Виктор Московкин

Человек хотел добра

Человек хотел добра

Шли ребята из школы: Колька Пахомов, по прозвищу Торопыга, и Егор Балашов, у которого прозвища не было. Завернули они на гороховое поле, нарвали стручков, а потом легли у омета на солому, стали горох шелушить и рассуждать.

— Нет, — сказал Колька Пахомов, — как не прикидывай, а лето у нас короткое. Не успеешь загореть как следует, и опять надо в школу. То ли дело в Африке — круглый год печет.

— Вот это живут! — подал голос Егор Балашов. — Слушай, Торопыга, а когда же они в школу ходят, ежели у них всегда лето?

Кольку Пахомова прозвали Торопыгой потому, что он везде и всюду торопится; даже когда говорит — строчит словами, как из автомата. Спросит учительница что-нибудь, Колька моментально вскидывает руку — иногда правильно ответит, а чаще в спешке такое понесет, хоть уши затыкай.

И вообще он весь такой торопливый. У Егора, например, даже веснушки на лице расположены как-то обдуманно: со всех сторон одинаково. А в Кольку будто бросили горсть. Ему бы постоять, подождать, пока ровным слоем лягут, а он заторопился, побежал; потому у него веснушки и рассыпаны как попало: на лице немного, на правом ухе немного, а левое и вся шея сзади сплошь забрызганы.

— А я думаю, им ходить в школу незачем — они дома занимаются, — ответил Торопыга на вопрос своего приятеля.

— Вот это живут! — завистливо повторил Егор Балашов.

— Мамка вчера говорит: «Спи, Колюха, на печке, прогреешься и кашлять перестанешь». Ну, спал! А толку что? Утром по росе босиком побегал — снова кашляю.

— Какой уж толк, — поддакнул Егор. — А в Африке, пожалуй, и печек не надо.

Помолчали, подумали о том, как легко жить людям в Африке.

— Ты вот что, — сказал потом Торопыга. — Иди сейчас к моей мамке и скажи, чтобы она меня в больницу отвезла. Пусть меня от школы на недельку освободят.

— На недельку от школы… это хорошо, — вздохнул Егор Балашов. — Только почему я должен идти? Сам скажи.

— Мне самому неудобно.

— Тебе неудобно, а мне удобно? — не понял Егор.

— Конечно! Тебе оттого удобно, что ты добра хочешь человеку. Когда добро — всегда удобно.

— Это ты себе добра хочешь, — возразил Егор. — Вот тебе и удобно.

Так или не так, а все же, как пришли в деревню, Егор сразу к матери Кольки Пахомова, сказал ей да еще приврал: учительница, мол, показать врачу велела.

На следующий день Торопыга уехал в больницу. Вернулся к вечеру веселый-развеселый…

— Не велели в школу ходить, — пояснил он, — потому что коклюш, заразить других, можно. Теперь погуляем…

В деревне двенадцать домов. Из дома в дом несется страшная новость: у Торопыги коклюш, заразить может.

Ребята «попа» по дороге гоняли. Хотел сыграть и Колька, а они перепугались и от него, как от чумного, врассыпную бросились, биты где попало оставили. Обрадовался Торопыга и понесся за ними.

Всех разогнал по домам. Только трехлетняя Нюрка Бурнашова шлепнулась у завалинки — не сумела до крыльца добежать. Колька перед ней на карачках, как козел, запрыгал, головой затряс. Нюрка ревет — и он ревет, только понарошку. Еле-еле спасла ее от коклюша бабка Авдотья, поспешившая на выручку с длинной хворостиной.

Оглянулся Колька Пахомов — чиста улица, словно веником можжуховым всех повымело. Подошел он тогда к дому, где живет его неразлучный друг Егор Балашов.

— Выходи гулять!

Приоткрыл Егор дверь и говорит:

— Понимаешь, давай лучше через щелочку переговариваться. Мамка ругаться будет, если я к тебе выйду.

Стали они через щелочку дверную беседовать. Но вскоре оказалось, что говорить-то через щелочку совсем не о чем. Ушел Торопыга от своего дружка очень недовольный.

Наутро Колька Пахомов сел на завалинку, лицо невеселое. Все мальчишки в школу ушли — скучно. Поднял камешек, покидал его на ладошке, порисовал что-то ногами на песке — и заняться больше нечем. Остается одно — по сторонам глазеть.

По улице прошел кузнец Федор Вологдин. Колька увязался было за ним. Но у Федора что-то не ладилось с молотилкой, которую вчера притащили к кузнице для починки.

— Отвяжись ты, парень, — сказал он, — не до тебя!

Совсем не с кем Кольке Пахомову словом перемолвиться. Даже Нюрки Бурнашовой не видно — не перед кем козлом попрыгать. Подошел к дому, где Нюрка живет, кинул в окошко щепочкой. Нюрка к стеклу прилипла, смотрит на него, как на страшное чудище, вот-вот разревется. Махнул он с отчаяния рукой, побрел восвояси.

В полдень мальчишки из школы пришли. Торопыга еще издалека их приметил, помчался навстречу:

— Ребята, постойте, чего скажу!..

Хотел он им объяснить, что никакого у него коклюша и в помине не бывало — нарочно перед врачом кашлял без передыху: в школу не хотелось. А они опять врассыпную. Даже его лучший друг Егор Балашов завернул за овинники и пулей понесся домой: через щелочку, дескать, переговариваться будем.

От жалости к себе и одиночества сник Колька Пахомов, съежился. Потом решительно зашагал к дому Егора Балашова.

— Пусти ненадолго. Видишь, с тоски помираю. А все из-за кого? Из-за тебя: ты уговорил мамку отвезти меня в больницу.

Высунулся Егор в дверную щелку, помотал головой: мол, не могу, сам себе хотел добра, сам и расплачивайся.

Погрозил ему Торопыга кулаком и пошел мать просить, чтобы она завтра в школу его отпустила.

Второй отряд

Во дворе был тимуровский отряд, который делал очень много хорошего.

В этом же дворе жили Костя и Митя. Они гоняли собак и сшибали воробьев из рогаток.

Потому их и в отряд не взяли…

А Косте и Мите в отряд очень хотелось.

Но, если не берут, что тогда делать?

И решили они организовать второй тимуровский отряд. А так как все ребята были в первом, во второй вошли только Костя и Митя.

Стали они думать: что бы им такое хорошее сделать? Хотели клумбу посреди двора разбить, а она уже разбита и цветы высажены. Решили деревья посадить, а они тоже посажены. Плохо, когда во дворе сразу два отряда.

Тогда придумали Костя и Митя следить за порядком на улице. Навязали они красные повязки на рукава и пошли к трамвайной остановке. А в это время гражданин переходил улицу в неположенном месте.

— Стой! Назад! — закричали Костя и Митя и стали подталкивать гражданина к тротуару.

Гражданин сначала возмутился, но потом увидел красные повязки на рукавах у ребят и послушался. Шел он по тротуару и все покачивал головой, размышлял. Встретился ему приятель. Гражданин рассказал приятелю, что с ним сейчас произошло. Правда, говорил он не так, как было.

— Самым форменным образом нарушаю порядок, — рассказывал гражданин. — Вдруг ко мне подходят два мальчика. Гражданин, сказали они, извините, пожалуйста, но здесь переходить улицу не разрешается… Я послушался их и вот иду по тротуару.

— Хорошие мальчики, — похвалил приятель. — Это, наверно, тимуровцы.

Если бы Костя и Митя слышали этот разговор, они обрадовались бы и кое-чему научились. Но они не слышали, а продолжали следить за порядком.

К остановке подошел трамвай. С первой площадки вышла очень старенькая бабушка. Только вышла — обронила трамвайный билет. Костя и Митя сразу заметили такой непорядок.

— Подними, бабушка, билет, — приказали они. — Сорить на остановке нельзя.

— Что вы сказали, сынки? — переспросила бабушка.

— Билет подними. Не слышишь, что ли?

Бабушка с трудом наклонилась и долго шарила по земле дрожащей рукой — искала оброненный билет. А Костя и Митя стояли и смотрели на нее…

И все, кто был на остановке, тоже стояли и смотрели на Костю и Митю, на их красные повязки. А одна девушка быстро наклонилась, подняла билет и отдала бабушке.

— И кто им позволил надеть красные повязки! — сказала она.

— Нам никто не позволял. Мы сами, — ответили Костя и Митя.

Трамвай звякнул и ушел. Стали расходиться и вышедшие на остановке пассажиры. И никто больше ничего не сказал Косте и Мите.

Как Васька баклуши бил

Гриша и Васька — друзья. Живут они, правда, в разных деревнях, зато учатся вместе, за одной партой сидят. Как только распускают на каникулы, ребята договариваются, что летом будут делать. Бегают они на чистую Согожу рыбу ловить, ходят в лес грибы и ягоды собирать. Так привыкли друг к другу — водой не разольешь.

А вот последнее время дружба стала расклеиваться. Прошлой весной они в шестой класс перешли. Перешли и все лето почти не виделись.

Раз Васька встретил своего приятеля, позвал купаться, а тот сказал: — Не могу сейчас. К комбайну надо.

— Ну и иди, — обиделся Васька.

За лето он еще раз приходил к Грише, но того дома не оказалось. Потом, говорят, Гриша был у него. Васька этого не знает, он тогда на сеновале спал, его не разбудили.

Вот так прошло все лето.

Позавтракал как-то Васька — это было за несколько дней до школы, — делать нечего. Вышел на крылечко, грызет травинку, скучает.

— Хоть бы загородку починил, — крикнула мать. — У самого-то, вижу, хозяйского глаза нету.

Васька хотел ответить, что ему сейчас не до загородки, и рот открыл, да тут увидел Гришу. Бежит он, прутиком себя подхлестывает, загорелый, как головешка. И ростом будто выше стал.

Обрадовался Васька, спрашивает:

— Где ты все пропадаешь? Каникулы прошли, а мы и не виделись.

— Ведь и ты пропадаешь, — ответил Гриша. — Я заходил — не застал. Что ты все время делал?

— Что ему больше делать, — вмешалась мать. — Баклуши бил.

Васька на ее слова внимания не обратил, схватил Гришу за рукав, и помчались к реке.

— А я за лето восемнадцать трудодней заработал, — похвастался Гриша. — Ты, наверно, не меньше? Мать говорила, баклуши бил. Это что — баклуши?

Хотел Васька рассердиться, но потом решил, что Гриша и в самом деле не знает, что такое баклуши бить. Нет, думает, лучше я ему что-нибудь совру, а то смеяться будет.

— Понимаешь, баклуши… вот лен околачивают, бьют… Понял? А потом еще околачивают.

— Хорошо понял, — кивнул Гриша и добавил: — Ты молодец!

— Какой я молодец, — скромно отозвался Васька. А сам доволен: обманул Гришу.

На реке они увидели конюха Ивана Петровича, который привел поить лошадей. Чтобы лошади лучше пили, ребята стали им подсвистывать.

— Добрые хлопчики, — похвалил конюх. — Скоро в школу. Чем порадуете учителей?

— Восемнадцать трудодней заработал, — гордо сказал Гриша.

— Славно! А ты, Васятка?

Не успел Васька рта раскрыть, Гриша восторженно заявил:

— Он, Иван Петрович, баклуши бил! — и посмотрел на Ваську так, словно тот обязан был ему сказать спасибо.

— М-да! — покачал головой конюх и погнал лошадей к деревне. У Васьки уши порозовели, совестно стало.

Мальчики вышли на дорогу. Навстречу им шла почтальон — Марья Ивановна. Васька забоялся, что Гриша снова начнет рассказывать о трудоднях и баклушах, свернул в поле. Гриша пожал плечами и последовал за ним.

— Слышь, Вася, ты здорово изменился — все молчишь и молчишь. Конечно, мы теперь уже взрослые, в шестом будем учиться. Да и видят все — можем кое-что делать. Трудодни вот записывают… Ты еще не знаешь, сколько вывели тебе за ба… баклуши?.. Что с тобой, Вась?

У Васьки был такой истерзанный вид, что Гриша оторопел.

— Давай договоримся с тобой не вспоминать больше об этом…

— О чем?

— Ну, об этих самых баклушах. Забудем, ладно?

— Скромничаешь! А мне хочется всем рассказывать. Первый раз заработал! — Гриша подумал, потом тихо добавил: — Это, наверно, нехорошо — всем рассказывать. Скажут, хвастается. Я бы и рад, а не могу. Недостаток мой! Ты вот не такой: выдержанный! И правильно. Ладно, забудем… Перетерплю! Бежим к риге.

— Бежим! — обрадовался Васька. — Может, там попросят помочь или сами что сделаем.

Задача № 135

Домой после уроков Гриша Корольков и Глеб Костицын шли вместе. День был теплый, так что в пиджаках было очень жарко. В такую погоду только и говорить о рыбной ловле, грибах и ягодах. Но ребята вспомнили, как сегодня на уроке географии Грише поставили двойку. И все из-за того, что вчера пробыли на переправе — там начал, ходить новый паром. Глеб успел выучить уроки, а Грише не хватило времени…

Ох, уж это время! Вечно его не хватает!

— Понимаешь, пришел — велосипед захотелось посмотреть, показалось, что «восьмерка», — сокрушенно рассказывал Гриша. — Пока то, другое, а там спать захотелось…

— Ничего, двойку исправить можно, — успокаивал Глеб. — Только в следующий раз сядешь за уроки и сиди, не отвлекайся. Знаю я тебя…

— Что ты знаешь? — рассердился Гриша. — Я сам не хуже знаю…

И опять грустно шагали по пыльной улице.

Чтобы хоть как-то отвлечь приятеля от невеселых дум, Глеб предложил:

— Знаешь, бросай сейчас сумку — и в футбол!

— Нет уж! — отрезал Гриша. — Играть — так вдвоем, а двойки получай я один?.. Спасибо! Я сразу за уроки.

— Ладно! — согласился Глеб. — И я за уроки. Выучим, а после в футбол. Идет?

— Если так — идет.

Дома Гриша Корольков, не теряя ни минуты, разложил на столе учебники. Сначала хотел писать упражнение по русскому, но подумал, что надо лучше взяться за задачу. Задачи решать всегда труднее.

Мать позвала его обедать.

— Некогда! — отмахнулся Гриша.

— Да как так некогда! — отозвалась мать. — Ты сначала поешь, глупый. Голова яснее будет!

«Это еще неизвестно, будет ли она яснее, — подумал Гриша. — Наоборот, когда поешь, ничего делать не хочется».

Матери он сказал:

— Можешь ты мне не мешать?

— Конечно! — удивилась она и поспешно ушла на кухню.

Задача № 135 заинтересовала Гришу. В ней говорилось, что каждый месяц почтальон приносит в семью пенсию: одному пенсионеру 57 рублей 50 копеек, другому 47 рублей 50 копеек. Шестую часть общей суммы они сразу откладывают на сберегательную книжку, Спрашивается: сколько накопится денег у обоих пенсионеров за один год?

Все ясно, как пять пальцев.

Гриша сразу представил эту семью. Живут себе дедушка и бабушка и деньги на сберкнижку носят. На остальное им на все наплевать, уроков учить не надо. Неплохо!

Он взял карандаш и стал рисовать двух почтенных людей. Они шли к дому, на котором было написано: «Сберкасса».

Очень удачный получился рисунок, надо будет показать Глебу.

«А что, если!.. — От такой великолепной мысли, которая пришла ему в голову, Гриша даже привстал. — Что если бы можно было откладывать на сберкнижку лишнее время! Сколько его, свободного времени, пропадает иногда совершенно зря. А как часто не хватает в нужные минуты…

Допустим, зимой метелюга воет, на улицу нос показывать не хочется. И валяется Гриша почти весь день на диване. Сдать бы это свободное время в сберкассу, а понадобится — давай сюда обратно. Часов сто можно было накопить за зиму.

Как бы теперь эти часы пригодились! К примеру, сидишь на уроке, в окно выглянешь — сердце радуется. Все одеты по-весеннему, мальчишки из второй смены играют в волейбол. До уроков ли тут! Взял бы один часик со сберкнижки и гулял, не хватило — еще взял. После опять в школу можно».

И такое у Гриши приятное, мечтательное настроение, что даже дух захватывает. Не заметил, как мать подошла.

— Ты, Гришутка, выучишь и сам подогреешь обед, мне идти надо…

Увидела рисунок, стала рассматривать.

— Не делом ты, кажется, занимаешься, вот что! — вдруг повысила она голос.

— Как не делом? — вспылил Гриша. — Это для задачи нужно, чтобы яснее представлять. Не понимаешь, а говоришь… Никогда не даешь спокойно заниматься. Всегда так.

— Хорошо. Учи и делай все, как хочешь. Ни во что ты мать не ставишь, вот что я хочу сказать!

Она ушла. Гриша сел обедать. Пообедал, снова взял задачник. Еще раз с удовольствием прочитал условие.

«Нет, это было бы здорово — время на сберкнижке! Вызывают сегодня к карте — покажи Волго-Донской канал. Будь пятнадцать минут в запасе, поглядел бы хорошенько на карту — и в дневнике пятерка».

Гриша достал дневник и стал изучать двойку. Написана она была четко, яркими красными чернилами.

Незаметно для себя Гриша перелистал весь дневник. Утешительного мало — почти одни тройки. С сердцем отбросил дневник на диван, а там кот спал. Потревоженный кот выгнул спину, мяукнул и опять улегся как ни в чем не бывало, только глянул с укором: дескать, нехорошо с твоей стороны по пустякам тревожить, очень нехорошо.

— Еще злится, лежебока, — с упреком сказал ему Гриша. — Мне, может, тоже хотелось бы полежать, да не приходится…

Обидной показалась такая несправедливость. Подошел он к дивану и сбросил кота на пол. Проговорил рассерженно:

— Тебе хорошо. А я из-за того, что времени нет, в футбол играть отказался. Попробуй, реши задачу! Не так-то это просто.

Подошел к окну. Видит, Глеб из подъезда выбежал, с мячом. Наверно, не стал учить уроки, решил сначала наиграться досыта.

«Да! Будь у меня часиков двадцать в запасе, — размышлял Гриша, — поехали бы мы сейчас с Глебом на пароходе. Так и быть, отдал бы ему половину сбереженного времени. Не жалко, когда у тебя на книжке еще есть».

Глеб заметил его, замахал руками, предлагая открыть окно.

— Слушай! — закричал он, когда Гриша высунулся из окна. — У тебя в ответе двести десять?..

— Триста! — после некоторого молчания выпалил Гриша. Ему было очень неприятно, что Глеб каким-то чудом уже успел решить задачу.

— Триста?! — изумился Глеб. — Тогда у тебя неправильно.

И с явным наслаждением пнул по мячу.

Непосильный диктант

— Вона, Михаил Иванович! — с удивлением усмехнулся Костя, увидев на лавочке перед домом нацарапанные ножом буквы: «Мих. Ив Крут.». Он взглянул на выцветший от дождя и солнца номер дома, вынул блокнот и сверил: дом тот самый.

Костя побарабанил кулаком в калитку и стал ждать. Никто не откликался. Тогда он повернулся спиной и бухнул ногами.

Звякнул запор, в дверях показался заспанный мальчишка.

— A-а!! Это ты, — зевнув, сказал он. — Что так рано? Я еще и не проснулся…

Костя оглядел его с презрением. Выспаться не успел! Видали! Совсем изленился, как стали учиться во вторую смену.

— Это только Мише Крутикову кажется, что рано, — ехидно подметил Костя. — На самом деле уже около семи…

— Мне кажется, ага, — поспешно согласился Миша. — Заснул поздно… Клетку кроликам делал… Вот и кажется…

— Ты лучше бы уроки делал. И мне не пришлось бы к тебе приходить. Понял?

— Уроки бы лучше, — опять согласился Миша. — Только у меня старая клетка совсем расхудилась… А ты уже пришел… Сейчас станем заниматься. Я вот только в аптеку сбегаю.

Костя даже фыркнул от возмущения.

— Когда я учу уроки, меня никуда не заставляют бегать. Потому что учить надо.

— Учить надо, — в тон ему вздохнул Миша. — И в аптеку надо. Мама просила. Я быстро! Ты пока с Фомой поиграй. Очень занятный. Эй, Фомка!

Из-под крыльца неохотно выползла лохматая дворняга, тоже заспанная. Подошла к Мише и ткнулась носом в колени.

— Здравствуй, Фома! Смотри, кто к нам пришел. Это Костя Цветков. Он мне по русскому помогать будет. Сегодня мы диктант пишем. Надо, чтобы на четверку. А у меня все тройки получаются.

Дворняга посмотрела на гостя с живейшим любопытством, а потом незлобно гавкнула.

— Видишь! Фома говорит: «Здравствуй!»

Миша достал из кармана горсть жареных семечек и дал собаке. Дворняга с наслаждением стала жевать, с губ посыпалась мокрая шелуха.

— Он семечки щелкает не хуже всякого, — пояснил Миша. — А теперь смотри! Фома, у меня есть сахар!

Собака недоверчиво взглянула на хозяина: что же, мол, ты меня перед чужими людьми конфузишь, нет у тебя сахару, — но послушно подняла лапы и умильно гавкнула.

Миша искоса посмотрел на Костю: нравится ли? Уж очень ему хотелось, чтобы Костя не сердился, — не по своей охоте вставал он в такую рань и шел сюда: в школе заставили заниматься с отстающим.

— А ты его для полетов в космос не готовишь? — сдержанно спросил Костя. — Нет? А зря… Слушай, я к тебе что, с собакой пришел играть? Некогда мне всякой ерундой заниматься. Знаю одно: по русскому тебя подтянуть.

— Сейчас я быстро… в аптеку, — заторопился Миша. — Учебники на окне лежат, приготовлены. Я сейчас…

Пожав плечами, Костя вошел в дом. На подоконнике, и правда, лежал учебник русского языка, а рядом на бумажке расписание на день. Там было записано: сходить в аптеку, выучить уроки, доделать кроличью клетку и в конце под заголовком «Дополнительные занятия» стояло: «Диктант под руководством К. Цветкова. Пластилин». При чем тут «пластилин», Костя не понял, но слово «под руководством» ему понравилось, он самодовольно улыбнулся.

Он легко нашел нужный диктант, заложил страницу бумажкой и захлопнул книгу. Сквозь занавески лился теплый солнечный свет, сверкал на листьях цветов, которыми были уставлены подоконники. Из прихожей Костя прошел в переднюю комнату. Здесь тоже были цветы в пузатых горшках. В углу на низеньком столике лежали куски фанеры и лобзик. К краю стола были привернуты маленькие тиски. «Делать ему больше нечего, — усмехнулся Костя. — Надо будет рассказать в школе, чем он занимается вместо уроков. Всыпят ему по пятое число».

Он зажал кусочек фанеры в тиски и попробовал пилить лобзиком. Слоеное дерево резалось не хуже пирожного. Но когда Костя нажал посильнее, тоненькая пилочка хрустнула и переломилась. «Этого еще не хватало, чтобы Крутиков расхныкался из-за сломанной пилки!» — подумал Костя и поспешно положил лобзик на место, вынул из тисков фанерку и засунул под стол. Под столом оказался еще какой-то предмет, завернутый в тряпку. Костя откинул тряпку и удивленно присвистнул: на квадратной фанерке была вылеплена настоящая лесная опушка. У замшелого пня, распушив хвост и наклонив красивую голову с красным гребнем, стояла птица. Она была так похожа на живую, что Костя невольно потянулся к ней, словно боялся, что она возьмет и улетит.

«Ничего себе, до уроков ли тут», — снова подумал Костя. Но странное дело, поймал себя на том, что завидует Мише Крутикову, не умеющему писать диктанты без ошибок.

Решив, что рядом с птицей неплохо бы приткнуть белый гриб, Костя азартно взялся за пластилин. Не так уж это, наверно, и сложно, раз у Крутикова получается. «Пусть удивится потом, увидев мой гриб, — весело подумал он. — А я после прикрою тряпочкой, как будто все так и было».

Гриб получился не ахти какой по форме и цвету, но Косте он показался верхом совершенства. Теперь самое главное прилепить его к пню…

Но, видно, шляпка была тяжела — валится гриб и все тут. Костя нажал тогда посильнее. Гриб встал, но на замшелом пне осталась вмятина от пальца. Не долго думая, Костя загладил ее и… испуганно поежился: пня не было, был только кусок зеленовато-серого пластилина. Вот так фунт! Закрыв тряпочкой избезображенную лесную опушку, Костя поднялся и стер со лба испарину. Его мучал вопрос: стоит ли во всем чистосердечно признаться Мише? Он отошел к столу и стал рассеянно листать учебник. «Лучше промолчу, может, и не догадается», — решил он.

В это время на кухне послышалась глухая возня. Костя с опаской прислушался: дом чужой, непривычный.

— Кто там?

В ответ немая тишина. Но не прошло и минуты, как опять кто-то завозился.

— Кто? Все равно слышу! — тонко выкрикнул Костя, почувствовав, что сейчас у него от напряжения брызнут слезы. На кухне снова было тихо.

Приготовившись, к самому худшему, немея от страха, Костя осторожно, на цыпочках, пошел туда. За невысокой перегородкой на соломенной подстилке лежал маленький поросенок. Мальчик облегченно вздохнул и повеселел.

— Тю-тю, — неожиданно для себя произнес он. — Лежишь?

Впервые за это утро на его лице появилась безмятежная улыбка. Куда делась напускная серьезность!

— Ух ты, тю-тю! — с умилением приговаривал он, оглаживая поросенка и едва сдерживаясь, чтобы не поцеловать его в розовый пятачок.

Таким и застал его Миша. С удивлением и радостью смотрел он на своего разомлевшего одноклассника и боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть.

— Костя, — беззвучно шептал он, — Костя, ты…

Он никак не мог поверить, что серьезный Костя, редко улыбающийся Костя Цветков может быть таким ласковым. Миша был покорен.

— Костя!

Костя Цветков, как ошпаренный, отпрыгнул от загородки. Всполошенный поросенок шарахнулся к стене, сильно стукнулся головой и пронзительно заверещал.

Мальчики смотрели на него и не знали, что предпринять.

— Я ему ни…ничего не сделал, — с трудом выговорил Костя. — Он сам…

— Сам. Он сам, — подтвердил Миша. — Покричит и успокоится.

Но поросенок не успокаивался.

— Его надо бы в сарай, а мама не велела: по ночам стало холодно, — пояснил Миша. — Интересно, что с ним произошло? Наверно, с перепугу.

— Я думаю — тоже. — Костя потерянно смотрел на поросенка: знаю, мол, виноват я, да что сделаешь, не хотел, чтобы Крутиков застал меня беседующим с тобой.

Миша прошел в комнату, раскрыл тетрадь, приготовил ручку и чернила, но писать не стал. От визга звенело в ушах.

— У-у! Негодный! — рассерженно закричал он. Взял на кухне веник и стал им нахлестывать забившегося в угол поросенка. Тот замолк. Но едва мальчики сели за стол, заверещал с новой силой.

Костя, заметив в аптечном пакетике вату, выдрал щепотку и начал затыкать уши. Миша сначала удивленно посмотрел на него, потом улыбнулся и сделал то же самое.

— Ты меня слышишь? — крикнул он.

— Слышу! — словно издалека донесся до него голос Кости.

— А поросенок визжит, слышишь?

— Слышу!

— И я слышу. Ты резко вскочил, он шарахнулся в сторону и заверещал. Что-то с ним случилось.

Костя, виновато моргая, вытащил из ушей вату и заглянул на кухню.

— Эврика! — заорал он. — Валерьянка. Ему валерьянки. Успокоительное средство! Здорово помогает.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросил Миша. — Может быть… Где-то была.

Он принес запыленный пузырек валериановых капель. Костя, отчаянно пыхтя, налил пахучей жидкости в блюдце, велел разбавить молоком. Поросенок жадно ткнулся в блюдце, вылакал и… опять заверещал.

— Мало. Давай еще.

Миша покорно кивнул: он доверял авторитету Кости Цветкова.

Поросенок выпил весь пузырек и улегся на пол.

— Здорово помогает, — подмигнул Костя.

Он продиктовал Мише предложение и, пока тот записывал, прокрался на кухню.

Вернулся он бледный, без кровинки в лице.

— Там… там, смотри…

Миша подбежал к перегородке. Поросенок лежал, неестественно вытянув ноги. Мальчик потормошил его. Поросенок противно захрюкал, но вставать даже не попытался.

— Сдохнет — мамка мне голову оторвет, — вдруг сказал Миша.

Костя подавленно молчал.

— Знаешь, — очнувшись, сказал он, — пожалуй, пойду. Все равно не заниматься. Ты тут один лучше справишься. А я только порчу. Я у тебя… Словом, домой надо…

Миша не возражал. Но это-то и удерживало Костю. Он лихорадочно думал, как бы загладить свою вину перед Мишей.

— Слушай! — воскликнул он. — Где у вас телефон?

— Телефон? — удивился Миша. — Сроду не было. Откуда у нас телефон?

…Минут через двадцать трамвай, позванивая на остановках, несся на другой конец города. На задней площадке, бережно прижимая к груди поросенка, завернутого в мешок, стоял Костя Цветков. Ехали в ветеринарный пункт.

В вагоне было тесно, и Миша, как мог, охранял товарища от толчков. Оклемавшись в трамвайной тряске, поросенок вдруг захрюкал. Откуда ни возьмись, появился кондуктор. Женщина подозрительно оглядела пассажиров и спросила:

— Граждане! Кто везет животное? Правила запрещают…

Миша догадался прикрыть Костю спиной.

— Тетенька, — наивно сказал он. — Это я нечаянно хрюкнул…

Вмешался какой-то пассажир со строгим лицом и в роговых очках.

— Тут тебе не свинарник, а трамвай, — с видимым удовольствием пояснил он. — Нашел где хрюкать. — И осуждающе добавил: — Молодежь нынче…

— Будто сам не был таким, — откликнулся на его слова высокий парень в курточке с молнией. — Еще, наверно, почище хрюкал.

— Я не хрюкал, — с достоинством сказал гражданин в роговых очках. — Меня воспитывали по-другому.

— Куда как воспитали, — буркнул парень.

Все внимание пассажиров переключилось теперь на спорящих.

Проехали еще остановку. В вагон вошло много пассажиров. Костю прижали к стене, и поросенок заголосил.

— Мальчик!

Трамвай остановился, и, как ребята ни просили, пришлось выйти.

Остальную дорогу бежали.

Во дворе ветеринарного пункта им встретился рослый мужчина в белом халате.

— Дяденька!..

— Ну, что у вас? — строго спросил он.

— Вот мы… у нас поросенок, — еле слышно прошептал Костя.

— И что же?

— Так… плохо дышит…

Костя с готовностью хотел вывалить поросенка на землю, но строгий гражданин перехватил мешок. Он сам достал поросенка, встряхнул его за задние ноги.

— И давно с ним так?

— Не… только пить дали… после этого.

— Что «пить дали»? Ты, смотрю, говорить разучился. Что же вы ему дали?

— Валерьянку… Он кричал, мы успокаивали.

— И много? — спросил гражданин, хмуря брови.

— Ну… пузырек, — пристыженно сказал Костя.

Человек в белом халате покачал головой и деловито стал засовывать поросенка обратно в мешок.

— Дядя, а он выздоровеет? — спросил молчавший до этого Миша.

— Если ничего больше давать не будете.

Ребята повеселели.

Дома поросенок уже не валился с ног, но все еще изредка противно хрюкал. Но ребят это уже не беспокоило.

— Ты не сердись на меня, — попросил Костя.

— Что ты! — сказал Миша. — Ничего плохого ты не делал. Вместе мы…

— Я у тебя еще напортил… пилку сломал, у лобзика пилку.

— У меня их много. Не жалко.

— И пень твой сломал…

— Какой пень? — не понял Миша.

— Ну там, из пластилина. Ты ушел в аптеку, скучно было. Я гриб хотел сделать. И сломал… Я починю. Завтра, можно, приду?

Миша прошел в переднюю комнату, откинул тряпочку с фанерки и тихо ойкнул. Костя сгорал от стыда.

— Я думал, что умею, — тихо сказал он. — Я когда шел к тебе, думал, что все умею. А получилось, ничего не умею. И диктант не написали…

— Ничего, — прервал его Миша. — Диктант я постараюсь написать, только бы сосредоточиться. Не умею еще я сосредотачиваться. А пень мы завтра такой вылепим, что залюбуешься. А сейчас в школу. Тебе еще за книжками бежать придется.

— За книжками… это я быстро. Один момент, — обрадованно сказал Костя. — А диктантик ты мне сегодня задал, что ахнешь. Не по моим силам твой диктантик. Я думал, что все умею. А оказывается, ничего не умею. За книжками… это я быстро.

На улице около лавочки дремал Фома. Увидев ребят, он лениво поднялся.

— Завтра я тебе, знаешь, сколько семечек принесу — стакан. Щелкай на здоровье, — щедро пообещал Костя.

Фома недоверчиво моргнул, посмотрел на хозяина: как, мол, прикажешь отнестись к столь безответственному, заявлению?

— Он принесет, — заявил Миша.

И тогда Фома встал на задние лапы и нерешительно гавкнул.

Коммерсанты

Мальчишек во дворе много. А вот чтобы они были дружны — этого не скажешь. С утра, бывает, соберутся вместе, но разговаривать станут и поссорятся, а то еще и подерутся. Так каждый день.

Правда, Минька Добрецов и Павлик Уткин никогда не ссорятся между собой. Они и в школе за одной партой сидят, и в кино вместе ходят. Родители их тоже дружат. Когда мать Павлика приходит к Минькиной матери, вспоминают они, как гуляли в девчонках. Послушать их, так можно понять, что и они немало озорничали.

У Павлика, кроме матери, никого нет, а у Миньки есть еще старший брат — восьмиклассник Семен, который важничает и все время куда-то торопится. Успевает он только поехидничать над Минькой. Сейчас еще не так, а вот когда Минька был поменьше, Семен стаскивал его с кровати за ноги и держал вниз головой. Минька, конечно, ревел — не очень-то приятно болтаться в воздухе, а Семен пел:

Бедный клоун горько плачет,

Чем-то сильно огорчен.

Успокоить надо, значит,

Чтобы стал смеяться он.

Затем говорил: «Надо перевернуть пластинку», — и ставил братишку на ноги. Но Минька все равно любит Семена, потому что тот книжки интересные приносит.

Вчера, например, он принес книжку про марсиан. Минька насмотрелся картинок и долго не спал.

Ему приснились марсиане. Это были совсем маленькие человечки, как лилипуты. Они окружили Миньку со всех сторон и все пытались что-то сказать ему на ухо. Минька решил, что это самый надоедливый народ, и стал их отталкивать. Тогда один марсианин, обидевшись, ткнул его палкой в бок. Минька охнул и проснулся.

— И чего тебе не лежится! — услышал он рассерженный возглас Семена. — Все спят как люди, а ты брыкаешься и брыкаешься.

Минька промолчал, хотя и догадался, что в бок его толкнул Семен. Он повернулся к окну. На улице уже во всю светило солнышко. На занавеске мелькали черные тени. Это мимо окна шли люди. Шумный городской день начался.

— А самолет на Марс долетит? — спросил Минька.

— Нет, — сонным голосом сказал Семен.

— А вертолет, наверно, подымется?

— Слушай! Дай человеку выспаться! Тебе сегодня весь день болтаться, а мне к экзаменам готовиться.

Минька обиделся и полез с кровати прямо через брата. Тут же он получил оглушительную затрещину.

— Привыкай к вежливости, — объявил Семен.

Что будешь делать с Семеном! Такой у него характер.

Вышел заплаканный Минька во двор и вдруг видит: Павлик Уткин стоит на табуретке и прилаживает к забору старый самовар. Так увлекся, ничего вокруг не замечает. Рукава у рубашки засучены. Мастеровой, да и только! Удивился Минька и говорит:

— Чай будешь пить?

— Чудо! — усмехнулся Павлик. — Это у меня душ будет. Как проснусь утром, сразу сюда. Каждый день холодной водой окачиваться буду. Для укрепления здоровья. Погоди-ка минутку.

Он вытер руки о траву и побежал в дом, в тот самый, в котором живет Минька, только в другой подъезд. Вернулся оттуда с полным ведром воды. Минька помог ему вылить воду в самовар. Сразу же из крана на землю полилась тоненькая струйка. Затем Павлик достал из кармана проколотую резиновую грушу и натянул на кран. Теперь вода разбрызгивалась на несколько струек.

— Видишь! — с гордостью сказал он. — Погоди, еще все завидовать будут.

До чего же Павлик умный! Что хочешь может придумать. Река километрах в двух от дома. Выкупаешься и пока идешь обратно, все удовольствие пропадает. А теперь можно купаться прямо во дворе.

— И я буду приходить под душ, — сказал Минька.

— Приходи, — разрешил Павлик. — А больше никого не пустим, потому что наш душ, мы его делали.

Они полюбовались душем, пожалели, что еще холодно, купаться нельзя, и собрались было идти на городской базар, где недавно поставили карусели и где по воскресеньям торгуют всякой всячиной. Но в это время услышали суматошный крик. Оглянулись: из-под каменной арки с улицы катит прямо на них на подростковом велосипеде Олег Кусариков из соседнего, недавно построенного дома. Правда, сказать «прямо» — не совсем верно, Олег выписывал восьмерки.

— Берегись! — вопил он, не в силах остановиться.

Ребята еле успели отпрыгнуть. Переднее колесо ударилось об забор, и побледневший Олег вылетел из седла. Сначала он не шевелился, потом застонал, стал вставать. Вся щека у него была в грязи.

Павлик опомнился первый.

— Здорово тебя, — сказал он, сочувствуя и помогая Олегу подняться.

Олег зло взглянул на него, растер грязь на щеке.

— Чего разбежались? — укорил он ребят. — Ничего бы вам не сделалось, могли бы и не бежать… Чего смеетесь? Из-за вас упал. Я по той стороне ехал, ничего ехал. А вас увидал, меня и потянуло. Не помню, как около поленницы проскочил.

— Тех, кто не умеет, всегда тянет, — сказал Павлик, поднимая велосипед и любуясь им. — Увидишь впереди камень, захочешь объехать и все равно наедешь.

С этими словами он приготовился сесть на велосипед, но Олег — будто не падал — живо подскочил, вырвал машину из рук.

— Свой заимей, тогда и катайся.

Велосипед был новенький, с сверкающими на солнце спицами, с желтого кожаного сиденья спускались пушистые зеленые кисточки.

— Пожалел, — обидевшись за друга, сказал Минька.

Он тоже не мог оторваться от велосипеда. Такая роскошь смущала его.

— Совсем Олег не пожалел, — заискивающим тоном сказал Павлик. — Вдруг упадешь, сломать можешь. Но я не упаду. Я совсем немножко прокачусь…

Но хитрость его оказалась напрасной: Олег не собирался выпускать из рук машину.

— Не съедим твой велосипед. По двору проедем, и все. А ты пока посмотри, какой мы душ сделали.

— Это не душ, а самовар, — определил Олег, который умел все вещи называть своими именами. — Вот у нас в ванной — это душ. Спроси Миньку, он видел.

Минька в самом деле видел. Это случилось, когда Олег не пришел в школу, и учительница попросила Миньку узнать, что с ним. Олег водил Миньку по комнатам. В одной они попрыгали на кожаном диване, на котором подкидывало не хуже, чем на батуте, в другой рассматривали ковер во всю стену, на нем красивые птицы с яркими хвостами, на противоположной стене большие фотографии дядечек и тетечек — родственников Олега. На родственников Минька стеснялся поднять глаза. Они строго смотрели на него и будто спрашивали: «А нет ли у тебя, Минька, двоек в дневнике?»

Заглянули потом в кухню и ванную. Вот там Минька и видел душ. Он сверкал никелем, а стены были отделаны белой плиткой почти до потолка.

Напоследок Олег провел его в маленькую комнату, там стояли кровать, стол с выдвижным ящиком и полки с книгами.

— Это моя комната, — сказал Олег. — Здесь я что хочу, то и делаю.

Только он это сказал, вошла тетушка с важным лицом, как у родственников на стене, и сделала Миньке замечание: наследил по всему полу, а Минька еще у порога снял ботинки, не мог же он носками следить. Тут Олег стал кричать и топать ногами, а Минька, воспользовавшись, шмыгнул за дверь и был таков.

— Ну дай прокатиться! — все еще упрашивал Павлик. — Хоть до арки… Когда у меня чего бывает, я всегда даю. Просят — и даю.

— Хитер! — сказал Олег и кивнул Миньке. — Он прокатиться хочет. Ему велосипед понравился. А сломаешь? Он денег стоит. Покупай свой, тогда и катайся, сколько знаешь… И ничего ты не даешь: у тебя ничего не бывает.

Олег развернул велосипед и, не рискуя больше садиться, отправился, прихрамывая, в подъезд своего дома.

— И пусть! — сказал Минька. — Пусть! Зато у нас душ есть. Еще лучше…

Они посмотрели на душ, и теперь он им показался простым мятым самоваром.

— Может, и нам купят. Попросим, Минь! Мне мама давно обещала что-нибудь купить.

— Правильно! — одобрил Минька. — Можем попросить один на двоих. Один на двоих еще лучше — дольше не надоест. Через день будем кататься. Сегодня ты, завтра я. Или ты до обеда, я после. И тогда Олег пусть больше не хвастается.

Но матери им наотрез отказали. А Семен стал насмехаться над Минькой.

— Купи тебе велосипед — ходить разучишься.

Когда отказали, иметь велосипед еще больше захотелось. Может, он им не так и нужен, а чтобы Олег Кусариков не хвастался. Надо где-то самим заработать денег, Минька без Павлика совсем бы пропал: развел руками — где их заработаешь? Павлик утешил: придумаем.

Пришел вскоре к Миньке домой.

— Пошли. — И вытаскивает из кармана горсть медяков — копеек сорок.

Минька подумал, что Павлик зовет его мороженое покупать, а тот привел его на соседний двор, где весной мальчишки в расшибалку на деньги играют.

У Павлика дело сразу хорошо пошло: приловчится, стукнет биткой по краешку монетки, она и переворачивается орлом, он ее в карман. Вдвое больше стало у него денег. Вот счастье-то приваливает. Ну, а известно, за счастьем следом идет несчастье, так всегда в жизни бывает. Увлекся Павлик, небрежнее стал играть. И ушли с чужого двора с пустыми карманами. Нет, не прибыльное это занятие — игра.

— Будем металлолом собирать, — объявил Павлик.

Дело опять поначалу пошло хорошо. Дня через два у сарайки высилась большая груда: спинки от кроватей, заслонки печные, тазы старые — всего много. Стали по соседним дворам ходить, там собирать — на своем все подчистую подобрали. Как-то отлучились часа на два, приходят, а кучи как не бывало, ни железинки не оставлено. Одного спросят, другого, говорят им: приезжала какая-то машина, а что за машина — никому неизвестно. Вот и поработали!

Ребята помрачнели от досады. Одна радость осталась, утешение: самовар-то хоть не увезли, видно, поняли, что для дела подвешен к забору. Выбегут, как и прежде, утром — и под душ. Наобливаются так, что зубы начинают лязгать.

Однажды Павлик, задумчивый такой, но с хитроватым блеском в глазах, сказал Миньке:

— Я, кажется, придумал. И еще как придумал. Не хуже велосипеда будет…

И рассказал, что он придумал. Минька пришел в восторг: с Павликом не пропадешь.

В сарайке у Павлика фанера: мать для каких-то нужд припасла. У механического завода разыскали толстый железный прут. Потом подобрали березовый кругляш… И работа закипела.

Раз заглянул к ним в сарайку Семен. Посмотрел, как ребята трудолюбиво строгают доски, примеривают их и, не разузнав толком, что они мастерят, сказал по-обидному:

— Напрасно стараетесь. Ничего у вас не выйдет.

Потом походя дал Миньке подзатыльника, ковырнул большим пальцем по голове Павлика «против шерсти» и повторил:

— Бросьте, говорю. Займитесь каким-нибудь делом.

Но на следующий день появился снова. Разрезал ножовкой железный прут, припасенный для осей, один для задних колес покороче, второй для передних — длиннее. В длинном выгнул в середине педали под обе ноги. Часа три провозился с фанерой — обрезал ее, прибил к краям планки, сколотил — получился кузов, открытый, если сесть, верхние борта как раз под локоть.

— Колеса из кругляша выпилю, остальное сделаете сами. Работы всей пустяк.

Это ему пустяк, а ребята еще с неделю не вылезали из сарайки. Но вот в полдень, когда ярко светило солнышко, когда тем, кто купается, не хотелось вылезать из воды, когда все живое пряталось в тень, — в этот час из сарайки с пронзительными свистками выкатил двухместный автомобиль. Раскрашен он был под пожарную машину, там, где у всех порядочных автомобилей должен быть мотор, красовалась аккуратно нарисованная звезда, пониже крупными буквами было выведено «Марс». Колеса из кругляша были густо покрыты белилами.

Минька сидел за неподвижным рулем, потому что поворот можно было делать педалями, Павлик дул в жестяной свисток.

Автомобиль со скрежетом и грохотом покрутился по двору и снова был спрятан в сарайке. В тот день никто его больше не видел. Видели только Миньку и Павлика под душем. Они отмывали прилипшую к рукам краску.

Среди гвалта слышатся зазывные выкрики:

— Семечки! Семечки! Семечки! Пахучи-и-е!

— А вот ковер! Всевозможные виды Крыма и волжские пейзажи!

— Изготовляем ключи для домашних нужд! Имейте запасные ключи!

Шумно и весело по воскресеньям на городском базаре. Торгуют всякой всячиной. А неподалеку цирк, крутятся карусели. Взрослые с удовольствием катаются на них, не только детишки. Ничем не удивишь базарных посетителей.

Десяток зевак окружили самодельный раскрашенный автомобиль. Какой-то гражданин в кепке и с усиками, ради любопытства или шутки, настойчиво добивается у ребят, за сколько они хотят продать свой автомобиль.

— Какие вы коммерсанты! — гудит он низким голосом. — Вынесли товар — и не знаете, сколько он стоит.

Минька и Павлик растерялись: больно уж много покупателей. Они в затруднении.

— А вы сами… Скажите сами, — выкручивается Минька из трудного положения. Павлик одобрительно кивает.

— Ага! Сами, — добавляет он.

— Да как же я скажу! — удивляется гражданин их торговому невежеству. — Я, к примеру, полтинник вам предложу, ведь не согласитесь?

— Не согласимся, — вздыхают «коммерсанты».

— Да вы хоть товар лицом покажите. Прокатитесь-ка по кругу.

Испуганные вниманием, Минька и Павлик садятся в автомобиль и едут по кругу. Толпа прибывает. Когда автомобиль останавливается, гражданин сердито говорит:

— Ну и дураки же вы, братцы. Этакую вещь продавать вынесли! Да такой автомобиль вам самим сгодится! — Он прямо-таки горит возмущением.

Взрослые улыбаются. Все начинают разглядывать машину и хвалить ребят. Им приятно. Еще и еще проезжают по кругу, хотя их об этом никто больше не просит.

— Так сколько же вы хотите? — допытываются из толпы.

— Сколько дадите, — теперь уже беззаботно отзывается Минька. Сейчас для него главное — не продажа, а всеобщее внимание. Куда там карусель или цирк! Что может сравниться с тем, что сейчас здесь происходит!

И героями выступают не кто-то, а Минька и Павлик. Никто из мальчишек мечтать не смеет о такой чести. Минька нажимает педали, и автомобиль снова едет к удовольствию взрослых покупателей и зависти ребятишек.

Вдруг из толпы они слышат хорошо знакомый голос:

— Это ваш, да, автомобиль? Продаете?

Повернули головы: так и есть — Олег Кусариков. Его за руку держит полная, хорошо одетая женщина, наверно, мама.

— Здравствуйте! — продолжает Олег. — Это вы сами сделали? Здорово! А мы на каруселях катались. Мама, это наши ребята. Минька у нас был.

— Идем, Олежка, идем.

Но куда там! Олег впился глазами в автомобиль, оторваться не может.

— Давай я за тебя покручу педали, — предлагает он Миньке. А тому сразу вспоминается, как жадничал Олег со своим велосипедом. Он смеется Олегу в лицо.

— Не трожь! Купи, тогда и садись!

И снова автомобиль катит по кругу. Оглушает свисток, грохочут по асфальту колеса. Минька правит прямо на Олега, кричит:

— Посторонись!

Олег пятится, но от машины не отводит глаз. Она ему очень понравилась.

— Пойдем, Олежка, — зовет мать.

— Купи, мама!

— Что ты, Олежка! Куда его ставить будем? Да и зачем он тебе?

Но не таков Олег, требовать он умеет.

— Купи! — кричит он и топает ногой.

— Хорошо, хорошо, — торопливо соглашается мать. — Спроси, сколько они хотят.

