Виталий Гладкий

Ниндзя в тени креста

© Гладкий В. Д., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

Глава 1

Гоэмон

Гоэмон стоял на вершине скалистого выступа над пропастью в стойке «цапли» – на левой ноге, правая, согнутая в колене. Внутри у него словно находились песочные часы, в нижний сосуд которых стекали тонкой струйкой крупные речные песчинки; он точно знал, что ему осталось продержаться в такой позе еще час… нет, уже на минуту меньше. Гоэмон отбывал наказание за проступок, и Учитель назначил ему это очень нелегкое и опасное испытание – он обязан был простоять на одной ноге у кромки горного ущелья, на дне которой бушевал горный поток, ровно три часа. Мальчик, которому совсем недавно исполнилось двенадцать лет, должен был выполнить упражнение, которое и многим взрослым мастерам ниндзюцу[1] не показалось бы легким.

Он мог висеть над пропастью на руках, вцепившись за скальные выступы, несколько часов, однако в темноте Гоэмон не видел, как далеко ему придется лететь, если его подведут мышцы, и это обстоятельство успокаивало тревожные мысли. Мальчик в таких случаях представлял ситуацию обычным каждодневным занятием, разминкой для детей до семи лет. Ему совсем не было страшно, ведь его воображение рисовало в голове совсем другую картину – что до земли всего ничего, он держится за древесную ветку, а под деревом толстый и мягкий слой прошлогодней листвы. Тем не менее висеть Гоэмон должен был ровно столько, сколько прикажет Учитель, ведь за неисполнение упражнения его ждало наказание, а главное, насмешки других учеников школы ниндзюцу.

Долгое время находиться в стойке «цуруаси-дати» над бездонной пропастью под неумолчный рокот горного потока далеко внизу для двенадцатилетнего мальчика оказалось очень тяжелым испытанием. Физических сил ему вполне хватало, чтобы отстоять положенные три часа, но монотонный шум текущей воды, а в особенности радуга, образованная водяной пылью и повисшая над ущельем ближе к обеду, когда солнце наконец заглянуло в его темные и мрачные теснины, нарушали душевное равновесие мальчика, что начало сказываться на устойчивости. В какой-то момент, завороженный неумолчным грохотом горного потока и свечением водяных брызг, Гоэмон даже пошатнулся, и только потрясающая координация, которую вырабатывали в нем с колыбели, помогла ему удержаться на крохотной площадке над бездной. Тем не менее встать на обе ноги он даже не подумал; лучше умереть, чем ослушаться Учителя.

Прикусив нижнюю губу до крови, он попытался отвлечься от манящего зрелища радуги и перевел взгляд на поросшие лесом дальние горы. Ему стало легче, дыхание успокоилось, равновесие восстановилось (правда, не так, как раньше – мышцы ноги все еще дрожали от огромного напряжения), и мальчик попытался сосредоточиться на созерцании вершины самой высокой горы – Иидзака. Обычно она почти всегда была закрыта густым туманом, но сегодня небо очистилось до полной прозрачности, и острые глаза Гоэмона различали даже кривые деревца, сумевшие забраться на голые скалы.

Провинция Ига на острове Хондо[2], где располагался клан мальчика, благодаря своему рельефу и отсутствию дорог служила его соплеменникам надежным убежищем от всевластия сёгуна[3]. Практически по всей границе провинции тянулись высокие горы, которые ни один неприятель не мог преодолеть незаметно. Внутри гор, как в большой чаше, ютились деревеньки и раскинулись небольшие крестьянские наделы, разделенные пологими холмами или скальными хребтами, в которых были проделаны узкие проходы. Заниматься хозяйством в Ига трудно, так как земля здесь каменистая, зато на каждой небольшой равнине, затерянной между скалами, существовал свой клан. На севере провинции Ига горы были немного ниже; там находилась провинция Кога. Местные воины испокон веков славились отменной силой и боевым мастерством, поэтому в прежние времена из Ига и Кога набирались наемники в армию сёгуна.

Неожиданно неустойчивое равновесие мальчика снова было нарушено. Но на этот раз виною тому были не природные силы, а чувство опасности. Скала, на которой отбывал наказание Гоэмон, находилась в некотором отдалении от деревеньки, где жила его семья и где он мог надеяться на защиту старших. Но здесь приходилось рассчитывать только на себя. Конечно, вряд ли кто из чужаков, будучи в здравом уме, мог попытаться проникнуть на земли провинции Ига. Разве что разбойники, совсем пропащие люди, которых преследовали отряды сёгуна и которые не боялись никого и ничего – ни людей, ни злых духов.

Гоэмон был обучен кожей ощущать опасность. Конечно, не в такой мере, как взрослые синоби[4], но вполне достаточно для того, чтобы понять, что неподалеку от него находится чужак. День выдался практически безветренный, и воздушные потоки равномерно обволакивали обнаженный торс мальчика, словно одежда из тончайшего шелка. Но с левой стороны воздух вдруг уплотнился, что могло обозначать только одно: кто-то подкрадывается к Гоэмону. А вскоре он услышал и осторожные шаги. Кто-то шел по тропе, которая вела вдоль обрыва к деревне мальчика.

Для нетренированного уха походка чужака была бесшумной, но только не для юного синоби. Мало того, Гоэмон даже нарисовал в своем воображении человека, который приближался к нему. Сегодня тот ел на завтрак дикий мед, запах которого нельзя перебить ничем, был далеко не молод (где может остаться капелька меда? скорее всего, в бороде), но легок в ходу, что возбуждало тревогу, – в преклонном возрасте так могли передвигаться только хорошо тренированные мастера ниндзюцу.

Чтобы выработать у учеников школы «воинов-теней» (так японцы называли синоби) способность наблюдать за происходящим внутренним зрением, помощник Учителя усаживал их спиной к себе и время от времени ронял небольшую иголку на плоский камень. Через некоторое время в сознании Гоэмона появлялось ощущение, что он начинает видеть происходящее затылком, и даже мог предугадывать, когда именно иголка упадет.

Осторожным движением, незаметным со стороны, мальчик положил правую руку на футляр с сюрикенами[5], который находился в складках его набедренной повязки; он готов был в любой момент обрушить на чужака смертоносный дождь из остро заточенных клинков в виде звездочек. К своим двенадцати годам Гоэмон стал одним из лучших бойцов клана Хаттори по части обращения с сюрикенами. Они были его излюбленным оружием. Сюрикеном он мог сшибить даже стрижа на лету.

– Действие не всегда должно опережать мысль, как гласят каноны ниндзюцу, – неожиданно раздался голос позади; он был мягок и доброжелателен. – Хотя твоя невозмутимость перед надвигающейся угрозой и готовность к немедленному отпору похвальны, юный синоби, но будь у меня дурные намерения, я преспокойно мог убить тебя издали, к примеру, из лука или фукибари[6].

При этих словах раздался мелодичный звон. Ямабуси, горный отшельник! Они путешествовали, держа в руках посох с колокольчиками – бутоку-дзё. Чтобы бесшумно приблизиться к Гоэмону вплотную, ямабуси зажал колокольчики в ладони. Зачем он это делал, можно было только гадать.

Ямабуси – их называли «спящие в горах» – были желанными гостями в любой деревне или крестьянской семье, где они творили заклинания у ложа больного с целью изгнания из его тела злых духов, которые принесли болезнь. Ямабуси могли вызывать дождь, столь необходимый в засушливое время года, или усмирять разбушевавшуюся стихию. Они врачевали души простолюдинов, а также их тела с помощью различных мазей и травяных настоек. Горные кланы острова Хондо считали «спящих в горах» мудрецами, наделенными большими знаниями.

А еще ямабуси были наставниками синоби по части воинских искусств, которыми они владели в совершенстве. Но свои знания горные отшельники передавали только избранным. Гоэмону было известно, что в его деревеньке лишь Учитель сподобился высокой чести обучаться ниндзюцу у «спящего в горах». Он обладал знанием поражения смертоносных точек на теле человека как никто другой. Кроме того, Учитель владел гипнозом и даже мог пользоваться самым высшим оружием ямабуси – смертоносным проклятием. Однако на памяти мальчика Учитель еще ни разу не применил свои сверхъестественные знания, и Гоэмон знал, почему: такие проклятия в основном предназначались изменникам, которые среди синоби рода Хаттори были большой редкостью.

Гоэмон не ответил ямабуси. Ему было не до разговоров. Волнение, которое он испытывал, пока приближался отшельник, забрало у него много сил, и теперь мальчик с ужасом почувствовал, что еще немного – и его и так не очень устойчивое равновесие нарушится. Тогда он или свалится в пропасть, на острые камни, или станет предметом насмешек своих сверстников, если ему удастся отскочить от края ущелья. Ведь приказ Учителя – закон, и лучше умереть, чем его нарушить.

Видимо, ямабуси понял состояние мальчика, потому что Гоэмон вдруг ощутил, как его тело словно обдало жаром снаружи, отчего боль в икроножных мышцах куда-то ушла. А затем он снова услышал властный голос горного отшельника:

– Сосредоточься! Представь, что ты не человек, а скала. Ее устойчивость не могут нарушить ни землетрясения, ни бури. Твоя нога вросла в камень, спокойствие и невозмутимость древней горы вошли в твое тело и ничто не может повлиять на твой покой…

Слова отшельника лились плавно, завораживая мальчика. Он и впрямь почувствовал себя несокрушимой скалой, сросся с камнями. А ямабуси продолжал говорить. Магии ниндзя, о которой шла речь, юных синоби начинали обучать лишь тогда, когда они становились полноправными членами семьи. Но Гоэмон был очень смышленым, а его отец считался одним из лучших тэйсацу – лазутчиков клана, поэтому мальчику в какой-то мере был понятен смысл речей «спящего в горах».

Отец торопился обучить сына всему, что знал сам, потому что жизнь синоби редко бывает длинной. Свои знания, по совету отца, Гоэмон скрывал даже от Учителя, но благодаря им он преуспевал в обучении и считался подающим большие надежды. Особенно хорошо Гоэмон развил зрительную память.

Поздним вечером, когда Гоэмон приходил домой после окончания занятий, отец зажигал коптилку, раскладывал на чайном столике различные предметы и прикрывал их платком. Затем платок поднимался на несколько мгновений, и когда он возвращался на место, Гоэмон должен был без запинки перечислить все то, что лежало на столике под платком. Сначала предметов было не больше десяти, но со временем их число увеличивалось до нескольких десятков. А когда Гоэмон научился читать и писать, он с необычайной легкостью за очень короткое время запоминал и мог воспроизвести все иероглифы, начертанные на длинном свитке васи – бумаги из прочных волокон коры «бумажного дерева». Вскоре его наметанный глаз начал безошибочно «срисовывать» рельеф местности и отмечать малейшие изменения в окружающей обстановке. Для синоби-лазутчика это было жизненно важно – чтобы не угодить в ловушки, расставленные врагами.

Наконец ямабуси появился в поле зрения Гоэмона. Он устроился над самим обрывом, на камне, который чудом держался на скальном выступе. Со стороны казалось, что эта каменная глыба свалится в пропасть от малейшего толчка, но тело отшельника словно было сделано из пуха. Он легко, непринужденно и совсем безбоязненно (будто не замечая пропасти в полушаге) опустился на камень и, опершись о свой посох, стал наблюдать за мальчиком. Ямабуси молчал; все, что было нужно, горный мудрец сказал и теперь лишь наблюдал, как подействовали его слова на юного синоби.

Гоэмон узнал его. Когда он был совсем маленьким, этот горный отшельник, великий мастер ниндзюцу, навещал их деревеньку. Как раз тогда один из самых уважаемых и опытных лазутчиков клана получил во время исполнения задания практически смертельное ранение и только благодаря железной воле и немыслимой стойкости все-таки сумел добраться домой, чтобы умереть в кругу родных и близких. Собравшиеся оплакать знаменитого синоби были потрясены до глубины души, когда ямабуси вышел из дома, где на смертном одре находился раненый, и буднично сказал: «Через две недели он встанет на ноги, а спустя месяц будет прыгать по скалам, как горный козел».

С тем он и ушел, вернулся в неприступные горы, – туда, куда не могли пробраться даже самые смелые и опытные лазутчики сёгуна. А раненый и впрямь спустя месяц крепко встал на ноги, с помощью горного старца чудом избежав встречи с Дзигокудаю, владычицей загробного мира. Впрочем, не исключено, что лазутчики (чаще всего синоби из не очень известных школ ниндзюцу, нанятые сёгуном для такой неблагодарной миссии) все же находили пути к пещерам и горным пагодам[7] ямабуси, да вот только ни один из них не вернулся обратно, чтобы показать туда дорогу войскам своего нанимателя.

«Спящему в горах» уже стукнуло немало лет. Он был седым, как лунь, а свои длинные волосы, спрятанные под амигасой, конической шляпой, изготовленной из рисовой соломы, ямабуси заплел в толстую косу. Гоэмон сомневался, что это он сделал только для удобства – чтобы волосы не мешали пробираться через густые кустарники. Скорее всего, в конец косы был вплетен очень острый клинок – страшное оружие мастеров ниндзюцу. Ямабуси мог одним резким поворотом головы хлестнуть косицей по горлу ничего не подозревающего врага и перерезать ему сонную артерию.

Видавшая виды одежда горного отшельника была в заплатах, кожаные сандалии-дзори изрядно истоптаны, но широкий матерчатый пояс выглядел как новенький, и Гоэмон мог побиться об заклад, что ямабуси хранит в нем много неприятных сюрпризов для разбойников, промышлявших в горах, и вообще для всех недоброжелателей, готовых покуситься на его жизнь. Собственно говоря, и посох в руках старика вызывал подозрения у искушенного человека. Он в любой момент мог превратиться в смертельное оружие.

Все ямабуси и синоби были мастерами бо-дзюцу – искусства обращения с боевым посохом. Уж кто-кто, а Гоэмон точно знал, что один человек, вооруженный таким посохом и умеющий с ним обращаться, может противостоять пятерым. Посох горного отшельника был вырезан из прочного дуба и доставал ему до макушки. Не исключено, что внутри он был пустым, и там пряталась прочная цепочка с грузом на конце. Ее можно было бросить в противника для того, чтобы сбить его с толку, свалить с ног или выбить оружие из рук. А возможно, в посохе прятался клинок, и в нужный момент с виду невинная палка превращалась в копье.

Время шло. Гоэмон и впрямь начал ощущать себя частью скалы. Он даже дышать стал гораздо реже, а биение сердца совсем не чувствовалось, словно оно остановилось. Мальчик превратился в каменное изваяние, совершенно неподвижного идола, с отрешенным видом взирающего на панораму дальних гор.

Неожиданно ямабуси поднялся, достал из сумки, висевшей у него на боку, яйцо фазана и с хитрой ухмылкой пристроил его на голове юного синоби. Стоило Гоэмону чуть-чуть дрогнуть, и яйцо упадет и разобьется. Похоже, горный отшельник испытывал Гоэмона. Но зачем? Какое дело этому волшебнику, знаменитому мастеру боевых искусств, до неизвестного ему мальца, отбывающего наказание, который только постигает искусство ниндзюцу и пока даже не полноценный гэнин[8]?

Сохранение равновесия в школе ниндзюцу считалось одной из главных дисциплин. Как только Гоэмон и его сверстники, которым едва исполнилось пять лет, научились хорошо ходить, бегать, прыгать и плавать, им пришлось заниматься гимнастическими упражнениями на бревне, которое располагалось над самой поверхностью земли. Бревно постепенно поднимали все выше и выше, одновременно уменьшая в диаметре, а упражнения значительно усложнились.

Целыми днями юные ученики школы ниндзюцу Ига-рю, в которой учился Гоэмон, совершенствовали растяжку, садясь на «шпагат», совершали прыжки, стараясь не свалиться с бревна, делали перевороты, а также сальто вперед и назад. Затем бревно Учитель заменил тонкой жердью, а со временем и веревкой – сначала туго натянутой, а затем провисшей.

Но высшим шиком, упражнением, на которое сподобились только два ученика школы (в том числе и Гоэмон), было хождение по канату с чашкой, наполненной кипятком. Ее ставили на макушку, и юный синоби должен был пройти по канату, не пролив ни капли. Правда, такой трюк Гоэмон впервые проделал, когда ему исполнилось одиннадцать лет. Поэтому он лишь мысленно рассмеялся, когда ямабуси положил ему на голову яйцо фазана – эка задачка!..

Наконец последняя песчинка упала в невидимый сосуд внутри Гоэмона (ему показалось, что где-то в горах в этот момент загрохотал гром) и время наказания истекло. Он легко, непринужденно и быстро, словно белка, спустился со скалистого выступа на ровную землю, по-прежнему удерживая яйцо на голове, а затем уронил его в свою ладонь и с поклоном протянул ямабуси.

– Похвально, похвально… – с удовлетворением сказал старец, оглядывая мальчика с головы до ног. – Чувствуются большие способности… Как тебя зовут?

– Гоэмон, – ответил мальчик.

С именами детей в его семье особо не морочились. Отец, который редко бывал дома, дал наказ называть своих отпрысков по принципу нумерации. У мальчика было четверо братьев: первый и самый старший Итиро, за ним шел Дзиро – второй, затем третий – Сабуро, четвертый – Сиро. И только когда родился пятый сын, отец почему-то отошел от «номерной» традиции (благо в этот момент он находился дома, отдыхал после очередного задания) и назвал его Гоэмон. Была у мальчика и сестра, младшая, совсем кроха; она еще лежала в колыбели.

– Кто твой отец? – продолжал расспросы горный отшельник.

– Хаттори Юсанага, – не без гордости ответил Гоэмон, расправив плечи.

Он имел полное право гордиться своим отцом. Хаттори Юсанага имел большой авторитет среди кланов острова Хондо, вот только не о всех его подвигах можно было рассказывать. О них знал только дзёнин[9] клана Хаттори.

– Достойный сын достойного отца… – Ямабуси остро прищурился. – Надо же, так неожиданно…

Последнюю фразу Гоэмон не понял. Похоже, отшельник отвечал своим мыслям.

– Проводи меня в деревню, – сказал «спящий в горах», и они пошли по узкой тропинке, которая вилась среди нагромождения камней, время от времени ныряя в лесные заросли.

Мальчик мысленно отдал должное проницательности ямабуси. Конечно, такой большой мастер и сам мог бы дойти до деревни, но это было опасно даже для него, несмотря на то что он уже бывал здесь. Многочисленные ловушки и капканы на пути оставляли мало шансов остаться в живых тому, кто отважился бы тайком пробраться в обитель клана Хаттори. Даже опытный ниндзя из какого-нибудь враждебного клана, разведав, где находятся эти ловушки, чтобы потом провести в деревню войско сёгуна, мог попасть впросак, потому что время от времени некоторые элементы защиты передвигались в другое место или усовершенствовались.

Шли они молча. Гоэмон был предельно сосредоточен и напряжен, и горный отшельник не мешал ему досужими разговорами, понимая, что малейшее неточное движение – и из зарослей вылетит стрела с отравленным наконечником или под ногами разверзнется глубокая яма с острым колом по центру. Тропа представляла опасность даже для жителей самой деревни. Детям и глубоким старикам вообще запрещалось ходить по ней. Множество ловушек было разбросано и по другим направлениям. Часть из них были сигнальными, а некоторые (в виде камнепадов) могли похоронить целую армию. Кроме того, на горных возвышенностях вокруг деревни были оборудованы наблюдательные посты, которые дымом подавали сигнал о приближении противника. А посреди деревенской площади имелась башня с колоколом, звон которого созывал всех синоби на защиту владений клана.

Наконец показались первые дома деревни и Гоэмон облегченно вздохнул. Мальчика тяготило присутствие ямабуси за спиной, тяжелый взгляд которого, казалось, пригибал его к земле. Вежливо поклонившись «спящему в горах» и получив в ответ слова благодарности, Гоэмон поторопился к своему жилищу. Сегодня из-за наказания, которое потребовало огромного физического напряжения, по милостивому распоряжению Учителя он пропускал занятия в школе ниндзюцу, поэтому весь остаток дня мог посвятить отдыху и домашним делам.

Горный отшельник задумчиво посмотрел вслед мальчику, затем кивнул головой, соглашаясь с какими-то своими мыслями, улыбнулся и направился к жилищу старого Хаттори Ясунаги, хотя, по идее, должен был, прежде всего, нанести визит старосте деревни. Ясунага давно отошел от дел и наслаждался заслуженным покоем. Тем не менее он пользовался огромным авторитетом, и не только среди своего клана. В прошлом он был знаменитым гэнином, и за его голову не раз назначили большие награды, но поймать Хаттори Ясунагу оказалось не легче, чем ветер в паруса судна, когда на море стоит полный штиль.

Дом Гоэмона представлял собой каркас, стойки которого опирались на небольшие камни с отверстиями в верхней части – для шипов. К стойкам крепились стены-решетки из тонких стволов бамбука, связанных жгутами рисовой соломы и оштукатуренных глиной. Внутри было несколько легких скользящих дверей и перегородок, оклеенных с двух сторон плотной бумагой. Дом имел пять окон, закрытых тонкой и прозрачной рисовой бумагой, пропитанной рыбьим клеем, защищавшим от влаги.

Мебели в доме не было (все спали на полу), за исключением китайского чайного столика, украшенного перламутром и лаковой росписью. Этот столик отец Гоэмона добыл, когда выполнял очередное задание; уж очень он ему приглянулся. Пол покрывали светло-зеленые циновки из рисовой соломы, обшитые черной тесьмой по длинным сторонам, а шкафы для утвари и постельных принадлежностей были скрыты внутри стен. Все комнаты имели углубление в полу, где стояла глиняная жаровня; с ее помощью отапливали помещения в зимнее время и кипятили воду для чая.

Деревянный пол настелили лишь в приемной комнате, где находилась и ниша токономы[10]. В остальных помещениях полы были глинобитными. На стене токономы висел древний свиток с изрядно потертой надписью старинными иероглифами – семейная реликвия семьи Гоэмона, под ним струился тонкий дымок курильницы, а на переднем плане на специальной подставке покоились красивые лакированные ножны с кусунгобу – тонким прямым кинжалом для сэппуку (харакири); честь в клане Хаттори была превыше всего.

В комнате для приемов вместо жаровни находился камин – ирори. В плане он был квадратным, вкопан в землю, облицован диким камнем и до половины заполнен чистым речным песком. Так как в доме не было дымоходов, и в жаровни, и в ирори засыпали древесный уголь, который почти не дымил.

На женской половине дома время от времени слышалось тихое постукивание. Это мать Гоэмона, которую звали Морико, занималась с его младшей сестрой, которая еще находилась в колыбели. Мать была сиротой, ее нашли в лесу совсем крохой, поэтому и назвали Морико – «лесной ребенок». Судя по богатой одежде, она принадлежала к какому-то самурайскому[11] роду, погибшему во время одной из междоусобиц, которые на острове Хондо случались чаще, чем грозовые дожди. Видимо, ее роду была объявлена кровная месть, когда не щадили ни женщин, ни детей. Ее спасла кормилица, умершая в лесу от ран. Морико взял в семью и вырастил Хаттори Ясунага, обладавший добрым сердцем, несмотря на все жестокости, которые ему приходилось творить.

Мать тренировала свою маленькую дочь. Она учила ее не бояться ударов. Для этого Морико раскачивали колыбель так, что та билась о стену. Все это было хорошо знакомо Гоэмону. Ребенок на первых порах пугался сотрясений, ударялся о стенки колыбели и плакал, но постепенно привыкал и инстинктивно сжимался в комочек при толчке. Спустя какое-то время упражнение усложнялось. Ребенка вынимали из колыбели и подвешивали на вожжах. В таком состоянии при соприкосновении со стенкой он должен был не только сжаться, но и смягчить удар ручкой или ножкой.

До замужества Морико была куноити – женщиной-ниндзя. Так воспитал ее Хаттори Ясунага. Во время заданий Морико выдавала себя за бродячую артистку; эта профессия удавалась ей больше всего. Наверное, сказывалось происхождение: Морико была умна, и учение ей давалось очень легко. Она прекрасно пела, играла на трехструнном сямисэне, рисовала и даже сочиняла стихи – хокку[12]. Тем не менее, несмотря на свою внешнюю хрупкость и миловидность, Морико была опаснее кобры. О ее подвигах в юности знали немногие, сам дзёнин запретил распространяться на эту тему. Видимо, задания, которые выполняла Морико, были чересчур важными и тайными.

