Сергей Лесной

История руссов. Варяги и русская государственность

Часть 1

1. Существовало ли «призвание варягов»?

Как известно, «призвание варягов» было краеугольным камнем норманистской теории происхождения Руси. Советская историческая наука полностью и безоговорочно отрицает эту теорию.

Русское государство, называвшееся «Русь», началось не в Новгороде, а в Киеве и задолго до «призвания варягов». В дальнейшем династия новгородских князей — «Рюриковичей» захватила около 882 г. Киев, перенесла немедленно сюда столицу и включила Новгородскую область, вернее Новгородское государство, в понятие «Русь».

Со всем этим нельзя не согласиться. Однако неясно, когда и как создалась эта новгородская княжеская династия.

Посмотрим, как освещает этот вопрос капитальный труд, изданный Институтом Истории Академии Наук СССР: «Очерки истории СССР»; Период феодализма IХ — XV вв. в двух частях. Часть 1-я: IX — XIII вв., 1—984, 1953; часть 2-я: XIV — XV вв., 1—812, 1953 + 2 папки (10 + 5) весьма детальных карт.

Этот труд является, так сказать, официальным советским взглядом на древнюю историю Руси. Оказывается, что вопрос решается весьма просто: никакого призвания князей не существовало, всё это, мол, легенда и только. Везде в указанном труде имя Рюрика поэтому подчеркивается как легендарное.

Нам кажется (и мы постараемся это ниже доказать), что советские историки в своем отрицании варягов ударились в другую крайность и отрицают то, что на самом деле всё же было.

И здесь сказывается столь типичное для гуманитарных наук давление не столь логики, сколько «внутреннего убеждения». Варяги так стоят поперек горла представлениям советских историков, что они в пылу усердия выплескивают вместе с водой, т. е. норманистской дребеденью, и самого ребенка, т. е. историческую правду.

Почему советским историкам не нравится призвание варягов — нам остается непонятным. Совершенно очевидно, что роль варягов была мизерной, наконец имеются доказательства славянского происхождения князей-варягов. Таким образом ничего, так сказать, предосудительного в призвании «варягов» древними руссами усмотреть нельзя. В наших очерках мы привели много доказательств тому, что древнерусская государственность — дело исключительно славян, что ни «варяги» вообще, ни князья-«Рюриковичи» государственности не создавали, они были только выявлением уже существовавшей и прогрессировавшей государственности.

Отрицая призвание князей, советские историки оставляют начало истории Новгородского государства совершенно повисшим в воздухе.

Вот как начинает упомянутый капитальный труд по истории СССР главу: «Древнерусское государство, IX — Х вв.» (стр. 79):

«Согласно летописному преданию, именно северный, новгородский князь занял Киев, который с этого времени и становится “матерью городов русских”, центром древнерусского государства. Это событие, согласно летописным данным, произошло около 882 года, когда Олег, князь новгородский, собрал большое войско из новгородских словен, кривичей, чуди, мери, веси, наемников-варягов и хитростью захватил Киев, предварительно заняв Смоленск и Любеч и умертвив киевских князей Аскольда и Дира». Далее уже идет речь о последующей деятельности Олега.

Спрашивается: но кто же такой был Олег, откуда он взялся, как он стал новгородским князем? Казалось бы, в труде, заключающем 984 страницы, должно было найти себе место освещение вопроса: кто-же был первым русским князем? Если этим серьезно интересовались на Руси в начале XI века, то в наши времена, казалось бы, есть больше оснований интересоваться тем же.

Допустим, что «призвания князей» не было, но ведь Олег откуда-то да явился? Кто он: германец или славянин? Князь по происхождению и по традиции в Новгороде или случайный выскочка, либо, наконец, просто завоеватель?

На этот вопрос мы не находим решительно никакого ответа, и именно потому, что если заговорить об Олеге, то надо признать «призвание князей», а этого-то советские историки и боятся больше, чем чорт ладану.

Стоя на такой позиции, т. е. желая «и невинность соблюсти, и капитал приобрести», советские историки также ни слова не говорят о том, кто же был Игорь. О нем только деликатно, но достаточно уклончиво, сказано, что он был «преемник Олега».

С какой точки зрения ни рассматривать историю СССР, а в таком капитальном труде сказать, кто такие и в каких отношениях были Олег и Игорь, — неизбежно и необходимо.

Если же мы находим умалчивание, то это не случайное, а намеренное, злостное умалчивание. Ведь нельзя же представить себе читателя, который не спросил бы: а кто такие Олег и Игорь, и откуда они взялись?

Делать, однако, нечего: приходится согласиться с тем, что новгородский князь Олег откуда-то сваливается на поле истории и его советские историки рассматривают, как историческую личность.

Такими же историческими личностями считают они и Аскольда и Дира. Но почему? Должно быть, потому, что их убил реальный Олег, но ведь они были в то же время боярами «легендарного» Рюрика?

Одно из двух: либо в основном принимать летопись, либо ее отвергать. Ни о Рюрике, ни об Олеге, ни об Аскольде нет ни слова в иностранных источниках. Всё, что мы о них знаем, заключено в летописи. Почему мы должны верить в существование Олега и отрицать существование Рюрика, если они оба вместе с Аскольдом и Диром появляются на первой же странице летописи и притом связанными друг с другом известными отношениями?

Что дало основание советским историкам вырвать Олега из связного рассказа и его только признать реальным? Мы ответим: произвол. Но там, где есть произвол, нет науки. В реальность Аскольда и Дира историки верят, а в реальность Рюрика — нет. Очевидно, потому, что Рюрик — «буржуй», а те — «пролетарии».

Историки не хотят подумать и о том, что Игорь был бесспорно исторической личностью, нашедшей отражение даже в иностранных источниках, более того: даже в международном договоре. Но если Игорь был лицом историческим, то у него должен был быть и отец. Самопроизвольного зарождения людей наука пока что не знает.

Об этом обстоятельстве советские историки предпочитают целомудренно умалчивать, они всячески избегают говорить о родственных отношениях между Рюриком, Олегом и Игорем.

Однако не мог же быть Игорь «преемником Олега», не находясь с ним в какой-то династической связи. Если этого не было, т. е. Олег и Игорь были совершенно посторонние, независимые друг от друга лица, то, значит, Игорь пришел как-то к власти самостоятельно, т. е. захватил ее силой, обманом, либо был избран почему-то народом. Однако в истории об этом нет ни слова, ни малейшего намека, наоборот, летописи указывают прямо, что Игорь был сыном Рюрика.

Если у советских историков есть основания подозревать, что Игорь не был сыном Рюрика, то почему об этом молчать в труде, занимающем почти 1000 страниц?

Как могло случиться, что у «реального» Игоря мог оказаться «легендарный» папаша? Ведь времена Игоря — не времена царя Гороха, он жил в эпоху довольно высоко развитой культуры и попал на страницы международной истории. Значит, его отец не мог быть какой-то мифической личностью. Ведь Игоря отделяет от отца максимально срок в 50–60 лет, т. е. срок, о котором уже никак нельзя сказать, что он «теряется во мраке истории».

Состав семьи Игоря нам совершенно точно не известен, но мы знаем из договора Руси с греками, что у Игоря было несколько сестер, ибо в договоре перечислены послы от его «нетиев», т. е. племянников по сестриной линии.

Значит, Рюрик не был легендарной личностью, если производил реальных и фиксированных историей детей, это не «королевич Елисей» сказки Пушкина.

Далее мы знаем из Иоакимовской летописи (новгородской летописи и поэтому более богатой местными известиями), что у Рюрика было несколько жен и что Игорь был сыном его любимой жены Ефанды, дочери князя «Урманского», т. е. норвежского. Знаем мы и то, что другие жены дарили его всё дочерьми (что и подтверждается договором Руси с греками), и что он желал иметь наследника. Он обещал Ефанде, что если она родит сына, то он подарит ей город в Ижоре, что он и сделал, когда Игорь родился. Наконец, мы знаем, что часть Ижоры носила еще во времена Петра I название Ингерманландии, что предание объясняет это название тем, что эта область — как раз та, которую получила Ефанда за рождение «Ингера» (Игоря), называлась она Ингрией.

Таким образом, сведения Иоакимовской летописи находят и косвенные подтверждения.

Знаем мы также, что у Рюрика было двое братьев: Синеус и Трувор (по Никоновской летописи — Тривор), знаем мы, где они княжили и когда приблизительно умерли. Из исторической статьи Новикова, использовавшей, вероятно, не дошедшие до нас летописи, мы знаем, что Рюрик был убит в войне с карелами.

Таким образом, Рюрик освещен в истории не так уж и плохо, во всяком случае не хуже многих его потомков, а самое главное: ничего мифического или «легендарного» в имеющихся о нем известиях нет. Легендарным кажется историкам только его призвание, а раз так, то они и самого Рюрика относят к области фантастики, необоснованность такого вывода совершенно очевидна.

Историков не смущает, что этот легендарный герой умудрился угробить вполне реально Вадима Храброго, новгородского вожака, а вместе с ним и многих его товарищей, что другие сторонники Вадима Храброго вынуждены были бежать из Новгорода в Киев, причем уже не новгородский, а киевский летописец сохранил нам подлинные слова новгородцев по этому поводу.

Эти факты почему-то историками забываются, хотя в реальности и верности их нет никакого сомнения. Очевидно, «забывчивость» историков объясняется тем, что нет возможности связать реальность этих фактов с нереальностью Рюрика.

Подводя итоги, мы можем положительно утверждать, что личность Рюрика освещена летописью в достаточной степени, что перед нами действительная, живая личность, а не порождение фантазии, вроде Ильи Муромца.

Нет никакого сомнения, что первый летописец больше знал о Рюрике, чем он внес в летопись, но это уже не вина Рюрика и его реальности не умаляет.

Если сравнить, что летопись говорит об Олеге или Светославе, то никак нельзя сказать, что Рюрику уделено меньше внимания. Если мы выбросим действительные легенды о мести Ольги — о ее хитрости во время крещения ее греческим императором, то о ней летопись сказала, пожалуй, меньше, чем о Рюрике, хотя о первом, естественно, сведений у летописца было гораздо меньше, ибо его время было почти на 100 лет старше эпохи Ольги.

Таким образом, историчность Рюрика не подлежит сомнению. Поэтому странным оказывается, что столь капитальный труд оказался не способным объективно осветить начало русской истории. Становится немножко неловко за Институт Истории Академии Наук. Сомневаться, конечно, никому не запрещается, но для сомнений должны быть основания, их Институт Истории не нашел и не изложил.

Перейдем теперь к самому ядру вопроса: существовало ли самое призвание князей-варягов? Могут наконец найтись и люди с компромиссным взглядом: Рюрик, мол, существовал, но был завоевателем, а не приглашенным специалистом военного дела.

Мы уже обращали внимание в одном из очерков, что призвание варягов состоялось не так примитивно и просто, как это описал поэт Алексей Толстой в своей сатирической «Истории России от Гостомысла и до наших дней», и как это принимали всерьез многие историки. На деле этот шаг был гораздо сложнее: боролось несколько предложений: 1) выбрать общего князя из своей среды, 2) пригласить князя из полян, 3) из хазар, 4) от дунайских славян, 5) пригласить от варягов. В летописи определенно далее указывалось, что разговоров было много, значит, вопрос разбирался очень серьезно, каждое предложение взвешивалось; мы не знаем почему, но последний проект одержал верх. В одном из последующих выпусков мы рассмотрим более подробно этот вопрос. Чтобы не уклоняться слишком в сторону, мы не будем рассматривать его здесь. Таким образом, избрание князя оказалось шагом весьма обдуманным, крупного масштаба, ибо вовлекал многие государства от Балтийского и до Черного и Азовского морей.

Посмотрим, как относятся историки к этому отмеченному в летописях факту.

Чтобы набросить тень на не нравящееся призвание варягов, старались всячески подорвать доверие к самому факту. Это, мол, обычный прием возвеличения династии, приписывание знатного родоначальника-иностранца.

Но одно дело генеалогия, а другое дело история. Мы имеем в лице Рюрика не двенадцатую воду на киселе в отношении Игоря, а родного отца его.

Уже второе поколение нашей генеалогии (Игорь) не заключает в себе ничего сомнительного. Следовательно, летописец имел все основания достаточно знать и о первом поколении. Во-вторых, летопись ничего не говорит о высоком положении Рюрика на родине, она не делает из него ни князя, ни короля. А ведь если бы искали пышной генеалогии, то не могли не «прибавить» в этом направлении. На самом же деле летописец обходит это полным молчанием — значит, он не интересуется пышностью генеалогии, дело не в ней.

Указывали, далее, на то, что приглашение князей — это ходячий сюжет, встречающийся в летописях и у других народов, ссылались, например, на одну из английских хроник.

Всё это совершенно верно, но верно и то, что не только Русь, но и множество народов неоднократно посылали делегации за новыми династиями. Это совершенно обычное явление в жизни народов, и нет ничего удивительного, что и Русь не оказалась исключением. Здесь следует отметить, однако, что призвание князей на Русь древнее приглашения князя английских хроник, поэтому «ходячим сюжетом» это событие могло быть не для Руси, а для Англии.

Хотели увидеть заимствованный сюжет в том, что посланцы говорили Рюрику и его братьям: «Земля наша велика и обильна». Но что же иное могут говорить посланцы при подобных обстоятельствах? Что «Земля наша мала и ни к черту не годится»? Ясно, что посланцы северных славян и финских племен говорили и должны были говорить тоже, что говорится в подобных случаях.

Однако и здесь сказалась реальная черта — посланцы добавили: «…а наряда в ней нет», т. е. сказали то, чего не было в «ходячих сюжетах» других народов, и здесь отразилась действительность, жизненная черта.

Некоторые, наконец, подкапывались: почему, мол, не два и не четыре брата, а непременно мифическое три? Не доказывает ли, мол, это число вообще мифичность всей истории?

Спрашивается: ну а в жизни разве не бывает трех братьев, неужели в этом можно усмотреть что-то мифическое? Вот в свое время на Руси княжили трое князей: Изяслав, Светослав и Всеволод, неужели они мифичны, потому что их трое?

В отношении такой критики можно быть уверенным, что если бы в летописи стояло «два брата», то критики непременно возразили бы: а почему не три или четыре?

На подобную критику не поскупились, а вот почему-то не обратили внимания на необычность призвания не князя, а князей. Очевидно, это как раз соответствовало потребностям огромной страны, управлять которою, принимая дальность расстояний, было одному не под силу. Вот в этой-то необычности призвания и лежит доказательство, что это не «бродячий сюжет», не избитое место, а отражение действительной жизни.

Перечисленные выше возражения можно назвать их настоящим именем — это не критика, а придирки, некоторое зудение от духа противоречия.

В самом факте призвания династии ничего удивительного нет: примеров в истории много. В летописи объяснена и причина этого мероприятия. Наконец, и по времени (вторая половина IX века), это не какая-то необыкновенная древность, затянутая туманом истории.

Ничего нет предосудительного и в том, если бы действительно было доказано, что династия была не славянская: англичане не сделались немцами от того, что на их троне сидели немцы, а французы — испанцами, от того, что в жилах их королей текла испанская кровь и т. д.

Отрицание призвания князей имеет иную подоплеку: боятся, что, признав призвание, тем самым признают, что русская государственность создана чужими. Мы уже приводили огромное количество доказательств, что это не так, и тут повторим еще раз, что не варяги-князья создали государственность на Руси, а государственность северных славян созрела настолько, что возникла необходимость в централизированном, федеративном государстве, а отсюда князь типа Рюрика.

Поэтому отрицание призвания варягов есть только отголосок трусости перед норманистской теорией. Институт Истории Академии Наук, обжегшись раз на горячей воде, дует теперь уже и на студеную, оказывается, что целый ареопаг историков испугался тени скандинавов-норманнов!

Пусть будет так: трудно трусу сделаться храбрым, но при чем тут фальсификация истории? Ведь Игоря совершенно напрасно делают человеком без роду и без племени, а Рюрика устраняют со сцены истории, дабы он своим поведением не оскорбил благородных чувств советских историков.

Нам нужна не покалеченная, изуродованная история, а такая, какой она была, т. е. и черная, и белая. На черной мы будем учиться, а белой гордиться. Институт Истории Академии Наук мифичности Рюрика не доказал, но зато злостно о нем умолчал. Это доказывает, что ложные теоретические бредни Покровских, Марров и т. д., в свое время высоко поднятых на щит, до сих пор еще владеют умами советских историков, проделавших, надо признаться, все же огромную положительную работу. Как хотелось бы, чтобы они поскорее сбросили с себя остатки негодной шелухи и перестали быть игрушкой временщиков фаворитов.

2. Когда началось русское летописание?

Если мы обратимся к мнению специалистов, занимавшихся исследованием русских летописей (А. А. Шахматова, М. Д. Приселкова, Д. С. Лихачева и др.), мы увидим, что самую древнюю летопись они усматривают в гипотетическом «Начальном своде» 1037–1039 годов.

Имеются, однако данные, позволяющие думать, что русское летописание началось гораздо раньше. Имелся период в летописании, который мы условно назовем «аскольдовским», — это был период перволетописи, когда уже существовала погодная запись событий, но не было еще цельной истории Руси на фоне мировой истории. Была запись событий, но не было идеологического стержня для создания истории Руси.

Затем был большой перерыв и наступил второй период, который мы условно назовем «рюриковским», — это был период общеизвестной нашей летописи, «Повести временных лет», которая базировалась на двух принципах: 1) христианстве и 2) рюриковской династии, как созидательнице Руси. Оба эти периода не были, однако, совершенно изолированными. Второй период, «рюриковский» или «Повести временных лет», безусловно в значительной части фактического материала опирался на первый, «аскольдовский», но не представлял собой совершенно самостоятельного пути развития русской летописи.

Однако второй период летописания наступил тогда, когда летопись была не столько записью исторических фактов, сколько политикой, подчиненной интересам рюриковской династии. Факты истории не имели самодовлеющей роли, они были орудием для создания известных политических взглядов и настроений.

Это обстоятельство было причиной того, что летописец второго периода, «рюрикист» по убеждению, совершенно оставил в тени существование перволетописи, почти вовсе игнорировал период «аскольдовского» развития Руси и воспользовался из перволетописи весьма немногочисленными сведениями.

Он заимствовал, надо полагать, в технической части форму летописи, но самое повествование он построил на ином принципе: его интересуют не столь самые факты истории, сколько освещение их. Его летопись — не история, а политика современности, оперирующая специально подобранными фактами истории. Его история — селекционированная и в значительной степени выхолощенная история. Отсюда и крайняя бедность летописи фактами о культурном, экономическом, производственном и т. д. росте народных масс.

Однако летопись или даже летописи аскольдовского периода не были вовсе уничтожены, они были отодвинуты в архивы, подальше от любопытных глаз. Время от времени настоящие летописцы, а не редакторы или копиисты, все же заглядывали в летопись аскольдовского времени и, подчас заинтересовавшись теми или иными деталями, вносили их в свиток официальной рюриковской истории.

Особенно богатой включениями из перволетописи оказалась Никоновская летопись. Ее содержание является главным доказательством существования перволетописи во времена Аскольда.

Хотя эта летопись, принадлежавшая патриарху Никону, и относится к XVI столетию, однако в своей части, охватывающей начало Руси, она гораздо богаче сведениями, чем, например, Лаврентьевская или Ипатьевская.

Можно было бы предположить, что эти сведения являются позднейшими добавлениями, иначе говоря, продуктами фантазии, однако часть их встречается и в других летописях, например в Воскресенской, Тверской, Софиевской 1-й и т. д. Но самым главным доказательством подлинности их является их содержание. Это всегда сведения второстепенного или третьестепенного характера, так что можно предположить, что летописцы «рюриковцы» пропускали их просто по их малозначимости. Какое значение имело, например, сообщение, что в Киеве в 875 году(!) «бысть глад велий»? Такое сведение легко могло быть опущено позднейшими летописцами ради экономии места, труда и времени.

Характерна также для этих сведений чрезвычайная их краткость, конкретность и локальность: всё это мелкие, местные, второстепенные детали.

Однако, как мы увидим ниже, эти мелкие детали позволяют иногда прочитать между строк весьма важные вещи.

Подлинность, аутентичность этих сведений не подлежит ни малейшему сомнению, и не лишено значения то, что Татищев, пользовавшийся многими не дошедшими до нас источниками, включил в свою «историю» не только многое, что есть в Никоновской летописи, но даже более этого. Это доказывает, что были источники еще более полные, чем те, что легли в основу Никоновской летописи.

Для обычных, утилитарного характера летописей, в особенности мелких центров, такие сведения были слишком громоздки и неинтересны, их во множестве выпускали, см. например, для сравнения Устюжскую летопись, но в солидных списках, как для патриарха Никона, они нашли себе место.

Есть основания подозревать, что имелись в перволетописи аскольдовского периода и важные подробности, изъятые летописцами-«рюрикистами» сознательно. Однако, увы, у нас имеются только подозрения.

Обратимся теперь к фактам и постараемся воспринять их в свете сказанного выше.

«В лето 6372. Убиен быстъ от болгар Осколдов сын. Того же лета оскорбишася новгородци, глаголюще, яко “быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его”. Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго, и иных многих изби новгородцев съветников его» (Никон. лет.).

Этого сообщения в Лаврентьевской летописи и т. д. нет.

Теперь спросим себя: можно ли допустить, что позднейший летописец выдумал известие о смерти сына Аскольда и внес его в летопись через 200–300 лет? Ведь этот сын Аскольда ни до, ни после не упоминается, и всё, что о нем мы узнаем, это то, что он был убит.

Выдумать для каких-то целей целый рассказ и внести его в летопись — это понятно, но насыщать летопись подробностями, подобными смерти сына Аскольда, — совершенно бессмысленно.

Однако такая мелкая деталь дает нам чрезвычайно много. Сколько можно судить, известие о смерти сына Аскольда является самым ранним, точно датированным известием русской летописи о русском событии. Оно является краеугольным пунктом нашей собственной хронологии. Только находка (совершенно невероятная) какого-то весьма древнего источника может изменить суть дела.

Год показан 6372-й, однако из позднейших записей той же летописи будет видно, что первые ее даты были даны в болгарском, а не византийском летоисчислении, иначе говоря, это был не 864-й, а 872 год нашей эры.

Таким образом, 872 год является первой достоверной датой истории Руси из русского источника.

Это сообщение: 1) касается чисто русского события и является не заимствованным, а оригинальным, все же предыдущие сообщения «Повести временных лет» основаны на чужеземных источниках, 2) хотя в записях предшествующих лет и имеются некоторые сведения о Руси, основанные на своих источниках, эти сведения либо не датированы, либо есть основания думать, что датированы наугад позднейшим летописцем, 3) из формулировки известия — «того же лета» явствует, что запись уже была сделана по известному шаблону и, вероятно, велась почти синхронно с событиями; это заметно и в последующих погодных записях — значит, настоящее погодное летописание существовало уже по крайней мере с 872 года, 4) летопись была южнорусской, киевской, «аскольдовской»: а) упомянуто событие (смерть сына Аскольда), важное для Киевской, а не Новгородской Руси; мы мало знаем об Аскольде вообще, а эта запись о его сыне является единственной; это деталь, могущая интересовать только киевлянина, в) приведены дословно слова новгородцев, оскорбленных Рюриком, а так как далее идет запись о бегстве новгородцев от Рюрика в Киев, то совершенно очевидно, что летописец просто записал слова новгородских беглецов; подобная запись вряд ли была возможна в Новгороде, как направленная безусловно против власти Рюрика (и недаром она была опущена в «Повести временных лет»).

Таким образом, заметим, кстати, первые политические беглецы, «невозвращенцы», были на Руси уже в 872 году.

Перейдем к рассмотрению сути записи. Оказывается, что у Аскольда был взрослый сын, ибо он мог быть убитым болгарами только во время войны, а не в младенческом возрасте. В каких отношениях были Аскольд и Дир, мы совершенно не знаем, но наличие у Аскольда взрослого сына, принимавшего участие в войне с болгарами, говорит за то, что династия Аскольда была по крайней мере в потенции.

Интересно также указание на болгар. Очевидно, это были волжские, а не дунайские болгары: за всё время писанной истории Русь воевала только с болгарами волжскими (Аскольд, Владимир, Всеволод Большое Гнездо), очевидно, были какие-то основания для недоразумений или соперничества. Что же касается болгар дунайских, то за всё время существования Русь с ними, как таковыми, не воевала. Более того (и это поразительный и необъяснимый факт), несмотря на единство веры, языка и несомненные культурные и торговые связи, политически Русь и Болгария были совершенно изолированны. Мы не знаем почему-то ни одного брака болгарского и русского княжеских домов, мы не знаем ни одного болгарина, игравшего видную роль в Киеве, и т. д.

Итак, Аскольд воевал с волжскими болгарами, из дальнейших записей видно, что воевал он и с другими своими соседями.

Переходя к событиям в Новгороде, следует отметить, что появление Рюрика у власти не было столь мирным, как это излагалось в русской официальной летописи и в курсах русской истории. В Новгороде Рюрик столкнулся с упорным сопротивлением, преодоление которого вызвало убийство одних новгородцев и бегство в Киев других (см. ниже).

О причине столь упорного сопротивления мы можем только догадываться: новгородцы во власти Рюрика увидели для себя рабство — очевидно, они столкнулись здесь с новым принципом управления, — не вече распоряжалось князем, а князь стал распоряжаться вечем.

Этот пункт записи также вскрывает до известной степени, почему в одних летописях Рюрик основывается в Новгороде, а согласно другим — в Ладоге. Можно с достаточной достоверностью предполагать, что оба эти сведения верны, произошла только некоторая путаница во времени.

Так как Ладога (весьма древний русский город) была основным пунктом для прибытия на Русь, то, естественно, Рюрик сначала сел в Ладоге, одного брата, именно Синеуса, послал на восток на Белоозеро, а другого, Трувора (или, по Никоновской летописи, Тривора), на запад, в Изборск. Таким образом, «Рюриковичи» захватили к себе в подчинение всю северную полосу Северной Руси в крайних ее точках.

В дальнейшем произошло продвижение их в глубь страны, т. е. расширение сферы влияния. В результате Рюрик (не без внутреннего сопротивления новгородцев) перенес столицу из Ладоги в Новгород и стал укреплять его. Его продолжатель Олег завершил объединение большей части Руси и перенес столицу ее еще далее на юг, в Киев. Пойдем, однако, дальше.

«В лето 6373 (т. е. 873. — С.Л.). Того же лета воеваша Аскольд и Дир полочан и много зла сътвориша» (Никон. летопись).

В этой формулировке чувствуется, как будто летописец не является киевлянином, а описывает события со стороны и как бы упрекает Аскольда за зло, причиненное полочанам. Однако запись через год остается совершенно одинаковой по стилю и тону, поэтому можно предположить, что, говоря о зле, причиненном полочанам, летописец только хотел указать, что урон их был очень велик. Однако возможно и другое предположение: дошедшие до нас отрывки перволетописи не есть оригинальные речения, а только пересказ событий словами летописца-рюрикиста. В этом случае обычное морализирование понятно. В дальнейших редакциях, однако, и эти отголоски перволетописи были устранены.

Итак, эти мелкие известия перволетописи (принимаются во внимание и все дальнейшие) дают нам основание передвинуть создание русской летописи по крайней мере с 1037 года (по Шахматову) на 872-й, т. е. на 165 лет вглубь!

Естественно, возникает вопрос: почему же «аскольдово» летописание было прервано и в послеаскольдовский период мы находим такую поразительную бедность «записей», их малую конкретность, порой неточность и даже апокрифичность и т. д.?

Причин, вероятно, было две: 1) замена династии Аскольда рюриковской и 2) реакция язычества, сведшая на нет первый период христианства на Руси.

В самом деле, кто мог быть летописцем в 872 году на Руси? Очевидно, не только вообще грамотный, но и образованный, человек, с соответствующим положением, дававшим ему возможность вести летопись. Это мог быть либо приближенный князя, близкий к тому, что называется веданием иностранных дел (а мы знаем, что Русь уже в 838 году заключала договор с греками), либо священник или епископ, о существовании которых в Киеве мы положительно знаем еще с 867 года из послания патриарха Фотия.

Не останавливаясь здесь подробно на вопросе о дорюриковском крещении Руси (этому будет посвящен особый очерк), мы можем отметить здесь, что христианство на Руси во времена Аскольда безусловно уже существовало. Таким образом, в 872 году имелись условия в Киеве для ведения летописи, по крайней мере христианские священники существовали, а сам Аскольд, повидимому, был крещен.

Совсем иное положение создалось с приходом династии Рюриковичей, которые все были язычниками. Даже княгиня Ольга, крестившаяся, держала у себя пресвитера (по-видимому, по имени Григорий), как мы находим в одной летописи, «втайне».

Первый период княжения Владимира был усилением языческой реакции (вспомните смерть христианина-варяга и его сына, воздвижение Владимиром кумиров). Только в самом конце X века, т. е. после 990 года, появились условия для продолжения летописания. Однако бедность, а часто и ошибочность сведений об Ольге и даже Владимире, показывает, что новое летописание началось после Владимира, при Ярославе Мудром. Только теперь из легенд, рассказов стариков, по отрывочным старым записям началось конструирование «Повести временных лет».

Однако полное использование перволетописи времен Аскольда было делом невозможным: летописец имел уже совершенно другой «социальный заказ».

Он не мог говорить о христианстве Руси в аскольдовские времена, ибо тем самым он сводил на нет всю заслугу Владимира, отца своего господина! Он умолчал и об антихристианской деятельности Рюриковичей, ибо это значило, что христианство уже было, а Рюриковичи были его гонителями и т. д.

Не имея возможности в условиях того времени совершенно замолчать существование Аскольда, летописец ограничился всего двумя сведениями о нем (оба отрицательного характера): 1) что поход Аскольда на Царьград был неудачен, 2) что он не был родовитым князем, а просто боярином-захватчиком, поплатившимся жизнью за узурпирование не ему принадлежащей власти.

Таким образом, смена династии в Киеве и упадок христианства прервали русское летописание по крайней мере на 100 лет, — отсюда бедность сведениями о начале Руси в летописях второго периода летописания. Последуем, однако, дальше, рассмотрим 874 год.

Может показаться странным, что русская перволетопись, записавшая точно и конкретно события двух предыдущих лет и последующего года, оказалась столь неточной, расплывчатой и фантастической в сообщении под этим годом.

Дело объясняется очень просто: в перволетописи не было записано ничего пространного, ибо и записывать было почти нечего, — буря разгромила флот руссов еще до Царьграда. Поэтому и греческие хроники времен Василия Македонца хранят об этом походе своего рода молчание. Очевидно, сообщение перволетописи было такого рода: «В лето 6374. Разметаша буря лодьи Осколдовы и Дировы, идуче на Царьград». Южнорусский летописец-рюрикист, богомольный монах, заменил это краткое сообщение выпиской из греческой хроники, с полным описанием события и нравоучительным содержанием.

Однако, поскольку в греческой хронике продолжателя Георгия Амартола даты события и имен начальников руссов вовсе не было, он заимствовал эти данные из аскольдовской перволетописи, целиком исчерпав ее содержание и растворив ее в жиденькой воде типичного греческого религиозного красноречия.

Нужно, однако, добавить в его оправдание, что он имел все основания поверить греческой версии, которая была смешением религиозной легенды с историческими событиями (частично 626 года, частично 860-го, а также 874-го).

Летописец-рюрикист, прочитавши в греческой хронике недатированное известие о разгроме русского флота бурей в походе на Царьград и сравнивши его с датированным известием русской перволетописи о таком же разгроме руссов в походе на Царьград, счел оба события за одно и внес в выписку из греческой хроники подробности из русской перволетописи. Так произошла ошибка, которая не была разгадана до последнего времени.

Так как дата события, т. е. 6374 год, была дана перволетописью по болгарскому исчислению, то все наши историки, применяя византийское летоисчисление, давали ошибочную дату похода, именно 866 год. На самом деле было два похода руссов: 1) удачный поход 860 года, описанный Фотием и упоминаемый западноевропейскими хрониками, руководитель которого неизвестен (что это был Аскольд, возможность не исключена), 2) неудачный поход 874 года под руководством Аскольда и Дира.

Следует отметить, что какой-то русский источник знал о двух походах Руси на Царьград, это видно из того, что в Воронцовском списке Новгородской летописи мы находим: «При сем же цари паки приидоша Русь на Царьград». Значит, какой-то поход был и до «паки».

Итак, оригинальная запись перволетописи о походе руссов в 874 году на Царьград до нас не дошла, она поглощена греческой ошибочной версией этого события, но сохранена в дате и именах главарей похода.

«В лето 6385 (т. е. в 875 году. — С. Л.). Възвратишася Асколд и Дир от Царьграда в мале дружине, и бысть в Киеве плач велий (это известие имеется в Никоновской Воскресенской, Тверской и Софиевской I летописях. — С.Л.). Того же лета бысть в Киеве глад велий. Того же лета избиша множество печенег Осколд и Дир (у Татищева, пользовавшегося и не дошедшими летописями, добавлено: «Ходи же и на кривичи и тех победи». — С.Л.). Того же лета избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много новогородцкых мужей».

Здесь ясно чувствуется летописец-киевлянин, пишущий о местном голоде, об успехах и неудачах местного князя, о беженцах из Новгорода. Всего этого позднейший летописец, хоть и киевлянин, но уже «рюрикист», естественно, в свою «Повесть временных лет» не внес, ибо это ломало весь хребет истории Руси, как он ее себе представлял.

Из этих мелких дополнений бесспорно вытекает, что Киевская Русь времен Аскольда была совершенно самостоятельным (и, должно быть, достаточно сильным) государством, воевавшим под водительством Аскольда с Византией, волжскими болгарами, печенегами, полочанами и кривичами. Уже объем географии соседей показывает, что это не была только Киевщина, а вся Южная и отчасти Средняя Русь. То обстоятельство, что новгородцы убегали в Киев из Новгорода, показывает, что Киев был независим от Новгорода, власть Рюрика на Киев не распространялась. Вместе с тем Киев не представлял собой для новгородца что-то совершенно «заграничное». Следует отметить также, что печенеги отмечены уже для 875 года.

Интересно отметить отношение историков-специалистов к упомянутым и подобным дополнительным известиям: они не подвергают сомнению их, они только отзываются стереотипной фразой: «Происхождение этого известия Никоновской летописи неизвестно».

Приходится удивляться: неужели наши специалисты по исследованию летописей не имеют даже предположения в этом отношении? Они настолько одурманены скрупулезнейшими «исследованиями» «Повести временных лет», что свидетельства Никоновской летописи повергают их в состояние героев «Ревизора» при появлении жандарма в последнем акте, — они безгласны. Нагородить целую кучу объяснений о «Начальных сводах», о «Сказаниях о распространении на Руси христианства» и т. д., на это у них есть время и место, но высказать хотя бы гипотезу о происхождении приведенных нами выше сведений в Никоновской летописи у них нет никаких данных! А ведь дело идет не о мелких фактах, а о самом костяке русского летописания.

Здесь ложный метод гуманитаристов проявляет себя в наибольшей наглядности и «блеске».

Подведем итоги. Если мы примем во внимание предыдущий наш очерк — «Как создалась русская летопись» — и данный, можно прийти к следующим заключениям:

1) Русская первичная летопись («перволетопись») началась еще в аскольдовские времена; во всяком случае под 872-м и несколькими последующими годами мы находим типичную точную запись русской летописи, а сообщенные подробности не вызывают сомнения в их аутентичности.

2) Это летописание было недолгим, но было настоящим летописанием, т. е. точным и регулярным; началось оно, вероятно, с началом христианства на Руси, т. е. еще до Владимира, а закончилось с падением аскольдовской династии и реакцией язычества, иначе говоря, с пришествием Рюриковичей.

3) От этого летописания остались только ничтожные, второстепенные отрывки, сохраненные только в некоторых летописях, в частности в Никоновской. Ядро же этого летописания поглощено впоследствии летописью «рюрикистов», взявших из него то, что подходило к их политическим воззрениям, а остальное изменив, заменив или выбросив. Эти истинные сведения о начале Руси, по-видимому, погибли навсегда.

4) С наступлением реакции язычества перволетописание было прервано по крайней мере на 100 лет, поэтому-то начальный период «рюриковской» истории и так поразительно беден многими, казалось бы, долженствующими быть сведениями (возьмем, например, эпоху Владимира Великого).

5) Никоновская и другие подобные летописи, приняв за свою основу «Повесть временных лет», ибо это была первая цельная история Руси (а не просто летопись), будучи по типу своему наиболее полными, так сказать, учеными, а не учебными, воспользовались дополнительными сведениями, намеренно опущенными составителем «Повести временных лет», в том числе и перволетописью Аскольда.

6) Летопись Рюриковичей создалась сравнительно поздно, как настоящая летопись, а не как расширенное «Сказание о распространении на Руси христианства (как это полагает Д. С. Лихачев).

7) В летописи «рюрикистов» никакого «Начального свода» не было. «Повесть временных лет» была первым действительно начальным сводом рюрикистов. Хотя аскольдовское летописание и было использовано «Повестью», его нельзя считать начальным сводом, легшим в основу нового, т. е. «рюриковского» летописания, ибо самый стержень летописи был в «Повести» коренным образом изменен: факты не столько фиксировались, сколько оценивались, а самая оценка определяла, брать или не брать существовавшие исторические факты.

Кроме аскольдовской летописи в основу в части фактов легла также какая-то послеаскольдовская запись, носившая такой же характер, что и аскольдовская.

Используя эти два источника, отдельные записи времен Рюриковичей, государственные документы, народные предания, изустные сведения, летописец-рюрикист создал пестрое по происхождению фактов, но стройное по мировоззрению здание русской истории. К сожалению, эта история во многих отношениях расходится с действительной историей, и мы теперь вынуждены кропотливо выискивать крупицы истины из груд довольно пристрастно либо односторонне оцененных фактов.

3. О крещении князя Аскольда

Легенда о крещении князя Аскольда и о чуде с несгоревшим Евангелием, как известно, вовсе отсутствует в большинстве главнейших летописей (Лаврентьевской, Ипатьевской и других), но имеется в Никоновской и некоторых иных.

Так как Никоновская летопись является летописью сравнительно поздней (XVI в.), то в этой легенде видели позднейшую вставку и не придавали ей никакого особенного значения.

Изучение нами Никоновской летописи показало, что она заключает в себе ценнейшие сведения, пропущенные в Лаврентьевской, Ипатьевской, Троицкой и других летописях, которые были главным объектом изучения историков.

Сосредоточив свое внимание почему-то на указанных выше летописях, историки изучали генезис этих летописей, оставив в стороне Никоновскую, Воскресенскую, Тверскую. Это было крупной ошибкой, ибо генезис летописей может быть понят только при изучении всего их комплекса.

В этом пренебрежении к Никоновской летописи сыграло роль, вероятно, ее позднее написание, а между тем это вовсе не доказывает, что материал ее первых страниц так же молод, как она сама.

Никоновская летопись, судя по ее полноте, использовала не только Лаврентьевскую, но и другие источники, более полные, чем последняя. Приходится удивляться, что такие исследователи, как Шахматов, оставили в стороне вопрос о том, откуда взялись в Никоновской летописи подробности, совершенно конкретные, но отсутствующие в летописях типа Лаврентьевской. Если бы это было сделано, то выводы этих исследователей, безусловно, резко отличались бы от ими полученных.

Мы уже указывали в одном из очерков, что русское летописание на самом деле гораздо древнее, чем предполагают Шахматов и другие, и что самое летописание имело, очевидно, два этапа: «аскольдовский» и «рюриковский», как мы их назвали.

Здесь мы займемся расмотрением вопроса: попала ли легенда о крещении Аскольда в Никоновскую летопись в «аскольдовский» период летописания или значительно позже, и кроме того: почему в Никоновской летописи нашла себе место легенда, а не конкретная историческая запись.

Мы уже отмечали в другом очерке, что запись легенды в Никоновской летописи носит явно заимствованный из какого-то греческого источника характер: ни стиль отрывка, ни его содержание вовсе не соответствуют таковым в обычных записях Никоновской летописи.

Трудно, конечно, доказать, откуда Никоновская летопись списала легенду о крещении Аскольда, однако греческое его происхождение несомненно. Так как, сколько нам известно, вопрос этот в нашей литературе не обсуждался, мы считаем необходимым поставить его и привести прежде всего другой, более обширный иностранный вариант легенды о крещении руссов.

Ниже мы приводим латинский перевод с греческого Ансельма Бандуры, 1729, опубликованный им в его комментариях к сочинениям Константина Багрянородного. В указанном комментарии дан греческий текст и его латинский перевод.

К сожалению, мы не имеем возможности привести и полный перевод на русский язык, мы ограничимся только самым кратким изложением содержания, чтобы читатель, не знающий латыни, всё же знал, о чем идет речь[1].

Переводу Бандуры предпосланы следующие строки введения: «Chrobati ac Serbii, uti supra ad caput XXX. adnotavimus, fidem Christi susceperunt Heracleo Juniore imperante; Pagani vero sive Arentani baptizati fuere sub Basilio Macedone, ut idem Porphyrogenitus scribit supra cap. XXIX. quemadmodum etiam plures alii ex Slavis, qui Dalmatiam incolebant, ut ipse tradit eodem loco, & in Vita Basilii num. LIV. ex editione Regia.

Quod quidem congruit cum Platina, qui Adriani secundi Pontificis, & Suetopoli principis Dalmatiae Sclavos Christi fidem suscepisse ait in vita Johannis XIII. quem pro XIV. ponit.

Haec autem Platinam ex Blondo, Blondum vero ex Chronico MS Andreae Danduli exscripsisse ajunt, ubi sic legitur: Hujus autem B. Cyrilli praedicatione Suetopolis Rex Dalmatiae, qui ab Odrillo germano Totilae Regis Gothorum originem duxerat, cum toto suo populo fidem Catholicam suscepit.

Verum Dandulus haec sub Michaele contigisse scribit, Platina vero sub Basilio Macedone. Neque soli Arentani ac nonnulli alii ex Slavis Dalmatiae accolis sub Basilio Macedone baptizmum susceperunt; verum & Bulgaros ad meliorem frugem revocavit idem Imperator, Russisque persuasit, ut sacrum Baptisma susciperent, quemadmodum narrat laudatus Porphyrogenitus in avi Vita num. XCV & XLVI.

De Russorum autem ad fidem Christi conversione libet hic proferre historiam, quae a principio mutila est, quam quidem reperi in Codice MS Colbertino recenti manu conscripto n. 4432 &. Latinum fecimus. Sic igitur habet»[2].

Итак, греческая рукопись, которую Бандура ниже переводит на латинский язык, точно не датирована, имеет поврежденное начало и принадлежит неизвестному автору. Для наших целей это, впрочем, не имеет особенного значения, ибо из текста явствует, что события записаны современником их, во времена Василия Македонца.

«…Et quae ad religionem eorum pertinent accurate ediscerent. Illi vero sciscitandi studio cupidi, Roman se conferunt: isticque omnia perscrutantur & exquirunt, ac curiosissime dispiciunt cum sanctorum templorum decorem, tum sacerdotum & pontificum ordinem. Imo etiam Patriarcham eorum, quem papam vocant invisunt; a quo verbis & doctrina ad ulilitatem suam spectante instituti, reventuntur ac regionem suam repetunt, hinc sese magno Regi sistunt; ipsique omnia quae viderant & audierant sedulo recensent.

Adfirmabant porro, magna illa & verissima existere, nec ulteriori perquisitione & perscrutatione opus esse. Quod si velis, inquiunt, illustrissime & gloriosissime Domine princepsque noster, ipsorum fidem ampleati, id ipsius significcato, atque eorum mysteriis rite initiare. Quibus auditis proceres qui cum rege erant, maximeque ii, qui ipsi talis propositi auctores fuerant, rursus ipsum ita compellant.

Non videtur nobis id agentum esse, nisi prius iidem ipsi Constantinopolitanos ritus explorent & ediscant. Fama quippe est eam urbem magnam, imo praestantiorem esse. Demumque e re fuerit, ut iidem hujus quoque religionem & cultum examinent ac experiantur: & sic postea ex his duabus meliorem deligemus».

Посещение руссами Рима с целью испытания веры нам интересно только с той точки зрения, что это был обдуманный шаг, и что после отчета послов было решено посмотреть и веру Царьграда, а потом уже выбирать из двух вер лучшую.

«Tum Rex ille prudens & conspicuus hoc consilium admisit & amplexas est. Quamobrem quatuor illos saepe memoratos viros, Constantinopolim mittit, ut omnia quae ad religionem spectabant explorarent ac experientur. In hanc vero illi urbem nec sine magno labore concedunt, atque Basilio Macedoni, tunc Romanorum sceptra moderanti se sistunt, ipsisque tanti suscepti itineris causam renunciant.

Is vero ingenti gaudio hos excipiens, mox viros illos eruditos & praeclares adjungit, qui omnia in urbe pulcherrima monstrarent, quique rogata eorum recte intelligere possent, i isque satisfacere. Hi autem cum multa ipsis in urbe spectaculo digna ostendissent, in celebratissimum illum magnumque sanctae Sophiae templum cum ipsis ingressi sunt.

Atque ut vulgo fertur, tum magna solennitas celebratur, sive S. Chrysostomi, sive Dormitionis sanctissimae Matris Domini mei; id vero non certo dicere valeo; verum tamen est tunc fuisse mirabilem magnamque celebritatem.

Quatuor porro viri qui cum proceribus nostris erant, totum templum circumspexerunt, necnon quae ad celebritatem spectabant: luminaque cernantes, ac canticorum melodiam audientes, stupebant attoniti.

Cum istic autem vespertini & matutini hymni tempore venissent, multaque dixissent audivissentque, accedit sacre et divinae liturgiae tempus: rursusque laudati viri cum proceribus illis ab Imperatore missis in venerandum & maximum Templum ingredientur, ut incruenti & divini mysterii spectatores essent. Huc deducto sermone, Dei erga homines amorem, qui vult omnes salvos fieri & ad cognitionem veritatis venire, stupens considero.

Nam cum Ethnici & barbari illi in termaximum, ut diximus, templum intrassent; stantesque omnia quae ibi tum gerebantur considerarent, curioseque sciscitarentur, cur primum quem parvum vocant, ingressus, deinde vero magnus fieret, quare Subdiaconi & Diaconi ex sacro bemate, cum lucernis & flabellis egrederentur, imo eticam sacerdotes & pontifices, pro assueto more cum tremendis ac divinis mysteriis, necnon Patriarcha qui tunc sedem obtinebat: ac turba in pavimento procideret, preces effunderet clamaretque, Domine miserere.

Illi vero quatuor gentiles soli, intentis oculis sine reverentia haec respiciebant: omnesque sacros ritus considerabant. Ouare misericors ille & miserator Deus noster, iisdem viris oculos aperuit, ut quaedam & mirabilia viderent, at postea sciscitantes, rei viritatem ediscerent. Absoluto quippe divino illo & magno ingressu, cum signo vocati omnes surrexissent: quamprimum viri illi qui stupendam visionem conspexerant imperatoris proceres secum adstantes, manibus arreptos sic alloquuntur: Tremenda & magna esse quae hactenus videramus non diifitemur: quod autem nunc vidimus humanam naturam exsuperat: juvenes quippe quosdam conspeximus alatos, specioso nec assueto amictu, qui pavimentum minime contingebant, sed per aera ferebantur psallentes, Sanctus, Sanctus, Sanctus.

Quod sane nos omnes plus quam caetera in stuporem magnamque admirationem conjecit. Quibus auditis Imperatoris proceres ita respondent: Et fortasse omnia Christianorum mysteria ignorantes, nescitis ipsos Angelos de coelo descendere, & cum Sacerdotibus nostris ministerium obire.

Tum illi, Verissimum sane & manifestum est quod vos dictis; nec alio argumento opus habet: omnia quippe ipsis oculis vidimus. Demum nos remittite ut eo redeamus unde legati fuimus, quo principem nostrum de iis quae vidimus & probe didicimus, certiorem faciamus. Quos illi tunc cum gaudio & laetitia magna dimiserunt».

Из этого подробного описания посещения четырьмя руссами храма Святой Софии видно, что описывал человек, бывший при этом, слышавший речи обеих сторон и видевший впечатление, производимое на руссов торжественным богослужением.

«Reversi autem iili in regionem suam, clarissimo & magno Regi se sistentes, post solitum exhibitum obsequium, omnia quae viderant & audierant ipsi renuntiarunt, talia loquentes: Magna & splendida quaedam nos Romae nuper vidisse non negamus: at quae Constantinopoli visa nobis sunt, humanam omnem mentem obstupefaciunt; quae illi minutatim recensuerunt».

Таким образом, послы доложили князю руссов, что виденное ими в Царьграде далеко превосходит то, что они видели в Риме.

«Magnus vero princeps rei veritatem ab ipsis edoctus, de eaque certior factus, nulla imposita mora, Constantinopolim ad piissimum Imperatorem legatos mittit, qui Episcopum peterent, ut innumeram ibi populi multitudinem doctrina imbueret & baptizaret».

Князь руссов снова послал послов, которые просили у императора послать им епископа для крещения народа.

«Tunc porro Basilius Macedo Romanorum sceptra moderabatur; qui exceptis cum gaudio magno hujusmodi legatis, Episcopum eo misit pietate & virtute clarum, cum comitibus duobus, Cyrillo & Athanasio: qui & ipsi virtute, eruditione & prudentia ornatissimi erant: neque solum divinae Scripturae notitia repleti; sed etiam in humanioribus literis probe exercitati, ut eorum scripta testificarunt».

Император Василий Македонец послал руссам епископа, а вместе с ним двух ученых мужей: Кирилла и Афанасия (Кирилла и Мефодия. — С. Л.). Таким образом, согласно греческой рукописи, переведенной Бандурой на латынь, крещение Руси произошло одновременно с посылкой Василием Македонцем ученой миссии для организации просвещения.

Указание на царствование Василия Македонца, а также другие данные, указывают, что в рассказанной истории речь шла не о киевских руссах, а о западных славянах, в частности мораванах. С Аскольдом этот рассказ не имеет ничего общего.

Каким же образом эта история и связанная с ней легенда о несгоревшем Евангелии (см. ниже) попали в Никоновскую летопись?

Мы уже видели, что во времена Аскольда уже существовала погодная летописная запись, отмечавшая всё, что случилось достойного внимания. Естественно, что крещение Аскольда, представлявшее собой крупное событие, не могло не быть записанным летописью, отмечавшей даже сильные дожди. Вся изложенная история (с легендой), очевидно, внесена в Никоновскую летопись гораздо (столетиями) позже. Это, по-видимому, случилось так.

Позднейший летописец имел перед собой костяк Никоновской летописи, а кроме того другие источники, среди последних была и легенда о крещении «руссов». Так как время было указано (царствование Василия Македонца) и этому соответствовало по времени княжение Аскольда в Киеве и речь шла о «руссах», то летописец вставил легенду в летопись, прибавив имя князя Руси, которое в греческой рукописи отсутствовало. Таким образом, появление в Никоновской летописи легенды оправдывается со всех сторон, то же, в сущности, сделал бы и современный историк.

Вывод следующий: крещение Аскольда (по крайней мере этим документом) не доказано. То, что в дальнейшем его называли «блаженным» и т. д., является, очевидно, результатом использования летописей типа Никоновской. Равным образом недоказательной является и религиозная традиция в Киеве, совершавшая в определенный день ежегодно специальное молебствие, связанное с Аскольдом, — эта традиция создалась только во второй половине минувшего столетия и является относительным новшеством, совершенно неизвестным Древней Руси.

В связи с этим все измышления Таубе, что Аскольд имел христианское имя Николай, что он был католиком и т. д., — сплошная, ничем не доказанная выдумка.

Интересно отметить, что приведенная история об искании руссами веры нашла, по-видимому, частичное отражение и в «Повести временных лет», именно в рассказе о посылке Владимиром 10 послов в Царьград для испытания веры; впрочем, это установить трудно, ибо одинаковые причины могли породить и весьма похожие следствия.

Перейдем теперь ко второй стороне вопроса: как могло случиться, что Кирилла и Мефодия сочли проповедовавшими не мораванам, а руссам?

Дело объясняется очень просто: мы уже указывали, что древние руссы называли себя в официальных документах «русинами». Русинами до сих пор называют себя жители Прикарпатья. «Русин» было имя юго-западных славян, на Днепр и Волхов оно пришло уже позже. Русинами (rutheni) называли напавших на древнюю Юваву (ныне Зальцбург) в 477 году и относившихся, конечно, не к восточным славянам. Поэтому в истории о крещении, а затем и просвещении их Кириллом и Мефодием, они и названы «русами».

Что это были юго-западные руссы, видно из того, что они в поисках новой веры сначала посетили Рим (это был ближайший город — столица христиан), а затем уже Царьград. Если бы речь шла о Киевской Руси, то последовательность посещения была бы обратной.

Русский летописец, редактировавший летопись типа Никоновской, встретив в древнегреческой рукописи историю о крещении руссов, принял ее за относящуюся к Киевской Руси. Таким образом и совершилось «крещение» Аскольда. Поэтому при современном состоянии наших знаний правильнее будет отрицать то, что Аскольд был крещен.

Приведем, однако, конец греческой рукописи, ибо она касается вопроса о славянской азбуке, к которому нам еще прийдется вернуться в одном из ближайших очерков.

«Eo profecti illi, omnes edocuerunt & baptizarunt; & Christianae pietatis rudimentis instituerunt.

Cum autem gentem eam omnino barbaram & rudem cernerent; ac nullo modo prossent doctissimi viri viginti quatuor Graecorum literas ipsos edocere: ne rursus a pia religione deflecterent, triginta quinque literas ab se inventas & exaratos iisdem tradiderunt, quarum nomima haec sunt: As, Mpuci (в греческом тексте — «мпуки», а не «мпуци») Betd, Glaod, Dopro, Geesti, Zibit, Zelo, Zeplea, I, Sei, Caco, Ludia, Mi, Nas, On, Pokoi, Ritzii, Sthlobo, Nteberdo, Ic, Pherot, Cher, Ot, Tzi, Tzerbi, Saa, Sibia, Geor, Geri, Ger, Geat, Giu, Geus, Gea.

Hae sunt triginta quinque Russorum literae quas hactenus omnes ediscunt, atque rectam piae religionis notitiam obtinent».

После указания на изобретение славянской азбуки повествование переходит уже к собственно легенде о несгоревшем Евангелии и крещении Руси.

«Narrant autem quidam miraculum hujusmodi istis in partibus contigisse. Cum enim princeps ille, optimatesque, imo tota eorum natio, pristina adhuc superstitione teneretur: ac nuper invectum cultum, Chrislianorumque — fidem considerarent, Episcopum qui non diu advenerat evocant: quem princeps ille interrogavit, quid contra religionem suam dicendum haberet, & quaenam ipse docturus esset.

Illo autem sacrum divini Evangelii librum protendente, narranteque miracula quaedam, a Deo in human adventusuo patrata: Nisi quid simile, inquit Russorum turba, nos quoque videamus; maxime vero quale narras in camino trium puerorum factum esse, nullo modo iis quae dicturus es credemus. Ille vero fidem habens huic verissimo dicto: Quodcumque petieritis in nomine meo, accipietis; & Qui credit in me, opera quae ego facio, & ipse faciet, imo majora eorum faciet; respondis illis: Etsi non liceat tentare Dominum Deum, attamen si ex animo ad Deum accedere decrevistis, petite quidquid volueritis: idque Deus petitione vestrae obtemperans exequetur, etiamsi nos quam minimi & indigni simus.

Illi verum statim petierunt ut liber Evangeliorum in rogum ab se accensum mitteretur, & si hic ilaesus servaretur, se ad Dei, quem praedicabant, cultum accessuros. Accepta conditio fuit. Sacerdoteque ad Deum oculos & manus erigente, ac dicente, Spiritum sanctum tuum glorifica Jesu Christe Deus noster: in conspectu totius gentis liber S. Evangelii in caminum conjectus est. Cumque horis non paucis arsisset caminus, hinc igne penitus extincto, sanctus ille liber illaesus integerque repertus est, nulla ignis nota vel damno remanente. Quod conspicati barbari, ac magnitudine miraculi perculsi, sine mora vel dubitatione ad sanctum baptisma sponte accesserunt, ac mente purgati Salvatorem Dominum laudibus celebrarunt: cui gloria & imperium nunc & semper & in secula seculorum, Amen».

В Никоновской летописи мы находим следующий, по-видимому, отсюда почерпнутый, рассказ.

«В лето 6384 (т. е. 884). О князи рустем Осколде. Роди же нарицаемии Руси, иже и кумани, живяху в Ексинопонте, и начата пленовати страну римляньскую, и хотяху пойти и в Констянтинград; но възбрани им вышний промысел, паче же и приключися им гнев божий, и тогда възвратишася тщии Князи их Асколд и Дир. Василие же, много воинъствова на агаряны и манихеи. Сътвори же и мирное устроение с прежереченными русы, и преложи сих на христианство, и обещавшеся креститися, и просиша архиерея, и посла к ним царь. И внегда хотяху креститися, и пакы уныша, и реша ко архиерею: “Аще не видим знамение чюдно от тебе, не хощем быти хрестиане”; архиерей же рече: “Просите еже хощете”. Они же реша: “Хощем, да ввержеши святое евангелие во огнь, иже учит Христова словеса; да аще не згорит, будем христиане, и елика научиши нас, сохраним сиа и не преступим”. И рече архиерей: «Елико просите, будет вам», Повеле и сотвориша огнь велий, и въздев руце свою на небо архиерей и рече: “Христе боже, прослави имя свое!” и постави святое евангелие во огнь, и пребысть много время в нем, и не прикоснуся его огнь. Сие видевше Руси удивишася, чюдящеся силе Христове, и вси крестишася».

Сравнение этого рассказа с греческим (латинским) показывает, что летописец Никоновской летописи безусловно знал греческий рассказ и воспользовался им.

Есть, однако, интересная деталь: летописец, повторяя о неудаче похода Аскольда и Дира на Царьград (в 874 г.), относит крещение Аскольда и Руси не к 874 году, а к 884-му. Он не связывает причинно поход и крещение, а разделяет оба события десятилетним промежутком. Кроме того, в самом тексте после указания о неудачном походе руссов идет фраза, что император Василий много воевал с «агаряны и манихеи», т. е. с арабами и болгарами, а затем уже речь идет о заключении мира с руссами и об их крещении. К сообщениям по поводу этого события византийских источников мы надеемся еще возвратиться, теперь же отметим следующее: 1) когда бы ни проникло в русскую летопись сообщение о крещении Аскольда, — основано оно не на русском, а на греческом источнике, 2) никаких русских данных о крещении Аскольда нет, хотя летописание в это время уже велось, 3) приведенная нами греческая история крещения руссов показывает, что речь шла не о киевских русах, а относилась к юго-западным славянам, в частности к моравам, 4) русский летописец внес историю крещения Руси при Аскольде, ошибочно приняв, что речь идет в греческой рукописи о киевских русах, имя же Аскольда он добавил сам, основываясь на том, что Аскольд был современником Василия Македонца, упомянутого в рукописи, 5) на основании изложенных данных следует принять, что известие о крещении Руси при Аскольде основано на недоразумении.

4. Древнейшее точное сообщение о руссах

(Плита об Одоакре)

Мы уже указывали на необходимость коренного пересмотра всего классического наследия греков и римлян с новой точки зрения, а также на возможность открытия совершенно новых исторических источников.

В этом отношении большого внимания заслуживает крошечная, но весьма дельно написанная брошюра зальцбургского патера Ансельма Эбнера (P. Anselm Ebner. Die Katakomben zu St. Peter in Salzburg mit 4 Abbildungen. 1—31. Im Verlag der kath. Vereinsbuchhandlung zu Salzburg. Zaunrith’sche Buchdruckerei. Год издания не указан. В тексте упоминаются, однако, раскопки 1897 года, с другой стороны, мы находим в литературе, Янушевский, 1934, упоминание об этой брошюре).

Из нее мы узнаем, что в Штирии, в городе Зальцбурге (в древности Juvavum), в катакомбах при церкви Святого Петра хранится мраморная плита, поставленная около пребывающих здесь останков святого Максима и его 50 учеников, погибших мученической смертью. Надпись на плите гласит: «Anno Domini CCCCLXXVII Odoacer Rex Rhutenorun Geppidi Gothi Ungari Et Heruli contra Ecclesiam Dei Sevientes Beatum Maxidu(m) Cum Sociis Suis Quinquaginta in Hoc Speleo latitantibus ob Confessionem Fidei Trucidatos Precipitarunt Noricorum Quoque Provinciam Ferre Et Igne Demoliti Sunt».

В переводе это будет: «Лета Господня 477 князь рутенов (русинов) Одоакр, Геппиды, Готы, Унгары (Венгры) и Герулы, свирепствуя против Церкви Божией, блаженного Максима с его 50 товарищами, спасавшихся в этой пещере, из-за исповедания веры, сбросили со скалы, а провинцию Нориков опустошили мечом и огнем».

Таким образом, перед нами материальное доказательство существования «русинов» уже в 477 году в районе Зальцбурга.

Сознавая всю важность этого известия, мы предприняли шаги, чтобы удостовериться в существовании этой плиты. Уважаемый патер Edmund Neisse при аббатстве Святого Петра в Зальцбурге в письме своем от 28 февраля 1954 года сообщил нам, что вышеупомянутая плита действительно находится при катакомбах, а также любезно сообщил нам, что в книжке Dr. Franz Martin’a под заглавием «Stift St. Peter in Salzburg» (издана в серии «Österreichische Kunstbücher, Band, 55» в 1927 году, стр. 1—42) имеются некоторые дополнительные сведения о катакомбах.

Чтение брошюры Ансельма Эбнера убедило нас, что это вовсе не агиографическая брошюра, как думал Янушевский, а небольшой исторический обзор катакомб, очевидно, предназначенный для ознакомления посетителей их. Только на стр. 19–20 имеется передача религиозной легенды о святом Северине, современнике святого Максима, остальной текст посвящен описанию катакомб и чистой истории их, причем, где необходимо, даются латинские цитаты и указываются источники.

Плита с надписью об Одоакре, вожде русинов, находящаяся в катакомбах при церкви Святого Петра в Зальцбурге, Австрия

Просмотрим бегло содержание брошюры. Основателем города Ювавы (Juvavum) считается император Клавдий (41–54 гг. н. э.). Плиний сообщает: «Ближайшие соседи рэтов — норики, их города следующие: Virunum (ныне Zollfeld), Celeia (ныне Cilli), Teurnia (ныне св. Петер (im Holz), Aguntum (ныне Innichen), Juvavum (ныне Salzburg)».

На Певтингеровой таблице (мировая карта Castorius’a от 466/67) Ювава изображена с храмом, очевидно, Юпитера. Самое имя города ставится в связь с ним: Juvavum, Jovavum, Joviacum, Joppia и т. д. в различных транскрипциях поздних писателей, изображена также река «Juvarus» (что, возможно, лучше объясняет происхождение города, ибо города всегда назывались по рекам, а не наоборот).

Что касается катакомб, то известный исследователь римских катакомб Joh. B. de Rossi[3] считает, что они относятся к III, если даже не к концу II века.

Далее речь идет о появлении в Паннонии и Норике приблизительно в эпоху 453–482 гг. святого Северина, который с проповедью христианского учения посетил Юваву (ныне Зальцбург) и Cucullce (ныне Kuchel), из последнего города происходил Марциан, ученик святого Северина. Около 482 г. святой Северин скончался в своем монастыре Fabianae (ныне Sievering около Вены). Тело его было затем перенесено в Puteoli в Италию, где пребывало некоторое время, пока знатная женщина, некая Barbaria, не воздвигнула для него мавзолей и монастырь в Castellum Lucullanum между Puteoli и Неаполем. Здесь в монастыре управлял приблизительно с 482–500 гг. некий Lucillus, затем упомянутый уже ученик Северина Marcianus и, наконец, с 509 или 510 г. Eugippius[4], бывший постоянным спутником и свидетелем деятельности святого Северина.

Eugippius оставил нам полное жизнеописание святого Северина (Eugippius. Vita St. Severini). Таким образом, в противоположность многим агиографиям жизнь святого Северина была описана его учеником и помощником, что в значительной степени делает более вероятным сообщаемое, чем когда жизнеописание кого-нибудь пишется через несколько столетий.

Распадение римской империи было заметно уже к концу IV века. В V веке, как пишет Eugippius, варвары были настолько сильны, что ни Ювава, ни Кукуллы не были обеспечены от их нападений.

В придунайской части Норика были бойи, кельтское племя, которые проникли сюда и заняли бывшую римскую провинцию до Альп. Историк Orosius сообщает, что позже их называли Baioarii, они были прежде хозяевами этой страны, но римляне их оттуда прогнали, теперь всё вернулось status quo. Это было воинственное земледельческое племя. Наконец, вождь герулов Одоакр при своем походе на Италию опустошил Норик еще больше.

Eugippius сообщает, что святой Северин послал некоего Moderatus’a, певчего в церкви в Bojodurum, т. е. селе при крепости Batava Castra, т. е. Пассау ныне, в Юваву предупредить о приближающейся опасности. Жители Ювавы не поверили, тогда был послан некий Quintasius, который особо просил святого Максима во что бы то ни стало оставить Юваву. Его известие не произвело нужного действия, и в ту же ночь герулы незаметно проникли в город, опустошили его, многих взяли в плен, а святого Максима повесили.

Таким образом, Ювава, в сущности еще языческий город, в 477 г. была разрушена. Немного спустя святой Руперт начал построение уже христианского Зальцбурга.

Герулы, римляне и толпы других народностей отправились далее на юг в Италию. Несомненно, однако, утверждает Эбнер, что не все так называемые «veterani» и «coloni»[5] отправились в Италию. Создавши здесь неплохие условия существования тяжелым трудом, они не могли рассчитывать найти что-то лучшее в перенаселенной Италии. Их руками руины стали восстанавливаться и началась новая жизнь. В анналах святого Руперта под 508 годом мы находим: «Hoc tempore gens Norikorum prius expulsa revertitur ad proprias sedes», т. е. «в это время народ Нориков, ранее изгнанный, вернулся на собственные места».

Другой источник сообщает (Die Annales Admuntenses und das Auctarium Garftense) под 520 годом: «Romanorum exercitus a Bawariis apud Otingas prosternitur per Theodonem ducem», т. е. «римское войско было разбито баварцами под Oetting’ом под руководством вождя Теодона».

Монах Гейнрих из Тегернзее сообщает: «Tum Bawarica, velut nova generatio venit cum duce suo Theodone, patre illius, quem Sanctus Rupertus baptizavit» т. е. «тогда, словно бы новорожденная, выступила баварская нация со своим вождем Теодоном, отцом ее, который был крещен св. Рупертом».

Монастырь Святого Петра, при котором находятся катакомбы, является единственным монастырем Германии, который существует уже с VII века. Основателем его был святой Hruodbert[6], который около 690 года явился сюда из государства франков и население, исповедывавшее арианизм, обратил в католичество.

Мы опускаем длинную историю монастыря, излагающую все изменения, переделки, пристройки и т. д. Из нее можно сделать только один вывод: этот монастырь уже с VII века имеет непрерывную традицию, а часть ее сохранена еще с 477 года.

Таким образом, интересующее нас известие о вожде рутенов Одоакре имеет длинную традицию.

Плита с надписью, по сообщению Эбнера, была воздвигнута при аббате Килиане (1525–1535), согласно Dr. Martin´у, в 1521 году. Таким образом, современная плита существует только с первой четверти XVI века, т. е. является весьма поздней.

На первый взгляд это значительно понижает документальную ценность сообщения, однако это не так. Прежде всего, Эбнер отмечает, что сначала плита была в нижней пещере, а затем, по непонятным причинам, перенесена наверх. Вместе с тем мы знаем из истории монастыря, что останки мучеников переносились, для них был сооружен так называемый Arcosolium[7] и т. д.). Вполне естественно, что с 477 года утекло так много воды, что даже в тихом монастыре были переделки. Мы знаем, что дожившая до нашего времени плита переносилась из нижней пещеры в верхнюю.

Однако позволительно спросить: неужели останки мучеников не были отмечены никакой надписью с начала основания монастыря в VII веке и до XVI века, когда мы имеем непрерывную традицию? Совершенно естественно предположить, что и до XVI века была уже какая-то плита или надпись (и, возможно, не одна сменяла другую в ходе изменений в монастыре), она была только скопирована на новую плиту в XVI столетии.

Что это так, говорит самый текст плиты, именно он является настоящим доказательством верности известия: 1) мы имеем религиозную и историческую традицию, что святой Максим был умерщвлен здесь; эта традиция имеет почти непрерывный характер, 2) поход Одоакра в 477 году в этом районе не противоречит имеющимся историческим данным, 3) названы совершенно верно народы, принимавшие участие в походе: герулы, геппиды, унгры и т. д. Герулы, например, не упоминаются нигде в истории до эпохи (260–268) и исчезают совершенно со страниц истории со второй половины VI столетия. Равным образом и геппиды, постоянно встречающиеся в истории вместе с герулами, фигурируют вместе и здесь, 4) упоминание рутенов как нельзя более убеждает в аутентичности надписи: хотя имя «rutheni» мы находим уже у Цезаря, в продолжении многих веков они видной роли в истории не играют; об Одоакре все источники сообщают, что он был вождем герулов (то же считает и Эбнер в своей брошюре). Почему же, однако, на плите, допустим, относящейся к XVI веку, мы находим «rex ruthenorum» («король рутенов»)? Объяснение может быть только одно: передана исторически верная деталь, дошедшая от времен Одоакра. Он был русином, но руководил он целой группой племен, среди которых выделялись герулы, поэтому его считали за герула. Многие солидные сочинения по истории объясняют, почему в отношении происхождения королей, императоров, вождей и т. д. бывает обычно путаница, — крупный вождь возглавлял много, и часто весьма разных, племен, это давало основание причислять его ко всем племенам в отдельности, которыми он управлял. Вспомним титул царя: царь польский, великий князь финляндский, император всероссийский и прочая, и прочая. Раз Одоакр управлял герулами, геппидами и т. д., то это давало основание считать его принадлежавшим ко всем этим национальностям. Однако подчеркивание малоизвестных «рутенов» ясно говорит, что здесь идет речь о его действительном происхождении.

Допустить позднейшую, так сказать, подделку невозможно. Плита об Одоакре веками хранилась в немецкой земле. Какой же смысл автору плиты, если это случилось в XVI столетии, было выдвигать какую-то малоизвестную национальность, да вдобавок племени, всегда враждебного германцам? Такое предположение — полный нонсенс.

Единственное логическое объяснение, будь ли текст плиты XVI века заимствован с более древней плиты или составлен в XVI веке на основании старинных исторических источников, — в тексте отразилась подлинная деталь V века. Если бы плита воздвигалась на славянской почве, то смысл фальшивого известия хоть был бы понятен, но на немецкой почве подобный текст совершенно неприемлем.

Но, могут сказать, может быть, речь идет о «rutheni» — не славянах. Против этого говорят два обстоятельства: во-первых «rutheni» Цезаря жили в Галлии, во-вторых, в грабеже Норика участвовали как раз соседи его: герулы, геппиды, унгры, значит, речь идет именно о «rutheni», хорошо известных в дальнейшей истории, именно славянах.

Здесь необходимо отметить, что все латинские источники древности и Средневековья, употребляя различные траскрипции для обозначения имени «Русь» (как-то: russi, rugi, ruteni, rutheni и т. д.), чаще всего употребляли форму — rutheni. Эта форма перешла и в современные иностранные языки, например, в немецкий, где она употребляется для обозначения прикарпатских славян.

Поэтому до самого последнего времени мы встречаем издания словарей: «Ruthenisch — Deutsch» и «Deutsch — Ruthenisch», что означает — словарь украинско-немецкий и немецко-украинский, т. е. по ныне совершенно устарелой терминологии — «малороссийский».

Что другие варианты транскрипции, приведенные выше, являются синонимами, видно из того, что в старинных источниках можно встретить эти варианты в применении к одному и тому же лицу или племени на той же странице (кстати, отметим, что княгиня Ольга в одном из источников названа — «Regina Rugorum»[8]).

Причина разнообразия названий, нам кажется, лежит не только в том, что иностранцы затруднялись в верной передаче названия латинскими буквами, но и в том, что сами «русы» называли себя по-разному: «русы», «русские», «русичи», «руснаки», «русыны» и т. д.

Можно удивляться, почему такое краткое и легкопроизносимое слово, как «рус», превратилось в латинском языке в «рутен». Объясняется это очень просто: в древности руссы, как это видно из договора Олега с греками 911 года, назывались «русинами». Многозначительно и то, что и до сих пор прикарпатское крестьянство преемственно называет себя «русынами» (слово «украинец» вводится буквально на памяти нашего поколения).

Если мы сравним латинское «ruthen» с «русын», — сходство бросится в глаза: славянскому «ру-сы-н» соответствует латинское — «ru-the-n». Так как в латинском языке нет звука и буквы «ы», то писавшему слово «русын» по-латыни надо было подобрать наиболее близкую комбинацию к «ы».

Звуку «с» соответствует латинское «th», что указывает, должно быть, на то, что в древности звук «с» в славянском языке не был чистым, а, очевидно, с добавкой какого-то шепелявого призвука, как это мы находим в греческом или английском «th».

Поэтому передачу славянского «русын» латинским «Ruthen» можно считать довольно удачной.

Не излагая здесь всего филологического материала, что отвлекло бы нас значительно в сторону, мы отметим следующее: 1) авторы, писавшие по-латыни о руссах, имели дело главным образом со славянским племенем, называвшим себя «русынами» (если бы они звались «русинами», то по-латыни передать это имя через «rusini» или «russini» ничего бы не стоило, 2) «русын» относилось главным образом к славянам западного и юго-западного угла славянства, 3) русын, русский, Русь, как известно, в Причерноморье были гораздо древнее Руси в Прибалтике, это объясняется именно тем, что славянское племя русынов издревле сталкивалось с культурными народами, имевшими письменность (Рим, Греция).

Итак, надпись, относящаяся к 477 году, показывает, что в те времена уже было племя, по всем признакам славянское, называвшееся «русынами», а сокращенно, вероятно, «русь».

Таким образом, Русь «начаша ся прозывати», т. е. упоминаться в истории не с 860 и даже не 839 года, а отмечена уже для 477 года нашей эры. Этот скачок в глубь истории на 362 года может показаться совершенно невероятным.

Существует, однако, другой исторический документ, оказывающий весьма солидную поддержку плите об Одоакре. В 1926 году Археографической комиссией Украинской Академии Наук была опубликована рукопись XVII века Самуила Величка: «Сказание о вiйнi Козацкой з Поляками».

«Гетман Богдан Хмельницкий в 1648 году призывал население Украины на защиту родины от поляков по примеру “славних и валечных (воинственных) Русов предкiв своïх”, которые под предводительством Одонацера (Одоакра) около четырнадцати лет владели Римом; “нам теперь кшталтом (по образу) оних древних Руссов, предков наших, кто може возбранити дiяльности воïственноï i уменшити отваги рицерськоï”».

Таким образом, в 1648 году Богдан Хмельницкий, обращаясь с воззванием к украинскому народу встать на защиту родины, напоминал славные деяния предков этого народа и то, что Одоакр, которого он считал предком украинского народа, 14 лет когда-то владел Римом.

Спрашивается: откуда же взял это Богдан Хмельницкий? Уж, конечно, не из брошюры патера Ансельма Эбнера, которую мы упоминали. Значит, в 1648 году были исторические источники, согласно которым Одоакр считался не герулом, а русом, предком украинского народа. И это сведение должно было быть широко распространенным, ибо в воззвании к народу Хмельницкий не мог говорить о вещах малоизвестных или вовсе неизвестных.

Отсюда следует, что несомненно имеются источники, содержащие более полные сведения о том, что Одоакр был вождем «русынов», но их надо искать прежде всего в польской, чешской и латинской литературе. Мы имеем налицо два факта, игнорировать которые мы не можем: плиту об Одоакре в Австрии в Зальцбурге и воззвание Хмельницкого к украинскому народу. Что это может перевернуть все наши представления, бояться нечего. В науке бывали и не такие революции.

Перейдем теперь к вопросу, как можно связать западную, по-видимому прикарпатскую, Русь Одоакра с Киевской Русью. По-видимому, русинами звали юго-западных славян, расположенных западнее Днепра и в общем южнее Киева. Эта довольно крупная ветвь славян, централизовавшаяся между Карпатами и Дунаем (главным образом в области его среднего и отчасти верхнего течения и на левом берегу), дала ветвь, дохлестнувшую до Киева.

Здесь пришельцы «русыны» или «русы» были до известной степени чужеродным телом среди окружающих племен восточных славян. Летописец совершенно ясно указывает, что древляне, располагавшиеся всего в нескольких десятках километров западнее Киева и «севера», были чужды пришельцам прежде всего своей некультурностью.

Это могло случиться только в том случае, если пришельцы явились сразу, одновременно, в виде одной волны завоевателей или иммигрантов, в противном случае совместное длительное сожительство быстро стерло бы черты разницы.

«Русины», связанные веками с Римом и Грецией, были, конечно, гораздо более культурны, чем восточнославянские племена, в частности, сидевшие на Днепре.

Что же касается полян, то они, по-видимому, быстро растворились в Руси, хотя летописец все же отметил разницу, существовавшую между ними.

Так, под 944 годом мы находим: «Игорь совокупив вои многи: Варяги, Русь, и Поляне, и Словене, и Кривичи, и Печенеги ная (т. е. нанял)…» Здесь противопоставление Руси и полян совершенно очевидно, летописец еще различал их, но вместе с тем упоминание их рядом указывает на их близкое соседство.

Скорее всего, в ассимиляции полян сыграла большую роль их немногочисленность: территория, занимаемая ими, была весьма невелика, а расположение на магистрали Днепра давало все предпосылки к более высокой культуре по сравнению, скажем, с древлянами, и это облегчало слияние их с руссами.

В пользу того, что поляне когда-то отличались от Руси, говорит замечание летописца: «поляне яже ныне зовомая Русь», — значит, было время, когда они Русью не назывались. Наконец, данные Константина Багрянородного, путаные и неясные, очевидно, и были путаны потому, что он не знал о сути различия между полянами и Русью и что она в его время уже не существовала. Сведения его относились к более древней эпохе.

Таким образом, начало Киевской Руси следует искать где-то далеко, скорее всего, в районе среднего Дуная. Появившись на Киевщине, «русины» организовали из племен восточных славян значительное государство, тогда как на Западной Двине и на Волхове создавались иные центры и, по-видимому, уже чисто восточного славянства, если не верить легенде о появлении славян на севере с юга.

Центр тяжести исследований о начале Руси следует перенести на совершенно новые области, искать же решения вопроса в «Roslagen´ах» или «ruotsi» так же бесполезно, как искать его на Лабрадоре или на Фиджи.

Совершению естественно, что вся эпоха «великого переселения народов» должна быть пересмотрена с совершенно иных принципиальных точек зрения, именно должна быть выяснена роль славянства в этом огромном и сложном процессе.

Этим, в сущности, никто не интересовался. Иностранные историки — потому, что их прежде всего интересовали судьбы их родных стран и выискивать разорванные звенья истории славян им даже и в голову не приходило, русские же историки вообще этими вопросами почти не занимались из-за оторванности от западных источников прежде всего, а в особенности потому, что им казалось, что это их вовсе не касается.

Наша догадка, что племя «Русь» было пришлым, юго-западным славянским племенем, вероятно оттесненным сюда ордами кочевников из Азии[9], находит себе подтверждение и в фактах археологии.

Недавно Б. А. Рыбаков опубликовал статью «Древние русы» (Советская археология, № 17, 1953, стр. 23—104), в которой подвел итоги нашим знаниям в области археологии. Он различает три своеобразных центра: 1) поляне — по обе стороны Днепра с центром в Киеве, 2) русь — по обе стороны Днепра приблизительно от Канева до устья Сулы, и 3) «севе́ра» — треугольник: на севере Суджа[10], на юге Новая Одесса, на востоке — Колосково.

Таким образом, Рыбаков отличает полян от руси по археологическим материалам. Течение событий нам представляется таким образом. Поляне представляли собой оседлое земледельческое племя восточных славян, зажатое между древлянами с запада и «севера» с востока и выдвинутое на юг наиболее по сравнению с упомянутыми племенами, именно вдоль по течению Днепра. Расположение вдоль могучей водной магистрали, а также в плодородной зоне лесостепи значительно способствовали тому, что поляне были культурнее и богаче своих соседей.

В известную эпоху (когда — мы рассмотрим дальше) с юга подошло южнославянское племя «русинов», которое, надо полагать, сначала частично подвинуло, а затем и вовсе поглотило полян. Будучи более культурными, воспринявшими давно культуру Причерноморья, наконец, численно превосходя полян, русины скоро ассимилировали последних и даже перенесли свой административный центр в Киев. Таким образом, создалось ядро Киевской Руси.

Соседившие с запада и северо-запада древляне, лесовики, изолированные от движений народов непроходимыми лесами, отстали в своем развитии от приднепровских славян. Еще при Игоре они чувствовали себя чужими: «се убихом князя руського…» Отчужденность от полян-русин слышится здесь явственно.

Несколько иначе обстояло дело с северянами. Лесостепь по Левобережью простирается гораздо далее на север, чем по Правобережью. Кроме того, целый ряд рек, притоков Днепра, текущих почти прямо с севера на юг (Сула, Псел и т. д.) соединял самые северные области северян с Днепром. Это создавало предпосылки к более высокому развитию культуры по сравнению с древлянами. Летописец, однако, противопоставляет и северян полянам, для него и северяне также «дикари».

Если мы обратимся к археологическим данным, мы увидим, что «русь-поляне» и «севера», хотя и различимы по изделиям, все же весьма близки друг к другу и несомненно стояли на одинаковом уровне развития.

Как-же связать это с данными летописи? Из текста видно, что летописец говорит не о его современности, а о временах, далеких от него, когда в культуре полян и севе́ра была заметная разница, впрочем, может быть, в суждении летописца киевлянина звучал и местный «патриотизм».

Рыбаков, использовавший очень большой материал, показал, что пальчатые фибулы[11] являются отличным указателем единства культуры в VI–VII веках для Лесостепной Руси (русь — поляне — севе́ра). Спицын в 1928 г. назвал этот комплекс находок «древностями антов», Рыбаков, по-видимому, с большим правом переименовавший их в «древности русов», отодвигает культуру Киевской Руси по крайней мере к VI веку.

«Археологические находки IV–V вв. в юго-восточной части области полей погребений свидетельствуют о походах русов и северян на юг, в Причерноморье, откуда были вывезены вещи боспорского и византийского изготовления. О прочных связях с югом говорит и самый характер русских вещей VI–VII вв., являющихся местным, приднепровским вариантом причерноморских изделий V в., широко распространившихся в Европе в связи с “великим переселением народов…” Из изложенного выше ясно, что происхождение Руси — вопрос, совершенно не связанный с норманнами варягами, — продолжает далее Б. А. Рыбаков, а уходящий на несколько столетий в глубь веков от первого появления варягов. Продвигаясь от более известного (более позднего) к менее известному, мы добрались уже до IV века. Может быть, дальнейшие исследования позволят углубиться еще далее».

Таким образом, под существование Киевской Руси VI–VII веков подводится какая-то материальная археологическая база. В чем мы расходимся с Рыбаковым, — это в толковании происхождения Руси на Среднем Поднепровье. Рыбаков считает племя Русь на речке Рось исконным, мы указываем, что русины существовали в 477 г. далеко на западе и что имеются некоторые доказательства, что Русь явилась на Днепр с запада.

Обратимся к труду южнорусского ученого Гизеля (ум. в 1683) (он же архимандрит Иннокентий), ректора Киевской коллегии и настоятеля Киево-Печерской лавры. Этот труд под названием «Синопсис или краткое описание о начале словенского народа», изданный в 1684 году, был настольной книгой всех образованных людей допетровской эпохи и выдержал много изданий.

В нем после описания легендарного посещения Киева апостолом Андреем мы находим: «…на горы Киевские, не малу времени перешедшу, приидоша от диких поль с славяны, великими и зело храбрыми народы, трие братия роднии, князие Российстии, Кий, Щек и Хорив с сестрою Лыбедью».

Итак, «Синопсис» ясно указывает, что Кий, Щек и Хорив были в Киеве пришельцами и притом «русскими»; пришли они с юга, из «Диких полей», как называли на протяжении столетий степное Причерноморье. Рядом с этим «Синопсис» говорит: «инши же россы, страною, естеством же едини, в полунощных странах над езером Илмером широко населишася, а прочий над Волховом рекою, идеже создаша Новград великий».

Мы не будем обсуждать здесь, откуда и каким путем попали на север «иные россы», ясно, что сообщение это касается эпохи задолго до аскольдовской Руси. Откуда это взял «Синопсис» — неизвестно, однако чрезвычайно многозначительно то, что, говоря о Кие, Щеке и Хориве, летописец добавляет, что поляне жили и ранее этих братьев: «иже и до сее братье бяху поляне и живяху кождо с своим родом и на своих местех, владеюще кождо родом своим».

Заметим, что в появлении руссов Кия, Щека и Хорива ничего легендарного нет, констатируется факт их прибытия и отмечается, что прибыли они не с Олимпа, а с «диких поль», т. е. происхождение их рисуется не из особенно «благородных».

Таким образом, мы имеем точное указание «Синопсиса», что «князие русстии» с их народом были пришельцами, вокняжившимися над полянами и основавшими здесь «город», вернее крепость, поселение же было и до них. Можно предположить с достаточным основанием, что именно с приходом «руса» Кия земля полян получила и второе название: «Русской земли». Синопсис ясно указывает, что пришельцы были многочисленны и сильны (не исключена возможность, что и «севера» частично были пришельцами).

Что племя «севера» могло быть пришельцами, отчасти оттеснившими, отчасти поглотившими какое-то восточнославянское (а может быть, и финское) племя, говорит то, что на нижнем Дунае существовало также славянское племя, носившее имя «северян».

Многие авторы, в том числе и Рыбаков, готовы рассматривать дунайских северян, как остатки волны, северян среднего Приднепровья, что вполне вероятно, но не менее, а даже более вероятно обратное предположение, что северяне Приднепровья — это волна северян с Дуная, отодвинутая на север одним из мощных движений орд, двигавшихся то с востока на запад, то с запада на восток. Наконец, всегда более вероятно переселение из густонаселенной местности (с Дуная) в менее населенную, чем обратное.

Соображение, что имя «севе́ра» означает их северное местоположение, не выдерживает никакой критики. Во-первых, никем не доказано, что «севе́ра» одного корня со словом «север», во-вторых, слово «север» в древности почти не употреблялось, употреблялось — полуночь, в-третьих, племя «севе́ра» далеко не было самым северным, скорее всего, это подходило бы к новгородцам-словенам, в-четвертых, названия стран света никогда и никаким народом не употреблялось для узкого племенного названия, если и говорили: «северяне», «южане», то это не было названием племенным, наконец, сам, называвший своего южного соседа «южанином», оказывался таковым по отношению к соседу с севера.

Во всяком случае, ни в одной из групп славян мы не находим имени племени, производного от страны света, племенные имена создаются по совсем иному принципу. Подавляющее число их происходит от названий рек, на которых сидели племена, или от характера местности, занимаемой ими (лесистая, холмистая, гористая, приморская и т. д.), наконец, от имен своих вождей или племенных тотемов и т. д.

Заговоривши о принципах создания названий, отметим здесь безусловную ошибку множества исследователей. Они принимают (вернее, сказал всего один, а другие подхватывают), что, мол, река Десна́ имеет свое название потому, что славяне распространялись с юга на север и, встретив большой приток Днепра справа, назвали его Десной[12].

Ни один народ мира не называл и не называет рек «правыми» или «левыми», если бы это было так, то мы имели бы множество «Десен» и «Шуй» на языках всего мира, но этого нет. Реки получали свои названия еще тогда, когда не существовало «ученого» мышления. Обратите внимание, сколько труда ребенку надо употребить, чтобы отличать правое от левого.

На деле Десна — не славянское слово. Народ по всему ее течению называет не «Десна́», а «Де́сна». Во-вторых, это типичное имя пранарода Восточной Европы, называвшего реки: Со́сна, То́сна, Де́сна и т. д.

Вернемся, однако, к прерванной нити изложения. Очевидно, никакой борьбы между полянами и руссами не произошло, и поляне подчинились более сильному, но родственному племени и быстро ассимилировались с ним.

Является вопрос: насколько достоверно сообщение «Синопсиса»? Вероятно, это так: сообщение это — второстепенное, мелкое, попутное. Ничего «Синопсис» на нем не строит и никаких выводов из него не делает. В этих условиях выдумывать это сообщение не имело смысла. Очевидно, эту подробность «Синопсис» почерпнул из какого-то не дошедшего до нас источника. Относится же сведение к той эпохе, по отношению к которой мы можем подозревать летописца в намеренном замалчивании фактов (см. ниже).

Является вопрос: когда же произошло переселение «руссов» на Киевщину и другие части лесостепного Приднепровья? Нам кажется, что и на это мы находим в летописи, хоть и глухой, но всё же ответ.

Летописец во вступлении к летописи, повествуя о судьбе дунайских славян, упоминает и о захвате их болгарами, затем уграми, а также о войне императора Ираклия (610–641) и о войне с персами (622). Таким образом, летописец знал кое-что о событиях начала VII века, но глубже во времени сведений о славянах у него не было.

О Кие и его поездке в Царьград у него имелись какие-то туманные воспоминания, он даже не знает, при котором византийском императоре это событие случилось.

Вот отрывок летописи: «…сь (сей) Кый княжаше в роде своемь и приходивъшю ему к цесарю, которого не свемы, нъ тъкмо о семь свемы, якоже сказають, яко велику чьсть приял есть от цесаря, при котором приходив цесари. Идуще же ему опять, приде к Дунаеви и възлюби место и съруби градок мал. И хотяше сести с родъмь своимь. И не даша ему ту близь живущии еже и доныне наричютъ дунайци “городище Кыевьць”».

Из этого можно заключить, что поездка совершилась до VII века, т. е. в эпоху, из которой до летописца дошло только отрывочное предание.

И в отношении этого события мы имеем менее определенное представление, чем это имеет место на основании исторических источников. Приведенная нами редакция летописи излагает событие в таком тоне, как если бы это была частная поездка Кия (Кыя) в Царьград и что его византийский император встретил с почетом.

На деле, очевидно, Кий совершил набег на Царьград и византийский император был вынужден оказать ему «почет», т. е. откупиться деньгами, как это случалось неоднократно с византийскими императорами в отношении «варваров».

Даже в приведенной редакции есть косвенное указание, что речь идет не о личной поездке, вроде поездки княгини Ольги, а о походе. Оказывается, на обратном пути Кию понравилось одно место на Дунае и он срубил «городок мал». Чтобы срубить городок, надо иметь достаточно людей и средств.

Наконец, он «хотяше сести с родъмь своимь», значит, дело шло не о переселении его семейства, а о переселении рода (иначе он не удержался бы силами своей семьи на новом месте). Совершенно очевидно, что он хотел твердой ногой стать на Дунае. Однако его намерение было угадано местными жителями и они (очевидно, силой) не дали ему осуществить своего намерения, хотя городище уже было создано.

Никоновская летопись, всегда излагающая события с большими и конкретными подробностями, пишет:

«Не ведяще же неции рекоша: Кий есть был перевозник; но есть тако: бе бо у Кии тогда был перевозник со оноа страны Днепра, сего ради нарицаху его перевозника. Аще бы был Кий перевозник, не бы ходил к Царюграду с силою ратью; но сей Кий княжаше в роде своем и ратоваше многи страны; таже с Констаньтиноградским царем миром и братьский живляше, и велию честь приймаше от него и от всех. Идущу же ему и з вой, на Болгары ходив, и прииде к Дунаю, и вьзлюби место и създа град, хотя тамо сести с роды своими, и не даша ему тамо живущеи, всегда рати сотворяюще; градище же то и доныне нарицается тамо живущиими Дунайци Киевець. Таже на Воложскиа и Камскиа Болгары ходив и победи и возвратився прииде в свой град Киев, и ту живот свой сконча; и брата его Щок и Хорив и сестра их Лыбедь ту скончашася».

Из этого отрывка видно, что наши предположения оказываются правильными: Никоновская летопись определенно говорит о походе Кия на болгар и что городище «Киевець» был предметом борьбы, и неоднократной. Очевидно, тяготение киевских славян к Дунаю было давним и походы Светослава были естественным продолжением этой тенденции (см. также сообщения Прокопия Кесарийского).

Интересно также отметить, что у летописца, оказывается, было больше сведений о Кие: он знал, что Кий воевал с разными странами, и между ними он называет болгар дунайских, затем волжских и камских, — значит, это был не мелкий племенной князек, а представитель государства, интересы которого простирались от Дуная и до Камы. Иначе говоря, мы имеем перед собой ту же Киевскую Русь, приблизительно в том же объеме, что и во времена Аскольда.

Почет в Византии, очевидно, определялся тем, что Кий был союзником Византии против болгар, — обстоятельство, приблизительно указывающее на время, когда существовал Кий.

Замечательно также, что Кий воевал со всеми болгарами, т. е. дунайскими, волжскими и камскими. Мы сталкиваемся здесь с огромной загадкой: почему Киевская Русь враждовала с болгарами? Что определяло эту вражду на столь огромном расстоянии: Днепр — Кама. Что заставляло даже Владимира Великого ходить в такую даль? На это мы ответа не имеем.

В сообщении Никоновской летописи опять-таки интересна ее неполная конкретность — если бы это всё было выдумкой, то она была бы более конкретизирована, т. е. названо имя византийского императора и т. д., указаны подробности, в какой форме был оказан почет Кию и т. д. Этого нет. До летописца дошло, очевидно, только изустное предание и он добросовестно говорит: это я знаю, а это мне неизвестно.

Наконец, особо примечательно то, что у летописца открылся рот только тогда, когда он заспорил, только в этом случае он вытащил из под спуда сведения о Кие, которые он, в сущности, утаил. Он знал о Кие больше, но в летопись этого не внес, и только когда он натолкнулся на ходившую в его время ложную версию о Кие, он вынужден был пустить в ход все имевшиеся у него сведения.

И здесь мы имеем явный намек на то, что в руках первых летописцев было гораздо больше сведений, но они, создавая летопись, их тщательно профильтровывали. Есть основания думать, что особенно усиленной фильтрации подверглась именно дорюриковская эпоха.

Подведя «Summa Summarum», можно сказать, что далеко еще не все историческое наследство впитано русской историей, не только в чужих, но и даже в своих источниках еще кроется много такого, что может бросить дополнительный свет на наше прошлое и значительно изменить наши воззрения на него. Мы далеко еще не исчерпали всех возможностей истории, и переходить на чистую археологию еще преждевременно. Нужно только ясное понимание наших задач и отказ от старых, оказавшихся несостоятельными, догматов.

5. О значении пути «из варяг в греки»

Крупнейшей ошибкой лиц, занимавшихся историей Древней Руси, была переоценка роли норманнов, сиречь варягов, на пути «из варяг в греки». В нем видели магистраль, по которой текли две волны норманнов или скандинавов: купцов и разбойников.

И то и другое неверно. Утверждали это многие, но одно дело утверждать голословно, а другое — опираться на факты. Факты же говорят решительно против такого представления.

Обратимся прежде всего к торговле. Подавляющее большинство исследователей, как норманистов, так и антинорманистов, согласны в одном: «Торговый путь через Волгу открыт скандинавами раньше, чем путь через Днепр, и этот волжский путь для шведской торговли имел большее значение, чем путь через Днепр» (Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени, стр. 46).

Шведский исследователь Арне в своей работе (Т.-J. Arné. La Suède et l´Orient. Upsala, 1914) говорит: «La route de la Volga a été ouverte au traffic de meilleure heure et avait aussi une plus grande importance pour le commerce suédois au IX et X siècle que la route du Dnepr» — фр. «Путь по Волге был открыт для передвижения в наилучшую пору и к тому же был более важен для шведской торговли в IX и Х веках, нежели путь по Днепру» (стр. 90).

В. А. Бартольд, Ф. А. Браун, В. А. Брим, Ю. Готье, М. С. Грушевский, В. Пархоменко, А. Погодин, С. Середонин, А. Шелянговский и другие говорят о том же вполне согласно. Расхождение между ними только в сроке, когда именно скандинавы начали пользоваться волжским путем.

Самые ранние из монет, найденных на волжском пути, — это индо-парфянские, относящиеся к первому веку нашей эры, затем идут сасанидские IV–V веков.

Бартольд (В. А. Бартольд. История культурной жизни Туркестана, 1927) на основании китайских источников говорит (стр. 17), что в V веке в Туркестане уже покупали янтарь, привозимый туда из Прибалтики. «Это известие, — говорит он, — указывает, по-видимому, на существование в то время балтийско-каспийского торгового пути, имевшего до IX века несравненно больше значения, чем путь балтийско-черноморский».

П. Смирнов полагал, что скандинавы пользовались волжским торговым путем еще до VI века. Ф. Браун относил начало торговых сношений Скандинавии с Востоком по волжскому пути к середине VIII века или даже концу его, В. А. Брим и Т. Арне — к началу IX века и т. д.

Все, однако, согласны в одном: волжский путь стал известен гораздо раньше днепровского и значение его было также несравненно большее.