— Сколько вы хотите? — спрашивает Олег.

Минька и Павлик переглядываются. Они бы сказали: сколько дашь, но знают, что Олег жадный, обманет.

— Нам надо столько денег, чтобы купить велосипед.

— Они с ума сошли! — ужасается мать Олега. — Пойдем отсюда!

В толпе смеются. Но теперь уже смеются не над «коммерсантами», а над Кусариковыми, потому что Олег топает ногами и ревет, он ни за что не хочет уходить.

— Хорошо! — сдается Олегова мать. — Предложи им половинную цену и пусть везут к нам домой.

— Не отдавайте, ребята, — опять вмешивается гражданин в кепке. — Вы же настоящие конструкторы! И зачем вам деньги понадобились?

— Деньги нам на велосипед нужны, — поясняет Минька.

— Не в обиду будь сказано, но вы в самом деле, братцы, дураками выглядите! — взрывается гражданин. — Машину на велосипед хотят сменять! — обращается он к людям. — Скажите вы об этом где-нибудь в другом месте — засмеют, ей-ей засмеют.

А Олег ревет. И мать брезгливо говорит:

— Хорошо. Пусть едут за нами. Я покупаю.

Олег прыгает от радости.

— Вылезайте! — кричит он. — Покупаем! Мой теперь автомобиль! Ну, живей вылезайте!

У ребят темнеют лица. Им жалко расставаться с машиной: столько времени делали, а тут еще он со своими поддразниваниями.

— Долго вас просить! — злится Олег.

Минька в упор смотрит на него.

— Просить совсем не надо. Уходи отсюда! Сами будем кататься. Велосипед нам и без твоих денег купят.

Автомобиль круто разворачивается.

Бестолковыши

Снежная зима

На краю деревни стоят друг против друга два дома. В одном живет колхозный кузнец, во втором агроном. И у них ребятишки: Санька и Вадим. Саньке еще нет и шести лет. Когда он наденет на себя пальто, ушанку с кожаным верхом и старые отцовские валенки, разбитые и огромные, то становится круглым, как мячик. Вадим побольше, ему уже семь лет. Одевается он получше: все у него на свой рост.

Летом они купаются, в лес ходят. А зимой скучно. Мороз, хоть на улицу не показывайся. А если даже когда и тепло, все равно долго не нагуляешь: сбегают к Санькиному отцу в кузницу, покидаются снежками с ребятами из детского дома, которые ходят сюда в школу, — и делать нечего. Не было лыж — думали: «Эх, с горы бы покататься!» А как съездил отец Вадима в город, купил там обоим лыжи, кататься сразу расхотелось.

Хорошо, хоть Вадим выдумывать умеет. Все веселее. Раз он пошептал что-то Саньке, а потом они пошли на чердак и спрятались там. Сначала прибежала Вадимова мать к Санькиной матери. «Моего нет у тебя?» — спрашивает. А Санькина мать отвечает: «Сама с ног сбилась, своего разыскивая».

В доме настоящий переполох поднялся, а Санька и Вадим сидят и потихоньку хихикают. Потом, когда матери совсем перепугались, на реку к проруби побежать собрались, ребята слезли с чердака и закричали: «Вот мы!»

А вчера построили они из стульев баррикаду, стали сражаться подушками. Веселье пошло!.. Но тут пришла Санькина мать, нашлепала обоим да еще сказала:

— Ой, какие вы бестолковыши! Путной игры придумать не можете. Другие ребята погуляют, после картинки посмотрят или рисуют. А у вас озорство без конца. Разве подушки для того, чтобы драться?

Санька так рассердился на нее за «бестолковышей», что поел и сразу лег спать. Проспал от обиды до вечера, а там ночь наступила — поневоле опять заснешь.

Глупый петух

Утром пришел Вадим. Залез к Саньке на печку, и стали они про лето разговаривать. До чего хорошая пора! Не надо тебе ни валенок, ни пальто, бегай в одних трусиках сколько хочешь. Летом рыбу ловить можно.

— Давай, — говорит Вадим, — сделаем лески.

Показал он коробку из-под пудры, а в ней кусочки свинца для грузил и крючки разные: толстые — для окуня, потоньше — на плотицу, а самые маленькие — «мушечные» — на уклейку. Потом вынул из кармана моток белого конского волоса — крепкого, не оборвешь.

— Давай, — обрадовался Санька. — Давай сплетем лески самые хорошие.

Вадим отобрал три волоска, связал их узлом и стал плести. То же делал и Санька. Правда, у него не так здорово получалось, как у Вадима, но он старался. Сплетет одно колено, привяжет к другому, и так много раз.

К обеду две лески были готовы. Теперь бы удочки вырезать, да куда пойдешь — кругом сугробы. Хорошо бы, дорога к лесу шла. Но она идет туда, где в полуверсте от деревни среди высоких тополей стоит детский дом. На дороге одни вороны и еще куры во главе с важным петухом, которых выпустили погулять ненадолго. А рядом ни кустика, одно снежное поле.

Вадим смотрел-смотрел из окна, потом и говорит:

— Сейчас ворону на крючок поймаем.

— Правда? — изумился Санька. — А как поймаем?

Скоро они уже разбрасывали маленькие хлебные шарики по дороге. К двум шарикам Вадим прицепил лески с крючками, на другом конце к лескам по обломку кирпича привязал, чтобы вороны с лесками не улетали, когда на крючок поймаются. Сами спрятались за домом.

Долго ждали. Санька вконец замерз. Не ловятся вороны и все тут. Потер он рукавичкой нос, спросил неуверенно:

— Домой? Вади-им!

— Подождем еще, — ответил Вадим.

— Холодно-о!

— Потерпи капельку.

— Потерпел бы, — говорит Санька, — если бы я совсем не вытерпелся.

— Ладно тогда, — сдался наконец Вадим. — Лески оставим и уйдем. Пускай ловятся.

Сам-то он был одет в теплый полушубок и новые валенки с шерстяными носками. Захочешь озябнуть — и то ничего не получится. У Вадима только щеки краснели на морозе.

Дома они опять забрались на печку. Санька отрезал кусок пирога со сладкой начинкой; круглые камешки у него хранились с лета — их взял. Стали они играть в пять камешков. Пока Санька подкидывает камешки и ловит, Вадим пирог ест. После Вадим играет, Санька ест пирог. Никто не в обиде.

Только вдруг слышат — кричит кто-то на улице. Ребята понять ничего не успели — распахнулась дверь, и на пороге показалась Санькина мать. Она держала в одной руке петуха, а в другой у нее спутанная леска. У петуха клюв разинут, крылья опущены и глаза выпученные.

— Ваше дело? — спросила Санькина мать, показывая им поймавшегося петуха. — Ваше дело, я спрашиваю?

— Нет, не наше, — отозвался Вадим. — Мы петуха не ловили, мы ворон ловили.

Сам боком, боком с печки и — в дверь. Пускай, дескать, Санька выкручивается, как знает. А Саньке чего выкручиваться: ясное дело, глупый петух. Был бы умный, не стал бы хлеб с крючком клевать.

Все же Санька предусмотрительно отполз назад и спрятался за отцовские валенки, которые сушить поставил после того, как пришли с улицы.

Мать опомниться не может от горя, смотрит на петуха и причитает жалостливо:

— Да что же это, люди добрые! Какого петуха басурмане загубили! Чтоб в доме ноги Вадимовой не было! Ты тоже никуда не пойдешь. Теперь возьмусь я за вас…

И подарочек-то бабушкин: специально за петухом в Воронежскую область ездила! Голосистого выбрала. Как утречко — и поет, и поет сердечный. Необычный был петушок, редкий.

Но когда вечером ели жаркое из петуха, Санька решил, что мясо у него самое обыкновенное.

Андрейка-конструктор

Несколько дней не показывался Вадим у Саньки. За это время в природе столько изменений произошло!.. На крышах повисли мутные сосульки. Днем они подтаивали и падали, раскалываясь на мелкие холодные кусочки. У завалинок появились полоски серой земли. Надвигалась теплая весна.

Вышел Санька как-то на улицу, а у старой березы стоит Вадим. Стоит долго, разглядывает что-то под ногами. Хотел Санька подкрасться к нему незаметно и напугать, но Вадим услышал шаги.

— А! Это ты, — не удивившись, сказал он. — Отпустили тебя гулять, да? Мать больше не сердится?.. А я вот болел немного и к тебе не ходил. Думаю, когда поправлюсь, схожу. Сегодня хотел… Не успел еще.

— И чего ты, Вадим, все врешь! — возмутился Санька. — Совсем ты и не болел. Когда болеют, тогда лежат. А ты каждый день у этой березы стоишь. Я из окна все видел. Я раз даже стучал тебе, а ты не слышал. Не болел ты вовсе. И не зашел.

Вадим покраснел. Все эти дни он бегал от Санькиной матери, едва завидев ее. Но признаться в том не было никаких сил.

— У меня такая болезнь, когда не лежат… у меня мигрень… Вот! Как у Серафима Павлыча, бухгалтера. Когда у него мигрень, он на работу не ходит. Особенная болезнь!

— Пусть особенная, — согласился Санька. — А чего ты здесь все смотришь?

— Траву. Вчера еще не было, а сегодня есть. Это прошлогодняя трава, скоро будет нынешняя. Зеленая будет.

Присели оба на корточки и стали рассматривать серые стебли прошлогодней травы.

Они сразу и не заметили, как показались детдомовцы, которые шли из школы. Сзади всех плелся мальчишка с обтрепанным портфелем, висевшим у него на веревочке через плечо.

— Конструктор! Структор! Уктор — задразнился Санька, притопывая и раскачиваясь.

Мальчишка рассеянно посмотрел на Саньку.

— Андрейка-конструктор! — снова крикнул Санька.

В ответ Андрейка погрозил кулаком. Звали его конструктором потому, что он любил делать всякие игрушки.

— А мы траву нашли, ага! — сказал ему Санька и тоже показал кулак.

— Врете, наверно, — усомнился Андрейка, деловито направляясь по глубокому снегу к березе. Остановились и другие детдомовцы. Они были дружные ребята и ходили всегда вместе.

Санька указал на траву, сказал гордо:

— Она скоро зазеленеет.

— Откуда зазеленеет! — возразил Андрейка. — Когда снег сойдет, тогда зазеленеет. Зачем говоришь, если не знаешь.

Санька приумолк, но тут вмешался Вадим.

— Вовсе не обязательно, — сказал он. — У нас в прошлом году за сараем лежал снег, а везде трава зеленая была.

— Ага! — обрадовался Санька. — Выкусил?

Андрейка потоптался на месте, затем взглянул рассеянно на своих детдомовцев и сказал:

— Зато я грузовик сделал. Не верите — могу показать. Он у меня в мастерской стоит.

— Точно, сделал, — подтвердили детдомовские ребята. — Он у нас все делает.

— А нас к вам пустят? — спросил Вадим.

— Пожалуй, что нет, не пустят, — солидно ответил Андрейка.

Санька и Вадим сразу изменились. Ничего им сейчас было не надо, только бы взглянуть на грузовик.

— Принеси посмотреть, — попросил Вадим.

— Принеси, — попросил и Санька.

— Нет, — ответил Андрейка. — Не принесу.

— Он не принесет, — подтвердили детдомовские ребята.

После этого грузовик нужно было обязательно посмотреть.

— Мы пойдем с тобой к дому, вынесешь?

— Может, вынесу, — смилостивился Андрейка.

— Может, вынесет, — пообещали его товарищи.

Особенная болезнь

Тоненький луч солнца пощекотал Саньке в носу. Санька сморщился и чихнул.

— Будь здоров, Саня! — раздался из кухни веселый голос матери.

Санька знал, что ответить на это.

— «Будь здоров» — не ваше дело, это дело здравотдела, — скороговоркой проговорил он, засмеялся и перевернулся на другой бок.

— Сань! — донесся голос матери. — Вставай, Саня, быстренько беги до тетки Марьи. Скажешь, задержусь я немного. Так пусть она без меня идет на скотный. Ключи от кормокухни в левом пролете на правой полке.

Санька молчал. Вставать нисколько не хотелось, хотя на улице ласково светило солнце. «Отчего так? — подумал Санька. — Зимой еще темно, а спать уже не хочется. Сейчас светло, а спать хочется».

— Саня-а! — уже рассерженно крикнула мать. — Слышишь, что я сказала? Не храпи, все равно, не спишь.

Ой, до чего не хочется идти к тетке Марье! Как тепло под одеялом и так холодно в дому.

— Я не могу, мам! — жалобно простонал Санька. — Я заболел, мам…

Мать прибежала из кухни, положила руку на Санькин лоб.

— Что болит, сынок? — встревоженно спросила она.

— Все, — сказал Санька. — У меня мигрень…

— Что? — удивилась мать.

— Ну да, — быстро стал объяснять Санька, — У меня особая болезнь, как у Серафима Павлыча, бухгалтера. Он, когда мигренью болеет, на работу не ходит. И я не могу идти к тетке Марье…

Мать всплеснула руками.

— Вон что! Потерпи, сейчас я принесу лекарство.

Санька незаметно ухмыльнулся, а мать ушла. Вернулась она быстро. В руках, кроме можжухового веника, ничего больше не было.

— Ой, ой! — закричал Санька, мигом выпрыгивая из-под одеяла. — Пойду к тетке Марье. Только не надо!

— То-то, — удовлетворенно сказала мать. — Не забудь, где ключ лежит.

В следующую минуту он уже бежал по улице. Тропка после вчерашней оттепели обледенела и стала скользкой. Санька прокатился раз — понравилось, прокатился второй — здорово! Теперь уж было не до тетки Марьи. Санька катался и катался.

Вот он разбежался изо всех сил и… упал. Когда поднялся, вспомнил, куда послан. «Тетка Марья, — громко запел он, — ключи от кормокухни лежат…» А в каком же пролете и на какой полке лежит ключ? Внутри у Саньки похолодело: забыл! «Допустим так, — стал он вспоминать. — Это лево, это право. Где-то здесь должен лежать ключ. Ну конечно! Лежит в левом пролете на правой полке».

Санька уже хотел бежать, но вдруг засомневался: а не наоборот?

Он подумал, подумал и побрел домой.

Мать встретила его ласково.

— Какой ты у меня умница! — сказала она. — Садись скорее за стол. Заждались блины-то.

— Мам, — сказал Санька, — ключ где лежит, как ты мне сказала?

— Ох, горе ты мое! — простонала мать. — Дождалась помощничка! Да что же это такое, люди добрые!

— Я забыл, мама! Может, я бы и не забыл, а как упал — забыл… Ты скажи, я теперь быстро…

— Нет уж, поздно! Я и сама теперь освободилась.

Она ушла, а Санька сел завтракать. Поел и вспомнил: ключи лежат в левом пролете на правой полке.

Встреча гостей

Что за прелесть получился грузовик у Андрейки-конструктора! С широким кузовом, круглой кабиной, колеса выпилены из кругляша и отшлифованы стеклышком. Заведешь резинку — и он с грохотом катится по полу. Санька и Вадим, как увидели грузовик, вздохнули в восхищении, глаз оторвать не могут. Вадим попытался выменять его на что-нибудь, лыжи предлагал, но Андрейка отказался, сказал, что грузовик скоро повезут в город на выставку.

В мастерской, куда ребят пустили без труда, детдомовцы выпиливали дощечки, остругивали их рубанком, а двое самых взрослых сколачивали из этих дощечек птичьи домики.

Вадим тоже стал выпиливать. Санька поддерживал дощечку и завидовал. Он раз попробовал, но пила вдруг так запрыгала в руках, что пришлось ее положить на место.

Когда наработались досыта, детдомовцы повели их в пионерскую комнату, где висело красное знамя, а на столах разложены были красивые журналы и настольные игры. За одним из столов два детдомовца играли в шахматы. Санька стал «болеть» за того, кто играл черными фигурами, потому что ему сразу стало ясно, что черные выигрывают. Вадим встал по ту сторону стола, ему показалось, что должны победить белые.

Белым приходилось туго, и Санька торжествовал, ехидно поглядывая на Вадима. Но тот не обращал на него никакого внимания, затаив дыхание, следил за игрой. Когда на доске остались только два короля, и черный конь, стало понятно, что ничья. Санька посожалел, но расстраиваться не стал: ничья, значит, никому не обидно.

Поздно возвращались они в тот день из детского дома, распевали во все горло самую лучшую песню на свете:

Хорошо, пришла весна!

Гостей встретим!

Им построим домики!

Ура-а, весна!

С тех пор, как только детдомовцы из школы идут, Санька и Вадим вместе с ними прямо в мастерскую. Так им полюбилось бывать там, что сами не понимали: как до этого могли жить?

Однажды, только они собрались в детский дом, матери им навстречу, обе сердитые, подходят потихоньку и совещаются:

— Сейчас выведем их на чистую воду, — говорит Санькина мать.

— Обязательно выведем, — подтвердила мать Вадима. — Как думаешь, сразу отстегаем, чтоб знали, или подождем немного?

— Подождем, может, сами расскажут… Бывало, и рассказывали…

Ребята притихли. Стали вспоминать, в чем провинились. Три дня назад Вадим блюдце разбил, так это не ново, при матери было дело. Вадиму тогда же за блюдце досталось. Вчера коту ошейник привязал, так это тоже не ново. Кот катался, катался по полу, потом вскочил на печку, а там мать спала — разбудил. Мать обозвала Вадима «мучителем», этим все и кончилось. А может, про мед узнала? Но Санька и Вадим всего по ложечке съели, в банке и не убыло.

— Я ничего не знаю, — решительно сказал Вадим и воинственно шмыгнул носом.

— И я ничего не знаю, — сказал Санька.

А матери переглядываются.

— Конечно, озорничать ходят, — уверяет Санькина мать. — Им же больше ничего не придумать… Бестолковыши, чего с них взять.

Вот оно что! Санька губу закусил от обиды. Неужели они настолько плохи, что о них так говорить приходится? Матери, наверно, сами не знают, чего хотят. Вчера, когда Санька подмел пол, так мать сказала: «Какой ты у меня хорошенький!» — и поцеловала. А потом все: «Саня, Санечка… Поешь этого, поешь того». Совсем заласкала. А сегодня думает иначе. И хоть бы разузнала прежде, зачем они ходят к детдомовцам в мастерскую.

— Вы ничего не понимаете, — заявил Санька. — Мы теперь не озорничаем… только разве немножко. Потому что пришла весна. Мы траву видели и скворечни делаем. Вот!

И они повернулись и отправились в детский дом, а матери смотрели им вслед и виновато улыбались. Наверно, совестились оттого, что хотели зазря обидеть своих мальчишек…

— Большие стали.

— Уж куда как большие.

— Самостоятельные…

И долго еще не уходили с дороги, прислушиваясь к самой веселой песне на свете, которую пели Санька и Вадим:

Хорошо, пришла весна!

Гостей встретим!

Им построим домики!

Ура-а, весна!

Развешивать скворечни собрались все детдомовцы. Кто побольше, полез на деревья. Саньке и Вадиму лезть не позволили. Тогда они стали подавать дельные советы.

— Смотри не упади, — крикнул Санька Андрейке-конструктору, который привязывал скворечню к стволу березы.

— Не упаду, — пообещал Андрейка.

— Он не упадет, — подтвердили Андрейкины друзья.

А в это время в стороне над деревьями летали черные птицы. Оттуда несся неумолчный гомон. Первые гости ранней весны, чернокрылые грачи выгоняли ворон из своих старых гнезд.

Валерка и его друзья

1. Знакомство

Новая квартира Валерке понравилась. Главное — на третьем этаже, из окон далеко видно. Если посмотреть прямо — перед глазами железнодорожный мост через реку, за ним — городские кварталы и купола церквей. Справа — большой парк. А вот слева — плохо, слева ничего не видно, кроме скучной стены четырехэтажного дома.

Но это — беда небольшая. Валерка из-за такого пустяка расстраиваться не стал. Он вообще умел быть довольным тем, что есть. Он подпрыгнул, повернулся на сто восемьдесят градусов и очутился лицом к двери…

Сразу за подъездом начиналась заснеженная с черными проталинами площадка. В конце ее — тесовые сарайчики, словно прилипшие друг к другу. К ним примыкает высокий забор, такой плотный, что сквозь него ничего не увидишь. У самого подъезда сверкала на солнце лужа, и в ней плавал на боку бумажный пароходик.

Только Валерка успел оглядеть все вокруг себя, как вдруг из-за угла дома выкатился футбольный мяч и следом появился рыжий мальчуган. Штаны у мальчишки были мокры и забрызганы грязью, а старые ботинки набухли и побелели.

Наступив ногой на отсыревший мяч, он с любопытством рассматривал Валерку. Сначала оглядел потертую ушанку с оборванными завязками, скользнул по лицу, затем уставился на ботинки, совсем почти новые, и только после этого спросил:

— Ты чего?

— Я ничего, — ответил Валерка.

Оба замолчали, потому что говорить больше было нечего.

— Хочешь, припечатаю? — подумав, предложил мальчуган и сделал вид, что собирается ударить по мячу.

Валерка возмутился:

— Я тебе так припечатаю…

Тогда рыжий откатил в сторону мяч и, задрав голову, закричал:

— Ромка! Эй, Ромка!

К оконному стеклу на втором этаже прилипла мальчишечья рожица с приплюснутым и побелевшим от этого носом.

— Чего тебе?

— Ромка! Иди, тут одного бить надо.

— Иду! — глухо и как будто обрадованно сказал Ромка и исчез.

Валерка глотнул воздух, как карась, выскочивший на берег, и облизнул сразу почему-то пересохшие губы. Был он не из пугливых, но знал, что с двоими лучше не связываться. Рыжий в это время пнул мяч. Валерка еле успел закрыться руками.

— Не умеешь, — прерывающимся от волнения голосом сказал он, вытирая о пальто руки. — Не умеешь, а берешься!

Он разбежался и изо всех сил стукнул ногой по мячу. Брызги полетели во все стороны; набрякший мяч, будто охнув, с шумом сорвался с места и шлепнул рыжего по ногам. Тот покачнулся от неожиданного удара и мягко сел рядом с лужей. На его лице отразилась сложная смесь чувств: гнева, удивления и испуга.

— Вот это да! — заорал вдруг Ромка, как пробка выскочивший из подъезда. — Вот это да! А ты в футбол играешь? Да? А вратарем можешь? А ну-ка, становись!

Маленький, со смуглым лицом, Ромка говорил торопливо, как будто все время боялся, что ему не дадут досказать.

— А чего? Могу и вратарем, — заявил Валерка, когда понял, что драки не будет.

— Становись сюда. Подальше от лужи, — командовал Ромка. — И от окон подальше. Это ты сегодня приехал, да? А в каком классе учишься? К нам в школу приходи… Вставай сюда. Готовсь.

Рыжий все еще сидел на земле, соображая, что теперь делать: хныкать, драться или играть вместе с ними. Не обращая внимания на него, Валерка встал, куда велел Ромка.

— Бью! — предупредил Ромка, согнувшись и разводя руками, будто бодаться собрался.

Мяч пролетел над Валеркиной головой и упал в грязный снег у забора.

— Рыжик! Чего сидишь? — напустился Ромка на своего приятеля. — Беги за мячом! Бей оттуда!

Тот, видно, только этого и ждал: вскочил на ноги и понесся к забору. Игра началась.

Мячей сорок Валерка пропустил, штук десять поймал. Футболисты были довольны вратарем. Все трое перебрызгались. Наконец Валерка, у которого по щекам протянулись черные полосы, просительно сказал:

— Может, хватит, а?

Тогда все сели на просохшие под весенним солнышком ступеньки подъезда и стали знакомиться.

Ромка говорил:

— Это Федька Рыжик. И ты его так зови, он не обижается. Мы с ним в четвертом классе учимся. Он троечник.

— А сам-то, — ехидно вставил Рыжик.

— У меня только по арифметике, а у тебя чуть не по всем.

— Ну и что! Все равно ты троечник… Троечник! Троечник! — запел Федька.

Валерке он не нравился все больше и больше. «Хвастунишка, должно быть, и дразнится, как девчонка». И он сказал:

— Ромка не троечник, потому что у него одна тройка. Одну тройку исправить всегда можно. А тебе не исправить, у тебя их много. Ты троечник.

Но такие разумные доводы не убедили Рыжика. Они только разозлили его.

— Захочу и исправлю, — упрямо сказал он. — Начну учить, учить… Тогда и исправлю. А Ромка задачки не умеет решать…

— Умею, — с обидой возразил Ромка.

— Не умеешь! Не умеешь, — снова запел Рыжик.

«Как есть девчонка», — решил Валерка.

— А у тебя тройки есть? — спросил его Ромка.

— Сказали!.. Я когда третий класс кончил, мне «Занимательную физику» подарили, с картинками.

И он рассказал, что в этой книге прочитал однажды про бумеранг, который похож на большой угольник. Австралийские охотники с таким бумерангом ходят на охоту. Кинут его в кого-нибудь, и, если промахнутся, бумеранг прилетает обратно. Валерка тоже сделал такой бумеранг. Правда, он не охотился с ним, но никогда не терял. Бумеранг падает у самых ног.

— Соврешь — не дорого возьмешь, — сказал Рыжик.

— Может, ты и соврешь, — вдруг встрепенулся Ромка. — А ему чего врать?

Неожиданно Ромка взмахнул руками и стал рассказывать про учительницу Елену Григорьевну, которая, по его словам, совсем не строгая, только кричит иногда.

Рассказывая, Ромка мусолил палец и рисовал на ступеньке человечка. Валерка с интересом наблюдал за ним.

Рыжик все это время сидел насупясь. Он тоже хотел рассказать что-нибудь, но, как нарочно, ничего не мог придумать.

— Давай друг дружке уши драть, — предложил он Валерке.

— Зачем драть? — не понял тот. Он подумал, что Рыжик хочет устроить какую-то пакость. «Знаем, не обманешь», — мелькнуло у него. Он уже ученый. Однажды его заставили закрыть глаза и открыть рот, а потом сунули туда одуванчик — минут десять плевался.

— Зачем драть уши? — снова спросил он. — Это взрослые дерут, когда что-нибудь не по ним сделаешь. Раз один мальчишка, знакомый мой, полез в огород, а его поймали и стали драть… Знаешь, как больно! — И Валерка для убедительности потрогал ухо.

— Вот давай! — не уступал Рыжик.

— Он всем предлагает. У него уши крепкие, никто не вытерпливает, — пояснил Ромка.

— Боишься, ха! Боишься! Боишься!

— Давай! — решительно сказал Валерка. — Только чур, кто скажет «хватит», — значит, хватит. — Он не надеялся вытерпеть и соглашался только потому, что иначе Федька задразнит.

Они сели друг против друга, уперлись коленка в коленку и ухватились за уши. Федька сразу начал крутить Валеркины уши во все стороны. В глазах у Валерки потемнело, в виски заколотила кровь, но он сцепил зубы и тоже тянул твердые Федькины уши. Несколько секунд лица их оставались каменными, потом глаза у обоих повлажнели, и, наконец, Федька захныкал, но тянуть не переставал.

— Ребята, хватит, — испугался Ромка. — Выдергаете.

Его не услышали.

— Да хватит же! Честное слово, ребята, я кого-нибудь позову.

— Пусть он отпустит, — сказал Валерка, морщась и слизывая со щеки слезу.

— Сам отпускай, — взвыл Федька. — Уцепился тоже! — и выпустил первый. Вскочил на ноги, пнул Валерку и с плачем побежал домой.

— Сейчас наябедничает матери, — предупредил Ромка. — Она тебе даст. Будешь знать, как связываться с Федькой.

Едва Ромка договорил, распахнулась дверь и в подъезде показалась высокая худощавая женщина в белом фартуке с мыльной пеной на руках.

— Зимогор! — во всю мочь крикнула она, решительно направляясь к ребятам. — Жаловаться буду! Небось, управу найдем. Только приехал и уже хулиганить…

Валерки давно и след простыл, а Федькина мать еще долго кричала у подъезда. Она здорово умела ругаться.

2. Песочные часы

Когда Валерка перелез через забор и очутился возле длинного одноэтажного дома с большими окнами, в ушах все еще звенели обидные слова Федькиной матери. Он не знал, что есть матери, которые поступают так. Сыновья у таких матерей никогда не бывают виноватыми.

Он озирался, хотя опасаться было нечего: Федькина мать, наверняка, через забор перелезть не сможет. Сообразив это, он перевел дух и уже собирался было начать исследование этого незнакомого края, как вдруг воинственная песня за домом заставила его насторожиться. Кто-то пел:

Бью налево, бью направо,

Раз-два, раз-два!

Разбежались в стороны!

Ага-а-а!

Валерка с любопытством выглянул из-за угла и еле увернулся от кулака рослого мальчишки, который рубил руками воздух и, видимо, воображал, что сокрушает несметные полчища врагов. Косая челка закрывала ему правый глаз, но левый смотрел зорко: он сразу заметил Валерку.

— Ты откуда? — удивленно спросил мальчишка, не переставая махать руками.

У него было добродушное лицо, пухлое, с крапинками веснушек. От усердного размахивания руками на лбу проступили капельки пота. На нем были штаны с пузырями на коленях, пиджак и смятая кепка. Словом, одет он был легко, по-летнему.

На его вопрос Валерка показал рукой в сторону забора и сказал:

— Оттуда, — и добавил, хмыкнув: — С неба.

— А я гимнастикой занимаюсь, — похвастался тот. — Сам придумал.

— И песню сам.

— Все сам. Вот слушай: «Бью налево, бью направо, раз-два, раз-два!» Нравится?

Песня нравилась, не нравилось только то, что, распевая, он приближался к Валерке — того и гляди заденет.

— Ты долго махаться будешь?

— Нет, живо! Пять минут отмахал, пять осталось. — И мальчишка еще усерднее стал рубить воздух. — Пока трудно заниматься без часов, я пока на глазок. Но то-то и оно, что я часы делаю.

На лавочке, возле дома, лежали две стеклянные банки из-под овощных консервов, маленький фанерный кружок, молоток и длинный гвоздь. Одна банка до краев была наполнена речным песком.

— Песочные часы будут, — пояснил он.

Валерка рассмеялся. Смешной какой-то мальчишка: из стеклянных банок часы! Это то же самое, что из палки делать пушку.

А тот, не замечая пренебрежительного взгляда, говорил:

— От такой гимнастики руки развиваются… У меня брат сильный. Он на фабрике слесарем работает. Двухпудовую гирю бросает, как мячик. Он даже в клубе выступал с гирями. Не видел? Напрасно, в следующий раз обязательно посмотри. Ахнешь! А я конструктором буду. Вот выучусь и буду. Я радио умею чинить, а сейчас, понимаешь, часы делаю.

— Как ты их сделаешь?

Мальчишка оживился, потащил Валерку к лавочке и стал объяснять:

— Совсем просто! Беру банку с песком — раз! Закрываю ее фанеркой — два! На фанерке дырка гвоздем проверчена, прямо посредине. Ставлю на фанерку другую банку, только вверх дном — три! Потом все это связываю и переворачиваю. Самое главное, как привязать банки к фанерке.

И верно, интересно делать песочные часы. Валерка сказал:

— Это пустяки. Это мы быстро… Проволока тонкая есть?

Проволока нашлась. Валерка обмотал ею шейки банок, пробил на краях фанерки дыры и, просунув в них концы проволоки, накрепко закрутил. Банки к фанере как прилипли. Затем мальчишка принес краюху хлеба, и они для крепости замазали края банок мякишем. Часы были готовы. Правда, это были не настоящие песочные часы, но все-таки часы.

И только тут мальчишка вспомнил, что им надо познакомиться.

— Василий, — сказал он, протягивая руку. — Меня Василием Самариным зовут.

Валерка с удовольствием протянул ему руку.

— Ты в каком классе учишься? — спросил Василий.

— В четвертом.

— А я в шестом. Я, брат, скоро уже школу кончать буду. На фабрику поступлю.

Они подождали, когда песок пересыплется из одной банки в другую, затем снова перевернули часы. И снова тоненькая ровная струйка песка потекла в нижнюю банку. Ребята были очень довольны своей самоделкой.

И вот в это самое время, когда они любовались часами, над головами просвистел комок снега. Валерка присел от неожиданности, а Василий, не поднимая глаз, сердито закричал:

— Бука! Косы повыдергаю!

Тут раздался такой визг, будто на мальчиков собиралась напасть толпа дикарей. Но это были совсем не дикари, а всего-навсего маленькая девчонка, которая с воплем бросилась в подъезд, словно за ней гнался рой пчел.

Разглядеть ее Валерка не успел, мелькнули перед глазами только валенки, обшитые желтой кожей.

— Это Маруська с нашего двора. Она, что и ты, в четвертом классе учится, — как ни в чем не бывало сказал Василий. — На последней парте сидит… Глупая. Как все девчонки.

Он немного подумал и стал объяснять, почему она глупая:

— Я раз настроил из глины домов — целый поселок. Поставил сушить на завалинку, а она все смахнула. Сказала, что нечаянно, а сама, понимаешь, нарочно смахнула. Другой бы подзатыльника дал — не смахивай, а я думаю: ладно, пускай себе тешится. Диамат бы обязательно стукнул. Обязательно бы…

Он посмотрел на Валерку очень внимательно и воскликнул:

— Ах, да! Ты же никого с нашей улицы не знаешь! Диамат Песочкин вместе с Маруськой учится. Отец у него инженер. Науки, понимаешь, любит. Вот и Диамата назвал по-ученому. Диалекти-чье-с-к-и-й… В этом роде что-то, значит. Занятный дядя. Мой брат его хорошо знает, вместе на фабрике работают…

Слушая Василия, Валерка не заметил, как засиделся допоздна. Ему было хорошо с ним и уютно.

Ночью Валерке снился большой цех, заставленный громадными станками. Он шел по цеху и вдруг увидел Василия. Тот стоял у станка и кричал: «Иди быстрее! Смотри: этот станок сделал я». «Значит, он уже выучился на конструктора», — подумал Валерка.

Но чем ближе он подходил, тем быстрее уменьшался станок. Когда он тронул Василия за рукав, то увидел вместо станка песочные часы. «А конструктором все-таки буду», — упрямо сказал Василий.

3. Елена Григорьевна

Валерка шел в школу. Мартовский утренник подернул лужи тонкой коркой льда, а там, где вчера была грязь, образовались мерзлые бугорки, и дорога стала шершавой, как огромный сапожный рашпиль.

Школа была недалеко. Вскоре мальчик остановился перед большим четырехэтажным зданием с огромными окнами и тяжелыми дверями. По обеим сторонам дверей высились железные столбы, а на самом верху — старинные шестигранные фонари с обыкновенными электрическими лампочками.

На стене висела мраморная доска. На ней было написано, что здесь до революции собирались рабочие-забастовщики. Отсюда они ходили однажды к фабриканту с требованием увеличить заработную плату, а их встретили солдаты и стали стрелять.

«Ух ты! Вот где учиться буду!» — Валерка с уважением посмотрел на доску, открыл дверь и сразу был оглушен громким криком:

— Валерка! Куда же ты вчера делся? Я искал, искал, думал, ты на старую квартиру побег. Пойдем скорее.

Конечно, это был Ромка. У входа он специально поджидал новичка.

Мальчики прошли в конец коридора и очутились в классе, выходящем окнами в пришкольный парк. Ученики сразу с интересом уставились на Валерку.

— Это новичок, — охотно сообщил Ромка. — Его зовут Валеркой, фамилия — Неудачин. Отец у него на фабрике мастером работает. Он Рыжика за уши отодрал. Не отец, а Валерка. А Федькина мать пришла к Валеркиному отцу и сказала: «Сынок-то у тебя, Алексей Николаевич, зимогором растет, ни дна бы ему ни покрышки. Налетел, — говорит, — на моего Федьку и давай за уши трепать. Ужас какой! Если, — говорит, — не выдерешь сынка, жаловаться буду». А отец вовсе не испугался. «Иди, — говорит, — тетка Марья, домой, без тебя разберемся». Она тогда пошла домой и со зла Федьку выдрала. Такие дела.

Федька, который тоже был в классе, заметил:

— А тебя не драли? Еще как драли.

Но Ромка не обратил на это никакого внимания. Сообщив все, что знал о Валерке, он шепнул ему:

— Кланяйся.

— Зачем? — спросил Валерка.

— Так надо. — И Ромка помог ему нагнуть голову.

Ребята удивленно переглянулись, а потом рассмеялись. Рыжик даже взвизгнул.

— Еще нагнись! — закричал он, хохоча вместе со своим соседом, широкоплечим и темноволосым увальнем с большой головой.

И сосед кричал тонким голосом:

— Еще!

И только маленькая девочка с задней парты была серьезна. Она встала и поклонилась покрасневшему и злому Валерке. В классе стало еще веселее.

Ромка взял Валерку за плечо и усадил рядом с собой.

— Еще! — визжал сосед Рыжика. — Нагнись, еще!

И он громко забарабанил пальцами по парте.

— Кто это? — робко спросил Валерка.

— Это Диамат Песочкин, — шепнул в ответ Ромка.

— Здоровый! Он, наверно, по два года в каждом классе сидит.

— Все время переходит. Отец ему помогает. Отец у него все науки знает.

Маленькая девочка с задней парты не мигая смотрела на Валерку большими, будто удивленными глазами. Рот ее был полуоткрыт. Казалось, она что-то хотела сказать и не решалась. Валерка украдкой поглядывал на нее.

В это время в класс вошла учительница. Шум сразу стих.

— Новенький? — спросила она.

— Новенький, — быстро ответил Ромка. — Он у нас в доме живет…

— Я спрашиваю не тебя, Белосельцев.

Она стала проверять домашние задания по русскому языку. Валерка смотрел на нее и думал, что она мало похожа на учительницу: совсем молодая и волосы короткие, как у той девочки с задней парты. «Варвара Алексеевна, — думал он о своей старой учительнице, — не такая. Посмотрит — сразу присмиреешь».

Он старался привыкнуть к незнакомому голосу и напряженно вслушивался. Но скоро ему это надоело.

Урок тянулся долго. Потом была география. Учительница сказала:

— Сейчас Песочкин скажет, какие он знает реки в Советском Союзе.

Диамат грузно поднялся и начал тоненьким голосом:

— Реки… я знаю, например, большую… реку…

— Реку, — поправила учительница.

— Ну да, реку, — согласился Диамат и замолчал.

— Дальше, — нетерпеливо сказала учительница.

Диамат вздохнул, незаметно толкнул ногой Рыжика.

— Волга, — подсказал Рыжик.

— Ну да, Волга… Все реки стекают с гор и… куда-нибудь впадают… Например…

Но примера Диамат так и не привел.

Потом отвечал Ромка, который бойко перечислил все реки и даже упомянул пошехонскую Согожу, на которой он как-то с отцом ловил рыбу.

— Хорошо, — одобрила учительница.

Тогда Ромка завертелся по сторонам, как будто сел на перевернутую крышку чайника и не мог принять устойчивое положение. Он был очень доволен своим ответом.

Потом он достал, из кармана катушку с резинкой, надетой на стерженек, показал Валерке.

— Что лучше: шестеренки от будильника или эта штука? Василий Самарин сделал, он много всякого делает. Эту катушку я у него выменять хочу на шестеренки. Вот только думаю: стоит менять или нет. Горохом здорово стреляет.

— Дай посмотрю, — загорелся Валерка. — Дай!

Рассмотрев катушку, он догадался, что если оттянуть стерженек, и в отверстие засунуть горошину или маленький камешек, то можно стрелять и довольно метко.

— Ну, дай же!

— Только не вздумай стрелять, — предупредил Ромка. — На перемене постреляем, а после уроков пойдем по воробьям бить. Я каждый день стреляю, только еще ни одного не убил.

Увидев, что Валерка оттянул стерженек, Ромка испуганно схватил его за руку. Резина выскользнула, и сухая горошина звонко щелкнула в окно.

Уж очень быстро все произошло. Валерка поспешно сунул катушку в парту и стал смотреть в учебник. Ромка с сердитым сопеньем начал писать в тетради, позабыв обмакнуть перо в чернила.

Учительница подняла глаза, окинула класс пристальным взглядом.

— Кто кинул?

Все молчали. Только было слышно, как скрипит в тетради Ромкино перо. Прошло еще несколько секунд тягостного молчания, затем раздался чей-то неуверенный голос:

— Сознавайтесь, ничего не будет.

— Я подожду, — сказала учительница и стала листать классный журнал.

— Ну, сознавайтесь, из-за вас урок срывается, — неслось со всех сторон, словно и в самом деле все были огорчены тем, что урок прервался.

— Ты хочешь, Федя, что-то сказать?

Рыжик встал. На его лице непонятная улыбка.

— Это Бука, — отчетливо проговорил он.

Весь класс разом повернулся к девочке с задней парты. Она смутилась от неожиданности и опустила глаза. Лицо ее залилось густым румянцем.

— Елена Григорьевна, — продолжал Рыжик. — Это она кинула, у нее привычка кидаться.

У Валерки задрожали кончики губ. Он сидел съежившись, боясь пошевелиться.

— У Борисовой есть имя, — сухо сказала Елена Григорьевна. — Садись, Сыроегин. Кто кинул, тот должен встать и сказать об этом сам.

— Она кинула, — упорствовал Рыжик.

— Маруся, это ты сделала?

Девочка медленно поднялась, в классе стало еще тише. Ждали, что скажет Маруся. Ромка смотрел на Валерку так, как смотрят на человека, когда испытывают желание дать ему хорошего подзатыльника.

— Ну, чего ты? — не вытерпел Валерка. — Знаю… сам знаю. — Он нерешительно приподнялся и срывающимся голосом тихо проговорил:

— Это я… кинул… нечаянно.

Ему было не по себе. Теперь все разглядывали его, кто с любопытством, кто с насмешкой. Щеки у мальчика горели, пальцы теребили пуговицу на пиджаке. Пуговица отлетела и со стуком закатилась под парту. Валерка пополз было за ней.

— Сядь на место, — сказала учительница.

Больше она не обращала на него внимания. Валерка решил, что разговор состоится после уроков.

В перемену к нему подскочил Федька и, прыгая на одной ноге, запел:

— Попался! Попался! — Потом добавил: — Я знал, что это ты кинул, только не хотел про тебя говорить. Пусть уж Бука, на нее все говорят.

Диамат Песочкин дал Федьке щелчка и сказал:

— Врешь ведь, не знал ты, что новичок бросил. А то сразу бы съябедничал. Здорово ты, — похвалил он Валерку.

— Я не нарочно.

— Говори, «не нарочно!» — не поверил Диамат. Пришлось ему показать катушку и объяснить, как все произошло. Диамат разохотился:

— Меняем! А? На оловянный пугач меняем. Совсем хороший пугач, только без курка.

Но тут появился Ромка, отобрал у Валерки катушку, а Диамату сказал:

— Знаем твой пугач.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь? — вскинулся Диамат, подступая к Ромке. Они стали спорить и про Валерку забыли. Он встал к окну.

Валерка не слышал, как к нему подошла девочка с задней парты. Касаясь теплыми губами его уха, она сказала:

— Зачем вы сознались? Пусть бы думали, что это я. У Валерки от этих слов как-то сразу потеплело на сердце, захотелось подпрыгнуть или пробежаться сломя голову, но он взял себя в руки и скороговоркой сказал:

— Ждите больше — всякий раз обойдемся и без вас. И гордо отошел. Он считал, что поступил так, как поступают настоящие мужчины.

4. Карандаш «Юбилейный»

После уроков Валерка нарочно вертелся около учительницы, хотел, чтобы она сделала выговор, — и дело с концом, но она словно не видела его. Валерка недоумевал, а потом решил, что Елена Григорьевна придет жаловаться к отцу. Настроение сразу испортилось. Подскочил Ромка, позвал играть в снежки. Но Валерка отмахнулся, и мальчик убежал.

Размахивая сумкой, Валерка вышел на улицу. «Учительница обязательно нажалуется, — думал он. — В первый день созорничал, что дальше станет? Обязательно так скажет».

От подобных размышлений Валерке стало невмоготу. И чем дальше, тем мрачнее рисовалась картина. Исключат из школы. Иди, скажут, туда, откуда пришел. А в старой школе тоже не примут. Осрамил, дескать, свою школу и опять вернулся? Хитрый!

Ярко светит солнышко, текут по улице ручьи. Весна! Взглянуть на солнце, хотя бы на миг, и ослепит сразу, станет кругом темно, как в подвале.

Но Валерка сегодня не хочет смотреть на солнце, не смотрит он и на ручьи.

У самой дороги, что идет к реке, стоит сарай. Два мальчугана пытаются сбить с крыши мутную сосульку. Бросают снежки долго, а сосулька висит словно завороженная.

В другой раз остановился бы Валерка и сказал: «Вот как надо», — и сшиб бы сосульку, а сегодня равнодушно идет мимо.

По улице прокатил тяжелый грузовик с медведем на радиаторе, сердито рявкнул на зазевавшегося пешехода; тот от испуга смешно протанцевал на месте и бросился к тротуару. Случись это не сегодня — вдоволь бы посмеялся Валерка. А тут даже не улыбнулся. Ничего не замечает он сегодня.

А Марусе Борисовой надо доказать, что сознаться на уроке ему было легче легкого, а то подумает, что он всего боится.

У Маруси глаза большие и удивленные; похоже, что смотрят они на все по-своему, с интересом. Такие глаза никогда не забудешь. Прищурился Валерка и все равно их видит.

— Тащи, Сега, молоток и гвозди, я пока подержу, — вдруг слышит Валерка.

Два малыша шли по своим делам и увидели надломленное деревцо. И вот хотят место излома сколотить гвоздями. И пусть бы — хорошие, видать, ребятишки.

— Эх, вы, — презрительно сказал Валерка. — Все равно теперь не срастется. Понимать надо.

Мальчики уставились на него. Тот, которого называли Сегой, хмуро и неуверенно сказал:

— А может, срастется. Ты не знаешь.

— Если бы не знал, мелкота, не говорил бы. Тоже нашлись оберегатели природы.

Огорчив ребятишек, Валерка пошел дальше. Совсем не заметил, как очутился на берегу реки. Лед почернел, потрескался. Посмотрел на лед, и стало еще грустнее. Почему-то вспомнилась воинственная песня Василия Самарина. Хотел спеть — ничего не вышло. Тогда Валерка стал напевать печальным голосом о самом веселом, что бывает на свете.

— Солнышко теплое, — значит, пришла весна, уже с крыш сосульки падают, снег осел по обочинам дорог, и река скоро тронется…

Сначала не получалась песня, а потом наладилось, даже самому стало нравиться. Пел долго обо всем, что видел, и замолчал, когда уже петь было не о чем. Вдруг слышит: хрустит сзади снег. Обрадовался Валерка и снова запел:

— Хрустит снег…

И только тогда подумал: «Почему снег хрустит?» Оглянулся — стоит в двух шагах Маруся Борисова, подняла глаза к небу и что-то там внимательно рассматривает. Валерка уже хотел спросить, зачем она сюда пришла и чего интересного увидела на небе, но Маруся сама спросила:

— Еще будешь петь?

Валерка долго не думал, ответил сразу:

— Не буду.

Тогда она почему-то грустно вздохнула.

— Давай, кто дальше кинет, — предложила Маруся.

Мальчик даже оскорбился: никогда еще девчонки не смели предлагать кидаться, кто дальше.

— Не хочу.

— И я не хочу, — сказала Маруся, но все-таки взяла горсть сырого снега, помяла и, размахнувшись легонько, кинула. Снежок упал посередине реки.

Валерка тоже скатал снежок и пустил что есть силы. Шлепнулся он у другого берега, и было красиво, как снежные брызги разлетелись в стороны.

Маруся взяла еще снегу и запустила туда, где только что упал Валеркин снежок.

Рассердился Валерка, скатал снежок, помочил в лужице и закинул на другой берег. Так далеко кинуть Маруся не сумела. Валерка и не гордился.

— Ты хорошо поешь, — сказала Маруся.

— Петь просто, — ответил польщенный Валерка. — Что видишь, о том и пой, всегда будет складно.

Маруся тихо сказала:

— Все что-нибудь умеют делать. Василий — строить, Ромка рассказывать умеет, а ты — петь. Я ничего не умею. — Большие грустные глаза внимательно смотрели на мальчика.

— Ты кидаться здорово умеешь. — Вспомнив, как мелькали вчера ее подшитые желтой кожей валенки, добавил: — И бегать умеешь. Федька так не может и Ромка тоже.

Похвала понравилась Марусе. Она взглянула на него с благодарностью.

— У меня карандаш есть двухцветный, «Юбилейный».

Она вынула из сумки карандаш и протянула ему.

— Бери, мне не жалко.

Валерка взял. Сам бы он такой карандаш никогда не отдал.

— Давай вместе из школы ходить, — предложил он. — Я тебе велосипедный насос дам… не насовсем только. И картинку дам.