Немного поразмыслив, Гоэмон решил приготовить себе запас хёрогана – съестных пилюль, хорошо утоляющих голод. Без них ни один синоби не выходил на задание. Благодаря хёрогану лазутчики могли неделю, а то и больше сидеть в засаде, не теряя силы. Приняв решение, Гоэмон, не мешкая, подсыпал в камадо (глиняную печь, на которой готовили еду) древесного угля, разжег очаг и, пока угли разгорались, начал готовить состав хёрогана, который каждый род ниндзя держали в тайне от остальных. Все синоби умели готовить съестные пилюли, но рецепты хёрогана были разными.

Гоэмон смешал восемь моммэ[13] перетертого в порошок женьшеня, сорок моммэ высушенных и измельченных до порошкообразного состояния колобков моти, испеченных из клейкого риса особого сорта, сорок моммэ ячменя, двенадцать моммэ солодки, четыре моммэ имбиря, двадцать моммэ желтков куриных яиц и немного меда. Тщательно все это перемешав и добавив сливовой водки, он подвесил котелок на крюк над печью. Варка хёрогана требовала большой ответственности и внимания; смесь нужно было постоянно помешивать деревянной лопаточкой и следить за тем, чтобы угли не горели, а спокойно тлели. После варки из смеси лепили небольшие шарики и высушивали их – для длительного хранения.

Камадо располагалась в прихожей, сразу за входной дверью, – там, где пол был земляным. Печь соорудили таким образом, чтобы нагревать пространство между досками приподнятого пола и землей, а также сам пол в комнате для приемов. Холодными зимними вечерами, перед сном, вся семья (по крайней мере те, кто не был на задании) собиралась вокруг котацу – большой жаровни в приемной комнате, наслаждаясь теплом, которое исходило от горящих угольев и которым дышал пол.

Сев возле печи на круглую толстую циновку, Гоэмон задумался. Он был не по годам мудр и рассудителен, а по уму пошел в мать. Но главное заключалось в том, что юный синоби обладал даром предвидения. Эту способность имели многие синоби, но она появлялась у них после долгих лет тренировок и сражений, уже в зрелом возрасте. А Гоэмон получил ее в наследство.

Он с детства умел предвосхищать события, за что Учитель неоднократно его наказывал. Наставник Гоэмона уже был изрядно в годах и не мог смириться с тем, что неоперившийся птенец с легкостью разбирается в загадках, которые практически все сверстники Гоэмона считали неразрешимыми. И когда они беспомощно разводили руками, не в состоянии справиться с задачей, на сцену обычно выступал мудрый Учитель и втолковывал им что, как и почему. Но только если он успевал опередить Гоэмона. Мальчик по своей неопытности старался бежать впереди лошади, Учитель, естественно, сердился и при малейшей оплошности наказывал Гоэмона, хотя другим ученикам такие провинности обычно прощал.

С годами Гоэмон сообразил, из-за чего впал в немилость Учителя, но уже было поздно – тот по-прежнему придирался к нему по любому поводу. Но, возможно, это было и к лучшему. Теперь любое учебное задание Гоэмон выполнял на пределе своих возможностей (а они уже были у него немалые) и благодаря этому преуспевал в ниндзюцу.

У Гоэмона не выходил из головы таинственный ямабуси. Мальчик уже знал, что он появляется в деревне чрезвычайно редко, только в особо важных случаях. Но что могло подвигнуть «спящего в горах» проделать длинный и опасный путь по горам, где бесчинствовали не только разбойники, но и отряды сёгуна? Вроде большая война не намечалась, а мелкие стычки, в которых участвовали и лазутчики клана Хаттори, происходили постоянно и стали обыденностью. И потом, почему ямабуси не удостоил своим посещением всеми уважаемого старосту, как полагалось по обычаю, а направился сразу к Хаттори Ясунаге, который, несмотря на свои заслуги, не имел никакого поста в иерархии клана? Это было, по меньшей мере, странно…

Тем временем в доме Хаттори Ясунаги шел разговор как раз о Гоэмоне. Ямабуси, весьма уважаемый и почетный гость, конечно же, сидел спиной к нише токономы. Она была похожа на ту, что находилась в доме Гоэмона, только на месте обязательного для японцев свитка с изречением какого-нибудь древнего мудреца висела картина, явно написанная китайским художником. Она изображала Инлуна – крылатого дракона, повелевающего дождями. Он помог небесному повелителю Хуан-ди победить войско великана-колдуна Чи Ю, оспаривавшего у Хуан-ди власть над миром.

Хаттори Ясунагу было не узнать. В деревне он представлялся безобидным старичком, спину которого согнули прожитые годы, а здоровье изрядно подточили сопутствующие преклонному возрасту хвори. Он был приветлив, улыбчив, особенно его любили дети, для которых у старого Ясунаги всегда было наготове доброе слово и какие-нибудь сладости. Перед горным отшельником сидел, конечно же, седобородый старец, но спину он держал прямо, движения его были быстры и уверены, а совсем не старческие глаза сверкали остро и суровый взгляд был жестким и беспощадным.

Конечно же, следуя древней традиции, он старался не встречаться со своим гостем взглядами. Ведь смотреть прямо в глаза собеседнику (тем более ямабуси, который имел очень высокий статус) было неслыханной дерзостью. За такой поступок любой из японцев в лучшем случае был бы удостоен презрения, а в худшем мог поплатиться жизнью.

Старому Ясунаге не было смысла скрывать свою истинную сущность перед ямабуси. Тот давно знал, что Ясунага – хорошо законспирированный дзёнин клана Хаттори. Они пили чай и неспешно беседовали. Горного отшельника интересовал Гоэмон. Рассказывал Ясунага:

– …Весьма прилежен и упорен в занятиях. Успехи выше среднего уровня. Не по возрасту умен, с отличной реакцией. И самое главное – у него талант предвидения. Обескуражить Гоэмона практически невозможно. Я приказал тюнину[14], чтобы лучшие синоби попытались застать мальчика врасплох. Увы, никому так и не удалось это сделать… – Хаттори Ясунага неожиданно расплылся в улыбке, мигом превратившись в добродушного старичка, коим представлялся последние двадцать лет, с тех пор как стал дзёнином. – Нужно сказать, это здорово их разозлило…

Ямабуси улыбнулся в ответ и сказал:

– Я тоже пытался подобраться к нему поближе и едва не получил порцию сюрикенов. Древняя пословица гласит, что деревья сажают предки, а их тенью пользуются потомки. И это верно. Гоэмон происходит из достойной семьи. Он знает, кто его родители и кто виноват в их гибели?

– Нет. Это лишнее. Гоэмон обязательно будет мстить, что не входит в наши планы.

– Согласен. Голодный волк не может стеречь поварню.

– Уважаемый сэнсэй[15], я так понимаю, что ваш интерес к Гоэмону имеет некое практическое применение… – Глаза Хаттори Ясунаги жадно блеснули.

– Именно так, – подтвердил ямабуси. – Только на этот раз никакой оплаты за услугу не будет! – Горный отшельник верно истолковал блеск в глазах дзёнина.

Услуги клана Хаттори ценились очень высоко, а уж старый Ясунага умел торговаться и всегда получал то, что хотел.

– Намбандзины[16] смущают наш народ, – продолжил ямабуси. – Они принесли к нам свою веру и утверждают, что только она истинна. Но если христианский Бог создал людей, то почему он сам не подарил японцам свое учение сразу, а передоверил это дело намбадзинам через полторы тысячи лет? Как такое могло случиться, что Сына Божьего распяли? И как можно поклоняться такому слабому, беспомощному Богу?! Прощая грехи разбойникам на исповеди, священники южных варваров становятся опорой и учителями мятежников! И потом, отдать жизнь можно за свой клан, за свою семью, за господина, но не за веру, как учат намбадзины.

– Я с вами согласен, сэнсэй… Кгм! Но прошу извинить меня за, возможно, бестактный вопрос: при чем здесь Гоэмон?

– Теперь уже понятно, что намбадзины – враждебная сила для японцев. Им не место на нашей земле. Однако у них много кораблей и пушек, против которых бессильны самые храбрые самураи. Но самое главное и опасное – им благоволит сёгун Асикага Ёситэру (что достаточно убедительно характеризует его весьма скромные умственные способности и чересчур юный возраст). Тем не менее южных варваров нужно изгнать из Нихон[17]. Обязательно нужно! Но чтобы победить врага, надо хорошо изучить его.

– И вы полагаете, что Гоэмон лучше всех справится с ролью лазутчика в стане намбадзинов, – подхватил мысль ямабуси Хаттори Ясунага.

– Да. Он молод, умен, умеет читать и писать, и, надеюсь, хорошо обучен как синоби. Кроме того, его кожа светлей, чем у большинства японцев, так как мать Гоэмона была из племени айнов[18]. Намбадзины больше доверяют тем, кто похож на них. И еще одно: поскольку его миссия пойдет на благо всех японцев, она будет считаться священной. – Тут голос ямабуси стал твердым, как закаленная сталь. – Это значит, что Гоэмон получит поддержку нашего храма. Что касается клана Хаттори, то он должен гордиться такой честью и забыть о корысти.

– Ваше слово, сэнсэй, – закон… – Хаттори Ясунага склонил голову.

Он с трудом скрывал огромное разочарование; у него были свои виды на Гоэмона, обещавшие немалую прибыль. Увы, теперь придется смириться с этой печальной потерей. Ясунага, конечно, мог бы начать торг, но если уж храм, к которому принадлежал его гость, принял такое решение, ни о какой плате за услуги юного синоби не может идти и речи. Услуга храму – это святое. Если дзёнин станет торговаться, он потеряет лицо.

– Я заберу Гоэмона с собой, – сказал ямабуси. – Но прежде нужно проверить его в деле. Дайте ему серьезное задание, и мы посмотрим, как он себя покажет. Только пусть его подстрахуют самые опытные синоби! Мне он нужен живым и неувечным.

– Будет исполнено…

На этом их разговор о делах был окончен и ямабуси вместе с хозяином стал чаевничать. Койтя – густой и очень крепкий порошковый чай – был у Хаттори Ясунаги превосходным, и ямабуси мелкими глотками с наслаждением прихлебывал ароматный напиток. Он был доволен собой. Зная строптивый характер старого Ясунаги, он ждал протестов, торга, однако тот даже мимикой не показал, что огорчен потерей подающего надежды синоби. Видимо, дзёнин проникся важностью предстоящего задания и сумел усмирить присущую ему жадность в денежных делах.

На деревню медленно надвигались вечерние сумерки.

Глава 2

Схватка в харчевне

Гоэмона окружала густая темень. Он находился в одной из горных пещер, которыми изобиловали окружавшие деревню горы. Юный синоби сидел в пещере уже пятый день. Он не был наказан; просто пришла пора в очередной раз потренировать ночное зрение. В принципе, ему хватило бы от силы трое или, на худой конец, четверо суток, – за годы постоянных тренировок Гоэмон стал видеть в темноте как кошка – но Учитель решил, что этого маловато, и назначил подростку более продолжительный срок для медитаций. К тому же число «четыре» считалось среди синоби несчастливым, так как его написание было похоже на иероглиф слова «смерть».

Конечно, мрак не был абсолютным. Разве что ночью. Несмотря на то, что вход в пещеру находился далеко от того места, где в позе «лотоса» сидел Гоэмон, дневной свет все же пробивался снаружи в темное узилище мальчика. Но его сила была столь незначительна, что мало могла помочь тому, кто впервые попадал в утробу горы. Синоби тренировали ночное зрение регулярно, и пять суток медитаций в пещере не были пределом. Когда Гоэмон оказался здесь впервые, ему пришлось просидеть в пещере почти две недели. И все равно поначалу в темноте он почти ничего не видел. Но сейчас Гоэмон различал даже светлые прожилки, пронизывающие каменный свод пещеры.

После посещения деревни горным отшельником прошла неделя, и вдруг юный синоби почувствовал беспокойство. Оно не было мимолетным и продолжало усиливаться. А когда помощник Учителя вывел его из группы и начал заниматься с ним индивидуально, тщательно шлифуя все те знания, которые Гоэмон получил за годы интенсивных тренировок, мальчик и вовсе ощутил внутри внезапный жар. От природы наблюдательный и способный к анализу, он понял, что его должны отправить на первое задание. В клане Хаттори, при срочной надобности, лазутчиками могли быть все, начиная с подростков и кончая седобородыми старцами.

Это открытие придавало Гоэмону сил. Похоже, сам дзёнин положил на него глаз, потому что операции с привлечением юных синоби проходили только с его разрешения; клан берег подрастающую смену.

Любой ниндзя всегда был готов к неудачному исходу операции. Если он попадал в руки врагов, то кончал жизнь самоубийством, вонзив себе в горло кинжал или, если по каким-либо иным причинам не успевал заколоть себя, то раскусывал капсулу с ядом, которую в ходе чрезвычайно опасного задания всегда предусмотрительно держал за щекой.

Обычно самураи, верные «Бусидо»[19], не пытали военнопленных благородного происхождения. Редко унижались они и до истязаний простолюдина, на котором можно было разве что испробовать остроту клинка. Другое дело – хитрые и коварные синоби, всегда наносящие удар исподтишка, владеющие коварными приемами рукопашного боя и колдовским искусством перевоплощения. Если «ночной демон» попадался им в руки живым (что случалось крайне редко), его истязали особо изощренно.

С неудачливых ниндзя сдирали кожу, посыпая раны солью, поджаривали на медленном огне, отрезали один за другим пальцы рук и ног, подвергали «муравьиной пытке», привязывали к полому металлическому столбу, внутри которого горел огонь. Излюбленным способом расправы с пойманными лазутчиками было превращение их в «свинью». Им отсекали нос, уши, руки и ноги и оставляли искалеченных синоби на растерзание диким зверям, птицам или бродячим собакам.

Но одно дело – взрослые ниндзя, а другое – дети. Юные, не до конца сформировавшиеся синоби могли не выдержать изуверских пыток и рассказать на допросе все, что знали. И хотя обычно известно им было немного, только конкретное задание, не более того, тем не менее для опытных истязателей хватало одного лишнего слова, чтобы понять, куда тянутся нити заговора или измены. Это означало для дзёнина не только потерю лица, но и больших денег, так как наниматели, обычно владетельные князья, платили «ночным демонам» не скупясь.

Кроме различных упражнений – своего рода повторений пройденного, Гоэмона заставляли подолгу играть на флейте и исполнять различные акробатические упражнения. До них он всегда был охоч, так как они и близко не ровнялись с тем напряжением, которое приходилось испытывать на ежедневных тренировках с раннего утра и до ночи. Именно эти занятия и натолкнули Гоэмона на мысль, что пришла и его пора выйти в большой мир в качестве лазутчика.

Любой синоби с детства прилежно изучал «Ситиходэ» – «Семь способов ходить», включающих в себя семь личин, которые лазутчик должен был использовать в той или иной ситуации. Конечно, Гоэмон из-за возраста пока не имел возможности маскироваться под священника-комусо, под ямабуси или под самурая. Не мог он и собирать по деревням подаяние, как сюккё, человек, который оставил свой дом, чтобы изучать учение Будды – опять-таки из-за своих малых лет. Не смыслил Гоэмон и в танцах, как хокаси – путешествующий актер. Для этого нужен был определенный талант, который у мальчика отсутствовал напрочь.

Оставались сёнин – странствующий торговец (здесь возраст не служил помехой) и саругакуси – бродячий фокусник и акробат, развлекающий публику игрой на музыкальных инструментах и умеющий исполнять различные «волшебные» трюки. Похоже, Гоэмону предстояло надеть на себя одну из этих личин (а то и две – поочередно). Правда, саругакуси чаще всего путешествовал вместе с дрессированной обезьянкой, но Гоэмон надеялся, что об этом позаботится его непосредственный начальник-тюнин уже на месте.

Гоэмон знал, что в городах и деревнях по всей Нихон живут тайные члены клана Хаттори, прошедшие многолетнее обучение. Их маскировка была безупречной, они ничем не выделялись из общей массы горожан и крестьян, но в нужный момент эти агенты готовы были исполнить любое приказание дзёнина, переданное им через посредника. В том числе и обеспечить всем необходимым любого лазутчика, который вышел на задание…

Мальчик тряхнул головой, отбрасывая ненужные мысли, и тут же почувствовал, что сильно проголодался. Он достал из сумки шарик кикацугана, размером с небольшой рисовый колобок, и медленно съел его. Кикацуган он взял из запасов отца. Хаттори Юсанага был не только большим мастером ниндзюцу, но еще и знатоком различных составов, способных подолгу поддерживать тело и разум синоби в боевом состоянии. Конечно, кикацуган придумали до него, но отец Гоэмона усовершенствовал древний продукт, и теперь он мог утолять не только голод, но и жажду.

Состав кикацугана было сложным, однако Гоэмон знал его наизусть. В него входили женьшень, мука пшеничная и гречневая, японский батат, мука из моти и еще много чего, в том числе и разные травы. Смесь заливали сакэ[20] и настаивали три года, а затем лепили из нее шарики. Достаточно было съесть три шарика кикацугана в течение дня, чтобы не испытывать ни голода, ни жажды и чтобы восстановить силы.

Кикацуган был гораздо эффективнее хёрогана, поэтому Гоэмон решил воспользоваться запасами отца, тем более что Хаттори Юсанага дал сыну такое разрешение. Долгое пребывание в темной пещере отнимало энергии не меньше, нежели самые трудные тренировки. Ведь всем известно, что в темноте водится разная нечисть, которую воин синоби должен одолеть силой духа. А для мальчика победить невольный страх перед потусторонними силами было непросто.

Неожиданно со стороны входа в пещеру возникло свечение, спустя какое-то время послышались шаркающие шаги, а затем появился и длиннобородый старик с факелом в руках, который опасливо держался поближе к стенам пещеры. Гоэмон оживился – это был Хенаукэ. Он жил в некотором отдалении от деревни и «заведовал» пещерами, где юные синоби тренировали ночное зрение. В его обязанности входило избавление пещер от непрошеных «квартирантов», которые искали в них приют на зиму. Среди них были и медведи, и змеи, и крысы. Старый Хенаукэ варил какое-то снадобье и раскладывал его в укромных уголках пещер. Вреда людям оно не наносило, но напрочь отбивало охоту у животных и пресмыкающихся вторгаться в «учебные классы» синоби.

В отличие от жителей деревни, среди которых лишь немногие имели жидкую бороденку, Хенаукэ был косматым, словно какое-нибудь лесное чудище. Это обстоятельство вызывало зависть у деревенских стариков, которые к преклонным годам становились плешивыми. Их утешало лишь одно – то, что Хенаукэ был не совсем японцем. Он принадлежал к древнему племени айнов, населявших остров до прихода японцев.

Несмотря на эти обстоятельства, в клане Хаттори старый Хенаукэ пользовался большим уважением. Он был непревзойденным мастером по изготовлению лекарств и ядов. Все ниндзя умели себя лечить, но только редкие из них были настоящими яси – знахарями, ведающими сокровенными тайнами целительства. У Хенаукэ это был природный дар; казалось, что ему помогает сама земля. Именно так в клане Хаттори и думали, ведь что ни говори, а остров Хондо был родиной старого айна, местом, где веками жили его предки.

По натуре Хенаукэ был нелюдим, неразговорчив и старался поменьше общаться с жителями деревни. И только к Гоэмону он испытывал какую-то странную привязанность. Когда у мальчика выпадало свободное время, он бежал к хижине отшельника. Тот поил его горячим травяным настоем (он был гораздо вкуснее, нежели зеленый чай койтя) и начинал учить его знахарским премудростям.

Сообразительный мальчик схватывал его науку на лету. Под руководством старика он научился готовить смесь из золы листьев коровьего гороха и лебеды, хорошо лечившей раны от меча или копья. Гоэмон узнал, что для остановки кровотечения рану нужно посыпать золой соломы и положить сверху разжеванные листья зеленого чая. А при колотом ранении ступни рану надо окуривать дымом старой одежды и всякой ветоши, окрашенной индиго. Эта процедура способствовала остановке кровотечения и снимала боль…

Но все эти познания отступали перед искусством приготовления разнообразных ядов, в котором старому Хенаукэ не было равных. Казалось, что может быть ядовитым в зеленом чае высшего сорта с поэтическим названием гёкуро – «яшмовая роса»? Он пользовался большой популярностью среди синоби. Но старый айн думал иначе. Он изобрел яд, следы которого не мог найти ни один ученый лекарь, не говоря уже о деревенских знахарях.

Крепко заваренный чай гёкуро Хенаукэ выливал в бамбуковую фляжку, плотно запечатывал ее и закапывал на сорок дней в глиняном обрыве, на солнечной стороне. Получавшуюся в итоге жидкую черную кашицу следовало подмешивать в пищу жертвы на протяжении недели по две-три капли в день. В итоге здоровый человек тяжело заболевал на тридцатый день, а спустя два месяца отправлялся на тот свет.

И конечно же, Хенаукэ научил Гоэмона готовить самый смертоносный яд «дзагараси-яку». Для его изготовления нужно было в равной пропорции взять косточки плодов зеленой сливы и зеленого персика и долго варить. Распылив в комнате этот яд в виде мельчайшей пыли, можно было за считанные мгновения отправить в мир иной с десяток врагов.

Но больше всего нравились Гоэмону рассказы старика о преданиях древнего народа айнов. Его глуховатый голос проникал в самые отдаленные уголки души юного синоби, вызывая какое-то странное чувство. Временами ему даже казалось, что он когда-то слышал все то, о чем говорил Хенаукэ.

Айны верили, что Земля состоит из шести миров. Люди живут в верхнем мире, представляющем собой океан с дрейфующими по нему островами. Океан с островами располагался на спине гигантского лосося. Когда он шевелился, на суше происходили землетрясения, а в океане – приливы и отливы. Во время штормов лосось глотает суда, от этого они и гибнут.

Под миром людей расположен мир демонов – мокрый подземный мир. Это влажный и сырой мир, куда после кончины попадают злые люди, которые терпят там назначенное им наказание. Рядом с ним мир богов. Туда боги забирают всех хороших людей после смерти. Обитатели этого мира ходят вверх ногами, так что ступни их ног соприкасаются со ступнями ног живых людей, обитателей верхнего мира…

Черные стены ночи окружали старика и его благодарного слушателя, в костре потрескивали угольки, огонь высвечивал седую бороду старика, оставляя в тени лицо, легкий сизый дымок поднимался к звездному небу и таял сразу над головами, где-то жалобно стонала ночная птица, и Гоэмону чудилось, что на спине лосося из людей остались только он и старый айн, а громадная рыбина плывет в космическом пространстве, вызывавшем в душе мальчика восхищение и ужас своей безбрежностью.

– Кхе, кхе! – прокашлялся старик, прячась за скальный выступ.

Это он так предупреждал о своем появлении – на всякий случай. Отправляясь на многодневные бдения в пещеры, ученики школы ниндзюцу обязательно брали с собой оружие. Внезапный выход из транса во время медитации в полной темноте был способен подвигнуть юного синоби на неадекватный поступок, и нарушитель спокойствия, кто бы он ни был, – зверь или человек, за короткий срок мог превратиться в морского ежа, нашпигованного стрелами, выпущенными из фукибари.

– Я давно услышал ваши шаги, дедушка Хе, – с облегчением улыбнувшись, успокоил Гоэмон старика.

Приход Хенаукэ означал, что тренировка ночного зрения закончена.

– Как ты тут? – задал старик дежурный вопрос.

– Вижу в темноте, как сова, – бодро ответил Гоэмон.

– Это хорошо… – Видно было, что старик чем-то обеспокоен, хотя и старался не подавать виду. – Однако хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего…

– Что-то случилось? – встревожился юный синоби, верно истолковав поведение старика.

– Случится, мой мальчик. Уже завтра ты покинешь деревню и уйдешь в свет.

– Но ведь это здорово! Наконец я смогу испытать себя в настоящем деле!

– Знаешь, какие моменты самые опасные в судьбе ниндзя?

– Ну, их бывает много… – не очень уверенно ответил Гоэмон.

– Тоже верно. Тем не менее самыми опасными считаются первый выход на задание и последний, когда престарелому синоби пора на покой. Как бы хорошо человек ни владел своими чувствами, все равно ему от некоторой неуверенности трудно избавиться. Поэтому попытайся оставить голову совершенно пустой, чтобы в нее не проскользнула ни одна лишняя мысль.