Арне (стр. 89) дает цифры, показывающие реальное соотношение в значении этих путей. Археологические изыскания в Швеции показывают, что в IX веке торговля с арабами была во много раз больше, чем с греками: на 40 000 арабских монет приходится только 200 греческих, иначе говоря, арабская торговля в 200 раз превосходила греческую. (Новейшие данные поднимают число арабских монет в Скандинавии до 100 000.)

Учитывая эти цифры, следует не забывать, что эти 200 греческих монет могли достигнуть Скандинавии не днепровским, а волжским путем, и что действительная разница еще больше. В самом деле, значительное число греческих монет, найденных в Скандинавии, относится к V–VII векам, т. е. эпохе, когда днепровский путь, как полагают, еще не действовал.

Наконец, не только монеты, а вообще предметы византийского происхождения были весьма редки. Арне прямо говорит (стр. 207): «Tous les objectes de provenance byzantine trouvés en Suède… sont du reste rares» — фр. «Все предметы византийского происхождения, найденные в Швеции… в остальном редки».

Против этих фактов возражать не приходится, поэтому легенду о большой торговле «из варяг в греки» необходимо раз и навсегда отбросить и к ней не возвращаться, а если и возвращаться, то только с поучительной целью, как не следует делать ошибок, опираясь на одни умствования.

Совершенно естественно, что наряду с тем, что в Скандинавии следы торговли с Византией ничтожны (более того: вообще связи с ней), мы имеем и другой факт решающего значения: ни греческие, ни скандинавские, ни русские, ни иные источники ничего не говорят нам о торговле между греками и скандинавами.

Если бы она была, должны были быть договоры или какие-то иные существенные следы. История несомненно оставила бы следы каких-нибудь особых случаев, обычных в торговле: ограбления или убийства купцов, кражу их имущества, ссор, драк, наличия торговли с ними в промежуточных пунктах пути, обложения их таможенными налогами, задержания их, переговоров об их выкупе и освобождении, ограбления мирного населения вооруженными купцами, различных столкновений на почве речного, морского или гужевого транспорта и т. д.

Обо всем этом мы не находим решительно ничего, а ведь Русь должна была быть промежуточным звеном, через земли которой плыли лодки и по земле которой тащили эти лодки волоком, и это не была узкая полоска земли, а необъятное тысячеверстное пространство.

Сама Русь издавна торговала со своими соседями, и мы имеем договоры ее с Византией, Готландом, ганзейскими городами и т. д.

Отсутствие сведений о торговле между Скандинавией и Византией на протяжении веков может быть объяснено только одним путем: ее почти не существовало.

Существовала торговля руссов с греками, но не скандинавов с греками через Русь. Ни скандинавов-купцов, специализировавшихся на торговле с Византией, ни греческих купцов, торговавших со Скандинавией, история не знает. Те имена купцов, возможно скандинавов, которые мы находим в договорах Руси с греками, принадлежали купцам не транзитной торговли, о транзитной торговле нет нигде ни малейшего намека.

Если бы греки ездили в Скандинавию, то сведения Константина Багрянородного о Руси не были бы столь бедны и сбивчивы, и уж о волоках и самом Новгороде он сказал бы хоть два слова.

Существовало, однако, еще одно, основное обстоятельство, препятствовавшее осуществлению широкой торговли скандинавов с греками, — это огромная протяженность и трудность пути, — это обстоятельство решало всё.

Лицам, разглагольствующим о пути «из варяг в греки», мы советовали-бы прежде всего взять географическую карту и сойти с Олимпа на землю для ознакомления с реальностью. Если русский летописец упомянул о пути «из варяг в греки», то не следовало быть такими наивными, чтобы думать, что, мол, сел и поехал. Путь из Скандинавии был чрезвычайно длинен, труден и опасен.

Древние источники говорят, что для того, чтобы пересечь Балтийское море из Скандинавии, требовалось пять дней. Но до этого пункта из отдаленнейших пунктов Скандинавии нужно было еще довезти товар.

Далее надо было проехать вдоль всего Финского залива, усеянного мелями, скалами и подводными камнями. Не следует при этом забывать, что он часто замерзает и тем ограничивает плавание во времени. Далее: способом передвижения были только весла и паруса. На первых очень далеко и быстро не уедешь, если лодка загружена товарами (а иначе не было смысла ездить в Царьград), а вторые почти бессильны против противного ветра в заливе, где не очень-то полавируешь.

Затем надо было проехать против течения сравнительно короткую (если не ошибаемся, в 60 км), но быструю и полноводную Неву; авторам, витающим в эмпиреях, мы советовали бы проделать хоть это путешествие на веслах, чтобы понять, что это значит в действительности.

Далее необходимо было пересечь Ладожское озеро, которое, как правило, замерзает и в которое можно проникнуть только после того, как весь лед его пройдет через Неву, а это ограничивало время, в которое могло начаться долгое и длинное путешествие в Царьград. К сожалению, мы сейчас не располагаем точными данными о времени вскрытия северных рек и озер.

Из Ладоги, опять-таки против течения, нужно было проехать всю реку Волхов, т. е. расстояние по прямой линии не менее 200 км. Здесь варяги должны были непременно останавливаться, чтобы получить пропуск для проезда через Новгород и его земли. Конечно, это было связано с потерей времени, уплатой пошлин и разными проволочками, а главное — с миром с Новгородом, что бывало не часто. Даже если скандинавы и были в мире с Новгородом, то это не означало, что они могли получить пропуск, ибо новгородцы воевали с кем-то другим, и в подобных случаях скандинавские купцы могли попасть в руки врагов Новгорода, а «на войне, как на войне». С другой стороны, и новгородцам невыгодно было пропускать купцов, ибо те добровольно или по принуждению могли сообщить врагу сведения, важные в военном отношении.

Однако на Волхове существовало еще одно затруднение, о котором все пишущие о пути «из варяг в греки» забывают, — это Гостиннопольские пороги. Мощная гряда известняков преграждает здесь его течение, пороги тянутся на протяжении около 12 км. Волхов быстро стремит свои воды среди обрывистых известковых берегов высотой до 20 м.

Здесь должна была происходить перегрузка товаров, привезенных из-за моря, на суда мелкой осадки, либо, если товар шел к морю, на суда, могущие выдержать морское путешествие.

Для купцов местных это препятствие было, конечно, одолимо, но для купцов из заморья эта перегрузка была связана с наличием необходимого речного транспорта или вообще совершенно налаженной системы транспорта вплоть до Киева, где опять совершалась перегрузка на суда, способные выдержать морское путешествие. Самое название порогов — «Гостиннопольские» — указывает на остановку здесь купеческих судов[13]. Однако есть все основания думать, что Новгород оказывался конечным пунктом путешествия из Балтийского моря чужих купцов.

Далее путь шел через всё озеро Ильмень, а потом через реку Ловать, опять-таки против течения по прямой линии не менее 300 км. Затем начинался волок километров в 30 по крайней мере. Что представлял собой труд тащить тяжело нагруженные лодки на вальках или на колесах посуху, — можно себе представить, ведь никто, кроме купцов, в благоприличном состоянии волока заинтересован не был! Кроме того, всё это совершалось в весеннюю распутицу.

Всё давалось только применением отчаянной физической силы, ибо техника того времени была весьма примитивна, а путь шел по самым диким, топким и, главное, лесистым местам, где населения вообще было мало и получить достаточную помощь людьми или лошадьми было невозможно. Наконец, если, допустим, помощь была получена, можно себе представить, сколько она стоила!

Не следует забывать, что волок был уже не в области Новгорода, — значит, надо было платить новые пошлины и т. д.

После волока, оканчивающегося у городка Усвята, следовал участок пути километров в 40 по течению по притоку Западной Двины. Отметим, что если бы волок этот был на пути большой международной торговли, то здесь неизбежно должно было образоваться крупное поселение, делавшее большие обороты. Но этого не было, и об этом волоке, борьбе за него, конфликтах в его районе и т. д. история хранит гробовое молчание.

Далее путь шел по реке Каспле километров 90, опять-таки против течения, затем новый волок и, наконец, много сотен километров вниз по течению Днепра к Киеву.

Здесь, согласно Константину Багрянородному, предстояло купить новые лодки, оснастить их и перегрузить товары. Несколько дней затем уходило на ожидание запоздавших. Наконец, в начале июня отправлялись из Киева.

Если первая часть пути (до Киева) была тяжелой, то вторая часть была вдобавок и опасной, ибо печенеги устраивали засады, и вообще только от Дуная купцы чувствовали себя в безопасности.

Какой адский труд представляла собой переправка через пороги на Днепре, описано подробно у Багрянородного. Он, даже не зная «прелестей» первой части пути (до Киева), заканчивает описание словами: «Здесь оканчивается их многострадальное, страшное, трудное и тяжелое плавание». Но ведь это было только полдела — надо было еще вернуться, пройдя те же мытарства.

Отсюда совершенно ясно, что купцами не могли быть люди легкой наживы, какими были скандинавы, в их духе было только грабить подобных купцов.

Возвращались из Царьграда поздней осенью. Совершенно очевидно, что добраться с весны и до начала июня из Скандинавии было часто просто физически невозможно из-за позднего размерзания северных рек и озер и ледохода. Варяжские купцы должны были забрасывать свои товары в Ладогу или Новгород еще с осени и, проведя зиму там, присоединяться к торговой экспедиции славян.

Если славянам удавалось возвращаться еще к зиме, то варягам, вероятно, случалось и оставаться на Руси на зимовку при раннем замерзании северных рек. Таким образом, путь из Скандинавии в Византию и обратно занимал около года, а то и более.

Другой торговый путь — Волжский — представлял гораздо более удобств: начинался он от Ладоги, далее шел волок и широкий волжский путь вниз по течению. Никаких порогов не было, не было и печенегов, ибо берега Волги в верхнем течении были населены весьма скудно финнскими племенами, никогда воинственностью не отличавшимися. Наконец, что самое главное, путь был гораздо короче. Уже в Болгарском царстве[14], т. е. на полпути к Каспию, купцы могли обменять свои товары на товары Юга и Востока и вернуться. Для всей операции было достаточно нескольких месяцев.

Однако и наличие волжского пути не может изменить основного факта: торговля Скандинавии с Византией всеми путями была весьма незначительна.

Итак, мы решительно должны отвергнуть представление, что скандинавские купцы широко пользовались путем «из варяг в греки». Теоретически это можно допустить, но практически это надо еще доказать.

Путь «из варяг в греки» был путем исключительно местным, т. е. самих руссов, они организовывали торговые экспедиции, они везли свои товары, они проходили большую часть пути по своим землям, наконец, их путь был заметно короче, чем у скандинавов.

О пользовании греками этим путем мы не находим ни малейшего намека. Скандинавы, конечно, пользовались этим путем, но в незначительном объеме и будучи всегда в зависимости от руссов и в Новгороде, и по пути, и в Киеве, — всюду их могли остановить, не дать съестных припасов, не продать лодок, снастей и т. д.

Таким образом, широкая торговля скандинавов с греками через Русь — совершенный миф.

Переходим теперь к рассмотрению другого мифа. А. Погодин (Белград, 1938) писал: «…на важнейшем водном пути “из Варяг в Греки” была расположена целая система гарнизонов, превратившая норманнов из случайных завоевателей в создателей государства». Почти каждое слово в этом отрывке ложно, и трудно придумать большую карикатуру на действительную историю, чем это сделал А. Погодин.

Прежде всего, никогда норманны не были «создателями государства» (подразумевается, русского). Русское государство, по крайней мере Киевская Русь, бывшая его ядром, существовало задолго до появления Рюрика в Новгороде (в этом труде читатель найдет немало доказательств этого).

Нельзя, далее, путать кучку людей, династию Рюрика с целой скандинавской нацией, вернее нациями. Здесь обычнейшая ошибка логики: «pars pro toto…» (лат. — «часть вместо целого»). Напомним, далее, что норманская династия (а может быть, славянская?!) немедленно растворилась в славянском море, — это признается даже самыми ярыми норманистами.

Никогда норманны «случайными завоевателями» Руси не были, да и, вообще, как прикажете понимать суть этого выражения — «случайные завоеватели»? А. Погодин не в состоянии привести ни одного факта «завоевания» Руси норманнами. Рюриковичи не завоевывали Новгорода, они — воины-профессионалы, были приглашены для организации регулярной и надежной обороны страны, защитниками от нападений своей же братии скандинавов, если верить, что они были скандинавы.

История Новгорода начинается глухим упоминанием того, что он был данником варягов, но не следует мерить прошлого аршином современности. Одно дело — платить дань, т. е. соглашаться на меньшее зло, а другое дело — быть завоеванным. Мы не имеем ни малейших указаний, что варяги до Рюрика навязывали славянам свой язык, свою веру, свои обычаи, свой государственный строй, — всё сводилось к платежу дани.

Но когда это меньшее зло разрослось и гнет дани (вернее насилий) стал слишком тяжелым, новгородцы выгнали варягов за море силой, а чтобы оградить себя и соседние финнские племена от повторения насилия, — решили организовать постоянную армию, с системой крепостей («городов») и с опытным военачальником во главе.

И здесь опять-таки ошибка — «pars pro toto». Если Новгород, допустим, был некоторое время данником варягов, то это не значит, что данником их была вся Русская земля вдоль пути «из варяг в греки», как это утверждал А. Погодин.

Даже если мы возьмем Новгород, то на протяжении всей его достоверной, писаной истории мы ни разу не застаем его в подчинении у варягов. С варягами бывали небольшие стычки на самой окраине Новгородской земли, и только; стычки, всегда оканчивавшиеся в пользу Новгорода.

Вряд ли А. Н. Насонов, 1951, прав, пишучи: «Изучая образование территории Новгородской “области”, приходим к убеждению, что 40-е — 50-е годы XI века были переломными. В эти десятилетия, приблизительно, во всяком случае не ранее, Ладога окончательно перешла в руки новгородцев. Рогнвальд Ладожский умер, по-видимому, в 1030 году (по Fagrskinna[15]), и его сменил сын Элиф. В середине XI века Ладога (Aldeigjuborg) исчезает со страниц северных “норманнских известий”».

Дело в том, что из «Эймундовой саги» видно, что Рогнвальд Ладожский владел Ладогой, потому что был двоюродным братом Ингигерды, жены Ярослава Мудрого. Он вовсе не был владельцем Ладоги, а только управителем ее по поручению Ярослава.

Представление, что Ладога была своего рода «tête-de pont» (фр. «плацдарм, предмостное укрепление») на пути к Волге и Каспийскому морю, и из-за нее велась борьба между новгородцами и скандинавами, вряд ли верно: положительных исторических данных в этом отношении у нас нет.

Вообще, можно предполагать, что первое столкновение славян с новгородцами произошло на почве торговли Скандинавии с Востоком. Вооруженные скандинавы, богатые людьми, оружием и товарами, легко захватили южную часть Ладоги и волок к Волге у одного из финских племен, если вообще эта область кому-то принадлежала и не оставалась незаселенной. Можно думать, что здесь должна была быть скандинавская фактория, но точных данных для доказательства этого нет.

Новгородские «словене» в своем вековечном «Drang nach Osten»[16] в конце концов столкнулись со скандинавами в районе Ладоги и пошли далее, как колонизаторы, на север и восток. Однако материально и организационно скандинавы были в этом месте сильнее, хотя и не образовывали здесь своего чисто скандинавского государства. Это привело к тому, что новгородцы и приильменские славяне, равно как и окрестные финнские племена, стали платить дань варягам.

Завоевывать новгородцев в полном смысле этого слова, т. е. селиться на их земле, заставлять жить на свой лад и т. д. скандинавам было нечего. Они были заняты более добычливым и спокойным делом: волжской торговлей, извлечением выгоды из окрестных племен (путем ли торговли, путем ли получки дани), а также разбоями по Великому волжскому пути и Каспию у народов древних культур, у которых было чем поживиться.

Когда насилие варягов стало, однако, нестерпимым, славяне и финны восстали, прогнали варягов, пригласили общего военачальника с постоянным войском.

Как обстояло дело с Ладогой и волжской торговлей после изгнания варягов, сказать трудно. Скорее всего, можно предположить, что торговля скандинавов продолжалась, ибо в ней было заинтересовано и окрестное население.

В Ладоге, надо полагать, было своего рода двоевластие: номинально это была славянско-финская область, а фактически главную роль играли скандинавы, в Ладоге заправлял деньгами капитал, находившийся в руках скандинавов.

Таким образом, если говорить о «завоевании», то только самая незначительная, пограничная часть новгородской территории могла быть иногда под владычеством скандинавов.

Завоевание норманнами Руси — плод чистейшей фантазии Л. Погодина и иже с ним. Возможно, что во времена неписаной истории скандинавы и подчиняли себе временно северных славян, но об этом спорить нечего: о нем мы решительно ничего не знаем.

Не лучше обстоит дело и с утверждением, что на пути «из варяг в греки» «была расположена целая система гарнизонов» (подразумевается норманских). Погодин хочет изобразить норманнов в роли властителей страны, осевших на узловых пунктах-крепостях, из которых они управляют страной и тем создают государство.

В писаной истории ничего в пользу этого представления нет, ни прямо, ни косвенно. Всё это сплошная, детская, безответственная фантазия, роняющая достоинство исторической науки.

Никакой системы норманнских гарнизонов не было — были крупные славянские города в узловых пунктах, где сидели славянские князья и их ставленники. Всё управление и политика были в славянских руках и всё было подчинено славянским интересам, всё подчинялось Руси, хотя изредка совершалось и через норманские руки.

Погодин, как и другие норманисты, не понимает азбучной истины: норманны (варяги) на Руси играли ту же роль, что и остзейские бароны в России в XIX и XX веках: им жилось на Руси неплохо, они были, очевидно, «plus royalistes que le roi» (фр. «бо́льшими роялистами, чем король») и так же добросовестно били своих компатриотов, как в 1914–1917 годах.

Как князь, так и его наместник опирались в своей власти на дружину, в которую входили и норманны, но никогда последние ни количественно, ни качественно не играли решающей роли и не вели своей особой скандинавской политики.

За всю историю Руси мы вообще не знаем ни одного случая, когда норманнская дружина руководила бы князем или устроила переворот, свой, норманнский, в своих интересах.

Наоборот, через всю историю красной нитью проходит очень осторожное, недоверчивое отношение к варягам, ими пользовались, но их боялись и чрезвычайно остерегались. А. А. Погодин в одной из своих работ (1938, стр. 28) прямо пишет о варягах: «Это была грубая воинская среда, которая была нужна, но была и опасна».

Нет никакого сомнения, что варяжская дружина всегда, поэтому, была в меньшинстве. Когда же особые обстоятельства требовали присутствия большого числа их, то с ними и в этом случае особенно не церемонились и им не потакали. Однако совершенно ясно, что если бы правление на Руси было норманнским, то дружинники норманны постоянно пользовались бы предпочтением и фаворитизмом. Несомненно также, что и отдельные лица и целые группы их (родственники и друзья сидящих на Руси варягов) лились бы нескончаемой волной на теплые места на Руси, а это должно было вызывать взрывы народного недовольства. Этого история совершенно не знает, ибо на деле варяги были только наемниками, купленными шпагами, и иной роли не играли.

Когда Ярослав Мудрый во время междуусобицы вынужден был призвать значительное число варягов и те стали позволять себе слишком много, то новгородцы просто перебили их, даже не спросившись князя и явно против его воли.

Когда Владимир Великий при таких же обстоятельствах завладел с помощью варягов Киевом и те потребовали по две гривны с жителя, то Владимир их просто обманул, сначала пообещав, что уплатит скоро (собирает, мол, средства), затем, удержавши у себя на службе наиболее ценных из них, остальную часть просто сплавил в Грецию.

Даже в этих условиях видно, что варяги были в меньшинстве и не посмели силой взять того, что им следовало (к этому мы еще вернемся), — их в конечном результате перебили бы всех, поэтому они и удалились в Царьград со скрежетом зубовным.

Из всего того, что нам известно, одно бесспорно: никогда варяжская дружина на службе у русских князей не играла самостоятельной роли, — это были только наемники, которых остерегались и держали на почтительном расстоянии.

Что же касается воевод-норманнов и людей высокого ранга, то многие из них играли видную роль, например, как послы, как воспитатели молодых князей (главным образом в отношении военного искусства), как советники или администраторы. Однако у нас нет никаких данных, что они играли ведущую политическую роль. Не они определяли общую политику данного князя, а вся среда, которая была подавляюще славянской. За всю историю Руси мы не имеем ни одного восстания варягов против князя, попытки переворота дворцового типа и т. д. Варяги всегда в тени, и нигде нет ни малейшего намека на «засилье» норманнов, что непременно было бы, если бы норманны играли самостоятельную роль или количественно были значительными.

Таким образом, ни купцами, ни завоевателями, организовавшими сеть факторий вдоль днепровского пути, варяги не были, — всё это только раздутый до невероятных размеров факт, что Рюрик явился в Новгород с варяжской дружиной.

Норманисты часто ссылаются на нахождение крупных захоронений норманнов в разных местах Руси, совершенно не считаясь, однако, с логическим анализом этих находок.

Во-первых, нахождение предметов скандинавского типа в захоронениях еще не говорит о том, что похоронены были скандинавы. Такие предметы, как мечи, были предметами экспорта в отдаленнейшие страны. Мы находим в Египте балтийский янтарь в очень древних могилах (что подтверждено химическим анализом), но это не значит, что прибалтийцы жили в Египте. Необходимо, чтобы самый тип захоронения был скандинавским. А это не установлено во множестве случаев с достоверностью (в особенности если раскопки относились к XIX веку, когда норманизм царил безраздельно). Наконец, никогда датировка захоронения не установлена точно: разные исследователи расходятся во мнениях на целые столетия.

Во-вторых, крупные захоронения могут быть просто кладбищами варягов, которые служили (и умирали) здесь в течение не десятков, а сотен лет. Стремление хоронить «своих» поближе к своим господствует у всех народов до сих пор.

В-третьих, что главное, такие захоронения, если они были даже массовыми и одновременными, вовсе не говорят о завоевании данной области варягами. Дело объясняется проще: во время осады данного поселения одновременно погибли от болезней, ран или были убиты именно воины-наемники, дело которых и заключалось в том, чтобы воевать. Естественно, что всех их погребли вместе.

В-четвертых, если быть последовательными и видеть в каждом захоронении с варяжским оружием доказательства пребывания варягов в данном месте в качестве завоевателей, то надо дать себе труд нанести на карту все подобные находки и увидеть, что почти вся Восточная Европа была под владычеством скандинавов, — доказательство «ad absurdum» (лат. «доведенное до абсурда»).

Недавно М. Таубе («Rome et la Russie», 1947) развил целую теорию о том, что варяги сидели твердо на Немане, владея Гродно, и что именно оттуда Аскольд захватил Киев, теорию маловероятную и не поддержанную фактами.

Можно также напомнить о раскопках Пастернака под Плиснеском[17] в Галиции («Плеснеск» «Слова о полку Игореве»), доказывающих также наличие «варягов» под самыми Карпатами. Означает ли это, что мы должны продвинуть границу варяжской державы до самых Карпат? На деле это означает, что у князя в Плеснеске была на службе варяжская дружина, а в одной из войн с врагами или междуусобии некоторая часть их была убита. Если же следовать норманистам, надо принять, что в Плеснеске сидел и владел им варяжский князь.

Наконец, не следует забывать, что большие захоронения варяжского типа найдены по волжскому пути, т. е. пути в обход Древней Руси. Эти варяжские захоронения были, по-видимому, древнее эпохи Рюрика и не имели к Руси никакого отношения[18], ибо Русь к тому времени еще только направлялась к Волге. Значит, говорить о покорении славян варягами на Волге вообще не приходится.

Остается еще рассмотреть роль скандинавов как боевых дружин, пересекавших Русь для завоевания или грабежа чужих стран, но не Руси. Сведения, которыми мы обладаем в этом отношении, чрезвычайно скудны, неточны и относятся в большинстве случаев еще к дорюриковским временам, которые известны нам гораздо хуже, чем рюриковские, о которых мы почти ничего не знаем. Всё высказанное авторами по отношению к дорюриковской эпохе — догадки и предположение, порой, может быть, и вероятные, но недоказуемые.

В летописи, например, мы находим туманное сообщение, что полоцкий князь Рогволод, к дочери которого неудачно сватался Владимир Великий, пришел княжить из заморья. Норманисты, конечно, считают его не Рогволодом, а Рогнвальдом, скандинавом, завоевавшим полоцкое княжество.

Мы лично убеждены, что действительная история Полоцка принесет нам много нового, интересного, но доказательства норманистов (вроде Таубе) для нас совершенно неубедительны. Почти все их «доказательства» — жалкое фантазерство.

Если Рогволод = Рогнвальд (что не исключено), то явился он из заморья во времена Святослава, т. е. уже в эпоху писаной истории. Следовательно, должны были бы найтись следы этого на Руси, либо в хрониках народов-соседей этого угла Европы, либо, наконец, в скандинавских сагах, — ведь если была война, то она не могла остаться бесследной, в особенности у страны, бедной яркими историческими событиями. Поэтому гораздо вероятнее, что Рогволод появился в Полоцке в силу каких-то причин мирного характера; наконец, Рогволод мог просто быть славянином из заморья.

Если бы присутствие в Полоцке на княжении скандинава Рогнвальда означало экспансию скандинавов на восток (что теоретически весьма вероятно), то почему вся дальнейшая история не дает ни малейшей связи Полоцка со Скандинавией? Почему Рогволод не получил поддержки скандинавов в борьбе с Владимиром? Почему после смерти Рогволода не явились претенденты на его престол из Скандинавии? Почему мы вообще не знаем ни одного нападения скандинавов на Русь через Западную Двину? Если скандинавская экспансия была, то почему она оборвалась как раз в момент начала нашей писаной истории?

Как только мы подходим к эпохе писаной, т. е. достоверной истории, так все следы норманнов-завоевателей с их факториями, гарнизонами и т. д. исчезают, и, кроме приглашенного Рюрика да его наемной дружины, мы никого на территории Восточной Европы не находим. Как по щучьему велению, гордые завоеватели исчезают, а вместо них оказываются лакеи. Этот факт настолько очевиден и неоспорим, что буквально нельзя понять, где было у норманистов критическое чутье, чтобы не понять фальши в построении.

Скандинавская экспансия на восток была издавна, но каков был ее объем, характер и результат — вот вопрос. Взглянем на карту — путь из бедной Скандинавии на Русь (скажем, для ее завоевания) или в Византию (скажем для торговли или грабежа) гораздо удобнее через Западную Двину (или Неман), чем путь через Волхов.

Начинался он с незамерзающего морского залива, был северной своей частью вдвое короче пути через Волхов, одним волоком меньше, простирался по землям с крайне редким населением, которое не могло оказать серьезного сопротивления организованной военной силе. И все-же… кроме торговых факторий, скадинавы ничего не имели. Немецкий Drang nach Osten начался на несколько столетий позже[19] и здесь не столкнулся ни с каким скандинавским сопротивлением.

Напомним, что набег датчан на куров (Курляндия) в 853 году был отбит с огромными потерями, и только в 854–855 годах Олаф Шведский подчинил себе куров (временно), т. е. овладел побережьем, самый же Hinterland, материк оказался совершенно нетронутым.

В середине IX века мы застаем только начало экспансии скандинавов. Но завоевателями в полном значении этого слова они не были — это были либо налетчики, неожиданно нападавшие, грабившие и исчезавшие поскорее, либо более оседлые враги, заставлявшие платить регулярную дань, но на землях покоренных народов не селившиеся и в глубь страны не проникавшие.

Легко сказать — завоевать, но трудно сделать. Разбросанное население убегало в чащи, и добыть его оттуда не было возможности, надо было знать дороги, условия жизни и проч. Удержать крупный город, конечно, можно было, но на деле скандинавы не создали в глубине страны ничего в полном смысле подвластного, как это мы видим несколько столетий спустя у Тевтонского ордена, опутавшего всю страну сетью замков и крепостей.

Из того, что мы знаем, видно, что торговый (и военный) путь через Западную Двину или Неман на Русь в Киев был крайне глухим. Мы вообще не имеем ни одного факта, указывающего, что этими путями хоть раз кто-то воспользовался. Всё высказанное норманистами в этом направлении — голая теоретизация. Если бы эти пути были проложенными путями, то вся наша история имела бы иной вид, а в особенности мест, лежавших вдоль этих путей. В действительности же о них в истории гробовое молчание, а места предполагаемых волоков до сих пор принадлежат к самым глухим и непроезжим.

Не лучше обстоит дело и с другим путем завоевателей-норманнов — с путем «из варяг в греки». Едва ли не единственным примером его использования может служить нападение мифического русского князя Бравлина из Новгорода на Крым около 838 года. Данные об этом мы находим в житии Стефана Сурожского[20] — источнике, в сущности, апокрифического характера, где истина перемешана с вымыслом в такой степени, что трудно отделить одну от другого. Наконец, нападение могло быть и со стороны Волги — Дона (к этой теме мы намерены вернуться позже специально).

Таким образом, за время писаной истории Руси ни одна боевая иностранная дружина не пересекала Руси для войны с ее соседями. Были мелкие разбойничьи шайки норманнов (вроде Гаральда Норвежского), но они пропускались только с согласия Руси и не без ее материальной заинтересованности. Известно, например, что Гаральд Норвежский отправлял в течение 14 лет всё награбленное для хранения в Новгород. Очевидно, немало из этого осталось в качестве «вена»[21] за Елизавету Ярославну, на которой он в конце концов женился.

Если мы видим на территории Руси войска норманнов, то всегда в качестве наемных войск. Русь вовсе не была большой проезжей дорогой, по которой шел кто угодно и куда угодно: просторы Руси были огромны, неизвестны и почти непроницаемы. Конечно, мнение Мавродина (1946, стр. 172), что, «направляясь из Новгорода на юг, Олег шел по недавно только проложенному пути “из варяг в греки”, — другая крайность, но что путь этот не был свободен для всех — факт бесспорный.

Перед отправляющимся из Скандинавии в Царьград прежде всего вставал вопрос о пище — везти за тысячи километров продовольствие было немыслимо. Следовательно, запасы надо было возобновлять по пути, что возможно только в условиях мирных отношений с населением Руси. Купцам это, конечно, удавалось гораздо легче, но отрядам вооруженных воинов это было, как ни странно, гораздо труднее.

Для того чтобы силой взять пищу из крупного населенного пункта, надо было его взять, т. е. преодолеть засеки, валы, рвы, стены и т. д., которые, конечно, защищались самым ожесточенным образом, и это, конечно, могло вызвать войну по всей линии пути. В незащищенных же мелких селениях нечего было взять, ибо запасы зерна и т. д. хранились в тайниках, а скот при малейшей опасности угонялся в глушь. Захватить можно было только ничтожное количество пищи, недостаточное для прокормления большого отряда.

Далее, даже совершенно беззащитное население могло задержать вооруженного врага пожарами, завалами, западнями, отравлением колодцев и т. д. Тем более, что настоящих дорог тогда не было. «Теребите дороги!» — приказал прежде всего Владимир, желая расправиться со своим непокорным сыном Ярославом.

Пробиваться сотни километров в чужой земле среди лесов и болот — вещь физически невозможная. Значительная часть пути пролегала по мелким рекам, где условия были не лучше. Именно это обстоятельство и было причиной того, что мы не видим норманнов ни в роли завоевателей, ни даже в роли временных захватчиков. Если они и проходили через Русь, то только с ее согласия.

Пусть норманисты не соблазняются примерами «подвигов» норманнов в сравнительно густонаселенной Западной Европе. Даже там нападения норманнов совершались главным образом по побережьям морей и очень крупных рек. На Руси же были не те масштабы, не те условия, наконец, нечего было грабить у «лапотников» (выражение летописи). Вот этой-то азбучной, элементарной истины норманисты понять не могут.

Заговоривши о водных путях сообщения в Древней Руси, остановимся на некоторых деталях, которые мало или вовсе не подвергались обсуждению. Возникает прежде всего вопрос: почему в Древней Руси не пользовались широко другим, более спокойным и удобным путем, связывающим Русь с Византией и Востоком, именно — Доном и его притоками?

Если взглянуть на карту, то бросается в глаза, что два притока Дона — Северский Донец и Оскол — не только касались юго-восточной окраины Руси, но отчасти и прорезали ее. Северский Донец начинается севернее современного Белгорода и самым названием своим показывает, что он был рекой славянского племени «севера». Оскол подходит своим верховьем почти до широты Курска. Таким образом, обе эти реки могли, хотя бы частично, удовлетворять нуждам торговли Южной Руси.

Могут предположить, что обе эти реки не были достаточно судоходны, но они и по сей день могут пропускать катера и большие лодки. Что же говорить о времени 1000 лет назад, когда реки были гораздо полноводнее! Наконец, весенние разливы позволяли пользоваться даже весьма солидными судами.

Были и другие выгоды: путь был сравнительно очень короток, ни порогов, ни волоков не было, значительная часть пути пролегала по совершенно незаселенным областям с кочевниками, в нижнем же течении Донца и Дона имелись значительные поселения и даже города. Далее путь выводил в мелководное Азовское море, вдоль берегов которого легко можно было добраться до Крыма, Тьмуторокани, в Хазарию, на Кавказ и далее в Византию.

Казалось, имелись все условия налицо для оживленной и крупной торговли, имелись основания для борьбы за этот торговый путь и т. д., но история молчит, хотя мы имеем положительные данные, что этим путем пользовались. Так, например, Игорь, после разгрома греческим флотом, бежал домой не через устье Днепра, а через «Боспор Киммерийский», т. е. через Керченский пролив. Значит, путь этот был, и был безопаснее.

Далее, нельзя не задуматься, как Ольговичи, княжившие в Чернигове, княжили одновременно и в Тьмуторокани, бывшей их наследственной вотчиной. Ведь они могли сообщаться с Тьмутороканью только водным путем: Северский Донец — Дон — Азовское море.

Мы знаем также вполне достоверно, что запорожские казаки совершали часто свои нападения на турецкое побережье не через Днепр, а через Азовское море, используя реку Молочную, затем волоча свои «чайки» к верховьям реки Волчьей (вероятно, настоящее ее название — «Волочья» — от слова «волок»). Оттуда они входили в Самару, приток Днепра. Этот путь был очень коротким и безопасным. Вряд ли древние руссы не знали этого пути, который позволял им обходить трудные днепровские пороги.

Словом, трудно понять, почему руссы не пользовались широко указанными путями для большой торговли. Вероятнее всего, потому, что торговля не была еще достаточно развита.

Остается теперь обсудить еще один путь из Скандинавии в Черное море, который, сколько нам известно, совершенно не обсуждался, а между тем имел все основания для своего существования: это путь через Вислу. Не замерзающее в устье Вислы море давало возможность торговать круглый год. Путь был заметно короче, чем упомянутые выше по Волхову, Западной Двине или Неману. Путь по Висле имел два варианта: 1) через верховья притока ее, Западного Буга, к верховьям Припяти и 2) через верховья притока ее Сана к верховьям Днестра. Первый вариант — Западный Буг — Припять мало чем отличается от пути Неман — Припять и т. д. Волок пролегал по невероятному сплетению болот и озер и, надо полагать, был вообще невозможен из-за дикости местности.

Зато второй путь: Сан — Днестр является необыкновенно легким и вероятным. Если мы возьмем верховья Сана и город Перемышль, а с другой стороны, верховья Днестра и город Самбор, то между этими двумя городами находилось расстояние 65–75 км по легкопроезжему сухому пути, по предгорьям Карпат. Оба эти пункта, что мы особенно подчеркиваем, находились веками в пределах одного и того же народа и государства, следовательно, было отлично известно, куда уводит Висла, а куда Днестр. Путь этот был исключительно по славянским землям, следовательно, не было особых затруднений с языком[22] и т. д. для торговли. Государство, сидевшее на верховьях обеих рек, естественно, оказывалось связующим звеном между Балтийским и Черным морями. Туда оно могло отправлять свои излишки и оттуда получать необходимое. Мы уже говорили о том, что раскопки Пастернака в городе Плеснеске (упомянутом в «Слове о полку Игореве») показали здесь присутствие варяжских дружин и гончарных изделий типа, характерного для прибалтийских славян. Пастернак сделал довольно нелепое допущение, что прибалтийские гончары были вывезены скандинавами сюда. Между тем ничего не было легче привезти по Висле и по Сану горшки, изготовленные в Прибалтике.

Для связи с Черным морем и Византией отлично мог служить Днестр, крупная река, имеющая два половодья: весеннее и летнее (когда тают снега в Карпатах). Во время половодья Днестр представляет собою огромную водную артерию, на которой с успехом можно пользоваться и парусами.

Таким образом, перебросить византийские товары в бассейн Вислы не представляло трудностей, равно как и обратный процесс, однако… несмотря на столь благоприятные обстоятельства, крупного торгового пути по этому направлению не существовало. Единственным объяснением может быть только то, что торговля не была развита.

Подведем теперь итоги всему вышесказанному:

1) Общепризнано, что торговый путь из Скандинавии в Византию по Волхову и Днепру был открыт гораздо позже волжского и по значению был совершенно ничтожным по сравнению с последним.

2) Путь «из варяг в греки» был торговым путем Руси (в особенности Северной), а не Скандинавии. Бо́льшая и самая трудная часть пути пролегала по русской земле. Вся организация торговых экспедиций была в руках руссов в Новгороде; иностранные купцы, конечно, могли принимать участие, но только с согласия руссов, количество же, несомненно, было весьма незначительным. О них мы ничего не имеем в исторических документах, но участие их вполне теоретически допустимо.

3) Никакой системы норманских гарнизонов или факторий по пути «из варяг в греки» не существовало. Хозяевами страны всегда и без всякого исключения были славяне (скандинавская кровь Рюрика, если бы это и было доказано, роли не играет, ибо он служил интересам славянства, а не германства). Норманны в своей массе были только наемниками и никогда мало-мальски самостоятельной политической роли на Руси не играли, их опасались и держали всегда в стороне. Норманны же, занимавшие высокое положение, — воеводы, наместники и т. д. были немногочисленны, всегда служили исключительно славянским интересам и быстро ассимилировались.

4) История не сохранила нам ни одного мало-мальски достоверного и точно описанного случая, когда крупные массы воинов-скандинавов пробивались бы силой сквозь Русь в Византию или другие южные страны днепровским путем. Представление, что норманны свободно пересекали Русь по Неману, Западной Двине, Днепру и т. д., совершенно лишено оснований. Норманны только обходили Русь по Волге. В VIII, IX и X веках Русь была малоизвестной, непроходимой и неодолимой страной для иностранцев, в особенности-же для воинов. Даже местная торговля не использовала широко все водные пути.

Представление, что варяги были на Руси как у себя дома, принадлежит к нелепейшим выдумкам. Чтобы показать, как обстояло в действительности дело, возьмем только один яркий пример, и этого будет достаточно.

Когда Владимир Великий увидал, что Ярополк расправился с Олегом и что ему угрожает та же участь, он бежал из Новгорода к варягам. Через 2 года он вернулся, имея, вероятно, 2–3 тысячи варягов. Киев с помощью последних был завоеван, а Ярополк изменнически убит.

Варяги стали требовать уплаты за свои услуги по две гривны с каждого жителя Киева. Сначала Владимир отговаривался, что он собирает необходимую сумму, затем варягам стало ясно, что он их обманывает.

Когда вопрос был поставлен ребром, Владимир отобрал наилучших варягов, оставил их у себя, раздавши им «на прокорм» разные города, но главную массу он оставил ни с чем, предложив им удалиться в Царьград. Тогда варяги сказали: «сольстил еси нами, да покажи ны путь во Греки», т. е. «обманул ты нас, хоть покажи нам путь в Грецию».

Таким образом, варяги настолько хорошо знали Русь и «путь из варяг в греки», имели столько факторий и гарнизонов на Днепре, что, попав в затруднительное положение, не могли найти среди себя или варягов в Киеве ни одного, кто мог бы показать им дорогу в Царьград!

Владимир согласился, но послал впереди варягов послов, передав через них византийскому императору: «се идуть к тобе варяги, не можи их держати в граде, да не творять ти зла, яко-ж и зде(сь), но расточи я разно, а семо не пущай и ни одного» («сюда не пускай из них ни одного»).

Из этого видно, что «норманн» Владимир не только обманул своих «соотечественников», но и подложил им свинью в Царьграде — яркий образец «норманизма» Владимира Великого. Но самое главное, что варяги, «властители Руси», «обладатели сети гарнизонов по пути “из варяг в греки”» и т. д. оказались в полной беспомощности, не зная дороги в Царьград. Вот какова была в действительности связь варягов с путем «из варягов в греки»! Упомянутое место летописи, конечно, читалось норманистами сотни раз, но вывода из него они не сделали.

6. Роль варягов в создании русской государственности

С легкой руки немцев, основоположников русской истории, широко распространилось и укрепилось мнение в России и за границей, что русская государственность создана варягами, т. е. скандинавами главным образом, иначе говоря, народом германского племени, не самими славянами.

С психологической точки зрения это понятно: немцы-ученые, явившись в полуварварскую, одичавшую за татарщину, страну Петра I, создавая русскую историческую науку, недоучли многого.

Признавая, может быть, даже подсознательно, примат германцев над славянами, найдя к тому же совершенно определенное указание в летописи о призвании варягов, они приписали варягам гораздо бо́льшую роль, чем она была в действительности. Все это, повторяем, понятно.

Но как русские историки с развитием исторической науки не заметили кричащих противоречий, связанных с таким представлением, — это уже уму непостижимо. На самом деле роль германцев в создании русской государственности совершенно незначительна.

Мы уже видели в ряде очерков и увидим ниже, что государственность и на севере, и на юге Руси была достаточно развита, с Рюриковичами явилась не государственность, а новая династия, которая объединила два значительных славянских государства: новгородское и киевское, но которая тотчас же ославянилась.

Что нового могли принести и принесли с собой скандинавы? Рассмотрим по пунктам. Могли ли они принести с собой новую религию? Подразумевается христианство, означавшее прежде всего грамотность, связь с другими культурными народами на религиозной почве и т. д.

Рассмотрим, как обстояло дело с распространением христианства в Скандинавии. В 829 году (или 831-м, что точно не установлено) епископ от Рима Ансгарий отправился в Швецию с первой проповедью христианства. Сколько времени он там пробыл — неизвестно, во всяком случае, уже в 834 году он был назначен папой архиепископом Гамбурга и папским легатом на все страны Севера (Sueonum, Danorum, Farriae, Norwecorum, Gronlandum, Islandum, Scridevindum, Slavorum, necnon Septentrionalium et Orientalium). Интересно отметить весьма подробное перечисление народов. Перечислены: шведы, датчане, жители Фарерских островов, норвежцы, гренландцы, исландцы, очевидно, кривичи («Scridevindum»)[23] и славяне «северные и восточные». Конечно, никаких «русов» папа в 864 году не называет, хотя должен был бы назвать, ибо названы такие мелкие группы, как гренландцы или жители Фарерских островов. Не называет именно потому, что руссы жили далеко на юге на Днепре.

Совершенно очевидно, что архиепископ Ансгарий жил постоянно в Гамбурге, и если и посещал страны Севера, то только на самое короткое время.

Действительно, в 853 году состоялось его второе путешествие в Швецию, вернулся он в Германию в 854 году. В 859 году Ансгарий назначает первым епископом в Швеции датского монаха Римберта. 3 февраля 865 года Ансгарий умирает, его место архиепископа Гамбурга и Бремена занимает Римберт.

По поводу успехов христианства в Швеции Н. Т. Беляев, 1936 (норманист!) писал: «Проповедь Ансгария имела некоторый успех, и из повествования Римберта мы знаем, что в числе новообращенных было немало людей знатных и влиятельных. Тем не менее религия Одина держалась крепко, большинство населения оставалось языческим, и потребовалось не менее двух столетий, пока Швеция прочно обратилась в христианство».

Другой автор (норманист!), А. Л. Погодин, писал (1938, стр. 20): «Сами они (варяги) были язычниками, и еще долго оставались таковыми… Никаких решительно тяготений к христианству у этого северного мира, организуемого варягами, не было. Вообще, Север весьма долго и упорно держался своего язычества. Не только Скандинавский Север поздно принял христианство, но и литовцы, и латыши, и финны держались язычества еще в течение нескольких столетий после того, как русский народ стал православным».

Здесь следует добавить, что еще в 1184 г. полоцкие князья дали разрешение монахам-августинцам из Бремена крестить подвластных им латышей и ливов по Западной Двине.

Тот же Погодин (стр. 30) говорит далее: «При новых условиях политической жизни, при новых отношениях с христианским Западом и при несомненном наплыве в Киеве культурных торговых элементов из Хазарии и т. д. — при всех этих новых обстоятельствах государственного и культурного существования, действительно, становилось нелепо поклоняться деревянным болванам с золотыми усами. Такой энергичный и умный человек, каким был Владимир, не мог этого не видеть. Попытка языческой реставрации не удалась и не могла удаться, так как основная славянская масса населения имела уже и христианские книги и христианское богослужение, тогда как Варяги ничего этого не имели. Надо было или коснеть к грубом варяжском язычестве и отсталости, или идти вместе со славянами и стать христианским князем».

Заметьте, что это не наши высказывания, а высказывания норманистов!

Если мы обратимся к авторитетам, и притом нейтральным, то мы узнаем, что в Швеции еще в 930 году было мало христиан; об этом говорит историк христианизации Швеции Г. Аулен.

Так как первые Рюриковичи, доподлинно известно, не были христианами, то христианства с собой на Русь они не принесли. Наоборот, есть данные, что именно они раздавили в Киеве первые ростки христианства и их появление означало на деле не прогресс, а регресс, реакцию язычества (об этом предполагается особый очерк).

Посмотрим, как обстояло дело с христианством на Руси. В 867 году в своем окружном послании восточным патриархам патриарх Фотий заявил, что те самые «росы», которые осмелились поднять руку на Царьград, в настоящее время приняли христианство, «и настолько разгорелась в них ревность к вере, что приняли епископа и пастыря и исполняют христианские обычаи с великим усердием».

Совершенно естественно, что такая метаморфоза не могла совершиться только за 7 лет, т. е. с 860 года (год похода) и по 867 год. Значит, уже в момент похода на Царьград на Руси значительно было развито христианство, если через 7 лет возникла необходимость иметь особого епископа. Очевидно, священников было много и ими надо было управлять не из Царьграда, а на месте.

Таким образом, назначение епископа на Руси отстало от назначения епископа в Швеции всего на 8 лет, иначе говоря, и там, и там христианство приобрело организованные формы одновременно. Однако, как показали дальнейшие события, христианство на Руси закрепилось прочнее, ибо было ближе к центрам распространения христианства. Кроме того, на Русь пришло не католичество с севера, а православие с юга. Отсюда ясно, что новой, высшей религии скандинавы с собой не принесли.

Но, может быть, они навязали или пытались навязать свою веру языческую, скандинавскую? Здесь мы сталкиваемся с фактом огромной важности: несмотря на то, что скандинавская династия, по воззрениям норманистов, царила по крайней мере в течение трех языческих поколений (Олег, Игорь, Святослав и частично Владимир, если не считать еще самого Рюрика), в истории нет ни одного факта, даже намека на то, что они исповедовали религию Одина. Это не только странно, но и совершенно непонятно, если стоять на норманистских позициях; для норманистов такие факты — «трын-трава».

Всюду Рюриковичи ведут себя так, как если бы они были исконными руссами. Ни одного недоразумения или столкновения, ни малейшей заминки на религиозной почве[24].

Даже такая деталь: германские народы клялись оружием, вонзая его в землю, Олег же, первый «русский» князь, как и все прочие славяне, клялся, кладя меч обнаженным на землю. Значит, если он даже не был славянином, то шел в фарватере славянской стихии, не он влиял на нее, а он подчинялся ее влиянию. Клялся Олег, как и прочие, не Одином, а Перуном, воины же его, христиане, клялись на христианский лад.

Из сообщения летописи ясно, что с религией считались и религии различали друг от друга. Если бы Олег исповедовал религию Одина, то его заставили бы клясться именно им, а не Перуном. Вся соль ведь в том, чтобы связать клятвой клянущегося тем, что он почитает, перед чем он склоняется, иначе клятва теряет всякий смысл. За все пребывание варягов на Руси при языческих князьях мы не имеем ни одного наималейшего намека на существование на Руси религии Одина. Таким образом, скандинавы не только не принесли на Русь своей религии, но даже странным образом оказались в полном подчинении у славян в этом отношении.

Подводя итоги вышесказанному, мы должны признать, что влияние скандинавов на Русь в религиозном отношении было близко к нулю. Далее, вековое пребывание Рюриковичей у кормила правления, руководство важными постами варягами, наличие многочисленных варяжских дружин и проч. выразилось в том, что русский язык заимствовал из Скандинавии, как это мы видели в одном из очерков, менее полудесятка (!!!) слов, если вообще что-либо заимствовал. Такое ничтожное количество заимствованных слов говорит о ничтожности влияния скандинавов на Русь, что стоит в полном противоречии с постулатом норманистов. Наоборот, только русская лень является причиной того, что до сих пор не исследовано достаточно подробно влияние языка Древней Руси на Скандинавию, — до сих пор в шведском языке сохраняются слова, взятые из славянского: lodja — лодка (старорусское слово было «ладья»), petschat — печать, torg — площадь, bezmen — безмен, kleti — клеть и т. д.

Здесь уместно будет сказать несколько дополнительных слов к тому, что было сказано нами в предыдущем выпуске о скандинавских словах в русском языке. Сыромятников, 1912 (Журнал министерства народного просвещения, июль, с. 132–133) нашел всего 8 древнескандинавских слов в русском языке. В 1931 году норманист Мошин еще раз подверг этот вопрос ревизии. Из полусотни слов, которые в 1850 году разобрал Срезневский, только 6 Мошин признал за скандинавские и еще 2, возможно, скандинавские. Срезневский считал, что Русь тогда обладала запасом слов не менее, чем в 10 000. Совершенно очевидно, что соотношение 6 к 10 000 ничтожно мало.

Однако и здесь начинаются новые сомнения: в числе 6 слов имеется слово «аск», считаемое Томсеном за основу для слова «ящик». Но Даль (Словарь, IV том) указал, что слово «ящик» русские заимствовали у поляков, а те от немцев.

Выясняется, что слово «берковец» (старинное «берковеск») — восточного происхождения (Бруцкус считает его тюркским). Третье слово — «якорь» уходит в санскрит. Остаются три слова, смущающие Мошина: — «гридь», «спуд», «Суд». Достаточно добавить, что такой знаток, как Срезневский, считает слово «гридь» русским, слово «спуд» Даль считает церковно-славянским, касательно же слова «Суд» (название гавани Царьграда), то оно весьма сомнительное, ибо «Souda» — греческое, «ров с водой». В отношении слов «тиун» и «ябедник» сам Мошин находится в сомнении. Итак, мы приходим к выводу, что нет ни одного слова в русском языке, которое мы могли бы считать бесспорно древнескандинавским.

Подводя итоги всему вышесказанному, мы должны признать, что влияние скандинавов на Русь в отношении языка было близко к нулю.

Но, может быть, варяги принесли с собой грамотность, письменность? Ведь народы Скандинавии пользовались руническими письменами. Действительно, одна-единственная руническая надпись найдена на всем огромном просторе России[25], именно на острове Березани недалеко от устья Днепра. Так как готы, перекочевавшие из Прибалтики, в течение нескольких столетий жили вдоль северного побережья Черного моря, то происхождение этой надписи не является загадкой. Норманисты объясняли это загадочное отсутствие рунических надписей тем, что в России не было камня, на котором можно было писать! Не говоря о том, что это утверждение совершенно ошибочно, ибо мы находим немало выходов гранита, известняков и других пород (мы даже имеем, например, на Каменных могилах вблизи Мариуполя рисунки и знаки в пещерах[26] и т. д.), можно напомнить, что имеются иные материалы, которые могли бы нести рунические надписи. Так, например, вблизи Ковеля (самое восточное местонахождение рун) найдено металлическое копье, по-видимому, с именем владельца, написанное рунами.

Итак, несмотря на вековое, якобы, господство норманнов на Руси, следов их письменности не найдено. Что же касается восточных славян, то мы имеем много данных, что они пользовались разными видами письменности задолго до Рюрика (надписи на дне сосуда в с. Алеканове и т. д.). Мы не останавливаемся здесь на этом вопросе подробно, ибо предполагаем посвятить ему особый очерк, но считаем нужным напомнить, что кириллица появилась на Руси приблизительно в одно и то же время с появлением Рюрика. Сама же она, весьма вероятно, впитала в себя элементы письма, существовавшего задолго до Рюрика. Об этом совершенно ясно говорит «Житие св. Кирила», которое, естественно, склонно преувеличивать заслуги его. Между тем оно повествует, что во время поездки в Хазарию (около 860 г., т. е. до изобретения кириллицы) Кирилл нашел в Корсуне человека, у которого были Евангелие и Псалтырь, написанные «русьскыми письмены». Кирилл в несколько дней научился читать эти книги, чем совершенно поразил окружающих. Неудивительно, поэтому, что в одной из русских рукописей XV века говорится: «а грамота русская явилась, Богом дана, в Корсуне русину, от нея же научися философ Константин».

Подводя итоги вышесказанному, мы должны признать, что влияние скандинавов на Русь в отношении письменности равнялось нулю.

Но, может быть, скандинавы принесли с собой свои законы, свои формы суда?

Первый кодекс русских законов был составлен около 1016 года, хотя существование более ранних редакций видно из договоров Руси с греками еще в первой половине Х века. Первый скандинавский кодекс «Schonsche Gesetz» появился в 1103 году, шведский «Ostgota Lagen» в 1168 г., «Westgota Lagen» в 1220 году. Таким образом, «Русская Правда» на 150 лет старше шведского кодекса, что говорит в пользу того, что русское законодательство возникло независимо от скандинавского. Наоборот, при общей отсталости культуры Скандинавии от культуры Древней Руси можно предполагать некоторое заимствование скандинавами норм права у руссов.

Сам С. М. Соловьев, заядлый норманист, писал (История России, I, 3-е издание, стр. 271): «…не может быть и речи не только о том, что Русская Правда есть скандинавский закон, но даже о сильном влиянии в ней скандинавского элемента».

Владимирский-Буданов («Обзор истории русского права», 6-е издание, 1909, стр. 97) указывает, что в «Русской Правде» есть некоторое влияние византийского права, но нет совсем влияния права скандинавских стран.

Не только статьи или параграфы кодекса отличают русское право от скандинавского, но главным образом самый дух их. Древний русский кодекс был гораздо гуманнее скандинавского или германского: не было разнообразных и зверских казней, не было пыток, не было, в сущности, смертной казни, или она часто заменялась «вирой», т. е. денежным штрафом. Жестокости были введены в русское право значительно позднее под влиянием германского права, главным образом через посредство Пскова и Новгорода.

Вопреки господствовавшему в X веке в Европе так называемому «береговому праву», т. е. праву на людей и имущество с разбитого корабля, русско-византийские договоры провозглашают помощь иностранцам, потерпевшим кораблекрушение. Русское право X–XIII веков знало наказания за преступления, совершенные по отношению к потерпевшим кораблекрушение, ст. 9 договора 944 года прямо ссылается на закон русский.

В этом постановлении сказывается истинный дух гуманности, ибо, казалось бы, достаточно уже людям испытать ужас смертельной опасности, тяжесть утраты товаров и имущества, трудности в возвращении домой, — закон цивилизованной Европы подвергал их еще большей опасности — стать рабами.

Здесь не место останавливаться на анализе «Русской Правды», отметим, что в ней имеются две статьи — «о воле́» и «о псе», которые являются едва ли не первыми в мире законами о покровительстве домашним животным. Словом, русское право — право не заимствованное, а оригинальное. Влияние скандинавского права на русское, как мы видели выше, равняется нулю.

Итак, «завоеватели», «властители», «культуртрегеры» норманны не имели никакого влияния ни на религию, ни на законы, ни на язык руссов. Хороши завоеватели, хороши культуртрегеры! Какими тупицами нужно быть, чтобы, зная все эти факты еще в конце минувшего столетия или, самое позднее, в начале текущего, бормотать что-то о влиянии варягов по крайней мере до 1938 года («Владимирский сборник»)!

Но, может быть, скандинавы развили на Руси торговлю? Из показаний арабского географа IX века Ибн-Хордад-бе[27] (около 846 г.) видно, что руссы имели уже развитую торговлю задолго до Рюрика. Он говорит, что руссы, племя из славян (заметьте!), ходят с своими товарами по Черному морю и торгуют там и в Византии или же спускаются по реке славян (Волге) в столицу Хазар-Итиль, оттуда в Каспийское море и торгуют по его берегам. Отсюда они возят свои товары на верблюдах в Багдад. Эти данные дополняются указанием, что русские купцы проникают в Балх и Маверанагр[28] и доходят даже до Китая. Значит, скандинавам нечего было развивать торговлю, если она уже была развита.

Из очерка о пути «из варяг в греки» видно, что днепровский торговый путь имел в Скандинавии ничтожное значение, т. е. именно по магистрали, вдоль которой жила и развивалась Русь. Что же касается волжского пути, то роль скандинавов в торговле значительно меньше, чем думали до сих пор. Шведский исследователь Арнэ («La Suéde et l’orient», 1914, стр. 13) отмечает, что шведы не проникали дальше Серкира — близ Каспийского моря. Отсутствие значительной торговли с Югом доказывается тем, что ни в Турции, ни в Малой Азии не найдено никаких скандинавских предметов времени викингов. Очевидно, из бассейна Волги они не выходили.

Непосредственная торговля скандинавов с Востоком началась в конце IX века, развивалась в X веке и прекратилась в начале XI, т. е. тогда, когда торговля руссов с Востоком имела уже многовековую практику и имела значительно больший размах.

Хотя в торговле Руси значительную роль играл простой обмен товаров, металлические деньги (сначала чужие, а после и собственной чеканки) играли все же заметную роль. В связи с этим следует отметить, что чеканка монеты на Руси началась после принятия Владимиром христианства, а чеканка монеты в Швеции, согласно Монтелиусу, — около середины XI века, т. е. позже, чем на Руси. Чеканка монеты в Швеции началась с подражания чужим образцам, в том числе и русским, о чем говорит не только русский исследователь Кондаков, но и швед Арнэ.

Естественно, далее, ожидать, что если скандинавская торговля оказала большое влияние на торговлю Древней Руси, то денежная система, единицы счета, веса и т. д. отразят это влияние. Этого нет. Если в «шляге» славян усматривать «Shilling», то «шляг» существовал и в Польше и во всей Западной Европе, отнюдь не являясь монетой исключительно скандинавской! До чеканки русской монеты, естественно, употребляли чужую.

Другой системой денег была не металлическая, а меховая. Она на Руси господствовала, «гривна кун» являлась основной единицей «Русской Правды». Эта система: куны, ногаты, резаны и т. д., является чисто славянской системой, причем эта система имела такое широкое распространение, что употреблялась в торговле ганзейскими городами, о чем мы узнаём также из трудов норманистов.

Таким образом, торговцы-скандинавы не оказали влияния на торговлю Руси, по крайней мере следов этого влияния до сих пор не найдено. Если мы и находим следы влияния, то в более позднюю эпоху, а самая торговля относится к северу Руси (торговля с жителями Готланда[29], с немцами на материке Европы, а не со скандинавами).

Не принесли с собой скандинавы и новой промышленности или ремесел. Анализ изделий и украшений Древней Руси специалистами (в особенности новейшими) устанавливает значительную самобытность Руси и влияния Византии и Востока[30], в меньшей мере Запада, и ничего нельзя сказать о влиянии Скандинавии. Вообще, когда говорят о Скандинавии того времени, не дают себе отчета, чем она была в действительности.

Прежде всего, она была страной относительно новой культуры (это не Египет, Ассирия или Индия), а главное — бедной страной, и на весьма низкой ступени развития.

Всякая высокая культура требует прежде всего предпосылок для своего развития, а это обусловливается аккумулированием труда и опыта прошедших поколений, а также объемом этих поколений, между тем население Швеции было весьма невелико. Н. Koht[31] считает, что в XI веке в Швеции было около 300 000 чел. Значит в IX веке было 250 000 чел., в X веке — 275 000, в XI — 300 000, в XII — 320 000. Население Руси можно определить для X века в 9 миллионов, для XII века в 10 миллионов.

Каждое поколение, так сказать, увеличивает собой удобрение для дальнейшей культуры. Редкое население Скандинавии, жившее бедно, в суровом климате, на неплодородной почве, в тяжелых условиях борьбы за существование, не могло сосредоточить необходимой материальной базы для развития культуры. Жить было тяжело, и молодежь занималась главным образом разбоем или предлагала себя внаем — в своей стране жить было нечем.

Поэтому неудивительно, что скандинавы того времени не дали ничего особенного для всесветной культуры. Центр европейской культуры тогдашнего времени был в Средней и Южной Европе.

Наконец, не могли оказать скадинавы большого внимания на руссов уже и потому, что количественно были ничтожны на Руси, — они бесследно растворялись в необъятном славянском море.

Крёбер («Configurations of culture growth», 1944, стр. 594)[32] говорит следующее: «Приняв христианство (а мы видели, что это было сравнительно поздно. — С.Л.), скандинавские страны скоро стали лишь пограничными постами Европы, отсталыми в отношении населения, состоятельности и развития и неизбежно отставшими в культурной продукции всех видов. Позднее Средневековье и Ренессанс находят их без литературы, искусства или современной мысли». Он же указывает (стр. 792) на причину культурной отсталости Скандинавии сравнительно с Россией: близость последней к Византии и Азии.

Итак, по рассмотрении всего, мы можем выставить два постулата:

1) В IX, X, XI веках культура Скандинавии была во всех отношениях беднее культуры Древней Руси. Отдаленная от культурных центров — Рима и Царьграда, бедная природными богатствами, бедная населением, бедная центрами (в Швеции Монтелиус насчитывал всего 7 городов) — Скандинавия ничего не могла дать Руси в культурном отношении, ибо была ниже последней. И это признают и антинорманисты, и норманисты, и совершенно нейтральные исследователи. Скандинавия уже теоретически не могла создавать ни русской культуры, ни русской государственности.

2) Разбирая различные стороны жизни (религию, язык, законодательство, торговлю, ремесла и т. д.) мы видим, что и практически влияние Скандинавии на Древнюю Русь было близко к нулю.

Норманизм — это не научная теория, а политическая доктрина, местами переходящая в демагогию с элементами лжи и мошенничества. Бесконечно стыдно за русскую историческую науку, позволившую сесть себе на шею политическим спекулянтам и не нашедшую в себе достаточно строгого научного метода, чтобы увидеть в 1954 году то, что было ясно еще в 1854-м.

Остановимся теперь на некоторых деталях, и прежде всего на нелепой сказке о приглашении целого племени скандинавов под именем «Русь». Предков наших считают за каких-то полуидиотов, которые, насладившись прелестями чужеземного гнета и прогнав варягов, не нашли ничего лучшего, как пригласить на свою голову целое чужое племя. Где это видано и слыхано? Приглашать на свою голову целое племя поработителей-чужестранцев!

Если первый летописец или, вернее, один из его продолжателей, в пылу монархического усердия допустил нелепую вставку, то на то и голова людям дана, чтобы отличать ложь от истины.

В других списках летописи сказано не «пояша по себе всю Русь», а «пояша по себе дружину многу». Совершенно ясно, что если в летописях мы встречаем два варианта одного и того же, то следует принимать не нелепый, а более вероятный и правдоподобный. Речь шла о приглашении семьи дельного военачальника с его братьями для постоянной защиты Новгорода от нападений варягов.

Рюрик является не причиной, не основой русской государственности, а ее следствием. Созревшая государственность потребовала новой административной формы, и эта форма пришла не снаружи, а изнутри. Явилась нужда не в племенном князе (таковые были и до тех пор, например, Вадим Храбрый в Новгороде), а в князе общеплеменном, федеративном, объединявшем не только славянские, но и финские племена в одно целое. Эту федеративность, необходимость объединения для единого, цельного отпора врагу, осознали сами племена, и ими и была создана новая форма правления. Ничего нового Рюриковичи не принесли, они были приглашены возглавить что-то новое, не ими изобретенное. Этой азбучной истины многие, даже самые блестящие наши историки, не поняли.

Отрываться от сохи и заниматься военным делом, требовавшим уже значительного искусства, тушить пожар, когда он горел уже во всю силу, северные племена по горькому опыту поняли, было нецелесообразно. Надо было иметь постоянное и обученное войско и опытного военачальника, которые пресекали бы поползновения врага в самом их начале. Рюрик, очевидно, известный как дельный военачальник, был приглашен с братьями и дружиной. Как посторонний, но не чужой, он был нейтрален и тем обеспечивал справедливость среди довольно разношерстной толпы его новых подчиненных. Была приглашена династия, но не племя, военная же дружина была наемниками, никакой решительно самостоятельно внутриполитической роли не игравшими.

Варяги были не правящим классом, как стараются их изобразить норманисты, а наемной гвардией, охранявшей князя, помогавшей ему в борьбе с соперниками и образовывавшей ядро армии в борьбе с внешними врагами. Никогда варяги не диктовали своих условий, их всегда нейтрализовали достаточным количеством славянских дружинников и «воев». И уж, конечно, никакой скандинавской государственности они не принесли. Если мы обратимся к скандинавским сагам, склонным к фантастике при описании событий, то даже в них мы не найдем утверждений, что скандинавы завоевывали Русь и образовывали там свои государства.

Бедные авторы саг! Их воображение оказалось гораздо слабее, чем у историков: Шлёцера, Погодина, Соловьева, Мошина и прочая, и прочая…

Эта подчиненность, наемническая роль скандинавов находится в полной гармонии с тем, что русской государственности они не создавали. Также в важных случаях действовало «вече», и так же говорили князю просто: «не хотим тебя» и гнали его прочь. И это бывало не только в Новгороде. Норманистам следует запомнить, что продажные шпаги вовсе не были великими государственными деятелями: ведь подавляющее большинство их была молодежь, буйный сброд, подчас отбросы скандинавского общества, и только.

Мы уже указывали выше, что принадлежность Рюриковичей к германскому народу весьма сомнительна, скорее всего, они были славянами[33]. Мы уже указывали, что у поляков было имя Ририк, добавим, что у чехов был Rerich, у вендов (в 910 году) князь Rerec, далее у чехов был Olek, Ingor, у хорутян (803 год) князь Ingo и т. д. В истории нет ни малейшего намека, что Рюриковичи имели затруднения с языком, имели переводчиков и т. д.[34]

С момента воцарения династии Рюриковичи становятся по языку, вере, обычаям, одежде и проч. совершенными «руссами». Мы имеем довольно подробное описание наружности Светослава, оставленное нам греческим историком, видевшим его лично.

Бороды он не носил, а только длинные усы. Голова была брита, за исключением длинной пряди волос («чуба»), указывающей на знатность. Этот «чуб», как наследие предков, прошел через века и сохранялся до последних дней у запорожского казачества.

В одном ухе его была серьга — опять-таки черта, сохранившаяся в запорожском казачестве. Носил он рубаху и штаны, и по одежде ничем не отличался от других воинов, за исключением чистоты (да и то, надо полагать, она была специально по случаю встречи с византийским императором). Иначе говоря, по внешности он не имел ничего общего с викингом.

Имея мать христианку, настаивавшую на его переходе в эту религию, Светослав возражал, что он не может этого сделать, ибо над ним будет смеяться его войско. Из всего, что мы знали о нем, видно, что Светослав был человеком очень твердой воли и ни перед кем шеи не гнул. Если-бы он захотел стать христианином, то никто ему в этом отношении помешать не мог, как не помешал его матери, которая, как женщина, не могла обладать такой самостоятельностью, как Светослав. Значит, по своим убеждениям он был совершенно сходен со своими воинами и его возражения матери были пустой отговоркой. Кто же были его воины в основной их массе, мы увидим из цитаты из А. В. Арциховского («История культуры древней Руси». Том I. 1951, издание Акад. наук, стр. 425): «Оружие дружинников X века убеждает нас в том, что дружины русских князей в эпоху походов Олега и Святослава отнюдь не были норманнскими по своему основному составу. И шлем, и кольчуга, и стрелы русских дружинников отличаются от норманнских. Только меч русских дружинников действительно аналогичен мечу, характерному для норманнского воина. Но выше уже отмечалось, что меч этого типа не норманнский, а общеевропейский, ввозившийся и в Скандинавию, и на Русь из Западной Европы. На Руси было и свое производство мечей». К такому выводу приходит автор специальной статьи об оружии Древней Руси, оригинальный исследователь, имевший дело с материалом, а не только где-то и что-то читавший. Этот твердо установленный факт о славянском характере дружин первых русских князей стоит в 10 раз больше пустых исторических разглагольствований норманистов. Небесполезно упомянуть, что все слова, относящиеся к различного рода оружию, являются славянскими, а не скандинавскими: меч, щит, лук, стрела, копье, секира, топор, броня и т. д. Если принять, что норманны руководили Русью, а особенно ее вооружением и войнами, то отсутствие скандинавских слов для обозначения предметов вооружения или специфически скандинавских предметов является совершенно необъяснимым.

По всем имеющимся данным, первые Рюриковичи ничем не отличались от своих подчиненных ни по языку, ни по религии, ни по обычаям, ни по духу.

В момент их появления существовало два довольно мощных государства: Новгород и Киев, проделавших долгую историю. Развитие их достигло определенного этапа, когда государства-общины перерастали в новый тип более консолидированного государства с сильной центростремительной тенденцией.

Все усиливавшаяся связь даже разнородных племен рождала единое государство и идею нации.

Скандинавы вовсе не были смелыми новаторами, бродильным началом, изменявшим жизнь Руси на свой лад и по своему желанию, — они были исполнителями славянской воли, наемной рабочей силой. Будь в их роли французы, испанцы или итальянцы, — разницы не было бы. Решительно ничего скандинавского они с собой не принесли. В этом отношении германизирующее влияние «московита» Петра I было неизмеримо больше, чем «рюриковщина».

Современная историческая советская наука правильно оценивает состояние государственности на Руси к моменту прихода Рюрика, но она (равно как и некоторые другие западноевропейские ученые) ударяется в крайность, считая, что призвание варягов — просто выдумка.

Нам кажется, что нет никаких оснований заподозривать летопись в фальсификации этого факта. Эти подозрения явились результатом того, что историческая наука пошла по ложному следу, «поймав» летописца на вставке. На самом деле многие места, которые дали повод к норманистским толкованиям, на самом деле должны быть поняты иначе. Описки, пропуски и вставки в рассказ летописи отлично могут быть поняты без заподозривания летописца в подделке, но для этого надо не быть норманистом.

Совершенно верно, что в выражении «идяху к Варягом, к Руси» слова «к Руси» являются почти наверное вставкой последующего летописца или редактора списка, но дело в том, что смысл этой вставки, как мы уже разъясняли, вовсе не в пользу норманизма. То же самое касается и иных мест.

Становление единого государства руссов подготовлялось веками прошлого развития, явилось не сразу и не сразу вытеснило старое. Государство старого типа не рушилось, а медленно перерастало в более цельное и органически связанное.

В Новгороде, например, власть князя по-прежнему была больше номинальной, новгородцы в течение столетий, будучи частью единого русского государства, распоряжались ставленниками центральной власти, как лакеями: их прогоняли и принимали обратно, считаясь исключительно со своей волей. Еще при Светославе новгородцы прямо заявили ему, что если он не даст им одного из своих сыновей в князья, то они сами промыслят себе князя на стороне.

Если другие славянские общины-государства скоро растворились в общегосударственном теле, то новгородцы столетиями держались автономии, связывая себя с остальной Русью подобием принципа федерации. Только после разгрома Новгорода Иваном III, законченным Иваном Грозным, Новгород окончательно перешел на роль обычного провинциального города.

Несколько иная роль выпала на долю Киевского государства. И здесь к моменту появления Рюрика было уже настолько мощное государство, что поставило Византию на колени, располагая при этом только своими силами. В дальнейшем, однако, его самостоятельность растворяется в его общегосударственной функции. Будучи центральной властью, она сливает свою местную власть с общегосударственной. Будь центр администрирования основан в Полоцке или Смоленске — Киевское государство играло бы ту же роль, что и Новгород.

Ни этого, ни примитивизма нашей летописи историки не поняли. Когда-то поэт Алексей Толстой в своей сатире «История России от Гостомысла и до наших дней» едко высмеял взгляды историков. Увы! Его сарказм оказался втуне, — историки приняли его насмешки за чистую монету, они решили, что предки наши действительно были курносыми, придурковатыми лапотниками, в случае затруднения чешущими кто затылок, а кто и пузо и рассуждающими:

…Как тут быть?

Давай пошлем к варягам!

Пускай придут княжить.

Ведь немцы тароваты,

Им ведом мрак и свет.

Земля у нас богата —

Порядка только нет!

Одним словом, в немцах надо было найти панацею от всех зол, и всё будет ладно и складно. Куда уж нам, несмысленышам-славянам! Читая подобные разглагольствования (а ведь мы их учили!), становится теперь как-то жутко и стыдно.

Техника дала радио, аэроплан, атомную энергию, биология — трансплантацию живых тканей, замену утраченных частей тела частями другого индивида и даже вида животного, искусственное сердце и т. д., астрономия открыла новые миры, а история все еще не может выйти из периода алхимии, из заколдованного круга надуманных теорий, вроде теории «флогистона», и не может отличить явственную ложь от действительности.

7. Разговор с историками «по душам»

Когда о чем-то спорят, или, лучше сказать, о чем-то дискутируют, важно, чтобы люди понимали друг друга. Огромная часть споров совершенно бесполезна потому, что люди влагают разное содержание в обычные термины или понятия и в результате получается, что один спорщик всё время говорит про Фому, а другой про Ерему. Прогресс от таких дискуссий, как у белки в колесе.

Другой характерной чертой споров является то, что с аргументами противника вовсе не считаются, часто даже их не слушают, а только повторяют без конца свои. Такой диалог спорящих скорее можно назвать двумя монологами. На деле следует не только считаться с доводами противника, но самому искать возможных возражений, которые противник почему-то упустил.

Но это еще не всё — надо понимать основные, тайные пружины (иногда даже несознаваемые противником), которые являются причиной спора. Если удастся добраться до этого сокровенного, спор может быть полезен для обеих сторон, даже если соглашение и не достигнуто.

Для того чтобы понять наши установки и объяснить, почему результаты работ наших историков нас совершенно не удовлетворяют, приведем один большой отрывок из работы Г. Янушевского («Начало истории русского народа по новейшим данным», 1934) и разберем его.

Янушевский — не специалист-историк, а боевой генерал[35], немало думавший, зачем он воюет и уничтожает тысячи людей. Поэтому-то в его высказываниях яснее видно то, на чем он стоит, пишучи книгу, чем у профессионалов-историков, умеющих за горами фактов ловко прикрыть то, что они на самом деле думают, но часто не высказывают прямо.

Ознакомимся с мыслями Янушевского, а затем перейдем и к их обсуждению.

«Происхождение народа, — говорит Янушевский, — имеет громадное значение в его жизни: оно кладет особенный, отличающий его от других народов отпечаток на весь его облик. Как у единичного лица, так и у народа есть свой лик и своя душа. Известный французский писатель второй половины XIX века, историк и философ Эрнест Ренан утверждал, что “отпечаток происхождения никогда не изглаживается совершенно” и “каждый принадлежит свому веку и своей расе”.

Происхождение отражается на характере народа и на его культуре, т. е. на умственной, нравственной, религиозной и эстетической сторонах его жизни и на его социальном и экономическом быту. Короче — происхождение народа определяет его национальный характер и его национальное сознание и неотразимо влияет на его историю.

Поэтому, чтобы разумно и правильно устроить свою жизнь, народ должен знать свое происхождение, как основу своего национального сознания, а затем, конечно, и всю историю своего прошлого. Обе эти данные осмысливают народу его настоящее и намечают ему правильные и твердые пути для лучшего будущего. “Без традиций и истории может существовать толпа, но не может жить народ, невозможно национальное сознание” (проф. Струве П. Б. Лига русской культуры. СПБ, 1917).

То же в образной форме высказал и великий русский поэт: “Образованный француз или англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка; но калмык не имеет истории. Дикость, подлость и невежество не уважают прошлого, пресмыкаясь перед одним настоящим” (Пушкин А. С. Отрывок из романа в письмах, письмо VIII).

Лучшие люди всех времен и народов, философы, ученые, историки, выдающиеся мыслители, законодатели и государственные деятели, — признавали и признают необходимым “заставить народ любить свою страну, свой язык, свое прошлое” (формула знаменитого француза Мистраля[36], провансальского поэта средины XIX века).

Это, безусловно, необходимое в каждом гражданине чувство любви к своему отечеству возникает и развивается из знания прошлого своей родины и прежде всего — из знания происхождения своего народа. Наш знаменитый историк и мыслитель XIX века Карамзин весьма убедительно доказывал, что история — “скрижаль откровений и правил, завет предков к потомству, дополнение и изъяснение настоящего и пример будущего” (из предисловия к «Истории государства Российского», Н. М. Карамзина, изд. 1815 г.).

К этому нужно еще присовокупить, что народ представляет собой “нацию” или “государство” лишь постольку, поскольку он чувствует и принимает свою историю, как неотъемлемую часть своего существования, когда он понимает и ценит свою национальную независимость и всеми силами стремится к своему объединению, т. е. к созданию и сохранению независимого государства. В противном случае он является лишь сырым этнографическим материалом.

Постигший Россию на наших глазах развал красноречивее всяких слов говорит, как гибелен для государства и народа недостаток национального сознания. “Переворот 1917 года показал, что путь предстоит нам еще долгий, что в нацию мы еще не превратились и до национального сознания еще не доросли” (проф. Шмурло Е. Ф. Введение в Русскую историю. Прага, 1924, стр. 175).

Иностранцы еще и доселе недоумевают, “откуда появился такой народ, который господствуя на территории бывшей Российской империи по праву действительно доминирующей силы, направляет ныне все усилия на то, чтобы эту свою силу подорвать, территорию своего государства искусственно сузить и, наконец, на то, чтобы перевес был на стороне других народов и народцев” (Из статьи возвратившегося из России депутата польского сейма С. Мацкевича в № 123 виленской газеты «Наше время» от 29. V. 1931 г.).

Современные русские писатели и публицисты объясняют это действительно небывалое в истории явление тем, что до революции 1917 года не только у русских народных масс, но даже у большинства русской интеллигенции ясного и твердого национального сознания “России не было — была только своя волость, своя колокольня” (Наживин И. Ф. Записки о революции. 1921, стр. 44).

“Русский народ распался, распылился на зернышки деревенских мирков” и “потерял сознание нужности России. Ему уже ничего не жаль. Пусть берут, делят, кто хочет: мы рязанские” (Федотов Т. И есть, и будет. Размышление о России и революции. Париж, 1932, стр. 164–165). Таков итог векового выветривания национального сознания.

Сверх этого общечеловеческого значения вопрос о происхождении для России и Русского народа имеет еще и особенное значение.

Чтобы ослабить значение России, как великой державы и покровительницы славян, враги ее уже с XVII века ведут усиленную работу по изолированию русского народа от прочих славян, сознательно искажая его историю (выделение наше. — С.Л.). Одни (преимущественно немецкие ученые Байер, Иоганн Миллер, Шлёцер, Тунман, Куник и др.) сочинили для русских людей теорию, будто русское государство создали не славяне, а норманы или скандинавы; другие силятся доказать, что русский народ вовсе не славянского происхождения, а туранского[37] (швед Ретциус, поляк Ф. Духинский, француз Анри Мартен), или татарского (австриец Отмар Шпан, французы Ревилье, Робер и Тальбо, немец Кинкель) и по своему происхождению не имеет ничего общего ни с Европой, ни с европейскими славянами; третьи под маской доброжелательства пытаются навязать русскому народу совершенно новое понимание русской истории, будто ведущей свое начало не из Киева, а из азиатских степей, и внушить ему, что его историческое призвание не в Европе, а в Азии, которую он должен цивилизовать (бывший германский император Вильгельм II, француз Жоффруа и наши “евразийцы”), а четвертые (вновь созданный в Варшаве “Восточный Институт”), отбросив всякие стеснения и счеты с историей, проповедывают откровенно, что для блага Европы русское государство, как турано-татарское, подлежит расчленению, развалу, разрушению.

Словом, все усилия, скрытые и явные, так или иначе направлены к одной и той же цели: “Rossia delenda est” (т. е. “Россия должна быть разрушена” — мечта шведского короля Карла XII, до Полтавы). Но расчеты на разрушение русского государства, на обращение его в “Московию XIV века” и тому подобные ухищрения врагов России более опасны для тех, кто верит в возможность их осуществления. Это доказала уже история так называемого “Смутного времени” в России в начале XVII века.

Если замкнуть русский народ в границах тогдашней “Московии”, т. е. низвести русское государство до размеров прежнего Московского княжества, не удалось ни тогда, ни в недавние еще ужасные годы интернационального господства в России, то подобные замыслы тем более не осуществимы теперь, когда русский народ изжил уже революционный угар и “коммунистическое наваждение” и когда в его народных массах начинает уже пробуждаться национальное сознание и искание новых путей, могущих вывести его из настоящего тяжелого положения. В силу законов истории в его сознании назревает уже неизбежный перелом, еще до революции так охарактеризованный известным нашим историком, проф. В. О. Ключевским: “Как бы ни было тяжко унижение великого народа, но пробьет урочный час, он соберет свои растерянные силы и воплотит их в одном великом человеке, или в нескольких великих людях, которые выведут его на временно покинутую им прямую историческую дорогу” («Очерки и речи». Москва, 1914, стр. 202).

Когда же прерванная переживаемою ныне небывалою катастрофою нить исторического развития русской государственной жизни будет снова связана, то в России, несомненно, восстановятся здоровые и спокойные славянские течения, как следствие присущего русскому народу сознания своей миссии в семье славянских народов».

Эта цитата из Янушевского взята нами потому, что: 1) содержит в себе немало ценных мыслей, 2) является довольно типичной для миросозерцания русского эмигранта, 3) принадлежит человеку, с которым, в сущности, можно было бы сговориться, 4) наконец, дает прекрасный материал для разъяснения типических ошибок, общих многим русским эмигрантам.

В чем Янушевский прав? Он верно понимает значение истории для народа. Народ, знающий свою историю, — действительно народ; народ, не интересующийся своей историей, — только аморфная масса людей, живущих по-животному, только своим настоящим, это только сырой материал для создания народа.

Однако надо помнить, что в ходе истории народы неоднократно попадают в такие тяжелые условия существования, что вынуждены бывают вовсе или временно отказаться от своих национальных идеалов.

Прекрасными примерами служат массовые эмиграции, когда громадное количество людей из-за различных причин (религиозные, политические преследования, безземелье и т. д.) отказываются вообще от своей национальности и уезжают туда, где они могут жить, удовлетворяя наиболее необходимым потребностям своей жизни.

Когда временами борьба за существование становится исключительно жестокой, от национальных идеалов часто отказываются, заботясь только о сохранении жизни. Это, однако, не значит, что национальных идеалов вообще никогда не было, но указывает на людей, которые временно от них отказались.

Приводя цитату из Шмурло, что русский народ не дорос до национального сознания, Янушевский делает огромную и совершенно очевидную ошибку: если бы национального сознания не было, то не могло создаться государство от Ленинграда до Владивостока, от Новой Земли до Афганистана. До революции 1918 года русский народ, совершенно ясно, прошел многовековую историю с полным ее сознанием.

Ошибка Шмурло, Янушевского, а вместе с ними и огромной части эмиграции, в том, что они сразу решили, что всё пропало, что корабль России тонет, что никакой надежды нет, что всё произошло от того, что у русских нет национального самосознания.

Прошло 27 лет, и перед нами та же империя, распростершая свои пределы далеко на запад и включившая в себя не только все славянские народы, но и совершенно чуждые, вроде Венгрии, Албании или Румынии.

Значит, всей этой панике, воплям, истерике, всем бесконечным писаниям о гибели России была грош цена.

Русские историки, русские политические деятели, вообще русские с национальным сознанием не сумели отличить временное, преходящее, второстепенное, от постоянного и главного. Этим они показали, что хотя историю они и знали, но понять урока истории не смогли. Они забыли бессмертное замечание известного юмориста И. Ф. Горбунова, вложившего его в уста одного из своих любимых персонажей, генерала Дитятина: «Всякое движение России вперед начинается с левой ноги, но с равнением направо».

Допустили они и другую, гораздо более серьезную ошибку: недостаточно только понимать уроки истории, но и необходимо заглядывать в будущее, улавливать в настоящем зародыши того, что в будущем расцветет пышным цветом, понимать не только прогресс своего государства, но и путь ведущих государств современности.

И Янушевский, и другие, даже профессиональные историки не усмотрели того, что человечество переходит на иной этап в организации жизни государств. Принцип грубой, скотской силы уступает принципу справедливости и целесообразности.

До сих пор психология наших историков основывалась на принципе: «хватай, что плохо лежит», «грабь награбленное» и т. д. Всякое приращение России за счет других народов, совершенно отличных от нее по языку, обычаям, религии, характеру, истории и т. д., считалось за благо. Если сосед ослабевал под ударами врагов, то его старались разорвать в клочки, как в волчьей стае, где раненого волка разрывают свои же собственные собратья. Этот скотский принцип возвеличения России проповедует и Янушевский. Для него, например, Грузия, Армения и т. д. только и существуют для того, чтобы быть проглоченными Россией. «Караси любят быть жаренными в сметане».

Принцип готтентотской морали: «Зло — если украдут у меня жену, добро — если я украду чужую жену» возводится в непререкаемый, божественный закон. Угнетение других народов считается высшей добродетелью только потому, что это ведет к возвеличению России (весьма сомнительному). Без Дарданелл жизнь таким патриотам кажется бесцельной и немыслимой (хотя общее развитие человечества явно указывает на то, что всякие проливы, перешейки и проч. теряют постепенно всё свое значение).

Когда процесс уничтожения (ассимиляции) происходит по отношению к народам, стоящим на низкой ступени развития, т. е. к народам без письменности, без истории, без государственности в прошлом, например, с мелкими народностями севера Сибири, с этим еще можно скрепя сердце согласиться, ибо этот процесс часто не является результатом намерения, целенаправленной воли. Но когда Финляндии, Польше, Армении, Украине, Грузии и т. д. навязываются формы жизни, совершенно чуждые духу этих народов, когда применяются самые жестокие меры к ассимиляции их Россией, когда над многовековыми культурами этих народов ставят крест, — это, да позволено будет назвать вещь настоящим именем, черт знает что такое….

Кричат о немецком фашизме, об американском империализме, об английском колониализме и т. д., а сами ни на йоту от них не отличаются. Под звериный эгоизм подводят теоретические установки: о высшей миссии России и т. д. И в результате умные и культурные люди, вроде Янушевского, оказываются в плену самого низкого фарисейства.

Вопрос решают в такой плоскости: «Если хочешь жить, — души другого…» Могут возразить, что это закон жизни. Допустим, что это так, но зачем свинство окружать ореолом добродетели? Если русский народ добился права на существование, то почему он отказывает в этом праве другим народам? Если, по Янушевскому, каждый народ имеет свой лик, свою душу, то зачем эту душу уничтожать?

Нельзя (это преступление против культуры, против элементарных правил человечности) из здорового национализма создавать русский шовинизм и думать, что только русские являются носителями культуры и высшего блага. Оглядываясь назад на тысячелетнюю историю, нельзя не отметить, что у русских не много вкладов в общечеловеческую культуру.

В то время как французы, немцы, англичане дали целый ряд выдающихся мыслителей, ученых, изобретателей, медиков и т. д., русские, кроме Менделеева да Лобачевского, никем не могут блеснуть.

За все время существования русской культуры Россия не создала ни одного выдающегося философа, какой-нибудь Гегель или Кант заткнет за пояс всех русских философов, вместе взятых. Ни одного блестящего международного изобретения! Конечно, Попов изобрел радио, но Маркони ввел его в употребление всех народов. Если и были замечательные открытия и изобретения, то большинство из них не стало достоянием всего человечества.

Это не значит, конечно, что русские ничего не дали, вклад их велик, но характер этого вклада ясно показывает, что русские над чем-то средним не сумели подняться: ни Ньютона, ни Гаусса, ни Эйнштейна они не дали. Поляки дали Коперника, но русские той эпохи — решительно ничего. Это, однако, не помешало России навязывать полякам свою культуру в течение столетий и всеми силами стараться сделать из них русских.

Янушевский прав, говоря, что у каждого народа есть свой лик и своя душа, т. е. характерная совокупность умственных и духовных черт, хоть и не присущая всем представителям данного народа, но все же значительной части его. У каждого народа есть свои плюсы и минусы, каких-то идеальных народов нет, зато есть отдельные черты, особенно развитые в каком-нибудь одном народе, взять хотя бы, например, педантичность немцев, способности к математике и музыке у евреев, бесшабашность русских и т. д.

Развитие культуры заключается не в подавлении одной какой-то нацией остальных, а во введении во всеобщее пользование того положительного, что есть у каждого народа. Пусть негры некультурны, но они оказали огромное влияние на современную музыку и танцы. Даже вовсе отсталые народы вносят свою лепту в общую сокровищницу человечества: изучая их, мы изучаем пройденные нами этапы нашего развития. Поэтому эти народы и оберегаются культурными нациями, а не уничтожаются только потому, что их можно уничтожить.

Чем дальше прогрессирует человечество, тем становится яснее, что народы земного шара переходят к иному типу взаимоотношений. Если прежде имелась целая дюжина могучих государств, оспаривавших первенство, в настоящий момент мы имеем всего два, борющихся за него. И нет никакого сомнения, что недалеко то время, когда одно из них будет доминировать на земле.

Будет ли это означать истребление других народов первенствующим народом (подразумевается не физическое, конечно)? Конечно, нет! Единая власть на земле приведет к полному уравнению всех народов — это неумолимый ход истории.

И Лига Наций после войны 1914–1918 годов, и Союз Наций во время войны 1939–1945 годов — этапы приближения к указанной цели, шаги, сначала слабые, колеблющиеся и неуверенные, а далее более твердые и последовательные. Эти объединения народов, опирающиеся на Соединенные Штаты Америки, представляли собой так называемый «Запад». В «Великой Хартии» народов была провозглашена (и в значительной степени осуществляется) свобода всех народов, и управление общими делами всех народов выявляется в постоянных конференциях. Хотя многое еще заставляет желать многого, но вопрос уже решен и действительное равноправие народов в самом скором времени будет реальностью.

С другой стороны мы имеем «Восток». В революцию 1918 года Россия сделала шаг, предварение к той же цели: к равноправию своих народов, к раскрепощению их от российского ига — говорить, писать и учиться на родном языке стало не преступлением, а обязанностью.

Квасные патриоты «матушки России» за рубежом совершенно не поняли значения этого шага. В нем увидели изуверство, измену отечеству, развал святыни, святотатство в масштабе целой империи. На самом же деле это был правильно продуманный, прогрессивный шаг, ведущий к благу не только «Россию», но и «Великороссию», — шаг, служивший примером для других держав. Прокламирована была свобода для всех народов России, провозглашено их равенство, восстановлено веками попранное право говорить, писать, учиться, общаться на родном языке, создавать, восстанавливать, развивать свою культуру.

Тупые патриоты России с пеной у рта доказывали (и даже теперь доказывают!), что «свету только в русском окошке». Они с трагической миной упрекали других, что те «рязанские», но сами они от мировоззрения «рязанцев» далеко не ушли.

Правда, замечательный шаг раскрепощения народов России в 1918 году не дал тех результатов, которых от него ждали: старая закваска вновь потянула назад, к крепостному праву народов, но главное было сделано. Принцип был провозглашен и в некоторых направлениях твердо проведен в жизнь и проводится до сих пор. Однако такие процессы, что охватывают десятки миллионов людей, не могут происходить мгновенно, прямо и безупречно, — на это надо время.

Русские зарубежные деятели с психологией старосветских помещиков Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, конечно, ничего не поняли в совершающихся событиях, среди них, к сожалению, оказался и Янушевский.

Они не поняли, что прогресс человечества заключается в обогащении жизни, а не в сведении всего к какому-то единому шаблону. Если борьба за существование в мире растений и животных уничтожает слабых и сохраняет сильных, то в результате мы видим не монотонную, унылую пустыню жизни, а цветущий оазис, полный разнообразия.

Прогресс человечества не заключается в приведении всех народов к одному знаменателю, т. е. к русификации всех, кто только попадется, а в расцвете всего хорошего, что рассыпано среди многих народов. Жизнь человечества нельзя подгонять под русский пятак.

Раскрепощение народов России вовсе не означает провинциализацию, уничтожение русского государства, а скорее планомерное и гармоническое развитие составляющих ее частей. Если культура России высока и ценна, ее не убудет, если Грузия, Украина или Туркменистан будут представлять собой вполне самостоятельные государства, наоборот, вместо одной культуры будет несколько, и они будут обогащать друг друга. Нельзя вопросы культуры совершенно подчинять политике. Если оторвать туркмена от его языка, обычаев, истории, окружения, то он чудесного текинского ковра уже не произведет.

Нельзя забывать, что мы вступаем в эпоху, когда политические споры решают не дракой, а разумным, спокойным обсуждением вопросов представителями различных народов. Русский крестьянин Вологодского края не умрет с голоду, если от России отнимут украинскую пшеницу: не только собственное государство позаботится об его регулярном прокормлении, но и экономисты всего земного шара, планирующие и контролирующие сельскохозяйственную продукцию. В Австралии, например, ограничивают потребление риса на месте, чтобы переслать рис в страны, где он является главной пищей и его не хватает, и т. д.

Нельзя забывать, что предписанное историей соседство, скажем, Грузии и России, предопределяет их извечное влияние друг на друга. Если до сих пор Россия (как многие думают) много давала, то она начнет и много получать. И русский сможет убедиться, что «чурек» или «лаваш», если будет позволено такое сравнение, ничем не хуже русского хлеба, а в некоторых случаях и лучше.

Не следует забывать, что если русская культура так уже ценна и замечательна, то никто не променяет лучшее на худшее. Зато мы избавляемся от опасности попасть в лапы московского купца, который за какую-то дерюгу дерет втридорога только потому, что он монополист. Всяческая монополия ведет к застою и, рано или поздно, бьет по самому монополисту. Этого Янушевский и иже с ним не понимают.

Есть в его мировоззрении, как и у всех наших зарубежных историков, первородный грех — представление, что России предначертан какой-то особый путь, что у нее есть особая миссия, если не в отношении всего мира (этого еще не хватало!), то в отношении славянских народов и т. д.

Всё это — только красивое пустозвонство, историческая маниловщина, нелепый мистицизм, ласкающие довольно дешевым образом национальное чувство, это прокламирование какого-то фатума, рока в отношении русского народа — трагическая глупость, ибо там, где всё предопределено, есть основания вообще ничего не делать, а лежать и скандировать: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»

Хочется спросить у пророков «миссии России»: что же будет с этой «миссией», если политические обстоятельства сложатся так, что на главнейшие центры России свалится несколько сотен атомных бомб и весь организм России будет надолго парализован? Не лучше ли забыть о всяких «миссиях», а работать в дружной семье народов?

Вот это-то антропоморфизирование России налагает тяжелую печать на рассуждения наших историков, которые не только не могут увидеть, куда надо идти, но не могут как следует разобраться, даже post factum, что произошло и почему.

Янушевский прав, что в искажении русской истории есть элементы и сознательного зла. Находились люди разных национальностей, которые рыли яму под русским национальным сознанием, прививали «комплекс неполноценности», толкали с пути здорового национального самосознания. Однако здоровое национальное самосознание не может исходить из звериного шовинизма, при котором всё чужое должно быть уничтожено или, самое малое, ассимилировано. Чтобы по-настоящему понимать и уважать себя, надо понимать и уважать других.

Нельзя также закрывать глаза на то, что творится в остальном мире. Ведущие культурные государства, которые следуют активной политике, как например, Соединенные Штаты или Англия, уже отказались от колониализма. Нет никакого сомнения, что если бы Соединенные Штаты захотели, то Куба или Филиппины были бы их «Рязанью», но этого нет. Англия дала свободу Индии, и Индия осталась в сфере ее политического, экономического и культурного влияния. Индия входит в единый «commonwealth», т. е. согосударство, английский язык является вторым официальным языком в Индии, все научные журналы выходят по-английски и т. д.

Если мы обратимся к другим государствам, которые ведут, так сказать, пассивную политику, вроде Франции, Голландии, Испании и т. д. (то есть таким, которые отказываются от принципа колониализма только под давлением силы), то и здесь мы видим совершенное или совершающееся освобождение отсталых в культурном отношении народов.

Конечно, и в Соединенных Штатах, и в Англии, и всюду есть еще много сторонников колониализма, и многие шаги этих государств являются шаткими, противоречивыми и нелогичными, но общий ход исторического процесса предопределен: колониализм изжит, он мертв.

Но к этому уроку истории наши зарубежные историки, политики и т. д. вообще глухи. Они предпочитают плестись в хвосте культурных наций, быть последними, лишь бы не отстать от своего идеала: городового Николая II с его классическим — «тащить и не пущать»…

Если Янушевский во многом прав, говоря об идеале нации, ее правах и т. д., то он совершенно не прав, прививая нам ложный идеал, мы и всё культурное человечество заинтересованы в развитии и величии России, но основанных на справедливости в отношении других народов, а не на скотской силе. Величие, достигнутое подлостью и разбоем, с настоящим величием несовместимы.