— Насовсем?

— Картинку насовсем. Там большие дома, а вверху самолеты, много-много!

— Самолеты я люблю, — сказала Маруся.

Они кинули еще по одному снежку и пошли домой. Валерка, щурясь, смотрел на яркое солнышко.

5. Бука

Наступили теплые дни, стала прогреваться земля. На высоких местах, где уже подсохли лужи, мальчишки яростно играли в «расшибаловку». На тротуарах появились начерченные мелом «классы» — тут прыгали малыши.

Теперь ребята частенько бегали на плотину. Внизу бурлила мутноватая, похожая на плохо заваренный чай вода. Изредка еще проплывали громадные льдины, в водоворотах вставали торчком бревна.

На плотине всегда весело. День и ночь стоят с хитроумными удочками рыболовы, «стегают» ими мутную воду. Глядишь, какой-нибудь счастливчик и подцепит здоровенную рыбину. Тогда ему все стараются сказать какое-нибудь хорошее слово, некоторые заискивают. И совсем не потому, что надеются на что-то: просто счастливцу почет и уважение.

…Чуть побольше месяца оставалось до летних каникул. И от этого больше стало на уроках рассеянных взглядов, озорства.

В один из таких солнечных веселых дней Марусю Борисову обидел Диамат Песочкин. Обидел крепко. Маруся даже плакала.

Дело было так.

После звонка, когда учительница вошла в класс, Маруся вдруг испуганно вскрикнула. Она сидела неестественно прямо, побледневшая, с расширенными от страха глазами.

— Что с тобой? — встревожилась Елена Григорьевна.

Маруся показала дрожащей рукой на сумку. По выражению ее лица можно было подумать, что там лежит сотня гадюк.

Учительница с опаской заглянула в сумку, и на лице ее отразилось удивление.

— Кто положил эту гадость? — медленно и рассерженно спросила она.

Класс затаил дыхание. Не понимая, в чем дело, ребята недоуменно оглядывали один другого. Правда, двое — Федька Сыроегин и Диамат Песочкин — чувствовали себя гораздо свободнее. Вот Федька подтолкнул Диамата, и тот, ухмыляясь, поднял руку.

— Можно мне?

Класс оживился. Обычно Диамат еле выдавливал из себя слова, а здесь, видимо, захотел что-то сказать; все смотрели на него с любопытством, даже Елена Григорьевна.

— Пожалуйста, Песочкин, — сказала она.

Диамат пожевал губу и стал говорить без запинки, как хорошо вызубренный урок.

— Я думаю, мышонок забрался к ней в сумку сам. Он бродил, бродил там, поесть ничего не нашел и сдох… от огорчения.

Ребята стали смеяться, и Диамат стал смеяться, но, заметив, что Елена Григорьевна сердито смотрит на него, внезапно смолк.

— А разве тебе известно, что лежит в сумке? Значит, мышонка положил ты?

Диамат растерянно поежился. Такого вопроса он не ожидал. Он ущипнул Федьку, но тот не обратил на это внимания. Федька смирно и ласково поглядывал на Елену Григорьевну. Весь вид его будто говорил: что касается меня, то в этой плохой истории я нисколько не замешан.

Тогда Диамат стал оправдываться и запутался еще больше.

— Стыдно, Песочкин, — сказала Елена Григорьевна.

На перемене обозленный Диамат налетел на Марусю. Девочка не защищалась, она только закрыла лицо руками и заплакала.

Валерка не стерпел: сжав кулаки, бросился на Песочкина. Пора отучить обижать девочку.

— Чего толкаешься? Чего толкаешься? — делая страшные глаза, с угрозой выкрикнул Диамат. Он вплотную подступал к Валерке и стал живо оглядываться, будто опасался, что кто-нибудь может помешать их драке. Диамат знал, что ничего так не действует на противника, как вот эти опасливые взгляды по сторонам.

Но Валерка не испугался и готов был помериться силами. Они разошлись, пообещав поколотить друг друга в следующий раз. Уходя, Валерка сказал:

— Еще раз тронешь ее — спуску не дам.

— Посмотрим, — загадочно ответил Песочкин.

Валерка пошел разыскивать Марусю. Она стояла в пустующем классе у открытого окна и плакала.

Перед этим ее пытался выгнать из класса дежурный Федька Сыроегин. Он громко кричал:

— Выходи, Бука! Класс проветривать буду.

Маруся даже не обернулась. Тогда Федька безнадежно махнул рукой и сам выскочил за дверь.

— Отчего ты такая плакса? — спросил Валерка, вычерчивая на полу носком ботинка замысловатые линии.

Маруся вздрогнула и заревела еще пуще. Валерка беспомощно оглянулся: он не знал, как вести себя в таких случаях. Ему было жалко Марусю. Она неплохая девочка, бросает снежки не хуже любого мальчишки, а плавает, говорят, как рыба. Валерка, наверно, так не умеет плавать. Правда, она иногда молчит подолгу, будто у нее отбирают на это время язык. Поэтому и прозвали ее Букой.

Марусю не любили в классе. У нее даже подруг не было, потому что с ними надо время от времени убегать в тихий уголок и шептаться и визжать от восторга. А она не умела этого делать.

— Говорю — не плачь. Хочешь, поколочу Диамата? Хочешь?

Скажи только Маруся «да», и пошел бы Валерка. И не сдобровать бы, по всей вероятности, увальню Диамату. Но Маруся отрицательно покачала головой.

За окном на голую ветку липы села маленькая птичка, отряхнулась и засвистела беззаботно. Маруся подняла на нее заплаканные глаза и, к удивлению мальчика, начала подсвистывать пташке. По лицу ее скользнула слабая улыбка. Валерка слушал как зачарованный.

Маруся здорово умела подражать птичьему пению, но, видно, птичка все же осталась ею недовольна: укоризненно скосила выпуклый, как бусинка, глаз, встряхнула крылышками и улетела.

— Если хочешь, я пойду, — после минутного молчания продолжал настаивать Валерка, всматриваясь в ее большие, заискрившиеся озорством глаза. Он не знал, что если у Маруси искрятся глаза, то жди от нее какой-нибудь каверзы.

— Лови меня! — внезапно выкрикнула Маруся и стремительно помчалась между партами. Едва успев что-либо сообразить, Валерка бросился за ней и в пять прыжков настиг, схватил за руку.

Они шумно вздохнули и рассмеялись.

И в ту же минуту давно подсматривавший за ними в замочную скважину Федька Сыроегин закричал от двери:

— Ага! Жених с невестой! Жених с невестой!

Валерка оттолкнул Марусю и помчался за Федькой. Но тот тенью мелькнул в коридоре и скрылся в учительской.

6. Воскресенье

Какой пример из задачника ни назовет Елена Григорьевна, Ромка моментально решает его в уме. И напрягаться ему не приходится.

Одноклассники восхищаются, кое-кто завидует: откуда у Белосельцева Ромки появились такие способности по арифметике? Удивительно?

— Очень хорошо, — хвалит его Елена Григорьевна. — Реши нам теперь задачу.

И она торжественно, как стихи, читает условие.

Она читает, а Ромке уже известно, с чего надо начинать и чем кончить.

Радуется Ромка, гордится собой. Так ему легко дается задачка.

Вот Елена Григорьевна усаживает Ромку за свой учительский стул и обращается к классу.

— Ребята! — говорит она. — Сегодня Белоселъцев показал, как вы должны учиться все без исключения. Я всегда думала, что он самый прилежный мальчик в нашем классе.

Тянется Ромка из-за учительского стола: пусть все смотрят, какой он хороший, славный, Елена Григорьевна гладит его по маковке. Рука у нее теплая, ласковая.

Вдруг она берет мел и выводит в Ромкином дневнике махонькую пятерку. Первую пятерку по арифметике за все время учебы!

Ромка испуган. «Чернилами надо. Сотрется…» — хочется крикнуть ему. Он раскрывает рот и с ужасом убеждается, что голос пропал. И тут раздается звонок.

Дребезжит он долго, надоедливо и будто над самым ухом. Ромка тянет руку и нащупывает будильник.

Сразу пропал и класс, и Елена Григорьевна, и махонькая пятерка, выведенная мелом. Ромка проснулся, разочарованно смотрит кругом.

Будильник показывает восемь часов утра. Листок численника говорит, что наступило воскресенье.

Все сразу вспомнил Ромка. Вчера Елена Григорьевна предупредила ребят: в понедельник контрольная но арифметике. Ромке она сказала, что если он напишет на четверку, то, пожалуй, она выведет ему за четверть хорошую оценку. Вот и решил Ромка все воскресенье посвятить решению примеров. Много думал об этом, потому и сон такой приснился.

Только подниматься в такую рань нисколько не хочется. Спать бы до десяти, в школу бежать не надо. Но раз решил, хочешь не хочешь — вставай.

Сквозь дырку в оконной занавеске пробился тонкий луч солнышка. Прямой, как стрела, он вонзился в начищенный самовар, стоявший на столе, и рассыпался на мелкие ослепительные брызги. Луч потихоньку подвигался.

Чтобы оттянуть время, Ромка решил соскочить с кровати в тот миг, когда луч переберется с самовара на стену. Тогда Ромка примется за уроки.

Заниматься он будет так: два часа решает, пятнадцать минут отдых. После обеда погуляет часик и снова сядет за стол.

Когда луч ушел с самовара, было уже двадцать минут девятого. Ромка потянулся и неохотно вылез из-под одеяла.

На столе он нашел жареную картошку, вареное яйцо и записку от матери: «Принеси из сарайки дров и купи керосину. Деньги в горке. Будешь уходить, не забудь запереть комнату».

Записка разгневала Ромку. Сама не зная того, мать хочет разрушить весь его тщательно продуманный план. Всегда так: соберется человек наконец-то серьезно взяться за уроки, а ему надают разных поручений. Вот и попробуй, учись хорошо!

Ромка наскоро поел. Кое-как смахнув крошки со стола, разложил на нем задачник и чистую тетрадь. Совсем приготовился списывать первый пример на все действия, но показалось, что чего-то не хватает. Минут пять думал, пока не вспомнил: нет карандаша и чернового листка, где он будет делать умножение и деление больших чисел.

Карандаш был в пенале, а пенал куда-то задевался. Ромка обшарил все углы и нашел за тумбочкой — каким-то образом свалился туда.

Теперь все было на месте. Застыл в задачнике ровный строй примеров. Тетрадь ждала ручку, ручка ждала Ромку… Наступил великий момент трудолюбия!

«А Валерка, наверно, еще спит», — самодовольно подумал Ромка.

Красивые цифры ровно ложатся на бумагу. Ромка списывает сразу несколько примеров. Потом он сделает решение на черновике и перепишет готовые ответы в тетрадь.

«Нет, Валерка, наверно, тоже встал», — думает Ромка.

Уже почти целая страничка заполнена примерами.

«А все же спит он или не спит?»

Что за наваждение! Как ни пытается Ромка сосредоточиться, ничего не выходит. Этак много не сделаешь. Лучше уж сходить к Валерке и узнать: спит он или не спит, а после со спокойной совестью приниматься за примеры!

«Я только одну чуточку. Взгляну и сразу уйду!» — успокаивает себя Ромка.

В следующую минуту он уже несется по лестнице.

Валерка не спит. Он сидит на диване в трусиках и майке и читает книгу. Он еще не умывался.

— А, это ты! — говорит Валерка. — Садись, я сейчас быстро дочитаю.

— Не, я на минуточку.

Ромка заглянул в книгу — о чем она?

Валерка стал объяснять:

— Тут один шестиклассник невиданный арбуз вырастил. Все лето за ним ухаживал и спал прямо в огороде. Его ребята на речку зовут в лес, а он — «не могу». Похудел, бедняга, от забот и переживаний. Лето было плохое: то гроза, то ветер… А арбуз, знаешь, всего боится. Все же вырастил… Первого сентября пришел в школу, и его все стали спрашивать: «Ты болел, да? У тебя была скарлатина?» Это потому, что он измучился с этим арбузом, не отдыхал вовсе. А когда узнали, что он арбуз вырастил, стали говорить, что он является гордостью класса, что его ждет великое будущее… Если он не помрет раньше времени. — Валерка усмехнулся и пояснил: — Это я от себя добавил… Ну, слушай дальше. Теперь будет отрядный сбор, посвященный арбузу. Придет один ученый.

Валерка сладко зевнул, пробежал глазами страницу, другую и продолжал:

— Тут описывается, как начинался этот сбор. Что-то ученый запоздал. Все переживают, и больше всех тот мальчик. Ему хочется сделать такой доклад об арбузе, чтобы ученый похвалил его…

Он опять уткнулся в книгу, пошелестел листками и сказал:

— Пришел все же ученый. Так… Тут доклад. Читать мы его не будем. Так… Теперь ученый выступает. По его мнению, этот арбуз нужен науке… При всех жмет руку мальчику и торжественно говорит: «Лично от меня и моих коллег сердечное спасибо! Очень рад! Очень рад!»

Ученый даже прослезился.

— Ничего книжица! — заключил Валерка, пробегая глазами последнюю страницу. — Хочешь, почитай.

Ромка замахал руками.

— Что ты! Примеры надо решать.

— Ты посиди, — попросил его Валерка. — Я сейчас умоюсь, а потом пойдем в шары играть.

— Нельзя, — замотал головой Ромка. — Я только на минутку к тебе. Примеры…

— Успеешь! До вечера еще ой сколько! Много заниматься тоже вредно. А то будешь такой, как этот мальчишка, что арбуз вырастил… Не хочешь если в шары, пойдем в кино. Деньги есть, вчера отец дал. А примеры я тебе помогу решать. Мы с ними живо расправимся.

Соблазн был велик. Ромка дипломатично промолчал.

…Минут через двадцать они уже шли по бульвару — нарядному, с предмайскими транспарантами и лозунгами. Сочный весенний воздух и яркое солнышко приятно бодрили — идти было легко и радостно.

Валерка уговаривал посмотреть в летнем театре, открывшемся на днях, «Воздушного извозчика». Ромка звал в клуб на кинофильм «Дорога».

Когда купили билеты на «Воздушного извозчика», Валерка сознался, что кино это он уже смотрел, и стал рассказывать, о чем оно. Ромка попросил его помолчать, потому что неинтересно смотреть, если будешь знать, что будет сейчас и что после. Валерка надулся и сказал, что он теперь совсем ничего не будет говорить. Потом купили мороженое. Сели на лавочку под двумя липами и, пока ели, помирились.

Кино Ромке понравилось. Особенно воздушный бой с фашистскими истребителями. Он громко выразил свое удовольствие, когда летчики санитарного самолета ловко подбили фашиста. Правда, на него все зашикали, а один гражданин с бородой, который пришел на детский сеанс и заслонял зрителям экран, сказал наставительно: «Во время кино разговаривать не полагается. Вот так, молодой человек».

Ромка хотел сказать, что если не полагается, так и молчи, но побоялся: вдруг выгонят, досмотреть не дадут.

А когда выскочили из темного зала на улицу и немного прогляделись, вот уж тут стали восхищаться во весь голос: «А помнишь, он — как нажмет, как даст!.. Дым!.. Огонь!..»

Размахивая руками, возбужденные, вышли к Волге. С реки дул свежий ветер. На проплывавшем большом белом пароходе играла музыка.

— На тот берег съездим? — предложил Валерка.

За двенадцать копеек им дали четыре билета — туда и обратно. Маленькая «Пчелка» уже набирала пассажиров. Мальчики прошли на корму, прислонились к перилам. Волга от ветра посерела, волны плескались о борт суденышка, потихоньку раскачивали его.

Вот тут-то Ромка и вспомнил о своих примерах. Он сразу притих, стал неразговорчив.

Настроение у него улучшилось, когда, выплыли на середину Волги. «Пчелка» резала носом мутноватую воду, сзади кормы вздымались белые волны.

— Есть капитан! Так держать! — радостно выкрикивал Ромка.

Валерка тоже оживился, глаза у него заблестели, он вцепился в перила. Пароход находился на одинаковом расстоянии от берегов, и от этого было немного жутковато.

— Эх! — мечтательно выкрикнул Ромка. — Обязательно буду капитаном. Вот увидишь, буду! — упрямо добавил он, хотя Валерка ничего не сказал против.

Дома Ромка нашел опять записку: «Ты выводишь меня из терпения, — писала мать. — Неужели так долго было сделать то, что я просила? Суп и жаркое в печке. Посуду вымой. Я уехала к бабушке и, наверно, вернусь поздно».

Ромка прочитал записку и подумал, что это еще неизвестно, кто кого выводит из терпения. Скоро экзамены, а мать каждый день требует: сделай то, сделай это. Не дает спокойно заниматься.

Но все же после обеда он пошел на кухню мыть под краном посуду. Холодная вода остудила тарелки, и они стали липкими от жира. Тогда Ромка взял полотенце. Теперь тарелки блестели, зато полотенце было безнадежно испорчено: все в желтых пятнах. Разглядывая его, Ромка философски рассудил, что чему-нибудь надо оставаться грязным, жир не может исчезнуть с тарелок бесследно.

Было ясно, что план выходного дня, так хорошо обдуманный, терпел крушение. Чтобы хоть как-то поправить дело, Ромка уже без желания сел за уроки. И странное дело: два примера были решены очень быстро. С таким бы успехом был решен и третий, но некстати появился Валерка.

— Что, уже занимаешься? — спросил он, заглядывая в тетрадь. — Правильно. А я еще к Василию бегал. Ты раздумал у него менять катушку, а я решил выменять. Подпилок ему дал старый, у отца взял. Все равно подпилок валялся просто так. А на улице Федька самокат строит. Ничего у него не получается. Ты занимайся, я тебе мешать не буду… У вас горох есть?

Горох Ромка отыскал сухой и твердый, как камень. На стену повесили мишень из бумаги.

Ромка выстрелил всего три раза, а Валерка вдруг сказал:

— Чур. Тебе надо решать примеры.

Ромка сразу заскучал.

— Успею еще.

— Когда ты успеешь? Пробегал целый день.

Ромка обиделся: будто он один бегал.

— Ну ещё разик. И больше все.

— Только последний.

— Конечно, последний.

Ромка снова уселся за стол, а Валерка приоткрыл окно и стал обстреливать Федьку Сыроегина, мастерившего под окнами самокат. Горошины ложились то слишком далеко, то не долетали. Но вот одна ожгла Федьке шею. Тот схватился за ушибленное место, а затем стал испуганно отмахиваться руками: наверно, думал, что ужалила пчела. Вторая горошина кокнула его по щеке. Федька так и отпрыгнул в сторону.

Валерка на время удовлетворился и отошел от окна.

— Решаешь?

— Угу, — ответил Ромка. — Вот проверь.

Решение было правильным. Валерка похвалил друга за усидчивость и снова принялся обстреливать Федьку. На этот раз горошина щелкнула Федьку по руке. Увлеченный своим делом, он машинально поднес руку ко рту и только потом уже стал разглядывать ее с удивлением. Он так и не мог понять, кто его кусает.

…К концу дня Ромка заполнил примерами два тетрадных листа. Он уже давно закрыл бы задачник, но Валерка требовал решить «еще примерчиков пять». Последний раз, когда он сказал это, Ромка молча повиновался и минут через десять передал тетрадь на проверку.

— Быстро! — удивился Валерка.

На этот раз почти все решения оказались неправильными.

Валерка догадался, что Ромка устал и от дальнейших занятий проку не будет.

— Хватит, — сказал он. — Теперь контрольной тебе бояться нечего.

— Хватит так хватит, — согласился Ромка. — А вообще я мог бы срешать еще сто примеров.

Скромность редко посещала Ромку.

7. Вожатый

До самой отправки поезда на перроне стоял невообразимый шум. Родители суетились, некоторые плакали. Глядя на них, можно было подумать, что ребята уезжали на край света, а не в пионерский лагерь, который находился в двадцати километрах от города.

Валерка забрался на вторую полку у окна. Его никто не провожал: отец был на работе. Утром он сказал: «Ты большой, обойдешься без нянек».

Валерка обрадовался, что будет на вокзале один (делай, что хочешь!), а теперь радости как не бывало. Всех провожают. Вон и Диамат Песочкин пришел с отцом, низеньким человеком с большой, как у сына, головой.

Песочкин-отец то и дело снимал шляпу и вытирал голову клетчатым платком. В руках у него был узелок с едой — Диамату на дорогу. Он торопливо говорил что-то сыну, а тот оглядывался по сторонам и, похоже, не слушал.

Вообще Диамат казался очень довольным; его сначала хотели оставить на второй год, а потом все же перевели в пятый класс, с тем условием, что ему придется пройти осеннюю подготовку. До осени было далеко, и Диамат не расстраивался: там видно будет.

Вагон понемногу наполнялся. Пришел Василий Самарин.

— Я, знаешь, вашу учительницу на перроне видел, — сообщил он. — Она в лагере старшей пионервожатой будет. Ух, и злая! Там, у вагона, уже одного мальчишку распекает. Он огромную бумажину разорвал и вверх подбросил. Бумажки на головы всем посыпались… Она ругается, а он молчит. Смех!..

— Ничуть она не злая, — вступился Валерка за Елену Григорьевну. — Не знаешь, а говоришь. Она зря никого не ругает. Заслужишь, так заругает.

— Говори! — не поверил Василий. — Сам тогда рассказывал, что она с тобой целый день не разговаривала.

— Когда?

— А горошину бросил! Уж и не помнишь?

— Это она специально не разговаривала, чтобы я думал. Если бы она сразу меня отругала, я бы вышел из школы и забыл, что из катушки стрелял. А она молчала. А я думал: зачем она молчит? И додумался: ты будешь урок срывать, а учительница с тобой ласково разговаривать? Не пойдет так. Елена Григорьевна справедливая. Это хорошо, что она в лагере старшей пионервожатой будет.

— Хорошо так хорошо, — согласился Василий. Он деловито улегся на полку против Валерки, чемодан поставил в головы.

— Теперь поспим, — сказал он, подложив ладошку под щеку.

Полежал немного, повертелся с боку на бок и слез вниз.

— Понимаешь, стамеску дома забыл, — сокрушенно сказал он. — Чего теперь без стамески буду делать?

— В лагере есть в мастерской.

— Что ты! В мастерской гвоздя не найдешь, не то что стамески! Не первый раз я езжу, знаю. Прошлый год попросил дрель, а на меня засмеялись: завод, что ли, тут! А чего смеялись?.. Вот скоро поступлю на завод, там все есть.

Василий уже твердо решил, что, как только закончит школу, поступит работать. Брат обещал выучить, его на слесаря.

Валерка немного завидовал Василию. Ему тоже хотелось поступить куда-нибудь на завод. Но он перешел только еще в пятый класс. Жалко, не берут маленьких.

— Посмотри за чемоданом, — попросил Василий.

— Домой бежать хочешь? — испуганно спросил Валерка.

— Не! Пойду погуляю. Здесь жарко.

Он ушел, и Валерка опять заскучал. Вынул из кармана красивый карандаш, который весной подарила ему Маруся Борисова, и стал разглядывать. Карандаш еще не заточенный — никак не решался Валерка на это.

Карандаш напомнил ему Марусю. Валерка и Маруся перешли в пятый класс с хорошими оценками. Перешел бы с четверками и Ромка, но разволновался на контрольной по арифметике и нагородил такую чушь, что Елене Григорьевне, по ее словам, было стыдно смотреть. То-то радовался Федька, что Ромка тоже, как и он, остался троечником. Он прыгал на одной ноге и дразнился, но Ромка был так расстроен, что даже не замечал Федьки.

Валерка погладил карандаш, потом посмотрел на него на свету, опять погладил и убрал в карман. Настроение приподнялось. Он пожалел, что согласился посмотреть за чемоданом Василия, — сейчас можно, было бы убежать на перрон, купить мороженого…

В это время в вагоне появился вожатый Яша Осокин. На нем была белая майка, спортивные брюки и легкие сандалеты. Лето только началось, а вожатый уже умудрился здорово загореть. Голова у него была чисто выбрита и лоснилась.

— Где Белосельцев? — спросил вожатый, оглядывая ребят. В вагоне сразу закричали: «Белосельцев! Вожатый зовет!»

Ромка прибежал с другого конца вагона.

— Ну, что кричите? Белосельцев! Белосельцев! — И ни с того ни с сего стал хвастаться: — Мне мама рассказывала: я только родился и так заголосил… Матушки мои! Доктор уши зажал, все остальные из палаты вон, одна мама стоит и радуется. Генералом, говорит, будет. А доктор сказал: «Не знаю, генерал или еще кто из него выйдет, но голосовые связки у него изумительные».

Вожатый рассмеялся и сказал:

— Генеральский чин я тебе дать не могу, а вот старостой на дорогу можно. Действуй!

Он велел Ромке не пускать никого из вагона, а сам ушел на перрон, где еще толпились провожающие.

Довольный поручением, Ромка важно ходил по вагону, заложив руки за спину. В крайнем купе его зоркий глаз заметил форменное безобразие, мимо которого пройти было нельзя.

— Семечки щелкаете? — вежливо справился он.

Маленький парнишка в клетчатой рубашке не уловил ехидства в Ромкиных словах, радушно протянул горсть семечек.

— Тебя как звать? — спросил Ромка, забирая семечки.

— Сега.

— Вот что, Сега! Возьми у проводника швабру и подмети пол. Понял?

И не успокоился, пока мальчик не выполнил приказания.

Поезд тронулся. Поплыли назад станционные постройки, остался позади паровозоремонтный завод. По краям насыпи пошел густой и низкий кустарник. Вдалеке шел на посадку пассажирский самолет: там был аэропорт.

В вагон вошел Яша. Он одобрительно кивнул Ромке бритой головой. Подмигнув ребятам, Ромка смирно спросил:

— Яша, что такое зыбь?

— Зыбь? Это… — вожатый пошевелил в воздухе пальцами. Звонкий смех оглушил его.

— Что смешного? — растерялся вожатый. — Зыбь — это мелкие волны.

И опять на потеху ребятам показал рукой, какая бывает зыбь.

Ромка пояснил:

— Все показывают руками. А просто так чтобы сказать — никто не говорит.

Вожатый тоже рассмеялся, а потом похлопал себя по голове и сказал:

— Ну, это еще не загадка. Вот я вам предложу загадку. Надумаетесь. Почему у меня на голове волос нет?..

— Обрился, — выпалил Диамат. Он сидел у окна и изредка ощупывал узелок с едой, словно проверял — на месте ли.

— Не отгадала. — Яша поудобнее сел на лавку и, видимо, приготовился начать длинный рассказ. — В лес однажды я пошел, в деревне жил тогда, — сказал он. — В лесу белку увидел, прыгает с дерева на дерево, а потом — скок… и в дупло. Я на дерево, а оно толстое, огромное. Залез. Засунул в дупло руку — дна не достаю. Залез я тогда в дупло с ногами, и опять нет дна. Спускаюсь понемногу, а руки возьми и соскользни. И упал.

— С дерева?

— Какое! В дупло упал. Смотрю, вверху голубое пятнышко, небо, значит. И вылезть никак не могу — не за что ухватиться. Хоть пропадай. Но просто так умирать, ни за грош, не хотелось. Стал карабкаться. Срывался и снова лез. А потом выдохся.

Вспомнил родных, знакомых. Даже Ваську Трепова вспомнил. Из нашей деревни этот Васька. Мы с ним все время дрались, когда скучно было… «Прощай, думаю, мой бесценный друг Васька, не видать мне тебя больше».

Только подумал так, вдруг слышу голоса. Шли двое мальчиков. Хотел я от радости закричать, да хорошо, что сдержался — убежали бы: где слыхано, чтобы дерево человеческим голосом говорило. Тогда приложил ладони к губам и загудел.

«Ленька, пчелиный рой!» — почти сразу же сказал один из них. «И верно, Павлик, — сказал тогда Ленька. — Может, улетел у кого. У тетки Дарьи на прошлой неделе рой улетел».

И решили они спилить дерево и поймать пчел, меня то есть. Минут через пятнадцать возвращаются. Совет стали держать. «Как подпилим, — говорит Ленька, — брызгай сразу веником, они и не разлетятся».

И стали пилить. По звукам я определил, что пила как раз пройдет над глазами. Стал я приседать, да только удавалось это плохо — дупло было узкое. Вдруг посыпались опилки, пила за волосы стала цепляться. Но я терпел. Дерево затрещало и стало падать. Только упало, как на меня, словно из душа, полилась холодная вода. Заорал я что было сил. Ребятишки со страха разбежались и пилу забыли. С тех пор и не растут у меня волосы, — с хитрой улыбкой закончил вожатый.

— А белка? — спросил Диамат. Узелок с едой у него заметно похудел. Диамат делал сразу два дела: слушал и ел.

— Белка? — вожатый с искренним удивлением посмотрел на него. — Ах да, белка! Белка убежала. Разве я не говорил? Забыл, значит. Убежала белка, когда лез на дерево.

— Неправда все это, — заметил Ромка, который умел врать, не замечая того сам, но, когда другие врали, быстро соображал, где ложь, где правда.

— Спроси у тех ребят, что убежали, — посоветовал вожатый.

— Это у трусишек-то?

— Не знаю, трусишки они или нет, но только не хвастунишки, как некоторые.

Ромка покраснел, но ничего не сказал.

— Давайте споем песню, — предложил Яша. — Какую-нибудь веселую. — И, не дожидаясь, запел:

Мы едем, едем, едем

В далекие края…

Но в это время в вагоне закричали:

— Приехали! Приехали!

Поезд подходил к маленькой станции. С обеих сторон железнодорожного полотна стоял плотный лес. Вошел проводник и объявил:

— Ольшанская. Кто в лагерь, выходи!

Все поспешили к дверям.

8. Медведь

Лагерь готовился к празднику — дню открытия первой смены. Девочки декламировали стихи, хор разучивал песни. Елена Григорьевна, старшая пионервожатая, дала ребятам пьесу.

Ромке предложили играть в пьесе роль Василька, но он наотрез отказался.

— Не подходит, — убежденно заявил он. — Не в моем характере бегать от каких-то там медведей.

По ходу пьесы Василек встречает в лесу медведя и удирает, бросив корзинку с грибами. Вот это и не нравилось Ромке, потому что он любил рассказывать, как однажды убил в лесу сразу двух гадюк, а в другой раз спас от разъяренного быка девочку. И после этого ему предлагают такую роль? Да Ромка лучше умрет, а играть не будет.

Валерке досталась роль медведя. Роль ему очень понравилась, потому он решительно возразил:

— Убежишь. Не только ты, а любой убежит.

— Конечно, ты убежишь, — снисходительно сказал Ромка. — А я не таких медведей видывал. И даже злющего быка не побоялся, А у него рога — во! Силища!.. У десяти медведей столько не будет… Я шел, смотрю — девчонка…

И Ромка в десятый раз со всеми подробностями стал рассказывать о своем подвиге.

— Не хвастай, — остановил его Валерка.

— Что, неправда, думаешь?

— А то правда?

— А то неправда?

Вперед высунулся Сега.

— А пусть он посидит у кирпичного завода, — вставил он и даже подпрыгнул от удовольствия: разрушенный кирпичный завод находился в лесной чаще, и ходить туда многие боялись.

— Докажи, что ты храбрый.

— Ладно, не сдавался Ромка. — Докажу…

Место было мрачное. Кругом росла крапива, чертополох, серые поганки. Ромка пришел к заводу сразу после завтрака. Сел да так и застыл, боится пошевельнуться. Все ему кажется, что сзади кто-то есть. Лицо его становится то свекольным, то бледным, как полотно.

В лесу сумрачно. Пахнет прелыми листьями и мхом, изредка прощебечет сонная птица, и опять все замирает.

Близится к двенадцати. Скоро понесутся звуки горна.

Бери ложку, бери хлеб —

Собирайся на обед!

И тогда Ромке можно бежать в лагерь, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Пусть ребята приходят к развалинам проверять: Ромка на кирпичах нацарапал свое имя.

Только все же сидеть еще долго. Хотел было сбежать раньше — авось, никто не узнает, но самолюбие удержало: а вдруг узнают в лагере — насмешек не оберешься.

«Я им докажу, — храбрится он, потому что, если не храбриться, то страх втрое усиливается, — Валерка на моем месте давно бы умер». Ромка незаметно для себя усмехается.

Вдруг сзади раздается треск сучьев, Ромка оглядывается и замирает.

Напролом продирается сквозь чащу… бурый медведь. Идет прямо на Ромку, крутит головой и фыркает, как загнанная лошадь.

Словно ветром сдунуло Ромку с развалин, сдунуло и понесло в сторону лагеря.

Хлещут ветки по рукам и лицу, высокая крапива жжет голые ноги, а ему ни до чего — мчится во всю прыть. И рад бы закричать «мама», да язык прилип, рад бы заплакать — слез нет.

Оглянувшись, Ромка похолодел. Медведь делал такие отчаянные прыжки, что ему мог бы позавидовать любой спортсмен из лагеря. Вот уже за спиной слышатся равномерные медвежьи вздохи и выдохи.

— Ма!.. — пролепетал Ромка и грохнулся на землю. Он знал, что, если лежать без движения, медведь может и не тронуть. Так Ромка и сделал, зарывшись лицом в мягкий мох.

Теперь он проклинал себя за то, что поспорил с Валеркой. Ромке представлялось, как его, растерзанного, найдут в этом глухом лесу.

Медведь медленно обошел вокруг храбреца и легонько пощекотал его мохнатой лапой. Ромка не переносил щекотки, но здесь даже не вздохнул. Тогда медведь шлепнул Ромку по затылку. Ромка не шевелился. Страх сковал его. А медведь медленно ходил вокруг мальчугана, видимо, обдумывая, что ему предпринять.

Неожиданно он начал ломать ветки и засыпать ими упавшего. Трудился он долго и, как видно, с наслаждением. Когда Ромка был сплошь завален ветками, медведь взобрался наверх и вдруг… сказал человеческим голосом.

— Эх, Ромка! Хороший ты был человек! — Медведь притворно всхлипнул.

— Валерка-а! — взвыл из-под ветвей Ромка, сбрасывая с себя тяжелый груз. — У-х-х! Ва-а-ле-ерка!

Он вскочил на ноги и принялся тузить «медведя».

— Хватит, Ромка, хватит, — давясь смехом, уговаривал его Валерка. — Я ведь пошутил. Х-ха!

— У-х-х! Валерка! З-дорово, — запинаясь, повторил Ромка. — И-и-и ка-а-ак это я не догадался? Знал ведь — ты медведя и-играешь!

Тем временем Валерка сбросил с себя шкуру и вытирал майкой вспотевшее лицо.

— А все же ты храбрый, — сказал он наконец. — Никто не просидел бы здесь так долго.

— Д-да, х-храбрый… Испугался как!

Он с интересом рассматривал сброшенную шкуру, потом спросил:

— Н-надену, ла-а-дно?

— Надевай, — согласился Валерка. — Кого-нибудь сейчас еще напугаем.

9. Валет

Мимо лагеря, извиваясь змейкой, течет светлая речка Ольшанка. Сначала по берегу идет густой лес, высокий и плотный, потом начинаются кусты и мелкий березняк, заросший малинником. За кустами просвет — там широкая поляна с медовым запахом цветов. Поляна — любимое место лагерной детворы. Сегодня сюда пришли ребятишки из отряда самых маленьких. Пришли с Марусей Борисовой, которая обещала читать им сказки. А за ними увязалась лагерная собачонка Валет.

Малыши уселись вокруг, слушают Марусю. По траве носился за шмелями Валет: то присядет, то прыгнет, как будто исполняет неведомый люду собачий танец. Сзади за бугром пристроился Сега Жожин.

Сега хитрый. Спрятав голову, он не глядя обстреливает ребятишек еловыми шишками. Его не видят, но за шишками следят и удивляются, откуда они прилетают. Но вот Сега попал Марусе по макушке. Девочка быстро оглянулась, заметила руку. Она позвала мальчика, но тот глубже спрятал голову и, наверно, думал, что его по-прежнему не видят. Тогда Маруся сказала:

— Прогоните его.

Малыши гурьбой бросились к Сеге и с торжеством вытащили из-за бугра за ноги. Почуяв недоброе, Сега отчаянно заревел. Ребятишки отпустили его, удивляясь, как мог из Сегиной глотки вырваться такой вой.

Но озорник хитрил. Оказавшись на свободе, он вскочил на ноги и пустился наутек.

Невдалеке сидел на траве, обхватив колени руками, Диамат Песочкин. Рядом, обливаясь потом, рыл лопатой землю Василий Самарин. Сега заинтересовался.

— Клад ищешь?

— Клад, — подтвердил Василий.

— Возьми в пай. Я тоже копать умею.

— Хитрый, — засмеялся Василий. — Я этот клад вторую неделю ищу. Скоро доберусь. Видишь — сначала земля попадалась, потом серебро, скоро золото пойдет.

Сега таращил глаза и видел только белый песок, какого много по берегам Ольшанки.

— Чего врешь? Врет он, Диамат, да?

Диамат пожевал губу, затем сгреб Сегу и начал тискать. Сега опять завыл. Спасаясь от крика, Диамат закрыл ладонями уши. А Сега пошел жаловаться вожатому, но своевременно вспомнил, что вожатый велел ему прибраться в палате. Прибираться не хотелось. Тогда Сега опять побежал на поляну слушать сказки.

В чаще леса он услышал шаги. Сега опрометью бросился по тропинке и через минуту врезался в кучу ребятишек.

— Я больше не буду, — плаксиво сказал он, пугливо посматривая в ту сторону, где ему послышались шаги.

Воздух звенел стрекотом кузнечиков. Пахло сосной и цветами, которые рассыпались по всей поляне белыми, желтыми, голубыми точками.

— Чего ты там увидал? — спросила Маруся и вдруг вздрогнула. От леса прямо на них шел медведь…

Шкура складно сидела на Ромке. Это был не очень большой и не очень маленький медведь. Ромка, фыркая и кувыркаясь, медленно приближался к малышам. Те сначала смотрели на него недоуменно, а потом пронзительно завизжали. Одни бросились бежать, другие жались к Марусе, побледневшей от испуга.

Ромка опять перекувырнулся, а потом заревел так, что у самого пробежали по спине холодные мурашки. Не успел он закрыть рта, как из леса выкатился черным шариком Валет. От неожиданности Валет сделал стойку и, подняв морду, тоскливо завыл.

— Кыш! Кыш! — нерешительно прошептала Маруся, замахиваясь на медведя книжкой.

— Кыш! Кыш! — наперебой закричали малыши, прячась за ее спину.

Валет прыгнул к «медведю» и тут же с воем отскочил. Пробежав порядочный круг, он остановился около страшного зверя и стал рыть лапами землю.

А «медведь» рычал, вертел башкой и фыркал. Раз ему удалось больно лягнуть Валета. Внезапно рассвирепев, Валет цапнул его за ногу. Ромка взвыл и бросился бежать. За ним с радостным лаем неслась собака, трепала шкуру, путалась в ногах. Ромка запнулся и упал.

— Мама! — заорал он. — Мама!

Изумленная Маруся не знала, что делать. Потом быстро подбежала, ощупала шкуру.

— Кто это? Да придержи, Сега, собаку. Кто здесь?

— Я, — со стоном отозвался Ромка, вылезая из шкуры. Когда показались его вихры, а потом веснушчатое лицо с гримасой боли, малыши загалдели, обсуждая удивительное происшествие.

— Нашел кого пугать, — укоризненно сказала Маруся. — Где такую шкуру взял?

Ромка не отвечал и даже не смотрел на нее; он разыскивал глазами Валерку. Но того нигде не было.

— За это тебе попадет, — пригрозила Маруся. Ромка тоже подумал, что просто так ему не отделаться. И как назло нет Валерки…

— А зачем ты в шкуру залез? — спросил Сега.

Сегин вопрос совсем доконал Ромку. Он уткнулся головой в колени и от боли и предстоящего разговора с вожатым тихонько захныкал. Валет подошел к нему и лизнул в лицо.

10. Находка Василия

Сзади лагеря, в тени старых сосен, стоит маленькая избушка с единственным окном, да и то очень узким. Внутри нее прямо на полу лежат мешки с гипсом, банки белил, валяются незаконченные этюды, кисти. Стены утыканы гвоздями, на которых висят картины, изображающие виды лагеря и его окрестности. В избушке так тесно, что нельзя повернуться, не рискуя свалить что-нибудь.

Среди этого беспорядка вечно суетился лагерный художник Николай Иванович Бабанов. Подвижный старичок среднего роста, с выгоревшими бровями, он напоминал кудесника из старых сказок. Каждый год на лагерной выставке детского творчества показывались незатейливые этюды, скульптурные группы, выполненные его учениками.

Яша Осокин сначала приходил сюда помогать пионерам своего отряда разводить гипс и просто советовать. А потом вдруг так увлекся лепкой, что стал проводить здесь все свободное время. Уже целую неделю он трудился в поте лица над спортивным кубком. Кубок представлял земной шар с фигурой легкоатлета наверху и должен был, по мнению вожатого, поразить лагерных спортсменов своей оригинальностью. Теперь кубок был почти закончен. Яша счищал скальпелем лишний гипс.

Перед обедом забрел к дому художника Диамат Песочкин. При виде кубка он сказал: «Вот здорово!» И тут же ушел, признавшись, что от краски у него болит голова.

Следом за ним появилась старшая пионервожатая Елена Григорьевна. Отозвав Яшу в сторону, она сообщила ему о проделке ребят. Яша только присвистнул.

— Ты объяви им на линейке выговор, — посоветовала Елена Григорьевна. — Скажешь, что при повторении подобных вещей исключим из лагеря. Очень подействует.

Яша работал вожатым первый год и к замечаниям Елены Григорьевны, опытной учительницы, прислушивался внимательно.

Его отряд размещался в крайнем павильоне; около крылечка сразу начинались сосны, которые дальше стояли плотными рядами. Сбоку под песчаным обрывом текла Ольшанка.

Валерка и Ромка посыпали битым кирпичом пятиконечную звезду. При виде вожатого они стали работать еще усерднее.

— Трудитесь? — спросил Яша голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Валерка ласково улыбнулся и сказал:

— Красивая звезда стала? Да, Яша? Она была неровная. Мы с Ромкой думаем: давай поправим звезду. Пусть все смотрят и завидуют.

— Что-то вы до сих пор не поправляли. Сколько раз говорил. Ну ладно, Ромка пусть доделывает, а ты, Валерка, пойдешь со мной.

Валерка уныло поплелся за вожатым.

— Если бы Ромка не похвастался… А то расхвастался. Я и хотел его немного попугать, чтобы в другой раз не говорил так. А потом нам захотелось еще кого-нибудь напугать. Увидели малышей, а они сразу разревелись, — оправдывался он на ходу и виновато отводил глаза.

Яша был непроницаем, вопросов не задавал и только разглядывал мальчика, будто первый раз видел.

— Так, — зловеще протянул он.

— И отчего это, — воскликнул Валерка, — хочешь так, получается совсем не так.

— Вот-вот, и я про то, — вставил вожатый. — Слишком много озорничаете, потому так и получается.

Чистосердечное Валеркино признание успокоило его. Яша и сам недавно был мальчишкой и озорничал не меньше других. Кроме того, он был уверен, что ничего похожего ребята больше не сделают. И он решил не вызывать их на линейке перед строем. Зачем так строго наказывать человека, если он осознал свою вину? Яша даже гордился немного, что сумел так просто подойти к мальчику, вызвав его на откровенность. Но все-таки он решил, что ребята должны понести какое-то наказание.

— Сколько переволнуешься из-за вас! Не доглядишь — и натворите чего-нибудь, — сказал он. — Скоро в поход пойдем, разведку надо…

Валерка даже подался вперед.

— Я пойду тоже? — глухо спросил он. — И Ромка?

— Думается, что вы-то как раз и не пойдете… Еще точно неизвестно.

Неопределенность Яшиных слов сильно огорчила Валерку. «Ничего себе, — уныло размышлял он. — Пойдут в разведку, а мы с Ромкой в лагере».

Когда он вышел на крыльцо, Ромка все еще трудился над звездой. Она теперь бросалась в глаза своим красным цветом. Увлекшись, Ромка даже не заметил Валерку, который прошел в сторону речки.

Чем дальше шел Валерка от лагеря, чем больше думал, тем хуже становилось настроение. Одна за другой всплывали в памяти неприятности. Вспомнил, что третьего дня Маруся перекидывалась с Ромкой шишками. Кидала и смеялась! Тогда Валерка не придал этому никакого значения, а сейчас усмотрел обидное для себя. И решил, что с Марусей разговаривать ни о чем больше не стоит. Карандаш придется ей возвратить назад — пусть знает, как кидаться с Ромкой шишками.

Сел Валерка на траву около дерева, огляделся и еще скучнее стало, горький комок к горлу подкатился.

Может, заплакать, чтоб легче было? Говорят, помогает. Попробовал всхлипнуть — в самом деле полегче стало. Всхлипнул еще раз. Затем провел рукой по глазам и удивился — слез не было. Обидно: даже выплакаться нельзя. Ткнулся Валерка лицом в мягкую траву и заколотил кулаками по земле, надеялся, что поможет. Стукнет и всхлипнет, стукнет и всхлипнет. Очень интересно получается! Только вдруг слышит голос. Испуганно повернулся: стоит перед ним Маруся с сачком в руке — бабочек ловила.

— Тебя обидел кто, да? Ты, кажется, плачешь?

И такой у нее участливый голос, что у Валерки от ее слов защипало в носу. Но он гордо ответил:

— Кажется… Тебе все кажется. На самом деле я только что смеялся.

Маруся села на корточки и стала внимательно смотреть на него. Валерка тотчас откатился и оказался к ней спиной. Глядел туда, где синий край неба опускался на верхушки деревьев.

— Я твой карандаш давно исписал, — сказал он, краснея от лжи.

— Ну и что, — беспечно отозвалась Маруся. — Хочешь, я тебе другой дам?

— Не требуется.

— А ты все же плакал, да? Я давно тут хожу. Слышала… Ты плакал, — упрямо говорила девочка. А Валерка смотрел на нее и думал, что все девчонки любопытные и надоедливые.

— Я тренируюсь, — сказал он. — Слышал, как одна девочка из вашего отряда плакала, когда ногу уколола. Интересно у нее получалось. У меня почему-то не получается.

— Ух, и хитрый ты!

— А чего ты с Ромкой шишками кидалась? — ревниво спросил Валерка. — И смеялась тоже?..

Маруся не знала, что ответить.

— Я думала… я просто так, — сказала она.

Валерка молчал, его вполне удовлетворил такой ответ. Он уже хотел повернуться лицом к девочке, но в эту минуту она внезапно обхватила его за шею и поцеловала… Когда Валерка опомнился, она уже неслась по лужайке к лагерю, вскинув на плечо сачок.

Валерка перекувырнулся, встал на голову, потом потрогал то место, которого коснулись Марусины губы, вскочил и понесся, не видя куда.

Ох, уж эти песчаные берега Ольшанки! Как они надоедают иногда. Песок сползает к воде, а вместе с ним и ноги. Того гляди, выкупаешься во всей одежде. Валерка даже устал шагать по сыпучему песку.

В стороне, за лесом, прошел поезд. Слышно, как стучат по стыкам колеса. Валерка приложился ухом к земле, стал гадать, в какую сторону идет поезд. Сначала подумал — идет со стороны города, потом решил, что нет. Он вскарабкался на верх берега и тогда раздумал отгадывать: все равно проверить не удастся. Поспорить бы с кем — туда-сюда.

А ведь где-то здесь должен быть Василий. Ребята видели его — глину какую-то ищет.

Валерка сложил рупором ладони и протяжно окликнул Василия.

— …лии-й! — раздалось в лесу ответное эхо.

— …и-й! — разнеслось вдалеке.

Валерке это понравилось. Он крикнул еще и напрягся, слушая. В это время сырой ком земли шлепнулся около его ног.

Мальчик удивленно посмотрел по сторонам — никого. Тогда он решил схитрить.

— Чего кидаешься? — заорал он что было силы.

Каково же было его удивление, когда он услышал приглушенный голос, который донесся из-за кустов, где река делала крутой поворот. Голос принадлежал Василию. Валерка подошел и увидел сквозь кусты сначала белую панамку, а потом и всего Василия.

— Вон ты где, — облегченно вздохнул он. — А я-то думал: куда мог пропасть?

— Тсс… Не кричи так громко, — шепотом сказал Василий.

— Я не кричу, — тихо ответил Валерка, пробираясь к нему. — Что делаешь?

— Пескарей ловлю. Тише, а то они хитрые, все слышат.

— Скажешь тоже! — недоверчиво протянул Валерка.

— Слышат, — подтвердил Василий.

Он сидел у самой воды, упершись загорелыми ногами в песок. В руках у него был маленький прутик с белой ниткой, поплавком и крючком.

