Кассандра Клэр, Морин Джонсон, Сара Риз Бреннан, Робин Вассерман

Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник)

Cassandra Clare

The Tales From The Shadowhunter’s Academy

Печатается с разрешения авторов и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA

Copyright © 2010 by Cassandra Clare, LLC

© Н. Власенко, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан

Добро пожаловать в Академию Cумеречных охотников

Саймон понятия не имел, что значит «клево потусить». И в этом вся проблема.

Сходить в поход с палатками? Да о чем речь! Остаться ночевать у Эрика или рвануть куда-нибудь на выходные – подзаработать на жизнь? Не вопрос. Смотаться с мамой и Ребеккой поближе к морю и солнцу? Никаких проблем. В любую минуту бросаешь в рюкзак лосьон для загара, шорты, пару подходящих футболок и чистое белье – и всё, считай, готов.

К нормальной жизни, разумеется.

А вот к чему он точно не был готов – так это к тому, что окажется на элитной тренировочной базе, где нефилимы – они же борцы с демонами, они же Сумеречные охотники – попробуют сделать из него еще одного члена своего воинственного племени.

И какие, интересно, вещи могут ему там понадобиться?

В книжках и фильмах эту тему как-то ловко обходят: либо герои оказываются в волшебной стране чуть ли не в той же пижаме, в которой встали с кровати, либо вообще никто даже пальцем не шевелит, а все прибамбасы появляются как будто сами собой. Да, средства массовой информации определенно упускают самое главное… А ему-то что теперь делать? Закинуть в сумку парочку кухонных ножей? Или в срочном порядке освоить искусство боя на тостерах?

Так и не решив, какой вариант лучше, Саймон выбрал самый безопасный вариант: чистое белье и прикольные футболки. Сумеречным охотникам ведь нравятся прикольные футболки? Да ладно, они всем нравятся.

– Даже не могу представить, как в военной академии отнесутся к футболкам с неприличными шутками.

Сердце скакнуло к горлу. Саймон повернулся – слишком быстро для обычного человека.

Мама стоит в дверях. Руки скрещены на груди; беспокойство на лице кажется еще сильнее обычного. Взгляд, которым она смотрит на сына, как всегда, полон любви и заботы.

Ага. Если забыть о том, что, когда ее сын стал вампиром, она вышвырнула его из дома. Но об этом она не помнит.

Об этом помнит только Саймон.

Как раз поэтому он и собирается сейчас в Академию Сумеречных охотников. И на голубом глазу заявил матери, что отчаянно хочет уехать. Магнус Бейн – маг с кошачьими глазами (и да, они у него правда кошачьи) – состряпал липовую бумажку и без труда убедил ее, что Саймон получил стипендию (липовую!) в некой военной академии (тоже, естественно, липовой!).

Так что Саймону не придется теперь каждый день видеть маму и вспоминать, какими глазами она на него смотрела, когда боялась и ненавидела его.

Когда предала его.

– Да ладно, мам, футболки вполне приличные, – ответил он. – Я же не совсем спятил. Ничего такого там нет. Даже для солдат, которые юмора вообще не понимают. Джентльменский набор королевского шута, вот и всё. Честное слово.

– Я тебе верю. Иначе никуда бы не отпустила.

Подойдя к сыну, она чмокнула его в щеку. Саймон вздрогнул. И понял, что маму это удивило. Но она ни слова ему не сказала – не перед расставанием же выяснять отношения.

– Я люблю тебя. Помни об этом, – добавила она.

Саймон чувствовал, что несправедлив сейчас, но ничего не мог с собой поделать. Мать выгнала его, считая, что под маской родного сына скрывается чудовище, – хотя должна была любить, несмотря ни на что. Он точно это знал и не мог простить такого предательства.

Пусть она об этом никогда не вспомнит, пусть даже никто в мире об этом не будет знать – Саймон не забудет. Просто не сможет.

И поэтому уходит.

Он постарался расслабиться и не отстраняться от объятий, чтобы не напугать маму еще больше. Положил руку ей на предплечье.

– Я там наверняка буду занят по горло. Но попытаюсь не забыть.

Он отступила на шаг.

– Вот и умница. Тебя точно друзья довезут? Может, такси вызвать?

Она имела в виду Сумеречных охотников (Саймон выдал их за однокашников, сподвигших его поступить в ту самую военную академию). Кстати говоря, вот и еще одна причина уйти из дома. Друзья.

– Точно. Пока, мам. Я тебя люблю.

Саймон не кривил душой. Он никогда не перестанет любить маму – ни в этой жизни, ни в какой-либо другой.

Я люблю тебя безо всяких условий, – говорила она когда-то еще маленькому Саймону. – Так любят родители. И им все равно, какой у них ребенок.

Люди так легко произносят эти слова. Им даже в голову не приходит, что мир может перевернуться, как и в страшном сне не приснится, – и любовь исчезнет, словно ее и не бывало. И уж тем более никто не помышляет, что любовь может просто не пережить испытаний.

Ребекка прислала ему открытку: «Удачи, салага!» Мягкий голос сестры, ее рука, обнимающая его за плечи, – вот дверь, которая никогда не закрывалась, в отличие от двери родного дома. Саймон помнил, что сестра любила его всегда, несмотря ни на что. Но этого недостаточно, чтобы остаться.

На самом деле он уже просто не мог дальше разрываться между двумя мирами и двумя комплектами воспоминаний. Надо бежать, пока не поздно. Надо пойти и совершить какой-нибудь подвиг, стать героем – в конце концов, такое с ним уже случалось. Тогда, по крайней мере, мир хоть чуть-чуть перестанет быть бесполезным. И жизнь обретет капельку смысла.

Лишь бы только ему самому от этого не стало еще хуже.

Саймон закинул сумку на плечо и вышел на крыльцо. Положил в карман открытку сестры. Он снова уходит из дома – и снова уносит с собой любовь Ребекки.

История повторяется.

Хотя никто из обитателей Института в Академию не собирался, Саймон все равно пообещал, что заглянет к ним и попрощается перед отъездом.

Было время, когда он и сам мог пробиться через чары, окружающие здание. Но сейчас ему без помощи Магнуса не обойтись.

Разглядывая внушительную и одновременно изящную громаду Института, Саймон с беспокойством и смущением вспоминал, что столько раз проходил мимо – и видел лишь заброшенные руины. Да, это другая жизнь. В голове невольно всплыли слова Библии – о детях, которые смотрят на мир словно бы через тусклое стекло. Но когда вырастаешь, начинаешь видеть ясно[1]. Впечатляющее здание возвышалось над ним во всей своей красе. Словно оно и построено-то было лишь затем, чтобы показать людям их ничтожность, чтобы каждый, кто входит внутрь, чувствовал себя муравьем, копошащимся где-то там, внизу.

Толкнув тяжелые узорчатые ворота, Саймон спустился с узкой тропинки, обегающей Институт по периметру, и зашагал прямо по лужайке.

Стены вокруг Института отгораживали от шумных нью-йоркских улиц небольшой сад, каким-то чудом умудрявшийся выживать в чадном городском воздухе. Широкие каменные дорожки. Скамьи. Статуя ангела, от которой у фанатов «Доктора Кто» точно бы взыграли нервы. Правда, ангел не плакал – но уныния в его взгляде, на вкус Саймона, было многовато. На каменной скамье посреди сада расположились Магнус Бейн и Алек Лайтвуд, высокий темноволосый Сумеречный охотник, сильный и немногословный – по крайней мере, в присутствии Саймона он обычно держал язык за зубами. Магнус, тот самый маг с кошачьими глазами, как всегда, выпендривался: сегодня он выбрал футболку с черно-розовыми полосками, сидевшую на нем в облипку. Магнус и Алек уже довольно давно встречались, так что, похоже, надоедливая болтливость мага объяснялась необходимостью говорить за двоих.

За ними, прислонившись спиной к стене и задумчиво глядя вдаль, куда-то поверх деревьев, замерла Изабель. Выглядела девушка так, словно ее застали посреди шикарной фотосессии для какого-нибудь гламурного журнала. Впрочем, она всегда так выглядит. Это ее талант.

Клэри, опершись о стену плечом, не сводила взгляда с лица Изабель и что-то упорно ей втолковывала. Саймон даже не сомневался, что с ее-то талантом добиваться своего она рано или поздно заставит подругу обратить на нее внимание.

При виде любой из этих девушек сердце Саймона всегда болезненно сжималось, словно в грудь воткнули нож. А при виде обеих сразу боль стала практически невыносимой и отпускать не спешила.

Поэтому Саймон предпочел побыстрее перевести взгляд на Джейса. Тот, опустившись на колени в давно не стриженную траву, точил о камень короткий кинжал. Возможно, у него были причины делать это именно здесь и именно таким образом; хотя, скорее всего, Джейс просто знал, что за таким занятием выглядит неотразимо, и работал на публику. У них с Изабель получилось бы отличное фото на обложку еженедельника «Круче всех».

Итак, собрались все. Ради него.

Наверное, они его действительно любят и ценят. Но Саймону сейчас было все равно. Он чувствовал только странную раздвоенность. Какие-то кусочки воспоминаний говорили ему, что он хорошо знает людей, ждущих его в саду Института, что это его друзья. Но остальные фрагменты памяти – целая жизнь, если уж на то пошло, – утверждали совершенно обратное: что все пятеро – вооруженные, сильные и опасные незнакомцы, от которых лучше держаться подальше.

На самом деле это вовсе не они, а старшие Лайтвуды, мать и отец Алека и Изабель, а вместе с ними и другие взрослые члены Конклава предложили Саймону пройти обучение в Академии, если он хочет стать Сумеречным охотником. Двери этого заведения открылись впервые за несколько десятков лет – перед теми, кто мог бы пополнить ряды охотников, изрядно поредевшие в недавней войне.

Клэри идею не одобрила. Изабель вообще ничего по этому поводу не сказала, но Саймон знал, что ей тоже не понравилось предложение родителей. Джейс заявил, что сам прекрасно может выучить кого угодно – здесь, в Нью-Йорке, причем всем предметам сразу, и предложил ускоренную программу, чтобы Саймон быстро догнал Клэри.

Какая трогательная забота. В другое время Саймон непременно воспользовался бы этим предложением, да и они с Джейсом, вероятно, дружили по-настоящему, хоть он этого и не помнил. Но ужасная правда заключалась в том, что он не хотел оставаться в Нью-Йорке.

Не хотел оставаться рядом с ними.

Потому что просто не смог бы вынести постоянное разочарованное ожидание, явно написанное на их лицах – особенно у Клэри и Изабель. На него смотрели как на давно знакомого, прекрасно известного человека – и чего-то от него ждали. А он каждый раз приходит – и ничего. Пустота. Словно раскапываешь яму, в которой когда-то спрятал нечто ценное, копаешь, копаешь и понимаешь: что бы ты ни спрятал в этой яме – его там уже нет. А ты все равно копаешь, потому что не можешь смириться с потерей, потому что это ужасно и потому что… ну а вдруг?

А вдруг.

Он, Саймон, и есть то самое потерянное сокровище. Он и есть то самое «а вдруг». И именно это он и ненавидит.

Вот он, секрет, который Саймон всеми силами старался от них скрыть. Потому что боялся, что его однажды снова предадут.

Надо просто как-то пережить прощание. Выйдя за ворота Института, он исчезнет – и не появится до тех пор, пока не сможет снова стать тем Саймоном, которого они хотят видеть. По крайней мере, тогда не останется места разочарованиям и никто не будет смотреть на него как на пришельца с другой планеты. Он станет своим.

Саймон не хотел, чтобы его заметили все разом. Бесшумно ступая по траве, он остановился рядом с Джейсом.

– Привет.

Джейс поднял взгляд, равнодушно скользнул по его лицу золотыми глазами и снова отвернулся.

– А-а, это ты.

Слова прозвучали так, будто Джейс и не торчал невесть сколько в саду Института в ожидании Саймона, чтобы попрощаться с ним. Впрочем, чего еще ждать от парня, чье кредо – «Я слишком крут, чтобы ходить в школу», а второе имя – себялюбие?

– А я-то уж думал, не видать мне второго шанса, – отозвался Саймон. – Все-таки мы с тобой крепко связаны, как ни крути.

Джейс на секунду поднял на него взгляд – лицо застывшее, словно маска, – и вновь уставился себе под ноги.

– Вот именно. Мы с тобой – как вот это, – он скрестил пальцы. – А вообще-то даже больше. Скорее, как это, – он попытался скрестить уже скрещенные пальцы еще раз. – Сначала, правда, были у нас с тобой нелады – если ты когда-нибудь сможешь вспомнить об этом, – но потом мы это дело разрулили. Когда ты приехал и заявил, что просто все это время жутко мне завидовал, потому что я – ты вот точно так и сказал – потрясающий красавчик и неотразимый очаровашка.

– Серьезно, что ли?

Джейс ткнул его кулаком в плечо.

– Абсолютно, старик. Я помню это слово в слово.

– Ладно, неважно. Дело в том… – Он перевел дух. – При мне Алек никогда ни слова не говорит. Он просто застенчивый, или это я так сильно его раздражаю и не помню об этом? Не хочется уезжать, не разобравшись и не исправив того, что можно исправить.

Лицо Джейса снова закаменело.

– Рад, что ты спросил, – наконец сказал он. – Вообще-то, если ты не заметил, есть еще кое-какие проблемы. Девчонки не хотели, чтобы я тебе это рассказывал, но штука в том, что…

– Джейс, хватит отнимать у нас Саймона.

Клэри произнесла это твердым голосом, как всегда, и Джейс тут же обернулся и ответил ей – тоже как всегда. Только с ней одной он разговаривал вот так, больше ни с кем.

Клэри направилась к ним, и чем ближе Саймон видел ее рыжие волосы, тем больнее проворачивался нож, засевший в сердце. Какая она все-таки маленькая.

На одной из злополучных тренировок – Саймон тогда потянул запястье и был из участника временно переведен в статус наблюдателя – Джейс бросил Клэри в стену. Через несколько секунд девушка ответила ему тем же.

И все-таки Саймону по-прежнему казалось, что ее нужно защищать. Вот еще один его личный кошмар – эмоции без воспоминаний. Так и спятить недолго: он точно знает, какие чувства испытывает к этим пятерым незнакомцам, но не может объяснить их. Не может вспомнить. Не может дать друзьям то, чего они хотят. Как будто все эмоции и ощущения – вполсилы.

Клэри телохранитель точно не нужен, но где-то в глубине души Саймона прочно засел призрак – парень, всегда готовый встать на защиту этой хрупкой рыжеволосой девушки. А он теперешний, без памяти и без нормальных эмоций, точно не может им быть. Оставаться рядом с Клэри, пока он вот такой, – только зря расстраивать ее.

Нет, память понемногу возвращалась. Иногда воспоминания захлестывали его с головой, но чаще всего проступали только крохотные кусочки мозаики, упорно не складывавшиеся в целую картину. Вот они с Клэри, совсем маленькие, идут в школу, и он держит ее крошечную ладонь в своей руке. Тогда он гордился и чувствовал себя большим – взрослым и ответственным за нее. И ему даже в голову не могло прийти, что настанет день, когда он ее подведет.

– Привет, Саймон.

Глаза Клэри блестели от слез, и он знал: девушка плачет из-за него. Взяв ее за руку, Саймон почувствовал, какая все-таки у нее маленькая ладошка – когда-то нежная и мягкая, но теперь огрубевшая от оружия и постоянного рисования. Если бы он только мог поверить, что он и впрямь ее верный защитник, – что осколки воспоминаний ему не лгут!

– Клэри, пожалуйста, будь осторожна. Я знаю, ты сможешь. – Он чуть помедлил. – И позаботься о нашем бедном беспомощном блондине.

Джейс ответил ему неприличным жестом, и Саймон вдруг понял, что ничуть этому не удивляется. Скорее, даже наоборот.

Вот и еще один кусочек мозаики.

Из-за угла Института вышла Катарина Лосс. Джейс тут же опустил руку.

Эта женщина тоже была магом, как и ее друг Магнус. Только вместо кошачьих глаз у нее была другая особенность – синяя кожа. Саймон почувствовал, что не особо ей нравится. Может, маги вообще любят только магов? Хотя вот Магнусу же Алек вроде нравится…

– Всем привет, – сказала Катарина. – Ты готов?

Саймон ждал этого несколько недель. Но сейчас почувствовал, как в горло, словно когтями, вцепилась паника.

– Почти. Еще пару секунд.

Он кивнул Алеку с Магнусом – те кивнули в ответ. Надо бы все-таки разобраться, что произошло между ним и Алеком, прежде чем очертя голову соваться в самое пекло.

– Пока, ребята, спасибо за все.

– Было большим удовольствием снять с тебя чары… пусть даже частично. – Магнус поднял руку. Множество перстней, усеивавших пальцы мага, ослепительно сверкнули в свете весеннего солнца. Должно быть, он не только волшебством ослепляет своих врагов, мимоходом подумал Саймон. Иначе зачем ему столько колец?

Алек просто кивнул.

Наклонившись и стараясь не обращать внимания на боль в груди, Саймон обнял Клэри. Ее запах, чувства, которые рождались в нем от этих объятий, казались одновременно незнакомыми и привычными. Мозг заявлял одно, тело утверждало другое. Он попытался не обнимать девушку слишком крепко, хотя она сама, похоже, вознамерилась его раздавить. Но возражать ему бы и в голову не пришло.

Наконец отпустив Клэри, Саймон повернулся и обнял Джейса. Клэри смотрела на них. По щекам девушки бежали слезы.

– Уф, – Джейс явно был ошарашен. Хлопнул Саймона по спине и тут же отстранился.

Саймон понятия не имел, как это принято у Сумеречных охотников. Видимо, они обычно ограничивались дружескими тычками. Или каждый по-своему? Может, Джейса раздражало, что у него от этих объятий прическа испортилась? А, неважно.

Осталось самое главное.

Собрав всю храбрость, Саймон развернулся и подошел к Изабель.

Она – последняя, кому он должен сказать «до свидания». И с ней это труднее всего. Изабель не Клэри – слез от нее не дождешься. Но и на других она не похожа. Джейсу, Алеку и Магнусу, по крайней мере, жаль, что он уезжает, – но, в принципе, их мир от этого не перевернется. Изабель же казалась совершенно равнодушной – слишком равнодушной. Саймон знал, что на самом деле все не так.

– Я планирую вернуться, – сказал он.

– Кто бы сомневался, – Изабель смотрела вдаль, куда-то за его плечо. – Ты вечно выскакиваешь в самый неподходящий момент.

– Вот увидишь, я еще всех удивлю.

Саймон вовсе не был уверен, что ему удастся сдержать обещание. Просто… надо же было что-то сказать. Он знал: Изабель хочет, чтобы он вернулся – но не таким, как сейчас. Она хочет, чтобы вернулся прежний Саймон.

Девушка пожала плечами.

– Не рассчитывай, что я буду ждать, Саймон Льюис.

Но прозвучало это не менее фальшиво, чем всеми силами демонстрируемое наигранное безразличие.

Саймон несколько секунд не сводил с Изабель взгляда. Потрясающе красивая – чересчур красивая, чтобы можно было вот так запросто ее удержать. Он так до конца и не поверил своим новым воспоминаниям. Мысль, что Изабель Лайтвуд – его девушка, казалась не менее невероятной, чем существование вампиров и то, что Саймон когда-то был одним из них. Саймон понятия не имел, как умудрился завоевать эту неприступную красавицу – и как сделать это снова. Все равно что его бы попросили полететь.

Тогда, несколько месяцев назад, она и Магнус приехали к нему домой и попытались восстановить память. Сделали все, что могли, но этого оказалось недостаточно.

С тех пор они с Изабель один раз танцевали, дважды пили вместе кофе, но… вместо воспоминаний – по-прежнему пустота. И каждый раз, когда они встречались, девушка не сводила с Саймона испытующего взгляда, словно ждала чуда. Но чудо это – он знал – ему не под силу.

Рядом с Изабель у него пропадал дар речи – больше всего Саймон боялся ляпнуть что-то не то и разрушить все, что с таким трудом воссоздано. Не хватало еще, чтобы девушка страдала из-за него.

– Ну что ж поделать, – сказал он. – Я буду по тебе скучать.

По-прежнему не глядя на Саймона, Изабель схватила его за руки.

– Если я тебе понадоблюсь – только позови.

И сразу отпустила – так же резко.

– Окей. – Он отступил в сторону, где Катарина Лосс уже наводила портал в Идрис – страну Сумеречных охотников. Расставание получилось таким неуклюжим и болезненным, что Саймону совершенно наплевать было на удивительное волшебство, творящееся прямо перед ним.

Он помахал всем пятерым – людям, которых едва знал, но все равно любил. И надеялся, что они никогда не узнают, с каким облегчением он сейчас с ними расстается.

Словно гора с плеч свалилась.

Кое-что об Идрисе Саймон помнил: башни, тюрьма, строгие лица, кровь на улицах – но все это случилось в городе, в Аликанте.

А портал вывел их с Катариной за город, в долину, склоны которой изумрудно зеленели от пышных лугов. На мили вокруг – только различные оттенки зеленого, сменяющие друг друга до самого горизонта, где в солнечном сиянии хрустально сверкали башни Города Стекла. В другую сторону тянулись леса – темно-зеленое изобилие, испещренное тенями. Верхушки деревьев трепетали на ветру, словно павлиньи перья.

Катарина огляделась, сделала несколько шагов и оказалась прямо на вершине холма. Саймон последовал за ней. В то же самое мгновение тень от ближайшего леса накрыла их с головой, как полупрозрачная вуаль.

В следующую секунду Саймон обнаружил, что стоит на краю тренировочной площадки – ровного поля, со всех сторон обнесенного оградой. Глубокие метки в земле показывали, куда нужно бежать или в какую сторону метать оружие.

В середине площадки, в самом сердце леса, словно вставленное в оправу из вековых деревьев, возвышалось настоящее чудо архитектуры – высокое серое здание с башенками и шпилями. На ум Саймону пришло мудреное слово «контрфорс» – а как иначе описать, что камень, вырезанный в форме ласточкиных крыльев, поддерживает крышу?

Фасад здания украшал витраж. В потемневшем от времени изображении еще можно было угадать величавого и жестокого ангела, воинственно поднявшего меч.

– Добро пожаловать в Академию Сумеречных охотников, – нежным голосом пропела Катарина.

И стала спускаться по склону. Саймон шел рядом, кроссовки его скользили по мягкой, осыпающейся земле, так что Катарине даже пришлось ухватить его за рукав куртки, чтобы не дать скатиться по холму.

– Надеюсь, ты захватил туристические ботинки.

– В жизни не носил ничего подобного, – отозвался Саймон, уже понимая, что выбор вещей оказался не совсем верным. Инстинкты его не подвели – они просто оказались совершенно бесполезны.

Катарина, видимо, окончательно разочаровавшись в Саймоне – даже не смог узнать, что нужно взять с собой! – притихла и молча шла под сенью ветвей, в зеленом лесном сумраке. Деревья понемногу редели, расступались; наконец в лицо ударил солнечный свет, и Академия выросла перед ними во всей своей красе.

Чем ближе они подходили, тем больше мог разглядеть Саймон – и здание уже не казалось ему таким прекрасным, как там, на вершине холма, когда он был исполнен благоговейного страха. Одна из высоких тоненьких башен угрожающе наклонилась. В арках чернели птичьи гнезда; в окнах то тут, то там, словно воздушный тюль, трепетала на редкость толстая и плотная паутина. Из витража выпало одно стеклышко, и ангел, лишившийся глаза, теперь больше смахивал на пирата, чем на небесного воина.

Воодушевления от увиденного Саймон не испытывал.

Перед фасадом Академии, под пристальным взглядом ангела, он заметил еще нескольких человек: высокую женщину с пышной копной розовых волос и двух девушек, своих ровесниц, у нее за спиной – видимо, тоже учениц Академии, предположил Саймон.

Под кроссовкой хрустнула ветка, и все трое испуганно заозирались. В следующее мгновение розовая блондинка перешла в наступление: ринувшись прямо к новоприбывшим, она повисла на Катарине, словно та оказалась давно пропавшей и наконец-то найденной сестрой. Катарина, похоже, ничуть этому не обрадовалась.

– Мисс Лосс, слава Ангелу, вы здесь, – воскликнула розоволосая. – Все пропало, совсем пропало!

– Кажется, мы не имели удовольствия быть… знакомы, – помедлив, заметила Катарина.

Женщина взяла себя в руки и отступила от мага, кивая так усердно, что розовые волосы так и летали вокруг ее плеч.

– Я Вивиана Пенхоллоу. Ректор Академии. Счастлива с вами познакомиться.

Несмотря на ее официальный тон, Саймон никак не мог отделаться от мысли, что Вивиана Пенхоллоу слишком молода, чтобы возглавлять Академию, особенно сейчас, когда Сумеречным охотникам так отчаянно нужны новые воины, а Академия десятилетиями стояла закрытая.

Вот что бывает, когда ты дальний родственник Консула, предположил Саймон. Правда, разобраться в хитросплетениях власти в Идрисе, как и в генеалогических древах нефилимов, ему так и не удалось. Похоже, у них все так или иначе родственники друг другу.

– И в чем проблема, ректор Пенхоллоу?

– Если начать с самого начала, то мне кажется, что нескольких недель, выделенных на ремонт Академии… иных слов, чтобы описать ситуацию, кроме «чудовищно недостаточно», я подобрать не могу, – выпалила Вивиана Пенхоллоу. – Многие преподаватели уехали, и я не думаю, что они намереваются вернуться. Строго говоря, они мне это заявили лично – и в выражениях не стеснялись. В помещениях холодно, а сами классы… вполне могут просто обрушиться. К тому же у нас проблема с едой.

Катарина подняла бровь цвета слоновой кости.

– Что за проблема?

– Еды просто нет.

– А-а. Да, это проблема.

Плечи ректора опустились, будто не в силах выдерживать свалившийся на них груз.

– Эти девушки – старшие ученицы Академии и представительницы славных фамилий Сумеречных охотников: Жюли Боваль и Беатрис Велес Мендоса. Они прибыли вчера и оказались просто неоценимыми помощницами. А это, должно быть, юный Саймон, – улыбнулась ему Вивиана.

Саймон испытал странное удивление – и никак не мог понять почему, пока не вспомнил, что лишь немногие взрослые нефилимы станут улыбаться затесавшемуся среди них вампиру. Однако никаких прямых причин возненавидеть его у ректора не было – по крайней мере, пока. Вдобавок она явно была очень рада видеть Катарину – видимо, надеялась, что та ей поможет.

– Верно, – ответила Катарина. – Нечего было и надеяться, что здание, простоявшее пустым столько десятилетий, можно будет полностью привести в порядок за несколько недель. Вы бы лучше показали мне самые опасные места. Вместе мы что-нибудь придумаем, чтобы потом не пришлось причитать над трупиком малолетнего Охотника, сломавшего себе шею.

Все уставились на нее.

– Я имею в виду, чтобы избежать подобной немыслимой трагедии, – поправилась Катарина и широко улыбнулась. – Может быть, кто-нибудь из девушек покажет Саймону его комнату?

Она явно старалась избавиться от Саймона. Все-таки он ей не нравится. Неужто он и магу чем-то успел насолить?

Ректор несколько секунд не сводила с Катарины взгляда, потом опомнилась.

– Ах да, конечно. Жюли, можно тебя попросить? Отведи его в башню.

Брови девушки взметнулись.

– Точно?

– Да, точно. Первая комната, как войдешь в восточное крыло, – напряженным голосом повторила ректор и снова повернулась к Катарине. – Мисс Лосс, я снова выражаю вам искреннюю благодарность за визит. Вы действительно можете помочь нам справиться с некоторыми проблемами?

– Есть такая поговорка: чтобы убрать бардак за нефилимом, нужен кто-нибудь из нежити, – заметила та.

– Ни… никогда не слышала, – смутилась Вивиана.

– Очень странно, – голос Катарины становился тише – она уже направилась к зданию Академии. – А в Нижнем мире ее часто повторяют. Очень часто.

Саймон, оставленный на попечение Жюли Боваль, внимательнее присмотрелся к своей спутнице. Вторая девушка ему понравилась больше. Нет, Жюли очень симпатичная, но лицо, нос и рот – странно узкие, словно ее голову однажды взяли и сильно сжали.

– Саймон, верно? – спросила она, и ее узенький ротик показался ему еще уже. – Пойдем.

Она развернулась – резко, как сержант-инструктор на строевой подготовке. Саймон следом за ней переступил порог Академии и оказался в огромном зале со сводчатыми потолками. Здесь вовсю гуляло эхо. Задрав голову, он попытался разглядеть, чем вызван зеленоватый отсвет на потолке: это лучи солнца, проходящие через витраж, или просто мох, наросший на балках?

– Не отставай, – голос Жюли донесся откуда-то со стороны темного дверного проема, прячущегося в нише каменной стены. Всего Саймон насчитал шесть таких дверей. Владелица голоса уже исчезла, и пришлось нырять в темноту на ощупь.

За дверью его ждала еле освещенная каменная лестница, ведущая в такой же темный коридор. Со светом тут явно были проблемы: его давали крошечные окошки, вырезанные в толще стен. Саймон вспомнил, что читал про такие окна-бойницы: в стрелка, прячущегося в ней, попасть снаружи практически невозможно, а сам он может спокойно стрелять по нападающим.

Жюли провела его по одному коридору, спустилась в другой по короткой лестнице, прошла по третьему и пересекла маленькую круглую комнату, за которой открылся очередной проход. Пялясь в темноту, чувствуя под пальцами гладкий камень, вдыхая странный запах, Саймон вышагивал по бесконечным коридорам и не мог отделаться от мысли, что попал не в нефилимскую Академию, а в какой-то некрополь.

– Значит, ты охотник на демонов, – перевесив сумку с одного плеча на другое, он догнал Жюли. – И на что это похоже – убивать всякую нечисть?

– Я – Сумеречный охотник. А ты здесь как раз для того, чтобы найти ответ на свой вопрос, – ответила девушка, остановившись перед одной из множества одинаковых дверей – из потемневшего от времени дуба, с чугунными петлями и ручкой в форме ангельского крыла. Столетиями к ней прикасались сотни рук, и теперь металл матово блестел, а некогда тщательно вырезанные перья стерлись почти до гладкости. Жюли открыла дверь.

За порогом оказалась маленькая комната с каменными, конечно же, стенами. Напротив двери – окно; сквозь запыленное стекло едва пробивается свет. Из мебели тут имелись только две узкие кровати с резными деревянными колоннами и огромный гардероб, кренящийся набок, словно ему отпилили одну из ножек. На кровати Саймон заметил раскрытый чемодан.

Что ж, похоже, скучать в одиночестве ему тут не придется: на табурете спиной к ним стоял незнакомец. Он медленно повернулся к вошедшим и теперь взирал на них сверху вниз, словно статуя на постаменте.

Да, именно на статую парень и походил больше всего – если только одеть ее в джинсы и красно-желтую рубашку-поло. Черты лица – ровные, чистые, словно совсем недавно вышедшие из-под резца скульптора. Золотой летний загар, темно-карие глаза, вьющиеся русые волосы, свисающие до бровей. Широкие плечи, спортивный вид – точно так выглядели практически все Сумеречные охотники. Саймон уже начинал подозревать, что Ангел просто не выбрал бы себе в помощники астматика или человека, хоть раз в жизни получившего в лицо волейбольным мячом.

Парень улыбнулся, и на щеке появилась ямочка.

Саймон не считал себя знатоком мужской красоты. Но, услышав позади еле слышный звук, обернулся через плечо.

Жюли резко выдохнула и чуть подалась вперед, кажется, сама того не сознавая, – он ясно это видел.

Саймон закатил глаза. Похоже, нефилимы через одного – несостоявшиеся (а может, и состоявшиеся, кто их знает?) модели нижнего белья, включая его нового соседа. В таком случае над ним, Саймоном, жизнь определенно подшутила.

Жюли, видимо, интересовал исключительно чувак на табуретке. У Саймона на языке вертелась куча вопросов, от «кто это?» до «почему он на табуретке?», но вмешиваться в происходящее он точно не хотел.

– Спасибо, что заглянули, ребята. Только… без паники, – прошептал незнакомец.

Жюли попятилась.

– Что тут происходит? – спросил Саймон. – Когда мне говорят «только без паники», это, знаешь ли, как-то не располагает к спокойствию. Давай конкретнее.

– Окей. Сейчас сами поймете, – у нового соседа слышался легкий акцент – он слишком четко выговаривал отдельные звуки. Саймон был практически уверен, что тот родом из Шотландии. – В общем, я думаю, что в гардеробе сидит демон-опоссум.

– Ради Ангела! – скривилась Жюли.

– Смешно, – заметил Саймон.

Из гардероба действительно доносились странные звуки: кто-то скребся, хрюкал и так жутко шипел, что волосы на затылке вставали дыбом.

Молнией метнувшись к свободной кровати, Жюли с изяществом Сумеречного охотника нырнула под одеяло. Саймон предположил, что кровать эта – его. Ну надо же, он тут всего пару минут, а девушки уже сами к нему в постель прыгают. Какой волнующий факт для будущей автобиографии.

Если забыть о том, что девушки просто спасаются от демонических грызунов.

– Саймон, сделай что-нибудь!

– Да, Саймон… Значит, ты – Саймон? Привет, Саймон. Да, так вот, сделай, пожалуйста, что-нибудь с демоном-опоссумом, – поддержал беседу парень на табуретке.

– Никакой это не демон.

Впрочем, до конца Саймон в этом уверен не был. Звуки из гардероба доносились действительно не совсем обычные, словно там ворочался кто-то огромный и опасный.

– Я родилась в Городе Стекла, – заявила Жюли. – Я Сумеречный охотник и могу справиться почти с любым демоном. Но я росла в приличном доме, где не водилось никакой дикой фауны!

– Ну а я из Бруклина, – отозвался Саймон. – И можно сколько угодно поливать мой город грязью и называть его вонючей кучей мусора с хорошей музыкой или чем хотите, но в чем в чем, а в грызунах я разбираюсь. Кроме того, кажется, я и сам успел побыть грызуном, но это было давно и неправда, я об этом не помню и обсуждать не хочу. Так что, думаю, с опоссумом я как-нибудь справлюсь… если он не демон, конечно.

– Я его видел, а ты – нет! – сказал парень с табуретки. – Говорю тебе, он как-то подозрительно огромный. Дьявольски огромный.

Из гардероба снова донеслись шелест и угрожающее сопение. Саймон принялся изучать чемодан, валяющийся на кровати. Куча рубашек-поло, а сверху…

– Это оружие? – спросила Жюли.

– Увы, – отозвался Саймон. – Это теннисная ракетка.

Да уж, у нефилимов просто куча времени остается, чтобы заниматься внеклассной работой.

Ракетка – это, конечно, не пистолет и не кинжал, но лучше так, чем с голыми руками. Вернувшись к гардеробу, Саймон распахнул дверцу.

В темной глубине, среди изгрызенных щепок притаился опоссум. Красные глазки зверька сияли яростью, пасть открылась, издав жуткое шипение.

– Какая гадость, – пробормотала Жюли. – Убей его, Саймон.

А парень с табуретки заявил на полном серьезе:

– Саймон, ты наша единственная надежда!

Опоссум дернулся вперед, как будто собираясь напасть. Ракетка хлопнула по тому месту, где зверек был мгновение назад. Зашипев, опоссум кинулся в другую сторону. Саймону в голову пришла дикая идея – что хитрый грызун его обманывает, заставляя впустую хлопать ракеткой.

В следующую секунду опоссум вырвался из гардероба, пробежав между ног своего потенциального убийцы.

С боевым кличем, больше смахивающим на банальный визг, Саймон отпрыгнул назад, едва не споткнувшись, и принялся беспорядочно молотить ракеткой по каменным плитам пола, целясь в опоссума, но неизменно промахиваясь. К визгу зверька присоединился визг Жюли. Саймон крутился, пытаясь понять, куда забился грызун. Краем глаза уловив промельк чего-то пушистого, он повернулся в ту сторону.

Парень с табуретки – то ли от страха, то ли действительно стараясь помочь – вцепился Саймону в плечи и попытался развернуть в нужную сторону.

– Там! – крикнул парень ему прямо в ухо.

От неожиданности Саймон потерял равновесие и шагнул назад.

Под коленку уперся угол табуретки. Неустойчивая конструкция наклонилась, и новый сосед, пытаясь не свалиться, опять вцепился в плечи Саймона. У того уже кружилась голова, его шатало, и поэтому, увидев опоссума на собственной кроссовке, он сделал роковую ошибку.

Он врезал ракеткой себе самому по ноге.

Очень сильно.

Саймон, табуретка, парень с табуретки, ракетка – все рухнули на каменный пол. Опоссум выскочил в открытую дверь. Саймону даже почудилось, что напоследок зверек победно сверкнул красными глазками.

Разумеется, о погоне сейчас не могло быть и речи. Сперва предстояло разобраться в мешанине ног – человеческих и табуреточных – и понять, насколько сильно он приложился головой о деревянный столбик кровати.

Он попробовал сесть. Потер лоб. Голова закружилась, когда Жюли спрыгнула с кровати – столбик зашатался от ее движения и снова задел уже ушибленное место.

– Так, парни, пойду-ка я отсюда, пока эта зверюга не вернулась в гнездо, – возвестила девушка. – То есть, я хотела сказать, я вас тут пока оставлю… ненадолго. – Она остановилась в дверях, высматривая, не поджидает ли опоссум снаружи, прощебетала «Пока-пока!» и унеслась прочь.

– Оу, – Саймон отказался от попыток сесть прямо и уронил голову на руки. Скривился. – И еще раз оу. Это… Это было…

Он обвел рукой табуретку, открытую дверь, раскуроченный гардероб и остановился на себе самом, лежащем поперек комнаты.

– Это было… – Саймон понял, что трясет головой и смеется, не в силах удержаться. – В общем, впечатляющая демонстрация возможностей трех великих недоохотников на демонов.

Парень, уже не на табуретке, удивленно глянул на него – без сомнения, он решил, что Саймон немного не в себе. А Саймон все никак не мог остановиться.

Любой из нью-йоркских нефилимов расправился бы с опоссумом, не моргнув глазом. Изабель просто оторвала бы зверьку голову своим хлыстом. А они тут верещат, разводят панику, прыгают по табуреткам, молотят ракетками по чему попало и не могут справиться с одним-единственным грызуном. И Саймон вместе со всеми.

Они просто нормальные, обычные дети.

От этой мысли он почувствовал такое облегчение, что голова сразу же закружилась снова. Или это потому, что ей просто очень сильно досталось?

Саймон все еще смеялся, когда повернул голову и перехватил взгляд нового соседа.

– Как жалко, что наши преподаватели не видели этого захватывающего представления, – серьезно заметил тот. А в следующее мгновение тоже рассмеялся – звонко, заливисто, прикрывая рот рукой. От глаз его разбегались тонкие лучики морщинок. – Юные борцы с демонами вышли на охоту за опоссумом.

Кое-как пережив новый взрыв хохота, они наконец поднялись и познакомились по-человечески.

– Прости за это все. Не очень-то я умею с мелочью справляться. Демоны обычно ростом повыше, чем этот красноглазый гаденыш. Кстати, я – Джордж Лавлейс, – парень опустился на кровать рядом с раскрытым чемоданом.

Саймон уставился на собственный рюкзак, забитый прикольными футболками. Подозрительно покосился на гардероб, не зная, стоит ли доверять ему такое сокровище в свете последних событий.

– Значит, ты – Сумеречный охотник?

Он уже худо-бедно разбирался в типичных для нефилимов именах и с первого взгляда заподозрил, что его новый знакомец – один из них. Только раньше он по крайней мере надеялся, что Джордж – обычный, просто очень клевый парень. Сейчас же его надежды разбились в пух и прах – Саймон прекрасно знал, как нефилимы относятся к простецам.

А как было бы хорошо учиться в Академии вместе с кем-то, кто вообще не в теме. Но, видимо, не судьба. Как было бы хорошо снова делить комнату с крутым соседом – типа Джордана, с которым он познакомился, когда стал вампиром. Правда, Саймон толком его не помнил, но хотя бы имя всплыло в памяти – уже хорошо.

– Ну да, я же Лавлейс, – ответил Джордж. – Мои предки были слишком ленивыми и в восемнадцатом веке бросили это дело, уехали из Глазго. Занялись кражами овец. Слава гремела на всю страну. А другая ветвь Лавлейсов порвала с Сумеречными охотниками в девятнадцатом веке. Кажется, одна из дочерей тогда все-таки вернулась, но вскоре погибла, и семья окончательно отказалась от Конклава. Время от времени нефилимы еще стучались к нам в двери, а мои храбрые предки только и знай твердили: «Нет уж, мы как-нибудь и с овцами проживем», – пока в конце концов Конклав не забил на Лавлейсов, потому что устал от их непроходимой лени. Так что сам видишь, мой род – это род лодырей и бездельников.

Джордж пожал плечами и махнул ракеткой, словно говоря: «Ну а я что тут могу поделать?» Струны на ракетке лопнули. Но она по-прежнему оставалась единственным их оружием на случай, если вредный грызун решит вернуться.

Саймон проверил телефон и даже не удивился. Ну естественно, какая тут может быть связь? Они же в Идрисе. Он запихнул телефон обратно между футболками.

– Оставлю на память.

– Представляешь, я несколько недель назад вообще понятия обо всем этом не имел. Нефилимы снова нас нашли: пришли и заявили, что им нужны новые… э-э… охотники на демонов, чтобы бороться со злом, потому что очень многие пали на войне. Ну что я могу сказать? Эти ваши Сумеречные охотники действительно знают, как расположить к себе и добиться того, что им нужно.

– Им стоит напечатать побольше флаеров, – предложил Саймон, и Джордж усмехнулся, оценив шутку. – Они ведь вечно смотрятся так круто и носят исключительно черное. А на флаере пусть будет написано: «Готов стать круче всех?» Эх, надо мне связаться с их отделом маркетинга, я бы накидал им идей по вербовке новобранцев.

– Боюсь, это не поможет. Ты вообще знаешь, как нефилимы обращаются со всякой техникой типа ксерокса? Ответ: никак. К тому же, как оказалось, родители все время были в курсе, просто мне не сообщали. Ну действительно, зачем мне о такой мелочи говорить-то? Вешали лапшу на уши, что бабушка просто была не в себе, когда рассказывала о танцах с фейри. В общем, я, оказывается, столько всего не знал! В конце концов отец сказал, что бабушка и правда танцевала с фейри. А это как минимум значит, что фейри существуют. Правда, не знаю, как насчет бабушкиного любимого – десяти сантиметров росту по имени Колокольчик.

– Что-то сомнительно, – хмыкнул Саймон, перебирая в памяти все, что смог вспомнить о фейри. – Но я не так много всего знаю, чтобы сказать наверняка.

– Так, стало быть, ты из Нью-Йорка? – спросил Джордж. – Круто.

Саймон пожал плечами. Что тут скажешь? За всю свою жизнь он так свыкся с Нью-Йорком, а теперь, получается, родной город его предал – как и его собственная душа.

Еще и поэтому он так мучительно стремился оттуда смыться.

– А ты как обо всем узнал? У тебя открылось Зрение?

– Нет, – медленно ответил Саймон. – Нет, я самый обычный человек. Просто однажды моя лучшая подруга узнала, что она нефилим, а заодно и дочь самого главного здешнего злодея. И сестра другого главного здешнего злодея. В общем, с родственниками ей не повезло. Я, честно говоря, сам в этом запутался – просто всего не помню, потому что…

Он замолчал, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить причины своей амнезии. А то Джордж еще подумает, что у соседа те же проблемы, что и у его бабушки.

Лавлейс смотрел на него расширенными от удивления глазами.

– И тебя зовут Саймон, – выдохнул он. – Саймон Льюис.

– Точно, – подтвердил Саймон. – Эй, подожди. У меня что, на двери написано, кто здесь живет? Или я уже успел тут где-то засветиться?

– Вампир, – продолжал Джордж. – Лучший друг Мэри Моргенштерн!

– Вообще-то она Клэри, – поправил Саймон. – Ну… да. Хотя я предпочитаю считать себя бывшим вампиром.

Джордж не сводил с него взгляда, в котором скорее читалось восхищение, чем разочарование. Саймон чуть смутился. Никто еще не смотрел на него вот так – ни в старой жизни, ни в новой. Что ж, следует признать, это приятно.

– Ты не понимаешь. Я приперся в эту богом забытую замороженную дыру, заросшую мхом и кишащую наглыми грызунами, а вся Академия только что на ушах не стоит, обсуждая великих героев, которые не старше меня, но уже сражались в адских мирах. Кстати, тут, в этой вашей Академии, даже туалеты не работают.

– Туалеты не работают? Но… как же… Как же тогда…

Джордж хмыкнул.

– Воссоединяемся с природой, если ты понимаешь, о чем я.

Они глянули в окно.

Внизу темнел лес. За зелеными ромбовидными стеклами мягко колыхалась листва, колеблемая еле заметным ветром.

Саймон с Джорджем мрачно и печально переглянулись.

– Серьезно, о вас тут каждая собака на углах тявкает, – Лавлейс вернулся к более веселому предмету разговора. – Окей, о вас и о голубях, свивших гнезда в каминах. Вы же спасли мир. Или я ошибаюсь? А, ты же не помнишь ничего. Как-то это странно.

– То, что я ничего не помню? Конечно, странно, кто бы спорил. Спасибо, кстати, что напомнил.

Джордж рассмеялся и швырнул ракетку на пол. Он не сводил с Саймона глаз, словно смотрел на что-то невиданное.

– Офигеть. Саймон Льюис. Нет, сюда точно стоило приехать – хотя бы для того, чтобы заиметь такого классного соседа.

Джордж отвел Саймона на обед, за что тот был очень ему благодарен.

Столовая практически ничем не отличалась от остальных помещений Академии – такая же квадратная комната с каменными стенами и полом, правда, малость побольше. И на одной из ее стен, над камином, висела огромная – тоже каменная – доска с изображением скрещенных мечей и девизом, настолько стершимся, что прочитать его было невозможно.

Посреди зала стояло несколько круглых столов. Рядом – куча разномастных деревянных стульев. Да тут не отыщется и двух одинаковых предметов мебели! Саймон сразу же заподозрил, что для Академии нефилимы закупались на какой-нибудь гаражной распродаже.

За столами сидели ученики. Большинство – года на два младше его самого; попадались и совсем дети. Саймон занервничал: выходило, он тут один из старших. Но потом он разглядел в толпе знакомые лица и перевел дух.

Беатрис, еще один незнакомый парень и узколицая Жюли призывно махали им с Джорджем. Саймон до последнего надеялся, что энтузиазм девушек связан не с ним, а с красавчиком Лавлейсом, но надежды эти развеялись в пух и прах, стоило только сесть за стол.

Жюли сразу же наклонилась к нему.

– Не могу поверить: ты не сказал, что ты Саймон Льюис! – во всеуслышание заявила она. – Я думала, ты обычный простец.

Саймон немного отодвинулся.

– Я обычный простец.

Девушка рассмеялась.

– Ты знаешь, о чем я.

– Она о том, что мы все перед тобой в долгу, Саймон, – улыбнулась ему Беатрис Мендоса. Улыбка у нее была просто шикарная. – Мы об этом не забываем, поверь. Очень рада познакомиться. И рада, что ты здесь, с нами. Не будь здесь Джона, могли бы многое обсудить.

Парень, которого она назвала Джоном, с бицепсами величиной с голову Саймона, протянул руку. Выглядела она, конечно, устрашающе, но Саймон все-таки рискнул ее пожать.

– Джонатан Картрайт. Взаимно.

– Джонатан, – задумчиво повторил Саймон.

– Очень распространенное имя среди нефилимов, – заметил Джон. – После Джонатана Сумеречного…

– Да-да, я знаю, – перебил Саймон. – «Кодекс» у меня есть.

Клэри одолжила ему свою книгу, и в свободное время он развлекался тем, что читал пометки, оставленные в ней почти всеми обитателями Института. Так можно было кое-что узнать о каждом из них, не опасаясь, что ему укажут на очередные провалы в памяти.

– Просто… Я знаю несколько Джонатанов. Правда, не всех из них зовут так по-настоящему… то есть звали.

Да, не так уж много он помнит о брате Клэри. Но, по крайней мере, имя знает – а это уже кое-что. А все остальное даже вспоминать не хочется.

– А, да, Джонатан Эрондейл, – прогудел Джон. – Конечно, ты его знаешь. Мы с ним, типа, хорошие друзья. Научил его в свое время парочке трюков. Наверняка он с их помощью не одного демона завалил, да?

– Это ты про Джейса? – неуверенно уточнил Саймон.

– Ну естественно, – ответил здоровяк. – Он наверняка обо мне говорил.

– Что-то не припоминаю… Но у меня демоническая амнезия. Так что все может быть.

Джон кивнул, пожал плечами.

– Ну, он не мог не рассказывать, точно тебе говорю. Просто ты забыл из-за этой своей амнезии. Не хочу хвастать, но мы с Джейсом были довольно близки, да.

– Как бы я хотела быть поближе к Джейсу Эрондейлу, – вздохнула Жюли. – Он просто ослепителен.

– Как солнце, что внезапно вышло из-за туч, когда на улице льет дождь, – мечтательно согласилась с ней Беатрис.

– А это еще кто? – Джон покосился на Джорджа, вольготно развалившегося в кресле и озирающего всю компанию с легким удивлением во взгляде.

– Ты про того, кого наши девочки сравнивают с солнцем? Или про меня? Если про меня, то я – Джордж Лавлейс, – отозвался он. – И я произношу свою фамилию, ничуть того не стыдясь, так как намерен защищать честь семьи до конца.

– Лавлейс? – переспросил Джон, хмуря брови. – Да, ты можешь сидеть с нами.

– Должен сказать, что до сих пор моей семье не очень-то удавалось завоевать себе славу, – заметил Джордж. – Сам не знаю почему. Нефилимы – они такие, поди их пойми.

– Кстати, о нефилимах, – встряла Жюли. – Ты ведь можешь тусоваться… то есть учиться вместе с обычными людьми.

– Чего-чего? – переспросил Саймон.

– В Академии есть два потока, – объяснила Беатрис. – Поток для простецов, где ученикам рассказывают все о нашем мире и дают минимально необходимую подготовку. И поток для детей Сумеречных охотников, где нас натаскивают по более серьезной программе.

Жюли скривила губки.

– Короче, Беатрис хотела сказать, что у нас тут, как и везде, есть своя элита и есть отстой.

Саймон уставился на остальных нефилимов.

– Значит… Значит, я буду учиться на отстойном потоке?

– Нет! – рявкнул Джон, совершенно ошарашенный. – Об этом не может быть и речи.

– Но я простец, – повторил он.

– Ты не обычный простец, – вмешалась Жюли. – Ты исключительный. А значит, для тебя сделают исключение.

– Если кто попытается запихнуть тебя к простецам, будет иметь дело со мной, – высокомерно заявил Джон. – Ежу понятно, что друзья Джейса Эрондейла – мои друзья.

Жюли погладила Саймона по руке, и ему на мгновение показалось, что рука ему больше не принадлежит, что она чужая. Нет, учиться вместе с лузерами – это не клево, но и терпеть надутых выскочек – тоже удовольствия мало.

Он вспомнил – или показалось, что вспомнил, – обрывки разговоров, которые Изабель, Джейс и Алек вели о простецах. А ведь они далеко не такие снобы. Просто их так воспитали: на самом деле это была дурная привычка, не более того. Саймон в этом почти не сомневался.

Беатрис – девушка, которая сразу ему понравилась, – наклонилась и сказала:

– Поверь, ты более чем заслужил это место.

И застенчиво улыбнулась – так что Саймон просто не смог не улыбнуться в ответ.

– Стало быть… Я буду учиться на направлении для простецов? – медленно проговорил Джордж. – Я же ничего не знаю ни о Сумеречных охотниках, ни о Нижнем мире, ни о демонах…

– Только не это, – возразил Джон. – Ты Лавлейс. Мигом со всем разберешься. Тебе даже учить ничего не надо – у тебя все в крови.

Джордж закусил губу.

– Ну, если ты так в этом уверен…

– Большинство студентов Академии – такие же, как ты, Джордж, – поспешила пояснить Беатрис. – Совсем новички. Сумеречные охотники рыщут по всему миру в поисках людей с кровью нефилимов.

– И эта самая кровь автоматически причисляет их к элите, – подытожил Лавлейс. – Кровь, а не знания.

– И совершенно справедливо, между прочим, – вмешалась Жюли. – Погляди на Саймона. Конечно, он должен учиться вместе с нефилимами. Он ведь доказал, что достоин этого.

– Ага. То есть, чтобы попасть в элиту, Саймону пришлось спасать мир, а нам, остальным, довольно и того, что у нас правильные фамилии? – как бы вскользь поинтересовался Джордж и подмигнул Саймону. – Да ты просто везунчик, дружище.

Над столом повисла напряженная тишина. Саймон готов был побиться об заклад: кому здесь хуже всего, так это ему, Саймону.

– Если кто-нибудь из нефилимов по крови себя опозорит, его отправляют в отстойный поток, – нарушила молчание Жюли. – Но… да, это направление – для простецов. Нефилимам там не место. Академия всегда так работала. Так же она будет работать и сейчас. Мы отбираем простецов – со Зрением или просто с хорошими физическими данными – и отправляем учиться в Академию. Для них это отличная возможность, шанс добиться гораздо большего, такого, о чем они и мечтать не могли. Но им не по плечу тягаться с настоящими Сумеречными охотниками. Да и несправедливо было бы ставить всех на одну доску. Не каждому суждено стать Саймоном.

– Некоторым не хватит способностей, – надменно заметил Джон. – Некоторые просто не переживут Восхождение.

Саймон открыл рот, но задать вопрос так и не успел. В столовой раздались одинокие аплодисменты.

– Мои дорогие ученики. Мои настоящие и будущие Сумеречные охотники, – ректор Пенхоллоу поднялась из своего кресла. – Добро пожаловать! Добро пожаловать в Академию Сумеречных охотников. Это огромная радость – видеть вас всех здесь, на официальном открытии нашей Академии, в которой вы, наше новое поколение, отныне будете учиться соблюдать закон, данный нам ангелом Разиэлем. Это большая честь для вас – быть избранным и переступить порог этого здания. Мы счастливы, что вы с нами.

Саймон огляделся. В столовой собралось человек двести, и все кучками сгрудились вокруг столов. Он вновь отметил, что некоторые ученики – совсем юные, кое-кто даже не успел умыться и сверкал теперь чумазой физиономией. Глядя на них, Саймон снова задался вопросом, что же все-таки здесь за проблемы с водопроводом.

Особого благоговения на лицах тоже не заметно. Интересно, как нефилимы вербуют себе сторонников? Жюли только что разглагольствовала о благородстве Сумеречных охотников, которые предлагают простецам потрясающие возможности… но некоторым детям тут и двенадцати, кажется, нет! На что же должна быть похожа твоя жизнь, чтобы ты в двенадцать лет все бросил и пошел сражаться с демонами неизвестно ради чего?

– К сожалению, мы понесли невосполнимые потери среди наших преподавателей. Но я уверена, что мы справимся – ведь вас будут учить блестящие мастера своего дела, – продолжала Вивиана Пенхоллоу. – Позвольте представить вам Делани Скарсбери, инструктора по боевой подготовке.

Из кресла рядом с ней поднялся высокий мужчина. Бицепсы его были раза в два огромнее, чем у Джона Картрайта, а глаз закрывала черная повязка, живо напомнившая Саймону об одноглазом ангеле на витраже.

Саймон медленно повернулся к Джорджу, надеясь, что тот поймет, и одними губами произнес: «Не может быть».

Лавлейс, очевидно, испытывал те же чувства, потому что кивнул и точно так же ответил: «Сумеречный пират!»

– С нетерпением жду, когда же разотру вас в порошок, а потом слеплю из этого что-то похожее на настоящих свирепых вояк, – громогласно объявил Скарсбери.

Джордж с Саймоном снова переглянулись.

Раздались рыдания. Девчонка, сидевшая за столом позади Саймона, никак не могла сдержать слез. Сколько ей, тринадцать?

– И Катарину Лосс, почтенного мага, которая будет преподавать вам всю богатую событиями историю славных Сумеречных охотников!

– Ура, – Катарина, сидевшая с другой стороны от ректора, едва пошевелила синими пальцами в знак приветствия.

Ректор невозмутимо продолжала:

– В прошлые годы, когда в Академии, как и сейчас, учились Сумеречные охотники изо всех уголков планеты, каждый день на стол подавали какое-нибудь особенное, восхитительное национальное блюдо. И мы обязательно продолжим эту славную традицию! Но, к сожалению, кухня еще требует некоторого ремонта, поэтому сегодня на обед…

– Суп, – скучным голосом объявила Катарина. – Целые чаны густого коричневого супа. Приятного аппетита, дети.

Ректор захлопала в ладоши, но ее, как и в первый раз, никто не поддержал.

– Да, именно так. Приятного аппетита! И еще раз: добро пожаловать!

Действительно, на обед их не ждало ничего, кроме огромных кастрюль, полных весьма сомнительного варева. Встав в очередь, Саймон с подозрением поглядел на маслянистую темную жидкость.

– А крокодилов там случайно не водится?

– Ничего не буду тебе обещать, – отозвалась Катарина, изучая собственную тарелку.

Той ночью, заползая в постель, Саймон чувствовал себя совершенно измотанным – и по-прежнему голодным. Чтобы отвлечься, он попытался вспомнить, когда же в последний раз, не считая сегодняшнего, в его кровати была девушка. Память поддавалась медленно и не до конца, словно полупрозрачное облако, которое вроде и не закрывает луну, но все равно не дает ничего разглядеть толком.

Саймон вспомнил, как они с Клэри дрыхли в одной кровати – совсем маленькими; он тогда надевал на ночь пижаму с грузовиками, она – с пони. Вспомнил, как поцеловал ее: на вкус Клэри – как свежий лимонад.

А потом пришло другое воспоминание. Изабель. Темные волосы разметались по подушке, горло доверчиво обнажено, ногти на пальцах ног царапают ему кожу – точь-в-точь любовная сцена из какого-нибудь вампирского фильма. Тот, другой Саймон был не только героем, но и сердцеедом. Ну, по крайней мере, куда в большей степени, чем сейчас.

Изабель. Губы сами собой сложились как нужно, произнесли имя – но услышала его только подушка. Саймон в очередной раз напомнил себе, что не собирался думать о девушке, когда окажется в Академии, – по крайней мере, пока не сможет стать лучше. Стать таким, каким она хочет его видеть.

Повернувшись на спину, он уставился на каменные плиты потолка.

– Не спится? – прошептал Джордж. – Мне тоже. Боюсь, вдруг опоссум вернется. Откуда он вообще тут взялся, Саймон? И куда убежал?

Ответ на вопрос о том, каким образом из них собираются делать Сумеречных охотников, Саймон получил уже наутро.

Первым делом Скарсбери обмерил их всех, чтобы подобрать подходящую форму. Попутно он отпускал неделикатные комментарии о телосложении своих учеников.

– У тебя такие узкие плечи, – глубокомысленно заметил он. – Как у девчонки.

– Я просто стройный и гибкий, – с достоинством парировал Саймон.

Джордж маялся от безделья, сидя на скамейке и выжидая, пока закончат измерять его соседа. Экипировка ему досталась без рукавов, и Жюли уже не преминула похлопать его по руке и похвалить форму – типа, сидит классно.

– Знаете что, – задумался Скарсбери. – У меня тут есть кое-что подходящее, но это женская фо…

– Отлично, – прошипел Саймон. – То есть это ужасно, конечно, но пойдет! Давайте уже ее сюда.

Скарсбери сунул в руки Саймону черный сверток.

– Думаю, будет как раз. Это для высокой девушки, – утешающе пробормотал он. То есть это он думал, что пробормотал; на самом деле его слова услышали все, кто был в зале.

Ученики заозирались, кое-кто уже откровенно на них пялился. Саймон с трудом подавил желание раскланяться – в шутку, конечно, – и потопал в раздевалку, чтобы переодеться.

Облачившись в форму Сумеречных охотников, студенты получили приказ вооружаться. Им, как и простецам, которые не могли наносить руны и пользоваться стилом – и кучей других побрякушек из арсенала охотников на демонов, – раздали человеческое оружие. Мимоходом объяснили, что нефилимам это нужно исключительно для расширения познаний. Саймон хмыкнул: вряд ли его собственные познания были толще палочки спагетти.

Ректор Пенхоллоу притащила огромные коробки, полные ножей всевозможных форм и размеров – что как-то слабо вязалось с ее ученым видом, – и попросила каждого выбрать себе кинжал по вкусу.

Саймон вытащил свой практически не глядя и сразу же вернулся за парту.

Джон кивнул.

– Неплохо.

– Ага, – отозвался Саймон, вертя кинжал в руках. – Именно так я и думал. Неплохо. Очень острый.

Он воткнул кинжал в стол, и лезвие застряло в дереве. Пришлось повозиться, чтобы вытащить его из толстой дубовой доски.

Саймон думал, что тренировки – это не так страшно, как подготовка к ним.

Оказалось, он сильно ошибался.

Половину каждого учебного дня в Академии отдавали физической подготовке. Половину дня ученики проводили в спортзале. А точнее, в фехтовальной комнате.

Преподав основы боя на мечах, их разбили на пары. Саймона поставили с девушкой, которую он когда-то уже заметил в столовой. Это была та самая девчонка, которая разрыдалась от слов Скарсбери.

– Она с отстойного потока, но я так понимаю, ты не особо искусен в фехтовании, – заявил инструктор. – Если будет слишком легко – скажи.

Саймон уставился на Скарсбери. Он не мог поверить, что взрослый Сумеречный охотник назвал кого-то отстоем вот так вот запросто, практически в лицо.

Потом перевел взгляд на девушку. Темная головка наклонена, меч вспыхивает на свету в дрожащих руках.

– Привет. Я Саймон.

– Я знаю, кто ты, – пробормотала она.

Ого. Похоже, он, сам того не заметив, стал местной знаменитостью. Но, может, это нормально? Может, так всегда и было, просто Саймон об этом не помнит? Если бы вернулась память, можно было бы по крайней мере знать, что он это заслужил, а не терзаться угрызениями совести, что на самом деле он этого недостоин.

– Как тебя зовут? – спросил Саймон.

– Марисоль, – неохотно ответила она. Руки девочки больше не тряслись – видимо, потому, что Скарсбери убрался подальше.

– Да не дрожи ты так, – ободряюще заметил он. – Я для тебя легкая добыча.

Она хмыкнула, сузила глаза. Похоже, плакать девчонка больше не собиралась.

Саймон не мог похвастаться большим опытом общения с людьми намного младше себя. Но они оба простецы, и он искренне сочувствовал этой девочке.

– Хорошо устроилась? Скучаешь по родителям?

– У меня нет родителей, – еле слышно, но твердо ответила она.

Саймон замер, как громом пораженный. Какой он идиот. А он еще гадал, с чего вдруг дети простецов могли согласиться сюда приехать – бросить семьи, родителей, наплевать на всю свою предыдущую жизнь.

А если бросать некого? Если нет ни семьи, ни родителей? Ведь приходила ему уже эта мысль в голову, а он, тупица, так зациклился на себе самом и на собственных воспоминаниях, что совершенно об этом забыл. У него, по крайней мере, есть куда возвращаться, пусть даже это место сложно назвать идеальным. У него есть выбор. А у нее?

– Слушай, а что тебе сказали нефилимы, когда приглашали в Академию?

Марисоль уставилась на него – холодными и ясными глазами.

– Сказали, что я буду сражаться.

Сколько себя помнила, она занималась фехтованием, так что все было предопределено заранее. Девчонка налетела на него, словно крошечный сияющий вихрь сразу из нескольких мечей – хотя в руках у нее был только один. Ловко подбив Саймона лезвием под колени, она свалила его на пол и оставила там глотать пыль. Вдобавок он, падая, саданул себя по ноге собственным мечом – но из-за этого даже расстраиваться не стоило.

– Хорош с легкотней маяться, – Джон, проходя мимо, помог Саймону встать. – Отстой не учится, если только его не учат, ты же знаешь.

Голос Картрайта звучал мягко, но взгляд, который он бросил на Марисоль, ничего хорошего девочке не сулил.

– Оставь ее в покое, – пробормотал Саймон. Но сказать, что Марисоль побила его совершенно справедливо, он уже не смог – духу не хватило. Все ведь думают, что он герой.

Джон ухмыльнулся и отошел.

Девочка уставилась на свои ботинки.

Саймон разглядывал ноющую рану на ноге.

Нет, далеко не все так уж ужасно. Многое из того, чем они занимались каждый день, не требовало каких-то особых навыков. Например, бег. Но поскольку соревноваться ему приходилось с людьми, гораздо лучше физически подготовленными, чем он сам, в голове все время всплывали воспоминания о тех временах, когда легкие не разрывались от недостатка воздуха, а сердце не колотилось как сумасшедшее от любого перенапряжения. Тогда он порвал бы тут любого одним пальцем. Тогда он был быстрым – быстрее любого из учеников Академии, – холодным, сильным хищником.

И мертвым, напомнил Саймон сам себе, в очередной раз плетясь позади всех. Нет, мертвым ему быть точно не хотелось.

Бегать лучше, чем ездить верхом. Он понял это в пятницу, когда всех отправили на верховую прогулку. Причем поначалу Саймон искренне считал, что это должно быть здорово.

Во всяком случае, остальные определенно получали удовольствие. Верховой ездой занимались только на элитном потоке, и в перерыве, поглощая все тот же ужасный суп, они вовсю подшучивали над отстоем. Казалось, это даже примирило Жюли и Джона с недостатком разнообразия на столе.

С трудом удерживаясь на спине огромного животного, которое косило глаза и то и дело пыталось изобразить ногами чечетку, Саймон все больше убеждался, что езда верхом – это удовольствие на любителя. Простецы между тем изучали историю Сумеречных охотников, и Джон заверил Саймона, что урок этот – скучнее не придумаешь. Но сейчас Саймон охотно согласился бы немного поскучать.

– Сай, – позвал Джордж. – Маленькая подсказка. Если не хочешь врезаться в дерево, лучше держать глаза открытыми.

– Мой последний урок верховой езды проходил на карусели в Центральном парке, – выдохнул Саймон.

Сам-то Джордж прекрасно держался в седле, что уже успели заметить девчонки. Казалось, конь и всадник движутся как единое целое. Животное легко и изящно отвечало на малейшее движение Лавлейса, и солнечный свет играл в гриве одного и в непокорных вихрах другого. Джордж словно сошел с экрана какого-нибудь фильма о средневековых рыцарях.

Саймон еще помнил книги о волшебных лошядях, которые читают все мысли своих всадников, – о конях, рожденных Северным ветром. Если ты волшебный воин, тебе просто необходим благородный скакун. Так вот у Джорджа с этим явно нет никаких проблем.

А Саймону, похоже, достался конь-садист. Иначе, если он читает все мысли всадника, зачем поперся куда-то в самую чащу, не обращая внимания на мольбы, угрозы и уговоры? Руки бы оторвать тому, кто решил, что он справится с этой зверюгой.

Только когда под вечер стало холодать, конь решил, что пора ему возвращаться в теплую конюшню. На подходе к Академии Саймон скатился с лошади и побрел в вестибюль, не чувствуя от холода ни ног, ни рук.

– Ага, вернулся все-таки, – прогудел Скарсбери. – А то Лавлейс уже хотел собрать для тебя поисковую группу.

– Ага, – криво ухмыльнулся Саймон. – Но тут кто-то сказал, типа: «Да не, оставим его там одного, пускай характер закаляет». Угадал?

– Честно говоря, меня не особо волновало, удастся ли медведям сожрать тебя на ужин. – Скарсбери вообще, казалось, ничего никогда не волнует.

– Ну еще бы вас это волновало. Вы же…

– У тебя был кинжал, – походя добавил инструктор и пошел прочь, не обращая внимания на вопли Саймона.

– Кинжал? Вы что, шутите? Предлагаете мне завалить медведя одним кинжалом? Как в каком-нибудь дешевом фильме? В этом лесу действительно водятся медведи? Эй, вы! Вы же учитель! Это же ваша ответственность! Это вы должны предупредить меня, что в здешних лесах есть медведи!

– Увидимся завтра на метании, Льюис, – Скарсбери исчез наверху лестницы, даже не оглянувшись.

– В лесу водятся медведи? – сам себя спросил Саймон. – Ну простой же вопрос. Почему Сумеречные охотники не умеют отвечать на самые простые вопросы?

Дни слились в одно бесконечное пятно. Саймон все время был чем-то занят. Если не метал в цель ножи и копья, то собирал тумаки на тренировках по боксу (Джордж потом извинялся, но что толку). Если не отрабатывал технику владения кинжалом, то фехтовал до посинения, неизменно сдаваясь на милость куда более искусным, чем он, Сумеречным охотникам. Если не бегал с мечом, то носился по полосе препятствий – в конце концов эта полоса надоела ему до зубовного скрежета, и он даже с Джорджем отказался ее обсуждать. Хорошо хоть Джон с Жюли все меньше позволяли себе шутить за обедом по поводу простецов.

На очередном занятии по метанию, когда Саймон уже ошалел от количества острых предметов, посланных им в цель, но так в нее и не попавших, Скарсбери раздал им луки.

– Я хочу, чтобы каждый из вас по очереди попробовал выбить мишень, – сказал он. – И надеюсь, что Льюис не застрелит ненароком кого-нибудь из своих коллег.

Саймон взвесил лук в руке. Отлично сбалансирован, в меру тяжелый, но управляться с ним должно быть легко. Он наложил стрелу и почувствовал упругое напряжение тетивы, готовой вот-вот освободиться и устремиться к цели.

Он отвел локоть, сильнее натягивая тетиву. Вот оно, «яблочко». Есть! Он выстрелил еще и еще раз; стрелы неизменно ложились именно туда, куда и планировалось. Руки горели, сердце от счастья колотилось, словно у бегуна на стометровке. Саймон радовался как ребенок, ощущая, что мышцы вновь ему подчиняются. Он снова чувствовал себя живым!

Саймон опустил лук. Остальные не сводили с него глаз.

– А повторить сможешь? – то ли спросил, то ли скомандовал Скарсбери.

Он учился стрелять в летнем лагере, но стоя здесь, с луком в руках, словно бы вспомнил что-то еще, давно забытое. Дыхание участилось, сердце колотилось уже где-то в ушах; нефилимы не сводили с него глаз. Он все еще обычный человек, простец, представитель расы, которую все они презирают. Но он здесь, среди них, потому что убил демона. Саймон вспомнил: тогда он просто сделал то, что должен был сделать. Как и сейчас.

Тот Саймон и этот Саймон – не такие уж они на самом деле и разные.

Улыбка сама собой растянула губы чуть ли не от уха до уха.

– Ага. Думаю, что смогу.

За обедом Джон с Жюли внезапно стали куда общительнее, чем в последние несколько дней. Саймон рассказал им, как убивал демона, – все, что вспомнил. Картрайт великодушно предложил научить его парочке фехтовальных приемов.

– А я бы с радостью послушала еще что-нибудь о ваших приключениях, – размечталась Жюли. – Все, что вспомнишь. Особенно если это касается Джейса Эрондейла. Ты случайно не знаешь, откуда у него этот сексуальный шрам на шее?

– Э-э… Вообще-то… Вообще-то знаю. Это всё… это всё я.

Сумеречные охотники перестали жевать.

– Пришлось его укусить. Так, чуть-чуть. Я и распробовать-то толком не успел.

Повисла задумчивая пауза. Наконец Жюли опомнилась:

– Ну и как он, вкусный? Потому что выглядит Джейс вполне… м-м… аппетитно.

– Ну… Он же не пакет с соком.

Беатрис утвердительно кивнула. Кажется, девушек эта тема не на шутку заинтересовала. Как-то даже слишком. Вон, даже глаза разгорелись.

– Слушай, а как ты это сделал? Сначала вот так вот медленно добрался до шеи, а потом опустил голову и вонзился прямо в нежную, пульсирующую кожу?

– А ты лизал его горло или сразу укусил? А бицепсы его почувствовал? – Жюли смущенно пожала плечами. – Нет, ну а что такого? Мне просто любопытны все эти… вампирские штучки.

– Я прямо представляю себе такого мягкого и одновременно властного Саймона в этот волнительный момент, – мечтательно протянула Беатрис. – Ну… то есть он же был волнительным, правда?

– Нет! – рявкнул Саймон. – И хватит об этом. Я кусал нескольких Сумеречных охотников. Изабель Лайтвуд. Алека Лайтвуда. Так что ничего волнительного с Джейсом тогда не произошло, уж поверьте!

– Ты кусал Изабель и Алека Лайтвудов? – Жюли, похоже, была совершенно ошарашена. – А Лайтвуды-то тебе что сделали?

