кусков. Если страницы не нумерованы, а это было правилом в древних рукописях, то оторванная страница легко могла читаться в неверном порядке, т. е. сначала четная, а потом нечетная. Этим только путем и могло случиться, что поход 941 года описан раньше похода 907 года.

Откуда же произошли другие неточности? Надо полагать, из-за потрепанности первых страниц: летописец, не имея всюду связного текста, кое-что восстановил по догадке, но не вполне удачно.

Предположение Шахматова и его последователей неприемлемо, кроме того, из-за его нелогичности: если творец «Повести» пошел на некоторую подделку истории для поддержания престижа Рюриковской династии, то как раз версия новгородской летописи совершенно устраняет Олега от опекунства и устанавливает прямую линию Рюрик — Игорь — Светослав, обходя вовсе Олега, как русского полновластного и правомочного князя! Почему же творец «Повести» не воспользовался версией «Начального свода» через посредство новгородской летописи, ведь, по Шахматову, последняя ближе к своду, чем «Повесть временных лет»? На этот вопрос толкового ответа шахматовисты дать не могут.

Перейдем теперь к выводам:

1. Новгородская летопись с ее основным ядром была создана около 1204 года, т. е. позже «Повести временных лет», содержание последней было отлично известно новгородскому летописцу.

2. Содержание новгородской летописи почти целиком совпадает с «Повестью», она представляет собой сокращенное изложение «Повести временных лет», именно все детали, касающиеся юга и вовсе неинтересные Новгороду, отброшены (на этом пункте мы не останавливались ввиду того, что рассмотрение его заняло бы слишком много места, а он очевиден; никогда новгородская летопись в ее основной части не полнее «Повести», а беднее).

3. Единственная группа расхождений между двумя летописями сосредоточена на 2–3 страничках, охватывающих период от смерти Рюрика до начала царствования Игоря. Есть основания полагать, что это расхождение обусловлено тем, что новгородский летописец имел перед собой дефектный экземпляр «Повести», в котором несколько листков было оторвано, перевернуто и частично повреждено, кое-что он, вероятно, восстановил по догадке, но неудачно.

4. Объяснение Шахматовым и другими, что расхождение обусловлено произвольным изменением текста в «Повести временных лет», неприемлемо уже потому, что содержание этого изменения не соответствует той идее, которая прокламируется Шахматовым, наоборот, новгородская версия гораздо более подходит к ней.

5. Обширное введение в «Повесть» новгородским летописцем отброшено и заменено весьма кратким своим, но следы пользования введением явственны, причем и здесь имеются перестановки в последовательности изложения, например, место о дани мечами попало после упоминания об императоре Михаиле и т. д.

6. Никакого «Начального свода» не существовало, «Повесть временных лет» есть первая русская настоящая летопись, в которой история Руси излагается по возможности полно и последовательно. До нее существовали только разрозненные материалы, она впервые объединила их и начала настоящее регулярное летописание.

7. Русская летопись началась с самого начала, как летопись Русского государства; предположение Д. С. Лихачева, что она выросла из гипотетического «Сказания о распространении христианства» не может быть принято ни на одно мгновение, возможность его исключена.

8. Нравоучительное введение к Новгородской летописи касается вовсе не событий 1093 года, а 1204 года, когда Рюрик Овручский с Ольговичами, приведя половцев, подвергли Киев страшному погрому.

Вряд ли следует добавлять, что многие детали летописания будут обсуждены нами и в последующих очерках.

13. По поводу одной критики

Известно, как полезна для авторов и читателей существенная, дельная и беспристрастная критика. К сожалению, этого нельзя сказать о критике Н. Н. Кнорринга (см. «Русские Новости», 27.XI.1953, № 443, Париж).

Он не хочет понять основного (о чем, однако, было ясно сказано в нашем предисловии), что заставляет нас упрекать историков. Придется повторить: 1) та история, которую мы учили, была фальсификацией истории, против которой историки не протестовали, 2) отдельные книги и исследования, излагающие отчасти правильно историю Руси, остались для общества совершенно в тени, вопрос был переведен в плоскость академического спора и велся так, как если бы спорили о выеденном яйце; между тем вопрос, была ли культура и государственность Древней Руси скандинавской или славянской, — вопрос первостепенный, ибо это вопрос о том, кто мы такие, 3) несмотря на правильные высказывания В. Ключевского, М. Грушевского и других, ни один из них не дал полной и точной картины, что же такое была Древняя Русь; даже очерк советского историка В. Мавродина, 1946, будучи в основном верным, страдает многими неточностями.