Валерка сел рядом и стал смотреть на поплавок, который тихонько прыгал, но в утоп не шел. «Что такое? — недоумевал Валерка. — Клюет или не клюет?» Он невольно проследил за леской до самого крючка. На крючке извивался жирный червяк, а около него вертелась стайка рыб. Некоторые из них были не больше червяка.

Вдруг рыбешки бросились врассыпную. Показался толстый и важный пескарь. Он ткнулся носом в червяка и вдруг…

— Тащи! — закричал Валерка.

От крика пескарь ошалело рванулся в сторону, но Василий дернул удочку. Рыбешка вылетела из воды.

— Еще один.

Василий опустил пескаря в маленькую лужу, отгороженную от реки. Там уже плавало несколько штук.

— Куда их тебе? — спросил Валерка,

— Чудак! Жарить буду. Вкуснее пескаря рыбы нет…

— Облупился-то как! — сказал Валерка.

— Кто облупился?

— Нос у тебя.

Василий безнадежно махнул рукой.

— Счет потерял. Каждый день кожа сходит.

— Ты маслом мажь. Бери мою порцию и мажь.

— Что ты сегодня какой добрый? — Василий подозрительно взглянул на мальчика.

— Так, — улыбнулся Валерка, но тотчас поправился: — Скучно как-то.

— А ты делом займись. Скучно это потому, что у тебя в голове дельного ничего нет. Один сумбур.

— Чего?

— Сумбур. Так говорят про людей, которые ничего не делают, а все выдумывают, понимаешь, такое…

— Что? Глупое?

— Ну да… Не, не глупое, а такое…

Василий пошевелил пальцами.

— Понял, — сказал обиженно Валерка. — Пусть у меня сумбур, пусть я ничего не делаю, а ты что нужное делаешь? Пескарей ловишь?

— Я почву изучаю.

— Почву, — презрительно фыркнул Валерка. — Чего ее изучать? Это только агрономы изучают. А вообще есть земля, землей и останется.

— Для кого как.

Валерка вздохнул, сломал веточку и бросил в воду.

— Все это неинтересно, — заявил он. — Тебе, может, и интересно, у тебя нет полета мысли.

— Какого полета? — удивился Василий.

— Обыкновенного. Одни люди мечтают о чем-нибудь, а другие не могут. И роются в земле.

Василий достал из кустов комок светло-коричневой глины и бережно передал Валерке.

— Посмотри, что ты здесь видишь?

— Ничего не вижу. Обыкновенная глина и камушки.

— В голове у тебя камушки, — рассердился Василий. — А это… это, наверно, охра.

— Какая охра?

— Самая настоящая, только еще не очищенная, из нее художники приготовляют краски. В любой картине есть охра. Без нее не обойдешься. По всему берегу ее видимо-невидимо. На лакокрасочный завод напишу письмо и отправлю немного для пробы. Вдруг моей находке цены нет. И перевозить охру легко: железная дорога близко.

Теперь Валерка с интересом рассматривал кусок глины. Может, и правда Василий сделал ценную находку!

В это время сверху посыпался песок, а вместе с ним скатился Ромка.

— Вот вы где! — обрадованно сказал он. — А я-то искал! Пошли купаться.

Руки у Ромки были красны от кирпичной пыли, пятна были даже на потном лбу.

— Все звезду делал. Теперь как картинка.

Василий купаться отказался: понес на кухню пескарей. Валерка и Ромка понеслись по берегу наперегонки.

11. Прыжок

— Попрыгаем, ага? — предложил Ромка, когда они прибежали на дальний бочаг.

Валерка оценил взглядом высоту и тихонько свистнул.

— Знаешь что, — сказал он, — у меня сегодня желания нету. Бывает так… — с этими словами он разделся и полез с обрыва на животе.

— Бывает, — согласился Ромка, — Я тоже сначала боялся прыгать, а теперь хоть бы что.

Он разбежался и прыгнул «солдатиком». Валерка с завистью проводил его взглядом. Через минуту Ромка снова стоял на краю обрыва.

— Сейчас «бомбой». Смотри!

Он подпрыгнул, поджал в воздухе ноги и плюхнулся в воду.

— Ты не бойся, — уговаривал он. — Зажмурь глаза и прыгай. Вот так.

Ромка красиво, на этот раз почти без брызг, скрылся в бочаге. Когда он вылез, Валерка обиженно сказал:

— Думаешь, я не прыгну? Мне только сегодня почему-то не хочется.

Ольшанка — речка с чистой ключевой водой. В теплый солнечный день на дне ее виднеется много ярких камней. Без конца можно любоваться ими. Но только не бери их с собой наверх — тотчас же превратятся они в обыкновенные голыши, каких по крутым песчаным берегам Ольшанки видимо-невидимо.

Купались ребята долго, до гусиной кожи. Потом вылезли на берег и растянулись на траве. День был жаркий, без единого облачка на небе. Листья ольхи, источенные черными букашками, печально поникли, словно старались спрятаться от палящего солнца. Песок был горячий, и мальчики блаженствовали. Ромка говорил:

— У нас на Волге самодельный трамплин был. Длиннущая доска! Один конец в берег вкопан, другой торчит над водой не ниже дома…

— Прибавляешь! — нехотя возразил Валерка, похлопывая себя по голому животу.

— Ничего не прибавляю. Вопрос, какого дома. Есть дома маленькие, есть большие. Так вот с этого трамплина многие боялись прыгать. Я тоже боялся. Зайду на край доски и раскачиваюсь, а чтоб прыгнуть — нет! Качаться хорошо. Сердце так и замирает. Накачаюсь досыта, потом схожу на берег. Только однажды качался, качался, потерял равновесие и… полетел. Здорово перепугался. А как вылез из воды, и не страшно стало.

— Ну и что?

— С тех пор я стал прыгать каждый день. Напрыгаюсь — даже голова заболит. Хочешь, я тебя столкну? — внезапно предложил он.

— Ты… ты что? — испугался Валерка, отползая от края обрыва. — Выдумал тоже.

— Ну ладно, не буду, — смилостивился Ромка.

Помолчали. Потом Валерка сказал:

— Это еще что. Я, помню, раз полез на березку, а она — сломалась. Прямо на спину шлепнулся. Глаза закатил, и ни вздохнуть, ни выдохнуть. Полчаса не дышал.

— Да, попробуй, не дыши полчаса — задохнешься.

— Ничего не задохнешься. Можно потихоньку дышать… Ромка, слышишь?

— Ага, слышу.

В кустах затрещали сучья. Мальчики притихли. На высокой ольхе застрекотала сорока, словно засмеялась над кем-то.

Ветви вдруг раздвинулись, показалась бородатая голова с длинными рогами. Блестящий глаз с любопытством смотрел на ребят.

— Козел! — вместе выдохнули они, вскочив на ноги.

— Покатаемся, Ромка? А? — предложил Валерка.

— На козле?

— Конечно! Окружай.

Они стали подкрадываться к козлу. Тот обеспокоенно вертел головой то в одну, то в другую сторону. И вдруг громко заблеял.

— Ну, ты! — прикрикнул Валерка. — Стой смирно.

Но козлу смирно стоять не хотелось. Нагнув бородатую голову, он стукнул передней ногой о землю. Глаза у него теперь светились злобой.

— За рога его, за рога, — поучал Ромка, пятясь к кустам.

Козел презрительно посмотрел на него и неожиданно бросился к Валерке.

— А-а! — закричал тот и пустился наутек.

Козел с блеяньем несся за ним. Опомнился Валерка только перед самым обрывом. Он хотел повернуть в сторону, но ощутил тупой удар пониже спины и с криком «мама» плашмя полетел с обрыва вниз.

Когда он, отплевываясь, показался из воды, первая его мысль была: прыгнул! — и сердце заколотилось от радости.

А на берегу истошным голосом орал Ромка. Валерка мигом выбрался на берег и ахнул: козел катал Ромку по траве. Ромка ревел белугой. Валерка схватил сучок и самоотверженно бросился на помощь другу. Разъяренный козел повернулся к нему.

— Беги! — успел крикнуть Ромка и прыгнул с обрыва. Вслед за ним летел в воду, на этот раз самостоятельно, и Валерка.

А на обрыве стоял козел и победно блеял. Мальчики погрозили ему кулаками. Козел прыгнуть с обрыва не решился.

12. Беды второго отряда

Вечером после отбоя Валерка лежал в кровати и мечтал. Вот скоро пойдут они в поход, и Маруся Борисова пойдет. На дороге им встретится волк или еще кто, Валерка бросится вперед и защитит собой Марусю, и вот его бездыханный труп лежит на дороге. А Маруся плачет: «Пусть бы уж лучше я…»

И жутко Валерке представлять так, и в то же время сладкая истома разливается в груди. Только как же Маруся останется одна? Диамат снова будет обижать ее.

— Ромка! Ты спишь?

— Сплю, — сонно ответил тот. Он наработался и накупался за день, и теперь ему было ни до чего. В палате темно. Свет выключили сразу после отбоя.

— А что, Ромка, пройдет много-много лет, встретимся мы с тобой когда-нибудь… Ну, например, приедешь ты в наш город из далекого плавания. Важный такой капитан. Спросишь, где живет мастер Валерии Алексеевич Неудачин, я то есть. Найдешь меня. Сядем мы с тобой и будем говорить. Я будто невзначай скажу: «Помнишь, Ромка, как мы с тобой в пионерском лагере отдыхали?» А ты скажешь: «Что-то забыл».

— Это почему я забыл, а ты не забыл?

— Это я к примеру. Может, ты и не забыл.

— Факт, не забыл.

— Верно, Ромка. Мы оба будем помнить. Поедем с тобой опять в наш лагерь. И станешь ты рассказывать у костра о своем плавании. Все будут хлопать…

— Это хорошо, — оживился Ромка. — Я люблю, когда хлопают… Мне уже раз хлопали.

— Врешь, Ромка. Когда тебе хлопали?

— Я стихотворение про маму-депутата рассказывал в рабочем клубе.

— За стих не так интересно.

— Если тебе, ты бы сказал: интересно. Знаю я тебя,

— Что ты знаешь? — всколыхнулся Валерка, поворачиваясь на бок. Он хотел еще что-то добавить, но так, и остался с открытым ртом.

— Ромка, там чего-то светится! — выдохнул он наконец. — Честное слово.

Ромка плотнее закрылся одеялом и с дрожью в голосе сказал:

— Что ты, Валерка, пугаешь! Ну что там может светиться?

— Не знаю… Ты посмотри.

— Я спать хочу.

Валерка перегнулся с кровати и стал рассматривать в углу около тумбочки какие-то светящиеся палочки. От страха замирало сердце.

— Ромка, гляди! — прошептал он.

Ромка натянул на голову одеяло, но вдруг вскочил, нагнулся к тумбочке.

— Это гнилушки, — сказал он. — Я сегодня в лесу набрал.

Он выбрал самую длинную палочку и взял ее в зубы. Лицо стало синеватым и страшным, как у мертвеца.

— Вынь, Ромка, боязно…

Но Ромка и не думал вынимать. Он взял еще две гнилушки, привязал их на нитку, потом приладил на лоб. Получились светящиеся глаза. Затем взял еще по гнилушке в руки. Теперь он походил на странное чудовище. Валерка, дрожа от восторга, тоже навешал на лицо гнилушек и вдобавок обернулся простыней.

Они прошли по палате, сожалея, что все спят. Потом Валерка шепнул другу, и оба, крадучись, вышли на улицу.

В это время в кабинете старшей пионервожатой шло совещание. Елена Григорьевна подводила итоги дня. Добрую половину выступления она посвятила отряду Яши Осокина.

— Сегодня пионеры из второго отряда купались на дальнем бочаге. Куда это годится? Жаль, что не удалось установить, кто именно был там.

Яша, уставший за день, дремал. Голос Елены Григорьевны доносился до него глухо, как из глубокого колодца.

— Осокин сегодня не наказывал Белосельцева и Неудачина. Это им наруку. Я считаю большой ошибкой вожатого…

«Чего она напустилась на наш отряд? — подумал Яша. — Дисциплина нисколько не хуже, чем в других». — И все же он понимал, что Елена Григорьевна права.

— Или еще… — начала старшая пионервожатая. Но так и не кончила. От павильона девочек донесся пронзительный визг. Вожатая отряда девочек выбежала из кабинета, не закрыв за собой дверь. Теперь визг нескольких голосов стал еще сильнее.

Вожатые поспешили на шум. В палате девочек никто не спал. Все жались друг к другу и говорили наперебой, так что понять ничего было нельзя.

— Что у вас тут происходит? — спросила Елена Григорьевна.

Девочки рассказали, что только они стали засыпать, как вдруг стеклянная дверь затряслась и… показались две фигуры в белом со светящимися глазами и ртами. Девочки решили, что это привидения, но потом Маруся Борисова крикнула, что это мальчишки. Стало не страшно, зато интересно, визгу прибавилось еще больше.

— Маруся, ты узнала, кто был у дверей?

Девочка молча стояла перед Еленой Григорьевной, а сзади кричали:

— Знает! Она знает! Это из второго отряда.

— Иди покажи, — сказала старшая пионервожатая.

Маруся покачала головой:

— Не пойду я. Я… не знаю, кто был.

— Знает! Знает!

Елена Григорьевна с явным сожалением смотрела на Марусю.

Девочке стало неловко. Сейчас она готова была все сказать любимой учительнице, но было поздно: проводить ее уже вызвались другие.

Яша хмурился. Если девочки не ошибаются, то Елене Григорьевне прибавится тема для наставлений. Но кто мог выкинуть такую штуку?

В палате он светил фонариком в лица спящих, а девочки все повторяли: «Не он».

— Вы точно знаете, что из моего отряда?

— Точно.

Просмотрели всех. Оставались Валерка и Ромка. Яша облегченно вздохнул. Значит, девочки ошиблись. Не могли ребята озоровать после того, как повинились.

— Вот они! Оба! — вскричали те.

13. Наказание

— Валерка?

— А!

— Что нам теперь будет?

— Не знаю.

— А все-таки?

— Не знаю. Попадет, наверно. Если бы не обещали — другое дело. А то вчера только говорили: «Больше, Яша, не будем». Вот тебе и не будем!

Тихо в утренний час на берегу Ольшанки. В лагере обычная суматоха: начинается шумный и веселый день. А здесь, не шелохнувшись, стоят деревья, застыл в воздухе запах сосны! В тени на траве и листьях кустарника светятся капельки росы.

Ромка лежит на спине, смотрит вдаль. Лицо его безмятежно, а на душе буря: что-то скажет вожатый про ночную проделку? С утра Яше было не до этого, да и они не дожидались, когда он будет отчитывать, убежали сюда, к речке, где никого нет.

Валерка сидит рядом, вырезает складным ножичком колечки на обожженной сосновой палке. Получается красиво.

— Ты что все молчишь? — недовольно спрашивает Ромка. — Поговорим давай.

Валерка кивает: давай говори. И опять молчит. Ромка хочет начать разговор, но не знает, с чего. Напротив, на молоденькой сосенке, большая черная муха отчаянно жужжит, стараясь вытащить ноги из смолы, вытопившейся на стволе. Ромка подумал: «Или муха улетит без ног или сдохнет от усилий — одно из двух». Но муха улетела и ног не оставила. Это Ромку не обрадовало.

— Знаешь что, Валерка… Пойдем к Яше, скажем; что больше не будем.

— Так он и поверит!

— Может! Почему бы ему не поверить? Скажем, что на этот раз точка, больше не озорничаем.

— Вчера так говорили.

Опять молчание. Слышно только шелестение ножа, которым Валерка режет не переставая.

— А то ему твою палку подарим, — предложил Ромка. — Он возьмет, честное слово. Палка хорошая. А если вырезать на ней «Яше от Ромки и Валерки», обязательно возьмет. Слышишь?

— Зачем она ему? Лучше так пойдем, — вздохнул тяжело Валерка. — Все равно когда-то надо идти.

Они поднялись, но, не сговариваясь, пошли в сторону от лагеря. В лесу было темно и прохладно. Хрустели под ногами сухие сучья. Оба вдруг вздрогнули: из-под самых ног с шумом вылетела тетерка и опустилась невдалеке в густом ельнике. Ребята переглянулись и осторожно стали подкрадываться к ней. К ельнику они подошли с двух сторон, обшарили его, заглядывая под каждое деревце, но птицы не было.

— Убежала, — разочарованно сказал Валерка. — Тетерки здорово бегают.

— Пойдем в лагерь, Валерка. Хватятся нас, искать будут. Подумают, что убежали.

Тропка затерялась. Ребята медленно пробирались через колючий ельник. На пути встретился глубокий овраг с почерневшими прошлогодними листьями на дне.

— Сегодня Яша разведку будет назначать, — уныло проговорил Валерка, выбираясь из оврага. — Василий начальником выбран.

— Знаешь, Валерка, попросим Яшу, пусть возьмет нас. И пусть проверит, можем мы или нет сдержать слово! В разведке нужна дисциплина. Последний раз пусть проверит.

— Ладно, попросим, — без желания согласился Валерка.

Когда появилась слабая надежда на прощение, стало веселее. Они храбро продирались сквозь чащу, не обращая внимания на царапины. В одном месте наткнулись на высокую крапиву. Обходить не стали, осторожно пошли прямиком. Крапива жглась, но они стойко терпели и даже не показывали друг перед другом, что им больно. Наконец ребята выбрались на дорогу, Ромка сел и начал натирать пылью покрытую волдырями кожу.

— Помогает, — объяснил он.

Валерка сделал то же самое. Идти больше никуда не хотелось.

Из-за поворота показалась группа ребят с рюкзаками. Мальчики в растерянности вскочили. Важно вышагивал Василий Самарин. Ему что-то говорил, жестикулируя руками, вожатый Яша Осокин. Сзади них в ногу шел Диамат Песочкин. А еще сзади — другие пионеры, человек пять.

Когда они поравнялись, Валерка и Ромка все так же стояли, не в силах сдвинуться с места.

— Яша! А мы? — почти выкрикнул Валерка.

— Вы? Вы остаетесь в лагере. До меня никуда не уходите, я скоро вернусь. Вот только их провожу.

Разведчики не задерживаясь прошли мимо. Диамат показал Валерке язык, но тот даже не заметил этого.

— Пока наведите порядок у павильона, — уже издалека крикнул Яша… Слова прозвучали как насмешка.

Никогда Валерка не думал, что так больно будет слышать отказ вожатого взять в разведку. Ему подумалось, что Яша поступил с ними слишком жестоко.

Разведчики скрылись из глаз, когда на дороге появился мальчишка. Он шел осторожно и беспокойно оглядывался. Увидев двух друзей, мальчишка шмыгнул в сторону. Высокая трава скрыла его, только белая панамка плыла среди зелени вслед уходящим разведчикам. Ребята переглянулись, и на минуту забыв о своем горе, бросились наперерез.

— Стой! Кто такой? — крикнул Ромка.

Мальчишка рванулся вперед, но его перехватил Валерка.

Тогда он захныкал:

— Отпустите, я не буду…

— Чего не будешь? Ага, ты в чем-то виноват! Признавайся, в чем?

Парнишка тер кулаками глаза и косился по сторонам, намереваясь улизнуть. Но Валерка цепко держал его.

— Куда бежал, говори!

— За ними, в разведку хочу. Отпустите…

— Гляди, Ромка, он в разведку хочет.

— Чего ты там делать будешь? — спросил Ромка.

— Не знаю.

— Не знаешь, а идешь. Тебя как звать?

— Сега.

— Сега! — воскликнул Ромка. — Постой, я тебя, кажется, знаю.

— Ага, знаешь, — подтвердил малыш. — В лагерь вместе ехали, я тебе семечек давал. Потом ты в шкуру залезал, а Валет…

Но Ромка вдруг заторопился:

— Ты хочешь с разведчиками? — живо перебил он. — Не ходи, в лагере веселее.

— Правильно Ромка сказал, не так уж интересно ходить в разведку. Если бы в поход дня на два, а то — разведка. Что хорошего?

Они с полуслова понимали друг друга и вдохновенно врали, стараясь отбить у Сеги интерес к разведчикам. Этим они успокаивали самих себя.

— Сказали бы мне: иди, Ромка, разыщи местность для похода. Я бы отказался.

— Я бы тоже.

Сега удивленно посматривал то на одного, то на другого. Валерка и Ромка сейчас были похожи на лакомок, которым дают пирожное, а они отворачиваются.

14. Следопыты

— Да мы и сами разведку можем устроить, — сказал Валерка, у которого мелькнула интересная мысль. — Допустим, я ухожу и прячусь. А вы меня по следу отыскиваете.

— Во! — поддержал его Ромка. — Будто мы на границе. На нашу сторону перешел шпион. Он хочет взорвать что-нибудь и убить кого-то. Ты, Валерка, будешь шпионом. Нам тебя нужно найти по следу.

— Не очень-то, — сказал Валерка.

— Что «не очень-то»?

— Хочешь, так сам будь шпионом. А я не желаю.

— Тогда Сега. А мы пограничники. Идет?

— Совсем не идет, — торопливо заговорил Сега. — Я тоже не хочу шпионом.

— Чудак! Не бойся, мы тебя расстреливать не будем. Хорошо к тебе отнесемся. Ну, может, стукнем раз, даже ни капельки не больно стукнем. Ты же не настоящий шпион, а только… как это… подразумевающийся.

Но Сега не захотел стать и подразумевающимся.

— До чего вы оба несговорчивые! — в сердцах воскликнул Ромка.

— Валяй сам! — предложил Сега.

Ромка презрительно усмехнулся:

— Валяют только валенки… И дурака еще валяют.

Последнее вызвало у Сеги неожиданный интерес:

— Как дурака валяют?

— Как валяют, так и валяют. Много будешь знать, скоро состаришься. Подрасти надо.

Ромка и сам не знал, что обозначают эти слова.

Валерка слушал-слушал их и сказал:

— Никаких шпионов не надо. Никто не согласится. Давайте так: я пошел в тайгу и заблудился, День нет, второй. Вы волнуетесь и уходите меня искать. Ищете, как следопыты, по моему следу.

На этом и остановились. Валерка быстро зашагал по сече к лесу. Ромка со скучающей физиономией уселся на пенек, грыз травинку. Сега занялся ловлей кузнечиков, прятавшихся в траве. Солнце палило нещадно. Было душно, как перед грозой.

Пошли, — скомандовал Ромка, когда решил, что Валерка уже успел спрятаться. — Ты будешь идти сзади. У меня чтоб тихо!

— Я тихо, — шепотом ответил Сега.

Ромка ступал осторожно, отводя руками высокую траву. За ним семенил на цыпочках Сега.

Кончилась сеча, начался плотный лес. Даже здесь, под зеленью деревьев, не ощущалось прохлады. Теперь продвигались медленно, стараясь не ступать на сучья. Часто останавливались, прислушивались к каждому шороху.

Сегу вдруг начала бить дрожь. Это было тем более удивительно, что в лесу стояла духота.

Вот Ромка остановился, приложил палец к губам.

— Видишь? — шепнул он Сеге и показал рукой на расщепленную сосну в отдалении.

Сега таращил глаза и ничего не видел, но сказал, что видит.

— Тише, сейчас мы его поймаем.

— Кого?

Ромка удивленно взглянул на Сегу, понял, что тот ничего не видит, приложил палец к виску и повертел им. Это означало: Сега — сапог.

Под сосной лежал Валерка. Он пристально вглядывался в густой ельник. Ребята уже были близко от него, когда он обернулся и погрозил им. Те растерялись, не зная, как принять это.

— Там кто-то есть, — сообщил Валерка, когда Ромка и Сега, затаив дыхание, опустились рядом с ним на траву.

За густым высохшим ельником потрескивал костер и слышались приглушенные голоса.

Следопыты подобрались поближе и стали слушать. Кто-то тонким мальчишечьим голосом говорил:

— … Он всех главней. Захотел — мост будет строить, захочет — дом. Папа даже квартиру, если захочет, может дать, а не захочет — не даст. Потому что он главный, его все боятся.

Другой голос недоверчиво отвечал:

— Вот заберут твоего папу. Узнает, кто главнее.

Сега фыркнул, прикрыв рот.

— Это из нашего отряда Костя Огурцов. Этот Костя один раз экспонат съел. Виктор Михайлович послал его в биологический кабинет. А он пока шел обратно, всю кукурузину и съел. И в класс не хочет идти.

— А второй?

— А второго я не знаю. Наверно, Олег Прохоров. Они дружат с Костей.

— Нет, там, кажется, Федька, — сказал Валерка.

— Всю выкурил! — донеслось из ельника. — Одну «фабрику» оставил.

— Откуда «фабрику»? Хватит тебе, позеленеешь и с этого.

Теперь уже не оставалось сомнения, что второй — Федька Сыроегин. Так вот зачем они забирались в лесную чащу! Курят втихомолку.

— Напугаем их, — предложил Валерка. — Чтоб знали.

Но напугать не успели. Курильщики подбросили в костер хворосту, и неожиданно огромное пламя взметнулось над лесом. Затрещали в огне сухие ветви деревьев, полетели искры.

Ребята остановились, пораженные страшным зрелищем.

Курильщики бросились наутек и скоро скрылись за деревьями.

— Живо, Сега, в лагерь! Мы с Ромкой будем здесь, а ты зови всех, с лопатами пусть бегут. Скажи, лес горит!

С каждой минутой разрасталось пламя. Огонь полз по ельнику все дальше и дальше. Гулял он и понизу, слизывая сухую траву.

Валерка выхватил из мха большой сучок, стал копать лунку, намереваясь преградить дорогу бушевавшему пламени. Ромка делал то же самое. Но твердая земля подавалась плохо. Было нестерпимо жарко, искры попадали за ворот, жгли руки. В самый разгар этой неравной битвы в лесу показался Яша Осокин. Он только проводил разведчиков и, возвращаясь, почуял запах гари. Яша спросил коротко и зло:

— Вы?!

Ребята ответить не успели. Яша уже храбро лез в огонь, сшибая длинной палкой горящие ветви.

Из лагеря по одному и кучками начали подбегать с лопатами пионеры. Сега, выбиваясь из сил, притащил две запасные — Валерке и Ромке. Как ни казался он измученным, а все же весело улыбался, увидев почерневшее от копоти Валеркино лицо. Валерка легонько щелкнул его по носу.

Сега сказал в лагере, кто виновник пожара. Пионеры изловили Костю Огурцова и Федьку Сыроегина, привели их на пожарище. Оба отчаянно ревели.

— А я-то что! — выкрикивал Федька. — Я не зажигал костра!.. Он это!.. И спички у него…

В самом деле у Кости Огурцова оказались спички в кармане и пачка папирос «Прибой».

— Эх вы, губошлепы! — презрительно сказал Яша, слушая, как они стараются обвинить друг друга. — Дрянные мальчишки… Отпустите их! Письма родителям напишем.

Спустя полчаса на дальнем бочаге в прохладной чистой воде барахтались, фыркая от наслаждения, Валерка и Ромка. Рядом плавал Яша Осокин, высоко вскидывая над водой коричневые от загара плечи. А на обрыве сидел Сега: он боялся купаться в таком глубоком месте.

Глухо за лесом раздались звуки горна, требовали вернуться в лагерь.

Федька-дачник

В то лето мы жили в посёлке, домики которого лепились к самой реке. Дни стояли ясные, теплые. Когда мы поднимались с рассветом и шли по берегу, сзади на росистой траве пролегал темный след. В такое утро над рекой поднимался густой туман, а вода была настолько теплой, что казалась подогретой на огне.

Рыба у нас клевала плохо, но все-таки ее хватало, чтобы сварить уху. Недалеко от дома мы разжигали небольшой костер и подвешивали котелок.

На дым приходил наш сосед Олег Запрягалов. Мы его недолюбливали за лень и ехидство. Когда я опускал ершей в кипящую воду, он обычно кривил тонкогубый рот и говорил:

— Ну и рыба, стоило из-за нее убивать время. Если бы крупнее, тогда след.

Я находился в отпуску, Максим перешел в третий класс и тоже был свободен, поэтому мы могли убивать время. И все-таки нас обижало. Сам Олег спал до девяти, а потом весь день слонялся без дела. Глаза у него всегда были сонными. Он имел скверную привычку: уставится в одну точку и смотрит не мигая. Сначала мы считали это признаком глубокой сосредоточенности, но все оказалось проще — Олег намеревался спать стоя, с открытыми глазами. Весной за какие-то провинности его выгнали из технического училища. Он учился там почти год на слесаря и теперь мог бы поступить учеником на завод, но устраиваться на работу не спешил. Жил он у тетки-пенсионерки, у которой был свой дом.

Раз мы пригласили Олега на рыбалку. Он сонно уставился на нас и ничего не сказал. Наверно, ему хотелось с нами, но он боялся, что ему не встать так рано.

Он был из тех людей, которые за всю жизнь ни разу не встречали восход солнца. Мы поняли это, и нам стало жаль его. Несчастный! Он никогда не видел прелести раннего утра, не прокладывал темного следа по росной траве и не брызгал себе в лицо парной водой из реки. И теперь, когда он кривил рот и говорил что-нибудь неприятное, мы с жалостью приглядывались к нему. Мы его даже стали приглашать на уху. Он хлебал душистую юшку, и на остром носу его выступали капельки пота. Поев, он вытаскивал смятую папиросу и прикуривал от спички, хотя рядом горел костер. Он даже не догадывался, какое неизъяснимое удовольствие доставляет прикуривание от дымящейся головешки.

Возле нашего дома росла картошка. В начале лета было много дождей, и поэтому картофельные плети раскинулись буйно, высотой доставали до пояса. Однажды, уже в сумерки, я проходил мимо и вдруг услышал писк. Сперва показалось, что пищат щенки. Но откуда? В поселке мы не видели ни одной собаки. Я развел плети и отпрянул от неожиданности: присев на зады и оскалив мордочки, шипели на меня какие-то зверьки. В темноте я их принял за белок. Заинтересованный, я опять откинул картофельную плеть. Видя мою настойчивость, зверьки зашипели еще злее.

На чердаке дома у нас был подсачек, который мы еще зимой приготовили для крупной рыбы. Подсачек так и лежал без движения, он нам ни разу не понадобился. Я решил, что хоть сегодня он должен сослужить службу, и крикнул Максиму, чтобы тот притащил его.

Пока Максим залезал на чердак, зверьки пробрались по картошке в сторону кустов, которые росли метрах в пятидесяти от дома. Убегали они быстро. И все-таки одного нам удалось накрыть подсачком. Запутавшись в сетке, зверек отчаянно стал барахтаться.

В подсачке мы принесли его домой и вытряхнули в эмалированное бедро. Мы решили, что до утра он посидит там, а утром разглядим его хорошенько и подумаем, что с ним делать. Ведро прикрыли крышкой и подвесили на сучок березы.

Утром мы навестили пленника. Зверек дрожал и зло поглядывал маленькими глазками. Рыжая шерсть на нем дыбилась, как у злого кота. У него было длинное и гибкое тело и пушистый хвост. Мордочка вытянутая.

Мы разглядывали его и решали, что с ним делать. Максим сказал, что неплохо, если у нас будет ручной зверек.

— Назовем его Федькой, а так как он будет жить на даче, добавим еще слово «дачник». Давай делать клетку.

И он притащил доски. Мы сколотили ящик, один бок обтянули железной сеткой. Сверху доска приподымалась, чтобы бросать зверьку еду и подавать воду.

Пока мы возились с клеткой, солнце высоко поднялось над землей. Становилось жарко. В это время появился Олег. Он лениво подошел к нам и, приподняв крышку, заглянул в ведро. Лицо у него сморщилось, он чихнул и вдруг произнес:

— Ошалелые. В чистое ведро хоря посадили. Пропало теперь ведро, ничем хориный запах не выветришь.

Так мы узнали, что поймали хорька.

Олег долго наблюдал, как мы стараемся над клеткой, потом посоветовал:

— Сдерите с него шкуру, денег дадут.

С клеткой мы возились почти до обеда. Бедному зверьку было жарко в ведре. Тогда временно решили посадить его в подсачек. Опять вывалили в сетку и, чтобы не убежал, сверху завязали веревочкой. Через какое-то время Максим отчаянно закричал, подзывая меня. Вырываясь, Федька-дачник запутался ногой в сетке и, потеряв надежду вызволить ногу из беды, стал отгрызать ее. Велика, видимо, была жажда свободы, если он отважился на это. Мы высвободили окровавленную ногу и начали торопливо доделывать клетку.

Когда хорек оказался в клетке на сухой подстилке, он сразу забился в угол и затих. Клетку мы прибили к забору.

Мы не знали, что едят хори, поэтому бросали то, что у нас было. В клетке очутилось сырое мясо, хлеб и оставшаяся с вечера пшенная каша.

Минут через десять все до крошки исчезло, даже морковка. Сначала мы подумали, что Федька-дачник сильно изголодался и все съел, не разбирая вкуса. Мы бросили ему еще хлеба. Огрызнувшись на нас, хорек кинулся к хлебу, схватил его и опять метнулся в свой угол. И тут мы увидели, что и мясо, и каша, и морковка, — все сложено в углу.

Два дня он стаскивал в угол все, что ему давали. И как мы осторожно ни наблюдали за ним, не замечали, чтобы он что-нибудь съел из этих запасов.

Вскоре в углу образовался целый склад: жареная рыба, сырое и вареное мясо, кусочки сладкой булки, печенье, картофельное пюре. Такое нерасчетливое скопидомство нас сердило.

Максим подходил к клетке и упрашивал Федьку-дачника сказать, что ему хочется. Хорек молчал и все еще зло посверкивал глазками.

Однажды Максим поманил меня. Лицо у мальчика светилось радостью. Я заглянул в клетку. Федька-дачник ел засохшую кашу, достав ее из своих запасов. Почуяв нас, он ощетинился, фыркнул с угрозой, но есть не перестал.

С этого дня он ел все, чего ему ни предлагали, научился пить из черпака. Нас встречал более спокойно и, если мы говорили с ним, прислушивался. К одному он только не мог привыкнуть: когда Максим старался вычикнуть черепок, чтобы помыть его и налить свежей воды, хорек бросался на палку и рвал из рук. Наверно, и палку он хотел убрать в угол про запас.

Через неделю Федька-дачник совсем обжился, шерстка у него стала гладкой. Когда его звали, он подходил к проволочной сетке и ласково посматривал на нас.

Мы так привыкли к зверьку, что жалко было расставаться с ним. А между тем отпуск подходил к концу. Взять его домой в город мы и думать не могли — нас просто не пустили бы в квартиру. Тогда Максим решил, что Федьку-дачника охотно возьмет любая школа, где есть зоологический уголок.

Я собрался в город.

— Ты им расскажи, какой он умный и все ест, — напутствовал меня Максим.

Я зашел к себе на работу, достал телефонный справочник и стал звонить в школы.

Наверно, меня принимали за ненормального, потому что все, кто брал трубку, говорили одинаково:

— Кого? Хоря? Да вы в своем уме? Нет, не надо.

После десятка таких ответов я совсем отчаялся и захлопнул справочник. Решил: поеду в поселок, открою клетку, и пусть Федька-дачник скачет, куда ему вздумается. Пусть учится душить кур. Пусть!

Перед отъездом мы прощались с хорьком. Нам было немножко грустно. И тут мы вдруг решили сделать великодушный жест. Мы решили подарить хоря Олегу Запрягалову. Не помню уже, кому из нас первому пришло это в голову.

Олег посмотрел на нас сонными глазами и сказал:

— Ладно.

Он охотно перетащил клетку к своему дому. Мы сердечно пожали ему руку. Олег успокоил нас:

— Не унывайте. Все будет, как след.

В первое же воскресенье, накупив лакомств, мы поехали проведать Федьку-дачника.

Запрягаловых дома не оказалось. Клетки мы тоже не увидели. Ее мы нашли на задворках среди хлама. Она была перекошена, словно по ней били поленом.

На чердаке у Олега было сено, он частенько забирался туда днем и спал. Максим полез на чердак посмотреть, нет ли там Олега. Он раздвинул створки и тихонько ойкнул: на чердаке у самого входа висела растянутая рыжая шкурка.

Мы присели на завалинку. В это время появился Олег. Он посмотрел на нас долгим взглядом и спросил:

— Вы за хорем? Здорово! Да ведь он убежал.

Мы повернулись и пошли прочь. А он кричал вдогонку:

— Клетка, понимаешь, прохудилась. А то все было бы, как след.

На Которосли

Лучшей реки, чем Которосль, я, пожалуй, не видывал. Вся она какая-то уютная, сверкающая, чаще с крутыми берегами, по которым вольно растут сосны. Дно ее неровное: то стремительный перекат, как за Белкиным, то глубина неимоверная, как на Колодах или за «Перекопом».

Приезжал как-то к нам знакомый казак с Дона и все об одном: «У нас на Маныче. У нас на Маныче…» Пришлось ему показать, что есть у нас на Которосли. День был воскресный, и весь берег усеяли рыбаки. И вот штука: каждый, кто хоть чуть понимал в рыбацком деле, что-то поймал. Казак смотрел и дивился обилию ершей, плотвы и густерок. И больше уже не говорил: «У нас на Маныче».

Дня не побываешь на реке и уже чувствуешь, что тебе чего-то не хватает. А тут как-то зарядили дожди на целую неделю. Было тоскливо, оттого что долгожданный отпуск пропадет зазря.

От нечего делать мы сидели с Максимом в своей комнатке и читали старые журналы. Мы их доставали с чердака, отряхивали от пыли и стопой складывали на столик перед кроватью. Это были тонкие журналы — «Огонек», «Работница», «Здоровье». Читали мы больше последние страницы, где были практические советы на все случаи жизни. Так как журналы были разных лет, то и советы на одну и ту же тему были разные, иногда прямо противоположные. Это нас забавляло.

Но вот однажды утром показалось, что ненастью пришел конец. Дождя не было да и в воздухе не так тянуло прелью. Максим еще спал. Я не стал его будить. Накопал червей, взял удочку и отправился на реку. Тут и случилось такое, что не часто бывает не только на Маныне, но и на Которосли.

Не успел насадить червяка, как пошел мелкий дождь. Грязно-серые тучи по-осеннему шли почти над самой головой. Настроение сразу испортилось: опять весь день придется листать старые журналы.

Я уже собирался смотать удочку, но тут увидел, что поплавок пропал. Леса, разрезая воду, пошла против течения. Удочка согнулась. У кого бывали такие поклевки, тот знает, как трудно справиться с охватившим, тебя волнением.

Долго я боролся, пока не заставил рыбу повернуть к берегу. Дело уже шло к концу, когда вдруг с другого берега раздался доброжелательный совет:

— Ты наверх вытаскивай, наверх. Хлебнет он, негодный, воздуху и обмякнет.

Посмотрел я туда, а там рыбак в плаще с капюшоном. Так азартно подался вперед, того гляди свалится в воду.

— Не учи, — бормочу, — ученого, сам знаю, что делать.

А мой доброжелатель не унимается:

— На отмель его выводи, на отмель. А сорвется — сшибай ладошкой. Лежа-то он никуда не уплывет.

— Учи, — торжествующе говорю я, — учи. А рыбу-то все равно не ты, а я поймал.

Взял я этого леща и — в ведерко. А рыбак с того берега кричит кому-то, кто пониже его ловил:

— Как там у тебя?

— Да хоть бы раз клюнуло! — отвечают ему.

— И у меня тоже, — нехотя признался мой сосед. — А вон там, в кустах, мужик сейчас леща поймал.

Ну, кому не приятно, если о тебе такое говорят! Приосанился и снова ловлю. Даже дождь не помеха.

У того, кто был пониже и не виден мне, тоже, оказывается, был неподалеку знакомый. Слышу, переговариваются:

— Клюет ли?

— Ничего, — горестно отвечают ему.

— И у меня ничего. А вон там, в кустах, мужик сейчас здорового леща поймал.

«Эге, — думаю, — уже здорового. Что-то дальше будет».

А дальше пошло, как по задуманному. По реке-то все слышно, несется:

— Вон там, в кустах, мужик огромного леща поймал!

Минут пятнадцать кричали друг другу, и все это время я стоял и наслаждался. А клевать больше — не клюет. Замотал я тогда удочку и отправился домой. По дороге встречаю знакомого своего дядю Федю.

— Что поймал? — спрашивает.

— Да вот леща прихватил, — как можно скромнее сообщаю я и показываю.

— Ничего лещишко, на жаркое годится, — одобрил дядя Федя. — А вон там, в кустах, мужик огромного подцепил. Килограмма на три, говорят.

— Так это же я и есть, — обрадованно говорю ему.

— Рассказывай, — не поверил дядя Федя. — В твоем-то всего граммов восемьсот будет.

— Ну так что! Все равно это я.

Посмотрел он на меня, как на самозванца, и отправился восвояси.

«Ладно, — обиделся я. — Иди ищи того мужика».

Потом уже, ближе к дому, еще двоих встретил. Они тоже заявили:

— Это что. А вот там, в кустах, мужик такого бугая выудил!

— Братцы! — взмолился я. — Так это же я и есть. Честно говорю!

Они хоть ничего не сказали, но тоже, вижу, не поверили. Чувствую, ушла моя слава к тому мужику в кустах. И чем больше я буду рассказывать, тем меньше мне будет веры.

— Ух, какую рыбину большую поймал!

— Это что, — вдруг неожиданно вырвалось у меня. — Вон там, в кустах, мужик настоящее страшилище вытянул.

— Ладно, не горюй, — успокоил меня Максим. — Когда-нибудь и ты такое же страшилище вытянешь:

До сих пор надеюсь.

Как жизнь, Семен?

Глава первая

Мама

Помню, как умирала мама…

По ночам в коридоре трещат стены. Ледяные узоры покрыли стекла.

Первый раз за все свои тринадцать лет встречаю такую зиму. Правда, мама вспоминала, что, когда я родился, тоже стояли лютые морозы. Она несла меня из больницы и поморозила себе руки. Это было на второй год войны. Тогда немцы подошли близко к городу и в сухом воздухе слышались орудийные залпы. Подумать только, как все было давно!.. Сейчас люди уже стали забывать о войне.

Мы сидим на полуостывшей лежанке — я и трехлетняя сестренка Таня. Сестренка капризничает, и ее все время надо чем-то занимать. Долго тянется день, многое можно вспомнить, перебрать все игры. А часовая стрелка будто примерзла к циферблату.

Мы вбираем ртом воздух и дуем. Белесый пар летит струей и потом тает. Мы стараемся дослать струю к самой стене, глубоко вдыхаем и опять дуем.

Занятие это мне не по душе — нет настроения. Но оно нравится Тане. И я мирюсь: только бы сестренка не плакала.

До стены остается совсем немного, кажется, дунь посильнее — и все будет в порядке. Таня незаметно подвигается: жульничает. Не могу терпеть нечестности. Я тяну ее за платье назад. Платье трещит… Крик! Слезы!

Хриплый голос вдруг доносится снизу:

— Малинки… С огорода малинки…

Это мама. Она лежит на своей низкой кровати и, не мигая, смотрит в угол. На посеревшем лице выдаются скулы и острый нос. Она все время смотрит в угол, хотя там ничего нет. Так она лежит целыми днями.

Мы свешиваемся с лежанки:

— Мам! А малина летом бывает.

— Малинки-и!

У меня по спине пробегает озноб.

— Мам! Мы летом пойдем за малиной. В лес сходим. Ты потерпи.

— Бою-усь! — кричит Таня.

Мама судорожно передергивается. Странная улыбка появляется на ее лице. Она хочет повернуться к нам и не может.

— Танюша! — говорит она свистящим шепотом. — Чего ты, дурочка? Иди ко мне…

Через рубашку я чувствую теплое и частое дыхание сестренки. Глажу ее по голове, успокаиваю. Мама забывает о ней и опять смотрит в угол.

Снова можно играть. Продеваю в пуговицу две длинные нитки, связываю их на концах и дергаю короткими рывками. Пуговица раскручивается и гудит, как шмель, которого прикрыли кепкой. У Тани от восторга блестят глаза.

А день тянется долго…

Я соскабливаю пятачком ледяные узоры со стекла, разглядываю, что делается на улице.

Вот пробежали по дороге ребята с сумками — из школы. А я не учусь уже целую неделю, с тех пор как маме стало совсем плохо. Ее хотели положить в больницу, но мама почему-то не согласилась, и теперь к нам ходит доктор Радзиевский…

Какой чудной грузовик с прицепом проскочил! Прицеп — целый вагон, серебристый, с красной полоской наискосок борта. На улицах он появился совсем недавно — возит продукты. И сейчас, наверно, проехал к «Гастроному», где трамвайная остановка.

Мы живем в поселке Текстилей, который отделяется от города рекой.

Если идти от трамвайной остановки мимо «Гастронома», увидишь фабрику — два громадных кирпичных здания с башнями. Мне всегда думалось, что стоит взобраться на одну из этих башен — и откроется, как в сказке, удивительный мир.

Я даже представляю: весь город перед тобой, и кажется он не настоящим. Во все стороны по улицам бегут игрушечные трамвайчики и автомобили. Волга и та выглядит узкой ленточкой, а ширина ее в наших местах около километра.

Слева от фабрики стоят пятиэтажные корпуса для рабочих. За корпусами начинается Чертова Лапа. Раньше, говорят, тут было вязкое болото, затягивало скотину и даже неосторожных людей. Сейчас болота и в помине нет, стоят дома, и перед ними асфальтированные тротуары. А название — Чертова Лапа — до сих пор осталось.

Захочешь пойти в другую сторону от трамвайной остановки — выйдешь к кинотеатру. Тут же рядом стадион и большой старый парк. В парке пруды с позеленевшей водой. На берегу одного из них стоит школа. Другой раз играют в хоккей — из окна, как с трибуны, все видно.

Самое замечательное в поселке Текстилей — фабрика. Работают на ней тысячи. Выходят рабочие со смены и идут, идут — минут пятнадцать.

Почти все в поселке работают на фабрике. Возьми хоть дядю Ваню Филосопова, хоть Марью Голубину, хоть отца Тольки Уткина — Алексея Ивановича. Да и мама работала там, пока не болела. Она ткачиха…

В полдень к нам пришел доктор Радзиевский. Он старательно обметает снег с валенок, неторопливо снимает пальто. Потом, потирая озябшие руки, подходит к маме.

Мы с Таней смотрим на него и ждем, что он скажет. У доктора совсем седые волосы и розовые уши, — наверно, от мороза. Он стоит, чуть наклонившись к маме, и видно, как выпирают из-под серого пиджака худые лопатки.

Живет доктор на глухой улочке в собственном доме, неподалеку от нас. Дом маленький, в три окошка, и тоже постаревший, как и его хозяин. Мало кто помнит, когда Радзиевский поселился в нем.

Было это еще до революции. Тогда на фабрике часто болели чахоткой, и работать доктору приходилось много. Но он никому не отказывал, ходили к нему в любое время дня и ночи.

После революции по совету доктора в бывшем доме управляющего фабрикой открыли ночной санаторий, где рабочие отдыхают по очереди.

Сейчас в поселке большая поликлиника, но Радзиевский, по старой привычке обходит семьи, и ему все рады.

А еще доктор умеет играть на скрипке. Я иной раз иду около его дома и остановлюсь, послушаю. Играет он обычно что-нибудь грустное и задумчивое. Наслушаешься — и плакать хочется.

Доктор долго смотрит на маму, притрагивается к ее глазам и бормочет — у него привычка разговаривать с самим собой. Чудно он говорит, многие слова совсем непонятны. Вот и сейчас он сказал что-то такое, что повторить трудно.

— Скучаем, молодые люди? — спрашивает он и приставляет оттопыренный большой палец к носу — начинает дразниться. Но мы не обижаемся, а смеемся.

Сегодня он не прослушивал маму, и это удивительно. Раньше он всегда спрашивал, что болит.

Когда он собрался уходить, я соскакиваю с лежанки и подаю ему пакетик с деньгами.

— Что такое? — любопытствует он. Осторожно развернул пакет, поморщился и положил на стол.

— Это вам! — почти кричу я. — Вера велела…

Доктор будто не слышит. У него такое лицо, словно он сейчас затопает ногами.

Он уходит, а я опять забираюсь на лежанку. Снова медленно тянется время. Таня спит. Пытаюсь читать, но ничего не получается: держу книгу перед глазами, а сам думаю о докторе.

Когда он идет по улице, все спешат с ним поздороваться. Наверно, никто в жизни не осмеливался обидеть его, потому что он лечит больных и хорошо играет на скрипке. Я вырасту и, пожалуй, тоже буду играть на скрипке. Это просто, надо только записаться в музыкальный кружок при клубе, там есть все инструменты. Но больных мне лечить не хочется: они скучные. Я лучше буду моряком на большом корабле, как дядя Коля Семенов, который приезжал летом в отпуск и заходил к нам чинить в дверях замок…

Размечтался и не заметил, как уснул. Разбудила меня Вера, когда пришла из техникума. Вере недавно исполнилось семнадцать лет. Соседи поздравляли ее и говорили, что она совсем невеста. У нас в доме была однажды свадьба, и там была невеста. Румяная, пышная, она сидела за столом в розовом платье и все улыбалась, показывала золотой зуб. Вера на невесту ничуть не похожа, она совсем худенькая.