– Офигеть, – заметил Джордж. – Нет, я, конечно, могу представить, что страшные, смертельно опасные демоны – это вам не фунт изюму, но пока что твои приключения выглядят как безостановочное ням-ням-ням…

– Все было совсем не так!

– А нельзя ли как-нибудь сменить тему? – резким, неприятным голосом вмешался Джон. – Уверен, что вы там все делали то, что должны были делать, но Сумеречный охотник в роли кормушки для нежити – это омерзительно.

Саймону не понравилось, как Картрайт это сказал: как будто слова «нежить» и «омерзительно» означали для него практически одно и то же. Впрочем, может быть, он просто досадует, что вообще ввязался в дискуссию. Неудивительно: Саймон помнил, как сам тогда места себе не находил. И уж тем более не желал превращать друзей в добычу.

День прошел на удивление неплохо. Не хотелось ничего рушить, пусть все идет как должно идти. Саймон определенно чувствовал себя намного лучше…

…до той минуты, когда он проснулся посреди ночи, беспомощно барахтаясь под напором воспоминаний, обрушившихся на него, как многотонный водопад.

Саймон и прежде помнил своего бывшего соседа по комнате. Помнил, что они были друзьями. Звали парня Джорданом. И этого Джордана убили. Вот только память до сих пор молчала о чувствах, которые он тогда испытывал. Каково это было – когда мать выгнала Саймона из дому и Джордан пригласил его пожить. Когда они разговаривали о Майе. Когда, болтая с ним, заливисто смеялась Клэри, – неудивительно, Джордан отлично умел нравиться девчонкам. Когда он, неизменно добрый и терпеливый, возился с ним, словно Саймон был не надоедливым вампиром, а работой, за которую платят большие деньги.

Он вспомнил, как Джейс с Джорданом рычали друг на друга, а через пять минут уже резались в «иксбокс». Как Джордан нашел его, Саймона, когда он пытался уснуть на жестком полу гаража. С каким неизбывным сожалением и вечной виной во взгляде он смотрел на Майю.

А еще Саймон помнил, как держал в руках его кулон с надписью «Praetor Lupus» – там, в Идрисе, когда Джордана уже было не вернуть. С тех пор он не раз сжимал в кулаке тяжелый кусок металла, пытаясь вернуть воспоминания и спрашивая себя снова и снова, что означает этот латинский девиз.

Саймон знал, что Джордан был его соседом по комнате. А потом пал одной из многочисленных жертв войны.

Но не понимал, что все это значит. Просто не мог почувствовать.

До сегодняшней ночи.

Воспоминания ударили так мощно, что на мгновение стало невозможно дышать, словно все камни Академии разом обрушились ему на грудь. Саймон выпутался из простыней, свесил ноги на край кровати и с облегчением почувствовал под ступнями остужающий холод каменного пола.

– Что… что такое? – пробормотал Джордж. – Опоссум вернулся?

– Джордан мертв, – отстраненным, бесцветным голосом ответил Саймон. И спрятал лицо в ладонях.

Воцарилась тишина.

Джордж не спрашивал его ни о чем. Ни кто такой Джордан, ни зачем ради него посреди ночи вскакивать с кровати. Вряд ли Саймон бы смог объяснить ему тот клубок из горя, вины и бог знает каких еще чувств, который терзал сейчас его грудь; как он ненавидит себя за то, что забыл Джордана, хотя все равно не смог бы ничем помочь; как он себя чувствовал, когда впервые понял, что Джордан погиб, – и когда снова и снова об этом вспоминал, бередя старую рану. Рот наполнился горечью, словно Саймон нахлебался старой-старой, древней крови.

Джордж потянулся и сжал его плечо, но руку убирать не спешил. Теплая и сильная, она стала якорем, наконец вытащившим Саймона из холодных, мрачных глубин собственной памяти.

– Мне очень жаль, – прошептал Джордж.

Саймону тоже было очень жаль.

Назавтра на обед снова был суп. Как и всегда. Утром, днем и вечером им дают все время одно и то же. Саймон уже не мог припомнить, как он раньше жил без этого восхитительного блюда, и потерял надежду когда-нибудь оказаться в мире без супа. Впору задуматься, есть ли у Сумеречных охотников руна, защищающая от цинги.

Они, как обычно, сидели вокруг уже ставшего родным стола и болтали, когда Джон вдруг заявил:

– Как бы я хотел, чтобы борьбу с демонами нам преподавал кто-то, кто выше всех этих дурацких правил. Если вы понимаете, о чем я.

– Э-э… – Саймон не скрывал изумления. Он в основном просиживал уроки охоты на демонов в уголочке и испытывал невероятное облегчение, что его никто не просит ничего делать. – А разве нам плохо преподают… борьбу с демонами?

– Ты в курсе, что я имею в виду, – ответил Джон. – Мы должны изучать и знать прежние преступления нежити. Магов, например. Мы должны бороться с Нижним миром. Так же, как и с демонами. Наивно предполагать, что мы их всех вот так вот взяли – и разом приручили.

– Значит, нежити, – повторил Саймон. Суп у него во рту словно превратился в пепел – неужто рецепт поменялся? – Например, вампиров.

– Нет, – перебила Жюли. – Вампиры – это круто. Знаешь, у них есть… как это… стиль. По сравнению с остальной нежитью. Но вот, например, оборотни – дело другое. Саймон, ты же должен признать – это совсем не такие люди, с которыми нам по пути. Если их вообще можно назвать людьми.

При слове «оборотни» Саймон не смог удержаться от мыслей о Джордане. Вздрогнув, как от удара, он понял, что больше ни секунды не выдержит. Оттолкнул тарелку с супом и отодвинул стул.

– Не рассказывай мне, что я должен и чего не должен, Жюли, – рявкнул он. – Да будет вам известно, что каждый оборотень стоит больше, чем тысяча таких задниц, как ты и Джон. Я сыт по горло вашими вечными издевательствами над простецами и напоминаниями, что «нет, Саймон, ты не такой, как они, ты особенный». Я вам что, домашний любимец? А даже если и так – на черта мне такие хозяева, которые измываются над всяким, кто моложе и слабее? И еще: я надеюсь, что Академия так-таки выполнит то, для чего предназначена, и простецы вроде меня переживут Восхождение. Потому что такими темпами без нас следующего поколения Сумеречных охотников может уже и не быть.

Он глянул в сторону Джорджа. Обычно тот сразу же подхватывал шутку и вообще был на одной волне с Саймоном – и за едой, и на занятиях. Соглашался с ним во всем.

Но сейчас он сидел, уставившись в тарелку.

– Да ладно тебе, – наконец пробормотал Лавлейс. – Хорош. Не… не надо. А то тебя отсюда вышвырнут. Просто сядь, мы все извинимся, и все станет как прежде.

Саймон глубоко вздохнул, унимая обиду и разочарование, и сказал:

– Я не хочу, чтобы все становилось как прежде. Я хочу, чтобы все изменилось.

Он отвернулся от стола – от всех нефилимов, – твердыми шагами прошел прямо к тому месту, где сидели ректор со Скарсбери, и объявил во весь голос:

– Ректор Пенхоллоу, я желаю перейти на поток для простецов.

– Чего? – переспросил инструктор. – В отстой?

Ректор с плеском уронила ложку в тарелку.

– Это называется курс для простецов, мистер Скарсбери! Будьте так любезны, не оскорбляйте наших учеников! Саймон, спасибо, что пришел с этим ко мне, – чуть поколебавшись, заявила Вивиана Пенхоллоу. – Понимаю, что тебе нелегко дается программа, но…

– Не то чтобы мне было нелегко, – поправил ее Саймон. – Скорее, я не хочу связываться с нефилимской элитой. Просто считаю, что мне с ними… э-э… не по пути.

Его голос, казалось, долетел до самых верхних замшелых балок потолка. Теперь на Саймона пялились все, кто был в столовой. В том числе и Марисоль, взиравшая на него полуудивленно-полузадумчиво. Но никто не произнес ни слова. Все таращились на него молча.

– Что ж, я сказал все, что хотел сказать, мне стыдно, и я пошел к себе, – закончил Саймон и поспешил исчезнуть, пока никто не опомнился.

И чуть не впечатался в Катарину Лосс – та наблюдала за происходящим, подпирая плечом косяк двери.

– Простите, – пробормотал Саймон.

– Ничего, – отозвалась маг. – Вообще-то я, наверное, пойду с тобой. Помогу собраться.

– Что? – переспросил Саймон, торопясь за длинноногой Катариной. – Значит, меня и правда вышвырнут?

– Ну, если это можно так назвать. Просто отстой живет в подвале, – объяснила она.

– То есть они запихнули маленьких детей в подземелье, и никому и в голову до сих пор не пришло, что это отвратительно?

– Серьезно, что ли? – весело отозвалась Катарина. – Еще ты мне будешь рассказывать, какие все Сумеречные охотники несправедливые. И не притворяйся, что для тебя это новость. А что касается подвала, то наши ангельские друзья утверждают, что в случае нападения подземелье будет легче защитить.

Она перешагнула через порог комнаты и оглянулась в поисках вещей Саймона.

– Я практически ничего не распаковал, – виновато потупился он. – Боялся опоссума в гардеробе.

– Боялся кого?

– Мы с Джорджем решили, что это тоже какая-то здешняя тайна, – искренне ответил Саймон, вытаскивая сумку и запихивая в нее раскиданные вокруг вещи. Форму он положил первой, боясь, что забудет о ней.

– Так, хватит об опоссумах, – перебила Катарина. – Я хотела поговорить о другом. Знаешь, я… наверное, я неправильно тебя поняла.

Саймон удивленно моргнул.

– То есть?

Маг улыбнулась.

– Я не особо-то стремилась сюда попасть, даже в качестве преподавателя, сам понимаешь. Сумеречным охотникам и нежити вместе делать нечего, а я и вовсе старалась держаться от нефилимов как можно дальше – в отличие от остальных представителей моего рода. Но когда-то у меня был друг по имени Рагнор Фелл. Он жил в Идрисе и преподавал в Академии – несколько десятков лет, пока она не закрылась. Не могу сказать, что он был хорошего мнения о Сумеречных охотниках – но он любил это место. А недавно Рагнор… в общем, ушел навсегда. Я знала, что в Академии не хватает преподавателей, и хотела сделать что-то в память о нем – несмотря на то, что идея учить кучку зазнавшихся нефилимских щенков меня, мягко говоря, не привлекала. Но своего друга я любила сильнее, чем ненавижу Сумеречных охотников.

Саймон кивнул, думая о своих воспоминаниях. О Джордане. О том, как невыносимо тяжело было смотреть на Изабель с Клэри. Без памяти они все потеряны друг для друга. А кто по доброй воле согласится потерять того, кого любит?

– Так что, когда мы сюда попали, я была немного не в себе, – продолжала Катарина. – И из-за тебя в том числе, потому что, как я знаю, ты не очень-то высокого мнения о тех временах, когда был вампиром. Но вот тебя исцелили, и ты – о чудо! – больше не вампир, и нефилимы тут же прибрали тебя к рукам. Ты достиг того, чего всегда хотел, – стал одним из них. От той поры, когда ты был одним из нас, уже почти ничего не осталось.

– Я не… – Саймон сглотнул. – Я ничего этого не помню. И временами чувствую себя так, словно на меня навесили преступления другого человека.

– И тебя это раздражает.

Он невесело рассмеялся.

– Вы даже не представляете насколько. Я не хочу… не хотел становиться вампиром. И не хотел бы снова им стать, честно. Остаться навсегда шестнадцатилетним, пока все друзья и родные будут расти и стариться без меня? Все время думать, как бы не причинить никому вред? Я ничего этого не хотел. Я не особо много помню, но того, что помню, вполне хватает. И я помню, каким я тогда был человеком. В сущности, я таким и остался. И превращение в Сумеречного охотника тоже ничего не изменит – если я вообще когда-нибудь им стану. Может, я и много чего забыл, но этого я не забуду никогда.

Саймон повесил сумку на плечо и жестом попросил Катарину отвести его в новую комнату. Она стала спускаться по истертым каменным ступеням, которые – он точно это знал – вели в подвал. Неужели нефилимы и правда держат детей простецов в подземелье?

На лестнице было темно. Саймон оперся ладонью о стену, чтобы не потерять равновесие, и тут же отдернул руку.

– Ну и мерзость!

– Увы, большинство здешних стен – царство черной слизи, – притворно безразличным тоном заметила Катарина. – Будь осторожен.

– Спасибо за предупреждение.

– Не за что, – сдерживая смех, отозвалась она.

Саймону пришло в голову, что они с магом так мило общаются впервые с момента их знакомства.

– Ты сказал: «Если я вообще когда-нибудь стану Сумеречным охотником». Что, решил все бросить?

– После того как я уже измазался в здешней слизи? – пробормотал Саймон. – Ну уж нет. Я вообще не знаю, чего хочу. Но бросать Академию пока что не собираюсь.

Впрочем, когда Катарина открыла дверь, он понял, что готов передумать прямо сейчас.

Планировкой комната ничем не отличалась от прежней, хотя была гораздо темнее. Те же узкие кровати с деревянными витыми колоннами. А в углах – вязкие черные водопады отвратительной слизи.

– Я, конечно, толком ад не помню, – Саймон с ужасом осматривался. – Но, сдается мне, там было куда приятнее, чем здесь.

Рассмеявшись, Катарина наклонилась и чмокнула Саймона в щеку.

– Удачи, светолюб, – она хихикнула, увидев ошарашенное выражение его лица. – И что бы ни случилось, не вздумай пользоваться ванными на этом этаже. На остальных тоже не надо, но здесь – ни в коем случае!

Саймон даже не стал спрашивать почему – оторопел от испуга. Присев на кровать, тут же вскочил – мебель издала жуткий скрип и выплюнула целое облако пыли. Соседа у него здесь, видимо, не будет – придется бороться с клаустрофобией и слизью в гордом одиночестве.

Собрав мысли в кучу, Саймон сосредоточился на том, что нужно сделать прямо сейчас. Надо распаковать вещи.

Гардероб встретил его девственной пустотой и чистотой. Хоть на этом спасибо. Он был таким огромным, что Саймон спокойно мог бы поселиться внутри. Ага, и спать в обнимку с футболками.

Он уже почти все разложил и развесил, когда в комнату ввалился Джордж с ракеткой наперевес и чемоданом за спиной. Колесики скрипели по каменному полу.

– Привет, приятель.

– Привет, – осторожно отозвался Саймон. – А… э-э… какого че… что ты тут делаешь?

Джордж, не обращая внимания на плотный ковер из слизи, свалил свои вещи на пол и с разбегу запрыгнул на кровать. Та зловеще взвыла, но Лавлейс и ухом не повел. Развалился на одеяле, свесив руки-ноги чуть не до полу.

– Как по мне, так продвинутый курс – он какой-то слишком сложный, – заявил он, увидев улыбку Саймона. – А я тебе, кажется, уже говорил: мы, Лавлейсы, – всем лентяям лентяи.

На следующий день занятий у Саймона было куда меньше. Так что они с Джорджем могли спокойно шататься по школе и сидеть вместе, а не за одним столом с тринадцатилетними простецами. Те и так весь день не давали им проходу – конечно, когда не шептались о своих телефонах.

А за обедом все оказалось куда круче.

На стул рядом с Саймоном шлепнулась Беатрис.

– Не, ты не думай, я не собираюсь бросать продвинутый курс, чтобы стать твоим верным последователем, как наш мистер Кудряшка, – она нежно дернула Джорджа за волосы, – но мы же можем остаться друзьями, правда?

– Эй, полегче, – устало отмахнулся Джордж. – Я в нашей милой слизистой комнатенке так и не смог заснуть. Мне кажется, там в стене кто-то живет. Я его слышу. Слышу, как он скребется там, внутри. А что до Саймона… Может, это не так уж и умно с моей стороны – решиться стать, как ты выражаешься, его верным последователем. Может, я вообще дурак. Может, неотразимая красота – это единственное мое достоинство.

– Вообще-то… я, конечно, не хочу торчать вместе с вами на скучных уроках и терпеть насмешки одноклассников… но то, как ты всех уделал, Саймон, – это просто класс, – закончила Беатрис и улыбнулась – тепло и восхищенно. На фоне шоколадной кожи ослепительно сверкнули зубы. Пожалуй, это было лучшее, что Саймон сегодня видел.

– Вот именно. Дух наш крепок, чего не сказать о стенах этой хваленой школы. А интересные предметы у нас тоже есть, – добавил Джордж. – И это… ты не волнуйся, Сай: нас с тобой все равно будут посылать в мясорубки с демонами и преступниками из Нижнего мира. Так что от скуки не помрем.

Саймон подавился супом.

– Меня другое волнует. Неужели наши преподаватели собираются отправлять на битву с демонами недообученных и недовооруженных простецов?

– Простецов необходимо испытать на храбрость, прежде чем они будут допущены к Восхождению, – объяснила Беатрис. – Непригодных лучше отсеять сразу. Неважно, из-за чего они уйдут: просто испугаются или демон оттяпает им ногу. Важно то, что лучше уйти, чем погибнуть при Восхождении.

– Какая замечательная, жизнеутверждающая тема для застольной беседы, – саркастически заметил Саймон.

– Ну, лично я с нетерпением жду, когда же нас отправят в реальный бой, – сказал Джордж. – Кстати, слышал, завтра приезжает какой-то Сумеречный охотник – проведет мастер-класс по использованию всякого разного оружия. Надеюсь, это будет захватывающее зрелище.

– Только не в спортзале, – предупредила Беатрис. – Прикинь, что боевой арбалет сделает со стенами?!

Предупреждение девушки еще звучало в ушах Саймона, когда он следующим утром входил в спортзал. Джордж наступал ему на пятки.

Ректор Пенхоллоу уже разливалась перед учениками соловьем. Она явно пребывала в хорошем настроении. Спортзал забился до отказа, яблоку негде упасть: собрались и нефилимы, и простецы.

– …Несмотря на юные годы, эта Сумеречная охотница уже снискала себе славу и признание. Кроме того, она научит вас обращаться с нестандартными видами оружия, например с хлыстом. Итак, поприветствуем нашего приглашенного преподавателя, первого в этих стенах за много лет: Изабель Лайтвуд!

Изабель резко повернулась к ним. Волосы гладкой темной волной взметнулись вокруг плеч, юбка захлестнула стройные ноги. Она выбрала темно-сливовую помаду, так что губы ее казались почти черными. Глаза темнели на бескровном лице – тоже черные.

Нет, они не черные. Очередной нож воспоминаний вонзился в сердце – естественно, совершенно не вовремя. Память услужливо подкинула картинку: когда Изабель только-только открывает глаза, они кажутся темно-карими, действительно практически черными. Но потом светлеют, приобретая мягкий оттенок благородного коричневого бархата…

Саймон споткнулся о ножку парты и с грохотом рухнул на стул.

Когда ректор наконец исчезла за дверью, Изабель несколько секунд разглядывала собравшихся в классе, даже не пытаясь скрыть презрение.

– Строго говоря, я здесь не за тем, чтобы показывать недоученным тупицам, за какой конец держать нож, – наконец процедила она и пошла вдоль парт, звонко постукивая шпильками по полу. – Хотите пользоваться хлыстом? Ну так тренируйтесь! А если случайно отхватите себе ухо, не рыдайте и не жалуйтесь.

Кое-кто из парней кивнул, как завороженный. Да почти все они не сводили с Изабель загипнотизированного взгляда – словно кобры, пляшущие перед факиром. Многие девчонки тоже не отрывали от нее глаз.

– Я здесь для того, – девушка наконец перестала вышагивать и остановилась перед ними, грозно прищурившись, – чтобы разобраться со своей личной жизнью.

Саймон вытаращил глаза. Нет, она ведь не о нем говорит. Или о нем?

– Видите этого человека? – спросила она, ткнув пальцем в его сторону. Значит, она все-таки обо мне. – Это Саймон Льюис, и он мой парень. Так что, если кто-нибудь тронет его пальцем из-за того, что он простец, или – не дай Ангел, конечно, – будет на нем виснуть, я приду за вами, найду вас, где бы вы ни прятались, и сотру в порошок.

– Не-не, мы с тобой как братья, – быстро ввернул Джордж, пихнув Саймона локтем в бок.

Беатрис предпочла отодвинуться подальше.

Изабель опустила руку. Краска волнения сбежала с ее лица, как будто девушка действительно приехала лишь для того, чтобы это сказать. И как будто бы она лишь сейчас начала осознавать, что именно только что произнесла.

– У меня все, – объявила Изабель. – Спасибо за внимание. Можете быть свободны.

Она развернулась и вышла из класса.

– Мне надо… – Саймон поднялся на ноги и тут же вцепился в парту – его шатало. – Мне надо выйти.

– Да иди уже, ради бога, – съехидничал Джордж.

Выскочив за дверь, Саймон понесся по коридору Академии. Он знал, что Изабель ходит нечеловечески стремительно, поэтому бежал так быстро, как никогда не бегал даже на тренировках. И все равно догнал ее только в холле.

– Изабель!

Услышав его голос, девушка остановилась – прямо в пятне тусклого света, лившегося сквозь витражное окно над входом. Она ждала Саймона. Губы ее приоткрылись и блестели, словно сладкие сливы, прибитые первым заморозком и оттого ставшие лишь слаще. Саймон будто со стороны наблюдал, как подбегает к ней, подхватывает на руки и целует – зная, что именно ради этого, именно ради него приехала сюда эта смелая, блистательная девушка. Душа его пела, купаясь в водовороте любви и нежности… но все это он видел словно через запыленное стекло. Будто все это происходило в другом измерении и не с ним: видеть можно, а прикоснуться – никак.

Саймон почувствовал, как тело, от макушки до пяток, пронзает горячая ослепительная молния. Нет, он все-таки должен это сказать.

– Я не твой парень, Изабель.

Она побледнела – резко, словно разом лишилась всей крови. Саймона чуть самого удар не хватил, когда он понял весь ужас сказанного.

– В смысле… я не могу быть твоим парнем, – поправился он. – Я не он. Я не тот Саймон, который был твоим парнем. Тебе нужен он, а не я.

С языка чуть не сорвалось: «И мне жаль, что я не могу им быть». Когда-то эти слова были правдой. Из-за них он и оказался в Академии – чтобы научиться быть тем парнем, возвращения которого ждали его друзья. Саймон действительно хотел быть героем, которым все восхищаются, как в книгах или в кино. И был уверен, что ему это нужно.

Вот только для того чтобы снова стать тем Саймоном, которого все ждут, пришлось бы стереть того Саймона, который есть сейчас: нормального счастливого парня, любящего свою маму и не просыпающегося в самый глухой час ночи, чтобы снова и снова оплакивать погибших друзей.

А самое главное – Саймон не знал, сможет ли вообще стать тем, которого ждала Изабель. Независимо от того, хотел ли он сам этого или нет.

– Ты все помнишь, а я… я помню мало что, – продолжал Саймон. – Да, я причинил тебе боль, пусть и не нарочно… и я думал, что в Академии мне станет лучше. Но, кажется, это была плохая идея. Понимаешь, игра изменилась. И ее мне никогда не пройти, потому что уровень навыков уже не тот, а квесты стали на порядок слож…

– Саймон, – перебила Изабель, – ты разговариваешь как задрот.

Она произнесла это с такой любовью в голосе, что Саймон не выдержал и сорвался:

– И я понятия не имею, как снова стать для тебя тем же самым прилизанным и сексуальным вампиром по имени Саймон!

Прекрасный рот девушки искривился, словно темный месяц на бледном небосводе.

– Вот уж каким ты никогда не был, Саймон, так это прилизанным.

– Правда? Ну слава богу. Я просто знаю, что у тебя было много парней. Даже кто-то из фейри, если я ничего не путаю. И… – еще одна непрошеная вспышка памяти, – и лорд Монтгомери? Ты встречалась с лордом? Ну и как же, интересно, я могу тягаться со всем этим гаремом?

Изабель по-прежнему смотрела на него влюбленными глазами, но было видно, что она начинает закипать.

– Лорд Монтгомери – это ты, Саймон!

– Не понял. Когда становишься вампиром, тебе еще и титул дают?

А кстати, почему бы и нет? Вампиры – они же такие аристократы…

Изабель раздраженно потерла лоб над бровью. Ее жест мог означать, что она просто устала от всего этого. Но глаза были закрыты, словно девушка даже не хотела на него смотреть.

– Это была шутка. Наша с тобой личная шутка.

Саймон тоже чувствовал, что его все достало. Бесило, что он так хорошо знает Изабель, даже цвет ее глаз. Мучило, что он не тот, кого она хочет видеть.

– Нет, – возразил он. – Твоя с ним личная шутка.

– Он – это ты, Саймон!

– Нет, я не он. Теперь я все понял и не знаю… не знаю, что дальше делать. Я думал, что смогу научиться быть тем, прежним Саймоном, но с тех пор, как попал в Академию, с каждым днем все больше понимал: нет, не смогу. Я никогда не смогу пережить заново все то, что было между нами. И никогда не смогу быть тем самым славным парнем, которого все знают как Саймона Льюиса. Я просто стану другим. Другим Саймоном.

– А после Восхождения память вернется! – рявкнула Изабель. – И что тогда?

– До Восхождения мне еще минимум два года. Я как-то не расположен столько времени притворяться. И даже если память вернется, то… понимаешь, к тому моменту накопится столько новых впечатлений, что прежним я уже не стану все равно. Да и ты изменишься, Изабель. Ты в меня веришь. Я знаю об этом, потому что ты… ты всегда заботилась о том Саймоне. Мне… мне даже слов не хватает, чтобы все выразить. Но, Изабель… будет несправедливо, если я воспользуюсь твоей верой. И несправедливо заставлять тебя ждать того, кто никогда не вернется.

Девушка скрестила руки на груди, судорожно вцепилась пальцами в бархат темно-сливовой куртки, словно ей внезапно стало жарко.

– Вообще-то здесь все несправедливо. Несправедливо, что у тебя из души просто взяли и вырезали огромную часть. Несправедливо, что нас с тобой разлучили. И я очень из-за этого злюсь, имей в виду, Саймон.

Он сделал шаг и взял Изабель за руку. Мягко отвел ее пальцы от многострадальной куртки. Не обнял, но встал совсем рядом, держа ладони девушки в своих. Губы Изабель тряслись, ресницы сверкали – то ли от упрямо сдерживаемых слез, то ли от туши с блестками.

– Изабель, – пробормотал он. – Изабель.

Девушка прижималась к нему, такая настоящая и живая, а Саймон… Саймон даже понятия не имел, кто он на самом деле.

– Тебе вообще известно, почему ты здесь? – вдруг требовательно спросила она.

Он глянул ей в глаза. За этим вопросом могло стоять все что угодно – и ответить на него можно было как угодно.

– В смысле, в Академии, – уточнила Изабель. – Знаешь, с чего ты вдруг захотел стать Сумеречным охотником?

Саймон колебался, не зная, что ответить.

– Хотел стать прежним, – наконец выдавил он. – Тем героем, которого вы все помнили… А эта школа, кажется, как раз и учит быть героями, нет?

– Чушь, – отрезала девушка. – Академия – просто училище для Сумеречных охотников. Нет, это, конечно, крутое место, все дела, и я правда думаю, что спасти целый мир – это очень героический поступок, но… На свете есть и трусливые Сумеречные охотники, и злые Сумеречные охотники, и совершенно бесполезные Сумеречные охотники. И уж если ты решил окончить Академию, то должен хотя бы представлять, зачем тебе нужно стать одним из нас и что это для тебя значит, Саймон. Но если ты просто хочешь быть особенным, Академия – не то место, которое тебе нужно.

Он вздрогнул от безжалостной правды.

– Да, все верно. Я понятия не имею, что тебе ответить. Но я точно знаю, что хочу быть здесь. И точно знаю, что мне нужно быть здесь. И если бы ты посмотрела на здешние ванные, ты бы поняла, что это решение далось мне совсем нелегко.

Изабель прожгла его испепеляющим взглядом.

– Но, – продолжал Саймон, – я не в курсе, зачем мне становиться Сумеречным охотником. Я не знаю – не помню – себя самого настолько, чтобы разобраться в этом. Я помню, что сказал тебе тогда. И я знаю, что ты надеялась услышать иное, – что я смогу вновь превратиться в того Саймона, которого ты знала. Но я ошибался. Прости меня.

– Простить? – заорала девушка. – Ты хоть представляешь, чего мне стоило припереться сюда и вот так вот выставить себя дурой перед парочкой сотен недоразвитых кретинов? Ты знаешь… да нет, конечно, откуда тебе знать. Значит, не хочешь, чтобы я в тебя верила? Не хочешь, чтобы я тебя ждала?

Она вырвала руки из его ладоней и отвернулась – точно так же, как тогда, в саду Института. Только на этот раз, понял Саймон, это полностью его вина.

Изабель уже почти исчезла за дверью Академии, когда он услышал:

– Поступай как знаешь, Саймон Льюис. Меня это больше не касается.

Он не знал, как спастись от уныния. Казалось, после того как ушла Изабель – а точнее, после того как он ее выгнал, – Саймону уже никогда не хватит сил слезть с кровати. Растянувшись поверх одеяла, он молча слушал болтовню Джорджа и отколупывал от стены гадкую слизь. Кусок чистой каменной кладки становился все больше.

Когда голос соседа по комнате окончательно его достал, Саймон все-таки нашел в себе силы подняться и спрятаться там, где, как он думал, его никому не придет в голову искать, – в ванной. Раковины были завалены битым камнем, в одной из кабинок виднелось что-то подозрительно темное. Он изо всех сил надеялся, что это остатки вылитого в канализацию супа, а не что-нибудь похуже.

Уединение в окружении унитазов продлилось ровно полчаса. Потом в дверь просунулась лохматая башка Джорджа.

– Эй, чувак, я бы не рискнул пользоваться здешними ванными. Еще больше расстроишься, поверь.

– Даже не собирался, – мрачно ответил Саймон. – Может, я и полный лузер, но пока что не идиот. Просто хочу побыть один и пострадать в свое удовольствие. Кстати, хочешь, открою тебе страшную тайну?

Лавлейс помолчал пару секунд.

– Только если ты сам этого хочешь. Иначе – нет, не надо. У каждого должны быть тайны.

– Я только что порвал с самой удивительной девушкой, которую когда-либо встречал. Просто потому что слишком тупой, чтобы разобраться в себе. Вот она, моя страшная тайна: я хочу быть героем, но я не герой. Все думают, я такой крутой вояка, который на раз вызывает ангелов, спасает Сумеречных охотников и весь мир в придачу… а я даже не могу вспомнить, что тогда сделал. Не могу представить, как умудрился это сделать. Я никакой не особенный, а люди вокруг меня тоже не идиоты, водить их за нос долго не удастся. Я даже не знаю, зачем вообще приперся в эту дурацкую Академию. Вот как-то так. Ну что, хорошая тайна? Наверняка у тебя такой нет.

Со стороны кабинок донеслось утробное бульканье. Саймон даже головы не повернул. Источник странного звука его ничуть не заинтересовал.

– А я вообще не нефилим, – выпалил Джордж.

Сидение на холодном полу ванной как-то не способствовало большим откровениям. Саймон нахмурился.

– В смысле, ты не Лавлейс?

– Да нет, я Лавлейс, – обычно беззаботный голос Джорджа внезапно огрубел и посуровел. – Но я не нефилим. Я приемный ребенок. Сумеречные охотники, которые пришли к нам, об этом даже не подумали. Им не пришло в голову, что потомки ангелов могут усыновить ребенка простецов, дать ему обычное для Сумеречных охотников имя и воспитывать как родного сына. Я все время собирался сказать правду, но как-то не срослось. Потом решил, что расскажу все, когда приеду в Академию, – чтобы обратной дороги уже не было. А потом познакомился с другими учениками, да и занятия начались уже, и я понял, что вовсе не обязательно спешить и выбалтывать всем свою маленькую тайну. К тому же я видел, как они относятся к простецам. Ну и подумал, что вполне могу, никому ничего не говоря, попасть на элитный поток и учиться вместе с нефилимами. По крайней мере, какое-то время.

Джордж засунул руки в карманы и не сводил взгляда с каменных плиток под ногами.

– Потом я познакомился с тобой. И у тебя тоже не было никаких особенных талантов. Но, несмотря на это, ты уже умудрился сделать больше, чем все здешние зазнайки, вместе взятые. Ты не боялся проявлять характер – например, перешел к простецам, хотя вовсе не обязан был это делать. А следом за тобой и я. Да, я тоже сказал ректору, что я из простецов. Вот так мы снова оказались соседями. И всё благодаря тебе, понял? Так что хватит заниматься самобичеванием. Потому что я никогда не отправился бы в слизистый подвал или в такую же слизистую ванную следом за настоящим неудачником. А я – вот он, стою тут среди булькающих унитазов и болтаю с тобой. – Джордж помолчал и продолжил резким тоном: – Прости, кажется, последнее предложение мне говорить не стоило. Но я не знаю, чем его заменить, так что пускай все остается как есть.

– Неважно. Суть я уловил, – отозвался Саймон. – И… спасибо, что рассказал. Я с самого начала надеялся, что буду делить комнату с каким-нибудь клевым простецом.

– А хочешь узнать еще один секрет? – вдруг спросил Джордж.

Саймон кивнул, мимоходом подумав: а вдруг Джордж – чей-нибудь тайный агент? Может, не стоило так откровенничать?

– Все, кто учится в этой Академии, – нефилимы и простецы, Зрячие и нет, – каждый из нас надеется стать героем. Мы все на это рассчитываем, добиваемся этого и с радостью прольем ради этого кровь, если будет нужно. Ты точно такой же, как и мы, Сай. За исключением только одного: мы хотим стать героями, а ты точно знаешь, что уже им стал. Пусть даже это произошло в другой жизни… да хоть в другой вселенной! Что бы ты там себе ни думал, ты – герой. И снова им станешь, если потребуется. Может, все произойдет и не точно так же, как в прошлый раз, но в тебе самом уже есть все, чтобы сделать правильный выбор. Это очень трудно выдержать. Но это куда лучше, чем вечно терзаться неизвестностью, как мы, все остальные. Вот о чем тебе надо подумать, Саймон Льюис: о том, что на самом деле ты – настоящий везунчик.

Саймону эта идея ни разу не приходила в голову. Он почему-то представлял, что вот поворачивается какой-нибудь таинственный переключатель – и Саймон Льюис снова становится прежним Саймоном Льюисом, героем, спасшим весь мир от уничтожения. Изабель права: если он просто хочет быть особенным, Академия – не то место, которое ему нужно.

Саймон вспомнил, как впервые смотрел на это старинное здание. Каким внушительным и прекрасным оно представлялось издалека и каким оказалось на самом деле.

Ему вдруг пришла в голову мысль, что превращение в Сумеречного охотника чем-то похоже на тот злополучный спуск с холма к Академии. Раны от мечей напарников, убежавший конь, ужасный суп, даже слизь на стенах – все это приходится терпеть только лишь ради того, чтобы медленно, оступаясь и возвращаясь на каждом шагу, понять, кем же Саймон хочет стать на самом деле.

Джордж опрометчиво прислонился к стене ванной и ухмыльнулся. Эта ухмылка и то, что Лавлейс даже секунды не может побыть серьезным, напомнили Саймону кое-что еще из первого его дня в Академии.

Они напомнили о надежде.

– Кстати о везении. Изабель Лайтвуд – это отпад. Нет, не так. Она круче, чем просто отпад. Вот так просто пришла и заявила всему миру, что ты – ее парень! И я так понял, что никакой другой герой ей нафиг не сдался. Так что тебе и правда стоит задуматься, зачем ты здесь торчишь. Изабель Лайтвуд верит в тебя. И я тоже, если это для тебя хоть что-то значит.

Саймон уставился на Джорджа.

– Да, это очень много значит, – наконец пробормотал он. – Спасибо, что сказал мне все это.

– Да не за что. А теперь, ради всего святого, встань уже с пола, – попросил Лавлейс. – Тут, мягко говоря, не очень чисто.

Поднявшись на ноги, Саймон двинулся следом за Джорджем и в дверях едва не столкнулся с Катариной Лосс, которая тащила за собой огромную кастрюлю, противно скрежетавшую по каменным плитам.

– Мисс Лосс, могу я спросить, что вы делаете? – он опешил от неожиданности.

– Ректор Пенхоллоу решила, что не стоит пополнять кладовые свежими запасами, пока у нас еще остается такой восхитительный, вкусный, питательный суп. Так что я иду избавляться от этого варева – куда-нибудь подальше в лес, – объяснила Катарина. – Хватайся-ка за вторую ручку.

– Отличный план, – хмыкнул Саймон. Они с магом кое-как уравновесили тяжеленную посудину между собой и направились к выходу. Джордж страховал их, то и дело поправляя грозившую перевернуться кастрюлю.

Потянулись длинные, продуваемые всеми мыслимыми и немыслимыми сквозняками коридоры Академии.

Саймон посмотрел на Катарину.

– У меня только один вопрос. Про здешний лес. И про медведей.

Кассандра Клэр, Робин Вассерман

Потерянный Эрондейл

Еще до приезда в Академию Саймон Льюис был на сто процентов убежден, что все физруки – демоны, сбежавшие из родных измерений, прижившиеся на Земле и больше всего на свете обожающие наблюдать за мучениями своих подопечных.

А теперь он получил тому доказательство.

Строго говоря, настоящего тренажерного зала в Академии не имелось. Да и Делани Скарсбери, инструктор по физической подготовке, был Сумеречным охотником, а значит, вряд ли мог оказаться демоном. Но его понятия об идеальной тренировке ушли не так уж далеко от демонических: например, выйти на охоту субботней ночью и отрезать пару-другую черепушек у какого-нибудь многоголового адского монстра. И в этом отношении он ровным счетом ничем не отличался от других физруков, с которыми Саймона за его недолгую, но бурную жизнь сводила судьба.

Саймон распластался на полу, не в силах больше отжаться ни одного раза.

– Льюис! – Скарсбери навис над ним. – Чего прохлаждаемся? Тебе что, отдельное приглашение нужно?

Ноги тренера по толщине могли бы спокойно поспорить с парочкой вековых деревьев. Бицепсы тоже не отставали. Пожалуй, только это и отличало его от школьных физруков, большинство которых ничего тяжелее пакетика с чипсами поднять не могли.

Да, и еще: никто из знакомых Саймону учителей физкультуры не носил повязку на глазу и не таскал повсюду устрашающий ангельский меч, изрезанный рунами.

Но в остальном Скарсбери был точь-в-точь как остальные его, за неимением лучшего слова, коллеги.

– Все посмотрели на Льюиса! – рявкнул он, обращаясь к классу. Саймон с трудом приподнялся на локтях, изо всех сил стараясь снова не шлепнуться животом в пыль. – Наш герой даже с собственными ручками-макаронинками справиться не может.

Раздался одинокий смех – отчетливое хихиканье Джона Картрайта, старшего отпрыска выдающегося рода Сумеречных охотников (именно об этом он первым делом сообщал каждому новому знакомому). Парень верил, что рожден для славы и величия, и никак не мог смириться, что Саймон – убогий простец! – его обставил. Как будто Саймон мог что-то с этим поделать.

Именно Джон Картрайт первым стал называть его «наш герой». А Скарсбери тут же с упоением подхватил издевательства своего любимчика – как на его месте поступил бы любой физрук.

Все ученики Академии Сумеречных охотников делились на два потока. Первый предназначался для детей нефилимов, родившихся и выросших в Невидимом мире, – короче, тех, кому на роду было написано сражаться с демонами. Второе – для невежественных простецов, которые, естественно, ни происхождением, ни талантами не могли сравниться с Сумеречными охотниками.

Обычно простецы до изнеможения дрались в спортзале, изучая основы боевых искусств, и усердно зубрили Ангельский Завет – главный закон нефилимов. Сумеречные охотники развлекались метанием сюрикэнов, изучением демонов и выжиганием на себе очередных рун Несносного Зазнайства и фиг их знает чего еще. (Саймон все еще надеялся, что где-нибудь в учебниках нефилимов сыщется и секрет исполнения мертвой вулканской хватки из «Звездного пути». Не зря же их преподы все время повторяют, что все сказки – на самом деле чистая правда.)

Но встречались оба потока ежедневно – по утрам, на восходе, на тренировочной площадке. Каждый ученик, вне зависимости от уровня своих умений, должен был целый час – дьявольски изматывающий час – потратить на физподготовку.

«Как учиться, так мы, типа, разные, – мрачно думал Саймон, чувствуя, что мышцы вот-вот откажут окончательно. – А как отжиматься, так всю школу сюда согнали».

Он вспомнил, как странно посмотрела на него мать, когда он заявил, что хочет поступить в военную академию, чтобы стать сильнее и закаленнее. (Не так странно, конечно, как если бы Саймон сказал, что хочет учиться в школе демоноборцев, чтобы испить из Чаши Смерти, пережить Восхождение в ранг Сумеречного охотника и обрести все воспоминания, потерянные в адском измерении, – но очень близко к тому.) А ведь тот взгляд говорил: неужели мой сын, Саймон Льюис, хочет подписаться на жизнь, в которой придется отжиматься по сто раз перед завтраком?

Он точно знал, что означает этот взгляд – потому что хорошо понимал свою маму. И потому, что, справившись с изумлением, Элейн Льюис спросила:

– Неужели мой сын, Саймон Льюис, хочет подписаться на жизнь, в которой придется отжиматься по сто раз перед завтраком?

И поддразнивающе добавила что-то в духе «уж не одержим ли ты демонами войны?».

Саймон притворно хохотнул, с ужасом пытаясь не обращать внимания на проблески воспоминаний, тут же замелькавшие в мозгу, – воспоминаний из той, другой, настоящей жизни. Из той жизни, в которой он стал вампиром, а родная мать назвала сына чудовищем и забаррикадировалась от него в собственном доме.

Порой Саймон готов был сделать все что угодно, лишь бы вернуть утраченную память. Но в моменты, подобные этим, невольно задумывался, что о некоторых вещах лучше не вспоминать вообще никогда.

Рвение и придирчивость Скарсбери сделали бы честь любому армейскому сержанту. Он так заботился о своих подопечных, что заставлял их делать двести отжиманий каждое утро… хорошо хоть не до, а после завтрака.

За отжиманиями – приседания. За приседаниями – прыжки. За прыжками…

– После тебя, наш герой, – ухмыльнулся Джон, приглашающе махнув в сторону скалодрома. – Если пустить тебя вперед, по крайней мере, не придется долго ждать, пока ты свалишься.

Сил не осталось даже на то, чтобы ответить ему что-нибудь ехидное. Саймон слишком вымотался. Одолеть эту стену – абсолютно невозможная задача. Поднявшись на пару метров, он остановился, чтобы дать ноющим мускулам хоть немного отдыха. Остальные ученики карабкались мимо, и ни один, похоже, даже не запыхался.

– Побудь героем, Саймон, – горько пробормотал он себе под нос, припоминая, как при их первой встрече Магнус Бейн соблазнительно описывал ему его будущую жизнь. – Рискни, Саймон. Саймон, как тебе идея превратить свою жизнь в бесконечный тренажерный зал?

– Эй, чувак, опять сам с собой треплешься? – на стене рядом замаячил Джордж Лавлейс, сосед Саймона по комнате и единственный его настоящий друг в Академии. – Совсем съехал, что ли?

– Я же сам с собой разговариваю, а не с маленькими зелеными человечками, – огрызнулся Саймон. – В последний раз проверял – вроде пока в своем уме.

– Вообще-то я имел в виду, – Джордж кивнул на потные пальцы друга, побледневшие от усилий, – что ты сейчас съедешь по стене.

– А-а. Да не, я норм. Вообще шикарно. Просто даю вам фору, ребята. В бою первыми гибнут краснорубашечники, типа того.

Джордж недоуменно нахмурился.

– Краснорубашечники? Наша форма вроде черная…

– Ты не понял. Краснорубашечники – это пушечное мясо. Да ладно, ты что, «Звездный путь» не смотрел?

Лавлейс таращился на него совершенно непонимающим взглядом. Саймон вздохнул. Может, Джордж и вырос в какой-то богом забытой шотландской дыре, но что такое Интернет и кабельное, он вроде знает. Проблема, видимо, в том, что смотрел он один лишь футбол, а вай-фай ему нужен был, чтобы следить за успехами «Данди Юнайтед» да закупать корма для овец.

– Забей. Я в порядке. Увидимся наверху.

Джордж пожал плечами и полез дальше. Саймон проводил соседа взглядом. Загорелый, накачанный парень, словно сошедший с рекламного постера «Аберкромби энд Фитч», он ловко и без малейших усилий цеплялся за пластиковые захваты, вделанные в камень, – ни дать ни взять Человек-паук. Смешно. Джордж даже не настоящий Сумеречный охотник – по крайней мере, не по крови. Приемный сын нефилимов, но родом из простецов. Впрочем, в отличие от Саймона и большей части остальных простецов, Лавлейс был само совершенство. Мускулистый до безобразия, с великолепной координацией, сильный и быстрый, он лишь самую чуточку не дотягивал до настоящего Сумеречного охотника – на ту самую чуточку, которую дает лишь бегущая по венам ангельская кровь. Короче говоря, спортсмен – он и есть спортсмен.

Жизни в Академии недоставало многих вещей. Саймон раньше думал, что никогда не сможет выжить без компьютеров, музыки, комиксов и «иксбокса». Но за последние два месяца как-то научился без них обходиться, хотя порой ему жутко хотелось занять голову хоть чем-нибудь.

Что ж, задротам-ботанам в Академии Сумеречных охотников не место.

Мама когда-то говорила: больше всего ей нравится в иудаизме то, что можно зайти в любую синагогу на планете и почувствовать себя там как дома – в Индии, в Бразилии, в Новой Зеландии, да хоть на Марсе (Саймон сразу вспомнил самодельный комикс «Шалом, космонавты!», который он собственноручно нарисовал в третьем классе еврейской школы). Евреи везде молятся на одном и том же языке, одними и теми же словами. Элейн Льюис (которая, кстати говоря, никогда не выезжала за пределы двух ближайших штатов) тогда сказала сыну: пока есть на свете люди, которые говорят на языке его души, он никогда не останется один.

И она оказалась права. Пока находились люди, которые говорили с Саймоном на одном языке – языке «Подземелий и драконов» и World of Warcraft, языке «Звездного пути», и манги, и песен типа «Han Shot First» и «What the Frak», – он чувствовал себя среди друзей.

Но не здесь. Не среди Сумеречных охотников. Большинство из них наверняка думают, что манга – это просто какой-нибудь очередной кровожадный демон, мечтающий истребить человечество. Саймон изо всех сил пытался хоть как-то изменить эту ситуацию, но парни вроде Джорджа Лавлейса проявляли к двадцатигранным костям не больше интереса, чем он, Саймон, – к нагрузкам тяжелее прогулки и жевания жвачки.

Как Джон и предсказывал, Саймон оказался последним. Остальные уже добрались до верха, позвонили в колокольчик и спустились вниз по веревке, а он еще не одолел и десяти метров. В последний раз, когда такое случилось, Скарсбери усадил весь класс и заставил наблюдать, как Саймон корячится на стене. Но сегодня инструктор милостиво решил не длить пытку.

– Хватит! – Скарсбери хлопнул в ладоши, и Саймон невольно задумался, известно ли нефилимам о существовании свистков. Может, стоит подарить один Скарсбери на Рождество? – Льюис, прекратите всех нас мучить и спускайтесь уже оттуда. Остальные – марш в оружейную. Выбираем себе мечи и разбиваемся на пары. – Железная рука инструктора легла на плечо Саймона. – Не торопись, герой. Ты остаешься тут.

Саймон спросил сам себя: неужели наконец-то настал тот момент, когда убогое настоящее перевесило его героическое прошлое и его сейчас вышибут из Академии? Но Скарсбери назвал еще несколько имен – Лавлейс, Картрайт, Боваль, Мендоса, – и Саймон облегченно перевел дух. Все – лучшие ученики класса, почти все – Сумеречные охотники. Что бы Скарсбери ни собирался им сейчас сказать, плохое они вряд ли услышат. Иначе среди них не было бы Джона Картрайта, золотого медалиста по подлизыванию к учителям.

– Сядьте, – буркнул Скарсбери.

Все сели.

– Вы здесь потому, что вы – двадцать самых лучших учеников класса, – Скарсбери помолчал, чтобы дать им в полной мере оценить сделанный комплимент.

Почти все тут же расплылись в улыбках; Саймон пожелал себе провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. Инструктору надо было бы сказать: «Девятнадцать самых лучших учеников класса и еще один, который пытается выехать на своих прежних заслугах». Саймон снова почувствовал себя восьмилетним – именно тогда он подслушал, как мать уговаривает тренера Малой лиги поставить ее сына бьющим.

– У нас тут есть один обитатель Нижнего мира, который нарушил Закон, – продолжал Скарсбери. – Надо с ним разобраться. Наше руководство решило, что это прекрасная возможность вам, парни, стать настоящими мужчинами.

Марисоль Рохас Гарса, худенькая тринадцатилетняя из простецов, громко хмыкнула. На лице девочки, как обычно, играло ироничное выражение – что-то вроде «Я сейчас надеру тебе задницу».

– То есть… мужчинами и женщинами, – скрепя сердце поправился Скарсбери.

Между учеников побежали тревожные шепотки. Все заволновались. Похоже, никто не ожидал реальной тренировки вот так скоро после начала обучения.

Джон, сидевший за спиной Саймона, притворно зевнул.

– Скучно. Я могу укокошить нежить-отступника даже во сне.

Саймон вспомнил свои кошмары, в которых он действительно убивал и нежить, и устрашающих демонов с множеством щупалец, и Отреченных, и дьявол его знает каких еще кровожадных монстров, обступающих его со всех сторон, – и понял, что зевать ему совсем не хочется. Его затошнило.

Джордж поднял руку.

– Э-э… сэр, но ведь некоторые из нас… – он сглотнул, и Саймон в очередной раз задался вопросом, не пожалел ли уже Лавлейс о том, что открыл всем правду о своем происхождении. Все-таки Академия – гораздо менее мрачное место, когда учишься на элитном потоке, и не только потому, что в этом случае не нужно жить в подвале. – …Некоторые из нас – простецы.

– Я это заметил, Лавлейс, – сухо ответил Скарсбери. – Представьте себе, как я удивлен, что отстой хоть на что-то способен. Пусть и не весь.

– Да нет, я имел в виду… – смутился Джордж.

Двухметровому шотландскому секс-богу (по определению Беатрис Велес Мендосы, полностью поддержанному ее узкоротой подругой) не пристало вот так быстро и легко пугаться. Впрочем, он быстро взял себя в руки и ринулся в бой.

– Я имел в виду, что мы – простецы. Нам нельзя наносить руны, пользоваться клинками серафимов, колдовским огнем и чем там еще положено пользоваться Сумеречным охотникам. У нас нет суперскорости и ангельских рефлексов. Устраивать охоту на нежить, когда мы проучились всего-то пару месяцев… разве это не опасно?

На шее Скарсбери тревожно запульсировала вена, а единственный глаз так страшно выпучился, что казалось, сейчас выскочит из орбиты. (У Саймона мелькнула мысль, что, по крайней мере, это объяснило бы происхождение черной повязки на втором глазу.)

– Опасно? – зарычал он. – Опасно? Кто еще тут наделал в штаны?

Если даже такие и были, все благоразумно держали рты на замке – инструктора Скарсбери ученики боялись куда больше, чем любую преступную нежить. Невыносимо долгую минуту висела тишина.

Инструктор снова поглядел на Джорджа и нахмурился.

– Если ты, слабак, боишься опасностей, то ты оказался не в том месте. А что касается остального отстоя… Вот мы и поймем, есть ли в вас то, что нужно, чтобы пережить Восхождение. Потому что если нет, Чаша Смерти вас убьет. И поверьте мне: это куда хуже, чем если вас досуха выпьет какой-нибудь кровосос. – Скарсбери перевел тяжелый взгляд на Саймона – то ли потому, что тот когда-то был кровососом, то ли потому, что он больше прочих смахивал на «досуха выпитого».

На секунду Саймону подумалось, что инструктор выбрал его для этого задания специально – в надежде, что удастся избавиться от самой большой проблемы класса. Хотя… разве Сумеречный охотник, пусть он даже тренер в Академии, опустился бы до такой низости?

Откуда-то из глубин памяти всплыло воспоминание – скорее даже призрак воспоминания. Саймон понял, что ответ на этот вопрос далеко не так очевиден, как кажется.

– Это понятно? – взревел Скарсбери. – Кто-нибудь еще хочет обратно к мамочке с папочкой? Поплакаться им: «Ах, спасите меня от большого злого вампира»?

Мертвая тишина.

– Вот и славненько. У вас два дня, чтобы налечь на тренировки. Можете подбадривать себя тем, как будут впечатлены ваши маленькие друзья, когда вы вернетесь с задания. – Он насмешливо фыркнул. – Если вернетесь.

Зал отдыха встретил всех темнотой, плесенью и редкими мерцающими огоньками свечей. Со стен, из тяжелых позолоченных рам, сердито взирали на них Сумеречные охотники: Эрондейлы, Лайтвуды, Моргенштерны… былые герои кровавых сражений, сейчас едва угадывающиеся в потемневших мазках масляной краски. Это место, конечно, лучше спальни Саймона: оно не в подземелье, здесь нет черной слизи, оно не воняет заплесневелыми носками (или это все-таки трупы бывших учеников, спрятанные под полом?) и не служит пристанищем для огромной крысиной семьи, неистово скребущейся за стеной.

Но, сидя в углу и играя в карты с Джорджем, Саймон той ночью осознал одно неоспоримое преимущество своей комнаты. Ее порог никогда бы не соизволили переступить ни Джон Картрайт, ни его поклонницы.

– Семерка, – сказал Джордж, когда Джон, Беатрис и Жюли замаячили у входа. – Бери карту.

Стоило этой троице появиться, Саймон постарался сделать вид, что чрезвычайно увлечен игрой. Он надеялся, что ему это удалось.

В нормальных школах-интернатах в зале отдыха на стене обычно висит телевизор. Здесь же это почетное место занимал гигантский портрет Джонатана, первого Сумеречного охотника; глаза его сверкали почти так же ярко, как лезвие меча. В нормальных школах слышна музыка, доносящаяся из коридоров и комнат, – временами даже неплохая. В нормальных школах есть электронная почта, мессенджеры и интернет. В Академии же свободное время занять было практически нечем. После уроков студенты изучали «Кодекс Сумеречных охотников», а потом шли спать.

Саймон не играл ни во что уже очень давно и чувствовал, что больше так жить не может. Квесты «Подземелий и драконов» потеряли для него прежнее очарование – оно и немудрено, когда весь день учишься убивать реальных монстров. Так что карты оказались самым близким и простым вариантом решения проблемы. Позвав Джорджа и охотно принимая в компанию каждого желающего, Саймон взялся за старые добрые, полузабытые со времен летнего лагеря «Казино», «Тысячу» и «Свиней».

Он подавил зевок.

Джон, Беатрис и Жюли стояли рядом, молча выжидая, пока на них обратят внимание. Саймон надеялся, что, если продержать их так подольше, они не вытерпят и уйдут. Беатрис, конечно, вовсе не так плоха, но вот Жюли – та словно вырезана изо льда. Она практически не имела физических недостатков: шелковистые светлые волосы, как у куклы Барби, фарфоровая кожа модели с рекламы макияжа, фигура круче, чем у полуобнаженных красоток на плакатах, развешанных у Эрика в гараже, – но хищное выражение ее лица, словно она только что вернулась с задания «найти и уничтожить», напрочь отбивало всякие мысли о слабости этой куколки. К тому же на боку у нее болтался меч.

Ну а Джон – он и есть Джон.

Сумеречные охотники не пользовались магией – в этом заключался один из основных принципов их веры. Так что вряд ли в Академии Саймон выучит какое-нибудь заклинание, позволяющее вышвырнуть Джона Картрайта в другое измерение. Оставалось только мечтать.

Сладкая троица по-прежнему висела над душой. Наконец Джордж, от природы не способный никому хамить, бросил карты.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь? – холодность его тона сделала шотландский акцент еще более заметным.

Все дружелюбие Джона и Жюли мгновенно растаяло, стоило им узнать, что Джордж на самом деле из простецов. И хотя шотландец ничем не выказывал своего отношения, было ясно, что он об этом не забыл и прощать их не собирается.

– Вообще-то да, – Жюли кивнула на Саймона. – То есть ты можешь.

Саймон был не в настроении. Да и как тут будешь в настроении, когда тебе светит подохнуть в лапах вампира, нарушившего Закон?

– Что вам нужно?

Жюли смущенно покосилась на Беатрис. Та не сводила взгляда с пола под ногами.

– Спрашивай ты, – пробормотала она.

– Лучше ты, – открестилась Жюли.

– Какого ангела?! – Джон закатил глаза. – Ладно, давайте я сам спрошу.

Он выпрямился, расправил плечи и, задрав свой королевский нос, упер руки в бока. Похоже, эту позу он долго репетировал перед зеркалом.

– Мы хотим, чтобы ты рассказал нам о вампирах.

Саймон осклабился.

– И что именно вы хотите знать? Самая страшная – Эли из «Впусти меня». Самый стильный – Лестат. Самый недооцененный – Дэвид Боуи в «Голоде». Самый сексуальный – определенно Друсилла. Хотя, если спросить у девчонок, они наверняка скажут, что самый сексуальный – Дэймон Сальваторе или Эдвард Каллен. – Он пожал плечами. – Ну, это же девчонки.

Девушки смотрели на него расширенными от ужаса глазами.

– Я даже не думала, что ты со столькими знаком! – восхитилась Беатрис. – И они… они все – твои друзья?

– Да конечно, мы с графом Дракулой закадычные приятели, – Саймон демонстративно скрестил пальцы. – А еще с графом Чокулой. А с графом Клёцкулой мы вообще друзья навек. Он такой обаяшка…

Он рассмеялся, но тут же оборвал смех. Никто его не поддержал. Кажется, никто даже не понял, что Саймон пошутил.

– Они из «ящика» все, – подсказал он. – Ну, или… из упаковки с быстрыми завтраками.

– О чем он говорит? – в замешательстве наморщив носик, спросила Жюли.

– Да кто его разберет? – отозвался Джон. – Только зря тратит время. Ему вообще на всех, кроме себя, плевать.

– Что ты сказал? – Саймон почувствовал, что начинает заводиться.

Джордж выразительно кашлянул.

– Да пошел он. Не хочет говорить об этом – его дело.

– Дело-то его, а жизни-то наши, – Жюли с трудом моргнула, словно ей что-то попало в глаз. Или… Саймон задержал дыхание. Она сморгнула слезу?

– Что происходит? – растерянно спросил он.

Беатрис вздохнула и смущенно улыбнулась Саймону.

– Мы не хотим, чтобы ты рассказывал нам о чем-то личном или… э-э… ну, ты знаешь… болезненном для тебя. Мы просто хотим, чтобы ты рассказал нам все, что знаешь о вампирах, потому что ты… ну…

– Потому что ты сам был кровососом, – закончил за нее Джон. – Если ты, конечно, помнишь об этом.

– Проблема в том, что я не помню, – Саймон голосом выделил последние два слова. – Или вы еще не заметили?

– Ты так говоришь, – заспорила Беатрис, – но…

– Но вы думаете, что я лгу, – сам не веря в то, что произносит это, сказал он. Черная дыра в памяти – центральный факт всего его теперешнего существования. Саймону и в голову не могло прийти, что кто-то может в этом усомниться. Зачем об этом лгать? Да и кто из людей по доброй воле стал бы это делать? – Вы и правда так думаете? В самом деле?

Они закивали, один за другим… даже Джордж, хотя ему, по крайней мере, хватило ума сделать это неуверенно.

– И зачем мне такое симулировать, по-вашему?

– А зачем им запихивать тебя сюда, если ты и правда ничего не помнишь? – парировал Джон. – А так… это единственное, что имеет смысл.

– Ох уж этот безумный, безумный, безумный мир, – выдохнул Саймон. – Ребята, вот что вы видите – то так и есть.

– Иными словами, мы видим дырку от бублика, – ответил Джон.

Жюли недовольно пихнула его локтем в бок. Странно. Обычно она с восторгом соглашалась со всем, что бы ни сказал Картрайт.

– Ты обещал, что будешь вежливым.

– А нафига? Если он ничего не знает или не хочет нам рассказывать. Да и какая разница, в самом деле? В конце концов, там обычная нежить. Случались вещи и похуже.

– Можно подумать, ты знаешь! – отпарировала Жюли. – Ты вообще хоть в одном сражении участвовал? Видел хоть одного раненого? Убитого?

– Я же Сумеречный охотник, разве нет? – ответил Джон. Хотя ответом это, с точки зрения Саймона, назвать было трудно.

– Тебя не было в Аликанте во время Войны, – мрачно заметила Жюли. – Ты не знаешь, как это было. Ты никого не терял.

– Зачем ты мне это говоришь? – вызверился на нее Джон. – Не знаю, как ты, но я здесь затем, чтобы научиться сражаться, так что в следующий раз…

– Хватит, Джон, – попросила Беатрис. – Никакого следующего раза не будет.

Он пожал плечами.

– Всегда бывает следующий раз.

Джон произнес это, едва скрывая надежду в голосе, и Саймон понял, что Жюли была права. Картрайт ни разу не сталкивался со смертью, тем более лицом к лицу.

– Я видел мертвую овцу, – ясным голосом сказал Джордж, явно пытаясь разрядить атмосферу. – Это считается?

Беатрис нахмурилась.

– Не очень-то мне хочется драться с вампиром. Вот если бы это была фейри…

– Можно подумать, ты что-то знаешь о фейри, – заметила Жюли.

– Ну, я точно знаю, что не отказалась бы пришить парочку-другую.

Жюли резко выдохнула, словно кто-то проткнул ей легкое.

– Я тоже. Если бы это было так легко…

Саймон не особо-то разбирался во взаимоотношениях нефилимов с Нижним миром. Единственное, что он точно знал, так это то, что теперь фейри – враг номер один для Сумеречных охотников. Строго говоря, этим самым врагом для нефилимов был Себастьян Моргенштерн, развязавший Смертельную войну и обративший многих Сумеречных охотников в толпу поклоняющихся ему зомби. Но он давно мертв, а его тайные союзники, Благословенный народец, продолжают его темное дело. Даже Сумеречные охотники вроде Беатрис, ничего не знающие об оборотнях (ну, максимум, что те просто более волосаты, чем о бычные люди) и восторженно вопящие от одного только упоминания имени Магнуса Бейна, не отзывались о фейри иначе, как о противных, расплодившихся повсюду тараканах.

– Джордж, сегодня утром ты был прав, – сказала Жюли. – Они не имеют права посылать нас вот так, в самое пекло. Мы не готовы. Никто не готов.

– Говори за себя, – мрачно заметил Джон.

Троица принялась препираться о том, легко ли убить вампира, и Саймон поднялся на ноги. Паршиво, если все думают, что он лжец. И еще паршивее, что частично он и есть лжец. Саймон не помнил ничего из тех времен, когда был вампиром, – во всяком случае, ничего полезного, – но вот остальное… Остальных воспоминаний вполне хватало, чтобы его передергивало даже от одной мысли кого-то убить. Пусть даже оно неразумное. Саймон был вегетарианцем, и список убитых им существ ограничивался экранными драконами и компьютерными морскими змеями.

Неправда, напомнил ему прозвучавший в голове голос. У тебя руки по локоть в крови.

Саймон предпочел пропустить это мимо ушей. То, что он ни о чем не помнит, конечно, не значит, что ничего страшного с ним никогда не происходило. Но стоит лишь притвориться, что это так, – и жизнь становится легче.

Но быстро исчезнуть не удалось – Джордж схватил его за руку.

– Прости за… за… ну ты понял, – попросил он. – Мне стоило бы тебе верить.

– Определенно стоило, – вздохнул Саймон, понимая, что сосед сейчас искренен как никогда.

Он уже прошел почти половину коридора, еле освещенного мерцающими свечами, когда услышал позади шаги. Его кто-то догонял.

– Саймон! – крикнула Жюли. – Подожди!

За последние несколько месяцев Саймон узнал столько всего, что голова шла кругом. Магия и демоны на самом деле существуют. Его воспоминания о прошлой жизни так же фальшивы и ненастоящи, как старые бумажные куклы его сестры. Ах да, а еще он все бросил, чтобы попасть в волшебную невидимую страну, и теперь учится драться с демонами. Ошизеть можно.

Но шизел Саймон не от этого, а от того, с какой скоростью увеличивался список потрясных красоток, которым от него все время что-то было нужно. И его это не сказать чтобы сильно радовало.

Он остановился и дождался Жюли.

Девушка была выше его сантиметров на десять. Она стояла и смотрела на Саймона сверху вниз ореховыми с золотыми точечками глазами. Цвет их неуловимо менялся от малейшего ее движения и здесь, в тусклом свете канделябров, больше всего походил на жидкий янтарь. Двигалась Жюли с неуловимой грацией – как балерина, если, конечно, балерины имеют привычку резать людей на кусочки кинжалами, украшенными рунической вязью. Иными словами, она была Сумеречным охотником, и по тому, как она вела себя на тренировочной площадке, Саймон давно уже понял, что демоноборец из Жюли получится превосходный.

А как любой превосходный Сумеречный охотник, она не особо-то рвалась общаться с простецами. Даже с теми, кто спас мир практически ценой собственной жизни, хоть и не помнит об этом. И уж тем более не стала бы иметь дело с простецом, который когда-то был нежитью.

Но с тех пор, как в Академию заявилась Изабель Лайтвуд и в буквальном смысле предъявила свои права на Саймона, Жюли не сводила с него пытливого взгляда. Не так, конечно, чтобы вот прямо сейчас попытаться затащить его в кровать, но Саймон определенно вызывал у девушки интерес. Она внимательно его рассматривала, как изучают под микроскопом букашку, и пыталась понять, что именно могло привлечь к нему красавицу вроде Изабель Лайтвуд.

Саймон, впрочем, не возражал. Ему нравилось острое, нетерпеливое любопытство, легко читавшееся во взгляде Жюли. Девушки, оставшиеся там, в Нью-Йорке, – Изабель, Клэри, Майя, – утверждали, что знают и любят его, и Саймон им верил. Но он понимал, что на самом деле они любят не его самого, а его двойника, того Саймона, который был с ними в Сумеречном мире. И когда они смотрят на него, то видят – хотят видеть – того, прежнего парня по имени Саймон.

Жюли, должно быть, его ненавидела – да нет, она точно его ненавидела, – но она тоже видела того, другого Саймона.

– Слушай, это правда? – наконец спросила девушка. – Ты ничего не помнишь? Не помнишь, как был вампиром? Демонические измерения? Смертельную войну? Вообще ничего?

Он вздохнул.

– Жюли, я устал. Давай сделаем вид, что ты задала мне эти вопросы еще миллион раз, получила миллион одинаковых ответов, и мы разбежимся, а?

Она взмахнула ресницами, и Саймон вновь задумался: может ли быть такое, что Жюли Боваль испытывает настоящие человеческие чувства? Что она пытается не расплакаться, неважно по какой причине? Но в коридоре было слишком темно, и все, что он мог разглядеть, – лишь неясные очертания лица девушки да тусклую золотую вспышку, когда ее кулон шевельнулся в ложбинке между ключиц.

Рука его сама собой дернулась к груди. Саймон вдруг вспомнил, как оттягивал его шею тяжелый камень, как вспыхивал он рубиновым светом. Вспомнил биение пульса под тонкой кожей – в такт ударам сердца; вспомнил выражение лица, с которым она, прощаясь, отдавала ему кулон. Осколки памяти никак не желали складываться в целое. Но стоило только спросить себя, с кем он так печально прощался, чье лицо видел перед собой, как в голове будто сам собой появился ответ.

Изабель.

Всегда Изабель.

– Я тебе верю, – ответила Жюли. – Не понимаю почему, но верю. Наверное, я просто надеялась…

– На что?

В ее голосе Саймону послышались незнакомые нотки – мягкие и странно неуверенные. Он поднял глаза и увидел почти такое же растерянное выражение на лице девушки.

– Я думала, ты, в отличие от других, сможешь понять, – сказала она. – Понять, что значит сражаться за свою жизнь. Сражаться с Нижним миром. Думать, что вот-вот погибнешь. Видеть… – Тон ее голоса не изменился, выражение лица тоже, но Саймон почти почувствовал, как заледенела кровь девушки, словно она заставила себя это сказать: – Видеть, как падают мертвыми близкие тебе люди…

– Мне жаль, – отозвался Саймон. – То есть… я знал, что произошло, но…

– Но это не то же самое, что быть там, – закончила Жюли.

Саймон кивнул, вспоминая, как провел много часов у постели отца, пока удары сердца на мониторе в изголовье не превратились в одну горизонтальную линию. Он знал, что отец никогда не проснется. Когда-то Саймон думал: «Да ладно, я знаю, как это бывает». Он видел кучу фильмов, в которых умирает отец героя. Он считал, что понял, что такое горе. Он даже пытался нарисовать лицо Люка Скайуокера, когда тот вернулся к развалинам своего дома на Татуине и осознал, что дядя с тетей мертвы.

– Есть многое, чего ты никогда не поймешь, пока сам через это не пройдешь.

– Ты никогда не задумывался, что я здесь делаю? – спросила Жюли. – Почему я учусь в Академии, хотя могла бы с тем же успехом тренироваться в Аликанте или в любом Институте?

– Вообще-то… нет, – признался Саймон, уже понимая, что, наверное, стоило бы и вправду задуматься. Академия десятилетиями стояла закрытая, и семьи Сумеречных охотников предпочитали самостоятельно учить своих детей. Особенно сейчас, после Смертельной войны, когда родители и вовсе старались не отпускать отпрысков далеко от себя.

Жюли отвернулась. Пальцы ее сжались, словно девушка старалась что-то удержать.

– Я сейчас тебе кое-что скажу, Саймон, но ты никому никогда этого не повторишь.

Ответа она, похоже, не ждала.

– Мою мать обратили одной из первых, – голос Жюли ослаб и был едва слышен. – И она пропала. Мы эвакуировались в Аликанте, как и многие другие. А когда на город напали… то взрослые закрыли детей в Зале Договоров. Они думали, мы там будем в безопасности. Но в те дни такого безопасного места на земле просто не существовало.

В Зал зашли фейри, а потом – Отреченные. И они бы убили нас всех, Саймон, если бы не ты и твои друзья. Моя сестра, Элизабет… она погибла одной из последних. Я видела того фейри с серебристыми волосами. Он был таким прекрасным, Саймон! Прекрасным – и опасным, как жидкая ртуть. Вот о чем я думала, когда он опустил меч, – о том, что фейри, убийца моей сестры, прекрасен.

Девушка тряхнула головой.

– Ладно, это все неважно. От моего отца сейчас тоже никакого проку. Вот поэтому я тут. Чтобы учиться сражаться. Так что в следующий раз…

Саймон понятия не имел, что сказать. «Сочувствую» тут явно не подходило. Да и самой Жюли, казалось, уже не хватало слов.

– Почему ты мне все это рассказываешь? – мягко спросил он.

– Потому что я хочу, чтобы хоть кто-нибудь понимал, насколько все это серьезно. То, что нас хотят отправить воевать с нежитью. Пусть даже это будет один полудохлый вампир против нас двадцати. Мне плевать, что сказал Джон. Бывает всякое. Люди… – она резко мотнула головой, будто пытаясь откреститься от собственных слов, да и от Саймона тоже. – Я хотела поблагодарить тебя за все, что ты сделал, Саймон Льюис. И за принесенную тобой жертву.

– Я и правда не помню ничего из того, что сделал, – сказал Саймон. – Не стоит меня благодарить. Я знаю, что тогда произошло, но и только. Словно все это случилось не со мной.

– Может быть, пока что это и так, – ответила девушка. – Но если ты хочешь стать Сумеречным охотником, тебе придется научиться видеть вещи как они есть.

Она развернулась на каблуках и направилась в сторону своей комнаты.

– Жюли? – тихо окликнул он. – А Джон и Беатрис – они в Академии по той же причине? Из-за людей, которых потеряли на войне?

– Спроси их сам, – не оборачиваясь, ответила она. – У каждого из нас – своя история Смертельной войны. Все мы что-то потеряли. Некоторые потеряли всё.

На следующий день преподаватель истории, маг Катарина Лосс, объявила, что к ним в Академию прибыл особый гость и она передает класс в его руки.

У Саймона замерло сердце. Последним и пока что единственным приглашенным лектором, почтившим учеников своим присутствием, была Иза бель Лайтвуд. А «лекция» ее тогда состояла из твердого и оскорбительного предупреждения, чтобы все девушки в радиусе десяти миль держали свои маленькие шаловливые ручки подальше от ее парня. То бишь от Саймона.