8. Десять выводов профессора П. Ковалевского

В книге своей «Исторический путь России» (синтез русской истории по новейшим данным науки) профессор П. Е. Ковалевский приходит к следующим десяти выводам, рассмотрением которых мы и займемся.

I

Первый вывод Ковалевского гласит:

«Россия, с Владимира Святого, была Восточно-Европейской державой, стоящей на рубеже двух миров и двух миропониманий, которые она синтезировала. Строение России, как чисто-западного или восточного государства, приводило неизменно к уклонению ее от исторического пути».

Прежде всего бросаются в глаза последние слова. Профессор Ковалевский, оказывается, знает, куда идет Россия и каков ее путь!! Не слишком ли много берет на себя профессор Ковалевский? Если когда-то восклицание: «Я гений, Игорь Северянин!» было маленьким литературным хулиганством или почти шуткой, то утверждение Ковалевского говорит, что бывают и другие «более тяжелые случаи».

Никто, господин Ковалевский, исторического пути России не знает и понять не может. А что Вы в этом вопросе не ушли дальше других, видно из того, что в своем синтезе истории России Вы дошли до СССР и… стоп! «СССР, — пишете Вы, — не вошел еще в историю и представляет из себя (правильно по-русски следует сказать: «представляет собой». — С.Л.) незаконченный период русской жизни».

Если 35-летняя эпоха в жизни России, перевернувшая всё вверх дном, для Вас кажется «terra incognita» — это значит, что предыдущей истории России Вы не понимаете. Каждый исторический процесс опирается на прошлое и позволяет понять, откуда он проистекает, если это прошлое известно и верно понято. Прошлое известно, почему же дальше осечка? Что за дикая формула: «СССР не вошел еще в историю»? Сколько же лет надо ждать, чтобы «войти в историю»? Не означает ли это, что историк типа профессора Ковалевского просто импотентен в толковании текущих процессов? Лет этак через 100–150, когда историки наберутся ума, они начнут разбираться в том, что такое СССР и как его нужно понимать. Нелепость такого метода самоочевидна.

Не менее странным является и вообще вся постановка вопроса. Россия мыслится, как какое-то одушевленное существо, куда-то идущее, осуществляющее свои желания и цели и т. д. Нельзя ли уволить нас от мистицизма? Не следует ли стать на почву фактов и не разводить своего рода масонство в истории? Мы нуждаемся в кратком, толковом, дельном обзоре нашей истории, а не в астрологических соображениях post factum, которые заводят нас в дебри мистицизма, беспочвенного национализма и к кажущейся, мыльно-пузырной глубине.

Поэтому, когда Ковалевский говорит, что в такую-то эпоху Россия уклонялась от ее «исторического пути», это пустая, звонкая фраза, ибо профессор Ковалевский не знает, откуда и каким путем пришла Русь, как она далее шла и почему превратилась в СССР. Профессор Ковалевский не знает, что течение исторических процессов настолько сложно и запутанно, что для понимания их историку так же далеко, как медведю до луны.

Что Россия стояла на рубеже двух миров — с этим можно еще согласиться, но что она синтезировала два миропонимания — это фраза для красного словца. Прежде всего, «миров» было много: китайская, индусская, персидская, арабская и другие культуры вовсе не могут быть противопоставлены европейской, — это та же общечеловеческая культура, как огонь, вспыхивающая ярче то там, то сям согласно создавшимся условиям.

Контакт между восточными и западными культурами осуществлялся вовсе не через Россию, а широтами Средиземноморья. С самого начала Россия была и все время оставалась издревле европейской страной, восточные влияния в ней весьма незначительны. От восточных культур Россию отделяет прежде всего тысячелетняя культура православия, которая ложится пропастью между ней и Китаем, Индией, странами ислама. Далее, самый тип добывания хлеба насущного, земледелия, — это рожь и пшеница, а не рис, сорго и т. д. И здесь разница огромная и огромной длительности.

Высокая степень индустрии в эпоху Киевской Руси, индустрии своей, своеобразной, также резко отличает ее от далекого Востока и роднит только с Западом и Югом.

В языке, законах, нравах, обычаях ничего в России нет и не было, что можно было бы назвать восточными.

Вся болтовня «евразийцев» — только пустые сказки, рассчитанные на «оригинальность», на желание пустить пыль в глаза («мы — скифы!»), показать себя «глубоким», «новым» и т. д.

Прежде всего, во всей Азии нет и не было ни одного славянского народа, который мог бы оказать сильное влияние из-за общности языка. Далее, никогда не было в прошлом удобных путей, связывающих Русь с Востоком. Торговля происходила по промежуточным этапам, купцы же, например, из Персии, были чрезвычайно редким явлением. Даже почти 300-летнее владычество татар слабо отразилось на Руси. Наоборот, более высокая культура Руси поглотила татар, а далее шагнула в Азию.

Одним словом, говорить о «синтезе двух мировоззрений» (и притом не ссылаясь на факты) может только краснобай, которому все равно, о чем говорить: о «1001 ночи», или о культуре России, — лишь бы его с интересом слушали и он мог подействовать на воображение слушателей. С наукой такие поэтические упражнения не имеют ничего общего. Если это синтез, то синтез исторических кумушек, от которых жизнь давно уже ушла вперед, а они всё еще шамкают о Грандисоне.

II

Второй вывод Ковалевского гласит:

«Россия, которая с первых веков своей государственности была шире идеи единого племени, стала скоро шире идеи Славянства и включила в себя самые различные племена и народности, сливая их в одно гармоническое целое. Когда Россия замыкалась в своем провинциализме или своей национальной обособленности, она уклонялась от своего исторического пути».

И здесь, кроме неточностей и преувеличений, найти ничего нельзя. Прежде всего, никогда Россия не была «шире идеи Славянства» — никогда среднеевропейские и южноевропейские славяне в состав России не входили, Россия объединяла только восточноевропейское славянство, причем поляки, расположенные посредине между западными и южными славянами, определенно тяготения к России не имели, хотя неоднократно имели ее у себя на шее.

Захват Россиею Польши вовсе не был осуществлением идеи всеславянства России. Будь на месте Польши Литва, она была бы поглощена Россиею с теми же результатами.

Когда, далее, Ковалевский говорит, что Россия включила в себя другие племена и народности, сливая их в одно гармоническое целое, невольно ахаешь и вспоминаешь Манилова, ибо такой беспардонной маниловщины на поле истории как-то не ожидаешь.

Ковалевский, сидя в Париже, не понимает и не знает того, что все эти Грузии, Армении, Азербайджаны, Туркменистаны и т. д., даже Украина, признавая огромную культурную роль России, обещая «по гроб жизни» быть за это благодарными, просят только об одном: «нельзя ли вам уйти поскорее, и чем скорее, тем будет гармоничнее».

Ковалевский совершенно не понимает, что все захваченные Россией чуждые ей народы настолько поднялись в своем развитии, что могут вполне самостоятельно продолжать свой «исторический путь», что они тоже «синтезировали два мировоззрения» — свое и русское — и так же гармонично могут идти далее сами и без указки России.

Ковалевский (а с ним и прочие русские в рассеянии) не понимают, что колониализм окончательно умер, что к нему возврата нет. Если такой закоренелый душитель народов, как Англия, выпустила из своих рук Индию, то что уж говорить об Армении, Грузии и т. д.

И сейчас государственным языком в Индии является английский (наравне с гинду[38]), но индусы независимы. Что же касается России, ныне СССР, то он так же «гармонично» душит другие народы, входящие в его состав, как и прежде. И уж «синтеза» тут у профессора Ковалевского не хватает, чтобы посмотреть, что делается вокруг на свете.

Всюду в колониях в англичан плюют, их проклинают, бьют и умоляют только об одном: уйдите! Мы признаем, что Шекспир, Ньютон, Дарвин были гениями, но… уйдите.

То же с Россией (СССР): и Грузия, и Армения, и Украина и т. д., все соглашаются, что Пушкин, Толстой, Достоевский и т. д. гении, но они просят русских уйти, потому что они хотят иметь своих Пушкиных, Толстых и т. д. Это Ковалевскому непонятно (ибо он ничегошеньки не понимает, что делается там) и он (что главное) вполне серьезно верит в «гармоническое целое» России.

«Когда Россия замыкалась в своем провинциализме или в своей национальной обособленности, тогда, — думает Ковалевский, — она уклонялась от своего исторического пути». На самом деле она только временно под давлением обстоятельств отказывалась от своих империалистических целей.

Профессор Ковалевский! Если Вы считаете, что исторический путь России состоит в уничтожении или удушении других народов, Вы ошибаетесь, а если не ошибаетесь, то этот путь насилия и грабежа находится в полном противоречии со следующим выводом.

III

Третий вывод Ковалевского гласит:

«Россия была на протяжении веков страной христианской. И народный идеал, и власть были христианскими, основанными на правильном взаимоотношении духовных и мирских сил. Когда Россия принимала чуждые ей византийский, или западно-европейский идеалы власти и отношений Церкви и Государства, нарушалось равновесие сил и страна переживала тяжелые кризисы».

Не вступая здесь в диспут с профессором Ковалевским, можно сказать только одно: именно на протяжении всей своей истории в России господствовал то византийский, то западноевропейский идеал в отношениях светской власти и церкви. Иначе говоря, она находилась, если верить Ковалевскому, всегда в состоянии кризиса — ведь никакого среднего состояния не было и не могло быть.

IV

Четвертый вывод Ковалевского гласит:

«Соборное начало было присуще русской жизни с самых первых веков ее существования. Оно проявилось, как в отношениях государственной власти к народу, в правлении князей “в согласии с землею” и в системе Земских соборов, так и в жизни церковной, пронизанной насквозь этим соборным, объединяющим началом».

Трудно поверить, что рука Ковалевского не дрожала, когда он писал этот вывод, — ведь со времен Ивана III, через Петра I, Николая I и до Николая II и Иосифа I шла полоса дикого азиатского деспотизма, либо фарса вроде «Дум» при Николае II или «съездов партии» при Иосифе I.

Именно отсутствие соборности определяет большую и наиболее важную часть истории России. В лучшем случае управляли если не тираны, то шайка фаворитов.

Что же касается соборности в жизни церковной, то нельзя не вспомнить роли обер-прокурора Святейшего Синода, а также того, что значение мирян было ничтожным, — это были только овцы, «которых пасли», а что касается соборности среди духовенства, то у профессора Ковалевского слишком коротка память.

Он забыл, что даже съезды священников были систематически запрещаемы, запрещаемы даже в отношении решения чисто житейских профессиональных дел. И это называется объективность историка!

Именно церковь была оплотом единодержавия, именно она навязывала Руси принципы антисоборности, именно она внушала «страх Божий» в отношении светской и духовной власти. И внутри и извне церковь была недемократична.

Если мы и видим какую-то «соборность» в послекиевской Руси, то как анахронизм, оправдываемый совершенно исключительными условиями (Смутное время и т. д.).

V

Пятый вывод Ковалевского гласит:

«Россия была стражем Европы против азиатских нашествий и ни разу за свой исторический путь не изменила этой своей миссии. В XIX веке она стала силой мира и равновесия в Европе и Азии».

Да, Россия была стражем, но Ковалевский забывает, что никто не нанимал ее для этого и никто не платил ей за это, и делала она это не потому, чтобы защищать Европу от азиатов и выполнять «свою миссию», а для того, чтобы защитить самое себя. Кстати, напомним, что ни разу Россия не была с азиатами против Европы, но это ничего не значит для пустоголовых «евразийцев».

Что же касается того, что Россия в XIX веке стала силой мира и равновесия в Европе и Азии, то у Ковалевского на это довольно странные взгляды. Какая это была «сила мира», видно из того, что в XIX столетии Россия почти непрестанно воевала, причем войны были потрясающие всю Европу: 1812, 1854 годы, турецкие войны и ряд мелких войн в Средней Азии и на окраинах, усмирение совершенно чужой Венгрии и т. д.

Что же касается «силы равновесия», то все силы были направлены на то, чтобы русский медведь мог сказать: «А я всех вас давить». Ковалевский не хочет объективно взглянуть на то, что Россия, подобно всем другим народам, всегда была готова взять то, что «плохо лежало». Если же иногда и были политические шаги, когда Россия не особенно настаивала на захвате, то это объяснялось большей частью тем, что она еще не успела переварить только что проглоченное, грубо выражаясь, «кишка не выдерживала».

Во всяком случае, для Дарданелл, на которые у нее не было решительно никаких исторических прав, аппетит всегда был прекрасный, и уж тут не было дела ни до «мира», ни до «равновесия».

Наоборот, непрерывное стремление России к Дарданеллам в течение почти 200 лет создавало в Европе огромное количество конфликтов. Если Северное Причерноморье было издревле славянским, то Дарданеллы никогда славянскими не были. Вся политика России в отношении Дарданелл определялась чисто экономическими и вообще захватническими интересами («почему не взять, если можно взять…»). Напрасно Ковалевский изображает Россию рыцарем без страха и упрека, защищающим Европу от всякого зла, — это фальсификация истории.

VI

Шестой вывод профессора Ковалевского гласит:

«Русский культурный путь был синтетическим, а не подражательным. Россия брала от других народов то, что ей было свойственно. Когда привзнос не применялся к русским историческим условиям или имел целью переделать русскую жизнь на свой лад, страна переживала глубокие кризисы».

Формулировка этого пункта настолько сбивчива и неясна, что трудно понять, о чем, собственно, говорит автор. Прежде всего, слову «подражательный» соответствует противоположное «оригинальный», но Ковалевский не говорит о том, что культура Руси была оригинальна, он говорит, что она была «синтетической», и добавляет, что «Россия брала от других народов то, что ей было свойственно».

Значит, оригинальности не было, а было только заимствование, но не подряд, без разбору, а согласно тому, что Руси «было свойственно». Но это вовсе не то, что принимается под словом «синтез», это только «ассимилирование».

Дальше говорится, что страна переживала глубокие кризисы, если «привзнос имел целью переделать русскую жизнь на свой лад». Но факт остается фактом: русская культура, например, при Петре I, восприняла именно то, что ей было несвойственно.

Страна переживала кризисы не потому, что новое ей было чуждо, несвойственно и неосваиваемо, а потому, что темп освоения нового был чересчур быстр. Но это далеко от понимания профессора Ковалевского.

Культура Руси была в значительной степени оригинальна, именно у нее были черты, отличавшие ее от культур всех других народов. Кроме того, если что-то чужое и заимствовалось, то немедленно переделывалось на свой лад в применении к русским условиям. В этом сказывается самобытность культуры, а вовсе не «синтетичность» ее.

VII

Седьмой вывод Ковалевского гласит:

«Русский язык был великой объединяющей силой для России. Все насильные его искажения приводили к гибельным результатам. После Петра Великого необходим был гений Пушкина, чтобы поставить вновь русский язык на национальную дорогу обогащения, а не засорения».

Что русский язык был объединяющей силой для народов России, это так же ясно, как «Волга впадает в Каспийское море», но нужен ли этот пункт в выводах?

Ведь то же самое можно сказать об английском языке в применении к Англии и ее колониям, либо Франции и ее колониям и т. д. Ту же роль играли в свое время греческий и латинский языки.

Ничего особенного с историческим путем развития русского языка не случилось — он играл ту же роль, какую играли все языки в государствах, объединявших различные национальности. Ничего существенно специфического, отличающего его путь от путей других языков, нет. А если так, то нет оснований уделять ему особый пункт в выводах.

Странное впечатление производит формулировка: «все насильные его искажения приводили к гибельным результатам». Непонятно: к гибели чего: языка? самих искажений? или вводивших искажения?

Язык, как мы знаем, уцелел. Никого, как известно, за искажение языка на тот свет не отправили. Наконец, сами искажения, сыграв свою роль, благополучно ушли в Лету. «Что и требовалось доказать!» Причем же тут «гибельные результаты»?

Наконец, при всем уважении к Пушкину, мы не можем приписать ему роли реформатора русского языка. Пушкин говорил и писал языком культурных людей того времени, т. е. своих читателей и товарищей писателей, достаточно сравнить его стиль со стилем его товарищей лицеистов или его официальные письма — с официальными письмами его времени. Никаких своих правил грамматики, орфографии или лексики он не заводил, а шел в фарватере своей эпохи.

Вся заслуга Пушкина заключается в том, что он показал, какого совершенства можно достичь, используя русский язык того времени.

Русский язык стал на национальную дорогу обогащения не с Пушкина, а именно с Петра I. Когда сотни новых предметов и понятий ворвались на Русь, естественно, что в русский язык вошло множество английских, французских, немецких и других иностранных слов.

Естественно, что для одного и того же понятия употреблялось по несколько иностранных слов в зависимости от того, из какой страны заимствовал это понятие говорящий. Были и попытки найти русские или вообще славянские эквиваленты.

Этот хаос продолжался недолго, «засорение» языка скоро вошло в свои нормы, всё утряслось и никаких гибельных результатов не было. «Засоренный язык» просуществовал столько, сколько было нужно: он был логически и практически обоснован: когда надо высказаться и понять другого, надо иметь хоть какой-то общий язык. Этой властной необходимости «засоренный» язык времен Петра I удовлетворял вполне. Он создавался не филологами, не академией наук, а самой жизнью. Поэтому неудивительно, что он не был безупречен. Жизнь же неудачное устранила, а удачное оставила.

Ко времени Пушкина язык был очищен в значительной степени от хаоса, разброда, нелогичностей, неточностей и т. д. Пушкин нового языка не создавал, он только мастерски им владел.

Профессор Ковалевский приписывает Пушкину роль, им совершенно незаслуженную. Он не понял того, что «насильные искажения» создала тогда сама жизнь, она же их и устранила. Иного пути не было: когда московит входил в иностранную орбиту, он должен был употреблять международные термины, но вскоре создались и свои собственные. Всё было обоснованно и закономерно.

VIII

Восьмой вывод Ковалевского гласит:

«Россия была на протяжении всей своей истории страной озерно-речной и лесной, а не степной (подчеркнуто самим Ковалевским). Степь была для нее постоянным врагом и разорителем, с которым она боролась до конца XVIII века. Леса, реки и озера были, наоборот, ее кормителями. Даже “вольница” бежала не в степь, а на реки (Днепр, Волгу, Дон, Яик)».

Этот вывод показывает, что Ковалевский, как и многие другие, совершенно не понимает ведущих факторов русской истории. Они готовы создать какую-то мистическую борьбу двух чудовищ — Леса и Степи и нагородить бездну фантазий. На деле было вовсе иное.

В основе Руси из глубочайшей древности (во всяком случае, со времен трипольской культуры[39]) лежало земледелие. Ни рыболовство, ни охота, ни скотоводство никогда не играли доминирующей роли у восточных славян. В основе всего лежал хлеб, вернее, зерновые культуры.

Именно степь или земля, освобожденная от леса, осушенное болото и т. д. были базой культуры Руси. С лесом, озерами, болотами «русс» боролся испокон веков, ибо только выжигая лес, он получал возможность иметь пашню. Весь исторический путь России — это путь уничтожения леса и создания степи, т. е. поля для нужд земледелия. За степь «русс» цеплялся руками, ногами и зубами, но его оттирали кочевники. Степь его всегда кормила, но лес спасал его от врагов.

Земледелие процветало в причерноморских степях еще во времена Геродота. На тучных полях земледелец получал частенько урожаи сам-пятьдесят, тогда как для значительной части Средней и Северной Руси урожай сам-сём был уже желанным.

История России — это не столько борьба со степью, сколько борьба за степь. Когда вольница убегала на Днепр, Волгу, Дон, Яик — она убегала, слышите, профессор Ковалевский, не рыбку ловить, а быть свободным, а не подъяремным земледельцем.

Русь всегда искала поле с богатыми почвами и достаточным количеством влаги, она была органически степной, но в степях господствовали и оттирали Русь кочевники. Русь столетиями боролась за плодородную степь с ее черноземами и проистекавшим оттуда богатством. На подзольных почвах Средней и Северной России сильно не разбогатеешь. Летописи Новгорода пестрят известиями о страшном голоде и смерти тысяч людей (зачем же они не питались рыбой, спросим мы профессора Ковалевского, а предпочитали умирать с голоду?). Не рыба и бобры создали Русь, профессор Ковалевский, а пшеница и просо.

IX

Девятый вывод Ковалевского гласит:

«Распространение России на Восток и к морям было народным и стихийным освоением новых земель. Народное движение предшествовало закреплению многих областей за Россией».

С этим согласиться можно, отметив, однако, что это положение верно в отношении направления на север и восток, где русский народ встречал почти пустое, ненаселенное пространство, либо совершенно примитивные племена, стоявшие на значительно более низкой степени культуры.

Движение же в Центральную Азию, на Кавказ, в Крым, на запад было не народным движением, туда русское правительство гнало людей на убой для осуществления своих империалистических идей.

X

Десятый вывод Ковалевского гласит:

«После окончания объединения русских земель при Екатерине Великой, культурное распространение России пошло в XIX веке — через литературу, а в XX веке — через искусство, и, наконец, через Русское Рассеяние, которое сыграло крупную национальную роль в деле распространения русской культуры по всему миру».

Ковалевский совершенно напрасно отделяет по времени русскую литературу и русское искусство — оба они, начиная с XIX века, оказывали влияние на Европу, достаточно вспомнить, что за «Разрушение Помпеи» итальянцы буквально носили на руках Брюллова, а влияние Тургенева на западноевропейскую литературу признается всеми.

Однако уж совершенно непростительно, что Ковалевский ни слова не говорит о русской науке XIX и XX веков: ее достижения лучше были известны за границей, чем у себя дома. И неупоминание ее Ковалевским является чрезвычайно показательным для отношения к ней и вообще к своему русскому со стороны старой эмиграции.

Зато Ковалевский несомненно переоценивает значение русской эмиграции. Ее культурная роль весьма и весьма посредственна. Она не выдвинула за 35 лет ни одного значительного русского ученого, писателя, художника, архитектора, певца и т. д., — все русские блестящие имена за границей уходят корнями в царскую Россию, т. е. живут старыми капиталами, не ими созданными.

Конечно, русская эмиграция сыграла некоторую роль в пропагандировании всего русского (прежде всего «водки и селедки»), но в основном либо жила для самой себя, в тесно замкнутом мирке («шумим, братцы, шумим»), либо приспосабливалась к жизни тех народов, среди которых она жила.

Учтя, что эмиграция насчитывалась сотнями тысяч и была в основном сливками интеллигенции, достижения ее непропорционально малы. Несмотря на знание языков, блестящее образование, большие связи с заграницей — политические, финансовые, научные, личные, родственные и т. д., — эмиграция за 35 лет ничем себя серьезным не проявила. Она была хаосом политических групп и единого лица не имела, объединяла эти группы не столько любовь к родине, сколько сожаление об уплывших временах с блинами, икрой и черным хлебушком.

Члены русской эмиграции, как правило, заняли положение в иностранном обществе «на дне». Это не уменьшает, конечно, заслуг отдельных лиц, но в целом и судьба, и роль эмиграции оказалась незавидной — русская интелигенция царского времени экзамена жизни не выдержала. Хвалиться нечем.

Таковы десять выводов профессора Ковалевского и наша их оценка. Книга «Исторический путь России» местами неплоха, оригинальна и ценна, но непонимание основных движущих факторов русской истории приводит к ложно-толкованиям и вся красивость, льстящая национальному чувству, оказывается только отливающим всеми цветами радуги мыльным пузырем. Профессор Ковалевский исторического пути России не понял и ведет за собой по ложному пути и своих последователей. Впрочем, «горбатого исправит могила».

9. Еще о том же норманисте

Рецензия

П. Е. Ковалевский. Исторический путь России (синтез русской истории по новейшим данным науки). 1—130. Париж, 1949.

Автор умудрился изложить всю древнейшую историю Руси до XII века включительно на 15 небольших страничках (стр. 7—21). Конечно, на таком пространстве ничего подробного дать нельзя. Однако и на таком ничтожном пространстве автор успел изложить целый ряд совершенно неприемлемых гипотез и преподнести их читателю как последнее слово науки.

Рассмотрим пример, обоснованный автором более подробно, следовательно, такой, из которого видно, на чем, собственно, он основывается, в большинстве же случаев он просто «вещает», как греческая пифия. По его мнению, Владимир Великий мог выбирать между тремя юрисдикциями[40] при принятии христианства: 1) римской, 2) византийской, и 3) болгарской.

«Доводами, служащими к тому, чтобы признать болгарское крещение Руси, являются: 1) неупоминание в византийских актах и хрониках имени патриарха, крестившего Русь, что совершенно необъяснимо, если признать византийское крещение, 2) титул архиепископа, применяемый к киевским иерархам до 1037 года, что указывает на их независимость, 3) употребление в Киеве в качестве официального языка древнеболгарского, 4) болгарское влияние на все литературные памятники Киевского периода, 5) отсутствие греческих митрополитов в Киеве до 1039 года, 6) присутствие на открытии мощей свв. Бориса и Глеба в Киеве в 1020 г. болгарского архиепископа, 7) имена Романа и Давида, данные при крещении сыновьям князя Владимира[41] в честь членов болгарской династии».

Ни один из этих семи пунктов не может быть признан заслуживающим внимания — это не научные доказательства, а второстепенного значения дополнительные соображения, которые могли бы быть еще и так, и сяк приняты во внимание, если бы было нечто солидное, вокруг чего они могли бы быть объединены. Некоторые из них в действительности просто недоразумения.

Прежде всего, и это мы особенно ставим на вид Ковалевскому, нет ни одного исторического источника, где бы было сказано ясно, что Русь была крещена болгарами. Положительные утверждения совершенно отсутствуют, а есть «доказательства от противного».

Если бы русские летописцы о крещении Руси молчали, то выставлять догадки Ковалевский имел бы право, но все летописцы говорят определенно и согласно, что Русь была крещена греками, то же говорят и все греческие и западноевропейские источники. Ни один болгарский источник крещения Руси болгарами также не утверждает. Нет ни письменных данных, ни монашеского предания, вообще ничего нет. Есть только голая выдумка Присёлкова[42], которому Ковалевский поверил.

Если все источники разных народов ошибаются, то сначала это надо было доказать, а потом уже включать в свою книжку. Те «доказательства», которые привел Ковалевский, — «курам на смех».

Первое, самое капитальное доказательство Ковалевский видит в том, что источники молчат о том, какой греческий патриарх крестил Русь. А если никакой патриарх для крещения на Русь не ездил? Очевидно, Ковалевский ждет известия, что «лета такого-то греческий патриарх крестить Русь не ездил». А если ездил крестить Русь простой священник, или в крайнем случае епископ, тогда что?

Ковалевский возразит, что об этом должно быть упомянуто. Да ведь об этом было упомянуто еще в 867 году, когда патриарх Фотий сообщил об этом в особом послании всему миру.

В 874 году патриарх Игнатий, как продолжатель религиозных связей с Русью, послал на Русь архиепископа. Следовательно, христианство на Руси продолжало развиваться и оставаться в византийской юрисдикции.

Далее, согласно А. М. Волконскому, в уставе императора Льва Философа (886–911) «О чине митрополичьих церквей, подлежащих патриарху Константинопольскому», в списке церквей находим церковь русскую — «Росиас».

О церкви Святого Ильи в Киеве мы находим совершенно точное указание в договоре Олега с греками 911 года. Значит, христианство имело здесь уже по крайней мере полувековую давность.

Во времена Рюриковичей христианство на Руси несомненно пришло в упадок, ибо они были язычниками, но это еще не означало совершенной ликвидации здесь христианства. Поэтому после жестокой волны реакции язычества при Владимире в его первый период княжения крещение Руси означало только окончательную победу христианства, и имя крестившего Русь епископа осталось не упомянутым, как второстепенная деталь.

А сохранила ли нам история имена епископов, крестивших Болгарию, сначала царя Бориса и его сановников, а через несколько лет и всю Болгарию? Неужели неупоминание этих имен доказывает, что болгары были крещены не греками?

Наконец, неупоминание византийского патриарха не дает никаких оснований думать, что крещение относится к болгарам, ведь и папа римский не упоминается, почему же Ковалевский не считает его крестившим Русь? А ведь в отношении Рима есть хоть некоторая дискуссия в отношении крещения болгарских славян.

Наконец, ни один болгарский источник не упоминает о крещении Руси болгарами, а уж, кажется, такое крупное событие, если было затерто официальной наукой, не могло не сохраниться у народа, в особенности у монахов на Афоне.

Второе «доказательство» Ковалевского — титул архиепископа, применявшийся к киевским иерархам до 1037 года, что, мол, указывает на их независимость. Не входя здесь в рассмотрение верности утверждения Ковалевского, отметим, что не только архиепископство, но и митрополия на Руси в течение веков были в полной зависимости от Царьграда (за исключением двух, весьма кратковременных ссор Руси с Византией на религиозной почве)[43].

Наконец, какое отношение могли иметь болгары к независимости церкви на Руси? Ведь архиепископ Охридский в Болгарии не имел права поставлять во архиепископы кого-либо другого, — он мог поставлять только в чин, ниже себя саном.

Третье «доказательство» Ковалевского уже не недоразумение, а похуже. Несмотря на то, что целый ряд авторов (в том числе и Обнорский) показал с несомненностью, что первые договоы руссов с греками были сделаны на древнерусском языке, а не на древнеболгарском и т. д., Ковалевский утверждает, что официальным языком в Киеве был древнеболгарский.

Предположим даже, что это было так, но разве это является доказательством, что болгары крестили руссов? Официальный язык светской власти вовсе не означает, что таким же должен быть и язык духовный или наоборот[44]. Языком документов в Индии является английский язык, а что у него общего с браманизмом или буддизмом?

Четвертое доказательство носит еще более легковесный характер: что староболгарский язык оказал влияние на русский — это несомненно, но это не доказательство того, что Русь крестили болгары; французы, немцы, англичане оказали огромное влияние на русский язык, но разве это значит, что и они крестили Русь?

Пятое «доказательство» — и ошибка, и извращение. Именно все первые иерархи русской церкви были греки. Русь неудачно боролась с засильем греков в течение веков, только как исключение митрополит Иларион, Клим Смолятич (руссы) занимали митрополичий престол, да и самое пребывание их бывало кратковременным.

Шестое «доказательство» носит уже анекдотический характер: на открытии мощей Бориса и Глеба присутствовал, мол, болгарский архиепископ! Означает ли это, что если бы в Болгарии было религиозное и национальное торжество и на нем присутствовал бы представитель той же церкви, но другой страны, именно Руси, что Русь крестила болгар? Логика профессора Ковалевского заставляет принять это.

Наконец, седьмое «доказательство», совершенно уже из рук вон выходящее: среди имен сыновей Владимира мы прежде всего не находим ни Романа, ни Давида. Если и существует религиозная легенда об этих сыновьях, то это только легенда и притом западного, католического происхождения[45]. Мы вообще не знаем толком, сколько у Владимира и от каких жен было сыновей, а профессор Ковалевский даже знает их христианские имена. И даже знает, что двое из них названы «в честь членов болгарской династии»! Пусть будет так, но при чем тут крещение Руси болгарами? А главное то, что оба имени, и Роман, и Давид — вовсе не болгарские, и всё это фантазия Ковалевского, за которую вчуже становится стыдно.

Окинувши беглым взором семь «доказательств», нельзя не сказать, что они скорее уместны были бы в устах Тартарена из Тараскона, чем в устах историка, если, конечно, не считать историю сбором изречений историков-пифий.

Нужно, однако, отдать справедливость профессору Ковалевскому: когда он подводит итог, каким юрисдикциям подлежала русская церковь от ее начала и до 1070 года, он находит в себе столько объективности, чтобы писать: «Согласно с современными данными, можно наметить следующую схему смены юрисдикции в Киеве: до 1017 г. болгарская (или русская), потом временно с приходом Болеслава — римская; потом вновь до 1037 г. болгарская (или русская); с 1038 г. по 1049 г. константинопольская; в 1051–1054 гг. независимая русская (митрополит Иларион); потом вновь константинопольская до 1069 г., когда временно с Изяславом — римская; с 1070 г. — окончательно константинопольская».

Отсюда видно, что червь сомнения все же грызет Ковалевского: для тех периодов, когда Русь, по его мнению, была под юрисдикцией болгар, он не может не прибавить в скобках («или русская»). Значит, для него самого вопрос еще окончательно не решен. Зачем же писать так утвердительно: «Подводя итоги тому, что было сделано за последние годы, можем почти с несомненностью утверждать, что первая иерархия была дана Киевской Руси не Византией, а Болгарским Охридским патриархом и что киевляне были крещены болгарами».

Заметим, прежде всего, что история христианской церкви той эпохи знает только патриархов: Римского (папу), Константинопольского, Александрийского, Иерусалимского и Антиохийского, никакого настоящего Охридского патриарха не существовало.

Если, наконец, молодая русская церковь существовала до 1017 года независимой, то как это могло случиться, что церковь существовала без главы?

Еще более недоумения, если не сказать возмущения, вызывает утверждение Ковалевского, что православная церковь на Руси была дважды под римской юрисдикцией. Рассмотрим оба случая.

В 1068 году, после проигранной битвы против половцев, в Киеве произошла революция, князь Изяслав бежал в Польшу к своему двоюродному брату, королю Болеславу. Весной 1069 года Изяслав, поддержанный польскими войсками, вошел с Болеславом и небольшим отрядом поляков в Киев.

Через некоторое время поляков стали избивать, и Болеслав бежал в Польшу. В истории нет решительно никаких данных, что интервенция поляков имела какое-то отношение к религии. Нет ни слова о преследовании православной религии или о попытке введения католичества. Самое пребывание поляков было весьма кратковременным.

Весной 1073 г. братья изгнали Изяслава из Киева, и он опять бежал в Польшу. Однако Болеслав на этот раз помощи Изяславу не дал, а «показал ему путь от себя». В январе 1075 г. Изяслав явился за помощью к германскому императору Генриху IV, но и здесь, несмотря на подарки, помощи не получил.

В апреле 1075 г. сын Изяслава Ярополк явился к папе Григорию VII за помощью для восстановления отца на киевском престоле. Подарки были немалые, но реально помощь папы выразилась в виде двух посланий (булл), иначе говоря, помощи Ярополк не получил.

Только когда брат Изяслава умер на престоле 27 декабря 1076 г., Изяславу открылся путь в Киев. 1 января 1077 г. он, имея в помощь польские войска, вступил в Киев. 15 июля 1077 года он официально вокняжился. Польские войска удалились. В происшедшей вскоре неурядице, именно 3 октября 1078 г., Изяслав был убит в бою на Нежатиной ниве. Изяслав был, как православный, торжественнейшим образом похоронен в Киеве.

Православная церковь ни на секунду ни de jure, ни de facto Риму подчинена не была. Никаких католических епископов или храмов на Руси не было, не было и новообращенных католиков, не было даже упоминания имени папы в православных церквах.

Не менее необоснованно и утверждение Ковалевского, что в 1017 году Русь была в юрисдикции Рима. Временное появление польских войск в Киеве решительно ничего не означало в отношении подчинения русской церкви папе. Этого можно было достигнуть только после многолетнего политического захвата страны католической властью. Но этого не было. К чему же это пресмыкание перед католицизмом, да к тому же основанное на подделке истории?

Не лучше трактует Ковалевский и династию Рюрика. Прежде всего он считает, что Рюрик Ютландский (или Фрисландский) и Рюрик Новгородский — одно и то же лицо. Это гипотеза, никем еще не доказанная и принятая самым незначительным количеством лиц. Если Рюрик есть Рорик, значит, он происходит из знатного рода Скиольдунгов, допустим даже, что это так, ибо здесь не место об этом спорить.

Но что дает право Ковалевскому писать далее: «После смерти Рюрика (879) начинается борьба различных скандинавских династий, и власть берет в руки норвежец из Хелиголанда, Хельги (Олег)»? Ни о какой «борьбе скандинавских династий» в истории нет решительно ни слова, ни намека. Всё, что мы знаем из летописи, — это то, что Рюрик доверил Олегу своего малолетнего сына Игоря и что Олег был, по-видимому, в каких-то родственных отношениях с Рюриком.

Пусть даже это сообщение летописи совершенно ложно, но эта ложь все же в 1000 раз правомочнее голой, бесстыдной выдумки Ковалевского. Свидетельство летописи — как-никак документ, а свидетельство Ковалевского — мыльный пузырь.

Об Олеге Ковалевский отзывается, как о норвежце, — опять-таки это необоснованное предположение, и только. Правомочность подобных утверждений такова: «Я утверждаю, что Олег был китаец, докажи, что не китаец! А! не доказал, — значит, я прав!..»

«После смерти Олега, — продолжает Ковалевский, — воцаряется вновь Скиольдунг Игорь (Ингвар), которого Олег женит на своей дочери Хельге (Ольге)». Спрашивается: где же логика? Где «борьба различных скандинавских династий»? Вот «нескиольдунг» Олег захватил власть силой (сказано: «борьба династий»), не означает ли это на языке реальной жизни, что Игорь ликвидируется? Нет, по Ковалевскому, Олег, процарствовав, сколько ему полагалось, женит законного наследника свергнутой династии на своей дочери, и… всё оканчивается идиллически.

Такой эпизод был бы очень хорош для истории Руси, написанной специально для «Института благородных девиц». К сожалению, всё это в прошлом, нет ни институтов, ни «благородных девиц», есть только изуродованная Ковалевским история Руси.

Наконец, кто, когда и где доказал, что Ольга — дочь Олега (?!), — все русские летописи единогласно считают ее славянкой, и только Тверская называет Олега отцом Ольги, — явная несообразность, ибо все другие источники против. Подобное обращение Ковалевского с фактами истории показывает, что он не понимает, что такое наука, что времена астрологии, хиромантии прошли и что их за науки никто теперь не считает, а признает за шарлатанство; его отношение к историческим фактам показывает, что общества, которому он служит своим пером, он не уважает, ибо не имеет чувства ответственности перед ним.

Слаб Ковалевский и в простой логике: желая доказать царственность происхождения Ольги, он приводит факт, что она, мол, была в дипломатических сношениях с византийским и германским императорами. Владимир же не признавался равным из-за своего нецарственного происхождения.

Во-первых, Ольга была настолько «царственной», что даже летопись сохранила свидетельство об ее унижении. Константин Багрянородный заставил Ольгу так долго ждать у себя аудиенции, что она этого не забыла. Когда послы Багрянородного напомнили Ольге в Киеве об ее обещании дать военную помощь императору, она ответила: «Когда он постоит у меня на Почайне (гавань Киева) столько, сколько я постояла в Суде (гавань Царьграда), тогда я помощь ему дам».

С другой стороны, выскочка, parvenu, Владимир женился на порфирородной византийской принцессе — честь, которой напрасно добивался для своего сына германский император Оттон I. Этот факт почище пустых дипломатических вежливостей.

Стоит сделать Ковалевскому другой логический шаг, и… снова осечка: «Святослав, сын Ольги, но Скиольдунг по крови, более похож на Игоря и Рюрика, чем на свою мать и Олега». Если бы Ольга не была царственного происхождения, то фраза имела бы какой-то смысл: царственным Скиольдунгам противопоставлялись бы нецарственные Олег и Ольга, но ведь сам Ковалевский настаивает на царственности обоих! Значит, речь идет о том, чья кровь «царственнее»: Скиольдунгов ли или норвежца-конунга Олега, т. е. чье золото «золотее».

Наконец, что за нелепое утверждение, что Светослав был Скиольдунгом по крови? Что, он не был сыном своей матери Ольги? Кто, далее, доказал, что он пошел в отца, а не в мать? Хотелось бы также узнать, какую разницу усмотрел Ковалевский между Олегом и Светославом, линия поведения их совершенно одинаковая — экспансия на юг, в богатые края.

Мы не останавливаемся далее на 15 страничках, посвященных Древней Руси Ковалевским, ибо из сказанного видно достаточно, что эта история совершенно искажена.

Это тем более печально, что остальные главы книги Ковалевского написаны с толком и книжка в целом совсем неплоха. К сожалению, она совершенно испорчена фантастическим норманистским введением.

Когда ознакомишься с писаниями Вернадского, Ковалевского, Беляева, Таубе и других историков — «осколков разбитого вдребезги», становится ясно, что две колоссальных войны, две революции ничуть не повлияли на их мировоззрение. Жизнь прошла мимо них, и они ничему не научились.

Если дома, в России, воспитавшись под колпаком привиллегированных классов, они рассуждали постулатами «неевклидовой логики», т. е. допускали грубейшие логические ошибки, вытекавшие из их ложного научного метода и ложного понимания, что такое наука, их народ и их государство, — то такими они и остались.

Несмотря на то, что они были выброшены на свежий воздух, под давление иных обстоятельств, способствовавших переоценке ценностей, они этой переоценки не сделали.

«Новейшими достижениями» в науке они считают то, что появилось в маленьком затхлом мирке эмиграции. Критики у них нет, ибо то, что они считают критикой, на самом деле составляется по формуле: «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». Лучше сказать о своем народе какую-нибудь гадость, чем наступить на любимую мозоль высокодостопочтенного Ивана Ивановича.

Будучи совершенно оторваны от русской истории, от ее источников, от русской археологии, от русской науки вообще, они ничего мало-мальски положительного не дали. Вся деятельность их заключается в пережевывании старых идей.

В свете современных данных норманизм — это трагическая нелепица. Для них, норманистов, однако, ничего не значит, что их концепцию в России называют открыто и прямо «фальсификацией истории». Они упорно твердят, что «трезубец — это родовой знак Скиольдунгов, что следовательно Владимир Великий — Скиольдунг»; однако последние археологические данные показали (1953), что родовой знак этот существовал на различных предметах, найденных на территории современной Полтавщины, еще в VI–VII веках, т. е. тогда, когда Рюриком еще и не пахло[46].

Пишучи эти строки, мы отнюдь не собираемся вступать с историками в дискуссию, это безнадежное и бесполезное дело, но мы не можем отказать себе в праве оценить то, что сделано историками.

Все написанное нами, образно выражаясь, является «насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом». Мы хотели бы только, чтобы историки знали, что старая школа истории, школа царских университетов и академии наук, в наших глазах обанкротилась. Духовные наследники наших историков заявляют это им в лицо и открыто. Мы вам не верим, и мы видим полную вашу несостоятельность.

Это вы пихали всё время в колеса прогресса народов России палки, воспитывая в них «complex of inferiority» т. е. чувство неполноценности, что, мол, мы не способны на то, на что способны другие народы. Это вы отравляли душу сомнениями при начале каждого нового блестящего дела («куда нам! не выйдет! «не с нашим суконным рылом да в калашный ряд»!), это вы приписывали другим наши замечательные достижения, это вы, наконец, оплевывали наших предков, изображая их какими-то троглодитами, евшими сырое мясо.

Вместо того, чтобы в замечательных библиотеках Парижа, Лондона, Берлина, Рима и т. д. находить дополнительные материалы, свидетельствующие о самостоятельном и высоком развитии Древней Руси, вы стремились к противному, не брезгуя подчас и «передергиваньем» и ползанием на животе перед католицизмом, либо, наконец, вы изображали нас азиатами, место которым только за Уралом. Народы России продолжали свой страшный страдный путь в поту, крови и слезах, а ареопаг наших историков ломал голову над проблемой: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить», изобретал всяческие мистические, не охватываемые разумом, предназначенные высокие пути России, стремились догадаться, куда направлен этот путь и т. д., а вот помочь своему народу, помочь словом надежды, ободрения никто не догадался.

Из истории создавали какую-то астрологию, пытались понять значение расположения планет в судьбах России, а между тем во всех своих сочинениях протаскивали и прямо, и косвенно воспевание германского гения и никчемность славянства. (Какова была никчемность, мы видели уже на примере с Гитлером.)

Было бы всё понятно и отчасти простительно, если бы все были одурманены норманизмом, если бы никто не говорил о том, что и славяне что-то значат, на деле же уже со времен Ломоносова громко звучали голоса здравого смысла, логики, неподкупной правды истории, но… историки были глухи.

Результат налицо: собственный народ, над историей которого они работали и работают, идет своим собственным путем в совсем другую сторону, а из рядов своих же раздается гневное: довольно, замолчите! Обанкротились!

Часть 2

1. Иоакимовская летопись и ее значение

Иоакимовскую летопись принято считать малодостоверной, почти апокрифической. Сомнения в отношении ее идут по двум линиям: 1) с одной стороны, ее считают просто подделкой самого Татищева, 2) с другой стороны, ее содержание признается недостоверным.

Ниже мы покажем, что первое предположение совершенно неверно. Татищев имел дело с рукописью, заключавшей местами значительные расхождения со списком Нестора. Как настоящий ученый, Татищев добросовестно переписал в свою «Историю» наиболее важные места иоакимовского списка, и мы можем только жалеть, что он не переписал ее буква в букву.

Что же касается достоверности Иоакимовской летописи в целом, то следует признать, что она состоит как из апокрифических (в начале), так и совершенно точных исторических сведений. История находки рукописи такова.

В результате обращения Татищева к родным и знакомым о разыскании старинных рукописей он получил во временное пользование три тетради, о которых он говорит:

«Сии тетради видно, что из книги сшитой выняты по разметке 4, 5 и 6, письмо новое, но худое, склад старой смешенной с новым, но самый простой, и наречие Новогородское: начало видимо, что писано о народах, как у Нестора с изъяснениями из Польских, но много весьма неправильно, яко Славян Сарматами и Сарматские народы Славянами именовал, и не в тех местех, где надлежало, клал, в чем он веря Польским, обманулся. По окончании же описания народов и их поступков, зачал то писать, чего у Нестора не находится, или здесь иначе положено как следует».

Татищев, списавши, тетради вернул, но получить последующие ему не удалось, ибо престарелый владелец тем временем умер, и все попытки Татищева найти оставшиеся после него рукописи не удались.

Таким образом, Татищев всей целой Иоакимовской летописи не видел, из трех ее тетрадей он выписал только то, что отличалось от Нестора, но можно думать, что самое существенное он все же выписал. За это говорит то, что владелец Иоакимовской летописи выслал ему только тетради 4, 5 и 6, очевидно, ни начало, ни дальнейшие тетради особого интереса, по сравнению с Нестором, не представляли.

Из текста Иоакимовской летописи мы увидели, что рукопись эта не была в сущности Иоакимовской, — автор ее имел летопись Нестора, летопись Иоакима и некоторые другие, ныне утерянные, но которые нашли свое отражение в польских летописях.

Как известно, польское летописание началось значительно позже русского, поэтому первые польские летописцы начинали свои летописи, выписывая многое из русских. Эти русские летописи, не были, однако, типа Нестора, а содержали многое, от него уклоняющееся. Таким образом, через польские источники до нас дошли отголоски утерянных русских. И это случилось потому, что попавшее в польские летописи не подходило к «канону» русских.

Автор Иоакимовской летописи, в сущности, Псевдоиоаким, видимо, критически относился к Несторовой летописи и считал Иоакимовскую летопись более верной хотя бы потому, что Иоаким, как новгородский епископ[47], больше знал о Новгороде, чем киевлянин Нестор.

Для нас неважно, когда именно была написана Псевдоиаокимовская рукопись, важно то, что составитель ее настоящей Иоакимовской летописью широко воспользовался. Так как Иоаким умер уже в 1030 году, то значит, еще до 1030 года в Новгороде существовало свое собственное оригинальное летописание.

Шахматов и другие, расчленяя «Повесть временных лет» и выявляя более древние ее части, устанавливают существование гипотетического «Начального свода» 1037 года. Наличие Иоакимовского летописания совершенно опровергает это положение: из этой летописи явствует, что сложная летопись типа истории, а не погодной хроники, существовала в Новгороде еще до 1030 года.

Иоакимовскую летопись наши историки, в сущности, «проморгали»: именно она является самой древней новгородской летописью, своей, оригинальной. Она особенно обстоятельно излагает события Северной Руси, ибо была северной.

Нестор, вероятно, ее имел, но, как южанин, не интересуясь историей Севера, взял из нее то, что касалось Юга. Далекое прошлое Новгорода его не интересовало — его интересовало, «кто нача в Киеве первее княжити».

Замечательно то, что уже Иоаким написал историю, а не хронику, — Псевдоиоаким говорит ясно, что «святитель Иоаким, добре сведомый написа, еже сынове Афетовы[48] и внуки отделишася» и т. д. Следовательно, уже Иоаким начинал свою историю Новгорода от Сотворения мира.

Поэтому есть основание думать, что всё «доисторическое» введение Несторовской летописи не есть оригинальное вступление, а заимствовано из Иоакима, но приспособлено к интересам Киева, а не Новгорода.

Теперь то предположение, которое было высказано нами ранее на совершенно другом основании, а именно, что «норци» или «нииорици»[49] «Повести временных лет» — на самом деле испорченное «новгородцы», находит себе совершенно неожиданное подтверждение.

Возможно даже, что оригинал «Повести временных лет» уже заключал в себе вышеуказанную описку, — Нестор не догадался, что слово это означало «новгородцы». Можно думать с достаточным основанием, что первым русским летописцем, и именно историком, а не хронистом, был не Нестор, а Иоаким, умерший за 84–83 года до Нестора.

То обстоятельство, что Иоаким был епископом, объясняет широкий план его летописи и связь с Грецией. Получивший глубокое образование, Иоаким имел основание строить свою летопись по большому плану, опираясь на греческие источники, в отношении же Нестора, хоть и ученого монаха, этого ожидать труднее.

Иоанн, явившись в Новгород и став во главе духовной жизни Новгорода, естественно, начал писать историю Новгородской области, так сказать, ab ovo (лат. «с самого начала»)! Что он не был одиночкой в своих взглядах, доказывают польские источники, которые повторяют не Нестора, а Иоакима.

Пусть даже сведения Иоакимовской летописи о глубокой древности Новгорода совершенно ложны, но поддержка их польскими источниками указывает, что кроме летописи несторовского типа была и летопись типа Иоакимовской, но последняя была едва ли не на 100 лет древнее Несторовской.

Таким образом, историю русского летописания мы должны себе представлять совершенно иначе, чем думали до сих пор: 1) русская южная летопись существовала еще при Аскольде, но, скорее всего, это была только хроника, т. е. погодная запись событий, но не собственно история; 2) настоящую связную историю начал Иоаким в Новгороде, но эта история касалась главным образом Севера Руси; 3) лет сто спустя Нестор создал «Повесть временных лет», взяв в основу летопись Иоакима, но приспособив ее к югу Руси, ибо Новгород в XI веке явно был второстепенным центром, а на всей Руси главенствовал Киев.

Перейдем теперь к самому тексту Иоакимовской летописи. В свете только что сказанного текст будет для нас и более интересным, и более понятным.

«…О князех Русских староботных, Нестор монах не добре сведом бе, что ся деяло у нас Славян во Новеграде, а святитель Иоаким, (1) добре сведомый написа, еже сынове Афетовы и внуки отделишася, и един от князь Славен с братом Скифом, (3) имея многия войны на востоце, идоша к западу, многи земли о Черном море и Дунай себе покориша, и от старшаго брата прозвашася Славяне, а Греки их ово похвально Алазони, (4) ово поносно Амазони, (5) еже есть жены без титек именовали, яко о сем стихотворец древний и великий глаголеть (6).

D. Славян князь, оставя во Фракции и Иллирии на вскрай моря и по Дунаеви сына Бастарна, (7) иде к полунощи, и град великий созда во свое имя, Славянск нарече[50], (8) а Скиф остася у Понта и Меотиса в пустынях обитати, питаяся от скот и грабительства, и прозвася страна та Скифиа великая, (9). По устроении великаго града умре Славян князь, а по нем владаху сынове и внуки много сот лет, и бе князь Вандал, (10) владая Славянами, ходя всюду на север, восток и запад, морем и землею многи земли на вскрай моря повоева, и народы себе покоря, возвратися во град великий.

По сем Вандал послал на запад повластных своих князей и свойственников Гардорика и Гунигара, (11) с великими войски Славян, Руси и Чуди, и сии шедше, многи земли повоевав, не возвратишася, а Вандал разгневався на ня, вся земли их от моря и до моря (12) себе покори и сыновом своим вдаде: он имел три сына Избора, Владимира, Столпосвята, каждому из них построи по единому граду, и в их имена нарече, (13) всю землю им разделя, сам пребывал во велице граде лета многа, и в старосте глубоце умре, а по себе Избору град великий и братию его во власть предаст, потом измроша Избор и Столпосвят, а Владимир прият власть на всей земли. Он имел жену от Варяг Адвинду, (14) вельми прекрасну и мудру, о ней же многое от старых повествуется и в песнех восклицают.

Е. По смерти Владимира и матери ево Адвинды княжили сынове его и внуки до Буривоя, иже девятый бе по Владимире, имена же сих осми неведомы, (15) ни дел их, разве в песнех древних воспоминают, (16) Буривой, имея тяжку войну с Варяги, множицею побеждаше их, и облада всю Бярмию[51] до Кумени, (17) последи при оной реце побежден быть, вся свои вои погуби, едва сам спасеся, иде во град Бярмы, иже на острове сый крепце устроеный, (18) иде же князи подвластнии пребываху, и тамо пребывая умре, Варяги же абие пришедше град великий и прочии обладаша, и дань тяжку возложиша на Славяны, Русь и Чудь (19).

Людие же терпяху тугу велику от Варяг, пославше к Буривою испросиша у него сына Гостомысла, да княжит во велице граде; и егда Гостомысл прия власть, абие Варяги большие овы изби, овы изгна, и дань Варягом отрече, и шед на ня победи, и град во имя старейшего сына своего Выбора при море построи, (20) учини с Варяги мир, и бысть тишина по всей земли. Сей Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим расправы ради и правосудия: сего ради вси окольны чтяху его, и дары и дани дающе, купуя мир от него, многи же князи от далеких стран прихождаху морем и землею послушати мудрости, и видети суд его, и просити совета и учения его, яко тем прославися всюду.

F. Гостомысл имел четыре сына и три дщери, сынове его ово на войнах избиени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сына, а дщери выданы быша суседним князем в жены, (21) и бысть Гостомыслу и людем его о сем печаль тяжка, и иде Гостомысл в Колмогард вопросити боги о наследии, и возшед на высокая, (22) принесе жертвы многи, и вещуны угобзи.

Вещуны же отвещаша ему, яко боги обещают ему наследие от ложесн его; но Гостомысл не ят ему веры, зане стар бе, и жены его не раждаху: посла паки в Зимеголы (23) к вещунам вопросити, и тии реша, яко имать наследовати от своих ему, он же ни сему веры не ят, пребываше в печали. Единою спящу ему о полудни, виде сон яко из чрева средния дщере его Умилы произрасте дерево велико, плодовито, и покры весь град великий, от плод же его насыщахуся людие (24) всея земли: востав же от сна призва вещуны, да изложат ему сон сей, они же реша: от сынов ее иматъ наследити ему землю, и земля угобзится княжением его, и вси радовахуся о сем, еже не имать наследити сын большия дщере, зане негож бе. Гостомысл же, видя конец живота своего, созва вся старейшины земли от Славян, Руси, Чуди, Веси, Мери, Кривич и Дрягович, яви им сновидение, и посла избраннейшие в Варяги, просити князя, и приидоша по смерти Гостомысла Рюрик с двумя браты и роды его».

(Здесь о их разделеньи, кончине и проч. согласно с Нестором, токмо все без лет. — Примечание Татищева.)

«Рюрик по смерти братий облада всею землею, не имея ни с ким войны. В четвертое лето княжения его преселися от Старого в Новый град великий ко Ильменю[52], прилежа о расправе земли и правосудии, яко и дети его.

Дабы ему всюду расправа и суд не оскудел, посажа по всем градом князи от Варяг и Славян, сам же проименовася князь великий, еже Греческий Архикратор, или Василевс, (25) а онии князи подручны, по смерти же отца своего облада Варягами, емля дань от них (26). Имел Рюрик неколико жен, но паче всех любляше Ефанду, дочерь князя Урманского; (27) и егда та роди сына Ингоря, даде ей обещанный град с Ижорою в вено (28).

Славяне, живущие по Днепру, зовомии Поляне и Горяне, утесняемы бывше от Козар[53], иже град их Киев и прочии обладаша, емлюще дани тяжки и поделиями изнуряюще, тии прислаша к Рюрику преднии мужи просити, да послеть к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Осколда, (29) и вои с ним отпусти. Осколд же шед облада Киевом, и собрав вои повоева первее Козар, потом иде в ладиях ко Царю граду, но буря разби на море корабли его, и возвратися посла в Царьград ко царю…»

(Здесь на стране подписано: «утрачены в летописце два листа», а зачато: «…Михаил же возблагодари Бога, иде в Болгары». По сему дознаюсь, что о крещении Осколда утрачено, и Михаил сей Кир Михаил митрополит, показавший чудо незгоревшим Евангелием гл. 3. н. 10. — Примечание Татищева.)

«G. Рюрик по отпуске Осколда бе вельми боля, и начат изнемогати; видев же сына Ингоря вельми юна, предаде княжение и сына своего шурину своему Олгу, (30) Варягу сущу Князю Урманскому[54].

Олег бе муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Осколда, и позавидовав области его, взем Ингоря, иде с войски ко Киеву. Блаженный же Осколд (31) предан киевляны, и убиен бысть, и погребен на горе, иде же стояла церковь святого Николая; (32) но Святослав разруши ю яко речется.

По сем Олег облада всю страну ту, многи народы себе покори, воева же на Греки морем, и принуди мир купити, возвратися с честию великою и богатствы многими, повоева же Козары, Болгары и Волоты до Дуная» (Волоты римляне, ныне Волохи, ч. II. н. 8. — Примечание Татищева).

«Егда Ингорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олег преименова ю, и нарече во свое имя Олга; (33) име же Игорь потом ины жены, но Олгу мудрости ея ради паче иных чтяше».

(О войне на Греки, убийстве его от Древлян, якоже и о мщении Олги древлянам кратко тако.)

«Князь Древлянский мал сын Нискинин (34) присла послы ко Олге просити да идеть зань[55], она же повеле послы тии овых избити, овых сожещи, и собрав воя, иде на Древлян, князи их и люди изби, а град Коростень раззори и сожже.

Н. Олга владея со сыном, и научена бывши от пресвитер, сущих в Киеве, вере Христове, но крещения народа ради прияти не можаше; сего ради иде с верными вельможи ко Царюграду, и прияв тамо крещение, со многими дары и честию от царя и патриарха возвратися в Киев, идеже первее святый апостол Андрей веру Христову проповеда; (35) приведе же с собою иереи мудри и церковь святыя Софии древяную устрои, а иконы ей присла патриарх и прилежаху к научению, а Олга вельми увещева сына Святослава, но Святослав ни слышати хотя, а от вельмож и смерти мнозии прияша, и вельми от неверних ругаеми бяху (36).

И по смерти Олги Святослав пребываше в Переяславце на Дунае воюя. Но Козары, Болгары и Греки имея помощь от тестя (37) князя Угорского и князя Ляцкого не единою побеждая, последи за Дунаем у стены долгие (какая сия стена, нигде я описания не нахожу. — Примечание Татищева), все войско погуби, тогда диавол возмяте сердца вельмож нечестивых, начаша клеветати на христианы сущие в воинстве, якобы сие падение вой приключилося от прогневания лжебогов их христианами; он же толико рассвирепе, яко и единого брата своего Глеба (38) не пощаде, но разными муками томя, убиваше.

Они же с радостию на мучение идяху, а веры Христови отрещися и идолом поклонитися не хотяху, с веселием венец мучения приимаху, он же видя их непокорения наипаче на пресвитеры яряся, якобы тии чарованием неким людям отвращают, и в вере их утверждают, посла в Киев повеле храмы христиан раззорити и сожещи, и сам вскоре пойде, хотя вся христианы изгубити; но Бог весть, како праведные спасти, а злые погубити. Он бо вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам же не со многими иде в лодиях, и на Днепре близ Проторча (порогов) оступиша Печенези со всеми бывшими при нем избиша, тако прият казнь от Бога.

К. Святослав имел три сына, им же тако области раздели: старейшему Ярополку даде град Киев со всею областью, Олгу юнейшему Древляны, а Владимиру сыну Малушину Новград.

Ярополк же бе муж кроткий и милостивый ко всем, любяше христианы, и аще сам не крестися народа ради, но никому же претяше».

(Прочее до ухода Владимира в Варяги кратко, но согласно с Нестором. — Примечание Татищева.)

«Владимир возвратися от Варяг с войском и собрав новогородцев, иде на Полоцкого князя Рохволда, зане[56] той повоева волости новогородские, и победя войско, град Полоцк вся, Рохволда со двемя сыны уби, а дщерь его Рогнед взя себе в жену, и преименова ю Гориславою: (39) сия приречена бе Ярополку, и хотяше итти с послы Ярополчи ко Киеву.

Ярополк известяся о сем, печален быть, яко случися убивство брата его Олга не по хотению его, и се другий брат войну нача, посла к нему увещевати, посла же и воинство во Кривичие, да воспретят Владимиру воевати.

Владимир, слышав сие, убояся, хотя бежати ко Новуграду, но вуй[57] его Добрыня ведый, яко Ярополк нелюбим есть у людей, зане христианом даде волю велику, (40) удержа Владимира, и посла в полки Ярополчи с дары к воеводам, водя их ко Владимиру. Оные же, яко первее рех, не правяху Ярополку, и яшася предати полк Владимиру, тогда Добрыня со Владимиром иде на полки Ярополчи, и сшедшися на реке Дручи в трех днех от Смоленска, победиша полки Ярополчи не силою ни храбростию, но предательством воевод Ярополчих».

(О убивстве Ярополка, рождении Святополка и проч. почти согласно с Нестором, и житие Владимирово описано со многими пирами и веселии, которые к сему не принадлежат. — Примечание Татищева.)

«L. Владимир имея с Мещем (Мешком) князем Ляхов и Ленчан войну, и аще воеводы Владимиры двакрат победиша их, то он не престая воюя земли даже до Горыни. Сего ради Владимир шед сам, и при реце Висе (мню Висле. — Примечание Татищева) тако победи, что Мещ все воинство погубив, едва сам спасеся, а преднии его мужи все пленены быша, и Владимир вся грады Ляцкия заят. Мещ же испроси мир у Владимира, отдая ему пять градов, Владимир же даде ему мир, и дань погодну[58] на Ляхи возложи (41).

По сем же иде Владимир на Булгары, и победя их, мир учини, и прият крещение сам и сынове его, и всю землю Русскую крести (42). Царь же болгарский Симион присла иереи учены и книги довольны, и посла Владимир по Царьград к царю и патриарху, просити митрополита, они же вельми возрадовашася, и прислаша митрополита Михаила мужа весьма ученаго и богобоязненного, болгарина суща, с ним четыре епископы и многи иереи, диаконы, и демественники (певчие) от Славян. Митрополит же по совету Владимира посажа епископы по градом в Ростове, Новеграде, Владимире и Белеграде[59] (43).

Сии же шедше по земли с вельможи и вои Владимировыми, учаху люд и крещаху всюду стами и тысящами, колико где прилучися, аще людие невернии вельми о том скорбяху и роптаху, но отрицатися воев ради не смеяху.

М. В Новеграде людие уведавше, еже Добрыня идет креститися, учиниша вече, и закляшася все не пустити во град, и не дати идолы опровергнути, и егда приидохом, они разметавше мост великий, изыдоша со оружием, и аще Добрыня прельщением и лагодными словы увещевая их, обаче они ни слышати хотяху, и вывесше два порока великие со множеством камения[60] поставиша на мосту, яко на сущие враги своя, вышший же над жрецы Славян Богомил, сладкоречия ради наречен Соловей, вельми претя люду покоритися. Мы же стояхом на торговой стране, ходихом по торжищам и улицам, учахом (44) люди елико можахом, но гиблющим в нечестии слово крестное, яко апостол рекл, явися безумием и обманом. И тако пребывахом два дни неколико сот крестя.

Тогда тысяцкий новгородский Угоняй, ездя всюду вопил: лучше нам помрети, неже боги наша дати на поругание. Народ же оныя страны рассвирепев, дом Добрынин раззориша, имение разграбиша, жену и некиих от сродник его избиша. Тысяцкий же Владимиров Путята, (45) яко муж смысленный и храбрый, уготовав лодия, избрав от ростовцев пять сот мужей, нощию перевезеся выше града на ону страну, и вшед во град, никому же постерегшу, вси бо видевши чаяху своих воев быти[61].

Он же дошед до двора Угоняева, онаго и других предних мужей ят, и абие посла к Добрыне за реку. Людие же страны оныя услышавше сие, собрашася до пяти тысящ, оступиша Путяту и бысть между ими сеча зла. Некии шедше церковь Преображения Господня разметаша, и домы христиан грабляху.

На рассветании Добрыня со всеми сущими при нем приспе, и повеле у брега некии домы зажещи, чим люди паче устрашены бывше, бежаху огнь тушити, и абие преста сечь. Тогда преднии мужи пришедше к Добрыне, просиша мира.

N. Добрыня же, собра вои, запрети грабление, и абие идолы сокруши, древяннии сожгоша, а каменнии изломав в реку ввергоша, и бысть нечестивым печаль велика. Мужие и жены видевше тое с воплем великим и слезами просяще за ны, яко за сущие их боги.

Добрыня же насмехаяся им веща: что, безумнии, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут! Кую пользу вы от них чаять можете! И посла всюду объявляя, чтобы шли ко крещению. Воробей же посадник сын Стоянов, иже при Владимире воспитан, и бе вельми сладкоречив, сей иде на торжище, и паче всех увеща.

Идоша мнози, а не хотящих креститися, воини влачаху, и крещаху мужи выше моста, а жены ниже моста. Тогда мнози некрещении поведаху о себе крещенными быти, того ради повелехом всем крещенным кресты на шее, ово деревянны, ово медяны, и каперовы (сие видятся Греческие оловянны испорчено. — Примечание Татищева) на выю возлагати, (46) а иже того не имут, не верити и крестити, и абие разметанную церковь паки сооружихом, и тако крестя Путята, иде ко Киеву. Сего деля[62] людие поносят Новгородцев: Путята крести мечем, а Добрыня огнем».

О. (По сем писа о разделении десяти сынов, упоминает жен весьма иначе, нежели Нестор, тако.)

«Владимир вскоре по крещении упрошен бе, отпусти жены от себе, яко обеща, и отпусти Вышеслава, иже годися (sic!)[63] от Оловы жены варяжские, в Новград, Гориславу со Изяславом в Полоцк, ея же сына Ярослава в Ростов, Всеволода во Владимир, Предславу со сыном Святополком в Туров, Малфрид со сыном Святославом в Овруч, Адил со сыном Мстиславом во Тмутаракан, а Станислава в Смоленск, Анны царевны сына Бориса и Глеба при матери остави; но Глебу назнаменова Муром, (47) зане бе еще у грудей тогда. Прочих жен и дочерей даде в жены ближним своим, неимущим жен и запрети да всяк…»

«Сим оное кончилось» (далее мы пропускаем о неудаче Татищева получить другие тетради Иоакимовской летописи для переписки. — С.Л.).

«Я намерен был все сие в Нестерову дополнить, но рассудя, что мне ни на какой манускрипт известный сослаться нельзя, и хотя то верно, что сей архимандрит, яко мало грамоте изучен, сего не сложил, да и сложить все неудобно, ибо требуется к тому человека многих древних книг читателя, и в языке Греческом искуснаго; к тому много в ней находится, чего я ни в одном древних Несторовых манускриптах не нахожу, а находится в Прологах и Польских историях, которые, как Стрыковский[64] говорит, из русских сочинили и здесь те находятся, о которых в изъяснении показано.

Мне же известно, что в Новграде у диакона архиерейского есть древний Летописец, из которого я, видя у архиепископа Прокоповича[65] выписку о счислении древних весов, денег и мер, також грамоту Ярославлю о вольности Новогородцам, которого нигде в манускриптах не нахожу…

Сего ради я сию выписку особною главою положил и в Несторовой несогласие примечаниями показал, а что в сей неясно, или не всякому известно, то я следующим пояснил».

«Примечания[66]:

1. — Вениамин монах токмо для закрытия вымышлен.

2. — Иоаким Святитель, разумеется, архиерей, о котором выше н. 1 показано, час. II. н. 198.23[67].

3. — Славена и Скифа братьев сказует, следственно единородных от незнания разности народов, что у многих древних находится: о Скифах же гл. 11, о Славянех гл. 13, о разности и смешении народов гл. 9. Сие же видимо, что в степенную Новогородскую отсюду внесено, и большими баснями умножено, гл. 33.

4. — Алазони в Греческом знаменовании почитай то же, что Славяне, гл. 12, н. 8.37.

5. — Амазони Славяне гл. 12, н. 52, гл. 14, н. 64, гл. 34 и что они Славяне то Мауроурбин[68] и другие многие утверждают.

6. — Юпелий стихотворец, может, Ювеналий испорчено, но как о том он вспоминает, мне неизвестно.

7. — Бастарн князь, видно, что Славян Бастарнов на Дунае, и в Вандалии потом живших от него производят, гл. 13, н. 12, и сие обыкновенное — по имени народа вымышлять им праотца.

8. — Славянск град в степенной Новогородской разумеет Новград, гл. 33, мню отсюдуж взял, но здесь именует град великий, ибо имеет быть Старая Ладога, а выше говорит за Дунаем, может, о граде Алазоне, который географ Стефаний кладет близ Елеспонта, Мауроурбин Славенск град сказует на реке Мозеле и в Нормандии, но все мню вымыслы пустые.

9. — Скифия великая, гл. 11, часть II, н. 76, малая же Скифия Крым гл. 13. н. 43.

10. — Вандал князь: хотя Польские в глубокой древности короля славянскаго Вандала сказуют, но сие ошибка, что они вандалов-германян, или сармат с венды-славяны мешают[69], гл. 39 н. А здесь Иоаким вместо народа Вандалов князя именовал, равно Гелмолд онагож Винулем, то есть князь Винулев именовал, гл. 40. н., что и с летами согласует, ибо от оного до Гостосмысла счисляет четырнадцать колен, а по Гелмолду около трех сот пятидесят лет, потому приходит на владетеля по двадцати пяти лет, которое за среднее почесть можно, хотя Геродот и другие кладут по пятидесяти лет, но оное весьма велико.

11. — Гардорик и Гунигард: мню також имена князей от предел взятые, но может и собственные имена им тако были, как видим у Славян князи и грады одного имени многое: яко Владимир, Юриев, Изяславл, Ростислав, Радегаст и проч.

О Гардорике же князе Стрыковский, стр. 53, из Базилика истории Атиллевой в теж времена сказует Гордорика короля гепидов, пришедшего в помощь Атилле, о Гунигаре Дитмар и Адам Бременский сказуют, Хунигард отечество Гунов, но оной вместо Гунов горд неправо именовали Хунигард гл. 17, н. 46, гл. 27 и 29, а что они не возвратились, то известно, что Гуны в Венгрии и Германии остались.

12. — От моря до моря: разумеет море Балтийское — озеро Ладожское, которое море Руское именуемо гл. 17, н. 47, гл. 32, час. II, н. 74.

13. — Грады по именам: видимо, Изборск во имя Избора, который у сармат Кунигард и Шуя именован. Владимир во области Псковской ныне село Владимирец, где древний вал видим и в древних писцовых книгах град или пригород именован.

Сие имя Владимир в Вандалии у вендов давно употребляемо, которые северные в Валдемар превращали, зри гл. 32. Столпосвята неизвестно, токмо два села знаемы: Столбово на реке Тихвине, где 1617 съезд послов был и мир со шведами заключен, другое на реке Тверце меж Вышнего Волочка и Торжка Столп именуемо, оба сия в области Новогородской; но есть ли при котором знак древнего града, не знаю.

Пред несколькими днями бывши у меня монах Ниловы пустыни, как я его спросил, почему оны Столбенский называется[70], то он мне сказал, что против острова онаго лежащий пригород Осташков древле от князя Столбов именован, а после княз Владимир Андреевич дав оны воеводе своему, преименовал Осташков.

14. — Адвинда княгиня: северные упоминают в Руссии короля Ендвинда, как Страленберг, стр. 95 из Дикмана сказует, король шведский Галдан женат был на дочери Енвинда короля Гордорихи[71], то может быть сын ее или свекор, как н. 30, 33 о перемене имен показано, так и здесь едино с другим сходно.

15. — Имена неведомы: видимо, что сей Иоаким и Нестор не так продерзы были имена смышлять как другие. Иоанн Магнус в истории Готической, когда не знал чим порядок королей дополнить, то взял из истории Мунгал или татар, и дела их купно с именами внес, как Страленберг, на стр. 45 обличил.

Мы видим, что под Гостомыслом некоторых государей имена у иностранных упоминаемы, как выше н. 14 Ендвинд в гл. 17, н. 63 и он; но когда и по ком, которы был, неизвестно, для того их в порядок внести, и дела их им вымысля приписать с честию историка не согласует, и лучше незнание свое признать, нежели ложью хвалиться.

16. — Песни древних, хотя они не таким порядком складываны, чтоб за историю принять было можно, однакож много можно в недостатке истории из оных нечто к изъяснению и в дополнку употребить, как видим Омера[72] песнями нечто в память оставившего.

Стрыковский в недостатке истории литовской сказывал, что из песен брал. Я прежде у скоморохов песни старинные о князе Владимире слыхал, в которых жен его именами, також о славных людех Илье Муромце, Алексие Поповиче, Соловье разбойнике, Долке Стефановиче (следует «Дюке»; наборщик прочитал «Долке». — С.Л.) и проч. упоминают, и дела их прославляют, и в истории весьма мало или ничего; в пример сему о Путяте н. 45 я из песни изъяснил, но я жалею, что ныне таких песен списать не достал.

17. — Сие есть достопамятное изъяснение, что Бярмия, или Корелия тогда об реку Кимень Финляндией или Варягами граничила.

18. — Бярмы град: у Русских Кореля[73], у финнов Кексголм, то есть на дву островах. Баер[74] мнит, что у Норманских Голмогардия или островная область именована, гл. 17, п. 40, 55.

19. — О дани Варягам Нестор кратко воспомянул, что Баера привело во мнение, якобы сии Варяги Нордманы Норвежские или Датские государи Русью владели, но здесь точно показано, что финские, гл. 32. н. а Гостомысл отъехал в Кексголм н. 18.

20. — Выбор град, по обстоятельству разуметь должно Выборг, токмо онаго нигде в Русской истории до 15 столетия не упоминается; по истории шведской сказуют, что в 14 столетии построен, и сие имя Выборг их языка почитают; еще есть град Выборг в пределе Псковском на реке Сороти от Пскова к Лукам Великим по пути девяносто верст: Иоаким же может сие говорит о Выборге, которой по строении разорен был, а после на том же месте построен, а оное древнее звание возобновлено, ибо мы многие примеры имеем, что древних разоренных градов пустые места имена сохраняют.

21. — Дочери Гостомысловы за кого были отданы, точно не показано, но ниже видимо, что большая была за Изборским, от которой Ольга княгиня, другая мать Рюрикова, а третией неизвестно: Нестор сказует н. 57, что Рюрик убил Славенского князя Вадима, что в народе смятение зделало; может, сей також-де внук Гостомыслу большой дочери сын был, который большее право к наследству имел, и для того убит.

22. — В Колмограде возшед на высокая: здесь видимо, что сей град был, где ныне село Бронницы, и холм оны за святость великую почитан, о котором гл. 29. н. 32. Вещуны же именуемы волхви, у восточных маги, и видно, что тут ответы богов или оракулы давались, как ниже н. 23. у Грек и Египтян, где оные обманы по Геродоту начало возъимели; ответы давались чрез женщин, которых Пифиа именовали, но те ответы попы[75], и более вершами двомненными сочиняли, о чем Далий, а по нем Фонтенель обстоятельно описал, для сего мню короли северные в Колмогард приежжали.

23. — Ответы у Зимеголов: разумеет Курляндию, где тако прославляемо было гл. 17. н. 24. Но сие довольно всем известно, что сии оракулы или богов через вещунов и пустосвятов ответы и пророчества сущие суть суеверным и несмысленным обманы, как Далий о Греческих и Египетских оракулах описал, а негде Христианские в пример приводит, иногда же ответы и цровещания по обстоятельству произшествия долго спустя складывали, как о сновидении показано.

24. — Сновидение сие точно показует на мать Рюрикову. Таковых вымышленных после предзнаменований и провещаний у древних немало находится, особливо сему подобное вижу у Геродота виденное Астиагом королем Мидийским о Кире Великом и пр. Сие же может Гостомысл, любя сию среднюю дочь, для успокоения противных рассуждений в народе о сыне большой дочери, вымыслил, яко Божеским откровением его определение утвердить, или после кто-либо вымыслил, как нам таких вымыслов от суеверных пустосвятов, льстецов и лицемеров слыхать нередко случалось, каковых мог бы я много с довольным доказательством привести, да едино токмо вспомяну, которое многим ведано, а никому в обиду быть не может.

Двор царицы Праскевы Федоровны от набожности был госпиталь на уродов, юродов, ханжей и шалунов: между многими такими был знатен Тимофей Архипович сумазбродной поддъячей, которого за святого и пророка суеверцы почитали, да не токмо при нем как после его предсказания вымыслили: он императрице Анне, как была царевною, провещал быть монахинею, и назвал ее Анфисою, царевне Праскевии быть за королем и детей много иметь, а после, как Анна императрицею учинилась, сказывали, якобы он ей задолго корону провещал.

Другие как я отъежжал 1722 году другой раз в Сибирь к горным заводам, и приехал к царице прощение принять. Она, жалуя меня, спросила оного шалуна, скоро ли я возвращусь? Он как меня не любил за то, что я не был суеверен, и руки его не целовал, сказал: он руды много накопает, да и самого закопают.

Но сколько то право, то всякому видно. Какой был великой у безумных пророк Андреюшко, но сего не узнал, что его пытать будут, и зжечь за великую ересь и сквернодейства. Не упоминаю пустосвята Михайла в Васильевском саду жившего, который за плутовство и ересь распытан, и у баб в великом почтении был, Страбон в язычестве о пустосвятстве жен правду сказал, гл. 13. н. 5. Кому неизвестно вымышленное сновидение Густава Адольфа и пророчество о Карле XII, короле шведском, в котором слагатель весьма обманулся; ибо все не по его желанию окончалось.

25. — Титул князь, какого языка, не знаю, о чем гл. 42. Иоаким Греческим изъясняет правитель, а великий князь вышний правитель или царь или король; но сие последнее у Славян до Рюрика во употреблении не было. Рюрику нуждно было для различия от подвластных князей Великий приложить, и сей титул у нас было до Иоанна Великого, который стал писаться Повелитель или Император г. 45., но у нас несмысленные разности писцы в степенной и других часто подвластных князей великими равно как римских епископов и архиепископов в папы по смерти жаловали, которые тот час чести не имели, гл. 48.

26. — Рюрик Финляндией обладал выше н. 21. гл. 31.

27. — Урмания имеет быть область в Швеции, мню не оную ли Баер гл. 32. н. 13 Раумдалия именует, Нестор их между Варяги н. 45 положил.

28. — Ижора в вено: сей предел Ярослав I после княгине своей Ингегирдисе в вено отдал гл. 17. н. 34 и может от Ингоря Ингриа прозвана. вено за жен час. II. н. 188, гл. 19.

29. — Осколд: хотя Иоаким точно сыном Рюриковым его не именовал, но обстоятельство утверждает, ибо Киевляне не просили бы сына, естьли его не было: Ингор же тогда или не родился, или был в пеленках, и как Осколд был княгине Рюрикове пасынок, Сарматский Тирарь, то Нестор, не разумея сего слова, пременил в Дир и зделал из одного имени два, Осколд и Дир гл. 3. н. 10, час. II. н. 51, гл. 32. н. 13.

30. — Олег шурин Рюриков: у Нестора именован просто свойственик, в манускрипте раскольничьей вуй Ингорь, то есть брат материн, в прологе Маиа 11. дядя Ингор, что значит брата отцева: но сие не согласно, паче же днесь положенное правильнее. По сему видно, что сочинитель жития Ольгина Иоакимову историю читал, да басню о ее роде и браке искрасил: зде же имя матери Ингоревы Ефанда, а после тем же жена Улеба сына его, час П. н. 102 именована. Может, Ингор от любви во имя матери своея назвал н. 34. имя же Нордманское есть.

31. — Блаженный Осколд: в гл. 3. н. 10. показано, что он был крещен, и видно, что Иоаким крещение его описал, но оное утрачено, как выше н. 29 показано, и для того блаженным именован.

32. — Церковь стояла: Иоаким в том разуме говорит, что уже Святославом была разорена, а Нестор сказует, что по погребении над гробом построена, почему видимо, что ему по крещении имя дано Николай, час. II. н. 61.

33. — Олга от рода Гостомысла: иностранные сказуют ея дочь Гостомыслова, час. II. н. 43. 58, 76. и в пролог Маиа 2, неистовая ошибка, что крестьянкою и на реке перевощицею сказано, что и Нестор противоречит, говоря, Олег же приведе Ингорю жену от Изборска, следственно Олег избрал, а не Ингорь собою женился; к тому видим, что все князи и прежде и после женились на дочерях княжеских, а на крестьянках ни единого: в Прологе же Славянское имя Прекраса превратил в прилагательное прекрасная, которую Олег от любви преименовал ея в свое имя Олга, а при крещении Елена как то н. 14. и 30. о равномерных применениях сказано.

34. — Имя Князю Древлянского в разных манускриптах Нестеровых и в степенных разно; но Стрыковский точно сие положил час. II. н. 123. По сему видно, что Стрыковский сию Иоакимову имел.

35. — О проповеди апостола Андрея в Киеве весьма правильнее, нежели у Нестора написал, что он, может, у Киевлян, или Болгар и Козар, слышал, или на письме видел, гл. 3. час. II. н. 17.

36. — Многие крестились: весьма вероятно, ибо прежде уже христиан в Киеве было много гл. 3. ч. II. н. 91. 118. паче же Олга как владетельная могла многих верных ей вельмож склонить, особливо бывшие с нею в Цареграде, о церкви же Софийской Нестор смятно написал.

37. — Святослава супружество с Венгерскою. Нигде не нахожу, чия дочь была, о помощи же от Венгерского войском, сребром и златом сам Святослав упомянул; Венгерские истории сего времени, которые я имел, темны и кратки. В сие же время знатен был Король их Рокс, и может его дочь или сестра, имя же ея у Нестора 105 Предслава славенское.

38. — Глеб: Нестор единого Владислава и Улеба в договоре с Греки н. 104 упомянул. Улеб же и Глеб часто заедино кладено, и сие Улеб северное, а Глеб испорченное, властно как из Ингор сократили Игор ч. II. н. 105.

39. — Горислава: У Нестора Рогнед и Рохмида, а после дополнитель н. 163. 383. именовал Горислава; первое Нормандское или северное, другое Славенское от обстоятельства ее любочестия дано.

40. — Ярополка склонность к христианству причина погибели его, и может по сему мощи его крестили час. II. н. 250. 249.

41. — О войне Владимира с Мечиславом или Мешком Нестор кратко упомянул: шед на Ляхы, зая[76] грады Червенские н. 154. Польские сих времен историков не имели, и брали из Руских как Стрыковский говорит, они сию троекратную победу согласно кладут, а о положении дани не воспоминают, но токмо мир тяжкий учинил. Сие паки утверждает, что сия история им известна была н. 34.

42. — Крещение Владимирове: Иоаким ли, или списыватель так кратко, а Нестор пространно, но нечто (sic!) баснословно описал, а к тому и о месте крещения сумнительно час. II. н. 174. 190 у Нестора же о Греческой принцессе Анне, которую здесь н. 37 видится правильнее Болгарскую разумеет, час. II. 153. 172. 178.

43. — Епископов пришествие в Русь Нестор после митрополита три годы положил, в том числе и сей Иоаким, как выше н. 2. показано, может быть, что они вместе с митрополитом пришли, да в епархии после определены, о чем гл. 48 и час. II. н. 198.

44. — Сие ни о ком ином кроме Иоакима Епископа разуметь не можно, яко Нестор сказует: Иоаким послан был в Новград с Добрынею, не упоминая Путяты, ни обстоятельств крещения. В Крекшина манускрипте обстоятельства с противностью Новогородцев нечто сему согласно, но кратко и баснословно о идоле Перуне описано, якобы когда оны ломали и тащили, рыдал и противился, а в Ростовской еще прибавлено, якобы Перун палицу, имевшую в руке его на мост бросил, сказав, что торговцы с горожаны всегда будут драться; в Степенной[77] сия басня расположена и к наказанию их Иоанном вторым соглашена час. II. н. 581, что можно в пример суеверным иметь, которые таким нечувственным вещам провещания вымышляют или верят н. 2.

45. — О Путяте нигде Нестор не упомянул, но есть Путят, токмо иной, в песнях старинных о увеселениях Владимира тако поют: против двора Путятина, против терема Зыбатина, старого Путяти темной лес; из чего можно видеть, что знатный муж был. Тысецкой же чин был над всеми войски яко фельдмаршал час. II. н. 390.

46. — Кресты на шею класть нигде у христиан, кроме Руси нас не употреблено, но кто узаконил, нигде не нахожу. Некоторые сказывают, якобы Владимир, иные о Булгарех, токмо в Болгарии не употребляют; и так мню, что Иоаким начал, а Владимир во все государство определил, чтобы кто крещения не отлыгался.

47. — Жены Владимира весьма иначе описаны, и у Нестора велика погрешность, что он при крещении детей двенадцать сынов написал, чему быть не можно: ибо по малой мере Борис и Глеб не родились, хотя бы они двойни были; о женах же во-первых Олову, княжну Варяжскую, мать Вышеславлю, Нестор не токмо не упомянул, но Вышеслава сына Рогнедина сказал, что в летех рождения и крещения согласить трудно, как я о летех Ярослава показал час. II. н. 150. 156.

Предслава бывшая супруга Ярополка. Нестор (кроме числа ничего имени не объявя) именует Грекиня, а после упоминает сельцо Предславино н. 162. Адиля (князя) у Нестора Чешкая, и мню имя Германское, Аделгейд или изящество испорчено. Анну царевну Нестор сказует Греческую, что в великом сумнении и погрешности час. II. н. 184. Бориса же и Глеба он положил от Болгарины, а от царевны Анны никого не показал н. 163, а сей царевну Анну сказует мать Бориса и Глеба, то мню, конечно, сия царевна была Болгарская, а Василию и Константину сестра внучатая, как н. 163 сказано, а о прочих так многих женах и наложницах Нестор кроме числа ничего не написал.

Стрыковский, согласно с сим сказует, что с сыновьями отпущены, а прочие выданы за знатных, и оному быть весьма нужно.

48. — Сие сказание хотя есть краткая выписка, а к тому из чего взято, то поврежденное и неполное, однакож ко изъяснению древности и Несторова темного сказания много служит, доколе полнейшая тех времен история сыскаться может, чрез что бы многия остающияся темности изъяснить и пополнить, что мню Святейшему Синоду весьма нетрудно, естьли повелит во всех монастырях всякие древния письменныя книги, тетради, грамоты и прочая обстоятельно описать и под именем Русской библиотеки напечатать, чтобы желающие в истории церковной и гражданской трудиться могли знать, где что сыскать могут, что и монастырям немалой доход и пользу принесет».

На этом примечания Татищева заканчиваются.

Перейдем теперь к анализу содержания Иоакимовской, вернее, Псевдоиоакимовской летописи, оговорившись, что содержание ее настолько богато и интересно, что рассмотреть ее сразу во всех деталях невозможно. Мы ограничимся только общим анализом ее, как исторически достоверного источника.

Наш анализ мы начнем с событий, связанных с крещением новгородцев, ибо эта часть летописи бесспорно принадлежит самому Иоакиму (Псевдоиоаким местами просто переписывает ее слово в слово), и в достоверности рассказа сомневаться не приходится, — настолько он насыщен реальными подробностями и логичен.

Рассказ настолько жив, что повествователь (сам Иоаким) переходит с третьего лица на первое и говорит: «мы же стояхом на торговой стране, ходихом по торжищам и улицам, учахом люди елико можахом…» Ясно, что «мы» — это духовные лица, приехавшие с Добрыней крестить новгородцев.

Согласно Иоакиму, Владимир Великий получил из Царьграда, как он просил, митрополита Михаила, родом болгарина, четырех епископов и много священников, диаконов и певчих, славян по национальности, т. е. людей, могущих разъяснять народу сущность новой религии, и до известной степени быть примером для всех других славян.

Епископы были посажены в Ростове, Новгороде, Владимире и Белгороде[78]. Из этих центров началось крещение Руси. Духовные лица, в сопровождении сановников Владимира и подкрепленные войском, стали крестить «сотнями» и «тысячами». Население роптало, но не смело отказываться от крещения («воев ради», т. е. боясь войска), добавлено, что тех, кто отказывался, воины тащили силой (не без подзатыльников, конечно).

Судя по тому, что в войске Добрыни оказалось самое малое 500 ростовцев, можно думать, что Добрыня пришел крестить новгородцев не прямо из Киева, а через Ростов, откуда он, предвидя сопротивление новгородцев и взял военное подкрепление.

Новгородцы же, узнавши, что Добрыня идет крестить и их, собрали вече и поклялись не допустить уничтожения идолов, они вооружились, разметали мост, соединявший обе части города, поставили катапульты с каменьями наготове в предвидении того, что Путята попытается перейти с войском в этом месте. Увещаний Добрыни они и слушать не хотели, Богомил Соловей, главный языческий жрец, достаточно настроил их против крещения. Иоаким с другими духовными были на Торговой стороне, под прикрытием войск Путяты. В результате их уговоров за два дня они крестили всего несколько сотен — этого было явно слишком мало.

На противоположной стороне всё кипело: тысяцкий новгородский Угоняй, «ездя всюду вопил, — лучше нам помрети, неже боги наши дати на поругание». Жену Добрыни и нескольких его родственников, находившихся на той стороне, новгородцы убили, а дом его разграбили.

Брать Новгород в лоб, через мост, означало огромные потери, поэтому Путята, руководивший войском Владимира, пустился на хитрость: ночью с 500 ростовцев он тихонько переехал выше города и зашел в тыл. Новгородцы приняли этих воинов за своих.

Войдя в город, Путята захватил Угоняя и несколько других видных руководителей восставших и отправил их на другую сторону к Добрыне.

Узнавши о происшедшем, новгородцы в количестве до 5000 окружили отряд Путяты, и начался отчаянный бой. Церковь Преображения была разметана (интересно указание на существование христианской церкви в Новгороде еще до крещения Руси), а дома христиан разграблены. На рассвете, однако, Добрыня подоспел Путяте на помощь со всем войском.

Но и тут пришлось пуститься на хитрость: он велел зажечь несколько домов около берега, бойцы бросились тушить пожар и бой сам собой прекратился. Тогда мятежники выслали своих вожаков просить у Добрыни мира.

Добрыня собрал воинов, прекратил грабеж и начал истребление идолов. Деревянные сжигались, а каменные ломались и бросались в реку (а ведь остатки должны сохраниться!). Язычники плакали и вопили, Добрыня же насмехался.

Посадник Воробей, сын Стоянов, воспитанный при Владимире, отличавшийся красноречием, на торжище увещевал всех. Многие пошли креститься, не хотящих же воины волокли силой. Мужчины крестились выше, а женщины ниже моста. Многие некрещеные заявляли, что они уже крестились, поэтому духовенство приказало («повелехом») всем носить кресты на шее деревянные, медные и т. д.

Разметанная церковь была вновь восстановлена. Путята затем отправился в Киев. Отсюда и пошла поносная поговорка о новгородцах, что «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем».

Из этого рассказа видно, что летопись Нестора в отношении крещения Руси оказалась значительно припудренной и напомаженной — очень многое, что не нравилось Нестору, было им опущено.

Как и можно было ожидать, крещение Руси отнюдь не совершилось так благонамеренно и парадно: крестили силой и не без смертоубийств. И это было не только в Новгороде. Сравнивая летописи Иоакима и Нестора, нельзя не отметить, что Иоакимовская летопись безусловно достоверна и насыщена подробностями, Несторовская намеренно выхолощена и, следовательно, исторически менее достоверна.

Далее идет о наделении сыновей Владимиром вотчинами и об отпуске жен, в связи с его крещением и женитьбой на Анне Греческой. Сыновей указано 10, отношение их к женам Владимира значительно отличается от данного Нестором.

Мы не будем входить здесь в критику и рассмотрение вопроса о детях и женах Владимира, вопрос сложен и требует особого рассмотрения, отметим, однако, что Татищев в примечании 47 указал на явные погрешности Нестора и явственно склоняется в пользу данных Иоакима, а не Нестора, тем более что и польские летописцы дают те же сведения, что и Иоаким.

Большая вероятность Иоакимовской летописи подкрепляется несколькими мелкими деталями, говорящими за точность и конкретность изложения.

Указано, что Борис и Глеб были сыновьями от Анны, но что Глеб был еще «у грудей», однако ему в вотчину уже был намечен Муром. Сказано, далее, что, разослав своих жен с сыновьями по их вотчинам, он оставил Бориса и Глеба при их матери, т. е. в Киеве, что и подтверждается другими летописями.

Сказано также о судьбе других жен: Владимир роздал их своим неженатым приближенным. На этом рукопись Иоакима обрывается.

Обратимся теперь к крещению Владимира, версия Иоакимовской летописи совершенно неприемлема. В чем же дело?

После победы над поляками Владимир якобы пошел на болгар, победил их, заключил мир, и принял крещение сам с сыновьями и крестил всю Русскую землю. Царь болгарский Симеон якобы прислал ученых иереев и книги в достаточном количестве.

Ложность этой версии безусловна: царь Симеон (893–927) давно уже умер и посылать никаких иереев не мог; самое восточноболгарское царство не существовало, а в западноболгарском царстве был царь Самуил, находившийся в крайне критическом положении, — дела и внешнеполитические (с Византией), и внутриполитические шли крайне плохо, государство едва существовало и ему было не до религиозных дел на Руси. Наконец, государство Самуила территориально не соприкасалось с Русью, и не было никаких оснований для войны.

Во-вторых, как убедительно показал Расовский («Seminarium Kondakovianum». Вып. VI. Прага, 1933), Владимир воевал не с дунайскими, а с волжскими болгарами, как это было еще со времен Аскольда (Русь почему-то всегда билась с этими болгарами[79]).

В-третьих, победа Владимира над болгарами и принятие их веры совершенно невероятно: победитель мог навязать свою веру, а не заимствовать ее у побежденных.

В-четвертых, если в дальнейшем Владимир просил и получил у Царьграда митрополита, епископов, священников и даже певчих, то это он мог сделать и до похода на Болгарию.

В-пятых, если болгарское крещение Владимира верно, то почему русские, византийские, армянские и арабские источники утверждают, что Анна вышла замуж при условии, что Владимир крестится?

Наконец, если Владимир был крещен болгарами (и, как утверждают некоторые, женат на болгарской княжне), то как он мог, будучи христианином, жениться и на Анне и стать двоеженцем?

Этих аргументов совершенно достаточно, чтобы утверждать, что версия Иоакимовской летописи ложна, но как мог нести явную чушь епископ Иоаким, который, возможно, лично присутствовал при крещении Владимира и во всяком случае был осведомлен об этом самым точным образом?

Ответ прост: переписанная Татищевым летопись не есть Иоакимовская летопись собственно, а летопись, только использовавшая Иоакимовскую.

Псевдоиоаким заимствовал из настоящей летописи Иоакима только то, что ему нравилось. Из Несторовской летописи мы знаем, что на Руси было сильное течение принимать крещение Владимира раньше и независимо от Царьграда. В следующей главе мы подробно рассмотрим обстоятельства и место крещения Владимира, здесь же мы только отметим, что «Похвала Иакова мниха» и другие подобные религиозные источники не могли сказать правды о Владимире, пишучи ему панегирики.

Правда заключалась в том, что Владимир принял крещение вовсе не из убеждения, а потому, что это было условием его женитьбы на греческой царевне. Владимир крестился из-за выгодной политической комбинации.

Так как русская церковь издавна делала попытки канонизировать Владимира, но встречала решительный отпор Византии, то русские церковные источники должны были найти какой-то выход, выход этот был в принятии Владимиром крещения еще до Корсуня. Была совершена фальсификация, тем более что митрополит, крестивший Владимира, был по-видимому, по национальности болгарином.

Этот вариант, по-видимому, имелся в летописи до Никона, который, ознакомившись почти на месте с обстоятельствами крещения Владимира, ввел в летопись действительно исторические данные. Он также нашел удачную форму и ввел легенду о болезни глаз Владимира и его исцелении, что значительно смягчило для верующих довольно горькую правду.

Псевдоиоаким (по-видимому, лицо духовное), составляя летопись и беря в основу летопись Иоакима, предпочел все же версию не Иоакима, а Нестора, более соответствующую как национальным, так и духовным интересам. Что версия не принадлежит Иоакиму, видно уже из необыкновенной краткости сообщения и малой его конкретности.

Возвращаясь к войне с поляками, мы опять-таки находим ряд интересных подробностей, вовсе отсутствующих у Нестора. Оказывается, Мешко был князь Ляхов и Ленчан (таинственые «лензаниноис» Багрянородного!). Его войска дважды были разбиты воеводами Владимира, но тот продолжал войну, доходя до Горыни.