– Я выдержу все! – твердо заявил Гоэмон и начал собираться.

– Кто бы сомневался… – тихо буркнул Хенаукэ. – Тот, у кого в жилах течет кровь древних, уже наполовину победитель.

– О чем вы? – не расслышав, что там бормочет старик, спросил Гоэмон, собирая в охапку сено, служившее ему постелью; в пещере не должно быть никакого мусора.

– Это я о своем.

– А…

– Возьми это… на удачу… – Старик сунул в руку Гоэмона палочку с надрезами.

– Что это? – спросил мальчик, ощупывая надрезы, расположенные в определенном порядке.

– Инау, ивовая палочка. Амулет айнов. Он служит посредником между миром людей и верховных божеств земли и воды. Если будет трудно, обратись к нему – и получишь помощь.

– Гохэй! Ведь это гохэй!

– Да, так назвали инау японцы.

Гоэмон прижал палочку-амулет к груди, поклонился старому Хенаукэ и сказал:

– Благодарю тебя, дедушка Хе. Я недостоин такой чести. Гохей дороже всех подарков.

Он знал, что такие палочки-амулеты считались священными и были в каждом жилище клана, только их не держали на виду. Обращаться к амулетам с просьбами мог лишь глава семьи, притом в отсутствие домочадцев. Обычно амулеты использовали при жертвоприношениях божествам и духам во время похорон и на праздниках.

Теперь у него есть личный гохэй! Или инау, как называет амулет старый Хенаукэ. А значит, удача точно будет ему сопутствовать.

Приободренный, Гоэмон вышел из пещеры и какое-то время привыкал к дневному свету. Впрочем, свет был не совсем дневным – уже изрядно стемнело, хотя тропа, которая вела в деревню, была хорошо видна. Юных синоби, долго просидевших в пещере, обычно выпускали наружу именно в такое время, потому что яркий свет мог повредить глаза.

Едва мальчик вознамерился попрощаться с Хенаукэ, как старик молвил:

– До деревни не близко, а ты изрядно устал. Предлагаю отдохнуть до утра в моей хижине. На ужин у меня магои с рисом и овощами, так что голодным не уснешь.

Магои! Запеченная на угольях рыба! У Гоэмона потекли слюнки. Отцовский кикацуган, конечно, хорош, но это еда воинов; да и можно ли черствый безвкусный колобок назвать полноценной едой? А вот черный карп-магои, приготовленный Хенаукэ, который обладал большими кулинарными способностями, был выше всяких похвал. Гоэмон имел возможность в этом убедиться несколько раз. Кроме того, карп считался символом благополучия и приносил удачу. А она ой как нужна была Гоэмону…

Хижину старого айна даже опытный следопыт мог заметить только с близкого расстояния. Задней стеной ей служил скальный обрыв, да и сама она была сложена из дикого камня вперемежку с деревянными скрепами. Свое жилище старый Хенаукэ обустроил таким образом, чтобы можно было выдержать длительную осаду целого воинского отряда. Даже поджечь крышу не было возможно, потому что она представляла собой плиты природного шифера, на которых лежал слой дёрна. Кроме обычной двери существовала еще и дверь-«мышеловка» – тяжеленная каменная плита, перекрывающая вход в хижину при нажатии тайного рычага. Она могла расплющить в лепешку любого, кто попытался бы проникнуть в жилище старого Хенаукэ с помощью грубой силы.

Но и это еще было не все. Хенаукэ не принадлежал к клану Хаттори, тем не менее ниндзюцу владел в совершенстве. Для синоби старик служил чем-то вроде кладези тайных знаний; он прожил так долго, что, казалось, ему известно все на свете. Хенаукэ с давних пор был наподобие ямабуси, поэтому его никогда не привлекали в качестве гэнина. Да он и не стал бы подчиняться японцам, которых считал захватчиками. Хенаукэ просто сосуществовал с кланом Хаттори на взаимовыгодных условиях: со своей стороны он помогал юнцам усовершенствовать навыки синоби, а деревня за это давала ему рис на пропитание и одежду. Все остальное старик добывал себе сам: карпов ловил в озере, грибы и ягоды собирал в лесу, а дичь добывал охотой в горах – в отличие от японцев, почти вегетарианцев (большей частью вынужденных), он не отказывал себе в удовольствии отведать жаркого.

Кроме двери-ловушки Хенаукэ устроил и второй, тайный выход. В обрыве, к которому он пристроил хижину, находилась пещера. Вход в нее (неширокую дыру) закрывал вращающийся камень, который старик подогнал так тщательно, что щели можно было увидеть, только приблизившись вплотную, да и то они походили на трещины. Ко всему прочему на задней стене хижины висели связки сухих лекарственных трав, поэтому никто из клана Хаттори не знал, что старый айн может в любой момент ускользнуть из хижины, чтобы за короткий промежуток времени, воспользовавшись подземным ходом, оказаться на другой стороне горы.

Не знал никто, за исключением Гоэмона. Два года назад Хенаукэ показал ему этот тайный ход с наказом держать язык за зубами. Зачем он это сделал, почему доверился мальцу, Гоэмон даже не мог представить. Но такое большое доверие вызвало в его душе добрые чувства, и он по обоюдному согласию стал называть старика не сэнсэем, а дедушкой Хе – будто родного…

Переночевав в хижине Хенаукэ, мальчик поднялся с утра пораньше и, снедаемый нетерпением, едва не бегом припустил к деревне. Старик долго смотрел ему вслед и шептал слова охранительной молитвы. А уже ближе к обеду Гоэмон вышагивал по горной дороге, одетый в бедную одежонку, с большим коробом через плечо, в котором лежали разные безделушки – его товар. Тюнин для выполнения задания предложил ему надеть на себя личину сёнина – странствующего торговца. Она была для мальчика наиболее подходящей – хотя бы потому, что военное лихолетье привело японцев к обнищанию, и для многих единственным средством к существованию стала мелкая торговля в качестве коробейников. Поэтому по городам и весям Хондо слонялись сотни сёнинов разных возрастов, и среди них Гоэмон должен был затеряться, как упавший на землю древесный листок в осеннем лесу.

Юный синоби был практически безоружен. Разве можно считать оружием небольшой, изрядно сточенный нож, предназначенный для трапез? Ему не разрешили взять даже сюрикены. В последнее время участились нападения на высокородных господ, и городская стража тщательно обыскивала всех, кто входил в город. Но у Гоэмона была флейта. С виду невинный музыкальный инструмент мигом превращался в смертоносную фукибари, стоило лишь закрыть пальцами все отверстия и сильно дунуть. Флейта была «заряжена» даже тогда, когда Гоэмон наигрывал мелодии, поэтому ему ничего не стоило убить любого человека, не вызвав никаких подозрений. А запас ядовитых шипов был спрятан в его конической шляпе, сплетенной из соломы.

Несмотря на свою относительную беззащитность, в особенности перед шайкой разбойников или перед каким-нибудь самураем, которому захочется испытать своей катаной[21] крепость его шейных позвонков, Гоэмон не испытывал страха. Он хорошо владел приемами тайдзюцу[22], которыми в клане Хаттори начинали обучать всех юных синоби, едва они крепко становились на ноги.

Горные дороги в провинции Ига изобиловали опасностями даже для юного бедного коробейника. Горные разбойники могли похитить его и продать какому-нибудь хозяину морских промыслов, и тогда придется ему до конца жизни работать ама – ныряльщиком за морскими водорослями, моллюсками и жемчугом. Впрочем, жизнь ныряльщиков, тем более рабов, была коротка…

Тем не менее Гоэмон был спокоен. Он надеялся как на свою подготовку, так и на то, что где-то неподалеку, скрытые лесными зарослями, находятся ниндзя клана Хаттори, готовые в любой момент прийти ему на помощь. Это был наказ самого дзёнина – обеспечить Гоэмону полную безопасность до тех пор, пока он не примкнет к какому-нибудь купеческому каравану, который направляется в Киото, столицу Нихон.

К ночи юный синоби успел добраться до горной деревеньки, славившейся своей просторной харчевней и сараем, где можно вкусно поесть и переночевать – пусть и не с удобствами, но под крышей. В харчевне было людно. Здесь собрались не только путешественники, но и жители деревни. Для них харчевня служила местом, где можно узнать последние новости, послушать игру бродячих музыкантов или услышать стихи странствующих поэтов, а также ублажить свой желудок чашечкой-другой сакэ. Гоэмон скромно пристроился на изрядно потертой циновке за низеньким столиком в углу харчевни – с таким расчетом, чтобы видеть входную дверь – и заказал себе рис и овощи; сакэ ему не полагалось по возрасту.

Гоэмону очень хотелось отведать жаркого – на вертеле над большой жаровней скворчал добрый кусок мяса – но мальчик мужественно задавил в себе вполне естественное желание; откуда у бедного сёнина может быть серебро? Когда он заказывал ужин, хозяин харчевни так выразительно посмотрел на мальчика, что тому пришлось немедля лезть за пазуху, чтобы снять с бечевки, сплетенной из рисовой соломы, пару медных монет с квадратным отверстием по центру и заплатить за еду. Конечно же, у него были в кошельке и серебряные монеты – десять бу[23] – однако тратить их до столицы Гоэмон счел неразумным.

Ему подали большое блюдо с горкой риса, окруженной овощами. Изрядно проголодавшийся мальчик ел, не забывая о бдительности. Казалось, что его окружают люди, которым нет до него никакого дела, однако он помнил главный закон синоби: будь всегда, в любой обстановке настороже. Но люди разговаривали, спорили, пили сакэ, набивали свои желудки и совершенно не обращали внимания на какого-то ничтожного коробейника в худой одежонке. Тем более, что в харчевне трудно было найти человека состоятельного – и крестьяне, и путешественники в большинстве своем относились к нижним слоям японского общества, и их одеяние мало чем отличалось от того, что напялил на себя Гоэмон. Только наряд проезжего купца, который сидел в окружении слуг неподалеку от входа, отдельно от всех, был пошит из дорогой и прочной материи.

Вьючных лошадок купеческого каравана возле коновязи нельзя было не заметить. Низкорослые и лохматые, они обладали удивительно злобным нравом. Лошади то и дело лягались и грызлись, как голодные бродячие псы над обглоданной костью, хотя свежей травы в кормушке было вдоволь. При этом они пронзительно ржали, и это ржание напоминало визг свиньи, приготовленной к закланию. Вместе с тем эти лошадки обладали чрезвычайной выносливостью, высокой скоростью и ловкостью, что для горных дорог, чаще всего представлявших собой извилистые тропы, нередко над пропастями, было весьма немаловажным обстоятельством. Повозки, запряженные быками, в горах провинции Ига встречались редко, большей частью в долинах.

Неподалеку от Гоэмона сидела компания, собравшаяся послушать бродячего поэта. Это был худосочный невзрачный человечишко с жидкими волосами, усиками-перышками под носом и беспокойными руками, которыми он энергично жестикулировал, чаще всего невпопад. Казалось, что его руки живут отдельной жизнью от туловища и прикреплены к нему на ниточках. Гоэмон невольно покривился; ему не нравился такой дерганый человеческий тип. Синоби с детства приучали к плавным, точным движениям и абсолютной невозмутимости в любой ситуации.

Поэт декламировал:

Стая птиц перелетных

В холод ночи упала

И застыла на глади озерной.

Это были стихи хокку. Они показались Гоэмону просто великолепными и он невольно попенял себя за то, что начал судить поэта по его внешности. У него явно был незаурядный талант.

Синоби, особенно тот, кто намеревался носить личину странствующего актера, обязан был обучаться искусству сочинения хокку и танка[24]. Увы, это было далеко не просто. Написать хороший стих не каждый был способен. А уж оценить, насколько эти стихи прекрасны и возвышенны, могли лишь очень чувственные и утонченные натуры, которым свойственна наблюдательность. Ведь хокку или танка – всего лишь одно мгновение жизни, запечатленное в словах. Гоэмону так и не удалось достичь вершин в этом искусстве. Да что вершин; он едва добрался до подножья поэтической горы! Тем не менее судить о качестве стихов мог вполне сносно.

Неожиданно входная дверь, состоящая из двух половинок, стремительно, со стуком, раздвинулась, и в харчевню ввалилась шумная компания ронинов[25]. Судя по изрядно потрепанной, пестрой одежде странного покроя и лохматым, нечесаным волосам, которые не могла скрыть даже глубокая шляпа-ронингаса[26], они давно потеряли своих господ и теперь, мягко говоря, перебивались случайными заработками. Столетняя война почти закончилась, в стране постепенно наступал мир, однако далеко не все были этим довольны. Самураи и ронины с боевым опытом оказались не удел из-за уменьшения численности армий сёгуна и князей. Не имея других средств к существованию, многие из них стали организовываться в шайки и нападать на мирных путников и торговцев, грабить деревни и даже города. Сами они издевательски называли себя хатамото-якко – «слуги сёгуна», но народ дал им прозвище кабуки-моно – «клоуны», «сумасшедшие» за странные костюмы, невероятные прически и соленые военные словечки.

Кабуки-моно в основном нападали на небольшие горные деревеньки, не принадлежащие трем кланам ниндзя (Хаттори, Момоши и Фудзибаяси), контролировавших провинцию Ига. Несмотря на всю свою храбрость и безбашенность, бандитские шайки старались не связываться с бойцами кланов, хотя при удобном случае не отказывали себе в удовольствии попробовать остроту своей катаны на шее синоби, давшего маху.

Тем не менее кланы не старались извести всех разбойников провинции под корень. Это было им невыгодно по очень простой причине: истерзанным частыми набегами кабуки-моно деревням, которые не контролировали три главенствующих клана, поневоле приходилось обращаться к ниндзя с просьбой о защите. Просьбы удовлетворяли, но не бесплатно. Постепенно большая часть горных деревень провинции Ига стали данниками кланов, а самым жадным и упрямым приходилось нести большие убытки от разбойников, от которых они пытались отбиться собственными силами.

Не обращая внимания на присутствующих, ронины бесцеремонно протолкались к столику, за которым сидел Гоэмон. Только он был относительно свободным.

– Убирайся! – рявкнул один из ронинов и пнул Гоэмона ногой.

Огромным усилием воли задавив ярость, забушевавшую в груди, мальчик с деланной покорностью взял блюдо с остатками пищи и пристроился за соседним столиком, благо трапезничающие там добрые люди потеснились и освободили ему место.

К ронинам подбежал хозяин харчевни и, униженно кланяясь, спросил:

– Что пожелаете, господа?

– Сакэ! Побольше сакэ! – грубым голосом ответил ему старший из ронинов, судя по всему, главарь. – И тащи сюда вертел с мясом!

Спустя короткое время весь столик, за которым еще недавно сидел Гоэмон, был уставлен разнообразной посудой (она была почти новой, не в пример той, которая стояла на других столах, за исключением купеческого) и кувшинами с напитком. Ронины (их было трое) жадно набросились на еду, вытирая жирные пальцы о свои кимоно[27]. Сакэ полилось рекой. Вскоре они изрядно опьянели и начали скверно ругаться, обсуждая какие-то свои проблемы.

В какой-то момент они вдруг притихли и уставились на столик, за которым ужинал купец со своими слугами. А затем начали шептаться, близко сдвинув головы. Гоэмон напряг свой уникальный слух. То, что он расслышал, очень ему не понравилось. Пьяные ронины совсем потеряли стыд; они сговаривались ограбить купца прямо в харчевне, нарушив закон гостеприимства. Нужно его предупредить! Гоэмон детально рассмотрел лицо купца, и оно ему понравилось. Похоже, купец был добр и щедр. Несмотря на свои малые годы, юный синоби был хорошим физиономистом. Определение внутренней сущности человека по его внешнему облику входило в одну из дисциплин школы ниндзюцу.

Впрочем, Гоэмон рассмотрел не только купца. От его острого взгляда не укрылся ни один клиент хозяина харчевни. Мальчик высматривал кансё – шпионов сёгуна, которые могли быть в любом обличье. То, что князь привлекал на службу ниндзя из кланов провинции Кога, секретом не являлось. Это были очень опасные противники, хотя и не настолько качественно подготовленные, как синоби клана Хаттори, много лет сотрудничающие с горными отшельниками ямабуси, большими мастерами воинских искусств.

Больше всего ему не понравился странствующий последователь Будды – сюккё, сидевший неподалеку от купца. Судя по сединам и морщинистому лицу, он был очень стар. Вся одежда страстного приверженца буддизма была в заплатах, что говорило о его потрясающей нищете, однако он не стал попрошайничать, как обычно делали сюккё, заходя в харчевни, а заплатил за свой ужин. Скорее всего, чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания, решил Гоэмон. Но почему?

Сюккё ел неторопливо, тщательно разжевывая каждое рисовое зернышко, всем своим видом давая понять, что спешить ему некуда. Его лицо было спрятано под шляпой путешественников – сандогасой – с широкими, загнутыми вниз полями и почти плоской вершиной, поэтому Гоэмон мог наблюдать его только по частям. И нужно сказать, что этот старый, невинный как дитя, последователь самой мирной религии почему-то вызвал у мальчика странное чувство. Это не было неприятие; скорее настороженность путника, который услышал шелест в сухой траве. Он еще не видит, кто там шуршит, но почти уверен, что это опасная ядовитая змея.

Странствующего последователя Будды выдавали руки. Они были темны, как его лицо, и даже имели сеть старческих морщин, но их форма и ширина ладоней подсказывали Гоэмону, что сюккё совсем не такой немощный, как старается казаться. Такие мозолистые – «набитые» – руки могли принадлежать лишь мастеру ниндзюцу, который одним ударом был способен сломать человеку ногу или перебить позвонок у основания шеи. Что касается морщин, то Гоэмон лишь ухмыльнулся про себя; за пару часов любой синоби мог превратиться в древнего старика, нанеся на лицо и другие видимые части тела соответствующий грим.

Неужто сюккё – шпион сёгуна? Возможно, но не факт. Не исключено, что это гэнин из другого клана провинции Ига, который, как и Гоэмон, отправился выполнять какое-то задание. Он не проявил никакого интереса к мальчику-коробейнику, и это немного успокоило Гоэмона.

Немного поколебавшись, мальчик попросил соседей по столику придержать ему место и присмотреть за его вещами, и решительно направился к выходу. В этом не было ничего удивительного; сакэ и большое количество чая требовали частого посещения отхожего места, и клиенты хозяина харчевни то и дело сновали туда-сюда, – выходили во двор и возвращались обратно – как трудолюбивые пчелы в ясный летний день в свой улей.

Проходя мимо столика купца, он сделал вид, будто за что-то зацепился, и, чтобы не упасть, придержался за его плечо. От толчка у купца расплескалось сакэ из чашки, он гневно обернулся, чтобы сделать замечание, но, увидев перед собой мальчика, мигом смягчился. А Гоэмон тихим, но выразительным шепотом сказал:

– Берегитесь! Ронины хотят вас ограбить. – А затем, повысив голос, начал извиниться: – Простите меня, господин, простите! Я нечаянно.

– Убирайся! – сердито сказал купец.

Кланяясь, Гоэмон попятился к выходу, при этом выразительно глядя на купца. Тот на миг многозначительно прикрыл веки: мол, я все понял, сердечно благодарю. Когда мальчик вернулся в харчевню, там по-прежнему царила мирная обстановка. Он сел на свое место и заказал чай. Ему, как и сюккё, тоже спешить было некуда. Впереди его ждала ночь среди чужих людей, а значит, о сне придется забыть. Поэтому лучше коротать время в харчевне, нежели ворочаться на жестких циновках сарая в обществе правивших бал кровососущих насекомых.

Наконец ронины приняли решение и двинулись к выходу. Но зорко следивший за ними хозяин харчевни преградил им дорогу.

– Господа, господа, а расплатиться?! – униженно кланяясь, жалобно заблеял он.

– Поди прочь! – вызверился старший из ронинов и оттолкнул его в сторону.

Хозяин харчевни горестно заломил руки, тихо простонал, но спорить не стал. Он хорошо знал, чем может закончиться требование заплатить за ужин: блеск остро отточенной стали, молниеносный замах – и его голова покатится к очагу. Перечить ронину мог разве что сумасшедший. Или самурай – с помощью своей катаны.

Ронины подошли к столику купца, и Гоэмон превратился в один обнаженный нерв. Если остальные посетители харчевни делали вид, что ситуация их не касается, и даже старались не смотреть на ронинов, дабы не вызвать их гнев, то юный синоби не сводил с них глаз, пытаясь понять, что же предпримет купец, чтобы не оказаться ограбленным. Но тот сидел ровно, будто и не чувствовал надвигающейся опасности, и продолжал пить свое сакэ. Правда, в его фигуре уже не наблюдалась былая расслабленность, а свои мечи он передвинул поближе к правой руке, чтобы держать их на подхвате.

Судя по всему, купец принадлежал к цунэ-но-гата – городским жителям, которые занимались торговлей и имели право носить оружие. Возможно, он даже был самураем и занимался торговыми делами по велению своего сюзерена. И все равно Гоэмон был в большой тревоге. Юный синоби знал, что купец просто не успеет воспользоваться своими мечами, если ронины надумают на него напасть. Тогда почему он так спокоен? Это было непонятно.

– Кошелек! – рявкнул над ухом купца старший из ронинов.

– Не понял… О чем вы? – Тот был сама невинность.

– Кошелек сюда гони! И побыстрее, а то мой меч уже просится погулять!

– Но господа…

Купец, изображая растерянность, поднялся. И тут же сверкнула катана одного из ронинов. Он не намеревался убить купца, а хотел лишь попугать, однако его пьяная прыть сослужила ему дурную службу. Спустя мгновение он уже лежал на полу, сраженный ударом кусаригамы[28]. Даже Гоэмон не успел заметить момент, когда сюккё пустил в ход это страшное оружие. В следующее мгновение «странствующий буддист» обернулся к другому ронину, и тот, выпучив от ужаса глаза, схватился за перерезанное горло, откуда ударила ключом темно-красная кровь.

Третий ронин – старший – оказался проворней своих товарищей. Он выхватил катану из ножен, замахнулся, и казалось, уже ничто не могло спасти сюккё от смертельного удара. Но тот мгновенно упал назад и в падении бросил прикрепленную к рукояти кусаригамы цепочку с гирькой на конце, которая обвилась вокруг клинка. Пока ронин пытался избавиться от этой напасти, купец хладнокровно и очень профессионально отделил его голову от туловища при помощи своего меча.

Вся схватка заняла ничтожный отрезок времени, но наблюдавшему за ней Гоэмону она показалась целым представлением. Он впервые увидел смерть воочию и почувствовал, как в душе у него все заледенело. Это не был страх, это было что-то другое, – темное и страшное, вырвавшееся из неведомых глубин.

Заставив себя не смотреть на лужи крови на полу харчевни, Гоэмон опустил глаза и стал неторопливо прихлебывать очень недурной чай – глоток за глотком, размеренно, чтобы успокоиться. Тем же занялись и другие присутствующие в харчевне: смотреть на свершившееся смертоубийство считалось неприличным. Все делали вид, будто ничего не произошло. Но чаепитие продолжалось в напряженной тишине, которую лишь изредка прерывал чей-то шепот. Веселье и хорошее настроение словно испарились, растворились в ночи, которая заглянула в открытую дверь, через которую слуги купца сноровисто вытаскивали тела ронинов наружу.

Глава 3

Киото

Гоэмон стоял на вершине холма и внимательно рассматривал город, раскинувшийся в котловине. Грамотный мальчик хорошо знал историю возникновения Киото. Город был основан давным-давно, почти тысячелетие назад императором Камму как новая столица вместо прежней – Нару. Город начали строить в долинах рек Камо и Кацура, связывавших его с оживленной морской бухтой Нанива. Наименовали новое местопребывание императора Хейан-кё – «Столица мира и покоя». Впрочем, столицу называли еще и Караку – «Цветочная столица», Раку – просто «Столица», Хоккё – «Северная столица» и многими другими именами. С течением времени эти названия начали постепенно выходить из употребления, и место пребывания императора стало именоваться просто Киото – «Столичный город».

Своими очертаниями он напоминал прямоугольную доску японских шахмат сёги, уложенную длинной стороной по направлению с севера на юг и разделенную улицами на прямоугольные кварталы. В северной части города находился императорский дворец и усадьбы придворных вельмож, в центре селились в основном родовитые самураи, а в южной части теснились домики ремесленников и городской бедноты.