К счастью, нового гостя – темноволосого высокого мужчину – Саймон, похоже, совершенно не интересовал.

Лектор вышел вперед и встал перед классом.

– Ласло Бало, – представился он таким тоном, словно имя говорило само за себя. Должно быть, он полагал, что Катарина рассказала о нем ученикам заранее – и это, конечно, стоило бы сделать, по крайней мере, из вежливости.

– Глава будапештского Института, – прошептал Джордж Саймону на ухо. Несмотря на столь отчаянно провозглашаемую лень, Лавлейс еще до приезда в Академию выучил имена руководителей всех Институтов – не говоря уж обо всех знаменитых Сумеречных охотниках.

– Я приехал сюда, чтобы рассказать вам историю, – сказал Бало. Брови его сердито изогнулись домиком. Со своей бледной кожей, треугольным мысом волос надо лбом и венгерским акцентом глава будапештского Института смахивал на графа Дракулу сильнее, чем любой из знакомых Саймону вампиров.

Он невольно подумал, что странный гость сравнения бы точно не оценил.

– Кое-кому из вас вскоре предстоит выйти на свою первую битву. Я здесь лишь затем, чтобы проинформировать вас, что стоит на кону.

– Не думаю, что нам следует об этом беспокоиться, – с противным смешком сообщил с дальнего ряда Джон.

Бало пригвоздил его к месту испепеляющим взглядом.

– Джонатан Картрайт! – из-за акцента он проглатывал половину слогов, и звучало это угрожающе. – Будь я сыном ваших родителей, я попридержал бы язык за зубами в присутствии более достойных людей.

Джонатан побледнел как бумага. Саймон почувствовал исходящую от него ненависть и подумал, что глава будапештского Института только что заимел себе врага на всю жизнь. Кажется, о том же подумали и остальные в классе – Джон Картрайт был не из тех, кто способен сносить публичные оскорбления.

Парень открыл рот, потом снова закрыл. Губы его сжались в тонкую упрямую линию. Бало кивнул, кажется, совершенно удовлетворенный результатом – словно Картрайту действительно стоило вести себя именно так: заткнуться и тихо сгорать со стыда на последней парте.

Лектор откашлялся.

– Вопрос к вам, дети. Какой проступок для Сумеречного охотника следует признать самым непростительным?

Марисоль подняла руку.

– Убийство невинного?

Бало нервно втянул ноздрями воздух, словно учуял неприятный запах. (Кстати, так оно могло и быть, учитывая полчища клопов, обитавших в стенах Академии.)

– Ты из простецов, – заметил он наконец.

Она решительно кивнула. Вот что Саймону больше всего нравилось в этой упрямой малолетке – она никогда не извинялась за то, кем была. Наоборот, казалось, что Марисоль гордится своим происхождением.

– Было время, когда ни один простец не мог переступить границ Идриса, – Бало покосился на Катарину. Та нерешительно топталась в самом углу. – Как и нежить, кстати говоря.

– Времена меняются, – парировала Марисоль.

– О да, определенно. – Он осматривал класс, практически поровну заполненный нефилимами и простецами. – Может быть, кто-нибудь еще из… более информированных студентов рискнет предположить, о чем идет речь?

Беатрис медленно подняла руку.

– Мама всегда говорила, что хуже всего для Сумеречного охотника – забыть свой долг. Забыть, что он охраняет и защищает человечество.

Саймон краем глаза уловил, как губы Катарины изогнулись в язвительной полуулыбке.

Глава будапештского Института повернулся в другую сторону. Не дождавшись ответа, он, видимо, решив, что иного выхода нет, прибегнул к методу Сократа – то есть, попросту говоря, ответил на собственный вопрос сам.

– Проступок, совершенно непростительный для Сумеречного охотника, – это в самый разгар сражения предать своих товарищей, – отчетливо выговорил Бало. – Хуже всего для Сумеречного охотника – оказаться трусом.

Саймон не мог отделаться от ощущения, что лектор говорит это исключительно ему. Словно Бало влез ему в голову и теперь точно знал, как неохотно Саймон брался за оружие, даже в битве, особенно против живых существ.

Ну, строго говоря, не совсем живых, напомнил он себе. Ему уже приходилось драться с демонами, но спать от этого хуже он не стал. Но демоны – чудовища. А вампиры – по-прежнему люди, хоть и без души. Они, в отличие от героев компьютерных игр, могут чувствовать боль, истекать кровью, умирать – и сопротивляться.

В прошлом году на занятиях по литературе Саймон прочитал «Алый знак доблести» – нудный роман о солдате времен гражданской войны, который в самый разгар сражения дезертировал с поля боя. Книга оказалась бесполезнейшим чтивом и повергала его в сон. Но одну мысль оттуда он все-таки вынес: «Он был малодушным козлом».

Эрик, изучавший роман вместе с ним, предложил назвать их группу «Малодушные Козлы», и несколько недель они дружно решали, хорошее ли это название, – пока все не забылось само собой. А фраза нет-нет да и всплывала в мозгу Саймона. «Козел» вряд ли когда-нибудь даже задумывается о том, чтобы стать воином или героем. А «малодушный» – бесхребетный, всего боящийся, робкий и зашуганный. Короче, большой жирный трус.

– Год тысяча восемьсот двадцать восьмой, – хорошо поставленным голосом начал Бало. – Договор еще не заключен, заметьте. Нежить еще не заставили подчиняться и не научили Закону.

Краем глаза Саймон увидел, как напряглась Катарина Лосс. Не очень-то хорошая это идея – оскорблять мага, даже такого хладнокровного, как она, но Бало, кажется, ничего даже не заметил.

– Европа погружена в хаос. Революционеры тут и там, повсюду на континенте, разжигают войны, никого не слушая и никому не подчиняясь. Кучка магов-интриганов, прячущаяся где-то в немецких княжествах, пользуется ситуацией и насылает на местное население совершенно недостойные и неподобающие своему положению бедствия. Наверняка многие простецы знакомы с этой печальной историей разрухи и смерти – по сказкам братьев Гримм. – Заметив удивленные лица учеников, он впервые позволил себе улыбнуться. – Да-да, Вильгельм и Якоб знали, о чем писали. Помните, дети, все сказки – это правда.

Пока Саймон изо всех сил пытался представить себе, что же должно было случиться, чтобы посреди Германии вдруг вымахал огромный бобовый стебель, Бало продолжал лекцию. Он рассказал классу, как была назначена группа Сумеречных охотников, которые должны были «договориться» с магами. Как они отправились в глухой лес в глубине Германии. Деревья в нем источали черную магию, а заколдованные звери и птицы старались защитить волшебное место от чужаков. А в самой чащобе ждал их Высший демон, вызванный магами. В качестве награды ему были обещано все население Баварии.

– Зачем? – спросил кто-то из учеников. – Зачем они это сделали?

– Магам причины не нужны, – Бало снова кинул взгляд на Катарину. – Темная магия всегда привлекает тех, кто слаб и легко соблазняется.

Маг что-то пробормотала. Саймон от души понадеялся, что это было проклятие.

– Итак, к магам отправились пятеро Сумеречных охотников, – продолжал глава будапештского Института. – Этого было вполне достаточно, чтобы справиться с тремя магами. Но Высшего демона, конечно, никто из них не ожидал там увидеть. Впрочем, даже и тогда добро победило бы зло, если бы не трусость самого молодого из нефилимов, Сумеречного охотника по имени Тобиас Эрондейл.

По классу прокатилась волна шепота. Эрондейла знали все – и нефилимы, и простецы. Это фамилия Джейса. Это имя героического рода.

– Да-да, все вы, конечно, слышали об Эрондейлах, – нетерпеливо прервал их Бало. – И наверняка вы слышали о них только хорошее. Например, об Уильяме Эрондейле или о его сыне Джеймсе и, естественно, о Джонатане Лайтвуде Эрондейле. Но даже на самом сильном и здоровом дереве всегда найдется гнилая ветка. Через десять лет после тех печальных событий брат Тобиаса и его жена пали благородной смертью в большом сражении. Казалось бы, этого достаточно, чтобы навсегда стереть пятно с репутации славного рода. Но ни слава Эрондейлов, ни жертвы, которые они принесли во имя Завета, не заставят нас забыть о том, что сделал Тобиас. У нас просто нет на это права.

Тобиас был неопытен и рассеян; на задание он отправился не по собственной воле, а по приказу. Дома его ждала беременная жена, и он почему-то решил, что это освобождает его от выполнения долга. И когда демон бросился в атаку, Тобиас Эрондейл – да будет его имя покрыто позором во веки веков – развернулся и побежал прочь. Побежал. Прочь. – Два последних слова Бало выделил, ударив кулаком по столу.

Он продолжал рассказ. С болью и ужасом дети слушали о том, что случилось дальше. Как были уничтожены трое из четырех оставшихся Сумеречных охотников: одному демон вспорол живот, другого сжег заживо, а третьего залил своей ядовитой кровью, которая растворила его, как сильнейшая кислота. Как четвертый выжил только благодаря помощи магов: те вернули нефилима – изуродованного незаживающими демоническими ожогами – Сумеречным охотникам в качестве назидания и предупреждения держаться подальше.

– Конечно, мы пришли туда целым войском и десятикратно отомстили магам за то, что они сделали с мирными жителями Баварии. Но гораздо более страшное преступление, куда хуже трусости Тобиаса Эрондейла, все еще взывало к мести.

– Более страшное? Страшнее, чем то, что по твоей вине погибли Сумеречные охотники? – вопрос сорвался с языка прежде, чем Саймон осознал, что делает.

– Демоны и маги – такие, какие есть, – мрачно ответил Бало. – Они не могут изменить свою природу. Но Сумеречные охотники следуют в своей жизни гораздо более высоким стандартам. Смерть троих нефилимов – целиком и полностью на совести Тобиаса Эрондейла. И он бы обязательно понес наказание, если бы был настолько глуп, что показался бы на глаза кому-нибудь из Сумеречных охотников. Он скрылся. Навсегда. Но долги все равно нужно платить. Суд состоялся в его отсутствие. Его признали виновным, и приговор был приведен в исполнение.

– Но вы же вроде бы сказали, что он так и не вернулся? – уточнила Жюли.

– Не вернулся. Наказание вместо него понесла его жена.

– Беременная? – Марисоль выглядела так, будто ее сейчас стошнит.

– Dura lex, sed lex, – отозвался Бало.

Эту латинскую фразу вбивали в головы всем ученикам с самого первого дня их пребывания в Академии, и Саймон уже ненавидел ее всей душой: слишком уж часто ее использовали в доказательство того, что Сумеречные охотники непогрешимы. Именно этой фразой оправдывались все их бесчеловечные поступки.

Глава будапештского Института сцепил пальцы и с удовлетворением наблюдал, как подействовали на слушателей его слова. Вот, значит, как Конклав рассматривал трусость на поле боя. Вот оно, правосудие Завета.

– Закон суров, – перевел Бало во внезапно наступившей тишине, – но это закон.

– Выбирайте с умом, – посоветовал Скарсбери, наблюдая, как студенты внимательно разглядывают богатейший арсенал оружейной комнаты.

– Как мы можем выбирать с умом, – пожаловался Джон, – если вы даже не сказали нам, с кем придется сражаться?

– Вам же известно, что это вампир, – удивился инструктор. – Остальное узнаете, когда окажетесь на месте.

Осмотревшись, Саймон выбрал кинжал для рукопашного боя – по крайней мере, меньше вероятности порезаться. Нефилимы в спешном порядке наносили на тело руны силы и ловкости и рассовывали по карманам колдовской огонь. Саймон прицепил к ремню слева и справа тонкий фонарик и портативный огнемет и прикоснулся к Звезде Давида, висевшей на той же цепочке, которую когда-то носил Джордан. Особо она, конечно, не поможет, если только вампир случайно не окажется евреем, но уверенности в себе добавляет, как ни крути. Словно за ним кто-то присматривает – оттуда, сверху.

В воздухе витало предвкушение, живо напомнившее Саймону о тех временах, когда он – просто ребенок, подросток – азартно собирался на какую-нибудь увлекательную прогулку. Вот только на экскурсии в зоопарк или на очистную станцию куда меньше шансов, что тебя разорвут в клочья. Зато не придется трястить в школьном автобусе: ученики собрались перед магическим порталом, который должен был перекинуть их через множество измерений, на тысячи миль, в мгновение ока.

– Готов? – ухмыльнулся Джордж. Упакованный по самое не могу, с грозно торчащей над плечом рукояткой меча, Лавлейс выглядел настоящим воином – до кончиков ногтей.

На мгновение Саймон представил, что говорит «нет». Поднимает руку, просит прощения. Признается, что ему не место в Академии. Что всё, чему его когда-то учили, напрочь вымелось из памяти. Что хочет собрать чемодан, вернуться домой и притвориться, будто всего этого никогда не было.

– Как всегда, – ответил Саймон и шагнул в портал.

Все, что сохранила его память от поездок на школьном автобусе, – это грязь, отвратительные запахи, летящие отовсюду бумажные шарики и приступы мерзкой тошноты, когда его начинало укачивать.

Как оказалось, путешествовать порталом еще хуже.

Когда вернулись дыхание и способность твердо стоять на ногах, Саймон огляделся – и удивленно выдохнул. Никто не говорил им, куда откроют портал, но Саймон сразу узнал это место. Они в Нью-Йорке – и не просто в Нью-Йорке, а в Бруклине. Вдоль ядовитого канала под названием Гованус тянулся одноименный район – сплошные промзоны и склады. До квартиры его матери – дай бог десять минут пешком.

Он дома. В мире, где прошли шестнадцать лет его жизни.

Здесь все в точности, как всегда, – и все же совершенно по-другому. Может, за два месяца, проведенных в Идрисе, у Саймона просто выветрились из памяти звуки и запахи современного мегаполиса: гул электричества и стелющийся по земле густой смог от автомобильных выхлопов, рокот моторов и курлыканье повсюду гадящих голубей, копающихся в кучах мусора.

А может, все потому, что теперь он мог пробиться сквозь пелену иллюзий – и видел, например, как в канале Гованус плещутся русалки.

Это и дом, и в то же время совершенно незнакомое место. Дурацкое ощущение. У Саймона от него голова пошла кругом – точно как тем летом, когда он вернулся с гор, из лагеря Рама, и понял, что не может уснуть без треска цикад за окном и храпа Джейка Гроссберга на верхнем ярусе. Может, все дело в том, думал он, что никогда не знаешь, как сильно изменился за то время, пока не был дома. А стоит вернуться – и все кажется совершенно другим.

Все собрались перед зданием заброшенной фабрики. Стены ее были испещрены граффити, окна плотно заколочены.

– Так, парни! – крикнул Скарсбери, стоило только последнему ученику выйти из портала. Слушайте меня!

Марисоль громко хмыкнула, и инструктор вздохнул.

– Слушайте меня, парни и девушки! В этом здании прячется вампирша, которая нарушила Завет и убила нескольких простецов. Ваша задача – выследить ее и уничтожить. Настоятельно советую управиться до заката.

– А разве вампиры не должны были сами решить эту проблему? – спросил Саймон. В «Кодексе» ясно говорилось, что нежити доверено самостоятельно вершить суд среди себе подобных. Правда, он не был уверен, касалось ли это вампиров-отступников. Их вообще положено судить перед тем, как уничтожить?

Господи, как я вообще дошел до жизни такой? – потрясенно подумал он. – Ведь я даже против смертной казни!

– Не могу сказать, что это ваша забота, – отозвался Скарсбери, – но все-таки отвечу. Ее клан передал ее нам, чтобы вы, детки, почувствовали, что значит выполнять грязную работу. Считайте это вампирским подарком.

– Ничего себе подарочек, – вздохнул Саймон.

– Dura lex, sed lex, – как-то неубедительно, будто уговаривая себя, пробормотал Джордж и покосился на соседа.

– Вас двадцать, она одна, – продолжал Скарсбери. – За вами будут наблюдать опытные Сумеречные охотники. Так что даже если все окажется сложнее, чем мы рассчитываем, и вы облажаетесь, они вмешаются. Вы их не увидите. Зато они вас будут прекрасно видеть и сделают так, чтобы никто не пострадал. То есть постараются сделать. А если у кого-то возникнет желание слинять, вспомните, что вы недавно узнали. За трусость приходится платить.

Снаружи, под яркими лучами солнца, на просторной площади, задание казалось нечестным. Двадцать человек, вооруженных до зубов, – против одной наверняка безоружной женщины, запертой в здании и не имеющей возможности оттуда выйти: что в этом хорошего? Пусть даже они – всего лишь подростки, а она – вампир…

Но все изменилось, стоило лишь ступить под своды старой фабрики. Здесь, во мраке, повсюду мерещились вспышки света и блеск выпущенных клыков. В этой игре больше не было форы – да и не осталось в этом ничего от игры.

Разделившись на пары, они осторожно крались через темноту. Саймон предложил оставить кого-нибудь на страже у двери, надеясь, что можно будет отсидеться, как в школе на футболе. Он тогда весь матч провел на воротах и только изредка ловил вялые подачи. Правда, почему-то все подачи пожестче оказались в сетке и его команда тогда безбожно продула… но об этом он старался не думать.

Джон Картрайт замер в дверях рядом с Саймоном; в ладони его горел колдовской огонь. Время шло; оба молчали, изо всех сил стараясь делать вид, что им нет друг до друга никакого дела.

– Плохо, что ты не можешь пользоваться этими штуками, – наконец произнес Джон, махнув рукой с зажатым в ней сияющим камнем. – Или вот этими. – Он постучал себя по поясу, на котором висели несколько клинков серафимов. В Академии студентов не учили обращаться с ангельским оружием, но дети нефилимов иногда привозили его из дома. – Не боись, герой. Если покажется вампирша, я сумею тебя защитить.

– Договорились. Я спрячусь за твоим грандиозным самомнением, идет?

Джон обернулся к нему.

– Прикуси язык, тупой простец. А не то…

Он замолчал, не договорив, и прислонился спиной к стене.

– А то что? – поддразнил Саймон.

Джон издал звук, подозрительно похожий на хныканье. Его рука потянулась к ремню, пальцы судорожно шарили и никак не могли нащупать ни один из ангельских клинков. Парень не сводил глаз с чего-то за плечом Саймона.

– Сделай что-нибудь! – наконец выдавил он. – Она сейчас нас прикончит!

Саймон насмотрелся достаточно ужастиков, чтобы в красках представить себе картину. И этого было бы достаточно, чтобы прямо сейчас выскочить за дверь, под спасительный солнечный свет, ринуться домой, запереться на все замки и залезть под кровать – где он и прятался от воображаемых чудовищ, когда был маленьким.

Вместо этого он медленно повернулся.

Девушка, едва различимая в тени заколоченных окон. Его ровесница. Каштановые волосы собраны в высокий хвост. Винтажные розовые очки в роговой оправе. Футболка – кроваво-алая, вызывающая в памяти краснорубашечников из «Звездного пути», с надписью «Живи быстро, умри молодым». Саймон невольно подумал, до чего же она похожа на него самого – если забыть о сверкающих в свете фонарика клыках и о той скорости, с которой она пронеслась мимо него и пнула Джона Картрайта по голове. Парень кулем свалился на пол.

– И их осталось двое, – промурлыкала она и самодовольно улыбнулась.

Саймону даже в голову не приходило, что вампирша может оказаться одного с ним возраста. По крайней мере, на вид.

– Ты бы с ним поосторожнее, светолюб, – девочка кивнула на его руки. – Слышала, ты снова жив. Так что, думаю, хотел бы подольше таким остаться.

Саймону пришлось опустить взгляд, чтобы понять, о чем она говорит.

Оказалось, он как-то умудрился достать кинжал и теперь выставил его перед собой.

– Ты выпустишь меня отсюда? Или как? – спросила вампирша.

– Я не могу тебя выпустить.

– Ой ли?

– Там солнце. Или ты забыла? Выйдешь – и пф-ф! – Саймон не мог поверить, что у него даже голос не дрожит. И штаны сухие. И он тут один на один с вампиром. Милой, симпатичной девочкой… которую он должен убить. Любым способом.

– Глянь на часы, светолюб.

– У меня нет часов, – ответил Саймон. – И я больше не светолюб.

Она приблизилась к нему еще на шаг и стояла теперь совсем рядом. Обхватила его лицо ледяными пальцами, встряхнула голову. Кожа у нее была гладкая, как мрамор.

– Это правда, что ты ничего не помнишь? – девушка не сводила с него испытующего взгляда. – Даже меня?

– А разве я тебя знал… знаю?

Она пробежалась пальцами по губам.

– Вопрос не в этом. Вопрос в том, как хорошо ты меня знал, светолюб? А я тебе никогда этого не скажу.

Клэри и остальные ничего не рассказывали о том времени, когда Саймон был вампиром. Ни о его друзьях, ни о… не совсем друзьях. Может, они не хотели, чтобы он знал о той жизни, когда пил кровь и скрывался от дневного света. Может, его самого это настолько пугало, что он ничего никому не рассказывал.

А может, она просто лжет.

Саймон ненавидел свое незнание. Словно идешь по болоту: каждый следующий шаг, каждый неотвеченный вопрос, каждый привет из прошлого все глубже затягивают в трясину.

– Отпусти меня, светолюб, – прошептала вампирша. – Ты никогда не причинишь вреда тому, кто такой же, как ты.

В «Кодексе» упоминалось, что вампиры умеют зачаровывать своих жертв, и Саймон знал, что должен сопротивляться. Но ее взгляд так… манит. Саймон с ужасом понял, что не в силах отвернуться.

– Я не могу, – с трудом выдавил он. – Ты нарушила Закон. Убила… кого-то. Многих.

– Откуда ты знаешь?

– Мне… – Саймон вдруг остановился, осознав, как глупо сейчас прозвучит ответ: «Мне так сказали».

Но девчонка, похоже, и не нуждалась в словах.

– Ты всегда веришь тому, что тебе скажут, светолюб? Своей головы на плечах нет, что ли?

Саймон крепче сжал рукоятку кинжала. Когда-то он боялся показаться трусом. А еще – боялся брать в руки оружие и сражаться с кем бы то ни было. Но здесь, сейчас, лицом к лицу с настоящим чудовищем, он больше не боялся – он колебался.

Dura lex, sed lex.

А вдруг не все так просто? Вдруг девчонка просто допустила ошибку? Или ошибся кто-то еще? И им всем сообщили неправильную информацию. Может, она и хладнокровный убийца – но кто тогда он такой, чтобы стать ее палачом?

Вампирша скользнула мимо него к двери, и Саймон автоматически, даже не думая, потянулся, чтобы перехватить ее. Кинжал рассек воздух по кривой дуге и едва не отрезал девушке ухо. Та отпрыгнула и затанцевала, уворачиваясь от серебристого лезвия. Пальцы ее скрючились, словно когти. А Саймон впервые почувствовал ясность боя – тот самый прилив адреналина, о котором ему столько говорили. Голова отключилась, перестав мыслить терминами и названиями движений. Он вообще больше ни о чем не думал – просто действовал, блокируя ее выпады и уворачиваясь от атак. Прикидывал, как лучше ударить девушку под колени, чтобы повалить на пол. Кинжал плясал возле бледной кожи, то и дело оставляя на ней кровавые следы, а когда способность мыслить наконец вернулась, Саймон подумал: «Я это делаю. Я сражаюсь. Я побеждаю».

И тут вампирша вцепилась ему в запястье мертвой хваткой. Еще мгновение – и она повалила его на пол, словно двухлетнего ребенка, и уселась на него верхом. Она просто играла, понял Саймон. Притворялась, что сражается, пока ей не надоело.

Девушка склонилась к нему – так низко, что можно было бы почувствовать ее дыхание, если бы она дышала. Саймон вдруг вспомнил, каким холодным был он сам, когда умер. Вспомнил странную неподвижность в груди, в которой больше не билось сердце.

– Я могу все тебе вернуть, светолюб, – прошептала она. – Вечную жизнь. Хочешь?

Он вспомнил голод. И вкус крови.

– Это не жизнь.

– Но и не смерть. – Ледяные губы вампирши скользили по его шее. – Я могу сейчас тебя убить, светолюб. Но не стану. Я не чудовище. Что бы тебе кто ни говорил.

– Я уже сказал, что больше не светолюб.

Саймон понятия не имел, зачем он с ней спорит. Но ему почему-то было важно сказать это вслух. Что он жив. Что он человек. Что его сердце снова бьется. Особенно сейчас.

– Ты уже был жителем Нижнего мира, – она приподнялась над ним. – И Нижний мир всегда будет твоей частью. Даже если ты забудешь, он не забудет этого никогда.

Он уже было собрался снова спорить, когда из тени в углу зала вылетела длинная золотистая молния и захлестнулась вокруг горла девушки. Вампиршу буквально подняло в воздух, а затем она тяжело рухнула в нескольких метрах от Саймона, с хрустом приложившись головой о цементный пол.

– Изабель? – пробормотал Саймон, растерянно глядя, как Изабель Лайтвуд несется на вампиршу, а в руке ее сверкает ангельский клинок.

Только сейчас, наблюдая за черноволосой охотницей в бою, Саймон понял, как это ужасно, что он утратил воспоминания об Изабель. Как она была прекрасна в своей стихии! Настороженно замершая, распластавшаяся в прыжке или вонзающая клинок в ледяную плоть, девушка казалась богиней, сошедшей с небес и сияющей ярче, чем ее золотой хлыст. Нет, не богиней, мысленно поправил себя Саймон, – ангелом мести, разящим и смертоносным.

Он еще не успел подняться, а с вампиршей было покончено. Еще секунду Саймон видел, как закатываются ее глаза… а теперь остался лишь прах на полу.

– Можешь не благодарить, – Изабель протянула ему руку.

Он даже не взглянул в ее сторону. Стараясь не стонать, поднялся на ноги.

– Зачем ты это сделала?

– Как тебе такой ответ: потому что она чуть не убила тебя?

– Она бы этого не сделала, – холодно отозвался Саймон.

У Изабель отвисла челюсть.

– Ты что, серьезно? Ты злишься на меня за то, что я спасла твою задницу?

Точно. А ведь пока она не спросила, Саймон этого и не понимал. Он злился на Изабель за то, что та убила девчонку-вампира. За то, что он вынужден был принять ее помощь и спасти свою задницу. За то, что она права. За то, что пряталась в темноте, выжидая, пока нужно будет бежать спасать его, – несмотря на то, что он ясно дал понять: между ними ничего нет и быть не может. Злился на эту сверхъестественно сексуальную богиню-воительницу с черными, как вороново крыло, волосами – за то, что она все еще в него влюблена. За то, что придется снова с ней порвать.

– Она бы не сделала мне ничего плохого. Она просто хотела уйти.

– И что? По-твоему, я должна была ее отпустить? Так, что ли? Знаешь, на тебе свет клином не сошелся, Саймон. Пусть тебя она убивать и не собиралась, но она убивала детей. Разрывала им горло.

Он не смог ничего ответить. Просто не знал, что чувствовать, о чем думать. Девочка-вампирша – убийца. Хладнокровная убийца во всех смыслах этого слова. Но когда она его обняла, Саймон почувствовал… родную душу. Словно где-то в глубине, среди самых заветных воспоминаний, кто-то прошептал: «Мы с тобой – потерявшиеся дети».

А есть ли в жизни Изабель место тому, кто потерялся?

– Саймон? – голос девушки звенел, как туго натянутая струна. Она напряглась, и Саймон видел, скольких трудов ей стоит сдерживаться и сохранять на лице безразличное выражение.

«Откуда я это знаю?» – подумал он. Глядя на Изабель, он будто раздваивался: один Саймон видел перед собой практически неизвестную незнакомку, второй – девушку, которую прежний Саймон любил так неистово и сильно, что даже пожертвовал ради нее всем, что у него было. И тот, прежний Саймон – часть его самого, пусть и спрятанная за воспоминаниями, – отчаянно, безрассудно хотел сейчас кинуться к Изабель, поднять ее на руки, погрузить пальцы в волосы, утонуть в ее бездонных глазах, в губах, в яростной, всепоглощающей любви…

– Хватит! – рявкнул Саймон, не совсем понимая, к кому обращается – то ли к ней, то ли к себе. – Ты что, подрядилась выбирать за меня, решать, что мне делать и как жить? Или кем мне быть? Хватит. Сколько еще раз мне это повторить, чтобы меня услышали? Я – не он. И никогда им не буду, Изабель. Он принадлежит тебе, не спорю. Но я – нет. Вечно вы, Сумеречные охотники, суете свой нос куда не просят и хотите, чтобы все было по-вашему. Устанавливаете правила, решаете, что для кого лучше… Но не в этот раз, понятно? Не со мной.

Изабель с томительным спокойствием намотала хлыст на запястье.

– Сдается мне, Саймон, ты что-то путаешь.

Ни единой эмоции не слышалось в ее голосе, и ему вдруг отчаянно захотелось уловить хоть отблеск чувств в ее словах. Но там – ничего: ни боли, ни сдерживаемого гнева. Лишь пустота. Пустота и холод.

– Изабель…

– Я здесь не ради тебя, Саймон. Это моя работа. И мне казалось, ты хочешь, чтобы она стала и твоей тоже. Если ты еще не передумал, тогда советую пересмотреть кое-какие вещи. Например, то, как ты разговариваешь со своим куратором.

– Ку… куратором?

– И раз уж ты поднял эту тему… Ты прав, Саймон. Такого тебя я не знаю. Совсем. И почти уверена, что и не хочу знать.

Она шагнула мимо него, задев плечом – коротко, почти незаметно, – выскользнула из здания и растворилась в ночи. Саймон бездумно пялился в темноту, пытаясь решить, нужно ли идти следом за Изабель, но не мог заставить себя сделать ни шагу.

Уходя, девушка со всей силы хлопнула дверью. Та саданула о косяк, и от этого звука Джон Картрайт наконец открыл глаза. Моргнув, он с трудом, опираясь на стену, поднялся.

– Мы справились? – спросил он, заметив маленькую кучу пыли на том месте, где стояла вампирша.

– Да, – устало выдохнул Саймон. – Можно и так сказать.

– О да, мы это сделали, кровосос! – Джон отсалютовал сжатым кулаком. – Когда-нибудь ты будешь гордиться, что сражался плечом к плечу с Картрайтом!

– Я не сказал, что она не нарушила Закон, – кажется, в сотый уже раз объяснил Саймон. – Я сказал: если даже она его и нарушила, почему мы должны были ее убивать?

К тому моменту, как они вернулись в Академию, ужин, конечно, уже закончился. Но в порядке награды за труды ректор смилостивилась и открыла для них столовую и кухню.

Рассевшись за двумя длинными столами, двадцать учеников с жадностью вгрызлись в черствые яичные рулеты и безвкусную шаурму. Академия вернулась к своей традиции подавать на стол блюда национальных кухонь но поваром у них, похоже, работал маг: все блюда как одно казались специально зачарованными, чтобы на вкус ничем не отличаться от собачьего корма.

– Потому что так надо, – пояснил Джон. – Если вампир – да неважно, любая нежить – нарушает Завет, кто-то должен уничтожить преступника. Только не говори, что ты до сих пор этого не понял.

– А почему бы не посадить его в тюрьму? – упорствовал Саймон. – Или не предать суду Нижнего мира?

– Саймон, ты не понимаешь. Так заведено, – вмешалась Жюли. Он думал, что после того разговора в коридоре прошлой ночью девушка станет относиться к нему мягче, но не тут-то было: в голосе ее то и дело слышались резкие нотки, да и в выражениях она особо не стеснялась. – Тут не действуют ваши тупые простецкие законы. Это Закон, понимаешь? Данный Ангелом. Он выше всего остального.

Джон гордо кивнул:

– Dura lex, sed lex.

– Даже если он неправильный? – уточнил Саймон.

– Как он может быть неправильным, если это Закон?

«Молча», – едва не схамил он, но вовремя остановился. Джон – редкостный кретин и кулаки в ход пускает не задумываясь.

– Понимаете, это звучит так, словно вы все – сектанты, – попытался оправдаться Саймон.

Пальцы его теребили Звезду Давида на шее. Семья Льюисов никогда не была особо религиозной, но отец всегда охотно помогал ему разобраться в воззрениях евреев на мир и понять, что они считают правильным, а что – неправильным.

«У тебя всегда есть пространство для маневра, – говорил он Саймону, – возможность самому понять вещи как они есть».

Он учил сына задавать вопросы, возражать власти, разбираться в правилах, прежде чем слепо им следовать.

«Умение спорить – благородное наследство еврейского народа, – любил говорить отец. – Оно дано ему Богом».

Саймон невольно задумался: что бы отец сейчас сказал, узнав, что он сидит тут, среди упертых фанатиков, и спорит с ними о каком-то высшем Законе. Что значит быть евреем в этом мире, где по земле разгуливают вооруженные демоны и ангелы и творят на каждом углу свои чудеса? Вести себя так, словно ничего ровным счетом не происходит?

– Закон суров, но это закон, – с отвращением повторил он. – Ну так и что с того? Если закон неправильный, почему бы его не изменить? Знаете, на что был бы похож сейчас мир, если бы люди до сих пор жили по пещерным законам?

– Знаешь, кто разговаривал так же, как ты? – не предвещающим ничего хорошего голосом спросил Джон.

– Дай-ка угадаю. Валентин? – нахмурился Саймон. – А знаешь, как я догадался? Да потому, что во всей вашей истории Сумеречных охотников лишь он один потрудился задуматься и начать задавать вопросы. Ага, точно: я – это он, обаятельный, злой и опасный преступник. Я собираюсь устроить революцию. Бегите, докладывайте.

Джордж предостерегающе помотал головой.

– Саймон, не надо…

– Слушай, Саймон, если Закон тебе так не нравится, почему ты все еще здесь? – перебила его Беатрис. В голосе девушки слышались совершенно не характерные для нее нотки враждебности. – Ведь ты тоже отнимал жизни, чтобы жить самому… – Она резко остановилась, не договорив, и окончание фразы повисло в воздухе. Наверно, что-то типа «В отличие от нас всех», – предположил Саймон.

– Отличный вопрос. – Он положил вилку и отодвинул стул от стола.

– Эй, ты не доел свою… – Джордж махнул рукой в сторону тарелки Саймона, словно стесняясь назвать это едой.

– Аппетит пропал.

Катарина Лосс перехватила его в вестибюле, когда Саймон уже почти добрался до лестницы, ведущей в подвал.

– Саймон Льюис, нам нужно поговорить, – заявила маг.

– А можно мы поговорим утром, мисс Лосс? – попросил он. – У меня сегодня был долгий день, и…

Она помотала головой.

– Да знаю я все про твой день, Льюис. Пошли. Поговорим сейчас.

Небо искрилось множеством звезд. В лунном свете синяя кожа Катарины неярко мерцала, а волосы отливали жидким серебром. Маг настояла, чтобы они вышли на свежий воздух, и Саймону в конце концов пришлось признать, что она была права. Он уже чувствовал себя гораздо лучше – тут, среди травы и деревьев, под ночным небом. Смена сезонов Идрис не миновала, но тут они совершенно не походили на те, к которым привык Саймон. Здешние времена года представляли собой максимально улучшенную версию обычных земных: каждый осенний день свеж и ярок, в воздухе витают аромат яблок и дым костров, а приближающаяся зима напоминает о себе лишь поразительно чистым небом да легким, приятным морозцем, холодящим щеки.

– Я слышала, что ты сказал за ужином, Саймон, – сказала Катарина, когда они пошли по тренировочному полю.

Он глянул на нее со смесью удивления и тревоги.

– Как вы…

– Я же маг, – напомнила она. – Много чего могу.

Точно. Она маг, а это волшебная школа, – с отчаянием подумал Саймон. – Тут вообще можно хоть где-нибудь уединиться?

– Я хочу рассказать тебе одну историю, Саймон, – продолжала Катарина. – Я не рассказываю ее всем подряд – только немногим, тем, кому доверяю. Надеюсь, ты мое доверие оправдаешь.

Странно, конечно, что она вот так вот запросто хочет довериться ученику, которого едва знает… Но Катарина – маг, и Саймон понятия не имел, на что она на самом деле способна. Наверняка на большее, чем можно себе представить. Так что если он нарушит слово, она об этом наверняка узнает.

И примет меры.

– Ты слушал на занятии историю Тобиаса Эрондейла?

– Я всегда слушаю на занятиях, – ответил Саймон.

Катарина расхохоталась.

– Потрясающе уклончивый ответ, светолюб. Из тебя получился бы отличный фейри.

– Надеюсь, это не комплимент.

Маг таинственно улыбнулась.

– Я не Сумеречный охотник, – напомнила она. – У меня о фейри свое мнение.

– Почему вы по-прежнему называете меня светолюбом? Знаете же, что я больше не вампир.

– Мы – то, кем нас делает наше прошлое. Те тысячи решений, которые мы принимаем каждый день. Можно измениться самому, но нельзя изменить того, кем был до этого. – Она предостерегающе подняла палец, словно зная, что он собирается возразить. – Можно забыть о принятых решениях, светолюб. Но отменить их – нельзя. И хорошо бы тебе об этом помнить.

– Вы это хотели мне сказать? – спросил он. Нетерпение в голосе слышалось сильнее, чем Саймону бы хотелось. Почему ему все время считают нужным напоминать, кем он был или кем должен быть?

– Я тебя раздражаю, – заметила Катарина. – К счастью, мне на это плевать. Я расскажу еще одну историю Тобиаса Эрондейла. А слушать меня или нет – решай сам.

Саймон стал слушать.

– Я знала Тобиаса. Знала и его мать еще до его рождения. Наблюдала за ним – ребенком, пытающимся вписаться в свою семью, найти себе место в мире. Эрондейлы – не самый благородный род, как ты, наверное, уже догадался. Среди них много героев, но немало и предателей. И многие Эрондейлы были дерзкими, нахальными, совершенно неуправляемыми людьми, полностью отдающимися своим страстям – неважно, любви или ненависти.

Тобиас оказался… другим. Мягким, милым, ласковым мальчиком, который всегда поступал так, как ему говорили. Его старший брат, Уильям, – вот тот был настоящим Сумеречным охотником из рода Эрондейлов, храбрым и куда более своевольным, чем внук, которого потом назвали в его честь. Иное дело Тобиас. У него не было ни склонности, ни особого таланта к демоноборчеству, да он и не стремился стать Сумеречным охотником. Отец его был суровым человеком, мать – задерганной истеричкой… хотя с таким мужем ее трудно было в этом винить. Будь мальчишка побойчее, он бы, наверное, просто отвернулся от семьи, от ее традиций; решил бы, что не подходит для роли охотника на демонов, и сам бы от всего отказался. Но для Тобиаса это было немыслимо. Родители обучили его Закону, и он твердо усвоил, что должен всегда ему следовать. Казалось бы, обычное дело: у людей такое случается сплошь и рядом, даже если кровь их смешана с ангельской. Правда, Эрондейлы с подобным давненько не сталкивались, но даже если бы пошли какие-нибудь нехорошие слухи, отец Тобиаса без труда укоротил бы болтливые языки.

Тобиас вырос, женился… причем удивил всех своим выбором: его женой стала Ева Блэкторн – вспыльчивая девушка с волосами цвета воронова крыла. Ее бы и в голову никому не пришло назвать кроткой. Что-то вроде твоей Изабель.

Саймон внутренне ощетинился. Она больше не его Изабель. Да и вообще непонятно, была ли она хоть когда-нибудь его. Изабель Лайтвуд не тянула на девушку, которая может кому-то принадлежать. И эта черта ее характера нравилась Саймону больше всего.

– Тобиас любил ее совершенно беззаветно. Больше семьи, больше своего долга, больше самого себя. Наверное, именно в этом проявилась кровь Эрондейлов. Ева носила первого их ребенка, когда его отправили в Баварию. Конец этой истории ты уже слышал.

Саймон кивнул. Его сердце снова и снова сжималось при мысли о том, какое ужасное наказание понесли несчастная жена Тобиаса и ее нерожденный ребенок.

– Ласло знает лишь ту часть истории, которая дошла до нас через поколения Сумеречных охотников. Для него Тобиас – не человек и уж тем более не чей-либо предок. Он – так, назидательная сказка, чтобы детишек пугать. И лишь немногие из нас помнят Тобиаса таким, каким он был на самом деле. Добрым милым мальчиком.

– А как вы умудрились узнать его так хорошо? – спросил Саймон. – Я думал, тогда маги с Сумеречными охотниками не якш… короче, вы поняли. Дел не имели.

Вообще-то Саймон хотел выразиться еще резче, но не стал обижать Катарину. Из «Кодекса» и уроков истории он знал, что в те времена Сумеречные охотники устраивали облавы на магов и других обитателей Нижнего мира, как сейчас некоторые браконьеры охотятся на волков: бездушно, кровожадно и азартно, лишь ради того, чтобы истребить как можно больше.

– Это другая история, – мягко упрекнула его маг. – Я тебе не свою историю рассказываю, а историю Тобиаса. Достаточно сказать, что он действительно был добрым мальчиком, даже с нежитью, и его доброту не забывали. Все, что ты сейчас знаешь – и что знают остальные нефилимы, – так это то, что Тобиас оказался трусом. Что он предал товарищей и бросил их в самый разгар сражения. Но правда никогда не бывает такой… простой, верно?

Тобиас не хотел бросать жену, больную и беременную, но все равно отправился на задание, потому что так ему приказали. В чаще тех баварских лесов он столкнулся с магом, который знал о его страхе – и воспользовался этим знанием против Тобиаса. Маг нашел щель в броне Эрондейла, отыскал путь к его мыслям и убедил Тобиаса, что его жене угрожает ужасная опасность. Показал ему видение – образ Евы, истекающей кровью, умирающей, зовущей мужа на помощь. Тобиас замер, совершенно околдованный и ошарашенный, а маг кидал в него видение за видением – все ужасы мира. Этого Эрондейл не выдержал – и сбежал. Да, сбежал. Его разум был сломлен. Он бросил товарищей и спрятался в лесу, совершенно ослепленный и мучимый ожившими ночными кошмарами. Как и у всех Эрондейлов, его способность любить без меры и без конца оказалась самым великим его даром – и самым большим проклятием. А когда он решил, что Ева мертва, то сошел с ума. И я знаю, кто в этом виноват.

– Но они же не могли не знать, что его свели с ума! – запротестовал Саймон. – Никто не имел права наказывать его за это!

– Они действительно знали обо всем, – подтвердила Катарина. – Но это не имело никакого значения. Значение имело лишь то, что он изменил долгу. Еве ничто не угрожало – по крайней мере, до тех пор, пока Тобиас не бросил свой пост. Судьба сыграла с ним жестокую шутку: он обрек на невыносимые мучения женщину, за которую не задумываясь отдал бы жизнь. Там, в лесу, маг показывал ему видения будущего – будущего, которое никогда бы не настало, сумей Тобиас устоять. Но он не сумел. И не сумел сдаться Конклаву. И тогда Конклав пришел за Евой.

– Вы там были, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Саймон.

– Была, – Катарина не стала отпираться.

– И даже не попытались остановить их?

– Это было бы напрасной тратой времени. Нефилимам плевать на Нижний мир. Заступничество нежити для них – пустой звук. Только идиот рискнул бы встать между Сумеречными охотниками и их Законом.

Маг произнесла эти слова как-то странно – с кривой и одновременно печальной улыбкой. Саймон не удержался и спросил:

– И вы… вы и оказались той идиоткой, да?

Она снова улыбнулась.

– Опасно называть магов такими словами, Саймон. Но… да. Я попыталась. Я отыскала Тобиаса – способом, который неизвестен нефилимам. Эрондейл блуждал по лесу, совершенно безумный. Он даже не помнил, как его зовут. – Катарина склонила голову. – Я не смогла спасти ни его, ни Еву. Зато спасла ребенка. Хотя это было непросто.

– Но… как? Где…

– Пришлось изрядно потрудиться. Но, так или иначе, магией и хитростью я проникла в тюрьму Конклава – ту самую, где ты уже однажды сидел. Я вызвала преждевременные роды, а потом наложила на Еву заклятие, чтобы всем казалось, что она все еще носит ребенка. Той ночью это была не женщина, а сталь, несгибаемая и ярко сияющая в темноте, опустившейся на нее. Она не колебалась, не дрожала, ни единым признаком не выдала, как ей страшно, когда ее вели навстречу смерти. До самого конца Ева сохранила наш с ней секрет, так что те, кто казнил ее, даже ни о чем не догадались.

Остальное оказалось куда как легче. Нефилимы редко проявляют интерес к тому, что делается в Нижнем мире, – и надо тебе сказать, эта их слепота для нас бывает весьма кстати. Они даже не заметили, когда я отплыла в Новый Свет с ребенком на руках. Я прожила в Америке двадцать лет, прежде чем смогла вернуться к своему народу и к своей работе. Я видела, как растет этот мальчик. Его уже давно нет на свете, а я в любой момент могу закрыть глаза – и увидеть его лицо, лицо твоего ровесника. Лицо сына Евы и Тобиаса. Он вырос очень милым мальчиком – добрым, как отец, и неистовым, как мать.

Нефилимы верят в необходимость соблюдения строгих законов и считают, что платят за это подобающую цену, но из-за своего высокомерия не осознают истинной цены того, что творят. Их мир многое потерял, лишившись этого мальчика. Он любил как простец, жил как простец, и жизнь его стала чередой маленьких благородных поступков и подвигов – которые, конечно же, практически ничего не значат для Сумеречных охотников. Но они его не заслуживали. Я оставила его в мире людей – как подарок простецам от нефилимов.

– То есть где-то живут другие Эрондейлы? Поколения Эрондейлов, о которых никто ничего не знает? – Саймон вспомнил цитату из Талмуда, которую часто произносил его отец: «Тот, кто спасает одну жизнь, спасает целый мир».

– Ну, отрицать не берусь, – ответила Катарина. – Уверена только, что мальчик так никогда и не узнал, кто он такой. Это был самый верный способ его спасти. Если его род продолжился, потомки его точно не догадывались о своем происхождении и жили как простецы. И только сейчас, когда Сумеречных охотников осталось так мало, Конклав с радостью бы принял под свои знамена потомков Эрондейла. Может, кто-нибудь из нас и даст нефилимам какую-то подсказку… когда придет время.

– Зачем вы мне это рассказали, мисс Лосс? К тому же именно сейчас?

Катарина остановилась и повернулась к нему. Серебристо-белые волосы взметнулись от порыва ветра.

– Спасая того ребенка, я совершила ужасное, непростительное преступление… по крайней мере, если верить Закону. Если об этом кто-нибудь узнает, даже сейчас… – Она тряхнула головой. – Но тогда же я сделала самый смелый выбор в своей жизни. И горжусь этим. Договор связывает меня по рукам и ногам, Саймон, – точно так же, как любого из нас. И я изо всех сил стараюсь соблюдать букву Закона. Но решения я принимаю сама. Ибо всегда есть закон, который выше любого из данных нам.

– Вы так говорите, словно все это проще простого, – пробурчал Саймон. – Вы настолько уверены в себе и в своей правоте, что вам плевать на Закон?

– Нет, это непросто, – покачала головой Катарина. – И нет, мне не плевать. Но для меня это значит быть живой. Запомни, что я сказала, Саймон. Каждое решение, которое ты принимаешь, меняет тебя самого. Поэтому никогда не позволяй никому указывать, кем тебе нужно быть.

Возвращаясь к себе в комнату, Саймон чувствовал, что после разговора с магом его мозг ушел в глухой штопор. Так что он даже не сразу удивился, увидев в коридоре Джорджа.

Шотландец сидел прямо на полу и увлеченно читал «Кодекс».

– Джордж? – Саймон глянул на соседа сверху вниз. – А в комнате ты что, уже не помещаешься? Здесь же темно! А слизи тут на полу нет? – Он вздохнул. – Хоть на том спасибо.

– Она сказала, я должен ждать за дверью, – пояснил Джордж. – Типа, вам двоим надо поболтать тет-а-тет.

– Кто сказала?

Дурацкий вопрос. Кто еще это мог быть?

Прежде чем Джордж успел ответить, Саймон распахнул дверь и шагнул внутрь.

– Изабель, не хватало еще, чтобы ты выкидывала моего со…

Он остановился так резко, что едва не потерял равновесие.

– Это не Изабель, – донеслось с его кровати.

Рыжие, как огонь, волосы девушки выбились из небрежного пучка, в который некогда были убраны. Она лежала на животе, болтая ногами в воздухе, с таким видом, словно она не в постели Саймона, а у себя в спальне. Впрочем, если ей верить, так в этом не было ничего особенного – она полжизни околачивалась в его кровати.

– Что ты тут делаешь, Клэри?

– Провесила портал, – ответила она.

Саймон выжидательно кивнул. Он рад был ее видеть – если забыть о боли, ворочающейся в сердце. Впрочем, в этом тоже нет ничего особенного. Саймон невольно задавался вопросом, пройдет ли эта боль хоть когда-нибудь и сможет ли он наслаждаться дружбой с Клэри. В том, что дружба эта никуда не делась, он был уверен. Она как трава под снегом, только и ждущая, чтобы наступила весна.

– Слышала, что сегодня произошло. С вампиршей. И с Изабель.

Саймон опустился на кровать Джорджа, стараясь не смотреть девушке в глаза.

– Я в порядке, понятно? Никто меня не кусал. Не царапал. Приятно, конечно, что ты обо мне заботишься, но нельзя же вот так запросто нестись сюда по малейшей причине и…

Клэри фыркнула.

– Да уж, эго твое точно не пострадало, Саймон. Я здесь не потому, что беспокоюсь о тебе.

Он удивленно охнул.

– Тогда поче…

– Я беспокоюсь об Изабель.

– Уверен, что она уже большая девочка и сможет сама о себе позаботиться.

– Ты ее не знаешь, Саймон. В смысле, теперь не знаешь. А если она пронюхает, что я была здесь, она меня точно прикончит. Но… слушай, ты не мог бы хотя бы попытаться быть с ней повежливее? Ну пожалуйста?

Саймон пришел в ужас. Он знал, что разочаровал Изабель, что сам факт его существования ее постоянно расстраивает. Ведь она хочет видеть на его месте другого Саймона. Но он и подумать не мог, что ему вот такому, негероическому, невампирскому, несексуальному воплощению Саймона Льюиса, под силу огорчить Изабель Лайтвуд.

– Прости, – выдавил он. – Скажи ей, что я прошу прощения!

– Ты издеваешься? Не слышал разве, что я сказала? Изабель меня прибьет, если узнает, что я об этом с тобой разговаривала. Я ей ничего не скажу. Зато говорю тебе. Будь с ней поаккуратнее. Она куда слабее, чем кажется.

– А по-моему, она самая сильная девушка из всех, которых я когда-либо встречал, – заметил он.

– Так и есть, – подтвердила Клэри, спрыгивая на пол. – Короче, я… в смысле, я знаю, что ты не очень-то рад, что я вот так сюда завалилась, и…

– Нет, вовсе нет…

– Нет уж, я это точно знаю, просто…

– Прости…

– Прости…

Они дружно расхохотались. И Саймон почувствовал, как что-то расслабилось в груди, – какой-то мускул, о существовании которого он даже не подозревал.

– Кажется, у нас еще никогда не случалось вот такой… неловкости, да?

– Никогда, – печально улыбнулась Клэри. – Всякое бывало, конечно, но не это.

Все еще смеясь, он пытался представить, каково это – чувствовать себя с девушкой вот так непринужденно. Особенно с такой девушкой, как Клэри, – симпатичной, храброй и светлой.

– Как бы там ни было, уверен, что мне все нравилось.

– Надеюсь, что так, Саймон.

– Клэри… – Ужасно не хотелось ее отпускать, но он никак не мог придумать, что бы еще сказать, чтобы она осталась еще на пару минут. – Ты знаешь историю о Тобиасе Эрондейле?

– Ее все знают, – отозвалась она. – Видимо, из-за Джейса…

Саймон моргнул, припоминая: Джейс – Эрондейл. Последний из Эрондейлов. Или, по крайней мере, он так думает.

Но что, если на самом деле у него есть родственники, о которых все позабыли? Захотел бы Джейс об этом знать? Имеет ли Саймон право рассказать ему или Клэри то, что услышал от Катарины?

Он представил себе потерянного ребенка Эрондейлов – юношу с золотыми, как у Джейса, глазами. Представил, как живется его потомкам, ничего не знающим ни о Сумеречных охотниках, ни о позорном наследии своего предка. Может, они и обрадуются, узнав, кто они такие на самом деле. А может, наоборот. Если Клэри с Джейсом постучатся к ним в дом и примутся рассказывать об ангелах, демонах и фамильном безумстве этой семейки, вечно играющей в прятки со смертью, быть может, эти люди просто-напросто заткнут уши и не пожелают ничего слышать.

Порой Саймон задавался вопросом: а что бы случилось, если бы Магнус его не нашел? Не предложил бы вновь вернуться в Сумеречный мир? Конечно, он бы тогда жил в мире лжи… но то была бы счастливая ложь. Можно было бы поступить в колледж, по-прежнему играть в группе, флиртовать с девчонками, от взгляда на которых его не бросает в дрожь, видеть лишь поверхность вещей, даже не догадываясь о темноте, что лежит за ними. В той, другой жизни ему не пришлось бы даже спрашивать себя, стоит ли поведать Клэри историю Эрондейлов, – они наверняка делились бы друг с другом абсолютно всем.

Саймон тоскливо напомнил сам себе, что здесь и сейчас их даже друзьями можно назвать лишь с большой натяжкой. Она – незнакомка, которая почему-то его любит; но это не мешает ей оставаться для него совершенно неизвестным человеком.

– И что ты об этом думаешь? – спросил он. – Что, по-твоему, Конклав сделал с женой и ребенком Тобиаса?

– А как ты думаешь, что я думаю? – вопросом на вопрос откликнулась Клэри. – Учитывая, кем был мой отец? И учитывая, что случилось с родителями Джейса? Как он вообще это пережил? Неужели не очевидно, что я думаю?

Должно быть, тому, кто знал их истории, и было очевидно, но не Саймону.

Она помрачнела.

– Ой.

Наверное, у него все на лице написано, раз Клэри так смутилась. Смутилась – и расстроилась, словно он снова напомнил девушке о том, кого она хотела видеть – и кем Саймон не мог быть.

– Неважно. Давай тогда просто говорить о том, что я думаю. Я думаю, что Закон – это, конечно, важно, но… Но не только он один на свете имеет значение. В смысле, если бы мы бездумно ему следовали, то никогда бы…

– Что «никогда бы»?

Она помотала головой.

– Нет. Я обещала самой себе, что больше не буду этого делать. Тебе не нужны наши воспоминания и наши истории о том, что произошло с тобой прежним. Ты должен сам разобраться, кто ты сейчас такой, Саймон. Я хочу, чтобы ты уже наконец обрел свободу. Я хочу этого ради тебя.

Он молчал, потрясенный тем, как хорошо Клэри его понимала. Знала, чего он хочет, еще до того, как он решился бы об этом попросить.

В голову пришел вопрос, который он хотел задать с самого своего первого дня в Академии. Но раньше Саймон побоялся бы его задать. А сейчас осмелел.

– Клэри, послушай. Тогда, когда мы были друзьями… до того, как ты узнала о Сумеречных охотниках и обо всей этой фигне… мы с тобой тоже были… похожими?

– В каком смысле «похожими»?

Он пожал плечами.

– Ну, не знаю… любили одинаковую музыку, комиксы… ненавидели физкультуру.

– Ты хочешь сказать, были ли мы оба неуклюжими задротами? – Она снова рассмеялась. – Определенно, были.

– Но сейчас ты… – Саймон махнул рукой в сторону накачанных рук девушки, не в силах описать, как изящно и грациозно она теперь двигалась. – Ты выглядишь как амазонка-воительница.

– Правда? В самом деле? Что ж, Джейс – хороший тренер. Да и стимул ускориться у нас был, как-никак. Надо было спасать мир от апокалипсиса и все такое. Причем дважды.

– Точно. А еще, как мне кажется, это у тебя в крови. В смысле, иначе ты бы не справилась так быстро.

– Саймон… – Клэри сощурилась, вдруг поняв, куда он клонит. – Ты ведь не думаешь, что Сумеречный охотник – это тот, у кого бицепсы больше, правда? А не то это милое заведение называли бы Академией бодибилдинга.

Он потер ноющие мышцы.

– Как по мне, они просто не хотят признать правду.

– Саймон, тебя бы здесь не было, если бы там, наверху, решили, что ты не подходишь. Но в тебе есть все, что нужно, чтобы стать Сумеречным охотником. Поэтому ты здесь.

– Ты хочешь сказать, в том Саймоне было все, что нужно, – поправил ее Саймон. – В парне с вампирской суперсилой и… что там еще такого крутого в вампирах-то?

Клэри подошла к нему совсем близко и ткнула кулаком в грудь. Больно.

– Нет, Саймон. В тебе. Ты вообще в курсе, как нам удалось зайти так далеко в демонические измерения? Приблизиться к Себастьяну настолько, чтобы попытаться его убить?

– Понятия не имею. Но что-то мне подсказывает, что там не обошлось без большой махаловки с демонами…

– Не без того. Но махаловка получилась так себе, если честно. Потому что ты придумал план получше, – объяснила она. – Годы «Подземелий и драконов» не прошли даром.

– Подожди… Что, серьезно? Ты хочешь сказать, что тамошние штучки сработали и в реальной жизни?

– Именно это я и сказала. А еще сказала, что ты спас нас, Саймон. И не один раз. Не потому, что ты был вампиром. Не потому, что владел какими-то суперспособностями. А потому, что ты был самим собой. Тем же, кем остался до сих пор.

Клэри отступила от него и глубоко вдохнула.

– Обещала же себе, что не буду больше этого делать, – с бессильным отчаянием сказала она. – Ну как же так…

– Нет, – перебил он. – Я рад, что ты это сделала. Рад, что пришла.

– Ага, но сейчас мне надо смываться отсюда, пока не заметили, – усмехнулась девушка. – Но попробуй все-таки быть помягче с Иззи, ладно? Знаю, тебе не понять, но… каждый раз, когда ты смотришь на нее как на незнакомку, ей… ей словно метку каленым железом выжигают. Очень больно, поверь.

Это прозвучало с такой уверенностью и печалью, будто Клэри знала, о чем говорила.

Будто разговор шел уже не только об Изабель.

И тогда Саймон впервые это почувствовал. Не привычный уже приступ нежности, которые он часто испытывал при виде улыбки на лице Клэри, а стремительный, захлестывающий все и вся вал любви. Настолько мощный, что Саймон едва устоял на ногах.

Впервые – или ему казалось, что впервые, – девушка, стоявшая перед ним, перестала быть незнакомкой. Теперь это была Клэри, его настоящий друг. Его семья. Девушка, которую он когда-то поклялся защищать. Девушка, которую он любил так же сильно, как самого себя.

– Клэри… Когда мы с тобой дружили, это ведь было классно, да? В смысле, я ведь это не придумываю? Мне правда почему-то кажется, что мы принадлежали друг другу. Поддерживали друг друга, да? И нам было хорошо вместе…

Ее улыбка, до того печальная, вдруг переменилась. Клэри посмотрела на него с той же уверенностью, которую он теперь и сам ощущал. Они действительно связаны – крепко-накрепко. Словно Саймон нашел какой-то переключатель, и девушку озарил неземной, ангельский свет.

– Ох, Саймон, – она покачала головой, еле сдерживая смех. – Мы с тобой были просто великолепны.

Приключения Сумеречных охотников продолжаются. Встречайте Эмму Карстерс и Джулиана Блэкторна в романе Кассандры Клэр «Леди Полночь» – первой книге из нового цикла «Темные изобретения».

Кассандра Клэр, Морин Джонсон

Дьявол из Уайтчепела

– Угадай, что я вижу, – потребовал Джордж. – Начинается на «с».

– Слизь, не? – предположил Саймон.

Он лежал навзничь у себя на кровати в комнате, которую делил с Джорджем. Джордж валялся на соседней койке. Оба задумчиво пялились в темноту – в основном на потолок. Не очень увлекательное занятие – учитывая, что потолок лопался от грязи.

– У тебя всегда ответ – «слизь».

– Не всегда, – возразил Джордж. – Один раз была «плесень».

– Не понимаю, чем они отличаются. И меня бесит, что я должен об этом думать.

– И все-таки это не «слизь».

Саймон на минуту задумался.

– Слепозмейка? Фу, какая гадость! Нет, только не это!

Он рефлекторно поджал ноги.

– Слепозмейка? Нет! Ну вот, теперь я вообще ни о чем, кроме змей, думать не могу. В Идрисе водятся змеи? Я думал, их давно отсюда выгнали…

– Это из Ирландии их выгнали, – возразил Саймон. – Еще во времена святого Патрика.

– Одно другому не мешает. Да нет, конечно, не может тут быть никаких змей. Или все-таки?..

В мягком шотландском выговоре Джорджа теперь отчетливо слышалась дрожь.

– Интересно, а еноты в Идрисе водятся? – попробовал сменить тему Саймон. Поерзал на узкой кровати, пытаясь устроиться поудобнее. Бесполезно. Как ни ложись – все равно жестко. – В Нью-Йорке вот енотов полно. Залезают везде. Умеют открывать двери. Я читал в интернете, что они даже ключами пользоваться научились.

– Не люблю змей. Змеям и ключи не нужны.

Саймон на несколько секунд замолк. Поймал себя на мысли, что «Змеям не нужны ключи» – клевое название для альбома. Сначала звучит классно, а потом становится обыкновенным, и ты думаешь: «А с чего вдруг оно показалось классным? Наверно, это неспроста, что-то в нем есть».

– Ну, так что это? – спросил он.

– В смысле «что это»?

– Ну, что там начинается на «с»?

– Саймон.

Вот в такие тупые игры приходится играть, если живешь в подвале Академии Сумеречных охотников – или, как они теперь называли это место, на этаже вечной сырости. Джордж уже миллион раз проехался на тему того, как жалко, что они не слизни – тогда бы здешние условия подошли им идеально. Пока Академия стояла закрытой, тут прижилось полным-полно разных существ, и Саймон с Джорджем давно уже с этим смирились. Они больше не паниковали, заслышав шебуршение за стеной или топот маленьких лапок под кроватью. Все это было не страшно, если только странная возня не доносилась прямо из кровати – что, надо признаться, случалось уже не раз.

Считалось, что простецов (или отстой, как их тут часто называли) поселили в подвале потому, что это – самое безопасное место в Академии. И Саймон не сомневался, что так оно и есть, – вот только это была не вся правда. Настоящая причина крылась в другом – в потрясающем снобизме Сумеречных охотников. Высокомерие было у них в крови.

Но Саймон сам хотел попасть сюда – и в Академию, и к простецам, – так что жаловаться было совершенно бессмысленно.

Без интернета, без телефонов, без телевизоров ночи здесь могли быть очень длинными. Когда гасили свет, Саймон с Джорджем часто болтали в темноте – вот как сейчас. Иногда они просто лежали, каждый на своей кровати, в тишине, зная, что сосед рядом. Это было… важно. Саймону становилось легче от того, что он не один в этой комнате, что Джордж тоже здесь. Он вообще не знал, смог ли бы вынести одиночество.

И дело не только в холоде, в крысах или в плесени и слизи. Дело в том, что творилось у него в голове. Внутренние голоса становились громче. Отрывки воспоминаний всплывали, как кусочки давно забытых песен. Воспоминания об огромной радости и об ужасающем страхе, которые зачастую не соединялись ни с какими событиями или людьми. То были просто чувства, ощущения, обступавшие его в темноте со всех сторон.

– А ты когда-нибудь замечал, – продолжал Джордж, – что здешние одеяла всегда кажутся сырыми, даже если ты точно знаешь, что они сухие? Я ведь из Шотландии и знаю, что такое шерсть. Знаю, что такое овцы. Так вот, я тебе точно говорю: это – не шерстяные одеяла. Это вообще какая-то демоническая шерсть. У меня после этих кроватей наутро суставы ноют.

Саймон промычал в ответ что-то нечленораздельное, почти не обращая внимания на слова Джорджа. Подобные разговоры они вели каждую ночь. Темы оставались неизменными: слизь, плесень, обитатели здешних стен, грубые одеяла, холод.

Мысли Саймона унеслись в совершенно ином направлении. Совсем недавно его навестили две девушки. И с обеими он облажался.

Изабель и Клэри. Два самых важных (по крайней мере, насколько он мог судить) человека в его жизни. Изабель пришла, чтобы заявить на Саймона свои права, а он велел ей убираться. И до сих пор не мог понять, зачем он это сделал. Ясно только одно: невозможно вернуть все, как было раньше. Тем более что он попросту не может вспомнить, как именно все было.

На тренировочном задании Изабель появилась снова – и уничтожила вампиршу, которая собиралась его убить. И сделала это так хладнокровно! И так холодно потом держалась с ним, Саймоном…

А потом пришла Клэри. «Будь с Изабель помягче, – сказала она. – Она куда слабее, чем кажется».

Кто бы мог подумать, что Изабель – надменная Сумеречная охотница, своим золотым хлыстом способная рассечь демона напополам, – на самом деле куда слабее, чем кажется?

Чувство вины не давало Саймону уснуть.

– Опять Изабель? – спросил Джордж.

– Как ты узнал?

– Рассудил логически. Сначала она появилась и пригрозила превратить в фарш любого, кто к тебе приблизится. Хотя вы с ней сейчас, похоже, даже не разговариваете. А потом завалилась Клэри, чтобы поговорить с тобой – об Изабель. Ну и вдобавок ты бормочешь во сне ее имя.

– Правда?

– Иногда. То ли «Изабель», то ли «карусель». Может, и то и другое.

– Ну и что мне с этим делать? Я даже не знаю, стоит ли вообще с этим что-то делать.

– Я тоже не знаю, – ответил Джордж. – Может, завтра придумаешь? Утро вечера мудренее. Лучше попробуй поспать.

Повисла долгая тишина. А потом…

– Здесь наверняка есть змеи, – заявил Лавлейс. – Самое место для змей! Тут холодно. И камень кругом, и куча дырок, куда можно влезать и вылезать. Полчища мышей на еду… Господи, почему я все еще разговариваю? Саймон, заставь меня заткнуться…

Нет уж, лучше его не останавливать. Даже бредни о змеях, живущих с ними в одной комнате, были куда приятнее, чем те мысли, что сейчас осаждали голову Саймона.

Времена года в Идрисе сменялись так же четко и определенно, как в Нью-Йорке, но не причиняли таких неудобств. Зима в Нью-Йорке – горы замерзшего мусора и слякоть; лето – асфальт, плавящийся от жары, и капающие кондиционеры, от которых возникает ощущение, будто тебя сверху оплевали. А Идрис – это уютная зелень в теплую погоду и бодрость и спокойствие в морозы. Здесь всегда пахнет свежестью и горящими в камине дровами.

То есть почти всегда. Иногда по утрам случались и настоящие бури – как на этой неделе, например. Порывы ветра жалили, как осиный рой. Холод забирался под одежду. Экипировка Сумеречных охотников, даром что удобная для тренировок, практически не грела. Легкая, дающая свободу движений, она была именно такой, каким должно быть боевое облачение, но совершенно не годилась для того, чтобы торчать в ней посреди болота в семь утра, когда солнце едва встало.

Саймон думал о толстой домашней куртке, о шерстяном одеяле, вообще обо всем теплом, что приходило в голову. Завтрак – субстанция, видом похожая на овсянку, а по сути – настоящий клей, – комом давил на желудок.

Кофе. Вот что ему нужно сегодня утром.

В Идрисе нет кофеен. Некуда зайти и заказать чашечку горячего, дымящегося, бодрящего кофе. На завтрак в Академии давали слабый чай – Саймон подозревал, что это и не чай вовсе, а разведенный суп, один из тех отвратительных супов, которые варили на здешней кухне. Он готов был поклясться, что сегодня утром нашел у себя в кружке картофельную кожуру. И надеялся, что это была именно картофельная кожура, а не что-то похуже.

Чашку кофе из «Джавы Джонса». Неужели он требует от жизни невозможного?

– Видите дерево? – рявкнул Делани Скарсбери, тыча пальцем вперед.

Из множества вопросов, которые тренер по физической подготовке задал им за последние несколько месяцев, этот относился к разряду самых логичных и понятных – и все-таки совершенно сбивал с толку. Конечно, все ученики ясно видели дерево – единственное на этом участке поля. Высокое, чуть накренившееся влево.

«Утро со Скарсбери» – так могло бы называться какое-нибудь утреннее радиошоу для чудаков. Но в Академии так называлась пытка, придуманная лишь для того, чтобы воссоздать условия боя с демонами и научить учеников сражаться. Впрочем, как ни крути, «пытка» работала: Саймон сейчас чувствовал себя в гораздо лучшей форме, чем в первые дни занятий.

– Видите дерево?

Вопрос был настолько очевиден, что в первый раз никто на него не ответил. На этот раз все дружно пробормотали, что да, они видят дерево.

– Значит, вот что вы сейчас будете делать, – удовлетворенно продолжал Скарсбери. – Вы залезаете на дерево, проходите вот по этому суку, – он показал на толстую ветвь, метрах в пяти над землей, – и спрыгиваете.

– Ни за что, – буркнул Саймон, и не он один. Толпа учеников недовольно загудела. Никого не привлекала перспектива карабкаться на дерево, а потом специально с него падать.

– Утро доброе.

Голос казался до ужаса знакомым.

Саймон обернулся и увидел за спиной у себя ухмыляющегося Джейса Эрондейла.

Парень держался совершенно спокойно и непринужденно. Легкая экипировка Сумеречного охотника, судя по всему, не доставляла ему неудобств. Оно и понятно: нефилимы могут наносить себе на кожу согревающие руны. И никакие гипоаллергенные пуховики им не нужны. Шапку Джейс тоже не носил: его идеально взъерошенные золотые волосы изящно развевались на ветру. Он держался позади, поэтому его пока что никто не заметил – все сосредоточенно внимали воплям Скарсбери, тычущего пальцем в дерево и пытающегося перекричать ветер.

– И с чего вдруг тебя сюда принесло? – Саймон дул на руки, пытаясь их согреть.

Джейс пожал плечами.

– Исключительно из благородных побуждений. Протянуть вам изящную и сильную руку помощи, – сострил он. – Не могу отказать новому поколению Сумеречных охотников хотя бы одним глазком посмотреть на то, чего они могли бы добиться, если бы им очень, очень, очень повезло.

Саймон на секунду прикрыл глаза.

– Ты просто хочешь произвести впечатление на Клэри, – наконец заявил он. – Ну, и заодно проверить, как я тут.

– Во имя Ангела, он стал телепатом! – Джейс притворно отшатнулся. – Но вообще-то, с тех пор как ваши преподаватели разбежались, мы просто вносим свою лепту. Каждый из нас. Я вот помогаю с тренировками, нравится тебе это или нет.

– Хм-м, – пробормотал Саймон. – Не нравится.

– Да ладно, пошли, – Джейс хлопнул его по плечу. – Раньше тебе нравилось.

– Неужели?

– Ну, может быть, – поправился нефилим. – Во всяком случае, ты не возражал. Хотя подожди. Нет, возражал. Что ж, я ошибся, с кем не бывает. Но ты не бойся, это легко. Просто тренировочное задание.

– На последнем таком задании, насколько мне помнится, требовалось убить вампира. А на предпоследнем я лично наблюдал, как стрела вонзилась ученику в колено.

– Я видал и похуже. Шевелись давай. Развлечемся.

– Ничего развлекательного тут нет, – заметил Саймон. – Это же не Академия Развлечений, иначе я бы знал. Я однажды играл в группе под названием «Академия Развлечений».

– А помогать вам сегодня утром, – орал Скарсбери, – будет опытный и очень хорошо подготовленный Сумеречный охотник – Джейс Лайтвуд Эрондейл!

Еле слышное аханье прокатилось по группе учеников. Раздались нервные смешки, и все головы повернулись к Джейсу. Девчонки вздыхали – да и некоторые парни тоже. Это напомнило Саймону рок-концерты: казалось, еще мгновение – и толпа разразится воплями, совершенно не подобающими потенциальным Сумеречным охотникам.

Улыбка Джейса стала шире. Он выступил вперед. Скарсбери, кивнув в знак приветствия, отошел в сторону и сложил руки на груди. Джейс секунду разглядывал дерево, потом небрежно прислонился к стволу.

– Когда падаешь, вся штука в том, чтобы не упасть, – начал он.

– Замечательно, – выдохнул Саймон.

– На самом деле ты не падаешь. Ты просто спускаешься самым быстрым из всех возможных способов. Ты контролируешь свое снижение. Сумеречный охотник не падает – он спускается. Основные приемы, как это делать, вы уже знаете…

Саймон вспомнил, что за несколько дней до того Скарсбери, перекрикивая ветер, говорил какие-то фразы, которые, наверное, могли считаться инструкциями по правильному падению. Что-то вроде «не напоритесь на камни» и «только не на спину», а еще – «если только ты не клинический идиот, чем, к сожалению, могут похвастаться далеко не все из вас».