— Доктор был?

От Веры несет морозом. Щеки у нее раскраснелись. Из техникума, который находится в другом конце города, Вера ходит пешком, через плотину, потому что на трамвае надо делать большой круг. Быстрее пешком дойти.

— Что сказал доктор?

— Ничего.

— Так и ничего? — не поверила она.

Лицо сразу стало сердитое и озабоченное. Я уже и не помню, чтобы она задорно смеялась, как раньше. И все из-за мамы. Стряхиваю с себя остатки сна и говорю:

— Похоже, он сказал: дело плохо.

— Да? — упавшим голосом переспросила сестра. В ее глазах появилось тревожное недоумение. — Ну не тяни ты душу, говори по-человечески!

И я неожиданно для себя повторяю непонятное докторское слово:

— «Ле-е-талис».

Вера трясет меня за плечо:

— Проснись же, Сема! Что сказал доктор?

— Леталис! Я слышал.

Вера совсем растерялась, опустила руки.

— Сема, ты же знаешь, что такого слова вообще нет! Вспомни хорошенько, так ли сказал доктор?

Наконец она убеждается, что я достаточно проснулся, чтобы не нести чепухи. Она разбирается на столе и видит пакетик с деньгами.

— Почему не отдал? Забыл?

— Не берет он. Развернул — и обратно на стол.

— Так и знала! — Вера всплеснула руками, как это часто делала мама. — Надо было мне самой. Разве у тебя есть подход к людям?..

Это верно, подхода у меня нет, мне не раз говорили об этом. Был такой случай. Обязали меня в школе научить Витьку Голубина решать задачи по физике. Целое воскресенье на него потратил! Все идут в кино — на «Подвиг разведчика», а я Витьку учу. Вечером ребята в прятки играть, а я Витьку учу. Зубрили, зубрили, он вдруг и вскипятился. Заорал, что вообще ему никакие задачи не нужны, что у него уже голова вспухла и таких, мол, учителей, как я, он видеть больше не желает. Чуть не подрались. А в школе ребята сказали, что во всем виноват я сам. Витька трудный, к нему надо с подходом. А чем я виноват, если у меня нет этого самого подхода?

Спросившись у Веры, я собрался гулять: надо зайти к Тольке Уткину, узнать, какие задали уроки. Но тут появилась бабушка Анна. На ней вязаная кофта с множеством дыр, словно в бабушку пальнули из охотничьего ружья; на голове полушалок, а из-под него выбиваются седые волосы — ей уж скоро на пенсию. Лицо у бабушки Анны все в морщинах, руки сухие, узловатые, кожа на них потрескалась от присучки нитей.

— Ох, касаточки мои! — заголосила она жалобно. — За что же страдать-то вам, сиротиночки неутешные! При солнышке тепло, при матери добро. У детины заболит пальчик, а у матери — сердце. А без нее-то как?!.

Она всегда начинает с этого, как приходит, мы уже к ней привыкли.

Вера спросила, не знает ли бабушка Анна ненароком, что такое «леталис». Бабушка Анна долго думает и говорит виновато:

— А может, знала, да забыла. Слов всяких пропасть, поди-ка упомни.

— Наверно, какое-нибудь медицинское, — делает предположение сестра.

Бабушке Анне теперь не сидится.

— Грамотеев в доме много. И то пойду, поспрошаю.

До ее возвращения я никуда не ухожу. Мне тоже интересно знать, что это за слово.

Бабушка Анна обошла все квартиры, но ничего не узнала.

Тогда Вера решила, что я ослышался, больше расспрашивать нечего, надо садиться обедать.

И мы сели обедать. Не успели ложку ко рту поднести, в дверь тихо постучали. Вошел дядя Ваня Филосопов. В руках у него очки с одним стеклом и потрепанная книга.

— Извините, — вежливо сказал он, топчась у порога.

Вера пригласила его присесть, но он отказался.

— Извините, — повторил дядя Ваня, на этот раз почему-то шепотом. — Вы интересовались словом «леталис». Это латинское слово переводится «смертельный…»

Мама умерла под утро.

Меня словно кто толкает. Я силюсь открыть глаза и не могу. Мне кажется, что в комнате много людей, они ходят и мешают друг другу.

— Зеркало завесьте, — доносится голос бабушки Анны.

Зеркало закрывают, когда в доме покойник, — об этом я где-то слышал. Но никак не могу понять, зачем вся эта суета в комнате. Будто я сижу рядом с мамой, мы пьем чай и слушаем, что говорят вокруг нас.

«Они думают, что я умерла», — шепчет мне мама и нехорошо смеется.

Наверно, я закричал, потому что меня стали успокаивать. Тут уж я совсем проснулся. Поеживаясь от холода, соскакиваю на студеный пол, но бабушка Анна неожиданно сильными руками укладывает меня обратно в кровать.

— Спи, еще ночь…

Она морщится и поминутно вытирает глаза подолом передника. Жалеет маму. Ведь они вместе работали…

Я креплюсь, чтобы не заплакать. В горле стоит горячий комок. Кашляю, но звук получается странный, непохожий на кашель. Мама! Хорошая, милая мама, как же мы без тебя? Плачу, уже не стесняясь.

Маму одевают во все белое, кладут на стол. Соседи расходятся. Каждый, прежде чем уйти, гладит меня по голове. Это почему-то неприятно. Я закрываюсь одеялом. Мне хочется быть совсем одному…

Рядом сладко спит Таня. Она не просыпалась и не знает, что мама умерла.

Никогда не забуду этого дня. Приходили и уходили люди, оставляя на полу лужи от растаявшего снега. Сначала пришла молоденькая девушка из фабкома, Тося Пуговкина, и сказала, чтобы Вера получила ссуду на похороны. Но Вера ответила, что ей сейчас не до этого. Пусть ее Тося Пуговкина извинит, но она никуда не пойдет. Тогда пошел я. Кассирша, у которой я получал, деньги, тоже пыталась погладить меня по голове, но я сказал, что не надо — я не маленький. Она странно стала смотреть на меня да так и проводила своим взглядом до самой двери.

Затем пришла тетка Марья Голубина — Витьки Голубина мать. Она поплакала вместе с Верой и сказала, чтобы Вера не расстраивалась, маму на фабрике уважали и уж всегда помогут, если нам туго придется.

— Что понадобится — сразу приходи. А мы тоже будем наведываться. — И, уходя, добавила: — Верочка, слышишь? С музыкантами я договорилась. К четырем часам соберутся к вашему дому.

— Спасибо вам, — смущенно сказала Вера.

В полдень заявилась бабушка Анна с человеком в длинной до пят накидке. У человека пышная борода — не хуже, чем у Черномора, которого я видел в кино. На голове — шапочка-котелок. Это оказался поп из Федоровской церкви. Есть у нас такая за поселком, со всего города старухи в нее собираются. Я раз на пасху с ребятами пробрался туда. Пройти-то прошли, а обратно не протолкаться было. Хорошо еще, что попы крестный ход организовали. За ними и выбрались.

Вера укоризненно посмотрела на бабушку Анну: «Зачем, мол, ты привела его?» — но отказать постеснялась. А та разглядывала рукав своей прострелянной кофты, вздыхала: «Ничего, дескать, не поделаешь: обычай».

До обычаев бабушка Анна охоча, другой раз скажет осуждающе: «А в старину-то вот как было…» И начнет рассказывать. Послушать ее — уши вянут… А однажды такой переполох устроила, что все будто с ума посходили. Откуда-то узнала, что на Всполье привезли дикого человека. Многие из любопытства ходили на станцию. Конечно, там никого не было, но никто не хотел признаваться, что его так легко одурачили. И все говорили: «Есть такой человек, в клетке сидит. Волосатый с головы до пяток, а ростом — Петр Первый рукой до макушки не дотянется».

Только наш учитель зоологии Валентин Петрович сразу сказал, что в нынешнее время дикий человек — это досужие выдумки, потому что мы живем в век цивилизованный.

Поп отогрелся и стал читать молитвы. Слова у него вылетали так быстро, что сразу можно было догадаться: куда-то спешит. Я так ничего и не разобрал. Напоследок он помахал кадилом, похожим на маленький самоварчик без крана, и в комнате запахло ладаном.

Вера, стесняясь, торопливо сунула ему деньги, а он грустно смотрел на нее и не уходил. Тогда она догадалась и добавила еще.

— Сироты они, батюшка, — оправдываясь за Веру, говорила бабушка Анна.

Глава вторая

Сирота

Мы сироты, да еще круглые. Это известно чуть ли не всему поселку. Не успел я появиться в школе, какой-то балбес, которого я и по имени не знаю, выпучил на меня удивленные глаза и окликнул:

— Сирота!

А потом ошалело понесся по коридору.

С этого и началось:

— Сирота! Дай списать по русскому. Тетрадь дома оставил.

— Эй, сирота! Пять раз по загорбку плюс четыре. Все это делим на тебя одного. Сколько получается?

— Слушай, отчего греки в нашем веке вверх головами ходят? Не знаешь? А еще сирота!

Не появись в это время староста класса Лева Володской, не знаю, что бы и было. Лева схватил меня за руку, удержал…

— А ну, марш отсюда! — прикрикнул он на ребят и добавил удивленно: — Вот остолопы! Забавляются…

Маленький, хотя и плотный, он казался не таким уж сильным, но его побаивались и уважали. В начале года стали выбирать старосту и весь класс закричал: «Володского!» Потому что он и в прошлом году был старостой и работал неплохо.

— Превосходная идея, — сказал Лева, покручивая пуговицу на моем пиджаке. — Пока ты сидел дома, мы шефство над октябрятами взяли. Первоклашки — народ замечательный: то покажи, это сделай. Тебя тоже прикрепили — три мальчика и две девочки из первого «б» класса. Сходи к ним, они ждут.

— А чего я с ними делать буду?! Не умею я.

— А я, думаешь, умею? — спросил Лева. — Тоже не умею, а хожу. Проводил их в раздевалку, одеться помог и то работа. — Лева отвернул пуговицу от пиджака, с интересом посмотрел на нее и, нисколько не смущаясь, передал мне. И сказал: — А на ребят, которые тебя дразнили, ты не обижайся. Это они просто так, по глупости.

Я не обижался и даже подумал, что совсем неплохо быть сиротой: все о тебе заботятся, занятие подыскивают, расспрашивают, что и как. Конечно, каждый по-своему.

Только мы поговорили с Левой, подошел Витька Голубин. Тот самый Витька, которого я учил решать задачи по физике. Мы с тех пор почти не разговаривали, сердились.

— Здорово, Коротков, — сказал на этот раз Витька. Пожал мне крепко руку, как самому лучшему приятелю, улыбнулся. Витька, как всегда, худенький, небрежно одетый. — Ты ведь не обижаешься, что я не приходил к тебе в эти дни? Я нарочно не ходил. Когда мне бывает скучно или еще что, я убегаю и сижу один. Что-нибудь такое говорю: рапортовал да недорапортовал, стал дорапортовывать — зарапортовался. Вот скажи-ка несколь-раз — полегчает. Приди я, тебе было бы не очень приятно.

Вот это, я понимаю, товарищ! Я пожал ему руку и сказал, что не обижаюсь и он правильно сделал, что не приходил.

— Видишь! — обрадовался Витька. — А меня заставляли к тебе идти.

Но всего больше меня поразил учитель Валентин Петрович.

— Как жизнь, Семен? — спросил он, как равный разного. Я даже поперхнулся от неожиданности.

— Ничего, Валентин Петрович, жизнь хорошая, — почему-то сказал я и прибавил для осторожности: — Вот уроки запустил…

— Ну, это беда небольшая, — сказал он. — Догонишь…

После уроков нас оставили на классный час. Так называется у нас собрание, на котором обсуждаются школьные дела за неделю.

За столом рядом с Валентином Петровичем стоял Лева Володской. Он посмотрел к себе в тетрадку и заявил, что за неделю не было ни одной двойки, троек восемь, остальные четверки и пятерки. Потом он поругал одного ученика, который на уроке немецкого языка бросил реактивную галку. Галка приземлилась на тетрадке отличницы с первой парты и вымазала чернилами всю страницу. Страницу пришлось вырвать, а ученика выгнать за дверь.

— В порядке общественной нагрузки, — сказал вдруг Лева, — мы поручили Голубину навестить Сему Короткова, который не мог ходить в школу, потому что у него болела мама. Пусть Голубин доложит, как он выполнил это поручение.

Я взглянул на Витьку. Он пожал плечами и поморгал: мол, выручай! Тогда я встал и заявил, что у нас с Витькой иной подход: если у тебя какое горе, то сиди один, потому что очень неприятно видеть, как тебе сочувствуют. Поэтому Витька ко мне и не приходил.

Ребята загалдели, кое-кто засмеялся. Лева закричал: «Тише!» Но его никто не стал слушать. Пришлось вмешаться Валентину Петровичу, который сказал, что если у Короткова и Голубина такой оригинальный подход к вопросам дружбы, то тут уж ничего не поделаешь, придется смириться. «Только в следующий раз, — добавил он, глядя на Леву, — когда понадобится навещать кого-нибудь, пусть классный организатор подумает, кого послать, взвесив все „за“ и „против“».

Лева глупо заморгал, потом посмотрел на меня, на Витьку и, кажется, ничего не понял. Витька в это время шевелил губами. Он, наверно, старался выговорить без запинки: рапортовал да не дорапортовал, стал дорапортовывать — зарапортовался.

И еще мне пришлось удивляться вечером — у Тольки Уткина.

Раньше, бывало, придешь к ним — Алексей Иванович или совсем тебя не заметит, или, в крайнем случае, спросит:

— Что скажешь?

На такой вопрос всегда отвечать трудно, тем более взрослому человеку, поэтому молчишь. И он молчит, отвернется. Как будто рассердился на тебя, а за что — убей, не знаешь. А тут вечером прихожу, он читает газету. Не успел я поздороваться, он повернулся и говорит:

— Похоронил мать?

— Похоронил, дядя Леша.

— Значит, теперь сирота?

— Сирота, дядя Леша.

Алексей Иванович набил желтой ваты в мундштук папиросы, неторопливо прикурил и опять спрашивает:

— Чем ты теперь займешься?

— Совсем не знаю…

— Хм… Не знаешь? Тебе тринадцать с лихвой. А раньше с десяти лет знали, что делать. Работали! На фабрике работали. Как там у поэта Некрасова… «Плачь детей», что ли? «Колесо гудит, гудит, гудит…» Надо думать, по карманам шарить начнешь?

Такой уж у Алексея Ивановича характер. Умеет он задавать вопросы, на которые подумаешь, как ответить.

— Почему я буду по карманам шарить?

— Чудак! В твои годы и к плохому, и к хорошему одинаково тянет… Вот и скажи, кто за тобой приглядывать будет? Дядя?

— Не возьму в толк: почему за мной должны приглядывать? Может, я грудной ребенок?

— Ты сопляк! Мальчишка! — внезапно рассердился Алексей Иванович. — Не научился еще разговаривать со старшими. Передай сестре, возьму я ее в цех. На хорошее место, где мать работала. Учиться-то уж она, наверно, не будет?

— Хорошо, дядя Леша, передам.

Но он не слышит, продолжает читать газету. Это правильно. Ему надо всего много знать, он начальник цеха. Он стал начальником в войну. Тогда на фабрике мало мужчин работало: воевали. А он демобилизовался раньше, после ранения. Теперь все в цехе подчиняются Алексею Ивановичу, даже дядя Ваня Филосопов, а он много старше и до войны еще был помощником мастера.

— Ты все здесь? — спрашивает Алексей Иванович. — Я сказал, что Анатолий придет не скоро.

Ничего такого Алексей Иванович не говорил… Вообще он немного странный.

Я слышал, как однажды он наказал на работе бабушку Анну. Она только пришла на смену, не успела еще за станок стать — видит, идет по цеху Алексей Иванович, сердитый! Бабушка Анна вежливо поздоровалась, а он молчит. Провел пальцем по станку и спрашивает:

— Кто за вас станок чистить будет?

— Я от сменщицы такой приняла, — простецки ответила бабушка Анна.

Тут он и пошел. Сколько вам говорить, что половина браку от грязи! И почему нарушаете установленный порядок, дескать, выговора вам не хватает?!

Ни за что ни про что испортил бабушке Анне настроение и скрылся в своей конторке.

Минут через двадцать появился снова. Посмотрел, как бабушка Анна ловко работает, виновато кашлянул.

— Не обращайте, — говорит, — внимания на мои давешние слова. Погорячился я и, видно, напрасно.

Бабушке Анне промолчать бы — хватит и того, что он осторожно извинился перед ней, а она ему:

— Да как же не обращать-то, родимый мой! Ты же меня при всех облаял!

На этот раз Алексей Иванович уже не шагом, а почти бегом в свою конторку. Сел и написал приказ: за плохое содержание оборудования поставить бабушке Анне на вид.

Все читают, сочувствуют, а бабушка Анна только руками разводит.

Вот тебе и дядя Леша! Никак не ожидаешь, какую он штуку выкинет.

— До свиданья, дядя Леша!

— Путь счастливый!

Но едва я успел повернуться — в дверях сам Толька, волочет за собой санки. Ясно, что катался с горы: все пальто вывозил в снегу. Толька самый толстый в нашем классе. Ребята смеются над ним, но он не обижается: привык. Говорит, что сам не знает почему, а каждую неделю прибавляет в весе. Раз мы взвешивались с ним в бане. За неделю он прибавил полкилограмма. Ему все советуют заниматься гимнастикой и кататься на лыжах. Но вместо лыж он катается на санках.

— Ты ко мне, значит? — отдышавшись, спросил Толька. — Это хорошо, что зашел. Поговорить надо.

Я поинтересовался, о чем он хочет говорить со мной, тем более, что днем вместе в школе были.

— Пойдем провожу, там узнаешь.

Мы вышли на улицу. Было уже совсем темно. Только у трамвайной остановки на большом доме играла огнями пожарная реклама: «Уходя, гаси свет» — и на фабричной трубе тускло светилась лампочка.

Вечерами здесь все затихает. Кончается в клубе последний сеанс, засыпают крепким сном рабочие, пришедшие со смены. Расцвеченными кубиками выглядят разбросанные в беспорядке дома.

— У тебя родственники есть? — спросил Толька.

Он прекрасно знал, что у меня, кроме двух сестер, других родственников нет, спрашивал просто так.

— Раз никого нет, тебе надо проситься в детский дом. Все так говорят. А то избалуешься, в тюрьму попадешь. И Таньку отдайте. Больше вам никак нельзя, потому что вы теперь круглые сироты. Если бы отец был, тогда туда-сюда. И мачехи хорошие бывают. Совсем не ругаются. Женился бы на другой… В детский дом я к тебе буду заходить, — пообещал он. — Каждый день.

— Тебя, Толька, не пустят, не полагается.

— Тогда ты ко мне будешь приходить.

— Меня тоже не пустят.

Толька замолчал растерянно.

— Сбежишь, — неуверенно предположил он.

— Может, сбегу.

— Жаль, не война сейчас, — опять начал он. — Кабы война, в армию можно… сыном полка. Я бы и то пошел. Читал книгу про сына полка? И обут, и одет, и сахаром кормят. Совсем неплохо.

Войны нет. Нет и папы. Он пришел в самом конце войны, после ранения. Сначала все лежал с перерывами в госпитале, потом решился на сложную операцию и умер. Таня тогда только родилась, мама говорила, что папа ее и не видел.

— Школу закончишь, пойдешь на фабрику, — успокоил Толька. — Рабочие требуются… Хочешь, и я с тобой вместе пойду?

Мы долго еще с ним говорили в том же духе. Наговорившись досыта, стали прощаться…

— Приходи к нам чаще, — сказал Толька. — Папа о тебе все спрашивает. Боится, что ты теперь обязательно избалуешься.

Мне показалось, что и Толька этого же боится, хотя и не представляет, как я вдруг избалуюсь.

Когда я вернулся домой, там еще не спали. За столом сидели Вера, бабушка Анна и дядя Ваня Филосопов. На блюдечке перед дядей Ваней лежала гора окурков. Вера тискала ладошками виски; волосы у нее развились, но она не замечала. Она была красивая и странно напоминала кого-то знакомого, очень близкого. Я перевел взгляд на стену и вздрогнул. Там висела мамина увеличенная карточка. Помню, мы еще говорили, что на карточке мама вышла моложе и почти не похожей на себя. А она тогда засмеялась и сказала, что фотограф нарочно сделал ее красивой. Вера сейчас мне показалась мамой, какой она была на карточке, и от этого стало и хорошо, и больно.

— Как же я их отдам… Что вы! — тихо говорила Вера. — Как-нибудь проживем…

Увидев меня, она замялась и покраснела. Я понял, что и они тоже обсуждают, как нам жить дальше. Видно, уж так заведено, чтобы все заботились о сиротах. Знала бы мама… Она все сокрушалась: «Пропадете вы без меня!» И захочешь пропасть — ничего не получится: не дадут.

Дядя Ваня долго откашливался, хотел что-то сказать и робел…

— Я извиняюсь, — выговорил наконец он. — Хорошая женщина была Катерина, жить бы да жить. А судьба вон как распорядилась…

— Все там будем, — вздохнула бабушка Анна.

Дядя Ваня придавил к блюдечку папиросу, проследил за синей струйкой дыма, сказал убежденно:

— Техникум надо кончать, Вера Анатольевна. На фабрику успеешь прийти. Да и у станка оно… сами понимаете…

Он так и не досказал, что понимает Вера. Протер измятым носовым платком единственное стекло в очках и запоздало добавил:

— Я извиняюсь.

Прав Иван Матвеевич, — вмешалась бабушка Анна. — Я могу сболтнуть лишнее… старая! Он не такой, зря не скажет. Отдай, Верочка, ребят. В детском доме им хорошо будет. Глядишь, Сему к специальности пристроят. Когда на ноги встанешь — обратно домой выхлопочешь. И им радость, что сестра ученая. Молодежь жизни не понимает, а мы, всего изведавши, знаем, что к чему. Правильно он говорит: неученым все помыкают, все над тобой начальники…

— Цыц, старая! — оборвал ее дядя Ваня. — Не про то говорил я. И у станка нынче тоже голова нужна. Все равно надо учиться… «Неученым все помыкают!» — передразнил он. — Хорошим человеком, я извиняюсь, помыкать не станут.

— Я старая, могу наболтать лишнего, — покорно согласилась бабушка Анна.

Вера молчала. Я думал, они ее уговорили. Идти в детский дом мне даже хотелось.

Но она вдруг сказала:

— Ребят надо выучить. Пусть Семен десятилетку кончает. Кто о них заботиться будет? Детский дом — все же не родной дом. А Семену, — Вера кивнула в мою сторону, — учение дается.

— Ваше дело, — сказал дядя Ваня, но я советовал бы другое.

Мне было обидно, что они разговаривают обо мне, как будто меня здесь нет. Почему бы не спросить, что думаю я? Имею же я на это право?

Выбрав момент, когда все замолчали, я вставил:

— Пусть уж Вера учится. Лучше я пойду работать!

— Куда тебя возьмут, тринадцатилетнего! Помолчи уж!

— Раньше с десяти работали… Может, мне теперь по карманам шарить?

Вера подозрительно оглядела меня с ног до головы, пожала плечами.

— Что с тобой, Сема? — с удивлением спросила она. — Белены объелся? Откуда у тебя такие слова?

Откуда у меня такие слова? Не объяснять же им, что на эту тему мы уже разговаривали с Алексеем Ивановичем Уткиным.

Дядя Ваня засмеялся.

— Кем же ты хочешь быть? — спросил он.

— Моряком!

— Моряко-о-м?! Семен, ты еще глуп, я извиняюсь. Рано тебе работать. Моряком все мальчишки хотят быть, да мало кто бывает. Специальность рабочий человек выбирает с разумом, на всю жизнь.

— Но я не рабочий человек.

— Кто же ты? Маменькин сынок, который до тридцати лет за подол держится? Нет, браток, ты самый что ни на есть рабочий, коренной. Подучишься — да и на фабрику. Как отец, как мать, как твои деды и прадеды.

Это мне нравится. Я рабочий человек! Я буду выбирать себе специальность на всю жизнь. Стоит подумать!

— Понятно тебе? — спрашивает Вера. — А сейчас марш спать.

Она поднялась из-за стола. Лицо у нее усталое, глаза припухшие, видно, плакала перед этим.

— Спасибо, Иван Матвеевич, за совет, за участие. Я ведь тоже рабочий человек. — Она улыбнулась, мельком взглянула на свои маленькие руки. — Вот и выберу себе специальность по душе. Техникум все же закончу, вечерами или как-нибудь после. А пока решила на фабрику.

Глава третья

Я остаюсь за хозяина

И вот Вера собирается на работу. Она спешит, суетится, хотя еще очень рано, за окном ни зги. Просто ей кажется, что она непременно должна опоздать.

Все утро она только и делала, что наказывала:

— Сема! Тебе придется тут за хозяина. Смотри, не сожги квартиру!

— Сема! Придешь из школы, не забудь сварить суп.

Стала надевать мамин рабочий халат, увидела: нет пуговицы.

— Вот беда! Сема, где у нас нитки?

Будто не знает, что нитки лежат в ящике швейной машины.

Кинулась пришивать пуговицу — нитка, как назло, не лезет в ушко иголки. Совала, совала, сердясь на себя, и бросила. Пуговицу убрала в карман, иголку воткнула в халат и замотала ниткой.

— Смотри, Сема, никаких безобразий!

— Иди уж, — не выдерживаю я. — А то и в самом деле опоздаешь.

— Ну, пожелай мне ни пуха ни пера.

Уж если Вера привяжется, то выведет из терпения.

— Топай! Желаю!

— Сема, дерну за ухо!

Я запускаю в нее валенком, и она уходит.

Итак, я хозяин. Прежде всего тороплюсь начистить картошки. Оказывается нож тупой-претупой. Как им Вера резала, непонятно. Давно просила наточить, все было не до этого: то не хочется, то некогда. Достаю подпилок и точу нож. Проходит минут пятнадцать. Картошка — одна мелочь. Чищу, чищу, а в кастрюле не прибывает. Обдумываю, как бы сделать маленькую механизированную чистилку. Повернул ручку — и картошка, белая, как снег, сама сыплется в миску. Пока проектирую в голове машину, большая стрелка на часах скатилась вниз. Этак я и в школу опоздаю. Бросаю все и начинаю будить Таню. Сколько ей ни кричи, не слышит. Спящую посадил на кровать, а она опять валится, чмокает припухшими губами. Тогда беру ее под мышки и ставлю на пол. Ходим с ней по комнате взад и вперед. Таня семенит ложками, не открывая глаз.

Пришел Толька Уткин, пережевывая на ходу булку с колбасой. Оторопело остановился у порога, смотрит на нас выпученными от изумления глазами.

— Ты что делаешь? — задает глупый вопрос.

— Сестренку ходить учу, — отвечаю я, продолжая шагать с ней по комнате.

— Так она же умеет!

— Разучилась. Днем ходит, а ночь проспит и опять забывает. С тобой такого не было?

Он переводит взгляд с меня на Таню. И еще больше удивляется, когда Таня, проснувшись, наконец спрашивает:

— Куда ночь ушла?

— В другой дом.

Толька пожимает плечами. Видимо, он не уверен, что присутствует при разговоре нормальных людей. Сестренка тянет меня к двери, канючит:

— Пойде-е-м в другой дом.

— Нельзя, Танечка. Видишь, Толька пришел, мне в школу надо.

Она протягивает руку к колбасе. Колбасу Толька поспешно прячет за спину. Но тут же, устыдившись своей жадности, отламывает кусок. Таня берет колбасу обеими руками.

— Это зачем? — упрекаю я ее. — Бяка, тебе нельзя.

— Колбаса бяка? — недоверчиво переспрашивает она и задумывается. Потом они с Толькой садятся прямо на пол и оба аппетитно завтракают. Меня угостить Толька не догадался.

— Сейчас пойдем к бабушке Анне. Она тебе сказку расскажет, — начинаю я подготавливать сестренку, а то такой рев устроит, хоть уши затыкай.

— Длинную сказку?

— Самую длинную, какая бывает.

— А какая бывает?

Вопросам ее нет конца. Но вот готово. Таня одета. Мы идем к бабушке Анне и застаем ее очень расстроенной. С самого утра над ней подшутил дядя Ваня Филосопов.

— Хуже, чем подшутил, посмеялся над старухой, — с обидой говорит бабушка Анна.

Он заявился к ней невыспавшийся, с распухшей щекой и сказал, чтобы она ровно через десять минут была у него. Бабушка Анна удивилась и стала спрашивать, что такое случилось и почему надо придти ровно через десять минут. На это дядя Ваня ответил, что любопытство не порок, а большое свинство.

И вот ровно через десять минут, снедаемая любопытством, она бежит к дяде Ване, рывком открывает дверь — и на нее обрушивается залп всевозможных ругательств.

— Старая кочерга! — кричит дядя Ваня. — Что, вежливость твою корова языком слизнула? Добрые люди сначала постучатся — и входят. А из тебя серость пошехонская наружу прет. Не видишь, я тут эксперимент произвожу?!

Он сидит на стуле перед дверью, держится рукой за щеку и раскачивается от боли. А на суровой нитке, привязанной к дверной скобке, болтается почерневший коренной зуб. Дядя Ваня надумал, как избавиться от больного зуба. Самому вырвать духу не хватило. Он привязал к скобе, бабушка Анна рванула дверь, и все получилось как бы не нарочно.

Дядя Ваня хоть и ругается, но по глазам видно, что «эксперимент» удался как нельзя лучше.

— Уж такой шутник — не приведи господь, — сокрушенно сообщает бабушка Анна. Потом, вспомнив, зачем мы пришли, торопливо говорит:

— Посижу с Танюшкой, как не посидеть. А вот уж уйду на пенсию, все время буду ее к себе забирать — и мне веселее. А сейчас я во вторую смену. Придешь, чай, к этому времени, не забудешь?

— Не забуду. Уроки кончатся — я мигом.

Бабушка Анна одобрительно смотрит на меня, она тоже чувствует, что я хозяин, все на мне теперь.

— Значит, ушла, сердечная, — говорит она о Вере и, указывая на Тольку, продолжает льстиво: — Его отца надо благодарить, на хорошее место устроил. Ткачи больше зарабатывают.

То, о чем говорит бабушка Анна, похоже на правду. Ни за что бы Вере не попасть в ткацкий цех, не будь там Алексея Ивановича. Рабочие туда не требовались, а Вера тем более: ей еще пока нет восемнадцати лет и по закону она не имеет права работать в ночную смену. Таких, как она, считают невыгодными работниками и берут неохотно, потому что им надо создавать особые условия. Но Алексей Иванович сказал Вере:

— Закон что телеграфный столб: перепрыгнуть нельзя, а обойти можно. Так что приходи без всяких…

И теперь Вера будет работать как все. Она очень довольна и говорит, что покажет себя, вот чуток пообвыкнет.

— Верно — его собираются выдвинуть кандидатом? — спрашивает Тольку бабушка Анна.

Тот пожимает плечами, ему ничего не известно.

— Уж такой подходящий — строгий и уважительный. Справедливости ему не занимать, — продолжает она льстить, не обращая внимания на то, что Толька смущается.

Раз бабушка Анна слышала, можно не сомневаться, что так и есть — быть Алексею Ивановичу кандидатом. Она дотошная до новостей. Правда, и впросак попадает, как, например, с диким человеком.

Мы оставляем Таню и идем в школу. Мороз щиплет щеки, скрипит под ногами снег. Чтобы согреться, катаемся по гладкой, раскатистой дороге. Здесь-то я не хозяин, солидность мне ни к чему.

В этот день я дежурный по классу.

На первой перемене только открыл форточки и собрался протереть доску тряпкой, в дверь просунулась мальчишечья круглая мордашка с челочкой на широком лбу и пропищала:

— Можно вас спросить?

— Попробуй, — отозвался я.

— Скажите, пожалуйста, вы будете Сема Коротков?

— Угу, — подтвердил я, начиная догадываться, в чем дело. — Заходи давай. Ты один?

— Не… мы все.

Мальчуган шагнул от двери и следом за ним, толкаясь, еще четверо, все такие же круглоголовые, с любопытными глазами. «Три мальчика, две девочки из первого „б“ класса, — вспомнил я, что говорил Лева Володской. — Народ куда как замечательный: то покажи, это сделай».

— Что же вам показать? — озабоченно спросил я.

Они переглянулись и засмеялись.

«Видали! — рассерженно подумал я. — Еще насмехаются!».

Я совсем не знал, как с ними быть.

— Может, вам чего-нибудь сделать?

Первоклашки сразу оживились, глазенки у них заблестели.

— Ага, сделать, — Сказал тот, что заглядывал в дверь. — Флажки на парту сделать.

— Это еще зачем?

Ребятишки опять переглянулись и уставились на меня явно неодобрительно: экий, мол, ты недотепа.

— Мы играем. Нет троек — флажок на парте; получил когда — спрятывай обратно, ставить нельзя, пока четверку не дадут.

— Молодцы! — искренне похвалил я и пожалел, что, когда учился в первом классе, такой игры не знал. — Будут вам флажки. На большой перемене сделаем временные, из бумаги. А потом настоящие принесу… Теперь говорите, кого как звать, познакомимся.

Круглоголовый, что, заглядывал в дверь, был, по всей вероятности, заводилой. Едва я пригласил знакомиться, он выступил вперед, ткнул пальцем себе в грудь и важно сказал:

— Меня Федя. А вот Андрейка и Олег, а потом еще Наташи — Соколова и Ильченко. А всего у нас в классе семь Наташ.

— Семь, — подтвердили Наташи.

Всю большую перемену я раскрашивал бумагу, вырезал флажки и наклеивал их на палочки. Первоклассники охотно помогали. Чтобы флажки не падали, я вылепил из булки аккуратные треугольнички, нечто вроде основания. Хоть неказистые флажки, но получились. Октябрята остались довольны.

Еще больше они обрадовались, когда после четвертого урока я примчался в раздевалку.

Одевать малышей я умел: ведь мне приходилось часто гулять с Таней.

Глава четвертая

Голубое платье

Два раза в год — в октябрьские и майские праздники — по всей главной улице поселка, где проходит трамвайная линия, развешиваются портреты лучших рабочих фабрики. Под каждым портретом — фамилия и цифра, насколько человек выполняет месячную норму.

Люди едут на трамвае и любуются теми, кого знают в лицо, обсуждают, кто похож, а кто не очень.

Раз нарисовали дядю Ваню Филосопова. Не так уж здорово получился он: какой-то тощий, с лохматыми бровями, но дядя Ваня был доволен. Если случалось ему проходить с кем-нибудь мимо, он, оживленный до суетливости, показывал на свой портрет и говорил:

— Чем не начальник, я извиняюсь. Смотри, взгляд какой! Хо-хо! Даем стране угля, хоть мелкого, но много.

И добавлял страстно: — Мы еще выявим себя!

И выявил. По словам Марьи Голубиной, прославился на весь поселок. Но лучше рассказать по порядку.

Скоро будут выборы в местные Советы. Я хоть и не голосовал ни разу — лет мало, но знаю, как это делается.

В день выборов жители поселка от восемнадцати лет и старше идут на избирательный участок в нашу школу.

Ровно в шесть открывается участок. На длинных столах, покрытых красной материей, расставлены по алфавиту крупные буквы. С какой буквы начинается твоя фамилия, к тому месту и подходи. Там тебя отметят и дадут список кандидатов в депутаты. Пока избиратели еще не проголосовали — в списке кандидаты, а как голосование закончится, они уже депутаты.

Получишь список и иди с ним в маленькую комнату-кабину. Если какой кандидат тебе не нравится, можешь его вычеркнуть, это разрешается. А чтобы ты лучше знал своих кандидатов и не вычеркивал при голосовании, для этого перед выборами устраивают встречи с ними, а на стенах домов развешиваются их биографии и портреты.

Перед выборами все жители нашего поселка стали толпиться у расклеенных листков. Шутка ли, на листке портрет Алексея Ивановича Уткина и описание всей его жизни.

Вот что там было написано:

«Алексей Иванович Уткин родился в 1912 году в семье крестьянина деревни Высоково Ярославской области. По окончании начальной школы работал в хозяйстве отца. В 1935 году тов. Уткин поступает на фабрику слесарем по ремонту машин. За короткий срок он продвинулся от рабочего до начальника крупнейшего цеха, показал себя способным руководителем.

Всю свою сознательную жизнь тов. Уткин проработал на производстве честно и добросовестно, тем самым заслужил почет и уважение коллектива. В первые годы Великой Отечественной войны он находился в рядах защитников Родины, за что награжден орденами и медалями».

Теперь я, как иду из школы, обязательно заверну к листку, где об Алексее Ивановиче написано. Всю биографию наизусть выучил.

Раз смотрю — у листка стоят двое, разговаривают. Одного я сразу узнал — доктор Радзиевский, второй был неизвестный.

— Это который Уткин? Что-то не разберу.

— Что вы, доктор! Вам-то, старожилу, не к лицу путать. Почти сосед ваш.

— Сосед? У нас здесь Уткиных семейств пять. Все соседи. Это те, что приехали недавно?

Собеседник доктора весело рассмеялся.

— Для вас два десятка лет — сущий пустяк. Они еще до войны приехали сюда.

— Да, время, — вздохнул доктор. — Ну что ж, в добрый путь.

«Добрый путь, дядя Леша!» — повторил я понравившиеся слова.

Прихожу в этот день к дяде Ване Филосопову. С Алексеем Ивановичем они вместе работают. Раньше, пока Уткин не стал начальником цеха, они, говорят, друзьями были. Теперь дружба распалась. Конечно же, дядя Ваня радуется, что его бывшего друга выдвинули кандидатом! На эту тему мне очень хотелось с ним поговорить.

— Читали про дядю Лешу? Вот человек, а? Поискать!

— Так, — мрачно проговорил дядя Ваня. — А я, по тебе, не человек? И другие, что без чинов ходят, тоже не люди?

— Нет, — растерялся я. — Почему? Все-таки здорово…

— Куда здоровей!

— Он всю свою сознательную жизнь работал и на производстве отличный мастер.

— Языком чесать он мастер.

Разговора явно не получалось. Сегодня дядя Ваня что-то не в духе. Даже не обернулся ко мне, не пригласил посидеть. Он подшивал свои старые валенки и хмурился. Наверно, потому, что валенки были заплата на заплате.

Пришел день выборов. Утро ясное, морозное. По радио, не переставая, передают праздничные марши. На улице люди идут приодетые, с веселыми лицами.

У нас на столе дымится пышный пирог. На мне чистая рубашка, белая, с вышивкой. У Тани новый передник. А Вера в своем самом лучшем платье в клеточку.

— Сегодня мы пойдем в кино, — объявляет Вера, и Таня радостно хлопает в ладоши. Ее хлебом не корми, лишь води в кино.

Соседи с утра очень вежливые. В коридоре то и дело слышится:

— С праздничком. Еще не голосовали?

— Собираемся.

Или:

— Уже! И концерт посмотрели.

В такой день грешно сердиться. Забываются все обиды. Но вот появляется бабушка Анна и начинает ругать дядю Ваню.

— И как сдурел, право! Хоть ты, Верочка, образумь его. Тебя он послушается. Сама знаешь, последние недели на ножах с Уткиным. Сегодня шлея под хвост попала, вот и куражится.

Как упустить такой интересный случай! Бегу к дяде Ване, который, по словам бабушки Анны, хочет голосовать против Алексея Ивановича.

С первого взгляда догадываюсь, что у него праздник. На столе бутылка водки, банка кабачковой икры и крупно нарезанный хлеб. И сидит за столом дядя Ваня один. Что поделаешь, если он бобыль, никого у него нет. Даже разговаривать приходится самому с собой.

— Ты мне достойного подай, — говорил дядя Ваня. — Или такого, которого я не знаю, не видел. Может, он покажется достойным. А Уткина Лешку я знаю… В войну очень хорошо узнал, цена ему имеется. Право мое, хочу быть среди тех, без которых никогда не бывает ста процентов…

Дядя Ваня взглянул в мою сторону, подумал что-то, широко улыбнулся и, похлопав ладонью по свободному стулу, сказал:

— Садись. Гостям завсегда рады. Жаль, что ты ничего не понимаешь.

Дальше он понес такую чепуху, что я никак не мог разобрать, что к чему.

Наверно, он так бы и просидел за столом весь день, если бы о нем не вспомнили на избирательном участке. Дверь открылась, и вошла девушка в черной шубке. Что-то было в ее лице знакомое. Я присмотрелся внимательнее и вспомнил: та самая из фабкома, что приходила к нам после смерти мамы, Тося Пуговкина. В руках у нее был ящичек-урна.

Она думала, что дядя Ваня болеет, не может сам прийти, но он сидел перед ней совершенно здоровый. Поэтому девушка крепко осердилась.

— Что вы, гражданин Филосопов, ясановщину разводите? — с укором спросила она. — Вас там ждут, а вы… Стыдно!

Ну и интересные дела потом начались! Разводить ясановщину — намек на то, что ты, как две капли воды, похож на семью Ясановых, которая прославилась в поселке своим вздорным и скандальным характером. Самое обидное оскорбление у нас!

С кем его сравнивают! Дядя Ваня даже задохнулся от злости. Будь перед ним мужчина, ох и задал бы он ему! Но перед ним стояла девушка в шубке с очень светлыми, чистыми глазами. Что ей сделаешь? Потому-то дядя Ваня только и сказал:

— Не ожидал от вас, я извиняюсь!

Лицо у него сумрачное, на лбу складки.

Правда, и девушка оказалась на редкость настойчивой.

— Долго будете задерживать? — сердито спросила она. — Надо бы понять, что и мы отдыхать хотим.

Но дядя Ваня остался непреклонен:

— Не уговаривайте. Пусть за него голосуют другие.

— Это вы про кого? — подозрительно спросила девушка.

— Алешку Уткина, героя вашего! Вот про кого.

— Гражданин Филосопов! Во-первых, товарищ Уткин ваш кандидат. Вы его выдвигали? Во-вторых, если так желаете, ваша воля, вычеркивайте его. Все равно ваше мнение не сыграет роли.

Лучше бы не говорить ей этого. Говорят, умен, кто сначала подумает, а потом промолчит.

— Не сыграет! — возмутился дядя Ваня. — Вот еще как, я извиняюсь! Можете идти, Филосопов с вами разговаривать не хочет.

Я уж думал, этим все и кончится, она обидится и уйдет. Да не тут-то было, плохо еще дядя Ваня знает людей.

Девушка приблизила к нему свое раскрасневшееся лицо и почти прошептала:

— Запомните! Не быть по-вашему.

Дядя Ваня только руками развел. Он, наверно, и сам залюбовался ею, потому что глаза его заблестели, на лице появилась добрая ухмылка. Но вдруг он прижал руки к груди и заохал:

— Проклятое сердце!.. С чего так… Ох, душит, не могу…

— Пить не надо, — безжалостно вставила девушка.

— Ваша правда, не надо… Да что же это такое! Ох, черт возьми!..

Теперь девушка перепугалась. Она кивнула мне:

— Мальчик, дай воды! Живей!

Воды в комнате не оказалось. Схватив кружку, я бросился в коридор к крану и там столкнулся с бабушкой Анной и Марьей Голубиной. Они направлялись к дяде Ване. Видно, бабушка Анна захотела переполошить весь поселок.

Когда я возвратился, увидел такую картину. Тетка Марья стояла перед дядей Ваней и ругалась на чем свет стоит. Тот виновато моргал и пытался спорить:

— Можешь не принимать всерьез. Только против воли я не пойду. И у меня есть на это право…

— Меня то интересует, — с укором говорила тетка Марья, — почему ты, как рыба, молчал при обсуждении? Кого боялся? Всегда отмалчивался, когда не надо, а потом разговоры по сторонам. Если твоя критика верная, разобрались бы… Отсталыми настроениями живешь Иван Матвеевич.

— Сплошной пережиток, — подтвердил дядя Ваня.

Я поднес ему кружку, но он отстранил ее рукой.

— Уж от кого другого, но от тебя, Иван Матвеевич, не ожидала. Ты же серьезный человек! Говорю я с тобой не как доверенное лицо выдвинутого кандидата… Мы с тобой не один год вместе работаем.

— Хватит Марья, — смущенно увещевал ее дядя Ваня. — Хотел созоровать. Пусть останется между нами.

— Эх, Иван Матвеевич! — с сердцем сказала тетка Марья. Махнула рукой и направилась к двери. Дядя Ваня тоже стал одеваться.

— Бывают же такие люди — все чем-нибудь недовольны. Посыпься манна с неба и то скажут — не густо. Выдвинули хорошего человека кандидатом — и опять не так.

Я сразу вспомнил, как у нас рассказывали про одну женщину. Она все время к месту и не к месту говорила: «Кошмар! Кошмар!» Однажды ей говорят: на рынке картошка подешевела. «Кошмар!» — заявила она и пошла покупать эту самую картошку.

— Хорошо, Толька, когда отец депутат?

— Не все равно — депутат или не депутат.

— А все-таки?

— Что ты пристал! Ничего хорошего нету. — Он засмеялся чему-то своему и заявил: — Ляльку спрашивай, она скажет.

— Почему я должен Лялю спрашивать? Я у тебя узнать хочу.

— А мне говорить нечего. Конечно, поздравляли. Знакомые приходят и говорят ему: «С тебя прочитается. Большим стал». Папа только смеется. А Лялька — та хитрая. Вечером говорит: «Большим стал, а дочке купить ничего не можешь!» На платье выханжила. Папа ей: «Откуда я тебе денег возьму? Да и платьев у тебя дюжина. Куда больше? Подожди хоть до получки». А она отвечает: «Пусть будет чертова дюжина — тринадцать». Предрассудков она не боится. Ну, раз ей, и мне пообещал на фотоаппарат «Зоркий». А у меня уже скоплено порядком. Представляешь? Куплю «Киев» — лучше.

— Вот, а говоришь — не все равно…

— Конечно, все равно! Он мне и до этого никогда не отказывал. И еще к нам бабушка Анна приходила.

— Врешь, Толька! Она-то зачем?

— Вдруг понадобится что, к кому идти — к депутату, по знакомству все сделает. За этим и приходила, не смотри, что она такая, — она хитрая.

Расспросил его обо всем и позавидовал. Вот люди живут! Интересно, весело. А ты!.. По вечерам скука невыносимая. Таня рисует квадратики и линии, шепчет про себя: «Вот лошадка! Вот человечек!» Вера занимается по хозяйству или шьет. Сейчас она кроит зимнее пальто сестренке, старое совсем износилось. Пальто нужно к утру. С завтрашнего дня Таня идет в детский сад.

Сестренка похудела, стала строже, а в глазах появилась грустная теплота. Видно, нелегко ей на фабрике, да и хозяйничать еще не научилась — денег до получки не хватает. Веру я очень люблю, особенно последнее время, когда мамы не стало. Вот пойду работать — возьму ее с фабрики, пусть доучивается в техникуме. Я непременно буду много зарабатывать, чтобы денег хватило на всех. На эту тему мы разговариваем часто.

— Сему мы на инженера выучим, — говорит Вера.

Она другой раз смотрит на нас, смотрит, а потом и скажет протяжно:

— Хорошие вы мои! Вот погодите, мы еще заживем не хуже других. Дадут мне отпуск, и поедем все вместе в деревню. Потом пойдем куда-нибудь пешком, а остановимся там, где понравится. Может, около железнодорожной будки, но обязательно в лесу. Станем провожать поезда и слушать, как поет ветер.

Вера любит мечтать вслух. Глаза в это время у нее влажнеют и блестят. И веришь: будет так!

Сегодня она тоже мечтала. Рассказывала, как мы накопим денег и поедем к морю. Моря никто из нас не видел. Даже уговорились с получки откладывать сколько-нибудь. Как отложим, сразу и вспомним, что на море собираемся.

Я достал старую мамину шкатулку, обитую медью, стал надраивать до блеска. Сюда мы будем класть деньги.

В то время, когда я чистил шкатулку битым кирпичом, дверь распахнулась и в комнату ворвалась Ляля Уткина, Тольки Уткина сестра.

— Можно ли? — нарочно тоненьким голоском спрашивает она.

Ляля вообще любит покривляться, это ей нравится. Она учится в техникуме, в том самом, который оставила Вера. Раньше Ляля частенько прибегала к нам. А теперь что — какие у них общие интересы! Разве будет слушать, как работают ткацкие станки? А по вечерам Вера почти не гуляет, новостей у нее нет.