Столица была окружена оградой со рвами – внешним и внутренним. Длинная сторона ограды равнялась примерно полтора ри[29], а короткая около одного ри. С севера, востока и запада к городу вплотную подступали цепи невысоких гор, вернее, зализанных временем холмов. Главные ворота Киото находились на южной, не загороженной горами стороне. На востоке к городу примыкала река Камогава, протекавшая снаружи ограды восточного фасада. Ограда столицы представляла собою земляной вал с палисадом наверху. Киото состоял как бы из двух городов: хорошо укрепленного кремля – дайдайри и жилого посада – сато.

Кремль располагался в крайней северной части Киото, почти посредине города, и занимал пространство между улицами Итидзиёодзи – улицей первого квартала, и Нидзёодзи – улицей второго квартала. Он имел множество названий: дайдайри – «великое внутри», кюдзё – «дворцовый замок», дайри – «внутренность», и кокё – «императорское местопребывание». Дайдайри заключал в себе императорские дворцы и разные правительственные учреждения. Тремя параллельными оградами кремль делился на три пояса. Два из них (внутренний и средний), расположенные один в другом, составляли дайри – императорские дворцы. Те дворцы, которые служили непосредственно императору, находились за оградой внутреннего пояса. Главнейшими из них были Сэйрёдэн, где помещался сам император, и Сисиндэн. Он предназначался для официальных приемов и назывался «кинри».

Внутренняя ограда и расположенные в ней ворота назывались общим именем Комон; все внутреннее пространство дайдайри охраняла лейб-гвардия – коноэфу. Главные ворота – Сёмэймон – находились на южной стороне Комон. В среднем поясе, принадлежавшем также к дайри, располагались несколько менее важных учреждений, обслуживавших императора. Окружавшая его ограда тюкаку – средняя ограда, также имела несколько ворот. Полосу между внутренней и средней оградами охраняла императорская гвардия – хёэфу.

Во внешнем поясе, заключенном между средней и внешней оградами, находились разные правительственные учреждения, в том числе дадзёкан – государственный совет, и разные министерства – сё. Это был особый правительственный город – центральное присутственное место. В окружавшей пояс внешней ограде (гайкаку) было четырнадцать ворот, носивших общее название Кюдзёмон – дворцово-замковые ворота; так же именовалась и вся внешняя ограда.

Главные ворота в дайдайри были расположены на южной стороне Кюдзёмон и назывались Судзакумон – «Ворота красной птицы», то есть юга. От Судзакумон шла на юг через весь город широкая улица Судзаку-одзи. Охрану пояса, заключавшегося в Кюдзёмон, несла дворцовая гвардия – эмонфу, под наблюдением которой находился как внешний пояс дайдайри, так и пространство, прилегавшее непосредственно к внешней ограде снаружи ее, и даже весь посад Киото, который гвардейцы время от времени патрулировали.

Все эти сведения всплыли в голове Гоэмона не случайно. Несмотря на то, что он никогда не был в Киото, столицу юный синоби знал как свои пять пальцев. Он мог пройти ее с закрытыми глазами, если бы понадобилось. Или самой темной ночью. Его готовили к внедрению в Киото, поэтому обучили многим тонкостям городского этикета и прочим вещам, о которых деревенщина – простые гэнины горных кланов – не имела понятия. А уж местность, где должна была проходить его деятельность, требовалось знать досконально.

Бросив последний взгляд на окружавшие Киото холмы, заросшие лесом, где соседствующие с маленькими деревушками дворцы самураев и храмы напоминали россыпь разноцветных камней, небрежно рассыпанных в зеленой траве, мальчик поторопился вслед купеческому каравану, который уже приближался к воротам столицы. Купец в знак благодарности за свое спасение (что ни говори, а предупреждение юного коробейника пришлось очень кстати) взял Гоэмона в свой караван и даже приказал пристроить его короб-лоток с разными безделушками на одну из вьючных лошадей. Юный синоби притворился смущенным и пытался отказаться от такой чести, но купец был настойчив, и ему пришлось смириться.

Казалось бы, зачем Гоэмону противиться? Ведь именно этого он и хотел – примкнуть к какому-нибудь купеческому каравану, чтобы до самого Киото чувствовать себя в полной безопасности. Мало того, купец взял своего спасителя на полное довольствие, и бедному коробейнику пришлось покорно кланяться и благодарить его за такую неожиданную милость – ему хорошо было известно, что купцы не отличаются излишней щедростью и благотворительностью. Все-таки Гоэмон не ошибся, когда посчитал купца хорошим человеком.

Во всей этой ситуации было всего лишь одно серьезное «но» – сюккё. Оказалось, что столь великолепно владеющий кусаригамой буддист тоже примкнул к каравану купца. У Гоэмона уже не было ни малейшего сомнения, что он не тот, за кого себя выдает. Чтобы так ловко управляться с кусаригамой, нужно долго и упорно учиться обращению с этим очень опасным и смертоносным оружием. Способов защититься от него было крайне мало. Искусный мастер мог при помощи кусаригамы с легкостью одолеть как мечника, так и лучника. Видимо, человек, надевший личину сюккё, был телохранителем купца, который нанял его в одном из кланов ниндзя.

Скорее всего, сюккё обучался в школе ниндзюцу Иссин-рю. Кусаригамы этой школы выделялись среди других очень длинной цепью и прямым лезвием, заточенным с двух сторон. (Именно внешней стороной лезвия сюккё полоснул по горлу второго ронина.) Кроме того, кусаригама сюккё имела металлическую гарду для защиты рук, что только подтверждало его принадлежность к семье, с которой клан Хаттори был не в ладах. Поэтому юный неопытный синоби приготовился к любым неожиданностям. И они не заставили себя долго ждать.

На следующей ночевке в небольшой деревне Гоэмона ждало с виду простое, но очень нелегкое для любого синоби испытание. Мальчик был уверен, что сюккё обязательно устроит ему проверку. Кому как не «странствующему буддисту» знать, что ниндзя бывают разных возрастов и могут иметь множество личин. Телохранитель купца взял Гоэмона на заметку хотя бы потому, что мальчик не побоялся предупредить купца о замысле ронинов. Обычно люди низкого звания панически боялись связываться с отверженными самураями, которые отличались свирепостью и большой жестокостью.

Гоэмон знал, что сюккё не выпускает его из виду, постоянно за ним наблюдает, следит, как кот за мышью, хотя внешне это никак не проявлялось. Со своей стороны мальчик тоже старался по возможности держать «странствующего буддиста» в поле зрения. Потому он и заметил, как сюккё подошел к группе малышей, которые играли прямо посреди деревенской площади, и что-то им долго втолковывал. А затем угостил их аманатто – сушеными бобами, покрытыми сахарной глазурью. Похоже, это была плата. Но за что? Гоэмон почему-то не думал, что суровый ниндзя неожиданно проникся нежной любовью к чужим детям.

Вскоре все объяснилось самым элементарным способом. Малыши играли с волчком – любимой игрушкой японской детворы. Гоэмон и сам любил запускать волчки. Умельцы клана Хаттори делали в них отверстия, и волчки при вращении высвистывали на разные лады. Женщины клана даже гадали с помощью волчка. Правда, он был сделан из кости и украшен ажурной резьбой. Но та игрушка, с которой возились деревенские дети, была обычным примитивным волчком, сделанным из бурой глины.

Постепенно дети приблизились к тому месту, где стоял Гоэмон, дожидаясь, пока слуги купца управятся с лошадьми и пока его не пригласят в харчевню. Свою коробейку с товаром, плетенную из прочного луба, он давно снял с лошади и положил ее отдельно от тюков с товаром – чтобы сюккё не пришлось ее долго разыскивать. Юный синоби был абсолютно уверен, что телохранитель купца обязательно проверит содержимое короба. Ведь в нем можно было хранить много чего из обширного арсенала ниндзя.

Отвлекшись на миг от созерцания детской забавы, Гоэмон вдруг услышал предостерегающий крик какого-то малыша. Оглянувшись, он увидел, что волчок, запущенный умелой рукой, быстро вращаясь, мчится ему под ноги. Все дальнейшее произошло автоматически. Юный синоби мгновенно напрягся, чтобы стремительным прыжком убраться с пути игрушки, тем самым продемонстрировав свою потрясающую реакцию… но тут же из глубины подсознания словно дунуло ледяным ветром, сковав мышцы. Гоэмон попытался неуклюже отступить в сторону, за что-то зацепился и упал, вызвав смех окружающих.

Как он в этот момент благодарил старого Хенаукэ! Старый айн словно знал, что юного синоби могут подвергнуть подобному испытанию. Он учил Гоэмона не поддаваться на различные провокации, которые устраивались, чтобы узнать, не принадлежит ли человек к «демонам ночи». Ведь все ниндзя обладали потрясающей реакцией; некоторые могли даже стрелы ловить на лету. А уж среагировать на волчок – тем более. Мало того, Гоэмон успел бы при желании подставить руку и заставить игрушку вращаться на ладони.

Поднявшись, юный синоби отряхнулся и бросил быстрый, незаметный взгляд на сюккё. «Буддист» сидел камне и безмятежно улыбался, подставив лицо последним лучам заходящего солнца. Он уже не глядел в сторону мальчика. Похоже, Гоэмон проверку прошел успешно…

Формальности возле главных ворот столицы Расёмон юного коробейника практически не коснулись. Страж ворот – кадобэ, гвардеец эмонфу, – скользнул по нему безразличным взглядом и буркнул: «Проходи!» Каждый день в столицу прибывали из провинции сотни разных нищебродов и побирушек. А коробейки по Хондо таскали только самые бедные слои населения, чтобы заработать монету-другую и не помереть с голоду. Смута годов Онин, начавшаяся сто лет назад, когда представители клана Асикага никак не могли поделить титул сёгуна, многих сделала нищими. Случалось, что многотысячные армии самураев сражались прямо на улицах Киото. Город был наполовину разрушен и не оправился от страшных потрясений до сих пор. А уж о провинциях и говорить нечего. Многие деревни пришли в запустение, поля зарастали бурьяном, по всей стране рыскали шайки разбойников – бывших крестьян и ронинов. Самураи не укладывались спать, не положив под голову меч, а прочий народ – нож или дубинку.

Улица Судзакуодзи, которая шла от ворот Судзакумон, расположенных на южном фасе дайдайри, и доходила до ворот Расёмон, делила посад Киото на две части: Сакё – «левую столицу», восточную часть посада, и Укё – «правую столицу», западную часть сато. Гоэмону нужно было попасть в Укё, где его ждал приют и всевозможная помощь в выполнении задания. Он недолго искал нужный дом, благо все городские кварталы были пронумерованы и иероглифы с нумерацией бросались в глаза на каждом шагу.

Дом, который нужен был Гоэмону, стоял на опорных столбах с каменными основаниями и был приподнят над землей на половину высоты его роста. Он представлял собой каркас с раздвижными стенами. Каркас дома соорудили легким и гибким, что уменьшало разрушительную силу при землетрясениях, которые на острове Хондо случались довольно часто. Кровлю дома сделали тростниковой, с большим навесом, под которым располагалась веранда. Все детали веранды были тщательно отполированы и покрыты стойким лаком, чтобы предохранить их от воздействия влаги. Конек крыши украшали изогнутые фигуры позолоченных «сати» – рыб-драконов, которые, по поверью, защищали дом от пожаров.

Ширина фасада была обычной для городских строений Киото – чуть меньше пяти кэн[30], но в глубину двора дом был вытянут примерно до двадцати кэн. Поскольку запрещено было строить большие дома, сначала богатые горожане Осаки, а затем и Киото создали особый тип строения, в котором строго соблюдалась регламентированная ширина фасада, зато в глубину дом имел протяженность в четыре раза больше. А чтобы не платить налог на окна, фасад делали полностью глухим, с одной узкой дверью, закрытой деревянной решеткой и заклеенной полупрозрачной бумагой, пропускавшей свет в помещение. Скромность и безыскусность фасада дома обычно восполнялась богатством и роскошью его внутреннего убранства.

Вокруг дома был разбит небольшой, но очень симпатичный сад, в котором лежало несколько замшелых камней. В дальнем конце сада находился крохотный чайный домик с бассейном возле него. К нему вела дорожка, вымощенная плитами. Едва Гоэмон оказался в саду, как городской шум словно растворился, растаял в благостном покое, царившем в небольшой усадьбе. Юный синоби подошел к дому, поднялся на веранду и взял в руки молоточек, подвешенный на цепочке, чтобы предупредить хозяев о прибытии гостя, в общем-то, незваного.

И в этот момент он остро ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Он не нес в себе угрозы, тем не менее находиться под его обстрелом было неприятно. Гоэмон понял, что хозяин дома (вернее, хозяйка; тюнин предупредил, что ее зовут Хотару) смотрит на него через какую-то щель, незаметную на первый взгляд. Это была разумная предосторожность, не мог не отдать должное хозяйке дома Гоэмон. И невольно восхитился ее потрясающим слухом: по привычке синоби он приближался к дому практически бесшумно, благо подошва его походных дзори[31] для прочности была подшита мягкой кожей.

Впрочем, в этом не было ничего необычного. Гоэмона предупредили, что Хотару его дальняя родственница, тетушка, которая давно ушла из клана, переселившись в Киото. По какой причине, зачем ушла, никто не счел нужным объяснять. Она должна была предоставить мальчику без лишних расспросов кров и пропитание до того времени, пока он не выполнит свою миссию. И все. Естественно, и он в свою очередь должен был держать язык за зубами и безупречно играть свою роль сёнина, который потянулся в столицу в надежде что-то заработать, дабы помочь семье. Такое разделение ролей – гостеприимной тетушки и племянника-бедолаги – должно было вполне устроить обе стороны. А также шпионов сёгуна, которые искали злоумышленников едва ли не среди грудных младенцев.

Гоэмон практически не сомневался, что Хотару-сан, как и его мать Морико, – куноити. И отправилась она в Киото не по своей воле, а по приказанию дзёнина. Похоже, Хотару была очень опасной особой, о чем говорило даже ее имя, которое имело двойное значение – «светлячок» и «могила».

Главным оружием куноити были красота, изворотливость и преданность своему клану. Они могли быть гейшами, служанками и вообще заниматься самой разнообразной деятельностью. Лишенные возможности носить меч, уступая мужчинам в физической силе, куноити использовали заколки для волос и веера, которыми наносили удары в горло и лицо противнику.

Были среди куноити и великие мастера ниндзюцу. Они предпочитали в качестве оружия обыкновенную, с виду совершенно безобидную иглу для пошива платья. Когда самурай предавался любви с куноити, она вонзала иглу в особую точку на его теле. Обычно смерть наступала мгновенно, но чаще страстный любовник замечал лишь легкое покалывание. Спустя два-три дня самурай умирал в страшных мучениях – его настигало удушье или происходил разрыв сердца. Но никто не мог связать эту ужасную смерть с визитом красавицы, которая заходила к нему несколько дней назад.

Если самураи раскрывали куноити, ее отдавали на поругание страже и лишь потом убивали со страшной жестокостью. Поэтому женщины-ниндзя в минуту опасности следовали древнему ритуалу самоубийства – производили дзигай, удар ножом в шею. Делали они это хладнокровно, показывая врагам полное презрение к смерти.

«Красивая, наверное…», – подумал Гоэмон о своей «тетушке». Судя по вполне приличной усадьбе, находившейся неподалеку от центра Киото, она была замужем за состоятельным самураем. (То, что Хотару-сан вдова, ему сообщили.) Но когда Гоэмон аккуратно постучал молоточком и женщина появилась на пороге дома, у мальчика даже челюсть отвисла от изумления – перед ним стояла полубогиня.

Женщины клана Хаттори не могли позволить себе дорогих одежд. Деньги, которые получал дзёнин от заказчиков, расходовались бережно, и большая часть их хранилась в тайниках – берегли на голодный «черный» год. А такие годы случались часто, особенно в засуху, когда урожай риса пропадал на корню. Поэтому платье деревенских женщин хоть и было чистым и опрятным, однако не блистало новизной и дорогими тканями.

Кимоно госпожи Хотару было пошито из дорогой ткани лазоревого цвета, на которой искусный мастер изобразил гору Фудзи и цветущую сакуру, а широкий пояс – фукуро-оби – изготовлен из парчи и был, пожалуй, дороже, нежели вся ее одежда, верхняя и нижняя. «Тетушка» и впрямь оказалась очень красивой, хотя лучшие ее годы уже прошли. Тем не менее искусный макияж делал женщину значительно моложе своих лет. Удлиненный овал лица, раскосые глаза с узкими и высокими бровями, маленький рот, похожий на небольшой красный цветок, белая, как снег, кожа, на которую пошло немало белил, губы, подкрашенные зеленой краской, – все это великолепие изрядно смутило юного синоби.

Наверное, госпожа Хотару ждала гостей, потому что ее кимоно – иротомэсодэ – было предназначено для чайных церемоний. Гоэмон не ошибся и в ее статусе; она и впрямь оказалась вдовой родовитого самурая, так как на кимоно были вышиты пять изображений камон[32] – своего рода семейных гербов. В руках «тетушка» держала веер, на который Гоэмон бросил быстрый взгляд с некоторой опаской. Уж ему-то хорошо было известно, настолько грозным оружием может быть этот совершенно безобидный с виду предмет в руках куноити.

Гоэмон низко поклонился и сказал:

– Коннитива[33], госпожа Хотару-сан!

Хозяйка дома ответила на поклон и вежливо улыбнулась, но взгляд ее был острым и настороженным. При этом она как бы случайно прикрыла веером самые уязвимые точки на своей груди. Гоэмон совершенно не сомневался, что это был тэссен – боевой веер. Он состоял из связанных между собой металлических пластин, заостренных по краю. Мастер, который делал веер для госпожи Хотару, замаскировал пластины тканью с красивым рисунком. Тэссен можно было использовать и как дубинку (в сложенном виде), и наносить опасные порезы. В сочетании с ножом это было очень опасное оружие.

– Примите этот подарок и окажите мне гостеприимство, – продолжил юный синоби, изображая предельную почтительность.

Он протянул хозяйке дома небольшой сверток – квадратный кусочек ткани, в которую было завернуто нэцкэ[34] в виде крохотной тыквы-горлянки, сработанной из слоновой кости. Искусный резчик даже ухитрился изобразить на миниатюрной тыкве иероглифы и древесные листья. Нэцкэ в виде тыквы-горлянки считалось талисманом, который даровал здоровье и долгую жизнь.

Вежливо поблагодарив за подарок, госпожа Хотару пригласила Гоэмона в чайный домик. Немало повидав на своем веку, она знала, что молодые люди всегда голодны, поэтому первым делом нужно было накормить гостя (пусть и незваного) и напоить чаем, чтобы он расслабился после длинной дороги. То, что он пришел из ее родной провинции Ига, госпожа Хотару поняла сразу, едва увидев нэцкэ. Так тонко резать талисманы мог лишь один мастер, который принадлежал к клану Хаттори.

Однажды он попал в капкан, и чтобы выбраться из хитрой ловушки, ему пришлось отрезать себе ногу. Пока незадачливый синоби лечился, у него неожиданно проснулся большой талант резчика по камню и кости. С той поры его перестали использовать как лазутчика, потому что своими высокохудожественными творениями он приносил клану большую прибыль.

Госпожа Хотару провела мальчика по дорожке к бассейну с водой, где он умылся и прополоскал рот. Оставив его наедине со своими мыслями немного отдохнуть на скамейке возле водоема, она быстро вернулась в дом, прошла в потайную комнату без окон, напоминавшую кабинет алхимика, и зажгла масляный светильник. В помещении, напоминавшем деревянный сундук больших размеров, находилось много сосудов разнообразных размеров и форм как стеклянных, так и керамических, несколько каменных ступок, перегонный куб, жаровня, а под потолком висели пучки лекарственных трав и кореньев. Похоже, Хотару-сан кое-что смыслила в тайной науке синоби.

Она налила в чашку какую-то жидкость, макнула туда лоскут, в который было завернуто нэцкэ, и на светлой ткани явственно проступили очертания иероглифов. Госпожа Хотору прочитала послание, с удовлетворением улыбнулась и бросила лоскут на низенький столик. Она и впрямь была довольна собой, точно рассчитав время появления юного земляка в своем доме. Сообщение о его прибытии принес ей почтовый голубь.

Хозяйка дома потушила светильник, щелкнул замок, и в тайной комнате воцарилась темнота. Но сумей кто-нибудь в этот момент рассмотреть тканевый лоскут, его удивлению не было бы пределов. Прежде ясно видимые иероглифы вдруг начали терять очертания, расплываться и спустя какое-то время они вообще исчезли. Для непосвященных в тайны ниндзя это было сродни волшебству.

Такой способ передачи сообщений впервые придумала знаменитая куноити Чийоме Мочизуки. Она была женой военачальника-самурая. Когда ее муж ушел на войну, а Чийоме осталась на попечении дяди мужа, известного даймё Такэда Сингэна, он дал ей задание завербовать побольше женщин, чтобы они образовали подпольную шпионскую сеть. Чийоме привлекла к этому делу около трехсот молодых девиц – в основном сирот, бывших проституток и жертв войны. Соседи Чийоме Мочизуки считали, что богатая аристократка содержит неофициальный приют для пострадавших девушек, а на самом деле она обучала их тайному ремеслу синоби.

Более опасных особ, чем ее ученицы, трудно было представить. Они действовали в разных обличьях. Врагу Такэды Сингэна безопасней было провести ночь в постели с ядовитой змеей, нежели с воспитанницей Чийоме Мочизуки. Похоже, и госпожа Хотару имела какое-то отношение к этой опасной персоне, но Гоэмон об этом даже не думал, хотя его мать Морико, опытная и в свое время удачливая куноити, предупреждала сына о коварных искусительницах Чийоме Мочизуки, с которыми ей иногда приходилось соперничать. Увы, он пока ничего не смыслил в тайных политических игрищах, которые затевали владетельные князья и сёгун. В данный момент изрядно проголодавшегося за дорогу юного синоби больше волновал пустой желудок, и он с нетерпением ожидал возвращения «тетушки».

По правде говоря, Гоэмон, сидя на скамейке, сильно волновался. Возможно, тому способствовала непривычная обстановка, а может, какие-то странные булькающие звуки, при некотором усилии воображения превращавшиеся в довольно унылую, мрачную мелодию. Юный синоби даже не удержался и попытался найти источник этих звуков. А когда нашел, то с облегчением вздохнул: это была суйкинкуцу – своеобразное музыкальное приспособление, используемое в садах. Оно состояло из перевернутого и зарытого в землю большого кувшина, над которым стояла лужица. Капли воды, постепенно проникая в кувшин через отверстия в его донышке, издавали, в общем-то, приятные булькающие звуки, которые напоминали несложные мелодии. Звуки суйкинкуцу можно было сравнить с колокольчиком или японской цитрой кото.

Возвратившись, госпожа Хотару пригласила Гоэмона в чайный домик, и он, оставив свою обувь на специальном камне и низко пригнувшись, нырнул в дверь, высота которой не превышала трех сяку[35]. По древней традиции гость должен был буквально вползать внутрь чайного домика для того, чтобы он смирил свою гордыню и буйный нрав.

Комната, в которой оказался Гоэмон, была лишена каких-либо украшений, кроме чайной посуды и висящего на стене свитка с изречением. Согласно традиции, выразив восхищение красотой старинной посуды и нелакированного керамического чайника, юный синоби уселся за низенький столик. Госпожа Хотару разожгла в специальной жаровне огонь, подвесила над тлеющими угольями чайник, бросила в жаровню благовония, и по комнате разлился приятный сладковатый запах. После этого она подала рис (много риса! не поскупилась…), маринованные ростки бамбука и на десерт большой кусок рисового мармелада. Гоэмон уплетал все это, особо не церемонясь, как истинная деревенщина, а госпожа Хотару наблюдала за ним с затаенной усмешкой и грустью. Видимо, она вспоминала свои юные годы.

Затем приступили, собственно, к самой чайной церемонии. Госпожа Хотару взяла чайную мисочку, метелочку для размешивания чая, бамбуковый совок, салфетку и все это положила возле кувшина с водой. Затем она совочком насыпала в мисочку растертый в фарфоровой ступке зеленый чай, залила его горячей водой, долго размешивала и под конец этого действа добавила еще немного горячей воды. Получился очень густой напиток, похожий на суп. Судя по количеству чая, который хозяйка дома засыпала в чайную мисочку, он получился очень крепким, бодрящим, как раз такой, какой и нужен был юному синоби, чтобы восстановить силы.