– …Так что давайте просто возьмем теорию и превратим ее в практику.

Джейс ухватился за ствол, вскарабкался по нему с ловкостью обезьяны и, добравшись до нужной ветки, непринужденно выпрямился.

– Теперь, – обратился он к ученикам, – я смотрю вниз. Выбираю место приземления. Берегите голову, не забывайте об этом. Если есть возможность разбить прыжок на несколько, если есть любая поверхность, на которой можно устроить промежуточную остановку, – используйте ее, если только это не опасно. Избегайте острых камней и веток – они могут вас поранить или, не дай ангел, проткнуть насквозь. Согните колени. Расслабьтесь. Если отталкиваетесь рукой, опирайтесь на всю ладонь. Но лучше, конечно, так вообще не делать. Подожмите ноги и перекатывайтесь. Сохраняйте импульс, но гасите силу толчка. Примерно вот…

Джейс изящно шагнул с ветки вниз и приземлился с приглушенным стуком, тотчас перекатился и миг спустя уже снова стоял на ногах.

– …так.

Он легко встряхнул волосами, и Саймон заметил, что кое-кто из учеников покраснел. Марисоль – та и вовсе на несколько секунд спрятала лицо в ладонях.

– Отлично, – похвалил Скарсбери. – Вот это вы и должны проделать. Джейс будет помогать.

Джейс расценил его слова как сигнал к действию и вновь полез на дерево. До чего же просто и элегантно у него это получалось! Оказавшись наверху, он удобно устроился в развилке ветвей, болтая ногами.

– Кто первый?

Все замерли.

– А, ладно. Надо просто покончить с этим побыстрее, – глухо пробормотал Джордж, поднял руку и сделал шаг вперед.

Хотя в ловкости Лавлейс явно уступал Джейсу, на дерево он забрался довольно быстро. Только слишком часто перехватывался, и ноги несколько раз соскользнули. Фразы, которыми Джордж при этом комментировал свои действия, унесло ветром, но Саймон не сомневался, что к цензурным они не относились.

Когда Лавлейс добрался до нужной ветки, Джейс отклонился, чтобы дать ему место. Джордж некоторое время изучал ветку – одинокий сук, протянувшийся над землей.

– Давай, Лавлейс! – рявкнул Скарсбери.

Саймон видел, как Джейс наклонился и что-то посоветовал Джорджу – тот все еще цеплялся за ствол. Дождавшись кивка, Лавлейс отпустил дерево и сделал несколько осторожных шагов по ветке. Снова остановился, ловя равновесие в налетевшем порыве ветра. Потом посмотрел вниз и со страдальческим выражением лица шагнул вперед.

И тяжело шмякнулся на землю. Звук его падения был гораздо громче, чем тот, с которым приземлился Джейс, но Джордж так же, как и он, перекатился и встал на ноги.

– Неплохо, – оценил Скарсбери.

Лавлейс похромал обратно к Саймону, растирая ушибленную руку.

– Ты точно не захочешь этого делать, – подойдя, шепнул он.

Саймон уже и сам это понял. А подтверждение лишь уничтожило последние остатки решимости.

Он смотрел, как одноклассники один за другим поднимаются на дерево. Некоторые – только после десяти минут кряхтения, хватания за все подряд, падений с полдороги. Последнее неизменно вызывало громкие крики Скарсбери: «Я же говорил, не на спину!» Джейс все время торчал на дереве, словно расфуфыренная птица, сверкая улыбкой тем, кто карабкался снизу. Порой он нацеплял на лицо изящно-скучающее выражение и принимался разгуливать по ветке взад-вперед – видимо, чтобы развлечься.

Когда очередь дошла до Саймона, не осталось больше никаких поводов оттягивать неизбежное. Он подошел к дереву.

Джейс ухмылялся, глядя на него сверху вниз.

– Это легко. Ты наверняка делал это в детстве тысячу раз. Так что просто залезай, – скомандовал он.

– Я из Бруклина, – напомнил Саймон. – Мы по деревьям не лазим.

Джейс пожал плечами. Отговорки тут явно не помогут.

Первое, что Саймон понял почти сразу, – дерево было абсолютно прямым. Наклон оказался обманом зрения. Грубая кора врезалась в ладони и в то же время ужасно скользила, так что всякий раз, как Саймон пытался найти опору, ноги безнадежно срывались. Он попробовал подражать Джейсу с Джорджем, – те, казалось, лишь чуть-чуть касались коры, – но быстро понял, что это бесполезно. Пришлось обхватить ствол изо всех сил. Но пусть и таким варварским методом, дрыгая ногами, как лягушка, и обдирая о кору лицо, он все-таки понемногу забирался наверх.

Преодолев уже три четверти пути, Саймон почувствовал, что ладони взмокли от пота и начинают соскальзывать. Близость падения наполнила душу внезапной паникой, и Саймон вцепился в ствол еще сильнее.

– Ты отлично справляешься.

По голосу Джейса он понял, что ни о каком «отлично справляешься» тут даже речи не идет. Но должен же был нефилим сказать хоть что-нибудь ободряющее!

В конце концов Саймон все-таки добрался до злополучной ветки. Последние отчаянные его усилия, должно быть, не очень-то здорово смотрелись снизу. Как минимум раз или два, он точно знал, зад его повисал над землей в весьма неприглядной манере. Но он все-таки справился.

Теперь нужно было встать. Эту задачу Саймон разрешил точно так же – вцепившись обеими руками в ствол.

– Хорошо, – чуть усмехнулся Джейс. – Теперь просто иди ко мне.

С этими словами Лавлейс отступил по ветке, освобождая место Саймону. Саймон вытаращил глаза: Джейс шел спиной вперед!

Отсюда совсем не верилось, что до земли всего пять метров. Саймону казалось, он забрался под небеса. Ветка под ногами была круглой, неровной, скользкой – короче говоря, совершенно не предназначенной для прогулок. Особенно в кроссовках, которые Саймон сегодня надел.

Но он уже забрался слишком далеко и решил, что не позволит Джейсу выделываться, разгуливая по ветке вперед спиной, пока он сам так позорно цепляется за ствол. Саймон выпрямился. Спуск обратно по стволу не сулил ничего хорошего, так что оставался только один путь. И этот путь, по крайней мере, будет самым быстрым.

Он сделал шаг. Ноги и руки тут же затряслись.

– Смотри наверх, – резко приказал Джейс. – Смотри на меня.

– Мне нужно видеть…

– Тебе нужно смотреть наверх, чтобы сохранять равновесие. Смотри на меня.

Джейс перестал ухмыляться. Саймон поднял глаза на нефилима.

– Теперь сделай еще шаг. Не смотри вниз. Твои ноги сами найдут опору. Раскинь руки в стороны для равновесия. Не думай пока о том, что внизу. Глаза – на меня.

Как ни странно, это сработало. Саймон сделал по ветке шесть шагов и сам удивился, что стоит вот так, раскинув руки, словно крылья самолета. Ветер здесь дул куда сильнее, чем внизу.

Он стоял на ветке. Вместе с Джейсом.

– Теперь повернись лицом к Академии. Не отводи глаз. Используй Академию как горизонт. Равновесие можно держать только так – выбрать точку и сосредоточиться на ней. Перенеси вес чуть вперед – если не хочешь сейчас кувыркнуться назад.

Нет уж. Такого Саймон точно не хотел.

Он чуть подвинулся, приставив одну ногу к другой. Потом повернулся, чтобы отыскать взглядом каменную громаду Академии и своих товарищей по несчастью, толпившихся внизу и не сводящих с него глаз. Особого восхищения на лицах он не заметил, только Джордж поднял большие пальцы.

– Теперь, – продолжал Джейс, – чуть согни колени. А дальше просто сделай один большой шаг вперед. Не прыгай, а шагни. Одной ногой. И когда начнешь падать, держи ноги вместе и расслабься.

Это определенно не самое сложное из того, что Саймону выпадало в жизни. Он точно знал, что ему приходилось совершать и куда более трудные поступки. Например, драться с демонами и возвращаться с того света. Так что прыжок с дерева однозначно не должен вселять в него такой ужас.

Саймон шагнул в воздух и тут же почувствовал, как мозг отреагировал на новую информацию – там ничего нет, не делай этого, там ничего нет… Но импульс движения уже скинул его вторую ногу с ветки, а потом…

Единственное хорошее, что можно было сказать об этом испытании, – то, что все произошло быстро. Благодаря силе тяготения. Несколько мгновений почти блаженного страха и оторопи, а потом – удар, когда ноги встретились с землей. Завибрировали все кости, колени подогнулись, череп тут же отозвался болью, и Саймон упал на бок. Дальше следовало перекатиться и встать на ноги, но он так и остался лежать на земле в позе креветки.

– Подъем, Льюис! – крикнул Скарсбери.

Джейс приземлился следом, словно огромная бабочка-убийца, едва слышно.

– Первый прыжок – всегда самый трудный, – он протянул Саймону руку. – А может, и первые несколько десятков. Я точно не помню.

Все болело, но, кажется, он ничего не сломал и не вывихнул. Удар вышиб воздух из легких, и пришлось несколько раз глубоко вдохнуть. Саймон обернулся, посмотрел на Джорджа. Тот стоял, не сводя с соседа сочувствующего взгляда.

Последние двое студентов выполнили задание – так же скверно, как и Саймон, – и наконец Скарсбери отпустил всех на обед.

Пересекая поле, большая часть группы отчаянно хромала.

С тех пор как Катарина похоронила суп в лесу, Академии пришлось срочно решать задачу, чем кормить студентов. В итоге возродилась старая традиция: готовить блюда разных стран – в знак разнообразия наций, к которым принадлежали студенты Академии. Сегодня, как Саймону сообщили, был день шведской кухни.

На обед подали фрикадельки, чан клюквенного соуса, картофельное пюре, копченого лосося, рыбные шарики, салат из свеклы и, в самом конце, сильно пахнущее блюдо – балтийскую сельдь особого пряного посола. Саймон вдруг осознал, что если бы эти блюда готовили люди, действительно знающие свое дело, все это было бы даже вкусно – за исключением, пожалуй, пряной сельди. Правда, вегетарианцу все равно особо разгуляться было негде.

Он взял картофельное пюре с клюквенным соусом и выскреб из почти пустого контейнера порцию свекольного салата. Какие-то добрые Сумеречные охотники из Аликанте сжалились над студентами и прислали рогалики, которые, впрочем, тут же расхватали – к тому моменту, как Саймон дошел до хлебной корзины, в ней было пусто.

Он развернулся, чтобы отправиться на поиски свободного столика, и чуть не впечатался в Джейса с роллом в руке. От ролла явно уже прилично откусили.

– Сядешь со мной?

Кафетерий Академии больше смахивал на забегаловку, обставленную мебелью из мусорных контейнеров, чем на школьную столовую. Тут были и огромные столы, и совсем крошечные, за которыми с трудом помещались двое. Саймон, слишком раздраженный и уставший, чтобы шутить о свиданиях за обедом, молча последовал за Джейсом к маленькому шаткому столику у стены зала, чувствуя, что на них пялится сейчас вся Академия. Он кивнул Джорджу, надеясь, что тот правильно его поймет и не обидится, что Саймон обедает не с ним. Лавлейс кивнул в ответ.

Джон, Жюли и остальные с элитного курса, разочарованные тем, что на их потоке вводный предмет «Падение с деревьев под руководством Джейса Эрондейла» не предусмотрен, пожирали Джейса глазами. Казалось, они сейчас подскочат и кинутся спасать его от плохой компании, в которую тот по недоразумению угодил. Вытащат его отсюда на носилках из шоколада и роз, приговаривая, что всю жизнь мечтали родить от него детей.

Сев за стол, Джейс тут же молча накинулся на свой обед. Саймон смотрел, как он ест, и ждал, но Джейс, казалось, был полностью поглощен едой. Он взял огромные порции каждого блюда, включая и вонючую балтийскую селедку. Теперь, рассмотрев ее ближе, Саймон начал подозревать, что засолить ее на самом деле забыли. Чтобы засолить рыбу, нужно по меньшей мере уметь готовить и точно следовать рецепту. Возможно, здешние повара и попытались это сделать – но в итоге только изобрели новую форму ботулизма.

Но Джейса, похоже, это не смущало. С другой стороны, он и сам смахивал на героя передачи «Выжить любой ценой» – в общем, на одного из тех ребят, которые голыми руками ловят в речке форель и пожирают ее сырой, пока та еще бьется.

– Ты хотел со мной о чем-то поговорить? – наконец не выдержал Саймон.

Джейс наколол фрикадельку на вилку и задумчиво посмотрел на него.

– Я провожу расследование, – ответил он. – Изучаю свою семью.

– Эрондейлов? – помолчав, уточнил Саймон.

– Не знаю, помнишь ты или нет, но история моего рода – не из самых простых, – пояснил Джейс. – Вообще-то я сам только недавно узнал, что я – Эрондейл. Нужно было привыкнуть. Уж слишком это в некотором роде легендарная семейка.

И он вернулся к еде.

Когда тарелки и чашки опустели, Джейс откинулся на спинку стула и несколько мгновений не сводил с Саймона взгляда. Саймон хотел уже пошутить на тему того, не многовато ли ему, но решил, что его юмора не оценят.

Джейс продолжил разговор:

– Короче, от этого всего я почему-то вспомнил… ну, в общем, тебя. То, что с тобой происходит. Знаешь, как будто во всей этой истории есть что-то важное, но я понятия не имею, что именно. И пытаюсь заполнить эти провалы. Уж очень они разные, эти Эрондейлы: одни – настоящие герои, другие – просто чудовище.

– Тебя это, по идее, волновать не должно, – ответил Саймон. – Дело не в родословной, а в том, какой выбор делаешь ты сам. Но, думаю, тебе и так все время это повторяют. Клэри. Алек. – Он покосился на Джейса. – Изабель.

Джейс выгнул бровь.

– Ты хочешь поговорить об Изабель? Или об Алеке?

– Алек меня ненавидит, и я понятия не имею почему, – отозвался Саймон. – Изабель меня ненавидит, и я знаю почему. Это даже хуже. Так что ответ – нет, я не желаю разговаривать о Лайтвудах.

– Да уж, с Лайтвудами у тебя определенно проблемы, – подтвердил Джейс, сверкнув золотыми глазами. – Все с Алека началось. Как ты уже проницательно заметил, между вами кое-что произошло. Но я не стану в это влезать.

– Что же между нами произошло? Ты меня реально пугаешь. Может, все-таки расскажешь? Пожалуйста, – попросил Саймон.

– Ну уж нет, – отказался Джейс. – Слишком сильные чувства задеты. Слишком больно. Так что извини, но рассказывать тебе было бы неправильно. Не хочу нарываться на неприятности. Я тут только затем, чтобы продемонстрировать будущим Сумеречным охотникам, как спрыгнуть с высоты, не сломав себе шею.

Саймон уставился на него. Джейс невинно хлопал золотыми глазами.

Саймон решил, что в следующий раз, когда встретит Алека, спросит его обо всем. Обо всех секретах, лежащих между ними. Нужно наконец с этим разобраться.

– Но все-таки я тебе кое-что скажу о Лайтвудах, – как бы мимоходом заметил Джейс. – Изабель с Алеком никогда не показывают, что им больно. Но я-то вижу. Особенно когда они пытаются это скрыть. Ей очень плохо, Саймон.

– А я делаю только хуже, – закончил Саймон. Покачал головой. – Я во всем виноват. Парень, которому демон стер память. Парень, который не имеет ни малейшего понятия, что с ним случилось. Парень безо всяких особых талантов, который, скорее всего, убьется в этой школе. Кто тут говорил о чудовищах? Так вот, я и есть чудовище.

– Нет, – ровным голосом отозвался Джейс. – Никто не винит тебя в том, что ты не можешь ничего вспомнить. Ты принес себя в жертву. Ты был смелым. Ты спас Магнуса. И Изабель. И меня. И сгибай колени сильнее.

– Чего?

Джейс поднялся.

– Когда спрыгиваешь с ветки, сгибай колени сразу же. В остальном все было вполне прилично.

– Так что насчет Изабель? – Саймон вернул разговор к прежней теме. – Что мне делать?

– Без понятия, – пожал плечами Джейс.

– То есть ты приперся сюда, чтобы помучить меня и поговорить о себе, любимом? – Саймон начал злиться.

– Ох, Саймон, Саймон, – протянул Джейс. – Может, ты и не помнишь всего, но вот это… это так на тебя похоже!

И он пошел прочь, прекрасно сознавая, что студенты Академии восхищенно следят за каждым его шагом.

После обеда в расписании стояла лекция по истории. Обычно историю читали разным потокам по отдельности, но в некоторых случаях – вот как сегодня – собирали всех вместе в главном зале. От былого великолепия этого зала сейчас не осталось и следа – не считая нескольких сломанных скамей. Студенты приносили стулья из столовой, но мест все равно не хватало. Поэтому элита занимала скамьи и стулья, а отстой сидел прямо на полу впереди всех, словно младшеклассники на групповой школьной фотографии. Впрочем, после утренней тренировки даже просидеть несколько часов на холодном каменном полу казалось роскошью.

Катарина поднялась на шаткую кафедру.

– Сегодня у нас особая гостья, – начала она. – Она посетила Академию, чтобы рассказать вам о роли Сумеречных охотников как вершителей истории. Как вы наверняка знаете – да-да, я оптимистка и я в вас верю, – Сумеречные охотники участвовали во многих важных событиях из истории простецов. А поскольку в их задачи входит, кроме всего прочего, защищать простецов от знаний о Сумеречном мире, иногда приходится брать под контроль создание исторических трудов. Я имею в виду, приходится скрывать истинную суть событий. Придумывать правдоподобные объяснения, не упоминая демонов.

– Как «Люди в черном», – прошептал Саймон Джорджу.

– Поэтому, пожалуйста, сосредоточьте на нашей уважаемой гостье все внимание, – Катарина сошла с кафедры и уступила место высокой молодой женщине.

– Я – Тереза Грей, – глубоким и чистым голосом представилась та. – И я убеждена, что истории имеют огромное значение в нашей жизни.

Девушку скорее можно было принять за второкурсницу колледжа, одетую очень элегантно: в короткое черное платье и кашемировый свитер с накинутым на плечи узорчатым шарфом. Саймон уже однажды видел Терезу Грей – на свадьбе Люка и Джослин. Клэри тогда сказала ему, что эта женщина – которую многие называли просто Тесс – сыграла очень важную роль в ее судьбе, когда сама Клэри была совсем крохой, и что на самом деле Терезе около полутора сотен лет, хоть она не выглядит и на четверть этого возраста.

– Чтобы вы поняли историю, которую я хочу вам рассказать, сначала вам следует узнать, кто и что я такое. Как и Катарина, я – маг. Между тем моя мать не была человеком. Она была Сумеречным охотником.

По залу поползли шепотки, но Тереза сделала вид, что ничего не слышит.

– Я не в силах вынести руны, начертанные на коже, но я жила среди Сумеречных охотников, – продолжала она. – Я была женой Сумеречного охотника. Мои дети – тоже Сумеречные охотники. Я повидала много такого, чего не видел ни один житель Нижнего мира, так что теперь я – чуть ли не единственная, кто помнит правду. Правду, прикрытую вымыслами простецов, которые пытались объяснить последствия встреч наших двух миров. Помимо всего прочего, я – хранитель истории Сумеречных охотников. Есть такая история, о которой многие из вас наверняка слышали, – история о Джеке Потрошителе. Что вы об этом знаете?

Саймон был готов к ее вопросу: чего-то такого он и ожидал. Роман «Из ада» он читал шесть раз и всю жизнь надеялся, что хоть кто-нибудь задаст ему вопрос об Алане Муре или его книге.

Поэтому руку он вскинул так резко, что чуть не вывихнул ее в плече.

– Джек Потрошитель был убийцей, – выпалил Саймон. – В конце девятнадцатого века убивал в Лондоне проституток. Есть версия, что на самом деле он был личным врачом королевы Виктории и все свои преступления совершал, чтобы избавиться от внебрачного ребенка принца.

Тесс улыбнулась.

– Действительно, Джек Потрошитель – это имя, данное убийце. Или, по крайней мере, связанное с серией убийств, совершенных в Лондоне в конце девятнадцатого века. Твоя версия – так называемая версия королевского заговора – давно опровергнута. Но, если я ничего не путаю, именно она легла в основу романа-комикса под названием «Из ада» и одноименного фильма.

Личная жизнь у Саймона и без того была запутанной, но от слов Терезы сердце его дрогнуло. Эта женщина разговаривает с ним о комиксах! Круто!

«Ты кретин, Саймон. Тесс Грей наверняка уже с кем-то встречается».

– Я просто расскажу вам кое-какие факты, – сказала маг. – Когда-то я носила фамилию Эрондейл. В те времена, в 1888 году, по Восточному Лондону прокатилась череда отвратительных убийств…

Лондон, октябрь 1888 года

– По-моему, это неправильно, – заявила Тесс своему мужу Уиллу.

– Да ладно. Ему нравится.

– Знаешь, Уилл, детям что только не нравится! Им нравятся сладости. Им нравится огонь. Им нравится засовывать голову в дымоход. Одним словом, если ему нравятся кинжалы, это еще не значит, что…

– Да ты погляди, как он его уверенно держит!

Джеймс Эрондейл, малыш двух лет от роду, и впрямь управлялся с кинжалом довольно ловко. Словно желая продемонстрировать родителям свое мастерство, он вонзил острие в диванную подушку. Над подушкой взвилась туча перьев.

– Утки, – сообщил мальчик, указывая на кружащиеся в воздухе перышки.

Тесс выхватила кинжал из крошечных ручек сына, заменив опасное оружие деревянной ложкой. Джеймс в последнее время очень привязался к этой ложке, всюду таскал ее за собой и даже отказывался идти без нее в кровать.

– Ложка, – заявил Джеймс, неуверенными шажочками отправляясь в путешествие по комнате.

– Где он нашел этот кинжал? – спросила Тесс.

– Может быть, в оружейной? Я брал его с собой, – ответил муж.

– Может быть?

– Ну да. Может быть.

– И, может быть, Джеймс как-то умудрился снять кинжал со стены? Вынуть из креплений куда выше его роста? – продолжила она. – Видимо, так?

– В нашем удивительном мире возможно все, – дипломатично отозвался Уилл, но тут же сник под суровым взглядом жены. – Я глаз с него не спускал, – попытался оправдаться он.

– Надеюсь… – Тесс мотнула головой в сторону спящей в колыбели у огня крошки Люси Эрондейл. – Надеюсь, ты не станешь давать Люси палаш, пока она хотя бы ходить не начнет. Или я хочу слишком многого?

– По-моему, ничего сверх разумного, – Уилл согнулся в церемонном поклоне. – Все как ты пожелаешь, моя бесценная жемчужина. Захочешь – и единственная моя дочь вообще никогда не возьмет в руки оружие.

Он опустился на колени, и Джеймс подбежал к отцу – похвастаться ложкой. Уилл восхитился так, словно видел ее впервые. Его изрезанная шрамами рука сильно и нежно обнимала сынишку за спину.

– Ложка, – гордо заявил мальчик.

– Я вижу, малыш Джейми, – пробормотал Уилл, вспоминая, как бессонными ночами Тесс пела детям валлийские колыбельные. Любовь его к дочке и сыну была такой же сильной и неизменной, как любовь к жене. А столь же сильную потребность защищать ото всего на свете вызывал у него только один человек. Человек, в честь которого назвали Джеймса. Парабатай Уилла, Джем.

– Вот дядя Джем удивится, – улыбнулась Тесс, обращаясь к сыну.

Они с мужем называли так Джеймса Карстерса только между собой, только в семье. Для всех остальных он был братом Захарией – внушающим страх и уважение Безмолвным Братом.

– Джем, – отчетливо повторил крошка Джеймс, и улыбка Терезы стала шире.

Муж и сын посмотрели на нее, абсолютно одинаково наклонив головы. Черные, цвета грозовых туч волосы обрамляли их лица. Личико Джейми, пока еще маленькое и круглое, по-младенчески пухлое, постепенно станет таким же, как лицо отца. Две пары глаз – большие, яркие темно-синие и маленькие золотые – смотрели на нее с абсолютным доверием и чуть-чуть проказливо. Ее мальчики.

Долгие-долгие лондонские летние дни, к которым Тесс так и не привыкла, хотя прошло уже несколько лет, начинали быстро сокращаться. Солнце больше не светило в окна до десяти вечера – теперь темнело уже в шесть. Тяжелый желтоватый туман клубился за стеклами. Бриджит задергивала шторы, и в комнате становилось темно и уютно.

Как странно – быть одновременно и Сумеречными охотниками, и родителями двоих детей! В их с Уиллом жизни, казалось, не было места ничему, кроме постоянной опасности, – но внезапно появились еще два крошечных человечка. Да, один из этих человечков уже сейчас повсюду носил с собой кинжал, а однажды наступит день, когда оба они начнут тренироваться, чтобы стать воинами, – если, конечно, захотят. Но пока что это просто дети, совсем маленькие. Крошка Джеймс, бегающий по Институту с ложкой в руке. Крошка Люси, дремлющая в колыбели или на руках.

Тесс с удовлетворением замечала, что в последнее время Уилл стал осторожнее и рисковал меньше обычного, – хотя все равно приходилось следить, чтобы нигде не валялись острые предметы, которые могли бы попасть в руки детям. Бриджит хорошо справлялась с малышами, но Тесс с Уиллом все равно старались проводить дома как можно больше времени. Малышка Анна, дочь Сесили и Габриэля, на год старше Джеймса, уже вовсю носилась по Институту и несколько раз чуть не отправилась гулять по Лондону. Хорошо, что тетушка Джессамина неизменно стояла на страже у двери.

Знала ли Анна, что тетушка Джессамина на самом деле – привидение? Неизвестно. Для малышки она была просто верной невидимой силой в дверном проеме, которая разворачивала девочку обратно в Институт и просила ее больше не брать отцовские шляпы.

Жизнь текла мирно. Тесс наслаждалась чувством безопасности, напоминавшим о тех безмятежных временах, когда она еще жила в Нью-Йорке и не знала ничего о том, кто она такая и что за мир ее окружает. Так и теперь, сидя с детьми у камина, она порой чувствовала себя… нормальной. Все вокруг казалось таким обыкновенным, словно и не существовало никогда на свете ни демонов, ни других порождений мрака.

– Что у нас сегодня на ужин? – Уилл засунул кинжал в ящик стола. – Чую запах тушеного ягненка.

Жена уже открыла рот, чтобы ответить, и в это мгновение услышала скрип открывающейся двери. Габриэль Лайтвуд торопливо вошел в комнату, даже не потрудившись снять плащ и распространяя вокруг запах холодного тумана. По выражению его лица Тесс поняла, что спокойным денькам пришел конец.

– Что-то случилось? – спросил Уилл.

– Случилось, – Габриэль сжимал в руках газету под названием «Звезда». – Это ужас.

– Согласен, – отозвался Уилл. – Эти полупенсовые бульварные листки всегда ужасны. Но, кажется, ты расстроен куда больше, чем оно того заслуживает.

– Дело не в бульварных листках. Слушайте.

Он ступил под свет газового рожка, развернул газету и разгладил ее.

– «Кошмар в Уайтчепеле…», – прочитал Габриэль.

– А, так вот ты о чем, – протянул Уилл.

Каждый житель Лондона знал о том, что случилось в Уайтчепеле. Убийства были невероятно безжалостными. Новости о них заполняли страницы всех газет.

– «…продолжается. На этот раз смерть настигла двух жертв. Одна зарублена и обезображена до неузнаваемости; у другой вскрыто и вырвано горло. Преступник снова ускользнул незамеченным. А полиция снова с потрясающей откровенностью признается, что улик у нее нет. Полицейские просто ждут седьмого и восьмого убийств, точно так же, как ждали пятого, – в надежде, что очередная жертва поможет им выйти на след убийцы.

Тем временем Уайтчепел обезумел от страха. Люди боятся даже заговаривать с незнакомцами. Невзирая на все заверения полиции, что у преступника только одна цель и ищет он свои жертвы только среди одной определенной группы общества, мрачные настроения распространяются все быстрее. Никто не знает, на какие шаги пойдут практически беззащитные горожане, чтобы постоять за себя. Не исключено, что они станут расправляться с каждым незнакомцем, которому не посчастливится вызвать их подозрения. Долг журналиста – сохранять хладнокровие и не разжигать страсти, особенно тогда, когда требуются выдержка и ясность мышления. Мы постараемся хранить верность своему долгу и рассказывать об этих зверских преступлениях по возможности спокойно».

– Жуткие дела, – заметил Уилл. – Но в Ист-Энде простецам не так-то просто выжить. Вот и сходят с ума.

– Не думаю, что это простец.

– Я слышал, что убийца разослал в газеты какое-то письмо.

– Да, и очень странное письмо. У меня оно где-то было.

Габриэль подошел к столу в углу комнаты и вынул из ящика аккуратно упакованную стопку газетных вырезок.

– Да, вот оно. «Дорогой редактор, до меня по-прежнему доходят слухи, что полиция меня выследила и схватила. Но я по-прежнему на свободе. До чего же забавно смотреть, как они корчат из себя умников и повторяют, что вышли на след. От шутки о кожаном фартуке я просто живот надорвал. Даю слово, что не перестану потрошить шлюх, пока меня все-таки не загонят в угол. Последняя работа была великолепной. Та девка даже закричать не успела. И как после этого они собираются меня ловить? Я люблю свое дело и буду продолжать дальше. Так что ты еще услышишь обо мне и о моих веселых играх. От последнего дела я сохранил немного красной жидкости в бутылке из-под имбирного пива, чтобы написать ею это письмо, но она загустела, как клей, так что пришлось взять красные чернила. Надеюсь, это подойдет, ха-ха. Следующей девке я отрежу уши и пошлю их в полицию – просто забавы ради. Придержи это письмо, пока я сделаю свое очередное дело, а потом опубликуй его полностью, как есть. У меня такой славный острый нож, что так и хочется пустить его в дело, подвернулась бы только возможность. Удачи. Твой покорный слуга, Джек Потрошитель».

– Ну и имечко он себе придумал, – заметила Тесс. – Прямо мороз по коже.

– И почти наверняка это фальшивка, – продолжал Габриэль. – Письмо состряпали газетчики, чтобы и дальше наживаться на этих убийствах. Для нас так даже лучше – простецы не усомнятся, что за этой историей стоит человек. Но сейчас я покажу вам еще кое-что.

Жестом пригласив Уилла с Терезой к столу в середине комнаты, он вытащил из-за пазухи карту. Разложил ее на столе.

– Я только что из Ист-Энда, – сказал Габриэль. – Что-то в этой истории не давало мне покоя, но я никак не мог докопаться до причин. Поэтому поехал туда, чтобы взглянуть на все своими глазами. И то, что случилось этой ночью, доказывает мою теорию. В последнее время там и вправду произошла серия убийств, и все жертвы – женщины, которые… которые работают…

– Проститутками, – закончила Тесс.

– Точно.

– У Тесс очень богатый словарный запас, – заметил Уилл. – И это одно из главных ее достоинств. А тебе, Габриэль, – стыд и позор.

– Уилл, послушай меня. – Лайтвуд выдохнул, пытаясь не заводиться.

– Ложка! – встрял Джеймс, подбегая к дяде Габриэлю и обнимая его за ногу. Лайтвуд нежно взъерошил волосы малыша.

– Ты хороший мальчик, – сказал он. – Я нередко удивляюсь, как вообще у Уилла мог родиться такой умница.

– Ложка, – повторил Джеймс, ласково прижимаясь к дядиной ноге.

– Слышишь, Джейми? – подстрекнул Уилл, – Кое-кто тут считает, что я, твой обожаемый папа, – на самом деле не твой папа. Давай, докажи, что он ошибается!

– Бриджит, – обратилась Тереза к няне, – можете покормить Джеймса ужином?

И отпрыск Эрондейлов послушно поковылял из комнаты, вцепившись в юбки Бриджит.

– Первое убийство, – начал Габриэль, когда Джеймса увели, – произошло вот тут, на Баксроу. Тридцать первого августа. Очень жестокое. На животе у жертвы осталось множество длинных разрезов. Второе случилось на Хэнбери-стрит восьмого сентября. Девушку звали Энни Чэпмен, а нашли ее на заднем дворе одного из домов. По количеству и характеру разрезов это убийство походило на первое, но на сей раз все оказалось куда хуже. У жертвы были вырезаны внутренности. Некоторые органы убийца положил ей на плечо, некоторые бесследно исчезли. Работа была выполнена с потрясающей точностью: без специальных хирургических знаний точно не обошлось. А если учесть, что все это проделали за несколько минут, на улице, практически в полной темноте… Это показалось мне странным. А последние два убийства, несколько ночей назад, превзошли по жестокости даже это. Посмотрите-ка сюда. Первое из них было совершено вот здесь.

Он ткнул пальцем в точку на карте, помеченную как Датфилд-ярд.

– Это сразу за Бернер-стрит, видите? Жертву звали Элизабет Страйд, и ее нашли в час ночи. Раны схожи по характеру с ранами предыдущих жертв, но преступник словно бы не довел дело до конца. Через сорок пять минут на Митр-сквер нашли тело Кэтрин Эддоус.

Габриэль провел пальцем по карте, обозначая маршрут от Бернер-стрит до Митр-сквер.

– Больше полумили, – заметил он. – Я прошел этот путь несколько раз. Второе, последнее убийство – самое отвратительное из всех. Тело жертвы буквально раскромсали на куски, внутренние органы вырезали. Но проделано все чрезвычайно аккуратно и профессионально. И, заметьте, в темноте, не более чем за несколько минут. Такая работа даже у профессионального хирурга заняла бы намного больше времени и по меньшей мере потребовала бы хорошего освещения. То, что я видел, просто невозможно сделать – и тем не менее кто-то это сделал.

Тесс и Уилл сосредоточенно изучали карту. За спинами у них мягко потрескивал огонь в камине.

– У него мог быть экипаж, – наконец сказал Уилл.

– Даже с экипажем у него не хватило бы на это времени. И в то же время нет сомнений, что это – дело рук одного и того же убийцы.

– Может, оборотни постарались?

– Определенно нет, – ответил Габриэль. – И не вампиры. Тела не обескровлены. Их никто не кусал, не ел, не рвал. Они просто вскрыты. Органы удалены и разложены как будто по определенной схеме. Это, – Габриэль для выразительности постучал пальцем по карте, – работа демона. И это уже повергло в панику весь Лондон.

– Но почему тогда демона интересуют только эти женщины? – спросил Уилл.

– Должно быть, у них есть то, что ему нужно. Уайтчепельский дьявол, сдается мне, забирает… э-э-э… детородные органы. Я считаю, мы должны начать патрулировать Ист-Энд, и чем скорее, тем лучше. Вот этот район.

Он обвел окружность в районе Спиталфилда.

– Здесь – центр его активности. Где-то здесь он и прячется. Вы согласны?

– А где Сесили? – поинтересовался Уилл.

– Она уже взялась за дело. Беседует с женщинами на улицах. С ней они охотнее соглашаются говорить. Одним словом, нам надо действовать, и медлить нельзя.

Уилл кивнул.

– У меня только одно предложение. Поскольку эту тварь привлекают, по-видимому, только женщины определенного рода, значит, можно использовать чары…

– Или оборотней, – подхватила Тесс.

– …чтобы приманить демона.

Глаза Уилла вспыхнули синим огнем.

– Ты хочешь, чтобы моя жена и моя сестра стали приманками для этой нечисти?

– Но это самый лучший способ, – принялся оправдываться Габриэль. – И между прочим, твоя сестра – моя жена. И Тесс, и Сесили не новички в нашем деле и на многое способны. К тому же мы будем рядом.

– Хороший план, – вмешалась Тесс, предотвращая спор: она прекрасно знала, что Уилл с Габриэлем могут пререкаться до бесконечности.

Габриэль кивнул.

– Ну так что, вы согласны?

Тесса поймала взгляд ярко-синих глаз мужа.

– Согласна, – сказала она.

– Согласен, – отозвался Уилл. – С одним условием.

– И что же это за ус… – Габриэль не договорил, тяжело вздохнул. – Понял. Брат Захария.

– Этот демон слишком силен, – объяснил Уилл. – Нам может понадобиться целитель. Кто-нибудь из Безмолвных Братьев. Тут особые обстоятельства, согласись.

– Не могу припомнить обстоятельств, которые не показались бы тебе особыми и обошлись бы без его присутствия, – сухо заметил Габриэль. – Ты брата Захарию даже ради сломанного пальца на ноге вызывал.

– Палец уже зеленел, – сказал Уилл.

– Он прав, – вмешалась Тесса. – Зеленый Уиллу совершенно не идет. – Она улыбнулась Габриэлю. – В самом деле, почему бы Джему к нам не присоединиться? Он может оказаться полезен.

Габриэль открыл рот и тут же закрыл, так и не сказав ни слова. До того как Джем Карстерс стал Безмолвным Братом, Лайтвуд был только шапочно знаком с ним, но этот человек ему нравился. Однако, в отличие от Сесили, Габриэль считал ситуацию с Карстерсом очень странной. Тесс когда-то была обручена с Джемом, но, несмотря на это, они с Уиллом считали брата Захарию членом своей семьи и звали участвовать во всех своих начинаниях. Во всяком случае, по возможности.

Лишь немногие в этом мире знали, насколько Уилл с Джемом любили друг друга и как сильно Уилл по нему скучал. Но Тесс это прекрасно понимала.

– Если в наших силах спасти хотя бы одну бедную женщину, мы должны попытаться это сделать, – заявила Тесс. – И если Джем сможет помочь – замечательно. Но если нет – мы с Сесили сами сделаем все, что окажется в наших силах. Надеюсь, никто из вас не считает нас трусихами.

Уилл перевел взгляд с Габриэля на жену. Он смотрел на Тессу, и жесткое лицо его смягчалось: дикий, взъерошенный мальчик исчезал, уступая место тому, кем Уилл и был на самом деле, – человеку, который знал, что такое любить и быть любимым.

– Любовь моя, – он взял жену за руку и поцеловал ее. – Кому, как не мне, знать, насколько ты отважна?

– В том октябре, – продолжала Тереза Грей, – больше не поступало ни одного сообщения об убийствах, совершенных Потрошителем. Лондонский Институт патрулировал район каждую ночь, от заката до восхода. Видимо, нам удалось загнать демона в угол, откуда он опасался высовываться.

На улице уже темнело, хотя стрелки часов едва подползли к трем пополудни. Без солнечного света в зале стало холодать, и все ученики поеживались, поджав ноги и обхватив себя руками, чтобы согреться. Но никто не сводил с мага внимательных глаз. Тесса продолжала рассказывать о зверских убийствах, показывая карты Лондона того времени.

– Думаю, – наконец подытожила она, потерев ладони друг о друга, – что настало время для короткого перерыва. Встретимся через полчаса.

В дни длинных лекций учеников милосердно отпускали на перерывы через каждые несколько часов – сходить в туалет и выпить крепкого чаю. Для этого в одном из залов всегда стояли горячие, исходящие паром чайники. Саймон так замерз, что с удовольствием взял чашку. Кто-то из Сумеречных охотников вновь проявил щедрость и приготовил студентам целый поднос маленьких пирожных.

Саймон успел только бросить на них мимолетный взгляд, а в следующее мгновение пирожные тут же расхватала элита – их отпустили раньше отстоя. Только на левом краю подноса осталось несколько одиноких бисквитиков, на вид будто испеченных из плотного песка.

– Сегодня хорошая тема, – Джордж собирал с подноса рассыпавшийся бисквит. – Ну, то есть не то чтобы хорошая, но хотя бы интересная. Интереснее, чем обычно. И новая лекторша мне нравится. Ты случайно не прикидывал, сколько… сколько ей лет?

– Полторы сотни или около того. А может, даже больше, – рассеянно ответил Саймон.

Его мысли текли в совершенно ином направлении. Тесс Грей упомянула два имени: Джем Карстерс и брат Захария. Очевидно, это один и тот же человек. И это очень интересно, потому что где-то там, в хаосе воспоминаний, эти имена всплывали уже не раз. А еще Саймон помнил Эмму Карстерс – как та стояла лицом к лицу с Джейсом (правда, он не мог припомнить, по какому случаю) и говорила: «Карстерсы в долгу перед Эрондейлами».

Саймон глянул на Джейса. Тот сидел в кресле, а со всех сторон его окружали ученики Академии.

– Мисс Грей очень хорошо сохранилась для ста пятидесяти лет, – заметил Джордж, наблюдая, как Тесс с подозрением разглядывает чай в чашке. Отходя от стола, она коротко взглянула на Джейса. В выражении ее лица читалась задумчивая печаль.

В этот момент Джейс поднялся с места и стал прокладывать себе дорогу через толпу поклонников. Элита упорно пыталась пробиться поближе к Эрондейлу, и каждый шаг Джейса сопровождал негромкий хор вздохов и голосов: «Привет, Джейс!»

Джейс пробирался к Саймону с Джорджем.

– Ты сегодня был просто молодец, – сказал он Джорджу. Лавлейс тут же покраснел и, кажется, лишился дара речи.

– Я… ой. Правильно. Да. Спасибо, Джейс. Спасибо.

– Все еще болит? – этот вопрос был адресован уже Саймону.

– Разве что гордость.

– Вот что бывает, если сначала подняться, а потом упасть.

Саймон поморщился.

– Неужели?

– Я долго ждал, чтобы это сказать.

Саймон вздохнул.

– Слушай, Джейс, не могли бы мы поговорить пару минут…

– Что бы ты ни хотел мне сказать, это вполне может быть сказано здесь, в присутствии нашего общего приятеля Джорджа.

«Ты об этом пожалеешь», – подумал Саймон.

– Что ж, прекрасно. В таком случае иди пообщайся с Терезой.

Джейс удивленно моргнул.

– С Терезой Грей? С магом? Зачем?

– Когда-то она была Сумеречным охотником, – осторожно пояснил Саймон. – Просто она рассказала нам кое-что… на самом деле это целый кусок истории… а ты ведь помнишь, что сказала Эмма? О том, что Карстерсы в долгу перед Эрондейлами?

Джейс засунул руки в карманы.

– Конечно, помню. И удивлен, что ты помнишь.

– Мне кажется, ты должен поговорить с Тесс, – настаивал Саймон. – Наверняка она может многое рассказать об Эрондейлах. Такое, чего ты еще не знаешь.

– Хм-м… – протянул Джейс. – Я подумаю об этом.

И он вышел из столовой. Саймон глядел ему вслед, совершенно сбитый с толку. Сейчас ему как никогда хотелось вспомнить, какие отношения были у него с Джейсом – просто чтобы понять, последует ли тот совету.

– Он общается с тобой как с другом, – заметил Джордж. – Или как минимум с равным. Вы и правда хорошо друг друга знаете. То есть я, конечно, и так был в курсе, но…

Как и следовало ожидать, стоило только Джейсу уйти, к Саймону с Джорджем тут же подкатился Джонатан Картрайт.

– Разговаривали с Джейсом, да? – поинтересовался он.

– Ты что, детектив? – отозвался Саймон. – В таком случае твоя наблюдательность просто поражает.

Картрайт пропустил насмешку мимо ушей.

– А мы с Джейсом попозже поболтаем.

– Слушай, ты что, собираешься и дальше притворяться, что знаком с Джейсом? – разозлился Саймон. – Потому что, если ты не в курсе, должен тебя предупредить: это не сработает. В конце концов Джейс просто скажет во всеуслышание, что ни разу в жизни тебя не видел.

Джонатан хмуро покосился на Саймона, но прежде чем он успел что-то ответить, раздался сигнал к продолжению урока. Все ринулись обратно в зал, и Саймон поспешил ускользнуть от Картрайта, смешавшись с толпой. Ученики заняли места и устроились поудобнее, приготовившись слушать Терезу дальше.

– Итак, мы решили патрулировать этот район Лондона по ночам, – начала Тесс. – Как Сумеречные охотники мы были обязаны защищать мир простецов от влияния демонов. Мы ходили по улицам, мы наблюдали, мы предупреждали всех, кого могли. Женщины в Ист-Энде стали осторожнее и старались не ходить поодиночке, насколько это было возможно. Но те, которые интересовали Потрошителя, редко заботились о своей безопасности. Я, конечно, догадывалась, что живется им нелегко, но не представляла насколько…

Лондон, 9 ноября 1888 года

Тесс Эрондейл, конечно, знала, что такое нищета, и знала, что это не редкость в мире людей. После того как умерла ее тетушка, Тесс, совсем юная беззащитная девушка, осталась в Нью-Йорке одна-одинешенька и чувствовала холодное дыхание нищеты, будто чудовища, идущего по пятам. Но за тот месяц, что они с Сесили ходили по улицам Ист-Энда под видом проституток, Тесс поняла, как бывает, если бедность настигает человека и рвет его своими когтями.

Они надевали старые, изодранные платья и ярко румянили щеки. Но этого было мало: для маскировки приходилось использовать чары. Выпавшие зубы. Пожелтевшая кожа. Тела, иссушенные недоеданием и согнутые болезнями. Все ужасные приметы женщин, которые были вынуждены вышагивать по улицам всю долгую ночь напролет – просто потому, что им негде было спать, некуда даже присесть. Они продавали себя за пенни, чтоб купить джина, потому что только алкоголь мог их согреть, унять боль хотя бы на час и притупить чувство ужасающей, невыносимой реальности их жизни.

Если этим женщинам и хватало денег, чтобы найти себе крышу над головой, то даже и в этом случае о кровати нечего было и мечтать. Лучший ночлег, какой они могли себе позволить, – это место на полу, где можно лечь в полный рост. А чаще – просто стена, к которой можно прислониться полусидя. Веревка, натянутая вдоль стены, удерживала спящих от падения. А с первыми лучами рассвета их вновь выкидывали на улицу.

Среди них Тесс ощущала себя грязной. Чувствовала ужин, тяжелым комом осевший в желудке. Она знала, что в теплой кровати в Институте ждет ее тот, кто ее любит и защищает. А эти женщины всегда были в синяках и порезах. Они дрались друг с другом из-за осколков зеркала или одежды, уже превратившейся в лохмотья.

А еще здесь жили дети. Они сидели на тротуарах зловонных улиц – все, независимо от возраста, – и были такие грязные, словно кожа их никогда не знала мыла. Тесс задавалась вопросом, пробовал ли хоть раз в жизни кто-нибудь из этих детей горячую пищу, поданную на тарелке. Знали ли они, что такое дом?

Но хуже всего был запах. Он словно пробирался в самую душу и поселялся там навечно. Вонь мочи, испражнений, рвоты.

– Я устала от этого, – сказала Сесили.

– По-моему, тут все от этого устали, – отозвалась Тесс.

Сесили печально вздохнула.

– Стоит только проехать полчаса на кэбе – и улицы станут тихими и чистыми. Такое ощущение, что здесь какой-то параллельный мир. Ничего общего с Вест-Эндом.

К ним подошел пьяный и поинтересовался, свободны ли девушки. Надо было играть свою роль до конца. Сесили с Терезой переглянулись, улыбнулись и повели пьяницу в переулок. Запихнули мужчину в бочку из-под устриц и оставили его там.

– Целый месяц вот такого, и все без толку, – вздохнула Тесс, торопясь отойти подальше от переулка, где пьяница в бочке отчаянно дрыгал ногами. – Либо он нас остерегается, либо…

– Либо это просто не работает.

– В такое время не помешал бы Магнус Бейн.

– Магнус Бейн радуется жизни в Нью-Йорке, – отозвалась Сесили. – А маг у нас – ты.

– У меня нет того опыта, который есть у Магнуса. Гляди, уже почти рассвело. Еще час, и идем домой.

Уилл с Габриэлем торчали в пабе «Десять колоколов» – именно сюда в первую очередь стекались все новости об убийце. Многие местные с уверенностью подтвердили, что видели Потрошителя здесь вместе с жертвами незадолго до убийств. Иногда сюда забегал Джем, сообщал новости из Города Молчания. Так что Сесили и Тесс, вернувшись в бар на рассвете, часто не заставали Габриэля на месте. А Уилл обычно спал, положив голову на стол и укутавшись в пергаментного цвета мантию брата Захарии.

Джем в это время читал книгу или смотрел в окно, не издавая ни звука. Он мог видеть все вокруг даже с закрытыми глазами, как и все Безмолвные Братья. На Джеме лежали чары, так что вид его не пугал посетителей таверны. Но Тесс всегда чувствовала, как напрягается Сесили, видящая сквозь покровы чар и черные руны, шрамами вьющиеся по щекам, и седую полоску в темных волосах Джема.

Порой, когда Сесили с Габриэлем уходили домой, Тесс брала Джема за руку и сидела так, слушая дождь за окнами, пока Уилл спал на ее плече. Впрочем, это никогда не длилось слишком долго: она не любила оставлять детей дома одних, хотя Бриджит прекрасно справлялась со своими обязанностями.

Обеим семьям приходилось нелегко. Дети просыпались и видели измученных родителей, которые чертили на коже все новые и новые руны бессонницы, но все равно не успевали толком приглядывать ни за Анной, бегающей по Институту в дядином жилете, ни за Джеймсом, размахивающим ложкой и рыскающим в поисках кинжала, который уже успел полюбить. А Люси и вовсе просыпалась когда попало, неизменно требуя молока и материнской ласки.

Вот и очередной рассвет, который они вновь встречают на улицах Ист-Энда, и ради чего? А рассвет начинался каждый раз все позже и позже. Ночи становились очень длинными. Когда солнце перевалило через верхушку церкви Христа в Спиталфилде, Сесили повернулась к Тесс.

– Домой, – выдохнула она.

– Домой, – устало согласилась Тереза.

Они заранее условились, что экипаж заберет их сегодня утром на Ган-стрит. В карете уже ждали Уилл с Габриэлем. Оба выглядели неважно – им приходилось всю ночь пить джин, чтобы не выделяться из толпы местных. Сегодня Джема с ними не было, и Уилл явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Ну как, что-нибудь узнали? – спросила Тесс.

– Ничего. Все как обычно, – немного заплетающимся языком отозвался Габриэль. – Всех жертв видели с неким мужчиной. Дальнейшие показания – рост, внешний вид – сильно разнятся.

– Смахивает на Эйдолона, – заметил Уилл. – И описания настолько неопределенные, что это может быть даже ду-шен. Хотя я не думаю, что ду-шен способен подобраться к женщине почти вплотную и убедить ее, пусть даже пьяную, что на самом деле он мужчина. Сколько бы спиртного она в себя ни влила.

– Но нам это ничего не дает, – сказала Сесили. – Если мы имеем дело с Эйдолоном, это может быть кто угодно.

– Потрясающе логичное умозаключение, – фыркнул Уилл. – Это существо, кем бы оно ни было, всегда является в образе мужчины и всегда забирает женщин. Ну и дальше что?

– Ну, возможно, мы все-таки трудимся не зря, – предположил Габриэль. – Оно с тех пор больше не приходило.

– Но мы же не можем делать это вечно.

Вот уже неделю они вели один и тот же разговор, каждую ночь. Этот закончился точно так же, как и предыдущие, – прислонившись друг к другу, все четверо провалились в сон, пока экипаж вез их по улицам Лондона к Институту.

Добравшись до дому, они заглянули в столовую и поздоровались с детьми – те завтракали под присмотром Бриджит. Сражаясь с желанием закрыть глаза и улечься спать прямо здесь, выслушали разглагольствования Анны о ее грандиозных планах на день. Восхитились звонким стуком ложки Джеймса.

Наконец Тесс с Уиллом двинулись вверх по лестнице, в свою спальню. Сесили ждала Габриэля – тот задерживался в передней.

– Я скоро буду, – устало сказал он. Глаза его налились кровью. – Просто хочу заглянуть в утренние газеты.

Он всегда это делал – каждое утро проверял, нет ли новостей. Так что Тесс, Уилл и Сесили просто пошли к себе в комнаты.

Тесс умылась из тазика с горячей водой, специально приготовленного Бриджит. Огонь в камине горел, и расстеленная кровать ждала их с Уиллом. Оба с облегчением рухнули на перину.

Они уже почти спали, когда Тесс услышала лихорадочный стук в дверь. В комнату ввалился Габриэль.

– Это снова случилось, – задыхаясь, сказал он. – И все еще хуже, чем было до сих пор.

Экипаж снова заложили, и меньше чем через час они ехали обратно в Ист-Энд. Все четверо на этот раз облачились в боевую экипировку.

– Жертву нашли в месте под названием Миллерс-корт, рядом с Дорсет-стрит, – сказал Габриэль.

Из всех отвратительных улиц Ист-Энда Дорсет-стрит была самой жуткой. Совсем короткая, она проходила по соседству с Коммершиал-стрит, и за последние несколько недель Тесс успела хорошо изучить ее окрестности. Большую часть улицы контролировали двое держателей местных ночлежек. На этом крохотном клочке земли скопилось так много нищеты, зловония и отчаяния, что все это буквально вышибало воздух из легких. Здания были разбиты на крошечные клетушки; внаем сдавался каждый угол. Должно быть, во всем мире не сыскалось бы взглядов более пустых, чем у обитателей этой улицы, где царили отчаяние и безысходность.

По дороге Габриэль сообщил остальным то, что узнал из утренних газет: адрес (Миллерс-корт, тринадцать) и имя жертвы (Мэри Келли). Сегодня в городе проводился парад в честь Дня лорда-мэра, однако новости распространялись несмотря ни на что и добрались даже до церемониального шествия. Газетные мальчишки распевали о новом убийстве и распродавали газеты с сумасшедшей скоростью.

Сесили выглянула из-за занавески кареты.

– Такое ощущение, что они празднуют это убийство, – сказала она. – Улыбаются, бегут покупать газеты. Господи, да как вообще люди могут такому радоваться?

– Любопытство, – мрачно усмехнулся Уилл. – Опасность очень притягательна. Особенно для тех, кому нечего терять.

– Тут, похоже, начинается настоящее безумие, – заметил Габриэль.

Действительно, на подступах к Дорсет-стрит уже собирались толпы. Полицейские еле сдерживали жителей, пытавшихся прорваться к маленькому темному проему в стене дома на середине улицы.

– Здесь, – скомандовал Габриэль. – Миллерс-корт. Мы не сможем даже близко подобраться, если только тебе, Тесс, не удастся войти внутрь. Детектив из Скотланд-Ярда уже там, его зовут Эбберлайн. Если бы вызвать сюда его или одного из констеблей, которые там работают…

– Сейчас все будет, – заявил Уилл. Он выскочил из кареты и ввинтился в толпу.

Вернулся он через несколько минут. Вместе с ним шел мужчина средних лет с доброжелательным выражением лица. Он, похоже, действительно был очень занят; лоб его хмурился от испуга. Неизвестно, что сказал ему Уилл, но этого хватило, чтобы оторвать детектива от исследования места преступления.

– Ну и где же это? – спросил он, следуя за Уиллом. – Вы уверены, что…

– Уверен.

Толпа рвалась следом за ними, так что Сесили, Тесс и Габриэлю пришлось перекрывать дорогу, пока Уилл вел инспектора по переулку. Через несколько секунд Эрондейл свистнул. Он стоял в двери подъезда дешевого доходного дома.

– Сюда, – сказал Уилл. Инспектор лежал за углом. Казалось, он просто спит. Одежды на нем не было. – С ним все будет в порядке, вот только он скоро проснется. Так что надо поторопиться. Переодевайся, – скомандовал он жене.

Пока Тесс натягивала одежду и превращала себя в Эббервиля, Уилл торопливо выкладывал ей информацию, услышанную от людей на улице. Вероятно, в последний раз Мэри Келли видели в два тридцать утра, хотя один свидетель заявлял, что столкнулся с ней позже, в восемь тридцать. Впрочем, это практически неважно: кто бы ни убил женщину, он уже давно исчез.

Когда Тесса закончила с превращением, Уилл помог ей пробраться сквозь толпу обратно по переулку, вниз по Дорсет-стрит к маленькому проходу между зданиями – Миллерс-корту. Тесс вошла в крошечный задний двор, настолько узкий, что тут с трудом удалось бы развернуться. Во дворик выходило несколько домов, выбеленных дешевой известкой. Из темноты на Тессу пялились десятки лиц – местные жители глядели в грязные, разбитые окна.

Тринадцатый номер оказался просто клетушкой, частью некогда огромного пространства, которое затем поделили дешевыми перегородками на комнаты. Тут было практически пусто, если не считать кое-какой сломанной мебели. И очень, очень жарко, словно огонь в камине горел всю ночь.

Будучи Сумеречным охотником и сражаясь с демонами, Тесса видела всякое. Но не такое.

Всюду кровь.

Ее было так много, что Тесс невольно задумалась, как одно маленькое тело может вмещать столько крови. Кровь превратила часть пола в черное пятно, а на кровати, где лежала женщина, вообще не видно было другого цвета, кроме красного. Впрочем, женщины как таковой почти не осталось. Ее тело было разрезано и изуродовано так, что утратило всякое сходство с человеческим. Да, такая работа определенно потребовала времени. Лицо жертвы… убийца не оставил практически ничего, что можно было бы назвать лицом. Он вырезал органы, и теперь их можно было видеть разложенными по комнате, на кровати и на столе.

Над телом наклонился мужчина. Рядом с ним на полу стояла докторская сумка, так что Тесс пришлось взять себя в руки и заговорить.

– Ну что, доктор?

Он обернулся.

– Думаю, надо увозить ее отсюда как можно скорее. Они наверняка попробуют сюда пробиться. Только перевозить надо аккуратно.

– Опишите все в общем. Мне нужен предварительный отчет.

Доктор выпрямился и вытер запачканные кровью руки о штаны.

– Ну что ж. Очень глубокий разрез поперек горла. Голова почти отрезана. Можно видеть, что нос удален, как и большая часть кожи. Очень много глубоких порезов и рассечений живота – так много, что я с трудом понимаю, где заканчивается один и начинается другой. Брюшная полость пуста, руки уложены в отверстие. Видно, что преступник оставил часть органов здесь, в комнате, но некоторых не хватает. Нет сердца. Кожа на столе, должно быть, срезана с бедер…

Тесс больше не могла его слушать. Ей и этого хватит.

– Вижу, – сказала она. – Мне надо кое с кем поговорить.

– Займитесь подготовкой к перевозке, – попросил доктор. – Мы не можем держать ее здесь. Рано или поздно люди сюда прорвутся. Им любопытно.

– Констебль, – обратилась Тесс к полицейскому у двери, – распорядитесь, чтобы доставили носилки.

Она выскочила из комнаты и пробилась через толпу, вдыхая глубоко, как могла, чтобы избавиться от запаха крови и внутренностей, словно въевшегося в ноздри. Ее тошнило, чего с ней не случалось с самой беременности. Уилл лишь взглянул на жену и сразу же обнял – крепко-крепко. Сесили поднесла Тессе нюхательную соль. Все они знали, что в ситуациях, подобных этой, нюхательная соль просто необходима.

– Отпустите детектива, – попросила Тесса, справившись с тошнотой. – Он там нужен.

Инспектора одели и привели в чувство – тоже помогла нюхательная соль. Как только к Эббервилю вернулось сознание и он встал на ноги, они заверили детектива, что тот просто упал в обморок, и поспешили уйти из опасного района.

Все четверо направились к Уайт-роу.

– Кто бы это ни был, – сказал Габриэль, – он, похоже, давно отсюда смылся. Уже несколько часов прошло. Учитывая, что тело пролежало в закрытом помещении, ее пропажу могли еще долго не замечать.

Он вынул сенсор, но тот не показывал никакой демонической активности.

– Предлагаю вернуться в Институт, – продолжил Лайтвуд. – Мы узнали здесь все, что могли. Надо обдумать проблему со всех сторон. Изучить подсказки, которые убийца нам оставляет.

– То есть изучить людей, – уточнила Тесс.

– Да, людей, – поправился Габриэль.

В сон их теперь совсем не клонило. Тесс размышляла, удастся ли ей вообще поспать еще хоть раз. Переезд из Восточного Лондона в Западный на этот раз оказался более невыносимым и тяжелым, чем раньше. Здесь – чистые здания, пространство, парки, аккуратные экипажи, красивая одежда и магазины. А там, всего в миле отсюда…

– Сделанного не воротишь, – сказал Уилл, взяв жену за руку.

– Ты ее не видел.

– Не видел. Но мы поймаем того, кто напал на нее.

Неладное Тесс почувствовала, когда экипаж повернул на Флит-стрит. Но поначалу она никак не могла понять, в чем дело. Улица была совершенно безмятежна и тиха. Один из слуг в поместье по соседству сгребал с тропинки опавшие листья. Неподалеку стояли угольная тележка и фургон зеленщика, поставляющего овощи.

Тесс выпрямилась, чувствуя, как натягиваются нервы. Как только экипаж остановился, она распахнула дверь и молнией выскочила наружу. Видя, как странно она себя ведет, остальные трое последовали ее примеру.

Первым признаком, подтверждавшим, что страх ее не напрасен, стало то, что Бриджит не встречала их у входа в Институт.

– Бриджит? – позвала Тесса.

Тишина.

Она подняла глаза, взглянула на окна – чистые, целые, темные. Шторы опущены.

Уилл толкнул дверь.

Няня нашлась на нижней ступеньке лестницы. Сесили бросилась к Бриджит.

– Без сознания, – заявила она. – Но дышит. А дети! Кто присматривает за детьми?

Все четверо, как один, кинулись вверх по лестнице. Свет везде погашен, двери закрыты, занавеси задернуты. Они разбежались в разных направлениях, заглянули в детскую, в спальни, в каждую комнату на втором этаже.

Ничего.

– Сумеречные охотники…

Голос, не мужской и не женский, казалось, шел сразу отовсюду. Уилл с Терезой встретились в коридоре, и Эрондейл повыше поднял колдовской огонь.

– Кто ты? – крикнул он. – Где наши дети?

– Сумеречные охотники…

– Где наши дети? Это ведь не они тебя интересуют, не так ли? Покажись нам!

– Сумеречные охотники…

В коридоре появились Габриэль и Сесили, сжимавшие в руках сияющие клинки серафимов. Уилл с Терезой достали и активировали свои. Все четверо медленно двигались, крутя головами по сторонам.

– Я следую за вами, – прошипел голос, теперь, казалось, идущий откуда-то снизу, из-под ног. – Сумеречные охотники. Я следую за вами по вашему дому. Давайте поиграем в мою игру.

– В какую? – отозвался Уилл. – Я сыграю с тобой в любую игру, если ты покажешься нам.

– В прятки. Мне нравится прятаться. И нравится разбирать все… на части. Я прячусь. И разбираю все на части.

– Я знаю, что у тебя есть тело, – крикнул Уилл. – Тебя можно увидеть. Покажись нам.

– Ложка!

Крик донесся со стороны столовой. Все четверо бросились на голос и, распахнув дверь, увидели в дальнем конце комнаты Джеймса. Ложку он держал высоко над головой.

– Джеймс! – позвала Тесс. – Иди к маме! Иди сюда, Джеймс!

Мальчик рассмеялся и, вместо того чтобы подбежать к Тесс, развернулся прямо к огромному камину. В камине бушевало сильное пламя.

Джеймс вбежал прямо в огонь.

– Джеймс!

Уилл с Терезой бросились к сыну, но едва пересекли половину столовой, как пламя в камине вдруг вспыхнуло множеством цветов: синим, зеленым, черным. От него шел жар, заставивший Эрондейлов остановиться и попятиться.

Огонь опал так же быстро, как и поднялся. Уилл и Тесс добежали до камина, но в нем уже было пусто.

– Нет, нет! – взвизгнула Тесс. – Джейми!

Она ринулась в огонь; Уилл едва успел перехватить жену и оттащить ее от камина. В глазах у Тесс все потемнело; уши словно отключились. Все, о чем она могла сейчас думать, – ее ребенок. Джеймс. Его мягкий смех, его волосы цвета грозовой тучи, точно как у отца, его милый нрав, то, как он обхватывал ее руками за шею, а ресницы щекотали ей щеки…

Сама не зная почему, она осела на пол. Колени больно стукнулись о паркет. «Джеймс, Джеймс», – в отчаянии мысленно повторяла Тесс.

Ледяная рука сомкнулась на ее запястье. В голове возникли слова, нежные и негромкие, холодные как вода.

«Я здесь».

Глаза Тесс широко распахнулись – перед ней на коленях стоял Джем. Капюшон мантии откинут, черные с серебристыми прядями волосы взлохмачены.

«Все в порядке. Это был не Джеймс. Это был сам демон. Он решил над тобой подшутить. Джеймс где-то в Институте».

Тесс шумно выдохнула.

– Господи! Это правда?

Сильные руки обвились вокруг нее, крепко обняли.

– Это правда. Джем еще при рождении наложил на Джеймса с Люси следящие чары. Они живы, нам просто нужно их найти. Тесс… Тесс…

Она чувствовала, как бегут по плечу слезы мужа. Уилл плакал.

Джем все еще держал ее за руку. «Я позвала Джеймса, – подумала Тесс, – и он пришел».

Но она не двинулась с места. Впервые в жизни Тесс чувствовала: ноги ее так слабы, что она даже не может подняться. Уилл не размыкал объятий, а она не убирала руки из ладоней Джема. По крайней мере, в таком положении Тесс снова могла нормально дышать.

«В Городе Молчания считают, что этот демон – из породы шутников. Это значит, что вам придется преследовать его за пределами Института. Мотивы его неясны, но логика мышления очень похожа на детскую».

– А если это ребенок, – Тесс пробормотала это практически себе под нос, но остальные тут же повернулись к ней. – Если это ребенок, то он думает, что просто играет. В игру. Игру с женщинами. Мне кажется, ему нужна… мать.

В комнате воцарилась мертвенная тишина, словно пронесся ледяной смерч.

– Давай я поиграю, – вмешался еще один голос.

– Джессамина! – обрадовался Уилл. – Она в доме!

– Я поиграю с тобой, – голос Джессамины стал громче. Он шел словно из каждой комнаты Института. – У меня есть игрушки. И кукольный домик. Поиграй со мной.

Снова повисла тишина. А затем все газовые рожки ярко вспыхнули. Колонны голубого света взметнулись почти до потолка и тут же погасли, вновь погрузив комнату во мрак с редкими проблесками, идущими от рожков. Огонь в камине потух.

– Мой кукольный домик просто замечательный, – вновь долетел до них голос Джессамины. – И очень маленький.

– Очень маленький? – послышался ответ.

– Приведи детей, и мы поиграем.

По комнате пронесся еще один порыв холодного воздуха.

– В комнату Джессамины, – скомандовал Уилл.

Они осторожно пробрались туда – дверь в комнату Джессамины всегда стояла открытой. Увидели внутри гордость и любимую игрушку привидения – кукольный домик, а рядом с ним – полупрозрачную, словно сотканную из паутины фигуру самой Джессамины. Миг спустя из дымохода выплыло нечто, больше всего похожее на облачко. Оно разорвалось на части, и теперь все они летали по комнате, как клочья тумана. Джессамина возилась с куклами в одной из комнат домика и, казалось, не обращала внимания ни на что.

– Нам нужны еще игроки, – заметила она.

– Какой маленький. И так много частей…

Туман поплыл к кукольному домику, но Джессамина вдруг ярко засветилась и, превратившись в серебристую паутину, обвилась вокруг любимой игрушки.

– Нам нужны еще игроки, – прошипела она. – Дети.

– Они в стенах.

– В стенах? – переспросил Габриэль. – Но как…

– Дымоходы! – сообразила Сесили.

Они бросились осматривать комнаты. Все дети, крепко спящие, действительно были заботливо спрятаны в дымоходах. Анна отыскалась в одной из пустых гостевых спален. Джеймс – на кухне. Люси – в спальне Сесили и Габриэля.

Убедившись, что все, включая Бриджит, теперь в безопасности, Сумеречные охотники вернулись в комнату Джессамины, где призрачная мерцающая фигура привидения играла с маленькой девочкой. Казалось, Джессамина полностью поглощена игрой – пока она не увидела остальных. Нефилимы кивнули ей.

– А теперь мы поиграем в другую игру, – сказало привидение.

Девочка повернулась к Джесси, и только теперь Тесса смогла разглядеть демона поближе. У него было бледное и гладкое детское личико, на котором черным светом, без малейших признаков белого, сияли глаза. Даже не глаза – кучки пепла.

– Нет. Играем в эту.

– Ты должна закрыть глаза. Это очень хорошая игра, правда. Мы будем прятаться.

– Прятаться?

– Да. Мы поиграем в прятки. Только ты должна закрыть глаза.

– Я люблю прятаться.

– Но сначала тебе нужно всех найти. Закрой глаза.

Демонический ребенок, девочка лет пяти на вид, закрыла глаза. В следующее мгновение Уилл взмахнул клинком серафима, и на пол комнаты хлынул ихор.

– Демон был уничтожен, – продолжала Тесс. – Оставалась только одна проблема: лондонцы никогда не должны были узнать, что все закончилось именно так. Джека Потрошителя создали из ничего; значит, о нем не должно было остаться никакой конкретной информации. Ни поимки преступника, ни судилища, ни смертной казни. Убийства просто прекратились. Поначалу мы попытались кое-что срежиссировать, но все это привлекало к себе такое пристальное внимание, что мы побоялись усложнять дело. И, как оказалось, можно было не беспокоиться. Общественность и журналисты сами подхватили историю Потрошителя и понесли ее дальше уже без нас. Каждый день появлялись какие-то новые сведения, хотя мы точно знали, что на самом деле сообщать было не о чем. Оказалось, людям просто нравится создавать собственные теории. Собственно, они до сих пор этим занимаются – с самого 1888 года. Каждый хочет поймать неуловимого убийцу. Каждый хочет стать героем, войти в историю. И это срабатывало уже много раз. В отсутствие фактов газеты быстро стряпают собственные версии, избавляя нас от дополнительной работы. Когда дело доходит до прикрытия правды, современные СМИ – один из главных наших помощников. Не стоит недооценивать простецов. Они слагают собственные истории, чтобы придать смысл своему миру. А некоторые из вас, простецов, присутствующих здесь, когда-нибудь помогут нам разобраться с нашим миром, придать смысл нашему существованию. Спасибо за внимание, – закончила Тесс. – Желаю вам больших удач в дальнейшем обучении. То, что вы делаете, – прекрасно и очень важно для всех нас.

– Поблагодарим нашего уважаемого гостя, – сказала Катарина.

Раздались дружные аплодисменты. Тереза спустилась с кафедры и подошла к мужчине, которого до сих пор никто не замечал. Тот легонько поцеловал ее в щеку. Незнакомец был строен, очень элегантен, одет в строгий костюм. В его черных волосах сверкала белизной одна-единственная узкая полоска.

На Саймона нахлынули воспоминания. Некоторые всплыли в голове совсем легко, некоторые едва проглядывали сквозь пелену забвения. Джем тоже был на свадьбе Люка и Джослин. При виде того, как он улыбался Терезе, а она – ему в ответ, отношения между ними становились ясными любому. Тесс Грей и Джеймс Карстерс любили друг друга преданно и самозабвенно.

Саймон размышлял об истории, которую рассказала Тесс, о Джеме, который был Безмолвным Братом – а также очень давней частью ее жизни. Безмолвные Братья действительно жили очень долго, и затуманенная память Саймона подкинула ему воспоминание об одном из Братьев, которого небесный огонь вернул к обычной, смертной жизни. Это значит, что Джем провел в Городе Молчания больше ста лет, пока не истек срок его служения. А потом вернулся к жизни, чтобы посвятить ее своей бессмертной любимой.

Как же все бывает сложно! По сравнению с этим частичная потеря памяти и статус бывшего вампира казались сущими пустяками.

После двухчасовой обязательной работы в библиотеке студентов приветствовал очередной кулинарный кошмар. На ужин подали блюда мексиканской кухни: недоощипанных, с торчащими пеньками перьев жареных цыплят и квадратные тортильи.

Джейс не появлялся. И на это досадовал не только Саймон: вся столовая сидела как на иголках. Если бы только его белокурая голова замаячила в дверях, Саймон непременно услышал бы ахи и вздохи.

Покончив с едой, Саймон с Джорджем отправились к себе в комнату – и наткнулись на Джейса, подпирающего плечом косяк.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

– Ну и ну! – удивился Саймон. – И сколько ты тут уже торчишь?

– Хотел с тобой поговорить. – Джейс засунул руки в карманы, прислонился к стене и тут же стал похож на модель из рекламы в журнале мод. – Наедине.

– Люди скажут, что мы, типа, встречаемся, – заметил Саймон.

– Вы можете зайти в комнату, – предложил Джордж. – Если хотите поговорить. А если разговор личный, я могу взять беруши.

– Я туда не пойду, – Джейс покосился на открытую дверь. – Там так сыро, что впору лягушек на стенах разводить.

– Ну вот, теперь я буду думать только об этом, – расстроился Джордж. – Ненавижу лягушек.