— Конечно, можно! — обрадованно говорит Вера.

А я Лялю недолюбливаю. Строит из себя красавицу, а у самой лицо, как бородавчатая картофелина. Пусть Вера радуется, если соскучилась, мне ни тепло, ни холодно. Сама же после будет злиться. В последний раз, когда Ляля ушла, она весь вечер злилась.

— Раздевайся, раздевайся! — торопит ее Вера. — У нас тепло, натопили.

Ляля снимает пальто и медленно поворачивается кругом, будто что ищет. На ней новое голубое платье.

— О-о-о! — Вера, зардевшись, с восхищением ощупывает материю, заставляет Лялю повернуться еще раз.

— Неужели нравится? — спрашивает Ляля. — Мне так не очень.

Куда уж там «не очень»: оторваться от зеркала не может. То вперед наклонится, то изогнется.

— Ой, что я тебе скажу! — Ляля шепчет что-то на ухо Вере.

Обе громко смеются. Потом опять шепчутся.

— На танцы идем? — предлагает Ляля.

Вера спрашивает нехотя, будет ли оркестр, кто еще собирается из подруг. И все же ей хочется на танцы. Я вижу это по глазам, которые она старается отводить в сторону.

— Иди, — говорю я. — Чего там, посижу с Таней.

Сестра быстро вскидывает на меня взгляд, лицо веселеет. Но вот посмотрела на Таню, вздохнула и опять стала мрачная.

— Сегодня не хочется, — говорит она Ляле. — Да и пошить надо. Как-нибудь в другой раз.

И что за привычка у людей говорить неправду? Ведь хочется ей на танцы, а сказать, что некогда, стесняется.

У Ляли заносчивый вид, губы сложены трубочкой. Она говорит:

— Ну и пожалуйста! Упрашивать не буду! Пожалеешь! Он будет там.

«Он» — парень, который давно как-то провожал Веру из кино. О нем Вера и Ляля вспоминают часто и в общем одобрительно. Из их разговоров я понял, что он самый настоящий хвастун. Ну кто с бухты-барахты рассказывает незнакомым людям, как его все уважают на заводе, сколько он зарабатывает в месяц? Наверно, хотел понравиться им, вот и рассказывал о себе все самое хорошее.

— Пожалеешь, уверяю тебя! — дразнит Ляля.

Придерживая подол нового платья, она плавно поворачивается, надевает пальто и уходит, не забыв напоследок поглядеться в зеркало.

Вера сидит не шелохнувшись, думает долго. Наверно, вспоминает те дни, когда мама говорила: «Хоть бы гулять шла, сидишь, как старая дева!»

Я подаю ей свою тетрадь, где решал задачу. Она смотрит в тетрадку, но ничего не видит и не понимает. Даже не замечает, когда я вытаскиваю тетрадь у нее из-под носа.

Таня начинает отчаянно пыхтеть: слезает со стула. Она украшает себя лентой, берется пальчиками за подол платья и кружится, как Ляля.

— Сядь! — кричит ей Вера.

Таня испуганно замирает. Губы дрожат, вот-вот заплачет.

— Пусть себе, — говорю я.

— А ты не лезь, не спрашивают!

Сестра ожесточенно крутит ручку швейной машины. Комната наполняется стрекотом.

— С вами разозлишься, — поясняет она. — Глаза бы не глядели!

Меня ее слова обижают. В чем мы провинились? Что слушали, как они говорили? Тогда обо всем шептались бы и дело с концом.

— Можешь не глядеть, — обиженно говорю я. — Никто тебе ничего не сделал. И Таня не делала…

— Не делала, — говорит Таня.

Вера дергает меня за ухо — страшная боль! Я рывком откидываюсь назад.

В тетради клякса.

— Сама теперь переписывай.

— Я перепишу! Я так перепишу!..

Получаю ни за что оглушительную затрещину. И Таня плачет…

Мир в нашей комнате нарушен. А до прихода Ляли было уютно.

Глава пятая

«Он»

Он появился неожиданно. Долго разглядывал нас с Таней темными непонятными глазами и был чем-то недоволен. Вера в это время незаметно прибирала раскиданные по стульям вещи и игрушки.

Пяти слов он не сказал у нас. Посидел, посмотрел и засобирался домой.

— Я провожу тебя, Коля! — торопливо сказала Вера.

Сестра вернулась через час вместе с Лялей. В этот вечер они рассуждали о жизни.

— Какое уж тут учение! — звонко и сердито выкрикивала Ляля. — Впору кусок хлеба заработать. Ведь надо прокормить такую ораву!

«Такая орава» — это я и Таня. Ляля говорит, совсем не стесняясь.

— Тебе, Верка, надо идти за военного. Не работай, не учись, всем обеспечена — красота!

Вера имеет на это свой взгляд. Усмехаясь краешками губ, она говорит:

— Гоняйся за ним, как ошалелая. Военные, они сегодня здесь, завтра загонят бес знает куда. Нет, благодарю. Да и без работы от скуки помрешь.

— Привыкнешь! Когда всем будешь обеспечена, не заскучаешь. Разве лучше каждый месяц кроить зарплату, как рваный лоскуток на платье? Куда ни кинь — все клин. Нет уж, я поступлю умнее.

Лялины разговоры мне не нравятся.

— Ага, — говорю я. — А если война? На фронт не возьмут вместе с мужем. Что тогда? Работать не умеешь, ничему не научилась — красота!

— Ой, Сенечка, напугал! — притворно ужасается Ляля. — Плохо ты знаешь, что такое война теперешняя. В тылу, думаешь, лучше будет, чем на фронте? Да и не нам думать о войне. Пока ее нет, хоть пожить.

— Если тебе нравится жить за счет мужа, живи, а Веру не уговаривай.

Мои слова для них неожиданность. Обе повернулись ко мне и смотрят с нескрываемым удивлением.

Ляля говорит язвительно:

— Здрасте, Семен Анатольевич! Рассудил! Значит, гробь на вас жизнь, старей, ничего не видя. А вырастете — спасибочко забудете сказать!

— Зачем ты, Ляля? — смущенно говорит сестра. — Он же еще маленький!

— Ничего себе маленький! Вмешиваться не в свои дела умеет. Разве его просили? Считает себя взрослым — пусть слушает.

И опять стали рассуждать в том же духе.

Я смотрю в окно на тесный ряд домов, которые кажутся слипшимися, особенно там, в конце улицы. Оттуда почти по крышам ползут, переваливаясь, волнующиеся дымные облака. Чуть повыше особняком плывет белое облачко, совсем не похожее на остальные, — гордое и красивое. Иногда его задевают другие, серые, но белое облачко легко освобождается от них, словно стряхивает небрежно, и снова вырывается на чистое небо, и растет, растет. Вот оно уже заслонило все окно. И вдруг я вижу, что это не облако, а… пограничник, закутавшийся до самых глаз в белый маскхалат. Что это пограничник, я догадываюсь по автомату, который висит у него на ремне дулом вниз.

«И моя жена тоже так рассуждает!» — кричит он.

«Не может быть! — удивляюсь я. — Это одна Ляля так…»

«Ха-ха-ха! — смеется пограничник и толкает меня автоматом в плечо. — Есть такие, конечно, как Лялька. А тебе-то что? Чудак!»

Я хочу возразить ему, но мешает автомат, которым он продолжает меня толкать в плечо, отвожу автомат рукой и слышу громкий смех. Около меня стоят Ляля и Вера.

— Не женись никогда, Семен, — насмешливо говорит Ляля. — Ишь, тебя одни разговоры усыпили!

— И не буду, — говорю я и отправляюсь спать.

Николай пришел на следующий день. Поздоровался солидно, дал нам с Таней по конфете.

— Что надо сказать? — спросил он.

— Спасибо! — разом ответили и я и Таня.

И снова Вера суетливо ходила по комнате, не зная, чем занять руки. Украдкой поправила волосы, незаметно посмотрелась в зеркало. Она стеснялась Николая и робела в его присутствии. Только грустные глаза ее светились непонятной радостью.

С тех пор он стал навещать нас каждый день. Теперь уж не сидел молча — неразговорчивость как рукой сняло. Входил — и первые его слова были:

— Добрый день! Все дома сидите? А на улице теплынь, гулять да гулять! Свежий воздух — это здоровье.

Сообщал он это, если даже был двадцатиградусный мороз, если сам отогревал закоченевшие руки у лежанки. Вера, кажется, не совсем его понимала. Только иногда после его слов на ее лице появлялось смущение, словно ей было неудобно за Николая. Но это на миг. А так она поспешно соглашалась с ним. И как будто боялась его.

— Иди погуляй с Танечкой, — говорила мне Вера.

Мы отправлялись на улицу — дышали свежим воздухом. Когда Таня зябла и начинала хныкать, шли к бабушке Анне.

— Что, разве опять у вас? — любопытствовала она. — И пусть, нечего ей в невестах засиживаться! Без поры, без времени солнце не взойдет, молодец на девицу не глянет. Уж и то вижу: расцвела! Как за каменной горой за ним будет. Самостоятельный будто, серьезный и зарабатывает много.

Откуда только бабушка Анна узнает все новости? Принялась рассуждать, как легко будет жить за серьезным, самостоятельным человеком. Примеры приводила из своей жизни. А примеры эти доказывали другое. Она любила своего мужа до самой смерти и всегда будто говорила ему: «Сухари с водою, лишь бы сердце с тобою».

Кончилось тем, что она начала вытирать подолом покрасневшие глаза: вспомнила про сына, который погиб на фронте.

— Мальчишкой все в летчики собирался, а поступил на механический завод, про самолеты и не вспоминал.

— Тогда, наверно, и самолетов не было? — не удержался я.

— Как же не было! Аэропланы… Так вот и осталась одна. Для кого жить-то теперь?

Бабушка Анна ставила самовар — она любила чаевничать. Самовар пел на разные голоса и, казалось, продолжал ее тоскливый рассказ — тоже жаловался на свое одиночество.

— Ты, голубь, приходи уроки ко мне делать, — говорила она на прощанье. — Никто тебе здесь не помешает.

В следующие разы, когда Вера начинала вертеться перед зеркалом, накручивать волосы на бумажки-жгуты, тихонько напевать и смеяться чему-то своему, я молча одевал Таню, собирал тетради:

— Это куда? — с поддельным удивлением спрашивала сестра.

Я ее перестал понимать. Молчит, молчит, потом вдруг бросится к Тане, поцелует и скажет: «Разве я вас оставлю! Никогда!» Нервничает, если Николай задерживается, суетится, когда он приходит, а стоит ей остаться вдвоем с Лялей — безжалостно высмеивают его. Все разберут: и что любит, и какая у него походка, и какой разговор. И поминутно хохочут, как сумасшедшие.

Глава шестая

Пашка и Корешок

Витька Голубин о себе говорит так:

— Я могу и еще хуже учиться, потому что у меня способностей нету.

Кто ему внушил про плохие способности, неизвестно, но он верил этому и учился из рук вон плохо, нисколечко не старался. Получит двойку — спокоен, выгонят из школы — не приходит день, два. В конце концов за ним посылают: по закону о всеобщем обучении нельзя ученика оставлять без внимания. Мать у Витьки хорошая, никогда не била его, но тяжело переживала все неудачи сына, уговаривала. Только ее уговоры мало действовали.

Однажды идем мы с Толькой Уткиным в школу, слышим — кричит кто-то. Оглянулись: несется Витька Голубин. Он уже нагонял нас, но вдруг поскользнулся и упал.

Витька стал уверять нас, что дальше идти совсем не может и если, значит, мы настоящие друзья, то должны его вести. Он обнял нас за плечи, и мы пошли.

Витька еле передвигал ушибленную ногу. Сначала нас все перегоняли, а около школы мы совсем остались одни.

— Опоздали! — забеспокоился Толька и подавленно добавил: — Из-за тебя, Голубок. Нелли Семеновна теперь покажет…

— Что ты! — глупо хмыкнул Витька. — Какая Нелли Семеновна! Первый урок — география, у меня записано.

Сверили по дневникам. У Витьки первый — география, у нас — алгебра. Значит, он неправильно списал уроки, напутал.

В школу мы пришли притихшие. Подталкивая друг друга, стояли около класса. Витька говорит:

— Тольке Уткину первому идти, ему ничего не будет.

Так и порешили.

Нелли Семеновна встретила нас взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Она была очень строгая.

— Здрасте! — сказал Толька и быстро сел за парту.

Учительница не успела моргнуть, так это у него быстро получилось. Мы тоже хотели сесть по его примеру, но не тут-то было.

— Почему опоздали? — спросила Нелли Семеновна.

— А я сейчас расскажу, — заторопился Витька. — Мы, значит, шли… Нет, они шли, а я их увидел. Упал, меня и повели…

Вот так объяснил! Уж лучше бы молчал. Когда он, прихрамывая, побрел к парте, Нелли Семеновна тихо и внушительно сказала:

— Выйдите из класса! Все! Да, да, и ты, Уткин!

Она решила, что Витька ее дурачит.

Мы очутились в коридоре. Обидно, конечно, что все так глупо вышло. Уткин совсем растерялся, боялся, что скажут отцу, попадет. Алексей Иванович насчет этого строгий. А Витьке хоть бы что!

— Видал! — отозвался он. — Даже не спросила, отчего и как. — И, словно раскаиваясь, продолжал: — А все из-за меня. Влетит вам теперь на следующем классном часе, и в «коленкор» попадете.

Последнее испугало Тольку еще больше.

— Ну да?! — не поверил он.

— Точно в «коленкор», как пить дать.

У нас в школе заведен интересный порядок. Провинишься — вызывают к директору. Там тебя не ругают, не совестят, а дадут в руки толстую тетрадь в коленкоровом переплете — вот и пишешь в ней: я такой-то, сделал то-то, обещаю, что больше этого не повторится.

Знаменитая тетрадь! Сколько в ней корявых росписей!

Другой уже давно окончил школу, стал взрослым, а из этой тетради — «коленкора» и сейчас можно узнать, что когда-то он приносил в класс нюхательный табак и, уличенный в этом, уверял, что табак дала бабушка как средство против насморка.

Или любят у нас в поселке играть в шары. Соберется человек двадцать, и у каждого свой шар: красный, голубой, оранжевый, черный — кому какой цвет нравится, тот в такой и красит. Игра простая, но не так-то легко выиграть. Надо так толкнуть ногой свой шар, чтобы он попал в чужой. Опытные игроки попадают в чужие шары «навесом». У них шар не катится по земле, а летит по воздуху и точно шлепается в чужой. Это высший класс игры.

До чего же это захватывающая игра! Придешь из школы, кое-как поешь — и в шары! Так заиграешься, что опомнишься только, когда стемнеет. И понятно, сразу за уроки. А в книге буквы кажутся разноцветными шарами. Утром просыпаешься — простынка и одеяло на полу. Значит, и во сне продолжал играть. А днем объясняй в «коленкоре», как получилось, что уроки остались невыученными.

Я только однажды расписался в «коленкоре», а Витька Голубин несчетное число раз. Как-то сразу две росписи поставил. Проиграл весь день в шары и совсем забыл, что по русскому языку задавали на дом учить басню. Вспомнил уже утром, в школе, когда услышал, как старательно декламируют басню отличницы с первой парты.

— А разве задавали? — растерянно спросил он. Девочки насторожились:

— Что, не выучил?

— Еще лучше вас выучил, — ответил Витька.

Он сказал так, надеясь выкрутиться. Но выкрутиться не удалось.

— Теперь пойдет к доске Голубин, — сказала учительница.

Витька встал сзади нее и начал читать с листка, который вырвал из книжки. Читал с выражением, подмигивая всему классу. Ребята шушукались по поводу такого беспримерного нахальства. Лева Володской вытянул шею и застыл, словно у него в горле застряла линейка. Отличницы с первой парты даже побледнели от волнения. Тут и учительница заметила что-то неладное, обернулась.

— Очень хорошо, Голубин, — сказала она. — Ставлю двойку. После звонка зайдешь в учительскую.

А Витька уже знал, как вести себя в учительской. Едва входит — глаза в пол, вздыхает тяжело, будто хочет сказать: «Так меня, так!»

На этот раз он оказался перед классным руководителем Валентином Петровичем. И сразу взор потупил.

— Что еще натворил? — спросил Валентин Петрович.

Витька поковырял носком ботинка пол, сказал жалобно:

— Я басню плохо выучил.

— И за это тебя послали в учительскую?

— Ну… не совсем за это, — говорит Витька. — Я хотел прочитать ее по книжке.

— Но ты же знаешь, что нельзя обманывать учителя?

— Знаю. Хорошо знаю, Валентин Петрович, — обрадованно отвечает Витька. — Получилось так…

— Вот-вот! У тебя всегда «так получается», — сказал учитель. — Прямо не знаю, что с тобой делать.

— И я не знаю, — вздыхает Витька.

Валентин Петрович повел его к директору, и Витьку заставили расписаться в «коленкоре». Только он вышел из кабинета, появились две отличницы с первой парты. Витька показал им кулак с обидно сложенными пальцами.

— Хулиган! — выпалили разом девочки и приготовились бежать. Но Витька гнаться за ними не собирался, он только состроил гримасу. Тогда они осмелели и добавили: — Дурак!

У Витьки зачесались ладони — так захотелось стукнуть. С трудом сдержал себя, отвернулся от девочек и стал разглядывать красивую доску под стеклом, что висела на стене. На доске были перечислены все те, кто окончил школу с золотой медалью. Чтобы развеселиться, Витька стал читать по складам их фамилии. За каждой фамилией ему виделся человек, как две капли похожий на отличниц с первой парты: чинный, неторопливый, умеющий выразительно говорить «хулиган» и «дурак». Витька подумал, что эти ученики никогда не выводили из терпения учителей и не расписывались в «коленкоре».

— Ты чего тут стоишь? — спросили между тем отличницы с первой парты.

— Нравится, — сказал Витька.

— Неправда, — возразили они. — Тебя вызывали к директору и ругали.

— И ничего подобного, — соврал Витька. — Меня тут часовым поставили. Директор сказал: «Никого не пускай в кабинет. Там… секретные документы. Только тебе доверяем охранять».

Витька сделал вид, будто взял несуществующий автомат на изготовку. Получилось у него так похоже, что отличницы даже немного попятились и, кажется, поверили. А в это время вышел из кабинета Валентин Петрович.

— Что ты тут крутишься? — безжалостно спросил он. — Марш в класс!

Опозоренный Витька сорвался с места, а в догонку ему опять неслось: «Хулиган! Обманщик!» Такого он стерпеть не мог. Спрятался за дверью и, как только в класс вошли отличницы с первой парты, поймал их за волосы и, подпрыгивая, запел: «Вот дурак! Вот обманщик!» Он так увлекся, что не заметил Нелли Семеновну.

Пришлось ему в этот день еще раз расписаться в «коленкоре» и отнести записку матери с вызовом в школу.

Поэтому Витька и не очень беспокоился, очутившись сейчас в коридоре. Зато Толька Уткин дрожал, представляя, что будет вечером, когда придет отец.

Витька немного подумал и сказал беззаботно:

— Мне все равно, домой так домой. Сегодня мамка блины печет. Слушай! — повернулся он ко мне. — Здорово будет, если ты пойдешь к нам! Мамка давно говорила, чтобы я тебя привел. Человек, говорит, сиротой остался, без ласки, а ты от него в стороне. Раньше друзья были… А теперь ты в беду попал, тем более…

— Почему я в беду попал? Ты Витька, путаешь.

— Вона! — возмутился он. — Сначала мать умерла — без никого остался, а теперь этот, как его, жених твоей сестры. Зачем вы ему нужны?

— Кто тебе сказал, Витька, про жениха? Я никому не жаловался.

— Чудак! Тут и жаловаться незачем. Видят. У нас плюнь — завтра всем известно. А тут такое дело, как не знать! Бабушка Анна еще не то говорила. Ты потому стал хуже учиться, что тебя выгоняют из дому. К ней уроки приходишь делать.

Видно, бабушка Анна на манер худого ведра: что вольется, то и выльется. Сама предлагала делать уроки у нее в комнате — и сама же наговаривает. Нечестно с ее стороны. А все, наверно, думают, что это я жалуюсь.

— Все неправда, Витька. Мы с Николаем не ссоримся, даже, если хочешь знать, дружим. И потом он мне никто. Буду я его слушать! Раз он ее жених, пусть она его и слушается. А мне что, трын-трава. И не жаловался я вовсе.

Наверно, я переборщил, потому что Витька хмыкнул неопределенно, но больше ничего не стал говорить. Что бы там ни было, а через минуту мы шагали к нему, оставив перепуганного Тольку у дверей класса. С нами идти он отказался.

День был морозный. Ветви лип, висевшие над головой, сыпали при каждом ветерке белую снежную пыль. Столбом поднимался дым из фабричных труб. В морозном, разреженном воздухе слышались звонки трамваев и гудки паровозов.

Мы миновали фабрику и подошли к жилым корпусам, что протянулись двумя ровными рядами. В некоторых окнах были открыты форточки, и оттуда валил густой пар.

Пятиэтажные корпуса были построены еще фабрикантом. Комнаты в них называли каморками. Раньше в каждой каморке жило по нескольку семей. Даже сейчас еще не всех расселили. Когда настроят достаточно домов, в корпусах оставят только стены и крыши, а внутри все переделают заново. Во всех квартирах поставят ванны.

По железной лестнице мы поднялись на третий этаж. В длинном коридоре бегали ребятишки. Привалившись к стене спиной, сидел прямо на полу парень с балалайкой. Неподалеку от него старуха в цветастом халате поставила на табуретку керогаз и пекла оладьи. Запах керосина и теста ударял в нос. Старуха покосилась на нас и, сплюнув в сторону, отвернулась. Я удивленно посмотрел на Витьку. Он рассмеялся.

— Не обращай внимания, — сказал он. — Она всех так встречает. Это Маша-артистка. Смотри!

Старуха гримасничала и пританцовывала, стоптанные тапочки глухо шлепали по полу.

— Она немного свихнутая, — объяснил Витька. — Ее никто не боится.

Парень, сидевший на полу, заметил нас и помахал рукой.

— Подойдем, это Пашка-мухоед, — сказал Витька. — Он, когда маленький был, мух ел. Тут комара проглотишь — охаешь, охаешь, а он мух — и ничего.

Пашка — большеголовый и курносый с рыжими пушистыми бровями. На вид ему лет семнадцать. Он взглянул на меня подозрительно и спросил:

— Чтой-то я тебя не видел? Ты откуда?

— А наш! С поселка, — небрежно пояснил Витька. — Мать вот умерла, отца нет. Живет с сестренкой, а она замуж хочет выходить. Свойский!

Такая аттестация произвела на Пашку благоприятное впечатление.

— На кулачках можешь? — спросил он.

Я растерялся. Как это «можешь»? Ну, стукнешь иногда кого-нибудь, ну, тебя стукнут — это не драка. Мое смущение Пашка оценил верно.

— Не можешь, значит. Тогда учись…

И он внезапно стукнул меня по руке около плеча. Рука сразу повисла. Пашка на то и рассчитывал.

— Подними! — приказал он.

Я попробовал поднять руку и убедился, что это сделать не так просто.

— То-то! — добродушно проговорил он, не обращая внимания на слезы, выступившие у меня на глазах. — Парень ты будто толковый. Таких люблю. Научу тебя на кулачках, потом хоть в боксеры записывайся.

Он даже не спросил, хочу я этого или нет.

— А ты вот что, — обратился он к Витьке. — Передай матери: пусть не вмешивается не в свои дела. А то работу подыскала — в смазчики, говорит, иди. Просил ее, да? Нашлась учительница. Так и скажи: не ее дело. Хочу — работаю, хочу — нет.

И сразу забыв, видимо, о чем только что говорил, перевел разговор на другое. Он похлопал по карманам и с явным огорчением сказал мне:

— Вот черт, папиросы кончились. Дай закурить!

— Я не курю!

— Ты не куришь! — вскричал Пашка. — Голубок, так ли это? Неужели салажонок не курит?

Витька подтвердил, что «салажонок» в самом деле не курит. С обворожительной улыбкой Пашка пообещал:

— Сегодня же научу. Что же ты?.. Нехорошо. Какой же мужик, если не курит и не пьет! Ты, наверно, и не пьешь?

— Не пью, — тихо подтвердил я.

— Ну вот! С виду вроде парень, а на деле — девчонка.

Он совсем застыдил бы меня, если бы не вмешался Витька, который сказал, что нам пора идти.

Пашка быстро оглянулся, высматривая кого-то в коридоре.

— Вот что, шантрапа, — сказал он. — Сейчас мой Корешок будет здесь. Айда вместе! Сегодня Корешок богатый.

Пашка остался поджидать Корешка, а мы пошли к Витьке.

Голубины жили в длинной, как все каморки, узкой комнате. Стояли кровать, большой окованный сундук, стол и две табуретки.

— Вот тут я и живу. Написала мамка заявление, обещают скоро квартиру дать в новом доме, — проговорил Витька, озабоченно заглядывая в прокопченную миску, стоявшую на столе. Потом со злостью отшвырнул ее, сказал возмущенно: «Ничего еще не варила!»

Он обшарил глазами стол и тут обнаружил записку. «Виталик, — писала мать. — Меня вызвали в фабком. Приду часов в пять и буду печь блины. А пока ешь кашу. Она в горшке на кухне. И учи уроки».

Записка полетела в угол.

— Уроков нам, кажется, не задали? — с юмором спросил Витька. — Пошли на кухню.

Корпуса несколько отличаются от обычных жилых домов. Самое любопытное, что в них одна кухня на целый этаж.

От раскаленных кирпичей громадной печки несло жаром. Я и раньше слышал, что кухни здесь — большие и многолюдные, вроде красного уголка. Зимой сюда собирается всегда много народу, иногда даже лекции читают. Принесут для лектора стол, сами присядут на корточки — и давай обсуждать международные проблемы.

Витька взял ухват с длиннущей ручкой и, отодвинув заслонку, стал доставать горшок с кашей, а я в это время с интересом осматривался по сторонам.

Остроносенькая девушка, расположившись на подоконнике, продавала билеты на вечерние сеансы в кинотеатр. Невдалеке от нее стояли женщины и «судачили».

Одна из них рассказывала, что получила из части, где служит сын, благодарность от командования. Сын — отличник боевой и политической подготовки и, кроме всего, секретарь комсомольской организации.

— Вот ведь, Васька-то! — восхищалась и завидовала женщина в фартуке, к которому, как комочки снега, прилипли пушинки хлопка. Она, видимо, только что пришла с фабрики: об этом было можно догадаться по ее усталому, потному лицу. — Хоть бы моего балбеса скорей призвали, сделали человеком, — с отчаянием выговорила она. — Измучилась с ним, бабоньки.

— Пристрожить ты его, Настя, не можешь, вот что, — отвечали ей.

— О Пашке говорят, — мигнул мне Витька.

Он все еще копошился с тяжелым ухватом у печки. На распаренном от жара лице выступили капельки пота. Витька никак не мог найти свой горшок с кашей.

Наконец он поставил ухват и, глубоко вздохнув, заявил:

— Тут сотня понапихана. Поди разберись, который твой. Плевать! Не помру и без каши.

Прощай сегодня уроки! Через минуту мы беззаботно шагали по улице.

Мы — это Витька, Пашка, я и сухопарый парень с бегающими глазами и вкрадчивым голосом — Корешок. Направлялись к кинотеатру.

Около кинотеатра — ровные площадки замерзших прудов. Стоят в безмолвии вековые деревья парка. А возле билетных касс шум и гвалт.

Корешок решил взять билеты без очереди. Он нахально полез к кассе. Пашка подталкивал его сзади.

Добравшись почти до окошечка, Пашка и Корешок вдруг вылезли обратно и бросились к очереди с другой стороны. Всем своим видом они выражали озабоченность и величайшую занятость.

Люди в очереди почему-то расступались перед ними и подозрительно оглядывались.

Билеты они купили, но отошли от очереди недовольные. Пашка винил за что-то Корешка, называл презрительно растяпой, а тот огрызался.

Только после я догадался, что они проверяли чужие карманы.

Кинокартина была про то, как один парень устроился на завод. На работе у него сначала ничего не получалось, и он совсем перестал разговаривать с людьми, замкнулся. Тогда комсомольский секретарь вызвал его к себе и стал говорить, что у многих не сразу получается, что не надо огорчаться: поступая так, он расписывается в собственном бессилии. «От себя не убежишь», — сказал секретарь под конец. После этого у парня стало здорово получаться. Он начал выступать на собраниях с критикой, что-то такое даже придумал, и его хвалили, а директор по такому случаю отвез его домой на «победе». Кончалась картина песней. Измазанные рабочие и этот парень в самой середине шли, обнявшись, по мостовой и пели. На них смотрели прохожие и, кажется, завидовали.

— Рабочие! — с гордостью сказал один прохожий, который был похож чем-то на Игоря Ильинского.

Вообще кино ничего, парень запомнился. Когда стану работать, тоже придумаю что-нибудь, а идя с работы, буду петь веселые песни.

Когда в зале вспыхнул свет, Пашка вздрогнул и стал протирать глаза. Оказывается, он все время спал. Вот удивительно! Как это в кино люди умеют спать?

— Заякоримся? — спросил Пашка сухопарого Корешка и так сладко зевнул, что и мне захотелось спать.

— Пшли! — небрежно, сквозь зубы процедил Корешок.

Вскоре мы сидели в пивной за столиком, накрытым сальной клеенкой, — «заякоривались».

Поллитровая кружка пива стояла передо мной. Было страшно подумать, что всю ее надо выпить одному. Пиво было горькое, с каким-то неприятным парным запахом.

Я давился и пил, чтобы не ославиться в такой замечательной компании.

Я смотрел на притихшего Витьку и смеялся. Чему? Сам не знаю.

А Витька часто мигал, тер себе щеки и уверял, что они у него стали как деревянные.

Мне сунули в рот горящую папиросу. Я курил, кашлял до слез, опять курил, до тех пор, пока не стало тошно, а потолок не начал колебаться.

Я все порывался сказать моим новым товарищам, что они чудесные ребята. Но как только раскрывал рот, Пашка проводил ладонью по моему лицу сверху вниз и говорил:

— Не рыпайся, салажонок!

Такое самоуправство меня обижало, а от Пашкиной ладони пахло чем-то кислым.

Разозлившись, я собрался уйти, но меня не пустили. Корешок хлопал меня по плечу и перемигивался с Пашкой.

…Проснулся я на кровати и не сразу сообразил, почему около меня Вера и бабушка Анна. На лбу лежало холодное полотенце.

— Рано начал, — обидчиво поджав губы, сказала бабушка Анна.

— Что я начал рано?

И тут только со всей ясностью всплыло: пивная, прокуренный воздух и мои новые знакомые. Вера отчужденно смотрела в сторону, на лбу у нее собралась горькая складка — точь-в-точь мама, когда сердилась.

— Каким же ты вырастешь, начав с таких-то пор пить? — продолжала бабушка Анна. — А тебя еще хотят на инженера учить.

Учить на инженера! Сколько раз слышал я об этом! Надоело! Все говорят о моем будущем так, словно я уже сейчас чем-то обязан им за их заботу.

Летом пойду работать, слушать никого не буду. Это я решил твердо.

А над ухом надоедливо гудел голос бабушки Анны, она вошла в свою роль:

— И хоть бы товарищи-то были порядочные. Рожи подозрительные, глазищи так и зыркают по сторонам! Все оглядели. Истинное слово — жулики.

Значит, я шел не сам, меня привели…

Глава седьмая

Учитель

За прогул меня и Витьку вызвали к директору. Тольке Уткину сошло: он ведь пропустил всего один урок.

Медленно, почти не дыша, записали мы в знаменитом «коленкоре» все, что вчера произошло на уроке Нелли Семеновны. Пообещали, что больше этого не случится, и расписались. А когда вышли из директорского кабинета, глянули друг на друга и фыркнули.

— Потеха! — растягивая слова, сказал Витька.

И все же на душе у меня кошки скребли: вдруг исключат, что делать буду?

Домой идти не хотелось. Вера стала относиться ко мне настороженно. Николая я, кажется, невзлюбил еще больше. Что нашла в нем Вера хорошего, совершенно непонятно. Недаром бабушка говорит, что иногда и сатана полюбится: каждому своя милая — самая красивая. Да я бы его и к дому близко не подпустил. Что из того, что он много зарабатывает и его уважают? Никогда ничему не обрадуется, не раскричится, если зол, не расскажет что-нибудь интересное. Знает только свое: «Свежий воздух — это здоровье».

Вчера он сообщил вдруг:

— Провожали с завода в Сибирь. За длинным рублем поехали.

— Не все, наверно, за длинным рублем, — вмешалась Вера. — Многих привлекает не заработок. Надоело дома, хотят повидать новые места. Строительство большое! Интересно! — И добавила мечтательно: — Будь Таня с Семой побольше, с удовольствием бы сама поехала.

— Нет, не новые места, а длинный рубль, — упрямо доказывал Николай. — Не могут здесь заработать, вот и едут. Думают, там легче, на стройках больше платят.

— Ты не прав, Коля. Девчонка в семнадцать лет… да она еще по существу не знает, что такое деньги, а ведь едет.

— Девчонки замуж хотят выскочить. На стройке много ребят.

Вера, не глядя на него, сказала:

— Грубый ты, Коля, и в людях только плохое видишь.

— Вижу, что есть. И тебе советую себя не обманывать.

Я думал, что они поссорятся. Если бы Вера продолжала настаивать, наверно, так и было бы. Но она уступила. Она всегда уступала. Он ей казался очень умным.

Вера его определенно боится и все равно ждет каждый день. Он ей нравится. Когда Николай у нас, она даже к Тане не так ласкова.

Раздумался и стало грустно. На уроках почти ничего не слышал, не видел. Нелли Семеновна вызвала меня отвечать, поставила двойку.

Лева Володской взглянул в мою сторону, покачал головой: быть мне отруганным. И верно, прилетела записка: «Коротков!!! Твое поведение возмущает. Возьми себя в руки. Староста».

Эх, Лева! Думаешь, я сам не злюсь на себя? Вырвал листок и настрочил: «Уважаемый староста! Готовлюсь держать ответ на очередном классном часе. Надеюсь на твое заступничество. Семен».

Лева получил записку, прочитал и показал кулак.

Когда Нелли Семеновна вышла из класса, Лева сел рядом.

— Ну, говори, что происходит в датском королевстве. Почему ты хватаешь двойку за двойкой? Тебе что, трудно? К тебе ученика прикрепить? Дождешься, так и сделаю.

— Потерпи, грозный староста. Пройдет немного, и я подтянусь.

— Вот это другой разговор, — обрадовался Лева. — А скажи, как твои октябрята?

— Чего им делается, растут, учатся. Федя, Андрейка, Олег, а потом две Наташи. А всего в классе семь Наташ. Великолепно!

— Ты мне зубы не заговаривай! — рассердился Лева. — Ты ответь, чем помог им? Они желают, чтобы им старшие товарищи во всем примером служили, подсказывали, как жить. Ты мне на это ответь.

— Ну тебя, Левка! Я и сам не имею представления, как мне жить, не то что других учить… Для октябрят я делаю кое-что, например, флажки… на каждом звездочка. Скоро гулять пойдем. Выведу всех на каток, пусть забавляются — Федя, Андрейка, Олег и две Наташи. Как ты думаешь?

— Полезное мероприятие, — одобрил Лева. — Пойду скажу и другим, чтобы тоже провели вылазку со своими октябрятами.

На большой перемене Витька отвел меня в сторону, шепнул:

— Пашка пришел, тебя спрашивает.

— Зачем я ему понадобился?

— Я не знаю, говорит — обязательно вызови.

Нехотя я пошел в коридор. Пашка стоял у самых дверей, чтобы в случае чего сразу сбежать. В школу чужих не пускали. Увидев меня, он заулыбался, рыжие брови поползли вверх.

— Здорово, друг! Может, решил не показываться? А я, понимаешь, в деньгах нуждаюсь. Позарез нужны. Когда принесешь?

— Я что-то не припомню, Пашка, когда я у тебя брал?

— Как «когда»? Да ты что, заспал? Али забыл, на чьи в кино ходил, на чьи кушал, пил? Зато я помню, не пьяный был.

Говоря это, он постепенно повышал голос. В коридоре было много знакомых ребят. Это меня стесняло.

— Жду монетки, помни, — сказал он так громко, что к нам стали подходить любопытные ученики.

— Нет у меня денег…

— Найди. Парень ты ловкий. Возьми дома.

Я вспомнил, как Вера на днях десятки раз пересчитывала свою получку, будто ожидала, что с каждым новым подсчетом денег прибавится. Купить надо было многое, на все не хватало.

— Не дадут мне дома. И взять негде.

— Чудак! Кто же просит? Возьми сам, попробуй.

И Пашка опять заулыбался, неискренне, противно.

— Нет, не будет этого. Не жди!

— Смотри, дело твое, — спокойно согласился он. — Бить буду, каждый день…

— Сколько я должен?

— А вот считай. Билет в кино, пирожное, пиво, сыр, водка…

— Откуда водка? Не пил я водку!

Пашка по-старушечьи всплеснул руками, на веснушчатом лице появилось деланное удивление.

— Вот так так! Ты думаешь, с пива опьянел? Как бы! В кружке мы тебе водку… ерша поднесли. Ха-ха! Понял? Так что гони. Еще мало с тебя, честное слово, мало…

— «Честное слово»! Не тебе, Пашка, говорить об этом. Сам звал, а потом деньги требуешь. Кот слизал твою честность!

— Ну ты, салага! Я могу и по-другому разговаривать. Видишь это? Такого кулака не пробовал? Тогда попробуешь. Приноси вечером монетки, а то завтра встречать приду.

Где достать денег? И надо было связаться с этим Пашкой! Я побежал разыскивать Витьку — только ему можно было рассказать об этом, спросить совета; Пашку он лучше знает, в одном корпусе живут.

— Этот Пашка — выжига, — сказал Витька. — И с меня хотел получить, да не отдам я, хотя и требует. Побьет — отстанет! Сам приглашал, я к нему не набивался. Не отдавай и ты: раз поколотит, два, а увидит, что без толку, и бросит.

Такой совет мог дать только Витька Голубин, больше никто. Не то страшно, что побьет, — сам себя презирать будешь, сознательно идешь на то, чтоб тебя били. Это, конечно, не выход. Попробовать занять? Но у кого? Я стал перебирать в памяти знакомых. У соседей нельзя: спросят, зачем понадобились. Да и дома потом узнают. Занять у Тольки Уткина? Отдать можно постепенно. У него деньги есть, он на фотоаппарат копит.

Услышав про деньги, Толька рассмеялся.

— Нету у меня. Спрашивал бы раньше.

— Толька, ты же на кинокамеру копишь, на «Киев». А мне, понимаешь, очень нужно.

— Коплю, а денег нету. Взял папа. Я, говорит, сам тебе после куплю. Понадобились ему зачем-то. На квартиру новую переезжать будем. Если хочешь, заходи вечером. Я расскажу, что тебе нужно, и он даст.

Нет уж, надо как-нибудь выходить из положения, но только не у Алексея Ивановича брать. Расспрашивать начнет, а потом с упреком заявит: «Говорил я тебе, что избалуешься. По-моему вышло. Вот уже и деньги понадобились».

Так ни до чего и не договорились. Я понуро брел по коридору, раздумывая, как бы выпутаться из этой неприятной истории.

У самой канцелярии я неожиданно столкнулся с Валентином Петровичем. Он всегда в военной гимнастерке, перехваченной широким ремнем, в галифе и хромовых сапогах. Когда он смотрит на тебя, глаза будто говорят: «Пожалуйста, рассказывай только правду. Я все равно о тебе много знаю».

Я поздоровался с Валентином Петровичем и хотел пройти мимо, но вдруг он остановил меня.

— Семен, ты что ищешь?

Я так и обомлел. Что это? Узнал откуда или сам догадался? Определил по моему виду?

— Я? Я ничего, Валентин Петрович… Просто так…

— Значит, мне показалось, — весело сказал он, в то же время пытливо вглядываясь в мои глаза. — Смотрю, Коротков идет мрачнее грозовой тучи и вниз смотрит, того гляди бодаться начнет. Ну, думаю, потерял, непременно потерял что-нибудь. Ты брось это, — как-то неожиданно добавил он.

— Я просто так, — пытался я уверить его.

Мы отошли в сторонку, чтобы не мешать в проходе. Валентин Петрович спросил, как привыкает Вера к работе, не поступила ли она в вечерний техникум.

Хотелось рассказывать обо всем. Видно, потому, что он спрашивал не ради приличия, а в самом деле интересовался, как мы живем.

— А у меня, Семен, к тебе просьба, — сказал он под конец, хитро сощурив глаза. — Видишь ли, какое дело… Как бы это тебе объяснить? Живет у меня чиж. Прямо прелесть птичка! Утром просыпаемся мы с дочкой, чувствуем себя, как в лесу! И до чего хорошо становится! Послушал бы ты, Семен, как она поет!.. А еще у нас в квартире громадный кот — Бузотером его зовем. Все норовит он достать чижа лапой, только и гляди за ним. Всю жизнь отравляет чижу своим поведением. Мы уж его и уговариваем, и ругаем — ничего не помогает. Кого-то надо выселять… Такая, Семен, дилемма.

«Вот оно что, — подумал я. — Чудной Валентин Петрович, не может сам управиться с котом».

— Понимаю, Валентин Петрович. Очень хорошо понимаю. Я этого кота живо: камень на шею — и в прорубь. Никто и знать не будет.

— Постой, постой! — оборвал меня учитель. — Ты что-то не так говоришь. Про другое я… Чтобы ты, например, взял у меня чижа. Пришел и взял… Я хотел тебя к себе в гости пригласить. Не хочешь насовсем — возьми на время. Жалеть не будешь, уверяю. Чудесный чиж, я тебе говорю.

Наверное, лицо у меня стало глупое-глупое. Показал себя живодером, и перед кем? Перед учителем биологии, который по должности обязан любить животных. Такой глупости я и сам от себя не ожидал.

— Смотри, Семен, я тебя не неволю, — продолжал уговаривать Валентин Петрович. — Не хочешь если, отдам другому. Такого чижа каждый возьмет с удовольствием.

— Зачем другому, Валентин Петрович? Лучше мне. Другой, может, и ухаживать за чижом не будет, уморит голодом.

Никогда я не держал птиц, не было у меня охоты к этому занятию. Но сейчас отказываться не стоит. Да и неплохо, если чиж будет каждый день петь по утрам.

— Тогда договорились, — сказал учитель.

Глава восьмая

Нина

Один мальчишка рассказывал в классе, что видел учительницу на речке с корзиной белья, и его подняли на смех — не поверили. Школьники почему-то думают, что учителя — не как все люди. Что, дескать, они только и умеют учить да следить, чтобы никто не баловался на уроках. И я так думал, пока не познакомился поближе с Валентином Петровичем.

В назначенный час я пошел к учителю домой.

— А, Семен! Проходи, пожалуйста! — радушно встретил меня Валентин Петрович. — Не стесняйся… Знакомься вот с Ниной.

На диване сидела девочка в коричневом платье и черном переднике. Читала. Шелковистые густые волосы завязаны на затылке голубой лентой. Лицо круглое, смугловатое. Большие синие глаза смотрели на меня с любопытством, словно спрашивали: откуда ты такой появился? Она была примерно моих лет. Аккуратно заложив страницу конфетной оберткой, девочка без смущения поднялась ко мне навстречу.

— Здравствуй! — сказала она с удивлением в голосе. — Это ты и есть Семен? Я думала, ты взрослый, большой.

Девочка задорно рассмеялась, взяла меня за руку и потянула к дивану.

— Вот садись. Рассказывай что-нибудь.

Я и сам подумал, что мне надо что-то сказать. Но рассказывать ни с того ни с сего я не мог.

— Ты что любишь читать? — спросила Нина.

— Все подряд. А больше про войну и про пограничников.

— И я тоже, — сказала она.

На этом и оборвался наш разговор. С девчонками вообще трудно разговаривать. Чтобы не сидеть истуканом, я стал оглядывать комнату. По углам и на стенах висели и стояли чучела разных птиц и зверей. Особенно мне понравилось чучело рыжей пушистой белки. На сосновом сучке она сидела на задних лапах, в передних держала позолоченный грецкий орех. На сучке была приклеена кучка такой же позолоченной скорлупы. Все как в сказке о царе Салтане.

Над окном прыгала в клетке махонькая птичка с желтой грудкой. Это и был тот самый чиж, которому не давал житья кот Бузотер. Нине, пожалуй, жалко расставаться с чижом. Чудаки, лучше бы гнали взашей кота!

— Какая у тебя смешная улыбка! — растягивая слова, сказала вдруг Нина.

Я невольно посмотрел в зеркало и ничего смешного не увидел. Курносый нос, круглые щеки, рот как рот, не очень большой. Все, как обычно.

— Ты всегда такой?

— Какой «такой»? — спросил я, начиная сердиться. То я показался маленьким, то у меня смешная улыбка. Всего разобрала. Можно подумать, что у меня вовсе ничего хорошего нет.

— Не злись, Семен, я хотела спросить: ты всегда такой неразговорчивый?

— Почему это «неразговорчивый»? Я разговорчивый, особенно если со знакомыми.

— Но мы с тобой познакомились! — воскликнула она. — Можно тебя Семой звать?

Она чем-то отличалась от девочек нашего класса. Тем бы только похихикать да пошептаться. Сначала я думал, они действительно о деле шепчутся, сообщают друг другу невесть какие важные секреты. А однажды иду, стоят в углу отличницы с первой парты, слышу: «Знаешь, Миля, такой ночью был морозище! У-ужас!» Нечего сказать, глубокая тайна! Еще вечером по радио говорили, что будет мороз в двадцать пять градусов.

Нина не такая. Я вдруг почувствовал, что с ней интересно.

— Недавно кино смотрел, — доверительно сообщил я. — Про завод, про то, как один парень работал. Вот пойду работать…

— Ты пойдешь работать? Когда это будет?

— А летом… Не возьмут? Меня возьмут. Поработаю, а потом, может, придумывать начну.

— Что придумывать?

— Ну, разное там… изобретать. Дадут что-нибудь делать. Скажут, надо так-то и так. А я по-своему, быстрее. Дядя Ваня говорил, сейчас многие у них в цехе придумывают. Рационализаторами их называют.

— Интересно посмотреть, как ты будешь придумывать, — со вздохом сказала Нина. — А мне еще долго ждать, когда школу закончу! Папа говорит, школу надо обязательно кончить, потому что без аттестата никуда принимать не станут, тем более девочек.

Ей тоже хотелось на завод, это я видел. Другой бы нашел хорошие для нее слова. Но я в ту минуту был занят собой. Вспомнил, что говорил дядя Ваня, и выпалил:

— Я специальность буду выбирать с разумом, на всю жизнь… Я рабочий человек, а не маменькин сынок. Рабочий человек твердо ходит по земле. Мне одна дорога — на завод! Мне институт ни к чему.

— Семен! — вдруг послышался из кухни голос Валентина Петровича. — Кто тебе вбил в голову такую чушь? Почему ты рабочий человек и тебе институт ни к чему? Уж если на то пошло, не обязательно быть тебе рабочим всю жизнь. Есть способности — учись на инженера!

Он появился из кухни в фартуке, с поварешкой в руках. Размахивая ею, продолжал:

— Напрасно ты так. Конечно, тебе труднее: придется ходить в вечернюю школу. Но учатся же другие. Тысячи ребят из рабочих семей учатся по вечерам. И успешно. С семью классами никак нельзя, хоть и выберешь себе специальность «с разумом», на «всю жизнь».

Последние слова он произнес с усмешкой, правда, не зло, по-доброму. Но и этого было достаточно, чтобы я покраснел до ушей. Вот всегда так: чуть забудешься — и наговоришь такого, что потом хоть сквозь землю проваливайся.

Валентин Петрович вскоре забыл, о чем говорил, а мне все еще казалось, что он усмехается втихомолку. И оттого я опять стал скучным и неразговорчивым. Чтобы они не заметили перемены, я стал с преувеличенным вниманием рассматривать чучела птиц и зверей.

Валентин Петрович подошел и тихонько положил руку на мое плечо.

— Хватит, Семен, наглядишься еще. Вот лучше обедать с нами садись… Мать у нас все по командировкам, одних оставляет без всякой жалости. Будешь пробовать суп моего собственного приготовления…

— И мою кашу, — вставила Нина.

Валентин Петрович погрозил ей пальцем.

— А кто молоко кипятил? Я. Откуда же это твоя каша?

— Пусть будет общая, — неохотно согласилась Нина. — А ты, папа, мог бы и помолчать. Третьего дня ты на лекцию ходил, а меня дома оставил. Я ж тебе ничего не говорила…

— Сдаюсь, только не вспоминай.