Конечно, чайная церемония была несколько скомканной и не совсем соответствовала этикету – Гоэмон не принадлежал к числу очень уважаемых гостей, тем не менее гостеприимство госпожи Хотару было выше всяких похвал.

По окончании чайной церемонии госпожа Хотару провела Гоэмона в дом и показала ему крохотную комнатку, которая на какое-то время должна стать его пристанищем. С виду дом казался небольшим, но внутри был на удивление просторным, потому что в нем отсутствовала мебель, а внутренние перегородки раздвигались. Особенно понравилась Гоэмону его постель – татами. Они давно стали обыденными в домах аристократов и состоятельных горожан. Это были маты из рисовой соломы, плотно набитой внутри покрышки, которую ткали из тростника. Отдыхать на татами – одно удовольствие. Это не то, что на тонкой циновке, постеленной на жестком полу, как в родной деревне.

Впрочем, для юного синоби, который мог сладко спать где угодно, даже на голых камнях, или устроившись на дереве, это было не суть важно. Главное – безопасность. А судя по внутреннему устройству дома Хотари-сан, к этой проблеме она отнеслась со всей серьезностью. Первое, на что обратил внимание Гоэмон, был угуисубари – «поющий» пол. Едва он ступил на полированные доски пола, как раздались звуки, напоминающие соловьиную трель разной тональности. Мальчику был известен этот метод сигнализации, но в исполнении деревенских умельцев он производил только неприятный скрип. А здесь слышалось настоящее соловьиное пение. Юный синоби, проходя по дому, быстро сообразил, что каждая рулада помогает определить точное местонахождение злоумышленника, проникшего в дом.

Гоэмон совершенно не сомневался в том, что дом госпожи Хотару – настоящая ловушка и что в нем имеется и яма с острыми бамбуковыми кольями, прикрытая хитрой крышкой, и существуют различные потайные двери, и надстроен второй этаж – тайное помещение, высотой не более трех сяку, где можно спрятаться от нападения врагов, и вырыт подземный ход, который ведет за пределы усадьбы. Все эти сюрпризы хорошо были известны синоби клана Хаттори, и не только им, тем не менее в темноте «демоны ночи» часто попадали в такие ловушки, несмотря на весь свой опыт, ибо фантазия человеческая беспредельна, а его изощренный ум жесток и изворотлив.

На первый взгляд жилище госпожи Хотару выглядело обычно; лишь «поющий» пол несколько портил впечатление от этой обыденности. Только в нише токономы висел не свиток с изречением, а мастерски написанный портрет сурового самурая в полном воинском облачении, видимо, покойного супруга госпожи Хотару. В токономе стояла ваза с живыми цветами и курильница с тоненькими свечами. Несколько резковатый запах зажженных свечей защекотал ноздри Гоэмона и он с трудом сдержался, чтобы не чихнуть.

Нишу ограничивал столб «басира», представлявший собой практически необработанный ствол дерева, который контрастировал с тщательной отделкой всех остальных деревянных деталей внутреннего обустройства дома. В отличие от жилища Хотару-сан, в деревенских домах (как и в том, где жила семья Гоэмона) потолок считался излишеством. А здесь он был, притом украшенный удивительно красивой резьбой.

Столбы и прочие деревянные детали дома были тщательно отполированы и покрыты тонким слоем прозрачного черного лака, через который просвечивался естественный рисунок дерева. Это было очень красиво, не мог не отдать должное Гоэмон художественному вкусу покойного хозяина дома. Деревянные полы были настелены во всех комнатах дома, что говорило о состоятельности хозяев. Окна в доме закрывались прочными ставнями, а веранду от комнаты отделяли шоджи – легкие раздвижные решетки, заклеенные с одной стороны полупрозрачной бумагой.

Едва Гоэмон прилег на татами, как сразу же уснул, словно убитый. В дороге спать ему почти не пришлось, потому что он кожей чувствовал близкое присутствие сюккё. Похоже, «буддист» поверил, что мальчик – и впрямь тот, за кого себя выдает. Однако Гоэмон слишком хорошо знал правила и принципы синоби, чтобы расслабиться. Каноны ниндзюцу учат не доверять никому, даже неживой природе, которая в любой момент может оказаться рукотворной ловушкой.

Но в доме Хотару-сан он впервые почувствовал себя в полной безопасности, почти как дома. Он доверился «поющему» полу, который был лучше всякого стража. И все равно его сон был похож на поплавок удочки, неподвижно застывший на зеркальной поверхности старого пруда. Даже легкое прикосновение крохотной рыбешки к крючку с наживкой мигом оживляло поплавок, и по водной глади начинали разбегаться круги…

Утром, позавтракав, Гоэмон отправился на разведку. Прежде чем начать действовать, он должен был прочувствовать город во всех деталях, слиться, сжиться с ним, как он это делал, находясь в горах или в лесу. Ведь здесь все было для него ново, притом до такой степени, что он вдруг начал ощущать страх. Гоэмона окружало неимоверное количество людей, и ему казалось, что все они враги, которые только и ждут удобного момента, чтобы сцапать его и бросить в императорскую темницу.

Его страхи не были происками чересчур разыгравшегося воображения. Со слов тюнина он знал, что новый сёгун наводнил все города страны большим количеством кагимоно-хики – «вынюхивающих и подслушивающих», которые могли находиться под любой личиной. Были среди них и ниндзя-отступники, изгнанные из многочисленных кланов Хондо, и торговцы, и крестьяне, и даже самураи. Но если всех остальных Гоэмон не боялся, то встреча с бывшим ниндзя, превратившимся в ищейку сёгуна, его не вдохновляла. Рыбак рыбака видит издалека. Как ни маскируйся, а скрыть истинную сущность синоби, въевшуюся после длительных и порой жестоких тренировок в плоть и кровь, очень трудно.

Ниндзя мог отыскать в толпе себе подобного даже с помощью своего носа. Дело в том, что основной едой ниндзя были тофу[36], овощи, просо и орехи. Отправляясь на задание, синоби принимал пищу без запаха, по которому его можно было вычислить. К тому же продукты с сильным запахом могли вызвать расстройство желудка. А еще ниндзя-лазутчик должен был как можно чаще принимать водные процедуры, чтобы его не выдала вонь немытого тела. Эти требования были обязательными для всех синоби, и бывшие ниндзя, превратившиеся в кагимоно-хики, особенно те, у кого был изощренный нюх, принюхивались в толпе едва ли не к каждому подозрительному. И если у человека отсутствовал запах или его старались заглушить различными благовониями (в особенности это касалось мужчин), за ним сразу же устремлялась толпа шпионов.

Кроме того, нужно было опасаться городской стражи. Это были отряды самообороны – мати-ёкко, призванные противостоять разбойникам кабуки-моно. В такие отряды шли отнюдь не самые доблестные и честные люди. Их костяк в основном составляли городские хулиганы, задиры, игроки; только столь никчемные люди могли решиться бросить повседневные дела и взять в руки оружие. Большую часть времени они играли в азартные игры, пили и совершали преступления, лишь немногим менее дерзкие, чем бесчинства кабуки-моно. А для того, чтобы оправдать свое существование перед городскими властями, мати-ёкко могли схватить на улице первого попавшегося, обвинить его в чем угодно и упрятать в тюрьму.

Гоэмон взял с собой и коробейку, хотя сегодня он не собирался заниматься торговлей. Она была нужна ему ради маскировки. Мало ли что может приключиться…

Улицы Киото полнились народом. Совсем недавно он лежал в руинах, оставшихся от военного лихолетья, но теперь на каждом шагу виднелись новые дома. Пока Гоэмон добирался до дома госпожи Хотару, он не обращал особого внимания, как много люду толчется на узких улочках столицы. У него была цель, и он шел к ней, как весной по реке лодка, которая пренебрегает ледяным крошевом у бортов и держит твердый курс к пристани. Однако непривычный для провинциала многолюдный бедлам, который творился везде, куда ни кинь глазом, заставил юного синоби сжаться в комочек. Он выглядел потерянным, и только хорошо тренированное самообладание позволило ему хоть как-то ориентироваться в окружающей обстановке.

Город для его уха оказался чересчур шумным. Наверное, сегодня был какой-то праздник, потому что Гоэмону попалась навстречу процессия, которая заставила его тут же перейти на другую улицу. Впереди нее шли музыканты, двое из которых несли подвешенный на палке большой барабан-тайко, а третий лупил в него что было мочи колотушкой, обмотанной тряпками – для более мягкого звучания, что помогало как мертвому припарки. Изощренный слух юного синоби подвергся серьезному испытанию, ему хотелось заткнуть уши и немедля куда-нибудь спрятаться, но куда? А если учесть, что вместе с барабанщиком шествовали флейтисты, мастера игры на китайских трещотках и прочие музыканты, дующие в пронзительно звучащие хитирики[37] и играющие на разнообразных инструментах, название которых Гоэмон не знал, то получалась знатная какофония.

Впрочем, и на параллельной улице о тишине можно было только мечтать. Толпа слуг несла богато отделанные носилки с каким-то важным императорским сановником, и два десятка гвардейцев-эмонфу верноподданнически орали: «Прочь с дороги! Куда прешь?! Кому говорят?!» Это они так козыряли перед своим господином, который прятался за шелковыми занавесками. Наверное, надеялись, на дополнительную плату.

Орали водоносы, предлагая ледяную воду, кричали погонщики быков, понукая своих флегматичных подопечных, пронзительно скрипели колеса повозок, ржали изрядно уставшие лошади купеческого каравана, пришедшего издалека, требуя как можно быстрее избавить их от груза, изрядно натершего холки, громко ухал, подпрыгивая на месте, сумасшедший или совсем пьяный ронин, судя по лохмотьям, в которых превратилась его одежда, и двум мечам за поясом… И всю эту пеструю картину глушил и припорашивал тонкий слой въедливой пыли, от которой у Гоэмона запершило в горле.

Неожиданно на пересечении двух улиц раздался истошный вопль, и вокруг мигом воцарилась тишина, прерывая лишь нервным хихиканьем какого-то умалишенного. Гоэмон подошел поближе и увидел самурая, который деловито протирал свою катану. А у его ног лежал обезглавленный труп. Похоже, убиенный простолюдин не высказал достаточного почтения к самураю, а то и просто толкнул его в толпе, за что и поплатился.

Впрочем, истинную причину столь жестокого поступка самурая Гоэмон определил быстро. Убитый принадлежал к самым низшим слоям Нихон, которые именовались «буракумин» – неприкасаемые. Наверное, в уличной толчее он нечаянно притронулся к одежде самурая, за что и был немедленно обезглавлен – голова бедняги лежала в водосточной канаве.

Буракумины были потомками касты представителей «подлых профессий». Таковыми считались мясники, дубильщики, кожевенники, мусорщики и могильщики – то есть те, кто выполняли самую грязную и неблагодарную работу. Часто неприкасаемых презрительно называли «йоцу» – четвероногие, приравнивая их к животным. Буракумины всегда селились отдельно от представителей других сословий.

Однако некоторым неприкасаемым удавалось переменить свою судьбу. Буракумины владели монополией на выделку воловьей кожи и производство из нее самурайских доспехов. Их изделия во время Столетней войны пользовались повышенным спросом, многие из них разбогатели, а кое-кто даже перешел в иное, более высокое, сословие, заключив брак с женщиной из почтенного, но обедневшего клана торговцев или ремесленников.

Дальше Гоэмон шел еще осторожней, ловко увертываясь от, казалось бы, неминуемых столкновений. В толпе было столько разных господ (в том числе и задиристых самураев, у которых нормальный мыслительный процесс начинался лишь после доброго удара мечом), что ему хотелось превратиться в серую незаметную мышку и шнырять между ног прохожих.

Наконец он добрался до рынка Нисики, где должен был найти нужного ему человека. На этом рынке в основном торговали рыбой оптом, но продавались и другие товары. Рынок располагался в узком переулке под названием Нисике-кодзи, длина которого составляла около четырех тё[38]. Гоэмон искал оружейную лавку. Ее владельцем был Фудзивара Арицугу. Ножи, которыми он торговал, пользовались повышенным спросом; лучше их не было во всей Нихон. Металл для них привозили из-за моря, он обладал потрясающей прочностью и узорчатой поверхностью, но был очень дорог, и катаны из него имели лишь немногие военачальники и князья. И то больше для того, чтобы похвастаться перед друзьями и соперниками.

Катаны из заморского металла, в отличие от ножей, получались непрочными. Скорее всего, по той причине, что кузнецы Нихон не умели с ним работать. Меч из этого металла был потрясающе острым (им можно было разрубить на лету тончайший шелковый лоскут), но очень хрупким, и если на его пути попадался чересчур прочный железный панцирь, клинок крошился или ломался пополам.

Гоэмон остановился возле лавки и его глаза разбежались в разные стороны от изобилия танто. Обычно танто – короткие мечи (или самурайские кинжалы) – использовались для того, чтобы добить раненого или отрезать ему голову, а также для ритуала сэппуку. Они были самых разнообразных форм, размеров и названий. Юный синоби отыскал глазами даже ёроидоси – танто с толстым трехгранным лезвием, которые применялись в ближнем бою для прокалывания панцирей. На лотках лежали и синоги, переделанные из обломков самурайских мечей; не пропадать же качественно сработанному клинку. В лавке нашлось место и малому ножу – когатане.

Самураи использовали когатану для мелких бытовых нужд. В ножнах катаны, а также в некоторых ножнах танто и вакидзаси – малого меча, существовало специальное углубление для когатаны. Главным у ножа была кодзука – рукоять когатаны. Если в мечах основную ценность представлял клинок, то рукоять когатаны была настоящим произведением искусства. Ее часто изготавливали из слоновой кости, облагораживая и так ценный материал искусной резьбой, украшали серебром и золотом, а также драгоценными камнями.

– Что тебе здесь нужно? – вдруг раздалось над ухом.

Гоэмон невольно вздрогнул и повернулся. Юный синоби, увлекшись, не услышал, как к нему почти вплотную приблизился нескладный человечек небольшого роста, почти карлик. Он был горбат, его лицо покрывали шрамы – скорее всего, от язв, а руки висели ниже колен. Горбун смотрел на Гоэмона с подозрением, словно тот был воришкой. Видимо, он имел какое-то отношение к лавке Фудзивары.

– Смотрю… – коротко ответил Гоэмон, задетый нагловатым наскоком горбуна.

– Посмотрел? Ну и иди дальше. Околачиваются тут всякие…

– А если я хочу что-нибудь приобрести? – Гоэмон с трудом подавил сильное раздражение.

Горбун взглядом смерил его с головы до ног, быстро оценил видавшую виды одежду мальчика и фыркнул, как лошадь, коротко, но зло рассмеялся.

– На ту медь, что у тебя на шее, можно купить разве что точильный камень, – сказал он скептически. – Но не в заведении господина Фудзивары. Здесь на такую дешевизну не размениваются.

Это Гоэмон и сам уже понял. Представленные в лавке небольшие точильные камни, обязательная принадлежность каждого воина в походе, были оправлены в чеканную бронзу и серебро и имели цену, сопоставимую со стоимостью доброго танто. Но как горбун узнал, что у него на связке одна медь? Ведь он не мог видеть монеты, спрятанные под кимоно. Гоэмон насторожился. Такими способностями видеть человека насквозь обладали лишь весьма опытные синоби.

Он немного помедлил и осторожно ответил:

– Я и впрямь ничего не собираюсь покупать. Мне нужен господин Сандаю, который работает в этой лавке.

В лице горбуна что-то изменилось, и он спросил уже гораздо серьезней:

– А зачем он тебе?

– Нужен, – коротко ответил мальчик.

– Ты его родственник? – продолжал спрашивать горбун.

– Возможно, – неопределенно ответил Гоэмон – лишь бы отвязаться от настырного уродца.

– Ха! – весело воскликнул горбун. – Никогда не думал, что у меня есть такой несмышленый родственник!

– Вы… господин Сандаю?! – Гоэмон был поражен.

– А то кто же. Что, не нравлюсь?

– Нет, почему же… Но… То есть… – Тут мальчик запутался и что-то тихо пробормотал себе под нос.

– Ах, тебе нужны верительные грамоты! – Горбун смешливо развел руками. – На слово ты не веришь, в лицо меня не знаешь, значит, необходимо нечто такое, дабы ты поверил. Или я неправ?

Гоэмон уже оправился от временного смущения и снова стал холодным и невозмутимым.

– Именно так, – ответил он твердо.

Заглянув в ледяные глаза юного синоби, горбун мигом стал серьезным. Он огладил свое платье, тем самым показав Гоэмону простой бронзовый перстень китайской работы, на котором был изображен дракон. Сделав этот жест, горбун требовательно посмотрел на мальчика. Под его острым беспощадным взглядом Гоэмон почувствовал себя не очень уютно.

Он уже понял, что горбун – ниндзя, один из оседлых лазутчиков клана Хаттори, как и госпожа Хотару, а значит, будь Гоэмон кансё, шпионом сёгуна, жить ему осталось бы всего ничего. Он умер бы прямо возле лавки Фудзивары Арицугу. И все решили бы, что бедного малого хватил апоплексический удар – солнце палило вовсю, и день выдался очень жарким.

Гоэмон неторопливо, не делая резких движений, полез в свой короб, достал оттуда нэцкэ, изображавшее Будду, и с поклоном протянул Сандаю. Тот взял фигурку, повертел ее в руках, увидел крошечный иероглиф, который значил для посвященных очень много, и с облегчением вздохнул.

– Приветствую тебя, брат, – сказал он тихо. – Чем могу быть полезен?

Гоэмон рассказал. Со стороны это выглядело так, будто Сандаю, который был приказчиком у господина Фудзивары, показывал привередливому покупателю свой товар, а юный синоби молча любовался превосходными танто. На самом деле он говорил – тихо и практически не шевеля губами. А поберечься стоило, потому что возле лотков с ножами толпились люди, и кто мог дать гарантию, что среди них не находится кансё?

– Понятно, – сказал горбун, когда Гоэмон закончил свою речь. – Будет сделано. Все, что тебе нужно, сможешь забрать в любое время. Место тайника я укажу позже. А пока возьми этот танто – в подарок. Киото – опасный город. Особенно ночью. Добрый клинок еще никому не мешал.

Поблагодарив его от всей души, Гоэмон откланялся и исчез в толпе. Глядя ему вслед, горбун тихо и как бы с удивлением пробормотал: «Ну надо же…», тяжело вздохнул – наверное, сообразуясь с мыслями, и приступил к своим обязанностям, потому что покупатели уже начали терять терпение и стали его звать. Особенно раздражен был самурай, но когда Сандаю продал ему великолепную когатану почти за полцены, он оттаял и снисходительно поблагодарил горбуна за проявление уважения к своей персоне.

Приспособив приобретение на полагающееся ему место в ножнах вакидзаси, самурай поторопился к уличным торговцам едой, чтобы ублажить желудок, потому что дымок от тлеющих углей и запахи горячего жира вызывали обильное слюноотделение. К тому же на сэкономленные деньги он мог устроить настоящий пир. Встречные с поклонами уступали ему дорогу, и самурай чувствовал себя превосходно.

И все же внутри у него торчала какая-то заноза. С какой стати она там появилась, самурай понял лишь тогда, когда росным утром следующего дня вместе с отрядом покинул Киото. Взгляд приказчика! Он был очень жестким и доставал до самого нутра, несмотря на его внешнюю любезность.

Впрочем, вынув эту «занозу» из своей изрядно огрубевшей души, самурай вскоре и думать забыл о приказчике. «Какой-то горбун, пусть и с нехорошим взглядом, – это даже не камень, а всего лишь камешек под копытами его коня», – подумал самурай. Покачиваясь в седле, он пребывал в превосходном настроении и даже сочинил хокку о камне:

Словно алмазом,

Капелькой росной украшен

Камень холодный.

Глава 4

Фокусник

Удзи, южный пригород Киото, медленно погружался в мягкие вечерние сумерки, окрашенные в красноватые тона. Гоэмон стоял на мосту Утреннего Тумана – Тёйукё, и с интересом глядел на приготовления местных рыбаков к рыбной ловле. Река Удзигава изобиловала рыбой. Здесь можно было поймать на стремнинах форель – аю, или подсечь в заводях серебряного карася – фуна или карпа – кои, а то и совсем уж редкого черного троегуба – хасу. Но ничто не могло сравниться с укай – ночной ловлей рыбы при помощи баклана. Посмотреть на экзотическую рыбную ловлю приходило много зевак, и Гоэмон потерялся среди них, как песчинка на речном берегу, что ему вполне импонировало.

До обеда он мотался по городу, как заведенный. Его «подопечный», мелкий чиновник бакуфу – правительства сёгуна, оказался чересчур деятельным. Чем он занимался, Гоэмон так и не смог понять. К концу дня юный синоби утвердился во мнении, что беготня чиновника по городу – это всего лишь изображение бурной деятельности на вверенном ему посту. Он вел какие-то переговоры с обязательной чашечкой-другой сакэ, несколько раз пил чай в дорогих харчевнях, потом в обеденное время надолго уединился с весьма симпатичной девицей, судя по всему, дамой без излишних предрассудков, и покинул ее жилище в весьма приподнятом настроении и изрядно помятый, а затем ближе к вечеру отправился в Удзи, чтобы посетить храм Удзигами-дзиндзя. Наверное, решил замолить грехи, накопившиеся за день.

Древний храм поразил Гоэмона своей красотой. Главной достопримечательностью храма не без основания считались старинные каэрумата – резные деревянные украшения потолочных балок. Созерцать их можно было часами. Территория Удзигами-дзиндзя почти сплошь заросла огромными деревьями дзельквы и невысокими кленами, а рядом с главным залом храма бил источник с очень вкусной водой. Чиновник долго молился, а затем направился к пруду, чтобы полюбоваться Хоодо – павильоном Феникса.

Сидя у пруда, за кустами глицинии, Гоэмону показалось, что время остановилось; там, где царит совершенство, во времени нет нужды. Над тонкой гладью пруда простерла длинные крылья неземной красоты птица, на глазах превращающаяся то в диковинную острогрудую ладью, то в стройный павильон с изысканно-гибкими линиями, образующими заостренные углы многослойных черепичных крыш, с узкими галереями, симметрично разбегающимися в стороны на невесомых колоннах-опорах. Невозможно передать ощущения Гоэмона, на глазах которого происходило переливание множества образов друг в друга, притом что форма создающего эти образы павильона ни на йоту не менялась.

Конек крыши Хоодо украшали бронзовые изображения невиданных птиц, ярко сверкающие в лучах заходящего солнца. Гоэмон так засмотрелся на все эти чудеса, что едва не выпустил из виду своего шустрого подопечного, который нанял лодку и отправился к рыбакам, чтобы посмотреть на экзотический укай вблизи.

В принципе, Гоэмон мог отправляться восвояси. Чиновник уже мало интересовал юного синоби; все, что было нужно узнать о его личности, он узнал. Чиновник, конечно же, был самураем и до недавнего времени не слезал с седла, воевал с мятежными князьями, которые не хотели подчиняться воле сёгуна. Несмотря на некоторую внешнюю суетливость, как-то не вязавшуюся с привычным образом самурая в повседневной жизни – несколько медлительным, неторопливым и вызывающе гордым, чиновник тем не менее боевых навыков не утратил. Это Гоэмон сразу определил по тому, как самурай двигался – мягким и пружинистым шагом хищника из породы кошачьих.

А еще он обладал великолепным слухом и превосходной реакцией, которую Гоэмон не замедлил проверить. Когда чиновник остановился возле одной из лавок, чтобы побеседовать с ее хозяином (похоже, они были добрыми знакомыми), юный синоби поднял с земли небольшой камешек и бросил его с таким расчетом, чтобы он упал точно за спиной самурая. Чиновник обернулся на чуть слышный звук падения камешка с похвальной стремительностью, при этом его правая рука уже лежала на рукояти меча. Пристально наблюдавший за ним Гоэмон лишь сокрушенно вздохнул – его будущий противник – точно не подарок.

Будь у мальчика задание просто убить самурая, он сделал бы это с легкостью. И ушел бы никем не замеченный. Но в том-то и дело, что задача у юного синоби была несколько иная. Во время военных действий была разрушена одна из пагод ямабуси, и оттуда похитили старинный свиток, представляющий большую ценность. Что в нем ценного, Гоэмону не объяснили; ему лишь обрисовали, какой он с виду, и заставили запомнить несколько иероглифов, которые стояли в начале свитка. А похитителем древней святыни оказался этот самый чиновник бакуфу, прежде командир одного из отрядов армии сёгуна.