– Так чего тебе надо? – Саймон вернул разговор к прежней теме.

Джейс усмехнулся.

– Джордж, иди в комнату, – извиняющимся тоном попросил Саймон. – Я скоро буду.

Джордж, явно разозленный, исчез в спальне, громко хлопнув дверью. Саймон остался посреди длинного коридора один на один с Джейсом. Он чувствовал, что уже оказывался раньше в точно такой же ситуации.

– Спасибо, – на удивление искренне сказал Джейс. – Ты был прав насчет Тесс.

– Она твоя родственница?

– Я поговорил с ней.

Он выглядел странно смущенным и довольным одновременно, словно в нем, где-то внутри, вдруг вспыхнул маленький огонек. Саймон подозревал, что именно такое выражение лица наповал сражало юных девушек, рискнувших попасться ему на пути.

– Тесс – моя пра-пра-пра-сколько-то там прабабушка. Она была замужем за Уиллом Эрондейлом. О нем я уже знаю. Он участвовал в подавлении масштабного вторжения демонов в Великобританию. Тереза с Уиллом стали первыми Эрондейлами, которые возглавили лондонский Институт. В смысле, тут нет ничего такого, чего бы я не знал, но… Короче, я думал, ни одного из тех, у кого в жилах течет кровь Эрондейлов, в живых не осталось. Но я ошибался. Тесс – из Эрондейлов.

Саймон прислонился спиной к стене коридора.

– Ты Клэри сказал?

– Да, звонил ей пару часов назад. Она сказала, что Тесс на что-то такое намекала на свадьбе Люка и Джослин, но не стала говорить мне об этом вот так прямо. Не хотела, чтобы я чувствовал себя чем-то ей обязанным.

– А ты и вправду себя так чувствуешь? В смысле, обязанным?

– Нет. Я чувствую себя так, словно наконец нашел родственную душу. Того, кто понимает, что значит быть Эрондейлом. Причем и хорошим Эрондейлом, и плохим. Я волновался об этом из-за отца. Думал: а вдруг быть Эрондейлом – значит быть слабым? Но потом я узнал еще много чего и решил, что, вполне возможно, даже смогу стать… ну, вроде как героем.

– О да, – согласился Саймон. – Я знаю, на что это похоже.

Они чуть помолчали, не желая разрушать необычную тишину, объединившую их двоих: того, кто забыл всю свою историю, и того, который никогда ее не знал.

Саймон нарушил молчание.

– Ты собираешься еще с ней видеться? В смысле, с Тесс?

– Она говорит, что хочет устроить мне с Клэри экскурсию по дому Эрондейлов в Идрисе.

– С Джемом ты тоже виделся?

– Мы с ним уже встречались, – пояснил Джейс. – В Базильясе, в Идрисе. Ты не помнишь, но я…

– Благодаря тебе он перестал быть Безмолвным Братом, – закончил Саймон. – Я помню.

– Там, в Идрисе, мы с ним разговаривали, – продолжал Джейс. – Сейчас многое из того разговора становится куда понятнее.

– Стало быть, ты счастлив, – подытожил Саймон.

– Я счастлив, – согласился Джейс. – То есть я был счастлив с тех самых пор, как закончилась Смертельная война. Я обрел семью и добился Клэри. Единственное, что рушит всю картину, – ты. Потому что ты не помнишь ни Клэри, ни Иззи. Ни меня.

– Ну прости, что порчу тебе жизнь своей амнезией, – пробормотал Саймон.

– Я не это имел в виду, – поправил Джейс. – Я имел в виду, что хотел бы, чтобы ты меня вспомнил, потому что… – Он вздохнул. – Ладно, проехали.

– Слушай, Эрондейл, теперь ты у меня в долгу. Подожди здесь.

– И сколько ждать? – он, похоже, обиделся.

– Сколько потребуется.

Саймон исчез в комнате, хлопнув дверью. Джордж, до того лежавший на кровати и изучавший учебник, помрачнел, когда услышал, что Джейс все еще торчит в коридоре.

– А теперь он раздражает меня, – пожаловался Лавлейс. – Кому бы захотелось, чтобы Джейс Эрондейл все время крутился рядом, такой загадочный, молчаливый и блондинистый… Хотя чего это я? У нас тут толпы желающих наберутся. А я вот не хочу.

Саймон даже не потрудился закрыть за собой дверь – отчасти потому, что в здешних дверях не было замков, а отчасти – потому, что если бы Джейс решил войти и простоять у кровати Саймона всю ночь, никакой замок его не остановил бы.

– Ну и чего ему надо? – Джордж стянул через голову рубашку и кинул ее в угол. – Очередное задание? Мы посреди ночи будем драться с Джейсом Эрондейлом? Сай, я, конечно, не хочу принижать наши способности, но думаю, это не та драка, из которой мы можем выйти победителями.

– Вряд ли придется драться, – Саймон плюхнулся на кровать, и та прогнулась под ним гораздо сильнее, чем обычно. Две пружины сломаны, не меньше.

Они переоделись в пижамы. Как обычно, поговорили перед сном о плесени и о тех проявлениях живого мира, что ползали в темноте по комнате. Потом Саймон услышал, что Джордж отвернулся к стене – сигнал, что он сейчас уснет и что ночная болтовня окончена.

Саймон лежал на кровати, закинув руки за голову. Тело все еще ныло после падения с дерева.

– Не возражаешь, если я включу свет? – спросил он.

– Не, давай. Я, скорее всего, даже не замечу.

Они все еще говорили «включить свет», хотя никаких выключателей в Академии не водилось сроду. Для освещения использовались маленькие свечи в потеках парафина – словно бы специально созданные для того, чтобы давать как можно меньше света. Саймон пошарил на маленьком столике рядом с кроватью, нашел спички и зажег свою свечу. Подтащил ее поближе к себе на постель, поставил на колено. Не очень-то безопасно, но ничего не поделаешь. Единственный плюс вечной сырости – можно не бояться, что начнется пожар. Конечно, есть риск обжечься, если свеча свалится с колена, но это единственный способ увидеть, что пишешь.

Саймон снова потянулся к столику, достал бумагу и ручку. Никаких мессенджеров, никаких клавиатур тут, естественно, не было. Обычная ручка и обычная бумага – вот и все; но большего и не требовалось. Приспособив книгу как подставку, он начал писать.

Дорогая Изабель…

А стоит ли начинать с «дорогая»? Да, так обычно начинают все письма. Но сейчас, глядя на эти два слова, Саймон почувствовал, какие они странные, даже старомодные и, наверное, слишком личные.

Он взял чистый листок.

Изабель…

Так, а это слишком сурово – словно он на нее за что-то сердится.

Еще один лист.

Иззи…

Ну уж нет. Точно нет. Для уменьшительных имен пока слишком рано.

Как же тогда, черт побери, начать письмо?

Саймон прикинул, стоит ли писать обычное «Привет». Или, может, вообще забыть о приветствиях и переходить сразу к сути? Мессенджеры в таких случаях куда как легче и удобнее.

Он поднял тот лист, где письмо начиналось с «Изабель». Нейтральный выбор. Так он и начнет.

Изабель,

сегодня я упал с дерева.

Я лежу в своей заплесневелой кровати и думаю о тебе.

Сегодня я виделся с Джейсом. На всякий случай имей в виду: он мог чем-то отравиться в нашей столовке.

Я – Бэтмен.

Я пытаюсь решить, как писать это письмо.

Окей. Неплохое начало. И правдивое.

Можно я скажу тебе то, что ты и так знаешь? Ты потрясающая. Ты это знаешь. Я это знаю. Это очевидно. Но проблема в другом: я не знаю, кто я такой. Я обязательно должен сначала выяснить это. А потом уже привыкать к мысли, что я – тот, кто заслуживает такую, как ты. Это не то, во что можно поверить, разок услышав. Мне нужно узнать этого парня. И я знаю, что я – тот парень, которого ты любила. Я просто должен с ним встретиться.

Сейчас я пытаюсь придумать, как это сделать. Я думаю, что здесь, в Академии, где каждый день ходишь на волосок от смерти, это случится само собой – рано или поздно. Думаю, правда, что это займет какое-то время. Знаю, как это раздражает – когда приходится ждать. Знаю, что это трудно. Но мне придется идти самым сложным путем.

Может, это письмо и тупое. Не знаю, дочитаешь ли ты его до конца. Не знаю, порвешь ли ты его или рассечешь надвое своим хлыстом. Или сделаешь с ним что-то еще.

Все это выплеснулось на бумагу одним сплошным потоком. Саймон еще с минуту постукивал себя ручкой по лбу.

Я собираюсь передать это письмо Джейсу, чтобы он передал его тебе. Он сегодня весь день таскается за мной, как тень. Подозреваю, он приехал, чтобы убедиться, что я еще не умер. А может, наоборот – что я уже умер. А может, вообще из-за тебя. Вдруг это ты его сюда послала?

Понятия не имею. Это же Джейс. Кто знает, что у него в голове? Я собираюсь отдать ему это письмо. И, может быть, он таки засунет сюда свой нос, прежде чем передать его тебе. Джейс, если ты это читаешь, то знай: я практически уверен, что ты все-таки заработал себе отравление. Подвальными туалетами не пользуйся!.

Неромантично, но Саймон все-таки решил это оставить. Может, Изабель хоть посмеется.

Если ты это читаешь, Джейс, немедленно прекрати.

Иззи, я не знаю, будешь ли ты после всего этого меня ждать, и если да, то почему. Но если ты будешь меня ждать, то я обещаю оправдать твое ожидание. Или хотя бы попытаюсь это сделать. Честное слово, попытаюсь.

Саймон.

Открыв дверь, Саймон нисколько не удивился, увидев за ней Джейса.

– Вот, – он протянул письмо.

– Долго же ты его сочинял, – заметил Джейс.

– Теперь мы квиты, – заявил Саймон. – Иди тусуйся в эрондейловом домике вместе со своей странной семейкой.

– Так и сделаю, – отозвался Джейс и вдруг улыбнулся – покоряющей, обезоруживающей улыбкой. Один из зубов сиял выщербинкой. Саймону вдруг показалось, что они с Джейсом – одного возраста и даже, наверное, когда-то все-таки были друзьями. – Спокойной ночи, Кудряшка.

– Кудряшка?

– Ага. Разве это не твой ник? Ты всегда просил нас называть тебя именно так. Я почти успел забыть, что твое настоящее имя – Саймон, потому что обычно звал тебя исключительно Кудряшкой.

– Кудряшка? Что это… что это вообще значит?

– Ну, ты не объяснял, – Джейс пожал плечами. – Это, видимо, была твоя большая тайна. Как я уже сказал, спокойной ночи, Кудряшка. А об этом я позабочусь.

Он поднял письмо над головой и помахал им, салютуя Саймону.

Саймон закрыл дверь. Он знал, что многие из тех, кто сейчас торчал наверху, уже наверняка сделали все, что в их силах, чтобы услышать этот обмен репликами – разговор между ним и Джейсом. А это значит, что завтра утром его все будут звать не иначе, как Кудряшкой. И он ничего не сможет с этим поделать.

Но не такая уж это и большая цена за возможность объясниться с Изабель. Пусть и в письме.

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан

Среди призраков

Я жила среди призраков и считала их живыми людьми.

Оскар Уайльд.

«Портрет Дориана Грея»[2]

Академия Сумеречных охотников, 2008 год

Свет вечернего солнца тепло струился через узкие, похожие на бойницы окна класса, окрашивая серые каменные стены в мягкий желтый цвет. После долгих утренних тренировок со Скарсбери ученикам Академии – и элите, и отстою – отчаянно хотелось спать, но по расписанию сейчас стояла история. Ее вела Катарина Лосс. И, естественно, этот предмет предназначался для обоих потоков, так как все студенты Академии должны были постигать великую роль Сумеречных охотников и стремиться стать частью этого величия. «Единственный предмет, – думал Саймон, – на котором мы не отличаемся друг от друга. И не потому, что всех объединяет стремление к славе. Просто мы все сидим тут с остекленевшими от скуки глазами».

Все изменилось, когда Марисоль правильно ответила на вопрос Катарины. Джон Картрайт тут же пнул спинку стула девушки.

– Зашибись, – пробормотал Саймон, не отрываясь от книги. – Как классно ты себя ведешь, Джон. Поздравляю. Каждый раз, когда простецы отвечают неправильно, ты говоришь, что это потому, что им не под силу держаться наравне с Сумеречными охотниками. Но стоит только кому-нибудь из нас ответить правильно, ты тут же его за это наказываешь. Восхищаюсь твоим постоянством, Картрайт.

Джордж Лавлейс откинулся на спинку стула и усмехнулся.

– Что-то я не вижу в этом никакого постоянства, Сай, – подыграл он соседу.

– Да ладно. Постоянно быть болваном – это надо уметь, – откликнулся Саймон.

– «Болван» – не совсем то, – заметил Джордж. – Я бы назвал его другими словами. Но половину из них, к сожалению, нельзя произносить в обществе девушек. А вторая половина – на гаэльском языке, так что все равно никто меня не поймет.

Джон явно расстроился – скорее всего, оттого, что стулья Саймона с Джорджем стояли вне его досягаемости.

– Просто считаю, что сейчас была не ее очередь отвечать, – заявил он.

– Если бы вы, простецы, слушали нас, Сумеречных охотников, – добавила Жюли, – то могли бы кое-чему научиться.

– Если бы вы, Сумеречные охотники, вообще слушали, – парировал Сунил, мальчик из простецов, живший внизу, в заплесневелом подвале, там же, где и Саймон с Джорджем, – то могли бы и сами кое-что выучить.

Голоса становились громче. Катарину это, кажется, начинало раздражать. Саймон просемафорил Марисоль с Картрайтом, чтобы те угомонились, но они не обратили на него никакого внимания. Он внезапно вспомнил, что точно так же чувствовал себя в шесть лет, когда они с Клэри решили поджарить на кухне виноград, чтобы сделать из него изюм, и устроили целый костер. Тогда он тоже сильно удивился и испугался – все пошло совершенно не так, как планировалось, причем очень быстро.

А миг спустя Саймон осознал, что к нему только что вернулось очередное воспоминание. Он усмехнулся возникшей в голове картинке: Клэри с полопавшимися виноградинами в волосах.

Ситуация в классе между тем накалялась.

– Я мог бы преподать вам парочку уроков – внизу, на тренировочной площадке, – процедил Джон. – Или вызвать на дуэль. Так что следите за языком.

– А что, неплохая идея, – заметила Марисоль.

– Эй вы, там! – вмешалась Беатрис. – Дуэль с четырнадцатилеткой – это точно плохая идея.

Но все лишь с презрением покосились на Беатрис. Внимать голосу разума не желал никто.

Марисоль фыркнула.

– Не дуэль. Поединок. Если элита нас побьет, пусть неделю отвечают первыми на всех занятиях; мы и рта не раскроем. А если мы побьем элиту, они засунут языки в…

– Согласен, – перебил Джон. – Ты об этом еще пожалеешь! На чем будем сражаться? Палки, мечи, луки, кинжалы, скачки, бокс? Я готов!

Девушка сладко улыбнулась.

– Бейсбол.

Сумеречные охотники в замешательстве бросали друг на дружку панические взгляды.

– Я не готов, – прошептал Джордж. – Я не американец и не играю в бейсбол. Это похоже на крикет, Сай? Или больше на лапту?

– В Шотландии есть лапта? – удивился Саймон, тоже шепотом. – И чем вы там кидаетесь? Картошкой? Или маленькими детками? Очуметь просто.

– Я потом объясню.

– Я объясню, как играть, – в глазах Марисоль вспыхнули задорные огоньки.

У Саймона возникло отчетливое ощущение, что эта девушка на поверку окажется настоящим чемпионом по бейсболу. Точно так же, как и по фехтованию, в чем он сам уже успел убедиться. Похоже, элиту ждет много интересного.

– А я объясню, как демоническая чума чуть не стерла Сумеречных охотников с лица земли, – громкий, словно усиленный мегафоном голос Катарины зазвенел над всем классом. – Если, конечно, мои ученики прекратят препираться и послушают меня хотя бы минуту!

Все тут же притихли и безропотно стали слушать рассказ о чуме. Впрочем, безропотности хватило ровно до конца урока: стоило только Катарине их отпустить, как все тут же снова заговорили о бейсболе.

Саймон уже играл в бейсбол и знал, что это такое, поэтому он поторопился собрать учебники и выйти из класса. Его остановил голос Катарины:

– Подожди, светолюб.

– Просто «Саймон» будет гораздо лучше, – поморщился он.

– Дети с элитного потока пытаются воссоздать ту Академию, о которой они знают по рассказам родителей, – сказала Катарина. – И в этой Академии простецов должно быть видно, но не слышно. Они должны усвоить, что находиться в рядах Сумеречных охотников – привилегия сродни королевской. Их обязанность – в духе смирения и покорности готовиться к Восхождению. Или к смерти, если не повезет. И у них все получается – до тех пор пока не находится некто, который начинает мутить воду.

Саймон моргнул.

– Вы просите меня помягче обращаться с Сумеречными охотниками, потому что они просто ищут способ возвыситься над простецами?

– С этими самодовольными маленькими идиотами можешь обращаться как угодно, – ответила Катарина. – Им же будет лучше. Я сказала тебе это, чтобы ты осознал свое влияние на простецов. Влияние, которое ты уже имеешь, – и влияние, которое можешь иметь. Твое положение в школе почти уникально, светолюб. Я знаю еще только одного студента, который перешел из элиты в отстой, не считая Лавлейса – тот сразу оказался бы в отстое, если бы нефилимы не смотрели на все сквозь пальцы с высоты своего снобизма. Впрочем, снобизм – это их любимая фишка.

Ее слова возымели эффект, которого Катарина, видимо, и добивалась. Во всяком случае, Саймон перестал запихивать в сумку свой «Кодекс Сумеречных охотников» и сел за парту. Остальные ученики пойдут сейчас готовиться к бейсболу, но Саймон и так имел представление об этой игре, а потому мог потратить время на что-то иное.

– Он тоже был простецом?

– Нет, он был Сумеречным охотником, – ответила Катарина. – Учился в Академии больше века назад. Его звали Джеймс Эрондейл.

– Эрондейл? Еще один? Сплошные Эрондейлы. У вас никогда не возникало ощущения, что Эрондейлы вас преследуют?

– Вообще-то нет, хотя я бы не возражала. Магнус говорит, Эрондейлы по большей части далеко не уроды. Хотя тот же Магнус говорит, что среди них и больные на голову – тоже не редкость. Но с Джеймсом Эрондейлом, я бы сказала, случай был особый.

– Дайте-ка угадаю, – перебил Саймон. – Он был самодовольным блондином, которого обожали все вокруг.

Светлые, цвета слоновой кости брови Катарины удивленно поднялись.

– Нет. Насколько помню, Рагнор упоминал, что у него были темные волосы и он носил очки. Под твое описание подошел бы другой тогдашний ученик школы, Мэттью Фэйрчайлд. И, надо сказать, они с Джеймсом не особенно ладили.

– В самом деле? – Саймон задумался. – Ну, тогда я на стороне Джеймса. Готов поспорить, этот парень, Мэттью, был редкостным болваном.

– Не могу утверждать наверняка, – пожала плечами Катарина. – Лично мне он казался довольно обаятельным. Да и не только мне. Мэттью всем нравился.

«Да уж. Должно быть, этот Мэттью в самом деле был обаяшкой», – подумал Саймон. Катарина очень редко отзывалась о Сумеречных охотниках так, что это можно было принять за одобрение, но сейчас она нежно улыбалась воспоминаниям об этом парне, жившем сто лет назад.

– Всем, кроме Джеймса Эрондейла? – уточнил Саймон. – Всем, кроме Сумеречного охотника, которого вышвырнули с потока для Сумеречных охотников? Мэттью Фэйрчайлд наверняка приложил к этому руку.

Катарина встала из-за учительского стола и подошла к окну-бойнице. Лучи заходящего солнца пролегли по ее волосам блестящими белыми линиями: казалось, еще чуть-чуть – и вокруг ее головы вспыхнет нимб.

– Джеймс Эрондейл был сыном ангелов и демонов, – негромко сказала она. – Он изначально был обречен идти по жизни очень трудным и очень болезненным путем. Пить горечь вместо сладости, шагать по шипам вместо роз. И никто не мог его от этого избавить. Хотя многие пытались.

Академия Сумеречных охотников, 1899 год

Джеймс Эрондейл уговаривал себя, что его тошнит только потому, что карету трясет. А не оттого, что он едет в школу.

Потому что он был безумно рад пойти в школу.

Отец одолжил у дяди Габриэля новую карету, чтобы отвезти сына из Аликанте в Академию. Правда, одолжил – не совсем точно сказано: скорее, просто взял без разрешения.

– Не надо все усложнять, Джейми, – сказал отец, пробормотав лошадям что-то по-валлийски. Те сразу ускорили бег. – Габриэль не стал бы возражать. Мы же с ним одна семья.

– Дядя Габриэль говорил вчера ночью, что он ее только что покрасил. Много раз говорил. И грозился вызвать полицию и арестовать тебя. Тоже много раз.

– Через несколько лет Габриэль перестанет беспокоиться о карете. – Отец подмигнул Джеймсу своими голубыми глазами. – Потому что к тому времени мы все будем ездить на автомобилях.

– Мама говорит, ты совершенно не умеешь водить автомобиль, – отозвался Джеймс. – Она заставила нас с Люси пообещать, что если ты когда-нибудь сядешь за руль, мы в этот автомобиль не полезем.

– Мама просто шутила.

Джеймс помотал головой.

– Она заставила нас поклясться Ангелом.

Он покосился на отца и усмехнулся. Уилл тряхнул головой; ветер взъерошил его темные волосы. Мама говорила, что у Джейми с отцом одинаковые волосы, но Джеймс знал, что его прическа всегда выглядит неаккуратно. А волосы отца, он слышал, люди называли «непослушными» – то есть, конечно, тоже неаккуратными, но при этом очень красивыми.

Первый день в школе – не самое лучшее время, чтобы размышлять о своих отличиях от отца. Но Джеймс ничего не мог с этим поделать.

По дороге из Аликанте карету то и дело останавливали, здороваясь привычным уже Джеймсу восклицанием: «О, мистер Эрондейл!» Женщины всех возрастов добавляли к этим трем словам еще два вздоха.

Почему-то других отцов приветствовали без этого «О» перед «мистер».

Люди считали, что у такого выдающегося отца и сын должен быть выдающимся – звездой чуть меньшего масштаба, чем сияющее солнце Уилла Эрондейла, но тоже яркой и заметной. И всегда сдержанно, но явно выказывали разочарование при знакомстве с Джеймсом, потому что ничего выдающегося в нем не находилось.

Джеймс вспомнил один случай, который очевидно и ясно продемонстрировал разницу между ним и его отцом. Подобные воспоминания обычно посещали его посреди ночи, когда он уже почти спал, и жалили, словно мелкие, почти невидимые, но очень болезненные порезы.

Дело было в лондонском книжном «Хэтчардс». К ним с отцом не спеша подошла женщина из простецов. Джеймс всегда считал «Хэтчардс» самым приятным книжным магазином города. Темное дерево отделки и огромные стеклянные витрины придавали ему особую импозантность, а укромные уголки, куда можно было забраться и просидеть целый день с книжкой в почти полной тишине, лишь добавляли привлекательности. Эрондейлы обычно посещали «Хэтчардс» всей семьей, но когда Джеймса с отцом заносило сюда одних, женщины почему-то очень часто находили повод подойти к ним и начать разговор.

Той женщине отец сказал, что всю свою жизнь охотится за злом, а иногда – за редкими первыми изданиями книг. Уилл умел разговаривать с людьми и всегда находил, что сказать, чтобы заставить собеседника рассмеяться. Джеймсу это казалось странным, редкостным талантом, таким же непостижимым, как способность оборотней перекидываться в волков и обратно в людей.

Те женщины, что заговаривали с Уиллом Эрондейлом, Джеймса не беспокоили. Отец никогда не смотрел ни на одну из них так, как на маму, – с восхищением и благодарностью, словно она была мечтой, чудом сбывшейся, когда уже не осталось никакой надежды.

Джеймс не так уж хорошо разбирался в людях, но он был тихим и наблюдательным мальчиком. И понимал: то, что связывает его родителей, – истинная редкость и неповторимая драгоценность.

Поэтому беспокоило его лишь то, что ему тоже приходилось разговаривать с незнакомками, которые обращаются к отцу.

Леди наклонилась и спросила:

– Ну, а ты, малыш, что любишь делать?

– Я люблю… читать, – ответил Джеймс. Ответил, стоя посреди книжного магазина с пакетом книг под мышкой.

Женщина с жалостью поглядела на него.

– Я читаю… э-э… довольно много, – продолжал Джеймс, великий мастер очевидности. Король очевидности. Император очевидности.

Его ответ настолько не впечатлил незнакомку, что она пошла прочь, не сказав больше ни слова.

Джеймс никогда не знал, что нужно говорить людям. Никогда не знал, как их рассмешить. Он прожил на свете уже тринадцать лет, но большую их часть провел в лондонском Институте, с родителями, младшей сестрой Люси и кучей книг. У него никогда не было друга-мальчика.

А сейчас он ехал в Академию Сумеречных охотников – чтобы выучиться и стать таким же прекрасным воином, как и его отец. Но необходимость стать воином тревожила его куда меньше, чем тот факт, что ему придется разговаривать с людьми.

Там будет очень много людей.

Там будет очень много разговоров.

Джеймс пожелал, чтобы колеса кареты дяди Габриэля сию секунду свалились с осей. Конечно, ничего не произошло, и мальчик с сожалением стал размышлять, почему этот мир так жесток.

– Знаю, что ты волнуешься о школе, – наконец сказал Уилл Эрондейл. – Мы с мамой не были уверены, стоит ли тебя туда отправлять.

Джеймс закусил губу.

– Вы боитесь, что я не справлюсь?

– Что? – изумился отец. – Конечно, нет! Мама просто не хотела лишаться единственного, кроме нее, здравомыслящего человека в доме.

Мальчик улыбнулся.

– Мы были очень счастливы, пока жили все вместе, всей нашей маленькой семьей, – объяснил Уилл. – Никогда не думал, что смогу быть таким счастливым, правда. Но, боюсь, в Лондоне мы тебя слишком изолировали и скоро тебе стало бы совсем одиноко. Тебе будет интересно и полезно найти друзей-ровесников. И кто знает, вдруг ты и своего будущего парабатая в Академии встретишь?

Отец мог сколько угодно говорить, как он сожалеет, что они с мамой держали детей взаперти, но Джеймс все равно знал, что это неправда. Люси ездила с мамой во Францию и познакомилась там с Корделией Карстерс, а через две недели девочки уже стали, по выражению самой Люси, «закадычными подругами». Они каждую неделю слали друг дружке письма – стопки исписанной, изрисованной бумаги. А ведь Люси была «изолирована» точно так же, как и Джеймс.

Джеймс тоже ходил в гости вместе с родителями, но не познакомился ни с кем, кого мог бы назвать «закадычным другом». Из всех знакомых ровесников Джеймс нравился только одной девочке, но о Грейс никто не знал. Хотя, может, он и ей перестал бы нравиться, если бы сама Грейс была знакома с кем-то еще.

Нет, родители не виноваты, что у него нет друзей. Это в самом Джеймсе какой-то изъян.

– Может, – вскользь заметил отец, – вы подружитесь с Аластором Карстерсом.

– Да он же старше меня! – запротестовал Джеймс. – С чего вдруг ему возиться с новичком?

Уилл еле заметно улыбнулся.

– Как знать? Менять свою жизнь и знакомиться с новыми людьми – на самом деле замечательно, Джейми. Ты не знаешь где, не знаешь когда, но однажды кто-то незнакомый ворвется в твою дверь и перевернет все в твоей жизни вверх тормашками. Но ты от этого станешь лишь счастливее.

Отец обрадовался, когда Люси подружилась с Корделией Карстерс. Парабатая Уилла Эрондейла когда-то звали Джеймс Карстерс, хотя сейчас, когда он стал одним из Безмолвных Братьев – ордена слепых молчаливых монахов, незримо помогавших Сумеречным охотникам, – все его знали под именем брата Захарии. Отец уже тысячу раз рассказывал Джеймсу о своей встрече с дядей Джемом, о том, как многие годы дядя Джем оставался единственным, кто верил в Уилла Эрондейла и видел его истинную сущность. Пока не появилась мама.

– Я уже рассказывал тебе, и не раз, о маме, о дяде Джеме и о том, что они для меня сделали. Благодаря им я стал совершенно другим человеком. Они спасли мою душу, – против обыкновения отец произнес это совершенно серьезно. – Ты просто не знаешь, каково это – спастись и совершенно измениться. Но узнаешь. Мы, твои родители, обязаны дать тебе возможность самому столкнуться с этим и испытать все. Вот почему мы согласились отправить тебя в школу. Хотя будем ужасно скучать.

– Правда? – смущенно спросил Джеймс.

– Мама пообещала, что будет храброй и не растеряет присутствия духа, – ответил отец. – Американцы вообще такие бесчувственные! Но я буду плакать в подушку каждую ночь.

Джеймс рассмеялся. Он знал, что не так уж часто смеется – и что отец особенно радуется, если у него все-таки получается рассмешить сына. В тринадцать лет Джеймс считал себя уже слишком взрослым для всяких «телячьих нежностей», но, понимая, что отца он увидит снова лишь через несколько месяцев, он прижался к нему и взял за руку. Уилл переложил вожжи в одну руку, а другую, сжав ладонь сына, спрятал в карман своего пальто. Джеймс улегся щекой на плечо отца, не обращая внимания на тряску – карета ехала уже по проселочным дорогам Идриса.

Он хотел, чтобы у него появился парабатай. Ужасно хотел.

Парабатай – это такой человек, для которого ты становишься лучшим другом. И дружба ваша неизменна и вечна. Парабатай любит тебя как друга всей душой и никогда не захочет прекратить эту дружбу, никогда не захочет отказаться от своего выбора. Джеймсу казалось, что, если бы у него появился парабатай, это стало бы ключом ко всему, первым, важнейшим шагом в жизнь, в которой он будет таким же счастливым человеком, как отец, таким же блистательным Сумеречным охотником, как отец, и найдет такую же великую любовь, какую нашел его отец.

«Нет, ни о ком конкретном речи не идет», – одернул себя Джеймс и выкинул из головы все мысли о Грейс, таинственной девушке, о которой никто не знал и которую надо было спасти.

Он хотел, чтобы у него появился парабатай, и оттого Академия пугала его еще сильнее, в тысячу раз сильнее.

Некоторое время Джеймс еще мог наслаждаться покоем, прислонившись к плечу отца. Но вскоре – слишком скоро – карета добралась до долины, посреди которой возвышалась школа.

Академия – величественное серое здание, красующееся среди зеленых кущ, как редкостная жемчужина, – напомнила Джеймсу готические дворцы, о которых он читал в «Удольфо» и в «Замке Отранто». На каменном фасаде Академии сверкал огромный витраж из стекол самых разных ярких оттенков – ангел, вооруженный мечом. Он свысока взирал на школьный двор, усыпанный болтающими и смеющимися студентами: детьми и подростками, которые мечтали стать самыми лучшими на свете Сумеречными охотниками. Глядя на них, Джеймс вдруг осознал: если он не найдет себе друзей здесь, то не сможет найти их и в целом мире.

Здесь же, во внутреннем дворе, их уже поджидал и дядя Габриэль. Лицо его приобрело тревожный багровый цвет. Он громко кричал что-то о нечистых на руку Эрондейлах.

Отец повернулся к ректору Академии – даме, которой уже явно минуло полвека, – и улыбнулся. Та покраснела.

– Ректор Эшдаун, не будете ли вы столь добры устроить мне экскурсию по Академии? Я здесь никогда не бывал – воспитывался в лондонском Институте вместе с еще одним учеником. – Голос отца смягчился, как всегда, когда речь заходила о дяде Джеме. – Так что я не имел счастья посетить это место.

– О, мистер Эрондейл! – приветствовала его Эшдаун. – Конечно!

– Благодарю вас, – ответил Уилл. – Пошли, Джейми.

– О нет, – отказался Джеймс. – Я… я останусь тут.

Стоило только отцу исчезнуть в сопровождении декана и все еще сердитого, но против воли улыбающегося дяди Габриэля, Джеймс сразу же почувствовал беспокойство. Но он знал, что должен быть смелым, а тут выдался прекрасный случай потренировать свою храбрость. К тому же в толпе студентов во дворе Джеймс заметил двоих, с которыми уже был знаком.

Один был довольно высок для своих тринадцати лет, с копной взъерошенных светло-русых волос. Он отвернулся, и лица его не было видно, но Джеймс знал, что у этого мальчика поразительные глаза цвета лаванды. Джеймсу уже доводилось слышать мнение девушек: те считали, что со стороны природы это чудовищное расточительство – награждать парня такими прекрасными глазами. Особенно такого странного парня, как Кристофер Лайтвуд.

Кузена Кристофера Джеймс знал лучше, чем кого-либо еще в Академии. Тетя Сесили и дядя Габриэль последние годы практически всегда жили в Идрисе, но до того, как они туда переехали, обе семьи нередко проводили время вместе. Например, ездили на каникулы в Уэльс, пока не умерли бабушка с дедушкой. При всех своих странностях и жуткой рассеянности Кристофер всегда относился к Джеймсу неплохо.

Мальчик рядом с Кристофером был невысоким и худым как палка; голова его еле доставала Лайтвуду до плеча. Томас Лайтвуд, двоюродный брат Кристофера. С Джеймсом они не родственники, хотя его мать, Софи, Джеймс называл тетей – она была лучшей подругой его мамы. Он очень любил тетушку Софи, симпатичную и неизменно добрую и приветливую. Она со своей семьей тоже последние годы жила в Идрисе, вместе с тетей Сесили и дядей Габриэлем, – муж тети Софи приходился дяде Габриэлю братом. Но иногда тетушка Софи приезжала в Лондон, навестить Эрондейлов. Как-то раз Джеймс даже заметил, как они с мамой выходили из тренировочной комнаты, хихикая, словно девчонки не старше его сестры Люси. К тому же тетя Софи однажды назвала своего сына застенчивым мальчиком, и Джеймс подумал, что у них с Томасом может оказаться много общего.

На больших семейных советах, когда все они собирались вместе, Джеймс то и дело косился на Томаса, но тот всегда держался где-нибудь с краю, застенчивый и тихий, и, как правило, не сводил взгляда с кого-нибудь из старших. Джеймс даже хотел подойти к нему и заговорить, но не был уверен, с чего начать.

Может, двое застенчивых людей и могут стать хорошими друзьями, вот только проблема в том, как им этого добиться. Как подружиться? Джеймс понятия не имел.

Что ж, теперь у него есть шанс. Кузены Лайтвуды – самая большая его надежда в поисках друга. Нужно только подойти и заговорить с ними.

Джеймс протолкался сквозь толпу, извиняясь, когда кто-нибудь задевал его локтем.

– Привет, парни, – услышал он голос за спиной, и кто-то небрежно отодвинул мальчика в сторону, словно досадную помеху.

Томас с Кристофером обернулись, точно подсолнухи вслед солнцу, и расплылись в совершенно одинаковых радостных улыбках. Перед глазами Джеймса возникла чья-то светлая, сияющая золотом волос голова.

Это был еще один ровесник Джеймса, которого тот хоть немного знал, – Мэттью Фэйрчайлд. Его родителей Джеймс звал тетей Шарлоттой и дядей Генри, потому что тетя Шарлотта воспитывала Уилла Эрондейла, когда была главой лондонского Института – до того, как стала Консулом, самым главным человеком в мире Сумеречных охотников.

Приезжая в Лондон, тетя Шарлотта и ее брат Чарльз никогда не брали Мэттью с собой. Считалось, что он не может бросить дядю Генри – тот получил много ран в битвах с демонами, еще до того, как мальчики родились, и редко покидал Идрис, – но Джеймс был уверен, что это не настоящая причина. Может, Мэттью просто нравилось в Идрисе и он не хотел никуда оттуда уезжать.

Джеймс точно знал о нем только одно: Мэттью Фэйрчайлд совершенно не страдает от застенчивости.

Они не виделись уже пару лет, но он хорошо помнил этого блондина. На всех семейных собраниях, на которых Джеймс в лучшем случае держался где-нибудь в сторонке, а то и вовсе уходил на лестницу читать книжку, Мэттью становился душой компании. Он разговаривал со взрослыми так, будто и сам был взрослым. Он танцевал с пожилыми леди. Он очаровывал родителей и бабушек с дедушками и успокаивал расплакавшихся младенцев. Мэттью любили все.

Но вот чего Джеймс точно не помнил – это чтобы Мэттью был помешан на одежде. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. На нем были бриджи до колена – остальные студенты носили обыч ные длинные брюки – и бархатный пиджак цвета шелковицы. Даже золотые волосы Мэттью были причесаны и уложены, как показалось Джеймсу, более сложным способом, чем у остальных парней.

– Ну разве это не скука? – обратился Фэйрчайлд к Кристоферу с Томасом, тем самым мальчикам, с которыми Джеймс надеялся подружиться. – Вокруг, похоже, одни болваны. Я уже схожу с ума от мыслей о своей напрасно потраченной молодости. И не пытайтесь меня переубедить, иначе я сломаюсь окончательно и начну неудержимо рыдать.

– Ну-ну, – Кристофер погладил Мэттью по плечу. – Что тебя на этот раз расстроило?

– Твое лицо, Лайтвуд, – Мэттью ткнул Кристофера локтем в бок.

Кузены Лайтвуды рассмеялись и подошли к Фэйрчайлду почти вплотную. Они уже дружат, это очевидно, и Мэттью – несомненный лидер. Похоже, план Джеймса по поиску друзей рухнул в тартарары.

– Э-э… – с трагическим видом выдавил из себя Джеймс. – Здравствуйте.

Кристофер смерил его дружелюбным, но совершенно пустым взглядом, и сердце Джеймса, и до того болтавшееся где-то в районе коленей, рухнуло в пятки.

Однако Томас улыбнулся ему:

– Привет!

Джеймс улыбнулся в ответ, испытывая благодарность за поддержку, а миг спустя Мэттью обернулся, чтобы посмотреть, к кому обращается Томас. Фэйрчайлд был выше Джеймса и смотрел на него сверху вниз. Солнечные лучи обрисовывали его волосы ярким контуром, отчего казалось, что Мэттью гораздо выше, чем был на самом деле.

– Джейми Эрондейл, если я ничего не путаю? – говоря, он чуть растягивал слова.

Джеймс тут же ощетинился:

– Предпочитаю «Джеймс».

– А я бы предпочел учиться в школе, посвященной искусству, красоте и культуре, а не торчать на краю света в мрачной каменной лачуге, забитой неотесанными мужланами, которые только и делают, что рвутся колошматить демонов большими длинными мечами, – отозвался Мэттью. – Но, тем не менее, мы все тут.

– А я бы предпочел учить воспитанных и вежливых студентов, – раздался за спинами мальчиков чей-то голос. – Но, тем не менее, преподаю в школе для нефилимских отпрысков.

Они обернулись и дружно вздрогнули. У мужчины, неслышно подошедшего сзади, волосы белели, как снег, хотя по внешнему виду не сказать было, что он старик, а из-под локонов выглядывали короткие рожки. Но самой примечательной его чертой была зеленая, цвета винограда, кожа.

Джеймс сразу понял, что перед ним стоит маг. Собственно, он даже догадался, кто это: бывший верховный маг Лондона, Рагнор Фелл, теперь обитавший в деревне недалеко от Аликанте. В порядке развлечения и ради отдыха от своих магических занятий он согласился в этом году преподавать в Академии.

Джеймс знал, что маги – хорошие люди, союзники Сумеречных охотников. Отец часто рассказывал ему о своем друге, Магнусе Бейне, – маг очень хорошо относился к Уиллу Эрондейлу, когда тот был совсем юным.

Но отец не упоминал, чтобы у Магнуса Бейна была зеленая кожа, а Джеймсу даже не приходило в голову спросить его об этом. Теперь же его разбирало любопытство.

– Кто из вас Кристофер Лайтвуд? – строго спросил Рагнор Фелл. Взгляд его обежал всех четверых и остановился на том, кто выглядел самым виноватым. – Ты?

– Слава Ангелу, нет, – открестился Томас и покраснел, что было заметно даже под ярким летним загаром. – Без обид, Кристофер.

– Я не обиделся, – тут же отозвался Кристофер. Он чуть сощурился, поглядев на Рагнора так, словно только что заметил этого высокого зелено-кожего человека. – Здравствуйте, сэр.

– Ты Кристофер Лайтвуд? – с непонятной угрозой в голосе переспросил Рагнор.

Кристофер рассеянно уставился на дерево за спиной мага.

– Хм-м… Думаю, да.

Рагнор не сводил пристального взгляда с развевающихся на ветру каштановых волос Кристофера. Джеймс испугался, что сейчас маг взорвется, словно зеленый вулкан.

– А вы что, не совсем уверены, мистер Лайтвуд? Или вы во младенчестве перенесли неудачное столкновение?

– Что? – удивился Кристофер.

Рагнор повысил голос:

– Столкновение головы с полом, я имею в виду.

В этот момент Мэттью Фэйрчайлд произнес:

«Сэр», – и улыбнулся.

Джеймс совсем забыл об этой улыбке, хотя она нередко вызывала потрясающий эффект на семейных собраниях. Улыбкой Мэттью покупал себе и разрешение пойти спать попозже, и еще один рождественский пудинг, и вообще все, чего ему хотелось. Взрослые не в силах были устоять перед улыбкой.

В эту улыбку Мэттью вкладывал всего себя – и она творила чудеса. От нее плавилось масло и пели птицы. От нее люди начинали вести себя словно завороженные.

– Сэр, простите Кристофера, пожалуйста! Он малость рассеянный, но это точно Кристофер. Трудно было бы спутать его с кем-нибудь еще. Я ручаюсь, что это он, и он не сможет с этим поспорить.

На Рагнора улыбка подействовала точно так же, как на остальных взрослых. Он чуть смягчился.

– Вы Мэттью Фэйрчайлд?

Улыбка Мэттью стала еще лукавей.

– При желании я мог бы это отрицать. При желании я мог бы отрицать все, что угодно. Но меня действительно зовут Мэттью. И уже много лет.

– Что? – Вид у Рагнора Фелла был такой, словно он упал в яму с душевнобольными и не может оттуда выбраться.

Джеймс откашлялся.

– Он цитирует Оскара Уайльда, сэр.

Мэттью взглянул на него. Темные глаза чуть расширились от изумления.

– Ты поклонник Оскара Уайльда?

– Он хороший писатель, – холодно заметил Джеймс. – Но не единственный. Хороших писателей много. Во всяком случае, я многих читал, – добавил он для ясности, уверенный, что Мэттью за свою жизнь прочел не столь уж много.

– Джентльмены, – вклинился Рагнор Фелл; голос его был острым, как лезвие кинжала. – Не могли бы вы на мгновение оторваться от очаровательной литературной беседы и выслушать одного из ваших преподавателей – если, конечно, вы приехали в это заведение, чтобы учиться? Я получил письмо, касающееся Кристофера Лайтвуда и одного неприятного инцидента, который весьма обеспокоил Конклав.

– О да, это был очень неприятный инцидент, – со всей искренностью кивнул Мэттью, словно уверенный, что Рагнор им сочувствует.

– И это еще мягко сказано, мистер Фэйрчайлд, – ведь вы, как я понимаю, в курсе, о чем идет речь? В письме сообщается, что вы взяли на себя полную ответственность за мистера Лайтвуда и что на тот период, пока он обучается в Академии, вы торжественно обещаете держать любые – все без исключения – взрывчатые вещества вне его досягаемости.

Джеймс перевел взгляд с мага на Мэттью, а потом на Кристофера. Лайтвуд по-прежнему с мечтательной благожелательностью рассматривал дерево. В отчаянии Эрондейл обернулся к Томасу.

– Взрывчатые вещества? – спросил он одними губами.

– Даже не спрашивай, – отозвался Томас. – Пожалуйста.

Томас Лайтвуд был старше Кристофера и Джеймса, но гораздо меньше ростом. Тетя Софи предпочла подержать его дома еще год – Томас рос очень болезненным мальчиком. Сейчас его нельзя было назвать болезненным, но высоким он так и не стал. Загар в сочетании с темно-каштановыми волосами, карими глазами и маленьким ростом придавал Томасу сходство с маленькой норовистой рыжей лошадкой. Джеймс вдруг понял, что ему хочется погладить Томаса по голове.

Но вместо него это сделал Мэттью.

– Мистер Фелл, – сказал Фэйрчайлд, – это Томас. Это Кристофер. Это Джейми.

– Джеймс, – поправил Джеймс.

– Вам совершенно не о чем беспокоиться, – с непоколебимой уверенностью в голосе продолжал Мэттью. – Точнее, стоит беспокоиться о том, что мы все оказались в заложниках у бесчувственных демоноборцев, которые и в грош не ставят все то, что в этой жизни по-настоящему важно. Но беспокоиться о взрывах нет ни малейшей причины, потому что никаких взрывов я больше не допущу.

– Это все, что я хотел от вас услышать, – заметил Рагнор Фелл. – И вы могли бы обойтись гораздо меньшим количеством слов.

Он развернулся и ушел, даже спиной излучая крайнее раздражение.

– Он был зеленый! – прошептал Томас.

– Определенно, – сухо подтвердил Мэттью.

– Определенно? – бодро переспросил Кристофер. – А я и не заметил.

Томас печально глянул на кузена.

Фэйрчайлд с потрясающим равнодушием его проигнорировал.

– А мне понравился уникальный цвет нашего преподавателя. Он напомнил мне о зеленых гвоздиках, которые в подражание Оскару Уайльду носят его последователи. По-моему, один из актеров в его… м-м… в одной из его пьес носил на сцене зеленую гвоздику.

– Это было в «Веере леди Уиндермир», – подсказал Джеймс.

Мэттью явно рисовался, старался показаться особенным, не таким, как все. Но у Джеймса просто не было на это времени.

Фэйрчайлд вернул на лицо улыбку. Джеймс без удивления заметил, что на него она не действует.

– Да, – ответил Мэттью. – Конечно. Джейми, как поклонник Оскара Уайльда…

– Эй, – донеслось откуда-то слева от Джеймса. – Вы, новички, уже битых пять минут тут толкуете, и единственная тема для разговора, которая пришла вам в голову, – простец, брошенный в тюрьму за непристойное поведение?

– Так ты тоже знаешь Оскара Уайльда, Аластор? – спросил Мэттью.

Джеймс посмотрел на высокого парня, выше их всех и явно старше. Волосы у него были светлые, а брови – темные, четко очерченные, словно два густых мазка черной краски.

Стало быть, это и есть Аластор Карстерс, брат лучшей подруги Люси, с которым отец предлагал Джеймсу подружиться. Почему-то Джеймс представлял себе кого-то более приветливого, похожего на Корделию.

Хотя, может, Аластор был бы настроен более дружелюбно, не застань он Джеймса в компании заносчивого Мэттью.

– Я знаю многих преступников из числа простецов, – холодным тоном заявил Аластор Карстерс. – Я читаю газеты простецов, ищу в их новостях признаки демонической активности. Но читать еще и пьесы мне как-то в голову не пришло, знаешь ли.

Двое его спутников согласно кивнули в знак солидарности.

Мэттью глянул на их лица и расхохотался.

– Ну конечно. Что проку в драматургии для таких скучных людишек, напрочь лишенных воображения? Да и в живописи или в танце… в чем угодно из того, что делает жизнь интересной! Все-таки какое несказанное счастье – угодить в эту промозглую школу, где мне будут капать на мозги, пока они не усохнут до размеров ваших!

Он похлопал Аластора Карстерса по руке. Джеймс поразился, что тот не заехал тут же Фэйрчайлду в челюсть.

Томас пялился на Аластора с точно такой же паникой во взгляде.

– Валите отсюда, – попросил Мэттью. – Ну же. Мы с Джейми просто болтали.

Аластор рассмеялся. Смех его звучал обиднее, чем самое злое и резкое слово.

– Эх ты, малолетка. Я всего-то хотел объяснить тебе, как мы живем тут, в Академии. Если ты настолько туп, что не слушаешь добрых советов, я в этом не виноват. Ну да у тебя хоть язык имеется, в отличие от вот этого.

Карстерс повернулся и сверкнул глазами на Джеймса. Такой поворот событий настолько встревожил и удивил мальчика – он же еще вообще ничего не сделал! – что он просто уставился на Карстерса с открытым ртом.

– Да-да, ты, парень со странными глазами, – подтвердил Аластор. – На что таращимся?

– Я… – он не мог выдавить ни слова. – Я…

Глаза у него действительно странные, это Джеймс знал. На самом деле очки ему не требовались – разве только для чтения, – но он все равно носил их постоянно, чтобы прятать за ними глаза. Джеймс почувствовал, что краснеет. Голос Аластора стал таким же резким, как и смех.

– Как тебя зовут?

– Э-э-эрондейл, – пробормотал Джеймс.

– Ангелом клянусь, у него и вправду глаза ужасные, – заметил какой-то мальчик, стоявший справа от Карстерса.

Аластор снова рассмеялся, на этот раз гораздо веселее.

– Желтые. Точь-в-точь как у козла.

– Я не…

– Да ты не напрягайся, козлик, – отмахнулся Аластор. – Не говори ничего, не надо. Просто подумай о том, не пора ли тебе с дружками перестать сходить с ума по простецам и снизойти до таких мелочей, как борьба с демонами, например, ну или там соблюдение Закона, – раз уж вы все равно здесь? Как ты считаешь?

Он развернулся и пошел дальше по двору, сопровождаемый смехом своих спутников. Джеймс слышал, как по толпе студентов, словно рябь от брошенного в воду камня, разлетается это ужасное слово. И хохот.

Козлик. Козлик. Козлик.

Мэттью тоже рассмеялся.

– Ну и что…

– Спасибо огромное, что втянул меня в это, – выплюнул Джеймс.

Развернувшись на пятках, он поспешил убраться подальше от этих «друзей», которых так надеялся найти в Академии. Новое его прозвище летело за ним по пятам.

Джеймс сделал кое-что, чего обещал себе больше никогда не делать. Волоча за собой тяжелую сумку, он прошел по двору, через вестибюль и дальше по лестницам, пока не отыскал местечко, казавшееся довольно уединенным. Там он уселся и открыл книгу. Он сказал себе, что прочитает всего несколько страниц, а потом пойдет обратно, вниз. Граф Монте-Кристо как раз спускался на своих врагов на воздушном шаре.

Он очнулся несколько часов спустя, внезапно заметив, что небо уже стало темно-серым, а звуки из школьного двора практически не слышны. Мама с Люси по-прежнему были в Лондоне, далеко-далеко отсюда, а отец, наверное, уже уехал домой.

Академия Сумеречных охотников, полная незнакомцев, стала для него настоящей западней. Он даже не знал, где сегодня будет спать.

Джеймс побрел по школе в поисках спален. Ни одной он не нашел, зато сполна насладился изучением нового, такого огромного и красивого места в гордом одиночестве. Здание Академии поражало великолепием. Каменные стены сияли, будто отполированные. Люстры были словно сделаны из драгоценных камней. В конце концов Джеймс решил вместо спальни поискать столовую – и по дороге он обнаружил немало прекрасных гобеленов, изображающих знаменитых Сумеречных охотников, с древнейших времен до наших дней.

Некоторое время он простоял перед портретом Джонатана Сумеречного охотника в пору его участия в крестовых походах. Джеймс разглядывал замысловатый, многоцветный узор, пока ему не пришло в голову, что скоро начнется ужин, а ему вовсе не хочется привлекать к себе излишнее внимание.

Отзвуки сотен далеких голосов подсказали Джеймсу, где нужно искать столовую. Поборов тут же возникший позыв убежать куда подальше, он попытался мысленно надеть на себя броню и прошел в двери. К облегчению Джеймса, ученики еще только собирались ужинать. Старшекурсники бесцельно слонялись по столовой и непринужденно, с видом давних друзей болтали друг с дружкой. Новички нерешительно топтались на месте – точно как и сам Джеймс.

Все, кроме Мэттью Фэйрчайлда. Тот с презрением рассматривал сияющие столы красного дерева.

– Надо выбрать самый маленький столик, – обратился он к своим приспешникам, Томасу и Кристоферу. – Я здесь против своей воли и не собираюсь разделять ужин со всеми этими грубиянами и буйнопомешанными идиотами.

– А знаешь, – громко заметил Джеймс, – Аластор Карстерс был прав.

– Мне это кажется маловероятным, – ответил Мэттью и обернулся. – А-а, это ты. А чего ты все еще таскаешь с собой сумку?

– Не думаю, что я должен перед тобой отчитываться, – произнес Джеймс, понимая, что ничего более нелепого в ответ он и придумать не мог. Томас страдальчески прищурился, будто до этого момента верил, что Джеймс не из тех, кто говорит странные вещи, а теперь вере пришел конец.

– Ну да ладно, – примирительно отозвался Мэттью. – В чем Аластор Карстерс был прав?

– Люди приезжают в Академию потому, что надеются стать настоящими Сумеречными охотниками и спасать жизни. Это благородная и достойная цель. И ты не имеешь права глумиться над каждым, кого здесь встречаешь.

– Интересно, как же еще мне развлекаться в этом мрачном месте? – запротестовал Мэттью. – Ты можешь сесть с нами, если хочешь.

В его карих глазах мелькнула веселая вспышка. По тому, как Мэттью смотрел на него, Джеймс пришел к выводу, что тот над ним смеется, хотя и не мог понять, как именно.

– Нет, спасибо, – коротко отозвался он.

Джеймс огляделся. Сумеречных охотников-первокурсников уже заботливо рассадили за столами, явно дружественными группками. Оставалось только несколько парней и даже девушек, по которым – Джеймс сразу это понял – было видно, что они простецы. И дело не в одежде или во внешнем виде. Дело в том, как они себя вели: так, словно боялись, что на них вот-вот нападут. Сумеречные охотники, наоборот, всегда держались так, будто готовы к нападению в любой момент.

За одним из столов Джеймс приметил мальчика в изрядно поношенной одежде. Тот сидел один. Эрондейл пересек столовую и присел к нему за столик.

– Можно? – спросил он, с отчаянием и оттого слишком резко.

– Да! – ответил мальчик. – Да, пожалуйста. Меня зовут Смит. Майкл Смит. Майк.

Джеймс потянулся через стол и пожал ему руку.

– Джеймс Эрондейл.

Глаза Майка удивленно распахнулись – он явно знал, что это фамилия Сумеречных охотников.

– Моя мама росла среди простецов, – быстро объяснил Джеймс. – В Америке. В Нью-Йорке.

– Твоя мама была из простецов? – незнакомая девочка подошла и села к ним за столик. – Эсме Филпот, – добавила она, быстро пожав ему руку. – Я не оставлю эту фамилию после Восхождения. Наверное, даже имя поменяю.

Джеймс понятия не имел, что на это сказать. Ему не хотелось обижать Эсме, соглашаясь с ней или, хуже того, споря насчет ее имени. Он не был готов к общению с незнакомой девушкой. Вообще девочек редко отправляли в Академию: конечно, воины из них получаются не хуже, чем из мальчишек, но никто бы никогда в жизни в этом не признался. Да и родители предпочитали держать дочерей под крылом, поближе к себе. Некоторые считали, что в Академии слишком много всяких правил; некоторые – что слишком мало. Сестры Томаса, например, очень талантливые девочки, в Академию не приехали. Семейная легенда гласила, что кузина Томаса, Анна Лайтвуд, которую вообще сложно было представить среди студентов Академии, заявила, что если ее отправят сюда учиться, она сбежит и подастся в тореадоры.

– М-м-м. – Да уж, ничего не скажешь, Джеймс умел красиво разговаривать с женщинами.

– А твоя мама без проблем пережила Восхождение? – с нетерпением поинтересовался Майк.

Джеймс закусил губу. Он привык, что все вокруг знают историю его матери – ребенка похищенного Сумеречного охотника и демона. Ребенок Сумеречного охотника всегда становится Сумеречным охотником, так что мать принадлежала к миру нефилимов. Но она была единственной в своем роде, и кожа ее не выносила рун. Джеймс не имел ни малейшего понятия, как объяснить все это людям, которые ничего об этом не слыхали. Он боялся, что его неправильно поймут, и это плохо отразится на маме.

– Я знаю многих, кто пережил Восхождение без особых проблем, – наконец ответил он. – Моя тетя Софи – сейчас ее зовут Софи Лайтвуд – была из простецов. Папа говорит, что в жизни не видел никого храбрее, ни до, ни после Восхождения.

– Какое облегчение! – выдохнула Эсме. – Слушай, мне кажется, я слышала о Софи Лайтвуд…

– Какое ужасное разочарование, – протянул один из парней, которых Джеймс видел вместе с Аластором Карстерсом. – Как низко пал наш Козлик Эрондейл. Сидит вместе с отстоем.

Раздался смех – это хохотали Аластор и второй его приятель. Они прошли мимо и сели за столик с другими старшекурсниками, Сумеречными охотниками, и Джеймс был уверен, что услышал несколько раз приглушенный шепот: «Козлик, Козлик!» Он почувствовал, как вскипают внутри гнев и стыд.

Что до Мэттью Фэйрчайлда, то Джеймс в его сторону даже не смотрел. Ну, может, всего раз или два. После того как Эрондейл бросил его стоять посреди столовой, Мэттью тряхнул белокурой головой и выбрал себе огромный стол. И ни словечком свой выбор не прокомментировал. Сидел между Томасом и Кристофером, словно принц со своей свитой, травил шутки и приглашал других учеников к себе за стол, так что вскоре там просто не осталось места. Он переманил нескольких Сумеречных охотников, и даже кое-кто из студентов постарше подсел послушать его байки, судя по всему, ужасно забавные. В конце концов даже Аластор Карстерс подошел к его столику на несколько минут, так что теперь их, видимо, можно было назвать друзьями.

Потом Джеймс перехватил взгляд Майка Смита – тот тоскливо разглядывал столик Мэттью. На лице мальчика отражалась печаль вечного чужака, не допущенного к общему веселью и обреченного всегда сидеть за куда менее интересным столиком и общаться с куда менее интересными людьми.

Джеймс, конечно, хотел завести друзей, но не хотел, чтобы с ним общались только за неимением лучшего. Он всегда боялся, что в его обществе окажется утомительно и скучно. И не знал, почему в книгах не учат, как говорить так, чтобы другие хотели тебя слушать.

После ужина Джеймсу все-таки пришлось обратиться к преподавателям, чтобы те помогли ему отыскать спальню. Ректор Эшдаун и Рагнор Фелл, когда он наконец нашел их, были заняты очень серьезным разговором.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сокрушалась ректор. – Мы впервые видим мага среди наших преподавателей – и мы счастливы, что вы с нами. Академии полезно будет очиститься от… м-м… пережитков прежних, не таких мирных времен.

– Благодарю вас, ректор Эшдаун, – ответил Рагнор. – Думаю, вполне достаточно будет снять голову мага со стены в моей спальне.

– Мне очень жаль, – снова извинилась Эшдаун и понизила голос: – А вы были знакомы с… э-э… с этим почившим джентльменом?

Рагнор с неприязнью уставился на нее. Хотя, может, мистер Фелл всегда так на всех смотрел.

– Если бы вам попалась отрезанная голова какого-нибудь нефилима, вам обязательно нужно было бы быть с ним знакомым, чтобы не пожелать ночевать в одной комнате с его оскверненными останками?

Третье отчаянное извинение ректора было прервано кашлем Джеймса.

– Я прошу прощения, – сказал он. – Не могли бы вы подсказать, как мне пройти к себе в комнату? Я… я, кажется, заблудился и запутался тут совсем.

– А-а, юный мистер Эрондейл, – казалось, Эшдаун почти обрадовалась, что ее перебили. – Конечно, давайте я покажу вам дорогу. Ваш отец поручил мне передать вам письмо. Я вручу вам его по пути.

Рагнор Фелл сердито хмурился им вслед. Джеймс надеялся, что не завел себе еще одного врага.

– Ваш отец сказал… ах, как все-таки очарователен валлийский язык, вы не находите? Такой романтичный! Ну так вот, он сказал: «Pob lwc, caraid». А что это значит?

Джеймс покраснел. Он считал себя уже слишком взрослым для уменьшительных имен.

– Это просто значит… это значит «Удачи!».

Спускаясь за ректором в вестибюль, мальчик не мог сдержать улыбки. Ну чей еще отец мог совершенно очаровать ректора просьбой передать сыну таинственное послание? Джеймс почувствовал, что он все-таки не одинок.

Ровно до тех пор, пока ректор Эшдаун не открыла дверь его новой комнаты, не попрощалась с ним веселым тоном и не оставила наедине с его ужасной судьбой.

Это была очень симпатичная комната: просторная, с кроватями из грецкого ореха и белыми льняными балдахинами на витых столбиках. Здесь имелся большой резной гардероб и даже книжный шкаф.

А еще здесь обнаружилось одно огорчающее и раздражающее обстоятельство. В лице Мэттью Фэйрчайлда.

Тот стоял перед столом, на котором красовалось десятка полтора щеток для волос, несколько странных бутылок и груда расчесок.

– Приветик, Джейми, – сказал Мэттью. – Мы с тобой соседи по комнате! Замечательно, правда? Уверен, что мы с тобой прекрасно уживемся.

– Джеймс, – холодно поправил Джеймс. – Зачем тебе столько расчесок?

Фэйрчайлд с жалостью глянул на него.

– Ну не думаешь же ты, что все вот это, – он широким жестом указал на собственную голову, – получилось само собой?

– Не знаю. Мне хватает одной расчески.

– Ну да, – заметил Мэттью. – Я так и понял.

Джеймс прислонил чемодан к ножке кровати, вытащил «Графа Монте-Кристо» и направился к двери.

– Джейми? – позвал Мэттью.

– Джеймс! – выплюнул Джеймс.

Фэйрчайлд расхохотался.

– Ладно-ладно. Джеймс, куда это ты собрался?

– Куда-нибудь в другое место, – заявил Джеймс и хлопнул за собой дверью.

Он не мог поверить, что судьба оказалась к нему так несправедлива, назначив делить комнату с Мэттью. Мальчик отыскал еще одну уединенную лестницу и читал допоздна, пока не решил, что уже достаточно поздно и Фэйрчайлд наверняка уснул. Джеймс прополз по коридору, зажег свечу и стал читать дальше, лежа в кровати.

Должно быть, он слишком уж зачитался. Когда Джеймс проснулся, Мэттью в комнате уже давно не было – в довершение всего, он еще и «жаворонок»! К тому же сам Джеймс безбожно опоздал на первый свой урок в Академии.

– Ну чего же еще ждать от Козлика Эрондейла!

Парня, который это заявил, Джеймс видел впервые. Кое-кто захихикал.

Эрондейл мрачно плюхнулся на стул рядом с Майком Смитом.

Хуже всего были те предметы, которые элита изучала отдельно от отстоя. Потому что сесть на них Джеймсу было не с кем.

А может, хуже всего были первые уроки. Потому что Джеймс всегда засиживался до поздней ночи, с помощью книжек отвлекаясь от своих проблем, и каждый день опаздывал. Причем во сколько бы он ни встал, Мэттью в комнате уже не было. Эрондейл начинал подозревать, что тот делает это специально, чтобы подразнить его. Сложно было представить Фэйрчайлда, спозаранку занимающегося чем-то полезным.

А может, хуже всего были практические занятия. Потому что на них Мэттью неимоверно раздражал Джеймса.

– К сожалению, я вынужден отказаться от участия в этом, – сказал Фэйрчайлд на первом занятии. – Считайте, что я устраиваю забастовку. Как шахтеры. Только делаю это гораздо более элегантно.

На следующий день он объявил:

– Я воздерживаюсь от участия в занятии на том основании, что красота священна, а в этих упражнениях нет ничего красивого.

А потом, на третий раз, просто сказал:

– Я протестую из эстетических принципов.

Мэттью и дальше продолжал нести ахинею, от которой всех разбирал смех, пока через пару недель занятий не заявил:

– Я не стану этого делать, потому что Сумеречные охотники – кретины и потому что я не хочу учиться в этой кретинской школе. Почему инцидент, который называется рождением, автоматически означает, что либо тебя оторвут от семьи и родных, либо жизнь твоя будет короткой, ужасной и полной смертоубийственных драк с демонами?

– Вы желаете, чтобы вас исключили, мистер Фэйрчайлд? – загремел преподаватель.

– Поступайте, как считаете нужным, – ответствовал Мэттью, скрестив руки на груди и улыбаясь, как ангел.

Его не исключили. Казалось, никто просто не знал, что с ним делать. От отчаяния его преподаватели начали сказываться больными.

Мэттью выполнял едва ли половину того, что должен был, и ежедневно оскорблял практически каждого в Академии – но при этом оставался невероятно популярным. Томас с Кристофером не отходили от него ни на шаг. Фэйрчайлд разгуливал по залам Академии в окружении поклонников, желавших услышать от него очередной уморительный анекдот. Их с Джеймсом комната всегда ломилась от посетителей.

А Джеймс практически все свободное время проводил на лестницах. И его все чаще называли Козликом Эрондейлом.

– Знаешь, – однажды смущенно заметил Томас, когда Джеймсу не удалось быстро выскользнуть из комнаты, – ты мог бы чуть больше с нами дружить.

– Правда? – Джеймс попытался, чтобы голос звучал не слишком радостно. – Мне бы… мне бы хотелось чаще видеться с тобой и с Кристофером.

– И с Мэттью, – добавил Томас.

Джеймс безмолвно помотал головой.

– Мэттью – один из лучших моих друзей, – почти умоляюще сказал Томас. – Если бы ты проводил с ним хоть немного времени, я уверен, он бы обязательно тебе понравился.

Джеймс глянул на Фэйрчайлда. Тот восседал на кровати и рассказывал очередную байку восьми ученикам, которые сидели на полу и благоговейно не сводили с него глаз. Мальчик перехватил взгляд Мэттью – Фэйрчайлд смотрел в их с Томасом сторону – и отвернулся.

– Общества Мэттью мне и так более чем достаточно.

– Знаешь, из-за этого ты выглядешь не таким, как все, – заметил Томас. – Ты слишком много времени проводишь с простецами. Думаю, именно поэтому прозвище к тебе так намертво приклеилось. Люди боятся тех, кто на них не похож. Они начинают думать, что все остальные тоже чем-то отличаются, а значит, лишь притворяются, что они такие же, как все.

Джеймс изумленно уставился на него.

– Ты советуешь мне избегать простецов? Потому что они не так хороши, как мы?

– Нет, я не… – начал Томас, но Эрондейл уже слишком разозлился, чтобы дать ему закончить:

– Простецы тоже могут стать героями. Тебе это должно быть известно лучше, чем мне. Твоя мать была из простецов! Отец рассказывал мне о ее подвигах – еще до Восхождения. Мы все здесь знаем великих Сумеречных охотников, которые были простецами. С чего ради нам отделять себя от тех, кому хватило храбрости попытаться стать такими же, как мы сами? От тех, кто, как и мы, хочет спасать людей? Почему мы должны считать их ниже себя, пока они не докажут, что достойны этого, – или пока не умрут? Я не буду так себя вести.

Тетя Софи ни в чем не уступала Сумеречным охотникам и еще до Восхождения славилась своей храбростью. А тетя Софи – мать Томаса. Так что Лайтвуды должны об этом знать не хуже Джеймса.

– Я не это имел в виду, – попытался оправдаться Томас. – Я даже не думал никогда об этом… вот так.

Джеймс не мог избавиться от ощущения, что обитатели Идриса вообще ни о чем никогда не думают.

– Может, ваши отцы просто никогда не рассказывали вам семейных историй, как мой папа, – предположил Джеймс.

– А может, никто не умеет слушать истории так, как это делаешь ты? – с другого конца комнаты вклинился Мэттью. – Не все же учатся.

Эрондейл глянул на соседа. Он только что услышал от Мэттью совершенно неожиданные слова.

– Я знаю одну историю, – продолжал Мэттью. – Кто хочет послушать?

– Я! – с пола раздался целый хор голосов.

– Я!

– Я!

– Только не я, – Джеймс поспешил выйти из комнаты.

Вот и еще одно напоминание о том, что есть у Мэттью и о чем Джеймсу пока остается лишь мечтать. У Фэйрчайлда есть друзья, и он явно свой для этого места. Но его это почему-то совершенно не волнует.

В конце концов преподавателей, слегших с диагнозом «передозировка Мэттью Фэйрчайлда», стало так много, что проводить тренировки назначили Рагнора Фелла. Джеймс искренне надеялся, что хотя бы маг сможет увидеть весь абсурд ситуации и понять, что Мэттью сознательно срывает занятия. Рагнор умел колдовать, а война его нисколько не интересовала.

Он разрешил Эсме вплести в гриву ее лошади ленточки, чтобы конь стал похож на скакуна благородных кровей. Он согласился с предложением Кристофера устроить таран, чтобы сбивать им деревья, – в случае осады какого-нибудь замка это умение очень бы им пригодилось. Он спокойно наблюдал, как Майк Смит большим луком заехал самому себе по голове.

– Сотрясение – это не страшно, – безмятежно заметил Рагнор. – Если только нет кровоизлияния в мозг – в таком случае действительно можно умереть. Мистер Фэйрчайлд, а вы почему не участвуете в занятии?

– Я считаю, что насилие – это омерзительно, – твердо заявил Мэттью. – Я здесь против своей воли и отказываюсь в этом участвовать.

– Неужели вы хотите, чтобы я применил свое волшебное искусство, раздел вас и запихнул в форму? – спокойно уточнил Рагнор. – Прямо здесь, на глазах у всех?

– Вот зрелище-то будет, – спокойно отозвался Мэттью.

Рагнор Фелл пошевелил пальцами, и с них сорвались зеленые искорки. Джеймс с удовлетворением отметил, что Фэйрчайлд отступил от мага на шаг.

– Но, пожалуй, для среды получится слишком зрелищно, – добавил он. – Я пойду надену форму. Можно?

– Идите, – разрешил Рагнор.

Маг разложил шезлонг и улегся на него с книжкой в руках. Джеймс отчаянно ему завидовал.

И восхищался им. Наконец хоть кому-то удалось справиться с Мэттью! После высокопарной чуши, которую Фэйрчайлд нес о воздержании от физических упражнений во имя искусства и красоты, Джеймс радостно предвкушал момент, когда тот на тренировочной площадке выставит себя дураком перед всеми.

– Есть желающие позаниматься с Мэттью, чтобы он изучил все то, что вы уже знаете? – поинтересовался Рагнор. – Потому что у меня нет ни малейшего понятия, как это сделать.

В этот момент команда во главе с Кристофером наконец-то свалила дерево своим тараном. Сумятицу и хаос, воцарившиеся среди студентов, никак нельзя было принять за желание тратить время на Мэттью.

– Я был бы счастлив преподать Мэттью урок, – вызвался Джеймс.

Он довольно неплохо управлялся с гимнастическими палками. Майка он побил десять раз из десяти, Эсме – девять из десяти, – и это он еще сдерживался, не работал в полную силу. Возможно, с Мэттью ему тоже придется себя сдерживать.

Когда Фэйрчайлд наконец появился, одетый в форму, он выглядел точь-в-точь как настоящий Сумеречный охотник. Во всяком случае, он был гораздо более похож на Сумеречного охотника, чем Джеймс. Ведь Джеймс, что греха таить, был, может, и не такой низенький, как Томас, но и далеко не высокий. Мама описывала его словечком «жилистый», что в данном случае должно было обозначать «никакого намека на мускулы».

Кое-кто из девчонок обернулся, явно обратив внимание на Мэттью в форме.

– Мистер Эрондейл вызвался провести для вас урок боя на палках, – сказал Рагнор Фелл. – Но если вы двое собираетесь друг дружку убить, отойдите, пожалуйста, подальше на поле, чтобы я вас не видел и был избавлен от необходимости отвечать на щекотливые вопросы.

– Джеймс, – произнес Мэттью тем самым голосом, который так нравилось слушать его поклонникам и который Джеймс терпеть не мог – мальчику чудилась в нем постоянная насмешка. – Так мило с твоей стороны. Кажется, я еще помню парочку приемов, которым меня научили мама с братом. Но, пожалуйста, будь со мной терпеливее. Я могу оказаться довольно неуклюжим.

Мэттью не спеша отправился вниз по полю, небрежно поигрывая палкой; солнце бриллиантами вспыхивало в его золотых волосах и на зеленой траве под ногами. Он повернулся к Джеймсу, и Эрондейл вдруг прочел в сузившихся глазах противника, что шутить тот не собирается.

А в следующее мгновение лицо Мэттью, деревья и все вокруг скакнуло вверх. Палка Фэйрчайлда резко подсекла мальчика под ноги, и Джеймс шлепнулся наземь. Он лежал, совершенно ошеломленный, не в силах встать от изумления.