Против него, наконец, выступил сам Владимир, на реке Висе (Татищев полагает на р. Висле, что маловероятно). Мешко был разбит наголову, вынужден был просить мира и отдать пять городов. Так как эти сведения имеются и у польских летописцев, эти данные должны быть включены в нашу историю. Иоакимовская летопись полнее здесь Несторовской.

Только из Иоакимовской летописи мы узнаем, что Ярополк был старшим сыном Святослова (по-видимому, от венгерской княжны), Владимир — средним, причем лишний раз подчеркивается, что он был сыном не какой-то скандинавки Малфреди, а девки-ключницы Малуши, т. е. по матери чистым славянином, младшим сыном был Олег.

Хотя Новгород обычно давался наследнику на престол в Киеве, в Киеве, очевидно из-за постоянных войн отца, сидел Ярополк, осуществляя княжение. Поэтому Владимир сел в Новгороде.

Ярополк, оказывается, весьма был склонен к христианству, но сам не крестился из-за недовольства народа. «Прочее, — говорит далее Татищев, — до ухода Владимира в Варяги кратко, но согласно с Нестором».

История войны с полоцким князем Рогволодом изложена иначе и правдоподобнее. Война началась не из-за отказа Рогнеды выйти замуж, а из-за нападения Рогволода на новгородские земли. В результате похода Рогволод и двое его сыновей были убиты, а Рогнеда взята Владимиром насильно в жены. О безобразной сцене насилия, имеющейся у Нестора, нет ни слова. Кстати сказать, и у Нестора она всплывает гораздо позже и носит явный характер позднейшей вставки.

Рогнеда, оказывается, соглашалась выйти за Ярополка, и послы последнего были в это время в Полоцке. Владимир, сделавши ее своей женой против воли, переименовал в «Гориславу». Кстати, отметим, что имя это допускает два объяснения с противоположным значением: 1) горестной славы и 2) горящей, т. е. яркой славы.

Насильственная женитьба Владимира на невесте Ярополка, конечно, ухудшила отношения его с братом. Отметим, что Рогнеда была трактована вовсе не как наложница, военная добыча, а как настоящая жена, — у нее было от Владимира несколько сыновей, а одна из летописей сохранила даже упоминание о том, что Владимир, женившись на Анне, счел необходимым специально известить об этом Рогнеду, — явное указание на то, что Владимир очень с ней считался.

Ярополк будто бы весьма был опечален смертью Олега, происшедшей не по его вине, а также тем, что и с другим братом, т. е. с Владимиром, начиналась война. Он якобы пытался увещевать Владимира, но для подкрепления доводов послал и войска. Владимир испугался и хотел бежать в Новгород из «Кривичья».

Однако Добрыня, зная, что Ярополк нелюбим народом из-за предпочтения им христиан, удержал Владимира и пошел на хитрость: он пошел на подкуп воевод Ярополка, пославши им дары, «вадя», т. е. привлекая их на сторону Владимира (у Татищева ошибочно сказано «водя») и, совершенно очевидно, обещая, что Владимир поведет курс на язычество.

В трех днях пути от Смоленска, на реке Дручи (опять точное, конкретное указание!) «победиша полки Ярополчи не силою, ни храбростью, но предательством воевод Ярополчих».

Теперь загадка, почему это Владимир, вернувшись из заморья, стал так налегать на язычество, разъясняется: курс на язычество обеспечил ему победу против Ярополка. Всё дальнейшее — только выполнение обязательств, данных воеводам Ярополка. Это сообщение Иоакимовской летописи чрезвычайно важно, ибо показывает тайные пружины событий в прошлом. Вместе с этим это показывает, что Иоакимовская летопись гораздо конкретнее и точнее Несторовской и заслуживает, как источник, полного внимания.

Далее следует примечание Татищева: «О убивстве Ярополка, рождении Святополка и проч., почти согласно с Нестором, и житие Владимирово описано со многими пирами и веселии, которые к сему не принадлежат». Какая досада, что Татищев не переписал этого отрывка, открывающего хоть чуть-чуть завесу над светской жизнью того времени!

Обращаясь к княжению Светослава, мы находим также интереснейшие детали, отсутствующие у Нестора. Отметим, прежде всего, описку — следует не: «и по смерти Олги Светослав пребываше в Переяславци на Дунае воюя. Но Козари» и т. д., а: «И по смерти Олги Святослав пребываше в Переяславце на Дунае, воюя на Козари, Болгари и Греки, имея помощь от тестя князя Угорского и князя Ляцкого» и т. д.

Значит, Светослав был женат на венгерской княжне, а Переяславец был главным штабом Светослава, откуда он наносил удары хазарам, грекам и болгарам.

Далее речь о неудаче русских около «Долгой стены» под Царьградом. Татищев, оказывается, вовсе не знал, что это за «Долгая стена», — это лишний раз подчеркивает, что Иоакимовская летопись — не фальшивка Татищева. Речь идет о защитной стене от Деркоса на Черном море до Селимбрии на Мраморном, длиной около 50 миль, построенной в 512 году императором Анастасием против нападений варваров.

Светослав одержал много побед, но под Длинной стеной, т. е. недалеко от Царьграда, где были сосредоточены все силы Византии, руссы были разбиты. Воины-язычники сваливали вину на христиан: это, мол, наказание языческих богов. Светослав так рассвирепел, что приказал многих христиан тут же казнить, в том числе и «единого брата своего Глеба».

Этот Глеб является камнем преткновения всех. Нестор не говорит о нем ни слова, но в договоре Игоря с греками 945 года упомянут посол «жены Глеба», причем этот посол был среди других послов — членов семьи Игоря, а не его сановников. Какой-то Рюрикович с именем Глеб, безусловно, существовал и был в числе самых близких членов семьи Игоря. Это обстоятельство опять-таки говорит в пользу достоверности Иоакимовской летописи.

Упоминание жены Глеба и неупоминание посла самого Глеба можно рассматривать как свидетельство того, что в 945 г. жена Глеба была вдовой; в этом случае присутствие Глеба приблизительно в 872 г. под стенами Царьграда необъяснимо. Однако вполне возможно, что Глеб был в долговременной отлучке и в его вотчине правила его жена, в этом случае недоразумение устраняется.

Однако в договоре 945 г. упомянут следом за Игорем и Святослав, его наследник (малолетний); почему же наследником был не старший, уже женатый брат, а малолетний Игорь? Иоакимовская летопись указывает, что Глеб был единственным братом Светослава; можно сказать с полной уверенностью, что Глеб не был сыном Ольги, а сыном другой жены Игоря. Если эта жена была низкого происхождения или просто наложница, положение Игоря, как наследника, становится понятным. Вдобавок ко всему Глеб оказался христианином, что также могло сыграть роль в устранении его от престолонаследия — народ такого князя не признал бы.

Казни воинов-христиан цели якобы не достигли. Светослав увидел в этом чародейство христианских священников и послал в Киев приказ: храмы христиан разорить и сжечь. Затем пришел сам в Киев с намерением расправиться с тамошними христианами.

Далее интересная подробность: оказывается, большую часть воинов он отпустил сухим путем, а сам, с небольшим отрядом, поехал Днепром. Иоакимовская летопись в таком решении, приведшем к смерти, видит наказание от Бога.

В уже изложенных событиях мы видим резкую разницу между Иоакимовской и Нестеровской летописями: первая много говорит о язычестве и описывает и князей и народ гораздо более язычниками, чем это делает Нестор.

Несомненно, это объясняется временем написания летописей в первую очередь. Иоаким писал в разгар борьбы с язычеством, когда и настоящее, и прошлое еще было насыщено им. Нестор писал почти 100 лет спустя, когда борьба уже отгорела и упоминать об антихристианстве князей было неудобно, неудобно было напоминать, что христианство пришло не без тяжелой борьбы. Поэтому Нестор о многом умолчал и многое смягчил.

Вообще, борьба язычества и христианства продолжалась очень долго, веками, велась с переменным успехом. И в этом отношении Иоакимювская летопись живее, точнее и богаче Несторовской.

Разобранная нами часть Иоакимовской летописи показывает, что содержание ее всюду логично и последовательно, излагаются только факты, никаких сказочек вроде истории о белгородском киселе или Кожемяке, вырвавшем голой рукой кусок кожи из живого быка, нет.

Нет даже легенд о мести Ольги. Сказано только, что древлянский князь Мал, сын Нискинин (опять-таки реальная подробность!), посылал к Ольге сватов, но оскорбленная предложением Ольга отдала приказ одних из послов убить, других сжечь, а сама с войсками направилась против древлян, разорила и сожгла их город Коростень.

История крещения Ольги описана подробнее: оказывается, христианские священники обратили ее в христианство еще в Киеве, но открыто креститься здесь она не могла, боясь недовольства народа.

Поэтому она направилась с верными вельможами в Царьград, где и крестилась. Вернувшись, Ольга цривезла с собой священников, построила деревянную церковь Святой Софии и убеждала Светослава креститься. Тот и слышать не хотел. Каково было отношение к христианству, видно из глухого указания, что вельможи, принявшие христианство в Царьграде, подвергались поруганию народа и многие из них были убиты.

В свете сообщаемого понятно, почему, как это сообщают некоторые летописи, Ольга держала священника «втайне», это слово случайно ускользнуло от цензоров типа Нестора.

Об Игоре сказано, что Олег женил его на Ольге, которая была из Изборска (город недалеко от Пскова). Звали ее Прекраса (мы, по-видимому, по ошибке, называли ее на предыдущих страницах Пребрана, но, возможно, нам память изменяет, и в каком-то из источников она также названа Пребрана). Олег будто бы переименовал ее в свое имя.

У Игоря были потом и другие жены, но он уважал Ольгу больше других из-за ее ума. Надо думать, что история войны Игоря с греками и его смерти не отличалась от версии Нестора, ибо Татищев отмечает, что об этом сказано в летописи кратко; существенное расхождение Татищев непременно отметил бы.

Об Олеге сказано, что он был шурином, т. е. братом жены Рюрика, и был норвежским князем. Можно думать, что это был единственный князь-скандинав на Руси, шедший, однако, совершенно в фарватере русской истории, все другие по крови были чистокровные, либо наполовину славяне.

История завоевания Олегом Киева изложена совершенно иначе и опять-таки правдоподобнее и конкретнее. Киевляне, оказывается, жаловались Олегу на Аскольда, Олег кроме того завидовал, что Аскольду попалась такая богатая область. Это побудило его собрать войско и отправиться на завоевание Киева, захватив для подкрепления своих юридических прав и малолетнего Игоря. Ему, иностранцу, это было крайне необходимо, ибо совершаемое им покрывалось именем Игоря, законного наследника.

История с заманиванием Аскольда в лодку совершенно опущена, сказано просто, что «блаженный же Осколд предан киевляны», — здесь сказочный эпизод Нестора отсутствует. В самом деле, заманивание Аскольда в лодку каким-то неизвестным купцом маловероятно, и еще более маловероятно, что киевляне так безучастно отнеслись к смерти князя. На деле всё было иначе: киевляне были недовольны Аскольдом и сыграли какую-то предательскую роль: сказано ясно, что Аскольд был предан. Вся экспедиция Олега приобретает совершенно иной характер, это не было: «давай, мол, пойду, завоюю Киев», а предприятие, опиравшееся на желание киевлян убрать Аскольда.

Так как Аскольд назван «блаженным», есть полное основание думать, что он был христианином, а зная недовольство народа христианами, можно догадываться, что Аскольда погубило то же, что и Ярополка, — склонность к христианству.

Иоакимовская летошсь подводит под события какую-то идеологическую базу и они предстают перед нами во плоти и крови, сообщения же Нестора — часто просто перечисления событий без всякой внутренней их связи.

Сказано также, что Аскольд был погребен на горе, «идеже стояла церковь св. Николая, но Святослав разруши ю, яко речется». Из этого замечания, равно как и из показания Несторовской летописи, нельзя делать заключение, что между Аскольдом и церковью Святого Николая была какая-то логическая связь. Думают, что церковь Святого Николая была так названа потому, что она была построена в честь Аскольда, получившего при крещении имя Николай.

Таубе идет так далеко, что, исходя из того, что в то время был папа Николай, полагает, что Аскольд был католиком[80].

Все эти предположения совершенно недоказательны: и в том и в другом случае речь идет о том, что летописцы указывают местоположение могилы Аскольда, — «там, где стояла церковь св. Николая». Однако отсюда вовсе не следует, что сам Аскольд был Николаем. Он мог быть, но мог и не быть, и из показаний летописи нельзя извлекать того, что хочется тому или иному автору.

Замечательно, что Иоакимовская летопись никакого Дира не знает. Татищев считает, что слово «Дир» было неверно понято и из прозвища Аскольда Нестор создал второго князя — Дира. В пользу Дира говорит и Никоновская летопись, арабские источники знают князя Аль-Дира (но не знают Аскольда!). Киевская традиция не знает могилы Дира, могила же Аскольда общеизвестна. К этому вопросу мы еще имеем намерение вернуться особо.

Говорится далее о победе Олега над греками, хазарами, болгарами и «волотами» у Дуная. Волоты или волохи — придунайские римляне. Таким образом, Иоакимовская летопись сохранила замечательное известие о большом дунайском походе Олега. Совершенно естественно, что ни о легенде о кораблях Олега на колесах, ни об ужалении Олега змеей нет ни слова, — Иоаким сказками не интересовался. Зато эти сказки и создали популярность Нестору и его типу летописи.

Появление Аскольда в Киеве объяснено иначе: не он отпросился у Рюрика в Царьград и почему-то застрял в Киеве, а «славяне, живущие по Днепру, зовомии Поляне и Поряне» (имя, кажется, единственный раз встречающееся в нашей истории), будучи притесняемы хазарами, которые владели Киевом и другими их городами, просили Рюрика прислать к ним сына или какого-нибудь другого князя княжить.

Рюрик послал войско в Киев во главе с Аскольдом. Аскольд завладел Киевом, а затем, собрав еще больше войска, прогнал хазар. Затем он двинулся в ладьях на Царьград, но буря разметала его ладьи.

Затем в Иоакимовской летописи был перерыв, лист обрывался на словах: «и возвратися посла (Аскольд) в Царьград ко царю…» Сбоку было приписано: «утрачены в летописце два листа».

Новый лист начинался: «Михаил же возблагодари Бога, иде в Болгары». Татищев предполагает, что на двух утраченных листах была изложена история крещения Аскольда и легенда о чуде с несгоревшим Евангелием. Упомянутый же Михаил был болгарским митрополитом. Мысль эта весьма вероятна, возможно даже, что листы были вырваны намеренно: крещение Аскольда и Руси до Владимира срывало все значение крещения последнего, но, как мы это разбирали выше, легендарное крещение «руссов» и чудо с несгоревшим Евангелием, скорее всего, относится к моравам.

О Рюрике сказано, как отметил Татищев, согласно с Нестором, но имеется и интересная деталь: после смерти обоих братьев, на четвертый год княжения, Рюрик переселился в Новый град великий ко Ильменю, т. е. очевидно, из Ладоги в Новгород. Это указание Иоакимовской летописи совершению подтверждает нашу мысль, высказанную ранее, что Рюрик сначала сел в Ладоге, а потом уже переехал в Новгород. Мысль же была высказана нами на основании только логических соображений.

Для порядка и суда Рюрик рассадил по городам князей «от Варяг и Славян» (между прочим, ни разу не сказано слово «Русь», что было бы прямо-таки необходимо, если бы норманская теория была верная, и сам назвался «великий князь» в отличие от подручных князей.

Далее следует совершенно исключительная по своему интересу фраза: «по смерти же отца своего облада Варягами, емля дань от них». Это единственное в истории глухое указание на отца Рюрика, из него видно, что отец Рюрика был варяжский князь. Возможно, что до появления на Руси Рюрик был только княжичем и пошел на Русь с братьями именно потому, что им подвернулось самостоятельное княжение. Отец же остался княжить у себя.

Однако, когда отец Рюрика умер, он не перешел на престол отца, а остался в Новгороде, сохраняя управление над отцовской землей («обладаша Варягами») и получая с нее доходы («емля дань от них»).

Это сообщение может оказать существенную помощь в разысканиях, кто же был Рюрик.

Именно могут найтись западноевропейские источники, по которым можно будет установить, чьим сыном был Рюрик. Ниже мы увидим в одном из очерков, что хронология первых Рюриковичей, вероятно, точнее, чем мы думаем, и на восемь лет отличается почти во всех данных.

Поиски предков Рюрика облегчаются тем, что, согласно Иоакимовской летописи, отец Рюрика был князь, а это значительно суживает круг особ, среди которых следует вести поиски. Во-вторых, в момент вокняжения Рюрика на Руси отец его жил и княжил (это дает приблизительную дату). В-третьих, Рюрик осуществлял правление своей вотчиной, будучи на Руси.

Татищев предполагает, что варяжская земля отца Рюрика была Финляндия. Вообще, некоторые авторы выражение, что варяги были призваны «из-за моря», склонны объяснять, как призвание с другой стороны Ладожского озера, которое из-за своей величины могло бы быть названо и морем, как например, называют Аральское море или Байкал[81].

О Рюрике сказано, что у него было несколько жен, но самой любимой была сестра Олега Ефанда, дочь норвежского князя. О смерти Рюрика сказано, что он сильно заболел после того, как Аскольд был отправлен в Киев (что, следовательно, должно быть отнесено к концу его 17-летнего княжения) и на смертном одре («начат изнемогати») передал малолетнего Игоря попечению Олега.

Перейдем теперь к некоторым выводам. Сравнение Иоакимовской летописи с Несторовской показывает, что основная линия событий от Рюрика до Владимира Великого, в сущности, та же. За немногими исключениями разница заключается в том, что в Иоакимовской имеются подробности, которые Нестор не счел нужным упомянуть.

Очень важно, что уклонения Иоакимовской летописи не имеют никогда капитального значения и не делаются основой для развития совершенно иных сюжетов и вариантов со стороны Псевдоиоакима. Он только вносит поправки, но не перестраивает историю.

Если бы это была фальшивка, то автор ее должен был сделать свою версию более отличной, а главное, целенаправленной в какую-то сторону. Этого нет, никакой тенденциозности не видно.

Если бы он был славянофилом, ему ничего не стоило бы умалить или вовсе отодвинуть в тень варягов, этого он не сделал.

Если бы он был «норманистом», он выдвинул бы варягов, и этого нет. Наконец, отсутствие всяких легенд и сказок ясно говорит о серьезности писавшего.

В пользу древности сведений Иоакимовской летописи говорит также то, что она была без дат (Татищев говорит: «токмо все без лет») и есть основания думать, что именно Иоакимовская летопись была прототипом для Несторовской, а не наоборот.

Таким образом, рассмотренную часть Иоакимовской летописи мы должны признать безусловно достоверной и многое из нее должно быть без малейшего колебания внесено в официальную историю. Почти несомненно, что она была прототипом для Нестора, но последняя была официальной летописью и мало-помалу подавила истинное значение Иоакимовской. Несторовская стала догматом, и всякое уклонение от нее стали считать ересью.

Историки совершенно очевидно проморгали истинное значение летописи Иоакима. Именно она является одним из древнейших этапов русского летописания.

Переходим теперь к той части Иоакимовской летописи, которая касается эпохи до Рюрика. Естественно, что чем глубже мы идем в тьму веков, тем менее достоверными, легендарными, почти сказочными становятся сведения, этого не учли изучавшие Иоакимовскую летопись и совершенно напрасно огульно ее охаяли[82].

И в дорюриковской части летописи, несомненно, есть сведения, имеющие здоровое историческое ядро. Нестор их отверг, за ним пошли и другие, считая, что, мол, если этого у Нестора нет, значит, это недостоверно. И здесь сказалось отсутствие критического чутья у почти всех историков.

На деле умолчание Нестором дорюриковской истории объясняется не тем, что он считал ее ложной, а тем, что она была ему неинтересна. Он был южанином, он писал историю Южной Руси, именно того государства, с которого началась настоящая Русь, Северная же Русь только присоединилась к этой Руси. Новгород его интересовал мало, его интересовала главным образом история династии князей Киева, и эту династию он начинает с Олега, считая его первым русским князем.

О Рюрике он упоминает только потому, что нельзя было показать Олега свалившимся откуда-то с неба. Поэтому Рюрик в устах Нестора — это, так сказать, введение в историю Руси, но история самого Рюрика его мало интересует. Он явился из-за моря, и всё.

Совсем иначе на дело смотрели Иоаким и Псевдоиоаким: как новгородцы, они, прежде всего, интересовались историей Новгорода. Иоаким излагает историю Новгорода с прадеда Рюрика Буривоя в связной форме, это соответствует продолжительности трех поколений, т. е. приблизительно 75 годам до Рюрика. Этот срок относительно весьма незначителен, и всегда можно допустить, что если о ком-то дошли исторические сведения, то сведения об его прадеде не должны казаться чем-то недостоверным, мифическим, тем более что речь идет о государственных деятелях, деяния которых, естественно, долго удерживаются народной памятью.

Так, история Новгорода, вернее Новгородской земли, начинается с Буривоя. Он имел тяжелую войну с варягами и много раз побеждал их, он обладал также «всей Биармией до Кумени» (к значению этих терминов мы в дальнейшем вернемся). Но в конце концов при этой реке он был разбит наголову и бежал в сильно укрепленный город Биармы, что был расположен на острове. Там находились подвластные ему князья. Убежав в отдаленную часть своих владений, Буривой там и остался и в конце концов и умер.

Варяги же захватили столицу («град великий»), это был не Новгород, и другие города, и наложили на Словен, Русь и Чудь тяжелую дань (следует заметить здесь употребление слова «Русь»). Народ сильно страдал, тогда они не выдержали и послали к Буривою просить отпустить им его сына Гостомысла (вероятно, Буривой был уже слишком стар для новой борьбы).

Когда Гостомысл явился, произошло восстание: одни варяги были избиты, другие изгнаны, дань варягам отменена. В происшедшей дальше битве варяги были разбиты. Гостомысл построил при море город (очевидно, против высадок варягов) и назвал его именем своего старшего сына Выбора. С варягами был заключен мир, и настала тишина.

Гостомысл внушил соседям своей силой и умом уважение и страх. Многие князья якобы приезжали и морем, и посуху попросить у него совета, посмотреть, как он судит и ведет дела.

У Гостомысла было четверо сыновей, все они либо умерли дома от болезней, либо были убиты на войне. Трех дочерей он выдал замуж за соседних князей. Гостомысла очень тревожила мысль о своем наследнике, поэтому он направился в Колмогард (значит, он жил не там) вопросить оракула. Он получил ответ, что боги обещают ему дать потомство. Гостомысл не поверил, ибо был стар и жены его детей не рожали.

Тогда он послал к вещунам в Зимеголы и опять получил ответ, что ему будет наследовать его потомок, но и этому предсказанию он не поверил.

Однажды ему приснился сон, что из чрева средней его дочери Умилы растет плодовитое дерево, покрывающее целый город, и т. д. Вещуны указали, что наследовать ему будут внуки его средней дочери.

Гостомысл, когда увидал, что смерть приближается, созвал старейшин Словен, Руси, Чуди, Веси, Мери, Кривичей и Дреговичей и рассказал им свое сновидение. Посланные отправились к варягам, и после смерти Гостомысла пришел «Рурик с двумя браты и роды его». («Здесь о их разделении, кончине и проч. согласно с Нестором, токмо всё без лет». — Примеч. Татищева).

Из всей Иоакимовской летописи сновидение Гостомысла — единственная легенда. Однако Татищев высказал здравую мысль: сновидение, возможно, просто выдумка самого Гостомысла. Не имея внуков от сыновей, он, естественно, пришел к мысли передать княжение по дочерней линии, но здесь было затруднение: согласно законам того времени следовало назначить наследником сына старшей дочери, но тот «негож бе» (его почему-то не любили).

Гостомысл нашел прекрасный выход, изложивши свое желание в сновидении. В те времена сновидениям придавали огромное значение, разгадыванием их занимались серьезно и видели в них знак богов. Вполне возможно, что умный Гостомысл нашел отличный способ, чтобы придать своему тайному желанию видимость воли богов.

Как бы то ни было, а Иоакимовская летопись рассказывает довольно подробно, как и почему северные славяне платили варягам дань, Несторовская упоминает только самый факт.

Приход к власти Гостомысла, когда он возглавил восстание против варягов и есть, очевидно, тот момент, о котором Нестор говорит: «Изгнаша варяги за море, и не даша им дани». Это, конечно, было не в «лето 6370», а гораздо раньше.

Нестор, отбросив дорюриковскую историю, скомкал события. В действительности между появлением Рюрика в 6370 году и изгнанием варягов прошла значительная часть жизни Гостомысла, изгнавшего варягов и жившего потом еще долго.

Со смертью его начались раздоры, но варяги в этом участия не принимали. Наконец благоразумие превозмогло и решили выбрать себе князя: «или от Полян, или от Козар» и т. д.

Ранее мы высказали мысль, что нечто перевесило решение в сторону варягов, теперь это делается понятным: «Рюриковичи» были внуками, но по дочерней линии, всеми любимого и уважаемого Гостомысла.

Теперь также ясно, почему одного из внуков звали Синеус и почему они так безболезненно вошли в жизнь северных славян — они были по крайней мере наполовину славянами.

Итак, варяги наложили дань на северные племена славян при прадеде Рюрика Буривое; судя по всему, такое положение продолжалось недолго, и Гостомысл скоро сбросил иго варягов.

Надо полагать, что появление «новгородского князя» Бравлина на южном берегу Крыма приурочено как раз к этому времени, т. е. когда варяги временно были в Новгороде.

Если бы удалось уточнить хронологически это событие, мы получили бы важный опорный пункт для наших суждений о Руси этого времени.

Из изложенного выше следует, что отрывок истории Новгорода от Буривоя и до Рюрика обладает значительной степенью вероятности. В излагаемых событиях ничего мистического нет, наоборот, повествуется о большой неудаче, когда варяги захватили Новгород, в легендарных историях рассказывается больше о победах.

Период Буривой — Рюрик интересен не только потому, что отодвигает историю Новгорода почти на 100 лет вглубь, но и потому, что указывает на политические связи северных славян с другими народами. Об аморфной массе народа Шлёцера не может быть и речи, уже за 100 лет до Рюрика существовало сильное Новгородское государство.

На существование этого периода мы можем смотреть не столь недоверчиво и безнадежно, как это делалось до сих пор: весьма возможно, что в западноевропейских источниках найдется что-то подтверждающее и расширяющее наши предположения. Мы имеем теперь довольно твердые установки, где, когда и что искать. В этих условиях возможность находок далеко не исключена. Весьма возможно, что не находили потому, что не искали.

Обратимся теперь к начальной части Иоакимовской летописи, легендарной в полном значении этого слова. И в ней, возможно, заключается что-то от действительной истории.

Буривой был якобы девятым поколением после некоего Владимира, которого мы назовем Древнейшим. О восьми поколениях Иоакимовская летопись говорит просто: «Имена же сих осми неведомы, ни дел их, разве в песнях древних воспоминают». Летописец открыто сознается в своем почти полном неведении — это безусловно положительная черта.

Восемь поколений, можно принять, составляют 200 лет, это отбрасывает нас к VI–VII веку, временам не какой-то исключительной древности. О западных народах этого периода осталось в истории немало, корни же новгородцев уводят нас безусловно на запад. Мы не знаем на основании археологических данных, появились ли они в Новгородской области в первых веках нашей эры, или даже еще раньше, но северные славяне, безусловно, являются восточным отпрыском основного, более западного корня[83].

О Владимире Древнейшем, в сущности, ничего не сказано, но зато много — об отце его Вандале. Прежде всего, Вандал был женат на варяжке Адвинде, прекрасной и мудрой, о которой много рассказывается в старинных песнях. Интересно поэтому просмотреть все саги и т. д., и поискать эту Адвинду, она может уточнить несколько время князя Вандала.

Племя вандалов считается многими германским, но в особом, подготовленном нами к печати труде, мы постараемся разобрать и доказательства его славянства. Отметим здесь же, что самое имя явно славянского обладателя: «ванд», «вянд», «венд» — это только варианты одного и того же корня. Вендами же западные народы называли славян. Окончание на «ал» также не чуждо славянским языкам.

Вандал имел трех сыновей: Избора, Владимира и Столпосвята, каждому из них был построен город, названный их именем. Вандал же якобы жил в столице и дожил до глубокой старости. По смерти Вандала Избор вокняжился в столице. Впоследствии он и Столпосвят умерли, и Владимир княжил во всей земле.

Далее в летописи некоторая неясность, сказано: «Он имел жену от варяг Адвинду». Так как речь идет о Владимире, то Адвинда, получается, была женой Владимира, но несколькими строками ниже сказано: «По смерти Владимира матери его Адвинды», следовательно, Адвинда была матерью Владимира. Действительно, обратившись к большому отрывку о Вандале, мы видим, что летописец неудачно построил предложение о Владимире: речь всё время идет о Вандале, и именно его женой была Адвинда.

Сам князь Вандал восстает прямо из тьмы веков, о нем сказано: «Бе князь Вандал», от предков отделяют его «много сот лет». Существовал он приблизительно за 300 лет до Рюрика, если считать каждое поколение в 25 лет. Этот Вандал, управляя славянами, «ходил всюду на север, восток и запад, морем и сушей» с войсками. Победив многие народы, он возвратился к себе в столицу. Затем Вандал послал на запад своих родственников, подвластных ему князей Гардорика и Гунигара с большим войском из славян, руси и чуди, те, завоевавши земли чужих народов, не возвратились, а осели там.

Упоминание чуди ясно говорит, что Вандал царил где-то на севере, вероятно, в области Новгорода. Имена Гардорика и Гунигара чрезвычайно напоминают скандинавские названия Полоцка и Киева[84].

Вандал разгневался на непокорных, покорил их земли и отдал их своим сыновьям.

Интересно отметить, что в этой легендарной части Иоакимовская летопись не одинока — польские источники сообщают то же самое (к сожалению, мы в настоящий момент лишены возможности исследовать эти источники с должной тщательностью и полнотой).

Обратимся теперь к самому началу летописи. Псевдоиоаким говорит: «О князех Русских староботных Нестор монах не добре сведом бе, что ся деяло у нас славян во Новеграде, а святитель Иоаким, добре сведомый, написа…»

Отсюда явствует, что Псевдоиоаким был новгородцем и не считал южанина Нестора достаточно осведомленным об истории Новгорода, эту историю новгородский епископ Иоаким знал гораздо лучше, и Псевдоиоаким использовал его летопись.

Начало летописи Иоакима идет издалека: когда сыновья и внуки Афета разделились, один из них, князь Славен с братом Скифом, после многих войн на востоке, пошел на запад.

Они покорили себе много земель около Черного моря и Дуная. Народ их прозвался по имени Славена славянами, греки же их называли алазонами, или, если бранили, амазонами. В этом легендарном сообщении, однако, мало легендарного. Действительно, в старину понятие национальности, народа, было иным, чем теперь. Спрашивали не: кто вы? а: чьи вы? Поэтому народ часто менял свое имя, в зависимости от имени своего повелителя (вспомним разделение гуннов на утигуров и кутригуров; что итальянцы зовутся от Италии, а Италия от имени Итала, и т. д.).

Славен князь оставил во Фракии и Иллирии, на краю моря, и по Дунаю, сына Бастарна, а сам пошел на север и создал большой город, назвав его Славянск (очевидно, эта часть легенды отражает переселение южных славян на север).

Брат Скиф остался у Черного и Азовского морей, живя в степях («пустынях» по-древнему), занимаясь скотоводством и грабительством.

Затем князь Славен умер, и наступил перерыв во «много сот лет».

Мы имели дело с легендой исторического содержания. Все действующие лица носят имена племен. Хотя в древности личные имена вождей определяли часто названия племен, бывало и обратное: название племени часто бывало личным именем (вспомним договор 945 г., где один посол просто назван — Ятвяг[85]). Поэтому легендарные имена не могут считаться доказательством полной неисторичности самой легенды: личное имя было именем племени, а имя племени — личным именем. Для нас это несущественно, ибо, рассматривая такую историческую даль, мы уже не опираемся на личные подробности, а берем вопрос более общо, приближаясь к тому, как это делает археология.

Весьма замечательно, что в Иоакимовской летописи упомянуты Фракия и Иллирия в совершенно связной фразе, имеющей смысл. У Нестора же мы имеем нелепое: «словене, Иллюрик». Это дает основание думать, что Нестор пользовался летописью типа Иоакимовской, бывшей не в очень хорошей сохранности, однако польские источники имели сохранную копию.

Таким образом, согласно легендам, славянам были родственны скифы на побережьи Черного и Азовского морей, бастарны в Иллирии и на Дунае, а также вандалы, всё это рекомендуется проверить.

Остается сказать несколько слов о примечаниях Татищева, многие из них заслуживают внимания, и мы предполагаем заняться ими в дальнейшем особо, именно после получения некоторых, весьма трудно раздобываемых источников.

Каковы же выводы? Иоакимовская летопись, безусловно, документ большого исторического значения и многое из нее должно быть заимствовано в полный курс русской истории. Она открывает несколько завесу над дорюриковской историей Новгорода и, можно думать, в дальнейшем удастся найти больше подтверждений сообщаемым ею сведениями этого периода.

В своей легендарной части она все же исторична, и над испытанием ее историчности следует еще поработать, а не сбрасывать ее в кучу старого хлама.

Иоакимовская летопись вовсе не сообщает развлекательных сказок, которыми изобилует так Несторовская. Иоакимовская летопись была местной летописью, летописью северной, и была поэтому затерта общегосударственной южной, она, по-видимому, была прототипом летописи для Нестора. Ее аутентичность подтверждается наличием многих ее сведений у польских летописцев.

В заключение даем короткую генеалогию Руси, согласно Иоакимовской летописи.

Генеалогия Руси-славян

Сказочно-легендарные личности:

Славен князь и брат его Скиф.

Бастарн, сын его.

Много сотен лет без исторических следов.

Вандал князь и жена его варяжка Адвинда.

Избор, Владимир, Столпосвят, сыновья Вандала.

Восемь поколений, т. е. приблизительно 200 лет.

По-видимому, вполне исторические личности:

Буривой, 9-е поколение по Владимире Древнейшем.

Гостомысл, сын Буривоя (4 сыновей погибли, не оставив потомства, 3 дочерей за соседними князьями).

Умила, средняя дочь Гостомысла.

Рюрик (с братьями Синеусом и Тривором), Ефанда норвежская, его жена.

Ингор, сын их; Ольга (Прекраса) из рода Гостомысла, его жена, и т. д.

Сделаем теперь некоторые общие заключения генерального порядка. Мы указывали неоднократно, что норманская теория, в сущности, была трагедией не только для русской, но и для заграничной исторической науки.

Указывали мы и на то, что ряд историков, преимущественно советских, признал безусловную ошибочность указанной теории, однако даже эти, наиболее прогрессивные, ученые остановились только на полпути и не сделали всех необходимых выводов.

Они до сих пор еще находятся под гипнозом «Повести временных лет», считая, что история Новгородской Руси начинается с Рюрика. Они не видят того, что Нестор (или вообще какой-то киевский перволетописец) намеренно замолчал историю Новгорода, замолчал потому, что иначе пришлось бы ломать весь костяк идеологии своей истории.

В основе киевского летописания лежало два главных принципа: 1) описывалась история Киевской Руси, как некоего центра, из которого создалось Русское государство, — это доминирующая идея во всей летописи; 2) начало государственности на Руси связывалось с династией Рюрика, последняя рассматривается, как краеугольный камень русской государственности; до нее, мол, была аморфная масса людей, а государства не было.

Это глубочайшее заблуждение: и Киевская, и Новгородская Русь были за сотни лет до Рюрика уже настоящими государствами, слияние их вовсе не означало зарождения государственности, а только естественный рост консолидации государственных сил.

Если некоторые историки сейчас уже стали на верный путь и усиленно разрабатывают (главным образом археологически) темную область доаскольдовской Руси, то в отношении Новгородской Руси они находятся еще совершенно в потемках.

Они до сих пор не осознали, что киевское летописание подавило почти совершенно новгородское, ибо было общегосударственным, официальным летописанием укрупненного государства.

Однако всего новгородского летописания стереть начисто не удалось, по оставшемуся можно установить твердо, что и Новгородская Русь существовала еще сотни лет, как государство, до Рюрика.

Как мы уже указывали, до Рюрика в Новгороде княжил его дед Гостомысл, а перед ним — его прадед Буривой. Эти личности являются совершенно историческими. Если о них в «Повести временных лет» ничего или почти ничего нет, это объясняется очень просто: если принять Гостомысла и Буривоя, — это значит совершенно развенчать Киевскую Русь как начало Русского государства.

Киевский летописец прибег к простому средству: он умолчал о том, кто такой был Рюрик, но, несомненно, он знал отлично, кто он был и откуда. Последующие продолжатели и копиисты этого не знали, или, зная, больше верили официальному авторитету.

Существование двух поколений новгородских князей (в сущности, трех, если принимать во внимание мать Рюрика Умилу), уводит нас в глубь истории почти на 100 лет. Но на этом дело не останавливается — Иоакимовская летопись сообщает, что до Буривоя было еще 8 поколений князей, т. е. Новгород существовал еще на 200 лет дольше. Называет она и князя, которого мы назвали во избежание путаницы Владимиром Древнейшим. Иначе говоря, Новгород существовал по крайней мере 300–350 лет до Рюрика.

И этому удивляться не приходится, если принять во внимание археологические данные о высокой культуре Новгорода в IX, X веках (широкое распространение грамотности, высокое состояние ремесел, сложный социальный строй и т. д.), всё это не достигается десятками лет, а веками[86].

Если этот период совершенно не освещен, — это понятно: никто не пытался искать среди имеющихся источников дополнительных данных. Между тем у польских историков, пользовавшихся старыми русскими летописями, еще до того, как киевское летописание поглотило новгородское, имеются данные, подтверждающие Иоакимовскую летопись.

Вполне возможно, что у Адама Бременского, Гельмольда, Саксона Грамматика, а также в северных сагах и т. д. найдутся дополнительные сведения, но их надо искать.

Таким образом, мы выдвигаем постулат: существовало издревле по крайней мере два государства восточных славян: Новгородское и Киевское. Начало их уходит (при современных данных) по крайней мере в эпоху за 300 лет до появления Рюрика. Этим самым доказывается, что скандинавы не принимали ни малейшего участия в создании государственности Древней Руси.

После нескольких сот лет существования династия князей из Новгородской Руси захватила власть в Киевской Руси и перенесла сюда столицу. С этого момента начинается существование укрупненной, единой Руси, возвышение Киева и падение Новгорода. Последний в течение многих столетий оказывал сопротивление в отношении полного подчинения Киеву и сохранял свои особые привилегии, по крайней мере, до Ивана III. Только Иван Грозный окончательно раздавил Новгород, превратив его в типичный областной город.

Таким образом, история наша приобретает совершенно иной вид: она гораздо древнее, совершенно самостоятельна и делится на историю Северной и Южной Руси. История Северной Руси совершенно не разработана, наша работа является первым ее краеугольным камнем. К разработке деталей ее мы надеемся в дальнейшем еще вернуться.

2. Когда, где и при каких обстоятельствах совершилось крещение Владимира Великого

Прежде всего, следует отметить, что здесь нас интересует не самый факт крещения, а обстоятельства, из-за каких и при каких этот акт совершился. Многие, в том числе и Б. Д. Греков, 1953, считают, что «запутанный вопрос о крещении Руси еще не разрешен во всех подробностях историками».

Ниже мы покажем, что вопрос далеко не так сложен и что имеется достаточно данных для его решения. Конечно, если не разбираться в относительной ценности источников, а в рассуждениях не следовать логике, то вопрос этот не будет разрешен и до второго пришествия. Наконец, никогда нельзя прийти к точным выводам, если позволять гипнотизировать себя такому путанику и фантазеру, каким был А. А. Шахматов.

Для решения надо не читать мнения так называемых авторитетов, а взять первоисточники и проделать работу заново. Мы имеем не так уж мало, хоть и скудных, источников о крещении Руси: русские, византийские, армянские, арабские, скандинавские, которые, вместе взятые, позволяют восстановить с достаточной подробностью обстоятельства, при каких совершилось крещение Владимира Великого.

Правда, источники в некоторых деталях противоречат друг другу, но характер сообщений источников ясно показывает, насколько можно верить данному источнику. Оказывается, что, отбросив противоречивые детали источников, не особенно заслуживающих доверия, мы получаем совершенно совпадающую картину событий, рисуемую наиболее верными и надежными источниками.

Чтобы свидетельства источников оценивались нами немедленно и в надлежащем направлении, мы укажем те две основные альтернативы, которые имеются. Согласно одним, Владимир крестился в 987 году, еще до бракосочетания с царевной Анной, где-то на Руси, то ли в Киеве, то ли в Василькове, то ли в каком-то другом месте. Согласно другим, Владимир захватил греческий город Корсунь (Херсонес) в Крыму, потребовал исполнения греческими императорами договора о выдаче замуж за Владимира их сестры Анны, по прибытии той в Корсунь, крестился там и затем венчался с Анной. Это случилось не ранее второй половины 989 года. Отсюда крещение Руси падает, вероятнее всего, не на 988 год, как это принимали, а на 990-й. Последней версии придерживаются все русские летописи, т. е. 988 года.

В сущности, если бы не Шахматов (Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908), то всё было бы тихо и спокойно. Это он своим излишним, а главное, необоснованным критицизмом, открыл кампанию против версии летописей и пустил крылатое выражение — «корсунская легенда».

Действительно, в рассказе летописи есть место о чудесном исцелении Владимира, которое является религиозной легендой. Но эта легенда шита такими белыми нитками, что ошибаться, т. е. принять ее за правду, может только совершенно недалекий человек.

В равной мере и речь греческого проповедника Владимиру с изложением Символа веры и библейской истории является вставкой, никакого отношения к рассказу о крещении Владимира не имеющей, вставкой к тому же значительно позднейшей.

Сам же рассказ поражает своей точностью, определеностью и последовательностью. Рассказано точно всё: как, где, когда и почему, со всеми сопутствующими конкретными обстоятельствами. Этот рассказ — настоящая история, а не благочестивые размышления на тему о крещении Владимира.

Кроме летописи мы имеем еще три русских источника, из которых можно нечто почерпнуть. Во-первых, это «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона («Прибавления к творениям святых отцов». Ч. II. Москва, 1844), а также другие издания; во-вторых, это «Житие Бориса и Глеба» («Чтение о житии и погребении, и о чудесах святого и блаженного страстотерпца Бориса и Глеба». «Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских». Москва, 1859), приписываемое Нестору, в-третьих, это «Память и похвала князю Владимиру» Якова Мниха («Христианское чтение». 1849. II. 317–329; «Память и похвала князю Владимиру и его житие по ап.». 1494 г., изд. В. И. Срезневский. Записки Академии Наук по ист. — филолог. отдел. Отд. VIII, серия I, № 6. СПб., 1897).

Все эти три источника вовсе не исторические, а религиозные произведения. Если в них и есть элементы истории, то всё в них подчинено основному: религиозной стороне дела. Всё рассматривается под одним, узко специфическим углом зрения. В жертву «высшим соображениям» легко приносятся исторические факты.

«Слово о законе и благодати» ничего не говорит о том, где крестился Владимир, молчит об этом и «Житие Бориса и Глеба», но автор жития говорит, что Владимир, вдохновленный свыше, сам крестился в 987 году. Из этого умолчания о крещении Владимира в Херсоне делали ложный вывод, что, мол, Владимир был крещен еще до похода на Корсунь.

Трудно понять непритязательность историков: ведь совершенно очевидно, что все упомянутые три религиозных произведения, посвященные восхвалению Владимира, не могли говорить своим читателям правды, а именно, что Владимир крестился из-за политических соображений, не у себя на родине, и что фактически не он сам крестился по своему желанию, а выполняя требование, поставленное греками.

Сказать правду — значило развеять всё восхваление, т. е. срубить собственное дерево под корень. Поэтому всё действительное, историческое, было выброшено религиозными источниками, было изобретено вдохновение Владимира свыше, и т. д.

Если бы добровольное крещение самого Владимира было действительным фактом, то не путались бы в вопросе: а где же состоялось крещение? Одни говорили — в Киеве, другие — в Васильеве (Василькове), третьи — еще где-то. Ведь каждый из этих городов гордился бы этим и наверное имел бы особую легенду об этом событии, но этого нет.

Этим же объясняется и ложная дата крещения — 987 год; чтобы быть оправданной вдохновением свыше, она обязательно должна была быть перед 989 годом и даже 988-м, ибо эта дата дана летописью, отклонять же дату еще более вглубь было невозможно из-за того, что можно было столкнуться с различными противоречиями.

И «Слово» Илариона, и «Житие» Нестора, строго говоря, ничего не дают для наших целей, о крещении они не говорят и крещения не описывают. Иное дело «Память и похвала» Якова Мниха — в этом произведении дано много хронологических дат и упомянуто много событий из жизни Владимира, это произведение, в сущности, и есть «житие» Владимира. Однако именно в нем и нет подробностей крещения его. Если бы «Память и похвала» рассказывала точно и ясно, где и как совершилось крещение Владимира, то этому можно было бы поверить, на самом же деле в этом источнике ничего конкретного нет. Наоборот, при ближайшем рассмотрении он оказывается недостаточно надежным.

Яков Мних говорит, что Владимир «на другое лето по крещении к порогам ходи» (значит, в 988 г.), «на третье лето Корсунь город взя» (значит, в 989 г.) и т. д. Однако он еще раз добавляет: «крести же ся Володимер в десятое лето по убиении брата своего Ярополка».

Так как Ярополк был убит в 980 году, то крещение Владимира состоялось в 989 году, т. е. на десятый год, а не в 987 году. Таким образом, Яков Мних дает об одном и том же событии две разные даты, и одна из этих дат как раз совпадает с датой летописи.

Кроме того, там же говорится, что «и сиде в Киеве кн. Владимир в осьмое лето по смерти отца своего Святослава, месяца июня в 11 день, а лето 6486», иначе говоря, Владимир вокняжился в 6486–5508 = 978 году. Эта дата противоречит, с одной стороны, году смерти Святослава, а с другой стороны — году смерти Ярополка. Значит, хронология Якова Мниха вообще неточна.

Таким образом, можно положительно утверждать, что на хронологии Якова Мниха ничего строить нельзя, отдельная дата может быть и верна, но нет уверенности, которая из них.

Итак, с одной стороны, мы имеем русские летописи, исторический документ, снабженный большим количеством точных подробностей, с другой — апокрифический религиозный источник, явно тенденциозный, противоречащий сам себе и безусловно неверный в отношении некоторых дат. Историки предпочли последний! Они «исправляли» исторический источник, опираясь на хвалебное житие, где сказать правду нельзя было, ибо пропадало всё славословие. Трудно понять такой «научный» метод.

О «корсунской легенде» (ее следует звать «корсунский рассказ») мы знаем, что она была внесена в летопись, вероятно, летописцем Никоном. В бытность свою в Тьмуторокани, он, вероятно, посетил лично Корсунь, либо имел возможность узнать от старого корсунянина подробности осады Корсуня, крещения Владимира, и т. д.

Что это так, видно из того, что корсунский рассказ знает, в сущности, только вторую половину действительной истории, о первой не сказано ни полслова. И это понятно: корсунянин рассказывал то, что он видел: осаду Корсуня, приезд царевны Анны, крещение и брак Владимира, его отъезд в Киев. Однако рассказчик вовсе не знал, почему Владимир осадил Корсунь, тайные причины оказались для него сокрыты, и их не знает и летопись совершенно.

Об этом мы, однако, осведомлены иностранными источниками: за военную помощь, оказанную Владимиром греческим императорам, он потребовал руки их сестры Анны, помощь была оказана, но Анны Владимир не получил, тогда он осадил и взял Корсунь.

Греческие императоры, едва избавившиеся от смертельной опасности, вынуждены были уступить, «и плачущую Анну отвезли в Корсунь». Выдача порфирородной царевны замуж за варвара, да еще с подмоченной генеалогией (сын девки-ключницы), была вещью неслыханной, но греки пошли на это отчасти под давлением силы, отчасти из-за особых выгод.

Дело в том, что, крестя Владимира и Русь, греки получали огромное влияние на большое, сильное и, в общем, враждебное государство. Родственные династические и религиозные связи с Русью отныне не только нейтрализовали для греков опасного врага, но и давали возможность получать помощь против других врагов, что и бывало не раз впоследствии. Под давлением этих соображений, напоминая Анне, что благодаря ей отечество избегает опасности и целый огромный народ будет крещен, греки принесли Анну в жертву политическим требованиям Владимира (к этому вопросу мы вернемся еще несколько ниже).

Итак, подноготная дела не была известна во всех подробностях в Корсуне. Не могли русские летописцы заимствовать ее из греческих источников, ибо последние либо ничего не говорят об этом событии, либо говорят крайне скупо. Очевидно, расписывать со всеми подробностями историю, обидную для греческого самолюбия, не было достаточно гражданского мужества, да и поведение греков в этой истории особенной порядочностью не блистало. С другой стороны, поскольку крещение происходило не в Царьграде, а в Корсуне, оно легко могло ускользнуть от внимания летописцев-греков, ибо они не были свидетелями события.

Перейдем теперь к сообщениям арабских источников, они разнообразны по подробности, содержанию и качеству. Самый точный, подробный и современный источник[87] — это Яхья Антиохийский (см. русский перевод: В. Р. Розен. Император Василий Болгаробойца. Извлечение из летописи Яхьи Антиохийского. — Записки Академии Наук. СПб., 1883).

Он пишет: «И стало опасным дело его (т. е. императора Василия II) по причине силе войска и победы (Варды Фоки), истощились его богатства (расходы на войну), и побудила его нужда послать к царю руссов, а они его враги, чтобы просить их помочь ему в настоящем положении, и согласился тот на это. И заключили они между собою договор о сватовстве и женитьбе царя руссов на сестре царя Василия, после того, как он поставил ему условие, чтобы крестился он и весь народ его страны, а они народ великий. И не причисляли тогда себя руссы ни к какому закону, и не признавали никакой веры (из тех, которые, очевидно, были известны Яхье. — С.Л.).

И послал ему царь впоследствии (заметьте это слово. — С.Л.) митрополитов и епископов, а те окрестили царя и всех, кого обнимала его земля, и отправил к нему сестру свою, и она построила многие церкви в стране руссов. И, когда решено было дело о браке, прибыли войска руссов и соединились с войсками греков, какие были у царя Василия и отправились на борьбу с Вардой Фокой морем и сушей к Хрисоополю. И победили Фоку».

Бросается в глаза поразительное совпадение «корсунского рассказа» с рассказом Яхьи, они совпадают друг с другом, как две половинки разбитого блюда, составляя дополнение один другому.

На что следует обратить внимание, это на ход изложения событий Яхьею, хотя оно совершенно точно, но в руках небрежного человека может быть легко искажено (что и было сделано авторами, пользовавшимися трудом Яхьи как первоисточником). Яхья последовательно излагает суть договора между Владимиром и Василием, затем и что из него вышло: что Анна вышла замуж, согласно договору, и построила много церквей в стране руссов. Из этого видно, что Яхья забегает далеко вперед, ибо строительство церквей занимает целые годы.

Однако, продолжая рассказ, Яхья возвращается к основной нити изложения и добавляет, что после заключения договора впоследствии, т. е. за заключением договора, а не после строительства церквей Анной на Руси, были посланы на Русь духовные лица и отправлена сама Анна.

Затем Яхья возвращается к описанию военных событий и опять совершенно точно добавляет: «и когда решено было между ними дело о браке, прибыли войска руссов». Из этого вытекает с полной ясностью, что самого брака еще не было, было только «решено дело о браке», а затем начался разгром Варды Фоки.

Яхье ничего не было известно об обмане императором Василием Владимира и о походе того на Корсунь, он знает только свою часть событий: заключен договор, руссами послана помощь, Фока разбит, царевна выдана замуж. С другой стороны, летописец знает свою часть событий: взятие Корсуня, требование Владимира и выход Анны замуж. Об обмане Владимира и он ничего не знает.

Здесь следует сказать несколько слов о самом Яхье. Он был врачом, родился в конце 70-х годов X столетия, умер около 1066 года. Первая редакция его исторического труда появилась около 1007–1008 годов, затем он дополнял и перерабатывал его вплоть до своей смерти. Таким образом, он был современником интересующих нас событий. Труд Яхьи характеризуется его стремлением к хронологической последовательности и точности. «Вся его история, — говорит Розен, — отличается обилием точных хронологических данных, показывающих обыкновенно не только год, но и день недели, и число месяца».

В этом отношении он выгодно отличается от других источников, излагающих события в самых общих выражениях, избегая всего конкретного, и часто представляющих смесь событий, из которой трудно понять, что было раньше, а что позже (и когда что случилось).

Данный отрывок Яхьи, как мы видели, изложен не безупречно и дал повод к ложным пониманиям последующих арабских авторов. Однако он изложен настолько ясно, что восстановить действительную последовательность событий не представляет ни малейшего труда.

Историки этого не сделали, а следовали перевранной версии последующих арабских источников, явно списывавших всё у Яхьи. Они предпочли первоисточник искаженным пересказам последующих компиляторов. Особенного упрека в этом отношении заслуживает работа Баумгартена (N. de Baumgarten. Saint Vladimir et la conversion de la Russie. Orientalia Christiana Analecta. Nr. 79; Vol. XXVII. Roma, 1932, 1—136), в которой он не только критически не разобрался в источниках, но и добавил своих ложнотолкований.

Так, например, на стр. 74 у него сказано: «…et ils ont conclu un traité, et le roi des russes épousa la soeur de l’impereur Basile…»[88] Во-первых, — см. выше перевод Яхьи, — сказано, что не «женился», а «женится», изложено условие договора, а не описано выполнение его. Баумгартен споткнулся на элементарнейшей ошибке (если это вообще не намеренная передержка).

Во-вторых, допустим, что в источнике, которым пользовался Баумгартен, и было сказано, что «король руссов женился». Но ведь дальше сказано: «…et dans la suite l’empereur envoya á Vladimir des métropolites et des évêques, qui le baptisèrent. Avec eux arriva aussi sa soeur Anna»[89].

Значит брак, по Баумгартену, совершился до крещения Владимира. Можно ли допустить, чтобы порфирородная Анна вышла замуж за нехристя? Наконец, если Владимир женился, будучи язычником, то почему Анна оказалась не на Руси, а приехала (уже будучи женой) на Русь крестить мужа! Нелепость всего этого совершенно очевидна.

Однако Баумгартен, как и прочие историки, глотает материал истории, как страус, не переваривая. Он совершенно не анализирует своего материала, это тупое, механическое глотание, без участия критической мысли.

На деле мы имеем, однако, нечто худшее. Мы цитировали стр. 23–24 работы В. Р. Розена, ту самую работу и те самые страницы, которые цитирует и сам Баумгартен. Значит, он пользовался правильным текстом Яхьи, а сам неверно перевел цитату на французский язык и тем обманул весь западноевропейский мир, который, не зная русского языка, не мог проверить цитаты и поверил Баумгартену, ученому специалисту Ватикана.

Баумгартен далее не замечает, что его аргументация бездоказательна: он пишет, что Эль-Макин говорит почти то же, что и Яхья, но ведь Эль-Макин жил в XIII веке; работа его была переведена на латынь в 1625 году («Historia Saracenica Georgii Elmacini», edit. Thomae Erpenii. Lugduni Batavorum, 1625), отрывки см.: В. Г. Васильевский. К истории 976–986 годов (труды В. Г. Васильевского. Том II, вып. 1. СПб., 1909), и никакой самостоятельной ценности не имеет. Это не только наше личное мнение (см.: М. В. Левченко. Взаимоотношения Византии и Руси при Владимире // Византийский Временник, VII. 1953, стр. 194–223)[90].

Далее Баумгартен ссылается на турецкий вариант Эль-Макина, где вместо слов: «…ils allerent tous ensemble contre Phocas» — «Et le roi de Russes se rendit avec toutes ses proupes à l’aide de l’empereur et se joignit à lui; après avoir décidé tous les deux d’aller a la rencontre de Phocas, ils se mirent en marche contre lui par les voies de mer et de terre»[91].

Здесь выдумка Эль-Макина, что Владимир сам возглавлял войско руссов в Византии, принята на веру, хотя ни один, ни русский, ни византийский источник не говорят о таком, казалось бы, заметном событии.

Что Эль-Макин источник ненадежный, видно из следующего отрывка: «И отправился царь руссов со всеми войсками своими к услугам царя Василия и соединился с ним. И они оба сговорились пойти навстречу Варде Фоке и отправились к нему сушею и морем, и обратили его в бегство».

О битве при Хрисополе, где Варда Фока не участвовал, не сказано почему-то ни слова, значит, речь идет о битве при Абидосе. Но если Эль-Макин не знает того, что в этой битве Варда Фока скончался от удара, а не был «обращен в бегство», то такому источнику грош цена. На это Баумгартен не обращает внимания — его интересует только выловить что угодно, лишь бы сочинить какую-нибудь невероятную версию.

Использует Баумгартен и Ибн аль-Атира, умершего в 1223 году, т. е. писавшего по крайней мере через 200 лет после событий, дающего двойную порцию лжи: согласно этому автору, Владимир сначала женится на Анне, а затем сам идет в бой с Вардой Фокой. Баумгартен и этому верит, не видя, что все авторы переписывают явно ложное известие один от другого.

Наконец, Баумгартен приводит свидетельство продолжателя хроники Мискавейхи (последний остановился на 369 г. Геджры[92], т. е. на 979–980 гг. нашей эры), Абу-Шуджи (Abu-Shyjac), у которого о крещении Руси говорится под 375 годом Геджры, т. е. под 986–987 гг. (т. е. явно неточно). Мы приводим полностью отрывок: «Доведенные до полного бессилия императоры послали просить помощи у князя русов; этот князь попросил руку сестры их для брака, но она отказалась быть отданной жениху иной веры; переговоры по этому делу имели результатом принятие русским князем христианства. Тогда соглашение состоялось, и принцесса была выдана за руса. Он прислал множество своих слуг на помощь императорам, людей твердых и мужественных. Когда это подкрепление достигло Константинополя, они преградили пролив кораблями против Варды, который презрительно отнесся к их появлению и иронически спрашивал, как они так рискуют собой. Но они достигли берега, подвинулись к местоположению неприятеля, и в начавшейся тогда битве русы обнаружили превосходство и умертвили Варду. Его силы были рассеяны и императоры были восстановлены в своей власти».

Из этого отрывка видно, что Абу-Шуджа был не слишком хорошо осведомлен о событиях. Во-первых, руссы, явившись в Царьград, разбили не Варду Фоку, а часть его армии под предводительством Калокира Дельфины, стоявшую на азиатском берегу против Царьграда. Сделано это было рано утром, совершенно неожиданно, и никаких насмешек Фоки над руссами не было. Во время битвы при Хрисополе Варда Фока был в Никее и никакого участия в битве не принимал.

Таким образом, слова Абу-Шуджи могут относиться только к битве при Абидосе, но битва при Абидосе была не у Царьграда, а в районе Дарданелл, значит, Абу-Шуджа не знал самых основных вещей, наконец, разгром войск Варды Фоки был обусловлен прежде всего его неожиданной смертью от удара, а не силой объединенных русских и греческих войск.

Следует отметить, однако, что о присутствии Владимира Абу-Шуджа не говорит ни слова, совершенно естественно, что это сообщение ложно. Однако остается, что царевна была выдана замуж «за руса» еще до битвы. Спрашивается: почему ни русские, ни византийские источники не говорят ни слова о посылке Анны на Русь? Потому что, ответим мы, ее не было. Абу-Шуджа знал суть дела довольно поверхностно, поэтому и допустил неточности.

К сожалению, нам осталась неизвестной украинская работа Т. Кезмы «Оповiдання арабського iсторика Абу Шодже Рудроверського про то, як охрестилася Русь» в сборнике статей в честь Д. И. Багалея (Киев, 1927) и выводы, к которым пришел этот исследователь. По-видимому, он стоит (т. е. Абу-Шуджа) ближе к Яхье, чем к другим.

Изложив то, о чем пишут арабские источники, нельзя не отметить того, что сам Баумгартен пишет совсем противное тому, что пишут источники, на которые он опирается: «Le mariage ne peut se conclure qu’à Constantinopole, les grecs n’auraient jamais envoyé la princesse à Kiev avant l’arrivée des troupes variagues»[93].

Кому же верить: Абу-Шудже или Баумгартену? Последний отлично понимает, что Анна не поехала в Киев еще до прибытия руссов на помощь в Царьград. Иначе говоря, Баумгартен не верит той ошибке, которую сделали некоторые интерпретаторы Яхьи. Но вместо того, чтобы разъяснить ошибку, Баумгартен пускается на трюк, от которого приходится только разводить руками.

Согласно ему, Владимир, лично руководивший своими войсками в борьбе с Вардой Фокой, оставшись при пиковом интересе, т. е. без Анны, ибо греки якобы расторгли его брак с ней, сел на корабли, переехал через море и напал в отместку на греческий город Корсунь. Тут уже императоры согласились на его брак. Таким образом, нападение на Корсунь, по Баумгартену, было требованием Владимира: «Выдайте мне мою законную жену!»

Становится стыдно, не за Баумгартена конечно, ибо человеку, пускающемуся на передергиванья, не стыдно, а за историков, в среде которых могут появиться подобные «ученые» писания и которые не вызывают ни малейшего протеста (у нас, мол, свобода слова, врут и похуже).

Свобода слова — дело хорошее, но она обязывает также использовать ее для защиты науки от мошеннических махинаций и диких фантазий. Ведь Баумгартену, принимая его официальное положение, могут поверить!

Конечно, «бумага всё терпит»». но укажите хоть одного историка, включая даже последние издания 1953 года, где Баумгартен нашел бы должную оценку. Таких историков нет, наоборот, мы видим, что весьма дельная работа Левченки, 1953, носит явные следы влияния Баумгартена (например, предположение, что Владимир, пригласив себе на помощь варягов, по крайней мере с 980 года держал у себя их почти до 988 года, что совершенно невероятно и ничем не доказано. Наоборот, мы знаем, что как только они сыграли свою роль, то немедленно были сплавлены Владимиром в Царьград.

Перейдем теперь к армянским источникам. Из них имеет значение история Стефана (Асохика) Таронского (см. В. Г. Васильевский. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков. — Труды В. Г. Васильевского, Том I, СПб., 1908; есть русский перевод Н. Эмина: Всеобщая история Степаноса Таронского, Асохика по прозванию. М., 1862). Она дает главным образом некоторые даты (известно, что Стефан стремился к точности хронологии), но набросанной нами картины она не меняет. Особенно примечательно, что русский вспомогательный отряд, посланный Владимиром, насчитывал 6000 человек. Это единственный источник, дающий цифру войск.

Переходим, наконец, к греческим источникам. Они чрезвычайно скудны. Лев Диакон (Leoni Diaconi. Historia. Bonn, 1828, также Migne[94]) только упоминает о взятии Херсонеса руссами, но как и почему, умалчивает. Однако взятие Херсонеса — бесспорно исторический факт, подтвержденный и русскими, и греками.

Михаил Пселл (Bibliotheca Graeca Medii Aevi, IX. Сост. K.N. Σαθα. Venetia, 1879) только говорит о прибытии русского военного отряда незадолго до сражения при Хрисополе. Совершенно ясно, что этот отряд явился не за «здорово живешь», но об оплате этой услуги Пселл молчит.

Скилица и Зонара упоминают о браке Анны с Владимиром, но молчат о перипетиях борьбы, в которой греки сыграли некрасивую роль («суть греци льстивы (обманщики) и до сего дне», недаром говорит летопись).

Подведем итоги: используя все доступные источники, критически сопоставляя их, выуживая отдельные подробности, мы можем восстановить в основных чертах события, связанные с крещением Владимира, — они целиком совпадают с «корсунским рассказом».

Обратимся теперь к вопросу: когда точно совершилось крещение Владимира, а затем и всей Руси? Для этого необходимо наметить всю хронологическую канву предыдущих событий, связанных с крещением.

Восстание Варды Фоки началось 15 августа 987 г., когда он был провозглашен императором (см.: Gustave Léon Schlumberger. L’epopée Byzantine, (2 ed.) 1925, р. 610 и 619), однако по Острогорскому («Владимирский сборник», 1938, стр. 39), оно «началось в далекой Каппадокии в середине сентября».

Если в этом сообщении нет простой описки, то оба сообщения можно все же примирить: провозглашение состоялось в августе, а начало похода на Царьград в сентябре, — такова логика вещей. Трудно себе представить, чтобы и провозглашение, и начало похода совершились в один день. Пока не было провозглашения, не было оснований собираться войску, а коль скоро провозглашение состоялось, то, естественно, Варда Фока стал собираться в поход. Затем он постепенно, поддерживаемый знатью, стал завладевать всей малоазиатской территорией империи и в начале 988 года подошел к Царьграду.

Часть его войск сосредоточилась около Хрисополя (Скутари), напротив Царьграда на малоазийском берегу, а другая около Абидоса, в районе Дарданелл, чтобы прекратить доставку съестных припасов в Царьград морем.

Положение императоров в Царьграде сделалось критическим. Очевидно, только в конце 987 года или начале 988-го реальная опасность была осознана ими и, как последнее средство, было отправлено посольство к Владимиру с просьбой о помощи.

Можно сказать наверное, что, посылая послов, императоры не выставили в качестве оплаты за помощь руку царевны, ибо подобное предложение было связано одновременно с известным требованием. В положении же императоров было не до требований. Наконец, приведенные источники указывают, что именно Владимир потребовал такой оплаты. Совершенно очевидно, что послы не могли согласиться на условия Владимира без согласия императоров, как бы ни были широки их полномочия. Можно думать, что требование Владимира было вовсе неожиданным, греки могли ожидать требования очень высокой оплаты или уступки земель за услугу, но не совершенно взбалмошного требования руки порфирородной византийской принцессы варваром-язычником с подмоченной генеалогией.

Поэтому послы должны были проделать тройной путь, по крайней мере: прибыть в Киев и просить о помощи, вернуться в Царьград с условиями Владимира, вновь поехать в Киев с извещением о принятии условий греками и со своими контрпредложениями. Весьма вероятно, что заключено было и письменное свидетельство об условиях договора.

На все эти поездки требовалось немало времени и было связано также с сезоном (Днепр замерзает на 2–3 зимних месяца, сухопутное же путешествие было гораздо более длительным и опасным). Возможно, что и самые переговоры были гораздо сложнее, мы наметили только самый простой вариант их.

Во всяком случае, еще 4 апреля 988 года, император Василий II, опубликовывая декрет против чрезмерного количества монастырей и монахов, считал свое положение очень тяжелым.

Так как войско Владимира при самом благоприятном ходе дел могло доставиться только Днепром, то раньше конца мая — начала июня 988 года оно прибыть на помощь Василию II не могло.

Действительно, ряд историков, в том числе и летописец Армении, Стефан Таронский, указывает, что помощь Владимира прибыла в 988 году, и битва при Хрисополе состоялась в середине этого года. Однако Шлюмберже относит эту битву к февралю — марту 989 года, что нам кажется более вероятным.

В самом деле, если битва при Хрисополе состоялась в середине 988 года, почти немедленно по прибытии руссов, то что делали противники до 13 апреля 989 года, когда разыгралось окончательное сражение при Абидосе? Ведь расстояние между обоими пунктами не слишком-то значительно.

Между тем, приняв во внимание и мнение Шлюмберже, мы получим весьма логическую картину, если допустим битву при Хрисополе в феврале — марте 989 года. Всё тогда развивается естественно и последовательно.

С прибытием руссов Василий II немедленно предпринял наступление, внезапно атаковал часть армии Варды Фоки и разбил ее наголову (все главные военачальники противника были взяты в плен и казнены).

Далее, согласно с некоторыми авторами, «после победы при Хрисополе Василий II возвратился в Константинополь, чтобы подготовиться к решительной борьбе против Варды Фоки». Немножко, конечно, странно звучит выражение «возвратился», когда речь идет о другом береге Босфора, но, конечно, разгромив одну армию Фоки, нужно было приготовиться в поход и против самого Фоки, посадить армию на суда и т. д. Совершенно очевидно, что надо было пользоваться плодами победы, а не дать врагу собраться с силами. Высадка армии Василия состоялась при Лампсаке, а затем 13 апреля 989 года разыгралось окончательное сражение при Абидосе.

Таким образом, логика вещей говорит за то, что между первой и второй битвой прошло максимально 2 месяца. Если же мы примем первое сражение при Хрисополе состоявшимся в середине 988 года, то 9 ½ месячная подготовка для окончательного похода оказывается совершенно невероятной (доставиться морем, например, из Царьграда в Лампсак требовало всего нескольких дней).

Если мы примем положение Шлюмберже, то станет понятным и возможность сложных переговоров между Византией и Русью, т. е. неоднократного посещения греческими послами Киева.

Интересную подробность находим мы у Якова Мниха под 988 годом, что Владимир на другое лето по крещении «ходи к порогам». Здесь нельзя не остановиться на махинациях Баумгартена вокруг этой фразы — он переводит эту фразу так: «…Vladimir alla aux cataractes», и добавляет в скобках «(passa par les cataractes)» (р. 72.).

Из русского текста ясно видно, что Владимир только ходил к порогам, т. е. достигал их, и вернулся. Баумгартен переводит правильно: «alla aux cataractes» («отправился к порогам»), но тут же добавляет фальшивое: «passa par les cataractes», т. е. «прошел через пороги»: это уже означает, что Владимир ходил куда-то за пороги. Всё это недобросовестная выдумка Баумгартена, и, что характерно, на стр. 79 он уже говорит не «aux cataractes» («к порогам»), но «passa la seconde année par les cataractes» («прошел на второй год через пороги»). Это пример иезуитского метода Баумгартена: слегка, по маленьким кусочкам удаляться от истины, пока не достигнет нужной ему лжи.

Баумгартен постепенно идет еще дальше: раз Владимир «прошел через пороги», значит, он не возвращался в Киев до момента взятия Корсуня, крещения и т. д. Всё это сплошная выдумка.

Выражение «ходил к порогам» имеет совсем иное значение. Летописец отметил самый факт хождения к порогам, но с какой целью туда ходил Владимир, осталось летописцу неизвестным. Совершенно очевидно, что это не был военный поход, например, на печенегов, — об этом было бы сказано. Какой же смысл был для Владимира в посещении совершенно пустых, никем не населенных порогов? Ответ совершенно ясен: отправив свое войско в Царьград на помощь грекам, Владимир стал дожидаться выполнения договора и со стороны греков, т. е. присылки Анны. Так как в районе порогов печенеги всегда устраивали засады, то Владимир вышел к порогам, чтобы встретить царевну Анну, оказать ей должный почет и вместе с тем обезопасить ее. Его поход был, так сказать, дипломатический; кроме того, из истории мы знаем случаи, что князь Руси (Изяслав) посылал своего сына туда же встречать его будущую мачеху, ехавшую из Греции.

Поскольку поход был «дипломатический», смысл его остался летописцу неизвестным.

Напрасно прождав Анну, Владимир понял, что он обманут греками, и решил добиться выполнения договора силой, поэтому весной следующего 989 года мы уже видим его под стенами Корсуня.

Поход Владимира к порогам надо отнести к осени 988 года, раньше лета 988 года царевна выехать не могла. Наконец, если битва при Хрисополе состоялась летом 988 года, то через месяц-два Владимир уже знал об успехе своего войска и мог ожидать теперь выполнения греками их обязательств, а отсюда его поход к порогам.

Посмотрим, как представляет себе это дело Баумгартен. Согласно последнему, Владимир, уже христианин, крещенный в 987 году, сам ведет свое войско в 988 году в Царьград, принимает участие в битвах, но, будучи обманут греками, спокойно, как теленок, возвращается домой и уже по пути нападает на Корсунь.

Баумгартен делает из Владимира какого-то доверчивого дурачка, бросающего свое государство на произвол судьбы и лично вступающего в настоящую авантюру где-то далеко за пределами своих земель, какого-то авантюриста, вроде Ричарда Львиное Сердце, которому хочется только одного — подраться.

Всё, что мы знаем о Владимире, говорит против этого: это был рассудительный, осторожный и хитрый человек, твердый и настойчивый. Послать отряд своих войск за высокую плату он послал, но лезть своей головой в чужую драку за тридевять земель — это было верхом безрассудства. Что было непонятно арабским историкам, любящим рассказывать вообще басни, должно было быть понятно ученому историку в 1939 году.

Тем более что русская летопись, вовсе не знающая подноготную этой истории, передает в высшей степени характерные переговоры Владимира с греками после захвата им Корсуня.

— Отдайте царевну, — говорит он, — или я сделаю с Царьградом, что и с Корсунем. — Не можем выдать Анну за язычника, крестись! — говорят греки. — Пришлите мне Анну, и я крещусь, — отвечает Владимир. Он не позволил, будучи уже раз обманутым, оставить себя в дураках, т. е. креститься, а царевны не получить. Перед его твердой волей грекам пришлось склониться. Попробовали бы греки женить в Царьграде человека с таким характером, а потом расторгнуть брак, как это думает Баумгартен, — Владимир разнес бы Царьград в пух и прах, немедленно заключив союз с болгарами и т. д.

Сколько воинов было послано Владимиром? Косвенный ответ мы находим у Стефана Таронского — 6000 человек. Б. Д. Греков полагает, что это число значительно ниже действительного числа, что Варду Фоку победить такими силами было нельзя. Но дело в том, что у императора Василия были и свои войска, конечно, превосходившие 6000. Значение руссов было не в их количестве, а в качестве. Наверное, это были отборные головорезы, которых можно было перебить, но не победить. Сила их была в их твердости. Имея такую опору, император Василий мот ожидать неплохой деятельности и от своих войск.

Б. Д. Греков не замечает внутренней слабости своей аргументации, если отряд руссов, засвидетельствованный Стефаном Таронским, был на деле значительно большим, то, значит, огромное количество воинов должно было вернуться на родину со своими воеводами.

Летописцы Руси их упустить из внимания не могли, рассказы, как деды или прадеды воевали под Царьградом, непременно дошли бы до летописцев. На деле же мы имеем полное молчание об этой операции.

Объясняется это просто: 6000-й отряд руссов не вернулся на Русь. Это именно и явствует из сообщения Стефана Таронского, который не говорит о 6000-м отряде и его участии в битве, а о том, что это были те, «которых просил царь Василий у царя русов в то время, когда он выдал сестру свою замуж за последнего». Таким образом, 6000-й отряд был послан, но не вернулся; возможно, что это и были наемники-скандинавы. Из этого также вытекает, что сообщение позднейших арабских летописцев, что сам царь руссов участвовал в сражениях «со всеми своими войсками», не более как пустая выдумка, — у царя руссов «всех» войск, конечно, было по крайней мере в 10 раз больше.

Итак, ранним утром 13 апреля 989 года сражение при Абидосе было выиграно и восставшие окончательно разгромлены. В это же время Владимир со своими войсками, очевидно, уже приближался к Корсуню. Началась осада, длившаяся шесть месяцев. Измена Анастаса Корсунянина, выдавшего местоположение водопровода, снабжавшего город водой, дала победу Владимиру, Помощь Анастаса была оценена Владимиром в надлежащей степени — Анастас занял на Руси впоследствии одно из самых видных мест в иерархии. Это совершенно историческая личность, не раз упоминаемая в источниках.

Взятие Корсуня дало Владимиру крупный козырь в руки — императоры, избегая дальнейшей войны, отослали несчастную Анну в Корсунь «на заклание» ради интересов государства. Именно здесь, вероятно, поздней осенью 989 года или даже ранней весной 990 года, Владимир крестился, а затем повенчался с Анной.

«Корсунский рассказ» дает относительно весьма подробные и точные сведения об этом событии. Имеющиеся некоторые расхождения в русских летописях, надо полагать, объясняются описками, ошибками или недопониманием текста переписчиками.

По Ипатьевской летописи, Владимир крестился в церкви Святой Софии, по Лаврентьевской — в церкви Святого Василия. Есть основания думать, что первое сведение более верно. В Лаврентьевской летописи указано, что это была церковь в середине города на торгу, следовательно, старая и наиболее важная.

Так как по традиции почти в каждом городе лучшую и старую церковь называли в подражание Царьграду Святой Софией (Киев, Полоцк, Новгород и т. д.), то название церкви не вызывает сомнения. Откуда же взялась церковь «Св. Василика» 1-й Новгородской летописи? По-видимому, здесь произошла ошибка: греческое «базиликон» (т. е. церковь) приняли за «Василика», тем более что Владимир принял христианское имя Василия. Естественно, возникала связь: назван в честь того святого, в честь которого названа церковь, где он крестился.

На деле, конечно, было иное. Руссы (и лично Владимир) добивались равенства на международной арене — императора греков звали Василий, и князь руссов тоже назывался Василием. Повторилось то же, что было с его бабкой: Ольга в крещении приняла имя Елены по царице греков Елене. Кстати, отметим, что это обстоятельство очень может помочь в вопросе о времени крещения Ольги. К сожалению, в настоящий момент мы не имеем возможности установить, по какой точно греческой царице была названа Ольга.

Из житийной литературы мы знаем, что Анна не сразу направилась в Киев, что она была в Феодосии и посещала иные места Крыма. Можно думать, что это был своего рода «медовый месяц», устроенный Владимиром своей порфирородной жене. С наступлением теплого времени Владимир и Анна направились в Киев.

Здесь в выполнение обязательств первоначального договора Владимир официально крестил Русь, что и совершилось весной или в начале лета 990 года, а не 988-го, как это большинством официально принимается. Ревностное уничтожение идолов и искоренение язычества показывает, что Владимир принялся за дело всерьез (и мы можем догадываться, чтобы угодить своей царственной жене).

Следует еще отметить, что именно в самом «корсунском рассказе» указывается, что мнение, будто бы Владимир крестился в Киеве, либо в Василькове, либо еще где-то, неверно. Летописец, узнавший совершенно точную историю крещения, ставит точку над «i» и прекращает хождение неверных слухов. Здесь явно чувствуется, что человек знает, о чем он говорит, и в полемику не пускается.

Остается выяснить: где же, собственно, крестилась Русь — в Почайне или Днепре? Это уже казуистический спор, ибо всякому живавшему в Киеве ясно, что верно и то и другое.

Почайна впадает в Днепр недалеко от подножия холмов с церковью Святого Андрея, расположенной почти рядом с Десятинной церковью времен Владимира и его дворца.

Из летописей мы знаем, что значительное число жителей (главным образом «черный люд») жило на Подоле, вдоль которого и течет Почайна. Так как жителей в Киеве было, во всяком случае, несколько десятков тысяч, то есть все основания думать, что обряд совершился недалеко от княжеского дворца, около места, где Почайна вливается в Днепр. Огромное количество народа обусловило то, что люди вошли в воду там, где они стояли, т. е. одни в Почайну, другие в Днепр, и спорить, в общем, нечего: крещение Руси состоялось в Киеве.

Перейдем теперь, однако, от обороны к нападению, докажем, что год крещения Владимира — 987-й — вообще неверен.

1) Из летописей мы знаем, что Владимир долгое время был занят изучением вопроса об избрании новой веры, что подтверждается и посторонними источниками (см.: В. В. Бартольд. Новое мусульманское известие о русах // Записки Восточного Отделения Императорского Русского Археологического Общества IX. 1895, стр. 264–265). Летопись утверждает, что, выслушав наиболее понравившегося ему греческого проповедника, Владимир все же сказал: «Пожду еще немного». В этой фразе отлично чувствуется расчетливый, выжидающий Владимир. Он понимал, что переход его в иную веру будет весьма выгоден кому-то из соседей, но он ожидал удобного момента, чтобы елико возможно ослабить эту выгоду соседа. И он дождался этого в 989 году, когда он получил нечто за переход в новую веру.

2) Как могло подобное происшествие пройти бесследно? Кто-то ведь крестил Владимира, если это было в 987 году, значит, не только отдельный священик, но церковь, к которой принадлежал он, должны были по праву гордиться. Как-никак, а обратить в христианство князя руссов что-то да значило. Однако на эту честь никто, кроме греков, не претендовал (о католиках см. ниже). Наконец, такое событие, несомненно, должно было протекать с известной помпой и т. д., вышло же это почему-то тишком-нишком.

3) Если Владимир крестился в 987 году без всякого шума (допустим), то почему ни в 987, ни в 988, ни в 989 году он не делал того, что ему полагалось, т. е. уничтожал идолов, крестил людей, строил церкви? Наконец, почему даже арабские источники указывают на то, что греки условием выдачи замуж Анны поставили крещение Владимира? На все эти вопросы сторонники крещения в 987 году ответа не дают, да и дать не могут.

4) Наконец, имеются официальные византийские документы (Franz Joseph Dölger. Corpus der griechischen Urkunden des Mittelalters. Bd. I. 99. №. 776–778), что к 989 году Владимир еще не был крещен. Значит, все свидетельства настоящих летописей русских, византийских, арабских, армянских и т. д. должны быть принесены в жертву произведению чисто религиозному, хвалебному (и, следовательно, одностороннему) только потому, что это кому-то больше нравится. А почему больше нравится, мы сейчас объясним.

Баумгартен лезет из кожи, стараясь отодвинуть елико возможно вглубь дату крещения Владимира. Почему? Потому, что это более соответствует его теории, что Владимир принял крещение под влиянием своего друга Олафа Триггвисона, будущего короля Норвегии[95]. А так как Олаф был католиком, то, следовательно, Владимир принял католичество. Понятно? Hier ist der Hund begraben![96]

Прежде чем обратиться в самых кратких чертах к этой гипотезе, нам хотелось бы напомнить Баумгартену следующий отрывок из… Баумгартена: «La saga d’Olaf Tryggwison de la plus recente redaction rapporte avec beaucoup des details d’oeuvre missionaire d’Olaf et lui atrribue exclusivement l’honneur de la conversion de Saint Vladimir. Ce récit porte incontestablement un caractère tout légendaire et, comme il ressort du texte même de la saga, ces détails furent en partie empruntés à un ouvrage du XII siècle dont valeur historique est bien douteuse» (p. 68)[97].

Здесь мы встречаемся с чисто иезуитским приемом Баумгартена: сначала он принимает — смотрите, мол, какой я объективный в отношении оценки источников! — что рассказ саги носит, бесспорно, весьма легендарный характер и включена она в труд, историческая ценность которого весьма сомнительна, а затем начинает разъяснять детали, целиком принимая за правду всю «легендарность и сомнительность» источника. Одним словом, «ловкость рук и… никакого мошенства». Как жаль, что Баумгартен не может слышать заслуженной им похвалы в ловкости!

Если мы ознакомимся с его работой об Олафе Триггвисоне, бросится в глаза невероятное нагромождение предположений на предположение; в сущности, ничего не установлено точно — ни год рождения Олафа, ни год прибытия его в Новгород, ни на ком он был женат, когда и на какое время он уезжал и возвращался на Русь и т. д., словом, сплошная каша из «может быть» и «надо думать».

Одно установлено совершенно точно, что согласно одним хроникам, Олаф был крещен в 994, а согласно другим, в 993 году, т. е. на 4 или 5 лет позже Владимира! Об этом говорят не саги, не легенды, а исторические документы. Хорош проповедник, принявший христианство на несколько лет позже убеждаемого им язычника.

На этом мы и оставим сказку о крещении Олафом Владимира — жаль времени на развенчиванье этой псевдонаучной дребедени. Перейдем теперь к вопросу, весьма связанному с крещением Руси: с какого времени на Руси оказалась митрополия и какому патриарху она была подчинена.

После длившегося столетиями признания, что Русь получила митрополию от греков, появилось мнение Приселкова (1913), затем подхваченное и другими в России и за границей (см., например: П. Е. Ковалевский. Исторический путь России. Париж, 1949, 5-е изд.), что греческая митрополия появилась на Руси только с 1037 года, а до того времени иерархия русской церкви зависела от Охридского митрополита в Болгарии.

Все «доказательства» Приселкова косвенные и притом совершенно неубедительные. Ни один русский, византийский, болгарский или римский источник не говорит об этом ни слова — факт абсолютно необъяснимый с точки зрения приселковской теории. Зато имеется много и прямых, и косвенных доказательств того, что с самого начала на Руси была греческая митрополия.

Уже Яхья Антиохийский (см. выше) указал, что «император Василий послал митрополитов (конечно, митрополита и епископов), крестивших князя и весь народ».

Далее довольно точные данные дает сравнение: «Notitia Episcopatuum»[98], опубликованная императором Львом Мудрым и патриархом Николаем Мистиком между 901–907 гг., и «Notitia» времен Алексея Комнена (1081–1118). Генрих Гёльцер (Heinrich Gölzer. Zur Zeitbestimmung der griechischen Notitiae Episcopatuum. Jahrbücher für Protestantische Theologie. XII. 1886, s. 536–554) доказал, что порядок митрополий соответствует последовательности их учреждения между 901—1084 гг. Выводы Гёльцера были подтверждены новооткрытыми «Нотициями». Отсюда можно узнать приблизительно дату учреждения Русской митрополии, если знать время основания предшествующей и последующей.

Де-Боор показал (С. De-Boor. Nachträge zu dem Notitiae Episcopatuum. Zeitschrift für Kirchengeschichte. XII. 1891, s. 321), что Гёльцер ошибся в своих расчетах на 50 лет, считая, что Кельценская митрополия[99], предшествующая Русской, была создана в 1035 году; на деле она была создана в 985 году.

С другой стороны, есть данные (см.: Fischer. Byzantinische Neugriechische Fahre. III. 1928, s. 93–95), что следующая за Русской была создана Аланская митрополия, о которой упоминается в документе, касающемся события сентября 997 — августа 998 года.

Таким образом, создание митрополии на Руси укладывается в узкий промежуток 985–997 годы, а отсюда вытекает, что Русская митрополия была основана Николаем Хрисовергом в скором времени по крещении Владимира. Можно надеяться, что дальнейшие находки еще более уточнят это предположение. К другим вопросам, связанным с русской церковью, мы надеемся еще вернуться.

3. О первом крещении Руси до Владимира

Вопрос о первом крещении Руси еще до Владимира Великого до сих пор является предметом споров и разноголосицы.

Мы уже разбирали вопрос о крещении князя Аскольда, здесь мы займемся всем вопросом в целом и покажем, что вопрос решается легко и не разрешен только потому что сливали в одно два разных события.

Существуют две версии: согласно одной, первое крещение Руси состоялось при императоре Михаиле III и в патриаршество Фотия между 860 и 867 годами, согласно другой, оно состоялось при императоре Василии Македонце и патриаршестве Игнатия, в промежутке времени от 867 г. до 886 г. (уточнение дат мы оставим пока в стороне).

Вторая версия основывается главным образом на данных Константина Багрянородного, говорящего о крещении Руси и в «Управлении империей», и в «Жизни Василия». Этот вариант крещения проник и в другие западноевропейские источники, а также в Никоновскую и другие летописи.

Об этом крещении Руси можно сказать совершенно положительно, что отношения к Киевской Руси оно никакого не имеет. Речь идет о крещении западных славян. Хотя с самого начала рассказа имя славянского князя не упомянуто, но из дальнейшего видно, что речь идет о миссии Кирилла и Мефодия, причем упомянуты и их имена, говорится об изобретении азбуки для славян, перечисляются буквы и называются поименно и т. д. Назван также император Василий Македонец[100].

Всё в этой версии, за исключением чуда с негсоревшим Евангелием (что является религиозной легендой), совершенно верно и точно с начала и до конца.

Что речь здесь идет о западных славянах, доказывается последовательностью посылки послов. Когда князь и его приближенные стали перед вопросом о вере, они послали послов на разведки. Послы эти приехали в Рим. Отсюда вытекает с абсолютной бесспорностью, что страна, посылавшая послов, была недалеко от Рима. Послам там понравилось, но было решено посмотреть и веру Царьграда. Те же послы отправились в Царьград.

Если бы речь шла о Киевской Руси, то, естественно, послы попали бы сначала в Царьград, а потом в Рим.

Вся путаница произошла оттого, что в тексте национальность посылавших названа — «русь»; но ведь имя «русин» было гораздо шире жителя Киевской Руси: русины жили на обоих склонах Карпат, и существовали значительные части, заселенные русинами, но никогда Киевской Руси не подчинявшиеся (хотя бы Закарпатская Русь). Наконец, вся последняя часть рассказа говорит совершенно ясно о западных славянах, а не о Руси Киевской.

Терминологическая путаница была причиной того, что какой-то из русских летописцев, столкнувшись с этой версией, принял, что речь идет о Киевской Руси и, так как из рассказа было ясно, что событие случилось при Василии Македонце, то он совершенно правильно вычислил, что на Руси ему соответствовал в это время Аскольд, отсюда и родилось основание для легенды о крещении Аскольда.

Таким образом, крещение Аскольда — это только ошибочный вывод. Возможно, что Аскольд и был крещен, но в свете сказанного те исторические данные, которые были основанием для этого, относятся не к Аскольду, а к одному из западнославянских князей, крещенных Кириллом и Мефодием.

Здесь следует отметить, что при обсуждении вопроса некоторые исследователи не совсем верно оценивали свидетельства Багрянородного.

О первом крещении Руси при Михаиле и Фотии Багрянородный мог вовсе не знать, ибо, несомненно, событие не имело столь импозантного характера, а главное, у Багрянородного были основания это событие замолчать. Упоминание о первом крещении умаляло бы заслуги его деда, Василия Македонца, биографию которого он написал, а естественно, что биография, писанная внуком, превращается в панегирик. Это тем более вероятно, что между Михаилом III и Василием Македонцем существовали отношения, о которых внуку Василия не слишком-то было приятно упоминать: ведь дед его, Василий Македонец, убил самым предательским образом Михаила III.

Наконец, и с Фотием Василий Македонец весьма враждовал: немедленно после убийства Михаила III Фотий был арестован и сослан в монастырь.

Таким образом, Багрянородный мог говорить только о факте, который рисовал положительными чертами Василия Македонца и его друга патриарха Игнатия. Это он и сделал, совершенно не касаясь (или, может быть, даже вовсе не зная) вопроса о крещении Кивской Руси.

Из вышесказанного следует, что гипотеза И. Нагаевского (см. Кирилло-Методiïвське Христианство в Русi Украïнi. Рим, 1954), что Кирилл и Мефодий были крестителями Киевской Руси, не имеет под собой никаких оснований, — они крестили западных славян: мораван, чехов и русинов, не входящих в состав Киевской Руси. Что значительная часть русинов в это время Киеву не подчинялась, видно из того, что только Владимир Великий взял Чарвенские города. Племя русинов в то время не представляло собой единой государственной единицы.

Обратимся теперь к первой версии. О крещении Руси при Фотии говорит его официальное послание к другим восточным патриархам. К сожалению, документ почему-то не датирован. Это давало основание для сомнений, когда он был написан: в первое ли патриаршество Фотия (857–867) или во второе (878–886).

Имеются обстоятельства, показывающие ясно, что послание Фотия относится к периоду 865–867 годов, скорее всего, именно к последнему году. Из содержания самого документа прежде всего становится ясно, что пишет человек, стоящий у духовной власти, а не изгнанник в монастыре. В этом отношении никто в аутентичности послания Фотия не сомневается.

Его датировка определяется следующим образом: в 869–870 годах состоялся собор, направленный против Фотия. При разборе дела оказалось, что представители всех восточных патриархов не получили, как они утверждали, указанного послания Фотия. Из этого следует, что о существовании послания в 869–870 годах уже было известно (пусть даже ложный слух, а он был, если он был предметом расследования).

С другой стороны, послание не могло быть и ранее 865 года, ибо в этом году состоялось крещение болгарского князя и болгарской знати в Царьграде. Послание же касается обстоятельств, следующих за этим крещением.

Дело в том, что болгарский князь Борис (Богорис), в крещении Михаил, добивался от Царьграда автономии болгарской церкви, но по крещении ее не добился. Фотий, его крестивший, отвечал ему богословскими посланиями, но автономии не давал.

Михаил (что случилось приблизительно через два года после его крещения) греческих священников прогнал и получил римских от папы Николая I. Поскольку Рим не признавал Фотия за патриарха, римские священники не признавали миропомазания, совершенного Фотием или через Фотия, и совершали миропомазание вторично, ибо фотиевское считали недействительным. Фотия это задело, и он обратился с посланием к восточной церкви (с западной у него был полный разрыв), в котором он упоминает и о крещении Руси.

Вот интересующий нас отрывок текста:

«Certe non modo gens universa antiquam suam impietatem pro fide in Christo commutavit; sed insuper, quod multorum vocibus decantatur, cum post se omnes, quod crudelitatem attinet et sanguinis fundendi cupiditatem, in secundis relinquerint, et illud quod vocatur Rhos, apud eos ita obtinuerit, ut Romani imperii subditos sibi quaquaversum proximos, in servitutem redigerent, atque animis ultra modum elatis manus injicerent violentas: illi ipsi in praesenti sinceram, et impermistam religionem Christi pure profitentes, pro paganica impietate illa, qua prius possessi detinebantur, in numero semet et ordine reposuerant subditorum, adeo ut, cum non ita pridem praedarentur nostra cum audacia summa, nunc satis habeant si acquiescant. Et eo quidem usque fidei amor et zelus intendit (de qua re cum Paulo dixerim: Benedictus sit in saecula Deus) ut pastorem et episcopum sibi propositum admittant, et Christianos ritus religionis sedulo suscipiant, et amplexentur libentissime». (Photius. Encyclica Epistola ad Archiepiscopales Thronos per Orientem obtinentes, in: J.-P. Migne: Patrologia Graeca, vol. 102. Paris, 1900. Col. 735, 738).

Фотий говорит, что не только «этот народ» (речь идет о болгарах) сменил старую и нечистую веру на веру Христа, но и другой, упоминаемый многими из-за своей жестокости и кровожадности, пошел тем же самым путем.

«Я говорю о (народе) Рос, который, подчинивши соседние народы и возгордившись, осмелился поднять оружие против державы ромеев (Византии). Теперь они сами сменили нечестивое язычество на чистую непорочную Христову веру и обращаются с нами честно и дружественно, тогда как еще недавно беспокоили нас своими разбоями и причиняли нам большое зло. Их вера так сильно окрепла, что они с большой радостью приняли предложенного им пастыря и епископа, а также соблюдают христианские обряды и обычаи ревностно»[101].

Так как между крещением Бориса (Михаила) и появлением римских миссионеров в Болгарии прошло почти два года, а Фотий сослан осенью 867 года, — это послание, очевидно, относится к началу или лету 867 года.

Из слов Фотия видно, что: 1) речь идет о христианстве «росов», именно тех, которые совершили нападение на Царьград (морское). Что это был поход киевских руссов, признает даже F. Dvornik (The making of Central and Eastern Europe. 1949, р. 65), говорящий, что «было основано также епископство для варяго-славян совершенно наверное в Киеве», 2) это были те «росы», которые неоднократно беспокоили «Византию своими разбоями», 3) эти «росы» приняли предложенного им епископа.

Таким образом, Фотий вовсе и не говорит, что это он крестил Русь, это он послал руссам епископа (как этого почему-то требуют некоторые исследователи). Наоборот, он только утверждает, что даже у кровожадных «росов» христова вера настолько окрепла, что они приняли епископа. Он не говорит ни слова о том, что он окрестил эту Русь, только косвенно можно заключить, что этот епископ из Византии и поэтому между греками и руссами теперь дружественные отношения.

Итак, христианство на Руси (именно Киевской) уходит глубже времен Фотия, около 867 г. руссы уже имели своего епископа. Можно думать, что христианство того времени уже имело большое значение на Руси, оно было почти государственной религией. Появление в Киеве язычников Рюриковичей и усилившееся влияние язычества с ними отбросили Южную Русь назад почти на столетие.

Таким образом, мы приходим к следующим выводам:

1) Христианство в Киевской Руси существовало еще в IX веке, к 867 году оно развилось настолько, что киевские руссы имели у себя епископа, по-видимому из Царьграда, и христианизация их была настолько серьезна, что повлияла на отношения с греками.

2) Зачатки христианства в Киевской Руси появились, так сказать, самотеком, Фотий отнюдь не приписывает себе крещения руссов. Это древнее, «естественное», а не «насильное» христианство было, очевидно, придавлено язычниками Рюриковичами.

3) Крещение западных славян Кириллом и Мефодием никакого отношения к Киевской Руси не имеет, оно совершилось при Василии Македонце, но в дальнейшем ввиду племенной и территориальной близости к Киеву, несомненно, весьма способствовало развитию христианства.

4) Крещение князя Аскольда не является доказанным фактом — исторические данные, на которые оно опирается, как мы выяснили, не имеют отношения к Аскольду.

5) Гипотеза о том, что Кирилл и Мефодий были первокрестителями Руси, отпадает.

6) Сообщения Фотия и Багрянородного не имеют отношения друг к другу: Фотий говорит о христианстве Киевской Руси, Багрянородный — о христианстве западных славян.

4. Еще о нападении руссов на Царьград

Когда в 1953 году вышел 1-й выпуск нашей работы, нам совершенно не была известна книга профессора А. А. Васильева: «The Russian Attack on Constantinopole in 860», изданная в 1946 году (Cambridge, Massachusetts) как публикация № 46, The Mediaeval Academy of America.