Дело оставалось за малым: изъять у высокопоставленного вора свиток, да так, чтобы комар носа не подточил. Для этого Гоэмон и ходил, как привязанный, за чиновником-самураем, стараясь изучить его привычки и составить для себя психологический портрет. С этим делом он успешно справился. Главное, что уяснил Гоэмон, было то, что самурай – очень опасный человек. Видимо, его выучка строилась почти на тех же принципах, что и в Ига-рю – школе ниндзюцу клана Хаттори.

Гоэмон знал, что воспитание самурая начиналось с раннего возраста и до совершеннолетия. Главной наукой, внушаемой каждому ребенку из самурайской семьи, считалась нечувствительность к страху смерти и всему, что с ней связано. Для того чтобы привить это качество, мальчиков отправляли ночью на кладбище, заставляли присутствовать на казнях, посылали в те места, где, по поверьям, обитали демоны, духи и привидения. Чтобы развить терпение и выносливость, юных самураев заставляли исполнять непосильно тяжелые работы, проводить ночи без сна, ходить босиком зимой, рано вставать, их надолго лишали пищи, чтобы они умели стойко выдерживать муки голода.

Самураи прекрасно владели различными видами оружия и знали приемы рукопашного боя, умели преодолевать водные преграды в облачении, состоявшем из полного комплекта доспехов. Их также обучали приему подавления морального духа противника с помощью особого боевого крика, от которого у непривычного человека сердце уходило в пятки. Кроме того, для отпрысков знатных фамилий обязательными дисциплинами считались верховая езда и форсирование рек на лошади. Так что противник у Гоэмона был еще тот фрукт. Конечно, юный синоби верил в свою звезду, знал, что готов к любым испытаниям и ничего не боялся. Он был уверен, что выполнит задание.

Оставался открытым главный вопрос: где чиновник прячет свиток? Гоэмон почему-то не думал, что он лежит на видном месте в жилище самурая – на подставке в нише токономы. А рыться в многочисленных ящичках и тайниках в комнатах дома, тем более – ночью, было и опасно, и бесполезно. Если бы Гоэмон мог все осмотреть при свете дня… Но кто же его, простолюдина, добровольно пустит в дом самурая?

Конечно, существовал способ выкурить лиса из норы. Для этого всего лишь нужно было поджечь дом, да так, чтобы он запылал сразу со всех углов. Это Гоэмон умел делать. Он был уверен, что чиновник-самурай выскочит из дома, захватив с собой лишь самое ценное: свои мечи, реликвии токономы, кошелек и древний свиток. Вот тут можно его и накрыть. Да вот беда – у него слишком много вооруженных слуг. Двое из них и сейчас сопровождали своего господина, в данный момент исполняя роль лодочных гребцов. Так что захватить врасплох самурая вряд ли удастся. К тому же Гоэмон должен был все сделать тихо, незаметно, и уж тем более – без покойников. Почему так, юный синоби не знал. Но приказ есть приказ, и его нужно исполнять…

Пока Гоэмон мрачно размышлял о трудностях, которые встали на его пути, от речного острова Тоносима, над которым возвышалась тринадцатиярусная пагода, начали отплывать рыбачьи лодки, полыхающие огнями; это рыбаки размахивали горящими факелами, стремятся привлечь рыбные косяки. Вскоре в дело вступили и бакланы, которых держали в лодках на привязи, словно собак. С гортанными криками птицы начали бросаться в воду и выхватывать из темных речных глубин рыбу, которая при свете факелов казалась слитками живого серебра. Горло каждого баклана было стянуто металлическим кольцом, поэтому проглотить рыбу он не мог, и спустя какое-то время лодки под тяжелым грузом богатого улова едва не черпали воду бортами.

Гоэмон был заворожен укаем. Потрясающее представление всецело завладело его вниманием. Плеск речной воды, резкое хлопанье крыльев, радостные возгласы удачливых рыбаков и зевак, вид освещенных трепещущим пламенем факелов длинных лодок, огненная рябь на черной воде представляли собой эффектное, ни с чем несравнимое зрелище. Феерия огня и мрака долго преследовала юного синоби – до самой постели. И когда сон наконец сомкнул ему веки, он уже знал, что делать дальше…

Утром следующего дня Гоэмон отправился на рынок Нисики. Горбун был на месте. Юному синоби пришлось подождать, потому что приказчик на все лады расхваливал свой товар какому-то горожанину, по виду цунэ-но-гата из разбогатевших ремесленников. Катана ему не полагалась, а вот меч вакидзаси и танто он мог носить с полным на то правом. Судя по витиеватым речам горбуна, новоявленный богач мало соображал в оружии, и приказчик хотел продать ему дорогой экземпляр танто, вся ценность которого заключалась в красивой рукояти.

В лавке Фудзивары Арицугу продавались не только ножи из принадлежавших ему мастерских, и впрямь отличающиеся великолепным качеством. Он торговал изделиями и других кузнецов; правда, старался брать на продажу только вполне приличные образцы (которые все равно не выдерживали никакого сравнения с его ножами). Стоили они дешевле – для тех, кто знал толк в оружии, но был стеснен в средствах, а тем, кто был «пустым горшком», как этот цунэ-но-гата, всучивали их по цене едва ли не выше стоимости самого лучшего из клинков, представленных на лотках. Этим как раз и занимался горбун, и чтобы ему не мешать, Гоэмон присел в сторонке на корточки и начал философски наблюдать за беспокойной рыночной жизнью.

Рынок представлял собой увлекательное и немножко странное зрелище. Рядом с лавкой Фудзивары Арицугу с множеством благородных танто продавали соленую и вяленую рыбу, чуть поодаль торговали лакированными шкатулками и веерами, еще дальше несколько лавок выставили на своих лотках великолепный фарфор, усладу глаз истинных ценителей красоты, за ними стояли торговцы чаем и посудой для приготовления чая, напротив них расположились кузнецы, котловых дел мастера, завлекавшие покупателей мелодичным звоном своих котлов и котелков, рядом с ними возле своей лавки суетился оптовый торговец свежей рыбой, помогая грузить бочки на повозку и переругиваясь с возчиком…

За рыбной лавкой мрачно чернели на лотках металлические шлемы самураев – кобуто, отдельно стояли в специальной стойке копья – яри, и сразу же за ними торговец, явно навеселе, продавал сакэ на вынос, черпая его из большой бочки медным черпаком. Похоже, он опьянел от испарений и вот-вот должен был свалиться с ног, но чуть поодаль стоял его сменщик, готовый в любой момент подменить ослабевшего товарища. Присутствовала на Нисики и лавка шелковых тканей. Возле нее толпились модницы и горестно вздыхали – из продажи пропал великолепный китайский шелк. А если он все же появлялся на рынке, то быстро исчезал, потому что его закупали для императорского двора и для жен владетельных даймё.

С Китаем торговали в основном южные князья – Оути и Хосокава, а также монастыри. Из Чжунго – Срединной империи – в Нихон привозилась медная монета, китайский шелк-сырец, качество которого было значительно выше японского, шелковые ткани и другие товары. Но некоторые даймё и крупные купцы, не довольствуясь малой прибылью, получаемой от торговых сделок с китайцами, начали организовывать пиратские набеги на Чжунго и Чосон (Корею). Корабли японских пиратов вако издавна грабили прибрежные города этих стран, но в последние годы их набеги приняли угрожающий размах, поэтому китайские купцы были вынуждены почти полностью прекратить торговые отношения с Нихон, за исключением редких смельчаков.

Заметив, что горбун закончил переговоры с покупателем (он все-таки всучил ему никчемную железку), Гоэмон подошел к лоткам и принялся рассматривать ножи.

– Чем интересуетесь, уважаемый? – Горбун приветливо улыбнулся, отчего его изрядно покарябанная физиономия вдруг стала вполне приятной.

Взяв в руки танто, – вроде для того, чтобы хорошенько его рассмотреть – Гоэмон шепотом рассказал горбуну, какая помощь ему нужна. Тот на какое-то время задумался, мрачно шевеля мохнатыми черными бровями, а затем просветлел лицом и коротко спросил:

– Когда?

– Через два дня. Но все должно быть наготове, чтобы по моему сигналу заказ немедленно появились в нужном мне месте.

– Утром, вечером?..

– Скорее всего, днем, сразу после начала стражи Овцы[39].

– Хорошо. Но на всякий случай дай мне три дня.

– Ладно, договорились.

– Будь осторожен, особенно на рынке. Здесь полно кансё. Бывай…

Откланявшись, Гоэмон постарался как можно быстрее исчезнуть из Нисики-кодзи. Ему не улыбалась перспектива попасть под надзор шпионов сёгуна. А еще он торопился к дому чиновника-самурая, чтобы понять распорядок, по которому живет его семейство, и подсчитать количество домочадцев, прислуги и охранников.

Наблюдение вполне удовлетворило Гоэмона. Он наконец пустил в ход свой товар – разные костяные безделушки, начиная от нэцкэ и заканчивая женскими гребнями, заколками и прочей мелочью. Все они были творением рук хромого резчика из клана Хаттори, и юный синоби не сомневался, что его вещицы произведут настоящий фурор среди женщин, которые умели ценить красоту и высокое мастерство.

Так оно и вышло. На удачу Гоэмона, возле дома самурая находилась крохотная площадь с колодцем, возле которого женщины собирались посудачить. Когда он открыл свою коробейку, они набросились на него, как голубиная стая на рассыпанный корм. Вскоре возле Гоэмона образовался целый рынок и торговля пошла с такой скоростью, что Гоэмон даже начал побаиваться за количество товара. А ну как он сегодня все продаст, чем завтра торговать? Ведь ему нужно понаблюдать за домом самурая-чиновника еще день. А без дела долго торчать на виду у всех очень опасно.

Поэтому юный торговец так круто взвинтил цену, что быстро охладил пыл потенциальных покупательниц. Тем не менее короб все равно изрядно полегчал. В квартале, где находился дом чиновника, жили далеко не бедные самураи, и женщины за ценой не стояли. Конечно, находились и жадины, которые торговались с Гоэмоном до хрипоты, но он так вошел в роль сёнина, что сражался за каждую медную монету. Юный синоби отстаивал свою цену, но его взгляд был прикован к усадьбе самурая. Конечно, он не пялился на нее, как баран на новые вороты, а смотрел искоса, но все подмечал и откладывал в тайники своей памяти.

По его подсчетам выходило, что слуг в доме всего трое – садовник, няня в годах и служанка, молодая девица, судя по манерам, провинциалка, а охранников четверо; это не считая тех двух, которые находились рядом с чиновником постоянно, куда бы он ни шел. Охранники его не впечатлили; это были настоящие лентяи, которые не шибко следили за домом и окрестностями, а больше валялись на травке, возле красивого водоема, над которым росли три сосны с диковинно переплетенными кривыми ветками. Судя по всему, это была работа искусного садовника.

Как и подобает самураю, находящемуся на государственной службе, усадьба чиновника имела ворота и сторожевой домик. Сам дом был построен на высоком каменном фундаменте, а крыша имела два слоя: сначала ее покрыли тростником, затем черепицей. Дом самурай построил просторным; похоже, обязательный зал для приема гостей явно был немалых размеров. Судя по усадьбе, самурай был богат и ни в чем себе не отказывал, хотя его дом особо не выделялся на фоне остальных.

Самурай, неуклонно следующий «Бусидо», даже в мирное время не должен думать о доме как о своем постоянном обиталище и не тратить большие средства на его изысканное украшение. Ведь в любое время может начаться война, дом сгорит, и он должен быть готов быстро построить новый. Того, кто не предвидел подобного поворота событий и тратил на строительство своего жилища слишком много денег, часто влезая в долги, считали лишенным здравого смысла и понимания вещей.

Детей у чиновника было двое – мальчик примерно семи-восьми лет и девочка чуть старше. Это открытие обрадовало Гоэмона. Отлично, то, что нужно! Мальчик почти не слазил с деревянного коня, размахивая игрушечным мечом, а девочка под руководством няни что-то шила. Жена самурая тоже не выдержала искуса и подошла к коробейнику. Она не была красивой (точно не краше госпожи Хотару), но явно выросла в аристократическом семействе, понимающем толк в высоком искусстве. Это Гоэмон определил по нэцкэ, которое ей приглянулось.

Она выбрала настоящий шедевр одноногого резчика – фигурку Дзюродзина, бога долголетия и бессмертия, из слоновой кости. Он был изображен во весь рост с посохом в руках, на котором сидела сова, а рядом с ним, тесно прижавшись к старцу, стоял олененок. Цену за это нэцкэ Гоэмон запросил очень большую, но жена самурая купила амулет, не торгуясь. Она знала, что нэцкэ в таком потрясающем исполнении (мастер сумел изобразить даже волосы на бороде Дзюродзина) стоит гораздо дороже. А уж его внутренняя сущность вообще не имеет цены.

Чтобы не расторговаться полностью (ведь ему нужен был еще день для подтверждения своих наблюдений), Гоэмон быстро свернул торговлю, сказав, что его ждут в другом месте. Но он пообещал женщинам, которые не успели прицениться и сделать покупки, что вернется сюда завтра. Опыта торговли у юного синоби не было, и он с огромным удивлением наблюдал за бестолковой женской суетой. Прежде чем купить что-то, каждая должна была в обязательном порядке осмотреть и ощупать (некоторые делали это почти благоговейно) все вещицы, которые лежали в коробе. А потом долго обсуждать с подругой качество и красоту какого-нибудь гребешка, который, на взгляд Гоэмона, вообще не представлял никакой художественной ценности – просто нужная в хозяйстве вещь.

И только позже, уже в доме госпожи Хотару, он наконец понял, почему вызвал торговлей резными безделушками такой ажиотаж у соседок чиновника. Жена самурая обычно редко покидала дом; для нее даже поход на овощной рынок был событием, так как для этого существовали служанки. Как только она получала из рук свекрови самодзи – деревянную лопаточку, которой раскладывают рис, дом полностью занимал все ее время. На нее были возложены все заботы о домашнем хозяйстве. Ей был полностью доверен и семейный кошелек.

Но при всем том жена самурая, обычно представительница аристократического семейства, умела понимать и ценить прекрасное. А уж изделия одноногого резчика из клана Хаттори, даже примитивные гребешки, были изысканны и совершенны и несли на себе печать большого мастерства.

Для дочерей самураев не было школ, их обучали на дому. Плохо образованную жену муж мог выгнать из дома, и это побуждало женщин старательно учиться. От окружающих они постигали навыки ведения домашнего хозяйства, учились быть хорошими женами. Приходящие учителя обучали их грациозному исполнению традиционных ритуалов, таких как аранжировка цветов, чайная церемония, а еще танцам, пению, игре на музыкальных инструментах. Они учились писать нестрогим японским стилем, а не уставными китайскими иероглифами, читать романы и стихи, и даже сочинять хокку и танка. Поэтому не было ничего необычного в том, что жены самураев, наученные ценить прекрасное, столь живо и долго обсуждали поделки, лежавшие в коробейке Гоэмона.

Засыпал юный синоби в полной уверенности, что свое задание он выполнит. То, что его фантазия собиралась предложить жителям квартала, учитывая кто там живет, несомненно, должно сработать в лучшем виде…

Следующий день мало чем отличался от предыдущего. Короб опустел быстро. На этот раз Гоэмон по времени пришел как раз к страже Овцы. Но в доме чиновника-самурая людей не прибавилось. Значит, он родом не из Киото, решил юный синоби, и его родители живут отдельно. Да и сам он, скорее всего, обедал в другом месте. И Гоэмон даже догадывался, где именно. Похоже, девица, к которой он захаживал, была его наложницей.

Богатый человек в Нихон мог иметь несколько наложниц, но жили они вне семейного дома, в своих собственных, обычно родительских домах. Жены самураев относились крайне снисходительно к таким похождениям мужа. Более того, не забавы мужа на стороне, а проявление ревности жены в глазах японцев выглядело чем-то постыдным.

Распродав товар, Гоэмон удалился восвояси, весело насвистывая какой-то легкомысленный мотив. В голове он уже нарисовал план усадьбы самурая и в деталях представлял весь маршрут, который должен был привести его в спальню чиновника. По здравому размышлению, Гоэмон решил, что только там может храниться драгоценный свиток. Ведь ночью, когда наступает время воров и разбойников, он должен всегда находиться рядом с хозяином дома – и на случай пожара, и если в жилище заберутся убийцы. А то, что за ворованным свитком могут пожаловать те, кому он принадлежал, притом с намерением отомстить, самурай должен был предвидеть, так как он совсем не походил на глупца.

«Ты ждешь, что за свитком придут ночью, а я навещу твой дом ясным днем…». Гоэмон хищно оскалился, но тут же снова приобрел беззаботный вид, тем более что уже вошел в узкую кишку Нисики-кодзи. Остановившись возле лавки Фудзивары Арицугу, он спросил у горбуна взглядом: «Ну как?..».

– Все наготове, – ответил тот. – Время?..

– Завтра. Как я и говорил, когда наступит стража Овцы.

– Где?

Гоэмон объяснил.

– Что тебе нужно из оружия?

– Сюрикены.

– Не мало ли?

– В самый раз.

– Тогда обожди чуток… – Горбуна отвлек покупатель, но он постарался побыстрее от него избавиться.

Вернулся горбун со свертком.

– Хорошо сбалансированы? – спросил Гоэмон.

– Обижаешь… Их делал лучший мастер. Но привыкнуть к ним надо. Найди укромное местечко и потренируйся. Времени у тебя достаточно.

– Благодарю.

– И запомни – мы с тобой незнакомы. – В голосе горбуна проскользнули тревожные нотки.

– Я это знаю. – Ответный взгляд юного синоби был холодным и жестким.

Горбун с удовлетворением кивнул и сказал:

– Удачи…

Гоэмон ушел. Какое-то время горбун смотрел ему вслед, покусывая нижнюю губу, что у него обозначало большие сомнения, а затем, приняв какое-то решение, позвал своего помощника, молодого парня, по виду недавнего провинциала, подавшегося в город на заработки.

– Я ухожу, – сказал горбун. – Сегодня и завтра меня не будет. Если появится наш хозяин, скажешь ему, что я поехал за товаром. Справишься сам?

– Да, господин… – Парень с благодарностью поклонился. – Я все знаю. Можете не сомневаться. Спасибо за доверие.

– Смотри мне…

Горбуна сильно смущал возраст юного синоби. Уж он-то знал, что под пытками редко кто сможет удержать язык за зубами. Тем более, неоперившийся птенец, который считает, что уже может летать как взрослый ястреб. Поэтому горбун решил понаблюдать за развитием событий со стороны. И если парнишку схватят, то ему придется бежать из Киото…

На следующий день, после полудня, возле дома чиновника-самурая собралась целая толпа – и стар, и млад. Всех привлекло любимое зрелище – выступление бродячего фокусника-саругакуси. Обычно он выступал вкупе с дрессированной обезьянкой, которая исполняла различные трюки, но этот фокусник принес с собой лишь большую сумку, где хранил принадлежности своей профессии. Он был в синем бархатном кимоно с нашитыми на нем серебряными звездочками, что предполагало неплохой достаток, на голове фокусника торчал красный колпак-дзукин, который во время дождя превращался в капюшон, на ногах у него были гэта – деревянные сандалии в форме скамеечки, в которых хорошо ходить в ненастную погоду, и белые таби – носки с чехольчиком для большого пальца.

Выступление фокусника вышло потрясающим. Он явно был великим мастером своего дела. Сначала он продемонстрировал поразительный трюк с волчками. Они двигались вокруг фокусника, свободно проходили сквозь кольцо, запрыгивали в поставленные на их пути ящички и затем самостоятельно выпрыгивали оттуда. Повинуясь его воле, волчки легко бегали даже по тонкой проволоке!

Затем, раскрыв веер, фокусник начал им размахивать. Неожиданно с поверхности веера взлетели две бабочки и начали порхать над его головой, то поднимаясь высоко, то опускаясь почти на самый веер. Конечно же, бабочки были неживыми. Фокусник сделал их из тонкой разноцветной бумаги и скрепил все детали волосом. В заключение этого фокуса он подбросил веер вверх, поймал его на ладонь левой руки, обмахнулся им и, повернув голову в профиль, испустил продолжительный вздох, вследствие чего из его рта вылетело изображение скачущей лошади.

Продолжая обмахиваться, фокусник вытряхнул из правого рукава кимоно целый отряд маленьких человечков. Приплясывая и приседая, они исчезали в воздухе на глазах пораженных зрителей.

Потом наступил черед другим чудесам. Фокусник вынул из подсвечника зажженную свечу, бросил ее высоко вверх, поймал на раскрытый веер и заставил свечу совершать разнообразные пируэты в воздухе. При этом пламя свечи не гасло! А когда он вернул ее в подсвечник и потушил, из свечи начала бить фонтаном струя воды, которую фокусник поймал, не пролив ни одной капли, в подставленную фарфоровую чашку.

Зрители были заворожены представлением. Забыв обо всем на свете, они таращились на фокусника, открыв рты от изумления. Вскоре все домочадцы, слуги и даже охранники чиновничьего дома присоединились к толпе зевак, и Гоэмон, издали наблюдавший за представлением, довольно ухмыльнулся. Получилось! Горбун и впрямь постарался и нашел великого мастера чудес.

Гоэмон узнал его. Это был знаменитый Като Данзо, тоже ниндзя, принадлежавший к клану Хаттори. Като Данзо время от времени приходил в деревню и устраивал ученикам школы ниндзюцу показательные выступления с объяснением некоторых фокусов, которые могли пригодиться будущим синоби в их деятельности. Видимо, так приказал дзёнин.

Като Данзо и впрямь обладал необычными способностями, редко встречающимися даже среди ниндзя. Однажды он встретился в чаще со стаей голодных волков. Первым его побуждением было намерение перебить подбиравшихся к нему серых хищников. Но воспитанное с детских лет глубокое уважение к мечу, святыне для любого синоби, заставило Като Дандзо выпустить рукоять. Оскорбить клинок кровью нечистого животного он не захотел. Тогда Като Данзо применил искусство управления внутренней энергией киай-до. Сжав особым образом пальцы рук, Като Данзо бесстрашно зашагал навстречу волкам. Завороженные удивительным потоком мощи, которая исходил от человека, звери не осмелились его атаковать и освободили ему дорогу.

Однажды Като Данзо наказал человека, который раскрыл зрителям суть одного из его фокусов. Он привел на площадь большого быка и на глазах у всех собравшихся в мгновение ока его проглотил. Все зрители были поражены. Только один человек, забравшийся на высокую сосну, начал кричать: «Он обманщик! Посмотрите отсюда, он просто уселся быку на спину!»

Тогда Като Данзо сильно рассердился. Он взял саженец тыквы-горлянки, на котором было только два листика, и махнул на него веером; лоза постепенно начала удлиняться и прямо на глазах зрителей на ней зацвел цветок. Все зрители раскрыли рты от изумления. И тут Като Данзо неожиданно выхватил короткий меч и одним ударом отсек чашечку цветка. Лишь только он сделал это, отрубленная голова шутника упала на землю. Публика, пораженная и напуганная этим необычайным искусством, бросилась врассыпную.

Гоэмон лишь посмеялся, когда услышал этот рассказ. Он быстро сообразил, в чем состояла суть этого фокуса. У Като Данзо был помощник, тоже ниндзя, который в нужный момент и отделил голову чересчур сообразительного зрителя. А уж скрыться незаметно мог даже юный ученик школы ниндзюцу.

Но пора было приступать к делу. Убедившись, что на него никто не смотрит, он буквально растворился в воздухе. Наблюдавший за ним горбун, который прятался за кустами в палисаднике одного из домов, даже глаза протер от изумления – не померещилось ли? Только что Гоэмон медленно брел мимо усадьбы чиновника-самурая, делая вид, что погружен в собственные мысли, явно безрадостные, а теперь его нет, и непонятно куда он девался. Конечно, горбун, и сам ниндзя, знал эту технику мгновенного исчезновения, но он не мог не отдать должное мастерству совсем юного синоби, который даже его оставил в дураках. (Приказчик был высокого мнения о своих способностях, что, впрочем, соответствовало истине; до него втереться в доверие к Фудзиваре Арицугу никто не мог. А место приказчика на рынке Нисики для клана Хаттори дорогого стоило; горбун мог шпионить за кем угодно, не привлекая к себе внимания ищеек сёгуна.)