– Кажется, – задумчиво заметил Мэттью, – я не так уж и неуклюж.

Джеймс с трудом поднялся на ноги, хватаясь за палку и стараясь не растерять достоинства. Фэйрчайлд встал в боевую стойку. Палка так легко и уравновешенно лежала в его руке, словно Мэттью не в бой собирался вступать, а стоял перед оркестром с дирижерской палочкой в руках. Он двигался с непринужденной грацией, присущей всем Сумеречным охотникам, – то ли играя, то ли танцуя.

С невыносимым отвращением Джеймс осознал, что Мэттью и в этом был невероятно хорош.

– Три раунда, – предложил он.

Палка в руках Фэйрчайлда внезапно превратилась в сияющий размытый круг. У Джеймса просто не было времени занять нужную позицию – резкий удар по руке, в которой он держал палку, а потом по плечу лишили его возможности защищаться. Он успел только блокировать палку Мэттью, когда та нацелилась ему на грудь, – но это оказалось ложным выпадом. Фэйрчайлд снова подсек его под колени, и Джеймс навзничь растянулся на траве. Опять.

В поле зрения появилось лицо Мэттью. Он смеялся – как обычно.

– А почему всего три? – спросил блондин. – Я могу тут крутиться и бить тебя хоть целый день.

Джеймс зацепился палкой за колени Мэттью и подставил тому ногу. Он знал, что это неправильно, но в тот момент ему было все равно.

Фэйрчайлд приземлился на траву с удивленным «Уф!», и Джеймс почувствовал себя почти отмщенным. Он откинулся на газон, почти счастливый, – и обнаружил, что сквозь травинки его разглядывает чей-то карий глаз.

– Знаешь, – медленно заметил Мэттью, – большинству людей я нравлюсь.

– Что ж… поздравляю! – выдохнул Джеймс и вскочил на ноги.

Неудачный момент он выбрал, чтобы встать. Неудачный настолько, что вполне мог бы оказаться последним в его жизни. И, быть может, оттого, что он это осознал, время замедлилось и растянулось, так что Джеймс успел увидеть все. Увидеть, как таран вырвался из рук Кристофера и его ребят. Увидеть испуганные лица всех учеников – даже Кристофера, обычно не обращающего ни на что внимания. Увидеть толстенное бревно, летящее прямо на него, и услышать предупредительный вскрик Мэттью – впрочем, слишком поздний. Увидеть, как вскакивает Рагнор Фелл, как летит прочь отброшенный им шезлонг, как поднимается его рука.

Мир превратился в скользкую серость; все вокруг двигалось страшно медленно. Все стало призрачным, иллюзорным. Таран врезался в Джеймса и полетел дальше, не причинив никакого вреда. Словно Джеймса расплескали с водой – вот на что это было похоже. Он поднял руку и вместо ладони увидел серый воздух, полный звезд.

«Рагнор спас меня», – подумал Джеймс, пока мир медленно превращался из странной яркой серости в черноту. Это было волшебство магов.

Чуть позже он узнал, что весь класс наблюдал за ним, ожидая увидеть сцену страшной смерти, а вместо этого увидел, как черноволосый мальчик растворился в воздухе и превратился в тень – тень от ничего, зловещий проем двери в пропасть на изнанке этого мира, темный и ясно видимый даже в свете яркого дневного солнца. То, что должно было стать неизбежной смертью – событием, привычным для Сумеречных охотников, – обернулось чем-то совершенно странным и оттого куда более ужасающим.

Позже Джеймс узнал, что он был совершенно прав. Его спасло волшебство.

Когда Джеймс проснулся, была ночь. И рядом с ним, у его постели, стоял дядя Джем.

Мальчик скатился с кровати и бросился в объятия дяди. Он слышал, что многих людей Безмолвные Братья пугают – своей речью, возникающей прямо у тебя в голове, своими зашитыми глазами. Но для него вид мантии Безмолвного Брата означал всегда только дядю Джема, означал верную и преданную любовь.

– Дядя Джем! – выдохнул Джеймс. Обнял его за шею, зарылся лицом в мантию, чувствуя, что хотя бы на этот краткий миг он в полной безопасности. – Что случилось? Почему я… Я чувствовал себя так странно, а теперь ты здесь, и…

И присутствие в Академии одного из Безмолвных Братьев на самом деле не означает ничего хорошего. Отец всегда придумывал для дяди отговорки, чтобы тот мог к ним приехать; однажды даже заявил, что цветочный горшок одержим демоном. Но то дома. А это – Идрис. Здесь Безмолвного Брата зовут к детям Сумеречных охотников, только если в том есть настоятельная необходимость.

– Я… я ранен? – спросил Джеймс. – Или Мэттью? Он ведь был со мной.

Никто не ранен, сказал дядя Джем. Спасибо Ангелу. Только тебе теперь придется выносить тяжелое бремя, Джейми.

И знание перелилось из одного в другого, из дяди Джема в Джеймса, – знание безмолвное и ледяное, словно открытая могила. В нем чувствовалась внимательная забота дяди Джема, но в нем же чудился и холодок, от которого по коже бежали мурашки. Вздрогнув, Джеймс отстранился от Безмолвного Брата и вцепился в дядю – словно это не был один и тот же человек. По лицу его бежали слезы, кулаки сжимали мантию монаха.

Вот оно, наследство, доставшееся ему от матери, пришедшее от смешения крови Сумеречного охотника и демона, потом снова смешанной с кровью Сумеречного охотника. Все думали, что раз кожа Джеймса спокойно переносит руны, значит, мальчик – Сумеречный охотник, и никто иной; что кровь Ангела выжгла в нем все демоническое.

Не выжгла. Даже ангельской крови не под силу прогнать тень. То, что произошло на тренировке, Джеймс сделал с собой сам; никакому колдуну – дядя Джем знал это – такое было не под силу. Джеймс мог превратиться в тень. Мог превратить себя в существо без плоти и крови вообще – всей, даже ангельской.

– Что… что я такое? – выдохнул Джеймс. Горло перехватило рыданиями.

Ты Джеймс Эрондейл, сказал дядя Джем. Тот же, кем всегда и был. Часть в тебе – от матери, часть – от отца, часть – это ты сам. Я бы не стал менять ни одну из этих частей, даже если бы мог.

А Джеймс бы это сделал. Он выжег бы из себя эту часть, вырвал бы ее, сделал бы что угодно, лишь бы избавиться от нее. Его предназначение – стать Сумеречным охотником, и он всегда знал, что станет им. Но не будут ли другие Сумеречные охотники сражаться с ним – из-за того ужаса, который неизбежно станет всем известен?

– А я… Меня вышвырнут из школы? – прошептал он прямо в ухо дяде.

Нет, ответил тот. Легкое чувство горя и гнева тронуло душу Джеймса и тут же отступило. Но я считаю, что тебе нужно уехать отсюда. Все будут теперь бояться, что ты… что ты станешь дурно влиять на детей, пятнать их чистоту. Тебя хотят отправить туда, где живут ученики из простецов. Очевидно, никого не заботит, что станется с простецами, и еще меньше заботит, что станется с тобой. Поезжай домой, Джеймс. Я отвезу тебя туда, только скажи.

Джеймс очень хотел домой. Он хотел этого сильнее всего на свете, и это желание рождало в нем боль, словно все кости в теле были переломаны и не смогут срастись, пока он не окажется дома. Там его любят. Там он в безопасности. Там его тут же окружили бы заботой и теплом.

Вот только…

– Как ты думаешь, каково будет маме, – прошептал Джеймс, – если она узнает, что меня вышвырнули из-за… Она же будет думать, что это случилось из-за нее.

Его мама… Серьезные серые глаза, нежное, словно цветок, лицо. Такая же тихая, как Джеймс, и такая же острая на язык, как отец. Джеймс мог стать пятном позора на лике этого мира, мог стать дурным примером для отпрысков благородных Сумеречных охотников. Он готов был с этим смириться. Он, но не мама. Только не мама – добрая, любящая и любимая, воплощение всех желаний и истинное благословение на земле.

Джеймс не мог вынести даже мысли о том, как будет чувствовать себя его мать, если решит, что это она обрекла его на страдания. Только одним способом он мог уберечь ее от душевных мук: окончить Академию и убедить всех, что он ничем не отличается от остальных.

Джеймс рвался домой. Ему не хотелось больше видеть ни единого лица в Академии. Он трус. Но, видимо, все-таки не настолько, чтобы сбежать от собственных терзаний и взвалить их на плечи матери.

Никакой ты не трус. Я помню, в те времена, когда я еще был Джеймсом Карстерсом, твоя мама узнала, что никогда не сможет иметь детей. По крайней мере, так ей сказали. И ее это сильно мучило. Она думала, что никогда не сможет быть как все. Но я сказал ей, что тому, кому она предназначена, до всего этого не будет никакого дела. Так, конечно, и случилось: твой отец, лучший из всех мужчин на свете, даже не обратил внимания, что она не такая, как все. Я только не говорил ей… Мне не пришло в голову, как сказать девушке о том, что ее смелость, ее борьба со своими страхами и сомнениями очень меня тронули. Она сомневалась в себе, но я в ней никогда не сомневался. И никогда не усомнюсь в тебе. Сейчас я вижу в тебе ту же смелость, которую когда-то видел в ней.

Джеймс плакал, вытирая слезы краешком мантии дяди Джема, словно он был совсем крошкой, младше даже Люси. Он знал, что мама храбрая, но никогда не думал, что храбрость можно ощущать вот так: не как что-то прекрасное, а как чувство, которое может разорвать тебя на куски.

Если бы ты видел мир людей таким, каким его вижу я, – сказал дядя Джем. Шепот звучал прямо в голове у Джеймса. – Для меня в нем очень мало тепла и радости. Я очень далек от всех людей. В целом мире мне сияют лишь четыре теплые и радостные звезды. И они всегда горят для меня так ярко, что не дают забыть о том человеке, которым я когда-то был. Твоя мать, твой отец, Люси и ты. Ваша любовь. Биение ваших жизней. Ваш свет. Если тебя начнут упрекать за то, кто ты есть, никого не слушай. Ты – пламя, которое нельзя погасить. Ты – звезда, которую нельзя потерять. Ты – тот, кем был всегда. Этого достаточно и даже больше чем достаточно. А тот, кто смотрит на тебя и видит лишь тьму, – просто слепец.

– Слепее Безмолвных Братьев? – всхлипнул Джеймс.

Дядя Джем стал Безмолвным Братом, когда был еще очень молод, и вот что странно: на щеках его были начертаны руны, но глаза его, хоть и все время прятались в тени, зашиты все-таки не были. Хотя Джеймс все равно никогда не знал, что дядя видит – и видит ли вообще хоть что-нибудь.

В голове Джеймса раздался смех. Раз самому мальчику было сейчас точно не до смеха, значит, это смеялся дядя Джем. Джеймс позволил себе еще мгновение повисеть на нем и сказал сам себе, что не сможет попросить дядю Джема отвезти его домой, или в Город Молчания, или куда-нибудь еще, раз уж дядя не бросает его здесь, в Академии, полной незнакомцев, которым Джеймс никогда не нравился и которые теперь только сильнее его возненавидят.

Да, слепее Безмолвных Братьев, – согласился дядя Джем. – Потому что я тебя вижу, Джеймс. И всегда буду смотреть на тебя в поисках света.

Но если бы Джеймс мог представить, во что превратится его жизнь в Академии с того дня, он тут же бы попросил дядю отвезти его домой.

Он не ожидал, что, когда подойдет к столу, Майк Смит в ужасе вскочит на ноги.

– Иди садись с нами, – позвал испуганного мальчишку Клайв Картрайт, один из приятелей Аластора Карстерса. – Может, ты и простец, но по крайней мере не чудовище.

Майк тут же благодарно воспользовался приглашением.

Джеймс видел, как вздрогнула Эсме, когда он прошел мимо нее в вестибюле, и не стал больше причинять ей неудобство своим присутствием.

Все было бы не настолько плохо, если бы это происходило не в Академии. Не в этих священных залах, где дети росли и готовились к Восхождению или учились служить Ангелу.

Но Академия – школа, а школы все одинаковы, даже в мире Сумеречных охотников. Джеймсу уже доводилось читать о них; он знал, что однокашники запросто могут объявить кому-нибудь бойкот. Он знал, как ненависть, словно пожар, может распространяться по классу – например, ненависть к простецам и вообще ко всем, кто не такие, как Сумеречные охотники.

А Джеймс был совсем не такой. Настолько не такой, простецам и во сне не снилось. Настолько не такой, что Сумеречные охотники вряд ли бы в это поверили, если бы не видели собственными глазами.

Он вышел из комнаты Мэттью и стал спускаться в темноту. Ему выделили отдельную спальню, потому что даже простецы перепугались настолько, что отказывались спать с ним в одной комнате. Кажется, даже ректор Эшдаун его побаивалась.

Его боялись все.

Окружающие вели себя так, словно при виде него хотели осенить себя крестом, но потом вспоминали, что он хуже вампира и крест тут не поможет. Они вздрагивали, когда его взгляд останавливался на ком-нибудь из них, словно желтые дьявольские глаза Джеймса могли прожечь дыру в их душах.

Дьявольские Глаза.

Джеймс то и дело слышал этот шепот. Он и не думал, что станет жалеть о тех временах, когда его называли всего лишь Козликом.

Мальчик никогда ни с кем не разговаривал. Садился всегда на самые дальние места, ел быстро, как только мог, и торопливо убегал, чтобы остальным не приходилось за едой смотреть на него. Он крался по коридорам Академии, словно жуткая, наводящая ужас тень.

Дядя Джем стал Безмолвным Братом, потому что иначе он бы умер. У дяди Джема было свое место в мире, были друзья и дом, и самым страшным для него стало то, что он не мог отныне оставаться в том месте и с теми людьми, которых любил. После того как дядя навещал их, мать иногда подолгу стояла у окна, глядя на улицу, в конце которой исчезла фигура Джеймса Карстерса, а отец сидел в музыкальной комнате, не сводя глаз со скрипки, к которой никогда не прикасались ничьи пальцы, кроме пальцев дяди.

Вот она, трагедия жизни его родителей и дяди Джема.

А как быть, если у тебя в мире вообще нет своего места? Если некому тебя любить? Если не можешь быть ни Сумеречным охотником, ни магом, ни кем-то еще?

Тогда это, может быть, даже не трагедия. Это хуже.

Тогда, может быть, ты – никто?

Джеймс потерял покой и сон. Едва задремав, он нередко вскакивал, испугавшись, что сейчас провалится в другой мир – мир мрака, где он сам – всего лишь призрак среди призраков. Он не хотел знать, как это с ним случилось. И приходил в ужас от мысли, что это может повториться.

Наверное, те, кто окружал его здесь, в Академии, были бы рады, если бы это произошло. И надеялись, что это все-таки случится. И молились, чтобы он стал призраком и оставил их всех в покое.

Однажды утром Джеймс проснулся и понял, что больше ни мгновения не сможет выносить темноту и тяжесть каменных плит, нависающих над головой. Пошатываясь, он поднялся по лестнице и вышел во двор.

Джеймс думал, что ночь еще не закончилась, но небо на востоке уже посветлело от утренних лучей, а звезды исчезли с небосвода. Единственным цветом, разнообразившим белизну неба, был серый – темные тучи призраками вились вокруг убывающей луны. Чуть накрапывал дождь, холодными булавочными уколами впиваясь в кожу. Мальчик присел на каменную ступеньку крыльца у черного хода Академии, поднял ладони к небу и смотрел, как серебристые струйки просачиваются между пальцами. Он хотел бы, чтобы дождь смыл его с лица земли – раньше, чем наступит очередное утро.

Подумав об этом, Джеймс уставился на свою руку. И это случилось. Он почувствовал, как изменения волной прошли по его телу, и увидел, что ладонь стала темной и полупрозрачной. Капли дождя пролетали сквозь тень руки, словно ее тут и вовсе не было.

Джеймс задумался, что сказала бы Грейс, если бы могла его сейчас видеть.

А потом услышал, как хрустит гравий у кого-то под ногами, услышал глухие шаги бегущего человека. Вбитые отцом на тренировках рефлексы заставили его вытянуть шею, чтобы посмотреть, не преследует ли кто-нибудь этого человека, не попал ли он в беду.

Мэттью Фэйрчайлд бежал так, словно за ним гнались.

Странно. На нем была форма Сумеречных охотников, которую, Джеймс знал, блондин надел бы только под страхом смерти. Еще более странным казалось то, что Мэттью Фэйрчайлд занимался физическими упражнениями – по его собственным словам, совершенно несовместимыми с человеческим достоинством. Он бежал быстрее, чем бегал любой из студентов на тренировках – может, даже быстрее, чем все бегуны, которых когда-либо видел Джеймс. И на лице его застыла мрачная, упрямая решимость.

Недоуменно хмурясь, Джеймс наблюдал за Фэйрчайлдом. Наконец тот взглянул на небо, остановился и поплелся обратно к Академии. Испугавшись, что его сейчас обнаружат, Джеймс уже приготовился выпрыгнуть из укрытия и припустить к другой двери, но Мэттью не обратил на черный ход никакого внимания.

Вместо этого он подошел к стене Академии. Такой странный и серьезный в своей черной форме, со светлыми волосами, растрепавшимися от ветра и намокшими от дождя, Мэттью подставил лицо под струи воды, льющиеся с неба. Выглядел он в этот момент совершенно несчастным – ничуть не радостнее Джеймса.

Бессмыслица какая-то. У Мэттью Фэйрчайлда было все и всегда, а у Джеймса – даже меньше, чем ничего. И от этого он разозлился.

– Что с тобой стряслось? – крикнул он.

Мэттью вздрогнул всем телом, едва не подпрыгнув. Повернувшись к Джеймсу, он уставился на бывшего соседа по комнате немигающим взглядом.

– Чего?

– Возможно, ты все-таки успел заметить, что моя жизнь сейчас не подпадает под определение идеальной, – процедил Джеймс. – Так что, может, перестанешь ломать трагедию одного актера из-за каких-то пустяков и…

Мэттью больше не прислонялся к стене Академии, а Джеймс больше не сидел на ступеньке. Оба стояли, и на этот раз не на тренировочной площадке. Эрондейлу вдруг пришла в голову мысль, что они сейчас подерутся, – и если это случится, они могут здорово друг дружку изувечить.

– О, прошу прощения, Джеймс Эрондейл, – осклабился Мэттью. – Я и забыл, что тут никто не может даже слово сказать или вздохнуть, не подвергшись вашей объективной критике. Видимо, я действительно разыгрываю спектакль из-за каких-то пустяков, раз ты так говоришь. Ангелом клянусь, я бы с радостью поменялся с тобой местами! Вот сию же секунду.

– Ты бы поменялся со мной местами? – заорал Джеймс. – Какую чепуху ты несешь! Я и не знал, что ты такой тупой. Зачем бы тебе это понадобилось? И зачем ты вообще это сказал?

– Может, затем, что у тебя есть все, чего я хочу? – прорычал Мэттью. – А тебе это, кажется, даже не нужно.

– Что? – ошеломленно переспросил Джеймс. Он что, угодил в параллельный мир, где небо – это земля, а дни недели идут задом наперед? Потому что иного объяснения этому просто нет. – Что? Что у меня есть такого, чего не хватает тебе?

– Тебя отправят домой по первому же требованию, – ответил Фэйрчайлд. – Они всеми силами пытаются тебя выгнать. А меня, что бы я ни делал, никто никогда отсюда не вышвырнет. Ну, неудивительно. Не исключать же из Академии сына Консула.

Джеймс моргнул. Капли дождя скользили по лицу, вниз по шее, заливались за воротник, но он едва их чувствовал.

– Ты хочешь… чтобы тебя исключили?

– Я хочу домой, понятно? – выплюнул Мэттью. – Я хочу к отцу!

– Что? – так же ошеломленно снова переспросил Джеймс.

Мэттью мог как угодно оскорблять нефилимов, но что бы он ни сказал, ему все сходило с рук. Джеймс думал, что Фэйрчайлд просто развлекается таким образом, чего Джеймс никогда не мог себе позволить. Но ему и в голову не приходило, что на самом деле Мэттью ужасно несчастен. До сих пор он никогда даже не упоминал дядю Генри.

Лицо Фэйрчайлда перекосила гримаса, словно он вот-вот разрыдается. Он смотрел мимо Джеймса, куда-то далеко, а когда наконец заговорил, голос его был мрачен.

– Ты, наверное, думаешь, что Кристофер плохой. Мой отец гораздо хуже. В сто раз хуже Кристофера. В тысячу. Потому что опыт в этом деле у него куда больше, чем у Кристофера. Он рассеянный до невозможности и… и он не может ходить. Он может возиться с каким-нибудь новым устройством, или писать своему другу-магу в Америку об этом устройстве, или выяснять, почему какое-то из прежних устройств взорвалось, – и даже не замечать при этом, что у него уже горят волосы. Я не преувеличиваю и не шучу. Я лично тушил на нем волосы! Мама всегда занята, а Чарльз Буфорд вечно таскается за ней и изображает из себя начальство. Я – единственный, кто заботится об отце. Единственный, кто его слушает. Я не хотел уезжать в школу и бросать его, и я сделаю все, чтобы меня отсюда вышвырнули и я смог вернуться домой.

Джеймс хотел уже сказать: «А я не забочусь об отце. Это он обо мне заботится», – но испугался, что это может прозвучать слишком жестоко – учитывая, что Мэттью никогда не мог вот так запросто и безоговорочно положиться на своего отца.

Джеймс невольно задумался о том, что рано или поздно наступит время, когда отец перестанет казаться ему всезнающим, способным решить любую проблему и быть для сына всем на свете. От этой мысли ему стало неприятно.

– Значит, ты пытался сделать так, чтобы тебя отчислили? – еле ворочая языком, спросил Джеймс.

Мэттью нетерпеливо махнул рукой, словно раскалывая невидимую морковь невидимым ножом.

– Да. Это я и пытаюсь тебе сказать. Но они никогда этого не сделают. Я тут уже костьми лег, чтобы они поверили, что Сумеречного охотника из меня не выйдет, – но все это без толку. Что не так с ректором, спрошу я тебя? Ей что, крови хочется?

– Что Сумеречного охотника из тебя не выйдет… – повторил Джеймс. – Так, стало быть, ты… ты не веришь в весь этот бред о том, что насилие – это омерзительно, об истине, о красоте и об Оскаре Уайльде?

– Почему же? – торопливо возразил Мэттью. – Верю. Мне правда нравится Оскар Уайльд. И красота. И истина. Я по-прежнему считаю, что это дикая глупость – заявлять, что мы не можем быть художниками, поэтами, не можем создавать прекрасное. Будто бы все, что мы можем, – это убивать. Мой отец и Кристофер – гении, ты знал об этом? Настоящие гении. Как Леонардо да Винчи. Был такой простец, который…

– Я знаю, кто такой Леонардо да Винчи.

Мэттью покосился на него и улыбнулся. Это была та самая улыбка, плавно разгорающаяся, как восход солнца, и Джеймс почувствовал, как его захлестывают чувства, противостоять которым он не мог.

– Ну конечно знаешь, Джеймс, – отозвался Фэйрчайлд. – Я просто на секунду забыл, с кем разговариваю. В общем, отец с Кристофером реально потрясающие. Их изобретения уже изменили всю жизнь Сумеречных охотников, дали им новые способы передвижения и новое оружие для борьбы с демонами. Но все Сумеречные охотники всегда будут смотреть на них свысока. И никогда не поймут, что такого ценного они изобрели. А тех, кто хочет писать пьесы или рисовать великолепные картины, – тех они выкинут из своего общества, как приблудных щенков.

– И ты… ты хочешь этого? – нерешительно спросил Джеймс.

– Нет, – отозвался Мэттью. – Я рисую как курица лапой. И уж конечно, не умею писать пьесы. О моих стихах лучше вообще промолчать. Но я умею ценить искусство. Я – прекрасный зритель. Самый лучший в Англии.

– Но ты, наверное, мог бы стать… э-э… актером, – предположил Джеймс. – Когда ты говоришь, тебя слушают все. Особенно когда истории рассказываешь.

Да и лицо у Мэттью было такое, что он явно неплохо смотрелся бы на сцене.

– А что, отличная мысль, – поддержал Мэттью. – Но я бы все-таки не хотел, чтобы меня вышвырнули из Идриса. Иначе я не смогу видеться с отцом. И я правда считаю, что насилие – это омерзительно и совершенно бессмысленно, но… это единственное, в чем я по-настоящему преуспел. Строго говоря, мне это даже нравится. Так что перед нашими учителями я скорее притворяюсь. Жаль, что я не способен создавать прекрасное, делая мир красивее, вместо того чтобы раскрашивать его в цвета крови, чем я сейчас занимаюсь. Но это ты и так уже понял.

Он пожал плечами.

Джеймс понял, что драться им сегодня, похоже, не придется. Он отступил на шаг и вновь присел на ступеньку – просто чтобы не упасть.

– Я думаю, Сумеречные охотники могут нести в мир красоту, – сказал он. – Хотя бы тем, что спасают жизни. Я знаю, что уже говорил тебе об этом, но это и правда важно. Те люди, которых мы спасаем, – как знать, кто они? Любой из них может оказаться очередным Леонардо да Винчи, или Оскаром Уайльдом, или просто очень добрым человеком, который станет распространять вокруг себя красоту и гармонию. Или хотя бы просто тем, кто кого-то любит – или тем, кого кто-то любит, как ты своего отца. Может, ты и прав, что мы, Сумеречные охотники, в чем-то ограничены по сравнению с простецами и у нас нет таких возможностей, как у обычных людей, – но мы даем обычным людям возможность жить. Вот для чего мы рождены. Это наше преимущество и наша честь. И я не собираюсь убегать из Академии. Я вообще ни от чего не собираюсь убегать. Я могу вынести руны, и это делает меня Сумеречным охотником, – и я им стану, хотят нефилимы того или нет.

– Чтобы стать Сумеречным охотником, не обязательно было приезжать в Академию, – заметил Мэттью. – Вас же могли тренировать в Институте, как когда-то дядю Уилла. Вот чего я хочу. Потому что только так я смогу оставаться со своим отцом.

– Мог бы. Но… – Джеймс смутился. – Я не хочу, чтобы меня отправили домой. Мама захочет узнать, почему меня выгнали.

Мэттью некоторое время ничего не отвечал. Слышен был только звук льющегося сверху дождя.

– Я люблю тетю Тесс, – наконец вымолвил он. – Я никогда не бывал в Лондоне, потому что не хотел надолго оставлять отца. Но всегда хотел… хотел, чтобы она почаще приезжала в Идрис.

Эти слова стали для Джеймса очередным болезненным откровением – не то чтобы плохим, но, скорее, неприятным и неизбежным. Конечно, мать с отцом очень редко приезжали в Идрис. Конечно, Джеймс с Люси росли в Лондоне практически оторванными от остальной их семьи.

Потому что в Идрисе жили не только родственники. В Идрисе жили высокомерные Сумеречные охотники, которые считали маму недостойной ходить с ними по одним улицам, а отец никогда никому не позволил бы оскорблять свою жену.

И вот теперь все станет только хуже. Теперь люди станут шептаться, что свою заразу Тесс передала детям. Станут говорить ужасные вещи о Люси – о его маленькой, веселой и смешливой сестренке. Нет, ей нельзя учиться в Академии.

Мэттью откашлялся.

– Кажется, я могу тебя понять. Я, наверное, мог бы перестать завидовать тому, что ты можешь уехать из школы. Я, наверное, даже могу понять, что твои цели благородны. Но я все еще не понимаю, почему ты так явно показываешь, что терпеть меня не можешь. Знаю-знаю, ты совершенно необщительный тип и больше всего хотел бы забиться куда-нибудь с книжкой и так все время и сидеть, но для меня это просто кошмар. Довольно унизительно, знаешь ли. Большинству людей я нравлюсь, я тебе уже говорил об этом. Причем мне даже не нужно специально стараться.

– Да, ты очень хороший Сумеречный охотник, Мэттью, и тебя все любят, – отозвался Джеймс. – Спасибо, что объяснил.

– Я тебе не нравлюсь! – воскликнул Фэйрчайлд. – Хотя и пытался это изменить. А ты, похоже, непрошибаемый.

– Дело в том, – медленно произнес Джеймс, – что мне больше нравятся очень скромные люди. Не выпячивающие себя почем зря. Понимаешь?

Повисла пауза. Мэттью понадобилось несколько секунд, чтобы обдумать слова Джеймса. А потом он разразился хохотом. Эрондейл поразился, как радостно звучит этот смех. Отчего-то ему еще больше захотелось высказать Фэйрчайлду всю правду. Пусть даже унизительную для него самого.

Джеймс зажмурился и выпалил:

– Я тебе завидовал.

Когда он открыл глаза, Мэттью не сводил с него осторожного взгляда, словно ожидая какого-то подвоха.

– С чего вдруг?

– Ну, тебя-то никто не считает дьявольским отродьем.

– Да, но – только без обид, Джеймс! – тебя им тоже никто не считает. Кроме тебя самого, – внес ясность Мэттью. – Ты – уникальное явление в этой школе. Как скульптура цыпленка-воина, если бы она у нас была. Я, кстати, не нравился тебе еще до того, как всем стало известно, что ты «дьявольское отродье». Что ж, полагаю, ты просто щадил мои чувства. Очень мило с твоей стороны. Я пони…

– Я не необщительный тип, – перебил Джеймс. – Не знаю, с чего вдруг тебе в голову пришла такая идея.

– Видимо, из-за твоей необщительности, не? – предположил Мэттью.

– Я – книжный червь, – объяснил Джеймс. – Я все время читаю книги и понятия не имею, как разговаривать с людьми. Если бы я был девушкой и жил в прошлом веке, люди прозвали бы меня синим чулком. Хотел бы я уметь разговаривать с людьми так, как ты. Хотел бы, как ты, улыбаться людям и влюблять их в себя. Хотел бы рассказывать истории, да так, чтобы слушали все кругом. Хотел бы, чтобы люди толпились вокруг меня, куда бы я ни пошел. Нет, последнее, пожалуй, неправда, потому что люди меня все-таки немного пугают. Но я хотел бы делать все то же самое, что и ты, точь-в-точь. Хотел бы дружить с Томасом и Кристофером, потому что они мне нравятся и потому что, как мне кажется, мы с ними похожи, и сам хотел бы им нравиться. Ты завидуешь, что я могу в любой момент вылететь из школы? А я завидовал тебе с самого начала. Завидовал всему, что с тобой связано. И завидую до сих пор.

– Подожди, – перебил Мэттью. – Постой-ка. Я тебе не нравлюсь, потому что я слишком очарователен?

Он запрокинул голову и захохотал. Он хохотал, и хохотал, и хохотал, и никак не мог остановиться. Он даже подошел и сел на ступеньку рядом с Джеймсом – но его все равно разбирал смех.

– Хватит, Мэттью, – проворчал Джеймс. – Хорош смеяться. Я тут тебе душу открываю, делюсь самым сокровенным, а ты смеешься. Это, знаешь ли, очень обидно.

– Все это время у меня было отвратительное настроение, – наконец сказал Мэттью. – Ты думаешь, что до сих пор я был очаровательный? Да ты себе даже не представляешь…

Джеймс ткнул его кулаком в плечо, не в силах сдержать улыбку. Он видел, что Мэттью это заметил и очень собой гордится.

Чуть позже, за завтраком, Мэттью провел Джеймса прямо к своему столу, за которым сидели только Томас с Кристофером. Оба, кажется, были очень рады его видеть. Джеймс этому даже не удивился – слишком много сюрпризов свалилось на него за одно это утро.

– О, ты решил перестать ненавидеть Мэттью? – спросил Кристофер. – Очень рад. Тебе удалось задеть его за живое. Хотя мы не должны с тобой об этом разговаривать. – Он мечтательно уставился на корзину с хлебом, словно это была потрясающая картина. – Прости, я забыл.

Томас положил голову на стол.

– И как же у тебя это получилось?

Мэттью дотянулся и похлопал Томаса по спине, а другой рукой выхватил из-под руки Кристофера горящую свечу – иначе рукав точно загорелся бы, – и с виноватой улыбкой передал свечу Джеймсу.

– Если когда-нибудь увидите Кристофера рядом с открытым огнем, держите его подальше от пламени. Ну, или пламя уберите подальше от него. Творите добрые дела вместе со мной. А то мне вечно самому приходится быть начеку.

– Должно быть, это нелегко, когда тебя все время окружают… м-м… обожатели, – заметил Джеймс.

– Ну-у… – протянул Мэттью и помолчал. – Может быть… – он снова помолчал. – Может, я и правда немного… хватил лишку. «Ты что, не хочешь дружить со мной? Но ведь остальные-то уже дружат. Так что ты совершаешь большую ошибку». Может, я действительно перестарался? Вполне вероятно.

– Ты закончил? – спросил Томас. – Слава Ангелу. Ты же знаешь, как меня нервирует, когда вокруг много народа! Ты знаешь, что я никогда не могу придумать, что бы им сказать! Я не остроумен, как ты, не могу оставаться выше всего этого, как Джеймс, и не витаю вечно в облаках, как Кристофер. Я приехал в Академию, чтобы сбежать от собственных сестер, которые вечно мной помыкали, но даже сестры бесили меня куда меньше, чем эти летающие кругом тараны и вечные сборища по вечерам. Можно мы хоть иногда будем сидеть в тишине и покое?

Джеймс уставился на Томаса.

– Неужели кто-то и вправду считает, что я «выше всего этого»?

– Нет. Большинство считает тебя «дьявольским отродьем», – с готовностью отозвался Мэттью. – Или уже забыл?

Томас как будто хотел снова повесить нос, но воспрянул духом, увидев, что Джеймс на него не обиделся.

– А почему они так считают? – вежливо вклинился Кристофер.

Джеймс удивленно воззрился на него.

– Потому что я превратился из живого человека в призрачную тень?

– О-о, – отозвался Кристофер. Его задумчивые лавандовые глаза на мгновение сфокусировались. – Это очень интересно, – обратился он к Джеймсу. – Может, ты разрешишь нам с дядей Генри поставить на тебе кое-какие эксперименты? Мы могли бы начать прямо сейчас.

– Нет, не могли бы, – возразил Мэттью. – Никаких экспериментов до завтрака. Добавь это в свой список, Кристофер.

Кристофер вздохнул.

Вот так у Джеймса и появились друзья. Он полюбил Томаса с Кристофером именно так, как всегда себе представлял.

Но из новых друзей Мэттью все-таки нравился ему больше всех. Фэйрчайлд всегда охотно разговаривал о книгах, которые Джеймс прочел, или рассказывал им истории – ничуть не хуже тех, что в книгах. Он всегда старался разыскать Джеймса, когда того по тем или иным причинам с ними не было, и столь же усердно защищал Джеймса от остальных, когда они были все вместе. Прежде Эрондейлу почти не о чем было писать домой, а теперь во всех своих письмах он рассказывал о Мэттью Фэйрчайлде.

Правда, Джеймс подозревал, что Мэттью, скорее всего, испытывает к нему только жалость. Ведь он всегда присматривал за Кристофером и Томасом – так же заботливо, как за своим отцом. Мэттью просто был добр.

Но теперь все шло именно так, как должно было пойти с самого начала. Теперь Джеймс с огромным удовольствием разделил бы комнату с Мэттью – если бы этот вопрос сейчас вообще стоял.

– Почему тебя зовут Дьявольскими Глазами, Джеймс? – однажды спросил Кристофер, когда они все сидели вокруг стола и изучали рассказ Рагнора Фелла о Первых Договорах.

– Потому что у меня золотые глаза, словно горящие зловещим адским пламенем, – ответил Джеймс. Он как-то подслушал эту фразу у одной из учениц и посчитал, что это звучит очень поэтично.

– А-а, – протянул Кристофер. – Стало быть, ты похож на своего дедушку? Того, который демон, я имею в виду.

– Слушай, нельзя вот так запросто спрашивать у человека, похож ли он на своего дедушку-демона! – возмутился Томас. – В следующий раз ты, видимо, спросишь профессора Фелла, не похож ли он случаем на одного из своих родителей – того, который демон! Ой, ты только смотри не задавай ему этот вопрос! У него язык раздвоенный, как у змеи, – кто его знает, вдруг он и ужалить может?

– Фелл? – заинтересовался Кристофер.

– Наш учитель, – отозвался Мэттью. – Зеленый.

Кристофер, казалось, искренне удивился:

– У нас есть зеленый учитель?

– Джеймс похож на своего отца, – неожиданно заявил Фэйрчайлд и задумчиво перевел на Джеймса взгляд сощуренных смеющихся глаз. – Или будет похож, когда покажется из-за книги и перестанет смахивать на обложку, торчащую углами во все стороны.

Джеймс медленно поднял открытую книгу еще выше, чтобы совсем спрятать лицо, но тайно порадовался тому, что услышал.

Теперь, когда Джеймс подружился с Мэттью, многие переменили о нем свое мнение. Эсме, перехватив Джеймса в одном из темных углов, извинилась за то, что Майк выставил себя идиотом. И попросила, чтобы он, Джеймс, не толковал это проявление дружеского участия в каком-то романтическом смысле.

– Потому что вся моя нежность – для Мэттью Фэйрчайлда, – добавила она. – Пожалуйста, замолви там за меня словечко.

Жизнь с каждым днем становилась все лучше и лучше. Но до идеала ей было еще далеко. Некоторые по-прежнему его боялись, по-прежнему шипели в спину «Дьявольские Глаза» и бормотали что-то о нечистых тенях.

– Pulvis et umbra sumus, – однажды вслух заметил Джеймс, когда услышал уже неприлично много шепотков. – Отец иногда это повторяет. Мы – всего лишь прах и тени.

Некоторые ученики принялись тревожно переглядываться.

– Что он сказал? – громким взволнованным шепотом спросил Майк Смит.

– Это не язык демонов, клоун, – резко ответил Мэттью. – Это латынь.

Но несмотря на все усилия Фэйрчайлда, шепотки раздавались все громче и громче. Джеймс ждал неминуемой катастрофы.

А потом настало время очистить лес от демонов.

– Я встану в пару с Кристофером, – тоном смирившегося узника заявил Томас на следующей тренировке.

– Отлично. Я тогда выбираю Джеймса, – отозвался Мэттью. – Он все время напоминает мне о благородстве Сумеречных охотников. Не дает сбиться с пути истинного. Если я когда-нибудь с ним расстанусь, мне тут же придется разрываться между истиной и красотой. Так что никуда тут не денешься.

Преподаватели, кажется, были ужасно рады, что Мэттью Фэйрчайлд теперь принимал участие в тренировках, кроме тех, которые устраивались исключительно для элиты. На них, как сообщал Томас, Мэттью по-прежнему оставался совершенно безнадежным.

Джеймс понятия не имел, почему преподаватели так беспокоились. Ведь очевидно же было, что, стоит только кому-нибудь из них оказаться в опасности, Мэттью тут же грудью встанет на защиту.

Эрондейл лишний раз порадовался, что Фэйрчайлд идет с ними, когда они все отправились в лес. День был ветреный, и Джеймсу казалось, что каждое дерево наклоняется, чтобы провыть ему в ухо что-то угрожающее. Старшекурсники развесили по деревьям пиксиды – ящики-ловушки с самыми маленькими и практически не опасными демонами. Но все-таки это были настоящие пиксиды с настоящими демонами, и студентам предстояло сражаться с ними. Такие ловушки уже практически вышли из употребления, но по-прежнему иногда использовались для безопасной перевозки демонов с места на место. Хотя, конечно, употреблять в одном предложении слова «безопасный» и «демоны» по меньшей мере странно.

Тетушку Джеймса, Эллу, которую он даже никогда и не видел, убил демон из такого точно ящика, когда она была совсем маленькой, младше, чем Джеймс сейчас.

Казалось, даже деревья нашептывают им о демонах.

Но Мэттью шел рядом, тоже вооруженный с головы до ног. Джеймс был практически уверен, что он сам сможет убить маленького, лишенного практически всей своей силы демона. А раз уж он был уверен в себе, то в Мэттью сомневаться ему и вовсе не стоило.

Они ждали, прислушиваясь; шли вперед; снова прислушивались. Среди деревьев раздалось шуршание, через пару секунд оказавшееся всего лишь возней одинокого кролика и шелестом ветра в ветвях.

– Может, старшекурсники забыли открыть наш буфет с демонами, – предположил Мэттью. – Ведь сегодня прекрасный весенний день. В такое время голова забита любовью и цветочками, а не демонами. Хотя кто я такой, чтобы судить…

Он резко замолчал и сжал руку Джеймса, крепко сплетя пальцы. Джеймс посмотрел туда же, куда смотрел друг, и увидел то, что Мэттью заметил в вереске.

Клайв Картрайт, друг Аластора.

Мертвый.

Глаза у него были открыты, пялились в пустоту. Одной рукой он сжимал пустую пиксиду.

Джеймс вцепился в руку Мэттью и потянул его по кругу, лихорадочно оглядываясь и выжидая, не появится ли откуда-нибудь демон. Он мог точно сказать, что тут случилось. Клайв решил: пусть-ка Дьявольские Глаза чуть поволнуется – все равно демоны не тронут себе подобного. А он тем временем избавится от «дьявольского отродья» раз и навсегда, отправив по его следу демона посерьезнее.

Но все пошло немного не так.

Джеймс не смог бы определить, что это был за демон, но вопрос отпал сам собой, когда монстр выступил им навстречу из лесной чащи.

Ветис. Очень похожий на человека, но не совсем. Его серое чешуйчатое тело шуршало по опавшим листьям. Демон поднял руки, увенчанные головами, похожими на змеиные; они принюхивались, как пойнтеры на охоте.

Джеймс перешел в форму тени совсем легко, даже не задумавшись, словно нырнул в воду, чтобы спасти тонущего. Невидимый, мальчик подбежал к ветису, занес меч и отсек с руки демона одну из его принюхивающихся голов. Повернувшись к следующей голове, он собрался уже позвать Мэттью, но оглянулся и ясно, несмотря на искрящуюся серость мира вокруг, разглядел друга. Мэттью уже вступил в схватку, напряженный и взвинченный. Глаза его сузились; в их глубине Джеймс разглядел решительность, которая всегда пряталась за смехом и становилась видна только в такие вот моменты.

Мэттью выстрелил ветису прямо в голову – в голову монстра с красными глазами и острыми зубами, сидящую на короткой шее. Джеймс тем временем отрубил с руки демона оставшуюся голову. Ветис покачнулся и рухнул на бок, дергаясь, словно в припадке.

Джеймс понесся через лес, через ветер и шепот листвы. Он уже ничего не боялся. Мэттью бежал следом за ним. Аластор и второй его приятель оты скались в чаще – прятались за деревьями. Джеймс подполз к ним – тень среди танцующих теней деревьев, колеблемых ветром, – и приставил к горлу Аластора меч.

Пока Джеймс держал оружие, лезвие никто не мог увидеть. Зато остроту его Аластор отлично чувствовал. Он резко вдохнул.

– Мы этого не хотели! – крикнул друг Карстерса, оглядываясь по сторонам дикими от ужаса глазами. Аластору хватило ума ничего не говорить – иначе лезвие вонзилось бы ему в горло. – Это все Клайв придумал! Он сказал, что все-таки заставит тебя уехать отсюда! Он хотел только напугать тебя!

– Кого напугать? Меня? – прошептал Джеймс. Друг Аластора нервно вздохнул – шепот доносился, казалось, отовсюду и ниоткуда. – Я не из тех, кого можно напугать. Если вы опять за мной пойдете, из нас троих пострадаю не я. Вон отсюда!

Дуэт, еще совсем недавно бывший трио, как ветром сдуло.

Джеймс одной рукой сжал рукоятку меча, другой оперся на шершавый ствол дерева и пожелал вернуться обратно, в мир цельности и солнечного света. Вновь став самим собой, он обнаружил, что Мэттью не сводит с него взгляда. Фэйрчайлд все время знал, где Джеймс находился.

– Джейми, – произнес Мэттью, немного нерешительно, но явно восхищенно. – Это было потрясающе.

– В последний раз меня звали Джеймс, – напомнил он.

– Ну уж нет. Я буду некоторое время называть тебя Джейми, потому что ты только что продемонстрировал свою темную силу. От «Джейми» я чувствую себя лучше.

Джеймса затрясло от смеха, и на губах Мэттью тоже появилась улыбка.

Но ни тот, ни другой не вспомнил, что в лесу погиб студент Академии. А Сумеречные охотники, перепуганные демонами и подозрительно относившиеся к любым проявлениям демонического вокруг себя, обязательно должны были обвинить кого-нибудь в смерти Клайва Картрайта.

Джеймс ничего об этом не знал, пока на следующий день ему не сообщили, что его родители обо всем проинформированы и что он, Джеймс Эрондейл, официально исключен из Академии.

Пока не приехал отец, его держали взаперти в лазарете – потому что во всей Академии только здешние двери запирались на засов.

Заглянула Эсме. Обняла Джеймса и пообещала обязательно увидеться с ним после Восхождения.

Тяжело шагая, вошел Рагнор Фелл, и на какое-то мгновение Джеймсу показалось, что маг сейчас начнет спрашивать у него домашнее задание. Вместо этого Рагнор остановился у кровати и медленно покачал рогатой головой.

– Я ждал, что ты придешь ко мне за помощью, – сказал он. – Надеялся, что из тебя мог бы получиться маг.

– Никогда не хотел быть магом. Вообще никем не хотел быть, кроме Сумеречного охотника, – беспомощно ответил Джеймс.

Рагнор отозвался – обычным, внушающим отвращение голосом:

– Все вы, Сумеречные охотники, такие.

Пришли Томас с Кристофером. Кристофер приволок корзину фруктов – он почему-то решил, что Джеймс в больнице, потому что заболел. Томасу пришлось несколько раз извиняться за кузена.

Но с Мэттью Джеймс так и не увиделся, пока не приехал отец.

На этот раз Уилл Эрондейл вовсе не стремился очаровать ректора. Пока он шел в лазарет мимо сияющих серых стен Академии, под ликом ангела в витраже, с лица его не сходило мрачное выражение. Отец несся по залам и лестницам, словно бросал вызов тем, кто посмел обидеть Джеймса.

Но Джеймс знал, что никто никогда этот вызов не примет. Они всегда будут только шептаться у него за спиной.

– Ты должен был нам сказать, Джейми, – заметил отец. – Но Джем объяснил, почему ты этого не сделал.

– Как мама? – прошептал Джеймс.

– Плакала, когда Джем все рассказал. Заявила, что ты всегда был ее сладким мальчиком. Сдается мне, она всерьез вознамерилась задушить тебя в объятиях, а потом запечь в пироге.

– Люблю пироги, – наконец отозвался Джеймс.

«Все мучения, все благородные попытки избавить ее от терзаний – ради чего все это?» – думал Джеймс, выходя из дверей Академии. Да, он избавил маму от боли – на месяц или два, но не более того. Он надеялся только, что это не полный провал, надеялся, что дядя Джем по-прежнему считает, что оно того стоило.

Он увидел Мэттью, стоящего посередине двора. Руки Фэйрчайлд засунул в карманы; лицо его сияло радостью. Мэттью пришел сказать «до свидания». Что ж, ради того, чтобы подружиться с ним, определенно стоило остаться здесь хотя бы на это короткое время.

– Тебя исключили?

Вопрос показался Джеймсу бестолковым.

– А ты как думаешь? – он взглядом указал на отца и на чемодан, который держал в руках.

– Думаю, да, – Мэттью энергично закивал, так что его приглаженные волосы тут же взъерошились и теперь торчали в совершенно разных направлениях. – Но я же должен сыграть роль до конца. К тому же хотел окончательно убедиться. Видишь ли, Джеймс, дело в том, что…

– Это случайно не Аластор Карстерс? – спросил отец, вскинув голову.

Аластор крался мимо них, упорно избегая встречаться с Джеймсом глазами. Он никак не отреагировал на улыбку Уилла Эрондейла. Кажется, больше всего его в этот момент занимали каменные плиты, которыми был вымощен школьный двор.

– Хотел просто сказать… попросить прощения за все, – пробормотал Аластор. – Удачи.

– О, – Джеймс не сразу нашелся с ответом. – Спасибо.

– Ты только не обижайся, старина, – сказал ему Мэттью, – но я тут решил чуть пошутить и перетащил все твои вещи в южное крыло. Ума не приложу, зачем я это сделал? Мальчишество, не иначе.

– Что ты сделал? – Аластор с изможденным видом воззрился на Мэттью и тут же исчез, словно его и не бывало.

Фэйрчайлд повернулся к отцу Джеймса и выразительно пожал ему руку.

– О, мистер Эрондейл! – воскликнул он. – Пожалуйста, возьмите меня с собой!

– Это, видимо, тот самый Мэттью? – уточнил отец и попробовал высвободить руку. Мэттью вцепился в него с нечеловеческой решительностью.

Джеймс улыбнулся. Надо было, наверное, предупредить отца о решительности Фэйрчайлда.

– Видите ли, – продолжал Мэттью, – меня тоже исключили из Академии Сумеречных охотников.

– Тебя исключили? – изумился Джеймс. – Когда? За что?

– Приблизительно четыре минуты назад, – ответил Мэттью. – Я нарушил собственное честное слово и взорвал южное крыло Академии.

Джеймс с отцом поглядели на южное крыло. Оно стояло неподвижно, с таким видом, что можно было быть уверенным – ему и в следующую сотню лет ничего не сделается.

– Надеялся, что до этого не дойдет, но… увы. Я дал Кристоферу определенные вещества, которые он, точно знаю, превратит во взрывчатку. Я очень аккуратно все отмерил, убедился, что детонация будет медленной, и взял с Томаса клятву, что он отведет Кристофера куда-нибудь подальше. Я даже оставил записку, в которой беру всю вину на себя. Только маме не хочу ничего объяснять. Пожалуйста, возьмите меня к себе в лондонский Институт, я буду там учиться вместе с Джеймсом!

– Шарлотта с меня голову снимет, – озабоченно заметил Уилл Эрондейл.

Но прозвучало это не очень уверенно. Мэттью явно провоцировал его, и отец наслаждался открывшейся возможностью совершить не очень законный поступок. К тому же он не больше других мог противиться фирменной улыбке Фэйрчайлда.

– Пап, пожалуйста, – тихо попросил Джеймс.

– Мистер Эрондейл, прошу вас! – взмолился Мэттью. – Мы не можем разлучиться.

Джеймс мысленно приготовился услышать уже известный ему пассаж об истине и красоте, но вместо этого Мэттью с совершенно обезоруживающей простотой заявил:

– Мы собираемся стать парабатаями.

Джеймс уставился на него.

– Ах, вот как! – сказал отец.

Мэттью одобряюще кивнул и так же одобряюще улыбнулся.

– Тогда между вами никто не должен стоять, – заметил Уилл Эрондейл.

– Никто. – Произнося «никто», Фэйрчайлд помотал головой, потом еще раз – для убедительности. Выражение его лица в этот момент иначе как ангельским было не назвать. – Вот именно, что никто.

– Что ж, хорошо, – сдался отец. – Все залезайте в карету.

– Пап, ты же не украл снова у дяди Габриэля карету? – спросил Джеймс.

– Ну что ж поделать. Ты ведь попал в беду. Он бы с радостью одолжил мне эту карету, если бы я попросил, – ответил Уилл Эрондейл.

Он подсадил Мэттью, потом взвалил его громадный чемодан на положенное место и крепко привязал. Озадаченно глянул на багаж – по-видимому, у Мэттью чемодан был намного тяжелее, чем у Джеймса.

Потом отец помог Джеймсу взобраться в карету рядом с Мэттью, запрыгнул сам и разобрал вожжи. Они поехали.

– Когда взрываются здания, могут летать всякие обломки, – заметил отец. – Нас может ранить. – Казалось, эта мысль доставляла ему неимоверное удовольствие. – Надо будет по пути домой сделать остановку и заглянуть к Безмолвным Братьям.

– По-моему, это лиш… – начал Мэттью, но тут же схлопотал ощутимый тычок локтем от Джеймса. Фэйрчайлду еще только предстояло узнать о взаимоотношениях Уилла Эрондейла с Безмолвными Братьями. К тому же теперь, когда Мэттью чуть ли не самолично взорвал Академию, у него не осталось никакого права судить о том, что лишнее, а что нет.

– Я тут подумал, что мы могли бы делить наше учебное время между моим домом и лондонским Институтом, – продолжал Мэттью. – Я имею в виду дом Консула. Там никто тебя не обидит, и все постепенно привыкнут к тому, какой ты есть.

Джеймс понял, что Мэттью, похоже, действительно собирался учиться вместе с ним. Он уже все решил и распланировал. А если Джеймс будет чаще приезжать в Идрис, то, может, и с Грейс тоже будет видеться не так редко, как сейчас.

– А мне нравится эта идея, – отозвался он. – Я знаю, что ты хочешь больше времени проводить с отцом.

Мэттью осклабился. За спинами у них грохнул взрыв – взлетело на воздух южное крыло Академии. Карету чуть тряхнуло.

– Мы не… мы не обязаны становиться парабатаями, – вдруг сказал Мэттью, так тихо, что его едва было слышно за грохотом взрыва. – Я так сказал, чтобы твой отец не смог отказаться и взял меня с вами, но мы… в общем, мы не обязаны это делать. В смысле, мы можем, но если только ты… если только ты сам этого хочешь.

Джеймс подумал: когда-то он хотел, чтобы у него появился друг, такой же, как он сам, – скромный, тихий, застенчивый. Вместо этого у него появился Мэттью – душа всех вечеринок и король расчесок, но неожиданно и потрясающе добрый. Мэттью, который старался стать и оставаться его другом. Который видел Джеймса, даже когда тот становился тенью.

– Да, – просто ответил он.

– Что? – переспросил Мэттью, который всегда знал, что сказать, и никогда не терялся.

– Я хочу, – сказал Джеймс и взял обоих под руки: с одной стороны вцепился в рукав отцовского пальто, с другой – в Мэттью.

И так они ехали до самого дома.

Академия Сумеречных охотников, 2008 год

– Стало быть, Джеймс нашел своего парабатая, и все получилось просто замечательно, – подытожил Саймон. – Потрясающая история.

Из длинного рассказа он уже успел понять, что Джеймс был не кем иным, как сыном Терезы Грей. Так странно было об этом думать. Казалось, что этот мальчик и его друг стоят вот здесь, совсем рядом. Джеймс Саймону очень понравился. И Тесс, конечно, тоже.

И хотя постепенно пробуждающиеся воспоминания подсказывали, что он далеко не всегда хорошо относился к Джейсу Эрондейлу, – сейчас этот высокомерный блондин Саймону все-таки нравился.

Катарина закатила глаза – так сильно, что Саймону почудилось, будто они скрипнули в глазницах.

– Нет, Саймон. Академия выгнала Джеймса Эрондейла за то, что он был не таким, как все. И людям, которые его любили, пришлось последовать за ним до самого конца. Заметь, что тем, кто вышвырнул его, все-таки пришлось перестраивать целое крыло этой их драгоценной Академии.

– Угу, – согласился Саймон. – Простите мне мою непонятливость, но в чем мораль этой истории? «Вали, вали отсюда, и как можно быстрее»?

– Может быть, – не стала спорить Катарина. – А может, мораль – «доверяй своим друзьям». А может – «важно не то, что люди делали раньше, а то, что мы сегодня стремимся добиться успеха». А может – «ты должен разбираться со своими проблемами сам». Неужели ты думаешь, что все уроки так легко понять? Не будь ребенком, светолюб. Ты больше не бессмертный. У тебя просто нет времени, чтобы тратить его впустую.

Саймон расценил ее слова как разрешение уйти, и торопливо запихал книги в сумку.

– Спасибо за рассказ, мисс Лосс.

Он бросился вниз по лестнице и выскочил на улицу, но, конечно, уже опоздал. Как будто он заранее знал, что опоздает.

Саймон успел сделать всего лишь несколько шагов от двери, когда увидел отстой. Студенты-простецы рука об руку возвращались в Академию – усталые, грязные, слегка покачивающиеся на газоне тренировочной площадки. Впереди шла Марисоль, под ручку с Джорджем. Вид у нее был такой, словно кто-то попытался выдрать девушке все волосы.

– Где тебя носило, Льюис? – крикнула она. – Хоть бы было кому нам поаплодировать. Мы победили!

На некотором отдалении от них брела элита. Джон казался совершенно несчастным, и вид его наполнил душу Саймона глубоким удовлетворением.

«Доверяй своим друзьям», – сказала Катарина.

На занятиях он мог бы выступать от лица всех простецов – и его наверняка никто бы не одернул. Но куда важнее было, чтобы Джордж, Марисоль и Сунил тоже могли говорить за себя безо всяких помех. Саймон не хотел, чтобы они потерялись в его тени только потому, что все считают его особенным, не таким, как другие простецы, бывшим светолюбом и бывшим героем. Они все хотят стать героями – и прекрасно могут с этим справиться без него.

В истории, рассказанной Катариной, скрывалось еще кое-что, о чем Саймон догадался только сейчас.

Эту историю она слышала от своего погибшего друга Рагнора Фелла.

Катарина слушала истории своих друзей, точно так же как Джеймс Эрондейл слушал истории своего отца. А если есть кому рассказывать услышанную некогда историю, снова и снова, – значит, тот, от которого ты ее впервые услышал, не потерян. Значит, он жив в твоей памяти – и в памяти тех, кто тебя слушает.

«Наверное, стоит написать Клэри письмо, – думал Саймон, – как я написал Изабель». Наверное, стоит поверить, что она действительно его любит, несмотря на то, сколько раз он ее подводил. Наверное, он уже готов услышать рассказ – о себе самом и о ней.

Потому что он не хотел потерять друга.

Саймон как раз писал письмо Клэри, когда в комнату, вытирая волосы полотенцем, ввалился Джордж. Похоже, он все-таки рискнул принять душ в подвальной ванной.

– Привет, – сказал Саймон.

– Эй, а где тебя носило, пока мы играли? – спросил Лавлейс. – Я уж решил, что ты не вернешься, и мне придется водить дружбу с Джоном Картрайтом. Но поскольку мысль о дружбе с Джоном повергла меня в отчаяние, я решил отыскать одну из лягушек, которые у нас тут обитают. Да-да, не спорь, они тут водятся. Я бы надел на нее маленькие лягушачьи очочки и назвал Саймоном 2.0.

Саймон пожал плечами, не совсем уверенный, стоит ли на это что-то отвечать.

– Катарина задержала меня после лекции.

– Ты смотри, поосторожнее там с ней. А то, сам знаешь, слухи у нас тут расползаются на раз-два, – посоветовал Джордж. – Только не подумай, что я тебя осуждаю. Она такая… лазурно-очаровательная.

– Катарина рассказала мне длинную историю о молодых Сумеречных охотниках и о парабатаях. Что ты вообще думаешь об этой штуке… в смысле, о парабатаях? Руна парабатаев похожа на браслет дружбы, который ты никогда не сможешь снять.

– Думаю, что звучит неплохо, – отозвался Джордж. – Хотел бы я, чтобы кто-нибудь всегда прикрывал мне спину. Чтобы я всегда мог рассчитывать на него, когда этот страшный мир становится еще страшнее.

– Звучит так, словно у тебя уже есть кандидатура на эту роль.

– Вообще-то есть. Я бы хотел, чтобы это был ты, Сай, – неуверенно улыбнулся Джордж. – Но я знаю, что ты бы не согласился. И точно знаю, кого бы ты выбрал. Так что все в порядке. Лягушка-Саймон все равно никуда не денется, – задумчиво добавил он. – Хотя я не уверен, что Сумеречным охотникам он подойдет.

Саймон рассмеялся шутке, смягчившей неловкий момент.

– Ну, как тебе здешний душ?

– У меня для тебя есть одно слово, – ответил Джордж. – Печальное, очень печальное слово. Песчаный. Но мне все-таки пришлось принять этот душ. Я просто лопался от грязи. Наша победа поразительна, но какой ценой она нам далась! Почему все Сумеречные охотники такие гибкие, Саймон? Почему?

Джордж продолжал жаловаться на чрезмерный энтузиазм Джона Картрайта, к которому, по счастью, прилагалось абсолютное неумение играть в бейсбол, но Саймон его уже не слушал.

Я точно знаю, кого бы ты выбрал.

Очередное воспоминание вспыхнуло в мозгу, как это иногда случалось, словно Саймона ударили ножом. «Я люблю тебя», – сказал он тогда Клэри. Потому что думал, что скоро умрет. И хотел, чтобы это оказались последние его слова перед смертью. Самые правдивые слова на свете, которые Саймон мог сказать.

Все это время он думал о двух своих возможных жизнях; в действительности же никаких двух жизней у него никогда не было и не могло быть. Он помнил только одну настоящую жизнь, с настоящими воспоминаниями и настоящим лучшим другом. Помнил детство, когда они с Клэри, взявшись за руки, переходили через дорогу. Помнил последний год, когда Джейс спас ему жизнь, когда он сам спас жизнь Изабель и когда рядом была Клэри. Клэри. Всегда Клэри.

Другая жизнь, так называемая нормальная, в которой не было места лучшим его друзьям, – фальшивка. Она напоминала огромный гобелен, изображавший сцены из его жизни, сотканные из нитей всех цветов радуги, за исключением только одной, самой яркой.

Саймону нравился Джордж, нравились все новые друзья, которые появились у него в Академии, но… Но Джордж – не Джеймс Эрондейл. И он, Саймон, не станет отказываться от старых друзей ради новых.

Ведь настоящие друзья у него были всегда. Еще до того, как он тут оказался.

Друзья и в жизни, и в смерти, и в том запутанном клубке, в который превратились его воспоминания. Другие Сумеречные охотники уже были частью его жизни – особенно Клэри. Именно Клэри – та самая нить, которой не хватает в гобелене, яркая, уверенно ведущая его от самых первых воспоминаний к самым последним. Без нее из узора жизни Саймона выпадают целые куски, и их уже никогда не вернуть.

«Мой лучший друг», – подумал Саймон. Еще одно, ради чего стоит жить в этом мире, ради чего стоит быть Сумеречным охотником. Может, она и не захочет стать его парабатаем. Это понятно – Саймон далеко не подарок. Но если бы он окончил эту школу, если бы ему удалось стать Сумеречным охотником, он смог бы вернуть все воспоминания о своем лучшем друге.

И тогда он смог бы предложить ей такие же узы, которые связали Джейса с Алеком или Джеймса Эрондейла с Мэттью Фэйрчайлдом. По крайней мере, он смог бы спросить Клэри, согласится ли она провести ритуал и произнести те самые слова, которые возвестят всему миру, что они связаны с ней крепко-накрепко, отныне и навсегда.

По крайней мере спросить.

Кассандра Клэр, Робин Вассерман

Зло, которое мы любим

Есть куча способов, думал Саймон Льюис, уничтожить письмо. Можно искрошить его в конфетти. Можно сжечь. Можно скормить собаке – или демону-гидре. Можно с помощью какого-нибудь дружественного мага провесить портал на Гавайи и выкинуть письмо в жерло вулкана.

Учитывая все эти возможности, продолжал размышлять Саймон, пожалуй, не так уж и плохо, что Изабель Лайтвуд вернула его письмо в целости и сохранности. Может быть, это даже хороший знак.

Во всяком случае, не ужас-ужас.

И это Саймон усердно твердил себе последние несколько месяцев.

Но все равно не мог отделаться от мысли, что все-таки это было любовное письмо – ну, по крайней мере, в нем попадались фразы вроде «Ты потрясающая» и «Я знаю, что я – тот парень, которого ты любила». А когда любовное послание возвращается нераспечатанным, с небрежной надписью красной помадой «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ», то слова «не ужас-ужас» по этому поводу кажутся уж слишком оптимистичными.

Впрочем, надо признать, что она назвала его просто «отправителем». И то хлеб. Саймон не сомневался, что при желании Изабель могла бы придумать для него не такое дружелюбное обращение. Воспоминания он, конечно, потерял, но наблюдательные-то способности никуда не делись – и от Саймона не укрылось, что Изабель Лайтвуд не из тех девушек, которым нравится слышать «нет». А Саймон, вопреки всем законам природы и здравому смыслу, умудрился сказать ей «нет» уже дважды.

Именно это он и пытался объяснить в том письме. Объяснить – и извиниться за то, что оттолкнул ее. Он признался, как сильно хочет побороться за то, чтобы вновь стать прежним Саймоном. Ее Саймоном. Или, по крайней мере, тем Саймоном, который был бы ее достоин.

«Иззи, я не знаю, будешь ли ты после всего этого меня ждать, и если да, то почему. Но если ты будешь меня ждать, то я обещаю оправдать твое ожидание, – написал он тогда. – Или хотя бы попытаюсь это сделать. Честное слово, попытаюсь».

Через месяц письмо вернулось к Саймону непрочитанным.

Услышав, как заскрипела дверь спальни, он торопливо и осторожно, стараясь не вляпаться в паутину или плесень, покрывавшие тут все вокруг, сколько бы с ними ни боролись, запихнул письмо обратно в ящик стола. Но, похоже, сделал это недостаточно быстро.

– О нет! Опять это письмо? – простонал Джордж Лавлейс, сосед Саймона по комнате в Академии Сумеречных охотников. Он бросился на кровать и театральным жестом приложил руку ко лбу. – О, Изабель, любимая моя! Если я буду разглядывать твое послание достаточно долго, то, быть может, смогу хотя бы мысленно прижать тебя к своим рыдающим персям.

– У меня нет никаких персей, – со всем достоинством, на какое он только был способен, отозвался Саймон. – А даже если бы и были, не думаю, что они могли бы рыдать.

– Ну, тогда вздыматься. Или что там еще делают перси.

– Я как-то не имел возможности в этом убедиться, – признался Саймон. По крайней мере, ничего подобного он не припоминал. В памяти всплыли только обжимания с Софи Хиллер в девятом классе, но тогда он даже до застежки лифчика не успел добраться – мать Софи их застукала. А после того, по-видимому, была только Изабель. Но сегодня он изо всех сил старался о ней не думать. Не думать о застежке лифчика Изабель… о собственных руках на ее теле… о вкусе ее…

Саймон помотал головой, отчаянным усилием воли прогоняя непрошеные мысли.

– Можем мы перестать говорить о груди? В смысле, перестать навсегда?

– Ты уж прости, что отвлек тебя от великой хандры-об-Иззи. Я понимаю, как это для тебя важно…

– Я не хандрю, – соврал Саймон.

– В самом деле? Отлично! – победоносно осклабился Джордж, и Саймон вдруг понял, что попался в какую-то хитроумно расставленную ловушку. – Тогда пойдем на тренировочную площадку – надо опробовать новые кинжалы. У нас спарринг намечается, простецы против элиты. Проигравшие неделю будут съедать дополнительную порцию супа.

– О да, Сумеречные охотники всегда умели зажигать.

Ни тени сарказма не было слышно в его голосе. Сокурсники Саймона и впрямь умели веселиться, хотя развлечения их редко обходились без холодного оружия. Сейчас, когда экзамены были позади, а до выпускного и каникул оставалась какая-то неделя, Академия Сумеречных охотников скорее смахивала на летний лагерь, чем на респектабельную школу. Саймону не верилось, что он провел здесь целый учебный год; не верилось, что он выжил здесь целый год. Выжил – и теперь знал латынь, мог писать рунами и с грехом пополам понимал хтонический язык. Выжил – хотя сражался с крошечными демонами в лесу, выдержал целую ночь полнолуния рядом с новорожденным оборотнем, ездил верхом на лошади (и чуть не угодил под копыта) и съел столько супа, сколько, наверное, и сам не весил. И за это время его никто не исключил и не выпил из него ни капли крови. Он даже накачал мышцы, так что перелез из своей женской тренировочной формы в мужскую, пусть даже и самую маленькую из всех имевшихся в Академии. И несмотря ни на что, это место за год стало для него почти домом. Слизистым, заплесневевшим, мрачным, без единого работающего туалета – но тем не менее домом. Они даже успели дать клички крысам, жившим за стенами их комнаты, и каждую ночь оставляли Джону Картрайту-младшему, Третьему и Четвертому кусочки зачерствелого хлеба – в надежде, что крысы все-таки предпочтут сухари их с Джорджем ногам.

Оставалась всего неделя – неделя для празднований и вечеринок, ночных кутежей и дружеского спарринга на кинжалах. Но у Саймона не возникало никакого желания развлекаться. Может, все дело было в маячившей впереди тени летних каникул – и в необходимости возвращаться домой, туда, где он больше не чувствовал себя дома.

А может, как всегда, в Изабель.

– Впрочем, что это я? Тебе тут наверняка веселее – сидеть одному и хлюпать носом, – заметил Джордж, натягивая на себя форму.

Саймон вздохнул.

– Тебе не понять.

Джордж Лавлейс, парень с лицом кинозвезды, шотландским акцентом, великолепным загаром и такими мускулами, при виде которых девушки (даже из Сумеречных охотников, которые до встречи с Саймоном вообще не представляли себе, что на свете бывают мужчины без кубиков пресса на животе) хихикали и впадали в экстаз, действительно не мог его понять. Проблемы с девушкой, унижение, оскорбление, отказ – все это было за гранью его разумения.

– Послушай, я просто хочу разобраться, – акцент у Лавлейса был настолько мягким, что даже Саймон не мог не признать его обворожительным. – Ты вообще хоть что-нибудь помнишь из тех времен, когда встречался с ней? Ты же не помнишь, как любил ее, не помнишь, на что это было похоже, когда вы двое…

– Да, не помню, – отрезал Саймон.

– И даже если бы вы двое…

– И снова ты прав, – пробормотал он.

По правде говоря, вопрос беспокоил Саймона сильнее всего – как ни противно ему было признавать это. Ему уже стукнуло семнадцать, а он понятия не имеет, девственник он еще или все-таки нет?

– Итак, в припадке идиотизма ты заявляешь этому ослепительному созданию, что совершенно о ней забыл, и публично ее отвергаешь. Потом все-таки признаешься ей в любви в слащавом романтическом письме. Потом удивляешься, что она его не прочитала. А следующие два месяца разводишь нюни, сокрушаясь о том, что ничего у тебя с ней не выходит. Это все тоже верно?

Саймон уронил голову на руки.

– Слушай, когда ты все вот так раскладываешь по полочкам, это вообще теряет всякий смысл.

– Ну, я видел Изабель Лайтвуд собственными глазами. Она – одно из того немногого, что в этом мире имеет хоть какой-то смысл, – усмехнулся Джордж. – Я всего лишь хотел разобраться.

И он выскочил за дверь, так и не дав Саймону объяснить, что дело вовсе не в том, как Изабель выглядит. Хотя, если уж на то пошло, для него она – самая прекрасная девушка на земле. Не из-за водопада ее шелковистых черных волос, и не из-за бездонных карих глаз, и не из-за смертоносного текучего изящества, с которым она управлялась со своим кнутом из электрума. Саймон не смог бы объяснить, из-за чего так к ней относится, особенно теперь, когда почти ничего не может вспомнить ни о ней самой, ни о времени, когда они были вместе. Ведь ему до сих пор трудно поверить, что они действительно когда-то были вместе.

Но самая глубокая часть его души, та часть, что не нуждается ни в разумных доводах, ни в воспоминаниях, отчаянно тянулась к Изабель. Может быть, даже принадлежала Изабель. И совершенно неважно, помнит ли он, почему это так, или нет.

Клэри он, кстати, тоже тогда написал. Рассказал, как сильно он хочет вспомнить то время, когда они дружили, – фактически попросил у нее помощи. И Клэри, в отличие от Изабель, прислала ответное письмо, в котором поведала об их первой встрече. За первым письмом последовали другие, каждое из которых добавляло что-то еще, какой-нибудь новый эпизод к эпопее длиною в жизнь – к истории под названием «Великолепные приключения Клэри и Саймона». И чем больше Саймон читал, тем больше вспоминал и порой даже рассказывал Клэри в ответ о том, что ему удалось припомнить.

Как бы то ни было, их переписка рождала в душе Саймона чувство безопасности: Клэри совершенно точно ничего от него не ждала, а значит, не было ни малейшей возможности обмануть ее ожидания и увидеть боль в ее глазах, когда она вдруг снова осознала бы, что ее Саймона здесь нет. Постепенно, письмо за письмом, воспоминания Саймона о Клэри начинали соединяться вместе, в одно полотно.

Но с Изабель все было иначе. Казалось, его память о ней навечно похоронена в черной дыре – смертельно опасной и жутко прожорливой, хватающей без разбора все, что только рискнет к ней приблизиться.