Это бесстрастное отношение историков к вопросу объясняется прежде всего тем, что у них не было ни достаточно точного и безупречного научного метода, ни национального самосознания. Зато было еще нечто и похуже.

Для того чтобы отвести упрек, что мы излагаем только свои личные взгляды (чего, мол, не взбредет в ум какому-то С. Лесному?), мы позволим себе привести небольшой отрывок из статьи известного археолога профессора Щербакивського о происхождении названия «Русь» (даем в переводе): «…Историк Иловайский написал книгу в 600 страниц в защиту антинорманистской теории. И написал убедительно, что призвания варягов на княжение не было, но в своих учебниках для средней школы, в противоположность своей научной работе, он печатал серьезно про летописное призвание варягов, так как эти учебники приносили ему ежегодно новый дом в “белокаменной” Москве.

Очевидно Иловайский думал и был уверен в том, что если он напечатает учебник для средней школы так, какой представляет себе историю Руси или как представляли другие профессора (например Ключевский), то цензура не позволит продавать такие книжки для средних школ, т. е. в министерских журналах эта книжка не только не будет рекомендована, а просто распоряжением министра будет запрещена для школ.

И вот получилось, что большая научная книга в 600 страниц могла выйти в свет лишь в сравнительно небольшом количестве, она была в таких условиях дорога и недоступна для гимназиста, наоборот, для него была доступна и рекомендована книга с далеко не научным призванием варягов.

Почему призвание варягов считалось для министерства патриотическим и почетным для теперешней России — трудно объяснить. Можно думать, что тут играла роль династия, которая была чужекровна для России, в ее жилах текла немецкая кровь и поэтому начало державы, заложенной чужекровной варяжской династией, как будто должно было доказать, что эта старинная традиция требует чужекровной династии».

Из этой цитаты видно, что автор имел некоторые основания для упреков тем историкам, имя которых Н. Н. Кнорринг может произносить только с благоговейным трепетом.

Поверьте, дорогой Н. Н., что я высоко ценю все положительное, что дали наши славные историки, но там, где я вижу малодушие, двуличность и пресмыкательство, — я не считаю нужным молчать.

Русские прогрессивные историки имели полную возможность напечатать истинную историю Руси (хотя бы за границей), но они этого не сделали. Они же не обратили должного внимания русского общества на кричащие противоречия между тем, что было, и тем, чему учат в школах. Упустили не мелочь, не деталь, а квинтэссенцию нашей истории. Вот за это бездействие, малодушие, а отчасти и подлость, им сейчас, хоть и очень поздно, приходится расплачиваться. Если у норманистов печальное прошлое не вызывает ни гнева, ни боли, — это их дело, но у нас никто не может отнять права должным образом оценить научную и гражданскую деятельность русских историков.

Переходим к самой критике Н. Н. Кнорринга. В сущности, ее нет, ни один из выводов автора он не опровергнул, да и не пытался опровергнуть. Он упрекает автора в недостаточном знании новейшей литературы и ссылается при этом на «новейшую» (это 1928 года!) работу П. Смирнова. Как жаль, что критик, очевидно, ничего не читал из работ советских историков вот уже 25 лет.

Он бы тогда узнал, что норманистская теория решительно и безоговорочно отвергается советскими историками. В новейшей (1951) «Истории культуры Древней Руси» она просто называется «антинаучной». Что же касается материала, которым пользовался П. Смирнов, то он может быть понят и объяснен совершенно иначе.

Далее Н. Н. Кнорринг считает, что десятки, если не сотни страниц библиографии доказывают, что область древней истории Руси не запущена. Смеем уверить его, что библиография по астрологии в 10 раз больше библиографии истории Древней Руси, но есть ли это прогресс науки? Важно не то, сколько пишут, важно то, что пишут, и мы в наших очерках привели немало ярких примеров бесхозяйственности на поле истории.