Оказавшись в саду самурая, Гоэмон заскользил среди деревьев и кустарника, как змея. Не шелохнулась ни одна ветка, не зашелестела трава, и ни один камешек не сдвинулся с места. Оказавшись возле дома, Гоэмон не стал мудрить, а вошел в него через дверь, благо она была открыта – уж больно торопились домочадцы чиновника на представление фокусника. Понятное дело, юный синоби не шел в полный рост по ступенькам, которые вели на веранду, а распластавшись, буквально скользил над ними. Окажись неподалеку внимательный наблюдатель, он увидел бы на ступеньках лишь какое-то бесформенное пятно, быстро исчезнувшее.

Все дело заключалось в одежде Гоэмона. Свое старенькое кимоно, скроенное по его фигуре, он сменил на бесформенный серовато-коричневый балахон, изрядно выцветший и в пятнах краски. В нем юный синоби был похож на подмастерье маляра. Но самое главное: цвет его одеяния почти в точности соответствовал колориту усадьбы самурая. Гоэмону пришлось долго рыться в барахле рыночного старьевщика, чтобы найти такую великолепную маскировочную одежду.

Спальню хозяина дома он нашел быстро. И был сильно разочарован: в изголовье его ложа находилась глухая стена, в которой просто не мог быть устроен тайник. Тогда Гоэмон бросился к шкафу, но там находился лишь футон – хлопчатобумажный матрац и несколько кимоно. Мельком подумав, что самурай, оказывается, подвержен излишествам (обычно представители его сословия, суровые воители, спали на жестких циновках, а в лучшем случае – на татами), Гоэмон растерянно оглянулся. Неужели придется обыскивать весь дом? Да и хватит ли у него на это времени?

Нет, он абсолютно уверен, что древний свиток находится в спальне чиновника! Не мог самурай такую ценность держать дальше расстояния, до которого могла дотянуться его рука. Значит, тайник все-таки здесь. Но где же он?! Гоэмон от злости выругался, назвав имя одного из самых отвратительных демонов, и тут же испуганно хлопнул себя ладонью по затылку – нельзя! Ни в коем случае нельзя упоминать разную нечисть всуе, особенно на задании. Иначе может приключиться беда.

Немного успокоившись, Гоэмон задумался. Хлопок по затылку неожиданно поспособствовал просветлению в мозгах. Юный синоби поднял циновку, которой был застелен деревянный пол спальни самурая, и с удовлетворением ухмыльнулся – есть! Под тем местом, где почивал хозяин дома, у самого изголовья, виднелся прямоугольник, очерченный тонкими – с волосок – щелками. Это была крышка тайника. Открыть ее для юного хитреца не составило особого труда; он знал, как устроены такие потаенные места.

Гоэмон с силой нажал на один конец крышки, и она поднялась. Открылось углубление, в котором лежал изрядно потертый кожаный футляр с двумя бронзовыми кольцами и красивой чеканной застежкой с изображением китайского дракона. Открыв его, Гоэмон в большом волнении достал рукопись, прочитал первые иероглифы, и облегченно вздохнул. Это было то, что он искал. Иероглифы в точности соответствовали тем, которые начертал ему перед дорогой тюнин – для запоминания…

Обратный путь Гоэмон проделал еще быстрее. Когда он появился на улицу, – словно вынырнул из-под земли – горбун облегченно вздохнул. Подождав, пока Гоэмон исчезнет из виду, он покинул палисадник и быстро направился к колодцу, где Като Данзо превзошел самого себя – показывал такие чудеса, что у зрителей головы пошли кругом. Он как раз демонстрировал две картонные трубы, пустые внутри. Вставляя одну в другую и вынимая, Като Данзо каждый раз доставал из трубы все новые предметы: платки, ленты, гирлянды цветов, зажженные фонарики, вазу, которая была шире трубы, живых голубей. Фокусник тянул время.

Горбун торопился предупредить его, что пора заканчивать представление, которое и так несколько задержалось. Неровен час, появится городская стража, – ополченцы мати-ёкко – тогда неприятностей не избежать. Эти сучьи дети очень неравнодушны к денежкам, которые плывут мимо их рук. Придется Като Данзо отдать им не только те монеты, которые бросали ему благодарные зрители, но еще и опустошить свой кошелек, чтобы не оказаться в тюрьме.

Глава 5

Ниндзя-то

Гоэмон медитировал. Это была несколько необычная медитация, совсем непохожая на те, которые считались в школе ниндзюцу обязательной дисциплиной. Он сидел в позе лотоса, а сверху на него изливался горный водопад с ледяной водой. Но юному синоби не было холодно; он бесстрастно смотрел сквозь полупрозрачную водную пелену на расстилавшиеся перед ним горы. Эта медитация не была первой. Поначалу ему казалось, что еще немного, и он окоченеет, умрет, превратившись в ледышку. Очень холодная вода мешала сосредоточиться, чтобы войти в транс, и Гоэмон начинал дрожать и даже поскуливать, как побитый щенок.

Но ямабуси, его новый Учитель, был неумолим и безжалостен. Он сидел на мшистом камне неподалеку от водопада, там, где его не доставали брызги, и монотонно читал мантры. Голос старца постепенно заполнял все сознание юного синоби, Гоэмон поневоле сосредотачивался, озноб прекращался, и откуда-то изнутри приходило благословенное тепло. Оно расплывалось по всему телу, превращая кожу в защитный панцирь, непроницаемый для холода. Через год вода в горном водопаде уже казалась Гоэмону почти такой же теплой, как в том мелком озере, где старый айн Хенаукэ ловил карпов.

А еще спустя два года Гоэмон мог спать морозной ночью в снегу, правда, в одежде и предварительно смазав тело специальным составом. За это время мальчик сильно окреп и превратился в юнца, тело которого представляло собой клубок упругих, хорошо растянутых мышц, а уж его способности как синоби выросли в многократном размере. Ямабуси был тот самый, с которым он познакомился, когда отбывал наказание на скале. Старец забрал Гоэмона в горы сразу после того, как юный синоби принес в деревню древний свиток.

Нужно сказать, что первое же его задание принесло ему большую славу. Так мастерски, с оригинальной выдумкой выкрасть свиток мог разве что Хаттори Ханзо, дальний родственник Гоэмона. О нем ходили легенды, несмотря на то что ему исполнилось всего двадцать лет. Его настоящее имя было Хаттори Масанари, хотя многие называли его Демон Ханзо. Он обладал сверхчеловеческими способностями: блестяще владел всеми видами оружия, прекрасно разбирался в основах боевой тактики, но главное, мог исчезнуть на глазах людей, сидя с веером в руках. Поговаривали, что со временем Хаттори Ханзо даже может стать новым дзёнином, но пока он выполнял разнообразные поручения в качестве гэнина.

Гоэмон даже загордился и стал посматривать на своих сверстников свысока. Но полностью насладиться своим подвигом он не успел. В деревню пришел ямабуси, который увел его в горы, как крестьянин молодого бычка на веревке, где быстро опустил юного синоби с небес на грешную землю. Оказалось, что Гоэмон лишь стоит в самом начале пути к настоящему воинскому мастерству, которым обладали монахи-воины – сохэи. Каждый из них мог победить в рукопашной схватке нескольких врагов, даже не обнажив меча. Они обладали целым арсеналом удушающих приемов, о которых Гоэмон не имел понятия. Да, похоже, и первый его Учитель не знал их.

Как и ниндзя, монахи-сохэи привлекались владетельными даймё в качестве наемников. Они отличались особой изобретательностью и жестокостью в бою. А в мирное время проводили дни в праздности, разврате и пьянстве, что очень не нравилось ямабуси, новому Учителю юного синоби. Спустя какое-то время Гоэмон сумел собрать, как мозаику, кое-какие сведения из жизни старика. Этому способствовали долгие нравоучительные беседы, которые ямабуси проводил вечером, возле костра.

Судя по всему, в свое время он тоже был сохэем и принадлежал к общине-сангхе монастыря Нэгородзи буддийской школы Сингон. Новому наставнику Гоэмона пришлось много повоевать, о чем свидетельствовали шрамы на его теле. Но в конечном итоге он ушел из Нэгородзи и стал горным отшельником, чтобы замолить свои грехи. А в том, что ямабуси был блестящим воином, Гоэмон убедился, когда приступил к тренировкам с мечом. Старец, несмотря на свои преклонные годы, обращался с ниндзя-то, как Такэмикадзути – бог, который был воплощением меча. Его мастерство фехтовальщика было потрясающим. Только на третий год обучения Гоэмон смог хоть как-то сопротивляться стремительным атакам Учителя, от которых его спасала лишь отменная реакция.

Сначала они упражнялись не со стальными мечами, а с боккэнами – деревянными. Но и учебным мечом можно было заработать добрый десяток синяков за тренировку или даже получить серьезную травму. А когда по истечении некоторого времени ямабуси взялся за Гоэмона всерьез, то случалось, что юный синоби иногда бывал на полшага к смерти – бывший сохэй руку не придерживал. Он учил, что и на деревянных мечах надо драться на полном серьезе, иначе в сражении, когда нужно будет нанести врагу смертельный удар, в последний момент боец может по привычке сработать не в полную силу, а это чревато поражением.

Таким испытаниям воли и силы духа, которые устраивал ему ямабуси, юный синоби никогда прежде не подвергался. Старец заставлял его продолжительное время голодать, при этом не избавляя от изнуряющих тренировок, учил как быстро преодолевать практически отвесные горные склоны и как подолгу задерживать дыхание, нырнув в холодную воду, показывал, каким способом можно ходить по болотам и как перебраться на другой берег через бурный поток. Но главное, он научил Гоэмона внезапно исчезать.

Конечно, и до ямабуси Гоэмон знал много способов, как уйти от преследования, в том числе и с «исчезновением». Особым предметом обучения в школе ниндзюцу было «искусство земли» – дотон-дзюцу, заключавшееся в способах маскировки с использованием рельефа местности. Иногда синоби, наоборот, не прятался, выставлял себя напоказ. Но никто не мог даже предположить, что виднеющаяся неподалеку статуя или невысокое дерево – это лазутчик, перенявший их очертания. Гоэмона научили незамеченным проходить через заставы самураев, накинув шкуру овцы и затесавшись в стадо, или часами плыть по реке, держась за бревно и сливаясь с ним. Умел он, дожидаясь противника, закапываться с головой в землю и дышать через небольшую бамбуковую трубочку. Притом делал это с большой скоростью, как землеройка.

Умел он также исчезать при помощи миниатюрной ручной гранаты – нагэ-тэппо, которая могла в случае необходимости задержать преследователей. Подмешанный в порох магний давал ярчайшую вспышку, и лазутчик, воспользовавшись временной слепотой врагов, мгновенно нырял им под ноги и оказывался на дереве или за ближайшим плетнем. Нужно сказать, что нагэ-тэппо вызывал у самураев суеверный ужас.

Однако наука, которую преподал Гоэмону ямабуси, не шла ни в какое сравнение с теми примитивными сведениями о природе вещей, которые он почерпнул у прежнего Учителя. Когда на первом занятии старец, сидевший возле костра, вдруг исчез, Гоэмон едва не сошел с ума. Как это возможно без различных приспособлений?! А когда сзади раздался его голос, юный синоби вскочил, словно ошпаренный кипятком. Ямабуси был явно доволен произведенным эффектом; посмеиваясь и оглаживая бороду, он сказал:

– Разум человека – это гладкое зеркало, которое отражает все предметы, но не обнаруживает себя. Тот, кто смотрится в зеркало, видит свое изображение и не обращает внимания на его зеркальную поверхность. Нужно уметь не только маскироваться в траве, прятаться в листве деревьев и в полутемных коридорах замков. Прежде всего, необходимо не отличаться от окружающей обстановки, а отражать ее, как зеркало. Поэтому синоби должен уметь растворяться в окружающем мире, стать его самой неприметной частичкой.

Слова учителя были темны и неясны для смущенного мозга юного ниндзя, но он лишь вежливо закивал в ответ. Однако старца провести было трудно. Конечно же, он понимал, что быстро, с наскока, постичь тайное знание не удастся; для этого потребуется много времени, огромное терпение и талант. Его слова лишь царапнули сознание мальчика, не оставив в нем заметного следа. Но это дело было поправимым, и ямабуси продолжил:

– Быть невидимым, находясь среди людей, а тем более исчезать прямо на глазах, – большое искусство, требующее огромного самообладания и умения управлять жизненной энергией «ки». Синоби, обладающие тайным знанием, умеют в схватке концентрировать «ки» в бьющей руке, нанося особый энергетический удар, который часто приводит противника к смерти. Конечно, такими способностями в полной мере обладают очень немногие, это искусство держится в глубокой тайне, и во многих кланах оно вообще неизвестно, но я постараюсь научить тебя тому, что знаю сам.

– Я немного слышал о «ки» от отца…

– Твой отец, Хаттори Юсанага, великий синоби. В этом спору нет. Но и он знает о «ки» самую малость. Твой отец использует это искусство как способ очищения и успокоения собственного сознания. Что это значит? После долгих тренировок синоби, владеющий «ки», обретает состояние великого покоя, когда ни одна мысль не нарушает гладкой поверхности разума. В этом состоянии он избавлен от всех чувств – гнева, радости, злобы, зависти; боец просто не думает и не действует сам, а лишь следует за противником, используя его силу против него самого.

Ямабуси пошевелил в костре веткой; по затухающим угольям запорхали язычки пламени, и ночь вновь соорудила вокруг старца и юного синоби плотный черный шатер, через редкие прорехи которого иногда заглядывали крупные звезды.

– Тайное знание заключается в особых способах переплетения пальцев – ингэй, которые замыкают круговорот «ки» в теле человека, – сказал старик. – Одно переплетение успокаивает разум, другое наполняет тело огромной энергией, третье позволяет приспособиться к сложной ситуации. Каждый палец человека имеет свое значение. Большой соответствует пустоте – началу и конечной точке всех вещей; указательный – это ветер, пар, дым и прочее – отвечает за мудрость и добродетель; средний палец – огонь и горение – символизирует разум и воинственность; безымянный – вода и другие жидкости – контролирует деятельность тела и поведение человека; мизинец – земля – связан с физическим совершенством человека…

Гоэмон никогда бы не подумал, что с виду простые упражнения, направленные на концентрацию энергии «ки», больше выматывают, нежели лазания по скалам или тренировки по каруми-дзюцу – искусству облегчать вес тела, благодаря которому ниндзя совершали высокие прыжки, уходили от ударов меча и наносили удары ногами сверху, а также ловко передвигались по деревьям, цепляясь за самые тонкие ветки. Ямабуси выжимал из юного синоби все соки, когда начались занятия по каруми-дзюцу, зато спустя полгода Гоэмон мог посоревноваться в ловкости лазания по деревьям с обезьяной.

Все это время Гоэмон мечтал о собственном ниндзя-то – мече синоби. Обычно он фехтовал учебным оружием, но мысль иметь собственный меч в последнее время не выходила у него из головы. Кузнецы-оружейники Нихон делали мечи в основном самураям. Изготовление катаны и вакидзаси было делом трудоемким, процесс изготовления клинков длился долго, мечи были баснословно дороги и на рыночных лотках не лежали. Поэтому ниндзя в основном переделывали оружие, захваченное у самураев. При этом они не испытывали никаких угрызений совести, так как не признавали «Бусидо», кодекс самураев, и не разделяли их трепетного почитания меча. Обычно клинки трофейных мечей укорачивались; у большинства ниндзя-то их длина составляла два сяку, а иногда и того меньше.

Ниндзя-то был похож на вакидзаси, имел рукоятку, как у катаны, и хранился в таких же ножнах. Это давало возможность одурачить противника, выхватив меч быстрее. Свободное место на дне ножен обычно использовалось для хранения смеси песка, молотого перца и железных опилок. Когда меч покидал ножны, можно было метнуть эту смесь в глаза врагу и ослепить его на некоторое время. Конечно, размер ниндзя-то в ряде случаев был недостатком, но более короткий клинок предполагал скрытное ношение и давал преимущество синоби во время боя в помещении, где стены и низкие потолки мешали самураям в полной мере использовать преимущество длинной катаны.

Ножны ниндзя-то делали таким образом, что их можно было использовать в качестве трубки для дыхания под водой или духового оружия. Для этого кодзири – наконечник ножен – снимался. Когда синоби нужно было забраться на стену, он прислонял к ней ножны и вставал ногой на прочную цубу, – большую квадратную гарду, – используя меч как вспомогательную лесенку. После оружие вытягивалось наверх за длинный ремешок, прикрепленный к ножнам.

Однажды, когда заканчивался третий год обучения, ямабуси сказал:

– Разжигай горн. Будем делать тебе ниндзя-то.

Он сказал это буднично, вскользь, но внутри у Гоэмона все затрепетало от радости. Наконец-то у него будет свой меч! Притом освященный ямабуси, что считалось у синоби своего рода благословением, предполагавшим удачу во всех делах. Не теряя времени, юный синоби принялся раскочегаривать сложенный из дикого камня горн в кузнице ямабуси. Это был примитивный навес, крытый древесной корой, с плетенными из хвороста стенами, до половины засыпанными землей.

Старик любил возиться с металлом. Когда он работал, вход в кузницу для Гоэмона был заказан. Юный синоби лишь слышал удары молота и бесконечное бормотание мантр. За три года, которые Гоэмон провел с ним, ямабуси так ничего путного и не выковал, только делал заготовки, – в основном металлические полосы. Иногда он освобождал Гоэмона от тренировок и заставлял его учиться кузнечному делу – делал из него опытного молотобойца. Это была нелегкая работенка и, на взгляд подростка, бессмысленная; что толку тупо бить молотом по наковальне, если ямабуси не имел никакого желания посвящать своего ученика в тайны кузнечного ремесла? В конечном итоге Гэмон пришел к выводу, что его готовят вовсе не для того, чтобы он прозябал в кузнице какого-нибудь городишки в качестве лазутчика. На том юный синоби и успокоился.

Собственно говоря, кузница была единственным строением на небольшом ровном плато, заканчивающемся обрывами, где находились «владения» ямабуси. Вокруг высились горы, а на плато вела одна-единственная тропа, которую трудно было разыскать среди зарослей и в нагромождении камней. Да и как ее отыщешь, ежели ямабуси был отшельником и в долину спускался всего два-три раза в год?

Жил он в просторной пещере с высоким сводом. Впрочем, пещера была скорее буддийской пагодой, нежели жилищем. Для себя и Гоэмона старик отвел небольшую нишу неподалеку от входа. При надобности вход закрывался большим валуном, который можно было скатить по деревянному лотку к небольшому отверстию в скале – входу в пещеру.

Ямабуси, случись осада пещеры, мог сидеть в ней сколь угодно долго. Там была вода (она капала с потолка, скапливаясь в большой чаше) и запасы провизии – просо и рис. Напротив жилой ниши стоял очаг и несколько корзин с запасом древесного угля. Когда наступали зимние холода, ямабуси разжигал очаг, устанавливал экраны, сплетенные из камыша, и теплый воздух обогревал его «спальню». Дым уходил куда-то вверх; видимо, в потолке пещеры имелись щели, ведущие наружу. Что это так, можно было судить по воздуху, который всегда был свежим.

В дальнем конце пещеры находилась довольно крупная статуя Будды из зеленого камня. «Интересно, как ее сюда подняли?» – с удивлением подумал Гоэмон, увидев изваяние в первый раз. По крутой тропе могли ходить разве что горные козлы, да сам ямабуси, который в свои преклонные годы прыгал по камням, словно молодой. Пещеру делали настоящим храмом белые сталактиты, свисавшие с потолка удивительно красивой бахромой. Постоянно горевшие свечи на алтаре перед Буддой освещали их неверным трепещущим светом, и мокрые каменные сосульки сверкали так, словно были усеяны мириадами драгоценных камней.

Раз в год, ранней весной, в день рождения Будды, к пещерной пагоде приходили убеленные сединами монахи, товарищи Учителя, и тогда Гоэмону приходилось несколько ночей спать на открытом воздухе, потому как они надолго закрывались в пещере и творили там молитвы. Это причиняло ему некоторые неудобства, потому что весной по плато гуляли злые холодные ветры, но приходилось терпеть. Юному синоби из всей этой церемонии нравился лишь какой-то удивительно вкусный и бодрящий чай, который пили ямабуси, такие же горные отшельники, как и его Учитель. Он хранился в нефритовом кувшине, закрытом плотной пробкой, которую запечатывали воском. На чайные церемонии старики приглашали и Гоэмона.

– Готово? – спросил ямабуси, появившись на пороге кузницы.

– Да, сэнсэй, – поклонился Гоэмон.

– Ну что же, начнем…

Обычно старик носил темные, изрядно обветшавшие одежды, но сегодня на нем была чистая белая рубаха и почти новое кимоно желто-оранжевого цвета. Создавалось впечатление, что он оделся на праздник – как на день рождения Будды. Да и выражение на его лице было торжественно-официальным. Глядя на Учителя, Гоэмон и сам подтянулся, проникшись важностью предстоящего действа.

Ямабуси долго перебирал тонкие полосы-заготовки, пока не отобрал несколько из них. Все они были серебристого цвета, словно чешуя свежевыловленного карпа. Нагрев их до золотистого цвета, старик сложил полосы вместе, связал получившуюся стопку по краям проволокой и приказал Гоэмону, который до этого возился с мехами, раздувая угли в горне:

– Бей!

Гоэмон размеренно бил тяжелым молотом точно по центру наковальни, а ямабуси ловко передвигал связку, пока полосы не превратились в единое целое. Процесс был долгим, связка разогревались в горне многократно и охлаждалась до нужного цвета в золе рисовой соломы, пока наконец полосы не были сварены вместе как должно. Сваренная полоса получилась гораздо длиннее заготовок, и ямабуси разрубил ее на три части. Затем опять сложил обрубки вместе, и все началось сначала. Так он делал много раз – Гоэмон даже сбился со счета. Ковка закончилась только ближе к вечеру. Но в финальной части юный синоби был только зрителем. Он лишь качал меха, а ямабуси звонко стучал по металлической полоске небольшим молотком.

Закончив ковку, ямабуси дождался, пока меч остынет, а затем взял в руки стальной нож-скребок, похожий на серп с ручками на концах, и стал выравнивать поверхность металла. На следующий день он начал шлифовать меч. Это была предварительная шлифовка, чтобы уменьшить объем работы с закаленной сталью в дальнейшем. После шлифовки ямабуси долго колдовал над смесью древесного угля, мела, глины, растолченного в порошок песчаника и воды. Эта смесь – паста – нужна была для закалки меча.

Когда паста была готова, он нанес на клинок тонкий слой обмазки, затем слегка подсушил и стал накладывать второй, толстый, слой смеси на половину ширины клинка со стороны обуха и на сам обух. Когда подсох и второй слой, ямабуси прикрепил ниже его несколько тонких волнообразных полосок пасты. Эти выступы слабо закаленной стали должны были препятствовать распространению трещин при особо сильном ударе. Когда процесс обмазки был закончен, ямабуси прочитал короткую молитву и вставил клинок хвостовиком в щель между камнями – чтобы обмазка, находясь на сквозняке, равномерно сохла. В этот день работа длилась недолго, но сушка заняла весь остаток дня и ночь.

Утром, повесив перед входом в кузницу свиток с изображением Хатимана, бога войны, ямабуси приступил к закалке меча. Рядом с кузницей стояла бочка, куда Гоэмон натаскал из большого котла, стоявшего под скалой, теплой воды. Только теперь он понял предназначение котла, в котором собиралась дождевая вода – она была необходима для закалки. До этого Гоэмон недоумевал: зачем нужно собирать дождевые капли, если рядом с пещерой водопад?

Пока юный синоби грел воду и наполнял бочку, старик подсыпал углей в горн, разжег его, долго работал мехами, а затем положил в раскаленное нутро клинок. Бормоча молитвы и заслоняя лицо от жара пучком мокрой соломы, ямабуси внимательно вглядывался в цвет металла на хвостовике. Когда он стал ярко-красным, старик выхватил меч из горна и рубящим движением опустил его в бочку с водой. Подождав, пока клинок полностью остынет, ямабуси оббил остатки обмазки и постучал по нему молоточком. Будущий ниндзя-то отозвался мелодичным хрустальным звоном. Старик с удовлетворением крякнул и снова подошел к горну.