Саймон и в Академию-то отправился отчасти потому, что хотел убежать от своего двойного прошлого, от мучительного контраста между той жизнью, которую он помнил, и той, которой на самом деле жил. Это напомнило ему дурацкую старую шутку – когда-то отец ее обожал. «Доктор, доктор, когда я двигаю рукой вот так, она болит», – начинал Саймон, а отец подхватывал с чудовищным немецким акцентом, который, по всей видимости, должен был обозначать голос врача: «Ну, тогда вы не двигайте ею вот так».

Если не думать о прошлом, оно не причиняет боли. Но проблема в том, что не думать о нем Саймон больше не мог.

Слишком сладкой была эта боль.

Может, занятия в этом учебном году и закончились, но преподаватели Академии по-прежнему изобретали для своих учеников новые пытки.

– Ну, и что они придумали на этот раз? – поинтересовалась Жюли Боваль.

Они рассаживались на неудобных деревянных скамьях в главном зале Академии. Утром понедельника всех студентов – и Сумеречных охотников, и простецов – вызвали сюда на общее собрание.

– А вдруг они наконец решили вышвырнуть отсюда весь отстой? – зевнул Джон Картрайт. – Лучше поздно, чем никогда.

Саймон слишком устал и слишком давно не пил кофе, чтобы придумать остроумный ответ. Так что он просто вяло отозвался:

– А не пойти бы тебе, Картрайт?

Джордж фыркнул.

За месяцы, проведенные вместе – месяцы бесконечных лекций, тренировок и учебных сражений с демонами, – их курс определенно сплотился. Особенно сдружились несколько учеников – ровесников Саймона: Джордж – разумеется, куда же без него; Беатрис Мендоса, оказавшаяся неожиданно вежливой и приветливой для девушки из семьи Сумеречных охотников; и даже Жюли – которая, кажется, на самом деле вовсе не была такой высокомерной, какой притворялась. Но вот Джон Картрайт… В первую их встречу Саймон решил, что если бы внешне люди всегда соответствовали своей сущности, то Джон Картрайт походил бы на лошадиную задницу. К сожалению, нет справедливости в этом мире – а потому Джон Картрайт смахивал на барбишного Кена, вдруг научившегося ходить и разговаривать. Безусловно, порой первое впечатление обманчиво; но порой оно раскрывает душу человека во всей ее красе. И со временем Саймон только укрепился в своем убеждении: душа Джона – настоящая лошадиная задница.

Картрайт снисходительно похлопал его по плечу.

– Этим летом я буду скучать по твоим остроумным ответам, Льюис.

– А я этим летом буду изо всех сил надеяться, чтобы тебя сожрал демон-паук, Картрайт.

Джордж дружески обнял обоих за плечи, скривил дикую рожицу и принялся напевать: «Can You Feel the Love Tonight?» Похоже, он слишком глубоко проникся атмосферой праздника, царящей в Академии.

В передней части зала громко откашлялась ректор Пенхоллоу. Смотрела она при этом прямо на них троих.

– Не будете ли вы так любезны соблюдать тишину?

Все продолжали переговариваться как ни в чем не бывало. Пенхоллоу снова кашлянула и нервным голосом призвала всех к порядку – опять безуспешно. Вероятно, так бы оно и продолжалось все утро, если бы со своего стула не поднялся Делани Скарсбери, тренер по физподготовке.

– Либо все немедленно заткнутся, либо каждого из вас ждет сотня отжиманий, – рявкнул он.

В зале тут же воцарилась мертвая тишина.

– Смею предположить, что всех вас волнует вопрос, чем же вы будете заниматься сейчас, когда экзамены остались позади? – к концу фразы голос ректора поднялся до угрожающих высот – Пенхоллоу обладала редким даром любое свое предложение превращать в вопрос. – Полагаю, гость, посетивший нас на этой неделе, всем вам хорошо известен?

На импровизированную сцену поднялся высокий, сурового вида мужчина, облаченный в серую мантию. По рядам пронесся дружный вздох.

Саймон тоже вздохнул, но отнюдь не из-за того, что в стенах Академии появился Инквизитор. Все дело в том, что следом за гостем на сцену вышла девушка. И она сверлила спину Инквизитора таким яростным взглядом, словно надеялась поджечь его мантию силой мысли. Водопад шелковистых черных волос; бездонные карие глаза. Дочь Инквизитора. Известная – среди друзей, в кругу семьи и некоторым бывшим бойфрендам – как Изабель Лайтвуд.

Джордж пихнул приятеля локтем.

– Ты видишь то же, что вижу я? – свистящим шепотом вопросил он. – Дать тебе носовой платочек?

Саймон не смог сдержать нахлынувших воспоминаний – воспоминаний о том, как Иззи в последний раз заявилась в Академию и пригрозила девушкам, чтобы те держались от него подальше. Тогда он пришел в ужас… но сейчас – дело другое. Сейчас он был несказанно счастлив ее видеть.

Однако на этот раз Изабель, очевидно, не собиралась выступать перед студентами. Она просто стояла за спиной отца, скрестив на груди руки, и мерила зал сердитым взглядом.

– Она еще красивее, когда злится, – прошептал Джон.

Саймон совершил истинный подвиг самообладания: он не стал втыкать в глаз Картрайту ручку.

– Первый ваш год обучения в Академии практически завершен, – обратился Роберт Лайтвуд к собравшимся в зале ученикам. Почему-то его слова прозвучали не как поздравление, а как скрытая угроза. – Дочь рассказывала мне, что один великий герой из простецов когда-то сказал: «С большой силой приходит большая ответственность».

У Саймона отвисла челюсть. Изабель Лайтвуд трудно было заподозрить в чтении комиксов – она бесконечно далека от обычных человеческих увлечений. Так что узнать цитату из «Человека-паука», пусть даже и неточную, она могла только от него самого. От Саймона.

Должно быть, это что-то означает? Что все… что все в порядке?

Он попытался перехватить ее взгляд.

Бесполезно.

– В этом году вы много узнали о силе, – продолжал Роберт Лайтвуд. – Пришла пора поговорить об ответственности. На этой неделе мы будем обсуждать важные вопросы: что произойдет, если силу некому контролировать? Что произойдет, если наделить силой недостойного человека? Или если он сам завладеет этой силой? Чтобы найти ответы на эти вопросы, я хочу рассказать вам о Круге.

В зале повисло гнетущее молчание. Руководство Академии, как и большинство Сумеречных охотников, старательно избегало этой темы, темы Круга – группы отступников-нефилимов, которую во время Восстания возглавил Валентин Моргенштерн. Его имя ученикам было известно – оно было известно всем, – но они быстро усвоили, что вопросы о нем задавать не стоит. За прошедший год Саймон уже успел убедиться, что Сумеречные охотники предпочитают верить в непогрешимость своих законов и абсолютную правильность своего выбора. И им не очень-то нравится вспоминать о том времени, когда их всех чуть не уничтожила группа таких же, как они сами, Сумеречных охотников.

Что ж, по крайней мере, теперь понятно, почему эту лекцию ведет ректор Академии, а не преподаватель истории, Катарина Лосс. Обычных Сумеречных охотников Катарина еще кое-как выносила – хотя и с трудом. Но бывшие члены Круга – дело иное.

Роберт откашлялся.

– Я хочу, чтобы каждый из вас спросил себя: как бы вы поступили, если бы учились в Академии тогда, в те дни. Присоединились ли бы к Кругу? Встали ли бы на сторону Валентина во время Восстания? Поднимите руку, если считаете, что, возможно, поступили бы именно так.

Саймон ничуть не удивился, не увидев в зале ни одной поднятой руки. В такую игру он уже играл, когда ходил в обычную школу. Почти такой же вопрос им задавали, когда класс проходил Вторую Мировую войну. Ни у кого из учеников тогда и в мыслях не было, что в те времена он мог бы стать нацистом.

Но, к сожалению, статистика свидетельствовала, что большинство ошибалось. И это Саймон тоже знал.

– А теперь пусть поднимут руку те, кто считает себя образцовыми Сумеречными охотниками и готов на все ради Конклава, – продолжал Роберт.

Как и следовало ожидать, взметнулся лес рук. Выше всех маячила ладонь Джона Картрайта.

Лайтвуд грустно улыбнулся.

– Первыми к Валентину присоединились как раз самые преданные Закону Сумеречные охотники. Самые верные. Те из нас, кто ревностнее всего верил в святое дело Сумеречных охотников, оказались самой легкой добычей.

По залу пронесся шорох.

– Да, – подтвердил Роберт. – Я сказал «из нас», потому что я сам некогда был последователем Валентина. Я входил в Круг.

Шорох превратился в настоящую бурю. Кое-кто из студентов, казалось, совершенно не удивился, но у большинства был такой вид, словно в голове у них только что взорвалась атомная бомба. Клэри рассказывала Саймону, что Роберт Лайтвуд некогда был членом Круга, но очень многим Сумеречным охотникам трудно было связать этот факт с его теперешним высоким рангом Инквизитора.

– Сам Инквизитор? – выдохнула Жюли, расширив от изумления глаза. – Но как же…

Беатрис, сидевшая рядом, была так ошарашена, что не смогла издать в ответ ни звука.

– Отец всегда говорил, что с этим Робертом Лайтвудом что-то не так, – пробормотал Джон.

– Всю неделю я буду рассказывать вам о том, к чему приводит злоупотребление силой; о великом зле и о том, сколь многие формы может оно принимать. Моя талантливая дочь, Изабель Лайтвуд, будет мне помогать, – он повел рукой в сторону девушки, и та коротко глянула на учеников. Во взгляде ее светились ярость и гнев. – Главной темой моих лекций будет, конечно, Круг, его история. То, с чего он начался и почему возник. Если вы окажетесь хорошими слушателями, то, возможно, извлечете из этой истории урок для себя.

Саймон его не слушал. Саймон не сводил глаз с Изабель, отчаянно желая, чтобы девушка на него посмотрела. Но она прилежно изучала собственные сапоги.

А тем временем Роберт Лайтвуд, Инквизитор Конклава и верховный судья в мире Сумеречных охотников, начал рассказывать историю Валентина Моргенштерна и тех, кто когда-то его любил.

1984 год

Роберт Лайтвуд с наслаждением растянулся на каменных плитах, которыми был вымощен двор. Он пытался не думать о том, как еще год назад весело проводил такую же неделю – неделю между последними экзаменами и официальным началом летних каникул. По традиции, в это время на волю вырывалась вся необузданная энергия молодости, до тех пор скованная жесткими правилами Академии, а преподаватели смотрели на буйства учеников сквозь пальцы. Всего год назад они с Майклом Вейландом выбрались из своей комнаты и сбежали на озеро Лин, хотя это было строжайше запрещено. Устроили себе полуночное купание нагишом. И хотя губы они плотно сжимали, чтобы ни капли воды не попало в рот, от галлюцинаций это их не спасло. Они плыли на спине, глядели в ночное небо, которое от паров ядовитой воды казалось им каким-то ненастоящим, словно электрическим, и представляли, как, оставляя на темных облаках неоновый след, падают в озеро звезды. Обоим казалось, что они попали в другой, совершенно неизвестный и незнакомый мир.

Всего год назад Роберт еще мог дурачиться как мальчишка и тратить время на ребяческие затеи. Тогда он еще не понимал, что у него, точно так же как у всех Сумеречных охотников, есть обязанности. И возраст тут был совершенно ни при чем.

Просто тогда он еще не был знаком с Валентином.

Члены Круга практически оккупировали этот тихий сумрачный уголок школьного двора. Здесь им не грозили любопытные взгляды других учеников. Здесь они сами были избавлены от необходимости видеть одноклассников и лицезреть их бессмысленное и совершенно бесцельное веселье.

Роберт напомнил себе, что он все-таки счастливчик: он принят в кружок Валентина, посвящен в его революционные идеи. Год назад, когда Моргенштерн неожиданно и необъяснимо подружился с Робертом, юноша чувствовал к нему лишь безграничную благодарность и с жадностью ловил каждое его слово.

Валентин говорил, что Конклав погряз в пороке и лени. Что члены Конклава забыли о своей благородной миссии: их теперь заботит лишь сохранение статус-кво и фанатичная борьба с инакомыслием.

Валентин говорил, что Сумеречным охотникам пора перестать таиться от простецов, которых они призваны защищать даже ценой собственной жизни. Что пора им открыться человеческому миру и ходить среди людей с высоко поднятой головой.

Валентин говорил, что Договор бесполезен. Что Чаша Смерти создавалась для того, чтобы ею пользовались, а не молчаливо поклонялись ей. Что будущее – за новыми поколениями, за молодежью, а они сидят тут и бесполезно тратят время в стенах Академии.

От слов Валентина у Роберта голова шла кругом, а сердце радостно пело. Он чувствовал себя борцом за справедливость и частью чего-то… чего-то совершенно уникального и неповторимого. Словно он и остальные члены Круга были избраны – не Валентином, но самой судьбой, – чтобы изменить этот мир.

Но все же иногда, хоть и очень редко, Валентин внушал Роберту тревогу.

Моргенштерн хотел, чтобы члены Круга подчинялись ему без малейших колебаний. Он хотел, чтобы в него и в его дело верили безо всяких сомнений, хотел безраздельно властвовать над душами своих последователей. И Роберт отчаянно желал дать Валентину такую беззаветную преданность. Лайтвуд не хотел сомневаться ни в здравости ума, ни в истинных мотивах Моргенштерна; не хотел беспокоиться, что слишком слабо верит в то, что провозглашает Валентин. Или, наоборот, верит слишком сильно. И сегодня, купаясь в солнечных лучах и думая о том, что впереди – целое бесконечное лето, он не хотел беспокоиться вообще ни о чем. Слова Валентина накатывали на него мерными волнами, и он позволил себе отвлечься – всего на мгновение. Лучше уж подумать о чем-то своем, чем очередной раз усомниться. В конце концов, друзья сами могут все послушать, а потом пересказать ему. Разве не для этого они и нужны?

Сегодня их здесь собралось восемь – самых преданных, самых верных членов Круга. Пока Валентин вещал о чрезмерной доброте Конклава к нежити, все хранили почтительное молчание: Джослин Фэйрчайлд, Мариза Трублад, Люциан и Аматис Греймарки, Ходж Старквезер и, естественно, Майкл, Роберт и Стивен. Хотя Стивен Эрондейл совсем недавно к ним присоединился – приехал в Академию из лондонского Института в самом начале года, – он уже стал самым преданным последователем Круга – и Валентина.

Когда Стивен только появился в Академии, его можно было принять за простеца: в проклепанной кожаной куртке, узких вареных джинсах и со светлыми волосами, превращенными с помощью геля в экстравагантные шипы, он смахивал на какую-нибудь рок-звезду из простецов – одного из тех, чьими постерами были увешаны стены его спальни. Но уже месяц спустя Стивен не только принял аскетичную эстетику Валентина и стал одеваться исключительно в черное, но и перенял его манеры, так что теперь они различались только прической да еще цветом глаз – Стивен был голубоглазым.

Начал он с того, что во всеуслышание отрекся от всего, что связывало его с простецами, и возложил на жертвенный костер постер обожаемых им Sex Pistols.

«Эрондейлы ничего не делают наполовину», – отвечал Стивен всякий раз, когда Роберт начинал его подкалывать по этому поводу. Но Лайтвуд чувствовал, что за беззаботным тоном приятеля кроется что-то еще. Что-то гораздо более мрачное. Что-то ненасытное.

Валентин, как заметил Роберт, никогда не ошибался в выборе последователей. Он неизменно делал ставку на учеников с внутренней пустотой в душе, которым в жизни не хватало тепла, – и Моргенштерн, похоже, умел это чувствовать. В отличие от остальных членов Круга, Стивен, казалось, совершенно не подходил Валентину: привлекательный, ловкий, изящный, невероятно одаренный и прекрасно обученный Сумеречный охотник из благороднейшего рода, в Академии он пользовался уважением и учеников, и преподавателей. Так что же тогда, недоумевал Роберт, что же тогда… что такого видел в нем Валентин и не видели остальные?

Мысли его уже забрались в такие дебри, что когда Мариза резко выдохнула и взволнованным приглушенным голосом спросила: «А это не опасно?» – Роберт даже не сразу понял, о чем девушка говорит, и лишь успокаивающе сжал ее ладонь. Голова Маризы лежала у него на коленях, шелковистые черные волосы разметались по его джинсам. На правах ее парня Роберт ласково отвел от лица Маризы пару упавших прядок.

Уже прошел почти год, но ему все еще было трудно поверить, что эта девушка – сильная, изящная, смелая девушка, с острым, как бритва, умом, – выбрала в спутники именно его. Мариза королевской походкой скользила по коридорам и залам Академии, благосклонно принимая знаки обожания и едва снисходя до тех, кто откровенно к ней подлизывался. Она не считалась самой красивой девушкой на курсе, да и назвать ее самой милой или самой очаровательной ни у кого бы не повернулся язык. Но на поле битвы никто не рвался в бой с врагом сильнее, чем она, и никто так ловко, как она, не обращался с кнутом. Мариза была не просто девушкой – она была воплощенной силой. Подруги ее боготворили; парни все как один хотели обладать ею; но повезло только Роберту.

И когда это произошло, все вокруг изменилось раз и навсегда.

Порой Роберт чувствовал себя так, словно вся его жизнь – ложь, притворство, бесконечное театральное действо. Рано или поздно однокашники смогут разглядеть его сущность и увидят то, что скрывается за накачанными мускулами и громкими словами. Увидят трусость. Слабость. Никчемность. Но когда Мариза была рядом, ему казалось, что он одет в непробиваемую броню. Такой человек, как она, никогда не выбрал бы себе в спутники никчемного парня. Это знали все. Так что порой Роберт и сам начинал в это верить.

Когда они с Маризой оказывались на публике, Роберт ощущал силу и абсолютную защищенность. А когда они оставались одни, когда она прикасалась губами к его затылку, а потом проводила языком вниз по позвоночнику, Роберт просто терял голову. Он обожал изгиб ее бедер и тихий шепот волос; любил огонь, вспыхивавший в глазах девушки, когда она вступала в бой; любил ее вкус. Почему же тогда всякий раз, когда Мариза произносила: «Я тебя люблю», – он, эхом откликаясь на ее признание, чувствовал себя лжецом? Почему же иногда – и даже чаще, чем «иногда» – он ловил себя на мыслях о других девушках? О том, каковы на вкус они?

Как он мог любить те чувства, которые Мариза в нем пробуждала… и по-прежнему сомневаться, что чувствует именно любовь?

Роберт исподтишка наблюдал за другими парами. Он хотел узнать, чувствуют ли они то же самое, по-настоящему ли любят друг друга или просто притворяются, скрывают, как и он сам, за проявлениями любви свое смущение и сомнения. Но никакой фальши не ощущалось ни в том, как Аматис удобно лежала головой на плече Стивена, ни в том, как Джослин переплела свои пальцы с пальцами Валентина, ни даже в том, как Мариза лениво поигрывала нитками, вылезшими из разлохматившихся швов его джинсов… так, словно одежда Роберта, его тело, он сам – полная ее собственность. Никто не смущался, все казались спокойными и уверенными. Роберт же сейчас был уверен только в одном – в том, что хорошо умеет притворяться.

– Мы должны радоваться опасности, если она дает нам возможность избавиться от грязной презренной нежити, – с негодованием отозвался Валентин. – Даже если эта стая не приведет нас к чудовищу, которое… – он тяжело сглотнул.

Роберт точно знал, какая мысль вертелась у Моргенштерна на языке, но так и осталась невысказанной. Последние дни, кажется, Валентин только об этом и думал. От него исходила такая ярость, словно в мозгу юноши уже отпечаталось огненными буквами: «Чудовище, которое убило моего отца».

– Даже если этого не случится, мы все равно окажем Конклаву огромную услугу.

Рагнор Фелл, зеленокожий маг, преподающий в Академии уже почти столетие, замер на полпути посреди двора и уставился прямо на них – будто услышал, о чем они разговаривают. Роберт был абсолютно уверен, что это невозможно. Но рожки мага, направленные прямо на Валентина, как антенны, все-таки его нервировали.

Майкл кашлянул.

– Может, не стоит болтать о… м-м… нежити так громко…

– Буду только рад, если этот старый козел нас услышит, – фыркнул Валентин. – Стыд и позор, что ему разрешили здесь работать. Единственное место в Академии, где нежить имеет право находиться, – это анатомический стол.

Майкл с Робертом переглянулись. Как всегда, Лайтвуд точно знал, о чем думает его парабатай. Он и сам думал точно так же.

Когда они впервые встретились с Валентином, то увидели перед собой юношу с точеной фигурой, ослепительно-белыми волосами и сверкающими темными глазами. Черты его лица были одновременно мягкими и резкими, словно у ледяной скульптуры, но за пугающей оболочкой прятался на удивление добрый парень, которого могла вывести из себя только несправедливость. Да, Валентин всегда был чересчур напористым, но эта напористость помогала ему добиваться того, что сам он считал правильным и хорошим. Когда Моргенштерн заявил, что Конклав несправедлив по отношению к Сумеречным охотникам и это необходимо исправить, Роберт ему поверил – и верил до сих пор. Майкл может сколько угодно вступаться за нежить – Лайтвуд все равно терпеть не мог обитателей Нижнего мира, почти так же сильно, как и Валентин. И не мог представить, почему Конклав все еще позволяет магам вмешиваться в дела Сумеречных охотников.

Но осознанная целеустремленность – это одно, а иррациональный гнев – совсем другое. Одно время Роберт надеялся, что ярость Валентина, подпитываемая горечью утраты, в конце концов уляжется. Но вместо этого душа Моргенштерна превратилась в пылающий ад.

– То есть ты не скажешь нам, как ты все это узнал, – уточнил Люциан, единственный из них, кроме Джослин, кто мог безнаказанно задавать Валентину вопросы, – но хочешь, чтобы мы ускользнули из Академии и сами выследили этих оборотней? Если ты уверен, что Конклав оценит такую заботу, то почему бы не переложить эту проблему на него?

– Конклав уже ни на что не годится, – прошипел Валентин. – Кому, как не тебе, об этом знать, Люциан! Но если никому из вас не хочется рисковать, если вы желаете остаться тут и поразвлечься на вечеринке… – Рот его искривился, словно эти слова вызывали у него невыносимое отвращение. – Что ж, тогда я все сделаю сам.

Ходж поправил очки на носу и вскочил на ноги.

– Я с тобой, Валентин, – громче, чем требовалось, заявил он. В этом весь Ходж: всегда чуть более громкий или чуть более тихий, чем нужно; всегда попадает впросак. У него определенно были причины больше любить книги, чем людей. – Я всегда на твоей стороне.

– Сядь, – выплюнул Моргенштерн. – Ты мне не нужен.

– Но…

– Что толку от твоей преданности, если к ней прилагаются длинный язык и кривые руки?

Ходж побледнел и сел обратно на землю. Глаза его яростно сверкнули за толстыми стеклами очков.

Джослин положила руку на плечо Валентина и чуть сжала пальцы – еле заметно, всего на мгновение, – но этого оказалось достаточно.

– Я имел в виду, Ходж, что твои таланты на поле боя пропали бы впустую, – голос Моргенштерна потеплел. Столь резкая смена тона могла бы показаться притворством – но Валентин вел себя абсолютно искренне. К тому же, когда он вот так одаряет тебя своей самой очаровательной улыбкой, ему просто невозможно перечить. – И я не смог бы себе простить, если бы ты пострадал. Я не вынесу… не вынесу еще одной потери.

Они замолчали на несколько минут – вспоминали, как быстро все это случилось. Вот ректор вызывает Валентина с тренировочной площадки… Вот Валентин молча, неподвижно, как и подобает Сумеречному охотнику, выслушивает грустную весть… Вот он возвращается в Академию после похорон: глаза ввалились, кожа пожелтела, лицо пересекли морщины. Он словно постарел на несколько лет – за какую-то неделю! У всех членов Круга родители – воины, и все сейчас понимали: потеря, которую пережил Валентин, может постичь любого из них. Быть Сумеречным охотником – значит жить в сумрачной тени смерти.

Они не могли вернуть Валентину отца – но могли помочь ему отомстить за потерю, а значит, просто обязаны были пойти с ним. Роберт в этом даже не сомневался.

– Конечно, мы пойдем с тобой, – твердым голосом отозвался он. – Куда угодно и зачем угодно.

– Точно, – отозвался Майкл. Куда бы ни отправился Лайтвуд, он всегда пойдет следом.

Валентин кивнул.

– Стивен? Люциан?

Краем глаза Роберт заметил, что Аматис закатила глаза. Моргенштерн никогда не унижал девушек неуважением, но сражаться все-таки предпочитал в компании парней.

Стивен кивнул. Люциан, парабатай Валентина и единственный, на которого тот целиком и полностью полагался, смущенно заерзал.

– Я обещал Селин, что сегодня вечером позанимаюсь с ней, – признался он. – Конечно, можно отменить, но…

Валентин махнул рукой – можешь, мол, не продолжать, – и расхохотался. Остальные последовали его примеру.

– Стало быть, теперь это называется «занятия»? – подколол Стивен. – Сдается мне, предмет под названием «Как прижать парня к ногтю» она уже сдала на отлично.

– Да у нас ничего не было, правда, – покраснел Люциан.

Они понимали, что Греймарк не врет. Селин, на три года младше, хрупкая миловидная куколка с фарфоровым личиком, всюду за ними таскалась, как потерявшийся щенок. Все уже давно заметили, что девушка по уши влюблена в Стивена, но надеяться ей было не на что: Эрондейл ни за что на свете не расстался бы с Аматис. Так что Люциан стал для Селин чем-то вроде утешительного приза, но и тут дело было гиблое: для него не существовало других девушек, кроме Джослин Фэйрчайлд. Это видели все – кроме, разумеется, самой Джослин.

– Сегодня ты нам не понадобишься, – наконец отсмеялся Валентин. – Оставайся. Желаю хорошо провести время.

– Я должен пойти с тобой, – в голосе Люциана не слышалось и тени веселья.

Мысль, что Валентин будет рисковать собой, а его рядом не будет, причиняла Греймарку невыносимые страдания. Роберт его понимал. Парабатаи не всегда сражаются плечом к плечу – но если знаешь, что твоему парабатаю грозит опасность, а ты не можешь помочь ему, не можешь его защитить? От этого больно почти физически. Мир еще не знал более крепкой и тесной связи между парабатаями, чем та, что соединяла Валентина и Люциана. Роберт кожей ощущал потоки, струящиеся в этот момент между ними. Безмерная сила и бесконечная любовь перетекали от одного к другому с каждым вздохом, с каждым взглядом.

– Куда ты, туда и я.

– Все уже решено, друг мой, – просто отозвался Валентин.

Значит, так и будет. Люциан останется в Академии вместе с остальными членами Круга. С наступлением темноты Валентин, Стивен, Майкл и Роберт выберутся из своих спален и отправятся в лес Брослин – преследовать стаю оборотней, которая, предположительно, может привести их к убийце отца Валентина. А прочие будут их прикрывать.

Все убежали в столовую обедать, оставив Роберта и Маризу одних. Девушка схватила любимого за руку и подтянула поближе.

– Ты будешь осторожен? – серьезным голосом спросила она. Мариза всегда говорила серьезно, и это ему в ней тоже безумно нравилось.

Девушка всем своим гибким телом прижалась к нему и поцеловала в шею. В этот момент, как Роберту показалось, он наконец-то понял до сих пор ускользавший от него смысл полного доверия, доверия к человеку, которому ты принадлежишь и который принадлежит тебе… Он наслаждался этим новым для себя чувством – ровно до того момента, как Мариза прошептала:

– Возвращайся ко мне целым и невредимым.

Возвращайся ко мне. Словно он ей принадлежит. Словно они уже женаты, у них есть дом, дети и целая жизнь вместе. Словно будущее предрешено.

Просьба Маризы, как и просьба Валентина, прозвучала так легко и непринужденно, будто оба были абсолютно уверены в том, что и как должно произойти. Роберту оставалось только надеяться, что когда-нибудь эта непринужденность передастся и ему.

Пока же нужно было играть роль – и играть тем убедительнее, чем меньше он в себе уверен. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду.

Да, из Роберта Лайтвуда получился бы хороший преподаватель. Он тщательно отобрал информацию о том, как возник и как поначалу действовал Круг, и изложил революционные воззрения Валентина так кратко, что в его перечислении они напоминали список ингредиентов для сухого пресного пирога. Саймон, тративший все силы на бесплодные попытки установить с Изабель телепатическую связь, слушал вполуха. В душе он проклинал высокомерие, с которым Сумеречные охотники относились к магическим вещам – мол, «магия – это не для нас». Будь он магом, он привлек бы внимание Изабель одним щелчком пальцев. А будь он все еще вампиром, он пустил бы в ход вампирское обаяние, перед которым она точно не устояла бы… но об этом Саймону думать не хотелось, потому что следом неизменно возникал вопрос: каким же чудом ему когда-то удалось ее очаровать?

То, о чем рассказывал Роберт, его не очень интересовало. Саймон никогда особо не любил историю – по крайней мере, в том виде, как ее преподавали в школе. Она всегда напоминала ему рекламный проспект: все острые моменты тщательно сглажены, в учебники входит только то, что и так очевидно. У каждой войны – свои четкие причины; каждый диктатор, страдающий манией величия, – такое картинное, показательное зло, что начинаешь удивляться, насколько же люди прошлого должны были быть тупы, чтобы этого не замечать. Саймон не помнил практически ничего из собственных поступков в духе «так рождается история», но твердо знал одно: когда случаются такие события, то легко, чисто и просто это не бывает. История из учебников представлялась беговой дорожкой, стремительным прямым рывком от старта до финиша. Но настоящая жизнь больше походила на лабиринт.

Видимо, телепатия все-таки сработала: как только лекция закончилась и студентам разрешили разойтись, Изабель спрыгнула со сцены, направилась прямо к Саймону и резко кивнула – очевидно, в знак приветствия.

– Изабель, я… э-э… может, мы могли бы…

Она одарила его сияющей улыбкой, и Саймону на мгновение показалось, что он зря так волновался. Но в следующий миг девушка заявила:

– Ты не хочешь представить меня друзьям? Особенно тем, что посимпатичнее?

Полуобернувшись, он увидел, что вокруг собралось уже полкласса. Мало кто мог спокойно пройти мимо знаменитой Изабель Лайтвуд. Впереди всех – Джордж с Джоном, причем последний только что слюнки не пускал.

Протолкавшись мимо Саймона, Картрайт протянул руку.

– Джон Картрайт, к вашим услугам! – Голос его так и сочился очарованием, как нарыв сочится гноем.

Изабель подала ему руку – и, вместо того чтобы одним ударом уложить Джона на лопатки или оторвать ему ладонь своим золотым хлыстом, позволила Картрайту поднести ее к губам и поцеловать. Она присела в реверансе. И подмигнула ему. И, что хуже всего, хихикнула!

Саймону показалось, что его сейчас вырвет.

Невыносимое отчаяние длилось и длилось: Джордж, покрасневший от смущения, попытался неуклюже пошутить; Жюли стояла молча; Марисоль отвернулась, делая вид, что ее это все не касается; Беатрис завела с Изабель бесцветную, но безупречно вежливую светскую беседу об общих знакомых; Сунил подпрыгивал где-то позади всех, чтобы обратить на себя внимание; а с лица Джона не сходила ухмылка. Изабель улыбалась и хлопала глазами с таким видом, что у Саймона внутри все переворачивалось. Надо полагать, именно этого она и добивалась.

По крайней мере, он надеялся, что она ведет себя так только для того, чтобы его позлить. Потому что о втором варианте – она улыбается Джону потому, что действительно хочет ему улыбаться, и сжимает его предплечье, потому что хочет почувствовать под рукой его твердые, как камень, мускулы, – Саймон не мог даже думать.

– Ну, и как же вы, ребята, тут развлекаетесь? – наконец спросила Изабель, глядя на Джона и кокетливо прищурившись. – Только не говорите «никак».

«Должно быть, я умер и попал в ад», – безнадежно размышлял Саймон.

– Ни здешние обстоятельства, ни местное население не способствуют развлечениям, – заявил Джон так напыщенно, словно не краснел сейчас, как помидор.

– Значит, сегодня вечером все изменится, – заявила Изабель, повернулась на шпильках и ушла прочь.

Джордж потряс головой и присвистнул.

– Саймон, твоя девушка…

– Бывшая девушка, – ввернул Джон.

– Она просто великолепна, – выдохнула Жюли. Судя по лицам, остальные были с ней согласны.

Саймон закатил глаза и побежал за Изабель. Догнав ее, он уже собрался взять девушку за плечо, но в последний момент передумал – когда имеешь дело с Изабель Лайтвуд, за такие поползновения можно и без руки остаться.

– Изабель! – окликнул он.

Она ускорила шаг. Саймон тоже прибавил скорости, недоумевая, куда Изабель может так спешить.

– Изабель! – снова позвал он.

Они шли по коридорам, углубляясь куда-то в самое сердце Академии. Воздух становился тяжелее и более влажным. Тянуло плесенью. Каменные плиты пола скользили под ногами. Добравшись до развилки – коридоры вели направо и налево, – Изабель чуть замешкалась, прежде чем пойти налево.

– Вообще-то мы здесь никогда не ходим, – сказал Саймон.

Молчание.

– В основном потому, что в самом конце коридора обитает слизняк размером со слона.

Саймон не шутил. По Академии упорно ходил слух о некоем обиженном преподавателе-маге, которого уволили во времена борьбы с нежитью, – который оставил здесь вот такой вот прощальный подарок.

Изабель упорно шла вперед, хотя и медленнее, чем раньше. Осторожно обходила блестящие лужи слизи на полу. Наверху что-то громко прошуршало. Она даже не вздрогнула – но глаза все-таки подняла, и Саймон рискнул взять ее за руку. Пальцы Изабель играли с намотанным на запястье кнутом.

– А еще из-за крыс, – добавил он.

Саймон с Джорджем когда-то рискнули пойти по этому коридору исключительно в исследовательских целях – им хотелось найти того слоноподобного слизняка… Путешествие закончилось, едва начавшись, – когда с потолка на них свалилась уже третья по счету крыса, решившая с помощью Джорджа спуститься на пол.

Изабель тяжело вздохнула.

– Иззи, ну правда, хватит.

Похоже, он случайно нашел нужные слова. Девушка повернулась к нему и прошипела:

– Не называй меня так!

– Что? – опешил Саймон.

– Иззи меня зовут только друзья. Ты лишился этого права.

– Иззи… то есть Изабель, если бы ты прочитала мое письмо…

– Ну уж нет. Ты не зовешь меня Иззи, не шлешь мне никаких писем, не преследуешь меня в темных коридорах и не пытаешься спасти от крыс.

– Поверь мне: от здешних крыс надо еще успеть спастись.

Судя по выражению лица, Изабель всерьез вознамерилась скормить его гигантскому слизняку.

– Я хочу сказать, Саймон Льюис, что мы с тобой теперь незнакомы. Ты, кажется, именно этого хотел?

– Если все так, что тогда ты здесь делаешь?

Девушка, похоже, не верила собственным ушам.

– До сих пор я знала только одного человека, который считает, что весь мир должен вращаться вокруг него. Это Джейс. Но ты его переплюнул. Знаю, что тебе нравится придумывать всякие штуки, Саймон, но вера в собственные фантазии тебя до добра не доведет.

– Это моя школа, Изабель, – ответил он. – А ты – моя…

Она не отрываясь глядела на него, словно бросая вызов – ну, продолжай же, придумай-ка вот теперь существительное, которое оправдало бы это притяжательное местоимение.

Все пошло не так, как он планировал.

– Так, ладно. Но все-таки почему ты здесь? И почему так мила с моими… м-м… друзьями?

– Потому что отец заставил меня сюда приехать, – ответила Изабель. – Потому что, полагаю, он вообразил, что если притащит меня сюда, в эту заплесневелую дыру, где нам придется притворяться примерным отцом и любящей дочерью, то я волей-неволей забуду, что на самом деле он – похотливый козел, который угробил собственную семью. И я мила с твоими друзьями, потому что я в принципе милый человек.

Настал черед Саймона не верить собственным ушам.

– Ну ладно, ладно, последний пункт из списка можно вычеркнуть, – согласилась она. – Так или иначе, я сюда не стремилась. Но раз уж я здесь, почему бы этим не воспользоваться? Хоть пойму, что я упускаю в этой жизни, – а то ведь я никогда не ходила в школу. Ну как, этой информации тебе достаточно?

– Я понимаю, что ты сердишься на меня, но…

Изабель помотала головой.

– Ты ни черта не понимаешь. Я не сержусь на тебя. Мне на тебя плевать, Саймон. Ты попросил меня смириться с тем, что ты отныне совершенно другой человек, которого я не знаю. Окей, я смирилась. Того, кого я любила, больше нет. Ты для меня никто, я тебя не знаю и, насколько могу судить, даже не желаю знать. Я пробуду тут всего несколько дней, а после этого нам больше никогда не нужно будет видеться. Так что давай не будем усложнять ситуацию больше, чем нужно?

Саймон почти забыл, как дышать.

Она сказала: «Того, кого я любила, больше нет». Он еще ни разу не слышал от нее – да и от остальных девушек, если уж на то пошло, – ничего, настолько похожего на «Я люблю тебя, Саймон». Ничего, настолько похожего на признание в любви.

Вот только это вовсе не признание в любви.

До признания в любви отсюда – как до Луны.

– Ладно.

Когда Саймон наконец смог выдавить одно-единственное слово, Изабель уже шагала дальше по коридору. Ей не нужно было спрашивать, согласен ли он считать ее незнакомкой; ей уже ничего от него не было нужно.

– Ты не той дорогой идешь! – крикнул он.

Конечно, Саймон понятия не имел, куда она направляется, но все-таки вряд ли ее целью было обиталище гигантского слизняка.

– Тут все дороги не те, – Изабель даже не обернулась.

Он пытался услышать в ее словах подтекст, хотя бы отзвук боли, которую она, возможно, испытывает. Хоть что-то, что могло бы опровергнуть ее слова. Хоть какое-то доказательство того, что чувства ее никуда не делись, что ей сейчас так же трудно, как и ему.

Да, вера в собственные фантазии до добра не доводит.

Изабель собиралась воспользоваться тем, что оказалась в Академии, и предложила не усложнять ситуацию больше, чем нужно. Но Саймон быстро понял, что одно решительно исключает другое. Потому что «воспользоваться» в представлении Изабель означало возлежать на одном из заплесневевших диванов в общей гостиной в окружении толпы поклонников. Или помогать Джорджу протащить в Академию виски и пригласить всех на вечеринку, так что вскоре и друзья, и враги Саймона вдрызг напились, шатались по коридорам и явно чувствовали себя куда лучше, чем он им сейчас желал. Или подбивать Жюли пофлиртовать с Джорджем. Или учить Марисоль разбивать скульптуры одним ударом кнута. Или – что хуже всего – сказать «может быть» на приглашение Джона Картрайта пойти с ним на вечеринку в честь окончания учебного года.

Саймон не смог бы сказать, что именно из перечисленного усложняет ситуацию «больше, чем нужно», – что бы ни подразумевала под этим Изабель, – но неопределенность не избавляла его от мучений.

– Ну и когда же начнется настоящее веселье? – в конце концов вопросила Изабель.

Джон вздернул брови.

– Как только скажешь.

Девушка рассмеялась и кокетливо хлопнула его по плечу.

Саймон подумал, вышвырнут ли его из Академии, если он прокрадется к Джону Картрайту в спальню и прирежет его во сне.

– Я не такое веселье имела в виду. Что, если нам сбежать из Академии? Отправимся в Аликанте. Поплаваем в озере Лин. По… – Она умолкла, заметив наконец, что все уставились на нее с открытыми ртами, словно Изабель говорила на неизвестном языке. – Вы же не хотите сказать, что ничего такого никогда не делали?

– Мы здесь не для того, чтобы развлекаться, – сухо заметила Беатрис. – Мы здесь, чтобы стать настоящими Сумеречными охотниками. Правила Академии придуманы не просто так.

Изабель закатила глаза.

– Неужели вы никогда не слышали, что правила для того и придумывают, чтобы их нарушали? Предполагается, что ученики Академии должны вляпываться в неприятности… ну, по крайней мере, лучшие из учеников. Как вы думаете, почему правила Академии так строги? Потому что только лучшие рискнут их обойти. Что-то вроде дополнительного задания, чтобы получить оценку повыше.

– Откуда ты знаешь? – спросила Беатрис.

Тон девушки удивил Саймона. Обычно Беатрис вообще не было ни видно, ни слышно. Она предпочитала не вмешиваться и плыть по течению. Но сейчас в ее голосе прозвучала неожиданная резкость, что сразу напомнило ему: несмотря на свою хрупкость и нежность, эта девушка рождена, чтобы быть воином.

– Ты же здесь не училась.

– У меня в роду – целая куча тех, кто когда-то закончил Академию, – ответила Изабель. – То, что мне нужно знать, я знаю точно.

– Никому здесь не хочется пойти по стопам твоего отца.

С этими словами Беатрис встала и вышла из комнаты.

После ее ухода воцарилась напряженная тишина. Все ждали реакции Изабель.

Она даже бровью не повела. Но Саймон чувствовал идущий от нее жар гнева и понимал, сколько усилий девушке сейчас приходится прикладывать, чтобы не взорваться – или не впасть в истерику. Он не знал, как именно отреагировала бы Изабель, если бы не сдерживала себя всеми силами; не знал, как сама она относится к тому, что ее отец когда-то был соратником Валентина. Он действительно ничего о ней не знал. Теперь это было очевидно.

Но Саймон по-прежнему хотел заключить ее в объятия. И не отпускать, пока буря не пройдет стороной.

– До сих пор никто еще не обвинял моего отца в том, что он слишком много развлекался, – спокойно заметила Изабель. – Но моя репутация вам известна. Так что если завтра в полночь вы присоединитесь ко мне, я покажу, от чего вы отказываетесь. – Девушка оперлась на руку Джона и поднялась с кушетки. – Так. Проводишь меня в мою комнату? А то найти дорогу в здешних коридорах просто невозможно.

– С удовольствием, – отозвался Джон, подмигнув Саймону.

И они ушли.

Вместе.

На следующее утро Академию наполнили похмельные стоны и зевки – после вчерашних возлияний ученики тщетно искали в столовой рассол и кофе, которых там отродясь не водилось. Когда Роберт Лайтвуд начал свою вторую лекцию – утомительное исследование природы зла и детальный, по пунктам, анализ недостатков, которые Валентин находил в Договоре, – Саймону, чтобы не уснуть, приходилось то и дело себя щипать. Пожалуй, Роберт Лайтвуд был единственным человеком на планете, кто мог превратить историю Круга в такое смертельно скучное, монотонное, бессмысленное повествование. От сна удержаться было просто невозможно – особенно учитывая, что Саймон до рассвета не сомкнул глаз, ворочаясь и крутясь на комковатом матрасе и пытаясь выкинуть из головы кошмарные видения Изабель и Джона.

Саймон даже не сомневался, что с девушкой происходит что-то странное. Может, он сам тут и ни при чем – может, дело в ее отце, или в ее домашнем образовании, или просто в чем-то типично женском, чего он никогда бы не смог понять, – но она вела себя не как Изабель Лайтвуд.

«Она не твоя девушка, – вновь напомнил Саймон сам себе. – Даже если с ней что-то не так, решать ее проблемы – больше не моя забота. Пусть делает что хочет».

И если все, чего Изабель хочет, – это Джон Картрайт, то она попросту не стоит того, чтобы из-за этого не спать целую ночь.

К восходу солнца Саймону уже почти удалось внушить себе эту мысль. Но наступило утро, началась лекция, и Изабель снова стояла на сцене, за спиной отца. Ее сердитый и потрясающе проницательный взгляд вновь всколыхнул в Саймоне прежние раздражающие чувства.

Это были не настоящие воспоминания. Саймон не смог бы назвать ни единого фильма, который они смотрели вместе; он не знал ни любимого блюда Изабель, ни шуток, которыми они когда-то обменивались; не помнил, каково это – целоваться с ней или держаться за руки. Но чувство, которое рождалось в нем всякий раз, когда он смотрел на девушку, было куда более глубоким и таилось где-то в дальних уголках его разума. Он чувствовал, что знает ее всю целиком, от и до. Чувствовал, что видит ее душу насквозь, словно в рентгеновских лучах. Чувствовал ее горе, ее потери, ее радость, ее смущение. Ощущал первобытное желание отправиться в лес, зарезать кабана и положить его к ее ногам, как пещерный человек. Чувствовал потребность совершить ради нее какой-нибудь невероятный поступок – и был абсолютно уверен, что сможет это сделать, если Изабель будет рядом.

До сих пор Саймон никогда не испытывал подобных чувств – но не мог отделаться от подозрения, что знает, что с ним происходит.

Он был почти уверен, что влюбился.

1984 год

Валентин облегчил им задачу. Он сходил к ректору и получил разрешение на «образовательный» туристический поход в лес Брослин – два дня и две ночи, на протяжении которых студенты смогут делать все что пожелают, если только итогом станут несколько страниц с докладом о лечебных свойствах дикорастущих растений.

Теоретически Валентин со всеми его неудобными вопросами и крамольными теориями должен был бы стать в Академии белой вороной. Рагнор Фелл всегда смотрел на него таким взглядом, словно видел перед собой какую-то слизистую тварь, что выползла из-под сырой скалы, – и ее нужно немедленно засунуть обратно под камень. Но остальных преподавателей, казалось, ослепляла харизма Валентина: они не чувствовали скрытого за ней презрения. Он мог до бесконечности тянуть с домашними заданиями и пропускать занятия, а в качестве извинения отделывался всего лишь сияющей улыбкой. Любой другой ученик на его месте радовался бы свободе и был бы благодарен за такое отношение к себе – но только не Валентин. Снисходительность преподавателей лишь разжигала в нем ненависть; каждая лазейка, которую ему оставляли, казалась ему лишь очередным доказательством человеческой слабости.

И он без зазрения совести пользовался этими лазейками.

По сведениям, которые получил Валентин, стая оборотней обитала в старом поместье Сильверхудов – ветхих руинах в самом сердце леса. Последний из Сильверхудов погиб в сражении два поколения назад, и теперь его именем Сумеречные охотники пугали маленьких детишек. Гибель воина была для нефилимов привычным событием – прискорбным, но естественным. Но гибель целого рода казалась чем-то немыслимым.

Возможно, четверо юных Сумеречных охотников, отправляясь в лес Брослин, втайне все-таки опасались своего незаконного поступка: они будто переступали через какую-то невидимую черту. До сих пор им ни разу не приходилось сражаться с обитателями Нижнего мира без специального разрешения и присмотра старших; до сих пор, нарушая правила, они ни разу еще не оказывались так близко к нарушению Закона.

А может, они просто хотели провести несколько часов как нормальные подростки, прежде чем зайдут так далеко, что обратного пути уже не будет.

Так или иначе, они пробирались через чащу не торопясь, с таким расчетом, чтобы на ночь устроиться лагерем в полумиле от поместья. Следующий день они предполагали провести в наблюдении за логовом оборотней, чтобы выявить их сильные и слабые места и выяснить, по какому распорядку живет стая. А с наступлением темноты, когда оборотни разбегутся на охоту, – напасть. Но все это будет завтра. А пока они сидели в ночи вокруг костра, передавали друг другу жареные колбаски, вспоминали о прошлом и восхищались будущим, которое, как казалось, все еще невозможно от них далеко.

– Я, конечно, женюсь на Джослин, – заявил Валентин, – и наши дети будут расти уже в новой эре. Порочные законы беспомощного сопливого Конклава их не испортят.

Стивен отозвался:

– Безусловно. Ведь к тому времени мы будем править миром.

Это можно было бы принять за шутку, если бы не мрачная улыбка Валентина. Из-за нее слова Стивена казались скорее обещанием, чем попыткой пошутить.

– Да-да, вы только представьте себе: папаша Валентин, по колено в подгузниках, и целый автобус детей, – съязвил Майкл.

– Столько, сколько захочет Джослин, – выражение лица его смягчилось, как всегда, стоило Моргенштерну произнести ее имя. Валентин с Джослин встречались всего несколько месяцев – с тех самых пор, как умер его отец, – но никто даже не сомневался, что они предназначены друг для друга. Взгляд, которым он на нее смотрел… этот взгляд говорил, что Джослин – не такая, как остальные. Она особенная. Она выше всех.

– Неужели не видно? – однажды разоткровенничался Валентин, когда Роберт спросил, почему он так уверен, что любит ее: ведь прошло еще совсем мало времени. – В ней ангельского больше, чем в любом из нас. Она великолепна. Она сияет, как Разиэль.

– Ты просто хочешь изменить генофонд, – заметил Майкл. – Наверняка ты считаешь, что мир стал бы намного лучше, если бы в каждом Сумеречном охотнике текла хоть капля крови Моргенштернов.

Валентин ухмыльнулся.

– Говорят, ложная скромность мне не к лицу, так что… без комментариев.

– Ну, раз уж об этом речь… – щеки Стивена залил яркий румянец. – Я спросил Аматис. И она сказала «да».

Роберт не сразу понял, о чем речь.

– О чем спросил-то?

Майкл с Валентином расхохотались, а Стивен покраснел еще сильнее.

– Спросил, выйдет ли она за меня замуж, – признался он. – Что вы об этом думаете?

Вопрос вроде бы адресовался всем, но взгляд Стивена был прикован только к Валентину. Время тянулось невыносимо медленно – Моргенштерн колебался.

– Об Аматис? – наконец переспросил он, нахмурив бровь, словно ему нужно было серьезно обдумать эту мысль.

Стивен перевел дух. И в этот момент Роберт понял – точнее, почти уверился, – что Эрондейл, возможно, больше чем любой из них, нуждается в одобрении Валентина. Что, если Валентин сейчас скомандует, Стивен откажется от Аматис. Даже несмотря на сделанное девушке предложение, несмотря на то, что Стивен безмерно и отчаянно любит ее – так, что чуть не лопается от эмоций, стоит только ей показаться в поле зрения, – несмотря на то, что однажды написал в ее честь ужасную любовную балладу, обрывки которой Роберт обнаружил на полу у него под кроватью.

И в этот же момент Лайтвуд осознал, что Валентин, возможно, именно так и сделает – просто чтобы посмотреть, что будет.

А в следующую секунду лицо Моргенштерна расслабилось, он широко улыбнулся и небрежно обнял Стивена за плечи:

– Самое время. Не знаю, чего это ты копался так долго, дурачок. Раз уж тебе повезло заполучить Греймарк, сделай все, что можешь, чтобы это было навсегда. Я проверю.

Все дружно рассмеялись и стали жарить тосты, придумывать сценарии будущего мальчишника и дразнить Стивена из-за его столь быстро и плачевно закончившихся попыток стать бардом. Но дурачком себя чувствовал не он, а Роберт: Лайтвуд корил себя, что мог хотя бы на секунду подумать, что любовь Стивена к Аматис могла дрогнуть или что Валентин скрывает что-то в глубине души, кроме интересов их Круга.

Это его друзья. Лучшие из всех, что у него когда-либо были. Лучшие из всех, что у него могут быть.

Это его товарищи по оружию. И ночи, подобные вот таким, взрывы веселья под звездным небом – награда за обязательства, которые отныне на них лежали. А мысли о том, что все могло бы быть иначе, – лишь признак тайной слабости Роберта, вечный его зуд, заставляющий во всем сомневаться. В ту ночь Лайтвуд дал себе торжественное обещание перестать это делать.

– Ну а ты, старик? – обратился к нему Валентин. – Впрочем, чего это я спрашиваю. Всем известно: Мариза всегда добивается того, чего хочет.

– Необъяснимо, но факт: кажется, хочет она именно тебя, – добавил Стивен.

Майкл, что-то необычно для него притихший, перехватил взгляд Роберта. Только он один знал, как не хочется Лайтвуду думать о будущем – особенно о той его части, что связана с девушками. Как сильно он боится, что его принудят, заставят поступать «как принято» – жениться, воспитывать детей, нести ответственность за семью. Если бы у Роберта была возможность выбирать, он предпочел бы навсегда остаться в Академии – что, конечно, просто немыслимо. Из-за того, что случилось с ним в далеком детстве, он сейчас был на пару лет старше своих друзей – и, наверное, юношеский максимализм остальных должен был бы его раздражать. Но – видимо, тоже из-за того происшествия, – в глубине души Роберт чувствовал себя обманутым и хотел вернуть упущенное время. Он слишком долго мечтал, чтобы жизнь его стала нормальной, такой, как сейчас. И не был готов вот так запросто от всего отказаться.

– Так, старик, похоже, сейчас рухнет от усталости, – Роберт уклонился от ответа на вопрос. – Да и палатка моя по мне ужасно соскучилась.

Пока гасили огонь и убирали вокруг костра, Майкл с благодарностью улыбнулся Роберту – тот избавил его от дружеского допроса с пристрастием. У Вейланда, единственного из них, все еще не было пары, и Майклу разговоры на подобные темы нравились еще меньше, чем Роберту. В этом они тоже были похожи: компании девушек оба предпочитали общество друг друга. Лайтвуд порой думал, что брак – это морально ошибочное понятие. Ну, как он мог заботиться о жене сильнее, чем о собственном парабатае, второй половине его души? Почему от него вообще чего-то такого ждут?

Роберту не спалось.

Когда он в предрассветной тишине выбрался из палатки, Майкл сидел у потухшего костра. Повернулся к Лайтвуду, ничуть не удивившись появлению своего парабатая, словно ждал, что тот к нему присоединится. Может, так оно и было. Роберт понятия не имел, почему так происходит: то ли это последствия связующего ритуала, то ли просто крепкая дружба, – но они с Майклом жили в унисон и даже дышали в одном и том же ритме. До того как поселиться в одной комнате, они часто прибегали друг к другу и всю ночь бродили без сна по коридорам Академии.

– Прогуляемся? – предложил Майкл.

Роберт кивнул.

Они безмолвно пробирались между деревьев, прислушиваясь к звукам спящего леса. Хрипло кричали ночные птицы, звенели насекомые, ветер почти неслышно шуршал дрожащей листвой, трава и сухие ветки хрустели под ногами. Здесь таилось немало опасностей – оба прекрасно это знали. Многие практические занятия проходили именно в лесу Брослин: плотная стена деревьев служила отличным убежищем для оборотней, вампиров и даже некоторых демонов. Правда, нежить выпускали непосредственно перед заданием, и предназначалась она только для самых опытных учеников.

Так что той ночью лес ничем им не грозил. А может, это просто Роберт чувствовал себя совершенно неуязвимым.

Потому что сейчас он думал не о том, что им предстояло сделать завтра вечером, а о Майкле, первом своем настоящем друге.

Впрочем, когда он был совсем маленьким, друзья у него, наверное, тоже были. Дети, жившие и воспитывавшиеся в Аликанте, хорошо знали друг друга, и порой в голове у Роберта всплывали смутные воспоминания о том, как он в компании других таких же маленьких хулиганов исследовал Город Стекла. Но лица его тогдашних спутников сливались в одно неразличимое пятно, а от былого их приятельства не осталось и следа. Потому что настал день, когда Роберту исполнилось двенадцать и ему нанесли на кожу его первую руну.

Для большинства юных Сумеречных охотников это был чуть ли не самый важный день жизни. Его с нетерпением ждали, а пока ждали, не уставали удивляться, почему дети простецов поднимают столько шума вокруг своих дней рождения. Никакой день рождения и в подметки не годился этому великому событию. Правда, в некоторых семьях первой руне не придавали такого уж большого значения – быстро, по-деловому чертили ее на коже и оставляли ребенка в покое, – но в других, наоборот, устраивали большой праздник с подарками, воздушными шарами и накрытым столом.

Кое-где, конечно, бывало иначе. Порой, хотя и очень редко, первая руна становилась для ребенка последней; прикосновение стила обжигало ему кожу и повергало в безумие или вызывало быстротечную лихорадку, которую можно было остановить, только разрезав руну. Такие дети никогда не становились Сумеречными охотниками.

Но никто никогда не думал, что такое может случиться с кем-то из них.

В двенадцать Роберт был худым, но жилистым и ловким, очень быстрым для своего возраста и очень сильным для такого субтильного телосложения. Он ничуть не сомневался, что нужно только чуть-чуть подождать – и слава Сумеречного охотника накроет его с головой. Семья, собравшаяся ради такого случая почти в полном составе, наблюдала, как отец аккуратно выводит на его руке руну Ясновидения.

Наконечник стила вычерчивал на бледной коже изящные линии. Завершенная руна вспыхнула – так ярко, что Роберт прикрыл от сияния глаза.

Это было последнее, что он помнил.

По крайней мере, последнее, что он помнил отчетливо.

Потому что следом наступило то, о чем Роберт изо всех сил старался позабыть.

Боль.

Она опалила мальчика, пронеслась по нему, словно удар молнии. Затем постепенно стала стихать, превращаясь в ровный поток. А затем нахлынула вновь. Волнами, исходящими из метки на руке, она терзала тело и прожигала плоть до самых костей – а потом наступило самое страшное: боль взорвалась в голове – или, быть может, в самой его душе? – породив непередаваемое чувство утраты, невосполнимой пустоты, словно в глубину мозга пробралось какое-то чудовище и теперь, терзаемое голодом, выжигало все нейроны и синапсы, до которых только могло дотянуться. Больно было думать, чувствовать, вспоминать – но оттого лишь сильнее становилась потребность это делать. Потому что даже в эпицентре агонии Роберт какой-то еле теплившейся частью сознания все-таки понимал: если он не выдержит, перестанет чувствовать боль – он уйдет навсегда.

Позже Роберт пытался описать происшедшее именно в этих словах – и еще во многих других, но ему так и не удалось это сделать. То, что с ним случилось, то, что он тогда пережил, невозможно было выразить никакими словами.

Но на этом его страдания не закончились. Он целую вечность провел в постели – пленником своей метки, нечувствительным ко всему, что происходило вокруг. К нему приходили видения. В этих видениях демоны издевались над ним и мучили его, а те, кого он любил, говорили, что он их недостоин, и сожалели, что он не умер. И это было куда хуже демонов. Роберт видел выжженные бесплодные равнины и стены огня – пейзажи адских измерений. Именно сюда он и попал бы, если бы позволил сознанию ускользнуть окончательно, – и поэтому он держался, держался из последних сил, несмотря ни на что.

Роберт утратил всякий смысл своего существования. Окружающий мир для него исчез. Он забыл все слова, забыл даже собственное имя – но все-таки держался. Держался до тех пор, пока наконец, месяц спустя, боль не схлынула. Видения исчезли.

Он очнулся.

Ему сообщили – сразу же, как только к нему вернулась способность понимать, о чем с ним разговаривают, – что он провел в этом состоянии несколько недель. И все это время вокруг бушевала битва: двое Безмолвных Братьев делали все возможное, чтобы сохранить ему жизнь, а родители воевали с членами Конклава за его дальнейшую судьбу. Мать с отцом рассказали ему, что все хотели разрезать метку. Монахи каждый день заявляли им, что это единственный способ обеспечить его выживание и избавить от дальнейшей боли. Тогда он смог бы жить как простец – обычное решение для Сумеречных охотников, которые по тем или иным причинам не могли носить на коже руны.

– Но мы им этого не позволили, – сказала мама.

– Потому что ты Лайтвуд, – добавил отец. – Ты рожден, чтобы жить нефилимом.

Но они не сказали самого важного. Да им и не нужно было это говорить.

«Лучше бы ты умер, чем стал простецом».

С тех пор отношения его с родителями изменились. Роберт был благодарен отцу с матерью за то, что они в него верили, – потому что он и сам бы скорее умер, чем превратился в простеца. Но кое-что стало другим: он теперь знал, что у родительской любви есть предел. Да и для них самих кое-что изменилось: мало кто мог спокойно вынести позор, осознавая, что какая-то часть их сына не может жить той жизнью, которая положена всем Сумеречным охотникам.

Роберт так и не смог вспомнить, как семья жила до первой его метки. Он помнил только годы, последовавшие за ней, помнил только холод, царивший в их отношениях. Они просто играли роли: любящего отца, заботливой матери, примерного сына. Но никогда еще Роберт не чувствовал себя таким одиноким, как в те моменты, когда родители были рядом.

Несколько месяцев ушло на выздоровление. Почти все это время он провел в гордом одиночестве. Дети, которых он считал друзьями, не хотели даже знать о нем. А когда все-таки вынуждены были приходить в гости, то старались садиться подальше, словно могли заразиться от него.

Безмолвные Братья заявили, что с ним все будет в порядке. Раз он смог выжить с неповрежденной руной, значит, ничего страшного ему уже не грозит. Да, его тело зависло на самом краю пропасти под названием «отторжение», но сильная воля мальчика повернула все вспять. В последний раз осмотрев его, один из монахов мрачным тоном сказал Роберту несколько слов – телепатически, так как по-другому Братья общаться не умели, – и эти слова предназначались только ему одному.

Тебя попытаются убедить, что это испытание означало твою слабость. Но помни, что на самом деле это – доказательство твоей силы.

Но Роберту было тогда всего двенадцать лет. Его бывшие друзья уже вовсю пользовались рунами, уезжали учиться в Академию – в общем, делали все то, что полагалось любому нормальному подростку из семьи Сумеречных охотников. А он торчал в комнате, позабытый всеми знакомыми и приятелями, внушая своим родным лишь холодную неприязнь и дрожа от ужаса при одной только мысли о новых метках. Перед лицом таких внушительных свидетельств слабости даже Безмолвный Брат не помог Роберту Лайтвуду почувствовать себя сильным.

Прошел почти год, и мальчик уже начинал всерьез опасаться, что вот так он и проживет всю оставшуюся жизнь. Он был Сумеречным охотником – но лишь формально; какой же из него Сумеречный охотник, если он боится собственной метки? По ночам, лежа без сна в темноте, он порой жалел, что его воля оказалась настолько сильной и не позволила ему покинуть этот мир. Это было бы гораздо лучше, чем такая жизнь, которая, как Роберту казалось, его теперь ожидала.

Но потом он подружился с Майклом Вейландом, и все изменилось.

Прежде они почти не общались. Майкл был необычным ребенком. Другие дети не гнали его прочь, но и не принимали в компанию по-настоящему. Майкл то и дело отвлекался и витал в облаках. Его воображение жило причудливой жизнью: например, посреди тренировочного боя он мог внезапно остановиться и начать размышлять о том, откуда у Сумеречных охотников взялись сенсоры и кто изобрел эти странные приборы.

Однажды Майкл пришел в поместье Лайтвудов и спросил, не хочет ли Роберт составить ему компанию на верховой прогулке. Несколько часов они носились верхом по равнинам, а когда вернулись в усадьбу, Вейланд попрощался: «До завтра», – как будто это было совершенно решенное дело. И он действительно пришел на следующий день.

– С тобой интересно, – ответил Майкл, когда Роберт наконец решился спросить, почему он приходит снова и снова.

Так Лайтвуд узнал еще кое-что важное. Майкл Вейланд всегда говорил именно то, что думал, нимало не заботясь о том, тактично это или бестактно.

– Мама заставила меня пообещать, что я не стану спрашивать тебя о том, что с тобой случилось, – добавил он.

– Почему?

– Потому что это было бы грубо. А ты тоже так считаешь? Что это было бы грубо?

Роберт пожал плечами. Никто, даже родители, никогда не спрашивал его о том, что он пережил. И он даже не задумывался почему – и не знал, хотелось ли бы ему слышать такие вопросы. Просто все сложилось именно так.

– Ну, тогда я буду грубым, – заключил Майкл. – Так ты расскажешь мне, что с тобой случилось? На что это было похоже?

Только теперь Роберт осознал, что все это время мучительно хотел излить кому-нибудь душу, даже сам того не подозревая. Оказалось, все, что ему было нужно, – чтобы кто-нибудь задал этот вопрос. И едва это случилось – шлюзы открылись. Роберт говорил, говорил и говорил. А когда замолчал, опасаясь, что и так уже сказал слишком много, Майкл тут же задал очередной вопрос:

– А почему, как ты думаешь, это случилось именно с тобой? Это что-то генетическое? Или просто какая-то часть тебя не предназначена для роли Сумеречного охотника?

Сам того не желая, он всколыхнул самый сильный и самый тайный страх Роберта. Но вопрос был задан так небрежно, словно бы мимоходом, что все страхи вдруг куда-то улетучились, лишившись своей силы.

– Как знать? – отозвался Лайтвуд.

Вместо того чтобы тут же отвести глаза, Майкл вперил в него пристальный взгляд, сияющий любопытством настоящего ученого. И усмехнулся.

– Значит, мы должны это выяснить.

Так у них появилась цель. Майкл с Робертом пропадали в библиотеках, изучали древние тексты, задавали вопросы, которые никто из взрослых не желал даже слышать. Нашелся даже маленький письменный отчет о случаях с Сумеречными охотниками, подобных тому, что произошел с Робертом. Но такие события всегда тщательно замалчивались – ибо покрывали семью несмываемым позором. О них предпочитали даже не вспоминать.

При этом Майкла, похоже, ничуть не волновало, сколько шевелюр станут дыбом от его расспросов или чьи традиции он попирает. Назвать его отчаянным храбрецом было бы трудно – просто он, кажется, понятия не имел, что такое страх.

Расследование ни к чему не привело. Не нашлось ни единого рационального объяснения тому, почему Роберт так остро отреагировал на метку. Но к концу года это уже практически не имело значения. Потому что Майкл смог превратить ночной кошмар в увлекательную загадку, а Роберта Лайтвуда – в своего лучшего друга.

Перед отъездом в Академию они провели ритуал и стали парабатаями. Клятву оба произносили без колебаний. К тому времени им исполнилось пятнадцать, но Роберт наконец начал вытягиваться и догонять ровесников. Мускулы его с каждым днем становились все накачаннее, усы – все заметнее. Майкл же по-прежнему оставался тонким и жилистым, а непослушные волнистые локоны и мечтательное выражение лица делали его еще моложе.

Не принуждай меня оставить тебя

И возвратиться от тебя;

Но куда ты пойдешь, туда и я пойду,

И где ты жить будешь, там и я буду жить;

Народ твой будет моим народом, и твой

Бог – моим Богом;

И где ты умрешь, там и я умру и погребен буду;

Пусть то и то сделает мне Ангел, и еще больше сделает;

Смерть одна разлучит меня с тобою[3].

Роберт произносил слова клятвы, хотя они были просто не нужны. Их связь закрепилась намного раньше, в день, когда ему стукнуло четырнадцать – и когда он наконец набрался мужества и решился снова начертить руну на своей коже. Единственным человеком, которому Лайтвуд об этом сказал, был Майкл – и, пока стило двигалось, вырисовывая знак, только пристальный взгляд друга вселял в Роберта храбрость и заставлял довести дело до конца.

Шагая бок о бок с другом по лесу Брослин, Роберт погрузился в мучительные размышления о том, что остается всего год – а потом им с Майклом придется расстаться. Нет, разумеется, руна и клятва парабатаев будут связывать их и после окончания Академии. И они навсегда останутся лучшими друзьями, всегда будут биться плечом к плечу. Но это не совсем то, не то же самое. Они женятся, переедут каждый в свой дом и погрузятся в совершенно другие заботы. Они по-прежнему будут горой стоять друг за друга, но перестанут быть друг для друга самыми важными людьми на земле. Роберт знал, что в этом некого винить – просто такова жизнь. Детство заканчивается. Они становятся взрослыми. Он только никак не мог себе представить, как это будет, – да и не хотел представлять.

Будто подслушав его мысли, Майкл повторил вопрос, который был задан вечером у костра и на который, как надеялся Лайтвуд, ему не придется отвечать.

– Так что у тебя на самом деле с Маризой? Ты считаешь, что все взаправду? В смысле, по-настоящему?

Перед Майклом можно было не притворяться, так что Роберт ответил абсолютно честно:

– Понятия не имею. Не знаю даже, как точнее описать. Она прекрасна. Я обожаю проводить с ней время, мне нравится с ней… ну ты понял. Но значит ли это, что я ее люблю? Как будто бы да, хотя…

– Чего-то не хватает?

– Да, но не между нами. Скорее, во мне самом. Я же вижу, как Стивен смотрит на Аматис, как Валентин смотрит на Джослин…

– Как Люциан смотрит на Джослин, – кривовато усмехнулся Майкл.

Люциан им обоим очень нравился, даже несмотря на его раздражающую манеру вести себя так, будто благосклонность Валентина дается ему сама собой и чуть ли не навечно. Но он уже столько лет безответно сох по Джослин, что относиться к нему серьезно становилось все труднее. То же самое касалось и Джослин – девушка каким-то образом умудрялась ничего не замечать. Роберт не понимал, как можно быть для кого-то центром мира и даже не осознавать этого.

– Короче, я не знаю, – признался он, размышляя, станет ли когда-нибудь для него центром мира какая-нибудь другая девушка. – Иногда мне кажется, что это со мной что-то не так.

Майкл пристально посмотрел на друга. Похлопал его по плечу.

– С тобой все в порядке, Роберт. Хотелось бы мне, чтобы ты наконец уже это понял.

Лайтвуд стряхнул его руку – и словно бы снял тем самым напряженность момента.

– А у тебя как дела? – с притворной веселостью спросил он. – Сколько там у тебя свиданий с Элизой Роузвейн было-то? Три?

– Уже четыре, – поправил Майкл.

Он заставил Роберта поклясться, что тот сохранит тайну. Вейланд не хотел, чтобы остальные знали о его девушке, пока сам он не будет уверен, что все серьезно. Правда, Роберт подозревал, что Майкл просто не желает, чтобы об этом знал Валентин, – потому что Элиза была для Моргенштерна как бельмо на глазу. Она задавала почти так же много совершенно бесцеремонных и неуважительных вопросов, как и он сам, и точно так же презирала политику Конклава, но при этом не хотела иметь ничего общего ни с Кругом, ни с его целями. Элиза считала, что залог будущего – новый союз с простецами и Нижним миром. Она возвещала – во всеуслышание, к огромному неудовольствию преподавателей и учеников, – что Сумеречные охотники должны больше внимания уделять проблемам мира простецов. Она часто совала рекламные брошюрки чуть ли не в лицо студентам и разглагольствовала об испытаниях атомных бомб, о нефтяных магнатах Ближнего Востока, о какой-то проблеме в Южной Африке, в которой никто не хотел разбираться, о какой-то болезни в Америке, которую никто не хотел признавать… Роберт уже чуть ли не наизусть знал все ее проповеди, потому что Майкл то и дело просил его остановиться и послушать.

– Она чертовски странная, – добавил он. – И мне это нравится.

– Вот как?

Услышать такое было неожиданно и не очень приятно. Майклу никогда никто не нравился. До этого момента Роберт даже не подозревал, как сильно рассчитывал, что все так и останется.

– Тогда действуй, – сказал он, надеясь, что это прозвучало искренне.

– Правда? – Майкл, похоже, сам удивился не меньше него.

– Да. Однозначно.

«Чем меньше в себе уверен, тем решительнее надо действовать», – напомнил себе Лайтвуд.

– Она идеально тебе подходит.

Майкл остановился и устроился в тени раскидистого дерева. Роберт рухнул рядом с ним на траву.

– Можно задать тебе вопрос, Роберт?

– Валяй.

– Ты когда-нибудь был влюблен? По-настоящему?

– Ты же знаешь, что нет. Или думаешь, что я что-то скрываю?

– Но тогда как ты можешь быть уверен, если даже не знаешь, на что это похоже? Может, это уже случилось, только ты пока не понял. Может, ты требуешь того, что уже и так имеешь?

Какой-то частью своей души Роберт действительно надеялся, что его чувства к Маризе и есть та самая вечная любовь, о которой все говорят. Что Мариза Трублад – та девушка, которой суждено стать его второй половиной. Возможно, у него просто слишком завышенные ожидания?

– Кажется, я не совсем в этом уверен, – согласился он. – А что насчет тебя? Думаешь, ты сам знаешь, на что это похоже?

– В смысле, любовь? – Майкл грустно улыбнулся собственным рукам. – Любить, любить по-настоящему – значит все время быть рядом. Знать все о том, кого ты любишь, даже самые ужасные вещи, – и все равно любить. И… знаешь, мне кажется, что если двое любят друг друга, то они становятся чем-то еще, чем-то третьим, которое вовсе не равно простой их сумме. Должно быть, это все равно что творить новый мир – мир, который создан только для двоих. Влюбленные – боги их собственной карманной вселенной. – Он издал короткий смешок, словно сам признавая, что сморозил глупость. – Должно быть, это звучит смешно.

– Нет.

До Роберта начинало доходить. Майкл говорил не с чужого голоса и не как человек, который только строит предположения, – казалось, он знает, о чем говорит. Неужели Вейланд влюбился в Элизу после четырех свиданий? Могло ли так случиться, что весь мир его парабатая встал с ног на голову, а он, Роберт, этого даже не заметил?

– Нет. Это… это здорово.

Майкл повернул голову и посмотрел другу в глаза. На лице его отражалась неуверенность, столь для него необычная.

– Роберт, послушай… Я хотел тебе сказать кое-что еще… Даже не просто хотел – мне нужно тебе это сказать.