Чтобы отвести, казалось бы, заслуженный упрек в том, что мы не использовали очень важный источник, напомним, что в 1946 году море человеческих страстей после войны еще не улеглось, всюду были политические, финансовые и т. д. рогатки и ограничения. Жизнь крайне медленно возвращалась на мирные рельсы.

История с получением книги Васильева говорит сама на себя: когда по нашей просьбе один из наших друзей в 1954 году оббегал лучшие книжные магазины Бродвея, он получил о книге Васильева ответы: «не знаем такой книги», «такая книга не выходила». На наше вторичное представление с указанием названия книги, года издания и что она уже цитировалась и критиковалась в Америке в 1947 году, последовал ответ: «если издана, то не в USA», наконец, в марте 1955 года мы получили книгу. Таковы условия современного книжного рынка.

Как бы то ни было, а специальная книга о нападении руссов в 860 году на Царьград, книга в 245 страниц на английском языке, имеется. Не будет лишним добавить, что единственный специальный труд, изданный в России о названном событии, был выпущен на латинском языке немцем G. Bayer'ом[102] в 1738 году. Таким образом, и до сих пор на русском языке нет ни одного труда о дате и событии, являющихся краеугольным камнем русской истории.

Тому, кто считает наши критические замечания по поводу метода русских историков слишком резкими, мы рекомендуем особенно внимательно подумать о только что сказанном: за срок более 200 лет ни один историк не заинтересовался всерьез фундаментом русской истории.

Васильев в своей книге использовал с исчерпывающей полнотой всю существующую литературу. Он разобрал не только вопросы, стоящие непосредственно перед исследователем, но и побочные, в сумме взятые, освещающие довольно полно картину прошлого.

Два вывода заслуживают нашего внимания по прочтении книги Васильева: 1) профессор А. А. Васильев, крупный византолог, ухлопавший целую жизнь на изучение этой области, норманист, по некоторым основным вопросам не разделяет норманистской точки зрения; 2) по другим вопросам он так близко подошел к решению их, что просто не верится, как он мог не догадаться, где же зарыта собака; совершенно очевидно, что это случилось только потому, что он свято верил в непогрешимость хронологии, принятой историками, знай он, что в некоторых датах в действительности имеется разница на 8 лет, многое было бы принято из того, что мы утверждаем.

Во всяком случае, он говорит:

1) «Я крепко убежден в историчности Рюрика, Аскольда и Дира, и Олега» (стр. XII).

2) «Я убежден, что русское княжество в Киеве было основано (около 840 года» (а не в 852 г., как это утверждают все историки).

3) «Вопроса, откуда шведские руссы могли появиться в 839 году в Константинополе и в Ингельгейме, больше не существует; они не только могли явиться из Киева, но и в действительности сделали это» (стр. IX).

4) Васильев признает, что было два нападения руссов: нападение руссов с севера в 860 году и норманнское нападение в 861 году с юга (только ошибочная основа хронологии не позволила Васильеву догадаться, что один поход был в 860 году, а другой в 874-м).

Таким образом, мы видим у норманиста Васильева сдвиг с норманистских позиций: 1) послы руссов в Ингельгейме были из Киева, 2) дата начала Руси сдвинута им на 12 лет вглубь; важно не количество лет, а принципиальная постановка: Южная Русь была создана независимо от Новгорода и до образования Северной Руси.

Коль скоро дата начала Руси подверглась пересмотру, уже нетрудно получить и правильное решение. Васильев уже стал на верный путь, но не успел сделать дальнейшие логические выводы.

Книга Васильева очень ценна по подбору фактов, но ложный метод мышления не дает ему возможности получить те плоды, которые он справедливо заслужил.

Начнем с перечисления важнейших ошибок Васильева.

1. На стр. XI он говорит, что в 860 году Русь впервые была замешана в мировой политике, — это неверно, — на стр. IX он с абсолютной ясностью указал, что послы руссов в 839 году в Царьград отправлялись для заключения договора о дружбе между Русью и Византией. Неужели заключение договора не является актом международных отношений?

Эта частная ошибка Васильева на самом деле гораздо больше — Васильев не понял места договора 839 года в отношениях между Русью и Византией.

По Васильеву получается, что «около 840 года» образовалось новое государство — Киевская Русь, одним из первых актов его была посылка делегации в Царьград: «Давайте, мол, дружить!» Такое представление — ужасный примитивизм, достойный киндергартена[103].

Мы знаем, что на языке древней дипломатии заключение договора «о дружбе», «любови», в первую очередь означало заключение мира после военных действий, а не только заключение какого-то оборонительного союза. И мы имеем все основания подозревать, что речь шла о нормализации отношений после грабежа руссами малоазийского побережья, которое описано в «Житии Георгия Амастридского».

Нет ни малейшего сомнения, что Русь в 839 году заключала далеко не первый мирный договор с Византией, об этом говорят даже тексты самых первых дошедших до нас договоров, ссылающихся на «древнюю любовь». Мы имеем все основания думать (здесь не место развивать подробную аргументацию), что уже в 626 году, в нападении на Царьград аваров, которое сохранил летописец в памяти («при Ираклии, которого мало не яша»), принимала участие и Русь. Более того: Кий ходил с войском к Царьграду еще раньше, но имени византийского императора предание до нас не донесло.

Таким образом, Васильев, отступив от ложного представления о начале Киевской Руси, все же должной перспективы исторических событий не усмотрел.

2. Васильев считает, что нападение на Царьград «было произведено теми же скандинавскими викингами, большей частью шведами», которые лавиной прокатились по Европе.

Васильев, как и другие норманисты, не понимает, что деятельность викингов сосредоточивалась только в Западной Европе, нападениям подвергались только острова, морские побережья и окрестности очень больших рек, могущих пропустить суда норманнов, центральное же ядро Европы было совершенно не тронуто норманнами.

Еще в большей степени это касается Восточной Европы, в частности Руси. Если от дорюриковской эпохи до нас дошли темные сказания, что новгородцы платили варягам дань, то со времени Рюрика мы можем утверждать, что никогда вооруженные варяги не находились на Руси без ее согласия. Никогда и никакие варяги руссами не управляли.

Представление, что варяги свободно разгуливали по Руси, будучи хозяевами положения, является совершенно беспардонной фантазией. Если мы обратимся к северным сагам, полным совершенных сказок, то и там мы не найдем данных, что русское государство было создано скандинавами. Герои саг (см., например, Эймундову сагу) совершенно ясно говорят, что они служили князьям руссов за деньги, причем даже известна сумма, которую они получали.

Если мы обратимся к специфически шовинистической литературе, например, книге идеолога немецкого фашизма Карла Теодора Штрассера «Vikingen un Normannen» (1943, 5-е изд.), то даже там на приложенной карте самым восточным пунктом нападения норманнов является Италия.

Штрассер отрицает пиратство норманнов в восточной половине Средиземного моря, а вот русский ученый А. А. Васильев выдумывает его.

Что же касается пути норманнов «из варяг в греки», то Штрассер указывает путь норманнов от Ладоги и до Царьграда, однако в перечислении наиболее важных нападений норманнов Штрассер специально нападения на Царыград не упоминает, а главное, сообщает о Руси и норманнах в ней по русским, а не своим источникам. Таким образом, Васильев, как и другие, оказываются «plus royalistes que le roi» (фр. «более роялистами, чем сам король»).

Никто не может отрицать, что скандинавы в Восточной Европе были, но это были отдельные личности, группки их, пришедшие на Русь и жившие там с ее разрешения, никакой самостоятельной роли не играли.

Мы уже указывали, что отряд варягов, приглашенных Владимиром Великим, не знал даже дороги в Царьград, а историки типа гром скандинавской победы раздавайся, рисовали великолепные картины владычества норманнов на Руси. Да, конечно, легко путешествовать по карте и уподобляться мальчуганам, героям чеховского рассказа: «а из Камчатки алеуты привезут нас в Америку», но нужно понимать, что существует и реальная жизнь.

3. Васильев убежден, что послы руссов в 839 году были из Киева. Обсудим, однако, попутно одну деталь. Вернадский полагает, что послы были от Тьмутороканского Кагана, — пусть этим тешится: таким выдумкам грош цена. Но когда он утверждает, что послы эти были арестованы императором Феофилом и отправлены к Людовику Благочестивому, — он уже переходит всякие границы беспардонности.

Из ответного письма Людовика императору Феофилу видно, что он отнесся весьма предупредительно к послам руссов, что из-за расположения к Феофилу он хорошо принял послов руссов (это арестованных-то Феофилом!) и, если выяснится, что они не шпионы, то он при предоставившейся возможности отправит их домой, если же выяснится обратное, то он вернет «послов» Феофилу, чтобы тот сам решил, что с ними делать.

Из такой предупредительности Людовика видно, что он чрезвычайно считался с рекомендацией Феофила в отношении послов руссов. Профессор Вернадский просто оболгал Феофила, и это называется объективностью историка! Конечно, найдутся защитники Вернадского, скажут, мол, свобода научной мысли. Согласны, но тогда в начале его труда надо было поместить изречение: «Не любо — не слушай, а врать не мешай».

Некоторые в том, что дальнейшая судьба послов руссов неизвестна, хотят усмотреть что-то, подтверждающее норманнскую теорию. И этот вывод порочен: когда летописцу казалось, что пойманы шпионы, он это отметил, но о дальнейшей судьбе их умолчал, ибо всё оказалось верным: император Феофил не снабжал шпионов рекомендательным письмом, и шведы, бывшие посланцами Руси, спокойно вернулись в Киев.

4. Главу о происхождении русского государства (стр. 64–70) Васильев начинает с того, что понять, мол, историю Руси можно только на фоне пиратства норманнов во всей Европе, что Ключевский не видит ничего необычного в нападении руссов на Царьград, ибо это было обычным явлением для западной половины Европы.

На первый взгляд такой подход может показать правильным, ибо история Европы состоит не из калейдоскопических изолированных кусков, а представляет собой единое целое. Однако это положение в отношении норманнов неприменимо, ибо не соответствует историческим фактам, — никогда норманны на Царьград не нападали, и вообще в Восточной Европе ведущей роли не играли. Вся норманистская история — только ложная экстраполяция: то, что верно в приложении к западной половине Европы, совершенно неприменимо к восточной.

Колоссальные просторы, отсутствие населения, полное бездорожье, суровый климат, бедность населения, незнание местности, полное незнание языков местных народов и т. д. представляли собой такие препятствия, что у норманнов не было просто оснований для нападений. Русь была совершенно непроницаема для норманнов.

Отдельные торговые поездки, отдельные военные походы по приглашению славян нельзя раздувать до степени крупных исторических факторов (что именно и было сделано).

Если мы даже поверим нелепому предположению Васильева о нападении скандинавов на Царьград в 861 году с юга, то это было единственное нападение за всю историю.

На деле же нападение руссов в 860 г. было только отдельным звеном в целой цепи нападений. Начиная с III века, с нападения загадочных «боранов» и готов, через 626, 860, 874, 907, 941, 945, 970 и 1030 годы, и вплоть до Балканской политики дома Романовых идет эта цепь нападений.

В Восточной Европе были собственные местные факторы, обусловливающие нападения на Царьград с севера. И если в этих нападениях иногда принимали участие и германские проходимцы, то они ведущей роли не играли, и между ними и западными норманнами решительно никакой связи не было.

Васильев говорит (стр. 35), что норманны закончили свои пиратские операции в восточной части Средиземноморья в 860–861 гг. и обратились на запад.

Спрашивается: почему? После того, как они ограбили (по Васильеву!) окрестности Царьграда и вернулись с триумфом, были все основания повторить столь удачный набег. На деле же с 861 года о пиратах-норманнах в Средиземноморье мы ничего не слышим. Объясняется это тем, что нападения норманнов с юга на Царьград вовсе не было и, вообще, деятельность их в Восточном Средиземноморье раздута Васильевым до невероятных размеров.

Из всех известий о нападении норманнов только одно указывает, что они достигли Греции (после Италии). Но ведь от Пелопоннеса и до берегов Босфора расстояние огромно и, наконец, ни в одном из источников даже слово «Царьград» не упоминается.

Да и как могла шайка норманнов проплыть незамеченной через Дарданеллы, Мраморное море, ведь Византия обладала и мощным военным флотом и значительным торговым? Перелететь невидимками через Дарданеллы и Мраморное море норманны не могли.

Наконец, как могла прийти в голову мысль норманнам напасть на чрезвычайно укрепленный город за тысячи километров, столицу огромной империи?! Ведь это было сплошное безумие: в Мраморном море они были как в ловушке, Византия располагала войском, превосходившим норманское во много раз.

Васильев мыслит все вне времени и пространства: то, что могли сделать руссы, пересекши море за несколько дней напрямик и в удобное время, было совершенно невозможно для норманнов, которым надо было ехать месяцы.

Норманны могли одерживать победы только неожиданно, нападая на слабозащищенные или вовсе беззащитные города, против же столицы Византии они были бессильны, и нападение на нее означало для них, конечно, полное их истребление.

Кроме того, если одна и притом единственная экспедиция на Царьград удалась, то почему саги Севера хранят о ней гробовое молчание? О захвате итальянского городка Люна одна из саг говорит, что даже самое маленькое дитя знает по этому поводу имя норманнов, а вот о триумфе над Царьградом — ни слова!

Васильев придает значение сообщению Саксона Грамматика, что некий пират Regnerus достиг Геллеспонта, но что это было в 860–861 годах, нет ни малейшего указания. Далее, сам Васильев говорит (стр. 26), что из 16 книг Саксона только последние 7 «имеют большое историческое значение», что же касается первых 9, то они «переполненные сагами, песнями, устными преданиями, не имеют никакого» («have none»). Сведение же о Regnerus’е находится в 9-й книге.

Насколько шатко сведение Саксона, видно из того, что жители Геллеспонта якобы могли, едучи Балтийским морем, попасть в Данию, а сами они были соседями ливонцев!

Правда, Васильев уверяет нас, что Саксон употребляет неверное значение слова Геллеспонт, но факт остается фактом: из того, что Regnerus достиг Геллеспонта, нельзя делать вывода, что он ограбил Царьград.

Кстати, напомним, что указание венецианской хроники о нападении в 860 г. на Царьград «рода (или народа) норманнов» (normannorum gens) вовсе не означает норманнов-скандинавов, а руссов. Ведь Лиудпранд совершенно ясно говорит, что северных соседей Византии — венгров, печенегов, хазар и руссов — итальянцы называют норманнами.

Чтобы не возвращаться к этой теме, отметим, что славянские источники указывают число нападавших судов 360, другие же — только 200. Такое расхождение легко объяснимо. 200 нападали на Царьград, а остальные 160 занимались грабежом Принцевых островов и побережья Мраморного моря.

5. Говоря о причине нападения руссов, Васильев указывает, что благодаря ошибке в переводе речей Фотия Порфирием Успенским (1864), в науке укоренилось ложное представление о причине нападения. Именно Иловайский, Голубинский, Ключевский, Любавский, Томсон (а мы добавим — и академик Державин, и другие) считали, что причиной была месть.

Васильев утверждает, что отрывок имеет обратный смысл: не «варвары справедливо рассвирепели», а что греки должны были быть разозлены убийствами, совершенными русскими, но показали себя вялыми, потерявшими храбрость.

Не будучи знатоком греческого языка, мы не будем вступать в спор с Васильевым, но подчеркнем следующее: исправив одну фразу перевода Успенского, Васильев не замечает того, что новая версия перевода не вяжется ни с тем, что говорится перед этим, ни с тем, что следует за ним. Значит, дело не так просто.

Но самое главное — что немецкий ученый Wilken еще в 1829 году, т. е. за 35 лет до Успенского, писал (цитируем Васильева): «Причина нападения была, вероятно, не только грабеж, но желание руссов отомстить за обиду…». Отсюда ясно, что и немец Wilken совершенно независимо от Успенского понял греческий текст так же, как и он.

Отметим здесь замечательный штрих, рисующий деятельность наших историков. Васильев утверждает, что лучший перевод речей Фотия принадлежит Ловягину, напечатавшему его в «Христианском чтении» за 1882 год (414–443). Если такие журналы, как «Христианское чтение» или «Русский инвалид», идут впереди специальных исторических журналов, можно представить себе уровень русской истории в 1882 году!

6. Насколько слабо, бессистемно мышление Васильева, видно из того, что, написавши целую книгу о нападении руссов, он совершенно обошел молчанием открытие Cumont’a[104] о дате нападения. Кардинальный пункт, отраженный даже в заглавии книги, обойден: не приведен ни текст хроники, найденной Cumont’ом, ни его комментарии, не объяснено, почему Куник, ознакомившийся с данными Cumont’а, все же писал, что они его не убедили, и т. д. Значит, надо ждать лет 100 другого Васильева, который этот промах исправит.

7. Налет руссов на Царьград, по Васильеву, «длился по крайней мере 10 месяцев». Трудно поверить, чтобы человек, перечитавший все мнения по этому поводу, в том числе и голоса здравого смысла, например Мошина, указавшего, что такое предположение «абсолютно невозможно», — мог все же ляпнуть такую «истину».

Васильев не понимает, что Византия во времена Михаила III вовсе не была каким-нибудь Люксембургом или Монако, а могущественной империей, соперничавшей с Арабским халифатом и наносившей последнему тяжелые удары (в том числе и в 860 году!). Васильев забывает, что Византия обладала крупным военным флотом из настоящих боевых судов, которым ничего не стоило уничтожить ладьи руссов. Вся сила руссов заключалась в быстроте и своевременности удара: в Царьграде не было ни армии, ни флота, ни императора, который мог бы немедленно организовать защиту. Единственной защитой были высокие стены.

Васильев считает греков какими-то недоносками, которые не были в состоянии защищать себя. Как только первый перепуг прошел, немедленно были бы подтянуты подкрепления и из Фракии, и из Малой Азии, население Царьграда мобилизовано, флот возвратился бы (шутка сказать: 10 месяцев!), арабская кампания прекращена, и все руссы до единого перебиты, ибо оказались бы в мешке.

Васильев забывает, что при таких долгих осадах немедленно развивались повальные болезни, как это было на Куре с теми же руссами, забывает он и о том, что Фотий указывает на наличие болезни из-за разлагавшихся трупов, заваливающих все окрестности Царьграда.

Васильев не понимает, что стояние под Царьградом 10 месяцев (по крайней мере!) было бессмыслено: за это время было награблено столько, что в ладьях всего не увезешь, — зачем же сидеть под Царьградом и чего-то ждать? В действительности руссы были всего неделю, за это время они достигли полностью своей цели: отомстили тысячекратно, награбили до отказа.

Но Васильев считает, что Царьград не был совершенно окружен (в противность всем историческим источникам и здравому смыслу). Неужели руссы были такими галантными грабителями из романов для институток, что оставили для удобства свободный проход в город?

Можете себе представить, что Васильев считает, что в момент, когда пригороды пылали, колодцы заваливались трупами, резали не только людей, но и все живое подряд, включая кур, — в Царьград приезжали сотни делегатов со всех концов христианского мира, в том числе и делегаты от римского папы, 3 месяца просидевшие в Царьграде до начала собора, состоявшегося приблизительно в марте 861 года.

По Васильеву, император занимался на соборе религиозными словопрениями, а его подданных в это время резали под стенами, как баранов. Если в город проникали сотни делегатов, почему туда не проникли и руссы?

Всё сказанное Васильевым по этому поводу является бесподобной, стопроцентной глупостью. И до тех пор, пока в истории не будет уничтожена безудержная фантазия, оторванность от реальной жизни, мы будем топтаться на месте в алхимии истории.

Васильев трудолюбив, точен, безупречно честен в обращении с фактами истории, но логически думать он не умеет.

8. В своих рассуждениях Васильев опирается на следующие факты. Церковь отмечает четыре раза в год особыми молитвословиями спасение Царьграда от врагов: 1) 7 августа по случаю избавления от осады персами, аварами и «скифами» в 626 году при императоре Ираклии; 2) 25 июня по случаю избавления от арабов в 674–678 годах при императоре Константине IV; 3) 16 августа по случаю избавления от осады арабами в 717–718 годах при императоре Льве III Исавре; 4) наконец, 5 июня празднуется избавление от нападения, которое можно отнести как раз к 860 году и нападению руссов. Так как руссы напали 18 июня, а избавление празднуется 5 июня, то Васильев предполагает, что осада длилась почти год. Конечно, это не так. В чем же загвоздка?

Васильев отмечает, что даты 7 августа и 16 августа установлены твердо, что же касается 5 июня и 25 июня, то здесь неясно, к какому, собственно, нападению они относятся.

В отношении 25 июня имеется только краткая заметка: «нападение сарацинов и “Roun” и религиозная процессия во Влахерне», другая заметка о том же событии упоминает только одних сарацинов.

Что за таинственный народ «Roun», никто не знает, но еще в 1892 году Красносельцев усмотрел в этом ошибочно написанное «Rous». Сам Васильев указывает (стр. 209), что рукопись, в которой встретилось Roun, «очень испорчена и полна ошибок». Потому мы вправе принять мысль Красносельцева, что здесь упомянут народ «Русь».

Если это так, то празднование избавления от руссов празднуется не 5-го, а 25 июня. Тогда все приходит в полную гармонию: руссы напали 18 июня, грабили целую неделю и уехали 25 июня 860 года. Но нам могут возразить: ведь речь идет о нападении сарацинов и руссов, где же сарацины?

Правда, в 860 году сарацины прямо не нападали на Царьград, но зато была серьезная война с ними, неудивительно, что в благодарности небу упомянуты все враги, от которых избавились. Так как манускрипт, содержащий дату, относится не к IX, а к X столетию, то с особой требовательностью подходить к религиозному источнику нельзя, — не следует забывать, что многие греческие официальные летописи вообще обходятся без дат, а если и употребляют, то часто с явными ошибками.

Мы, конечно, не считаем эту деталь выясненной окончательно, но возможность указанного решения не исключена.

9. В связи с только что сказанным становится ясно, что все греческие источники, сообщившие, что император возвратился в Царьград во время осады руссами, основаны на каком-то недоразумении. Сам Васильев отмечает, что самые серьезные и надежные источники об этом не говорят ни слова. Фотий же прямо восклицает: какой ужас — ни армии, ни флота, ни императора!

Да, наконец, где же хоть капля здравого смысла: допустим, что император бросился, узнав об опасности Царьграду, назад, но как он физически мог проникнуть за его стены, ведь геликоптеров тогда не было! Как он мог переехать с малоазийской стороны незамеченным через Босфор, как он мог вылезть на стены?

Наконец, какой идиот, будучи императором, бросится с горсточкой придворных на спасение огромного города, осажденного многими тысячами врагов? Ведь его присутствие соотношения сил не меняло, зато сам он представлял собой замечательную добычу, с которой можно было содрать невероятный выкуп.

Просто не верится, чтобы взрослые серьезные люди обсуждали сказочки для детей дошкольного возраста.

Васильев в этом отношении безупречен: он сообщает все факты, ему известные, и подчеркивает, что никаких положительных свидетельств в пользу только что упомянутых утверждений нет.

Но, будучи безусловно честен в изложении фактов, он все же отдает дань своему порочному мышлению — он всё время твердит о неудаче руссов.

Но ведь венецианские хроники положительно утверждают о триумфе руссов, нет ни одного исторического данного, что во время осады было сражение и руссы, на суше ли, на море ли, были разбиты. Сам Фотий, свидетель событий, говорит, что причина отступления руссов неизвестна, и приписывает это Божьей милости. Значит, руссы вернулись совершенно целые, — это раз.

Урон, нанесенный грекам, был огромным, и обида отомщена тысячекратно, — это два.

Наконец, не только предместья Царьграда, окрестности, но и Принцевы острова[105] были ограблены и добыча была огромна, — это три. Где же здесь неудача?

Правда, руссам не удалось взять Царьграда, но сам же Фотий говорит, что это зависело от желания победителей. Зачем было брать его, если месть была насыщена, лодки полны награбленного добра, а штурм города означал только людские потери? Руссы, выполнив все свои желания, спокойно отплыли с триумфом.

Здесь не место разбирать подробно всю книгу Васильева. Одно несомненно: она ни в малейшей мере не изменяет картины событий, набросанной нами в первом выпуске, в некоторых местах она решительно порывает с норманизмом, в других местах она остается на старых позициях именно потому, что Васильев, решивши загадку наполовину, не смог решить ее всю. Было действительно два похода: 860-го и 874 годов, но не 860-го и 861-го.

5. Сказка 1002-й ночи С. А. Жебелева

В ряде наших очерков мы показали с полной несомненностью не только ошибочность и полную несостоятельность норманистской теории, но и, главное, несостоятельность научного метода историков, позволяющего не только возникать, но и существовать столетиями подобным теориям.

Что с методом историков дело обстоит крайне плохо, видно из того, что советские историки, удачно избавившиеся от гипноза норманистской теории, урока из совершившегося не сделали: они начинают создавать историю, подобную той, которая создалась на основании норманистской теории. Они видят в истории классовую борьбу там, где ее не было, или, во всяком случае, документальных следов ее найти нельзя. Они уподобляются Шерлокам Холмсам, нашедшим пятно крови и решающим, что здесь было совершено преступление, а на самом деле просто у кого-то пошла носом кровь.

Как пример следования ложному научному методу, мы разберем работу С. А. Жебелева «Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре»[106], поднятую на щит советскими историками, как блестящее произведение по глубине своего анализа.

Мы увидим ниже, что этот анализ мало отличается по приближению к действительности от 1002-й ночи, только последняя рассказана не «Шехеразадницей» известного советского анекдота, а С. А. Жебелевым, ученым.

Если подобный анализ считают образцовым и ему подражают, можно себе представить, какие новые сказки-откровения свыше будут наполнять историю, написанную советскими историками, через 10–20 лет.

В чем видят основную заслугу анализа Жебелева? Ответить можно его же словами: «Для нас же восстание скифских рабов на Боспоре представляет особенный интерес, как первое революционное восстание угнетенных против угнетателей в античных колониях на территории СССР».

Мы (скажем безоговорочно) — всегда за угнетенных, где бы они ни были, в Боспоре ли в последнее десятилетие II века до нашей эры, или на Колыме в настоящий момент. Мы — на стороне справедливости, и прежде всего за трудящихся и против эксплоататоров (явных или замаскированных) в любой форме человеческого общества, но мы не считаем возможным давать своим чувствам командовать в научных вопросах над историческими фактами.

Ниже мы покажем, что Жебелев совершенно извратил смысл того, что он нашел в истории; его статья — это ползание на животе перед сильными мира сего, и возможно, от врожденного чувства рептильности. Мы уже видели, на примере Н. Я. Марра, какой колоссальный вред науке (и в особенности советской) причинил он своими попытками решать научные вопросы с марксистской точки зрения, т. е. следуя нормам не логики, а политики.

Крупной заслугой И. В. Сталина является то, что он разоблачил этого научного помпадура, высоко поднятого на щит руководящими кругами в России. Теперь повторяется то же, только несколько в иной плоскости: советские историки измышляют восстания угнетенных там, где их не было, и тем совершенно дискредитируют советскую науку.

Мы подчеркиваем, что признаем классовую борьбу, но пример, взятый Жебелевым, никуда не годится, классовая борьба высосана здесь из пальца.

Если С. А. Жебелев поддался каким-то чувствам и перешел границы возможного в научных допущениях, то как это проглядели остальные советские историки? Если они рекомендуют фальсификацию истории, то где же их научная объективность? Если Жебелев ошибся, — зачем его ошибку обращать в пример, достойный подражания?

Обратимся к фактам. На Боспоре, т. е. в районе Керченского пролива, триста с лишним лет (с 438–437 гг. до н. э.) правила династия Спартокидов. Последний царь Перисад вынужден был передать свою власть более могущественному царю, именно понтийскому царю Мифрадату[107] Евпатору, ибо он не в силах был сопротивляться окрестным «скифам», требовавшим ежегодно таких откупных денег, каких у Перисада не было. В этих условиях Перисад решил отдаться под власть сильнейшего и тем защитить себя от вымогательств скифов.

В переговорах Перисада с Мифрадатом главную роль сыграл воевода последнего Диофант. Диофант по поручению Мифрадата удачно воевал со скифами, нападавшими на Херсонес. Так как Диофанту удалось отогнать скифов, то благодарные херсонесцы воздвигли ему плиту, из надписи на которой мы узнаем не только то, что он совершил в отношении херсонесцев, но и в отношении Боспорского царства.

Текст, касающийся последнего, гласит:

«Когда скифы, с Савмаком во главе, произвели государственный переворот и убили боспорского царя Перисада, выкормившего Савмака, на Диофанта же составили заговор, последний, избежав опасности, сел на отправленное за ним (херсонескими) гражданами судно и, прибыв (в Херсонес), призвал на помощь граждан. (Затем), имея ревностного сотрудника в лице посылавшего его царя Мифрадата Евпатора, Диофант в начале весны (следующего года) прибыл (в Херсонес) с сухопутным и морским войском, и присоединив к нему отборных (херсонесских) воинов, (разместившихся) на трех судах, двинулся (морем) из нашего города (Херсонеса), овладел Феодосией и Пантикапеем, покарал виновников восстания, Савмака же, убийцу царя Перисада, захватив в свои руки, отправил в царство (т. е. Понт) и снова приобрел власть (над Боспором) для царя Мифрадата Евпатора».

Из этого текста прежде всего ясно видно, что главные действующие лица в этой истории были скифы и Савмак. О рабах, как мы видим, не сказано ни слова, даже слово «раб» не употреблено ни разу. Однако совершенно ясно, что если бы в событиях принимали участие и рабы, то о них херсонесцы, прекрасно обо всем осведомленные, сказали бы хоть что-то. На деле же оказывается, что херсонесцы якобы не упомянули самой главной движущей силы событий — рабов!

Жебелев задает себе следующие вопросы, опираясь только на приведенную надпись:

«1) Кто были скифы, произведшие переворот.

2) Кто был Савмак, ставший во главе его.

3) Что представлял собой переворот, какого он был характера?»

Рассмотрение того, как Жебелев решает эти вопросы, удобнее начать с Савмака. Из текста ясно, что Савмак был воспитанником Перисада. Кто он был по национальности — неизвестно. Жебелев полагает, что «скиф». Конечно, вероятность этого не исключена, но нет ни малейших доказательств этого, гораздо более шансов, что у боспорского царя приемыш был грек. Впрочем, это никакой роли не играет, как и вопрос, был ли он блондином или брюнетом. Суть дела в том, что интересы скифов и интересы Савмака совпадали.

Скифам было интересно выкачивать из Боспорского царства, как и до сих пор, деньги, Савмаку же интересно было быть царем в Боспорском царстве. Многие видят в Савмаке (и с достаточным основанием) лицо, заменявшее Перисаду сына и престолонаследника, иначе зачем иметь «выкормленца»?

Совершенно очевидно, что Савмаку вовсе не улыбалось подчинение понтийскому царю и вообще прозябание неизвестно в качестве кого. При status quo для него открывались блестящие надежды на самостоятельное царствование после смерти Перисада. Когда он увидал, что Перисад отдает власть не ему, а Мифрадату, Савмак принял участие в перевороте и, по-видимому, сам убил Перисада.

То обстоятельство, что Савмак принял участие в перевороте и убил Перисада, говорит бесспорно, что это уже был взрослый человек, а не мальчик, человек, вероятно уже вкусивший прелести правления, ибо был воспитанником царя и, естественно, до известной степени уже пользовавшийся властью.

Жебелев смотрит на все совершенно иначе:

«Это не дворцовый переворот, произведенный при помощи скифов раздосадованным на Перисада Савмаком; это и не борьба деревни с городом; это восстание скифских рабов, объединившихся вокруг доморощенного царского раба».

Таково начало 1002-й ночи С. А. Жебелева. Савмак, оказывается, доморощенный царский раб; раб потому, что в одной надписи об отпущенных рабах употреблен тот же глагол («вскармливать»), что и в данной надписи.

Никто, нигде, и тем более Жебелев, не доказал, что глагол «вскармливать» употреблялся только в отношении рабов. Самое существование такого глагола в применении только к рабам — полная нелепость.

Наконец, если Савмак — доморощенный раб, то почему все скифы, совершившие переворот, оказываются рабами? За кого нас принимает Жебелев? За людей, не способных здраво мыслить? Ведь всё дальнейшее поведение «скифов» говорит против предположения Жебелева.

Прежде всего, почему скифы-рабы якобы восстали? Ведь никакого «междуцарствия», принимаемого Жебелевым, не было. Весь аппарат государственной власти оставался целым, передавалось только главенство над ним.

Далее, спрашивается, а что же делали граждане Боспорского царства, ведь не состояло же всё население из одних только скифов-рабов? Ведь убийство Перисада восставшими рабами означало, прежде всего, расправу и с другими угнетателями, и прежде всего, со своими хозяевами, но об этом в надписи, и вообще истории, ни слова. Что же это за революция, восстание, если жертвой ее становится один царь, а всё остается по-прежнему? Что же тогда называется «дворцовым переворотом»? Ведь для рабов Савмак был таким же угнетателем, как и Перисад, ведь «хрен редьки не слаще», а Савмак, как мы увидим, сел настоящим царем.

Наконец, если рабы взбунтовались, одолели, то не естественнее ли более всего разбежаться каждому на родину с награбленным у своих бывших хозяев добром, а не образовывать новое, на этот раз рабское царство? Неужели Спартокиды, царствовавшие более 300 лет, опирались всё это время только на своих скифов-рабов, а где же граждане Боспорского царства? Прямо не верится, чтобы опытный ученый мог рассказывать публично сказки, годные разве что для «института благородных девиц». Так перевороты, господин Жебелев, не делаются.

Пойдем далее: Савмак, доморощенный раб, оказывается, не только умудрился сесть на трон целого государства, но даже выпускал свои монеты: на лицевой стороне была изображена безбородая голова вправо в лучезарном венце, на оборотной стороне — голова быка. На другой его монете была изображена безбородая голова в фас, также в лучезарном венце, а на оборотной стороне имелось изображение перуна. Иначе говоря, доморощенний раб стал настоящим царем. Ну чем не 1002-я ночь?!

Спрашивается: что же делали соседи Боспора в момент «междуцарствия»? Ведь если царь убит, а рабы восстали, то захватить Боспор не стоило особенного труда. Однако… «междуцарствием» никто не воспользовался.

Далее: если Диофант бежал в Херсонес и мобилизовал херсонесцев, то почему он не осмелился пойти усмирять восставших рабов, а бросился в Синопу за сухопутной и морской армией? Значит, было что-то посерьезнее бунта рабов, которых разбить регулярному войску ничего не стоило, а ведь в Херсонес он прибыл не сам, а с войском, с которым он отбросил скифов от Херсонеса.

Что Савмак не был доморощенным рабом, видно из того, что он был отправлен живым к Мифрадату, с рабом не церемонились бы, его тут же на месте казнили бы (как казнили других) на страх именно тем, которым казнь могла быть поучительной. Казнь же Савмака где-то в Синопе просто глупа. Значит, он нужен был живым, ибо представлял собой что-то побольше раба и мог пригодиться в различных политических комбинациях.

Далее: где логика? Если восставшие рабы расправились с Перисадом, то зачем им было убивать Диофанта, разве это не означало для них только увеличение опасности со стороны понтийского царя? Но мы знаем, что против Диофанта был составлен заговор; неужели во время восстания есть время для составления заговоров, когда люди, забывши всё, прежде всего предаются мести? А ведь Диофант был для рабов совершенно посторонним и ничего им не сделавшим человеком.

Подобных недоуменных вопросов можно задавать много и не находить на них ответа, потому что в действительности всё было иначе.

На деле был настоящий типичный дворцовый переворот, жертвой которого стал только один Перисад (об убийстве других угнетателей не сказано ни слова). Стал жертвой потому, что подчинение понтийскому царю никому не улыбалось: ни скифам-соседям, которые понимали, что с Мифрадата им уже не удастся получить ни копейки, ни Савмаку, который при новом положении оказывался «при пиковом интересе», ни полноправным гражданам Боспора, на которых, конечно, всегда опирались Спартокиды, ибо подчинение Мифрадату означало для них подчинение совсем чуждой силе и уступку места другим новоставленникам. Действительным же рабам создавшаяся ситуация не обещала решительно ничего, иго оставалось игом, и никакого основания для восстания против угнетателей не было, ибо Савмак был сам в первую очередь одним из главных угнетателей.

В результате случился дворцовый переворот, и Боспорское царство в руках Савмака (да еще с поддержкой соседних скифов) оказалось столь грозной силой, что Диофант даже не подумал усмирять Савмака теми силами, которые у него были, а бросился в метрополию за большой армией.

Из всего видно, что Савмак занимал высокое положение: 1) о нем ясно сказано, что он вскормлен царем Перисадом (о каком-то рабе, выросшем на задворках, такого не говорят), 2) скифы, произведшие переворот, не выдвинули бы в цари простого раба, 3) Савмак, раб, не мог претендовать на лучезарный венец на монетах, 4) Савмака увезли к Мифрадату, а не казнили на месте. Значит, Савмак — не раб, и Жебелев и здесь погрешил против истины.

Основным двигателем переворота (так и сказано) были соседи скифы, обладавшие реальной военной силой, перед которой смирились все, кто мог стоять за Перисада. Если бы было восстание рабов, было бы прежде всего отчаянное смертоубийство, грабежи, казни, «междуцарствие», всего этого не было. Перисад был убит, взошел на престол Савмак.

Где здесь нашел восстание рабов Жебелев, — непостижимо уму. Ведь его логика настолько легковесна, неубедительна, что читателю становится обидно: за кого его принимает Жебелев.

Самое скверное в этой истории то, что Жебелева ставят в пример, образец наплевательства над наукой и читателем всячески прославляют. Такое отношение к фактам истории совершенно роняет советскую историческую науку и рано или поздно, а опять приведет ее к такому же краху, как при М. Н. Покровском. Классовая борьба была, есть и, очевидно, еще очень долго будет, но ее надо видеть там, где она есть, в случае же с Жебелевым, совершенно очевидно, ее нет.

6. Мюнхгаузеновщина на поле истории

Отзыв о книге профессора Вернадского (USA) «Ancient Russia» (Древняя Русь)

Профессор Г. Вернадский выпустил недавно два тома «Истории России» — начало фундаментального труда, рассчитанного на 10 томов. Вышли пока в свет: «Kievan Russia», 1948; «Ancient Russia», 1943.

Издается этот труд под маркой Yale University (Йельского университета) и, следовательно, имеет основание считаться последним словом науки. Он рассчитан на образованного американца, а также является учебником-сводкой для специалистов-историков, трудом не только для американцев, англичан, но и вообще для всех наций, говорящих по-английски или находящихся под сильным влиянием английской культуры.

Коротко говоря, труд этот будет использован по крайней мере половиной населения земного шара, ибо на английском языке ничего нового и столь обширного еще не появлялось.

Это обстоятельство заставляет подойти к работе профессора Вернадского с особыми требованиями. Ведь это не узкоспециальная работа, положительные и отрицательные черты которой будут сразу очевидны для специалиста-историка и которую он будет использовать, без труда внося, где надо, коррективы, — это своего рода энциклопедия русской истории, к которой будут прибегать и дипломаты, и политики, и государственные деятели, и писатели, и философы, и ученые, и вообще все образованные люди.

Этой энциклопедии они, как неспециалисты, будут верить и внедрять почерпнутые сведения о России в жизнь, ибо источник этот высокоавторитетен: как никак, марка Yale University оценивается неплохо.

Мы не знаем, что напишет профессор Вернадский в следующих четырех томах (остальные 4 будут написаны профессором Карповичем), но вышедшие тома являются личной трагедией для профессора Вернадского, несчастьем для русской истории и ударом для культуры вообще, ибо взаимопонимание наций — предпосылка для успешного развития культуры.

Читающий же труд Вернадского иностранец еще больше запутается в том, что такое Россия в ее культурно-историческом развитии, и попадет в тенета нелепых представлений «евразийцев», утверждающих, что Россия — это Азия и что всё сфинксообразное в ней — это от Азии.

Между тем вся загадочность России — только в головах путаников-историков и философантов, создающих свои изречения не на изучении фактов, а на пустой игре своего ума. Эти люди принадлежат к персонажам И. Ф. Горбунова: «как бы что-нибудь почудней».

Основной недостаток работы Вернадского, ее первородный грех, от которого нельзя избавиться и который, наверное, даст знать себя и в последующих томах, — смешивание строго проверенных исторических фактов с нелепейшими, совершенно фантастическими предположениями и догадками, догадками зачастую самого профессора Вернадского и не разделяемыми более никем из историков (или максимально двумя-тремя).

К историческим фактам он начинает пристраивать одно голое предположение за другим, городить Пелион на Оссу, снабжая словечками: «возможно», «можно предположить», «должно быть», «вероятно», «надо думать» и т. д., и доходит в своих предположениях до такой распущенности воображения, что грань между ним и Мюнхгаузеном становится неощутимой. Его труд — не последнее слово науки, где тщательно подобраны твердо установленные факты, где освещены объективно все «про» и «контра» вопросов, еще не разрешенных историей, где намечены задачи и пути, которые лежат перед ней, — а в подавляющем большинстве случаев отсебятина, привязанная тоненькой нитью воображения к действительно историческим фактам.

Все основные его выводы ложны или крайне сомнительны, поэтому подавляющее большинство историков и в России, и в странах русского политического рассеяния совершенно отрицают «историю», которую нам предлагает Вернадский, историю наизнанку, отныне становящуюся официальной историей России.

Чтобы не быть голословным, приведем только мнение одного из ведущих советских археологов — Б. А. Рыбакова (1953), не пописывающего об истории на основании чужих изысканий, а самостоятельно находящего и исследующего новые научные материалы; он говорит: «Примером тенденциозной фальсификации может служить книга Г. Вернадского “Ancient Russia”, воскрешающая давно отвергнутые наукой норманистические заблуждения».

Мы не вправе, конечно, запретить историку иметь свое личное мнение, выдвигать те или иные рабочие гипотезы, примыкать к той или иной научной школе, но мы вправе требовать, чтобы в подобном обширном и широко распространенном среди иностранцев труде твердо установленное было отделено от только вероятного, предполагаемого, неустановленного или вообще спорного и сомнительного.

Личную отсебятину нельзя выдавать за последнее слово науки только потому, что американцы не знают русской истории, и можно городить безнаказанно всё, что угодно, только потому, что судьбе было угодно пристроить автора (и вовсе не по заслугам!) при Yale University.

Обязанностью профессора Вернадского, если он как ученый и гражданин честен, было сказать, что такая история России совершенно не признается в той именно стране, историю которой он пишет. В двух книгах с сотнями страниц для этого должно было найтись место. Профессор Вернадский не только погрешил против основного принципа науки — объективности, не только умолчал о том, что есть и другие мнения, самым капитальным образом расходящиеся с им высказанным, но и показал полную и безоговорочную свою несостоятельность как ученого.

Его метод не может быть принят ни в одной из наук: если он высказывает догадку, научное предположение, то он не проверяет ее, не считает, что это далеко еще не истина, а надстраивает над ней другую такую же догадку, принимая первую уже за аксиому, над второй догадкой строится третья и т. д. (примеры мы увидим ниже).

При такой системе достаточно только одному звену оказаться ложным — и вся постройка (включающая иногда целые главы его книги) рушится. Достаточно только посмотреть, как разрешает Вернадский вопрос об исходе «Руси» из Центральной Азии (!), чтобы убедиться в полной несостоятельности его метода[108].

Даже мелкие детали говорят, что между наукой и профессором Вернадским «дистанция огромного размера», его «труд» — самая жалкая любительщина, обязанная счастливому случаю, что ему, иностранцу, удалось устроиться при американском университете. Однако это обстоятельство является несчастьем как для того университета, так и для русской науки. Для Вернадского достаточно самого поверхностного сходства, созвучия в словах, и он принимает их за одно и то же и переворачивает судьбы целых наций вверх ногами.

Подводя «summa summarum» (лат. «итог итогов»), до́лжно сказать, что книга профессора G. Vernadsky «Ancient Russia» является совершенно негодной для употребления книгой, ее следует выбросить, и только; не детали, а всё порочно в ней, для русской же культуры она вредна, ибо совершенно искажает и ее исходные истоки и ее самое.

Книгу Вернадского можно сравнить по пригодности только с таблицей логарифмов, в которую вкрались сотни опечаток.

Перейдем теперь к рассмотрению содержания книги. План труда начертан Вернадским верно. Он начал историю Руси с неолита, т. е. почти непосредственно с трипольской культуры. У Вернадского Русь не сваливается с неба, вдруг, совершенно неожиданно, на поле истории, а развивается постепенно, пока не всплывает на горизонт писаной истории, как нечто определенное и отличное от других.

К сожалению, и о трипольской культуре, и о культуре полей погребальных урн[109] и всех других этапах материальной истории Вернадский почти ничего не говорит, тогда как на десятках страниц находят себе место разглагольствования на самые необоснованные темы, сводящиеся к словесному жонглированию буквами и слогами. Сходство двух слов дает ему основания для целых теорий. Трудно понять, как взрослый и культурный человек может дойти до такого примитивного мышления и принимать за науку мыльные пузыри своего воображения, может быть, и оригинальные и красивые, но пустые и ничего, кроме оболочки, в себе не содержащие.

Остановим свое внимание на одном конкретном примере. Из предыдущих выпусков нашей работы читатель достаточно осведомлен о том, как происходило нападение руссов на Царьград в 860 году. Посмотрим, как изобразил это Вернадский. Он пишет (стр. 842): «Под 6374 годом (866) летопись сообщает, что Аскольд и Дир предприняли поход на Царьград. Из византийских источников мы знаем, что первое нападение руссов имело место не в 866, а в 860 году».

Вернадский совершенно не разобрался в этом вопросе: 1) без основания упрекнул русскую летопись в ошибке на 6 лет, на самом деле летопись дает точную дату 874 года, но говорит о другом походе, 2) при отсчете времени он не заметил, что летописец отсчитывал для перехода на наше летосчисление не 5508, а 5500 лет от Сотворения мира, 3) Вернадский приписал поход 860 года на Царьград Аскольду и Диру, на самом же деле история решительно ничего не знает, кто был главарем этого похода.

I. Кроме того, Вернадский нагромоздил кучу совершенно необоснованных предположений, к чему мы и переходим. Он предполагает, что Аскольд и Дир не имели достаточно сил, чтобы предпринять поход против Царьграда своими силами. Для такого предположения нет никаких исторических данных. Просто Вернадскому кажется, что Русь того времени была слаба, но это его личное, ничем не доказанное мнение.

Помощь получить, как думает Вернадский, можно было только от Русского каганата в Тьмуторокани. Почему руссы не могли пригласить других соседей Византии, не раз нападавших на нее, Вернадский не объясняет. Вернадский принимает, далее, существование особого норманского (вернее, шведского) государства на Таманском полуострове (Тьмуторокань). Государство это совершенно мифическое. Русская летопись совершенно его не знает. Византийские источники не говорят о нем ни слова. Только восточные источники дают некоторые данные о существовании славянского государства Артания. Однако данные эти настолько туманны, что одни исследователи ищут это государство на Средней Волге, другие на острове Готланд, третьи в Новгороде и т. д. Ни один солидный курс истории не принимает существования этого государства всерьез: прежде всего, вовсе неизвестно, где оно было и было ли вообще, во-вторых, именно те источники, которые должны были бы говорить о нем много, не говорят о нем ни слова[110].

Поход 860 года, по Вернадскому, был объединенным делом Аскольда и Дира — с одной стороны, и Тьмутороканского кагана — с другой стороны. Кто это сказал Вернадскому — неизвестно, опять это голая, безответственная выдумка.

Инициатором этого предприятия был Тьмутороканский каган, что, конечно, высосано Вернадским из пальца, — из которого, может сообщить он сам.

Подоплека этой истории лежит в том, что Тьмутороканский каган, собирался якобы свести с греками старые счеты. Именно Вернадский предполагает, что посольство руссов к императору Феофилу в 839 году было посольством не Киевской, а Тьмутороканской Руси.

Затаенную злобу Тьмутороканского кагана, копившуюся 21 год (!), Вернадский объясняет тем, что император Феофил арестовал послов Тьмутороканской Руси (!!), чему нет решительно никаких оснований. Наоборот, как это признают все, в том числе и норманисты (Baumgarten, 1939) император Феофил поступил чрезвычайно предупредительно, снабдив послов рекомендательным письмом и объяснив Людовику Благочестивому, что он не может отпустить послов Руси домой, ибо путь перехвачен свирепыми варварами, и послы, следовательно, рискуют жизнью, а потому он просит Людовика пропустить послов Руси через его владения, чтобы дать им возможность вернуться кружным путем.

Арест послов Руси Феофилом является беспардонной выдумкой Вернадского, настоящей злостной фальсификацией истории.

Прежде всего, совершенно ясно, что речь шла о послах Киевской, а не Тьмутороканской Руси: путь между Царьградом и Тьмутороканью был прямой, по морю, и перехвачен варварами быть не мог. Флотом на Черном море обладали только греки и руссы. В крайнем случае, если послы боялись пиратов (и последние вообще здесь существовали), они могли просить императора Феофила отправить их домой в Тьмуторокань на греческом военном корабле. На деле же совершенно очевидно, что были захвачены днепровские пороги.

Как известно, руссы явились в Царьград для заключения мирного договора. Что договор состоялся, видно из дальнейшего. Если бы переговоры были прерваны и отношения остались враждебными, то Феофил, если бы он был зол на Русь, просто выбросил бы послов Руси из пределов своего государства, а не снабжал рекомендательным письмом.

В действительности всё было наоборот. Особы послов всегда считаются священными, и оскорбление их вызывало немедленную войну. Поэтому послов обычно встречали и провожали, чтобы обеспечить их от всяких случайных неприятностей. Император Феофил, заключив мирный договор, естественно, старался показать, что договор — не клочок бумажки, и всячески старался помочь послам Руси в их трудном положении (попробуйте-ка вернуться в Киев, если пороги захвачены враждебными ордами!).

По Вернадскому, далее, получается, что император Феофил выслал послов Руси в Германию. Спрашивается, что это: Германия играла для Византии роль Сахалина или Колымы? Наконец, высылкой туда руссов император Феофил мог рассориться и с Людовиком Благочестивым. Естественно является также вопрос: зачем же засылать их так далеко, а не просто выбросить за границы своего государства, хотя бы в Болгарию? Нелепость рассуждений Вернадского очевидна.

Порча отношений между греками и Тьмутороканской Русью была настолько серьезна, считает Вернадский, что грабеж Амастридского побережья руссами в 840 (или около этого) году, был, возможно, результатом ее. (Пользуемся случаем указать на то, что посольство руссов в Царьград в 839 году, вюзможно, было заключительной фазой набега на Амастриду. К этому вопросу мы надеемся еще вернуться.)

Здесь следует добавить, что источник сведений о грабеже Амастридского побережья настолько сомнителен, что сам Вернадский, говоря о налете, добавляет: «Если он только вообще имел место».

Поход 860 года, говорит далее Вернадский, был тщательно подготовлен и осуществлен в удачное время. Откуда это вытекает? Общеизвестно, что Византия вела в это время долголетнюю войну с сарацинами, поэтому всякий момент для нападения был удачен, ибо силы Византии были отвлечены ею. Далее, руссы 860 года появились под стенами Царьграда 18 июня, а руссы 941 года — 10 июня, — следовательно, это был, так сказать, нормальный срок, когда руссы, исходя из условий погоды, сезона и т. д., могли явиться здесь.

Наконец, поскольку мы положительно знаем, что руссы напали, чтобы отомстить, то ясно, что надо было ковать железо, пока горячо, т. е. пока не остыло возмущение руссов после известия об убийстве соплеменников, откладывать месть на годы значило бы вообще отложить дело в долгий ящик.

Кроме того, нам известно, что войска Михаила III оставили Царьград «в начале июня», следовательно, между их уходом и появлением руссов было всего максимально 2 недели, т. е. срок, совершенно недостаточный, чтобы успеть известить Русь об уходе войск и чтобы объединенные войска обеих стран прибыли в Царьград. Поэтому удачное прибытие войска руссов — только случайное совпадение, они несомненно были уже в пути, когда войска Михаила III вышли из Царьграда.

Далее, говорит Вернадский, неизвестно, каким путем русские плыли из Керченского пролива в Царьград. Ответ может быть только один: прямо через море, т. е. самым кратким и скорым путем. Плыть вдоль побережья они не могли, ибо Царьград немедленно был бы извещен дымовыми сигналами, конными посланными, что море усеяно вражеским флотом. Ведь флот не мог ускользнуть от глаз прибрежных жителей, рыбаков, морских купцов и т. д. Наконец, и тьмутороканские греки не дремали бы, а немедленно известили бы своих о надвигающейся опасности судном, посланным кратчайшим путем и более скороходным, чем тяжело нагруженные военные судна.

Что Царьград ничего не знал о приближении руссов, Вернадский считает достоверным (certain), в равной степени (equally certain) он считает, что греческий флот стерег оба крымских берега и берега Малой Азии от русских, «в особенности после налета на Амастриду в 840 году».

Вернадский уже забыл, что он сам настолько сомневается в существовании этого налета, что не уверен, был ли этот налет вообще. И хотя он сам пишет, что о деятельности русского флота в Черном море нет никаких данных с 840-го и по 860 год, он «одинаково достоверным» считает, что греческий флот 20 лет (!!) стерег берега от нападения руссов.

Как он стерег, видно уже из того, что греки узнали о нападении руссов только тогда, когда увидали флот руссов под стенами Царьграда. Вернадский не понимает, что стеречь берега Крыма и Малой Азии было нечего: не было смысла искать иголку в стоге сена, надо было стеречь весьма узкий Керченский пролив да устье Днепра, т. е. места, где только и мог проскользнуть флот руссов.

Что флот руссов не мог проскользнуть через Керченский пролив незамеченным, настолько очевидно самому Вернадскому, что он выставляет следующее предположение: флот Тьмутороканского кагана, мол, пересек Азовское море, далее волоком Северную Таврию, используя реку Берда и Конскую, и здесь соединился с флотом Аскольда и Дира в районе Запорожья.

Нечего, конечно, добавлять, что для такого предположения в истории нет ни малейшего намека. Более того, за всю писаную историю мы не знаем ни одного народа, который хоть раз пересекал бы Азовское море и тащил свои суда волоком в систему Днепра для похода на Царьград.

Если запорожские казаки, желая напасть много столетий позже на турецкие берега, перетаскивали свои «чайки» из системы Днепра в Азовское море, то делали они это потому, что проскользнуть Керченским проливом незаметно было все же легче, чем устьем Днепра. Поэтому перебрасывать флот посуху в Днепр, чтобы иметь больше шансов попасться, — совершенно нелепое предположение Вернадского.

Не забудем и того, что если флот тьмутороканцев направился на север в далекий обход, то неужели тьмутороканские греки не знали, в чем дело, и не известили Царьград? Об этом, конечно, Вернадский не подумал, да и не в состоянии подумать. Но вот руссы под Царьградом. «Если бы руссы немедленно штурмовали город, — пишет Вернадский, — они, вероятно, взяли бы его… но вместо этого они стали грабить богатые дворцы и монастыри за стенами города».

Как жаль, что профессор Вернадский не был в войске руссов, — он научил бы их стратегии и тактике IX века и во всяком случае, как штурмовать Царьград. К сведению профессора Вернадского: Царьград был окружен огромной высоты и толщины стенами, Такие стены можно было пробить таранами, только работая целыми неделями. Что же касается до штурма, то неужели профессор Вернадский думает, что руссы везли за тысячу километров штурмовые лестницы, или что их можно сделать за несколько часов?

Мы знаем другое (и достоверно!): руссы вели с одной стороны подкоп, с другой насыпали вал в уровень со стенами, с которого они намеревались проникнуть в город. Понятно вам это, профессор Вернадский? Наши предки летать не умели и не были настолько «умны», чтобы голыми руками штурмовать такую крепость.

Далее Вернадский, со слов А. А. Васильева, утверждает, что патриарх Фотий спешно организовал милицию[111], чтобы защитить город. Вряд ли это могло быть так, ибо: 1) Фотий был патриархом, а не военачальником, 2) в двух своих речах он ни слова не говорит об организации милиции, 3) в городе и без него были военачальники, о чем мы знаем из летописи и речей Фотия, 4) паника в городе была такая, что даже военачальники ничего не делали с перепугу, что мы знаем из речей Фотия.

Фотий говорит только о том, что он собственноручно нес по стенам города ризы Богоматери во время всенародного молебствия. Ни о каком погружении риз в море, ни о буре, разметавшей корабли руссов, он не говорит ни слова. Да и как могла буря разбросать суда, если они находились внутри Босфора, т. е. в спокойной гавани? Вернадский не смог отделить исторической правды от религиозной легенды.

Наконец (здесь Вернадский превосходит самого себя), руссы были атакованы византийским флотом, понесли тяжелые потери и только несколько их ладей спаслось!

Фотий, бывший свидетелем событий, говорит о том, что руссы сняли осаду по неизвестной причине и уехали, о битве греков с руссами он не говорит ни слова. Ни слова не говорит и так называемая «Хроника продолжателя Георгия Амартола». Итальянские же источники в один голос утверждают, что руссы вернулись «с триумфом».

Вот анализ содержания всего 3 страниц «труда» Вернадского; на этих страничках он сделал подряд одну за другой около 20 ошибок или ложных, необоснованных предположений.

II. Да не подумает читатель, что разобранный пример — это случайная деталь. Ну, мол, увлекся и ошибся человек. Вся его работа имеет подобный же характер. Рассмотрим, поэтому, как представляет себе дорюриковскую эпоху Руси Вернадский. Этому посвящена 7-я глава (стр. 737–839), носящая заглавие «Норманны и Русский каганат».

В середине VIII столетия началась, по Вернадскому, сильная экспансия скандинавов на юг. Ни один исторический источник об этом не говорит ни слова. Выводы Вернадского, как и других ему подобных, основаны на археологических находках, датирование и принадлежность которых совершенно расплывчаты, и как источник сведений для писаной истории использованы быть не могут.

Вероятно, не позже 737 года (какая замечательная точность!), продолжает Вернадский, они открыли истоки реки Донца, разбили орду венгров и захватили Верхний Салтов. Вряд ли стоит добавлять, что никаких исторических данных, подтверждающих это, нет, все основывается на археологических данных, которые можно толковать на тысячи ладов.

Отсюда они направились, говорит Вернадский, далее, по Донцу и Дону и, «вероятно», достигли района Азова и Северного Кавказа. Этому, разумеется, никакого подтверждения нет.

Таким образом, заключает Вернадский, норманны контролировали водный путь Донец — Дон задолго до открытия Волжского и Днепровского путей. Никаких весомых доказательств для подобного утверждения нет. Наконец, если какие-то норманны достигли Азовского моря, то это не значит, что они овладели им; ведь сам профессор Г. Вернадский тоже достиг США, но означает ли это, что он их «контролирует»?

Распространение норманнов к югу, продолжает Вернадский, «затронуло судьбы не только южнорусских “асов” или “антов”, но и хазар, венгров и византийцев». Вряд ли стоит добавлять, что ни в русских, ни в хазарских, ни в венгерских, ни в византийских источниках о борьбе с норманнами этих народов нельзя найти ни слова[112].

После сложной борьбы, продолжает наш историк, хазары прервали дорогу Донец — Дон к югу и «Шведско-Русская держава в области Азова стала клониться к упадку». Конечно, об этом упадке история решительно ничего не знает.

Потерявши дорогу по Донцу — Дону, норманны, говорит Вернадский, нашли дорогу на Днепр.

Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, что норманны не могли обойти всю систему Днепра вокруг, нигде ее не коснувшись, ведь Днепр с его притоками находится поперек дороги из Скандинавии к Азовскому морю. Вернадского нисколько не смущает, что ни один источник не говорит о «варягах», «норманнах», «шведах» и т. д. в районе Азова. Мы можем только подозревать здесь руссов. Но дело в том, что эти руссы были славяне, а не шведы, т. е. германцы. Никогда и ничего шведы не образовывали в районе Азова. Могли быть только единичные случаи найма вообще скандинавской военной силы, но не более. Вообще, образование какой-то шведской державы за 1000 км от родины без скандинавских женщин и детей — какая-то кошмарная нелепость.

Итак, о «Русском каганате», мы, следуя Вернадскому, не имеем ни одного факта, достойного доверия. Чувствуя слабость своих позиций, Вернадский обращается к тому, что, мол, миграция с севера должна была быть. Он ссылается на то, что около начала нашей эры готы эмигрировали из Скандинавии и пробились до черноморских степей. Это верно, но верно и то, что это было переселение всего племени, а не военная поездка группы мужчин; наконец, готы оставили многочисленные следы своего переселения в виде исторических и археологических документов. А вот инвазия норманнов 500 лет спустя, т. е. с гораздо большим вероятием сохранения их следов, не оставила никаких следов! Единственное разумное объяснение этому необычайному явлению: самой инвазии не было.

Далее Вернадский ссылается на то, что норманны эксплуатировали в V и VI веках южное и восточное побережье Балтики, а в VI столетии группа норманнов осела в устье Западной Двины. В VIII столетии короли Швеции имели владения в Курляндии; в начале VIII века Ливония и Эстония были частью царства Ивара, короля южной Швеции и Дании. Охотно этому поверим, даже не проверяя фактов, ибо мы знаем, что в IX веке, около 854 года, нападение норманнов на Курляндию было отбито с большим уроном, значит, Курляндия была независима.

Можно утверждать с полной ответственностью, что никогда норманны прочно не сидели на восточном побережье Прибалтики, — всё время шла борьба с местными народами. Никогда норманны здесь настоящими колонизаторами не были. Самое большее — это было взимание дани с местных племен или только частичное, временное владение ими. Никогда прочного, солидного, хорошо укоренившегося норманнского государства здесь не было.

Аргумент Вернадского обращается против него самого: если за века войн норманны ничего не создали на юго-восточном побережье Прибалтики, т. е. на узкой приморской полосе, то что можно говорить о необъятном славянском материке с его непроходимыми лесами и болотами! Материк был практически недоступен и непроницаем. Овладеть необъятными просторами можно было, только распоряжаясь огромной военной силой, — но ведь ее не было! Всё население Скандинавии того времени состояло из нескольких сот тысяч человек. Самое большее, на что были способны скандинавы (а не только одни шведы), — это на мелкие грабительские налеты по границам.

Осуществивши контроль Ливонского побережья, продолжает Вернадский, варяги начали проникать глубже в страну. Первоначально, «можно предположить», проникали небольшие группы трапперов или торговцев мехами, в дальнейшем племена вдоль Западной Двины не оказали сопротивления сначала в торговле с ними, а потом в подчинении их варягам.

Это уже сплошная маниловщина: всякий народ и во все времена защищает свою свободу и вряд ли «оказывает сопротивление в торговле», но, главное, у Вернадского нет положительно никаких данных, что проникновение норманнов было, и притом безболезненное.

Достигнув верховьев Западной Двины, продолжает Вернадский, варяги проникли в зону славян. «Кажется», население здесь было «незначительно и слабо».

Интересно было бы узнать, откуда это узнал Вернадский, ведь данных решительно никаких нет.

«Мы можем представить, что варяги, — говорит Вернадский, — достигли верховьев Волги и Днепра в VII столетии». Опять-таки никаких данных нет — всё сплошное гадание.

В отношении Днепра варяги вряд ли могли двинуться далеко вниз по течению, говорит Вернадский, так как литовские и славянские племена здесь были сильны и хорошо организованы.

Итак, в верховьях Днепра литовцы и славяне были сильны, а в верховьях Западной Двины и Волги они были представлены населением «незначительным и слабым», т. е., в сущности, одна и та же площадь оказывается, по настроению, то слабо заселенной, то сильно заселенной. Известно ведь, что истоки этих трех рек очень близки друг к другу.

Этот отрывок наглядно показывает всё пустозвонство Вернадского. О состоянии народонаселения история не имеет решительно никаких данных, все эти рассуждения Вернадского — фантазия и, как следствие, обморачивание читателей. Его история не стоит той бумаги, на которой она написана.

Что же касается Волги, так думает Вернадский, то варягам удалось захватить ее верхнее течение, а затем по притокам перекинуться на Оку.

Единственным «доказательством» этих фантазий является то, что в районе Ростова, Суздаля и Мурома найдены овальные фибулы и мечи скандинавского происхождения, вещи, по мнению знатоков, относящиеся к VIII и IX векам.

Неужели нахождение (допустим!) скандинавских вещей должно означать, что скандинавы были здесь властителями! Профессор Вернадский, скажите: а скандинавы своими вещами торговали? И означает ли банка с крабами в Сиднее, добытыми у Владивостока, что Советы захватили Австралию?

С Волги, по Вернадскому, варяги проникли на Оку и в верховья Донца около 730 года.

Но ведь вещи, на которые ссылается Вернадский, отнесены авторитетами к VIII и IX векам, т. е. позже 730 года!

Достигнув верховьев Донца, думает Вернадский, варяги столкнулись с венграми, «вероятно», разбили их и захватили укрепленный город Верхний Салтов. Что же касается «асов», местного населения, то они «должны были присоединиться к варягам против венгров».

Почему, спрашивается, — ведь хрен редьки не слаще, чем лучше варяги по сравнению с венграми?

Излагая всё это, Вернадский находит в себе все же гражданское мужество добавить: «Мы допускаем, что этот аргумент довольно гипотетический, однако, тем не менее, имеются некоторые факты, поддерживающие эти заключения».

Прекрасный меч скандинавского типа найден около Краснянки, в районе Купянска. С другой стороны, продолжает Вернадский, большое количество «восточных» вещей, найденных в Швеции, чрезвычайно похожи на таковые, выкопанные у Верхнего Салтова.

Итак, достаточно Вернадскому найти какой-то меч у Краснянки, чтобы вообразить захват этого района норманнами!

Да будет вам известно, господин Вернадский, что такие вещи, как мечи, распространялись различными путями от Испании и до Китая, от Норвегии и до Аравии. Мечи покупались, обменивались, дарились, захватывались в бою; они сохранялись много лет и часто переходили из поколения в поколение.

Заметим, далее, что особого «норманнского» меча не было, меч был вообще западноевропейского типа, ибо Западная Европа снабжала мечами множество стран. Поэтому единственная находка меча, неизвестно кому принадлежавшего и неизвестно к какому времени относящегося, ровно ничего не означает. Находка только означает, что оружие западно-европейского типа попадало в район Краснянки.

Не менее бездоказательной является находка «восточных» вещей в Верхнем Салтове. Отнюдь не доказано, что эти вещи принадлежали венграм, якобы жившим в месте находки, они могли принадлежать и другому «восточному» племени или быть добычей вовсе не «восточного» племени.

Наконец, если такие же вещи найдены в Швеции, — почему Вернадский не заключает, что венгры владели Швецией? Лотика ведь та же самая. Наоборот, нахождение «восточных» вещей в Швеции доказывает, как далеко они могли перемещаться от места своего происхождения.

Общеизвестно, что в Перещепинском кладе на Полтавщине найдены золотые датированные греческие блюда. Почему Вернадский не решает, что в Перещепине жили греки? Если, наконец, в Древнем Египте находят янтарь, и химический анализ доказывает, что он происходит из Прибалтики, то почему Вернадский не утверждает, что норманны владели Египтом? Кто сказал Вернадскому, что в районе Верхнего Салтова жили «асы»?

«Доказательства» Вернадского настолько легкомысленны, а рассуждения, заключающие в себе двадцать четыре недоказанных, голых предположения (которые мы перечислили выше), настолько легковесны, что трудно понять, что же собой представляет труд Вернадского: сплошное ли очковтирательство в отношении ничего не понимающей в русской истории американской публики, либо что-то похуже, т. е. «ученый» труд, близкий по методу к астрологии, хиромантии и прочим подобным «наукам». Ведь это же не наука, а беззастенчивое гадание! Если господин Вернадский болен «недержанием воображения», то при чем тут история? Пусть он откроет институт «психоистории» и преподает там. На деле же он в глазах иностранцев репрезентирует русскую науку и, пользуясь маркой Yale University, вселяет в головы американцев и т. д. сотни нелепиц о руссах и России.

III. Рассмотрим теперь, как объясняет Вернадский употребление термина «Русь» на побережье Черного моря. Имеется целая цепь «доказательств». Константин Багрянородный говорит, что когда венгры жили «вблизи Хазарии», то они назывались «Савартоиоасфалои». Маркварт считает, что это название на самом деле состоит из двух слов и расшифровывается «Savarti Asphali», и что «Саварти» соответствует «Севордик» армянских источников.

Допустим, что оба предположения Маркварта правильны, но ведь, согласно Багрянородному, миграция венгров случилась после столкновения венгров с печенегами в середине IX века, а не в середине VIII века, как это утверждают армянские источники о народе «Севордик». Расхождение в 100 лет!

Так как Багрянородный писал менее чем через 100 лет после описываемых им событий, то у нас имеется полная уверенность, что его сведения достаточно точны. Вернадский же решает проблему просто: без всякого основания отбрасывает дату Багрянородного и принимает дату армянских источников, которые на 100 лет старше данных Багрянородного и достоверность которых не испытана. Наконец, идентичность «Саварти» и «Севордик» еще совершенно не доказана.

По Багрянородному, венгры были разбиты печенегами, что и вынудило их мигрировать, а Вернадский говорит: «Кавказское передвижение венгров было, ясно, результатом не столкновения венгров с печенегами, но каким-то другим народом. Что это за народ?»

Этот пример показывает полную несостоятельность метода Вернадского: для того, чтобы писать историю, надо пользоваться историческими источниками, — источник есть: Багрянородный. По Багрянородному, венгры были разбиты в середине IX века печенегами и мигрировали. Вернадский относит поражение венгров к середине VIII века и считает, что венгры были разбиты не печенегами, а… конечно, шведами!!

Почему??! Потому что в районе Краснянки найден один скандинавский меч. Скажите, пожалуйста, чем Вернадский хуже Мюнхгаузена? Правда, тот, рассказывая свои истории, потешал слушателей, а Вернадский оскорбляет слушателей, предлагая их вниманию не настоящую, серьезную науку, а околесицу, которой грош цена.

Слушаем дальше: Багрянородный говорит о «Саварти», но «мы можем допустить, что он не понял хорошо, что было сказано в источнике, которым он пользовался». Господин Вернадский! Это Вы не хорошо поняли, что было сказано в источнике, которым Вы пользовались! Во всяком случае, следуя Вашему методу, читатели имеют полное право сделать такое допущение.

Не венгры, поучает Вернадский, назывались «Саварти», а их победители — варяги! Но откуда, спросим мы, скандинавы стали носить имя, приписываемое им только в «труде» Вернадского? На это он ответа дать не может, потому что у него их целых три, и он не знает, которому отдать предпочтение.

А) «Саварти» = «Svitjord», т. е. шведы. Замечательное сходство!

В) «Svartr» — «черный», но, согласно китайской традиции, черный цвет означал «север», кроме того, по-армянски «Sevordik» = «черные сыны». Итак, варяги стали называться другими народами «svartr» потому, что так их называли бы китайцы! Опять-таки другие народы для употребления понятия «черный» взяли не свое слово, а скандинавское.

С) «Sverth» = меч (по-старонорвежски). Значит, другие народы стали называть шведов (заметьте, что Вернадский всё время настаивает на шведах) «мечами», но не по-старошведски, а по-старонорвежски!

Бедная история! Успехи фрейдизма совершенно стирают грань между ней и психопатологией. Вернадский считает нужным объяснить и вторую часть выражения «Савартоиоасфалои»: что же значит «Асфали»?

Во времена Плиния, говорит он, «в области верхнего Донца и Оскола жил народ, известный, как “Spoli”». Господин Вернадский, автор этих строк требует от Вас указать место в творениях Плиния, где он говорит о «верхнем Донце и Осколе»! Он утверждает, что это ложь. Наконец, Плиний жил в I веке нашей эры, а события произошли, по Вернадскому, в середине VIII века, значит, «Споли» 700 лет оставались на месте.

А раз так, продолжает Вернадский, то «мы можем надежно предположить, что имя Асфали не что иное, как вариант от имени “Спали”». А так как в предыдущих главах Вернадский «доказал», что между «Спали» и «Асами» (т. е. антами) тесная связь, то, значит, объединенная сила шведов (именно шведов) и антов (древних восточных славян) разбила венгров.

Бедный Мюнхгаузен! «Наука» так далеко ушла вперед, что ему уже не угнаться. Он не мог бы догадаться, к какой национальности относится лицо, носящее имя «Вернадский»? Современная наука отвечает немедленно — француз. Корень слова «верн»», а кто не знает, что Жюль Верн — француз? Что же касается «адский», то это указание на местожительство. Если вы, читатель, не верите этому, обратитесь к Плинию, там об этом сказано так же ясно, как о верховьях Оскола.

Продолжим, однако, Одиссею варягов, следуя Вернадскому. Около 739 года они достигли берегов Азовского моря, а между 750 и 760 годами они уже наводнили Закавказье. Мы избавляем читателя от некоторых дальнейших разъяснений Вернадского, ибо сам он говорит о них (стр. 280), что «всё это не более, как цепь конъектур», т. е., попросту говоря, фантазий. Это не мешает ему, однако, на стр. 281 заявить, что «на основании всего, что было сказано, мы можем отважиться сделать предварительное заключение, что норманны, которые проникли в область Азова в середине VIII века и слились с местными “асами” и “русами”, приобрели значительную силу к концу столетия».

Думает ли Вернадский, когда пишет? Вряд ли. Если норманны, проникнув в середине VIII века, слились с местными племенами, то как они могли приобресть значительную силу к концу столетия, ведь их уже не было! Они растворились в местном населении — это утверждает сам Вернадский. Наконец, если шведы «около 739 г. достигли берегов Азовского моря», то сколько лет было этим шведам к концу столетия? Несомненно, средний возраст воинов был 20–25 лет самое малое, значит, к концу столетия всё это были люди от 80–85 лет и старше. Вряд ли стоит доказывать, что к этому времени большинство их умерло, а оставшиеся дряхлые старики, конечно, «значительной силы» иметь не могли.

Итак, мы видим, что Вернадский, проведя своих норманнов (вернее, шведов) через столетия экспансии, довел их до берегов Азовского моря и тут к концу VIII века растворил их среди «асов» и «русов». Читатель этой главы Вернадского вправе спросить: «А когда же будет о “Русском каганате”?» Ведь до сих пор не было ни слова о руссах («Жомини, да Жомини, а об водке ни полслова»).

Вернадский к концу главы спохватывается (в самом деле, где же о Русском каганате?) и начинает приводить арабские источники о руссах. К сожалению, эти источники, хоть и говорят о руссах, но ни разу нигде не говорят, что эти руссы жили у Азовского моря.

Зато византийские источники (например, Багрянородный), описывая весьма подробно не только все народы Причерноморья, но и их историю, ни слова не говорят ни о «шведах», ни о «варягах», ни о «норманнах», ни вообще о каком-нибудь северном народе, осевшем на берегах Азовского моря.

Вернадский выходит из этого затруднения блестящим образом: он считает, что вождь аланов, о котором упоминает Багрянородный, и есть каган руссов! Имя Алании, мол, употреблено как географический, а не этнографический термин; кроме того, «русы», равно как и «асы», были, во всяком случае, «аланами» или «алано-славами». Совершенно очевидно, что Алания и называлась так потому, что там жили аланы, во всяком случае, как только аланы удалились из этой страны, имя Алании немедленно исчезло, как географическое название.

Вообще же предоставим разъяснение словесной эквилибристики со словами: «анты», «русы», «аланы», «алано-славы» и т. д. научной совести господина Вернадского. Скажем только, что во всей главе, посвященной Русскому каганату, мы не нашли даже намека на существование здесь, т. е. в районе Азовского моря, в середине VIII века, «шведско-русской» державы.

Перейдем теперь к некоторым небезынтересным выводам профессора Вернадского. Хотя они совершенно совпадают с нашими, мы опираться на данные Вернадского не можем, ибо его метод и выводы совершенно дискредитированы в наших глазах. Зато его утверждения должны иметь вес у его товарищей норманистов.

Вернадский утверждает, что все rodsen, ruotsi, Roslagen и другие варианты филологов для объяснения слова «Русь» удовлетворить историка не могут. Во-вторых, «вряд ли можно отрицать, что имя Русь существовало в Южной Руси самое малое с IV столетия». Этими двумя заявлениями норманист Вернадский вбивает осиновый кол в гроб норманизма. Уж если «своя своих не познаша», то дальше идти некуда.

Норманизм Вернадского, однако, какой-то ублюдочный. Согласно ему, шведы в VIII столетии прорываются к Азовскому морю, образуют под чужим именем державу, заимствуя имя «Русь», и исчезают со страниц истории вместе со своей державой.

Уму непостижимо, как это люди могут так хвататься, как утопающий, за норманизм. Совершенно очевидно, что руссы — не скандинавы, не германцы (и уж, конечно, не шведы), и существовали еще в IV веке на берегах Черного моря, кроме того, ни в скандинавских сагах, ни в русских летописях, ни у восточных авторов, ни у византийцев, словом, нигде нет определенных указаний о пришельцах-германцах в районе Тьмуторокани.

Однако сила предубеждения такова, что если германцев нет, то их изобретают, доказывая этим, что современная историческая наука еще не освободилась из цепких рук гадалок-сплетниц, готовых нести какую угодно околесицу о вашем прошлом (и будущем), лишь бы им за это платили.

IV. Любопытно, как Вернадский объясняет имена Кыя, Щека и Хорива.

A) Кый = турецкое слово, означающее «берег реки» (bank of a river). Хазары, мол, достигнув Киева, обратили внимание на крутые холмы через реку: «Steep hills (kiy) across the Dniepr»), — отсюда название Киев.

Против такого объяснения имеется куча возражений: 1) по Вернадскому, получается, что «кий» по-турецки означает «берег реки» и «крутые холмы», спрашивается: что же из двух? Ведь «берег реки» и «крутые холмы» — не одно и то же; 2) при нашем весьма скромном знании тюркских языков, мы все же не можем вспомнить ни одного тюркского слова со значением, придаваемым Вернадским[113]; 3) уверен ли Вернадский, что хазары говорили по-турецки; 4) Вернадскому, а он, говорят, киевлянин, должно быть прекрасно известно, что берег, на котором стоит Киев, ничем не отличается от иных частей того же высокого правого берега, и поэтому нет никаких оснований для его выделения: он занимает положение, совершенно аналогичное Вышгороду, и т. д.; 5) самое главное, да будет известно Вернадскому, хазары называли Киев «Самватас», а вовсе не «Киев»; 6) Киев — издревле славянский город и носит, естественно, славянское, а не тюркское имя; 7) слово «кий» (древнерусское «кый») — слово, означающее длинную, ровную жердь, оно сохранилось в русском языке до сих пор в специальном, узком значении — «бильярдный кий», в украинском же языке широко бытует до сих пор, означая вообще жердь; 8) древний русский летописец объясняет, почему Киев прозван так, и указывает, что основателем его был славянин по имени Кий, 9) археологические данные говорят, что три городища в центре древнего Киева существовали еще задолго до хазар; отсюда ясно, что когда хазары познакомились с Киевом, то он уже имел свое славянское имя, называли же они этот город совсем другим именем («высокая крепость»).

Из изложенного ясно, что русский профессор Вернадский оказался таким хорошим филологом, что не узнал своего же слова, а увидел в нем тюркское!

B) Щека, брата Кия, Вернадский принимает в неверном варианте летописей как «Щока», а между тем большинство списков дает начертание «Щек»; наконец, если профессор Вернадский киевлянин, ему должно быть известно, что в Киеве существует гора Щекавица и на ней Щекавицкое кладбище, значит, был «Щек», а не «Щок».

Однако в своих фантазиях Вернадский идет дальше: он принимает, что хотя в летописи было «Щок», на самом деле основателем города был «Чок».

Этого «Чока» Вернадский считает болгарским боярином царя Омортага, но и тут осечка: 1) Чок существовал в начале IX века, а о Киеве имеются упоминания на несколько веков раньше; 2) в истории решительно ничего нет о войне, которая завела болгар на север по крайней мере до Киева; 3) основание на месте Киева болгарином Чоком нового города в земле полян, когда, согласно археологическим данным, там уже были три очень древних городища, совершенно невероятно; 4) наконец, если Вернадский принимает легенду о трех братьях, то как же один брат оказывается болгарином, а двое других — «полянами»?

C) Хорива Вернадский считает Хоребом[114] Библии!!! Следовательно, три нации отразили себя в легенде об основании Киева: хазары, болгары и евреи, словом, все нации, за исключением той, которой принадлежал город-столица. Между тем «Щек» уже своим начальным «щ» показывает бесспорно свое славянское происхождение. Хорив же происходит от слова «хорь» (хорек). Чей? — Хорив, т. е. сын «Хоря». В древности фамилий не было, а были прозвища: волк, лисица, медведь, хорек, бобр, кабан и т. д.

Добавим, что сестре трех братьев, именно Лыбеди, Вернадский приписывает венгерское происхождение. Таким образом, в одной семье родные братья и сестра оказались четырех разных национальностей: хазарин, болгарин, еврей и венгерка! Одно можно сказать: «Круто завинчено»…

V. До сих пор мы намеренно откладывали рассмотрение того, как объясняет Вернадский происхождение слова «Русь», теперь, ознакомившись с методом Вернадского, переходим и к этому — к вопросу, где Вернадский уже превзошел самого себя.

Мы будем, однако, следовать цепи хитросплетений Вернадского, опуская ненужные подробности, — это превратило бы нашу статью в книгу. Вернадский начинает так. Китайская хроника V века говорит о том, что область аланов называлась прежде «Анцаи» (Вернадский транскрибирует это — «Antsai»). Провинция Antsai впервые упомянута в 128 году до Р.X., она была расположена, вероятно, около Аральского моря на месте теперешнего Казахстана.

Обращаясь к западным источникам, Вернадский у целого ряда авторов находит упоминание племен «антов» (anti). Греческие авторы того же периода не употребляют слова «анти», но «аси», «асаои», «ассаои». Этих «асов» греческих авторов Вернадский идентифицирует с «асами» или «ясами» русских летописей, и вместе с тем с «антами» римлян.

Имя «ас» он считает сокращением от слова «ант»! Вместе с тем это племя, фигурировавшее под упомянутыми названиями, было племенем аланов, предков осетин. Поздравляем всех восточных славян с их осетинским происхождением! Конечно, быть осетином неплохо, но как-то странно потомкам ие говорить на языке своих прапредков…

Итак, резюмирует Вернадский, около 127 года до Р. X. «анты» или «асы» жили в области современного Казахстана. Иначе говоря, Вернадский приписывает «антам» родину от низовьев Дуная и до Казахстана включительно. Нелепость предположения избавляет нас от необходимости оспаривать его.

Следуем Вернадскому далее: существовал в Джунгарии, согласно китайской хронике 160 года до Р.X., народ Osun (Wu-sun) с голубыми глазами и светлыми волосами. Это обстоятельство показывает, мол, что они были арийцы.

«Кажется вероятным», что они принадлежали к сарматским племенам; «возможно», были ветвью «аланов».

Согласно Страбону, существовала не только форма «Asii», но и «Asiani», поэтому, мол, последняя форма «кажется» особенно близкой к «Осун». Шарпантье принимает, что «ас» имеет параллельную форму «ос», которая сохранилась в имени «осетин».

Таким образом, «os» или «osun» в Джунгарии — ветвь «асов» или «антов» Казахстана! Следовательно, «анты» в эпоху за столетие-два до нашей эры жили в пространстве от восточных границ Римской империи до Джунгарии включительно!

Назывались они: «анты», «анцаи», «аси», «асеи», «ясы», «осы», «осуны», «вусуны» и т. д. и были вместе с тем «аланами», «сарматами», «арийцами» и т. д.

Жаль, что Вернадский не использовал данных по истории ацтеков и инков, он бы прыгнул и в Америку! В самом деле, разве «анцаи» не похож на «ацтек»?

Перейдем теперь к объяснению Вернадским слова «Русь». Существовало племя роксоланов, по Вернадскому это — «Rukhs — As», т. е. «светлые аланы». Этот клан иранских антов или асов (!) подчинил себе славянские племена, которые усвоили себе имя «рухсас», т. е. русских.

Мы намеренно умалчиваем о целой куче имен («рокас», «рогас», «росомони» и т. д.), вовлеченной Вернадским в свои рассуждения. Смысл сводится к тому, что славянские племена присвоили себе имя аланов «рухс» и стали «русскими», в устах же греков они превратились в «Рос», а позднее в устах славян — в «Русь».

Пишучи об этой свистопляске имен, нельзя отделаться от досадного чувства, что отнимаешь и у читателя, и у себя только время, ибо всё это сплошная белиберда, в которой Вернадский не может связать логически двух концов.

По его представлениям, анты не славяне, а аланы (и он говорит об иранских антах, например), что противоречит прямым указаниям целого ряда историков, например, Прокопия Кесарийского. Какое-то аланское племя «рухс» передало свое имя подчиненным племенам славян, и те стали «русскими». Зачем было превращать славян-антов в аланов, а затем из аланов делать опять славян-русских, известно только одному Вернадскому.

При его аланской теории Руси скандинавский норманизм оказывается просто «пятым колесом до воза» — его некуда приткнуть. Это какой-то дикий, нелепый анахронизм, нечто вроде возрождения Змея Горыныча.

На этом мы закончим рассмотрение книги Вернадского. Пять разобранных примеров показывают, что она представляет собой в целом. Страшно подумать, что эту книгу будут читать тысячи, и еще более того: учить!

Книга Вернадского — позорный труд, унижающий и его самого, и престиж исторической науки. Мы нуждаемся в строго проверенных фактах истории, а не в хаосе фантастической болтовни, которая отличается от рассказов Мюнхгаузена только тем, что она неталантлива. Книга Вернадского — тормоз для развития исторической науки и правильного понимания истории Руси.

Остается еще сказать несколько слов по поводу нашей критики. Многие наши друзья указывали, что мы слишком резки и строги в критике лиц, работы которых мы разбирали, что они, мол, лица почтенные, заслуженные, порядочные и т. д., а посему, мол, заслуживают снисхождения.

Всё это так. Многие из них обогатили науку и ценными работами или фактами. Однако всё это не избавляет их от ответственности за содеянные ошибки. Эти ошибки не так уж невинны и безвредны. Пока они были достоянием специальных журналов, т. е. скрыты от публики, это было полбеды, но вот явился Вернадский, подобрал эти плевелы, добавил своих собственных, и… родилась уродливая, вредная книга-монстр «Ancient Russia». В этой книге развернулся во всем блеске несостоятельный метод историков. Спрашивается: неужели же во всем виноват один Вернадский? А разве другие, из которых он списывал, не приложили рук к фальсификации истории? Так пусть же каждый получит по заслугам. Неужели мы должны снисходить к другим только потому, что им не удалось написать такой книги — уродливого зеркала истории, как это удалось Вернадскому? Нет уж, извините, вместе гадили, вместе и отвечайте.

7. В помощь хронологическим вычислениям

I. Счет времени индиктами

При исследовании главным образом греческих источников приходится сталкиваться с особым счетом времени, употреблявшимся в Византии, именно «индиктами». Индиктом называли срок в 15 лет, после которого совершался ряд переучетов в экономической жизни страны, новые нормы имели силу на следующее пятнадцатилетие, т. е. индикт.

В источниках нередко имеется не только указание на год «от Сотворения мира» или на год «от Рождества Христова», но и на год пятнадцатилетия, иначе говоря, мы имеем двойное указание на год данного события. Это позволяет установить иногда ошибку или описку, именно, если индикт и тод не соответствуют друг другу.

По данным «Encyclopedia Britannica», счет индиктами начался с 1 января 313 года нашей эры. Чтобы узнать год индикта, т. е. год данного пятнадцатилетия, следует из числа года, если дано «от Сотворения мира», вычесть 5508 и тем самым перейти на наше летосчисление. Однако не следует забывать, что при употреблении александрийского летосчисления, принятого в свое время в Болгарии, отнимать следует не 5508, а 5500.

Коль скоро мы перешли на летосчисление от Рождества Христова, либо дата была дана сразу в этом летосчислении, далее следует из полученной цифры отнять 312, полученное число разделить на 15. Остаток будет указывать год индикта; если число целиком разделилось на 15, значит, год индикта был последний, т. е. пятнадцатый.

Если год события и год индикта даны соответствующими друг другу, то есть значительная уверенность в правильности даты, но если они расходятся, например, год индикта дан 7-й, а при проверке даты в годах год индикта оказывается 3-й, — очевидно, что одна из цифр ошибочна. Установить ошибку только по этим данным невозможно, но, коль скоро явилось подозрение в верности одной из двух цифр, установить ошибку на основании других дополнительных данных часто является возможным. Важно знать, что в данном случае доверяться слепо нельзя.

Иногда греческие источники не указывают года события, а только год индикта (рассказывая о событиях данного пятнадцатилетия), тогда перед исследователем встает задача: к какому же пятнадцатилетию относится данное событие. Его расчет может быть правильным и неправильным. Последний случай имел место в практике летописи, например, под 6450 годом указан и 15-й год индикта, к этому же сроку отнесена и смерть болгарского царя Симеона. Однако Симеон в действительности умер в 927 году. Ошибка произошла оттого, что в греческом оригинале был указан только 15-й год индикта. Русский же летописец, проставляя годичные даты, неверно отнес этот год к последующему пятнадцатилетию.

Таким образом, если в двух источниках есть разница на 15 лет, искать причины несоответствия следует прежде всего в счете индиктами.

Существует, однако, и другая, несколько упрощенная формула для определения года индикта: «икс» плюс 3, деленное на 15, т. е. к цифре года в летосчислении от Р.X. прибавить 3 и сумму разделить на 15; остаток даст год индикта; если сумма разделится без остатка, то год индикта пятнадцатый. Эта формула имеет то преимущество, что дает год индикта даже до 313 года, хотя нам лично счет индиктами назад от 313 года неизвестен, однако, согласно «Encyclopedia Britannica», это имело место в прошлом.

II. Как узнать день недели данного события

Очень часто в летописях имеется не только указание на число месяца данного года, но и на день недели данного события. Практика переписки летописей показывает, что в цифровых данных чаще всего встречаются описки. Поэтому день недели позволяет установить ошибку в дате. Возьмем пример: в летописи сообщается, что затмение солнца во время похода князя Игоря Новгород-Северского на половцев было 1 мая 1185 года в среду, в других летописях дан 1186 год. Какая дата верна?

Не излагая здесь теории вычислений, обратимся прямо к практике. Прежде всего, надо найти так называемую «воскресную букву», см. таблицу I.

Выделяем из даты 1185 цифру, означающую количество столетий, в данном случае 11, и делим это число на 4, получаем остаток 3. Остаток указывает, что далее следует пользоваться третьей вертикальной колонкой таблицы с буквами. Если бы остаток был 1, это означает, что надо пользоваться первой колонкой, если бы остатка не получилось, следует взять четвертую вертикальную колонку с буквами.

Найдя в данном примере 3-ю колонку, мы обращаемся к двум последним цифрам нашей даты 1185, т. е. к 85. Находим это число в таблице I в первом ряду чисел. Следуя направо по той линии, на которой помещено это число, мы находим в 3-й колонке букву F, это и есть необходимая нам «воскресная» буква.

Обращаемся теперь ко второй половине нашей операции, к таблице II. Так как затмение произошло в мае, ищем в таблице линию с маем и следуем направо по этой линии до нашей воскресной буквы F. Мы находим ее в 5-й вертикальной колонке букв.

Так как затмение произошло 1-го числа, ищем это число в таблице II среди чисел внизу, в левом углу. Мы находим его на первой линии. Далее мы следуем по этой линии направо, пока не попадем в колонку нашей воскресной буквы F, т. е. в 5-ю колонку. Здесь мы и находим указание: «среда». Следовательно, указание летописи с 1185 годом верно.

Есди мы возьмем 1186 год, то в таблице I найдем 3-ю вертикальную колонку букв и для 1186 года букву Е. В таблице II, на линии мая, мы найдем букву Е в четвертой вертикальной колонке букв и против 1-го числа «вторник». Ошибка этого варианта летописи очевидна, что подтверждается и астрономическими данными.

Следует помнить, однако, что: 1) летосчисление должно быть переведено на исчисление от Р.X.; 2) если дата попадает на високосный год, мы имеем в таблице I две буквы, если данное событие совершилось до 29 февраля, следует брать первую букву, если после 28 февраля — вторую букву; 3) если событие совершилось до 400 года и, следовательно, число столетий не делится на 4, — для первого столетия берется первая колонка букв, для второго вторая и т. д.

Возьмем еще пример: одни летописи сообщают, что поход князя Игоря начался во вторник 13 апреля 1185 года, другие — во вторник 23 апреля.

Проделывая операцию с таблицей I, получаем воскресную букву F. В таблице II находим на 3-й линии «апрель» и в последней колонке искомую букву F. Числу «13» соответствует «суббота», но если мы возьмем число «23», получаем «вторник». Следовательно, списки летописей со словами «вторник, 13» ошибочны, следует исправить на «23». Разница же в 10 дней совершенно изменяет расчеты: как долог был путь Игоря, с какой быстротой он передвигался и т. д.

Таблица I

Таблица II

Следует также помнить, что 1-й день христианской эры начинается с субботы.

1-й день мусульманской эры — четверг 15 июля 622 года.

Часть 3

1. древнеарабское сообщение о руссах VII века

Вот что пишет арабский писатель Ат-Табари о правителе Дербента (северо-западный угол Каспийского моря) Шахриаре, который заявлял в 644 году: «Я нахожусь между двумя врагами: один — хазары, а другой — русы[115], которые суть враги целому миру, в особенности же арабам, а воевать с ними кроме здешних людей никто не умеет. Вместо того, чтобы мы платили дань, будем воевать с русами сами и собственным оружием и будем их удерживать, чтобы они не вышли из своей страны».

Это сообщение можно было вычитать еще в 1870 году из работы А. Я. Гаркави: «Сказания мусульманских писателей о славянах и русах», но такова была сила норманистского гипноза, что в «русах» Ат-Табари видели скандинавов.

Чтобы истина восстала в своей полной ясности, обратимся к книге: Karl Theodor Strasser. Wikinger und Normannen, 1928–1943, выдержавшей несколько изданий и являвшейся официально признанным толкованием фашистской партии Германии.

Источник этот, совершенно очевидно, не может считаться безукоризненным, но именно он отражает самые крайние представления о могуществе викингов и норманнов. На стр. 205–206 этой книги дана таблица главнейших событий в деятельности норманнов, ею мы и воспользуемся, несколько сократив не относящиеся к теме подробности.

787 г. — первое нападение викингов на Англию.

795 г. — первое нападение на Ирландию.

796 г. — первое нападение на Испанию.

800 г. — захват Фарерских островов.

820 г. — нападение на Фландрию.

834—838 гг. — опустошение Фрисландии.

842—843 гг. — первое нападение на Францию (Луара).

844 г. — первое нападение па Гаронну (Франция, Лиссабон, Испания, Марокко).

859 г. — поездка за Гибралтар.

861 г. — открытие Исландии.

862 г. — Рёрик основывает русское варяжское государство (Альдейгьюборг, т. е. Старая Ладога).

865 г. — продвижение к Черному морю и «Миклигарду» (Византия).

872—930 гг. — заселение Исландии преимущественно норвежцами.

876 г. — 7-е нападение на Сену.

880 г. — проникновение в Каспийское море.

Из этой таблицы явствует, что самый тенденциозный источник приписывает проникновение скандинавов на Каспий только в 880 году. Вообще же грабительская деятельность скандинавов в Европе началась только в 787 году и затем, развиваясь все больше, захватила целое столетие. Сообщение же Шахриара относится к 644 году, следовательно, касается Руси за 236 лет до первого появления якобы скандинавов на Каспии!

Таким образом, русские историки (и норманисты всех национальностей) оказались «plus royalistes que le roi» (фр. «бо́льшими роялистами, чем король»), т. е. приписывающими скандинавам то, чего не приписывают им даже самые фашиствующие немецкие историки.

Говорить о скандинавах — Руси в 644 году в районе Дербента и вообще на Каспии не приходится: даже в Европе они начали свою грабительскую деятельность приблизительно на 150 лет позже. Следовательно, «русы» Шахриара — славяне, а не германцы. И это явствует и из исторических данных о нападениях их на Закавказье и южное побережье Каспия (в дальнейшем мы рассмотрим эти походы отдельно и подробно), и из их близкого соседства.

Не забудем, что незадолго до этого, именно в 626 году, по-видимому, русский флот принимал участие в нападении аварского хана на Царьград. Что это было так, видно из того, что ни один причерноморский народ того времени, кроме греков и славян, не был мореплавателем.

Арабский писатель Масуди писал: «Царь хазарский не имеет судов (морских кораблей) и его люди непривычны к ним». Напомним, что руссы издревле служили в Византии и именно во флоте, принимая участие (что засвидетельствовано историей) и в войнах на Крите, Кипре и т. д., и в охране адриатического побережья. Именно благодаря этому в русскую мореходную терминологию и вошло столько греческих слов столь основного, капитального значения, как: якорь, парус, корабль и т. д.

Таким образом, у Шахриара было двое врагов соседей: хазары и руссы. Была ли когда-нибудь Скандинавия соседкой прикаспийских народов? Нелепость этого предположения очевидна, но норманисты-историки этого не понимают. Шахриар говорит совершенно ясно: «будем их (русов) удерживать, чтобы они не вышли из своей страны». Не предлагал же он идти к берегам Балтийского моря, чтобы там предупреждать нападения скандинавов-руссов на Каспий, — он предлагал удерживать руссов здесь, т. е. на своей границе, и это было в 644 году, т. е. тогда, когда о норманнах на Каспии и слыхом не слыхали.