Видно было, что с Ниной они живут дружно. Мне было хорошо у них. Я сидел с Ниной бок о бок и оттого немного стеснялся. А Нина, как хорошая хозяйка, то и дело повторяла:

— Кушай, Сема, кушай. Ты совсем ничего не ешь!

Обед, в общем, прошел благополучно, если не считать маленького происшествия. Кто-то вдруг, царапая ноги, быстро взобрался ко мне на колени. Я так и оцепенел с ложкой у рта.

— Обжегся? — заботливо спросила Нина.

На коленях у меня сидел большой рыжий кот. Я старался его потихоньку спихнуть, но он озлился и цапнул меня за руку. Пришлось вмешаться хозяевам.

— Веник возьму! — крикнула Нина.

Кот прекрасно понял ее и моментально ускакал на кухню.

— И над чижом вот так озорничает, — кивнул в его сторону Валентин Петрович.

* * *

Домой я не шел — летел, заботливо прикрывая полой пальто клетку с чижом. Больше двух часов я пробыл, у Валентина Петровича, а пролетели они незаметно. Нина говорила, чтобы я заходил к ним чаще. Я буду заходить. Почему не заходить, если мне у них нравится и они ласково ко мне относятся. За эти часы я даже ни разу не вспомнил, что дома, наверно, сидит Николай и говорит о хорошей погоде, о том, что в жизни добиваться уважения обязательно надо, хотя это не каждому удается. И он приосанится после этих слов, так что сразу поймешь, кого он считает добившимся цели. Будь я дома, он стал бы смотреть на меня темными непонятными глазами и покачивать головой в такт своим словам. Это значит, он не верит, будто я смогу добиться у людей уважения. По его словам, я не умею разговаривать со старшими: невыносимо груб. Но ведь таким, как Николай, и не заметишь, как нагрубишь.

Я проходил темной улицей. Вот шоссе — и наш дом. Ни души кругом, тишина…

— Стой, друг! — послышался в это время голос, который заставил вздрогнуть: Пашка! Я бросился бежать, но куда там! Пашка перерезал дорогу.

— Давно тебя поджидаю, — сообщил он. — А ты и не думал, что встретимся? Мое слово — олово. Сказал, встречу, — так и будет.

Он с интересом взглянул на оттопыренную полу пальто.

— Чего прячешь? Ага, птичка! Нехорошо от друзей прятать. Покажь!

Я распахнул пальто. Но Пашка не удовлетворился этим. Он захотел ощупать клетку руками.

— Не трогай, Пашка! Это учительский чиж. Он ненадолго дал… для наблюдения. Мы птиц проходим…

— Не бреши! — остановил он меня. — Вы сейчас лягушек повторяете. Сегодня Голубин болтал, как получить скелет лягушки. В муравейник — и через два часа готовые косточки… А хорошая птичка! Чиж, говоришь, называется?

С этими словами он вырвал у меня из рук клетку. Не помня себя, я набросился на него и сразу отлетел в снег. Разве справишься с Пашкой?

— Так будет лучше, — сказал он со злобой. — Чиж мой по праву. Принесешь деньги — отдам назад. Не принесешь — прощайся с птичкой. Не видать тебе ее, как своих, ушей.

Я уже не пытался отнимать, а просил:

— Отдай, Пашка! В самом деле учительский чиж. Деньги я тебе принесу. А чижа у меня потребуют…

— Затем и брал, что он учительский. Если бы твой — не взял. Ты бы деньги и не стал отдавать, сказал: пусть чижом подавится. А тут принесешь, как миленький.

Я плакал от стыда, бессилия, оттого, что ничего не могу поделать. Пашка уйдет, мне останется только смотреть ему вслед.

— Гад ты, Пашка! Морду тебе мало набить!

Он придвинулся ко мне вплотную.

— Это еще что! Ты меня обзываешь? Скажи, я не ослышался? С ним по-хорошему, а он по-свински. Раз так, дружба наша врозь. И учти: с сегодняшнего дня я с тобой на «вы». Вы запомнили?

Глава девятая

Орлы без перьев

Он со мной на «вы». «Вы запомнили?».

Я запомнил это очень хорошо. И сейчас стою у дверей класса и раздумываю: идти ли на урок Валентина Петровича? Он, конечно, спросит, как у меня приживается чиж.

Предпоследняя перемена. До звонка еще несколько минут. В коридоре одноклассники затеяли игру в «жестку». Прыгают на одной ноге, другой ухитряются подбрасывать вверх «жестку» — подушечку, набитую сухим горохом. Выигрывает тот, кто умеет дольше всех продержать «жестку» в воздухе, не давая ей упасть на пол.

Самозабвенно играет со всеми Витька Голубин, странный человек, которому никакие неприятности не могут испортить настроения. Наверно, это очень умно: относиться ко всему на свете с легким сердцем.

Иной характер у неповоротливого Тольки Уткина. Он старается быть серьезным, хотя у него не всегда получается.

На днях прибежал ко мне, спрашивает, где бы найти две большие консервные банки, — очень нужно. Разыскал ему одну, а второй нету.

— Пойдем к дяде Ване, у него найдем, — предложил я.

Дядя Ваня был дома. На столе опорожненная бутылка вина и хлеб. Вошли и слышим:

— Хоть и часто, Иван Матвеевич, а простительно… Гоп-гоп! Иван проспится, а дурак никогда…

Дядя Ваня взглянул в нашу сторону и потряс головой: наверно, подумал, что мы ему привиделись.

— Дядя Ваня, нам нужно железную консервную банку.

— Зачем? — спросил он недоверчиво.

— У меня одна есть, — стал объяснять Толька, — я обрежу края и вставлю в нее другую. А вовнутрь — карбид подмоченный. Брошу на улице — вот взрыв будет!

Дядя Ваня насмешливо хмыкнул:

— Ерунда! Что ты придумал — настоящая ерунда! Кто же банку с карбидом по улицам разбрасывает? Ты отцу под стул подложь. Взрыв будет на всю Ивановскую. И до меня докатится…

— Да, хитрый! А если убьет?

— Кого убьет? Можешь не беспокоиться. Папа твой целехонек останется. А взрыв будет. Иди, а я прислушиваться буду.

Толька, оказывается, так и сделал, как советовал дядя Ваня. Взрыв получился, но совсем не тот, какого он ожидал. Алексей Иванович выпорол Тольку, а потом вынужден был, несмотря на мороз, держать полдня открытыми двери, потому что карбидом провоняло всю квартиру.

Сейчас Толька в классе — сидит над немецким учебником. Говорит, что они, Уткины, перебираются на новую квартиру, по этой причине не успел сделать домашние задания.

Мне очень грустно. Может, лучше не встречаться с Валентином Петровичем? Сбежать с его урока? Все равно: семь бед — один ответ.

И почему я такой невезучий уродился? Все со мной что-нибудь случается. А сейчас чувствую, совсем начинаю запутываться.

В дверях класса появляется улыбающаяся физиономия Тольки Уткина..

— Коротков, как по-немецки «кувшин»?

— Геен зи цу тойфель! — говорю я, не задумываясь.

— Что ты меня к черту посылаешь? Я серьезно. Дай посмотреть перевод.

Пока доставал тетрадь с переводом, задребезжал звонок. И не успел он еще смолкнуть, быстро вошел Валентин Петрович. Пришлось из-за «кувшина» остаться в классе.

Как долго тянулись эти сорок пять минут! Из объяснений Валентина Петровича я, конечно, ничего не понял. Весь урок сидел как на иголках. Когда учитель смотрел в мою сторону, я краснел, смущался и ерзал за партой. Думал, вот-вот он спросит про чижа.

Наконец спасительный звонок. Я убрал книжки и приготовился первым выскользнуть из класса. Но то, что сказал Валентин Петрович, пригвоздило меня к парте.

— Коротков и ты, Голубин, зайдите после уроков ко мне в учительскую.

Так и есть! Узнал про Пашку и Корешка, хочет расспросить подробнее и сделать выводы. Значит, придется сказать, что Пашка отнял у меня чижа.

Нет, так нельзя. Верну чижа — тогда, может быть, расскажу. Только не сейчас. Чтобы не думал Валентин Петрович, будто я растяпа. Ему ведь, я знаю, жалко чижа. И отдал он мне не потому, что кот житья не давал птичке, просто Валентин Петрович очень добрый, старается делать людям приятное.

Конца уроков я ждать не стал. Следующий немецкий, можно пропустить. Немецкий язык мне дается легко: если пропущу один час, учительница ругаться не будет.

В раздевалке толпились и галдели, как галчата, ученики младших классов. Хорошо, что здесь не оказалось моих октябрят. Стоять в очереди мне было некогда — я стал пробиваться вперед. Малыши запищали, начали меня оттаскивать за пиджак, но я не обращал на них внимания: если пробуду долго в раздевалке, увидит кто-нибудь из учителей, попросит обратно в класс.

— Сема, ты куда торопишься?

Я обернулся и застыл. Сбоку от меня стояла в очереди Нина. Совсем некстати.

— Давай я тебе получу пальто.

Она протянула руку, и я, сам не зная, зачем это делаю, отдал ей номерок.

Когда мы оделись, я, не глядя на нее, торопливо попрощался и хотел идти.

— Мне быстрее надо, побегу, — попытался я объяснить ей.

— Побежим вместе, — заявила Нина. — Я люблю бегать.

Не хотелось мне с ней сейчас разговаривать. Но она не замечала этого. Стала рассказывать, что в воскресенье всем классом пойдут собирать металлолом.

— И ваш класс тоже?

Я ответил, что не знаю, никто ничего не говорил.

— А как чиж? Поет?

— Чиж?.. Поет. И утром, и вечером. Такой певун!..

— Сема, у тебя зубы болят?

— Почему зубы? А!. — Я понял, что у меня кислый вид. — Болели! Сейчас проходят…

— Чижу давай семечки. Он любит. Только пощелкай их сначала, а то он будет сам щелкать и насорит по всей комнате. Не нравится ему, когда шелуха в клетке, вычикивает ее лапой. Пить тоже даешь?

— Нет, не давал…

— Сема, он же умрет.

В самом деле, вдруг Пашка не поит чижа?

— Знаешь, Сема, пойдем на каток. Смотри, какой день хороший!

На улице было хорошо. Сыпал снежок, мягкий, как пух. Все обновилось, посветлело.

Сходить на каток мне хотелось, но успею ли? Собирался еще побывать у Пашки.

«Надо обо всем рассказать Вере, — внезапно решил я. — Она поймет, даст денег. Правда, ей потом придется экономить на другом. У нее все рассчитано до копейки».

Я сказал Нине, что на каток мы обязательно пойдем.

— Правда? — обрадовалась она. — Тогда заходи за мной. Что молчишь? Придешь?

— Наверно, нет. Лучше там, на катке встретимся.

— Почему? — удивилась она. — Стесняешься?

Конечно, стесняюсь! Не объяснять же ей, что я сегодня сбежал от ее отца.

— Как хочешь, — немного сердито сказала Нина. — Можно встретиться и на катке.

Мой план — рассказать все Вере и попросить у нее денег — неожиданно рухнул.

Дома было все как обычно: сидел Николай, лениво листал какую-то книжку; Вера готовилась стирать белье.

— Именинник явился, — весело встретила она меня. — Закрывай глаза и вытягивай руки.

Думая, что сестра шутит, я сделал так, как она велела. Каково же было мое удивление и разочарование, когда в руках у меня очутилась картонная коробка с клеймом обувной фабрики «Североход». Я не знал, плакать мне или благодарить сестру. Обновка радовала, но теперь ни за что бы у меня не повернулся язык просить денег для Пашки.

— Ты что, Семен! Недоволен? А я-то старалась, выбирала… Посмотри, какие прочные ботинки.

Николай с интересом наблюдал за нами.

— От радости забыл, что говорят в таких случаях? — напомнил он.

— Не забыл: спасибо надо сказать, — ответил я, еле сдерживаясь, чтобы не запустить в него новыми ботинками. И после, уже обращаясь к Вере, добавил: — Не надо было покупать, я бы и в старых, походил.

— Глупости! — решительно возразила она. — Носи без всяких спасибо.

Потом они заставили меня переобуться и пройтись по комнате, что я и сделал без особой охоты.

К Пашке я в тот день не успел. И на каток собрался только потому, что неудобно было обманывать Нину. И хорошо сделал, что пошел.

Будь моя воля, я всех людей с плохим настроением заставил бы кататься на коньках. Моментально забываются все горести.

Что только творилось в тот вечер на катке! Яблоку негде было упасть — так много пришло народу.

Из раздевалки мы с Ниной выбежали, держась за руки. На голове у Нины была легкая шерстяная шапочка, едва прикрывавшая пышные волосы; лыжный костюм как-то особенно шел к ней. И вся она была такая складная, живая, веселая. С первого круга щеки у нее разрумянились, ресницы побелели. Я во все глаза смотрел на нее и не понимал, что со мной творится. Я вдруг начал спотыкаться, раз чуть не растянулся на гладком льду, едва не сшиб ее с ног и в то же время чувствовал, что с лица у меня не сходит глупейшая улыбка.

— Сема, ты давно не катался, да?

И хотя я в эту зиму часто ходил на каток, сейчас не нашел ничего лучшего, как утвердительно кивнуть.

Мимо нас, крепко держась за руки, неслась ватага мальчишек. Нина поймала последнего за руку, и мы пристроились к ним. Я знал, что значит идти к цепочке последнему: первые делают крутой разворот, и самые последние с ужасной скоростью летят по льду. Нина, видимо, этого не знала, а может быть, сделала нарочно. Вышло так, как я и ожидал. Передние развернулись, и не успели мы с Ниной опомниться, как вылетели к бровке и очутились в сугробе…

Снег залепил мне глаза, уши, попал за ворот. Досталось и Нине, но это ее только развеселило.

— Больше не захочешь, — заявил я ей.

— Что ты! — воскликнула она. — Пойдем еще прицепимся? Нисколько не боюсь.

Я помог ей отряхнуться, и мы побежали разыскивать свободную лавочку. Сели сбоку от трибуны, где было меньше народу.

— Я боюсь только больницы, — неожиданно сказала Нина и рассмеялась. — Правда, правда! Раз я целый месяц гриппом болела. Дома здоровая, а как приду к врачу, увижу там больных — и сразу тридцать семь и одна. Ходила, ходила, папа и говорит: «Плохи наши дела, Нина. Ты давай больше в больницу не заявляйся. А маме надо сообщить. Давай пошлем ей телеграмму». Послали, она приехала, а я опять здоровая. Но папа меня все же уложил в постель. «Притворись, — говорит, — так надо». Только мама сразу заметила, что ничего у меня не болит. Говорит папе: «Зачем обманул? Нечестно с твоей стороны. Заставил такую дорогу выдержать». А папа ей ласково отвечает: «Почему же, нечестно, в самом деле болела Нинка, клянусь».

Утром я проснулась — ее уже нет. Папа сидит хмурый. Спрашиваю; «Где мама?» Говорит: «Уехала. Не вини ее. Она хорошая. Только ей некогда, да и неинтересно, наверно, с нами».

Нина поднялась с лавочки, поправила волосы и грустно спросила:

— Наверно, нехорошо, что я тебе рассказываю, да?

Она мне показалась робкой и совсем маленькой девочкой, такой понятной и близкой. Я прикоснулся к ее волосам. Она вздрогнула.

— Ты что, Сема?

Не знаю, как это у меня вышло.

Опять корпус. Опять в коридоре шум и запах прелого. Бегают ребятишки. Я жду Пашку.

Стою с Витькой Голубиным. Он удивляется, почему я вчера не пришел в учительскую. Страхи мои были напрасны. Просто Валентин Петрович просил помочь ему запаковать комнатные цветы, которые стоят в биологическом кабинете. Их надо отправить на городскую выставку. А я испугался.

Витька рассказывает, что вчера к Пашке приходили два милиционера.

— Сразу к нему. Говорят: «Ты человек без определенных занятий, а попросту — паразит на теле здорового общества. Поступай, — говорят, — на работу, нечего охламонничать». А Пашка им: «Дудки! Восемнадцать лет стукнет — тогда пойду. Я, — говорит, — законы лучше вас знаю. Не имеете права заставлять работать несовершеннолетнего». Бились, бились с ним, да так и ушли. Нет вещественных доказательств, а то бы забрали.

Витькины слова врезаются в память, хотя я его почти не слушаю. Это, наверно, оттого, что речь идет о Пашке, которого я ненавижу до омерзения.

Как взять у него чижа? Весь день этот вопрос не выходит у меня из головы. Хорошо, что у Валентина Петровича не было сегодня уроков.

Если бы у меня был старший брат!.. Живут же на свете счастливчики, у которых есть братья. И посоветуют, и в обиду не дадут, а если когда съездят слегка по макушке, — значит, заслужил. А что толку от сестры? Сама ничего не может. Сначала у меня мелькнула мысль: признаться Николаю. Но вспомнилось его довольное, широкое лицо, сжатые красные губы… Нет, кому другому, только не ему…

В конце коридора показался Пашка. Нарочно постоял, посмотрел по сторонам и неторопливо направился ко мне.

— Деньги принесли? Здравствуйте, значит. Сюда давайте, живо.

Он и верно стал разговаривать со мной на «вы».

— Деньги я, Пашка, немного позднее отдам. Сейчас у меня нет…

— Когда же вы позднее отдадите? На тот год? Или когда будете работать? Слышал, вы на завод собираетесь?

Он кривлялся, гримасничал. Я растерялся и замолчал. А ведь придумывал, что буду говорить. С каким бы наслаждением я стукнул его по мясистой роже, по его подслеповатым глазкам! Но что изменит это? Нахватаю синяков, а чижа не достану.

— Сестра скоро получит деньги, у нее попрошу.

Пашка впился в меня глазами, проверял, правду ли говорю. Ноздри у него раздулись.

— Деньги мне не к спеху, — вкрадчиво заявил он. — Не особенно и нужны. Будут — отдашь, не обманешь. Ну конечно! Значит, снова друзья? Идет? Молчание — знак согласия… Ты держись за меня. Мы с тобой крепкой ниточкой связаны. Не разорвешь. Я уже тут подумал: напрасно тебя обидел. Хотел идти извиняться, а ты сам пришел. Значит, сейчас вместе пойдем. Дельце есть.

— Пашка! А чиж?

— Что чиж? Живет, хлеб жует. Ты не беспокойся, я его отдал в надежные руки.

— Как отдал?

— Так и отдал. Да ты не бойся, никуда птичка не денется, вернется к тебе. Парень ты хороший, обижать не стоит… Значит, поедем!

— Куда поедем?

— Там увидишь. Раньше батьки в петлю не лезь. Тетку встречать поедем. Корешка вот только захватим.

— Пашка, мне нужен чиж. Я от тебя не отстану, пока не получу обратно. Кому ты его отдал?

— Надежно отдал. Что ты волнуешься? Ну, не сегодня — завтра получишь. Если успеем тетку встретить, — может, и сегодня. Не будем же опять ссориться!

Ради чижа я готов был на все. Не надо злить Пашку, подобру лучше отдаст.

Мы зашли за Корешком и отправились встречать Пашкину тетку.

По лицу Пашки было видно, что мы опаздываем. До станции почти все время пришлось бежать. Миновали мост через реку, пролезли под вагонами и внезапно очутились на перроне. Как раз подходил поезд. Всего шесть вагончиков тащил измятый паровозик с осипшим гудком. Я думал, что это и есть тот самый поезд, на котором должна была она приехать. Но Пашка не бросился вперед, не проявил родственного беспокойства. Он прислонился к тумбе и внимательно приглядывался к пассажирам. И только когда народ вышел из вагона, а кому надо — вошли, Пашка кивнул нам. Вскоре и мы сидели в вагоне. Поезд направился в сторону Московского вокзала.

— Пашка, а тетя? Где мы ее будем встречать?

Он посмотрел на меня с недоумением, потом вспомнил, осклабился.

— Видишь, не приехала, поедем к ней сами.

Все это было очень странно.

Пассажиры — все больше колхозницы с бидонами и мешками — негромко разговаривали. Пашка осматривал каждую женщину, словно проверял еще раз, нет ли среди них его тетки. Видимо, он уверился, что в этом вагоне ее нет, позвал нас в следующий. Здесь и разыгралась комедия, в которой я не сразу разобрался. Пашка вдруг подмигнул нам и быстро пробрался в конец вагона. Я хотел направиться за ним, но Корешок задержал меня в проходе и заорал:

— Я тебе сколько раз говорил: «Сиди! Сиди!» А ты не слушаешь, знай свое!.. Теперь мамка придет, а ключи где? Забрал?.. И что всегда вяжешься за взрослыми?..

Я вытаращил на него глаза, потом оглянулся — сзади никого не было. Значит, Корешок орал на меня.

— Дома бы сидел! — продолжал он. — Избаловался, совсем не слушает никого.

Последние слова он произнес, как бы обращаясь к пассажирам. В вагоне сразу стихло, все повернулись в нашу сторону. Старик в полушубке заметил:

— Ты бы спокойнее, старший брат! О ключах самому надо заботиться, нечего на мальчишку сваливать.

И в вагоне сразу заговорили о неправильном воспитании.

— Куда только школа смотрит! — заявил старик в полушубке.

Однако Корешок мало прислушивался к рассуждениям пассажиров. Едва только я открывал рот, чтобы выяснить явное недоразумение, он распалялся еще пуще:

— Еще возьмусь за тебя! Вот погодь, дома будем! Ты у меня узнаешь!

В то же время он незаметно подталкивал меня к выходу. Я прижался к стене, со страхом глядя на него. Что у него на уме? И вообще не спятил ли он?

— Беги, дура-а! — прошипел он вдруг мне на ухо и тут же выскользнул за дверь.

Ошеломленный, ничего не понимающий, я бросился за ним.

Когда мы очутились на площадке, он торопливо оглянулся на подножку и, приготовившись к прыжку, крикнул раздраженно:

— Раззява! Чего стоишь? Махай за мной!

Он оттолкнулся и полетел под откос в мягкий глубокий снег. Плохо соображая, что делаю и зачем, я прыгнул за ним. В глаза брызнул снежный фонтан, в ступнях заныло, куда-то отлетела шапка…

— Жив ли? Ну поднимайся быстрее, идем!

Передо мной стоял Корешок. Метрах в пятидесяти от нас отряхивался от снега Пашка. В руках у него была хозяйственная сумка.

— Да пошевеливайся ты, дьявол! — орал Корешок.

Обратно к мосту мы опять бежали. Ноги еще ныли от прыжка, в голове шумело. И только когда выбрались на дорогу, пошли потише.

— Пашка, ты украл сумку?

— Откуда ты взял? — зло спросил он. — Мне тетка дала. Ты что, не видел?

Никакой тетки не было. Пашка обманывал. Это было заметно по его глазам, по всему виду.

— Тогда зачем Корешок орал в вагоне?

Пашка повернулся ко мне, замедлил шаги.

— Знаешь что? Помолчи лучше! — сказал он с ленивой выразительностью. — А то таких вопросов наставлю — не обрадуешься!

Всю остальную дорогу я молчал. В голове неразбериха, на душе противно, нет сил уйти, забыть все: и чижа, и Пашку с сухопарым Корешком.

В сумке оказались желтые полуботинки с фабричным клеймом, детская погремушка и кулек с мукой.

— Не густо, — сказал Пашка.

Он отдал сумку Корешку и объяснил:

— Сейчас прямо к моей матке, толкнем ей муку.

— А ты-то пойдешь? — спросил Корешок.

— Если можешь уговорить, иди без меня.

— Нет, уж лучше всем вместе.

В корпусе мы сразу направились к Пашкиной матери. Они долго уговаривали ее купить муку, она упорно не соглашалась.

— Бери, мамка, — убеждал Пашка. — По дешевке человек отдает. — И он кивал на Корешка.

— Получка у вас не ахти какая, — вторил Корешок. — А я отдаю дешевле. Кабы на муке было написано, откуда она, другое дело. Бери, тетка Настя. Дешевле же.

— Ну только разве что дешевле, — согласилась наконец она. Со вздохом отсчитала деньги и стала торопливо выпроваживать Корешка. Причем, она то и дело поглядывала на меня, и в глазах ее было осуждение.

Обрадованный Корешок совал ей в руки погремушку.

— Бери, бери, тетка Настя! В хозяйстве все пригодится.

Тетка Настя растерянно повертела яркую игрушку, не зная, что с ней делать. Наконец, сунула за зеркало.

— Я провожу ребят, — не своим, упрашивающим голосом сказал Пашка и, когда очутился в коридоре, шепнул нам: — Теперь сплавим полуботинки. Еще успеем.

«Пашкина мать, видимо, совсем не знает своего сына», — подумал я.

Мы проехали, несколько остановок на трамвае и скоро стояли перед чистильщиком сапог. Тот встретил нас замечательно:

— Приветствуем молодежь! И еще приветствуем всех: дедушку, бабушку и прочих родственников! Орлы ребята! — восхищенно заключил он.

— Какие мы орлы? — сказал Корешок. — У нас, видишь, крыльев нема.

Но чистильщик не унимался.

— Орлы без крыльев — еще лучше орлы!

— Хватит! — грубо оборвал его Пашка. — Заладил, как попугай! Возьми лучше полуботинки в чистку, хорошие ботиночки…

Воровато оглянувшись по сторонам, чистильщик щелкнул почерневшим пальцем по крепкой кожаной подошве, довольно причмокнул и быстро убрал полуботинки в ящик, на котором сидел. Почти в тот же момент к нему подошел гражданин в серой шляпе. Съежившись, как для прыжка, чистильщик хрипло спросил:

— Что хотите?

«Вот где попались! — решил я. — Ну, так и надо…» Лицо у Пашки стало белое, Корешок тоже нервно оглянулся по сторонам, готовясь бежать. Но тревога оказалась напрасной. Гражданин добродушно сказал:

— Что я хочу? Почистить ботинки.

— Плати, — заявил чистильщик, показав пятерню.

— Почему так? Дорого! — сказал гражданин.

— Мы — частная лавочка, — объяснил ему чистильщик. — Пожалуйста, напротив — артель. Идите, обращайтесь. И погляжу я, как вам вычистят. Все носки замажут. Они это умеют. А мы — частная лавочка. Плати.

— Дорого, — опять сказал гражданин и пошел к артельной будочке.

Чистильщик облегченно вздохнул. Он отсчитал Пашке деньги, и мы пошли. А сзади неслось:

— Орлы без крыльев — еще лучше орлы.

Остаток дня я шатался по улицам, пытаясь понять, как так получилось, что я попал в воровскую компанию. Я представлял день, проведенный у Валентина Петровича, вечер на катке, сцену в вагоне и распродажу вещей. Все это никак не вязалось одно с другим.

Когда я вернулся домой и, быстро раздевшись, юркнул в постель, Вера сказала:

— Приходил учитель.

— Кто?

— Ваш учитель, Валентин Петрович. Спрашивал, где ты можешь быть.

Этого еще не хватало!

— Что ты ему сказала?

— То и сказала, что тебя в последнее время никогда не бывает дома. Совсем от рук отбился. — Потом она подошла к кровати и, пытаясь заглянуть мне в глаза, спросила: — Ты очень изменился за последние дни. Если что случилось, почему ты не скажешь мне? Я же тебе родная сестра.

— Ничего, — с трудом выдавил я. — Ничего не случилось…

Я не мог рассказать ей, как не смог бы сказать никому другому, кроме, может, мамы. Сам попал в беду, сам и буду выпутываться. Но какими глазами я стану теперь смотреть на Валентина Петровича?

Глава десятая

Суд

Все больше стало греть солнце. С крыш на тротуары полетели хрустящие сосульки. Дохнула первым теплом ранняя весна. Посмотришь — радость на лицах, ожидание чего-то хорошего. И только у меня беспокойная жизнь…

Я прихожу к Пашке. Он встречает меня любезно.

— Появился на нашем горизонте? Молодец, что пришел. Поди, худо живете? Что сестра? Все работает? Танька в садик ходит? Значит, ничего, крепитесь, пока?.. И доктора опять видел. Это тот самый доктор, который в собственном доме живет? Ну как же, помню, говорил ты… Мать твою лечил… Когда ты его последний раз видел? Вечером? Он что, до семи работает? И все в одно время возвращается? Совсем хорошо… Чего ты редко заходишь? Ты заходи чаще.

— Пашка, я за чижом.

— Чую, догадался. Приходи завтра, сходим к тому товарищу. У него чиж живет. Отдаст. Понял? Запросто отдаст. А сейчас хочешь с нами? Айда!

— Нет, Пашка, с вами я не хочу. И не зови.

— Почему так? — У Пашки удивленно вытянулось лицо, рыжие брови полезли вверх. — Напрасно чуждаешься. Я тебе хорошего хочу. Впрочем, смотри, не неволю.

Я приходил «завтра». Но Пашки не было. Я ждал его по нескольку часов, и все напрасно. А когда встречались, снова слышал:

— Приходи завтра. Обязательно завтра сходим.

Однажды я застал Пашку с Корешком. При моем появлении они замолкли. На этот раз Пашка не очень любезничал.

— Вот что, — сказал он. — Помнишь, тетку встречали? Ты правильно тогда угадал: никакая не тетка, украл я сумку, а вы мне помогали. Если дознаются об этом деле, сгоришь и ты. За соучастие привлекут, не отвертишься. Через пункт 17 будут судить. За соучастие дают еще больше сроку. Понял?.. Но мы тебе плохого не хотим, не пугайся, не выдадим. Может, скажешь, что ты тогда не знал? А кто же верить будет? Байки любой может рассказывать… Ты держись около нас, не пропадешь. И жратва будет, и все. Что там сеструха зарабатывает! Знаю, как живете. За квартиру, за Таньку в детский садик — и половины получки нет. Наберешься с нами ума — жить станешь и сестре поможешь.

Я никак не мог догадаться, что он еще задумал. Одно я твердо знал: мне с ними не по пути, жуликом я не стану. Как только заполучу чижа, ноги моей здесь не будет.

— Вот ты собираешься работать. Так? А какой толк? Ломай горбушку за здорово живешь.

— Зато честным человеком буду, по крайней мере…

— Заткнись! Кому нужна твоя честность? И ты никому не нужен. Живете и ладно. Каждый заботится о себе…

Ой врешь, Пашка! Люди заботятся и о других — это я точно знаю.

На днях появился дядя Ваня, посидел, поговорил и собрался уже уходить. «Сверточек забыли», — напомнила ему Вера. «Какой? Ах, да это Танюшке платьишко. Видать, в пору будет». «Не возьму, — сердито сказала Вера. — Оставите — навек обижусь». «Что ты расшумелась? — укорил ее дядя Ваня. — Я еще давно Катерине был должен. Вот и возвращаю долг». «Должен? — удивилась Вера. — А она мне ничего не говорила».

Платье взяла, но все же не была уверена в том, что дядя Ваня возвращал старый долг.

Врешь, Пашка, заботятся люди о других. Но он продолжал свое:

— Я к тебе хорошо отношусь, полюбил, потому так и говорю. Держись возле, и все будет честь честью. Со мной не пропадешь. Ну, а пока ладно. Сколько сейчас? Шесть уже? Пора… Пошли за твоим чижом. И помни, что я тебе говорил. Будешь дураком — пропадешь. Не сладко придется в тюрьме… А если что не так, тюрьмой обеспечу, это я тебе обещаю.

И почему он так уверенно говорит? Как разобраться, где главное? Я хочу работать, чтобы было интересно, чтобы всегда чувствовать себя нужным, необходимым. Мне кажется, в этом настоящая жизнь. А Пашка уверяет — в другом. Причем, говорит не просто, что попало, а продуманно: убежден, что он прав. Я чувствую, что и Николай понимает жизнь по-другому.

Я перебираю в памяти знакомых, стараюсь определить, чем живет каждый из них.

Много хорошего у Алексея Ивановича Уткина. Ом заставляет себя уважать, потому что уверен во всем, что делает, уверен в себе.

Но мне больше по душе дядя Ваня Филосопов. Он знает, что нужен на работе, к его словам прислушиваются. Понадобится — отдаст с себя последнюю рубашку. Но ему не везет, и от этого он часто бывает недоволен и временами как будто обижен. В такие минуты ему кажется, что вокруг полно несправедливости.

Стремиться быть как Валентин Петрович? Но я его мало знаю, и мне трудно разобраться, что он за человек. Одно чувствую, что он очень добрый.

Раздумывая обо всем, я шагал за Пашкой и Корешком к тому товарищу, у которого был чиж. Давно за крышами домов спряталось солнце, там светлело небо с вытянутыми розоватыми облаками. По тротуару неторопливо разгуливали люди с беззаботными, оживленными лицами — радовались весне.

Мы свернули около школы и попали в глухую улочку. Это меня несколько удивило. Улочку я знал хорошо: тут живет доктор.

— Пашка, а он здесь? — спросил я с удивлением.

— Кто «он»?

— Ну, тот… твой товарищ?

— Здесь. Что, думаешь, просто так я тебя привел? Подождать немного придется.

Было не так холодно, но Пашка и Корешок подняли воротники, съежились. Мы отошли к дому, что стоял по соседству с докторским, и там сели на лавочку.

— Он еще с работы не пришел, скоро появится.

— Пашка, ты не спрашивал, чем он его кормит?

— Кого?

— Кого? Чижа, конечно! Мне даже не верится, что я сегодня возьму его обратно. Ты волынку тянул-тянул. Я уж думал, совсем зажилил.

— Сейчас тресну, если не замолчишь, — раздраженно сказал Пашка.

Я обиделся и замолчал. Но сидеть спокойно не мог: во всем теле чувствовалось напряжение. «Получить бы обратно, взять бы чижа, — вертелось у меня в голове. — Тогда я со спокойной совестью могу смотреть в глаза учителю».

— Сядь ты, раззява! — прошипел Корешок. По его голосу можно было понять, что он тоже возбужден.

В конце улицы показался человек. Он шел в нашу сторону, тяжело опираясь на палку.

— Вот, кажется, и товарищ, — взглянув на меня, сказал Пашка.

Я получше всмотрелся в прохожего, узнал. Да и как не узнать доктора, если он почти два месяца лечил маму!

— Ты ошибся, Пашка. Это доктор. Точно…

Едва успел я договорить, Пашка и Корешок встали.

— Сиди, а увидишь, побежим — тикай за нами.

Пашкины слова меня ошарашили. Зачем? Куда бежать? Что еще они выдумали? Все это мне хотелось спросить, но язык словно прилип. А они уже торопливо уходили от меня. Вот поравнялись с доктором, заговорили…

В следующую минуту я кричал, кричал долго и что — не помню. Я видел, как Пашка обхватил доктора сзади за плечи и стал валить на землю.

Мой крик вспугнул их. Ко мне бросился Корешок с искаженным от злобы лицом. Но то ли Корешок не рассчитал, то ли я удачно увернулся, я остался цел. Я бежал, не переставая кричать…

Напротив трамвайной остановки стоит двухэтажный дом из красного кирпича. Это бывший дом лавочника. В нижнем этаже и сейчас размещается магазин, вверху — народный суд второго участка. Говорят, в 1927 году здесь судили знаменитого бандита Грачева. Это было летом, стояла жара. Судья открыл окно и стал вести заседание. Внезапно, оттолкнув конвойных, Грачев, вскочив на стол судьи, притопнул ногой, как будто собирался плясать «цыганочку», и сиганул прямо из окна на тротуар. Каким-то чудом он не сломал себе ноги и не разбился. Когда оцепенение прошло, бросились его разыскивать, но Грачева и след простыл.

Может, поэтому в нарсуде не открывают теперь окон и даже на лето не выставляют вторые рамы, а подоконники заставлены фикусами.

Суд по делу Пашки и Корешка был открытым, пришло много народу. В углу, скрываясь от людских глаз, сидела убитая горем Пашкина мать — тетка Настя. Недалеко от нее застыла в строгом молчании Марья Голубина. Сухие губы ее были обидчиво поджаты, и впечатление она производила такое, будто сердилась на себя. Тетка Марья, наверно, вспоминала, как в корпусе все старались предостеречь Пашку, хотели устроить его на работу. И вот что из этого вышло.

Я сидел с Ниной, которая смотрела на все происходящее широко открытыми испуганными глазами.

Перед этим меня несколько раз вызывали к следователю, и я все рассказал, без утайки. И как познакомился с Пашкой и Корешком, как первый раз узнал, что они занимаются воровством, сообщил, чем стращал меня Пашка. Я не боялся, что меня признают соучастником грабителей. Мне было просто не по себе и особенно неудобно перед сестрой и учителем. С Ниной проще. «Не надо, не говори, я тебе верю», — остановила она меня, когда я пытался рассказать ей, как было дело. Следователь объяснил, что Корешок не раз сидел в тюрьме, на подозрении был и Пашка. Но его спасала осторожность — Пашка далеко не глупый. До поры до времени его не трогали, не было достаточных улик.

У следователя мне стало ясно, зачем Пашка выспрашивал все о докторе. Одного я не понимал: почему они старались всюду таскать меня за собой? Видно, им нужен был помощник. Они считали, вероятно, что я настолько связан с ними, что буду помогать во всех их делах.

В тот день доктор получил зарплату. Через кого-то они узнали об этом. Я им понадобился для того, чтобы действовать наверняка: доктора в лицо они не знали.

Я и сейчас не могу взять в толк, как они решились поднять руку на Радзиевского. Он столько сделал людям хорошего!

Я смотрю на доктора, который похудел за эти дни еще больше, ссутулился и постарел, и у меня появляется к нему чувство жалости и теплой любви. И никуда не денешься от сознания своей вины перед ним.

В большом судейском помещении напряженная тишина. Присутствующие затаили дыхание, когда ввели под конвоем наголо обритых, побледневших Пашку-Мухоеда и Корешка.

Тетка Настя сорвалась с места и с жалкой улыбкой попросила у конвойного разрешения передать Пашке еду и папиросы. Тот кивнул, и она обрадованно стала развязывать узелок. Пашка равнодушно принял у нее передачу и положил рядом с собой на лавку.

— Суд идет!

Все встали. Вошла судья, по-домашнему простая женщина с морщинками около рта, и с нею двое заседателей, тоже женщины, работницы фабрики. Одна из них приветливо улыбнулась Марье Голубиной. Они, видимо, хорошо знали друг друга.

Судья села, и присутствующие с легким вздохом опустились на скамьи…

Мне еще раз пришлось повторить, как было совершено нападение на доктора.

Потом государственный обвинитель, необыкновенно высокий и худой человек в форменном костюме, убедительно говорил о вреде, который наносят обществу правонарушители, требовал подсудимым тяжелой меры наказания. Я заметил, что многие присутствующие одобрительно кивают в такт его словам. Но вот стал выступать защитник, средних лет человек с умными глазами и негромким приятным голосом; он принялся защищать подсудимых, и опять расчувствовавшиеся слушатели закивали головами.

Много часов продолжался суд. Когда доктор сказал, что отдавал деньги добровольно и все же его ударили, зал загудел. Сообщение Радзиевского было явно не в пользу защиты. Но защитник снова поднялся и с невозмутимым видом стал просить суд, чтобы Пашке и Корешку смягчили наказание.

И вот наступила минута, когда у самых твердых по спине пробежал холодок. Приговор!

Суд приговорил каждого к тюремному заключению. Это значит, сейчас они не смогут пойти, куда им захочется, работать там, где хочется. Страшно подумать!

Грохнулась на пол мать Пашки-Мухоеда — тетка Настя. Ее подняли и стали успокаивать. Защитник сказал ей, что это еще не конец, следует послать кассационную жалобу. Тетка Настя безропотно слушала его, но по глазам было видно, что она уже не станет никуда ничего посылать.

Я смотрел на Пашку. Лицо у него побелело, но все же он пытался улыбаться. Корешок держался нахальнее. Во взгляде его было что-то бесшабашное и презрительное.

Из суда я вышел вместе с Ниной, притихшей и молчаливой.

На небе ослепительно яркое солнце. Тепло. У рабочего клуба дряхлый старичок в лихо надвинутой на затылок шапке наклеивал на щит афишу, объявляющую, что будет «Весенний молодежный бал с шутками и смехом. Для скучных явка не обязательна».

Афиша сразу собрала толпу, и было понятно, что успех вечеру обеспечен.

Мимо нас прогромыхал трамвай, битком набитый людьми. Навстречу шли рабочие со смены. Женщина в светлом летнем пальто толкала перед собой детскую коляску.

Жизнь шла своим чередом. Никому не было дела до Пашки и Корешка, которых только что посадили в крытую машину и увезли.

Может, кому-нибудь из проходящих мимо людей сообщат, что сегодня судили грабителей. И люди ответят: «Дурную траву из поля вон», а потом забудут: все неприятное и плохое забывается быстро. И, наверное, это очень хорошо.

Я хочу забыть и Пашку, и Корешка, и суд, но не могу, не умею.

— Погуляем, Нина, немножко.

— Может быть, после? — просит она. — Папа обязательно велел тебе зайти.

Идти к Валентину Петровичу сразу после суда не хотелось. Надо было отдохнуть от всего случившегося. Большой разговор мне предстоит дома. Николай не удержится, будет допытываться, как все произошло.

— Ну, немножко, Нина!

— Хорошо. Только немного.

Она была в очень плохом настроении.

Обрадовавшись, я повел ее на берег, к плотине. Весной это любимое мое место. Кружатся в водовороте почерневшие от солнца льдины. Стремительное течение несет бревна, — они время от времени встают торчком, словно живые, похожие издалека на резвящуюся громадную рыбу. На реке еще льдины, а берег начинает зеленеть, пробиваются из пригретой земли бледные, как после долгой болезни, ростки, на деревьях лопаются набухшие почки.

По всему берегу выстроились мальчишки с удочками. В такое время хорошо клюют окуни и плотва.

— Сема, а что, если бы ты не кричал, не звал на помощь доктору? Тебя тоже бы вместе с ними…

Я ковыряю носком ботинка влажную землю. Чувствую, что и ей суд не дает покоя, она его надолго запомнит. Мне очень неприятно.

— А ты могла бы не кричать, увидев такое? — отвечаю я на ее вопрос вопросом.

— Нет, не могла бы, — тихо говорит она.

До самого дома она больше не проронила ни слова. Когда вошли в их квартиру, Нина кивнула:

— Папа! Вот привела, — и тут же ушла на кухню.

Пока мы разговаривали с Валентином Петровичем, она не показывалась.

Чудной Валентин Петрович! Он чувствовал себя виноватым в том, что со мной приключилось. А я просто не представляю, как он мог меня предостеречь, не зная, что со мной в последние дни происходит? Ведь все равно я не рассказал бы ему, что у меня отобрали его подарок.

— Связаться с такой компанией!.. — горячился учитель, расхаживая по комнате. Половицы жалобно скрипели под его сапогами, белка с золотым орехом трясла пушистым хвостом, словно ожила. — Ну, плюнул бы на этого чижа, и дело с концом. Подумаешь, ценность какую дали тебе.

Глядя на его взволнованное лицо, чуть бледное, с тонким носом и беспокойными серыми глазами, я подумал, что он не совсем верно представляет Пашку и Корешка. В том-то и дело, что трудно было отвязаться от них, разобраться, кто они такие. Он, наверное, видит их с ножами в руках, при появлении их люди шарахаются в стороны. А я вот один такой — не успел убежать, они меня сцапали, заставили подчиниться.

— Если бы чиж был мой, — пытался я оправдаться, — тогда другое дело.

Но это его только рассердило. Заложив руки за спину, он почти вплотную приблизился ко мне и с горечью воскликнул:

— Чей же, как не твой? Давал, думал чем-то порадовать, занятие подыскать. И вот обернулось…

— Впредь умнее буду.

— Умнее-то будешь! — сердито передразнил он, подтолкнув ногой стул, откинул назад рассыпавшиеся волосы и сел, сразу будто успокоился. — Пока таким путем ума набираешься, голову сломаешь.

Это меня обидело.

— В чем я виноват? — спросил я учителя.

— Кто тебе сказал, что виноват? — искренне удивился он. — Не думай, пожалуйста, будто на тебя тут наседают. Речь идет, чтобы в будущем такого не повторилось. Думаешь, дальше у тебя жизнь пойдет как по маслу? Напрасно. Даже представить не можешь, сколько раз ошибаться придется, тем более с твоим желанием все оценивать по-своему. Будешь сам вставать на ноги — хорошо. Трудно одному — люди помогут. Только не от них — к ним бежать надо в таких случаях.

Ему, видно, самому понравились эти слова, и он повторил их, как любил на уроках повторять главное из своих объяснений:

— Да, к ним бежать надо! Всегда советоваться. А ты что? Затаился, как хорек, шипишь исподтишка на всех и вся. Нельзя же, Семен, быть таким легкомысленным. Понимаешь ты меня?

— Понимаю.

Только напрасно он: я не убегал от людей, просто понадеялся на самого себя. Что ж, в будущем попробую советоваться.

В этот день Нину я больше так и не видел. Даже не вышла попрощаться. Зря она на меня сердится, хотя, может, и виноват я перед ней. Она тогда на катке рассказывала о себе самое сокровенное, а я пытался врать про чижа, главное — в один и тот же день.

За столом у окна на обычном моем месте расположился Николай. Почерневшие от металла и машинного масла короткопалые руки выстукивают барабанную дробь. Рядом Вера, похудевшая и какая-то отчужденная. Я стою перед ними. Разговор идет обо мне. Николай говорит неторопливо, обдумывая каждое слово.

— Семен! Ты человек взрослый. Давай говорить начистоту. Мы хотим пожениться. На первых порах придется купить то, другое… Непосильно будет…

Он переводит взгляд с Веры на меня, как бы передает ее слова, а не свои.

— Мы решили: сдашь экзамены за седьмой класс — пойдешь работать. Я тебе помогу устроиться. Приобретешь специальность… Что ты думаешь?

— Ничего не думаю. Пойду, если надо… — с вызовом отвечаю я. — Я и сам хотел без вашей помощи…

— Сема! Как ты разговариваешь! — вмешивается Вера. — Коля предлагает самое разумное, что можно сейчас сделать. Учить тебя до десятилетки мы не можем, тем более ты стал хуже заниматься…

Учиться я стал хуже. Что это так — ей известно. Она забыла немногое: спросить, в чем же дело? Почему ее брат стал хуже учиться?

— С хулиганьем тоже связался, — продолжает сестра. — Счастье твое, что все кончилось благополучно. При деле ты скорей посерьезнеешь, станешь человеком. Будешь плотником или штукатуром. И учиться немного — месяца три, а там дадут рабочий разряд;

Все просто: им надо пожениться, устроить свою жизнь, а мне — на работу. Умом я это понимаю. И сам знаю, что надо работать. Но в душе у меня буря: злит вмешательство Николая. Сдерживаться поэтому очень трудно.

— Буду! Что еще?

Николай краснеет от злости. Меня это мало беспокоит. Я думаю о другом.

— Таню как? Куда ее решили? — нарочно подчеркиваю я последнее слово.

Вера с надеждой смотрит на Николая, робко говорит:

— Таню будем воспитывать. Мы уже думали с Колей…

Тот перебивает сестру:

— Воспитывать девочку где-то надо.

На меня нападает беспричинное веселье. Я смеюсь им в глаза. Николай опешил, не знает, как к тому отнестись.

— Делайте, что вам надо. На первых порах купить то, се…

Я выхожу, хлопнув дверью. Сразу становится тоскливо. Какая-то пустота в голове, обрывочные мысли путается. И вдруг ясная картина перед глазами… Вера мечтает. Поедем в деревню, остановимся где-нибудь в будке железнодорожника… будем слушать, как поет ветер.

Вера стала неузнаваема…

На улице весна. Скоро экзамены. Но о них и вспоминать не хочется. Моя последняя школьная весна. Не знал, что она так грустно кончится. А ребята, наверно, будут учиться дальше. Лева Володской постарается получить золотую медаль. Как он растерялся, когда узнал о моих похождениях с Пашкой и Корешком! Ведь он всегда считал, что знает, чем живут ученики нашего класса. И такой случай… А мои первоклашки? За всеми неприятностями я совсем забыл о них: плохой им достался вожатый.

Гуляю долго. Болтаюсь без цели по улицам. Зайти бы к Тольке Уткину, да они уехали: сменяли свою квартиру и теперь живут в центре города. Ехать к ним далеко. Да и застанешь ли Тольку сейчас? Наверно, бегает где-то, ошалело радуясь весне.

Дома раздеваюсь — и сразу под одеяло. Вера ворочается, не спит. Чувствую, ей хочется говорить. И в самом деле:

— Сема?

— Ну!

— Сема… ты зря сердишь Колю. Он неплохой человек… Заботится.

Я закрываюсь с головой. Слова сестры теперь доносятся глухо, неразборчиво. Кажется, что она не ругает меня, а жалуется на что-то.