– Давай, говори.

Колебания Майклу были совсем не свойственны. Они всегда рассказывали друг другу всё без утайки.

– Я…

Он остановился, помотал головой.

– Ну, в чем дело? – Роберт чувствовал, что его распирает любопытство.

– Нет, ничего. Забудь.

Живот Лайтвуда свело судорогой. Так вот, значит, как Майкл будет вести себя теперь, когда у него появилась возлюбленная? Теперь расстояние между ними будет становиться все больше, а важные вещи все чаще будут оставаться непроизнесенными? Он чувствовал, что Майкл его бросает. Что его парабатай уже пересек ту черту, за которую ему самому хода нет. И, понимая, что винить за это друга невозможно, все-таки не мог удержаться от обиды.

Саймону снилось, что он снова в Бруклине, вместе с Рило Кайли зажигает с концертом в каком-то клубе, под завязку забитом визжащими от восторга фанатами. Посреди очередной песни на сцене вдруг появилась его мать, почему-то в купальнике, и с безупречным шотландским акцентом заявила:

– Ты так все веселье пропустишь.

Он моргнул раз, другой, просыпаясь, и пару мгновений мучительно соображал, почему он в подземелье, где воняет навозом, а не в своей спальне дома, в Бруклине. Потом, наконец разобравшись, где он и что с ним, Саймон принялся размышлять, с чего вдруг его посреди ночи будит этот шотландец с совершенно безумными глазами.

– Пожар? – наконец решил уточнить он. – Лучше бы это был пожар. Или, на худой конец, демон. Да не какая-то мелюзга с низших уровней, заметь. Если ты хочешь разбудить меня посреди сна о том, как я стал рок-суперзвездой, то лучше бы тебе иметь где-нибудь под рукой высшего демона.

– Изабель, – просто сказал Джордж.

Саймон выпрыгнул из кровати. Ну ладно, он честно попытался это сделать, но чуть-чуть запутался в простынях. Так что ближе к истине были бы глаголы «свалился», «скатился» или «грохнулся».

Но в конце концов он все-таки встал на ноги, готовый прямо сейчас ринуться в бой.

– С Изабель что-то случилось?

– А почему с ней должно было что-то случиться?

– Но ты же сказал… – Саймон потер глаза и вздохнул. – Так. Давай сначала. Ты разбудил меня, потому что…

– Мы встречаемся с Изабель. Устраиваем приключение. Ничего не припоминаешь?

– А-а. – Он попытался тут же выкинуть это из головы и снова плюхнулся на кровать. – Ты мог бы и утром об этом рассказать.

– Ты что, не идешь? – Джордж спросил это таким голосом, словно Саймон только что признался ему, что остаток ночи будет тренироваться под руководством Делани Скарсбери – так, просто ради развлечения.

– Надо же, догадался. – Саймон повыше натянул одеяло на голову и притворился, что засыпает.

– Но ты же так пропустишь все веселье.

– Именно это я и собираюсь сделать, – заявил он и крепко зажмурил глаза – пока и вправду не уснул.

На сей раз ему приснилась VIP-комната за кулисами клуба, заставленная шампанским и кофе, с толпой поклонниц за дверью, мечтающих эту самую дверь выломать, – откуда, интересно, он знал, что они именно об этом мечтают? – сорвать с него одежду и изнасиловать. Они ломились в дверь, визжа его имя: «Саймон! Саймон! Саймон…»

Саймон открыл глаза – в окно сочился серый предрассветный свет. Ритмичные удары в дверь продолжались, и Саймон, помотав головой, сообразил, что там, за дверью, действительно стоит девушка и выкрикивает его имя:

– Саймон! Саймон, проснись!

Судя по голосу, Беатрис была не в том настроении, чтобы попытаться его изнасиловать.

Все еще не проснувшись до конца, Саймон дополз до двери и впустил Беатрис в комнату. Девушкам строго-настрого запрещалось находиться в спальнях парней после отбоя, а Беатрис не из тех, кто нарушает правила без серьезной на то причины. Значит, заключил он, что-то важное заставило ее их нарушить. (Впрочем, это можно было понять уже по ее крикам и отчаянному стуку в дверь.)

– Что случилось?

– Что случилось? Что случилось, спрашиваешь ты? Действительно, что могло случиться, если уже пять утра, а Жюли и все остальные все еще где-то шляются вместе с твоей девушкой-идиоткой? Как ты думаешь, что случится, если они не вернутся до начала утренней лекции? И да – кто же может знать, что там с ними могло произойти?

– Беатрис, выдохни, – посоветовал Саймон. – Вообще-то она не моя девушка.

– И это все, что ты можешь сказать? – Она чуть не лопалась от ярости. – Изабель подговорила их сбежать из Академии – насколько мне известно, конечно. Они наглотались воды из озера Лин и все сошли с ума. И – опять же насколько мне известно, – они сейчас могут быть уже мертвы. Или тебе плевать?

– Разумеется, мне не плевать, – отозвался Саймон, вдруг заметив, что в комнате, кроме него и Беатрис, никого нет. Джордж, похоже, тоже не вернулся. Мозг, еще не отошедший от сна, еле шевелил извилинами. – На следующий год надо будет привезти сюда кофеварку, – пробормотал он.

– Саймон! – Беатрис резко хлопнула в ладоши у него перед носом. – Сосредоточься!

– А ты не думала, что зря разводишь панику? – спросил Саймон, уже понимая, что Беатрис, одна из самых уравновешенных девушек, которых он встречал, не стала бы паниковать просто так. Если уж она подняла тревогу, значит, на то действительно есть причина. Вот только он до сих пор не мог сообразить, что же это за причина. – С ними же Изабель. Изабель Лайтвуд не допустит, чтобы случилось что-то плохое.

– А-а, так, значит, они с Изабель. – Сарказм слышался даже в паузах между словами. – О да, мне сразу полегчало, спасибо.

– Ну хватит, Беатрис. Ты ее даже не знаешь.

– Мне достаточно и того, что я видела.

– И что же ты видела?

– Наглую богатую выскочку, которой плевать на правила и на последствия того, что происходит, когда их не соблюдают. Как думаешь, она расстроится, если Джона с Жюли отсюда вышибут?

– А расстроюсь ли я, если Джона с Жюли отсюда вышибут? – чересчур громко пробормотал Саймон.

– А как же Джордж? – спросила Беатрис. – И Марисоль, и Сунил? Они тоже сейчас с ней – и тоже доверяют Изабель, как и ты. Но говорю тебе, Саймон, все это неправильно. То, что она говорила об Академии – мол, от нас только и ждут, чтобы мы вляпались в неприятности… Что-то мне в это не верится. Скорее уж, что это она хочет, чтобы мы вляпались в неприятности. Понятия не имею, что она задумала, но мне это не нравится.

Кое-что из этой тирады походило на правду – и куда сильнее, чем ему бы хотелось, – но Саймон не собирался никуда идти. Иначе Изабель опять решит, что он ей не доверяет. Эта неделя – шанс доказать, на что он способен; шанс продемонстрировать Изабель, что они принадлежат друг другу. И Саймон не упустит этот шанс! Он не оскорбит Изабель своими сомнениями.

– Я верю Изабель, – заявил Саймон. – С ними все будет в порядке, и они вернутся еще до того, как кто-нибудь заметит, что они вообще куда-то уходили. Хватит за них беспокоиться.

– И это все? Все, что ты собираешься делать?

– А что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Не знаю. Хоть что-нибудь!

– Ну, что-нибудь я, так и быть, сделаю, – сказал он. – Я вернусь в кровать. Я буду смотреть сны про кофе и новенький блестящий «Фендер Стратокастер». А если Джордж не вернется до утра, я скажу ректору Пенхоллоу, что он плохо себя чувствует, – чтобы у него не было неприятностей. И только после этого я начну волноваться.

– Что ж, спасибо и на этом, – фыркнула Беатрис.

– Всегда пожалуйста! – ответил Саймон, но только после того, как за Беатрис изо всей силы захлопнула за собой дверь.

Он оказался прав.

Когда тем утром Роберт Лайтвуд начал очередную лекцию, все студенты были на своих местах и внимательно его слушали, включая и совершенно осоловелого Джорджа.

– Как все прошло? – прошептал Саймон, чуть только сосед плюхнулся на стул рядом с ним.

– Просто потрясающе, – пробормотал Джордж. Саймон тут же потребовал подробностей, но шотландец лишь приложил палец к губам и помотал головой.

– Да ладно. Ты серьезно, что ли? Ну давай же, колись.

– Я поклялся, что никому не расскажу, – шепотом отозвался Лавлейс. – Но показать могу. Если хочешь, пошли со мной сегодня ночью.

Роберт Лайтвуд громко кашлянул.

– Я хотел бы начать сегодняшнюю лекцию, но прежде должен убедиться, что на галерке меня тоже слушают.

Джордж оглянулся по сторонам.

– Я сейчас умру с голода. А это он про какую галерку говорит?

Саймон лишь вздохнул.

Лавлейс зевнул.

Роберт начал лекцию с самого начала.

1984 год

Стая оказалась совсем маленькой, всего пять волков. Пока что они все оставались в человеческой форме. Двое мужчин: один даже крупнее, чем Роберт, с бицепсами размером с голову Лайтвуда; второй – сутулый, пожилой, с волосами, торчащими из носа и ушей, будто его внутренний волк вторгся в человеческое обличье. Ребенок, девочка с белокурыми косичками. Ее молодая мать с блестящими губами и такими округлыми формами, что в голове у Роберта невольно зашевелились мысли, высказать которые он нипочем бы не решился, по крайней мере в присутствии Валентина. И, наконец, еще одна женщина – мускулистая, загорелая почти до черноты и с таким тяжелым взглядом, что сразу становилось понятно: старшая здесь – она.

Самым отвратительным, как заявил Валентин, было то, что вонючие оборотни сделали своим логовом имение выдающихся Сумеречных охотников. И хотя поместье давно было заброшено, пришло в упадок и обветшало – по стенам стлался дикий виноград, из фундамента прорастали сорняки, некогда великолепное строение рассыпалось прямо на глазах, – Роберт был с ним согласен. Это не просто дом – у него есть история. В этих стенах поколение за поколением рождались, росли и мужали бесстрашные воины, которые рисковали жизнью и в конце концов отдавали ее во имя человечества, во имя спасения мира от демонов. А эти создания, пораженные демонической болезнью, эти бродяги, эти безжалостные убийцы, презревшие Договор, нашли себе убежище здесь, в доме своего исконного врага. Конклав, как сказал Валентин, отказался в это вмешиваться. Им нужно было больше доказательств. Нет, члены Конклава прекрасно понимали, что эти оборотни – грязные жестокие преступники. Просто они не хотели разбираться с жалобами из Нижнего мира. Им просто не хватило духу сказать: «Мы знаем, что они виновны, и сами с ними разберемся».

Другими словами, Конклав проявил слабость.

И снова продемонстрировал, что он совершенно бесполезен для дела Сумеречных охотников.

Валентин объяснял своим спутникам: они должны гордиться, что выполняют работу, которую не пожелал выполнять Конклав. Гордиться, что служат людям, пусть даже и сами при этом оказываются на волосок от нарушения Закона. Слыша эти слова, Роберт чувствовал, как в душе его и впрямь начинает распускаться цветок гордости. Пусть остальные ученики Академии веселятся на вечеринках и переживают мелкие школьные драмы. Пусть думают, что взросление – это только учеба, семья и дружеские встречи. Но на самом деле взросление – вот оно, прямо здесь, как Валентин и говорил. Взрослеть – значит бороться с несправедливостью, невзирая на риск. И невзирая на последствия.

Даже в человеческих телах у оборотней очень чуткое обоняние и обостренные инстинкты, так что Сумеречным охотникам приходилось действовать очень осторожно. Они по-пластунски подползали к руинам особняка. Заглядывали в окна. Наблюдали. Ждали. Составляли план действий. Пять оборотней и четверо молодых нефилимов – численный перевес был не на их стороне, так что даже Валентин не хотел вступать в бой в таких условиях. Поэтому они просто терпеливо и осторожно ждали.

Ждали темноты.

Зрелище волков в обличье людей, играющих роль человеческой семьи, приводило их в замешательство. Оборотни действительно вели себя как обычные люди: младший из мужчин вымыл посуду, пока старшие сделали себе по чашке чая; малышка, скрестив ноги, сидела на полу и играла с машинками. Роберту пришлось напомнить себе, что эти преступники посягнули на чужой дом, убивали невиновных и, возможно, помогали тому, кто зарезал отца Валентина.

Однако он все-таки вздохнул с облегчением, когда взошла луна и оборотни начали перекидываться. Прячась в тени вокруг особняка, Лайтвуд и остальные наблюдали, как трое членов стаи покрылись шерстью, отрастили длиннющие клыки и через разбитое окно выпрыгнули в ночь. Они отправились на охоту – бросили остальных, на что Валентин и рассчитывал. Слабое место оборотней – необходимость охотиться. В доме остались только старик и ребенок. Это Моргенштерна устраивало гораздо больше, чем прежний расклад сил.

Борьба оказалась недолгой.

Двое оставшихся в доме оборотней не успели даже перекинуться: к тому моменту, как они заметили опасность, нефилимы уже окружили их. Все закончилось за пару минут. Стивен ударом по голове вырубил старика; ребенок забился в угол – меч Майкла замер в дюйме от кожи девочки.

– Забираем обоих на допрос, – приказал Валентин.

Майкл помотал головой.

– Только не ребенка.

– Они оба преступники, – возразил Моргенштерн. – Каждый член стаи виновен в…

– Но она же совсем ребенок! – Майкл обернулся к своему парабатаю в поисках поддержки. – Скажи ему, Роберт. Мы не потащим маленькую девочку в лес, чтобы отдать ее во власть Конклава.

Он был в чем-то прав… но прав был и Валентин. Так что Роберт предпочел промолчать.

– Мы не будем забирать ребенка, – взгляд Майкла красноречиво свидетельствовал, что при необходимости он может подкрепить свои слова действием.

Стивен с Робертом напряглись. Они ждали взрыва. Валентин не очень-то любил, когда с ним спорили, да и мало кто вообще на это решался. Но сейчас он лишь вздохнул и выдал очаровательную, полную раскаяния улыбку.

– Ну конечно не будем. В самом деле, чего это я? Забираем только старика. Или у кого-то и против этого имеются возражения?

Возражений не было. Старика, все еще не пришедшего в сознание, они взяли с собой. Он был очень худ – сплошная кожа да кости. Взвалив его к себе на плечи, Роберт почти не ощутил тяжести. Ребенка они заперли в чулане; старика оттащили в лес, к лагерю, и привязали к дереву.

В веревку была вплетена серебряная нить, так что когда оборотень очнется, то будет испытывать сильную боль. Если бы они связывали его в форме волка, веревки с серебряной нитью могло бы оказаться недостаточно. Но даже если он сможет перекинуться, веревка его замедлит, а серебряные кинжалы довершат дело.

Валентин скомандовал Майклу со Стивеном:

– Вы патрулируете периметр. На полмили от лагеря. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь из его чумазых дружков отыскал его тут по его вони. Мы с Робертом будем охранять пленника.

Стивен резко кивнул, как всегда, когда Валентин что-нибудь ему приказывал.

– А что будет, когда он очнется? – поинтересовался Майкл.

– Когда оно очнется, мы с Робертом зададим ему кое-какие вопросы о его преступлениях и о преступлениях всей шайки, – ответил Валентин. – А когда получим все необходимые признания, передадим его Конклаву, чтобы ему назначили наказание. Такой вариант тебя устраивает, Майкл?

Впрочем, ответ его, казалось, совершенно не волновал, так что Майкл счел за лучшее промолчать.

Когда они остались одни, Роберт уточнил:

– Значит, теперь мы будем просто ждать?

Валентин улыбнулся.

Когда ему того хотелось, его улыбка могла заставить дрогнуть любое, даже самое заледеневшее сердце.

Но сейчас в улыбке Моргенштерна не было ничего доброжелательного. Она сочилась таким холодом, что Роберт с трудом удержался, чтобы не передернуть плечами.

– Я уже устал ждать, – Валентин вынул из ножен кинжал. Коснувшись лезвия из чистого серебра, ярко вспыхнул лунный луч.

Прежде чем Лайтвуд успел хоть что-то сказать, Валентин прижал кинжал плоской стороной лезвия к голой груди старика. Зашипела, сгорая, плоть, а следом раздался ужасающий вой – от жуткой боли пленник очнулся.

– Я бы не стал этого делать, – спокойно заявил Моргенштерн, когда черты лица старика стали заостряться, превращаясь в очертания волчьего силуэта, а на голой коже начал расти мех. – Да, я собираюсь причинить тебе боль. Но только перекинься в волка – и, клянусь, я тебя сразу же убью.

Трансформация остановилась так же резко, как и началась.

Старик мучительно закашлялся. Спазмы сотрясали его изможденное тело с головы до пальцев на ногах. Он был худым – настолько худым, что казалось, ребра вот-вот проткнут бледную кожу. Глаза ввалились, на усыпанном старческой пигментацией черепе оставалось лишь несколько жалких клочков седых волос. Роберт и не подозревал, что оборотни могут лысеть. В других обстоятельствах он, возможно, нашел бы в этом повод для веселья – но только не сейчас.

И ничего веселого никто бы не услышал в том звуке, который вырвался изо рта оборотня, когда Валентин провел острием кинжала от его ключиц до пупка.

– Валентин, это же просто старик, – нерешительно начал Роберт. – Может, нам…

– Послушай своего друга, – умоляюще прохрипел пленник. – Я тебе в дедушки гожусь.

Валентин наотмашь ударил его по лицу рукояткой кинжала.

– Это вообще не человек. Это чудовище, – проговорил он, обращаясь к Роберту. – И это чудовище делало такое, чего не должно было делать. Разве не так?

Оборотень, похоже, сообразил, что давить на жалость и ссылаться на преклонный возраст бесполезно. Он вытянулся и обнажил острые зубы. Из голоса его, когда старик заговорил, исчезли малейшие нотки мольбы.

– Кто ты такой, Сумеречный охотник, чтобы рассказывать мне, что я должен делать, чего не должен?

– Стало быть, ты признаешься, – нетерпеливо перебил его Роберт. – Признаешься, что нарушил Договор.

Если бы оборотень сейчас просто признался, они могли бы наконец покончить со всем этим, передать пленника Конклаву и вернуться домой.

– Я никогда ни о чем не договариваюсь с убийцами и слабаками, – старик сплюнул.

– К счастью, мне и не нужно ни о чем с тобой договариваться, – отозвался Валентин. – Мне нужна лишь информация. Расскажешь то, что нам нужно, – и мы тебя отпустим.

Нет, они же решили все сделать иначе! Но Роберт благоразумно помалкивал.

– Два месяца назад на западном краю этого леса стая оборотней убила Сумеречного охотника. Где мне найти этих оборотней?

– И откуда же мне, интересно, об этом знать?

На лицо Валентина вернулась ледяная улыбка.

– Тебе лучше самостоятельно найти ответ на этот вопрос. Потому что иначе ты будешь для меня бесполезен.

– Что ж. Если хорошо подумать, то… да, наверное, я что-то такое слышал о том мертвом нефилиме, о котором ты спрашиваешь. – Из его горла вырвался лай, больше всего похожий на смех. – Хотел бы я быть там, чтобы увидеть, как он умирает. Почувствовать вкус его сладкой плоти. Знаете, что придает мясу такой удивительный вкус? Страх. Лучше всего вкус, когда они сначала плачут, – тогда получается сладость, но чуть-чуть соленая. Слышал, что этот ваш Сумеречный охотник рыдал, как девчонка. Трус, что тут еще скажешь.

– Роберт, открой-ка ему рот пошире.

Голос даже не дрогнул, но Лайтвуд знал, что сейчас Моргенштерн кипит от ярости.

– Может, нам на секунду…

– Открой ему рот.

Схватив старика за челюсти, Роберт развел их, заставляя пленника открыть рот.

Валентин прижал кинжал к языку вервольфа и держал так, пока вопль оборотня не превратился в скулеж, пока не вздулись его тощие мускулы, а из кожи не полез мех. Язык старика покрылся пузырями, а миг спустя, когда полностью перекинувшийся оборотень рванул веревку, привязывающую его к дереву, Валентин его отрезал. Изо рта хлынула кровь, но Валентин не остановился: он резко взмахнул кинжалом, рассекая тело волка пополам. Оборотень рухнул на землю; из глубокой раны на животе полезли кишки.

Валентин запрыгнул на корчившееся в муках тело. Он рубил и колол, взрезал кожу и срывал ее с плоти, обнажая белые как жемчуг кости. Моргенштерн не остановился, пока оборотень не перестал извиваться; пока не утихли сотрясающие его спазмы; пока он не растратил последние силы, пока взгляд его не стал безжизненным, а тело не приняло вновь человеческий вид. Теперь на залитой кровью земле лежал изможденный старик с бледной, обескровленной кожей; глаза его бессмысленно смотрели в ночное небо.

– Хватит, хватит, – Роберт повторял это слово, как мантру, почти неслышно, понимая, что это бесполезно. – Хватит, Валентин.

Но он не сделал ничего, чтобы остановить кровавую расправу.

И когда друзья вернулись с обхода и увидели у ног Валентина с Робертом распотрошенный труп, он не стал возражать против версии событий, которую придумал Моргенштерн: оборотень выскользнул из пут и попытался сбежать. Завязалась жестокая схватка, и, защищаясь, они вынуждены были его убить.

По большому счету, ведь так оно и было – разве нет?

Стивен хлопнул Валентина по спине, вслух пожалев, что не удалось воспользоваться этим способом и добраться до убийцы его отца. Майкл переглянулся с Робертом: невысказанный вопрос был настолько очевиден, словно он задал его вслух.

Что тут случилось на самом деле?

И почему ты это допустил?

Роберт отвернулся от него.

Изабель усердно его избегала. Беатрис кипела праведным гневом. Остальные возбужденно гудели, взволнованные приключением прошлой ночи и секретом, который, похоже, никто не собирался выдавать. Жюли с Марисоль лишь эхом повторяли загадочные слова Джорджа – что впереди их ждет нечто грандиозное, и если Саймон хочет узнать, что именно, он должен к ним присоединиться.

– Не думаю, что Изабель будет рада меня там увидеть, – сказал он Сунилу, пока они пробирались между кучами каких-то подозрительных предметов, отдаленно похожих на овощи, – это им предлагалось сегодня на обед.

Мальчишка помотал головой и ухмыльнулся. Ухмылка ему не шла – все равно что клингона одеть в балетную пачку. Сунил вообще был очень мрачным подростком – похоже, он считал хорошее расположение духа признаком несолидности.

– Она попросила нас уговорить тебя прийти. Сказала: любым способом, во что бы то ни стало. Так что, Саймон… – Его тревожная улыбка стала еще тревожнее. – Ты ведь скажешь мне, как можно тебя уговорить?

– Слушай, вы же ее даже не знаете, – заметил Саймон. – С чего вдруг вы все так кинулись ей угождать?

– Мы ведь об Изабель Лайтвуд сейчас говорим? Я ничего не путаю?

– Разумеется.

Сунил удивленно воззрился на него.

– И ты еще спрашиваешь?

Итак, в Академии новая религия – культ Изабель Лайтвуд. Он еще мог понять – с тоской признавался Саймон сам себе, – как целая толпа вполне здравомыслящих людей вдруг оказалась целиком и полностью во власти ее чар.

Но зачем ей самой это понадобилось?

Наконец Саймон принял решение. Он просто обязан лично во всем убедиться. Хотя бы для того, чтобы понять, что происходит, и увериться, что никто никого не водит за нос.

А вовсе не потому, что он и сам отчаянно хочет быть рядом с Изабель. Не потому, что хочет произвести на нее впечатление. Не потому, что хочет ее порадовать.

Но чем больше он об этом думал, тем лучше понимал, откуда в Академии взялся культ Изабель Лайтвуд. И мысли эти ему не особо нравились.

Потому что, скорее всего, создателем этого культа был он сам.

– Что-что вы собираетесь сделать? – на втором «что» его голос взлетел на две октавы выше обычного.

Джон Картрайт захихикал.

– Остынь, мамочка. Ты же ее слышал.

Саймон лихорадочным взглядом обвел зал, где собрались все его друзья (и Джон). За прошедший год он изучил их от и до – во всяком случае, ему так казалось. Жюли до крови обкусывала ногти, когда нервничала. Марисоль спала с мечом под подушкой – просто на всякий случай. Джордж разговаривал во сне – обычно о способах стрижки овец. Сунил держал четырех кроликов и только о них и говорил, сокрушаясь, что большие пушистые братья вечно зажимают крошку Ринго и не подпускают его к корму. У Джона в комнате целая стена была увешана рисунками, которые рисовала его маленькая кузина; он каждую неделю писал девочке письма. Они все посвятили себя делу Сумеречных охотников; они прошли через ад, чтобы доказать себе и другим, что чего-то стоят. Они почти закончили год, не получив ни одной смертельной раны и не попав на зуб вампиру… ради вот этого?

– Ха-ха-ха. Смешно, да, – Саймон надеялся, что никто не услышит отчаяния в его голосе. – Шутка – просто отпад. Обхохочешься. И что дальше? Знаете, есть и гораздо более легкие способы напугать меня до потери пульса, если уж вы действительно этого хотите.

Изабель закатила глаза.

– Никто не хочет тебя пугать, Саймон. Если начистоту, я могу обойтись и без тебя.

– Значит, все так и есть? – переспросил он. – Вы серьезно, не в шутку, в самом деле хотите вызвать демона? Здесь, прямо в Академии? В разгар прощальной вечеринки? Потому что вам кажется, что это будет… весело?

– Вообще-то мы не собираемся делать это в разгар вечеринки, – поправила Изабель. – Это было бы глупо.

– Ну конечно, – саркастически протянул Саймон. – Это было бы глупо.

– Мы сделаем это заранее, – пояснила девушка. – А потом возьмем его с собой на вечеринку.

– А потом, конечно, убьем, – подытожила Жюли.

– Ну конечно, – повторил Саймон, размышляя, не упадет ли он прямо сейчас в обморок.

– Ты так говоришь, словно это ужас какое страшное дело, – заметил Джордж.

– Да это же обычный бесенок, – добавил Сунил. – Ничего особенного.

Саймон застонал.

– Ну-ну. Ничего особенного. Совсем ничего.

– Представь, какие у них будут лица, когда они увидят, что мы умеем делать! – Марисоль практически сияла от этой мысли.

Беатрис с ними не было. Будь она на собрании, наверняка смогла бы привести немало доводов против этой затеи. Или хотя бы помогла Саймону связать всех и запереть в туалете – до тех благословенных времен, когда кончится учебный год и Изабель умотает обратно в Нью-Йорк, где ей самое место.

– А если что-нибудь пойдет не так? – поинтересовался Саймон. – Вы же никогда не сталкивались с демонами в реальном бою, без учителей, которые прикрыли бы вас в случае чего. Вы не знаете…

– Так же, как и ты, – перебила его Изабель. – Во всяком случае, ты не помнишь, не так ли?

Он промолчал.

– Лично я первого бесенка убила в шесть лет, – продолжала девушка. – Как я уже сказала твоим друзьям, это не так уж сложно. И они мне поверили.

Саймон точно знал, что должен был сейчас сказать. «Я тебе верю» – вот чего она ждет. И остальные вместе с ней.

Но он не мог. И вместо этого спросил:

– Я ведь не смогу тебя отговорить, да?

Изабель пожала плечами.

– Можешь попытаться, но скажу тебе заранее: ты только зря потратишь время.

– Тогда я придумаю другой способ тебя остановить.

– А нам расскажешь? – издевался Джон. – А, знаю: расплачешься и побежишь жаловаться своему любимому магу, ведь так? – Он фыркнул. – Вечный учительский любимчик.

Изабель мягко ударила его по руке:

– Заткнись, Джон.

Наверное, Саймон мог бы этому порадоваться, но даже шлепок по руке – это какой-никакой контакт, а он предпочел бы, чтобы Изабель с Джоном вообще не прикасались друг к другу – никогда и никак.

– Можешь попробовать наябедничать, Саймон. Но я скажу, что ничего не было. Как думаешь, кому поверят: такой, как я, или такому, как ты? Простецу?

Она произнесла «простецу» точно так же, как Джон Картрайт. Так, словно это слово было синонимом «ничтожества».

– Изабель, это же не ты. На тебя это совсем не похоже.

Правда, Саймон не смог определиться, кого пытается убедить – ее или себя.

– Откуда ты знаешь, что на меня похоже, а что нет? Ты ведь все забыл.

– Того, что я знаю, вполне достаточно.

– Тогда ты знаешь, что должен верить мне. Но если не хочешь – скатертью дорога. Валяй, докладывай. Тогда все точно будут знать, что похоже на тебя. Какой ты на самом деле друг.

Саймон все-таки попытался это сделать.

Он знал, что именно так и должен поступить.

По крайней мере, думал, что именно так и должен поступить.

На следующее утро, еще до того, как Роберт Лайтвуд начал свою лекцию, он постучался в дверь кабинета Катарины Лосс. Да, Джон был прав: Катарина Лосс – его любимый маг и любимый преподаватель. И единственная, кому он мог бы довериться в таком опасном деле.

Она пригласила его войти, предложила сесть и поставила перед ним чашку с чем-то горячим. Пар, курившийся над чашкой, был подозрительно голубым. От греха подальше Саймон решил этого не пить.

– Ну что, светолюб? Кажется, ты что-то хочешь мне сказать?

Сейчас Катарина пугала его чуть-чуть меньше, чем в самом начале года. Примерно настолько же меньше, насколько меньше его раздражал Джа-Джа Бинкс во втором эпизоде «Звездных войн» по сравнению с первым.

– Кажется, я кое-что узнал. Это… – он кашлянул. – В смысле, если что-то случится, то я…

Как-то об этом Саймон не подумал. Он не знал, что теперь делать, – слова не желали идти на язык. Что сделают с его друзьями, если он обо всем расскажет? А с Изабель, их заводилой? Из Академии ее не исключат – она здесь не учится, но… но Саймон уже достаточно узнал о Конклаве, чтобы догадываться, что существуют и куда более страшные наказания, чем исключение из школы. Вызов мелкого демона в качестве развлечения на вечеринке – это нарушение Закона? А если так, то неужели он, Саймон, в самом деле хочет разрушить жизнь Изабель?

Катарина Лосс не была Сумеречным охотником, да и от Конклава ей было что таить. Может, она согласится скрыть от него еще один секрет, чтобы помочь Саймону и защитить Изабель от наказания?

Пока в мозгу у него крутились все эти мрачные перспективы, дверь кабинета открылась и показалась белокурая голова ректора Пенхоллоу.

– Катарина, Роберт Лайтвуд хотел поболтать с вами до лекции… О, прошу прощения! Надеюсь, я не прервала вас на самом интересном месте?

– Ничуть, – отозвалась Катарина. – Присоединяйтесь. Саймон хочет рассказать мне что-то любопытное.

Ректор вошла в кабинет и нахмурилась, глянув на Саймона.

– Вы выглядите таким серьезным, – заметила она. – Что ж, продолжайте, прошу. Выкладывайте все начистоту, и вам станет легче. Это как рвота.

– Что – как рвота? – смутился он.

– Ну, когда чувствуешь, что тебе нехорошо, иногда помогает, если просто избавиться от лишнего.

Но Саймон не готов был с ней согласиться. Он сомневался, что от исповеди перед ректором почувствует себя лучше.

Разве Изабель не доказала свою верность – не только ему, но и Конклаву? В конце концов, она уже столько раз спасала мир! Какие еще доказательства им нужны, чтобы все поняли: Изабель Лайтвуд – на стороне добра?

И какие еще доказательства нужны ему самому?

Саймон поднялся и выпалил первое, что пришло в голову:

– Просто хотел сказать, что нам всем очень понравилась тушеная свекла, которую вчера подавали на ужин. Наверное, стоит снова ее приготовить.

Ректор Пенхоллоу как-то странно на него посмотрела.

– Это была не свекла, Саймон.

Он ничуть не удивился. Тушеные овощи и в самом деле были подозрительно зернистые, а по запаху смахивали на навоз.

– Ну… в любом случае, это было вкусно, – быстро произнес он. – Извините, но мне уже пора. Не хочу пропустить начало последней лекции Инквизитора Лайтвуда. Они все были такими интересными…

– О да, безусловно, – сухо согласилась Катарина. – Почти такие же прекрасные, как вчерашняя свекла.

1984 год

Прежде чем сблизиться с Валентином, Роберт долго наблюдал за ним издалека. Несмотря на то, что он был старше, он смотрел на Валентина снизу вверх – потому что сам мечтал стать таким же, как он. Моргенштерн обставлял их на тренировках – причем безо всяких видимых усилий. Он лучше всех управлялся со всеми видами оружия. Он почти ни к кому не питал особой привязанности, но его все равно все любили. Взаимностью он отвечал очень немногим – и мало кто это замечал. Но Роберт заметил – вероятно, потому, что смотрел издали.

Однако ему никогда не приходило в голову, что Валентин тоже за ним наблюдает.

Вплоть до того самого дня в самом начале года, когда Моргенштерн перехватил его в одном из темных подземных коридоров Академии и тихо сказал:

– Я знаю твою тайну.

Об этой тайне Роберт никогда не рассказывал никому, даже Майклу. Никто не знал, что он все еще боится наносить себе на кожу руны.

Каждый раз, когда ему приходилось это делать, он задерживал дыхание и изо всех сил старался унять дрожь в руках. Он медлил и колебался. На занятиях это не играло практически никакой роли, но в бою секундное промедление могло оказаться вопросом жизни и смерти. Роберт это понимал – и от этого ему становилось только страшнее. Головой он понимал, что он – сильный, умный, способный Сумеречный охотник. Он – Лайтвуд. Он должен быть одним из лучших – если не самым лучшим. Но он ничего не мог противопоставить инстинктивному ужасу перед стилом. Он не мог не думать о том, чем может обернуться для него очередная метка на коже. Он не мог перестать бояться – и знал, что рано или поздно это его погубит.

– Я могу тебе помочь, – сказал ему тогда Валентин. – Могу показать, что делать с твоим страхом.

Он сказал это так, будто и не было ничего проще. И, как ни удивительно, так оно и оказалось.

Валентин научил его мысленно отступать в тот уголок разума, где страх не смог бы его достать. Объяснил, как отделить себя от того Роберта Лайтвуда, который знал, что значит бояться, – а потом постепенно приручить эту слабую часть своего «я», вызывавшую у него такое отвращение.

– Твоя слабость тебя злит, и это нормально, – говорил Моргенштерн. – Но ты используй эту злость, чтобы подчинить себе собственную слабость – а потом и все остальное.

Вот так Валентин спас ему жизнь. По крайней мере, ту единственную часть его жизни, которая что-то значила.

Роберт был обязан ему всем.

И по меньшей мере был обязан говорить ему правду.

– Тебе не нравится то, что я сделал, – тихо заметил Валентин, когда солнце выползло из-за горизонта. Майкл со Стивеном еще спали. Предыдущие несколько часов Роберт лежал без сна, глядя в темное небо и размышляя о случившемся. И о том, что ему теперь со всем этим делать.

– Думаешь, я потерял над собой контроль, – добавил Моргенштерн.

– Мы не защищались, – отозвался Роберт. – Это была не самозащита, а пытка. Убийство.

Он присел на одно из бревен, лежавших вокруг остатков костра. Валентин опустился рядом.

– Ты же слышал, что оно сказало. И понимаешь, почему об этом лучше молчать, – проговорил он. – Им давно следовало преподать хороший урок, вот только Конклав никак не мог набраться мужества это сделать. Знаю, что остальные меня бы осудили. Даже Люциан. Но ты… мы понимаем друг друга, ты и я. Ты – единственный, кому я действительно могу доверять. Ты нужен мне, чтобы сохранить все в тайне.

– Если ты так уверен, что поступил правильно, тогда зачем держать это в тайне?

Валентин негромко рассмеялся.

– Ты всегда такой недоверчивый, Роберт. За это мы все тебя и любим. – Его улыбка угасла. – Кое-кто из наших начинает сомневаться. В нашем деле, во мне… – Нетерпеливым жестом он отмел возражения, уже готовые сорваться с губ Лайтвуда. – Не думай, я не жалуюсь. Легко хранить верность, когда все легко и хорошо. А вот когда становится тяжелее… – Валентин помотал головой. – Я не могу рассчитывать на всех, на кого мне хотелось бы рассчитывать. Но на тебя-то я могу положиться?

– Конечно, можешь.

– Тогда ты сохранишь в секрете все, что произошло сегодня ночью. Никому не проболтаешься. Даже Майклу.

Позже – слишком поздно – Роберту пришло в голову, что, скорее всего, подобный разговор был заготовлен у Валентина для каждого члена Круга. Тайны надежно связывают людей, а Валентин был не настолько глуп, чтобы этого не понимать.

– Он же мой парабатай, – заметил Роберт. – У меня нет от него секретов.

Брови Валентина взметнулись – высоко-высоко.

– Думаешь, у него от тебя тоже нет никаких тайн?

Лайтвуд вспомнил прошедшую ночь. Вспомнил, как Майкл изо всех сил старался не выболтать ему что-то важное. И это – только одна тайна. А кто знает, сколько их еще есть или будет?

– Ты знаешь Майкла лучше, чем кто-либо из нас, – сказал Моргенштерн. – И тем не менее, думаю, многое из того, что мне известно о нем, тебя бы сильно удивило…

Между ними повисла тишина. Роберт обдумывал услышанное.

Валентин не лгал и не хвастался. Если он сказал, что знает что-то о Майкле, значит, это правда.

Лайтвуда терзало искушение спросить.

Всего один вопрос.

Вопрос, ответ на который он одновременно и хотел знать, и не хотел.

– У каждого из нас найдется какой-то конфликт интересов, – между тем заявил Валентин, спасая Роберта от искушения. – Конклав хотел бы как-то изменить ситуацию, сделать ее более простой, но… Но это только лишний раз подтверждает, насколько они ограниченны. Я люблю Люциана, моего парабатая. Я люблю Джослин. Но если эти две привязанности когда-нибудь войдут друг с другом в противоречие…

Ему не надо было даже договаривать. Роберт и так понимал: Моргенштерн так любит своего парабатая, что в случае чего уйдет с дороги, не станет ему мешать. Но и Люциан так любит Валентина, что никогда не встанет у него на пути.

Возможно, некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Он протянул Валентину руку.

– Даю слово. Клянусь. Майкл никогда не узнает, что произошло сегодня ночью.

Едва слова сорвались с языка, Роберт с запозданием подумал: а не совершает ли он ошибку? Но обратного пути уже не было.

– Твоя тайна мне тоже известна, Роберт, – как бы между прочим заметил Моргенштерн.

Слова эти прозвучали как эхо самых первых слов, сказанных им Лайтвуду, и в них Роберту чудилась усмешка.

– Кажется, мы с этим разобрались, – напомнил он.

– Ты трус, – заявил Валентин.

Роберт вздрогнул.

– Как ты можешь так говорить после всего, через что мы прошли? Ты же знаешь, я никогда не стану уклоняться от сражения или…

Валентин помотал головой, и он умолк.

– Речь не о физической трусости. Разумеется, нет. Когда речь заходит о риске, храбрее тебя не сыскать. И этой храбростью ты компенсируешь свою трусость, не так ли?

– Я не понимаю, о чем ты, – натянуто произнес Роберт, с ужасом сознавая, что нет, понимает – и даже чересчур хорошо.

– Ты не боишься ни ран, ни смерти, Роберт. Ты боишься самого себя и своей собственной слабости. Тебе не хватает веры – точнее, верности, – потому что твоим убеждениям не хватает силы. И я сам виноват, что ожидал от тебя чего-то большего. В конце концов, как можно верить в кого-то или во что-то, если не веришь в самого себя?

Роберту вдруг показалось, что Валентин читает его как открытую книгу. И эта мысль ему не очень-то нравилась.

– Я попытался научить тебя справляться со страхом и со слабостью, – продолжал Моргенштерн. – Теперь я вижу, что совершил ошибку. Не стоило этого делать.

Лайтвуд склонил голову. Сейчас его вышвырнут из Круга. Лишат друзей, лишат возможности выполнить свой долг. Разрушат его жизнь.

Его собственная трусость воплотила в жизнь самые худшие его страхи. Какая ирония.

Но в следующий момент Валентин его удивил.

– Я обдумал проблему, и у меня есть к тебе предложение.

– Какое? – Роберт уже боялся даже надеяться.

– Бросить это все, – проговорил Моргенштерн. – Перестать прикрывать свою трусость, свои сомнения. Перестать пытаться воодушевить себя непоколебимой страстью. Если не хватает мужества признать собственные убеждения, почему бы просто не принять мои?

– Не понимаю.

– Я предлагаю вот что: перестань беспокоиться о том, уверен ли ты в чем-то или нет. Позволь мне принимать все решения. Положись на мою уверенность, на мою страсть. Позволь себе быть слабым и верь в меня, потому что мы оба знаем, каким сильным я могу быть. Признай, что ты поступаешь правильно, потому что я знаю, что это правильно.

– Если бы это было так легко, – Роберт не смог справиться с нахлынувшей тоской.

Валентин взглянул на него с удивлением, как будто перед ним сидел неразумный ребенок, не понимающий природы вещей.

– Это будет легче легкого, если только ты сам этого захочешь, – мягко сказал он.

Когда Саймон выходил с лекции, мимо проскользнула Изабель.

– Девять вечера, комната Джона, – шепнула она ему на ухо.

– Что?

Она словно сообщила точное место и время его смерти – очевидной и неизбежной, если напрячь воображение и представить, что именно Изабель может делать в комнате Джона и чем это может закончиться.

– Час демона. Ну, знаешь, на тот случай, если ты все еще настроен лишить нас веселья. – Она задорно усмехнулась. – А то давай, присоединяйся.

В ее лице читались явный вызов и уверенность, что у Саймона кишка тонка его принять. Саймону тем самым напоминали: может, он и забыл все то, что когда-то знал об Изабель, но она ничего о нем не забыла. Строго говоря, она знала Саймона Льюиса куда лучше, чем он знал себя сам.

«Знала раньше, – сказал он сам себе. – Сейчас все иначе». Год в Академии, год учебы, сражений и отсутствия кофеина изменил его. Должен был изменить.

Вопрос лишь в том, насколько сильно.

Изабель сообщила ему неправильное время.

Да и могло ли быть иначе? Когда Саймон вошел в комнату Джона Картрайта, ритуал уже близился к завершению.

– Нельзя этого делать, – сказал Саймон. – Ребята, остановитесь и просто подумайте.

– Почему нельзя? – с вызовом спросила Изабель. – Приведи хотя бы один довод. Убеди нас, Саймон.

Выступления ему никогда особо не удавались, и ей это было прекрасно известно.

Саймон вдруг почувствовал, что злится. Это его школа и его друзья. Изабель плевать на все, что здесь происходит. Может, и нет никакой давней истории, никакой скрытой боли. Может, Изабель именно такая, какой и кажется, не более того: вертихвостка, которую не волнует никто, кроме ее собственной драгоценной персоны.

Что-то в глубине души отчаянно восставало против этой мысли, но Саймон заставил этот голос заткнуться. Речь не о его взаимоотношениях-которых-нет с девушкой-которая-не-его-девушка. Нельзя допустить, чтобы все свелось только к этому.

– Вы же не просто идете против правил, – сказал он. Ну как прикажете объяснить то, что кажется совершенно очевидным? Все равно что убеждать кого-то, что один плюс один равно два. – И дело не только в том, что вас могут вышвырнуть из Академии или даже вызвать в Конклав. Это просто неправильно. Кто-нибудь может пострадать.

– Кто-то всегда страдает, – заметил Джордж, с унылым видом потирая локоть, который Жюли пару дней назад чуть не отхватила палашом.

– Потому что иначе невозможно научиться, – Саймон начинал сердиться. – Потому что это лучшее из всех возможных зол. Но то, что вы творите сейчас, – это просто никуда не годится! Неужели вы хотите стать такими? Сумеречными охотниками, которые играют с силами тьмы, полагая, что всегда могут с ними справиться? Вы что, фильмов не смотрели? Комиксов не читали? Все всегда так и начинается: с самого маленького искушения. Сначала ты только пробуешь зло на вкус, а потом – оп-па! – и твой световой меч становится красным. И вот ты уже дышишь через огромную черную маску и из чистой вредности отрезаешь руку собственному родному сыну.

Все уставились на него с недоумением.

– Ладно, проехали.

Забавно. Сумеречные охотники почти обо всем знали больше, чем простецы. О демонах, об оружии, о потоках силы и магии, которые поддерживают этот мир. Но они не понимали, что такое искушение. Не понимали, как легко это бывает: одно ужасное решение за другим, выбор за выбором, пока не скатишься в черную дыру ада уже безвозвратно. Dura lex – Закон суров. Настолько суров, что нефилимам приходится делать вид, будто в этом мире можно достичь совершенства. Эту мысль Саймон вынес из лекций Роберта о Круге. Если Сумеречный охотник начинает катиться под откос, остановиться он уже не может.

– Дело в том, что это патовая ситуация. Победивших не будет. Или ваш глупый бесенок выйдет из-под контроля и слопает парочку-другую учеников, или нет – и тогда в следующий раз вы решите, что можно вызвать демона и покрупнее. И он вас сожрет.

– А он дело говорит, – заметила Жюли.

– Надо же, а я думал, он вообще говорить не умеет, – восхитился Джон.

Джордж кашлянул.

– Может…

– Может, мы все-таки продолжим? – вмешалась Изабель. Она откинула за спину черные шелковистые волосы, хлопнула огромными бездонными глазами и улыбнулась – той самой улыбкой, перед которой невозможно было устоять. И, словно под действием ведьминых чар, накрывших комнату, все тут же забыли про Саймона и торопливо занялись последними приготовлениями к вызову.

Значит, тут он сделал все, что можно было сделать. Оставалось только одно.

И Саймон побежал.

1984 год

Только через неделю Майкл задал вопрос, который Роберт так боялся услышать. Может быть, он ждал, что Лайтвуд сам поднимет эту тему. Может, пытался убедить себя, что ему не нужно знать правду, что он любит Роберта и его не должно волновать ничто другое – но, видимо, попытки завершились провалом.

– Прогуляешься со мной? – спросил он, и Роберт согласился в последний раз пройтись по лесу Брослин – хотя надеялся, что больше не увидит никаких лесов до следующего семестра. А к тому времени, быть может, картины случившегося вымоются из памяти, тени перестанут казаться ему такими зловещими и земля уже впитает пролившуюся кровь.

На этой неделе они чувствовали себя как-то странно. Оба держались напряженно, оба отмалчивались. Роберт стойко держал в тайне все, что произошло с оборотнем, и обдумывал предложение Валентина – предложение стать совестью и силой Лайтвуда, потому что так им будет легче. А Майкл…

Честно говоря, Роберт не мог даже предположить, о чем думает его парабатай – о Валентине, об Элизе, о самом Роберте? Это-то и было странно. Они ведь парабатаи; они – две половинки одного целого. Лайтвуд даже не думал никогда, что ему придется предполагать, – до сих пор он всегда точно знал, что на душе у Майкла.

– Ну, так что же произошло на самом деле? – спросил Вейланд. Они уже углубились в лес и звуки Академии перестали до них долетать. Солнце еще стояло высоко, но здесь, среди деревьев, лежали длинные тени, а по стволам карабкалась темнота. – Что Валентин сделал с тем оборотнем?

Роберт не мог поднять глаз на своего парабатая. Только пожал плечами.

– Я тебе уже рассказывал.

– Знаешь, до сих пор ты никогда мне не лгал, – заметил Майкл. В его голосе звучала печаль – и что-то еще, гораздо более страшное. Намек на окончательность, словно бы они собирались сказать друг другу «Прощай».

Лайтвуд сглотнул. Да, Майкл прав: до сих пор Роберт никогда ему не лгал.

– Полагаю, и ты мне – тоже? – он пошел в атаку. У его парабатая есть секрет, теперь он точно знал. Валентин это подтвердил.

Повисла длинная пауза. Наконец Майкл сказал:

– Я лгу тебе каждый день, Роберт.

Удар под дых.

Это даже не секрет, это даже не девушка. Это… Роберт не мог придумать, что это такое.

Непостижимо.

Не веря собственным ушам, он замер и повернулся к Майклу.

– Если ты таким странным образом пытаешься меня поразить, чтобы застать меня врасплох…

– Я не пытаюсь тебя поразить. Я просто… Просто пытаюсь сказать тебе правду. Раз и навсегда. Я знаю, что ты скрываешь от меня что-то… что-то важное.

– Нет, не скрываю, – уперся Роберт.

– Скрываешь, – спокойно отозвался Майкл. – И это больно. А раз ты причиняешь боль мне, то единственное, что приходит в голову, это… – Он остановился, глубоко вздохнул, заставляя себя продолжить: – Я бы не вынес, если бы причинял тебе такую боль все эти годы. Даже если сам этого не понимал. Даже если ты этого не понимал.

– Майкл, ты несешь чушь.

Они добрались до рухнувшего дерева, густо обросшего мхом. Майкл сел на него. Вид у Вейланда был такой, словно он смертельно устал. Словно за минуту постарел на сто лет.

Роберт опустился рядом и обнял друга за плечи.

– В чем дело? – Он слегка постучал его по голове и попытался улыбнуться, напоминая себе, что Майкл есть Майкл. Он всегда был немного странным, но это не имеет никакого значения. – Что происходит в этой психушке, которую ты по недосмотру называешь своим мозгом?

Майкл еще ниже опустил голову.

Он выглядел сейчас таким беззащитным – вот так выставляя затылок и голую шею, – что Роберт просто не мог этого вынести.

– Я влюблен, – прошептал Вейланд.

Лайтвуд облегченно расхохотался: с души словно камень свалился.

– Всего-то? Думаешь, я этого не понимал? Я же говорил, Элиза отличная де…

Майкл произнес еще пару слов.

Таких слов, что Роберт, должно быть, ослышался.

– Что? – переспросил он, хотя и не хотел переспрашивать.

На этот раз Майкл поднял голову, встретился взглядом с Робертом и отчетливо проговорил:

– Я влюблен в тебя.

Он еще не успел договорить, как Лайтвуд уже был на ногах. Ему вдруг показалось отчаянно важным, чтобы расстояние между ним и Майклом было как можно больше.

– Ты… чего? – Роберт не хотел кричать, но это получилось само собой. – Это как-то не смешно, – добавил он, тщательно следя за голосом.

– Я и не смеюсь. Я влюб…

– Только не говори это еще раз. Никогда больше такого не говори.

Вейланд побледнел.

– Я знал, что ты, скорее всего… Что ты не чувствуешь того же, не можешь…

Внезапно, с силой, чуть не сбившей его с ног, Роберта накрыла волна воспоминаний. Ладонь Майкла у него на плече. Руки Майкла, обнимающие его. Майкл, дерущийся с ним. Майкл, аккуратно поправляющий его неправильный хват меча. Майкл, лежащий на кровати всего в паре метров от него, ночь за ночью. Майкл, раздевающийся, берущий его за руку и тянущий за собой следом в озеро Лин. Майкл, с обнаженной грудью, мокрыми волосами и сияющими глазами, лежащий рядом с ним на траве.

Его затошнило.

– Ничего не изменится, – сказал Майкл. Роберт рассмеялся бы, если бы не опасался, что от этого его начнет рвать. – Я – по-прежнему тот же самый человек. Я ничего у тебя не прошу. Просто хочу быть честным. Мне нужно было, чтобы ты знал.

Да, Роберт знал. Знал, что Майкл – лучший на свете друг, который у него когда-либо был, и самая чистая душа, какую он только встречал. Знал, что должен сейчас сесть рядом с ним, сказать, что все нормально, что ничего не придется менять, что клятва, которую они дали друг другу, была совершенно искренней и связывает их навсегда. Знал, что в любви – желудок Роберта перевернулся от этого слова – в любви Майкла нет никакой угрозы. Знал, что сам он, Роберт, абсолютно правильный: только прикосновение Маризы заставляет его трепетать, только от вида ее обнаженной груди его сердце начинает биться чаще, – и признание Майкла не ставит ничего из этого под сомнение. Знал, что должен сказать Майклу что-нибудь ободряющее, что-то вроде «я не смогу разделить твои чувства, но я всегда буду любить тебя».

Но еще он знал, что подумают люди.

Что они подумают о Майкле… и что припишут ему, Роберту.

Люди будут болтать, распускать слухи и подозревать. Конечно, парабатаи не могут встречаться друг с другом… в том самом смысле. И не могут… все остальное. Но Майкл с Робертом всегда были слишком близки, жили слишком душа в душу, и люди, конечно, станут задаваться вопросом: а что, если Роберт – такой же, как Майкл?

Так или иначе, люди будут интересоваться.

Он не мог этого допустить. Он потратил слишком много сил, чтобы стать тем, кем стал. Стать настоящим Сумеречным охотником. Он не мог допустить, чтобы люди опять смотрели на него, как тогда, – словно он не такой, как все.

И не мог допустить, чтобы Майкл смотрел на него вот так.

Потому что… вдруг Роберт сам тоже начнет сомневаться?

– Ты больше никогда ничего такого не скажешь, – холодно заявил он. – А если станешь настаивать, это будет последнее, что я от тебя услышу. Понимаешь меня?

Майкл не сводил с него непонимающего взгляда.

– И ты никогда не станешь ни с кем об этом разговаривать. Я не допущу, чтобы люди думали так о нас. О тебе.

Вэйланд пробормотал что-то неразборчивое.

– Что? – резко переспросил Роберт.

– Я спросил, как именно они будут обо мне думать.

– Они будут думать, что ты отвратителен, – объяснил Лайтвуд.

– И ты тоже так думаешь?

Голос, притаившийся где-то на задворках сознания Роберта, произнес: «Остановись. Остановись, это твой последний шанс».

Но прозвучало это слишком тихо.

И неуверенно.

– Да, – ответил он так твердо, как только мог, чтобы не терзаться вопросами, действительно ли он хотел сказать именно это. – Ты отвратителен. Я дал тебе клятву и буду соблюдать ее. Но клянусь: между нами больше ничего не будет так, как прежде. Фактически, начиная с этого момента, между нами вообще ничего нет.

Майкл не стал спорить. Не сказав ни слова, он развернулся и исчез среди деревьев, оставив Лайтвуда в одиночестве.

То, что Роберт только что сделал, то, что он сказал, было… было непростительно. Он знал это. Но сказал себе: это вина Майкла, это его, Майкла, решение. Он же сделал лишь то, что должен был сделать, чтобы выжить.

Но теперь он видел правду. Валентин не ошибся. Роберт просто не способен на настоящую любовь или верность. Лайтвуд думал, что Майкл – исключение, что он – доказательство того, что Роберт может быть абсолютно уверен хоть в ком-то, может быть постоянным, несмотря ни на что.

Теперь и эти надежды пошли прахом.

Хватит, подумал Роберт. Хватит бороться, хватит сомневаться в собственных возможностях, хватит все время поддаваться собственной слабости и недоверчивости. Он примет предложение Валентина. Позволит ему выбирать вместо себя, верить вместо себя. Он сделает все, что потребуется, чтобы остаться в Круге, рядом с Валентином.

Потому что это все, что у него осталось.

Саймон бежал по мрачным коридорам, поскальзывался на слизистом полу, мчался вниз по выщербленным ступеням, безостановочно проклиная Академию и ее строителей, придумавших эту похожую на лабиринт крепость, где не ловит сигнала ни один сотовый. Его ноги стучали по истертым каменным плитам, легкие горели; путь казался бесконечным.

Но, тем не менее, всего через несколько минут он ворвался в кабинет Катарины Лосс.

Маг всегда была здесь, круглые сутки. И этой ночью она своим привычкам не изменила.

Впрочем, нет, чуть-чуть все-таки изменила. Сегодня ночью она была здесь не одна.

Катарина стояла возле стола, скрестив на груди руки, между Робертом Лайтвудом и ректором Пенхоллоу. Все трое уставились на него так мрачно, что Саймон на мгновение задумался, не ждали ли они здесь именно его.

Но он не мог позволить себе колебаться или размышлять о последствиях своего поступка.

Или об Иззи.

– Группа студентов пытается вызвать демона, – выдохнул Саймон. – Их нужно остановить.

Никто почему-то не удивился.

Позади раздалось негромкое покашливание. Саймон обернулся и увидел Жюли Боваль, выходящую из-за двери, – похоже, врываясь в кабинет, он припечатал ее дверью к стенке.

– Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты, – она покраснела и смущенно пожала плечами. – Мне показалось, ты был довольно убедителен.

– Но как ты попала сюда раньше меня?

– Пошла по восточной лестнице, конечно. Потом по коридору за оружейной…

– А он разве не заканчивается тупиком возле столовой?

– Ну, если ты…

– Не могли бы вы отложить вашу очаровательную картографическую дискуссию на потом? – мягко вмешалась Катарина. – Думаю, сейчас у нас есть дела поважнее.

– Например, преподать урок малолетним идиотам? – рявкнул Роберт Лайтвуд и выбежал из кабинета. Катарина с ректором поспешили следом.

Саймон с Жюли обменялись взволнованными взглядами.

– Думаешь, нам стоит пойти за ними?

– Думаю, да, – она вздохнула. – Хотя бы для того, чтобы они могли вышвырнуть нас отсюда всех разом.

Они поплелись за преподавателями, с каждым шагом все больше и больше от них отставая, так что крик Роберта услышали еще в коридоре, ведущем к комнате Джона. Толком разобрать слова через толстую дверь было невозможно, но громкость и интонация не оставляли сомнений в том, что происходит внутри.

Они осторожно приоткрыли дверь и проскользнули внутрь.

Джордж, Джон и остальные шеренгой выстроились вдоль стены – бледные и перепуганные. А Изабель стояла рядом с отцом и… улыбалась?

– Всем незачет! – Роберт Лайтвуд еще повысил голос. – Вы, самые лучшие, самые талантливые ученики этой школы – и вот как вы себя показываете? Я предупреждал вас об опасности обаяния. Я говорил, что нужно всегда отстаивать то, что правильно, даже если это причиняет боль тем, кого вы любите больше всего на свете. И никто из вас меня не услышал.

Изабель кашлянула.

– Никто, кроме двоих, – поправился Роберт, дернув головой в сторону Саймона с Жюли. – Молодцы. Изабель была права насчет вас.

Саймон покачнулся от неожиданности.

– Так это был всего лишь дурацкий тест? – взвизгнул Джон.

– А по-моему, очень полезный тест! – отозвалась ректор Пенхоллоу.

Катарина уже открыла было рот – наверное, хотела проехаться по поводу слабоумных нефилимов, которые играют в кошки-мышки с собственными детьми, – но, как обычно, предпочла прикусить язык.

– И насколько сильно это повлияет на наши оценки? – спросил Сунил.

Его слова породили новую волну криков – об их священных обязанностях, о том, как опасна беспечность, и о том, сколько неудобств им доставит ночь в подземельях Города Молчания. Роберт метал громы и молнии, как Зевс. Ректор Пенхоллоу изо всех сил пыталась выйти из роли доброй нянюшки, распекающей своих подопечных, стащивших со стола пирожное. Катарина Лосс вставляла саркастические замечания – например, о том, что случилось с Сумеречными охотниками, которые однажды решили поразвлечься на территории магов. В какой-то момент она даже перебила тираду Роберта Лайтвуда, чтобы добавить остроумный комментарий по поводу Дарта Вейдера, – и хитро покосилась при этом на Саймона. Он невольно задался вопросом – уже не в первый раз, – насколько плотно она за ним следит и почему.

А Изабель стояла рядом с ними молча и наблюдала за Саймоном. Во взгляде ее он вдруг заметил что-то неожиданное. Что-то подозрительно похожее на… гордость?

– В общем, это вам урок на будущее. Слушать надо, что говорят старшие! – заявил Роберт Лайтвуд.

– Неужто тебе есть что сказать о том, как поступать правильно? – внезапно вмешалась Изабель.

Роберт густо покраснел. Медленно повернувшись к дочери, он окинул ее ледяным инквизиторским взглядом, от которого кто угодно свернулся бы в позу зародыша и заскулил. Изабель даже бровью не повела.

– А теперь, когда мы наконец разобрались с этим неприятным делом, я попрошу вас оставить меня с моей дочерью и помощницей один на один. Полагаю, нам надо утрясти кое-какие вопросы, – сказал Роберт.

– Но это моя комната, – запротестовал Джон.

Инквизитору даже не пришлось ничего говорить – он устремил на Картрайта тот же ледяной взгляд, и парень мгновенно вымелся из комнаты. Остальные потянулись за ним, и Саймон собрался было последовать их примеру, но тут Изабель стиснула его запястье мертвой хваткой.

– Он остается, – заявила девушка.

– Исключено.

– Саймон остается со мной, или я уйду с ним, – спокойно сказала она. – Выбирай.

– Э-э-э… Я бы с радостью ушел… – начал Саймон.

– Ты остаешься, – приказала Изабель.

Роберт вздохнул.

– Ладно. Ты остаешься.

На том спор и закончился. Саймон упал на кровать Джона, отчаянно желая стать невидимкой.

Роберт обратился к дочери:

– Очевидно, ты не хочешь здесь оставаться.

– И что же навело тебя на эту мысль? Может быть, то, что я уже миллион раз тебе говорила, что не хочу сюда ехать? Или то, что не хотела играть в твою дурацкую игру? Или то, что я считала это жестокой манипуляцией и бездарной тратой времени?

– Да, – прервал ее Роберт. – Вот это.

– Но ты все равно заставил меня поехать.

– Да.

– Слушай, если ты думаешь, что тебе удастся что-то изменить, навязывая мне свою волю, или загладить то, что ты…

Роберт тяжело вздохнул.

– Я уже говорил тебе: то, что произошло между мной и твоей матерью, не имеет к тебе ни малейшего отношения.

– Это имеет ко мне самое прямое отношение!

– Изабель… – Роберт покосился на Саймона и понизил голос. – Я бы и правда предпочел обсуждать это с глазу на глаз.

– Что ж, я тебе сочувствую.

Саймон снова попытался слиться с обстановкой или хотя бы уподобиться по цвету простыням Джона Картрайта. Но те, на беду, оказались усыпаны цветочным узором.

– Мы с тобой никогда не разговаривали о том времени, когда я входил в Круг. Не обсуждали, почему я последовал за Валентином, – сказал Роберт. – Я надеялся, что мои дети никогда не узнают об этой части моей биографии.

Изабель мрачно заметила:

– Я слушала твою лекцию вместе со всеми.

– Нам с тобой обоим известно, что история, предназначенная для публики, никогда не содержит всей правды, – нахмурился он. – Есть кое-что, о чем я не упомянул в лекциях. Да и вообще никому не рассказывал. Я не упомянул, что, в отличие от большинства членов Круга, я никогда не был, так сказать, истинно верующим. Остальные – они считали себя мечами Разиэля в человеческом обличье. Ты же видела, как твоя мать отчаянно сражалась за справедливость.

– Так у нас теперь мама во всем виновата? Отлично, пап. Просто супер. Видимо, теперь мне следует считать тебя эдаким крутым парнем, который видел Валентина насквозь, но все равно участвовал во всех его делах – потому что этого хотела твоя подруга?

Он помотал головой.

– Ты не поняла. Больше всего виноват я сам. Твоя мама и остальные… они думали, что поступают правильно. Они любили Валентина. Они считали, что он прав. Они верили. Я же так и не смог набраться мужества, чтобы поверить по-настоящему… но да, я участвовал во всех его делах. Не потому, что считал это правильным, а потому, что так было легче всего. Потому что Валентин казался таким уверенным! Я положился на него потому, что оказался слишком слаб. Я пошел путем наименьшего сопротивления.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Ее голос был полон яда.

– Тогда я не понимал, каково это – быть совершенно уверенным в чем бы то ни было, – ответил Роберт. – Не знал, каково это – любить кого-то или что-то без всяких условий. Безоговорочно. Я думал, что, может быть, смогу испытать это чувство с моим парабатаем, но… – Он остановился, как будто то, что он хотел сказать, невозможно было произнести. Саймон невольно задумался, что же может быть хуже того, в чем он уже признался. – В конце концов я решил, что во мне этого просто нет. Что я не создан для настоящей любви.

– Если ты сейчас скажешь, что теперь это в тебе есть и что ты нашел это в себе благодаря своей любовнице… – голос Изабель дрожал от гнева.

– Изабель, – Роберт взял дочь за руку. – Я скажу другое. Я скажу, что нашел в себе любовь благодаря Алеку. И тебе. И… – он потупился. – И Максу. Вы, дети, – это вы всё изменили, Изабель.

– То-то ты годами косился на Алека как на зачумленного! Значит, вот как ты показываешь своим детям, что любишь их?

Роберт уставился себе под ноги и негромко ответил:

– Любить кого-то – не значит не совершать ошибок. И я совершил их слишком много. Некоторые из них у меня никогда не будет возможности исправить. Но я стараюсь изо всех сил. Твой брат знает, как сильно я его люблю. Как горжусь им. И мне нужно, чтобы и ты знала, как я тебя люблю. Вы, мои дети, – это единственное, в чем я абсолютно уверен, единственное, в чем я не усомнюсь никогда. Я не уверен ни в Конклаве, ни, как это ни печально, в своем браке. Только в вас. И если понадобится, я потрачу остаток жизни, чтобы доказать вам: вы тоже можете быть во мне абсолютно уверены.

Вечеринка получилась так себе. Саймон даже подумал, что демон-другой, наверное, и правда оживили бы атмосферу. Несколько грустно повисших транспарантов, пара полусдувшихся гелиевых шариков и вручную разрисованный плакат, на котором далеко не с первого раза можно было прочесть надпись «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» – выглядели так, словно их в последнюю минуту смастерили на тяп-ляп какие-то младшеклассники. Правда, стол с закусками ломился от еды – той, что дожила до конца года: вчерашние круассаны, желе из концентратов, почему-то засунутое в формы для запекания, целый чан тушеных овощей и несколько тарелок с какой-то нарезкой – никто не взялся бы определить, что это за мясо. Поскольку электричество в Идрисе не действовало, а пригласить какую-нибудь группу никому и в голову не пришло, музыки тоже не ожидалось. Правда, преподаватели Академии составили импровизированный квартет и спели несколько песенок без аккомпанемента, но, с точки зрения Саймона, музыкой это назвать было нельзя. Злополучные вызыватели демонов отделались строгим предупреждением. Им даже позволили присутствовать на вечеринке, но настроения веселиться не было ни у кого. Равно как и настроения видеть Саймона.

Он на секунду задержался у большой чаши с пуншем, но решил не рисковать – запах, идущий из нее, напоминал тухлую рыбу.

– Прячешься от друзей? – Изабель подошла к нему со спины.

– От друзей? – он коротко рассмеялся. – Сдается мне, ты хочешь сказать «от людей, которые ненавидят меня до зубовного скрежета». Что ж… Да, я действительно от них прячусь.

– Они тебя не ненавидят. Они в растерянности, потому что ты был прав, а они сваляли дурака. Думаю, они как-нибудь это переживут. У тебя же всегда получалось.

– Наверное. – Сейчас это казалось маловероятным, но, с другой стороны, из событий последнего года маловероятными были слишком многие.

– И… в общем, я должна сказать тебе спасибо за то, что ты тогда остался со мной и с отцом, – добавила Изабель.

– Ну, ты не оставила мне выбора, – напомнил он.

Девушка рассмеялась – почти нежно.

– Ты что, не понимаешь, как устроена светская беседа? Я говорю «спасибо», ты отвечаешь «пожалуйста».

– А если бы я сказал: «Спасибо, что одурачила моих друзей и внушила им, будто ты – чокнутый демоновызыватель, из-за чего у них теперь большие проблемы с ректором», – что бы ты мне ответила?

– Я бы ответила: «Я довольна, что смогла преподать им всем ценный урок». – Она усмехнулась. – Который тебе, очевидно, не потребовался.

– Кстати, об этом. – Несмотря на то, что это был всего лишь тест и Изабель хотела, чтобы Саймон сделал именно то, что сделал, он все равно чувствовал себя виноватым. – Прости, что я не догадался сразу. Прости, что не поверил тебе.

– Это же была игра, Саймон. Ты и не должен был мне верить.

– Но я не должен был попадаться на эту удочку. Из всех людей на свете…

– Никто не может ждать от тебя, что ты меня вспомнишь. – В голосе ее звучала невероятная нежность. – Я это понимаю, Саймон. Я знаю, что между нами… не все было легко и гладко, и не обольщаюсь насчет этого. Факты есть факты, и ничего тут не поделаешь.

Сколько же всего он хотел ей сказать!

Но прямо сейчас в голове у него было абсолютно пусто.

Повисла неприятная, раздражающая тишина. Наконец Изабель переступила с ноги на ногу.

– Что ж, если это все, тогда…

Саймон не смог удержаться:

– Будешь и дальше встречаться с Джоном? Или… это тоже было частью игры?

Он надеялся, что девушка не услышит драматических ноток в его голосе.

– Это была другая игра, Саймон. Неужели тебе никогда не приходило в голову, что мне просто приятно иногда тебя помучить? – Она снова улыбнулась – той самой озорной улыбкой, и Саймон вдруг почувствовал, что одной только этой улыбкой она может зажечь в нем настоящий костер.

– Так, значит, вы с ним никогда…

– Джон – точно не мой тип.

Последовавшая за этим тишина была уже не такой раздражающей. В такой тишине, думал Саймон, ты долго-долго смотришь в глаза другому человеку, и напряжение между вами становится настолько сильным, что разрядить его сможет только поцелуй.

«Просто действуй», – сказал он сам себе. Может, он и не может вспомнить, как сделать первый шаг с такой девушкой, как Изабель, но, очевидно, когда-то в прошлом он это сделал. А значит, где-то внутри себя прекрасно знает, как это делается. Где-то в глубине. «Так что хватит тормозить. Хватит бояться. ДЕЙСТВУЙ».

Но он все еще набирался храбрости, а момент уже был упущен. Изабель отступила на шаг.

– Ну… так что было в том письме?

Саймон помнил его наизусть. Он мог бы прочитать письмо по памяти прямо сейчас. Сказать ей, что она потрясающая. Что даже если его разум не помнит, как ее любить, душа его когда-то изменилась навсегда, чтобы принять ее в себя без остатка, и теперь подходит ей тютелька в тютельку, словно формочка для печенья – печенья по имени Изабель. Но писать письма – это одно, а говорить то, что в них написано, вслух, особенно на публике, – совсем другое.

Он пожал плечами.

– На самом деле я уже и не помню толком. Просто извинения за то, что тогда на тебя наорал. И до того тоже. Ну, что-то в этом роде.

– А-а.

Она разочарована? Раздражена? Или, наоборот, вздохнула с облегчением? Саймон тщетно искал на непроницаемом лице Изабель хоть какие-то подсказки.

– Что ж… Извинения приняты. И хватит пялиться, будто у меня муха на носу.

– Прости. Снова.

– И… Думаю, я… В общем, прости, что вернула письмо, не прочитав.

Саймон не припоминал, чтобы прежде она извинялась перед ним хоть за что-нибудь. Изабель не походила на девушку, которая вообще станет извиняться.

– Если ты когда-нибудь напишешь мне еще одно, я даже, наверное, его прочитаю, – заявила она все с тем же безразличием.

– Занятия закончились, не забыла? В эти выходные я буду уже в Бруклине.

Что до сих пор казалось ему совершенно невероятным.

– В Бруклине что, нет почты?

– Наверное, пошлю тебе открытку с Бруклинским мостом, – сказал Саймон. Вздохнул – и наконец решился: – Или могу вручить ее лично. В Институте. Если, конечно, ты захочешь. Когда-нибудь. Где-нибудь.

– Когда-нибудь. Где-нибудь… – задумчиво пробормотала Изабель, предоставив ему несколько бесконечных, невыносимых секунд мучиться неизвестностью. А потом на лице ее зажглась ослепительная улыбка – так что Саймон испугался, что он и сам вспыхнет в буквальном смысле прямо сейчас. – Кажется, ты пригласил меня на свидание?

Сноски

1

Имеется в виду отрывок из Послания апостола Павла к Коринфянам: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь [тусклое] стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1Кор. 13:11, 12). – Примеч. пер.

2

Пер. М. Абкиной.

3

Книга Руфь, 1:16, 17.

Content

Кассандра Клэр, Морин Джонсон, Сара Риз Бреннан, Робин Вассерман
Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник)

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан Добро пожаловать в Академию Cумеречных охотников

Кассандра Клэр, Робин Вассерман Потерянный Эрондейл

Кассандра Клэр, Морин Джонсон Дьявол из Уайтчепела

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан Среди призраков

Кассандра Клэр, Робин Вассерман Зло, которое мы любим

Сноски