Совершенно бесспорно, что слова Шахриара относились, по сути, не только к 644 году, но и к эпохе гораздо более ранней: он только подводит итоги грабительской деятельности руссов, называя их врагами не только арабов, но и целого мира. Из его слов видно, что руссы создали себе такую репутацию еще задолго до 644 года. Руссы, несомненно, еще в VI веке перетаскивали свои суда из Дона в Волгу и грабили побережье Каспия.

Хазарам эта комбинация была чрезвычайно выгодна, ибо, как установлено историей, хазары за пропуск судов туда и обратно получали значительную часть награбленного. Они не только получали, не ударив пальцем о палец, значительное количество разного добра, но и выигрывали на ослаблении своих прикаспийских соседей, — ведь руссы ослабляли и военную, и материальную их мощь.

Уже к 644 году их грабительские операции достигли такого размера, что Шахриар считал русов врагами всех арабов[116]. Об этой эпохе мы не располагаем данными, зато они подтверждаются косвенно последующей грабительской деятельностью руссов в Закавказье и т. д. Налеты Стеньки Разина на южное побережье Каспия были уже заключительной стадией в развитии многовекового процесса.

Руссы на Волге были издревле, и недаром один из мусульманских писателей считал город Булгар на Волге «русским городом».

Что руссы были не только водными, но и сухопутными соседями народов Предкавказья, доказывает поход Святослава, и Шахриар имел все основания опасаться их.

Таким образом, существование руссов-славян недалеко от Предкавказья уже в 1-й половине VII века может считаться бесспорно доказанным. Кроме того, совершенно ясно, что все сообщения древних мусульманских писателей о «русах» относятся только к руссам-славянам. Признание немецкими историками первого проникновения скандинавов на Каспий в 880 году является не чем иным, как переписыванием данных из русских норманистов. Никогда скандинавы на Каспии морским разбоем не занимались, и об этом ни одна скандинавская сага даже не заикается.

Всё, сказанное о «руссах» древними мусульманскими писателями, относится к Руси-славянам и дожно быть включено в официальный курс русской истории. Этим мы намерены заняться в дальнейшем.

2. Достойные внимания подробности

I. «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет»

Мы имели много блестящих филологов и историков, но ни один не сказал громко, во всеуслышание, что приведенную выше фразу переводили неверно. Голос тех, которые указывали на это, оказался «гласом вопиющего в пустыне».

В летописи сказано: «а наряда в ней нет», это вовсе не означает, что «порядка в ней нет». Слова: «наряд» и «порядок», и прежде, и теперь означают разное (значение слова «наряд» — одежда мы здесь оставляем в стороне, как не относящееся к теме).

Слово «наряд» в настоящее время употребляется редко и в более узком значении, но совершенно не утеряно и смысла своего почти не изменило. «Наряд на дрова», например, говорят и теперь, — это означает приказ, ордер, распоряжение на получку или выдачу дров и т. д.

«Наряда в ней нет» означает: нет управления, приказа, нет распоряжающейся власти. Из этого косвенно вытекало, что могло не быть и порядка, но в летописи имело место прямое, первое значение, что видно из контекста.

Но вот что писал Б. Н. Чичерин в 1862 году («Несколько современных вопросов», стр. 166), тот Чичерин, о котором Владимир Соловьев сказал: «Б. Н. Чичерин представляется мне самым многосторонне образованным и многознающим из всех русских, а может быть и европейских ученых настоящего времени» (1897):

«Со времени призвания Варягов, когда новгородские послы, ровно тысячу лет тому назад, объявили неспособность общества к самоуправлению и передали землю во власть чужестранных князей, общественная инициатива играла у нас слишком незначительную роль».

Из этого видно, что даже такие выдающиеся люди, как Чичерин, неверно поняли летописца. Сказано было в переводе на современный язык: «земля наша велика и обильна, но управления (власти) в ней нет». Отсюда логически вытекало: «приходите княжить и владеть нами», ибо место правителей было свободно. Таким образом, никакой иронии, насмешки и самооплевывания в этом месте летописи не было, насмешку привнесли неверно понимавшие летопись.

II. Еще о призвании варягов

(Возражение профессору Стендер-Петерсену на его главу «Zur Rus’-Frage» в «Varangica» за 1953 г.)[117]

Весь спор о происхождении Руси опирался, в сущности, на следующий отрывок летописи: «…И идоша за море к варягом, к Руси. Сице бо ся зваху ти варязи Русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же [н] урмане, англяне, друзии же готе, тако и си».

Разберем этот отрывок последовательно и логически. Пояснительный характер фразы после слов «к варягом» не вызывает ни у кого никаких сомнений. Следовательно, было какое-то основание для необходимости дать объяснение. Основание заключалось в том, что летописцу было ясно возможное недоумение читателя: какая же может быть Русь за морем, среди варягов? И летописец объясняет: да, за морем, среди варягов действительно имелось племя Русь, такое же, как шведы (свие), норвежцы (урмане), англичане или готландцы (готы)[118]. Из отрывка ясно, что «варягами» назывался целый ряд племен, живших не только по берегам Балтийского моря (перечислены даже «англяне» (вероятно, англичане). Следовательно, перечислены пять народов-«варягов», причем из некоторых вариантов летописи видно, что были еще и другие народы, называвшиеся «варягами». Так как в этом списке народов-«варягов» летописец совершенно выделил и обособил Русь от шведов, норвежцев и готландцев, бесспорно следует, что Русь скандинавским племенем не была. Так как все скандинавы уже исключены, то местопребывание Руси до́лжно искать только на южном побережье Балтики. Таким образом, летописец косвенно указал, что Русь — западные прибалтийские славяне, господствовавшие на южном побережье Балтики (см. также ниже). Из перечисления летописцем народов совершенно явствует, что речь идет о крупных народах-нациях, а не о племенах или кланах. Деталями летописец вообще не занимался.

Так как в слово «варяг» вложили более узкое содержание (скандинав), то и родилась уродливая норманнская теория. Была допущена типичная ошибка логики — «pars pro toto»[119].

Некоторые видят в новгородских летописях, где объяснение после слов «к варягам» опущено, доказательство верности норманнской теории. Они, однако, не замечают или делают вид, что не замечают, что новгородские летописи приносят именно другое доказательство ошибочности норманнской теории.

В новгородских летописях объяснение о варягах опущено, но зато ясно сказано, что Рюрик с братьями пришли «из немец». Никто и никогда скандинавов немцами не называл, немцами всегда называли народ, живший на континенте Европы. Значит, и новгородские летописи утверждают, что Рюрик с братьями, во всяком случае, скандинавами не были. Но, возразят, почему не сказано «от славян»? Чтобы понять верно летописца, надо знать условия того времени и значение его речи.

Когда летописец говорит «от немец», это еще не значит, что братья были немцами, это значит, что братья были из немецкой земли. Если бы братья были немцами, то так было бы и сказано. Так, например, о варяге, отказавшемся при Владимире Великом отдать сына в жертву богам, сказано, что он был «из грек», но это не значило, что он был греком, и т. д.

«Повесть временных лет» писалась приблизительно в 1114 году, т. е. тогда, когда западные славяне (в том числе и «Русь») еще существовали как самостоятельные народы в области устья Эльбы и восточнее ее, летописец и говорит о «Руси».

Новгородские же летописи, как мы уже показали, писались около 1204 года, когда западные славяне на Эльбе были уже раздавлены и земля их принадлежала немцам, отсюда и выражение «от немец», — новгородский летописец не мог называть государства, которое уже не существовало. Сказавши «от немец», новгородский летописец показал: 1) известное географическое положение области, о которой шла речь и 2) известное политическое ее состояние в момент, когда писалась новгородская летопись.

Таким образом, все летописные варианты говорят согласно, что: 1) Русь не принадлежала ни к одному из скандинавских племен, 2) Рюрик с братьями принадлежал к племени, жившему на континенте Европы, 3) область, из которой они пришли, в момент написания летописи была занята немцами, но сами они немцами не были, иначе об этом было бы сказано ясно и точно.

Зная историю западных славян, зная, что на западе Европы (Средней) издревле жило племя, называемое «русинами», зная данные Иоакимовской летописи, оставшейся в полном пренебрежении у норманистов, — мы можем сделать только один вывод: в разбираемом отрывке летописи речь идет о западных славянах[120], бывших так же, как и другие народы Прибалтики, «варягами», от норманизма же остается только скорлупа от выеденного яйца.

III. Об имени Рюрик

Имя Рюрик, ныне доминирующее во всех исторических источниках, имело, однако, и другие начертания, например, Рурик (в некоторых местах летописи), что может быть принято просто за описку или отражение фонетики переписчика.

Однако в Хронографе б. Румянцевского музея (ныне Ленинской библиотеки) по «Описанию» А. Востокова, NCCCCLIII, 1494 г., имеется следующее место: «Во дни Михаила царя греческого и во дни князя Ререка Новгородского святый Констяньтин философ, нарицаемой Кирил, сотворил грамоту словесным (словеньским) языком, глаголемую литицю»[121].

Мы уже указывали, что сближение имени Рюрика со скандинавским Хререкром и т. д. не может считаться убедительным прежде всего потому, что имеются имена у славян: Ририк (у поляков), Рерих (у чехов), Ререк (у вендов в 910 г.) и т. д., которые гораздо ближе к имени Рюрик, чем скандинавские варианты.

Хронограф, описанный Востоковым, говорит о том, что именно тот Рюрик, о котором идет речь, в исторических документах, звался также и Ререком. Имя Ререк встречалось у западных славян, из области которых, как мы видели из других очерков, по всей вероятности, и явился в Новгород Рюрик.

Адам Бременский (II, 21 (18); III, 20 (19) называл ободричей или оботритов «ререги». Ободричи имели на берегу Балтийского моря во времена Карла Великого торговый пост, который назывался датчанами «Reric», и можно догадываться почему. Имеются и другие данные о городе Ререке.

В свете данных указанного Хронографа самое понимание имени Рюрик (Ререк) может быть иным; оно могло быть не только личным (ререк = сокол), но и племенным, т. е. указывать на племенную принадлежность.

Как среди послов Игоря мы встречаем имя «Ятвяг» (очевидно, окружающим проще и легче было звать его по племени), так и имя Ререк могло означать и принадлежность владельца к племени ререков, иначе говоря, возможно, что настоящее, личное имя Рюрика перекрывалось его племенным именем. Этого не следует упускать из виду при чтении древних источников.

Так как ряд косвенных доказательств уводит родину Рюриковичей к западным, прибалтийским славянам, то указание хронографа дает намек и на племя, к которому принадлежал Рюрик, — он, возможно, был ререком, одним из ободричей.

Итак, славянство Рюрика находит все больше и больше косвенных подтверждений. Славянином, что видно и из имени, был и Синеус. Однако Трувор (в некоторых списках Тривор) носил скандинавско-германское имя, по крайней мере оно найдено нами у Саксона Грамматика. Впрочем, это еще не доказывает, что он был неславянин: еще у Иордана мы находим указание, что римляне, греки и другие народы часто заимствовали друг у друга имена. Особенно часто это бывало в княжеских фамилиях, где по обычаю женились на иностранках. Кроме того, поскольку Рюрик был главой династии Рюриковичей, это и не имеет особенного значения.

IV. О слове «варяг»

Несмотря на то, что норманисты пытались использовать елико возможно больше тяжелую артиллерию филологических фактов в пользу объяснения слова «варяг» как слова германского корня, объяснения их малоубедительны.

Во-первых, пронорманнских объяснений существует несколько, но ни одно из них не имеет решительного преимущества над другими; одни авторы поддерживают одно толкование, другие иное, — значит, самоочевидности в толкованиях даже среди самих норманистов нет. Значит, вопрос может иметь и совершенно иное решение.

Во-вторых, слово «варяг» — слово, употребляемое редко в старинных скандинавских источниках, никогда скандинавы себя варягами не называли, и есть все основания думать, что слово это не родное, скандинавское, а заимствованное.

В-третьих, появляется оно и исчезает только в ту эпоху, когда «варяги» несли какую-то функцию на Руси и в Византии, в дальнейшем его употребляли и употребляют в Скандинавии только в отношении эпохи до XIII века; свое слово так не могло исчезнуть.

В-четвертых, смысловое значение «приносящего клятву» (объяснение Стендер-Петерсена) совершенно неубедительно, ибо клятвы бывают разного рода и по разным поводам, слово же должно обозначать какую-то точную особенность.

Всё это заставило нас попытаться найти объяснение, исходя из славянских корней.

В языке древних руссов имелся глагол «варяти», т. е. идти впереди, предшествовать. В настоящее время он отмер[122], но уцелел в производных формах: «пред-ва-ритель-но», «предварение равноденствий» и т. д.

Совершенно очевидно, что существительным от этого глагола было слово «варяг» или с его начальным вариантом «варенг»[123]. Это слово имело совершенно точный функциональный смысл: варяги были отборные воины, стоявшие впереди и ломившие силу врага, остальное завершалось обычными воинами.

Северяне отличаются ростом и силой, бедность северных стран заставляла молодежь продавать свою силу, а часто и жизнь, за деньги в более южные и богатые страны, и северяне шли в «варяги», т. е. в первые ряды войск, впереди всех других. Это была не нация, а профессия.

Так как Русь была передатчицей отрядов варягов для Византии, то и скандинавы, и византийцы усвоили себе терминологию руссов. В отношении Византии это не вызывает никаких сомнений, ибо в перечислении национальностей, служивших в войсках Византии, мы находим и «немитцон», т. е., по-русски, «немцы». Совершенно ясно, что византийцы заимствовали и это слово у руссов, бывших до известной степени поставщиками воинов из северных стран.

Особая функция родила слово «варяг», и так как этой профессией занимались северяне (включая и прибалтийских славян), то «варяг» было обозначением профессии, но с явным географическим оттенком. Как только Русь перестала пользоваться варягами, и слово, и функция отмерли. Слово уцелело только в приложении к известной эпохе.

Возможно, однако, и совершенно другое объяснение: на древних картах мы можем найти на Ютландском полуострове племя «верингов». Именно в Ютландии, сколько можно судить, зародилось «норманнское» движение, вовлекавшее и вовлекшее мало-помалу почти все народы Балтики (западной), в том числе и западных славян. У Саксона Грамматика мы находим совершенно точные указания, что в шайках «норманнов» принимали участие и славяне.

Имеется замечательная аналогия: молодежь бедной горной страны Швейцарии шла на военную службу в разные государства, туда, где им платили. Швейцарская гвардия, швейцарская охрана существовали при дворах многих средневековых государств. С изменением жизненных условий эти военные охраны отмерли, но функцию привратников сохранили «швейцары». Национальное имя было перенесено на функцию. То же самое, по-видимому, случилось и со словом «варяг», alias (лат. «иначе») «варенг».

Сначала это племя прославилось своими разбоями и воинственностью, соблазнившей благодаря успехам и другие нации стать «варягами», затем пришлось перейти на амплуа наемника в войсках («варенг»), а затем отмерла и функция, и отмерло слово.

Какое бы из этих двух объяснений ни принимать, очевидно, что они гораздо более убедительны, чем объяснение, что «варяг» — это «приносящий клятву».

V. Кто были «роксоланы»?

Слово «роксоланы» давало повод уже с весьма давних пор[124] расшифровывать его значение, как «рос + аланы», т. е. смесь руссов и аланов, либо как «светлые аланы»[125]. В последнее время на этой расшифровке строились целые «теории» Н. А. Марром, Г. Вернадским и другими.

Между тем не имеется ни малейших оснований видеть в этом слове и народе какой-то гибрид, ублюдок.

Сторонники такой расшифровки совершенно не замечают, что роксоланы появляются на арене истории гораздо раньше и «руссов», и «аланов», и, следовательно, уже поэтому такая «теория» неприемлема.

Кроме этого, имеется также сообщение Тацита (Tacitus. Historia. I, 79), которое заставляет раз и навсегда покончить с этой игрой.

Мы цитируем ниже отрывок по работе Т. Д. Златковской «Мёзия в I–II вв. нашей эры» (1951, издание Академии наук, стр. 63): «Роксоланы, год назад не без успеха боровшиеся с римлянами, зимой 68/69 г. вторглись в Мёзию; их войско насчитывало 9000 всадников. Тацит очень красочно описывает их сражение с римлянами: одетые в тяжелые чешуйчатые панцыри, с длинными пиками и большими мечами, роксоланы утопали в рыхлом снегу и вынуждены были спешиться. Римляне одержали победу».

Обратимся теперь к Прокопию из Кесарии («Война с готами», 1950, издание Академии наук, стр. 297). Он говорит об антах и славянах, с которыми лично сталкивался: «Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом на бедрах, и в таком виде идут на сражение с врагами».

Из сравнения этих двух отрывков: 1) о роксоланах, относящегося к I веку и 2) о славянах и антах, относящегося к VI веку, без малейшего сомнения вытекает, что речь идет о совершенно разных народах, стоявших на весьма различных ступенях культуры.

Роксоланы в I веке были народом высокой материальной культуры, очевидно, мало уступающей Риму, ибо снарядить 9000 всадников, одетых в чешуйчатые панцири, мог только народ с высокой техникой.

Славяне же и анты еще 500 лет спустя сражались пешком, полуголые и весьма примитивно вооруженные.

Отсюда следствие, что идентификация: роксоланы = анты, alias (лат. «иначе») россы, опирающаяся на данные языкознания, — просто пустая забава.

Нелишне будет напомнить, что еще до сих пор недалеко от городка Овидиополя к югу от Одессы существует село Роксоланы, — очевидно, отзвук существования здесь когда-то племени роксолан. Вполне возможно, что археологические раскопки здесь могут дать интересные результаты, касающиеся именно эпохи роксолан.

VI. Кто были «лензанины» Константина Багрянородного?

Как известно, среди племен восточных славян Константин Багрянородный упомянул и «лензанинов». Многие пытались идентифицировать их с различными другими древними племенами или вообще полагали, что здесь какое-то недоразумение. Мы не будем здесь, за ненужностью, приводить примеры неудачных попыток.

Приведем цитату из Иоакимовской летописи, которая в основном совершенно разъяснит вопрос: «Владимир имел с Мещем (Мешком) князем Ляхов и Ленчан войну, и аще воеводы Владимира двакрат победита их, но он не престал, воюя земли до Горыни».

В греческом языке, как известно, нет ни звука, ни буквы «ч». Пишучи иностранные названия с буквой «ч», греки вынуждены были употреблять какую-нибудь свою букву. Вместо «ч», как показывают многие приметы, в том числе и из трудов Константина Багрянородного, греки употребляли букву «з»[126]. Таким образом, «ленчане» по греческой транскрипции были «лензане», «лензанины» или «лензаниноис».

Ленчане были польским племенем, занимавшим, если верны некоторые исторические карты, центральное положение среди других племен. Летописец Иоаким выделил только их и ляхов, как главные племена, которыми руководил Мешко. Из этого можно сделать заключение, что ленчане не были каким-то мелким, частным племенем, а обозначали группу племен, распространявшуюся более на восток и граничившую с владениями Руси. Так как пограничные области в войне Руси с Польшей несколько раз переходили из рук в руки, то вполне вероятно, что во времена, к которым относятся сведения Константина Багрянородного, ленчане частично были в зависимости от Киева и платили ему дань. Вопрос о «лензанинах» можно считать решенным окончательно.

VII. Что означает выражение: «Роди же нарицаемии Руси»?

Б. А. Рыбаков в статье «Древние русы» (Советская археология, № 17, 1953, с. 100) в примечании к вышеприведенной фразе летописи пишет: «Никоновская летопись сохранила очень древний вариант сказания (IX — Х вв.) о походе Руси на Царьград в 860 году, в котором и встречено это интересное наименование русов “родами”».

Подобное же объяснение встречалось нам и у других авторов. Повидимому, Б. А. Рыбаков просто некритически последовал за ними. Подобное объяснение — просто плод недоразумения: в древности слово «род» употреблялось не только в значении данной фамилии, т. е. большой группы лиц, объединенных кровным родством, но и в более широком смысле, именно в применении к трибе, клану, племени. Это тем более вероятно, что весь этот отрывок летописи представляет собой явный перевод какого-то греческого источника[127].

В приведенной фразе слово «роди», т. е. роды, племена, относится не только к «руси», но и к «кумане». Слово «роди» вовсе не собственное имя и вариант имени «Русь», а просто значит «племя». Фраза переводится правильно так: «Племена же называемые Руси, которые, как и куманы (т. е. половцы), жили в Эвксинопонте» («Роди же нарицаемии Руси, иже и кумане, живяху в Эвксинопонте»).

Некоторая нескладность фразы объясняется тем, что вообще стиль летописей не блещет выдержанностью, кроме того, весь отрывок — явный перевод с греческого, а переводы почти никогда не бывают стилистически безукоризненны.

В древности имена народов писались с большой буквы и поэтому можно было бы легко отличить, идет ли дело здесь о племени. Но, к сожалению, этим словом начинается вся фраза и, естественно, с заглавной буквы.

Таким образом, руссы никогда «родами» не назывались, и это подтверждается тем, что нигде это слово, как синоним Руси, более не встречается. Это единственное место просто является плодом печального недоразумения.

Мы не знаем, из какого греческого источника заимствовала Никоновская летопись это указание, но оно весьма интересно: аскольдовские руссы жили в Причерноморье, и это совершенно совпадает с указанием «Синопсиса» Гизеля[128], что руссы появлялись в Киеве «из Диких поль», т. е. из причерноморских степей.

VIII. О Пургасовой Руси

В Московском летописном своде конца XV века под 1229 годом мы находим следующее: «…Приидоша Мордва с Пургасом к Новугороду Нижнему, и биша их новогородци. Они же зажегше монастырь святыя Богородицы вне града, бежаша прочь. Победи Пургаса Пурешев сын с Половци и изби Моръдву всю и Русь Пургасову, а Пургас утече в мале».

Последняя фраза, по-видимому, написана позже, когда столкновение Пургаса с нижегородцами уже закончилось.

Таким образом, в 1229 году местные племена Восточной Руси, например, мордва, не были еще окончательно покорены руссами и не включены полностью в состав их земель. По-видимому, мордва была только данником, сохраняя свое национальное управление. В силу каких-то причин сама мордва напала на Нижний Новгород. Интересно, что против мордвы на стороне новгородцев выступали и половцы.

Но, главное, что такое «Пургасова Русь»? Так как начальником мордвы был Пургас, то, совершенно очевидно, это была Русь, ему подчиненная. Конечно, норманисты немедленно увидят в этом скандинавскую военную дружину, находившуюся на службе у этого Пургаса. Это не может быть принято, ибо: 1) в 1229 году варяги уже совершенно сошли со сцены на Руси и о них в летописях уже нет ни слова. 2) в истории вообще нет ни малейшего намека на существование скандинавов среди мордвы, наконец, 3) нет ни малейших указаний, что мордва представляла собой нечто до такой степени сформировавшееся организационно и культурно, что могла содержать хотя бы какую-то гвардию из иностранцев.

В равной мере маловероятно, что мордва могла содержать у себя на службе войско из руссов против главным образом руссов же.

Пургасовой Русью, надо полагать, называлась та часть руссов, которые жили на землях мордвы и, будучи в меньшинстве, подчинялись уже мордовской власти. В конфликте с Нижним Новгородом эти руссы оказались на стороне Пургаса. Так как пургасовцы сожгли монастырь вне стен Нижнего Новгорода, совершенно ясно, что религиозная рознь сыграла в конфликте немалую роль, и, очевидно, Пургасова Русь тоже была языческой, иначе они не допустили бы сожжение монастыря.

Археологические данные указывают на то, что славяне еще до христианства на Руси уже жили в приволжских районах среди туземного населения, будучи вкрапленными в его основную массу.

Из Иоакимовской летописи мы знаем, что христианство было воспринято руссами далеко не так безболезненно, как это изображает Нестерова летопись. Дело доходило до военных экспедиций, и многие крестились только из боязни («воев ради»).

Несомненно, были люди, упорствующие в своем язычестве, эти руссы имели возможность уходить от религиозных преследований на восток и оставаться там преданными своей вере.

Несколько столетий спустя мы увидим то же явление среди раскольников, уходивших в вологодские, архангельские, пермские и другие леса к зырянам, пермякам и т. д., и живших с последними в полном согласии.

В данном случае единство веры (говоря о язычестве вообще) создавало и достаточные предпосылки для единения с мордвой и проч. и на почве экономических, политических и других интересов.

К древним насельникам-славянам в области Приволжья, несомненно, присоединялись и новые, уходившие на восток от религиозных преследований; это, очевидно, и была «Пургасова Русь», т. е. руссы, жившие среди мордвы. Мы можем поэтому ожидать в области мордвы и т. д. археологических находок, которые, будучи по характеру русскими, будут включать в себе и языческие элементы, хотя по времени и относятся к XI и более поздним векам.

IX. О чистоте языка солунян

В книге профессора Л. П. Якубинского, специалиста-филолога, «История древне-русского языка», изданной в Москве в 1953 г., на стр. 82 есть следующее место: «…по словам автора “Жития Мефодия” (по рукописи XII века), “солуняне вьси чисто словеньски беседують”».

К этому Якубинским сделано следующее примечание: «Это замечание автора “Жития” можно понимать двояко: во-первых, в том смысле, что все жители Солуни умеют чисто говорить по-славянски; во вторых, в том смысле, что жители Солуни говорят по-славянски чисто, т. е. солунский славянский язык — норма хорошего, “чистого” славянского языка».

На это примечание Якубинского можно сказать, что оба понимания им этого места неверны: он понимает слово «чисто» в его обыкновенном, современном значении русского языка. Это же ошибочное понимание разделяет и другой специалист-филолог, именно А. М. Селищев, в книге «Старославянский язык» (часть I, М., 1951, стр. 10).

На самом деле в древнеславянском языке, и преемственно до сих пор в украинском, существует идиоматическое выражение — «вси чисто», означающее — «все без исключения». Слово «чисто» связано со словом «вси», а не со словом «беседують».

Приходится удивляться, что два специалиста по древнеславянскому языку не знают выражений, довольно часто встречающихся в летописях.

В Комиссионном списке Новгородской летописи мы, например, находим: «В лето 6646. Месяца марта в 9, на святых 40[129], бысть гром велик, яко слышахом вси чисто, в ызъбе седяще». Здесь из контекста ясно, что «вси чисто» означает «все без исключения», а не все «чисто слышали».

Можно найти это выражение и в других документах древности, в современном же украинском языке это ходячее выражение. Упомянутое место «Жития Мефодия» говорит о том, что все без исключения жители Солуни говорят по-славянски. Очевидно, греческое население Солуни настолько ославянилось, что знание славянского языка греком-солунянином не подвергалось ни малейшему сомнению, а отсюда и совет греческому императору послать к моравам Кирилла, — он, как солунянин, знает славянский язык.

Добавим еще попутно, что существовало и существует и поныне в украинском языке выражение: «мало не вси», означающее «почти все», его можно встретить и в древних источниках.

Общий вывод таков: даже до сих пор толкование древнеславянских и древнерусских выражений даже специалистами-филологами далеко от совершенства, отсюда часто неточное понимание летописей. В настоящее время без знания украинского языка, сохранившего множество древних черт, невозможно правильное понимание древних текстов. Это положение доказывается наглядно следующей ниже заметкой.

X. О языке Московского свода конца XV века

Если мы рассмотрим язык Московского свода, нас поразит огромное количество древнеруссизмов, совпадающих почти совершенно с современными «украинизмами». Это тем удивительнее, что летопись отражает язык конца XV века и притом язык Москвы.

Рассмотрим без какой-либо системы эти руссизмы-украинизмы просто для установления самого факта.

868-й год: «трус бысть». До сих пор в украинском языке слово «трус» означает «землетрясение», другое значение его — «обыск». Ясно, что речь идет о землетрясении, а не о каком-то трусе.

985-й год: «з Добрынею уем своим». До сих пор на Украине дядя со стороны матери называется: «уем», «вуем» или «вуйком», дядя со стороны отца «стрыем». В летописи слово «стрый» встречается в повествовании о походе князя Игоря Новгород-Северского на половцев.

1019-й год: «женуть» — по-украински до сих пор означает — «гонят, гонятся».

1108-й год: «змажена бысть церкви» — означает по сей день на Украине — «помазана известью или белилом».

1145-й год: «Заговев Петрово заговинье» — последнее слово — типичный современный украинизм и вместе с тем слово древнерусского языка.

1445-й год: «Поиде противу их с Москвы» вместо «из Москвы» — типичный украинизм, позволяющий немедленно «поймать» украинца, говорящего по-русски.

1075-й год: «Лежит бо се мертво и сметие». По-украински «смиття» (на юге по-русски «смитье») означает «сор», т. е. то, что сметено. Смысл: лежащее без употребления золото мертво, всё равно, что сор. Непонимание приводило к тому, что редакторы издания летописей, мудрствуя лукаво, самовольно изменяли оригинальное «сметие» на «кметие»[130], совершенно искажая смысл летописи.

1139-й год: «Не досыти ли». Означает буквально «не до сытости ли», «не до насыщения ли», «не достаточно ли». По-украински — «досыть» означает — «довольно», «достаточно». «Не досыть» — «недостаточно».

1150-й год (стр. 53): «Изяславу же лежащу на побоищи, и яко въсхопися». «Всхопытысь» по-украински — «вскочить», быстро подняться.

1168-й год: «князь же спытав их» (стр. 77): «спытав» по-украински — «спросил».

1159-й год: «Дрючане же коряхут их, много лающе». По-украински «лаять» означает «ругать, бранить».

1207-й год: «а кры (крыгы) по ней идяху». Крыга по-украински — льдина.

1220-й год: (и во множестве других): «крепок тын дубов». Тын по-украински: «забор», «ограда».

1223-й год (о татарах): «их же добре ясно никто же не свесть». «Добре» по-украински (как и в древности) — «хорошо». Летописец заметил некоторое расхождение с русским пониманием и прибавил для пояснения рядом «ясно», отсюда получилось «добре ясно», т. е. тавтология.

1223-й год: «а товар емлите собе». «Товар» и поныне на Украине означает «скот». На селе сплошь и рядом можно услышать: «жены товар на пашу», т. е. «гони скот на пастбище».

1229-й год: «по дващи и трищи на день». Это означает: по два или три раза на день. По-украински будет: «двичи, тричи».

1230-й год: «Паде же и перевод трех комар и с кровлею». По-украински — «комора» — комната, но не жилая; кладовка и проч.

1241-й год: «не на чем бе и орати по селом». Орати по-украински — «пахать», иного слова в нем и не существует. «Орати» идет из пракрита (санскрита)[131].

1283-й год: «Кому ли живот даси». По-украински «дасы» — дашь.

1380-й год: «скоро и улуччо». «Влучно» по-украински «удачно», «впопад», как в прямом, так и в переносном смысле.

1415-й год: «всех пыта». По-украински — «всех спрашивал», а не пытал, т. е. мучил.

1422-й год: «мощи святых в скрынах» (стр. 257). «Скрыня» — по-украински «ящик», «сундук», «рундук», других слов нет. Очевидно, от «скрывать».

1447-й год: «братья над ним израду учиниши». По-украински «зрада» — измена. Отпало только начальное «и».

1472-й год: «привезл листы». По-украински «лыст» = письмо. В данном случае ясно, что привез письма, а не листья.

1473-й год: «обретошася под свиткою на теле его» (стр. 300). Свитка — род верхней мужской одежды на Украине, по-русски ближе всего будет — «зипун», «кафтан» и т. д.

Мы не будем утомлять далее читателей — Московский свод пестрит украинизмами.

Почти всюду мы встречаем там и украинские формы имен: Михаиле, Данило, Микита, Миколай, Микифор и т. д. Архаичность украинского языка и близость его к языку Древней Руси (в том же числе и Новгородской!) бесспорна[132].

Русский язык (московский) прогрессировал быстрее и больше, чем киевский, вследствие этого он много утратил из первоначальной сокровищницы.

XI. О церкви Святого Илии в Киеве

Из договора Игоря с греками в 945 году явствует, что в Киеве в это время была соборная церковь Святого Илии, и именно в ней должны были присягать воины Игоря, исповедовавшие христианство. Отсюда следует, что значительная часть дружины Игоря были христианами, иначе из-за нескольких человек не стали бы разговаривать и создавать пункт договора.

Является вопрос: откуда приняли христианство дружинники Игоря: из Царьграда или из Рима? Прямого ответа мы не имеем, но косвенный ответ мы получаем у крупного католического авторитета по истории церкви у славян, именно у профессора Альберта М. Аммана. В своей книге (А. М. Ammann. Abriss der ostslavischen Kirchengeschichte. Wien, 1950) на стр. 12 он пишет: «…Уже тогда имелись христиане в Киеве. Были ли они латинянами или греками, неясно; также неизвестно, кому обязана была эта церковь своим происхождением. Следует, однако, заметить, что подобная церковь Святого Илии в Константинополе имелась, в то время как ни на скандинавском Севере, ни где-либо на германском Западе подобные церкви известны не были».

Это соображение профессора Аммана заслуживает полного внимания. Действительно, в отношении наименования церквей всегда существовала своего рода мода, известный местный патриотизм. Обыкновенно для новых церквей заимствовали имена церквей, особо прославленных. В Киеве, например, была построена церковь Святой Софии именно потому, что самая замечательная церковь в Царьграде носила это имя (и у нас, мол, есть церковь Святой Софии). Логика здесь та же, что и при крещении Ольги или Владимира: Ольга приняла имя Елены потому, что византийская царица носила имя Елены (отметим, кстати, что это обстоятельство значительно может помочь в установлении даты крещения Ольги); Владимир получил имя Василия, потому что византийский император был Василий.

В подражание Киеву церкви Святой Софии были построены и в Новгороде, и в Полоцке, и в других городах на Руси. Когда Борис и Глеб были канонизированы, огромное количество церквей на Руси стало носить их имена. Совершенно естественно, что если бы в одной из славянских стран появилась бы церковь имени Бориса и Глеба, то в том, что она православная, сомнений не было бы.

Очевидно, что когда в Киеве (вероятно, еще до Игоря) создавалась церковь, то имя ее было заимствовано из той страны, откуда была заимствована и вера. Так как церковь Святого Илии в Царьграде уже существовала (возможно, что в ней дружинники и крестились), то появление в Киеве церкви с подобным же именем вполне понятно и обоснованно.

Кроме того, каждому изучавшему историю религий вообще хорошо известно, что новые религии очень часто пользуются успехом тогда, когда они как бы вырастают из старых, т. е. путем не революции, а эволюции. Не удивительно потому, что церковь, посвященная Святому Илии, распоряжавшемуся громами на христианском небе, имела большие шансы на успех среди язычников с их Перуном, распоряжавшимся громами на языческом небе, — переход здесь был сравнительно легок. Так же легко Велес, покровитель скота, изменился в святого Власия, распоряжавшегося той же отраслью у христиан, и т. д.

Что же касается церквей Святого Илии на западе, то авторитетный западный ученый указывает, что церкви с именем Илии на Западе в те времена не существовали.

Это косвенное доказательство увеличивает свой вес еще тем, что между Царьградом и Киевом, но не между Римом и Киевом, существовали весьма древние торговые, экономические и политические связи, уходившие своими корнями на сотни лет до эпохи Рюрика. Наконец, Царьград был и гораздо ближе.

XII. Через какой слой населения проникло христианство на Русь

Мы знаем, что с 990 года (год крещения Руси — не 988!) христианство стало государственной религией Древней Руси. Это был последний, завершающий момент очень долгого процесса христианизации ее.

Христианство существовало здесь и раньше, и притом в совершенно установившихся формах (епископство и т. д.), были времена его успехов, но и были времена его падения. Прежде всего, об этом говорит послание патриарха Фотия к другим восточным патриархам в 867 году. Далее, в уставе императора Льва Философа (886–911) «О чине митрополичьих церквей», подлежащих патриарху Константинопольскому, мы находим в списке церквей и церковь русскую — «Rosia».

Под 946 годом Константин Багрянородный упоминает о крещении Руси, состоявшей на византийской службе, а так как из византийских документов совершенно ясно вытекает, что византийцы отлично различали «варенгов» и «россов», то речь здесь шла, бесспорно, о славянах, а не о скандинавах.

Наконец, в договоре Игоря с греками 945 года имеется указание: «а хрестеяную Русь водиша роте (т. е. к присяге) в церкви Святого Ильи, яже есть над Ручаем, конець Пасынче беседы: се бо бе сборная церкви, мнози бо беша варяги хрестьяни, и козаре».

Здесь ясно сказано, что христиан было много, была соборная церковь, и что водили к присяге именно воинов, что особенно важно. Следовательно, христианство захватило в значительной степени самый цветущий и сильный элемент народа.

Указание летописи на то, что христианами были варяги и хазары, нас обмануть не может, — были, конечно, и руссы. Во-первых, византийские источники, говорящие о наемных войсках, всегда говорят именно о Руси, и прекрасно отличают Русь от варягов, хазар, колбягов и т. д. Во-вторых, во всех договорах Византии с Русью оговаривается право нанимать на военную службу в Византии именно Русь. Наличие руссов в войсках Византии на службе — факт бесспорный. В-третьих, летописец имел все основания умолчать о христианах-руссах во времена Игоря, ибо это умаляло заслуги его князей-покровителей в деле христианизации Руси. В-четвертых, сам же летописец указывает, что заставляли присягать в церкви Илии именно «хрестеяную Русь».

Мы знаем совершенно достоверно, что Византия издревле держала у себя целые отряды руссов, служивших как в армии, так и во флоте, количество их исчислялось многими сотнями в каждом. Кроме того имелось значительное количество их на службе при дворе на разных ступенях иерархической лестницы. Особое место занимали они в императорской гвардии при дворе.

Возникает вопрос: какую же религию исповедовали в Византии руссы-наемники? Несомненно, христианскую, ибо присутствие язычников во дворце, в церквях на торжественных религиозных церемониях вне церквей и т. д. было непереносимо, в особенности если мы примем во внимание необыкновенную остроту в религиозных вопросах в те времена.

Это логическое соображение подтверждается и прямым указанием Багрянородного о крещении группы служащих руссов.

Какова же могла быть судьба этих руссов? Часть их, несомненно, не возвращалась, а оседала в Византии, но другая часть, в особенности достигшая почтенного возраста, не позволявшего уже служить в войске, поднявшись материально и культурно, возвращалась на родину. Эти люди либо возвращались доживать свой век на Руси, обеспечив себя материально, либо продолжали занимать видные места у себя на родине, где их культурность и опыт не могли не быть оценены хотя бы в области администрирования.

Возвращаясь на Русь навсегда (да и посещая ее временно перед тем), эти руссы, несомненно, оставались христианами и у себя дома и, естественно, христианскими были и их семейства.

Так как наборы в византийские войска, охватывающие тысячи руссов, касались главным образом одного узкого отрезка возрастов, то и отъезд их на родину к старости тоже должен был иметь массовый и цельный характер.

Возвращаясь домой компактными массами, руссы (добавим к тому разнородный иностранный христианский элемент в Киеве) обладали достаточной силой, чтобы уже во времена Игоря иметь здесь соборную церковь.

Конечно, и купцы разных национальностей могли играть роль в христианизации Руси, но эта роль не могла быть значительной: купцы — элемент временный, переходящий, а свои купцы-руссы не имели достаточных оснований, чтобы за кратковременное свое пребывание в Царьграде воспринять там христианство.

Не играли роли в христианизации и миссионеры, по крайней мере, о деятельности их у нас нет никаких следов. Конечно, единичные случаи обращения в христианство были на Руси еще в первые века нашей эры, но военное наемничество в Византии мы имеем основание считать главным фактором проникновения христианства на Русь.

XIII. Об именах Светослав, Светополк и др

Выше в нашей работе мы уже высказали убеждение, что имена Святослав и Святополк на самом деле искажены в своей транскрипции монахами, что следует писать Светослав, Светополк.

Возражения, сделанные нам, показывают, что наша мысль осталась непонятой и наша аргументация недостаточно дошла до сознания возражающих.

Возражение таково: в древности писали оба слова через юс малый и выговаривали: Свянтослав и т. д. Всё это верно, но не об этом идет речь. Да, так ошибочно писали в XI, XII, возможно и в X веке, но до этого времени писали и, главное, произносили: Светослав, Светополк, ибо имена эти из глубины языческой эпохи. Ссылка на юс малый ничего не доказывает, ибо до нас дошла только христианская письменность, а имена языческие.

Рассмотрим наши доказательства. Во-первых, имена Святослав, Святополк — бессмысленны: ни святой славы, ни святых полков не бывает. Предки наши, изобретая имена, руководились прежде всего смыслом: Влади — мир, Добро — нега, Вяче — слав, Свето — лик и т. д. Поэтому были созданы имена Светослав, т. е. светлой, яркой славы, Светополк — светлый, славный полк. Таким образом, на стороне «Светослава» прежде всего логика.

Во-вторых, имена Светослав и другие были созданы еще в языческие времена, когда самое понятие «святой» отсутствовало. Было понятие «священный», т. е. посвященный богам, неприкосновенный. В жизни же не было людей подвизавшихся, следующих очень строго правилам морали, строгих к требованиям плоти, преклонявшихся перед духом, словом, «святых». Не было ни святых людей, ни самого понятия быть святым, ибо в языческой религии идея святости отсутствовала начисто. Отсюда вывод, что наши предки не могли называть своих сыновей людьми «святой славы».

В-третьих, имеется ряд аналогичных имен с корнем «свет», которые избегли участи «святизации» их монахами, именно старинные: Светолик, Светозар, Светопелех, Светлана, некоторые из них дошли и до наших дней. Ясно, что Светолик означало «светлый лик», а не «святой лик», ибо людей со святыми лицами не бывает. То же самое и со Светозаром: могла быть «светлая», но не «святая заря» и т. д.

В-четвертых, у других славян существовал вариант обсуждаемых имен, более близкий к Светославу, а не к Святославу. Вот что писал Шахматов: «…в русских известиях Хронографа замечаются сербизмы, доказывающие, что они внесены в Хронограф сербом: так, Святослав и Святополк называются постоянно Цветославом и Цветополком». Отсюда следует, что древние сербы безусловно в указанных именах «святости» не видели. Цвет и свет — понятия близкие, поэтому замена их одного другим удивления не вызывает, иное дело со словом «святой»: оно даже не материальное, а духовное.

В-пятых, даже византийские источники передавали Светослав, как «Sphentosthlabus», следовательно, они улавливали в имени древних славян не звук «я», а звук «е».

Наконец, не без значения и то, что не только автор, но и некоторые другие, например, ученый этимолог А. А. Кур[133], также пишет Светослав и т. д. Sapienti sat![134]

XIV. О значении слова «ушь»

В Новгородской летописи (Комиссионный список) мы находим: «В лето 6636… и ядяхуть людие лист липовый, кору березову, инии молиць истолъкше, мятуче с пелми и с соломою; инии ушь мох, конину…» Далее (под 1231 годом): «…друзии же мох ядяху, и ушь, сосну, кору липову и листь, илем, кто что кака замыслив…»

Очевидно, «ушь» было подобием чего-то съедобного, если его ели в голодовки. Расшифровке значения слова «ушь» помогает отрывок из арабского автора Аль-Бекри: «И не имеют они (славяне) купален, но они устраивают себе дом из дерева и законопачивают щели некоторой материей, которая образуется на их деревьях, походит на зеленоватый водяной мох и которую они называют удж»…

Очевидно, «ушь» — это лишайники, в изобилии произрастающие на деревьях Севера и служащие еще и до сих пор вместе с мхами для конопатки северных бань.

В пользу этого также говорит положение слова «ушь» рядом со словом «мох»: при всяких перечислениях обычно сходные предметы упоминаются рядом. Сходство же мха и лишайника для неботаника очень велико. Наконец, в арабском слове «удж» совершенно ясно улавливается славянское «ушь».

Не для всех, вероятно, будет понятно также слово «илем» — это современный «ильм» — лиственное дерево из группы «ильмовых», куда относятся также берест, карагач и другие. Так как речь не может идти о древесине ильма, то пунктуацию в печатной летописи следует изменить и читать: «кору липову и листь илем», а не: «кору липовую и листья, илем…».

Что такое «молиць» или «пелмь», в достаточной мере остается невыясненным. Эти примеры показывают наглядно то поле деятельности, которое вполне доступно для историка-любителя. Его труд может очистить много «туманных» мест летописей, которые ставят в тупик историка-специалиста.

XV. О смерти Романа, князя Галицкого

В фундаментальной работе «История культуры Древней Руси», I, 1951, на стр. 35 в статье В. В. Мавродина «Очерк истории Древней Руси до монгольского завоевания» имеется следующее утверждение: «В 1205 г. Роман готовил поход на Польшу, стремясь присоединить Люблинскую землю и пройти дальше в Саксонию, но заболел и умер».

Не только русские летописи, польские хроники, но даже французская хроника сообщают согласно, что Роман был убит в войне с поляками. Именно, будучи союзником немецкого короля Филиппа Гогенштауфена, он пошел походом против польского короля Мешко, через земли которого он рассчитывал пробиться в Саксонию. 19 июня 1205 года, при переправе через Вислу под Завихвостом, он был убит поляками, которые по случаю такого счастливого для них события соорудили в Кракове два придела в храме в честь святых Гервазия и Протасия, церковная память которых падала на этот день. Факты эти общеизвестны.

XVI. Откуда происходит имя «полочане»?

Насколько методологически беспомощны некоторые авторы, показывает пример С. М. Середонина, автора «Исторической географии», Петроград, 1916, следовательно, человека, специально занимавшегося вопросами исторической географии, и бывшего в курсе как текущей литературы, так и фактов.

На стр. 135 он писал, что полочане «нарекошася… речькы ради, яже втечеть в Двину именем Полота», но, конечно, они назывались полочанами от имени своего города, Полотеск (Полоцк), на это указывает суффикс «анин».

Д. М. Одинец, 1935[135], резонно возразил, что «ссылка на суффикс “анин” не может быть, однако, признана в данном случае убедительной. Слово “волжанин”, имеющее тот же суффикс, означает именно прибрежных жителей Волги».

Суть дела, однако, не в филологическом возражении, а в том, что Середонин не понимает элементарных вещей в области своей специальности: не города давали рекам названия, а реки городам, — это закон, не знающий исключений. Харьков, Минск, Курск, Тверь, Москва и десятки других (попробуйте проверить, и вы убедитесь в этом) свидетельствуют в пользу этого закона.

Да это и вполне понятно: реки гораздо постояннее и древнее, чем города, города исчезают сравнительно легко, а реки, в общем, остаются. Как ни незначительна подчас бывает речка, на которой стоит огромный современный город, именно она дала ему свое название. Сегодняшнее ничтожество речки — только доказательство тех изменений, которые человек внес в природу. Леса вырублены, болота осушены, ручейки пересохли и когда-то полноводная река превратилась в жалкий ручеек.

Но все же река — нечто сравнительно медленно изменяющееся, постоянное, города же в древности, — образования, существующие до хорошего пожара или тяжелой войны. Народы приходили и уходили, а реки оставались, хоть и изменяя подчас свои названия.

На обширных равнинах Европы именно реки являлись твердыми ориентирами для указания местопребывания. Достаточно только взглянуть на названия древнеславянских племен: бужане. моравы, полабы, ободричи, гаволяне, череспеняне, спреване, суличи, дунайцы и т. д.

С развитием культуры начинают, однако, создаваться города-гиганты; если город-гигант не носит одноименного названия с рекой, на которой он стоит, все племя начинает называться по имени главного, большого города. Вследствие этого «словене» начинают называться «новгородци» и т. д.

Обычно ход событий бывает таков: новообразованное поселение называется по речке, около которой оно создается (из-за достаточного количества воды, удобного транспорта, рыбной ловли и проч.). Разросшись, поселение превращается в город, в названии которого отражено имя реки. Наконец, жители получают имя по городу, а в основном по речке, а со временем это имя переносится и на целое племя и даже ряд их, если город становится столицей огромной области.

В данном случае мы имеем специальное свидетельство летописца, что «полочане» получили свое название от речки Полоты, отсюда и город Полотеск (Полоцк) получил свое название.

Середонин, даже подтолкнутый к правильному объяснению летописцем, старается убедить читателя, что это не так, — наглядный пример крупной методологической ошибки. На самом деле, если исследователь задает себе задачу узнать, откуда происходит данное название, например, Галиция, Волынь и т. д., следует прежде всего поискать города Галича или Волына; если таковые найдены, следует обратиться к местной географии, и в огромном числе случаев будет найдена речка, ручеек, даже сточная канава, удержавшие вековое название, но которые будут одноименны с городом.

Трудность заключается в том, что часто речка, давшая городу название, например Куринка в Курске, совершенно ненаходима в обычных справочниках, — надо иметь не карту, а план города и его окрестностей со всеми деталями, и тогда станет понятным, что не миллионный город Харьков дал жалкой речке название, а именно она ему. Дело в том, что город рос, а речка мелела и сходила на нет. Речка Кура стала настолько незначительной, что ее уже стали называть пренебрежительно «Куринка». Подобные факты — это азбука для занимающегося исторической географией и историей.

XVII. О словах «огурец» и «свекла»

П. Я. Черных в главе «Язык и письмо» («История культуры Древней Руси». II, 1951, стр. 123) пишет: «Греки, как полагают, воспользовались русскими названиями некоторых овощей: aguros (огурец), seuklon (свекла) и др.». Нам неизвестно, из какого источника Черных заимствовал эти данные, но несомненно одно: они ошибочны.

Культура огурца и свеклы — культура южная и проникла на Русь с юга. Если эти растения культивируются сейчас даже в Средней России, то это является результатом двух процессов: 1) продолжающегося уже столетиями потепления климата, что доказывается всё более ранним зацветанием многих растений, прониканием всё далее на север разных растений и животных с юга и 2) длительного подбора холодоустойчивых сортов и методами выращивания сначала в парниках и т. д.

Культура огурца и свеклы заимствована у народов, живущих в климате, где огурец и свекла росли в диком состоянии. Народы, которые выработали из этих растений культурные растения, несомненно жили к югу от Черного моря и дали растениям этим свои имена; даже самые корни слов совершенно чужды славянским.

На юге России и сейчас растут апельсины, лимоны, фиги, абрикосы и т. д., все они носят чужие имена, ибо пришли из дальних стран. Даже наша, казалось бы, столь родная «картошка», — чуждый элемент и заимствовала имя от посредников в распространении ее — немцев.

С юга идет и культура арбуза, по-видимому, из Ирана, оригинальное его название — «харпуз» (в русском языке придыхательное «х» утратилось). Поэтому и «огурец» и «свекла» слова не русские, а чужие, и заимствованы наверное от греков, хотя наверное и нельзя сказать, что сами греки не заимствовали их от какого-то другого народа.

Этот пример ясно показывает образчик ложного патриотизма, столь обычного среди гуманитаристов.

XVIII. О смерти Светослава, сына Владимира Великого

Мы почти ничего не знаем об этом сыне Владимира Великого, тем досаднее, если о нем распространяют неверные сведения.

N. Baumgarten («Orientalia Christiana», XVIII. 1930, 2) высказал предположение (а затем и утверждение), что Светослав был сыном Владимира от его последнего брака (после смерти Анны Греческой в 1011 году), именно с третьей дочерью графа Куно Энингенского и Рихлиты, дочери императора Оттона Великого.

Не входя здесь в рассмотрение правильности всего высказанного Баумгартеном об этом браке, отметим, что если бы Светослав был от этого брака, то в момент его убийства по приказанию Светополка Окаянного ему должно было быть всего 2–3 года.

Баумгартен писал: «…s’il provenait du dernier marriage de Vladimir il ne pouvait pas avoir plus de deux ou trios ans» (фр. «если он происходит от последнего брака Владимира, ему не могло быть более двух или трех лет»); если это так, то как это согласовать с показаниями Троицкой летописи, в которой мы находим под 1015 годом: «…Святополк же сь оканьныи и злыи уби Святослава, посла в горе Угорстеи, бежащю ему в Угры, и поча помышляти: яко изобью всю братью свою и прииму власть Русьскую един».

Из этого ясно видно, что Светослав, видя угрожающую ему опасность, бежал в Угры (Венгрию) (вероятно, оттуда родом была его мать), но был убит в Карпатах посланными вдогонку убийцами. Значит, это не был младенец 2–3 лет. Наоборот, Светослав, вероятно, был старше Бориса и Глеба и потому особенно был опасен честолюбивым замыслам Светополка, поэтому-то братоубийства и начались со Светослава. Почти наверное можно сказать, что Светослав был братом только по отцу.

В Никоновской летописи под 6510 (1002) годом находим: «…Того же лета родися Святославу сын Ян». Об этом Яне мы ничего более не знаем, очевидно, рождение его было отмечено летописью, но он умер младенцем и поэтому в дальнейшем о нем полное молчание. Если еще в 1002 году Светослав имел новорожденного сына, значит, ему было не менее 18 лет, и он был одним из старших сыновей Владимира. Если в 1015 году Светославу было минимум 31 год, вся теория Баумгартена должна отпасть.

Чтобы писать историю и заниматься историческими изысканиями, надо прежде всего хорошо знать факты истории. Баумгартен не потрудился даже изучить весьма скудные данные летописей об эпохе Владимира, а выставить необоснованное предположение у него хватило смелости (если не сказать больше). О таких «исследователях» должно сказать, что их «труды» засоряют историю, они не только вредны сами по себе, но и портят труды других историков, которые имели несчастье им поверить.

XIX. О «варягах» и «Руси»

Историки-норманисты строили все свои выводы на двух-трех местах летописи, где слово «варяги» можно было, хоть и с натяжкой или сомнением, понимать, как: Русь = скандинавы или, общее, норманны.

Если бы этому в летописи не было противоречащих данных, то с таким положением можно было бы и согласиться, но на деле противоречащих данных гораздо больше, чем за норманство Руси.

Значит, только объяснив, почему произошли эти противоречия, можно и должно было опираться на уравнение: варяги = Русь = скандинавы или норманны. Ни один норманист этого не сделал с достаточной убедительностью.

Мы напомним, что собрали не только все свидетельства летописи против норманизма, но и объяснили, почему имеются места, которые можно принять в пользу него.

Обратим внимание на следующие три отрывка и сделаем логические выводы. Первый (под 944 годом): «Игорь совокупив вои многи: Варяги, Русь, и Поляне, и Словене, и Кривичи, и Печенеги ная» (т. е. нанял). Здесь варяги явно противопоставлены Руси, значит, они не Русь. Интересно также, что Русь противопоставлена и Полянам, и Словенам, и Кривичам.

Мы уже высказывали предположение, что племя Русь (славянское, конечно) было пришлым южнославянским племенем, осевшим на Среднем Днепре и слившимся с полянами, вернее, ассимилировавшим их. Только что приведенный отрывок косвенно подтверждает это, ибо летописец отличал Русь от полян (а вместе с тем и от варягов).

Второй отрывок (под 1018 годом): «Ярослав же совокупив Русь, и Варягов, и Словене…» Заметим, что речь идет здесь уже о другом русском князе, а противопоставление Руси варягам осталось тем же. Далее, в обоих отрывках «словене» перечисляются отдельно, следовательно, новгородцы не входили ни в понятие «Русь», ни в понятие «варяги». Значит, выдумка Шахматова, что новгородцы были «Варяжского рода», совершенно опровергается этими показаниями летописи.

Третий отрывок (под 1043 годом): «Рекоша Русь Володимеру: “станем зде, на поле”, а Варязи рекоша: “пойдем под град”. И послуша Володимер Варяг». Здесь противопоставление Руси варягам совершенно бесспорно. Что варяги не Русь, не подлежит никакому сомнению, в то же время ясно, что и Русь не варяги.

Заметим, что упомянутые три отрывка охватывают период за 100 лет, следовательно, отражают общеизвестную и постоянную терминологию. Если бы терминология изменилась, летописец это отметил бы, как он отметил: «бужане, зане седять по Бугу, после же волыняне».

Мимо этих отрывков большинство норманистов прошло молча, между тем истинный ученый никогда не будет отмахиваться от «темных» мест и исключений в явлении, наоборот, именно эти непонятности задерживают на себе всё его внимание.

Теория может быть принята, если она охватывает своим объяснением все или почти все 100 %, но над темными местами упорно продолжают биться, пока не поймут, в чем тут дело, и, если это не удается, во всяком случае исключения и непонятности не скрывают, а особо подчеркивают, чтобы не забыть, что истина еще целиком не достигнута.

Самое замечательное, что норманисты плохо читают и вовсе не считаются даже со своими авторитетами. Вот что писал профессор Платонов в «Учебнике Русской Истории», изд. 1917 г., стр. 18: «В предании летописи не всё ясно и достоверно. Во-первых, по рассказу летописи Рюрик с варяжским племенем Русью пришел в Новгород в 862 году. Между тем известно, что сильное племя Русь воевало с греками на Черном море лет на 20 раньше, а на самый Царьград (Константинополь) Русь в первый раз напала в июне 860 года.

Во-вторых, по летописи выходит так, что Русь была одним из варяжских, т. е. скандинавских племен. Между тем известно, что греки не смешивали знакомое им племя Русь с варягами; также и арабы, торговавшие на Каспийском побережье, знали племя Русь и отличали его от варягов, которых они звали “варянгами”. Стало быть, летописное предание, признав Русь за одно из варяжских племен, сделало какую-то ошибку или неточность».

Итак, уже в 1917 году Платонов открыто сомневался в правильности летописного сказания в его норманистской трактовке, однако ни ученики его, ни последователи не рассеяли его сомнений — они просто игнорировали их.

Таков «прогресс» исторической науки в руках норманистов за 30 лет! (См. по этому поводу книгу Г. Вернадского: G. Vernadsky. Ancient Russia. 1943, 1944, 1946, 1947, где о сомнениях Платонова не сказано ни слова.)

Налицо полная деградация критической мысли, и эту дребедень преподносят Западу как последнее слово исторической науки! Профессор Вернадский так высоко мнит о себе, что не считает нужным сказать, что имеются и противоположные мнения в науке, а ведь в труде во много сотен страниц для этого, казалось бы, должно было найтись место. Такова научная объективность норманистов. «Ндраву моему не препятствуй!»

XX. О значении слова «бель» в летописях

Несмотря на довольно частое упоминание слова «бель» в летописях, до сих пор еще нет одинакового понимания этого слова, и даже новейшие авторы совершенно очевидно «плавают» в этом вопросе, хотя и высказывают довольно безапелляционные мнения о нем.

Не беря на себя задачу окончательно решить этот вопрос, отметим несколько положений, которые в значительной мере уяснят и упростят его.

Сравнение различных мест летописей, а особенно вариантов одного и того же в разных списках, позволяет выяснить действительный смысл слова «бель».

Прежде всего установим, что слово «бель» вовсе не означает «белой», «серебряной», монеты, как думают некоторые, в том числе и Б. А. Романов («История культуры Древней Руси». I. 1951) Хотя выражение «черное серебро» означало серебро с большой примесью других чернеющих металлов, в выражении «белое серебро» или «бель» (якобы сокращенно) необходимости не было: слово «серебро» было достаточно ясно всем, и если уж нужно было особо подчеркнуть чистоту серебра, то можно было предположить изредка употребление выражения «белое серебро», но не «бель».

Обратимся к Лаврентьевской летописи: «И повеле Володимир, режучи паволокы, орничи, бель, разметати народу, ов же сребреники метати людем, сильно налегшим».

Отсюда ясно, что серебряные деньги так и назывались «сребреники», «бель» же представляла собой нечто иное, что разрезалось на куски и было близко к тканям (паволокы, орничи), если даже не представляло собой особый сорт их, хотя бы, например, белое полотно.

В той же летописи под 1068 годом находим: «Двор же княжь разграбиша, бещисленное множество злата и серебра, кунами и белью». Б. А. Романов считает, что это место «не оставляет сомнения в том, что куны здесь разумелись металлические».

В действительности же можно утверждать совершенно обратное: здесь перечисляются все виды драгоценностей, которые народ грабил в княжеской казне: золото, серебро, меха (куны) и бель (не выяснено, см. ниже), и было бы странно, если бы в княжеской казне было только золото и серебро, — ведь мы знаем, что еще во времена Иоанна Грозного, отправляя посольство за границу, ему отпускали столько-то сороков соболей и сотен белок для путевых расходов.

Романов не замечает невязки в своем понимании: если куны металлические, значит, они соответствуют золоту, а бель — серебру, но золотые монеты и гривны были весьма редки, поэтому о «бесчисленности» их говорить не приходится. Наконец, если золото и серебро уже названы, зачем же их повторять тут же рядом еще раз?

Что наше понимание верно, видно из Комиссионного списка, где о том же событии сказано: «бещисленное множество злата поимаща и серебра, и кунами и скорою». Слово «бель» заменено в этом списке словом «скора» — значит, «бель» и «скора» — одно и то же, и уж во всяком случае не металл.

Если мы вспомним почти отмершее в этом столетии слово «скорняк», что означало «выделыватель мехов», «меховщик», то «скора» может быть переведена как «мех», но что такое «куны» в этом случае?

Слово «скора» можно толковать по-разному: во-первых, это может быть понятие, объединяющее все меха, но не собственно куньи шкурки, бывшие ценностью штандартной[136]; во-вторых, оно может быть понимаемо и как «шкура», т. е. разного рода шкуры животных, главная ценность которых не в шерсти, не в мехе, их покрывающих, а в коже, годной для обуви и других разных изделий. Кстати сказать, цвет кож обычно белый и слово «бель» было бы весьма подходящим.

Допустим в качестве рабочего предположения, что «бель» — это очищенная от шерсти и выделанная кожа животных, тогда «куны» — это меха.

В Московском своде под 1185 годом находим: «Вымыкаша бо все то на двор из церкве и ис терема: книгы, и куны, и паволокы, и укси церковные[137]… и все то огонь взя». Следовательно, «куны» сгорели (к сведению Б. А. Романова), и потому не могли быть металлом.

Значение слова «куны» видно ясно из одного поучения XII века, где городской богач «хышьник», который «сироты облупи», противопоставляется бедняку: «Ты же яси тетеря, гуси, ряби, куры, голуби и прочее брашьно различьно, а убогый хлеба не имать чим чрево насытити; ты же облачишися, и ходиши в паволоце и в кунах, а убогый руба (отсюда наши: «рубашка», «рубище») не имать на телеси; ты же уси в дому повалуши (?) испьсав, а убогый не имать къде главы подъклонити».

Здесь ясно: богатый ходит в дорогих тканях и мехах (кунах).

В том же своде под 1220 годом находим: «и многы дары дасть брату своему, златом и серебром, и порты различными, и кони, и оружием, аксамиты, и паволоками, и белью». И здесь «бель» упоминается рядом с дорогими тканями, но в отсутствии упоминания о мехах и шкурах, и уж, конечно, отдельно от дорогих металлов.

В 1279 году ятвяги предлагали русским в обмен на пшеницу — «воску ли, бобров ли, черных ли кун, бели ли, серебра ли, — мы рады дати». И здесь исчерпывающе ясно, что «бель» — не серебро.

Чтобы избежать упрека в умолчании и охватить своим объяснением всевозможные места в летописи с употреблением слова «бель», приведем еще одну цитату.

В 1256 году Даниил Романович Галицкий наложил на ятвягов дань «черными кунами и белым серебром». Очевидно, дань он требовал первосортного качества: шкурками черных куниц, а не иными мехами, хотя бы и в эквиваленте стоимости, серебро же должно быть чистым, а не перегруженным всякой лигатурой. И здесь слово «бель» не употреблено, это только догадка комментаторов, что, должно быть, «белое серебро» называли «белью».

Из приведенных отрывков совершенно ясно, что «бель» — не серебро. Это положение тем более основательно, что иное предположение, именно, что «бель» — это серебро, по-видимому, основывается на чистом недоразумении.

Предположение это, развиваемое Б. Д. Грековым, опирается на следующий отрывок. В Ипатьевской летописи под 1257 годом мы находим: «Данило посла Коснятина… да побереть на них (ятвягах) дань. Ехав же Коснятин, поима на них дань: черные куны и бель сребро, и вдасть ему».

Из слов «бель сребро» Греков сделал «белое серебро», а затем просто «бель». На деле просто пропущена запятая, следует: «…куны и бель, сребро…» Тем более, что летописи писались без запятых. Ведь если бы «бель» означало «белое серебро», то зачем добавлять еще слово «серебро»? Наше чтение тем более правомочно, что именно эти ятвяги в 1279 году (см. текст выше) предлагали: «черных ли кун, бели ли, серебра ли», т. е. ясно отличали «бель» от «серебра».

Что же касается сообщения Ибн-Руста («белые, круглые диргемы приходят к ним (булгарам) из стран мусульманских путем мены на товары»), то сообщение это относится вовсе не к руссам, а к волжским болгарам, жившим на большой водной магистрали, соединявшей Восток с Европой, и пользовавшимся иностранной валютой. Отсюда, однако, вовсе не вытекает, что «белые круглые диргемы» назывались на Руси «белью». Такая натяжка Б. Д. Грекова вызывает прямо-таки изумление.

Рассмотрим теперь иные возможные значения слова «бель»: 1) бель — это собирательное имя для беличьих шкурок или вообще белых зимних мехов, 2) бель — это выделанная кожа разных животных, 3) бель — это белая ткань, полотно, возможно льняное.

Как известно, шкурки белок играли большую роль в торговле Древней Руси: это был и товар, и вместе с тем и деньги (мелкая стоимость). Белку называли «векшей», «векшицей», «веверицей», «белой веверицей».

Не исключена возможность, что в понятие «бель» включались и действительно белые шкурки зимних ласок, горностаев и т. д., тогда как зимняя шкурка белки, в сущности, серого цвета.

Поскольку, однако, в современном русском языке слово «белка» почти вытеснило слово «векша», надо полагать, что это имеет глубокие корни в древности, и под «белью» можно понимать зимнюю шкурку векши, которая одна и представляет собой ценность.

Подставляя значение: «бель» — зимние шкурки векши, мы получаем довольно хорошее понимание разных мест древних источников. Однако резание шкурок белок в приказе Владимира Мономаха является действием неоправданным: слишком незначительна была ценность шкурки белки, чтобы ее стоило резать и тем совершенно обесценивать.

Далее, белка была слишком обыденной вещью, чтобы ею могли дарить, брать ею дань и т. д. Она была ходовой ценностью, подарки же делаются именно чем-то необыкновенным, редким, исключительным, в чем и выражается смысл самого подарка. Что же касается уплаты дани, то это походит на уплату налогов обязательно медными копейками. Поэтому предположение о «беле», как о белке, по нашему мнению, должно отпасть.

Кстати, отметим одно место в Никоновской летописи, толкуемое многими неправильно: «Имаху дань варяги, приходяще из Замория, на словенех, рекше на новогородцех, и на мещерах, и на кривичех от мужа по белей веверици. А казари имаху дань на полянех, и на северянах, и на вятичех по беле, рекше по векше с дыма».

Многие читали начало отрывка так: «…по беле и веверице т. е. понимали дань в виде шкурок двух животных», это безусловно неверно, ибо читать надо: «по белей веверице», т. е. по белой, зимней белке. Уже самая мысль об обязательности дани из двух животных нелепа; наконец, мы знаем, что «бела» и «веверица» были одно и то же.

Нельзя также видеть разницу в дани в отношении северных и южных племен: дань была одинакова по характеру требуемого, но обложение данью было иное: северяне платили по белке от взрослого мужчины, южане же — по белке от семьи (т. е. от очага), что было, конечно, легче.

Величина дани нам кажется смехотворно низкой: белка чрезвычайно обычное животное, которое легко добыть разного рода ловушками, не говоря уже о том, что поймать молодую белку нетрудно и содержится в неволе она очень легко. Нам думается, что под «белой веверицей» в древности подразумевали горностая, — тогда величина дани повышается значительно и походит на дань.

Обратимся к двум остаюшимся наиболее вероятным предположениям. Что «бель» равнялась «скоре», т. е. шкуре, видно из приведенных текстов, где в одном совершенно ясно видно, что слово «скора» заменяет слово «бель». Поэтому понимание: «бель» — выделанная шкура животного заслуживает полного внимания.

Скорее всего, однако, что «бель» — полотно. Это видно из постоянного упоминания в летописях рядом с разными тканями. Далее, резание полотна на куски и бросание их в толпу гораздо более вероятно, чем разрезание кожи. Наконец, самое слово «бель» весьма подходит к полотну, отбеливание которого является весьма существенной стороной его производства: до сих пор еще можно видеть полосы полотна, отбеливаемые в воде и на солнце. Таким образом, «бель» — скорее всего, полотно.

XXI. О значении календаря древних руссов

По-видимому, Н. М. Карамзин в своей «Истории государства Российского» (1830, I, прим. 154) первый обратил внимание на существование у древних руссов календаря с собственными названиями месяцев, а не латинскими, как это употреблял уже первый летописец.

В этих названиях усмотрели отражение годового цикла работ подсечно-земледельческого хозяйства. С той поры и по сей день это объяснение переписывается (и не одним автором) из книжки в книжку, а между тем оно малообосновано, а местами просто фантастично.

Прежде всего, связь календаря с подсечным хозяйством невероятна уже потому, что подсечное хозяйство ведется только в лесной зоне, а мы знаем, что земледелие (и не только на Руси) было мотыжным, затем плужным, и существовало прежде всего на открытых, безлесных пространствах. Только впоследствии, когда выгоды земледелия (именно зернового хозяйства) стали ясны человеку, только тогда была выработана и система подсечного хозяйства.

О существовании земледелия в Северном Причерноморье (и притом на экспорт!) мы имеем точные сведения уже у Геродота, т. е. за 500 лет до нашей эры. Неужели же эти земледельцы жили веками без своего календаря и календарь явился только тогда, когда здесь появились люди из области с подсечным хозяйством? Нелепость этого совершенно очевидна.

Дело объясняется иначе: календарь древних руссов создался не сразу и претерпел, конечно, изменения и в количестве, и в названиях месяцев, но в основе его было не подсечное хозяйство, а естественные изменения в природе в течение года с включением некоторых элементов и из сельского хозяйства вообще. Словом, происходило то, что и у других народов, даже с совсем иным способом хозяйства: у кочевников, например, были месяцы появления травы весной, рождения ягнят и т. д.

Рассмотрим толкование месяцев в терминах подсечного хозяйства. Январь (или вообще один из зимних месяцев) называли «сечень», будто бы от того, что в этом месяце «секли», т. е. подрубали, деревья; следующий месяц называли «сухий», ибо в этом месяце деревья якобы засыхали.

Третий месяц — «березозол» — говорит, мол, о том, что высохший лес сжигался до золы (это был приблизительно апрель). «Серпень» был месяцем жатвы серпом (очевидно, август) и «вересень» — месяц молотьбы (от «врещи» = молотить).

На первый взгляд, подобное объяснение кажется вероятным, но только на одно мгновение; более внимательное рассмотрение показывает, что в некоторых случаях объяснение — просто домысел, чтобы хоть как-нибудь понять названия, и только.

Прежде всего, если в основе лежит хозяйство человека, где же столь важный месяц, как месяц пахоты и посева? Его нет. Далее, если подсечь лес и можно на известном пространстве за месяц-два, то высушить лес, и притом до возможности полного сгорания, в течение одного месяца нельзя — такой лес может только обгореть, но не сгореть. Ведь речь идет о настоящем лесе, а не о кустах.

Как могли убедиться изобретатели этого объяснения на опыте подсечного хозяйства, подсекали лес в одном году, а сжигали его до золы после долгих месяцев летнего высыхания только в следующем году.

Таким образом, последовательность и время операций при подсечном хозяйстве была другой, а поэтому всё построение рушится.

Далее, в лесной зоне посев начинается в лучшем случае при уже подготовленной почве в конце марта, а в основном в апреле и начале мая, — ведь после таяния снегов грязь, пахать нельзя, надо дать земле просохнуть. Следовательно, месяцы календаря и месяцы действительной работы не совпадают.

Наконец, в этой схеме нет ни слова о посеве озими, которую знали еще в древности и которая обычно составляет основную часть урожая хлебов.

Чтобы правильно понять значение названий месяцев, следует обратиться к народным календарям и других славянских племен (украинскому, польскому и т. д.). Отличаясь деталями, все они в основном совпадают с древнерусским.

Рассмотрим для краткости только календарь украинцев, его будет достаточно, чтобы понять истинное положение дела. Украинцы имеют такие месяцы: сичэнь, лютый, бэрэзэнь, квитэнь, травэнь, чэрвэнь, лыпэнь, сэрпэнь, вэрэсэнь, жовтэнь, лыстопад и грудэнь.

Часть этих названий расшифровывается без малейших затруднений и не вызывает никаких сомнений.

Лютый (февраль) действительно «лют», ибо является самым холодным месяцем, вместе с тем к нему подходит и название «сухень», ибо в течение его больших снегопадов обычно нет, а равным образом — оттепелей.

Бэрэзэнь — это март, месяц, когда распускается береза. Второй вариант названия, «бэрэзозол», вовсе не означает «березовой золы», а «березовую зелень». Украинец, заимствовавший преемственно не только слова, но и выговор их, не говорит: конь, стол, соль и т. д., а кинь, стил, силь и т. д. Белоруссы и великоруссы выговаривают вместо «зил» — зол. Отсюда получается искажение смысла слова «березозил». Что речь здесь идет вовсе не о золе, видно уже из того, что подсечное хозяйство развивалось на всяких лесах, а не только на березовых, да и вообще чистых березовых лесов почти не встречается. Зелень же березы в марте бросается в глаза, как первая зелень лиственных деревьев[138].

Квитэнь — апрель, месяц цветов и в первую очередь цветения фруктовых деревьев. Заметим, что «квет» — это древняя форма от «цвет».

Травэнь — май, месяц трав; действительно в мае поднимаются травы на лугах.

Лыпэнь — июль, месяц цветения липы. Заметим, что это название существует у многих славянских народов, а подсечное земледелие — только у некоторых в северных лесных районах.

Жовтэнь — октябрь, месяц желтения листьев на деревьях.

Лыстопад — ноябрь, месяц опадения листвы.

Таким образом, семь месяцев, безусловно, не связаны с хозяйством человека, а отражают сезонные явления природы.

Имеются еще несколько месяцев, названия которых не столь ясны, но всё же объясняются с точки зрения явлении природы. Сичэнь — январь, месяц, который «сечет» своими метелями, холодом, ветрами, именно он не подходит для рубки деревьев, ибо лес в январе заваливается снегом.

Чэрвэнь — июнь, месяц, отличающийся появлением в лесах и садах гусениц («червей» по народному), что характерно для июня.

Грудэнь — декабрь, месяц, когда земля замерзает в «грудки», т. е. комки.

Таким образом, из 12 месяцев только 2 (сэрпэнь и вэрэсень) могут действительно считаться связанными с хозяйством человека, но это не значит, что это хозяйство подсечное.

Отсюда явствует, что календарь древних руссов ничего общего с подсечным хозяйством не имел. Последнее явилось на Севере, как особо развитая форма мотыжного и плужного, те же родились на далеком Юге.

XXII. Где была «Артанская Русь»?

Как известно, Аль-Балхи, писавший около середины X века, сообщает, что руссов имелось три племени: «Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его живет в городе, называемом Куяба, который больше Булгара. Другое племя, [живущее] дальше первого, называется Славия. Еще племя называется Артания, а царь его живет в Арте. Люди отправляются торговать в Куябу. Что же касается Арты, то мы не припоминаем, чтоб кто-нибудь из иностранцев странствовал там, ибо они убивают всякого иноземца, путешествующего по их земле. Только они отправляются по воде и ведут торг, но ничего не рассказывают про свои дела и товары и не допускают никого провожать их и вступать в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец».

Далее идет рассказ об общих обычаях у этих племен славян.

Отрывок этот давно уже привлекал внимание многих. Два племени руссов расшифровываются легко: первое — Киевское (Куяба), что ближе всего к городу Булгару на Волге, второе — Новгородское («Славия» от племенного имени «словене»), зато третье — Артания — представляет собой камень преткновения для всех.

Многие авторы (не без основания) связывали это известие Аль-Балхи с рассказом Ибн-Руста и др. о существовании «острова руссов», окруженного озером, и т. д. Остров этот искали всюду: норманисты на севере, например, в Старой Руссе, даже в Скандинавии, антинорманисты на юге, именно на Таманском полуострове и т. д.

Утверждали даже, что Артания — это земля мордвы — Эрьзен, т. е. Арзамас или Рязань (путем перестановки из Эрзень). Видели в Артании и Прикамье, и Биармию, т. е. Пермь летописей. В недавнее время (1952) Б. А. Рыбаков выдвинул мысль, что Артания была в верховьях Северского Донца.

Мы не будем входить здесь в критику этих теорий, всем обще одно: ни одна из них не нашла места, называемого Артанией, а именно это и надо было сделать.

Для решения обратимся к истории Болгарии. В 761 году князь Винех был убит восставшими, и на его место сел Телец из другого рода, из рода Угаин.

Телец, будучи сторонником войны с Византией, немедленно начал мобилизацию среди подчиненных ему славян Южной Фракии и Македонии. Славяне, недовольные постоянными войнами, происходившими в первую очередь к тому же на их территории, обратились к императору Константину V с просьбой предоставить им место для поселения в его владениях, но подальше от постоянного театра войны. Тот радостно согласился, ибо это уменьшало ресурсы врага и увеличивало его силы.

В результате 208 000 славян (см.: «Nicephorus Patriarcha», стр. 68–69, «Theophanes», стр. 432)[139]; в 762 году переселились с Балканского полуострова в прибрежную часть Малой Азии и осели на предоставленной им земле в Вифинии вдоль реки Артан или Артанес.

Если мы обратимся к Murray’s Small Classical Atlas, Oxford University Press, 1904, № 12[140], мы найдем на берегу Черного моря в устье небольшой реки и город Artane — это и была «Артания» арабских авторов.

На первый взгляд может показаться, что такое решение совершенно невероятно, рассмотрим, однако, спокойно и беспристрастно то, что сообщает Аль-Балхи. Из его рассказа видно, что:

1) арабы не знали, где находится Артания, он совершенно ясно указывает, что, по его сведениям, ни один араб не путешествовал по Артании, и добавляет, что артанские руссы никому не позволяют сопровождать их в землю и якобы даже убивали всех чужеземцев, пытавшихся это сделать, наконец, они ничего не рассказывали о себе и своих делах.

Совершенно ясно, что при таких условиях арабы ничего знать об артанцах не могли. Последние же, очевидно, имели какое-то основание держать всё в секрете;

2) артанцы торговали свинцом и «черными соболями» и прибывали водой.

Как известно, Древняя Русь свинцом не торговала, ибо залежей свинца не было. Значит, Артанская Русь — не наша Восточная Русь (и уже, конечно, не Тьмуторокань). Что же касается «черных соболей», то, прежде всего, следует отметить неверность перевода Гаркави: соболя бывают белые, речь идет здесь, очевидно, о черных куницах.

Откуда доставали артанцы черных куниц, мы не знаем, но таинственность, в какую они облекали свои коммерческие дела, показывает, что они имели основание что-то скрывать. Скорее всего, они не были торговцами своим товаром, а перекупщиками, а потому в их интересах было скрыть, откуда они добывают товар.

Прибывали они, сказано, «водой», действительно они жили на берегу Черного моря и, пересекши его, они попадали на рынки, где бывали арабы. Само собой разумеется, что такой путь через море позволял им хранить хорошо свои секреты.

Итак, мы нашли, что в древности был город Артане на реке Артанес и что в 762 году в этой области состоялось переселение 208 тысяч славян с Балкан.

Так создалась «Артания». Аль-Балхи не ошибся, он знал об Артании, но не знал, где она.

Совершенно понятно, почему ни один русский или северный источник ни слова не говорит об Артанской Руси, ее знают только арабы, — Артания была совершенно в стороне от основной массы славян и вообще народов Севера и в жизни их никакой роли не играла. Политически Артанская Русь была ничтожна, ее знали только арабы с коммерческой стороны.

Очевидно, что если бы Артания была где-то на материке в Восточной Европе, то укрыться от соседей она не могла. Если о ней что-то знали далекие арабы, то ближайшие соседи, и в первую очередь руссы, должны были знать о ней в 10 раз больше, чем арабы. Наконец, города Арта или Артане спрятать куда-то бесследно невозможно.

Поэтому, если в Восточной Европе Артании никто не знал, это неопровержимо доказывает, что ее там не было. Была же она, как мы нашли, на южном берегу Черного моря.

В сообщении Аль-Балхи интересно то, что он считал артанцев «руссами», это показывает, что еще в X веке людей, говоривших по-славянски, называли руссами. Кроме того, не следует забывать, что еще в 447 году в Средней Европе уже знали «руссов» (плита об Одоакре). «А язык славянск и русск един есть», — говорил летописец, значит, слова «славянин» и «рус» могли считаться синонимами.

Так как наша находка переносит Артанию в совершенно новую область, можно ожидать, что найдутся и другие документы и аргументы, которые не находились только потому, что их не искали там, где следовало.

Во всяком случае, когда руссы нападали на малоазийское побережье в конце VIII и начале IX века, о чем, например, говорится в житии Георгия Амастридского, они находили здесь и проводников, и помощников, — понятно кого: артанских руссов.

Стоит еще отметить, что Аль-Балхи, указав на три племени руссов, говорит, что самое близкое из них к Булгару, т. е. к Средней Волге, — это киевское племя. Значит, он знал, что Артания находится где-то еще дальше от Булгара, чем Киев, а поэтому Артанией никак не могли быть земли мордвы или земли в верховьях Северского Донца, — они были гораздо ближе к Булгару, чем Киев.

И уж совершенно ясно, что Артанская Русь не имеет ничего общего со скандинавами, — следовательно, еще один цветок на пышный катафалк норманизма.

XXIII. О слове «поганый»

В ряде исторических и филологических работ мы встречаем толкование, что слово «поганый» заимствовано из латинского языка (paganus = язычник[141]) и что, следовательно, религиозное значение этого слова является первичным, а, мол, вторично, поскольку христиане относились с пренебрежением к язычникам, это слово приобрело значение: «дурной, плохой, скверный, дрянной» и т. д.

В связи с этим делались различные выводы, которых мы здесь касаться не будем, ибо, если основа неверна, то и выводы не могут быть правильными. Разбор же этих выводов был бы в значительной степени тратой времени и средств.

Слово «поганый», по всей вероятности, относится к коренным словам древнерусского языка, сходство с латинским «paganus» чисто случайно, что и подтверждается разницей в смыслах обоих слов.

Прежде всего, если верить распространенному толкованию, слово это должно было появиться уже после принятия Русью христианства, ибо только тогда появилось противопоставление христианства язычеству. Странным кажется и то, почему это религиозное понятие взято якобы с латинского языка, хотя мы знаем наверное, что Древняя Русь заимствовала религию от греков, следовательно, надо было ожидать греческого слова, обозначающего «поганый» в смысле «язычник»[142].

Несомненно, однако, что корень слова идет гораздо глубже во времени.

Возьмем несъедобный гриб — «поганку». Неужели этот гриб получил название только после того, как на Руси появилось христианство и словом «поганый» стали называть нехристей, а до того времени он существовал без названия?

Возьмем водяную птицу — «поганку», отличающуюся плохим мясом, неужели ее стали называть так только потому и тогда, когда язычников стали считать скверными людьми?

Возьмем выражение «всякая погань», неужели его не существовало до появления христианства на Руси? Или вообще обходились без этого понятия, ожидая появления христианства?

Наконец, если слово «поганый» появилось как религиозное понятие, как могли псковичи (см.: А. Насонов. Псковские летописи. I, 1941, стр. 3, 4 и др.) называть немцев и др. «погаными латинанями», ведь было общеизвестно, что все эти народы — христиане?

На все эти вопросы дает ясный ответ украинский язык, сохранивший во многих случаях лучше русского языка древние черты древнерусского языка. Он прогрессировал менее и медленнее и хранит поэтому в себе много архаических черт.

В украинском языке вообще нет слов «плохой», «плохо», существуют: «паганый», «пагано». Совершенно неоспоримо, что не могло быть языка без понятий: плохой и хороший.

Поскольку это понятие «плохой» существует в украинском языке только в форме «поганый», существует из тьмы веков, — совершенно очевидно, что оно создалось за многие сотни лет до христианства, как коренное славянское слово, и с латинским «paganus» не имеет ничего общего.

XXIV. О характере постановлений «Русской Правды»

Б. Д. Греков в книге своей «Киевская Русь» (последнее издание 1953 г.), несмотря на то, что он стоит на голову выше всех норманистов вместе взятых, допустил, однако, много неверных или частично неверных толкований. Все они большей частью сводятся к тому, что, верно оценивая важность для истории общественных отношений, он чересчур перегибает палку; он видит борьбу классов и т. д. там, где ее не было или, вернее, выводит ее неверно из исторических фактов, уподобляясь С. А. Жебелеву (которого он, между прочим, весьма поддерживает).

В результате всего этого мы видим историю общественных отношений освещенной Грековым однобоко и, следовательно, неверно. По мнению Грекова, «Русская Правда» создана для охраны интересов русских князей, — это в корне неверно; «Русская Правда» — это свод законов для всей Русской земли и для всех ее сословий, интересы же князя каждый раз оговорены особо. Основой «Правды» есть ее постановления, редкие же оговорки в пользу князя — только примечания к основному своду законов.

Греков забывает, что князь, в сущности, не нуждался в законах для себя, он сам олицетворял собой закон и был, кроме того, верховной судебной инстанцией. Примечания в «Правде» были указаниями не для князя, а для тех, кто заменял его в ходе судебной процедуры.

Если мы ознакомимся с примечаниями в пользу князя, то увидим, что они созданы не столько для ограждения имущества князя, сколько для создания авторитета. Разница в штрафе по отношению к украденному имуществу смерда и князя совершенно не соответствует экономической и социальной пропасти между ними.

Примечания только подчеркивают, что князь выше остальных смертных; переводя всё на язык денег, можно убедиться, что материальная разница для казны князя была ничтожной (в отношении штрафа), а для самого вора также не слишком велика.

Итак, «Русская Правда» — это свод законов Русской земли, причем несомненно, что ядро свода уходило во времена, когда власть князя (если он даже был) была главным образом властью военачальника.

Нельзя даже утверждать, что это был свод законов для имущих классов. Хотя в некоторых случаях социальное положение особо подчеркивается, нарушение постановлений преследует всех без изъятия и одинаково всех.

Если за пощечину большому боярину следует особо высокий штраф, за среднего боярина несколько ниже и т. д., то перед лицом закона все равны: нанесший оскорбление смерд карается так же, как и боярин. Вот если бы при налагании наказания принималось во внимание и социальное происхождение виновного, то это был бы действительно свод законов для имущих (власть) классов.

Нельзя отрицать того, что некоторые категории граждан поставлены в более благоприятствуемое положение, но это касается главным образом пунктов о личном оскорблении, «Русская Правда» отразила ту эпоху, когда на Руси социальное расслоение достигло значительного развития, однако покровительство сильным перед лицом Закона выразилось только в упомянутых выше пунктах. В основе лежит равенство каждого, отвечающего перед законом, нет того, что пролетарий за свой проступок получает пять лет, а непролетарий — 25 лет[143]. Греков махнул здесь через край, но, «принимая во внимание его непролетарское происхождение», перейдем теперь к самой сути дела.

Рассмотрим отрывок (стр. 146): «Мы можем с некоторой уверенностью говорить о том, что князь время от времени навещает свою вотчину. Об этом свидетельствует наличие псов и приученных для охоты ястребов и соколов».

Здесь мы цитату прервем и скажем с полной, а не «некоторой уверенностью», что: 1) князь посещал свои вотчины не только для того, чтобы там охотиться, но и для надзора за своим хозяйством, 2) во время сбора дани, походов, судебных разбирательств и т. д. каждый князь посещал различные места своего княжества и уж, конечно, не объезжал, а попутно посещал и свои вотчины, 3) для охоты князь использовал не только свои вотчины, а охотился, где ему было угодно, 4) наконец, самое главное, из «Русской Правды» совершенно не вытекает, что пункты об охоте касаются только князя, — всё это чистая выдумка Грекова.

Продолжим цитату: «“А оже украдуть чюжь пес, любо ястреб, любо сокол, то за обиду 3 гривны” (ст. 37). Тут, правда, не сказано, что эти пес, сокол или ястреб — принадлежности именно княжеской охоты, но мы имеем право сделать такое замечание, во-первых, потому, что в “Правде” Ярославичей в основном речь идет о княжеской вотчине, во-вторых, потому, что иначе делается непонятной высота штрафа за кражу пса, ястреба и сокола. В самом деле, штраф этот равняется штрафу за кражу коня и на одну гривну меньше штрафа за коня, с которым работает в княжом хозяйстве смерд».

Итак, сам Греков признает, что в «Правде» ни слова не сказано, что речь идет о животных княжеской охоты.

Так действительно и было: кража охотничьих животных была регламентирована для всех, и кража охотничьих животных князя карались так же, как и других владельцев таких же животных.

Вывод Грекова показывает к каким лжетолкованиям он должен прибегать, чтобы оправдать свое ложное мнение о том, что «Правда» Ярославовичей «в основном» касается княжеской вотчины. Прежде всего ясно, что «Русская Правда» не является творением Ярославовичей, — основное ее ядро на столетия старше. Ярославовичам принадлежат только мелкие дополнения, а закон существовал еще до Владимира Великого, как это мы узнаем из договоров руссов с греками.

Наконец, соображения Грекова о высоте штрафа неопровержимо доказывают, что он охотником не был и ничегошеньки в охоте не понимает (а разглагольствовать берется).

Охота — это предмет ярой страсти, в жертву которой приносится, кажется, всё самое дорогое, что у нас лично есть, — здоровье, не говоря о деньгах и времени. В те времена, когда развлечений не было, охота играла виднейшую роль не только в жизни одних князей. За отличную собаку или сокола заплатить цену коня — был пустяк. Конечно, Греков усумнится в этом: конь, мол, такой огромный, а сокол такой малюсенький… (булыжник тоже бывает огромным, а алмаз такой маленький…).

Греков не слыхал, очевидно, что здоровую девку отдавали за охотничьего щенка, качества которого еще не были известны, а судили только по его родословной. Если бы Греков читал Аксакова или «Записки мелкотравчатого» Дриянского, то понял бы, что в постановлении «Правды» скорее можно увидеть иную ненормальность — слишком низкий штраф за кражу охотничьего животного. Если бы там стояло, что с вора сдирают шкуру с живого, то это было бы понятно, — так много вкладывали охотники страсти в дело охоты.

Высота штрафа показывает иное: 1) преступление это было нередким, ибо каждого подмывало поохотиться как следует, с отличным животным; вор не мог рассчитывать на продажу краденого, он мог только красть, чтобы воспользоваться самому, 2) крал именно мелкий люд, не бывший в состоянии тратить огромных денег на выращивание замечательных животных, он только рассчитывал поохотиться, насладиться, подзаработать на добыче, а если прийдется отвечать, — отговариваться: залетел, мол, чужой сокол или забежал чужой пес, не знаю чей (а такое действительно бывало).

Законодатели «Правды», несмотря на это, налагали большой штраф, ибо понимали, что значит охотнику потерять любимое животное.

Греков, пропитанный насквозь стремлением всюду видеть «феодализм», делает совершенно недопустимый вывод из кристально ясной фразы, в которой сказано: «оже украдуть чюжь пес», а не «княжь пес».

Греков мыслит о «Русской Правде» условиями царя Алексея Михайловича. Смерд Ярослава далеко не был тем бесправным существом, каким он оказался впоследствии. Его обеднение, обесправливание, обезволивание — процесс медленный, постепенный, длившийся столетиями.

Князь из Ярославовичей далеко не царь вроде Ивана Грозного, он недалеко еще ушел от того времени, когда князю просто говорили: «Уходи, не хотим тебя». И это было не только в Новгороде: когда Мстислав Тьмутороканский разбил Ярослава при Листвене, он не стал князем в Киеве — «кияне не прияли его».

Был иным и смерд — если он был недоволен своим хозяином, он ожидал только осени до перезаключения контрактов и уходил к другому хозяину.

Поэтому толкование Грековым «Русской Правды» с точки зрения окончательного, рафинированного феодализма глубоко ошибочно: во времена Ярославовичей феодализм только расцветал, поэтому перенесение условий последующих ступеней на предшествующие совершенно недопустимо.

XXV. О двух пунктах устава Владимира Мономаха

Указанный устав содержит в себе две замечательные статьи, бросающие яркий свет на мировоззрение руссов XI — XII веков (а может быть, и глубже). К сожалению, никто до сих пор не оценил должным образом эти замечательные свидетельства культуры (и морали) того времени, а оглянуться (и поучиться) следовало бы.

Оказывается, что этот устав, при всей его краткости и примитивности, рассматривал не только отношения между людьми, но и отношение людей к животным. Иначе говоря, уже тогда имелись законы, охраняющие домашних животных. Значимость, выпяченность этих законов были весьма значительными, если законодатели считали необходимым ввести их в «Русскую Правду». Это ли не доказательство гуманности и высокой культуры того времени!

Животные для законодателя являлись юридическими объектами, более того — одно из постановлений рассматривает собаку, как юридический субъект.

Первое постановление гласит: «О воле: аще кто вол биеть оря, да ся биеться: аще ли и уразить, да наставить. Так же и конь».

Таким образом, бить, вернее, истязать вола во время пахоты («оранки») запрещалось: за битье вола самому хозяину полагалось битье. Очевидно, посторонние свидетели могли притянуть хозяина к ответственности за истязание принадлежащего ему вола или коня и самим наложить взыскание, т. е. побить самого хозяина. В законе не сказано, сколько и как, но важно самое наложение взыскания. Общество вмешивалось в отношения хозяина к его животным и требовало гуманности.

Интересно было бы сравнить кодексы других народов того времени и установить, является ли такое постановление самобытным или оно заимствовано из других законодательств, — опять-таки поле приложения сил историка-любителя, в особенности если он юрист. Нам лично в чужих законодательствах такой пункт не попадался, да и самый дух постановления весьма своеобразен. Он говорит о совершенно особом миропонимании, безусловно, более гуманном, чем теперешнее. Кстати, напомним один замечательный пункт, подтверждающий нашу мысль, что руссы XI — XII веков мыслили и чувствовали иначе.

Имелось постановление, согласно которому хозяин, напоивший гостя до рвоты, отвечал перед законом. Как это далеко от духа нашего времени, и как это культурно! Свинского пьянства даже в чисто приватных условиях не полагалось.

Обратимся, однако, ко второй части постановления о воле. Она, что замечательно, защищала, наоборот, хозяина от вола или коня: если его (т. е. хозяина) вол ударит («уразить и»), то пусть (хозяин) поучит («наставить») его, т. е. вола или коня.

Человек и животные были уравнены в правах; вообще, на животных смотрели более антропоморфично, пропасти между человеком и животным не признавали.

Второе постановление гласило: «А се о пьсе: Пес аще проказы дееть, аще подрыв клеть или продрав строп, да побиеться; аще ли дверми влезетъ, да ся не побиеть».

Итак, если дверь не была закрыта и пес, залезши в дом, нанес какой-то убыток («напроказил»), бить его за это нельзя, он не виноват. И хотя наказание бьющему и не упомянуто, все же ясно, что закон определенно осуждает такого рода действие. Собака рассматривается в этом случае как невменяемый объект, как, например, сумасшедший или ребенок, не сознающие того, что они делают. Но если тот же пес подрыл стену или продрался сквозь стену или крышу и наделал беды, то законодатель видит в этом злой умысел и дает право хозяину или вообще потерпевшему побить пса.

Пес является здесь юридическим лицом, при одних обстоятельствах обвиняемым и наказуемым, при других оправдываемым. Роль защитников, очевидно, берут на себя свидетели.

Замечательно также, что лошадь в первой статье приравнена к волу, а кошка во второй статье вовсе не упоминается, хотя, несомненно, и в древности была обычным домашним животным. Впрочем, кошка не способна на столь разумные действия, как подрыв стены и т. д.

Замечательно то, что пес по своему хозяйственному значению, конечно, несравнимо ниже вола или коня, но законодатель все же остановил на нем свое внимание.

Статья о воле освещает и другую сторону вопроса — место создания «Русской Правды». Как известно, пахота волами является отличительной чертой хозяйства Южной (Киевской) Руси, в Средней, не говоря уже о Северной Руси, она вовсе не имеет места.

Самая пахота волами, специальная упряжь, повозка, вообше всё, связанное с ними, идет от какой-то другой, древней культуры и заимствовано руссами откуда-то с юга, вероятно, из Ассиро-Вавилонии через ряд промежуточных племен и культур[144].

Понять, в чем дело, почему в Северной России никогда не употребляли волов, сказать трудно. Рогатый скот достаточно многочислен и там. Впрочем, лошадь в тех условиях может рассматриваться, как более выгодное животное: она может быть употреблена не только для пахоты, но и для более быстрой езды в повозке либо верхом. Она более пригодна и в мирное время, и во время войны.