Глава одиннадцатая

Я устраиваю свои дела

В воскресенье еду к Алексею Ивановичу Уткину.

Еще очень рано. На улицах безлюдно. Только дворники поднимают пыль, сметая сор с тротуаров, да громыхают изредка по мостовой в сторону рынка колхозные подводы с молоком.

Времени у меня достаточно, и я направляюсь к Волге, откуда доносятся голосистые гудки пароходов. Пустынным садиком, где у входа стоит памятник погибшим красногвардейцам, я прохожу к Стрелке. Вот она, Волга, блестящая в утреннем солнце. С правой высокой стороны ее тянутся по берегу заводские постройки и дома. Эта часть города в последнее время стала быстро застраиваться. Видны высокие складские помещения и стрелы кранов нового грузового порта.

С другой стороны берег пониже и почти не заселен. Обширная низина оканчивается сосновым бором, утонувшим сейчас в синей дымке.

Нет красивей набережной, чем у нас в городе. От Стрелки на несколько километров идет липовая аллея. Чугунная решетка обрамляет высокий берег. С реки весь город кажется в зелени деревьев. В одном месте над высоким обрывом нависает круглая беседка. Когда шло кино «Бесприданница», все говорили, что оно снималось у нас и что такой замечательной беседки ни в одном городе не найдешь.

Сейчас в беседке кто-то был. Я подошел поближе и удивился: парень и девушка сидели, тесно прижавшись друг к другу. «Чудаки, поднялись в такую рань», — насмешливо подумал я. И только потом догадался, что они сидят еще с вечера.

С набережной Волги я прошел на широкую улицу, свернул направо и очутился возле нового четырехэтажного дома. Поднялся на второй этаж, нажал кнопку у дверей.

Вышла незнакомая девушка с тугими, как репа, щеками, в тапочках на босу ногу. Спросила вежливо:

— Вы к Толе?… Они ушли.

Я испугался:

— И Алексей Иванович ушел?

— Нет, они дома.

«Они ушли», «они дома». Смотрю на нее и ничего не могу понять.

— С кем Толька ушел?

— Ушли одни.

Ее разговор мне начинает нравиться. Спрашиваю дальше:

— А кто еще дома?

— Алексей Иванович одни.

— А Ляля где?

— Их тоже нет. Вечером на пароходе уехали.

— Так, — протянул я, раздумывая, что бы еще спросить. — А вы кто будете? Родственница? Из Высокова?

Она фыркает, опустив смеющиеся глаза, круглые репчатые щеки краснеют.

— Откуда вы знаете?

— Их биографию читал… Алексея Ивановича.

— Какой вы смешной, — говорит она, не переставая улыбаться. — Я домашняя работница.

— А-а, — разочарованно тяну я. — Хорошенькое дело…

Из глубины доносится добродушный голос:

— Феня! С кем ты там?

— Алексей Иванович зовут, — заторопилась она. — Проходите быстрее.

Я прохожу в комнаты. Алексей Иванович полулежит на диване в полосатом халате и в домашних туфлях.

— Доброе утро, дядя Леша! — обрадованно говорю я.

— Пусть будет доброе, — соглашается он.

— Дядя Леша, у меня к вам дело.

— В воскресенье люди отдыхают от дел. На то оно и воскресенье, молодой человек.

— Верно, отдыхают. Мне, дядя Леша, на работу бы устроиться.

— Что так?

— Сестра замуж выходит. И Таню надо в детдом. Вот я и хотел попросить…

— Некоторые думают: государство — нянька, кормилица… Трудно сестре с мужем воспитать девочку?

— Не трудно, дядя Леша. Но Тане будет плохо дома. Пусть лучше она в детский дом.

— Как это все получается у вас в семье! Не могу я тебя устроить: лет мало. На фабрику таких не берут, а в детдом теперь, пожалуй, поздно.

— Как же мне быть, дядя Леша?

— Этого я тебе и сам не скажу.

— Ну что ж, до свиданья, дядя Леша! — после некоторого молчания сказал я. Видно, все же придется устраиваться с помощью Николая.

— Да, история, — Алексей Иванович участливо смотрит на меня. — Приходи на неделе. И о Тане поговорим. Дома я таких дел не решаю.

Повеселевший выхожу от Уткиных. Феня провожает меня до лестницы.

— Придут они… Толька то есть, скажите, что Семен Коротков был. А в общем, пусть приезжает, давно не виделись.

На следующий день вместе с Таней я был в городе. Здание с истершимися ступеньками подъезда. Почему-то сразу охватывает робость, едва войдешь в него. Вахтер в милицейской форме оглядел нас с ног до головы и, подумав, велел искать двадцать пятый кабинет.

— Там приемная товарища Уткина, — объяснил он.

Хорошо, когда все кабинеты пронумерованы. Идешь по коридору от первого до двадцать пятого. На пятнадцатом номере кончился первый этаж, — значит, поднимайся выше. И точно, не успели подняться, сразу увидели нужную дверь. Я уже думал, тут же встречу депутата, но в комнате, кроме худощавой женщины, читавшей книгу, никого не было. Сбоку дверь, обитая желтой кожей, и на ней надпись: «Зам. председателя тов. Уткин А. И.».

Когда я прочитал надпись, меня стал бить озноб. Алексей Иванович вырос в моих глазах еще больше.

Осмелев, я спросил осипшим от волнения голосом:

— Можно к Алексею Ивановичу Уткину? Повидать бы надо.

Женщина подняла голову, увидела Таню и быстро, легко ступая на носочки туфель, подошла к нам.

— Откуда мы такие хорошенькие? — шепотом запела она, трогая Таню за подбородок. Таня сконфузилась и спряталась за меня.

— Зачем тебе, мальчик, к нему?

— По своим делам. Личным.

— По четвергам у него прием. Сейчас он занят.

Она продолжала говорить шепотом. Глядя на нее, стал шептать и я.

В это время зазвонил телефон. Опять на носочках, неловко балансируя руками, женщина подошла к трубке.

— Але!.. Да… у себя. Ах, это вы! Конечно. Пожалуйста! — Лицо ее оживилось и сделалось приятным, простым, глаза ласково сощурились. Наверно, звонил очень хороший человек.

Она положила трубку и почти сразу же за дверью послышался бодрый голос Алексея Ивановича.

— Здравствуйте! Как же, работаем! Да! Обязательно сделаю… Какие могут быть формальности! Запросто, как говорят… До свидания! Буду ждать.

То, что я услышал, приободрило меня. Сейчас сообщат Алексею Ивановичу, тогда он выйдет, позовет к себе и все сделает. Заходи, Семен, скажет. Какие могут быть формальности? Запросто принимаю тебя.

— Слушайте! — сказал я женщине. — Вы только скажите, что пришел Семен Коротков, он зараз примет.

Она быстро взглянула на меня, на ее лице была нерешительность.

— Не в раз ты пришел, Семен Коротков, — наконец проговорила она. — Нельзя ему мешать сейчас, занят он. Сегодня он никого не принимает. Для приема у него специальные дни — четверги. Приди лучше в четверг. Не горит у тебя?

— Не горит, — хмуро ответил я.

Мы спустились вниз. Таня жалась ко мне, оглядываясь по сторонам с изумлением. Она впервые была в таком большом здании и пугалась.

— Сейчас пройдем, Таня. Не горюй, — утешил я ее.

— Не горюй, — вздохнула она.

Через минуту я опять стоял около вахтера. Изменив до невозможности голос, я выпалил:

— Где тут у вас телефон? Мне бы товарищу Уткину брякнуть.

Видимо, мой решительный тон подействовал на человека. Он назвал нужный номер и подвел к аппарату.

— Але! — послышалось в трубке. — Але!

На вопрос: «Кто спрашивает?» — я непринужденно назвал свое имя.

— Знакомый Алексея Ивановича, — добавил не очень уверенно.

На этот раз женщина крепко осердилась:

— Положите трубку, Семен Коротков. Не мешайте людям работать.

Этого было достаточно, чтобы мы пошли домой.

В четверг утром я уже был в приемной. Там стояла очередь. Оказывается, все к Алексею Ивановичу. «Опоздал, малец, запись уже закончена», — сказали мне. И все же я стал ждать, так посоветовали ожидающие. Если Алексей Иванович сумеет принять до часу дня всех записавшихся, тогда могу попасть к нему и я. Потому что он принимает ровно до часу. Вскоре сзади меня встали еще трое — тоже опоздали.

Из всей очереди обращали на себя внимание двое: мужчина в светлой кепке, которая никак не шла к его черному заросшему лицу, и старушка с пачкой документов. Были они здесь не по первому разу и вели себя свободно. Говорят, что в приемных никогда не обходится без таких людей.

Старушка рассказывала, что обычно она занимала очередь рано, но сегодня расхворалась и еле приплелась. Время подвигалось, и она нервничала.

— Не успеет принять всех, — вздыхала она. — Не первый раз уж так. Неопытный еще. У прежнего много лишнего не наговоришь, сказал, в чем дело, и выскакивай. А этот не освоился. Ему говорят, а он слушает, говорят, а он слушает. Не-е-т, не успеет…

На ее документах по углам были наложены резолюции разных людей, у кого она побывала на приеме. Старушка просила сменить ей комнату на другую, более удобную. Ей предлагали несколько комнат, но, по ее словам, они были не лучше прежней.

Если старушка была настроена в общем-то миролюбиво, то гражданин в светлой кепке выходил из себя.

— Все они там бюрократы, — отрывисто бросал он, ни к кому не обращаясь. — Мне долго у него нечего сидеть. Предъявлю и выполняй.

Я на минутку представил себя на месте Алексея Ивановича. Сколько ему всего приходится выслушивать! У каждого просьба и каждому надо помочь.

— Я сразу все выложу, пусть знает, — бубнил гражданин.

Выходила на носочках секретарша и предостерегала:

— Тише, граждане, тише!

— Что тише! Что тише! — кипятилась светлая кепка. — Почему у вас каждый посетитель по два часа говорит?

— Это уже у вас надо спросить, — объявила секретарша и рассерженная ушла.

Самое интересное оказалось то, что гражданин в светлой кепке задержался у депутата дольше всех. О чем они говорили там — неизвестно, только первым из кабинета вышел Алексей Иванович, злой, с красными пятнами на лице. И уже за ним, довольно ухмыляясь, — гражданин с кепкой под мышкой.

Алексей Иванович вышел, чтобы посмотреть, сколько еще человек осталось. Увидев очередь, он покачал головой и опять скрылся в кабинете. Меня он, кажется, не заметил.

Теперь люди выходили от него быстрее. Ровно в час направился к депутату последний из записавшихся. Секретарша тут же объявила:

— Прием, товарищи, окончен. Приходите в следующий четверг. Будете первыми, сейчас я вас всех перепишу.

— Как же так, — заговорили оставшиеся. — Попросите, пусть примет. Недолго мы его задержим.

— Вы здесь все говорите — недолго. Вон и тот товарищ обещал быстро. До белого каления довел, пока выкладывал свою просьбу. Ему говорят одно, а он все свое.

— Не пускать таких — и точка, — посоветовали секретарше.

— Попробуй не пусти — жалоб не оберешься.

— Вы все же попросите товарища Уткина. Нас немного.

Секретарша бесшумно ушла. Пока она была в кабинете, стояло глубокое молчание. Каждый, видимо, думал о своей просьбе.

Алексей Иванович вышел и, почти не останавливаясь, пояснил:

— У меня, товарищи, на два часа назначено совещание. Вы передайте просьбы секретарю. Я их разберу позднее. О решении сообщим.

И ушел. Видимо, придется возвращаться ни с чем. Все мы сейчас безразлично разглядывали стены, свои руки и нервничали. Жалко было времени, которое ушло на ожидание.

Секретарше я не стал рассказывать о своей просьбе. Решил быть умнее: в следующий четверг приехать с первым трамваем.

В доме узнали, что я ходил на прием к Алексею Ивановичу. Расспрашивают с любопытством, как он принимал меня, что говорил, обещал ли выполнить просьбу. Понятно, почему расспрашивают: хотят знать, оправдывает ли себя наш депутат, заботится ли об избирателях. И дослушав мой рассказ, меня же и начинают ругать:

— Разве тебе добиться. Несмышленыш ты еще.

А другие наперебой советуют, как надо разговаривать с Алексеем Ивановичем.

— Ты скажи ему. Не для того выбирали, чтобы он нос воротил от людей. Обязан был тебя принять в любой день. Побойчее будь.

Дядя Ваня Филосопов долго выспрашивал подробности, хмыкал скептически, а потом внезапно рассердился:

— Ух, Алешка! Придется тебе вспомнить Ивана Филосопова, старого дружка. Нет, я поговорю с ним сам. Я в четверг не пойду, я пойду, когда мне будет удобно.

И так почти все, кому я ни рассказывал. Это меня удивляло, я же ничего плохого не говорил про Алексея Ивановича. Наверно, просто казалось странным, что депутат не принял знакомого без очереди. Ничего не поделаешь, закон должен быть для всех одинаков.

Дядя Ваня и потом еще долго грозился, а мне велел не расстраиваться, сказал, что все уладится само собой.

Я не расстраивался. В четверг поднялся чуть свет и поехал на прием к депутату.

Опять здание со стершимися ступеньками в подъезде. Много ходило сюда народу и все что-нибудь просили. Видно, так уж устроен мир: одни просят, другие выполняют просьбы.

На этот раз к Алексею Ивановичу я попал первым. Он записал в тетрадь фамилию, а в другой графе отметив, в чем состоит просьба.

— Заявление принес?

— Нет, я не знал.

— Кто же, я за тебя буду знать? — сухо заметил он. — Напиши и передай моему секретарю. О результатах сообщу позднее.

Вот это я понимаю: все растолковал — и пяти минут не прошло.

В этот же день к нам домой неожиданно пришли дядя Ваня Филосопов, Марья Голубина и девушка из фабкома Тося Пуговкина.

— Расскажи, мальчик, как тебя принял товарищ Уткин? — сказала Тося Пуговкина.

— Расскажи, Семен, все, как было, — посоветовал дядя Ваня и ободряюще мигнул.

Во мне еще бурлила радость от того, что я так удачно сумел похлопотать об устройстве сестренки. Поэтому я бодро заявил:

— Хорошо принял. Сказал, что надо подать заявление и все будет в порядке…

Я видел, как нахмурился дядя Ваня, как разочарованно взглянул на меня и отвернулся. Зато Тося Пуговкина торжествующе улыбнулась.

— Ты сколько к нему раз ходил? — спросил дядя Ваня. — Развяжи язык, я извиняюсь. Что ты ставишь меня в смешное положение? Люди хотят знать всю правду. Как тогда мне говорил…

То было тогда. Шел домой злой и, понятно, рассказывал с обидой. Сегодня настроение совсем другое. Да и что плохого я могу сказать об Алексее Ивановиче Уткине? Не один я у него. Вон какие очереди выстраиваются!

— Первый раз пришел к нему — оказался не приемный день. Не мог он принять меня, занят был. Второй раз сам опоздал, до часу он принимает. И на совещание спешил. А сегодня поехал раньше и попал в точку.

— Без сомнения, у Филосопова какие-то старые счеты с товарищем Уткиным, — сказала Тося Пуговкина, обращаясь к Марье Голубиной. — Вот он и сводит их. Не первый раз уж так. Помните, с выборами что было? И сейчас его жалоба не подтверждается. Это уже похоже на клевету.

— Правильно, дочка! — с обидой в голосе сказал дядя Ваня. — Филосопов, видите ли, карьеру делает. Зависть его грызет, я извиняюсь. Вместе работали, Алешка из грязи — в князи, а Филосопов все на одном месте, у станка. Вот и хочет он подсидеть Алешку. Ты не ошиблась, у меня с ним старые счеты. Да что говорить!..

— И опять не убедили! — с задором воскликнула Тося Пуговкина. — Демагогия одна… Пойдемте, Марья Михайловна. До свидания!

— Прощай, хорошая! — язвительно ответил ей дядя Ваня.

Тетка Марья сидела с таким видом, будто их перепалка совершенно ее не интересует. Но когда увидела, что Тося Пуговкина пошла к двери, поспешно сказала:

— Не горячись, милая. Подожди. На такой работе немного черствости — и столько обид людям будет сделано!.. Надо бы выяснить.

— Сделайте милость, выясняйте, — сердито ответил Дядя Ваня. — Раньше надо было выяснять. Вы думаете, со слов только одного мальчишки говорю? И до этого приходилось слышать. Важным стал, я извиняюсь. Подняли над собой, голова-то и кружится.

— Уткин работать может. В этом ты ему не откажешь, — проговорила тетка Марья. — И я не хуже твоего знаю, что у него хорошо и что плохо. Работать он может, а это главное.

— Он может! — сказал дядя Ваня таким тоном, что надо было понимать: «Ничего он не может».

Тетка Марья не обратила внимания на реплику дяди Вани.

Она легонько стукнула меня по макушке.

— Ты, Семка, глупый, — решительно заявила она. — Незачем было бегать три недели. Пришел бы сразу в фабком. Когда мать умерла, говорили Вере: сообщи, что надо. Разве бы не устроили Таню!.. А тут приходится узнавать от третьих лиц. Спасибо дяде Ване, пришел вместо тебя. — Она как-то внимательно посмотрела на дядю Ваню, и тот смущенно кашлянул.

— Чего там! — отмахнулся он.

Они ушли. Мы остались с дядей Ваней вдвоем.

— Сундук ты! — неожиданно выпалил дядя Ваня. Он хотел что-то еще добавить, но махнул рукой и тоже вышел. С удивлением смотрел я ему вслед.

Прошло три дня, и я уже забыл об этом разговоре. Но вот в школе меня вызвали в учительскую к телефону.

Звонил Толька Уткин.

— Слушай! — кричал он. — Приезжай к нам. Сегодня! Ну да, прямо домой! Папа хочет с тобой говорить. Ты меня понял?

Его я прекрасно понял. Одного не мог понять: зачем Алексей Иванович приглашает к себе домой? Если из-за Тани, то разве нельзя сказать, чтобы я приехал к нему на работу? Сам же говорил, что дома никаких дел не решает. Непонятно.

Вечером я поехал к ним. Встретила меня, как и тогда, Феня.

— На этот раз они дома?

— Дома, дома. Проходите, пожалуйста!

— A-а! Явился герой, — сказал мне Алексей Иванович. — Раздевайся. Садись к столу, выпьем чаю. Феня!

По его виду можно было догадаться, что он мне очень рад. Толька тоже был доволен моим приходом. Впрочем, и я соскучился по нему, как-никак мой товарищ.

Толька весело рассмеялся и сказал:

— Сначала не хотели подзывать тебя к телефону. Уроки, говорят, идут, нельзя срывать с уроков. И знаешь, с кем разговариваю? С Валентином Петровичем! «Это ты, Уткин? — спрашивает. — Зачем тебе понадобился Коротков?» «Не мне, а папе. Очень важно». Спорил, спорил, и позвали.

Толька по-прежнему толстел. Но ничего, здоровее кажется.

Расторопная Феня принесла чай и опять скрылась на кухне. Алексей Иванович налил нам стаканы, пододвинул сахарницу.

— Пей. Желаешь — внакладку, а то вот конфеты.

Говорил он это с таким радушием, что можно было подумать — я самый дорогой у него гость. Все же приветливым бывает Алексей Иванович, когда у него появляется хорошее настроение.

— Ну, спишь и видишь сестренку в детском доме? — спросил он после чаю, когда мы уже сидели с Толькой у этажерки с книгами.

— Хотелось бы, — осторожно сказал я.

— Хоть с завтрашнего дня веди.

— Устроили! — вырвалось у меня. — Спасибо, дядя Леша!

— Ну вот уж и спасибо. Пустяк, яйца выеденного не стоит устройство это. Хоть и не по моей линии, но раз так, почему не сделать. Значит, в тот самый детский дом, который в поселке. Особняк у шоссе знаешь?

— Знаю. Как не знать.

— Вот так… Ты думал, толку не добиться. Что же ты в доме соседям про меня сказал? Бюрократ, мол, не хочет с людьми разговаривать, переработать лишний час боится. Я знаю, ты не хотел меня обидеть, так ведь? А там разговоры пошли нехорошие. Есть у нас еще люди, зависть что ли их грызет или еще что, стараются оклеветать человека. Про Филосопова я не говорю, с самой войны не ладим с ним. Другие вмешались… Вот как бывает, когда не подумавши скажешь. В фабком жаловался?

— И не думал. Приходили, так я сказал…

— Приходили? Кто это приходил?

— Тетка Марья Голубина и Тося Пуговкина.

— Вот как! Понятно. Я думаю, откуда пошло… Ты сиди, сиди!

— Спасибо, насиделся… Спасибо! Пойду я, дядя Леша. За Таню спасибо.

— Что торопишься? Давно у нас не был.

— Зайду как-нибудь. До свидания!

— Опять обиделся! Эх, ты! Не сверкай глазами, злость-то побереги на что-нибудь более нужное.

— Придете к нам еще? — спросила Феня, провожая меня до двери.

Я посмотрел на нее. Отвечать ничего не хотелось.

У дяди Вани Филосопова в комнате сплошной развал. Он надумал выставлять зимние рамы, хотя по ночам еще бывает холодно.

На полу валяется вата, обрывки, бумаги и клюква, которую он насыпал между рамами, для красоты. На подоконнике стоит ведро с водой, около него дядя Ваня, раздумывает о чем-то.

— Кстати, — говорит он мне вместо приветствия. — Бери тряпку и лезь мыть стекла. У меня что-то голова кружится. Старею, брат.

— Ну уж и стареете, — шутливо замечаю я. — Вы еще совсем молодой.

— Был когда-то! Был! — отвечает дядя Ваня.

Мне всегда нравится разговаривать с ним. Охотно беру тряпку и лезу на подоконник. Дядя Ваня держит меня за штаны, боится, чтобы не упал.

— Замерзнете. В доме никто не выставлял рамы.

— А мне другие не указ. Я живу своей меркой. Замерзать начну — поверх одеяла пальтишко наброшу. Зато крепче спать буду.

Через полчаса стекла — прозрачные, как слеза, пол подметен. Дядя Ваня довольно оглядывается кругом:

— Как живешь, друг? — спрашивает он потом.

— Да ничего, помаленьку. На работу хочу устраиваться. Говорят — лет мало.

— Что правда, то правда. Годами ты не вышел. Попытайся-ка в ремесленное училище устроиться. Это будет дело. Там дурь из головы вылетит быстро. А то сейчас, где грязь да мерзость, туда и нос суешь. Хорошее искать надо, чучело гороховое! Разве мало в жизни хорошего!

Согласен: хорошего много. Но что поделаешь, если до сих пор плохое встречалось чаще. Не бегать же от него!

— Хотя, может, и к лучшему, — примирительно сказал дядя Ваня. — Не в теплице живешь. Быстрей взрослеть будешь.

Он нацепил на нос очки с одним стеклом, взял с этажерки карандаш и листок бумаги, сказал:

— Писульку я тебе маленькую дам. Придешь в райком комсомола и спросишь Татьяну Сычеву, она все сделает. — Подумал немножко и добавил: — Выученица моя, была бы славная ткачиха… Время летит — и не замечаешь. Давно ли тебя ползунком знал, а вот уж и на работу. Ладно, Семен, не горюй. Рабочий человек, он крепко по земле ходит.

Хорошо, если бы на улице все время была весна. Весной и воздух какой-то особенный, густой. Дыши целый день таким воздухом, и, говорят, пользы будет ровно столько, как будто тридцать три яйца съешь. А о весеннем солнышке и говорить нечего. Наведешь лупу на сухое дерево — тотчас задымится, любая бумажка моментально вспыхивает огнем. Посиди на солнце, не двигаясь, минут двадцать — и, считай, наутро нос начнет шелушиться.

Но всего, конечно, приятнее, что после уроков не надо идти в раздевалку получать пальто. Звонок, схватил книжки — и на улицу.

Пруд около нашей школы растаял. Ребята притащили откуда-то два толстых бревна и сделали из них приличный плот. Теперь на берегу всегда галдеж.

Даже кое-кто из девочек прокатился на плоту. Визжат от страха, а катаются.

Несколько раз выходил директор из школы и требовал прекратить «безобразие». Его внимательно слушали, но только он уходил — продолжали заниматься своим делом. Заводилам придется расписываться в «коленкоре».

Я хоть и спешил — надумал прямо из школы зайти в райком комсомола, — но тоже не удержался, прокатился через пруд.

Витька Голубин перевез меня на другой берег и, ссадив, помахал рукой.

— Счастливого пути, маэстро!

Недавно он где-то вычитал это словечко и теперь лепит к месту и не к месту.

До райкома можно ехать на трамвае, но я иду пешком. Мне просто нравится смотреть по сторонам, ни о чем не думая.

И все же подмывает: как-то там встретят, устроят ли?

Райком комсомола помещался в уютном деревянном доме, глядевшем на улицу тремя окнами с резными наличниками. У входа висела красивая, блестящая вывеска; ее, наверно, повесили совсем недавно.

В комнате, куда я вошел, было тесно. Почти вплотную друг к другу стояли три стола. За одним девушка в голубом свитере печатала на машинке. Кроме нее, у окна сидели парни в замасленных тужурках. Каждому из них было не больше двадцати лет.

До моего прихода они разговаривали о чем-то веселом. Это было видно по их оживленным лицам.

— Вам придется немного подождать: секретаря еще нет, — сказала мне девушка в свитере.

Я кивнул и остался стоять у дверей. Остроносый парень с пышными, густыми волосами насмешливо взглянул на меня и сказал:

— Садись. Что, как бедный родственник, топчешься у порога?

— Ничего, я порасту.

— Ну расти, — согласился он. — Длинней коломенской версты не будешь. Откуда ты?

— С поселка. Коротков.

— Коротков? Вера Короткова сестра твоя?

— Да.

После этого он стал рассматривать меня с интересом. И уже совсем другим тоном произнес:

— Красивая у тебя сестра. Замуж она еще не вышла?

— Собирается.

Девушка в свитере, не поворачивая головы, заметила:

— У Осипова все девчата красивые.

В ее голосе чувствовалось легкое раздражение.

— Зиночка, — шутливо укорил ее Осипов. — О тебе-то я этого не говорил!

— Спасибо, — с обидой произнесла Зина и ожесточенно застучала на машинке.

Парни — они оказались комсомольцами с фабрики — тоже дожидались секретаря. Из их разговора я понял, что они надумали организовать туристический лагерь, где будет отдыхать фабричная молодежь, но им еще надо купить что-то, а без секретаря они сделать этого не смогут.

Уже выбрано место на берегу реки, за городом; есть договоренность с администрацией фабрики, чтобы отпуск комсомольцы могли получить в летние месяцы.

Они мечтательно говорили, какой это будет прекрасный лагерь.

— Ребята, вы мне мешаете, — останавливала их Зина.

Они виновато замолкали.

— Больше не будем, Зиночка. Молчим.

Но молчать они не могли. Видимо, уж слишком были возбуждены. Сначала начинали шептаться, а потом опять переходили на полный голос.

Зина перестала стучать на машинке и с укором повернулась к ним.

— Не сердись, Зиночка, — примирительно сказал пышноволосый Осипов. — Я же тебя приглашаю в гости на весь отпуск.

— Больно многих приглашаешь, — подобрев, заметила Зина.

— Так я от душевной щедрости, Зиночка! От чистого сердца. Вон и хлопца возьмем, — кивнул он в мою сторону. — Приедешь, хлопец, к нам в лагерь? Что молчишь? По глазам вижу: хочешь.

Он прав. Я хотел бы быть с этими веселыми комсомольцами. Их разговор, шутки и веселость были для меня чем-то новым. Зина опять остановила работу и сердито посмотрела на ребят.

— Хорошо, хорошо. Уходим, — виновато сказал Осипов. — Подождем на улице. Пошли, хлопчик!

Со всего размаху я толкнул дверь и вдруг услышал легкий вскрик.

В коридоре стояла девушка, трясла рукой и дула на пальцы.

— Простите, пожалуйста, — смущенно стал я оправдываться. — Совсем ненарочно.

— То-то и оно, что ненарочно, — морщась от боли, ответила она. — А то бы задала тебе трепку. Ну-ка, дергай за палец.

Я осторожно взял ее тонкий палец и дернул.

— Ой! — тихо вскрикнула девушка.

Она достала из сумочки маленький флакон духов, побрызгала все на тот же ушибленный палец и стала растирать его.

— Говорят, помогает, — пояснила она, не замечая веселой ухмылки на лицах ребят; наблюдая эту сцену, они не проронили ни слова. — Что это ты носишься как угорелый? — спросила она меня.

— К секретарю приходил. А нет его.

— Конечно, нет. Что тебе у секретаря нужно?

— Поговорить хотел.

Следом за ней мы прошли обратно в комнату.

Тут только я догадался, что это и есть секретарь райкома. Она бегло посмотрела отпечатанные Зиной листы и сказала, обращаясь к комсомольцам:

— Только что с собрания, извините, что ждать пришлось. Проходите в кабинет.

Кабинетом оказалась такая же маленькая комната. Посередине стоял длинный стол, накрытый зеленым сукном. На стенах макеты орденов, врученных комсомолу за боевые и трудовые заслуги.

Как-то раз, когда я был в пионерском лагере, к нам на открытие приезжал секретарь райкома комсомола — серьезный, лет тридцати мужчина. Один его вид производил впечатление. Говорил он красивыми, умными словами. Такими я и представлял секретарей райкомов. А этот секретарь — другое дело. Острижена она под мальчишку, очень коротко, и казалась совсем молоденькой, к тому же на щеках у нее ямочки.

— Видишь, Таня, в чем загвоздка, — объяснял ей Осипов. — Фабком подбросил нам, что мог, но этого мало. Не можем достать палаток и еще кой-чего из утвари. Вот список. Позвони в горторг, пусть разыщут.

Они договорились обо всем быстро, и комсомольцы ушли.

— Теперь займемся твоими делами, — сказала Таня, прочитав дяди-Ванину записку. — Значит, тебя зовут Семеном? Фамилия Коротков? И живете вы с Иваном Матвеевичем в одном доме?

— Все верно, — подтвердил я.

И я рассказал ей, что мне надо обязательно работать.

Она слушала внимательно, с интересом, а потом сказала:

— Вот и молодец, что пришел. С семью классами мы тебя пошлем в ремесленное училище. Пока учишься два года, подрастешь, окрепнешь. И на завод придешь уже знающим рабочим.

Я кивнул. Уж если она так доверительно со мной беседует, то плохого не пожелает.

— Вот и чудесно! — обрадовалась она. — Заходи всегда. Спросишь Сычеву Татьяну. Это я. Ты еще не комсомолец? Ну вот, поступишь в ремесленное училище, поймешь, что к чему, и в комсомол примем.

Глава двенадцатая

Свадьба

У нас свадьба. Три стола сдвинуты вместе. На столах бутылки и разная закуска. Николай и Вера постарались, истратили все деньги и даже заняли. Так нужно, никому не хочется, чтобы о тебе говорили на поселле, будто ты жадный, или, хуже того, плохо живешь. Поэтому соседи говорят, что стол у нас богатый.

Николаю и Вере нарочно выбрали стулья повыше. Они сидят в самой середине, не пьют, не закусывают, только улыбаются гостям. Такой обычай. Нехорошо, если жених и невеста выпьют и раскиснут. Нельзя, все на них смотрят.

Около Веры сидит дядя Ваня. Он — посаженный отец. Дядя Ваня в вышитой рубашке, перехваченной шелковым пояском, в новых наглаженных брюках. Сегодня он кажется помолодевшим лет на десять.

— Горько, я извиняюсь! — весело говорит он, вытягивая перед собой рюмку с вином. И все гости подхватывают этот возглас. Женщины пробуют вино, морщатся и тоже кричат:

— Горько!

Сестра, побледневшая и, как мне кажется, перепуганная, медленно поднимается. Николай спокойно обнимает ее и долго целует. Как всегда, он выглядит очень довольным, самоуверенным.

А у двери бабушка Анна собрала старух, что пришли взглянуть на свадьбу, уговорила их петь. Неожиданно визгливыми голосами те поют:

Как во славном городе Питере,

В распрекрасном городе, где мы живем,

Расцветала бела яблонька,

Распускала нежны бутончики…

Вера смущается, опускает глаза. Ей и радостно, что о ней так поют, и немного совестно. Больно уж песня смешная.

Только старухи допели, поднялся дядя Ваня и стал хвалить Веру и советовать, как ей надо с мужем жить. Это вызвало веселое оживление: все знали, что дядя Валя холостяк.

— Согласную семью и горе не берет, — удачно ввернула бабушка Анна.

Потом Веру стала хвалить Ляля Уткина, которая пришла на свадьбу с молодым лейтенантом, женихом. Он сидел не шелохнувшись, длинный, как жердь, и все смотрел на гостей ясными голубыми глазами. У него добрая, хорошая улыбка, взгляд застенчивый. Когда Ляля называла его «мой Жоржик», он краснел, как девушка, и укоризненно покачивал головой. Ляля осталась верной себе: хочет выйти замуж за военного — не работай, не учись — красота! А он, наверно, и не догадывается, что она думает сидеть у него на шее.

— Ох, и девушку тебе отдаем! — говорила Ляля Николаю. — По гроб верной будет, такой у нее характер. Оценишь ли ты!.. — и со злом добавила: — Пальца ты ее не стоишь. Вот! Красивая Верка, умная…

Лейтенант слушал ее, конфузливо опустив ясные глаза. Потом, когда Ляля села, стал ей что-то выговаривать. Он, видимо, считал нужным ее перевоспитывать. Но Ляля мало слушала его. Все смеялись и шумели. Только Николай сидел, насупясь. Особенно ему не понравилась Лялина речь. Желваки ходили у него, когда она говорила.

Вера несколько раз мигала мне, порываясь что-то сказать и показывала на Николая. Я никак не мог догадаться, что она хочет. Порой на ее лице проскальзывали отчаяние и испуг. Потом опять все стали чокаться и отвлекли ее.

Теперь уже все перепутали свои места, и как-то получилось, что я оказался рядом с дядей Ваней. Он подмигнул мне и заговорщически сообщил:

— Ненавижу, когда в гостях ведут себя с оглядкой. Погоди-ка, я расшевелю их.

Он имел в виду тех гостей, что сидели за столом чинно, жеманничали.

Дядя Ваня приподнялся, поправил поясок на рубахе и молодецки выкрикнул:

— Эй, расступись, народ! Филосопов в круг идет! Русска-а-г-о!

И дядя Ваня начал выделывать ногами такие вензеля, что все покатились со смеху.

За ним вытащили Веру. Она, как и полагается невесте, плавно пошла по кругу, помахивая платочком. Фигура у нее тоненькая, стройная, но лицо даже сейчас оставалось чуть грустным.

Николай плясать отказался, сколько его ни просили. Ну, что ж, не хочет — не заставишь. Этим бы и кончилось, если бы не вылезла вперед бабушка Анна.

— Дурная примета, когда невеста одна пляшет, — громко проговорила она.

Николай покраснел. Все почувствовали неловкость. Одна бабушка Анна ничего не замечала.

— Иди, голубь, иди! — подталкивала она Николая.

Тот зло сверкнул на нее глазами и отчеканил:

— Я в приметы не верю.

Вмешалась Вера. С вымученной улыбкой она примирительно сказала:

— Ну что вы, право! Давайте лучше споем песню.

Но песни не получилось. Тогда гости снова стали кричать «горько!», и постепенно все уладилось.

Дядя Ваня сидел за столом и много пил. Странно меняется человек! Только недавно я видел его задумчивым, умным, потом веселым, а вот теперь смотрит на гостей исподлобья, словно сердится. Он встал и нетвердо пошел к двери. Шутки ради его подхватили под руки и повели, а он брыкался и повторял:

— Отпустите меня, я извиняюсь.

Его отпустили, и он ушел, никому не сказав «до свидания».

От шума и песен голова у меня разболелась, и, накинув пиджак, я вышел в подъезд.

На ступеньках сидел дядя Ваня, курил. Я опустился рядом.

— Двое вели хозяйство. Смекай! — неожиданно сказал он, наклоняясь ко мне.

Я с удивлением посмотрел на него. Но глаза у дяди Вани были осмысленные, и на лице затаилась хитрая улыбка, которая так нравилась мне.

— Год за годом вели хозяйство, — продолжал он. — Один — Простодушный — делал как лучше. Поле обработает — земля, что стеклышко чистое; дом строит — картинка. Другой тяпал и ляпал. Оба не унывали. Простодушного все хвалили за умение, премии давали. А сосед совсем неприметен. Тогда, что ты думаешь, сосед тоже стал хвалить Простодушного. С умом хвалил. А как? Смекай! Похвалит да еще скажет: а вот тут надо бы так, а тут эдак. Простодушный был добряком: слушался и переделывал, хотя и не был уверен, что так станет лучше. На то он и Простодушный.

Зато теперь все видят, что сосед умнее, раз такой мастер, как Простодушный, слушает его. И все захотели, чтобы сосед им тоже подсказывал. Думали, лучше будет. Смекай. Лучше ли?.. И сказке конец. Понял?

Я отрицательно покачал головой, хотя и догадывался смутно, что сказка эта имеет к дяде Ване какое-то отношение.

— Не понял, значит. Не мудрено. Я и сам плохо понимаю… Бабушка Анна тогда говорила: «Неученым все помыкают». А она права в чем-то. Придет юнец с аттестатом на производство. Тыр-пыр — и уже передовик. Мы-то в учениках по году-полтора ходили, а он сразу — кадр. Учись, Семка, хоть вечерами, коли так не удается. У жизни тоже больше учись. Думать будешь — жизнь не обманет. Из тебя человек выйдет.

Вверху послышался стук. Это у нас кто-то вышел в коридор и начал отчаянно откаблучивать. Народ в поселке такой: развеселятся — не остановишь.

— За сестру не переживай. Не по нужде идет, — продолжал он, глубоко затягиваясь дымом папиросы. — Остерегать ее — хуже будет, наперекор пойдет. В таких делах всегда наперекор идут. Сама поймет. Думаешь, жизнь изломана будет? Не верю. Сестра у тебя крепкая, рабочей закалки. Страдание тоже настоящим человека делает.

Я зажмурился до боли в глазах. Дядя Ваня очень просто выразил то, о чем я не раз пытался думать. Но почему он не хотел отговорить ее, пока не было свадьбы? Чего уж тут ожидать худшего!..

— Спать, что ли, пойдем? Поздно уже, — зевая, предложил дядя Ваня. — Мне с семи завтра.

Стояла тихая звездная ночь. Погасли огни в домах, только отдельные окна мигали светлячками. Там еще не спали… Может, в какой-то из этих квартир сидит рабочий парнишка за учебниками. «Учись, Семка, тебе грамота нужна!»

Когда я вернулся домой, свадьба подходила к концу. Все утомились, сидели по двое и разговаривали — так просто, чтобы не молчать.

Ляля Уткина опьянела, а может быть, притворялась. Лейтенант отпаивал ее чаем, ухаживал за ней. Ляля капризничала, словно маленький ребенок. Это огорчало лейтенанта, он не знал, что делать. Уж лучше бы не обращал на нее внимания, тогда бы она сразу успокоилась.

Увидев, что я появился, Вера отошла от Николая и поманила меня пальцем.

— Неужели не мог догадаться, — с горечью сказала она. — Видишь, у Николая нет здесь близких знакомых. Хоть бы ты сказал о нем хорошее. Прямо неудобно: все поднимаются, хвалят меня, а о нем никто. Знаешь, как он обиделся!

Вот, оказывается, что ее беспокоило, вот зачем она мигала мне, когда сидела за столом.

Откуда я знал, что и Николая надо хвалить?

Глава тринадцатая

Я становлюсь человеком

В мастерской длинные столы, обитые листовым железом, — верстаки. Примерно через метр — слесарные тиски. Моими соседями по работе оказались Петро Билык, рыжеватый украинец, с веснушчатым лицом, и Вася Подозеров, тоже, как и я, с поселка Текстилей. Он и учился в нашей школе, только в другом классе.

Мы будем, сказал мастер, слесарями-лекальщиками. Это очень хорошая специальность. Без слесаря-лекальщика не может обойтись ни один машиностроительный завод. Все точные слесарные работы выполняет лекальщик.

Да, будем, но через два года. А пока мастер дал каждому чугунную болванку, похожую на букву «Т», зубило и молоток. Мы должны срубить с болванки пятимиллиметровый слой и потом ровно, под линейку, запилить.

Грохот стоит в мастерской. Все стараются. Иногда слышен легкий вскрик. Это кто-нибудь, увлекшись, попадает молотком по руке.

Вот и пришло время, о котором я так долго думал. Вспоминаю прошедший год — и стыжусь, и радуюсь. Много было глупого, много хорошего. Этот год мне на пользу. Я хоть немного, но научился ценить людей — каждому своя мерка.

Когда сдавали последний экзамен, подошел староста Лева Володской, сказал, хмурясь: «Жалко, что ты уходишь из школы. Ты хоть и невоспитанный был, а все веселее. Запомни, я к тебе всегда по-товарищески относился. Навещай нас». И тут же не удержался, сделал выговор за плохую работу с октябрятами. Такой уж Лева принципиальный. Мне и в самом деле не удалось сводить своих первоклашек на каток, зато летом я накатал их на лодке. «Федя, Андрейка, Олег и две Наташи. А всего в классе семь Наташ…» Чудесные ребята! Две Наташи, хоть и пищат, а в лодку лезут. Теперь Лева подберет им нового вожатого. С ним-то уж, наверно, им будет интереснее.

Вчера встретил меня дядя Ваня Филосопов, расспросил, каков из себя наш мастер. Оказывается, дядя Ваня его знает.

— Слышал, всегда говорят: «руки золотые»? — спросил дядя Ваня. — Все ерунда. Золотых рук нету. Есть умная голова. Без головы шуруп не завернешь: надо знать, в какую сторону резьба у него. А золотые руки выдумали те, кто не хочет за рабочими признавать ума. — И закончил решительно: — Действуй, если понял, что к чему. И всегда помни: рабочий человек твердо по земле ходит.

В ремесленном меня занимает все: работа, распорядок и новая форма. Приглядываюсь я и к своим товарищам. Только мы получили болванки, зажали их в тиски, как украинец Петро сокрушенно поведал:

— Бедная моя мама, какой я тебе помощник! Дай бог к старости изрубить эту штуковину.

И сразу же с ожесточением принялся бить молотком по зубилу. Мне он кажется добродушным и очень хорошим парнем.

Вася Подозеров больше молчит, наверно, еще стесняется, не привык к новой обстановке.

Как-то вскоре произошла неожиданная встреча. К нам в мастерскую зашла… Татьяна Сычева, секретарь райкома. Грохот оглушил ее. Мастер стал ей что-то рассказывать, а она трогала себя за ухо и разводила руками: мол, ничего не слышу. Вдруг увидела меня, приветливо улыбнулась. Подошла, протянула руку. Я не посмел подать ей свою.

— Грязные! Видите?

— Ничего, зато рабочие руки! — прокричала она. — Как привыкаешь?

— Хорошо! Дай бог к старости изрубить эту штуковину.

— Ай-я-яй! — покачала она головой. — Зачем это, рубить?

— Чтобы точность удара вырабатывать. Посмотрите-ка.

Я лихо застучал молотком по зубилу, стараясь доказать ей, что уже кое-чему научился.

— Хорошо, — похвалила она. — А чего рука в крови? Перевязать надо.

— Сойдет, — небрежно ответил я.

Едва Татьяна ушла, меня окружили ребята, удивляясь, откуда я знаком с секретарем райкома. Пришлось рассказать, что очутился в ремесленном училище с ее помощью.

— Хлопцы, — заявил Петро Билык. — Я знаю, зачем она приходила. В комсомол нас скоро будут принимать. Это точно.

Я почти не замечаю, как пролетает смена. Когда нынче мы собрались уходить из мастерской, я увидел, что Петро Билык делает какие-то странные движения.

Он вывернул из тисков ходовой винт, лоснящийся от переработанного машинного масла, провел по нему пальцем раз, второй, потом вытер палец о ладонь, подумал немного и мазнул ладонью себе по носу. На носу образовалась грязная полоса.

— Петро! Ты чего это? — с недоумением спросил я.

— Да понимаешь, — спокойно ответил он, — вроде бы и не работал. Руки чистые, лицо чистое. Пусть люди думают, что я в самом деле работал. Не волынил, не лодырничал, как некоторые.

Нет, мне положительно нравится этот рыжеватый шутник Петро.

В трамвае много людей, и все они сегодня кажутся добрыми, веселыми. Это, наверно, потому, что и у меня сегодня хорошее настроение.

Петро с грязной полосой на носу и Вася выходят в центре города — собираются сходить в кино. Они зовут и меня, но я отказываюсь: есть дела.

— Торопишься на свидание? — с иронией спрашивает Вася.

— И она ждет тебя? — вторит Петро.

Да, они правы, меня ждут. Ждет сестренка Таня и еще Нина.

Как обрадуется Нина, когда я ей скажу, что меня приняли в училище — в эти дни я еще у нее не был. «Ты молодец, Семен!» — скажет она.

Я вижу ее в цветистом сарафане, с загорелыми руками. За лето она выросла, стала красивее.

Знакомые до боли места. Вон у трамвайной остановки большое здание с пожарной рекламой «Уходя, гаси свет». А дальше, за тополями, зеленеет крыша нашего дома.

Через несколько дней я устроюсь в общежитии, буду сюда ходить совсем редко. Только разве когда захочется увидеть Веру.

Квартира учителя. Стучу три раза — это мой условный знак. Слышу по ту сторону двери шлепанье босых ног. Идет открывать Нина.

— Ой, Сема, почему ты так долго не приходил? В чем дело?

— Сегодня мы пойдем в парк, там массовое гулянье, — говорю я ей. — После все объясню.

— Ага, Семен пришел! — приветствует меня Валентин Петрович. Он несколько осунулся, постарел. — Как жизнь?

У него жена все еще «ездит по командировкам». Ему бывает скучно, тяжело.

Плохо, когда в семье неустройка.

— Жизнь чудесная, Валентин Петрович!

Что еще больше отвечать! Жизнь и в самом деле хороша. И особенно я понял это в последнее время. Что бы там ни случилось, а все становится на свое место. Плохое отметается, каким бы оно цепким ни было. Остается одно хорошее. «Жизнь дана на добрые дела», — сказал как-то дядя Ваня Филосопов. А ради этого доброго иногда приходится и погрустить. Тут уж ничего не поделаешь.

Сначала спешим в детский дом навестить Таню. В детском доме нас уже хорошо знают.

Старая воспитательница спрашивает:

— Как здоровье папы?

Это относится к Нине: Валентина Петровича здесь тоже знают. Он помогал детдомовцам устраивать живой уголок.

— Сейчас позову.

Это уже ко мне.

Таня выбегает чистенькая, веселая. Прыгает со ступеньки на ступеньку.

— Здрасте!

Все трое идем гулять. Хороший день, теплый. На улицах полно народу. Из Рабочего сада доносится музыка. Туда спешат люди.

Вот и корпуса. С ними у меня связано много неприятного…

Живет ли там Витька Голубин? Им ведь обещали новую квартиру.

Мы бродим по аллее парка, рассказываем, друг другу, что интересного узнали за день.

— Все стали учить стихи, а Витя Колобов не стал учить стихи, стал рисовать, — рассказывает Таня.

У нее тоже свои интересы, своя жизнь, пока еще безоблачная, как небо в этот день.

Мы с Ниной громко возмущаемся проделками Вити Колобова, который не хочет идти вместе со всеми в ногу, поступает, как индивидуалист.

Вдруг Таня останавливается. Далеко впереди показались Вера и Николай.

Они шли неторопливо. Николай — спокойный и важный, Вера — маленькая и еще более похудевшая, в своем лучшем платье в клеточку… Я хочу броситься к ней, но вижу Николая и не могу. А они нас не заметили, свернули…

Мы отважно продираемся сквозь толпу к каруселям. Хочется раскачаться так, чтобы заколотила в виски кровь… Бывает, когда человеку вдруг чего-нибудь и захочется.

Content

Виктор Московкин
Человек хотел добра

Человек хотел добра

Второй отряд

Как Васька баклуши бил

Задача № 135

Непосильный диктант

Коммерсанты

Бестолковыши

Валерка и его друзья

Федька-дачник

На Которосли

Как жизнь, Семен?

Глава первая Мама

Глава вторая Сирота

Глава третья Я остаюсь за хозяина

Глава четвертая Голубое платье

Глава пятая «Он»

Глава шестая Пашка и Корешок

Глава седьмая Учитель

Глава восьмая Нина

Глава девятая Орлы без перьев

Глава десятая Суд

Глава одиннадцатая Я устраиваю свои дела

Глава двенадцатая Свадьба

Глава тринадцатая Я становлюсь человеком