Наше понимание норманизма, говорит далее Н. Н. Кнорринг, вульгарно. Не берем на себя смелости определить, каково понимание норманизма у Н. Н. Кнорринга, во всяком случае, оно непоследовательно и путано. Он признает все: и древнюю государственность (с антов!) и издавна сложившуюся военную организацию Руси (задолго до Рюрика!), и вместе с тем он норманист!

В чем суть норманизма? В том, что он приписывает организацию государства Руси, как и в значительной части культуры ее, не славянам, а норманам, т. е. германцам.

И вот Кнорринг, признавая существование государственности у Руси до Рюрика, считает, что именно норманы организовали ее у нас. Ну как понять такую логику? Никто ведь не спорит, что норманнов вовсе не было в Восточной Европе, спорят о том, что значение их было ничтожно, совершенно третьестепенного значения, — в этом суть нашего «вульгарного» антинорманизма.

В том-то и дело, что норманизм — дутое дело, блеф, мыльный пузырь, — факты, легшие в его основу, совсем неверно поняты. Достаточно было найти где-то мечи, как они немедленно принимались за скандинавские. Если бы Н. Н. Кнорринг читал действительно новейшие работы (1949–1953), то он узнал бы, что Западная Европа снабжала мечами огромное количество стран (в том числе и скандинавов) и что специального «норманнского» меча не было.

Захоронения дружинников времен Олега, Святослава и т. д. показывают, что вооружение этих «норманнов» было славянского типа и изделия и только меч был общеевропейского типа. Наконец, отличным оружием торговали. Поэтому в свете этих данных приходится переоценивать все и выбрасывать вон все вороха норманистской дребедени, количеством библиографии о которой так гордится Н. Н. Кнорринг.

Для Лесного, утверждает далее мой критик, нестерпимо, что его предков побили под Царьградом. Лесной не считает такой выпад «ad hominem» (лат. «персональный», по отношению к конкретному человеку) удачным в научной дискуссии; в ходе истории каждый народ имеет поражения, имеет и победы. Лесной не придает никакого значения, что предков Кнорринга разбили под Полтавой, но его возмущает, если кто-то начнет утверждать, что под Полтавой был разбит Петр I, а не Карл XII. Вероятно, и Н. Н. Кнорринга покоробило бы, если бы кто-то утверждал, что разбит был Петр I, и притом вдребезги. Почему же его не коробит то, что под Царьградом случилось то же самое: сами побитые греки и посторонние свидетели (итальянцы) утверждают, что поход руссов на Царьград кончился их «триумфом», как сказано в итальянском источнике, а не поражением, как это утверждают русские историки.

«Нестерпимо» для Лесного не поражение его предков, а ложь историков. Н. Н. Кнорринг оскорбляется за историков, за то, что эту касту мы считаем несостоятельной, но в наших трех выпусках мы указали уже немало их непростительных промахов, а лежащие на нашем столе еще два готовые к печати выпуска покажут эти ошибки еще больше.

Трагедия, дорогой Н. Н., в том, что историки сами поставили себя в положение, когда чужак, неспециалист-историк, имеет все основания тыкать их носом, как нашкодивших котов, приговаривая: «А это что? Кто это сделал?» Можно, конечно, защищая «честь мундира», написать много критики, но факта фальсификации нашей истории это не изменит. Скандал и состоит в том, что лицо без «соответствующих возможностей, научной подготовки и необходимой эрудиции» вынуждено отстаивать правду против дипломированной лжи.

Конечно, обидно, когда «яйца курицу учат» (да вдобавок еще и не куриные!), но «по заслугам и честь»!

Теория норманизма — это теория мракобесия, теория Победоносцевых, всех темных сил, стоявших за спиною трона и приведших Россию к неслыханной катастрофе, теория антирусская и, более того, антиславянская. Кроме всего этого — она теория политическая, а не научная. Современная наука (см. наши главы 3, 4, 5) решительно ее отвергает. Своей критикой Н. Н. Кнорринг защищает эту теорию.

«Скажи мне, кто тебе нравится, и я скажу тебе — кто ты».