С другой стороны, возможно, что глубокая запашка чернозема на Юге создала требование для употребления сильных животных, на Севере же, где подзольные легкие почвы скорее царапаются, чем пашутся, силы лошади было вполне достаточно. Равным образом лошадь может употребляться для разного рода работ в течение целого года. Содержать же волов, употреблявшихся главным образом только для пахоты, было невыгодно, наконец, волы, по-видимому, не столь выносливы в отношении холодного климата.

Таким образом, волы являлись специфической деталью только Киевской, а не Новгородской Руси. Упоминание охотничьих соколов и ястребов — опять-таки подробность, связанная с югом и свободными степными или полустепными пространствами, чего на севере, заросшем лесами, нет.

Подбирая такие подробности, можно с значительной уверенностью говорить, что «Русская Правда» — закон южных руссов, и в Новгород она пришла уже позже, и именно как «русская», а не «словенская» Правда.

Итак, «Русская Правда» и другие древние законы Руси чрезвычайно своеобразны, и в первую очередь весьма гуманны, чего не следует забывать.

XXVI. О тавроскифах

Просматривая древние источники I — Х веков, мы очень часто сталкиваемся с описанием событий или мест, обстоятельства которых ясно указывают на участие в них славян или руссов. Если мы не можем принять этого совершенно бесспорно, то только потому, что слова «Русь» в тексте нет. А раз так, то всегда есть формальные основания утверждать, что действовали не руссы, а другие племена, даже неславянские. Однако, это не есть решение вопроса.

Надо признать, что термин «Русь», встречающийся уже по крайней мере с V века, употреблялся редко. Его знали, но мало употребляли. Почему? Потому что все источники нерусские. И греческие, и латинские авторы предпочитали употреблять в отношении руссов те имена, которыми они сами называли руссов, русинами же называли себя сами руссы.

Описывая события, в которых огромную роль играли руссы, греки употребляли термины: «варвары», «скифы», «тавроскифы» и т. д., значение которых либо неясно, либо расплывчато. Однако, зная терминологию древности, можно все же расшифровать многое.

Возьмем в качестве примера показания греческого историка Льва Диакона, оставившего нам довольно подробное описание войны императора Цимисхия со Светославом. Он дает даже точное описание наружности последнего. Всюду в его сочинении руссы фигурируют под именем «тавроскифов», однако в одном месте он говорит: «Тавроскифы, которые на своем языке именуют себя Русь». Здесь совершенно ясно, что «тавроскифы» и «Русь» — одно и то же.

Интересно, что термин «тавроскифы» употребляется в 972 году, т. е. после трех поколений русских князей, всех воевавших с греками. Значит, термин «Русь» был весьма непопулярен среди греков и употреблялся только в официальных дипломатических сношениях с Русью. Отсюда вывод: не только в этом случае, но и во многих других, если мы встречаем у греков термин «тавроскифы», следует понимать Русь (хоть и не всегда). Особенно высоко вероятие такой идентификации в сочинении Льва Диакона. Значит, умолчание о Руси до 972 года в греческих источниках — только иллюзия, о них писали, но называли их другим именем (тавроскифы, скифы). Особенно ясна идентификация в случае употребления термина «тавроскиф»: здесь мы имеем суженное значение слова — «скифы, примыкающие к «Таврии», а не вообще «скифы», хотя и широкое понятие может частично включать и руссов.

В свете сказанного указание Лиудпранда за 30 лет до Льва Диакона оказывается ошибочным. Лиудпранд думал, что название «Русь» — слово греческое, что, мол, греки отмечают характерную особенность Руси, — их светловолосость, отсюда якобы греческое «русиос». Лев Диакон говорит ясно, что этим словом называют себя сами руссы. Следовательно, слово «Росиа» в устах греков есть только искаженное славянское «Русь». Понятно, что греки долго называли Русь своим именем, вернее именами, пока значение Руси не стало столь определенным и значительным, что им пришлось прибегнуть к слову славянского корня. Это показывает, что Русь, но под иным именем, легко может быть найдена задолго до Льва Диакона.

XXVII. О «Danengelt»

Настоящая история прибалтийских славян, соответствующая требованиям современной науки, не написана, хотя материалов для нее имеется немало и опубликовано несколько работ под этим названием (последняя, по-видимому, Любавский. История Западных славян. М., 1918).

Если прибалтийские славяне стерты с лица земли, а остатки их ассимилированы германцами, — это не значит, что они не сыграли своей роли в истории, не оставили в ней следа и не заслуживают ее суда.

Этого не сделали ни их победители германцы, ни собратья-славяне, главным образом среднеевропейские, которые принимали даже то или иное участие в событиях, приведших прибалтийских славян к гибели. Что же касается восточных славян, то они вообще как-то мало реагировали на существование в прошлом западных славян, держась позиции: «моя хата с краю, я ничего не знаю», — позиция, безусловно навеянная норманизмом.

Поэтому странное впечатление производят беглые, попутные замечания историков о том, что слава прибалтийских славян-пиратов гремела по всему миру, что именно один из их городов был самым крупным во всей Европе, что в известную эпоху пираты-славяне контролировали всю торговлю в Балтике, что на острове Ругине (ныне Рюген) существовал огромный город с замечательным храмом, накопившим огромные богатства и т. д.

Спрашивается: где же история всего этого? История, написанная не немцем, а славянином, который любовно откапывает разрозненные кусочки славянской истории, чтобы соединить их в одну цельную, хоть и не без пробелов, картину? Ее нет. То, что имеется, основано на механическом восприятии исторического наследства, накопленном и истолкованном немцами. Как путанна и нелепа история западных славян, видно из нашего труда: «Пересмотр основ истории славян», Мельбурн, 1956, где ошибки немцев показаны с достаточной ясностью и убедительностью, поэтому мы останавливаться здесь на этом не будем.

Ясно, что западные (полабские) славяне сыграли немалую роль в истории Средней Европы, и именно отсюда (см. ниже особую статью об отце Рюрика) получили восточные славяне продолжение своей старинной династии.

Мы обратим внимание только на одну деталь, которая, по нашему мнению, заслуживает дальнейшего исследования. Как известно, о совместных действиях норманнов (германцев) и прибалтийских славян говорит целый ряд авторов. Саксон Грамматик прямо говорит о смешанных их отрядах («mixtae Danorum Slavorumque copiae»[145]), то же самое сообщают Гельмольт и другие.

Уже с 787 года начались систематические нападения норманнов на Англию (вероятно, и славян в том числе, ввиду их географической близости: от устья Эльбы до Англии — рукой подать, а кроме того, успехи соседей в грабеже не могли остаться секретом). В течение целого столетия Англия отбивала их нападения, но без заметного успеха: грабители всегда возвращались с добычей.

Наконец в 991 году англо-саксонский король Этельред решил прибегнуть к новому средству: откупиться от очередного разграбления страны — он уплатил норманнам 10 000 фунтов золота (цифра несомненно преувеличена).

Это понравилось последним: без боя получать деньги. В результате набегов и откупов с конца Х и до половины XI века огромные суммы англосаксонского золота и серебра, так называемые «danengelt», перешли в руки прибалтийских пиратов (германцев и славян).

Этими-то деньгами и расплачивались скандинавские купцы за товары Древней Руси в указанную эпоху.

Обращает на себя внимание самый термин «danengelt». Ясно, что «gelt» — это «geld», т. е. деньги, но что означает «danen»?

Имеются два предположения: 1) так как «даны» (датчане) принимали участие в набегах, то это были «деньги для датчан», 2) так как в набегах принимали участие и славяне, то это могло означать и «деньги для дани», ибо несомненно славяне прежде всего требовали дани.

Так как корни слов, в сущности, одинаковы, то филологически решить этот вопрос трудно, остается метод логический. Мы отдаем предпочтение второму предположению, ибо: 1) не все грабители и всегда были датчанами, поэтому этот род обложения населения не мог быть связан только с ними; 2) самая конструкция термина «датские деньги» логически неубедительна; 3) «деньги для дани» — термин совершенно логический. Но если это так, то самое слово «дань» несомненно принадлежит славянам и, следовательно, они играли важную роль в нападениях на Англию, навязавши свой термин во взаимоотношениях с населением.

Вероятно, в контексте можно было бы уловить некоторые оттенки, которые помогли бы разрешить вопрос. К сожалению, мы лишены возможности в настоящее время воспользоваться англосаксонскими источниками, поэтому оставляем его для других.

Этот след влияния славян на Западную Европу следовало бы проследить глубже и установить его окончательно.

XXVIII. Что означало слово «смерд»

Вот что пишет Б. Д. Греков в книге своей «Крестьяне на Руси» (I, изд. 2-е, 1952, стр. 17–18): «Знаменитый славист П. И. Шафарик по этому случаю писал: “Древнерусское смерд (смердь, rusticus), морданица (servitus)[146] должно быть сравнено с именем народа мордва, мордвин (корень обоих слов персидский, merd, т. е. человек, муж)”.

Эти же сопоставления мы находим и у А. А. Шахматова (мордовское — mirde — муж, вотякское[147] — murt — человек, авестийское — mereta, новоперсидское — mard — человек).

Классовый смысл этот термин получил значительно позднее. Термин имеет удивительно широкое распространение: иранское mard, таджикское — mard, коми — морт, мурт, удмуртское — мурт (отсюда уд + мурт, морд + ва). Всюду этот термин обозначает в основном человека, людей, в переносном смысле употребляется для обозначения людей низшей социальной ступени, подобно тому, как в русском языке термин «человек» употребляется в общем смысле и в более узком (человек — слуга, в украинском чоловiк — муж, супруг). Разумеется, это вторичное значение термина могло возникнуть только значительно позднее, когда появилось разделение людей на высший и низший слои.

Полную аналогию с подобной эволюцией семантики термина мы имеем и в языке египетском, где слово “ромэ” первоначально обозначало человека вообще, а позднее стало обозначать слугу, зависимого человека, раба, т. е. человека социально приниженного.

При современном состоянии лингвистической науки едва ли можно найти более убедительный путь к решению этого сложного и интересного вопроса.

Правда, крупный славист прошлого века Миклошич[148], допуская два возможные решения о происхождении слова “смерд” (от смород[149] и от персидского mord), отдает предпочтение первому. В наше время соглашаться с мнением Миклошича уже невозможно».

В этой длинной цитате мы видим уйму мудрости: и вотяки, и удмурты, и персы, и «Зенд-Авеста», и даже египтяне! Между тем вся эта ахинея впустую. Здесь наглядный, блестящий пример ложного метода гуманитаристов: все выводы, сравнения и т. д. верны и ценны, ложно одно — основная предпосылка.

Сначала надо было доказать, что в слове «смерд» звук «с» не коренной, а префикс, что корень — «мерд», а потом уже возводить вавилонскую башню доказательств; этого никто не сделал и даже не пытался сделать. Такое обращение с фактами науки — просто позорище для филологов.

Откроем книгу П. Б. Струве «Социальная и экономическая история России» (1952, Париж), на стр. 68 мы найдем: «Но еще примечательнее, что у северо-американского племени натшецов[150], популяризованного Шатобрианом, согласно достоверным и точным показаниям первых наблюдателей, уже обнаруживших аристократическое устройство этого племени, низший класс носил название, по смыслу совершенно совпадающее (puants во французском, stinkards в английском переводе[151]) с древнерусским обозначением “смерд”. По-видимому, этот факт, зарегистрированный впервые Le Page du Pratz (1689–1775) во втором томе его Histoire de la Louisiane (Paris, 1758, р. 393) и затем отмеченный много читавшимся знаменитым историком XVIII века Робертсоном в его History of America (первое издание, Лондон, 1777, стр. 344), странным образом был русскими историками, насколько я знаю, оставлен без внимания».

Из приведенного факта, подчеркнутого Струве, совершенно ясно, что одинаковые социальные условия породили и одинаковую терминологию по смыслу. В Северной Америке у натшецов и в Восточной Европе у славян (литовцы несомненно заимствовали слово и понятие от русских) существовало слово для обозначения людей низшего класса, именно «смердящий». Дело объясняется гораздо проще, без египтян и Зенд-Авесты, и Миклошич был прав.

Пренебрежительное значение слова в отношении людей низшего класса находило и другие формы выражения, вроде «холоп», «раб», причем эти слова употреблялись не только аристократами, но и самим черным людом, что видно ясно из форм различных челобитных, в которых обычно просящий не скупился на слова для самоуничижения.

Русские филологи и историки оказались глухими к корням своего родного языка, они принимают на веру любое научное предположение, лишь бы оно основывалось не на своем, а на чужом. Из двух конкурирующих предположений они всегда отдают предпочтение именно чужому, даже если оно будет менее обоснованным.

3. Кто был отец Рюрика и как его звали?

В ряде наших очерков мы постепенно приходили всё более и более к тому положению, что Рюрик не был германцем, а славянином. Прежде всего, в самом основном месте о призвании варягов летописец совершенно ясно исключает шведов, норвежцев и готландцев (т. е. всех скандинавов) из числа племен, к которым были посланы посланцы. Так как из его слов явствует, что под «варягами» разумелись все народы Прибалтики, то, отбросив скандинавов, невольно приходится остановиться на том, что Русь было племя прибалтийских славян.

Во-вторых, что весьма знаменательно, никто, никогда из скандинавов прав своих на престол в России не заявлял и ни один западноевропейский исторический источник, ни одна легенда или сага Скандинавии о Рюрике не говорит ни слова.

В-третьих, новгородские летописи, излагая события, не говорят о Руси, а говорят, что три брата «пришли из Немец». Никогда скандинавов никто немцами не называл, значит, речь идет не о них. Самое выражение «из Немец» вовсе еще не значит, что речь идет о немцах, речь идет о Немецкой земле, а тогда, когда писалась летопись, полабские славяне были уже подчинены немцам.

В-четвертых, в одном из древних источников Рюрик назван Ререком, а ререками называли одно из племен западных славян, причем варианты этого имени (Ререг, Ририк и т. д.) встречаются в целом ряде славянских племен. Вместе с тем имя брата Рюрика Синеус легко расшифровывается из славянских корней.

Эти факты заставляли искать и других, прямых доказательств славянства Рюрика. Когда нами было выяснено истинное значение Иоакимовской летописи, стало очевидно, что Рюрик по крайней мере наполовину был славянином. Согласно этой летописи, Рюрик был сыном средней дочери новгородского князя Гостомысла Умилы. Умила была выдана замуж за какого-то заморского князя.

Так как сыновья Гостомысла умерли, не оставив потомства, то Гостомысл решил передать княжение по дочерней линии. Однако после его смерти возникли неурядицы, которые кончились тем, что новгородцы и другие северные племена послали за море за внуками Гостомысла по дочерней линии. Понятным оказалось и то, что послали за своими, а не за совсем чужими, и что Рюрик так легко укрепился и врос на Руси. Оставалось сомнение: не был ли отец Рюрика каким-то германским князем. Теперь и это сомнение рассеяно.

Недавно Ю. П. Миролюбов[152] прислал нам любезно для ознакомления статью свою: «Венды-оботриты». В основном статья эта представляет собой реферат книги: Marmier X. Lettres sur le Nord. Bruxelles, 1841. N.I. Gregoire & V. Wouters, книги, по-видимому, совершенно упущенной историками, занимавшимися западным славянством.

Мармье, как оказывается, посетил более ста лет тому назад Данию, Швецию, Норвегию, Лапландию и Шпицберген. В своих «письмах»[153] он касается истории, обычаев, обрядов, песен, легенд и т. д. перечисленных стран.

Некоторые места книги Мармье, именно касающиеся Мекленбурга, т. е. древней области оботритов, Ю. П. Миролюбов переводит целиком, содержание других передает своими словами и всё снабжает примечаниями, часто заключающими совершенно новый, оригинальный материал. К сожалению, Ю. П. Миролюбов не приводит интересующие нас в особенности места в оригинале, а только в переводе. Надеемся, что при опубликовании статьи он включит и самые существенные места французского оригинала.

Излагая отдел книги Мармье о Мекленбурге, Миролюбов пишет: «Характерно, что и у мекленбургских славян существовала легенда о Рюрике, Синеусе и Труворе, трех сыновьях царя Годлава. Хотя, по датским источникам, Синеус значит “совет”, а Трувор — “дружина”, но не исключена возможность, что эти три персонажа действительно существовали. Иначе, можно предположить, что начало летописи Нестора было мекленбургским славянам известно, и они его передали по-своему. Этих трех героев они называют сыновьями Годлава, царя оботритов».

Мы уже указывали, что «скандинавская» трактовка имен славян в высшей степени тенденциозна и у Томсена местами просто переходит в шарлатанство, в намеренный обман. Поэтому анализ имен требует полного пересмотра, пересмотра объективного, при котором из слова «Синеус» не делают «Синьютр», а потом объявляют, что это значит «совет».

Далее, конечно, как справедливо указывает Миролюбов, мекленбургские славяне не могли заимствовать легенды о «Рюриковичах» у Нестора, — летопись писалась в 1114 году, т. е. тогда, когда разгром западных славян был уже делом совершившимся и последним уже было не до заимствований из Нестора за тридевять земель[154]. Могла уцелеть только старинная легенда, которая, кстати сказать, отличается от несторовской версии.

Второй отрывок рукописи Миролюбова гласит: «В другой легенде о трех братьях, сыновьях Годлава (Готлиб?), Рюрике, Синеусе и Труворе, рассказываемой приблизительно так же, как и в летописи Нестора, говорится между прочим, что (далее идут собственные слова Мармье) “народ на Руси страдал под страшным игом, от которого даже не мечтал освободиться, и братья его от него освободили, и хотели было возвращаться к себе, как народ их просил остаться и занять место прежних его царей”».

Это сообщение имеет выдающийся интерес. Если до сих пор все сведения о «призвании варягов» на Русь основывались исключительно на русских летописях, теперь мы имеем данные, что память о событии уцелела не только в той стране, куда были призваны Русь-варяги, но и в той, откуда они явились, и этой страной была область западных славян — оботритов. Круг завершен: обе части разорванного кольца встретились. Рюрик был чистым славянином, сыном оботритского князя Годлава.

Справедливость этого подтверждается тем, что мекленбургская легенда отличается от версии русских летописей. Согласно летописи Нестора, а также Иоакимовской летописи — в значительной степени самостоятельной ветви русского летописания, три брата — Годлавовичи, так назовем теперь их, были приглашены на Русь уже после неурядиц, так сказать, post factum, согласно же мекленбургской легенде, они явились освободителями Руси от варяжского ига.

Данные летописей, вероятно, точнее легенды западных славян, на то она и легенда, чтобы представить дело в приукрашенном виде. Хотя даже в этом приукрашивании имеется зерно истины: упорядочение Руси, произведенное Рюриком, продолжалось 17 лет, в течение которых Рюрик бился с врагами Руси, стремясь консолидировать ее силы, имеется даже глухое указание, что он был убит во время войны с карелами. Значит, преувеличение мекленбургской легенды не столь уж и велико.

В свете вышесказанного большее значение приобретает и краткое сообщение Иоакимовской летописи («по смерти же отца своего облада варягами, емля дань от них») о том, что Рюрик не сразу порвал со своим Западным княжеством, — когда Годлав умер, он даже получал доходы от своего Западного княжества.

Здесь, кстати, отметим, что подданные отца Рюрика названы варягами, а эти подданные были оботриты.

В связи с этим сообщением Иоакимовской летописи становится более реальной и другая подробность мекленбургской легенды, именно, что ободричи приглашали назад Годлавовичей в связи с отсутствием у них князя после смерти Годлава.

Так как и Синеус, и Трувор умерли в первые два года княжения Рюрика на Руси, он стал князем крупного и самостоятельного государства, совершенно понятно, что он на родину не вернулся: не имело никакого смысла идти на что-то сравнительно незначительное и подчиненное, роль мелкого вассального под немцами князька его удовлетворить, конечно, не могла.

Итак, еще до 1841 года в Мекленбурге, т. е. в старинной области ободричей, еще существовала легенда о бывших своих славянских князьях, ушедших на восток, в Русь, и прославившихся. Память о событии сохранили славяне: одни — откуда вышли эти князья, другие — куда пришли эти князья. Соседи — народы германского корня — этого ничего не сохранили потому, что это их не касалось. Если бы ободричи не были раздавлены германцами, то до нас дошло бы и писаное известие, западное известие о «призвании варягов», но ободриты были ассимилированы (окончательно только в XVIII и XIX веках) и до нас дошла только народная память.

Мы особо подчеркиваем, что узнаем об этой легенде от совершенно постороннего человека — француза, случайно посетившего Мекленбург и записавшего легенду, к спору о происхождении Руси он не имел никакого отношения. Объективность его не подлежит ни малейшему сомнению.

Нельзя также не отметить, что эта замечательная находка была сделана не профессионалом-историком, а историком-любителем. Ю. П. Миролюбов наглядно показал, какой огромной важности факты могут быть внесены в историю только любителем, заострившим свое внимание на темных вопросах истории Древней Руси.

Итак, отец Рюрика был князем славянского западного племени оботритов (или ободричей) и звали его Годлав.

Добавим, что сообщение Мармье, вероятно, не является единственным. Нам попадалась статья некоего Левицкого, в которой он утверждает, что у Гельмольта[155] есть глухое указание о переселении из области западных славян трех братьев куда-то далеко на восток, где они образовали большое государство. К сожалению, несмотря на наши поиски, этого места мы у Гельмольта не могли найти. Надо полагать, что Левицкий просто спутал источник, и уж конечно не заимствовал это глухое указание из дорожных писем француза Мармье. Очевидно, имеется еще какой-то источник, но его надо найти, найдется он, вероятно, в литературе о западных славянах, литературе, известной крайне плохо и не имеющей библиографической сводки.

Может возникуть вопрос: славянское ли имя Годлав? Ответить трудно, так как оно не похоже и на германское. Трудно ожидать, чтобы легенда донесла его с IX века неповрежденным, тем более, что оно, несомненно, передавалось из уст в уста онемеченными славянами. Надо думать, что при написании критической истории западных славян личность Годлава вскроется сама собой, и тогда мы узнаем и точное его имя. Будем надеяться, что мы до этого докопаемся: мы знаем теперь, где и что искать.

4. «Влесова книга» — новый, совершенно неизученный источник о Древней языческой Руси

Как известно, всё, что мы знаем о Древней Руси, заключено в летописях, писанных монахами, и трактуется исключительно с христианской точки зрения. От предыдущей эпохи, эпохи многовекового язычества не осталось ничего, ни единой строчки. Тем ценнее находка источника, относящегося к языческому времени, и в особенности потому, что он заглядывает довольно глубоко еще в доаскольдовскую Русь. Туман, совершенно покрывавший этот отрезок истории, начинает рассеиваться, и перед нами встает Древняя Русь в значительно ином облике. Прежде всего, однако, следует сказать несколько слов о том, где, когда, кем и при каких обстоятелствах открыт этот новый источник[156].

История находки «дощечек Изенбека»

Смутные сведения о существовании дощечек со старинными русскими письменами дошли до сведения ученого этимолога А. А. Кура, и он обратился к читателям журнала «Жар-Птица» (сентябрь 1953 г.)[157] с просьбой, не знает ли кто-нибудь подробностей о них.

В ответ он получил от Ю. П. Миролюбова из Бельгии следующее письмо: «Уважаемый госп. Ал. Кур! К сожалению, не знаю Вас, как только под этим, несомненно, сокращенным именем. Дощьки библиотеки А. Изенбека (не Изембек, как Вы пишете ошибочно), русского художника, скончавшегося 13 августа 1941 г. в Брюсселе, видел я, наследовавший имущество покойного, еще задолго до его смерти.

Эти дощьки мы старались разобрать сами, несмотря на любезное предложение Брюссельского университета (византийский отдел факультета русской истории и словесности, проф. Экк, русского ассистента кажется Пфефера) изучить их по вполне понятным причинам. К сожалению, после смерти Изенбека, благодаря небрежности хранения имущества последнего куратором, дощечки исчезли.

Изенбек нашел их в разграбленной усадьбе не то князей Задонских, не то Донских или Донцовых, точно не помню, т. к. сам Изенбек точно не знал их имени. Это было на Курском или Орловском направлении. Хозяева были перебиты красными бандитами, их многочисленная библиотека разграблена, изорвана, и на полу валялись разбросанные дощьки, по которым ходили невежественные солдаты и красногвардейцы до прихода батареи Изенбека.

Дощьки были побиты, поломаны, а уцелели только некоторые, и тут Изенбек увидел, что на них что-то написано. Он их подобрал и всё время возил с собой, полагая, что это какая-либо старина, но, конечно, никогда не думал, что старина эта была чуть ли не до нашей эры. Да и кому это могло прийти в голову!

Дощьки благополучно доехали до Брюсселя, и лишь случайно я их обнаружил, стал приводить в порядок, склеивать, а некоторые из них, побитые червем, склеивать при помощи химического силикатного состава, впрыснутого в трухлявую середину. Дощьки окрепли. Надписи на них были странными для нас, так как никогда не приходилось слыхать, чтобы на Руси была грамота до христианства.

Это были греческо-готские буквы, вперемешку, слитно написанные, среди коих были и буквы санскритские. Частично мне удалось переписать их текст. О подлинности я не берусь судить, т. к. я не археолог. Об этих дощьках я писал лет пять тому назад в Русский Музей-Архив Сан-Франциско, где вероятно сохранился документ об этом.

Так как дощьки были разрознены, да и сам Изенбек спас лишь часть их, то и текст оказался тоже разрозненным; но он, вероятно, представляет из себя хроники, записи родовых дел, молитвы Перуну, Велесу, Дажьбогу и т. д.

Настоящее рассматриваю, ввиду неожиданного интереса с Вашей стороны к записям этим, как показание, данное под присягой, и готов принести присягу по этому поводу дополнительно.

Искренне уважающий Вас Юрий Миролюбов.

26 сентября 1953 г. Брюссель.

П. С. Прошу это письмо напечатать в журнале “Жар-Птица”. Фотостатов мы не могли с них сделать, хотя где-то среди моих бумаг находится один или несколько снимков. Если найду, то я их с удовольствием пришлю. Подчеркиваю, что о подлинности дощек судить не могу».

Некоторые дальнейшие подробности мы узнаем из письма Ю. П. Миролюбова от 20 февраля 1956 года к автору этой работы: «…Скажу о “дощьках Изенбека”, что во время гражданской войны, в 1919 году, полковник Изенбек, командир Марковской батареи, попал в имение, кажется, Куракиных, где нашел хозяев зверски убитыми, дом разгромленным, а библиотеку разорванной (т. е. книги, конечно), всё валялось на полу.

Он прошелся по этому слою бумаги и услышал треск, нагнувшись, увидел “дощьки”, часть которых была раздавлена матросскими сапогами. Он приказал вестовому всё собрать в мешок и хранить пуще зеницы ока. С этим мешком он приехал в Брюссель, где я 15 лет разбирал “сплошняк” архаического текста, где все слова, имевшие “ч”, имели “щ”.

Это оказалось рукописью либо VIII, либо, частями, еще более ранней. К сожалению, подлинники были украдены после смерти Изенбека, художника, из его ателье, и кроме 3 фотокопий у меня есть лишь текст, переписанный мной, и разделенный на слова тоже мной.

У меня рукопись не вызывает сомнений в ее подлинности. Другое дело — отношение к тексту “авторитетов”. Эти люди всегда подозревают всё. Поэтому я не хотел публикации до моей собственной смерти, но г. Кур опубликовал. Остальное Вы узнаете от него. Чтобы текст “дощек” не пропал я отослал его копию и имевшиеся у меня фотокопии в Русский Музей-Архив в San Francisco, а там как раз работал А. А. Кур. Он стал настаивать на публикации текстов.

Из текстов мы узнаём, что была “Русколань, Годь (Готы) и Суренжська Русь”. Там же говорится о “седьми вецы Трояни”, относящихся к до-Аскольдову периоду, а также о том, как Русь была “Карпенська”. Есть там посвящение в языческие мистерии, призывы к благочестию и к борьбе за “Руську Земе” и др.

Есть и формы глагола: “бенде, бендешеть”, и если бы не слова: “Асклд и Дирос”, то можно было бы всё отнести к VII веку.

Впечатление общее: разные тексты, по крайней мере два из разных периодов. Ну вот, пока главное…»

Итак «дощечки Изенбека» были найдены в 1919 году полковником Изенбеком, командиром Марковской батареи, где-то в имении «в Курском или Орловском направлении». Кто были владельцы имения — неизвестно.

Прежде всего, очевидно, еще не поздно узнать маршрут Марковской батареи в 1919 году, — несомненно, есть еще товарищи Изенбека, которые смогут восстановить по памяти или по документам путь этой батареи. Это чрезвычайно облегчило бы установление, кто был владельцем имения, в котором дощечки были найдены.

Изенбек помнит каких-то князей Задонских, Донских или Донцовых. Миролюбов упоминает Куракиных. Конечно, наши генеалоги немедленно могут сообщить, существовали ли такие князья, а другие — подтвердить, были ли имения у таковых «в Курском или Орловском направлениях». Если бы мы узнали имя владельцев, это дало бы возможность сообразить, из каких родственных архивов могли они получить эти дощечки.

Первое, что бросается в глаза узнающему эту историю, это то, что в 1919 году существовала какая-то несомненно состоятельная, образованная семья, владетельница большой и, вероятно, очень старой библиотеки, которая была так безразлична к истории и культуре своей родины, что не удосужилась сообщить какому-нибудь ученому или университету о существовании дошечек. Поистине глубину культуры этих людей трудно измерить.

Второе, что бросается в глаза, это то, что Изенбек (полковник, участник археологических экспедиций!), понимая значение дощечек (иначе он не стал бы таскать мешок с ними по всей Европе!), не отметил точно, где, когда и из чьей библиотеки он взял эти дощечки. Это ли не русская халатность!

Далее, пытаясь разобрать письмена сам, он отклонил помощь Брюссельского университета, надеясь, очевидно, на свои силы, но не догадался сделать то, что нужно было сделать: 1) немедленно сфотографировать дощечки, тем более, что современная фотография умеет открывать подробности, недоступные человеческому глазу, 2) разослать копии в наиболее важные библиотеки: в British Museum в Лондоне, в Bibliotheque Nationale в Париже, в библиотеку Ватикана в Риме и т. д., 3) широко оповестить русскую общественность о находке, 4) дать хотя бы краткие сведения о ней в иностранную прессу и 5) главное, обеспечить хранение. В результате дощечки украдены, имеются всего лишь три фото, и о находке мы узнаем только в 1954 году, т. е. через 35 лет. Это тоже своего рода варварство.

Мы, конечно, благодарны Изенбеку от всей души за находку, но сделано всё было не совсем по-людски. Случай с Изенбеком печальный, более того, трагический пример для многих. Впрочем, существовали обстоятельства, объяснявшие многое в поведении Изенбека, для этого необходимо ознакомиться с его краткой биографией.

Биографические данные об Ф. Л. Изенбеке

(Данные сообщены чрезвычайно любезно Ю. П. Миролюбовым в ответ на вопросник, направленный нами к нему. Мы несколько сократили его ответ и иначе расположили сведения, оставив почти везде собственные слова Ю. П. Миролюбова.)

Федор Артурович Изенбек (себя он называл Али, считая, что он мусульманин) родился в 1890 году в Санкт-Петербурге (точная дата сейчас не установлена, ибо не все материалы об Изенбеке распакованы). Отец его был морским офицером, а дед был настоящим беком из Туркестана (бек по-восточному — дворянин).

Ф. Изенбек (или Али Изенбек, как все его звали в Брюсселе) окончил морской корпус и ушел в Академию Художеств. Служил в туркестанской артиллерии, откуда был выпущен прапорщиком запаса. После этого он участвовал в качестве художника-зарисовщика в экспедиции профессора Фетисова в Туркестане. Его рисунки в количестве нескольких сот были переданы в Академию Наук, а сам он имел звание коррреспондента академии.

Археология Туркестана была ему близка, и сам он был любителем старины, хотя никаких коллекций в Брюсселе не собирал. Его картины сплошь полны туркестанских орнаментов, самый характер рисунков восточный, и типы полотен — тоже восточные. Всё, что удалось спасти после смерти Изенбека, т. е. около 60 картин и рисунков, находится в руках Ю. П. Миролюбова. Стоимость их определена в 50 000 долларов.

В гражданской войне Изенбек был уже в чине капитана в Добровольческой армии. Закончил войну в качестве командира Марковского артиллерийского дивизиона, и был в чине полковника.

Попал в Бельгию из Франции, где и обосновался. Был приглашен на фабрику ковров общества «Тапи» (ковер), где создал около 15 000 рисунков самых различных ковров, как персидских, так и иных восточных стран.

Скончался 13 августа 1941 года в Брюсселе.

Дощечки попали в его руки случайно. Найдены они были в имении не то князей Куракиных, не то Донских или Задонских, точно неизвестно. У Ю. П. Миролюбова есть основание думать, что это было имение Куракиных где-то к северу от Харькова и к югу от Орла.

«Думаю, — говорит Ю. П. Миролюбов в письме к автору от 16 июня 1956 года, — что сам Изенбек не понимал истинного значения “дощек”, но считал, что они представляют известный интерес. Как участник археологических экспедиций, он не мог не знать их значения, но ближе ими не интересовался, хотя и был до крайности ревнив к ним, и никому их не показывал. Даже мне он их показал года через три нашего знакомства!.. Он очень подозрительно относился ко всяким поползновениям насчет “дощек”. Даже и мне он их не давал на дом! Я должен был сидеть у него в ателье, на рю Беем, в Юккле, и там он меня запирал на ключ, и раз я у него просидел в таком заключении двое суток! Когда он пришел, то был крайне удивлен. Он совершенно забыл, что я у него в ателье, и если бы не какая-то бумага, за которой он пришел, он бы и не вернулся домой раньше недели…

Не думаю, что он показывал многим “дощьки”, а если показывал, то бельгийцам, ибо русским не особенно доверял, да они и не интересовались такими вещами…

По натуре он был очень лаконичным, скрытным и недоверчивым. Добиться от него малейших подробностей было невозможно… Обрабатывать “дощьки” сам Изенбек не мог, ибо со славянским языком, а тем более с диалектами славянского языка, не был знаком совсем. Он говорил по-татарски, туркменски и, кажется, еще на одном из среднеазиатских языков. По-русски он говорил плохо, как это ни странно. Недостаток его речи, вероятно, происходил от вечно полупьяного состояния. Будучи весьма пьян, он в то же время был очень вежлив с окружающими.

Ничего он не думал предпринимать с “дощьками”, а тем более их продавать. Родственников, как мне известно, у него не было, а о друзьях он ничего не говорил. Автором их он, конечно, не мог быть. Я сам, разбирая тексты, еле понимаю кое-что в них…»

Итак, Ф. А. Изенбек плохо знал русский язык, славянскими древностями специально не интересовался, все его интересы сосредоточивались на Туркестане, художественной деятельности и… вине. Перед нами — типичный любитель, в руки которого случайно попал ценнейший материал, но не сумевший его использовать и даже понять, какой ценности данные находятся в его руках. Он ревниво оберегал для себя находку, и до науки, общества ему дела было мало. Однако мы бесконечно благодарны ему, что он нашел, сберег дощечки и дал возможность Ю. П. Миролюбову списать текст.

История изучения «дощечек Изенбека»

Первым настоящим исследователем дощечек был Ю. П. Миролюбов, в сущности, ему мы обязаны всем. Если бы не он, дощечки Изенбека были бы потеряны навеки. Он проделал самую трудную черную работу над дощечками и транскрибировал текст их.

Трудно сказать, не имея под руками оригинала, насколько безупречно была проделана работа над перепиской текста дощечек, однако ясно, что основной костяк текста передан верно.

Чрезвычайно жаль, что Ю. П. Миролюбов не смог довести свое дело до конца: условия жизни эмигранта, война, переезд из Бельгии в USA, недоверие вокруг заставили его бросить работу и сделать то, что следовало, — передать все материалы в музей. Здесь их и нашел А. А. Кур и настоял на их опубликовании.

Ю. П. Миролюбов, в отличие от Изенбека, верно оценил значение находки и сделал всё, что было в его силах, — в первую очередь тщательно переписал их текст, и только благодаря ему мы этим текстом обладаем.

Следует отметить, что Ю. П. Миролюбов употреблял термин «дощьки», — очевидно, он вычитал это слово из текста, однако слово это чуждо современному литературному языку и нелегко произносимо, поэтому мы предпочитаем употреблять термин «дощечки» и предлагаем применять его к самим дощечкам.

Текст, переписанный Миролюбовым, мы предлагаем назвать «текстом Миролюбова», всё же сохраненное, как произведение, — «Влесовой книгой», ибо на одной из дощечек мы находим указание: «Влес книгу сю птщемо…» Мы не знаем точно, означает ли «Влес» имя автора или писца, либо книга эта была посвящена Влесу, и это неважно, — указание, что книга эта имеет отношение к Влесу, является вполне достаточным, чтобы употребить название «Влесова книга». Название это определенно, кратко и точно. Таким образом, дощечки с письменами мы будем называть «дощечками Изенбека». Текст письмен, как он сохранен Миролюбовым, — «текстом Миролюбова». Произведение же, как таковое, — «Влесовой книгой».

Вторым исследователем «Влесовой книги» и первым ее публикатором и комментатором является А. А. Кур.

Первая статья его под названием «Дощьки» появилась в январском номере журнала «Жар-Птица», 1954 год (стр. 11–16), издающегося уже 10-й год в Сан-Франциско, в ней он оповестил о сущности находки.

В февральском номере того же журнала появилась вторая статья под тем же названием «Дощьки» (стр. 33–35), в которой А. А. Кур привел уже значительные отрывки.

В августе 1954 года последовала статья «Дощечка Изенбека» (стр. 29–34) с дальнейшим текстом и комментариями.

В декабре 1954 года там же (стр. 33–36) в статье «Дощечки» были опубликованы дальнейшие отрывки текста с соответствующими комментариями.

В январском номере того же журнала за 1955 год была опубликована статья «Дощечки Изенбека» (Религия пращуров-предков) (стр. 21–26), окончание в февральском номере (стр. 23–26 и 32). В этой статье опубликовано было впервые и изображение одной из дощечек.

В дальнейшем последовали другие статьи А. А. Кура там же, в которых он довольно подробно касался материалов из «Влесовой книги».

В настоящее время А. А. Кур интенсивно работает, подготовляя издание всего текста.

К сожалению, работа А. А. Кура отражает собой условия эмигрантской жизни и настоящим требованиям науки с технической стороны не удовлетворяет. Почти все его статьи напечатаны литографским образом, что за настоящее научное издание не считается. Такие издания считаются «на правах рукописи», «in litteris», т. е., в сущности, неопубликованными.

Кроме того, текст напечатан неточно, так, например, текст, разбитый на слова, не совпадает с текстом слитно написанного оригинала, есть выпущенные или измененные буквы, пропущенные слова и т. д. Конечно, подобные тексты не могут удовлетворить научного исследователя, остается только надеяться, что мы сможем в ближайшем будущем иметь «текст Миролюбова» напечатанным точно.

Подлинна ли «Влесова книга»?

Когда открывают какой-нибудь новый исторический источник, всегда появляется вопрос: не подделка ли он? В прошлом подделки встречались. Поэтому сомнение является неотъемлемой частью каждого научного исследования. Вспомним хотя бы знаменитую Краледворскую рукопись, подделанную Ганкой[158].

Естественно поставить тот же вопрос и в отношении «Влесовой книги». Рассмотрим все возможности. Подделывателем мог быть либо Изенбек, либо в его руки уже попала подделка. Всякая подделка может иметь следующие основания: 1) либо подделыватель ищет денег, 2) либо он ищет славы, 3) либо, наконец, всё это шутка, чтобы над кем-то посмеяться.

Из того, что мы знаем, видно, что Изенбек не пытался никому продавать дощечек, — значит, соображения материального порядка отпадают. Не искал Изенбек со своими дощечками и славы, наоборот, мы только можем упрекнуть его, что он держал их почти в тайне и так мало способствовал тому, чтобы ученые заинтересовались этими дошечками. Кроме того, ни археологом, ни собирателем древностей он не был. Вообще, о дощечках узнали только через 13 лет после его смерти: отпадает и второе предположение.

Наконец, дощечки не могли быть предметом шутки, — на изготовление их потрачено уйма труда, совершенно несоответствующая шутке. Если мы прибавим к этому, что Изенбек не знал хорошо славянских языков, что дощечки от старости были испорчены частично шашелем, что ни над кем Изенбек не подшутил, — становится понятным, что о подделке Изенбеком дощечек не могло быть и речи.

Но, может быть, они попали в библиотеку настоящих владельцев, будучи подделкой? Такая подделка могла попасть в библиотеку только путем покупки. Значит, какой-то из владельцев был заинтересован и купил подделку, а если так, то не мог не показать другим и до 1919 года дощечки укрыться от всеобщего сведения не могли. Если владельцы знали об их существовании, то дощечки не могли находиться под спудом столько лет. Остается одно вероятное предположение: дощечки переходили из поколения в поколение, будучи погребены в недрах библиотеки-архива, — ими никто не заинтересовался.

Самыми основательными доводами в пользу подлинности дощечек являются, однако, они сами и письмена их. Как известно, всякая подделка имеет своей основной чертой «подделаться» под что-то уже известное, уподобиться ему. Подделыватель употребляет все свои знания и силы, чтобы его произведение было похожим на что-то. В дощечках Изенбека всё оригинально.

1) Хотя мы знаем, что в древности писали на дощечках, — это первые дощечки, которые стали известными; надо было изобрести технику письма на дереве, которая никому фактически не известна в подробностях; каждый фальсификатор, идя по этому пути, понимал, что он может попасться моментально, ибо не было уверенности, что его способ писания на дереве настоящий и что эксперты не обнаружат его подделки немедленно[159].

2) Алфавит, употребленный автором «Влесовой книги», совершенно своеобразный, хотя в основном и очень похожий на кириллицу; ни один известный исторический источник не написан на этом алфавите, — опять-таки факт, чрезвычайно опасный для подделывателя: коль скоро появилось подозрение, могли найти легко и другие его промахи.

3) Язык книги совершенно своеобразный, неповторимый, объединяющий в себе наряду с архаизмами и новые языковые формы; значит, и здесь подделывателю грозила опасность попасться немедленно.

4) Количество поддельного материала огромно — тратить такую уйму труда подделывателю не имело никакого смысла, было бы достаточно и десятой его доли.

5) Некоторые детали текста указывают на то, что автор «Влесовой книги» дает версию, отличную от общепринятой, значит, и здесь автор книги идет не по линии «подделывания», — он совершенно оригинален.

6) Имеются детали, которые могут быть подтверждены только малоизвестными древними источниками, следовательно, фальсификатор должен был иметь тончайшее знание древней истории; при таких знаниях легче было быть известным исследователем, чем неизвестным фальсификатором.

Таким образом, подводя итоги, мы должны принять, что «Влесова книга» подлинна.

Значение «Влесовой книги» для истории

Строго говоря, значение «Влесовой книги», именно прямое ее значение, для истории не очень велико: хронологических указаний немного, немного упоминаний и об исторических личностях, народах и городах, большая часть — легенды, воззвания к благочестию, религиозные рассуждения и т. д.

Однако значение «Влесовой книги» не должно быть и преуменьшено. Ее скудные точные указания ценны не только сами по себе, но и тем, что позволяют связать воедино данные других исторических источников и воссоздать более полную историческую картину.

Пример пояснит нам, в чем дело: у Константина Багрянородного есть указание о «воеводе Лебеди» (так дословно и сказано по-гречески) и государстве его Лебедии, которое существовало в Причерноморье у венгров, которых Багрянородный всегда называет «турками».

Одно слово «воевода» и одно слово «Лебедь», взятые отдельно, многого не значат, но сочетание «воевода Лебедь» ясно говорит о славянстве данного лица. Так как речь идет о государстве в Причерноморье (северном), то вероятность того, что речь идет о славянском государстве, очень велика, хотя Багрянородный и считает, что воевода Лебедь в своей Лебедии был вождем турок, т. е. венгров. В состав его Лебедии могли входить и прилежащие славянские племена и т. д.

Из «Влесовой книги» мы узнаем, что у киевского князя Кия был сын Лебедян, и, естественно, возникает предположение, не является ли Лебедь и Лебедян одним и тем же лицом или близким ему, например, Лебедян может быть сыном Лебедя.

Сопоставляя данные Багрянородного и «Влесовой книги», мы могли бы обо многом умозаключить, а также более точно установить не только эпоху Кия, Лебедя, но и эпоху предшествующих и последующих князей. Мы приводим эти факты только как образец возможного использования «Влесовой книги».

Даже легенды «Влесовой книги» могут быть полезными, ибо ядро их могло иметь историческое значение: легенда, возможно, неточно передает время, место, лиц, обстоятельства, связанные с миграцией какого-то славянского племени к Днепру «с горы Карпенстей», т. е. с Карпат, но самый факт миграции, вполне возможно, является действительным событием, отголоски которого ввиде намеков могут быть найдены и в других исторических источниках. Наконец, данные археологии могут оказать весьма существенную поддержку той или иной легенде. Будущие исследования покажут, в какой степени «Влесова книга» поможет в разрешении некоторых задач истории.

Значение «Влесовой книги» для истории культуры Древней Руси

Значение «Влесовой книги» для истории культуры Древней Руси огромно. Прежде всего, мы должны принять, что письменность у восточных славян существовала задолго до создания кириллицы. Более того: сама кириллица является не изобретением Кирилла, а только усовершенствованием системы, существовавшей до Кирилла.

В VIII главе жития святого Кирилла рассказывается, что во время путешествия в Хазарию (около 860 года, т. е. еще до поездки в Моравию) Кирилл со своими спутниками пробыл некоторое время в Крыму. В Херсонесе (Корсуне древних руссов) он нашел человека, у которого было Евангелие и Псалтирь, написанные «русьскыми письмены».

Зная славянский язык (македонское наречие), Кирилл через несколько дней научился читать и переводить написанное, чем изумил окружающих. Между тем изумляться было нечего: «русские письмена» в основном были только вариантами греческих.

В 863 году, когда Кирилл в Моравии стал перед задачей дать моравам письменность, и прежде всего религиозную, он взял в основу эти «русские письмена», добавил к ним несколько греческих (вроде фиты и ижицы), упорядочил алфавит, создав для каждого славянского звука особую букву, и таким образом создал некий канон славянской письменности.

Что это было так, видно не только из анализа кириллицы и «влесовицы», но и подтверждается прямым историческим указанием: в одной из рукописей XV века прямо говорится: «а грамота русская явися, богом дана, в Корсуне русину, от нея же научися философ Константин», т. е. святой Кирилл.

Конечно, «русьскые письмены» не были изобретением того русина, которого Кирилл встретил в Корсуне, были они в употреблении и гораздо раньше. Болгарский писатель X века черноризец Храбр писал: «Прежде убо словени не имеху книг, но чрътами и резами чьтяху и гадааху, погани суще», т. е. еще до крещения славян, когда они были «погани», они уже употребляли письменные знаки для чтения и счета.

«Крестившежеся римъсками и гръчьскыми письмены нуждаахуся словѣнскы речь без устроениа», продолжает тот же автор, т. е. с момента же крещения славяне стали употреблять для письма греческие и латинские буквы, но «без устроения», т. е. установленных правил.

Храбр, пишучи это, не замечает противоречия в своем утверждении: крещение славян совершилось одновременно или позже изобретения кириллицы, значит, именно до крещения славяне пользовались беспорядочно латинскими и греческими буквами (это он вначале и говорит). Очевидно, Храбр, как монах, хотел подчеркнуть, что письменность пришла только с христианством, но на деле славяне писали уже и до Кирилла.

Так как «влесовица» представляет собой неразвитую, несовершенную кириллицу, то она показывает, какого приблизительно типа существовала письменность до Кирилла. Предки наши были гораздо более культурны, чем это думали норманисты. Считать, что они были дикарями, — примитивизм высшей марки.

Особенно много дает «Влесова книга» для понимания религии предков. Здесь не место развивать картину представлений наших предков о мире, богах, законе жизни и т. д. (об этом мы будем говорить подробно в особом очерке), скажем только, что это была высокоразвитая система воззрений. Предки верили в бессмертие души, в существование рая и были в основном монотеистами.

Была ли «Влесова книга» чем-то единым?

На этот вопрос можно ответить совершенно определенно: не была. Какая-то единая идея, возможно, проходила через все дощечки, но написаны они были несколькими авторами. Авторов было по крайней мере два: 1) один из них, по-видимому, более древний, не употреблял твердого и мягкого знаков, букв «ч», «ю», «ы» и т. д. и писал «менж» вместо «муж», 2) другой употреблял некоторые из приведенных букв, писал «муж» и по времени был ближе к нам.

Очевидно, Влесова книга была чем-то вроде истории или своего рода историческим архивом, заключающим в себе различные по времени наслоения, в создании которого принимало участие по крайней мере двое. Дальнейший анализ дощечек позволит, вероятно, более уточнить количество авторов. Они все, вероятно, были языческими жрецами, поддерживавшими старые языческие традиции и сберегавшими предания и историю седой языческой древности.

Где была написана «Влесова книга»?

На этот вопрос можно получить ответ, используя два пути: 1) язык книги, показывающий, на каком диалекте изъяснялся автор книги, 2) указания местностей, имен и народов, упоминаемых чаше всего в ней, что показывало, кем автор интересовался в особенности.

Язык «Влесовой книги» полон полонизмов: «бенде», «бендешеть», «пренход»[160], «пшеде» и т. д. Исходя из этого, можно было бы предположить, что автор был поляком, однако о поляках, сколько можно судить, в книге нет ни слова, и предположение это должно быть отвергнуто.

Равным образом нельзя признать, что автор «Влесовой книги» писал на каком-то древнерусском наречии, на прадиалекте, как это было высказано. Язык его, хотя и богат архаизмами, все же ушел вперед от церковнославянского языка: нет звательного падежа, почти отсутствует двойственное число, имеется много сокращений, например, вместо «есть» — «есь», вместо «Даждь-бог» — «Даж-бо» и т. д., что показывает уже дальнейшую стадию развития языка.

Писал, по-видимому, русс, но в области сильного влияния Польши. Его область — к западу от магистрали Днепра и, вероятно, к северу от Припяти.

Если мы обратимся к географическим и этнографическим названиям, то увидим, что хотя «ильмерцы» и упоминаются неоднократно, но центр внимания автора не в них, а к югу от них, т. е. не в новгородцах. Вообще, о Новгороде нет ни слова, следовательно, область автора — к югу от озера Ильменя.

С другой стороны, хотя, всюду красной нитью проходит Русь, Киев не подчеркивается, хотя и упоминается. Одновременно с этим упоминаются Литва, Жмудь и т. д., словом, область, редко попадающая в поле зрения летописца типа Нестора-киевлянина.

Принимая всё это во внимание, можно высказать рабочее предположение, что область автора «Влесовой книги» лежала где-то на линии Полоцк — Туров, т. е. в области, где язычество особенно долго удерживалось на Руси.

Само собою разумеется, что, не зная всего текста, трудно высказать достаточно обоснованное мнение, но то, чем мы располагаем, всё же позволяет считать это предположение весьма вероятным.

5. Разбор текста одной из сфотографированных «дощечек Изенбека»

Ниже мы приводим фото одной из дощечек Изенбека с упоминанием «Влесовой книги» и являющейся, по-видимому, началом какого-то текста. Далее мы даем три текста:

1) текст оригинала в транслитерации на современную азбуку, со слитными буквами, с пропусками, словом, так, как он есть. В примечаниях мы оговариваем все неясности, неточности, уклонения от нормы и т. д.

2) тот же текст, но разбитый на слова, со вставкой пропущенных букв, исправлением ошибок и т. д. В примечаниях оговариваются неясности, разночтения и т. д.

3) перевод, причем мы старались передавать елико возможно ближе к тексту, не стремясь к нормам современного литературного языка; поэтому вставляли в перевод и старинные слова и т. д., когда они наиболее точно передавали оригинал и были вместе с тем понятны всякому.

В переводе мы оставили некоторые пустые места, именно там, где мы не уверены в точном понимании оригинала. Мы считали, что правильнее будет показать места недостаточного нашего понимания, чем под сомнительными объяснениями скрыть свое незнание. В будущем мы надеемся, однако, после того как нам станет доступен весь текст, пополнить эти пропуски.

Фото одной из «дощечек Изенбека» с началом текста «Влесовой книги»

Прежде чем приступить к самому тексту, полезно будет ознакомиться с некоторыми особенностями письма на «дощечках Изенбека». Первое, что бросается в глаза, это пропуски букв в словах. Сколько можно судить, это не промахи писца, а способ письма, при котором, ради экономии места, труда и времени, некоторые буквы в общепонятных словах опускались.

Так, например, в первой строке «Влесовой книги» стоит: БГУНШЕМО, ясно, что это значит: БОГУ НАШЕМУ. В 5-й строке находим: ДЖБОУСЛОIША — МЛБУ, что означает: ДАЖЬБОГ УСЛЫША МОЛЬБУ и т. д. Кстати, отметим, что буква «ы» отсутствовала и заменялась комбинацией «oi». В некоторых случаях, однако, «oi» читалось как «о» и «i». Вот эта-то двойственность, вероятно, в устах монаха Храбра и обозначала письмо «без устроения».

В летописях подобные сокращения отмечались титлами, но во «Влесовой книге», сколько можно судить, титла отсутствовали.

Второй особенностью письма было то, что (очевидно, также ради экономии места и времени), если последующее слово начиналось с буквы, которой оканчивалось предыдущее, то писалась эта буква один раз, а читалась дважды: один раз в конце слова, другой раз — в начале следующего слова. Так, например, во 2-й строчке мы находим: РЩЕНБЯКО, очевидно, полностью будет: РЩЕН БЯ ЯКО, или в 3-й строчке: АТОIMЩЖЕНУ, очевидно, следует читать: А ТОЙ IМЩ ЖЕНУ и т. д.

Условимся для точности обозначать вовсе пропущенную букву внесением ее в круглые скобки (А), если же буква должна читаться дважды, мы будем заключать ее в квадратные скобки [А].

Примечания.

1-я строка. Слово «влес» не вызывает замечаний. Буква «с» писалась двояко: похоже на наше «с» и с отворотом вниз, здесь употреблено с отворотом; почему эта буква писалась двояко, сказать невозможно.

«Кнiгу» — не вызывает замечаний, только буква «у» написана так, как во «влесовице» писалась буква «о», но буква больше и петля вниз значительнее.

«Ciy» — сю, очевидно «iy» заменяла «ю», а сама буква «ю» вовсе отсутствовала.

«Птщемо» — неясно по смыслу, по-видимому, происходит от «тщиться», т. е. стараться. Буква «т» писалась, как палочка, но с поперечной чертой ниже вершины, поэтому она не сливалась с горизонтальной чертой над буквами, и буквы «i» и «т» были отличимы, хотя дальнейший текст показывает, что могли быть и сомнительные случаи.

Текст «Влесовой книги» в транслитерациии на современную азбуку

В слове «б(о)гу» буква «б» написана весьма похоже на «к», что и вызвало такое начертание в одной из статей А. А. Кура. Сомневаться, что это «б», не приходится, ибо такое же начертание находим сперва в той же строке в слове «бо», далее в 4-й строке в слове «бя», затем в 6-й строке в слове «бо», наконец, весьма похоже начертание в 5-й строке в слове «ДЖБО».

Дальше следует слово «ИШЕМО», совершенно очевидно значащее «нашему», буква «а» пропущена, странно окончание на «о», когда следовало ожидать «у».

Затем следует буква «у», означающая слово «в»; эта форма архаична и встречается до сих пор в украинском языке, где «у» употребляется всегда, когда далее идет согласная, поэтому украинец говорит: «у Киïвi», и вместе с тем «в Iталiï», ибо во втором случае далее идет гласная.

Далее идут слова: «KIE», «БО», «ЕСТЕ», которые не вызывают замечаний. Слово «ПРIБЕЗIЦА» написано с употреблением «б» в виде комбинации наших «б» и «в». Затем следует слово «СIЛА».

Вся первая строка является цельной фразой, служащей как бы прологом, вступлением к тексту, далее уже идет начало истории — «в оны времены», т. е. «во время оно».

По-видимому, Влес был автором книги, ибо слово «Влес» является подлежащим, неясное по смыслу слово «потщемо» является сказуемым, конец же фразы в дательном падеже, поэтому трудно предположить, что речь идет о боге Влесе. Обращает внимание выражение «прiбезiца сiла», оно кажется из арсенала духовных христианских источников, однако вполне возможно, что христианский стиль воспринял некоторые религиозные выражения из языческого обихода. С этим явлением мы встретимся и в 9-й строке и в иных местах «Влесовой книги».

2-я строка. Слова: «В ОНЫ» не вызывают замечаний, «ы» написано, как и везде в комбинации (oi). Слово «ВРМѢНЫ» написано с пропуском «е», с «ятем» и «oi» в конце. Слова «БЯ МЕНЖ» не вызывают замечаний, слово «менж» несомненно означает «муж», явный полонизм, но вместе с тем не следует забывать немецкое mensch, что показывает какой-то древний корень праязыка. Это слово встречается и в других местах «Влесовой книги», но есть и места, где употребляется слово «муж».

Дальше идет «ЯКЫ», очевидно, произносилось «якый», ибо буквы «й» во влесовице не было. Далее «БЯ». В слове «БЛГ», очевидно, пропущено «а» — следует «БЛАГ». Затем идет буква «А», весьма часто употребляющаяся во «Влесовой книге», как «и». Эта форма уцелела в некоторых древних источниках, например, в «Слове о полку Игореве»: «слава князем, а дружине», переводить следует «слава князьям и дружине». Употребление «а» вместо слова «и» встречали мы до сих пор в некоторых украинских народных песнях, во «Влесовой книге» такой узус является правилом.

Следующее слово «ДБЛЕI». Пропущено «о», буква «б» представлена в варианте, о котором мы говорили выше; буква «ять» не совсем дописана и получается нечто среднее между «ять» и «Е»; конечное «I», по-видимому, читается вторично в следующем слове: «IЖЕ». Далее идет «РЩЕН». Далее следует «БЯ», причем буква «б» написана почти по-современному, но верхняя горизонтальная палочка ниже строчной черты. Буква «я» читается вторично в следующем слове: «ЯКО». Буква «к» в слове «яко» только похожа на «к» и по форме своей ближе всего стоит всё же только к ней.

Буква «о», по-видимому, читается вторично в следующем слове «ОЦТ», которое мы читаем как ««ОТЦ», т. е. «отец», к этому ведет весь смысл фразы, кроме того, пропущена буква «е», и понятна психологически ошибка писца: пропустивши букву, переставить две последующие. Далее идет «в», хотя можно было ожидать, что будет «у» (см. выше). Последнее слово «РСI» — явно: «РУСI».

Интересно, что имя родоначальника Руси (равно как и его жены и дочерей) здесь опущено.

3-я строка. «А» = и; «ТОI» = ты(й). Буква «i», по-видимому, читалась вторично в следующем слове «IМЩ». Слова: «ЖЕНУ I ДВА ДЩЕРЕ» не вызывают особых замечаний, только здесь мы встречаем связующее «i», и кроме того, употреблено не «две», а «два», — явление, с которыми мы встречаемся в книге неоднократно. Здесь, возможно, отголосок двойственного числа.

Этими словами вторая фраза, по-видимому, заканчивается. Далее следует: «IМАСТА ОН А СКТI», очевидно, буква «о» в слове «скот» пропущена, буква «а» опять обозначает «и». Далее: «А КРАВЕ» снова «а» играет роль «и»; интересна форма «крава» — корова. Далее: «I МНГА», ясно, что читается «и многа». Буква «а» написана с дополнительной палочкой, делающей ее весьма похожей на современную «а». Затем следует «ОВНОI» = овны = бараны.

Интересно значение слова «скот»: и здесь, и в других местах из этого понятия исключаются коровы и овцы, возможно, что словом «скот» обозначали только лошадей, либо одних быков. Строка кончается буквой «С».

4-я строка. Следует конец фразы: (С) «ОНА», т. е. с «оными». Далее: «I БЯ ТОI», здесь «и» употреблено в обычном значении, буква «б» представлена вариантом, о котором говорилось, буква «т» написана необычным образом, именно верхняя горизонтальная палочка сливается с горизонтальной линией строки, и только едва заметные изгибы вниз, видимые в лупу, показывают, что мы имеем дело здесь с «т», а не с «i». Означает ли «ты» — тый, т. е. относится ли к отцу или к двум дочерям, решить трудно, ибо следующие 9 букв нам расшифровать не удалось, именно «ВОСIОУПЕХ». Из этих букв только «ять» не совсем дописана. По-видимому, выражение касается дочерей: «и бя те во…»

Далее: «А ОН», буква «н», по-видимому, читается вторично в слове: «НIГД» (конечное «е» опущено).

Далее: «НЕ IМЩ МЕНЖ ПРО ДЩР СВА», в слове «дщр» пропущены два «е» — следует «дщере сва». С формой «сва» мы встречаемся часто в других местах, по-видимому, это характерная черта языка книги. Буква «А», по-видимому, читается вторично: «А ТАК МОЛЯ».

5-я строка. «Б3I А БОI». Буква «о» явно пропущена, следует: «БО3I»; «АБЫ», написано с «б» в форме варианта. Далее: «РД» — ясно: «РОД». Далее идет черточка, как для буквы «г», но самая буква отсутствует, пишущий, очевидно, начал писать, но бросил и написал дальше иную букву. Далее следует: «СГО». Из контекста видно, что следует «ЕГО», т. е. «род его». Этот пример показывает возможность явных ошибок писца. Затем идет: «СЕ НЕ СЕ ПРСЕЩЕ». Из контекста ясно видно, что одно «се» является лишним. Далее: «А ДЖ БО», ясно, что: «А ДАЖДЬБОГ». Буква «б» написана ввиде варианта, но с третьей почти горизонтальной палочкой. Затем идет: «УСЛОIША» = «услыша», не вызывающее замечаний. Далее: «МЛБОУ ТУ», ясно: «мольбу ту», пропущено «о» и мягкий знак, звук «у» передан удлиненной формой: «оу». Буква «б» в форме варианта. Далее: «А ПО МЛБЕ», очевидно: «а по мольбе», «о» снова опущено и «б» в виде варианта.

6-я строка. «ДАЯЩМУ» = «ДАЯЩ ЕМУ» — интересный случай выпадения «е». Далее: «IЗМЛЕНОI» = «IЗМОЛЕНЫ». Далее следует «АКО», но в предшествующем «ОI» была палочка, которую, очевидно, надо читать вторично, и получаем «ЯКО». Далее: «БЯ». С этого места связный смысл текста обрывается и мы имеем только части, понятные сами по себе, но не дающие совершенно ясного смысла.

Далее идет: «ОЖЕЩА» — значение слова неясно, по смыслу всего отрывка можно предполагать, что речь идет о свадьбе дочерей. Затем следуют «ОI», читающиеся обычно как «ы». Далее: «ТАЯ», очевидно, производное от «те», затем «СЕ БОГ», последняя буква, очевидно, читается вторично: «ГРЕНДЕ», очевидно, «грядет». Наконец: «МЕЗЕ НОI», т. е. «меж нами».

7-я строка. Эта строка состоит из вполне ясных отдельных слов, но общий их смысл темен. Мы имеем: «А IМЕМО», т. е. «и имеем»; это выражение повторяется в 8-й строке, с той только разницей, что написано не «Е» а «ять», что показывает одинаковое звучание обеих букв во времена написания книги, т. е. весьма позднее. Далее следует: «ВРЖЕТЕСЕ», т. е. «броситься» — неясно. Далее: «СЕ БО ЯСНА» — непонятно. Далее следует: «ТЩЕМО», написанное совершенно так же как и в 1-й строке «ПТЩЕМО» — выражение также неясное. Далее следует вполне понятное: «ТУ БГ», очевидно «БОГ, ВЛЕС» и «ОТРЩЕ НЕСЯ», очевидно, следует читать «ОТРОЩЕ».

8-я строка. Эта строка также состоит из ясных отдельных слов, но общий их смысл темен. Начинается она довольно ясным: «СЕМУ ГРЕДЕХОМ», т. е. «сему следуем», далее следует «СЕН», сочетание непонятное, но повторяющееся и в других текстах; возможно, что «се» представляет собой отдельное слово, а «н» следует присоединить к следующему. Далее идет ясное: «А IМЕМО ДО БЗЕ НАША», очевидно, следует: «до бозе наша»; «б» написано как не оконченное вверху «в». Далее идет: «I ТОМУ РЩЕМО ХВЛУ», очевидно «ХВАЛУ», употребление «ять» вместо «е» опять-таки говорит о звуковом смешении этих букв. Последнее слово написано явно сжато, что показывает, что слово подгонялось под горизонтальную строчную черту, иначе говоря, ясно, что сначала писалась черта, а потом буквы, а не наоборот.

9-я строка. Все слова и смысл строки понятны. «БУНДЕ» — «БУДЬ», «б» написано, как не оконченное вверху «в». Далее идет «БЛГСЛВЕН» — ясно: «бл(а) г(о) сл(о) вен»; «ВОЖДЫ» и «НОIНЕ» = «НЫНЕ», «А ПРСНЕ» = «И ПР(И) СНО». Затем следует: «О ВЕКОI» = «ВЕКЫ», «А ДО ВЕКОI» = «И ДО ВЕКЫ».

10-я строка. «РЩЕНО ЕСЕ» = «РЩЕНО ЕСТЬ», и далее: «О КУДѢСНIЦОI» = «О КУДЕСНИЦЫ». Слово «о», вероятно, имеет здесь иное, чем обычно значение, скорее всего, «у». Далее идет: «А ТЕ ПРШЕДШЕ» — ясно: «пришедше». И на конце непонятное: «НСОВРЦЕТСЕ»; возможно, что последнее слово непонятно потому, что конец фразы перешел на другую сторону дощечки или даже на другую дощечку.

Хотя весь смысл нами не понят, но общее содержание ясно: это начало истории, снабженное благочестивыми размышленниями. Речь идет о праотце русов, но имя его здесь не названо. Разбор дальнейших дощечек, вероятно, позволит и уточнить смысл, и найти соответствующее место во «Влесовой книге». Судя по всему, это ее начало. Отложим, поэтому, дальнейшее рассмотрение до следующего выпуска нашей работы.

6. Новейшее изощрение норманизма

В 1953 году профессор А. Stender-Petersen выпустил книгу под названием «Varangica» (Aarhus, Дания), состоящую из ряда статей, главным образом старых (еще с 1925 г.), но в подновленной редакции. В книге 14 статей, занявших 262 страницы, написаны они по-немецки, по-французски и по-английски.

Особенно интересна последняя статья, написанная по-русски: «Четыре этапа русско-варяжских отношений». Она представляет собой общий вывод из всех предыдущих, объединяя их в одну систему вокруг новой гипотезы. Таким образом, книга представляет собой некое логическое целое.

В изложении наших критических замечаний будет целесообразно следовать ходу изложения Стендер-Петерсена.

1. Стендер-Петерсен отмечает, что старый спор норманистов и антинорманистов разгорается. Это верно. Этому имеются два основания:

1) На сцену векового спора выступили совершенно новые люди по своим методам и способу научного мышления. Мы подразумеваем советских историков, а также тех, которых старая школа историков, будь то норманисты или антинорманисты, удовлетворить никак не может. Для них многое в вековом споре кажется какой-то кошмарной нелепостью. Не хочется верить, что ученые люди в XX веке могут удовлетворяться таким подобием логики при решении важнейших исторических вопросов, в особенности если это касается решения проблем истории при помощи… филологии! Да еще в той форме, какую мы имеем.

На одном слове, которое совершенно не исследовано ни исторически (в смысле своего происхождения и начала употребления), ни с точки зрения сравнительного языкознания, строятся ответственнейшие выводы, исходя из чисто личных и вовсе недоказанных предположений. Поэтому спор о Руси и варягах должен был возникнуть, ибо без переоценки ценностей в данный исторический момент обойтись нельзя.

2) За последнее время вышел ряд книг норманистского толка (Vernadsky, Paszkewicz), извращающих историю Древней Руси. Естественно, что это не может не вызвать ответной реакции. Хотя эти книги — последняя лебединая песня норманизма, как научной теории, теории отжившей и конченной, — с ней приходится считаться благодаря некоторым чертам текущего момента, именно потому, что она всплыла на международную арену. Если до сих пор спор носил большей частью академический характер, сейчас он начинает охватывать более широкие массы.

Можно было полагать, что последние десятилетия, принесшие огромное количество фактов против норманизма, будут учтены норманистами. На деле оказалось иное: пережитки «осколков разбитого вдребезги», занявши за последние десятилетия видные положения в западноевропейском обществе, выпустили ряд работ, которые совершенно отравляют сознание масс, и притом значительного числа народов. Не возразить на эти выступления нельзя, поэтому спор должен иметь место.

2. Стендер-Петерсен видит наличие спора в полемике между Грековым и Арнэ. При всем уважении к этим ученым согласиться с этим мы не можем: слишком уж узка база, на которой начал было разгораться спор. Ну, скажите, пожалуйста, где можно найти журнал «Новое Время» или газету «Дагенс Нихетер»? Разве это органы, где может быть развита настоящая научная дискуссия? Ведь это органы узко-провинциального значения. Мы же нуждаемся в полемике, ведущейся на широкораспространенных европейских языках (английском, французском, немецком) и в органах печати, доступных значительному числу интересующихся во всех концах земного шара. Необходим широкий форум, тезы и антитезы, чтобы дать материал для самостоятельного суждения западноевропейского читателя, чтобы он мог увидеть историю Древней Руси не через кривые очки Вернадского, Пашкевича, Стендер-Петерсена, а через очки точных фактов и документов.

3. Стендер-Петерсен отмечает, что между двумя лагерями теперь больше переходных ступеней во мнении представителей обеих школ, — это ошибка перспективы. На деле антинорманисты провели еще более резко грань между обеими школами, чем это было прежде. Никаких компромиссов они сейчас не склонны признавать, — спор может кончиться только полной сдачей оружия норманистами, ибо нечего рассуждать о степени и времени влияния норманнов на Русь, если этого влияния не было или, точнее, оно было мизерным.

Что же касается норманистов, то действительно среди них есть множество оттенков и течений, и нельзя не констатировать полного развала норманнской теории, ибо норманисты начинают бить друг друга, следуя изречению — «своя своих не познаша». К компромиссному течению среди норманистов принадлежит и сам Стендер-Петерсен.

4. Он далее отмечает наличие в споре национализма и обещает подойти к решению задачи объективно: он, мол, по рождению датчанин, но по первому научному образованию русский. Какова его объективность — мы увидим ниже.

Вообще говоря, вся подоплека этого научного спора чисто националистическая: разные «варяги» никак не могут отказать себе в удовольствии возвеличить свой народ за чужой счет. Им не принадлежащее они пытаются присвоить себе, не стесняясь никакими кодексами морали.

Мы уже указывали на примере Томсена, соотечественника Стендер-Петерсена, до какой научной и моральной беспринципности он доходит. Производя анализ имен послов Игоря с точки зрения их национальности, о некоторых именах он прямо говорит, что не знает их происхождения, и ставит вопросительный знак. Это не мешает ему, однако, при подсчете смело относить эти неизвестные имена к скандинавским.

Очень хотелось бы знать мнение Стендер-Петерсена по этому поводу, т. е. отгораживает ли он себя от подобных шарлатанских приемов или соглашается с ними. По-видимому, последнее имеет место, ибо везде он упоминает имя Томсена с величайшим уважением и ни слова не говорит о передергиваньях последнего.

Наконец, хотелось бы знать и следующее: считает ли он самозащиту славян от ограбления их скандинавами шовинизмом или это только действие совершенно нормальное всякого уважающего себя и других народа.

Историю русско-варяжских отношений Стендер-Петерсен разбивает на четыре этапа.

I. Первый этап он представляет себе следующим образом: «Русь» — это шведское племя, осевшее в области древних славян.

Появление шведов-Руси «не следует себе представлять ни как насильственное завоевание, ни как добровольное призвание».

Таким образом, Стендер-Петерсен наносит прежде всего удар по старым норманистам: 1) он не признает завоевания северо-восточных славян пришельцами-скандинавами, 2) не признает он также, что «варяги» явились по приглашению славян.

Он утверждает, что «движение викингов, исходившее главным образом из Дании и Норвегии, было явлением совершенно иного порядка, чем продвижение, стихийное и анонимное, племен, исходивших из северо-восточной Швеции и направлявшихся на восток от Балтийского моря. Между сферами этих двух разнородных движений можно провести отчетливую границу, которая шла от острова Готланд на юг через Балтийское море к устьям Вислы, а отсюда по названной реке и ее притокам вплоть до речных систем восточной Галиции и до Черного моря. На запад от этой линии мы не встречаем представителей движения восточного, шведского, а на восток от нее не встречаем викингов».

Мы должны быть благодарны Стендер-Петерсену, что он поставил точку над «i»: он, датчанин, норманист, совершенно отрицает присутствие викингов, т. е. в первую очередь датчан и норвежцев, к востоку от меридиана Готланда.

До известной степени он прав: восточная часть Прибалтики сравнительно редко была объектом нападений норманнов, специализировавшихся главным образом на грабеже побережий Западной Европы: страна была бедна, малоизвестна и грабить было нечего.

Поэтому всю болтовню о Галоголанде, т. е. о норвежцах в Восточной Европе в области у славян, следует прекратить. Предоставим этот участок спора Стендер-Петерсену — он будет защищать нас от датчан и норвежцев, на нашу же долю останутся только шведы.

Таким образом, норманист Стендер-Петерсен совершенно разбивает фронт норманизма на две части и от одной части его, именно западной, «викинговской», он совершенно отказывается. Налицо крупное поражение неонорманизма — норманист честно признает, что западная, самая знаменитая часть норманнов решительно никакого влияния на Северо-Восточную Русь не оказала, и именно потому, что она совершенно не имела соприкосновения с Древней Русью, т. е. утверждает то же, что и мы.

Зато Стендер-Петерсен утверждает и нечто иное: «Племя шведской Руси было просто племенем мирно экспандирующих земледельцев-колонистов…» «Племя это осело в треугольнике от Белоозера через Ладогу до Изборска». В этих двух фразах, в сущности, и заключается вся новая гипотеза Стендер-Петерсена. Она абсолютно неприемлема в силу следующих соображений:

1. Скандинавия издревле была малонаселенной страной. По исчислениям Монтелиуса[161], даже в исторические времена население всего громадного полуострова насчитывало всего 200 000 человек. Совершенно очевидно, что за несколько веков до этого население было еще меньше, и, следовательно, не было решительно оснований для эмиграции. Мирная эмиграция всегда обуславливается только перенаселенностью. О перенаселении Скандинавии в V — Х веках не могло быть и речи, как не может быть речи об эмиграции из современной Австралии, потому что, мол, там не хватает для людей земли.

2. Никогда Швеция, как и вся Скандинавия, земледельческой страной не была. Камни, болота, озера и леса занимали, в сущности, всю ее площадь. (Если теперь мы имеем в Швеции довольно развитое земледелие, то это является результатом более чем 1000-летней деятельности человека, протекающей в условиях постепенного потепления климата.)

За последние 1000 лет болота осушены, леса вырублены, почва удобрена и очищена, выработаны устойчивые сорта культурных растений, работа земледельца механизирована и т. д. В те же времена просто не было земледельцев для переселения. Население занималось рыболовством, охотой, скотоводством и, частично, земледелием.

3. Если земледелец переселяется, то конечно, в места, более пригодные для земледелия. Зона Изборск — Белоозеро была несомненно хуже для земледелия: климат более суровый, континентальный, зимы длиннее, лета короче. Почвы весьма бедные, дающие ничтожный урожай. Летописи Новгорода пестрят известиями о страшном голоде, посещавшем эти края. Гибли тысячами, доходили до людоедства и т. д., и всё это во времена значительно более поздние, когда транспорт улучшился и возможность подвоза съестных припасов является значительно более осуществимой.

4. Эмиграция за море была несомненно крайне трудной технической операцией. Для этого нужно было владеть не только искусством мореплавания, иметь суда, но и обладать постоянно налаженным транспортом.

Переселение нельзя было совершать по формуле — «сел и поехал», надо было перевезти с собой скот, орудия, запасы пищи и одежды, семена и прочее имущество. Недостаточно было пересечь море, высадиться на берег и перевезти имущество по земле, не имевшей дорог. Надо было создать жилье, т. е. начинать жизнь совершенных Робинзонов, и притом в земле совершенно дикой и переполненной зверьем, небезопасным даже для человека. Вероятность возможности подобного переселения ничтожно мала, если даже и не вовсе исключена.

5. Можно было бы допустить еще возможность переселения с одного побережья Балтики на другое, но, по представлениям Стендер-Петерсена, переселение совершалось через головы финских, эстонских и других племен, сидевших вдоль побережья. А ведь добраться от эстонского берега Балтики хотя бы только до Изборска — дело нешуточное.

Нельзя также думать, что подобное переселение могло совершаться безболезненно: несмотря на редкость населения в районе Финского залива, Ладоги, и т. д., местное население несомненно отрицательно относилось к иммигрантам, — таково уж свойство человеческой натуры. Здесь же имело место столкновение двух совершенно разных корней племен, естественно, отталкивавшихся друг от друга.

Наконец, если иммиграция была незначительной, то пришельцы должны были немедленно ассимилироваться. Если же иммиграция, допустим, была значительной, дело без тяжелых конфликтов обойтись не могло. Вообще, предположение о массовом мирном врастании иммигрантов принадлежит к области совершенной маниловщины, всё это только голая теоретизация у теплого камина, с жизнью, с фактами ничего обшего не имеющая.

6. Допустим, однако, что совершенно невозможное свершилось, — что шведское племя Русь вклинилось в виде огромной компактной массы в среду финских и славянских племен.

Этот клин не мог быть чем-либо малозаметным и ничтожным — дело касалось огромного пространства от Изборска и до Белоозера. Значит, это племя жило здесь веками, иначе не было возможным освоить столь большую площадь даже при условии усиленной иммиграции. Но если это так, то это шведское племя должно было оставить после себя многочисленные археологические следы. Их нет!

Замечание Стендер-Петерсена, что «нет никакого основания думать, чтобы оно (шведское племя Русь) по культуре в каком бы то ни было отношении отличалось от остального шведского населения Финляндии или же от окружающих его финских и славянских племен», является просто диким: нет и не было в мире племен, которые, даже будучи родственными, не отличались бы друг от друга. Здесь же должно было иметь место столкновение по крайней мере трех, совершенно отличных этнических корней: германского, финского и славянского. Эти комплексы племен прошли совершенно различный исторический путь, отличаются друг от друга только им присущими физическими и умственными чертами, поэтому также отличны и их материальные культуры.

Тип погребения, ориентация покойника, набор предметов, полагаемых в могилу, характер этих предметов, тип утвари, орудий, украшений и т. д., — всё это должно было отличаться от таковых славянских и финских племен. Если этого на самом деле нет, — значит, вообще не было никакого вклинивания «шведского племени Русь». Стендер-Петерсен, высказывая подобную мысль, открывает всю легкомысленность своего построения, археологии он не знает и значения ее он не понимает.

7. Если «шведское племя Русь» жило веками на пространстве от Изборска до Белоозера и играло при этом такую роль, что по его имени стали звать затем миллионный народ даже того времени, — исчезновение его с языком, обычаями, предметами материальной культуры и т. д. является чем-то совершенно сверхъестественным.

Те полтора десятка слов, якобы шведских, найденных в русском языке, не могут считаться остатками языка «шведского племени Русь» — количество их необъяснимо ничтожно, не говоря уже о том, что принадлежность большинства из них к шведскому языку крайне сомнительна, а время проникновения в русский язык вовсе не установлено.

Наконец, где же логика? Если эстонцы, чухонцы, ижорцы, финны, водь, весь, меря, карелы и другие племена (некоторые из них и в древности немногочисленные) дожили до настоящего времени, хотя бы в виде рудиментов, — почему «шведское племя Русь» исчезло бесследно? Мог ли бесследно ославяниться народ, стоявший на такой высокой степени культуры, что мог массами эмигрировать за море, народ несомненно сильный и энергичный, тогда как полудикие звероловческие племена (коми, пермь и т. д.) дожили благополучно до XX века, обогащая русские провинциальные наречия десятками своих слов?

Если этого Стендер-Петерсен не знает, то не следует браться за решение вопросов, в которых он недостаточно компетентен.

8. Если одно из шведских племен, выделив из себя огромную массу эмигрантов, оказалось в положении метрополии, то почему не осталось ни малейших следов от взаимоотношений метрополии и колонии? Не могли же они оборваться, не оставив связей?

Имея такую процветающую колонию (от Изборска до Белоозера!), не только шведы в Рослагене, но и вся Швеция не могла остаться безучастной к этой колонии. Поток новых эмигрантов, приток богатств в метрополию из колонии, навязывание метрополией своей власти, стремление колонии избавиться от нее — естественные процессы всегда и всюду, где колония процветает. На деле же мы видим полную изолированность колонии.

Оказывается, что те шведы, которые в течение VII — Х веков неоднократно нападали на восточное побережье Балтики, грабили население, создавали подчас там временно подчиненные им области, совершенно игнорировали существование огромного шведского клина: Чудское озеро — Ладога — Белое озеро, т. е. своих же собственных соотечественников! Мы можем заверить Стендер-Петерсена, что в такие чудеса никто не поверит.

Итак, мы привели 8 положений, создающихся сами собой у каждого читателя с дисциплированным образом мышления, 8 положений, совершенно обойденных Стендер-Петерсеном молчанием и мы можем сделать единственный возможный вывод: гипотеза Стендер-Петерсена является совершенно неприемлемой, как противоречащая не только истории, но и логике вещей. Это безответственная фантазия, с настоящей наукой не имеющая ничего общего.

II. Второй этап: «Как только племя шведской Руси прочно осело на речных системах Свири — Онеги — Белоозера — Шексны и Волхова — Меты — Мологи, оно быстро попало в сети балтийско-волжско-каспийской торговли».

Вряд ли стоит добавлять, что для такого вывода у Стендер-Петерсена нет никаких реальных оснований, кроме собственной буйной фантазии.

«Под влиянием болгарско-хазарских форм общественно-государственной жизни племя шведской Руси, — говорит Стендер-Петерсен, — очень рано стало дифференцироваться в социальном отношении» (интересно знать, какие факты это подтверждают?).

«Всё возрастающее количество членов этого племени становилось активным участником торговых отношений, и по примеру организаций болгарских и хозарских среди племени шведской Руси стала создаваться особая торговая организация — товарищество — или вернее две таких организации, построенные на принципах взаимной поруки и взаимопомощи, может быть даже взаимного страхования против рисков и потерь». (Трудно поверить, чтобы человек мог, не опираясь совершенно на исторические факты, говорить не смущаясь подобные вещи.)

«Высказывая такое положение, — говорит Стендер-Петерсен, — мы не строим голословную гипотезу (Ага! Значит, некоторые остатки научной совести у Стендер-Петерсена всё же есть!), а основываемся на известных этимологических фактах, которые пора бы считать незыблемыми».

Здесь мы должны остановиться, ибо подобное этимологическое (!!!) доказательство существования у хазар-болгар торговых товариществ без некоторого нервного шока воспринято читателем быть не может, — от неожиданности такого «доказательства» и ноги протянуть можно.

По Стендер-Петерсену, было два торговых товарищества: 1) колбяги[162] и 2) варяги. Таким образом, по Стендер-Петерсену, шведское племя Русь из земледельцев превратилось в торговцев. Этот 2-й этап он приурочивает к IХ и Х векам.

Начнем с деталей: Стендер-Петерсен говорит, что пора бы считать незыблемым фактом его объяснение слов «колбяг» и «варяг». На это можно только возразить, что: 1) оба слова до сих пор никем удовлетворительно не объяснены: неизвестно, какого они языка, что они значат, с какого времени появились и т. д., 2) сколько бы Стендер-Петерсен ни восклицал: «пора!», а его объяснение — только его личное мнение и общепринятым и убеждающим признано быть не может.

Его толкования — лжетолкования, и это видно на каждом шагу. Согласно Стендер-Петерсену, например, в «Русской Правде» и варяги и колбяги являются в привилегированном положении, и основывается на том, что в суде им можно было обойтись двумя свидетелями, тогда как руссы нуждались в семи.

Вывод о привилегии ложен — законодатель только выравнивает шансы тяжущихся и оказывает должную справедливость иностранцам. Ясно, что нельзя потребовать от иностранца, временного, случайного посетителя, большего количества свидетелей, — это значило бы требовать невозможного. Как мог иностранец выставить 7 свидетелей, если иностранцев вообще было меньше семи? Законодатель выравнивал шансы человека, которого почти никто не знал, в споре с человеком, которого знал всякий прохожий. Таких вещей Стендер-Петерсен просто не понимает.

Совершенно ясно, далее, что никакие этимологические объяснения не могут иметь ни малейшего значения в объяснении материально-общественных процессов, нужны исторически твердо установленные факты, а не голословные утверждения о том, как совершалась торговля у хазар и болгар.

Напомним, далее, Стендер-Петерсену, что в византийских документах термины «русь», «варяг», «колбяг» «сарацин», «франк», «нимец» и т. д. имели совершенно определенный характер, по этим документам монастыри освобождались от постоев солдат разных национальностей, а вовсе не от разных групп общественного положения. Что «варяг» означало в Византии торговца — чистейшая выдумка Стендер-Петерсена.

Перейдем теперь от деталей к сути. Итак, шведы-земледельцы под влияннием хазар и волжских болгар стали бродягами-торговцами и стали называться «варягами» и «колбягами». Ни один земледельческий народ в мире не сделается торговым, даже переселившись на новые места. Новые условия могут создать только торговую прослойку, но костяк народа останется земледельческим, ибо распространялся он именно в те условия, которые были пригодны для его основной деятельности — земледелия. На камни, песок и болота он распространяться не будет, а коль скоро он сел на новую пригодную для земледелия землю, то на ней он и будет сидеть.

Каждый земледельческий народ является в известной степени и торговым, ибо он торгует излишками своего хозяйства. Торговля же sui generis[163] является тогда, когда продают чужой продукт. Для этого нужны особые условия, особые навыки и особые способности. Откуда же всё это могли заимствовать руссы-шведы? Стендер-Петерсен говорит: у волжских болгар и хазар.

Посмотрите на карту, и вы увидите от Чудского и Белоозера до Камы и устьев Дона и Волги огромные пространства, совершенно отделяющие шведов-Русь от болгар и хазар. Они могли сообщаться только через посредство весьма небольшого числа лиц — купцов, но это никак уж не могло иметь решительного влияния па переустройство внутренней хозяйственной жизни народа. Для этого не было никаких материальных предпосылок.

У хазар было огромное поле: дороги и рынки. Волга, Дон, Азовское, Черное, Каспийское море — всё это слагалось в один водный узел, впитывающий обменные товары Греции, Крыма, Поволжья, Днепра, Востока. Всё это были древние, богатые, культурные страны, было кому производить, и было кому потреблять.

В худшем положении оказывались камские болгары: они торговали продуктами, доставляемыми странами бассейна Волги и транзита север — юг, т. е. Северная Европа — страны ислама. Их срединное положение позволяло им, однако, быть, так сказать, перевалочным пунктом севера и юга. Не они торговали, сами куда-то ездя, — они были центром, где север обменивался товарами с югом.

Скандинав не мог из-за огромного расстояния идти в устье Волги, а персидский купец — на Готланд. Огромность расстояния, сухопутные волоки, малоподъемность речных судов и т. д. съедали всю прибыль, ее физически не могло быть. Наличие болгар на полупути облегчало значительно это положение. Болгары жили не столько торговлей своих продуктов, сколько перекупкой, маклерством, переделкой сырья в предметы торговли и т. д.

Житель же зоны Изборск — Белоозеро оказывался в несравнимо худшем положении. Широких, удобных путей не было, Волга была далеко. Страна бедна и непроходима. Вся торговля имела узкий, местный характер, с небольшим радиусом действия. Никаких материальных следов широкой международной торговли здесь не найдено. Столетия прошли, чтобы началась оживленная торговля с Готландом, ганзейскими городами и т. д., и всё же торговля носила местный, прибалтийский характер, а не характер торговли Балтика — Каспий. И эта торговля была столетиями позже.

Размеры торговли Скандинавии с Востоком несомненно преувеличены, — следует судить о ней не по количеству арабских монет, а по количеству предметов восточного изделия в Скандинавии и наоборот. Арабские монеты могли попасть в Скандинавию и не через Волгу: достаточно было удачного грабежа Севильи (а это случилось несколько раз), и Скандинавия обогащалась арабскими монетами. Наконец, арабские монеты играли роль международной валюты, ибо множество европейских стран своей монеты не чеканило.

Днепровский путь на юг был открыт, по мнению большинства исследователей, значительно позже и вообще не имел международного характера: им пользовались сама славянская Русь вдоль магистрали Днепра и скандинавы, обратного же потока, т. е. греческих купцов с товарами на север, мы совершенно не знаем.

Таким образом, никаких реальных предпосылок для развития торговли Руси-шведов не было, не было и торговых компаний «варягов» и «колбягов», — всё это только «этимологическая» фантазия Стендер-Петерсена, т. е. развесистая клюква самой чистой воды.

Стендер-Петерсен придает особое значение тому, что на севере России (только!) уцелело слово «варяг» для обозначения мелкого разносчика-торговца. Это — мелкий факт, совершенно недостаточный для широких обощений. Мы приведем пример, который, надеемся, кое-что разъяснит Стендер-Петерсену.

Около 60 лет назад, когда пишущий эти строки жил на берегу Днестра, в этом районе нередко появлялись «венгерцы», весь товар которых укладывался на их спине. Эти венгерцы появлялись из-за границы и обслуживали главным образом село. На севере, вполне возможно, начало такого коробейничества было положено действительными «варягами», но потом и самый промысл стал называться «варяжничеством». Во всяком случае, «венгерцы» на юге России никогда не давали повода для создания гипотезы о венгерском происхождении Руси.

Итак, второй этап — это превращение шведов-земледельцев из племени Русь в бродячих торговцев. Последуем, однако, далее по следам метаморфоз датского Овидия.

III. Третий этап, по Стендер-Петерсену, длился с 1000 года до XII века, это был период «вербовки скандинавских войск из-за моря посредством использования, главным образом, торговых организаций варягов».

«В этот период, — говорит он, — термин “варяг”, а также термин “колбяг” теряли свое первоначальное значение купца-скандинава и получали значение заморского воина, дружинника-скандинава, скандинава вообще».

Вряд ли стоит добавлять, что всё это чистейшие измышления Стендер-Петерсена. Только в одном отношении он прав: «…начиная с конца Х века, в Константинополе появлялись всё новые авантюристы и искатели счастья с далекого Севера. Приезжали они через Русь и здесь иногда подолгу гостили и служили у новгородских и киевских князей».

К сведению Стендер-Петерсена: этот-то этап и был единственным реальным этапом отношений Руси-славян со скандинавами, оба предыдущие этапа — только продукты его пылкой фантазии.

«Во время этого этапа, — продолжает Стендер-Петерсен, — происходил усиленный обмен культурными ценностями между Византией, Русью и Скандинавией»; «…я себе представляю этот период варяжско-русских отношений, главным образом, как период культурных влияний с востока на север…»

Иначе говоря, мы имеем здесь противоположность общепринятому у норманистов мнению: с 1000 и до 1100 года именно Скандинавия окультуривалась через Русь, а не наоборот. Запомним, что это говорит норманист Стендер-Петерсен.

«В течение этого периода, кажется, даже был создан особый смешанный варяго-русский язык, в который входили слова скандинавские, перешедшие впоследствии в русский (как, например, брюдга, бьрковьск, гълбьць, гридь, кьрбь, кодол, къртьль, нарва, скот, сьльдь, тиун, шнека, шьгла, ябетъник, якорь, яск и др.), далее слова русские, вошедшие впоследствии в скандинавский, т. е. шведский язык (например, кнут, сиг, търг и т. д.), и, наконец, гибридные слова, наполовину русские, наполовину скандинавские (вроде tapar-ух — “топор”, poluta-svarf — “полюдье”, Gull-Varta — “золотые ворота” и т. д.)».

Трудно без изумления читать этот отрывок, настолько он пестрит грубейшими филологическими ошибками. Не верится, чтобы специалист-филолог не знал, что слово «якорь» не русское, не шведское, а греческое. Как понять то, что профессор Томсен, датчанин, норманист, утверждает, будто слово «кнут» взято русскими из шведского языка, а профессор Стендер-Петерсен, датчанин, норманист, говорит, что оно взято шведами у русских.

Трудно допустить, чтобы Стендер-Петерсен не знал, что слова как-то: брюдга, кодол, нарва, кортель и т. д. в русском литературном языке начисто отсутствуют. Если их кто-то и употребляет, то как провинциализмы самого узкого значения, причем никто не доказал, что эти слова взяты именно из шведского языка и именно во времена Древней Руси, а не 500–800 лет позже[164].

Трудно допустить, чтобы этот смешанный варяго-русский язык не нашел своего отражения в документах своей эпохи, т. е. в договорах Пскова, Новгорода и т. д., но в этих документах мы не находим даже следов языка, открытого Стендер-Петерсеном. Мы не разбираем здесь все слова, упомянутые Стендер-Петерсеном, только потому, что считаем такой разбор потерей времени: «На всякое чиханье не наздравствуешься»!

IV. Говорить подробно о четвертом этапе в сущности не стоит — нашей темы он почти не касается, ибо охватывает слишком позднее время, а изложение Стендер-Петерсен сосредоточивается на столь малодоказательных соображениях по поводу древних саг, что дискуссия была бы непроизводительной тратой времени.

Остановим свое внимание только на одном месте для характеристики метода Стендер-Петерсена. Начинает он выпиской из летописи, согласно которой «раньше жители Новгорода были славянами, но теперь они суть от рода варяжська». «Сообщение это, — говорит Стендер-Петерсен, — звучит определенно как вставка». «Звучит она несколько странно, и возникает, естественно, вопрос о том, что хотел сказать автор».

Далее Стендер-Петерсен начинает высказывать разные предположения о сообщении летописи. Из его объяснений ясно, что он сам как следует этого места не понимает, он сам всюду колеблется.

Мы уже специально разбирали это место и показали, на основании сличения многих списков, что здесь имеются действительно вставки, затемнившие смысл. Поставив всё на место, мы получили совершенно ясный и логический смысл, устраняющий всякие сомнения. К сожалению, этот смысл совершенно расходится с тем, как его понял Стендер-Петерсен: никогда новгородцы не были «от рода варяжська», сказано, что словене-новгородцы стали называться варягами (т. е. «от рода варяжська») Русью, раньше же их звали словенами.

Таким образом, вовсе не следует, что новгородцы в XII и последующих веках оваряжились, как это думает Стендер-Петерсен, а наоборот, с XII века варяги начинают совершенно исчезать с горизонта даже новгородской жизни. Трудно поверить, что Стендер-Петерсен не обратил внимания на то, что новгородские летописи этого времени совершенно игнорируют варягов. Ни одного упоминания варяжского имени посадника, тысяцкого, торгового гостя, вообще какого бы то ни было варяга! Существовала в Новгороде Варяжская улица, но это была улица, на которой жили когда-то приезжавшие торговцы-варяги. В Киеве, напомним, до последнего времени существовала Рейтарская улица, потому что на ней когда-то жили рейтары. Была в Новгороде и Варяжская церковь (но католическая ли — неизвестно), эта церковь могла обслуживать приезжавших иностранцев, но это не значило, что новгородцы были оваряжены.

Можно утверждать противное: никакого оваряживания новгородцев в этот период не было, ибо отчужденность в отношении иностранцев всё возрастала в связи с волной веронетерпимости, охватывавшей в это время всю Европу.

Итак, и в этом, четвертом этапе мы видим резкое разграничение шведов и славян-Руси. Вся концепция Стендер-Петерсена является ложной и абсолютно неприемлемой.

Переходим к summa summarum: книга Стендер-Петерсена является блестящим показателем внутреннего разложения норманизма. Стендер-Петерсен отрицает самое ядро прежних представлений норманистов — появление и владычество шаек скандинавов в Северо-Восточной Европе, этим он рубит норманизм под корень.

Его же вариант, вариант мирно иммигрирующих на Русь шведов-земледельцев настолько слаб, что без малейшего труда опровергается: никто не поверит, чтобы рыболовы и мореходы шведы из побережья Балтики вдруг сделались земледельцами, переселились в неведомую даль в глушь Руси, затем превратились в бродячих торговцев «варягов» и «колбягов», вновь изменили профессию и стали наемными воинами и, наконец, мирно, незаметно переродились в унтерменшей славян.

Бесконечно жаль труда целой жизни человека, употребленной на создание антинаучных химер, ибо все писания Стендер-Петерсена представляют собой только кучу исписанной бумаги, из которой история не в состоянии извлечь для себя ничего полезного.

Пример Стендер-Петерсена — сугубо печальный пример гуманитариста, пользовавшегося всю жизнь ложным методом исследования и мышления и оказавшегося к концу жизни у разбитого корыта.

Совершенно естественно может появиться мысль: как могла быть написана такая книга, как «Varangica»? Ответ мы находим отчасти в списке трудов Стендер-Петерсена. Оказывается, он вовсе не историк, — он литературовед (писал о Толстом, Гоголе, Максиме Горьком, Шевченко и т. д.), театровед, литературный критик, а главное — филолог. Он только филолог, касавшийся вопросов истории и пытавшийся найти «этимологические» доказательства исторических процессов.

Не разобравшись в том, что представляет собой русская летопись, как источник истории, он поверил авторитетам, начал свои построения и пришел к невероятным результатам. За основание он взял ложную гипотезу, которая, может быть, и была допустима для XVIII века, но вовсе негодна для ХХ.

Вторая его ошибка — ошибка метода. Он берет факты вне времени и пространства и окружающих условий и, главное, вовсе не испытывает их физическую, материальную основу. Для него люди и действия — какие-то нереальные фантомы, нечто вроде изображений действительных предметов в зеркале.

Вот он наткнулся на Roslagen и решил, что здесь корень Руси. Он не посмотрел, что жители этого Рослагена — прибрежные жители: рыболовы, мореходы, имеющие мало отношения к земледелию. Всё внимание Стендер-Петерсена — на том, можно ли объяснить с филологической точки зрения Roslagen, Ruotsi и т. д., т. е. с точки зрения словесной эквилибристики, носящей название филологии, но не подчиняющейся никаким правилам логики. Отсюда метаморфозы со шведами, превращающимися в конце концов в унтерменшей славян.

Да не усмотрят в этом преувеличения: ведь дело не в форме, а в сути. Гитлер делал это топорно-грубо, а Стендер-Петерсен, как эстет, деликатно-тонко. Поселяя целое государство шведов среди финнов, а главным образом славян, Стендер-Петерсен отказал последним в какой бы то ни было естественной человеческой акции: они не боролись против пришельцев, они не отстаивали своего «я», они были тестом, из которого соседи лепили всё, что им было угодно, даже имя свое эти унтерменши заимствовали у чужих.

Если Стендер-Петерсену не чуждо чувство реальности, он должен признать, что руссы всегда были энергичным и своехарактерным народом. Уже самые первые сведения истории о славянах говорят об их свободолюбии, независимости и стремлении настоять на своем. И эту силу и напористость духа они пронесли через века и показали в эпоху 1939–1945 годов чего они стоят.

Можно быть различного мнения о душевных качествах, уме и талантах славян, в частности руссов, но мирного, овечьего житья у них никогда не было и не будет. Страна, в которой еще на нашей памяти происходили кулачные бои и шли «стена на стену» ради одного удовольствия подраться, не могла быть в прошлом такой телятиной, какой ее рисует в своем воображении Стендер-Петерсен. Он глух и слеп прежде всего к фактам.

Не замечает он и другого: как он несправедлив к шведам. Можно ли допустить, что этот энергичный, сильный духом и телом народ вдруг переродился в совершенно другой, чужой народ, оставив тому только свое имя. Эстонцы, ижорцы, карелы, водь, комь и т. д. сохранили свое лицо, а вот шведы его потеряли! Где же у Стендер-Петерсена хоть капля здравого смысла?

Взявши предметом исследования историю руссов, Стендер-Петерсен совершенно не уяснил себе исторической перспективы, она немедленно исправила бы все его ошибки. Он вырвал отрезок истории руссов из его целого, перекрасил его на свой филологический лад, и пытается это уродство всунуть в связный поток истории руссов, но ни предыдущее, ни последующее совершенно не подходят к его представлениям. Это его не беспокоит: он высказал «новый» и «оригинальный» взгляд, блеснул метеором среди филологов и литературных критиков и т. д., но труд его для истории совершенно бесполезен.

До сих пор мы намеренно не касались некоторых подробностей, показывающих всю глубину «объективности» Стендер-Петерсена, ибо не хотели отвлекать внимания от основной линии изложения. Сейчас мы слегка коснемся и их.

Этот большой эрудит, прекрасно знающий литературу вопроса, делает вид, что вопроса о южном происхождении слов «русин» и «Русь» как будто не существует. А между тем Ключевский ясно говорит, что термин «рус» встречается у византийских писателей уже в V веке.

Доска об Одоакре в Зальцбурге говорит, что в 477 году «русины» разорили провинцию Норик. В 644 году правитель Дербента Шахриар жаловался, что у него двое врагов: «русы и хазары». О русах говорят и другие источники задолго до появления скандинавов на страницах истории.

Значит, кто-то был русом на юге и без шведского племени Русь. Мало-мальски уважающий науку исследователь, прежде чем перейти к построению новой гипотезы, должен был бы непременно рассмотреть вопрос о южном происхождении термина «Русь», доказать большую древность его на Севере, а затем уже разрабатывать вопрос о Северной Руси. Стендер-Петерсен этого не только не сделал, но обошел этот вопрос полным молчанием. С такой «объективностью» науки не создашь.

Вот Стендер-Петерсен нашел шведское племя Русь. Естественно, возникают вопросы: 1) как звали его другие скандинавы до его переселения, 2) как сами себя звали эти переселенцы, 3) как их звали славяне после переселения, 4) как их звали прочие шведы после переселения, 5) как их звали другие соседи, 6) почему все скандинавы страну новопереселенцев называли не «Русь», а «Гардарики», 7) почему скандинавы называли русов-славян не «русы», а «герцкр»?

Что из сочетания «гз» может получиться: гпз, газ, гоз и т. д., никто не сомневается. Но почему народ на южных склонах Карпат, еще со времен гуннов, называет себя только «русинами», и это Стендер-Петерсен обходит полным молчанием.

Странно слышать, что Рюрик — это скандинавское имя; мы уже указывали, что у поляков было имя Ририк, у западных славян Рерик, существовал в области славян город Рериг, было славянское племя «ререков». Обо всем этом Стендер-Петерсен не мог не знать. Зачем же о спорных вещах высказывать столь категорические утверждения?

Стендер-Петерсен, далее, глубоко ошибается, говоря, что Рогволод — «чисто скандинавское имя». Имя это — совершенно славянское: Рог — волод (владетель рога), подобное «Все — волод» и т. д. Другое дело, что оно может быть славянизированной формой от «Рагнвальд», но это надо доказать. Метод мышления Стендер-Петерсена и иже с ним примитивен до… скажем, крайности. Если какое-то славянское слово хоть в какой-то степени похоже на скандинавское, он решает: слово это германского корня. Предвзятость вопиющая. А почему не наоборот? Почему Рагнвальд не есть скандинавская форма Рогволода славян? Разве Valdimar не есть испорченное славянское «Владимир»? И разве не сам Стендер-Петерсен утверждает, что слова, славянские слова, такие как торг, сиг, кнут и т. д. вошли в состав скандинавских языков? У кого больше шансов повлиять на соседа: у многомиллионной Руси, с ее городами и богатствами, или у Скандинавии с ее населением в 200 000 человек, бедной и культурно отсталой?

Такие вопросы Стендер-Петерсена не беспокоят — вот показатель его объективности.

Мы не можем останавливаться на всех ошибках Стендер-Петерсена, ибо не можем писать книги ошибок Стендер-Петерсена, одно несомненно: большинство его положений — лжетолкования.

Нельзя не обратить также внимания, что большинство норманистов не Ивановы, Петровы и Сидоровы, а Шлёцеры, Байеры, Миллеры, Томсены, Таубе, Баумгартены, Брауны, Стендер-Петерсены и прочая, и прочая, и что все они в той или иной степени облагодетельствованы Русью (положением, деньгами, образованием и т. д.). Мало того, они поели русского хлебушка, так им еще надо украсть даже имя у того народа, который многих из них выкормил.

Мы бы посоветовали им заняться лучше своей историей; во всяком случае, хорошей, критической истории Дании нет, и уж если они будут ее писать, то не с точки зрения «этимологических» доказательств.

7. О новоявленном сверхнорманисте

В 1954 г. в издании George Allen & Unwin в Лондоне вышла книга Henryk’a Paszkiewicz’a «The origin of Russia», содержащая 556 страниц, 2 карты, огромный список литературы, генеалогические таблицы, списки авторов и издателей, личных имен, географических названий, книга на хорошей бумаге и в отличном переплете. Особенно поражает колоссальное количесто подстрочных примечаний с точнейшим указанием источников, страниц и короткими выписками из них.

Огромная эрудиция автора несомненна, эрудиция, идущая плечо в плечо с последними достижениями науки, ибо упомянуты работы даже 1953 года, а книга издана в мае 1954-го. Кажется, нет ни одной заслуживающей внимания работы, которая не была бы упомянута.

Но справедлива поговорка: «наружность обманчива», — вся работа Пашкевича — тщательнейший и скрупулезнейший подбор всех лжетолкований, когда бы то ни было опубликованых норманистами, с добавлением «изобретений» и самого Пашкевича.

Пусть факты говорят сами за себя, мы выберем только несколько, чтобы показать, что же собой представляет Пашкевич, как ученый.

1. Пашкевич утверждает (стр. 180), что варяги играли важную роль в истории «Восточной Европы» в течение четырех столетий! Сказано: «covering four centuries (9th—12th)».

Ни один, даже самый ярый, норманист этого до сих пор не утверждал и не мог утверждать, ибо, если варяги со второй половины IX века отмечены в истории Руси до начала XI века, т. е. вокняжения Ярослава Мудрого († 1054 г.), то для 2-й половины XI и всего XII варяги не отмечены более ничем решительно, и даже имя их совершенно сходит со страниц русских летописей. Поэтому Пашкевич «прихватил» без малейших к тому оснований около 200 лет для владычества норманнов. Может себе это позволить мало-мальски уважающий науку и общество ученый? Нет! А Пашкевич это делает.

2. Пашкевич не понимает, что вся «важная роль» варягов свелась, в сущности, к тому, что они принимали участие, как военная наемная сила, в двух междуусобных войнах (Владимира и Ярослава), но по использовании их в первом случае сплавили в Царьград, а во втором просто перебили. Военная роль скандинавов носила совершенно эпизодический характер. В гражданской войне 1918–1920 годов принимали участие отряды китайцев, неужели это дает основание утверждать, что Китай сыграл важную роль в создании СССР?

Если русские князья, далее, брали себе в жены скандинавок, если какой-нибудь воевода-скандинав получал во временное управление какой-то город, если через Русь проезжали какие-то скандинавские воины или купцы, — какое это имело отношение к огромному процессу «origin of Russia»[165]? Неужели какая-то Ингигерд, жена Ярослава, сыграла роль в создании Руси?

Русь создана миллионами славян, а не полдюжиной жен-скандинавок. И почему такой же важной роли Пашкевич не приписывает другим женам: гречанкам, полькам, чешкам, немкам, англичанкам, половчанкам, венгеркам и т. д.? Ведь влияние этих жен было во много раз сильнее влияния скандинавок, ибо их было во много раз больше. Наконец, влияние их всех, взятых вместе, было ничтожным: они были каплей в славянском море.

Наемников, лакеев, наложниц Пашкевич признает за крупный фактор в создании огромной нации, он совершенно не представляет себе истинного масштаба событий в прошлом.

Далее, мы знаем, что Польша была вековечной соседкой Руси, с ней Русь вела нескончаемые войны, огромные территории то отнимались Польшей, то отнимались у Польши, тысячи людей перегонялись с земель Руси в Польшу и обратно. Поляки сидели (хоть и недолго) на русском троне, а русские — на польском. Браки между знатными домами Польши и Руси весьма многочисленны.

Культурное влияние Польши на Русь и Руси на Польшу прямое и посредственное — огромно, и… все же никто, даже поляк Пашкевич, не осмелится оказать, что Польша сыграла «важную роль» в создании Руси, а вот в отношении Скандинавии он это делает, имея для этого гораздо менее оснований.

Конечно, трудно убедить католика в погрешимости римского папы, но так же трудно, оказывается, убедить славянина Пашкевича в ничтожной роли германского гения в создании всех славянских государств, в том числе и Руси.

3. Сколько миллиграммов критического чутья имеется у Пашкевича, видно из его утверждения, что «Владимир — славянская форма скандинавского Valdimarr (Waldemarus по-латыни)» (стр. 180). Мы утверждаем обратное — до Владимира Мономаха у скандинавов не было никаких Valdimarr'ов. Когда внучка Владимира Мономаха вышла замуж за датского короля, правнук Мономаха получил имя Владимира, а в произношении иностранцев Valdimarr, Waldemarus и т. д.

Скандинавы заимствовали это имя у славян, а не наоборот. Это исторически доказанный, совершенно неоспоримый факт. Если у Пашкевича есть какое-то сомнение, пусть спросит себя, что означает по скандинавски Valdimarr. Ничего! А ведь каждое оригинальное, незаимствованное имя имеет свое значение в родном языке. Valdimarr — бессмысленное сочетание звуков, тогда как «Владимир» имеет смысл.

Наконец, сами скандинавы, которые, несомненно немножко более понимают в своей филологии, Владимир (Вальдемар) за свое имя не считают.

Пашкевич настолько ослеплен норманизмом, что, видите ли, поправляет Титмара Мерзебургского («The etymology of the name Vladimir given by Thietmar is certainly wrong», стр. 180)[166].

Иностранный старинный хронист Титмар, едва ли не единственный из хронистов того времени употребивший верную транскрипцию (Vladimir, а не Valdemarr) исправляется, видите ли, Пашкевичем. Да ведь греческие и латинские авторы употребляли ту же верную славянскую транскрипцию для разных Владимиров южных славян еще до того, как варяги появились на Руси! Пашкевич просто этого не знает.

4. В «Поучении» Владимир Мономах говорит о себе: «я, получивший при крещении имя Василий, а вообще известный под русским именем Владимир» и т. д. В этом заявлении Пашкевич видит, что «в начале XII столетия скандинавское значение “Русь” еще не утратило своего норманнского содержания» (стр. 179); он полагает, что, употребляя слово «русский», Мономах разумел «скандинавский»! Словом, Мономах, желая показать норманнское содержание своего имени, называет себя славянским именем, аналогичным: «Крепимир», «Ратимир», «Звонимир», «Толимир» и т. д.

Интересно знать, нашел ли Пашкевич у скандинавов имена Krepimarr, Ratimarr, Zvonimarr, Tolimarr, и что они означают в переводе? И вот, пользуясь таким методом, Пашкевич пишет целую книгу.

5. По Пашкевичу (стр. 177), в период, соответствующий обсуждаемому, на могильных плитах норманнов имелись обычно рунические надписи с указанием имени покойного или убитого, места и обстоятельств его смерти, его происхождения и т. д.

Оказывается на Руси так много было норманнов, и имели они такое высокое положение в обществе (князья, наместники, воеводы и т. д.), что мы не находим ни одного надгробного камня с рунической надписью!

На всей территории России найдена всего одна надгробная руническая надпись, именно на острове Березани недалеко от Очакова, т. е. собственно не в России, а на ее морской границе, оставленная как след смерти какого-то проезжего скандинава.

Вторая надпись руническим письмом найдена на копье с именем владельца (о национальности судить трудно) около Ковеля, опять-таки на границе Руси, причем, конечно, ясно, что копье могло быть завезено владельцем-воином за сотни километров[167].

Итак, ни князья-норманны, ни воеводы-норманны, ни управители городов — норманны, ни купцы-норманны, ни вообще ни один норманн не оставил после себя ни одной надгробной плиты, ни одной рунической надписи. И это за 400 лет (если верить Пашкевичу)!

Приходится удивляться нормам мышления Пашкевича. Очевидно, он присоединяется к мнению Арнэ, сказавшего авторитетным тоном ужасную глупость, что, мол, отсутствие рунических надписей объясняется отсутствием камня в России!

Да будет известно всем норманистам, что на юге России камня хватает, и притом камня, легко доставляемого водой. На берегах Днестра, Буга, Днепра, Миуса, Кальмиуса, Дона и т д. имеется огромное количество выходов камня разных пород. Одни названия городов, как Каменец, Кременец, показывают, что камня было достаточно.

Целые немецкие колонии с тысячами жителей каждая построены из известняка, его так много и он так дешев, что все изгороди здесь каменные.

Граниты Подолии известны всем, известен хорошо и кристаллический кряж, через который пробивался Днепр в районе ныне затопленных порогов. Даже в приазовских степях среди необъятных полей имеются каменные холмы, вспомним «Каменные могилы» у Мариуполя. Наконец, «каменные бабы» в южных степях вовсе не редкость. Далее, на первых страницах летописи мы находим, что в Киеве «бе терем камен». Уж если построен был каменный терем, то, значит, камня могло хватить на тысячи плит для норманнов.

Что же касается Северной России, то камней столько, что хлебопашец проклинает их уже не одну тысячу лет, и даже в былинах они нашли свое отражение. Полное отсутствие норманнских надгробных памятников показывает неопровержимо, что норманнов на Руси не было. Для Пашкевича тот факт, что даже в Новгородской области до сих пор не найдено ни одного скандинавского поселения, ничего не значит. Он так же твердо верит в присутствие скандинавов, как в то, что в России не было камней для рунических надписей.

6. Мы уже указывали, что если будут найдены действительные, а не воображаемые захоронения многих норманнов, то это еще не объясняется их многочисленностью, а тем, что они, наемные воины, либо пали в бою в большом количестве сразу, либо, как иностранцы, были похоронены в отдельном месте, и эти кладбища могли существовать и не одну сотню лет. Если же мы разделим количество похороненных на количество лет существования кладбища, то мы получим далеко не внушительные цифры.

Наконец, если будет открыто где-то огромное норманнское кладбище, означает ли это, что норманны были завоевателями? Означает ли чрезвычайно обширное кладбище евреев в Варшаве, что евреи были властителями поляков и что они «играли важную роль» в создании Польши? Поляк Пашкевич не сделает такого вывода в отношении Польши, а вот в отношении Руси — сколько угодно.

Но главное не в этом, а в том, как он толкует археологические находки. Пашкевич пишет (стр. 178), что в Гнездове в 1949 году близ Смоленска, «большого норманнского центра», был найден сосуд с надписью (заметьте: славянскими буквами. — С. Л.) по-славянски «горухща», т. е., очевидно, «горчица». Отсюда Пашкевич делает заключение, что норманны в Гнездове писали по-славянски!!!

Господин Пашкевич! Станьте, пожалуйста, с головы на ноги: сосуд найден на Руси, надпись на нем русскими буквами и по-русски, и сам сосуд русского типа и изделия. Всякий здравомыслящий человек может сказать только, что эта «горухща» никакого отношения к норманнам не имеет.

Если какой-то норманн (допустим!), живя на чужбине, пишет на предметах самого житейского свойства по-славянски — это значит, что он уже не норманн. Насколько беспредметно мышление Пашкевича видно из того, что он не задает себе вопроса: почему же в Гнездове, «большом норманнском центре», в котором раскопки велись много лет, не найдено ни одной иностранной надписи ни на одном предмете?

7. Каков Пашкевич как ученый, видно из следущего. Известно, что когда Владимир Великий при помощи варягов (не одних, конечно, варягов) сел наконец в Киеве, он выбрал из них наиболее необходимых для него людей и рассадил их на прокорм по разным городкам, остальную же массу отправил в Царьград.

Говоря о митрополите Иларионе, первом митрополите из русинов, а не греке, как это мы доподлинно знаем из истории, Пашкевич пишет: «Hilarion might well be the son of one of these dignitaries», т. е. считает весьма возможным, что «Иларион был сыном одного из этих знатных варягов».

Отсюда видно, какой злостной предубежденностью против руссов напичкан поляк, казалось бы, славянин, Пашкевич: он не может себе представить, чтобы среди славян нашелся человек, который своим талантом выдвинулся до сана митрополита, поэтому он предполагает: «да, но его отец, вероятно, был варяг». В способности варяга-германца он свято верит даже тогда, когда мы доподлинно знаем, что Иларион был русин.

8. Не только способ мышления, метод научной работы, но и оценка и передача фактов Пашкевичем заслуживают самого сурового осуждения. Вот что он пишет: «…the sister of Dobrynya, a Novgorodian lady, was the wife of Svyatoslav. This marriage must have taken place during Svyatoslav’s rule on the banks of Lake Ilmen»[168].

Каждому ученику со школьной скамьи известно, что Малуша была вовсе не «lady», а девка-ключница у княгини Ольги, была она дочерью Малка Любечанина, а вовсе не новгородка; никогда замужем за Светославом не была, а имела от него незаконного ребенка — Владимира. Мы знаем, что княгиня Ольга, узнав о связи Малуши со Светославом (тогда уже женатым на венгерской княжне), разгневалась на Малушу и услала ее в село Будутино (очевидно, рожать). Вот какая «lady» была Малуша.

Далее, ни один источник, за исключением Константина Багрянородного, не говорит ни прямо, ни косвенно, что Светослав когда-то княжил или вообще бывал в Новгороде. Даже Иоакимовская летопись, оригинальная летопись Новгорода, об этом не говорит ни слова.

Да и когда он мог княжить там? В момент смерти отца ему было 3–4 года, далее всё время регентствовала Ольга и он, естественно, был при матери. Возмужавши, он начал походы, но все они были направлены либо на восток, либо на юг. Новгородом он так мало интересовался, что оставил Новгород без князя из-под своей руки, поэтому новгородцы сказали ему прямо, что если он не даст им кого-то в князья, то они сами себе найдут князя на стороне. Из сказанного выше видно, как неточен Пашкевич и как он может легко быть обманутым ошибочным сведением Багрянородного.

9. Какова научная объективность Пашкевича, видно из следующего (стр. 99): «Danilo accepted the Latin faith, and the Volynian chronicer records that fact without a word of reproof»[169]. О принятии князем Данилом Галицким латинской веры нет ни в русских летописях, ни в латинских документах. Верно то, что Данило принял от папы корону в знак своего могущества, были переговоры о подчинении Галиции юрисдикции римского папы, но с сохранением языка и всех обычаев православной церкви.

Поэтому понятно, почему волынский летописец не поставил Данилу никакого упрека: Данило, как был всю жизнь православным, так и умер православным. Данило, видя страшную опасность от надвигавшихся татар, просил у папы военной помощи. Тот ему обещал, но ставил условием переход Галиции в латинскую веру. Данило готов был подчиниться главенству папы, но при условии сохранения всех обрядов православной церкви (намечалась известная форма унии). Папа прислал королевскую корону, но военной помощи не дал. Не корона и не королевское звание интересовали Данила; видя, что военной помощи он не получит, он прервал переговоры с папой и на этом все дело кончилось.

Сам Пашкевич говорит: «The said Prince, however, not having received the promised help against the Tatars, returned to the Eastern Church»[170]. Данилу нечего было возвращаться в восточную церковь, ибо он из нее и не выходил, но Пашкевичу хочется хоть как-нибудь примазать галицкого князя к латинской вере.

Подобных лжетолкований и неточностей в книге Пашкевича очень много, и мы не ставим своей задачей их указывать. Остановим наше внимание только на двух пунктах.

Первый пункт: вся книга Пашкевича построена, в сущности, на одной неверной предпосылке, которую он пытался обосновать в 1-й главе. Пашкевич утверждает, что слово «язык» означало в древности: 1) язык, т. е. речь данного народа, 2) самый народ и 3) веру данного народа.

Последнее предположение неверно — все примеры, приведенные Пашкевичем, толкуются более просто, естественнее и логичнее с точки зрения двух первых понятий, разбор этих примеров мы считаем излишним. Остановимся только на одном примере.

В договоре 1269 года Ярослав, князь новгородский, употребил выражение: «немцы, готы и все латинские языки».

Пашкевич говорит: раз, мол, употреблен термин «латинские языки», значит смысл здесь необыкновенный, ибо есть один латинский язык; следовательно, делает он вывод, слово «язык» означает здесь «веру».

Пашкевич настолько примитивен в своей логике, что не замечает противоречия, бросающегося в глаза: а разве латинских вер было несколько?

Договор назвал прочие народы «латинскими» потому, что в те времена международным языком науки, дипломатии, религии и торговли был латинский язык. Всей огромной начитанности Пашкевича не хватило, чтобы догадаться подставить в текст его значение слова «язык», т. е. «вера». Что же получаем? Никакой «немецкой» веры в те времена еще не было, ибо Лютер еще не появлялся, никогда готландцы не имели особой веры, чтобы выделять их из семьи народов особо, наконец, латинская вера была одна. Абсолютная недопустимость предположения Пашкевича отсюда видна достаточно, разбор других, подобных же примеров, — пустая трата времени.

Отсюда также вытекает, что главное дело не в фактах, начитанности, а в ясном мышлении.

Второй пункт: Пашкевич считает «Слово о полку Игореве» подделкой. После работ советских исследователей за последние 35 лет, и, смеем надеяться, нашей (см. «Слово о полку Игореве», вып. 1–4. Париж, 1950–1953), такое мнение является диким анахронизмом. Мы обращаем внимание на следующие факты:

1. Игорь, спасшись из плена, поехал в Киев поклониться Богородице Пирогощей. Но икона эта, по данным всей религиозной и исторической литературы, была увезена за много лет до этого Андреем Боголюбским во Владимир и стала называться «Владимирской». В 1800 году, когда вышло печатное издание «Слова», в этом были убеждены все, в том числе и сам Мусин-Пушкин, бывший к тому же обер-прокурором Святейшего Синода. Значит, автор «Слова» попался на подделке!

Однако в нашей работе мы показали, что были в Киеве две иконы: одна, настоящая «Пирготисса», и другая (взятая Андреем Боголюбским, о которой сказано в летописи: «юже привезоша в единомь корабли с Пирогощею», и ставшая «Владимирской». Значит, Игорь поклонялся настоящей «Пирогощей». Таким образом, в противность всем религиозным и историческим авторитетам 1800 года, автор «Слова» оказался прав, он, современник событий 1185–1187 годов, знал истину.

2. Ни один исторический источник не говорит ни слова, что Ярославна была в Путивле, ожидая мужа из похода. Откуда мог заимствовать автор «Слова», если он был подделывателем, эту подробность? В ней видели только фантазию автора, но оказывается, что «Житие святой Евфросинии» говорит то же.

Конечно, враги «Слова» сейчас же выдвинут предположение, что «Житие» заимствовало эту подробность из «Слова», но: 1) «Житие» написано задолго до 1800 года; 2) «Житие» сообщает и объясняет факт: святая Евфросиния поехала в Путивль, чтобы утешить в беде Ярославну, которая приходилась ей двоюродной сестрой; 3) их родственные отношения могут быть вскрыты, только основываясь на успехах исторической науки после 1800 года. Таким образом, «Житие» никак не могло заимствовать факт пребывания Ярославны в Путивле из «Слова». Тогда, скажут, значит, «Слово» заимствовало из «Жития». Но можем ли мы поверить, что фальсификатор «Слова» использовал для подделки такие источники в сочетании: летописи, заметку (рукописную) на полях «Апостола» 1307 года, «Задонщину» (до ее опубликования) и «Житие Евфросинии», причем из последнего заимствовал только одно слово — «Путивль».

3. Автор «Слова», упоминая о Плеснеске, говорит о какой-то «дебри Кисани»[171]. Выяснилось, что речь идет о бывшем городе в Галиции (ныне крошечное село) на границе с Волынью. Нам удалось найти двух образованных галичан, один из которых родился, а другой жил в Плеснеске; оба утверждают, что один из оврагов, окружающих развалины старого городища, называют до сих пор «дебрь Кисань» («дебрей» называют в Галиции овраг, заросший лесом). Значит, фальсификатор должен был знать мельчайшую топографическую подробность в государстве, которое даже не было под властью Екатерины II! Более того: выяснилось, что Плеснеск с «дебрью Кисанью» принадлежал когда-то Светославу III еще до того, как он стал великим князем в Киеве. Видел он во сне тот город, который ему когда-то принадлежал. И даже это знал фальсификатор, т. е. то, что стало достоянием исторической науки только далеко после 1800 года.

4. Только к концу минувшего столетия удалось понять, что означает «канина зеленая наполома», — зеленый луг у речки Канины, но только в этом столетии наконец приняли, что речь идет о мелком географическом объекте, отлично известном автору «Слова», но утратившем свое значение в настоящее время.

5. Только в 1857 году Максимович[172], а в 1950 году совершенно независимо от него автор этих строк, установили, что следует читать не «с тоя же Каялы», а «с тоя же Канины». Нельзя представлять себе, чтобы подделыватель «Слова» нарочно вносил в него описки, чтобы его испортить. На деле было другое: за почти 600 лет переписок в этом месте случилась описка (или неверное исправление), к счастью, такая, что позволила догадаться, каково должно было быть неиспорченное слово.

6. Несмотря на все старания, сторонники теории подделки «Слова» не могли найти решительно никого, кто мог бы считаться автором «Слова», а ведь русских писателей века Екатерины II можно пересчитать по пальцам, не говоря уже о том, что ни один из них не имел такого яркого таланта, как автор «Слова», и не обладал такими глубокими познаниями в истории XII века, которые заложены в «Слове». Для современника эти знания естественны, для XVIII века они просто невозможны из-за слабого развития истории в ту эпоху.

Отсылая читателя к дальнейшим доказательствам подлинности «Слова» (см. стр. 157–180 упомянутой нашей работы[173]), мы отметим, что Пашкевич оказался не в состоянии отличить научных работ от любительщины, стремящейся к сенсации, и стал на сторону тех, которые подрываются под основы всеславянской культуры.

Пашкевичу мы посоветовали бы прочитать, что писал Адам Мицкевич, немало потрудившийся над пропагандой «Слова» в Европе, и, может быть, он поймет, какую некрасивую роль в отношении всего славянства он играет своей книгой. С горькой правдой можно и должно примириться, но беда в том, что распространяет Пашкевич ложь.

Общий вывод о книге Пашкевича: книга написана ретроградом и не подвигает нас ни на шаг вперед в познании прошлого, наоборот, отбрасывает нас назад, ибо заставляет тратить силы на опровержение лжетолкований. Поучиться у Пашкевича нечему, ибо в книге его нет ни одной новой, свежей мысли, единственное оригинальное (толкование слова «язык» как «вера») совершенно неприемлемо, книга Пашкевича совершенный пустоцвет. Книга эта — огромная личная трагедия, ибо книгу никто добром не вспомянет.

Однако налицо есть нечто и похуже личной трагедии: славянин, знающий историю славянства, будь то чех, русский, поляк или украинец, мгновенно поймет, что на книгу просто не стоит обращать внимания, зато иностранец, в особенности англичанин, может искренне поверить Пашкевичу, принимая в особенности во внимание внешнюю наукообразность книги.

Таким образом, в 1954 (!) году ум иностранца набивается «развесистой клюквой» о России. Это тоже трагедия, основа ее лежит в ложном методе историков.

8. О так называемой «Записке готского топарха»

«Записка готского топарха» породила уже значительную литературу, главным образом русскую. Работа F. Westberg’a «Die Fragmente des Toparcha Goticus (Anonymus Tauricus) aus dem 10. Jahrhundert», опубликованная в 1901 году в «Записках Императорской Академии Наук» (VIII ser., Историко-филологическое Отделение, том V, № 2, стр. 1—126, с таблицами; Academie Imperiale des Sciences de St. Petersbourg. Memoires, VIII ser. V. Classe Historico-Philologique) является одной из самых основных.

Будучи весьма солидно обоснованной в некоторых своих деталях, она, однако, проблемы не решила, скорее запутала ее, ибо центральный вопрос решен ею неверно.

Основной вывод ее: записка принадлежит готскому топарху, т. е. жителю южного берега Крыма, и главнейшие события развиваются будто бы на территории Крыма в связи с войной с хазарами и дальнейшим заключением союза со Светославом Завоевателем.

Произведя анализ записки, мы, как и некоторые другие исследователи, пришли к заключению, что к Крыму она не имеет никакого отношения.

Вестберг упустил самое главное: записка написана по-гречески, о готах в ней не сказано ни слова, не сказано ни слова ни о Херсоне, ни о Кафе, ни о Пантикапее, чего нельзя избегнуть, говоря о событиях в Крыму. Речь идет о каком-то небольшом греческом городке к югу от Дуная.

Основным доказательством «за» Вестберг считает то, что упоминается «Klemata»; он указывает, что это слово упоминается, как собственное имя, только Константином Багрянородным в его сочинении «De Administrando Imperio» («Об управлении империей») и нигде более во всей византийской литературе не встречается. Багрянородный, однако, пишет не «Klemata», а всюду «Klimata». Хотя буквы «i» и «е» некоторые путали из-за сходной фонетики, есть основания думать, что речь идет не об одном и том же. Итак, топарх говорит о городке «Klemata», Багрянородный — о южной области Крыма «Klimata», причем последний термин употребляется только Багрянородным.

Из разных отрывков Багрянородного ясно, что Klimata он называет южную часть Крыма между Херсонесом и Боспором, Вестберг делает произвольное заключение, что не только целая область называлась Klimata, но и существовали крепость и город с таким же названием. Такого города история не знает, между тем автор записки говорит именно о городке Klemata.

Из записки видно, что город Klemata обладал слабыми стенами и что греки (о готах не сказано ни слова!) жили в разоренном еще прежде теми же варварами городе. Когда городу стала угрожать новая опасность, топарх восстановил кое-как крепость. Варвары отступили перед войском топарха «немногим более 100 всадников и 300 стрелков». Значит, это был небольшой город с населением в 3–4 тысячи человек, не более.

Из записки видно, что варвары разрушили поблизости «более десяти городов и не менее пятисот поселений». Это относиться к Крыму не могло, ибо 10 городов там, возможно, и было, но 500 сел существовать не могло, ибо их нет даже и теперь, когда населенность Крыма возросла во много раз.

Что речь шла не о Крыме, видно из того, что в минуту смертельной опасности топарх не обратился за помощью ни в Херсонес, ни в Кафу, ни в Боспор, ни, наконец, к каким-нибудь соотечественникам-готам в горном Крыму.

Когда опасность временно миновала, топарх обратился к соседям с вопросом, что делать теперь. Эти соседи не были ни греками, ни готами. Klemata был греческим поселением где-то далеко от родины среди чужого народа.

То обстоятельство, что топарх искал себе союзника «за Дунаем», дает некоторое представление о локализации Klemata: Klemata был к югу от Дуная. Нападали какие-то варвары, переходя Дунай, но в тылу своем они имели руссов, к ним-то за помощью и обращался топарх, возможно, именно к князю Светославу.

Вестберг не учитывает нелогичности выражения — может ли человек, живущий в Крыму, сказать о князе в Киеве, что он «за Дунаем», ведь Дунай совсем в стороне, границей скорее является Днепр.

Далее, возвращаясь домой, топарх переправляется через замерзший только что Днепр и попадает в Маврокастрон. Маврокастрон — это Ак-Кермец турок, Аккерман русских, Белгород летописей, современный Белгород-Днестровский. Ясно, что топарх шел к Дунаю, а не в Крым, возвращаясь домой.

Топарх пересек Днепр где-то в нижнем течении с востока на запад. Могут спросить: почему, ведь Киев на правом берегу. Дело было в начале зимы, т. е. когда князь был в полюдье, естественно, что топарх, торопясь, поехал туда, где был князь, например, в Переяславль. Заключив договор, топарх направился домой и вынужден был перейти Днепр в момент его замерзания. Картина произвела на него сильное впечатление, и он оставил нам ее описание. Никаких дат, как и имен, в записке нет. Астрономическое наблюдение топарха дало возможность Вестбергу установить, что Сатурн занимал указанное положение только в 963 году. Отсюда можно сделать вывод, что топарх ездил заключать договор только со Светославом. Однако положение Сатурна после захода солнца могло быть таким же и до 963 года, т. е. относиться к совсем другой эпохе.

Уточнить ничего нельзя, ибо, сколько можно судить, умолчание записки в отношении деталей намеренное, своего рода шифровка.

Перейдем к выводам: 1) так называемая «Записка готского топарха» никакого отношения к готам не имеет, ни прямо, ни косвенно о них не сказано ни слова, поэтому записку следует называть «запиской греческого топарха», ибо написана по-гречески и речь идет о греческом городке Klemata, 2) никакого отношения к Крыму эта записка не имеет: города Klemata в Крыму не было, была целая область, называвшаяся Klimata, ни одного крымского города не упомянуто ни в событиях с варварами, ни на пути домой, ни слова не сказано о море и т. д.; речь идет о каком-то небольшом греческом городке в районе Дуная, 3) вполне возможно, что в основе записки лежало заключение договора между топархом Klemata и Светославом, но утверждать положительно этого нельзя. Даже если бы это было действительно так, то из факта договора ничего интересного для истории выжать нельзя.

Работа Вестберга, несмотря на огромную вычислительную астрономическую работу, на труд по переводу и комментариям, совершенно не соответствует по результатам затраченному труду, времени и средствам. Она скорее даже вредна, ибо заставляет трудиться над опровержением основного вывода, что речь идет о готах и Крыме. Если бы Вестберг уделил больше внимания простой логике, пользы было бы больше[174].

Приложение

Повествование о крещении руссов

В данном томе «Истории руссов» Сергея Лесного целиком воспроизводится один византийский текст, который позволяет существенно удревнить историю русской христианской культуры. Текст этот был фактически предан забвению и в дореволюционную, и в советскую эпоху, поскольку выводы, следующие из него, противоречат и церковному преданию, чрезвычайно высоко оценивающему роль князя Владимира в первоначальном Крещении Руси, и светской историографической традиции, склонной так или иначе «подтягивать» к эпохе Владимира начало развитой русской культуры.

С. Лесной полемизирует с таким истолкованием этого этапа истории, однако текст, о котором идет речь, в его подаче, как, наверное, уже заметил внимательный читатель соответствующего раздела книги, фактически перестал существовать как единое целое и адекватно восприниматься, поскольку автор разбил его на несколько больших цитат, воспроизведенных без перевода (в кратком изложении) и к тому же в латинской, западнохристианской версии (древнегреческим языком С. Лесной не владел, как он сам пишет в этой книге, и с византийскими источниками в оригинале не работал). В связи с этим исторической редакцией издательства «Вече» было принято решение опубликовать в виде приложения связный комментированный перевод указанного текста с византийского оригинала.

Этот текст был обнаружен хорватским ученым по имени Матия (Матвей) Бандурович, или Бандурич (Matija Bandurović, 1671 или 1675–1743), более известным под итальянским именем Ансельмо Бандури (Anselmo Banduri), поскольку он долгое время учился и жил в Италии и принял имя Ансельмо, вступив в бенедиктинский монашеский орден. В 1700 году он встретился во Флоренции с известным ученым-палеографом, бенедиктинцем Бернаром де Монфоконом, который, оценив знания молодого Матии (тот уже имел немалый опыт изучения славянской истории в итальянских архивах), воспользовался его помощью во время своей экспедиции по Италии в поисках рукописей для издания творений Иоанна Златоуста.

Впоследствии, будучи отправлен продолжать образование в Париж, Бандурович вплотную занялся изучением произведений греческих церковных авторов, византийской рукописной традиции и в итоге опубликовал в 1711 году в Париже (переиздание: Venetia, 1729) поистине великий труд — грандиозный по объему и фактологической полноте четырехтомник «Imperium Orientale sive Antiquitates Constantinopolitanae» («Восточная империя, или Древности константинопольские»). Издание это уникально в том отношении, что в него включен текст некоторых византийских манускриптов, ранее неизвестных науке. Среди них — список работы императора Константина Порфирогенета («Багрянородного») «Об управлении империей», помещенный в первом томе «Imperium Orientale». А во втором томе, в примечаниях (исключительно подробных и содержательных) к этому труду Порфирогенета Бандурович напечатал «Историю об обращении Руссов в веру Христову» («De Russorum ad fidem Christi conversione historia»).

В греческом манускрипте название у этого повествования отсутствовало, не было и начала текста. Бандурович нашел его в Королевской Парижской библиотеке (Codex MS. Colbertinus, №. 4432)[175]. Начальная же часть этого произведения была обнаружена значительно позднее — в конце века, в рукописи Патмосского монастыря Иоанна Богослова. Нашел ее и отождествил российский историк Василий Эдуардович (Андреас Фридрих Вильгельм) Регель (1857–1932)[176]. Византийский автор текста неизвестен. В источниковедческой литературе это повествование обычно называют «Аноним Бандури», или «Бандуриева легенда». Легендарный элемент в нем, безусловно, присутствует, что, впрочем, характерно практически для всех средневековых текстов.

Разумеется, этот источник известен византологам и историкам Древней Руси (его излагали, например, Шлёцер и Карамзин), но при сложившемся к нему отношении ему уделялось совершенно недостаточно внимания. Историк Церкви Е. Е. Голубинский полностью перевел этот текст (включая его начало), сделав это красиво и добросовестно (в силу своей огромной эрудиции и высочайшей квалификации), хотя все же несколько бегло, не задерживаясь на многих важных моментах[177]. Причина проста: он был убежден, что это «сказание не имеет совершенно никакого исторического значения», и перевел его лишь «для сведения» и «как образец повестей, на сочинение которых способны были Греки». Перевод Е. Е. Голубинского мы и публикуем, с небольшими коррективами и необходимыми пояснениями, которых уважаемый историк не представил читателю, хотя при ином отношении к этому источнику мог бы сделать это гораздо лучше нас.

Однако прежде чем приступить к тексту, отметим, что некоторые ученые все же оценивали его совершенно иначе. Например, Михаил Юлианович Брайчевский (1924–2001), украинский историк и археолог, доктор исторических наук, почетный профессор Киево-Могилянской академии, специализировавшийся по ранней истории восточных славян, писал в книге «Утверждение христианства на Руси» (1988): «Бандуриева легенда представляет собой исключительно важный, можно сказать уникальный, документ, который отразил удивительное переплетение исторических тенденций и идеологических концепций. Его значение выходит далеко за рамки самого произведения, так как помогает объяснению и интерпретации многих других источников»[178]. М. Ю. Брайчевский имел в виду другие, косвенные свидетельства (в том числе летописные) о более ранней христианизации Руси, выдвигая, в сущности, те же аргументы, что и Сергей Лесной. Брайчевский точно так же обращается к сообщениям арабских историков и к «Истории Российской» В. Н. Татищева, отстаивая высокую источниковедческую ценность его работ и особую значимость Иоакимовской летописи. Так что умозаключения историка-любителя Сергея Лесного (он и сам определяет себя именно так), при всей их эмоциональности и публицистичности, на поверку оказываются весьма близки непредвзятым выводам академической науки. И это побуждает с особым вниманием отнестись к тому тексту, который он счел необходимым воспроизвести в своей «Истории руссов».

Е. Лазарев

Обстоятельное повествование о том, как крестился народ Росов

(Перевод Е. Лазарева)

Поелику божественное и преблагое блаженное благосердие истинного Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа всегда и везде во всем благодетельствует нам по своей благости и исполняет все наши хотения, то надлежит, чтобы и мы, многое ли, малое ли знаем подлинно благое, не молчали о нем, но наивозможно громко обнародовали и возвещали, дабы божественное благосердие Бога и несравненное благоутробие, которое не хочет смерти грешников, но всегда принимает обращение, более возбуждало удивления и было возвеличаемо. Итак, достойно, чтобы и мы предложили повествование и сказали отчасти, как безчисленный народ Росов[179] познал истинное благочестие и сподобился божественной бани[180] и крещения.

Начальствовали над помянутым народом в продолжение немалых времен многие и великие начальники, прозвания которых не до́лжно нам исчислять по причине безчисленного множества имен их. По прошествии же многих времен начальствовал над ними и некоторый начальник по имени Владимир, умом и смыслом весьма много превосходивший прежних[181]. Итак, он, сидя сам с собою (наедине), часто весьма дивился и недоумевал, видя тьмочисленный и великий народ оный преклоняющимся туда и сюда и упорствующим ради учения и служения их чтилища (?), поелику одни лобызали и чтили (веру) Евреев как величайшую и древнюю, а другие ублажали веру Персов и к ней прилеплялись, и другие — веру Сирийцев, и иные — веру Агарян[182]. И было во всех сих величайшее смешение и любопрение об их учении и вере. Итак, видя и слыша толикий раздор и великое и многообразное смешение оного безчисленного народа, остросмысленный и великоумный начальник, которому была вверена власть над ними, поражался и недоумевал и не знал, как и быть. В один день, выбрав благоприятное время, призывает к себе преимуществовавших разумом и опытностию и допытывается у них, как народ их погрязает в весьма многих верах и учениях, и искал узнать обстоятельно лучшее из сих, дабы он и сам избрал это. Когда услышали это, то некоторые из них, ответив начальнику их великому королю (πρὸς τὴν μέγαν ρῆγαν)[183], сказали: «Мы, сиятельнейший и досточтимый начальник наш, державный господин, не можем хорошо сказать того, кто из всех нас правильно мыслит и лучше других богочтит, только то (знаем), что во всей вселенной два суть места пренаилучшие, из которых одно называется Римом, а другое Константинополем, почему и полагаем, что в них одних истинное и правое богопочтение». Услышав это, великий оных и многоразумный начальник опять спрашивал: «Скажите вы, и как же можем мы узнать это обстоятельным образом и удостовериться?» Они же сказали ему: «Если хочешь узнать достоверное и истинное, то из всех нас, которые под твоей рукой, избери четырех мужей из лучших, которые острее других и опытностью, и разумом, и их пошли в Рим, и они, все тамошнее хорошо высмотрев и испытав, пусть опять придут к нам, и мы, услышав от них достоверную и чистую истину, уразумеем, и тогда да будет то, что прикажешь». И они сказали это начальнику их.

Он же поспешно исполнил их совет и слово и, выбрав из числа своих четырех мужей, разумеющих отличать хорошее от худого, посылает (их) в древний Рим, чтобы исследовали и обозрели там все[184] и хорошо изучили их богопочтение. Они же, так сказать, на крыльях достигают Рима и все там исследуют и осматривают и хорошо обозревают благоукрашение божественных храмов и видят тамошних иереев и архиереев; и не только это, но видят и самого патриарха их, называемого также Папой, и слышат от него весьма многие к пользе (своей) речи. И таким образом с поспешностию возвращаются назад и достигают своей страны, и являются к великому королю, и там обстоятельно повествуют, что видели и слышали. Они с настоянием уверяли, что великое и истинное (есть то, что они видели), и что нет нужды в дальнейшем исследовании и изыскании, и «если хочешь, — говорили, — светлейший и славнейший наш самодержец и князь, принять их веру, то дай знать им, и ты хорошо будешь посвящен в их (учение)». Когда же бывшие с ним князья все выслушали, особенно же те, которые уже и прежде были его советниками, то опять и опять сказали ему: «Нехорошим кажется всем нам делом, чтобы они не разведали и не узнали обстоятельно и относительно Константинополя, поелику и этот город, как утверждают некоторые, есть великий и превосходный; итак, надлежит, чтобы и его богопочтение и службу (σέβας καὶ λατρείαν) они исследовали и испытали, и таким образом из oных изберем лучшее». Выслушав это, благоразумный и славный король согласился и благосклонно принял (совет). Посему многократно помянутых выше четырех мужей еще посылает и в Константинополь, дабы и там все обозрели и изведали. И с большим трудом достигают и его (Константинополя) и приходят к содержавшему тогда скипетр Римский, разумею — Василию из Македонии, и сообщают причину своего прибытия.

Он же, любезно и прелюбезно их приняв, тотчас приставил к ним некоторых князей из числа разумных, чтобы показали им все лучшее в городе, и чтобы хорошо могли уразумевать их спросы и давать на них ответы. (Приставленные) же мужи, взяв (их) и показав (им) в городе многое достойное зрения, вошли в славный и великий божественный храм Премудрости Божией (Софии). И как повествуют, тогда совершался в нем великий праздник, — Златоустаго ли, или Успения Пресвятыя Матери моего Бога, точно не умею сказать, только праздник совершался удивительный и великий. И четыре оные мужа, будучи с нашими князьями, осматривали весь храм и, видя великое освящение совершаемого праздника и слыша благозвучие песней, в удивлении недоумевали. Итак, когда они пробыли там вечерний гимн и утренний[185], и многое сказали и слышали, настает и время священной и Божественной литургии, и опять названные мужи с царскими князьями входят в достопочитаемый и величайший храм, чтобы быть зрителями безкровного и Божественного тайноводства (μυσταγωγίας). Достигнув в рассказе моем доселе, изумляюсь человеколюбию Бога, хотящего всем спастися и в познание истины приити. Итак, когда языческие оные и варварские мужи вошли, как сказано, в превеликий храм и, там стоя, все делаемое во храме смотрели и тщательно замечали, — как сначала был так называемый малый вход, потом с великолетием совершился великий, и иподиаконы и диаконы выходили из святого алтаря с лампадами и рипидами[186], а также весьма многие иереи и архиереи по обычаю со страшными и божественными тайнами и сам, имевший тогда святительство, патриарх, и как все присутствовавшие пали на пол и горячо изливали молитву и взывали: «Господи помилуй!», а одни только четыре оные языческие мужа с открытыми глазами и небоязненно смотрели и все совершаемое замечали. Посему и милосердый и человеколюбивый Бог наш открыл очи мужей оных, и видели они нечто страшное и преестественное, вопросив о чем обстоятельно, узнали истину. Ибо когда окончился оный божественный и великий вход и от преклонения все встали, то мужи, видевшие странное видение, тотчас взяли за руки находившихся близ них князей императора и сказали им следующее: «Не отрицаем, все, что мы доселе видели, страшно и велико, но сейчас виденное нами превыше естества человеческого, ибо видели мы неких крылатых юношей, одетых в странную (и) прекрасную одежду, — они не ходили по полу храма, но носились по воздуху, поя: “Свят, свят, свят!”, что всех нас более всего другого поразило и привело в великое недоумение». Когда услышали это князья императора, то отвечали им: «Может быть, вы не знаете всех таинств христиан и никогда не слыхали, что ангелы сходят с небес и священнодействуют с нашими иереями»[187].

Они, услышав это, сказали: «Всеистинно и ясно есть то, что нам говорите, и не нуждаемся в другом доказательстве, ибо мы сами все видели собственными глазами; отпустите же нас скорее возвратиться туда, откуда мы посланы, чтобы уведомить и удостоверить владыку нашего о том, что видели и что хорошо узнали». (Итак), их отослали опять туда с радостию великою и с веселием. Они же, возвратившись и прибывши в свою страну, нашли славного и великого короля и, поклонившись ему, сказали все, что видели, и разъяснили ясно, говоря и сие: «Не отрицаем, что великое нечто и славное мы видели прежде в Риме, все же виденное (нами) в Константинополе поражает ум человеческий», и все рассказывали ему по порядку и подробно. Великий же их князь, когда точно узнал от них истину и удостоверился, нисколько не медлит, но тотчас посылает к благочестивейшему царю Римлян[188] в Константинополь и просит архиерея, чтобы тьмочисленный там народ научил и крестил, — содержал же тогда скипетр Римский Василий из Македонии[189]. Приняв с радостию посланных оттуда мужей, он послал им некоего архиерея, славного благочестием и добродетелью, и с ним двух мужей, Кирилла и Афанасия[190], также добродетельных и весьма разумных и мудрых, которые были исполнены не только знания Божественного Писания, но хорошо научены были и внешней мудрости, как достаточно свидетельствуют об этом изобретенные ими письмена. Они, отправившись туда, всех научили и крестили и привели к благочестию христиан. Видя же, что народ этот совершенно варварский и невежественный[191], названные ученые мужи не находили возможным научить их двадцати четырем письменам (буквам) эллинским, посему, чтобы опять не отклонились они от благочестия, начертали им и научили их тридцати пяти письменам[192], которые называются: Ас, Буки, Ветд, Глаод, Допро, Геести, Зивит, Зело, Зеплеа, И, Зеи, Како, Лудиа, Ми, Нас, Он, Покои, Ритции, Стлово, Нтевердо, Ик, Ферот, Хер, От, Тзи, Тзерви, Саа, Стиа, Геор, Гери, Гер, Геат, Гиу, Геус, Геа. Таковы суть тридцать пять букв Росов, которые и до сих пор изучают все, и хорошо знают благочестие.

Некоторые же говорят, что там было и таковое чудо. Еще будучи одержимы суеверием, сам князь и бояре его и весь народ, размышляя о прежней своей вере и вере христиан, призывают к себе недавно прибывшего архиерея, и спрашивает князь: что он намеревается им проповедовать и чему учить. Когда же он предложил священную книгу Божественного Евангелия и повествовал о некоторых чудесах, совершенных Богом в человеческом образе, то толпа Росов сказала: «Коли и мы не увидим чего-нибудь подобного, и в особенности (того), что ты говоришь о случившемся с тремя отроками в пещи, то совершенно не будем тебе верить». Он же, веруя неложному слову Сказавшего: «Аще что просите во имя Мое, получите», и: «Веруяй в Мя, дела яже Аз творю, и той сотворит и больше сих сотворит»[193], сказал им: хотя и не должно искушать Господа Бога, но если вы от всей души решились приступить к Нему, просите, чего хотите, и Бог непременно сотворит по прошению вашему, хотя мы малейшие и недостойные. Они же тотчас попросили, чтобы свиток Божественного Евангелия брошен был в разведенный ими огонь, и (обещались), если он сохранится невредимым, приступить к проповедуемому им Богу. Согласились на этом. И после того как иерей поднял глаза и руки к небу и воззвал: «Прослави Духа Твоего Святаго, Иисусе Христе Боже наш!» — в глазах всего народа брошена была в печь книга святого Евангелия. Печь достаточное время была разжигаема и наконец и совсем погасла, но священный свиток найден был не пострадавшим и не поврежденным и не потерпевшим от огня никакого ущерба. Видя это и будучи поражены величием чуда, варвары (βάρβαροι) без колебания устремились ко крещению и, очищенные умом, прославили Спасителя Господа, Которому слава и держава ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Примечания

1

Учитывая важность этого источника, мы воспроизводим в приложении к данному тому его полный комментированный перевод с греческого оригинала. Нижеследующая краткая латинская справка о Крещении южных славян, предваряющая текст оригинала, переводится здесь же, в подстраничном варианте. — Примеч. ред.

2

«Хорваты и сербы, как мы отмечали выше, в главе 30-й, веру Христову приняли в правление Ираклия Младшего; язычники же, или Арентаны, крещены были при Василии Македонянине, как об этом и Багрянородный пишет выше, в главе 29; точно так же и другие из славян, Далмацию населявшие, как он пишет в том же месте, и в жизнеописании Василия, раздел 54 в королевском издании. Это согласуется и с тем, что говорит Бартоломеус Платина в жизнеописании Иоанна 13-го, коего он перед 14-м помещает: о том, что при понтифике Адриане Втором и князе Далмации Светополисе приняли славяне веру Христову. Говорят также, что Платина у Флавио Блондо, а Блондо — из манускрипта Андреа Дандоло переписал это, где сказано так: “По предсказанию же этого блаженного Кирилла, Светополис, король Далмации, который от Одрилла, готского короля, вел род свой, принял веру Католическую вместе со всем народом своим”. Однако Дандоло это писал в правление Михаила, Платина же — при Василии Македонянине. И не только Арентаны, но и некоторые другие из славянских обитателей Далмации при Василии Македонянине приняли Крещение; ведь и Болгар к вящей их пользе призвал этот же император, и Руссов убедил, дабы приняли они святое Крещение; об этом же повествует прославленный Багрянородный в жизнеописании предка своего (Василия Македонянина), разделы 95 и 96. Историю же обращения Руссов в веру Христову желательно здесь воспроизвести, каковой истории начало (в манускрипте) испорчено; нашел же я ее в Кольбертинском рукописном кодексе, современным почерком написанном, номер 4432, и латинский перевод мы сделали. Итак, там сказано…» Здесь упоминаются несколько итальянских историков эпохи Ренессанса, писавших о Крещении южных славян. Светополис — это король Сватоплук (правил ок. 870–894). Арентаны: считается, что это именование связано с римским названием местности под названием Арента, где жили славяне-язычники, отсюда их уподобление в приведенной цитате. Разбиение на абзацы в оригинале отсутствует. — Примеч. ред.

3

Джованни Бернардо де Росси (Giovanni Bernardo De Rossi, 1742–1831) — итальянский гебраист, исследователь истории раннего христианства. — Примеч. ред.

4

Эвгиппий (умер ок. 533 г.) — латинский христианский писатель, ученик святого Северина. — Примеч. ред.

5

Ветераны (veterani) римской армии, колоны (coloni), мелкие земельные арендаторы — различные общественные категории Римской империи. — Примеч. ред.

6

Это один из вариантов записи имени святого Руперта Зальцбургского (ок. 650–718), который проповедовал христианство в Баварии. — Примеч. ред.

7

Аркосолий (лат. arcosolium, арка для гроба) — арочная ниша для захоронения в интерьере храма. — Примеч. ред.

8

«Королева ругов» (лат.). — Примеч. ред.

9

Предположение об азиатском (центральноазиатском) происхождении индоевропейских («индогерманских», «арийских») народов довольно часто высказывалось в последние полтора-два столетия. — Примеч. ред.

10

Город Суджа находится в Курской области, Новая Одесса — в Николаевской области Украины. — Примеч. ред.

11

Пальчатые фибулы — височные подвески-украшения, заканчивающиеся отростками, напоминающими растопыренные пальцы. — Примеч. ред.

12

Др. — рус. «одесную» — справа, «ошуюю» — слева. — Примеч. ред.

13

«Гость» — обычное название купца в Древней Руси. — Примеч. ред.

14

Имеется в виду Булгар, Волжская Булгария (Болгария). — Примеч. ред.

15

«Fagrskinna» («Красивая кожа») — одна из древнеисландских «королевских» саг (ок 1220 г.). — Примеч. ред.

16

Нем. «движение на восток»; речь идет о многовековом процессе включения крайнего северо-востока Европы и отчасти азиатского Заполярья в сферу влияния Новгорода Великого. — Примеч. ред.

17

Городище близ хутора Плиснеск (древний город Плеснеск), в бассейне Днестра, на Львовщине. Ярослав Иванович Пастернак (1892–1969), известный украинский археолог и этнограф, профессор Львовского университета, проводил археологические исследования городов Галицко-Волынского княжества незадолго до Второй мировой войны. — Примеч. ред.

18

Эти контакты Скандинавии с Югом осуществлялись, по-видимому, при посредстве Волжской Булгарии, которая впоследствии стала соперником Великого Новгорода в северной торговле. — Примеч. ред.

19

Разумеется, речь идет не о Второй мировой войне, а о деятельности Тевтонского ордена, средневековой немецкой экспансии в землях балтийских народов и т. п. — Примеч. ред.

20

Согласно житийному преданию, князь Бравлин атаковал Сурож (ныне Судак в Крыму) на рубеже VIII–IX веков. В VIII столетии жил и Стефан Сурожский (преподобный Стефан Исповедник). Русские списки его жития (где и имеется сюжет с князем Бравлином, отсутствующий в более древней греческой версии) относятся к XV веку. — Примеч. ред.

21

Вено (др. — рус.) — плата за невесту. — Примеч. ред.

22

Напомним, что в эту эпоху еще практически сохранялось общеславянское языковое единство, будущие национальные славянские языки только начинали формироваться. — Примеч. ред.

23

Несомненно, «скридевинды» здесь — не смоленские или полоцкие кривичи, а вариант названия известных западноевропейским авторам по классическому труду готского историка VI в. Иордана «скререфиннов» (Screrefennae) — не знающего хлебопашества лапландского племени, обитающего на «острове Скандза», то есть в Скандинавии (Getica, 21). Точная идентификация «скререфиннов» — вопрос достаточно сложный (протосаамы?). — Примеч. ред.

24

Сто́ит отметить, что индоевропейское язычество отличалось взаимной терпимостью и не знало религиозных войн. — Примеч. ред.

25

В настоящее время рунических или рунообразных надписей на территории России известно гораздо больше, но это не может быть аргументом в пользу норманистской теории, поскольку существенная часть этих надписей связана не с Западом, а с Востоком (с системами рунических письменностей евразийских степей); кроме того, вполне допустимо использование рунообразных знаков (не скандинавских) самими славянами, хотя вопрос о славянских рунах остается предметом острых дискуссий. — Примеч. ред.

26

Петроглифы Каменной Могилы, уникального памятника древности под Мариуполем, в основном относятся к гораздо более древним эпохам (вплоть до верхнего палеолита). — Примеч. ред.

27

Принятая в современном востоковедении форма написания его имени — Ибн Хордадбех. — Примеч. ред.

28

Мавераннахр — правобережье Амударьи. То есть речь идет о Средней Азии. — Примеч. ред.

29

Остров Готланд населял скандинавский народ со своим языком (гутнийским), впоследствии ассимилированный шведами. — Примеч. ред.

30

Очень существенную роль сыграло взаимодействие с иранской, персидской культурой. — Примеч. ред.

31

Хальвдан Кут (Halvdan Koht, 1873–1965) — норвежский историк и политический деятель. — Примеч. ред.

32

Kroeber A.L. Configurations of Culture Growth. Berkeley, 1944. Альфред Луис Крёбер (1876–1960) — американский этнограф. Разрабатывал системный подход к изучению древних культур. В данном случае он необоснованно принижает значение древнеисландской культуры («Эдда», скальдическая поэзия и т. д.), имея в виду литературу современную, но к проблематике книги С. Лесного это не имеет отношения. — Примеч. ред.

33

См. 1-й том книги С. Лесного (в издании «Вече»), где приводится западноевропейское (!) фольклорное предание о славянстве трех приглашенных на Русь князей. — Примеч. ред.

34

Обшеизвестный лингвистический факт: в славянских (прежде всего западнославянских) и балтских языках исконная, не заимствованная корневая основа rarog означает сокол, вероятно, восходя к дохристианским представлениям об огненном божестве (огненная, солнечная птица). Слово с таким значением вполне могло стать языческим именем славянского князя. — Примеч. ред.

35

Григорий Ефимович Янушевский (1861 или 1864 —?) — белогвардейский генерал, писавший в эмиграции в основном о политических событиях в России. Тем не менее, насколько можно судить по косвенным свидетельствам, он придавал большое значение цитируемому здесь очерку об истоках русского народа. — Примеч. ред.

36

Фредерик Мистраль (1830–1914) — провансальский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе; отстаивал идеи культурной самобытности Прованса. — Примеч. ред.

37

Несколько неопределенное понятие «Туран» соотносится в культурологии ХХ в. с народами и культурными традициями евразийских степей. — Примеч. ред.

38

То есть хинди. — Примеч. ред.

39

Трипольская культура — высокоразвитая земледельческая археологическая культура эпохи энеолита (медно-каменного века), VI–III тыс. до н. э., распространенная в регионе между Днепром и Дунаем. Индоевропейские народы, пришедшие сюда впоследствии (в том числе предки восточных славян), несомненно, многое восприняли от трипольцев в хозяйственном и религиозном отношении (вероятно, и в отношении кровного родства), хотя эти взаимосвязи некоторыми историками последних десятилетий характеризуются слишком прямолинейно и упрощенно. — Примеч. ред.

40

То есть различными направлениями внутри христианской конфессии. — Примеч. ред.

41

Борису и Глебу. — Примеч. ред.

42

Михаил Дмитриевич Присёлков (1881–1941) — русский и советский историк с непростой биографией (дважды репрессирован в 1920—1930-е гг., реабилитирован в 1953 г.); занимался исследованиями в области истории летописания. — Примеч. ред.

43

Наиболее известный из этих эпизодов связан с эпохой князя Дмитрия Донского. — Примеч. ред.

44

Тем не менее церковнославянский язык характеризуется как литературный древнеболгарский; взаимодействие древнерусской христианской культуры (и литературы, и искусства) с южнославянским регионом было очень заметным, хотя это, разумеется, не означает, что Русь была крещена болгарами. — Примеч. ред.

45

Речь идет о крестильных именах князей-мучеников Бориса и Глеба. Всвязанных с ними источниках действительно много противоречивых моментов, однако именно устойчивая православная (а не католическая) традиция называет их Романом и Давидом «во святом крещении». — Примеч. ред.

46

Трезубец Рюриковичей, как считают сейчас многие геральдисты, действительно уходит корнями в древние культуры Северного Причерноморья, в скифо-сарматский мир. — Примеч. ред.

47

Иоаким — первый епископ Великого Новгорода, прибывший туда в конце X в. с князем Владимиром из Корсуни. — Примеч. ред.

48

Имеется в виду библейский Иафет, один из сыновей Ноя и родоначальников человечества, согласно авраамической традиции. — Примеч. ред.

49

Норци (нарци, норици и т. п.), которые «суть словене», упоминаются в русских летописях, а также в «Толковой Палее» как потомки одного из семидесяти двух народов, сложившихся «по разделении языков» после разрушения Вавилонской башни. Название норцев часто связывают с римской провинцией Норик в Подунавье, сыгравшем важную роль в этногенезе славянских народов. — Примеч. ред.

50

Сказание о князьях Славене и Русе, а также о Славенске, древнейшем городе Северной Руси, встречается и в других русских летописях (известных в сравнительно поздних списках). — Примеч. ред.

51

Биармия, Бьярмаланд скандинавских источников обычно отождествляется с Великой Пермью. — Примеч. ред.

52

В известный нам Новгород Великий. Проблема его предшественника, Старого города, остается предметом дискуссий. — Примеч. ред.

53

То есть «от хазар». — Примеч. ред.

54

Др. — рус. «который был варягом, князем Урманским». — Примеч. ред.

55

Др. — рус. «чтобы шла за него». — Примеч. ред.

56

Др. — рус. «потому что». — Примеч. ред.

57

Вуй — дядя по материнской линии. — Примеч. ред.

58

Взимаемую ежегодно. — Примеч. ред.

59

Вероятно, в Белоозере. — Примеч. ред.

60

Две боевых машины для метания камней. — Примеч. ред.

61

Др. — рус. «ибо все, кто видели их, думали, что это свои воины». — Примеч. ред.

62

Др. — рус. «поэтому». — Примеч. ред.

63

По смыслу должно бы стоять: «иже родися» («который родился»). — Примеч. ред.

64

Матей (Мачей) Стрыйковский — польский историк, писатель и дипломат XVI в. — Примеч. ред.

65

Феофан Прокопович (1681–1736) — с 1725 г. архиепископ Новгородский. — Примеч. ред.

66

Имеются в виду пронумерованные в приведенном здесь тексте Иоакимовской летописи примечания Татищева. — Примеч. ред.

67

Татищев отсылает читателя к другим местам своей «Российской истории». — Примеч. ред.

68

Хорватский историк Мавро Орбин (Mavro Orbin, год рождения неизвестен, умер в 1614) обычно упоминается в источниках как Мавро (Мауро) Орбини. Ему были близки идеи славянского единства; к тому же он полагал, что многие народы Западной и Северной Европы произошли от славян. — Примеч. ред.

69

Средневековые упоминания о вандалах сближали со славянами-вендами и многие немецкие историки, писавшие задолго до начала норманистских споров. — Примеч. ред.

70

Речь идет о названии Нило-Столобенского монастыря (Ниловой пустыни) на острове Столобный озера Селигер, близ города Осташкова. — Примеч. ред.

71

То есть Гардарики, Страны городов, как скандинавы называли Русь. — Примеч. ред.

72

Гомера. — Примеч. ред.

73

Древний город Корела (шведское название — Кексгольм, финское — Кякисалми; ныне Приозерск) в Западном Приладожье. Его первоначальная крепость была построена на острове в устье реки Вуокса. Причины отождествления Татищевым «Бярмы града» с Корелой неясны. — Примеч. ред.

74

Норманист Готтлиб Зигфрид Байер (1694–1738). — Примеч. ред.

75

Имеются в виду жрецы, складывавшие «двусмысленные вирши», считавшиеся пророчествами пифий. — Примеч. ред.

76

Др. — рус. «занял». — Примеч. ред.

77

«Степенная книга царского родословия» — составленное при Иване Грозном литературное произведение, систематически излагающее русскую историю, в ее тогдашнем понимании. — Примеч. ред.

78

Следует еще раз подчеркнуть, что, сообразуясь с географическими реалиями истории ранних Рюриковичей, под Белгородом Иоакимовской летописи, скорее всего, следует понимать древнейший город на Белом озере. — Примеч. ред.

79

Вероятно, одной из важных причин для этих конфликтов было торгово-экономическое соперничество на главном речном пути той эпохи, на Волге, что подчеркивает и С. Лесной. — Примеч. ред.

80

Вообще говоря, до жесткого, официального размежевания православия и католичества тогда еще было довольно далеко. — Примеч. ред.

81

Среди исторических названий Ладожского озера хорошо известны такие варианты, как «море Нево» и «Русское море». — Примеч. ред.

82

Легендарно-мифологический (или, во всяком случае, мифологизированный) «зачин» действительно характерен практически для всех средневековых хроник, не только в русской культуре. — Примеч. ред.

83

Сейчас можно уверенно говорить о том, что археология подтверждает взаимосвязи Северной Руси с Балтийским регионом вплоть до эпохи мезолита и даже верхнего палеолита (история и предыстория свидерской, аренсбургской и других археологических культур). — Примеч. ред.

84

Киев скандинавы называли Кэнугард (Kænugarðr), Полоцк — Палтескья (Раlteskja); Гардарики — название всей Русской земли. — Примеч. ред.

85

Ятвяги — средневековый балтский народ, родственный пруссам. Впоследствии ассимилирован литовцами, белорусами и поляками. — Примеч. ред.

86

Добавим: элементарная логика подсказывает, что, если в IX в. существовал Новгород («Новый город»), то уже тогда был и «Старый город», со своей давней историей, причем внутри той же культурной общности (даже если сейчас мы не можем этот город однозначно отождествить археологически). — Примеч. ред.

87

Разумеется, современный князю Владимиру. Яхья Антиохийский (ок. 980—1066) — арабский историк, принявший христианство. — Примеч. ред.

88

Так Баумгартен (Nicolas Pierre Serge von Baumgarten, 1867–1939) переводит на французский Яхью Антиохийского: «…И они заключили соглашение, и король руссов женился на сестре императора Василия…» — Примеч. ред.

89

«…И впоследствии император послал к Владимиру митрополитов и епископов, которые его крестили. С ними прибыла и сестра императора Анна» (фр.). Возможно, французский перевод Яхьи Антиохийского, которым пользовался Баумгартен, менее корректен, чем русский его перевод, выполненный выдающимся востоковедом, академиком Виктором Романовичем Розеном (1849–1908). Впрочем, Баумгартен и не приводит связный рассказ Яхьи, а лишь включает краткие выдержки из него (или его изложения) в текст собственных размышлений. — Примеч. ред.

90

Митрофан Васильевич Левченко (1890–1955) — советский византинист, доктор исторических наук. — Примеч. ред.

91

В этом абзаце Лесной выражает свою мысль очень эскизно, к тому же не переводит на русский французские цитаты, поэтому переводим эти фрагменты несколько более полно, чтобы стало ясно, о чем идет речь. Баумгартен пишет (на стр. 74 указанного источника), что у Яхьи Антиохийского лаконично сказано: «Воинство руссов объединилось с греками, и они сообща выступили против Варды Фоки». В турецком же варианте работы Гиргиса Эль-Макина (1205–1273), явно более позднем, чем время жизни этого арабского христианского историка, о тех же событиях говорится так: «И царь руссов отправился со всеми своими войсками на помощь (византийскому) императору, и объединился с ним; после того, как ими обоими было принято решение вступить в схватку с Фокой, они выступили против него всеми путями, по морю и по суше» (кстати, здесь Баумгартен ссылается именно на труд русского академика Виктора Романовича Розена, воспроизведшего эту турецкую версию). — Примеч. ред.

92

То есть Хиджры. — Примеч. ред.

93

Фр. «Брак не мог быть заключен нигде, кроме как в Константинополе; греки никогда не отправили бы принцессу в Киев до прибытия варяжских отрядов». — Примеч. ред.

94

Отсылка к многотомному парижскому изданию патрологических первоисточников Миня (Jacques Paul Migne). — Примеч. ред.

95

Олаф Трюггвасон (др. — норв. Óláfr Tryggvason; и Баумгартен, и Лесной передают его имя не вполне точно) — король Норвегии с 995 по 1000 г. Насильственно вводил христианство среди норвежцев. Его собственное крещение обычно датируют 994 г. — Примеч. ред.

96

Нем. «вот где собака зарыта!» — Примеч. ред.

97

Фр. «Сага об Олафе Трюггвасоне» в более поздней редакции сообщает, с множеством подробностей, о миссионерской деятельности Олафа и приписывает ему исключительную роль в обращении (в христианство) святого Владимира. Этот рассказ, бесспорно, носит характер вполне легендарный, и, как следует из самого текста саги, эти подробности отчасти были заимствованы из произведения XII в., историческая ценность которого весьма сомнительна». — Примеч. ред.

98

Лат. «Перечень епископатов» — название официальных документов, удостоверяющих иерархический порядок различных митрополий в восточнохристианских регионах. — Примеч. ред.

99

Кельцене (Экелеаци) — одна из областей раннесредневековой Армении. — Примеч. ред.

100

См. Приложение. — Примеч. ред.

101

С. Лесной дает несколько сокращенный перевод с латинского перевода «Послания»; учитывая важность этого свидетельства и то, что двойной перевод всегда чреват неточностями, предлагаем буквальный перевод непосредственно с греческого оригинала, по тому же изданию «Патрологии» Миня (Col. 736–737; греческие святоотеческие источники там приводятся в два столбца, в оригинале и в параллельном латинском варианте). «…И ведь не только этот народ (болгары) сменил на веру во Христа прежнее нечестие, но и тот, о коем многие неоднократно рассказывали, всех превзошедший в жестокости и кровопролитии, — народ, именуемый Рос (Рῶς), который, подчинив всех, кто вокруг него, и оттого чрезмерно возгордившись, и на державу Ромеев поднял руку; однако ныне и они на чистую и неподдельную славу Христиан пременили Эллинскую и безбожную славу (тж. представление, мнение — δόξα), в коей прежде пребывали (очень интересная деталь: по Фотию, до христианства руссы пребывали «в Эллинской славе», или «представлениях»; именно так византийский патриарх характеризует русское язычество, тогда как в латинском, западном переводе этот момент вообще обойден, упрощен, и «религия Христа» здесь противопоставляется «языческому нечестию», paganica impietas. — Е.Л.), и взамен хотя бы малейшего грабежа у нас и великой отваги явили себя в чине покорном и гостеприимном. И настолько возгорелись в них жажда веры и рвение (как и апостол Павел говорит: Благословен Бог вовеки. Рим. 1:25), что они приняли епископа и пастыря, и обряды христианские приветствовали со многим усердием и заботой». — Примеч. ред.

102

Историком-норманистом Готтлибом Зигфридом Байером (1694–1738). — Примеч. ред.

103

Нем. «детский сад». — Примеч. ред.

104

Имеется в виду бельгийский историк Франц Кюмон. Речь в данном случае о публикации: Anecdota Bruxellensia. I. Chronique byzantines du Manuscrit 11376. Ed. F. Cumont. Bruxelles, 1894. — Примеч. ред.

105

Небольшой архипелаг в Мраморном море, недалеко от Константинополя. — Примеч. ред.

106

Опубликована в кн.: Северное Причерноморье. М.; Л., 1953. — Примеч. ред.

107

Это имя чаще употребляют в русских источниках в форме «Митридат». — Примеч. ред.

108

Напомним, что гипотеза о центральноазиатском (или «тибетском», «гималайском») происхождении индоевропейских («арийских») народов не является изобретением еврзийцев, поскольку высказывалась, в той или иной форме, на протяжении примерно двух столетий. — Примеч. ред.

109

Культурой полей погребальных урн называют обширную центральноевропейскую (от Дуная до Рейна) культурную общность бронзового века (примерно 1300 — 750 гг. до н. э.). Ее характерный признак — захоронения праха покойных после кремации в глиняных сосудах, помещенных в могилу. Носителей этой культуры связывают с предками кельтов, а также венетов (венедов), имеющих отношение к этногенезу славян. — Примеч. ред.

110

Сейчас преобладает тенденция связывать Артанию с предками славян. — Примеч. ред.

111

Имеется в виду нечто вроде народного ополчения (изначальный смысл этого латинского слова — «воинство»). — Примеч. ред.

112

Анты (др. — греч. Ἄνται) упоминаются в византийских источниках, а также у готских авторов. В настоящее время считается общепринятым, что анты — славянский племенной союз юга Восточной Европы, существовавший до аварского вторжения, в IV–VII вв., и, вероятно, имевший тесные контакты с ираноязычными этническими группами Северного Причерноморья, а возможно, также с некоторыми финно-угорскими и северокавказскими народами. Анты сыграли важную роль в генезисе восточных и южных (отчасти и западных) славян. О борьбе антов с норманнами действительно ничего не известно. — Примеч. ред.

113

В тюркских языках есть весьма распространенное слово «кая», скала (и в принципе слова со значением гора могут означать также крутой берег), однако происхождение от него древнерусского «Кый» весьма проблематично: тюркские названия, включающие это слово (с ударением на последнем слоге), в славянском произношении обычно сохраняют его неизменным (Ак-кая, Белая скала и т. д.). Справедливы и последующие аргументы С. Лесного. — Примеч. ред.

114

Хорив — гора, где, согласно Библии, Моисею было ниспосланы Десять заповедей Божиих. — Примеч. ред.

115

В греческих и арабских источниках название народа руссов писалось с одним «с» («Рос»). — Примеч. ред.

116

Разумеется, это не означает какую-то особую порочность именно руссов: такого рода действия характерны для большинства народов на стадии формирования новых государств, сословия военных предводителей и т. п. (вспомним историю тех же скандинавов, кельтов, греков, кочевых народов евразийских степей, бесчисленные «угоны скота», воспетые в эпосе, и т. д.). — Примеч. ред.

117

Адольф Стендер-Петерсен (1893–1963) — датский славист, родившийся и учившийся в Петербурге. Речь идет о публикации под названием «К вопросу о Руси» («Zur Rus’-Frage») в книге: А. Stender-Petersen. Varangica. Aarhus, 1953. S. 65 и далее. Автор обосновывал скандинавское происхождение слова «варяг» (в процитированном С. Лесным летописном фрагменте), не будучи, впрочем, непримиримым норманистом: он признавал сильное влияние славянской культуры на скандинавскую и критиковал крайности норманизма. — Примеч. ред.

118

Жителей острова Готланд неоднократно и весьма произвольно ставили в соответствие с готами, по очевидному сходству названий (впрочем, скорее в духе «Гетики» Иордана, где контекст слова «готы» отличается от принятого в современной науке); средневековый язык обитателей Готланда, растворившийся в шведском, именуется гутнийским. — Примеч. ред.

119

Лат. «часть в качестве целого» (или «вместо целого»). В науке (и в построении художественных образов) это не ошибка, а распространенный прием, позволяющий по известной части чего бы то ни было судить о целом (разумеется, в том случае, если и целое, и его часть подчиняются одной и той же закономерности). Например, геолог практически никогда не может составить точное представление сразу обо всем месторождении (еще не разработанном) и оценивает его параметры по небольшой части, исследованной во время разведочных работ. — Примеч. ред.

120

Сейчас эти славянские народы, ассимилированные немцами в Южной Прибалтике, обычно называют балтийскими славянами, тогда как западными славянами именуются ныне существующие народы: поляки, чехи, словаки. — Примеч. ред.

121

Загадочная «глаголемая литица» интерпретируется как «глаголица», один из славянских алфавитов. — Примеч. ред.

122

Этот глагол сохранился доныне в церковнославянском языке. — Примеч. ред.

123

Формы слов с назализованным (носовым) гласным сохранились как раз в западнославянской языковой среде (были они и у балтийских славян); у восточных же славян они давно исчезли, поэтому кажутся современному русскому слуху непривычными, «иностранными». Однако если трансформировать нынешнее русское слово «варяг» на польский лад (согласно регулярным фонетическим соответствиям между этими языками), то получится wariąg (ą произносится «в нос»). — Примеч. ред.

124

Со времени начала полемики норманистов и антинорманистов. — Примеч. ред.

125

Индоевропейский корень *rudh-, *rodh— дал в языках-потомках слова со значением красный, рыжий, русый и т. п. — Примеч. ред.

126

То есть «дзета» (ζ). — Примеч. ред.

127

В Античности понятия рода и племени сближались именно так, как отмечает С. Лесной. — Примеч. ред.

128

«Киевский Синопсис» (1674) архимандрита Иннокентия (Гизеля), известного богослова и философа, ректора Киево-Могилянской коллегии (1674), сжато излагает события всемирной истории. Гизель (1600–1683) — уроженец Пруссии; в Киеве он принял православие и иноческий постриг, стал архимандритом Киево-Печерской лавры; отстаивал позиции православия в спорах с униатами. — Примеч. ред.

129

9 (22) марта — день памяти сорока святых мучеников Севастийских. — Примеч. ред.

130

Кмети (кметы, кмиты) — члены славянской племенной общины. — Примеч. ред.

131

Все-таки скорее это слово — не из индийского санскрита и тем более не из новоиндийских языков-пракритов, а из общеиндоевропейского языкового наследия (отсюда же, например, латинский глагол arare с тем же значением). — Примеч. ред.

132

Как показывают исследования второй половины ХХ в. (прежде всего, новооткрытых новгородских берестяных грамот), в древнем новгородском диалекте было много особенностей, существенно отличающих его от южнорусских диалектов и сближающих скорее с языками балтийских славян. — Примеч. ред.

133

Александр Александрович Куренков (1891–1971) — активный участник Гражданской войны в России, впоследствии белоэмигрант, убежденный монархист. Занимался историей, языкознанием, психологией, издательским делом. Соиздатель «Велесовой (Влесовой) книги». — Примеч. ред.

134

Лат. «понимающему — достаточно». — Примеч. ред.

135

Одинец Д. М. Возникновение государственного строя у восточных славян // Современные записки. — Париж, 1935. — Примеч. ред.

136

От слова «штандарт», особый вид знамени. — Примеч. ред.

137

Это выражение истолковывается как льняная ткань пурпурного цвета. — Примеч. ред.

138

Вывод интересный, но он ограничивает географию возникновения слова «березозол» южнорусскими землями: в средней полосе (тем более на севере Руси) в марте вряд ли можно было наблюдать зелень на березах. — Примеч. ред.

139

Никифор, патриарх Константинопольский и известный византийский историк (ок. 758–829), приводит ценные сведения о южных славянах в своих работах «Chronologia Compendiaria» и «Breviarium Historicum». В последней из них («Краткая история»), в соответствии с изданием: «Nicephori Archiepiscopi Constantinopolitani Opuscula Historica», 1880, которым и пользуется С. Лесной, указано, что описываемые С. Лесным события происходили не в 762, а в 764 г. (см. также русский академический перевод Е. Э. Липщиц: «Никифора патриарха Константинопольского краткая история со времени после царствования Маврикия» // Византийский временник. Том 3 (28), 1950; электронная версия: http://www.vostlit.info/Texts/rus/Nikifor/frameNik2.htm). Феофан Исповедник (ок. 760–817 или 818), на которого также ссылается здесь С. Лесной, в своей «Хронографии» («Theophanis Chronographia» // Patrologia Graeca. — Vol. 108. — Paris, 1863. — Col. 871–872) приводит существенно отличающуюся дату этого славянского переселения на реку Артан: 754 год. Скорее всего, переселение заняло не один год, отсюда и эти разночтения. Столь тщательная проработка первоисточников представляется важной в связи с тем, что в последние годы в России тема славянской Артании (как предшественницы известного нам древнерусского государства) и ее локализация вызывают живой интерес. — Примеч. ред.

140

«Классический атлас Муррея» — это собрание 14 подробных карт мира классической Античности. Древний город Артане находится на берегу Черного моря, в полусотне километров от Стамбула (Константинополя) и сейчас носит турецкое название Шиле. — Примеч. ред.

141

Буквальное значение этого слова в дохристианской латыни — сельский, деревенский, от pagus, сельский округ, община. — Примеч. ред.

142

Греки-христиане употребляли в значении «языческий» слово ἐθνικός, буквально «национальный, народный». — Примеч. ред.

143

Имеется в виду печально известный ГУЛАГовский «четвертак»: двадцать пять лет лагерей по 58-й статье (подсудимые-рабочие иногда — но не всегда — получали меньший срок). — Примеч. ред.

144

Местная трипольская культура — непосредственная географическая предшественница Южной Руси — также обладала высокой культурой земледелия, и вряд ли необходимо тут предполагать ассиро-вавилонское влияние. — Примеч. ред.

145

Лат. «смешанные отряды датчан и славян». — Примеч. ред.

146

Лат. rusticus — крестьянин, земледелец; servitus — рабство, неволя. — Примеч. ред.

147

Вотяки — устаревшее название народа удмуртов. — Примеч. ред.

148

Франьо Миклошич (1813–1891) — словенский лингвист, член Венской Академии наук. — Примеч. ред.

149

То же, что вонь, смрад (полногласная форма последнего слова). — Примеч. ред.

150

Неверная транскрипция. Испанцы называли это племя Natchez (натчес), в русской литературе принято название натчезы, или натчез. — Примеч. ред.

151

Оба слова, и французское, и английское, означают «вонючки, подонки». — Примеч. ред.

152

Юрий Петрович Миролюбов (1892–1970) — русский писатель, эмигрант, получивший в последние десятилетия широкую известность как публикатор «Велесовой книги» (оппоненты и скептики считают, что он сам написал ее, или ее значительную часть). — Примеч. ред.

153

Фр. «Lettres» переводится как «письма». Книга известного исследователя Севера Ксавье Мармье, исключительно важная для решения проблемы «трех братьев-князей», называется «Письма (или «записки») о Севере». — Примеч. ред.

154

Независимость (и древнюю дохристианскую религию) среди балтийских славян тогда сохраняли только руяне (ругиане), на острове Рюген, с его священным городом Арконой, который был захвачен и разорен крестоносцами (датчанами и балтийскими же славянами, принявшими христианство) в 1168 г. — Примеч. ред.

155

Речь идет о «Славянской хронике» немецкого миссионера Гельмольда (ок. 1125–1177). Русский академический ее перевод (Л. В. Разумовской) издан в Москве в 1963 г. (есть и переиздания). — Примеч. ред.

156

Тем, кто желает более детально познакомиться с историей «Влесовой (Велесовой) книги», можно посоветовать обратиться к работам Александра Игоревича Асова, который около двадцати лет исследовал все обстоятельства, связанные с этим необычным памятником, в том числе по неопубликованным архивным материалам. Данный раздел в книге С. Лесного важен как одна из первых публикаций на эту тему, с множеством документальных источников. — Примеч. ред.

157

Журнал с таким названием издавался русскими эмигрантами в 1920-е гг. в Берлине и Париже, в 1940—1950-е гг. — в Сан-Франциско. — Примеч. ред.

158

Вацлав Ганка (1791–1861) — филолог-славист, поэт, деятель Чешского национального возрождения, член-корреспондент Санкт-Петербургской Академии наук. Большинство славистов считает Краледворскую рукопись (повествующую о событиях первоначальной чешской истории) подделкой, хотя есть и сторонники ее подлинности. — Примеч. ред.

159

Деревянные дощечки действительно использовались для письма многими народами, однако в силу непрочности материала они крайне редко сохраняются. Можно привести в качестве примера открытый лишь в 1973 г. уникальный архив повседневных записей гарнизона одной древнеримской крепости (Vindolanda) в Британии и, конечно, «Новгородский кодекс» — обнаруженную в 2000 г. при раскопках в Великом Новгороде деревянную книгу начала XI в. из трех соединенных дощечек. Это древнейшая из русских книг, надежно датированных и исследованных в оригинале, а не в любительской копии, и эта книга формально имеет тот же облик, что и «Влесова книга», по ее описаниям публикаторами. — Примеч. ред.

160

Те самые носовые западнославянские гласные, о которых уже говорилось выше. — Примеч. ред.

161

Оскар Монтелиус (1843–1921) — шведский археолог, один из крупнейших исследователей неолита, бронзового и железного века Европы. — Примеч. ред.

162

Колбяги упоминаются в средневековых источниках на различных языках: от древнеисландского (kylfingar) до греческого (Коυλπίγγοι), но это не дает уверенных оснований для их идентификации. Высказываются предположения, что так иногда называли не народ, а некую социальную группу, или просто различные народы Севера. — Примеч. ред.

163

Лат. «как таковая» (букв. «своего рода»). — Примеч. ред.

164

Можно добавить, что сходство некоторых слов может объясняться их общеиндоевропейским происхождением — как у славян, так и у скандинавов, без какого бы то ни было влияния одних на других. — Примеч. ред.

165

Англ. «происхождение России». — Примеч. ред.

166

Англ. «этимология имени Владимир, данная Титмаром, определенно неверна». Титмар Мерзебургский (975—1018) — немецкий хронист, епископ Мерзебурга. Его «Хроника» — один из важнейших источников по истории средневековой Европы. — Примеч. ред.

167

То же самое можно сказать и о рунических амулетах, найденных археологами на Русском Севере. — Примеч. ред.

168

Англ. «сестра Добрыни, новгородская дама, была женой Святослава. Должно быть, этот брак был заключен, когда Святослав правил на берегах озера Ильмень». — Примеч. ред.

169

Англ. «Даниил принял латинскую веру, и волынский хронист фиксирует этот факт без малейшего порицания». — Примеч. ред.

170

Англ. «упомянутый князь, после того как он не получил обещанную помощь против татар, вернулся в Восточную Церковь». — Примеч. ред.

171

Это место в «Слове о полку Игореве» — одно из самых «темных», и однозначного его истолкования доныне не существует. Приведенные ниже С. Лесным сведения представляются исключительно важными, поскольку основаны на местной фольклорной традиции, на которую вряд ли могла повлиять книжность далекой Московской Руси (да и Руси Галицкой тоже, ведь речь идет о микротопонимике, не известной за пределами своей округи). — Примеч. ред.

172

Михаил Александрович Максимович (1804–1873) — русский филолог и этнограф, исследователь древнерусской и украинской книжности и устных традиций. — Примеч. ред.

173

В перспективных планах издательства «Вече» — публикация и этой работы Сергея Лесного. — Примеч. ред.

174

У читателя может возникнуть впечатление, что эта часть книги обрывается на полуслове. Впрочем, значительная доля материалов оформлена автором как совершенно самостоятельные небольшие очерки на различные темы, так или иначе относящиеся к древнейшей истории руссов. Имеет место и некоторая поспешность, эскизность изложения, отчасти связанная с организационными сложностями: когда в Париже в 1957 г. печатался этот 6-й выпуск книги (она выходила в виде небольших отдельных брошюр; 6-й выпуск в нашем издании соответствует третьей части второго тома), автор находился в Австралии. К этому выпуску Сергей Лесной приложил перечень замеченных им типографских погрешностей (наборщик, видимо, не знал русского языка), которые были учтены при подготовке текста его публикатором, Андреем Кравцовым (русским бизнесменом, живущим также в Австралии). Прочие неувязки были по возможности исправлены в исторической редакции издательства «Вече». — Примеч. ред.

175

«Imperium Orientale sive Antiquitates Constantinopolitanae». Tomus II.Animadversiones in Constantini Porphyrogeniti libros De Thematibus et De Administrando Imperio. Venetiis, 1729. P. 62.

176

В. Э. Регель опубликовал полный текст с обстоятельной вступительной статьей в книге «Analecta Byzantino-Russica». Petropolis, 1891.

177

Голубинский Е. Е. История Русской Церкви. Т. 1. Ч. 1. М., 1901. С. 248–250.

178

Брайчевский М. Ю. Утверждение христианства на Руси. — Цит. по электронной версии: http://bookz.ru/authors/mihail-brai4evskii/utverjde_229/page-7-utverjde_229.html

179

Е. Е. Голубинский употребляет византийскую форму названия народа руссов — Рῶς, с одним «с». — Примеч. ред.

180

То есть омовения от грехов. — Примеч. ред.

181

Здесь имеет место отмечавшееся и С. Лесным соединение разновременных сюжетов: Владимир жил столетием позже описываемых событий, но его имя было включено в текст, поскольку устойчиво связывалось с Крещением Руси. — Примеч. ред.

182

При всей кажущейся литературности и искусственности этого свидетельства оно представляет чрезвычайный интерес. Допустим, «веру Евреев» можно в принципе как-то соотнести с хазарскими влияниями; агаряне — именование восточноаравийского народа, а позднее — синоним мусульман, которые тоже могли оказаться среди руссов. «Верой Сирийцев» могли быть ислам либо христианство. А вот «вера Персов» (здесь это, очевидно, не ислам) заставляет призадуматься, особенно в связи со всеми установленными в ХХ в. фактами культурного взаимодействия Ирана с предками восточных славян и Древней Руси. Возможно, это упоминание о славянском богомильстве, которое связывают с древнеиранскими дуалистическими представлениями, или же о каких-то отголосках манихейского учения: их ведь можно проследить и в более поздних русских ересях и апокрифике. — Примеч. ред.

183

Этот странно звучащий перевод Е. Е. Голубинского на деле максимально точен: в греческом корне ρῆγ— логично усматривать заимствованное византийским греческим языком латинское слово rex (грамматически reg-s), король. С латинского это слово переводится и как царь, но греки имели для царя свои слова: βασιλεύς и ἄναξ. — Примеч. ред.

184

До этого места текст сохранился лишь в Патмосском списке В. Э. Регеля. В манускрипте, найденном Бандуровичем (парижский список), текст начинается отсюда. Это отмечает в своем переводе и Е. Е. Голубинский. — Примеч. ред.

185

То есть вечерню и заутреню. — Примеч. Е. Е. Голубинского.

186

Рипида (греч. «опахало») — предмет богослужебной православной утвари, представляющий собой металлический или деревянный круг (либо звезду) на длинной рукояти. — Примеч. ред.

187

Поразительное свидетельство: «остросмысленные» языческие мудрецы-руссы обладают даром «небоязненно» созерцать ангельские таинства, незримые и устрашающие для византийцев-христиан. — Примеч. ред.

188

То есть ромеев, византийцев. — Примеч. ред.

189

Об этом императоре подробно говорит С. Лесной в соответствующем месте данной книги. — Примеч. ред.

190

То есть Кирилла и Мефодия. — Примеч. ред.

191

Последнее слово в оригинале — σόλοικος, неправильный, неподобающий, что, вообще говоря, не синоним невежества. — Примеч. ред.

192

Греческое слово γράμματα можно перевести и как буквы, и как письмена. Далее следует так называемый «Бандуриев абецедарий» — названия букв. Е. Е. Голубинский приводит лишь первые пять, мы же воспроизводим их полностью, по изданию Бандуровича (1729 г.), с максимальной точностью передав звучание греческого оригинала. Заметим, что «ге» и «ги» в начале слова выражают йотирование (Геести = Йести, Есть, и т. д.). — Примеч. ред.

193

Слова Христа из Евангелия от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит, потому что Я к Отцу Моему иду. И если чего попросите у Отца во имя Мое, то сделаю, да прославится Отец в Сыне» (Ин. 14: 12–13). У Е. Е. Голубинского — на церковнославянском языке. — Примеч. ред.

Content

Сергей Лесной
История руссов. Варяги и русская государственность

Часть 1

1. Существовало ли «призвание варягов»?

2. Когда началось русское летописание?

3. О крещении князя Аскольда

4. Древнейшее точное сообщение о руссах (Плита об Одоакре)

5. О значении пути «из варяг в греки»

6. Роль варягов в создании русской государственности

7. Разговор с историками «по душам»

8. Десять выводов профессора П. Ковалевского

9. Еще о том же норманисте

Часть 2

1. Иоакимовская летопись и ее значение

2. Когда, где и при каких обстоятельствах совершилось крещение Владимира Великого

3. О первом крещении Руси до Владимира

4. Еще о нападении руссов на Царьград

5. Сказка 1002-й ночи С. А. Жебелева

6. Мюнхгаузеновщина на поле истории

7. В помощь хронологическим вычислениям

I. Счет времени индиктами

II. Как узнать день недели данного события

Часть 3

1. древнеарабское сообщение о руссах VII века

2. Достойные внимания подробности

I. «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет»

II. Еще о призвании варягов

III. Об имени Рюрик

IV. О слове «варяг»

V. Кто были «роксоланы»?

VI. Кто были «лензанины» Константина Багрянородного?

VII. Что означает выражение: «Роди же нарицаемии Руси»?

VIII. О Пургасовой Руси

IX. О чистоте языка солунян

X. О языке Московского свода конца XV века

XI. О церкви Святого Илии в Киеве

XII. Через какой слой населения проникло христианство на Русь

XIII. Об именах Светослав, Светополк и др

XIV. О значении слова «ушь»

XV. О смерти Романа, князя Галицкого

XVI. Откуда происходит имя «полочане»?

XVII. О словах «огурец» и «свекла»

XVIII. О смерти Светослава, сына Владимира Великого

XIX. О «варягах» и «Руси»

XX. О значении слова «бель» в летописях

XXI. О значении календаря древних руссов

XXII. Где была «Артанская Русь»?

XXIII. О слове «поганый»

XXIV. О характере постановлений «Русской Правды»

XXV. О двух пунктах устава Владимира Мономаха

XXVI. О тавроскифах

XXVII. О «Danengelt»

XXVIII. Что означало слово «смерд»

3. Кто был отец Рюрика и как его звали?

4. «Влесова книга» — новый, совершенно неизученный источник о Древней языческой Руси

История находки «дощечек Изенбека»

Биографические данные об Ф. Л. Изенбеке

История изучения «дощечек Изенбека»

Подлинна ли «Влесова книга»?

Значение «Влесовой книги» для истории

Значение «Влесовой книги» для истории культуры Древней Руси

Была ли «Влесова книга» чем-то единым?

Где была написана «Влесова книга»?

5. Разбор текста одной из сфотографированных «дощечек Изенбека»

6. Новейшее изощрение норманизма

7. О новоявленном сверхнорманисте

8. О так называемой «Записке готского топарха»

Приложение

Повествование о крещении руссов

Обстоятельное повествование о том, как крестился народ Росов

Примечания