В заключение автор считает своим приятным долгом поблагодарить еще раз публично лиц, помогавших ему самым деятельным образом в раздобывании необходимой литературы. Без их помощи работы автора безусловно не могли бы увидеть свет.

Особенно признателен автор г-жам: Тат. Дим. Гидасповой (Нью-Йорк), Нине Мих. Кристесен (Мелбурн); г-дам: В. Н. Алину (Харбин), В. М. Диршу (Лондон), Н. И. Кардакову (Берлин), Н. Н. Кноррингу и С. Н. Плаутину (Париж).

«Побегали их белы ноженьки по моим делам».

Автор не может также не отметить чрезвычайно любезной помощи со стороны Fisher Library в Сиднее, снабжавшей автора уникальными изданиями.

Примечания

1

Лесной С. Русь, откуда ты? М., Вече, 2011. С. 4–5.

2

Там же. С. 4.

3

Лесной С. Кто создал Древнюю Русь, славяне или германцы? Возрождение. № 108. Париж, 1960.

4

Мятлева Т. П. Происхождение самобытной русской народности и Россия в стародавние времена до образования Русского государства. В 3-х выпусках, 1911.

5

Полторацкий Н. П. Иван Александрович Ильин: Жизнь, труды, мировоззрение. Hermitage, 1989.

6

Лесной С. Кто создал Древнюю Русь, славяне или германцы? Возрождение. № 108. Париж, 1960.

7

В.Р. О работе С. Лесного по русской истории // Возрождение. № 112. Париж, 1961.

8

Jill Waterhouse. University House. As They Experienced It. History 1954–2004. The ANU, Canberra, 2004.

9

Лесной С. Академик-путешественник П. К. Козлов. Из личных воспоминаний. Возрождение. № 165. Париж, 1965.

10

Лесной С. Мы и наша древняя история. Возрождение. № 113. Париж, 1961.

11

Возрождение. № 116. Париж, август 1961.

12

Возрождение. № 153. Париж, сентябрь 1964.

13

Jill Waterhouse. University House. As They Experienced It. History 1954–2004. The ANU, Canberra, 2004. Chapter 18. p. 212.

14

О. де Клапье. Памяти Лесного. Возрождение. № 193. Париж, январь 1968.

15

Jill Waterhouse. University House. As They Experienced It. History 1954–2004. The ANU, Canberra, 2004. Chapter 18. p. 212.

16

Лесной С. Мы и наша древняя история. Возрождение. № 113. Париж, май 1961.

Content

Сергей Лесной
История руссов. Славяне или норманны?

Стремление к исторической справедливости

Краткие биографические сведения

Часть I

От автора

1. О первой странице истории руссов

Первая беседа патриарха Фотия по случаю нашествия россов

Вторая беседа патриарха Фотия по случаю нашествия россов

2. О свидетельстве Лиудпранда

3. О послах народа «рос» в 839 году

4. Константин Багрянородный о названиях днепровских порогов

5. Константин Багрянородный о пути «из варяг в грекы»

Часть II

От автора

1. Что означает выражение: «Нача ся прозывати Руська земля» в летописи?

2. О хронологии общей истории в русской летописи

3. Почему новгородцы стали называться «русью»?

4. О послах руссов к грекам в 907 и 911 годах

5. О послах руссов к грекам в 945 году

6. Об имени «Святослав»

7. Варяжское ли имя «Владимир»?

8. Несколько слов о Кие, Щеке и Хориве

9. Была ли княгиня Ольга славянкой?

10. Об именах первых русских князей

11. Принадлежал ли Рюрик к племени «Русь»?

12. Разгадка истории призвания варягов

13. Свидетельство фотия о христианстве на Руси до Владимира

Часть III

1. К истории призвания варягов

2. Русь: славяне или норманны? (Несколько слов о постановке вопроса)

3. Несколько слов об эволюции норманизма

4. Советские историки и норманизм

5. Кое-что о норманистах

6. О скандинавских словах в русском языке

7. Скандинавские имена на первых страницах истории руссов

8. Существовал ли договор 907 г. Руси с греками?

9. Был ли Новгород колыбелью русского государства?

10. Об одной исландской саге

11. О действительном образе русского летописца

12. Как создалась первая русская летопись

13. По поводу одной критики

Примечания