На этот раз с мехами управлялся Гоэмон. Ямабуси взял клещами заготовку меча за хвостовик и стал нагревать ее над пылающими углями горна. Дождавшись, когда клинок стал темно-малинового цвета, он положил его на подставку и вышел вместе с Гоэмоном из кузницы. Теперь нужно было ждать, пока будущий ниндзя-то полностью остынет.

Они уселись у костра (день выдался прохладным), и старик, задумчиво глядя на огонь, начал поучать Гоэмона:

– Что человеку ближе – слава или жизнь? Что ему дороже – жизнь или богатство? Что тяжелее всего пережить – приобретение или потерю? Кто много сберегает, тот понесет большие потери. Кто знает меру – у того не будет неудач. Кто знает предел, тот не будет подвергаться опасности. Такому человеку суждено прожить долгую жизнь. Чтобы быть сильным, надо быть как вода. Нет препятствий – она течет; на ее пути встает плотина – она остановится; прорвется плотина – вода снова потечет; в четырехугольном сосуде – она четырехугольна; в круглом – она кругла. Оттого, что вода так уступчива, она нужнее всего и сильнее всех! И запомни: побеждающий других – силен, а побеждающий самого себя – могуществен.

Такие нравоучительные речи горный отшельник произносил каждый день. Гоэмон впитывал их, как губка, – его уважение к старцу было безграничным. Стало оно таким после того, как ямабуси преподал юному синоби первый урок фехтования на мечах. Гоэмона тренировали и первый Учитель, и отец, и айн Хэнауке, но никто из них и близко не стоял рядом с ямабусе в искусстве обращения с ниндзя-то. Несмотря на весьма преклонный возраст, он отлично стрелял из лука, а уж как владел нагинатой[40], просто залюбуешься.

Для Гоэмона упражнения с нагинатой были сущим наказанием. Может, потому, что он не имел большого опыта обращения с ней, так как в школе ниндзюцу Ига-рю к нагинате относились довольно прохладно. Скорее всего, из-за того, что в клане Хаттори не нашлось учителя, большого мастера владения этим оружием, которое очень любили самураи. Конечно, Гоэмон мог от него защищаться вполне эффективно, но использовать нагинату в бою он бы поостерегся.

Клинок ниндзя-то получился потрясающе красивым. Так решил Гоэмон. Но и сам мастер своим творением был доволен. По всей длине меча шла волнистая линия, отделяющая темное закаленное лезвие от более светлой части со стороны обуха. А затем начался процесс шлифовки и полировки. Он длился почти неделю.

Сначала ямабуси обрабатывал меч на ножном шлифовальном круге. Когда грубая шлифовка была закончена, он достал из котла с водой точильный камень, сел лицом на восток, положил точилку на правое бедро и стал водить по ней боковой стороной меча. За этой работой ямабуси провел почти два дня. А потом он приступил к полировке. Гоэмон замаялся наблюдать за этим длинным и нудным процессом. Его тренировки и медитации, конечно же, не отменялись, но он в течение дня находил время, чтобы полюбоваться клинком, который постепенно приобретал зеркальный блеск. В конечной стадии обработки меча старик приклеил к подушечкам пальцев крохотные точильные камни и даже не полировал, а просто гладил зеркальную поверхность клинка.

Рукоять меча ямабуси сначала обернул акульей кожей, затем закрыл сверху хорошо выделанной оленьей кожей и оплел черным шнуром. Шершавая акулья кожа от воды сильно разбухала, поэтому старик защитил ее оленьей, которая от сырости сжималась. Ножны старик сделал из двух дощечек магнолии – это дерево, хорошо высушенное, было очень прочным. Склеив две половинки ножен рыбьим клеем, он обтянул их оленьей кожей, скрепил металлическим кольцом, плотно приладил кодзири и покрыл все черным водонепроницаемым лаком в несколько слоев.

– Готово! – наконец сказал ямабуси с огромным облегчением, когда лак высох, и он прикрепил к ножнам длинный шнур – сагэо.

У Гоэмона сердце заколотилось, как бычий хвост. Он почувствовал необычайное волнение. Юный синоби встал на одно колено, низко опустив голову, и ямабуси протянул ему меч. Гоэмон с трепетом взял оружие и сказал:

– Сэнсэй, моя благодарность вам не знает границ!

Ямабуси снисходительно улыбнулся и ответил:

– И плохому кузнецу случается выковать хороший меч. Но запомни главное: тигр бережет свою шкуру, а человек – имя. Не посрами его.

– Клянусь Хатиманом – не посрамлю!

– А теперь попробуй, как меч примет твоя рука. – Тут мастер нахмурился. – Бывали случаи, когда меч отвергал человека, не слушался его.

Гоэмон закрепил меч на спине, как и положено синоби-лазутчику, и молниеносным движением выхватил его из ножен, срубив при этом без замаха древесную ветку. Это искусство фехтования называлось иай-дзюцу. Сложнее упражнений трудно было придумать. Перейти от расслабленного состояния к мгновенной атаке, притом из неудобного положения, чаще всего сидя, да еще и поразить противника первым ударом мог только настоящий мастер фехтования. Клинок в таком случае должен был двигаться со скоростью хвоста белой трясогузки-сэкирэй. Иначе противник сможет уклониться или избежать удара каким-то другим образом. Обычно такой удар не оставлял никаких шансов противнику.

Ниндзя-то был прекрасно сбалансирован, отзывался на каждое движение кисти и казался продолжением руки. Гоэмон вертелся волчком, сражаясь с воображаемым противником, и хорошо полированный клинок пускал во все стороны зайчики, благо солнце уже вышло из-за туч и туман над вершинами гор начал рассеиваться.

Глава 6

Португалец

Португалец появился, когда Гоэмон овладевал наиболее сложным из того, чему его учил горный отшельник – искусством сюгэндо. Ямабуси уверял, что самое высшее оружие – это именно сюгэндо: смертоносные проклятия. Те, на кого они направлены, обязательно умирают или лишаются духовных сил и становятся людьми-растениями. Сотни заклинаний сюгэндо не мог вместить даже объемистый и чистый мозг юного синоби. Гоэмону казалось, что это выше его сил и возможностей, но ямабуси был настойчив, и ему приходилось заниматься какой-то чепухой, которая не вмещалась в сознании.

Он покрывал все тело черной краской, которая плохо смывалась, окрашивал в черный цвет одежду и белье. Но этим дело не ограничивалось. Приходилось чернить еще и зубы, чтобы стать совсем похожим на демона. Однако, если перекрасить внешность было не очень сложно, то превратить свое сердца в сердце злобного демона Гоэмону никак не удавалось. Конечно, он не говорил это Учителю, но во время занятий по колдовскому сюгэндо чувствовал себя неуютно.

Первым делом из глины изготавливалась кукла, и гёдзя (так именовался тот, кто занимался колдовством), обращаясь к кукле, называл имя человека, на которого направлялось проклятие, и произносил заклинания. Повторяя: «Не убить ли мне тебя?», гёдзя цеплял куклу крюком, вкладывая в это действо всю свою ненависть и злобу, затем помещал ее в печь, зажигал огонь и, когда кукла загоралась, разрубал ее мечом, произнося заклинания.

Для казни куклы использовались пираксиму, ядовитые породы деревьев с колючками, издающие при горении неприятный запах и сгорающие с громким треском. Для жертвоприношения, совершаемого во время этого ритуала, бралось гниющее мясо, и все действо проводили в грязной обстановке, от которой Гоэмона выворачивало наизнанку. К тому же у него не было врагов, и он не испытывал злобы ни к одному человеку в Хондо.

К радости юного синоби, в этот день ему не пришлось ни перекрашиваться в демона, ни лепить куклу, ни тем более палить костер и совершать жертвоприношение отвратительно пахнущей дохлятиной. Так приказал Учитель. Гоэмон лишь многократно повторял заклинания, которые нужно знать назубок. Ни в коем случае нельзя было путать порядок слов в заклинании (они были разными для разных случаев) и уж тем более записывать их на бумаге, иначе проклятие могло обратиться против самого гёдзя.

Когда солнце уже коснулось вершин дальних гор, где-то внизу, на тропе, которая вела к пещере ямабуси, раздались шаги, и Гоэмон, обладавший потрясающим слухом, мигом схватился за оружие. Однако горный отшельник, который в задумчивости созерцал радугу, которая образовалась от мелкой водяной пыли водопада, подсвеченной лучами заходящего солнца, был совершенно спокоен. Вряд ли он не слышал подозрительных шорохов в зарослях; скорее всего, ямабуси знал, что вскоре появятся гости.

Так оно и случилось. Вначале на плато появился знакомый Гоэмону гэнин из клана Хаттори, который вежливо раскланялся с ямабуси, а затем двое его помощников едва ли не силком затащили наверх человека с мешком на голове. Видимо, это пленник, решил Гоэмон. В этом не было ничего необычного; для ниндзя умыкнуть кого-нибудь не представлялось сложной задачей (хотя, если смотреть с другой стороны, зачем этот человек понадобился ямабуси?).

Но больше всего Гоэмона смутила и позабавила одежда неизвестного. Она явно была чужеземного кроя. Какие-то нелепые, словно надутые, штаны, едва прикрывавшие колени, чулки в дырках (лезть на крутую гору через кустарники – не мед), приталенный кафтан с узкими рукавами, украшенный цепочками и множеством больших латунных пуговиц, огромный белый воротник размером с колесо тележки, уложенный хитрыми складками, войлочная шляпа, похожая на перевернутую вверх дном вазу для цветов, и громоздкие кожаные башмаки с огромными пряжками. Такой наряд больше подходил огородному пугалу, нежели человеку, тем более – воину.

И уж совсем он удивился, когда старший из синоби сказал, снова кланяясь ямабуси:

– Икокудзин[41] доставлен вам по приказанию дзёнина. И это тоже…

Он поднял руку, и второй синоби почтительно передал старику аркебузу. Гоэмон уже знал, что она собой представляет, и даже несколько раз стрелял (притом исключительно скверно) – в школе ниндзюцу учили обращаться и с огнестрельным оружием. Однако большого опыта стрельбы у него не было. В клане Хаттори считали, что лазутчик просто не в состоянии таскать с собой такую тяжелую и неудобную во всех отношениях железку. Но знать принципы стрельбы из аркебузы ученики школы Ига-рю были обязаны.

Огнестрельное оружие стоило очень дорого, дороже катан великих мастеров. Поэтому применялось только самураями на службе сёгуна и владетельных даймё, которые были в состоянии заплатить за него кучу денег. Японцы называли аркебузы «тэппо» или «хинава-дзю» – фитильное ружье. А иногда «танэгасима» – по названию провинции, из которой началось распространение аркебуз по Хондо.

Даймё Танэгасимы, происходивший из рода Симадзу, приобрел у намбандзинов две аркебузы за огромные деньги и отдал их своему главному кузнецу-оружейнику, чтобы тот скопировал. Однако мастера поставили в тупик несколько технических вопросов. Спустя полгода на Танэгасиму зашло очередное португальское судно, и князю пришлось отдать капитану свою семнадцатилетнюю дочь, чтобы получить несколько уроков оружейного дела. Вскоре мастера даймё стали изготавливать аркебузы, мало чем уступающие ружьям намбандзинов.

Оружие явно изготовил японский мастер, потому что ствол был покрыт тонким серебряным узором. Тщательно отполированное и инкрустированное ложе из красного дуба доходило почти до дульного среза. Похоже, аркебузу делали в мастерской города Сакаи, потому что ствол был восьмигранным и заканчивался раструбом. Оружейники из Сакаи славились качеством ружейных замков, но в особенности латунными и серебряными чеканными украшениями – на аркебузе их было больше, чем нужно. Не исключено, что оружие готовилось для торжественных случаев. Обычно такую аркебузу несли впереди процессии, которую возглавлял владетельный даймё, чтобы подчеркнуть его богатство и значимость.

Конечно же, синоби аркебузу не покупали. Они умыкнули ее, как и намбандзина. Это было не воровство, а скорее подвиг. Ведь окажись они в руках стражников князя, владельца оружия, с них содрали бы кожу.

Синоби, испив чаю, – чайная церемония в данном случае считалась платой за их труды, – убрались восвояси. Все это время пленник сидел на камне, как истукан, даже не шелохнувшись и ни разу не подав голос. Гоэмон предположил, что его опоили настоем, заставлявшим человека быть покорным и молчаливым. Когда ямабуси снял мешок с головы идзина (Гоэмон решил называть его именно так – попроще), юный синоби утвердился в своем мнении – глаза пленника были мертвыми, ничего не выражающими.

Ямабуси быстро приготовил отвар и дал его выпить бедолаге. Именно бедолаге; Гоэмон знал, что человек в таком состоянии испытывает огромные мучения. И не от боли, а от понимания того, что он практически живой труп: все видит, все слышит, все ощущает, мыслит, ходит, но не может сказать ни слова и покорно, без колебаний, делает все, что ему прикажут. Даже если это будет прыжок в пропасть.

Спустя какое-то время бледные щеки португальца порозовели, взгляд стал осмысленным, и он, обращаясь к ямабуси, произнес лишь одно слово по-японски, потому что язык ему пока был не очень послушным:

– Зачем?..

– Ваши похитители были не очень любезны, – ответил старик и поклонился. – Прошу простить их, господин. А вот зачем вы здесь, я расскажу… чуть позже. Но вы не волнуйтесь – никто вам не причинит ни малейшего вреда. Даже наоборот – вы будете щедро вознаграждены. Как вас зовут?

– Жуан Родригеш да Силва. Можете называть просто – сеньор да Силва.

– Пусть будет так. А пока прошу отобедать. Небось за дорогу вы здорово проголодались.

– Не сказал бы… – буркнул португалец, постепенно приобретая душевное равновесие; ему и впрямь на узких горных тропах над пропастями под конвоем сущих дьяволов было не до еды.

Он хорошо понимал все, что ему говорил ямабуси, но его японский язык был отвратительным, с грубым варварским акцентом.

Поев (между прочим, с большим аппетитом) и испив чаю, который явно был ему не по душе, но положение обязывало быть вежливым к гостеприимному хозяину, да Силва вопросительно посмотрел на ямабуси. Тот понял безмолвный вопрос и сказал:

– Вам нужно обучить этого мальчика языкам и обычаям, которые бытуют на вашей родине.

– И ради этого стоило меня похищать?! – искренне удивился португалец. – В Кагосиме есть школа для детей Чипангу[42], которую основал сам преподобный Франсиско Ксавье. Там они учат и наш язык, и основы нашей веры.

– Согласитесь, сеньор да Силва, что в чужой дом со своим чайником идти как-то неприлично, – мягко ответил ямабуси. – Каждый народ имеет право исповедовать веру отцов, а саженец дерева в чужой стране приживается с трудом и чаще всего гибнет. Но мы не будем обсуждать вопросы веры и решение сёгуна. Он наш правитель и имеет право поступать по своему уразумению. А мы должны подчиняться. Так вот, я думаю, что вы будете для этого мальчика (его зовут Гоэмон) гораздо лучшим учителем, нежели христианские проповедники.

– Зря вы так думаете, – брякнул да Силва. – У меня нет никаких способностей к наставничеству. Я всего лишь штурман корабля, морской бродяга. Кстати, меня будут искать, и вы понесете наказание за мое похищение.

– А кто вам сказал, что вас будут искать?

– Наша миссия и все португальские суда, которые приходят в Чипангу, находятся под защитой самого сёгуна!

– Это верно, – легко согласился ямабуси. – Не спорю, так оно и есть. Но все дело в том, что ваши друзья уже давно вас оплакали…

– Как это?! – оторопел да Силва.

– Надеюсь, вы помните, где находились, когда вас… м-м… пригласили посетить мою скромную обитель?

– Как не помнить… – буркнул португалец. – Девочки у вас – что надо. Чертовски умные, а когда надо – очень резвые.

– К несчастью, дом, где обитали упомянутые вами гейши, сгорел, и в огне погибли на только «девочки», как их называет ваша милость, но и вы сами. Да-да, вот такое горе…

– Но я ведь вот он, живой!

– Это вам так кажется. Официально вы уже на том свете. Бумага о столь печальном происшествии, заверенная в бакуфу, – канцелярии нашего правительства, уже плывет на судне, где вы служили штурманом, к берегам вашей родины.

Португалец долго смотрел на ямабуси, переваривая новость, а затем спросил упавшим голосом (видимо, до него кое-что дошло):

– А как с моим телом?

– Нашли, – «успокоил» его старик. – Вместе с оружием и полным кошельком. Вот только ваш труп сильно обгорел, да и одежда вся истлела, так что опознать вас не смогла бы и родная мать.

– Негодяи! – злобно процедил сквозь зубы да Силва.

– Ну почему же? Совсем даже наоборот. Вы ведь хотите разбогатеть? Можете не отвечать; я уверен, что ответ будет положительным. Если вам удастся обучить Гоэмона языкам вашей родины, то вы получите свободу и много золотых монет.

С этими словами горный отшельник достал довольно объемистый кошелек и открыл его перед португальцем. Там и впрямь лежали золотые монеты даймё Такеды, правителя провинции Каи, номиналом в один рё[43]. В глазах да Силвы появился хищный блеск, который он тут же потушил своими длинными бархатистыми веками.

– Так вы согласны? – спросил отшельник.

Впрочем, это был не вопрос, а скорее утверждение. Ямабуси внимательно следил за реакцией португальца на его предложение и заметил жадность во взгляде, которую пленник бросил на кошелек. Из этих наблюдений он утвердился во мнении, что «южные варвары» подвержены тем же слабостям, что и жители Хондо, притом в гораздо большей степени.

– Сделаю все, что в моих силах, – мрачно ответил португалец, с сомнением кинув взгляд на Гоэмона.

Похоже, юный синоби не впечатлил да Силву: худой, как щепка, низкорослый и сидит молча в сторонке, внимательно рассматривая разбросанные перед ним белые камешки, словно разговор его не касается. Знал бы португалец, какие мышцы и какая сила спрятаны под невзрачным кимоно подростка…

Гоэмон и впрямь слушал разговор вполуха. Он гадал. Гаданию его научила Морико, его мать, притом для гадания все подходило: и петушиные бои, и кости животных, и перья птиц, и остатки заварки, и рыбьи внутренности, и даже простые камешки, если под рукой не находилось ничего другого. Тихо пробормотав заклинание, Гоэмон бросил камешки и теперь пристально разглядывал образовавшийся на зеленой траве белый узор, стараясь осмыслить его значение. Он гадал на пленника-идзина.

По всему выходило, что этот человек может быть весьма полезным Гоэмону, а с другой стороны, юному синоби грозила опасность, связанная с пленником. В чем она заключалась, камешки, конечно же, не могли поведать. Но тревожное предчувствие какой-то напасти, возможно, в отдаленном будущем, если судить по камешку, который откатился за пределы воображаемого круга, угнездилось внутри Гоэмона, как глубокая заноза в пятке: пока не ходишь – все хорошо, как только отправился в путь, она тут же о себе дает знать.

В общем, с идзином нужно держать ухо востро, решил юный синоби, и на том упрятал все свои сомнения и колебания в глубокий сундук терпения. Решил Учитель, что он должен выучить язык заморских варваров, значит, так и должно. И он приложит к этому максимум усилий и большое усердие…

Португалец поражался, с каким напором «заморыш» – так он мысленно называл Гоэмона – принялся за учебу. Память у подростка была потрясающей. Вскоре он изучил весь словарный запас португальца и довольно успешно начал складывать слова в предложения, которые постепенно приобретали необходимый смысл. Он уже мог часами беседовать на португальском с да Силва, причем пленник неожиданно для себя сделал потрясающее открытие: «заморыш» мыслит куда лучше, нежели самые грамотные матросы из команды его судна!

Чтобы утвердиться в этом выводе, Жуан да Силва попросил Гоэмона как можно детальней ознакомить его с бытом и верованиями народа Чипангу. Это был честный обмен, потому как сам португалец рассказывал о своей родине и Европе все без утайки. При этом он старался больше говорить по-японски, чтобы улучшить свое познания в чужом языке. В этом случае уже Гоэмон выступал в качестве учителя, поправляя акцент и подсказывая нужные слова. И нужно отметить, что вскоре да Силва узнал про Чипангу гораздо больше, нежели об этой диковинной стране рассказывали монахи-доминиканцы, которых привел с собой иезуит и папский нунций Франсиско Ксавье, а также капитаны португальских судов, которых больше интересовали портовые девушки легкого поведения, нежели уклад жизни народа, с которым они торговали.

Когда юный синоби начал говорить на португальском вполне сносно, Жуан да Силва принялся учить его латыни, объяснив, что знание этого языка поможет ему общаться с жителями не только Португалии, но и всей Европы. Штурман почему-то решил, что Гоэмона определили к нему в обучение, потому что решили сделать подростка купцом. А то, что его умыкнули, да Силва отнес на варварские нравы желтолицых.

Занимался он с Гоэмоном всегда после полудня. Португалец знал, что подросток поднимался очень рано, едва забрезжит рассвет, а потом куда-то уходил, но куда именно, он не имел понятия. А юный синоби не прекращал тренировки. С каждым днем нагрузки на него все возрастали и возрастали, но он не жаловался и стоически терпел все, что преподносил ему ямабуси. Он спускался вниз, к горному озеру, чтобы там медитировать, а затем сражался с невидимыми противниками, пуская в ход все свое уже недюжинное мастерство.

Со стороны это выглядело странно. Подросток метался по ложбине со скоростью ураганного ветра, иногда забираясь на деревья и уподобляясь обезьяне, перебирался с ветки на ветку, иногда совсем исчезая, будто растворяясь в зеленых древесных кронах. На берегу озера появились и странные камни, расколотые пополам. Это Гоэмон упражнялся в тамэсивари. Он колотил камни ребром ладони так лихо, будто это были орехи.

По вечерам Жуан да Силва выступал в качестве проповедника. Ему никто не мешал молиться, и спустя какое-то время он загорелся наставить косоглазых «варваров» на путь истинный. Португалец долго и пространно рассказывал о своем главном божестве, которое японцы выговаривали как Дзэсусу Кирисито, а ямабуси и Гоэмон внимательно слушали, переваривая сказанное пленником каждый по-своему.

Горный отшельник старался найти в чужеземной вере прорехи, чтобы потом использовать их при надобности в диспуте. А юный синоби внимал словам да Силвы с более практичных позиций. Он хотел проникнуть в мозг идзина, чтобы в будущем использовать его веру с пользой для дела. Он даже выучил наизусть несколько молитв, чем привел Жуана да Силву в неописуемое восхищение. Португалец решил, что Слово Божье, которое он принес (пусть и не по своей воле) в эту дикую горную глушь, нашло отклик в душе хотя бы юного японца (по поводу старика у него были большие сомнения). А значит, Господь простит ему все его прегрешения, коих накопилось мешок и маленькая тележка, так как он не гнушался и пиратским промыслом, где жалость находилась в последнем ряду человеческих добродетелей.

Диспуты ямабуси и португальца на богословские темы случались нередко, в основном по вечерам, когда ночная прохлада заставляла жаться поближе к костру, а рой искр будил воображение и вызывал повышенное красноречие.

– Христианство можно назвать верой слова… – Ямабуси неторопливо прихлебывал ароматный чай, которому вода из горного потока придавала неповторимый вкус. – Это вы так сказали – «вначале было Слово». Слово – основа ваших богослужений и таинств. Слово – это молитва. Именно благодаря слову ваших проповедников люди обращаются в веру Дзэсусу Кирисито. У нас все по-иному. Вам никто не будет рассказывать о вечном блаженстве, которое ждет приобщившихся к таинствам веры. Зачем? Если есть красивые цветы, то пчелы прилетают сами, если есть прекрасное озеро, то птицы сами садятся на его поверхность.

– Человек по своей природе ленив, глуп и погряз в грехах, – отвечал да Силва. – Наши пастыри просто и доступно объясняют, что такое добро, что такое зло и что такое истина. Для этого и нужно Слово.

– Истина – это слово, придуманное людьми, и оно имеет только тот смысл, который они в него вкладывают. Наша вера не отвечает на вопрос, что такое истина, она отвечает на вопрос, как можно постичь истину. А путей познания истины очень много.

– Цель христианина – спасти свою душу. А в вашей вере главное – достичь какого-то просветления. – Тут португалец поморщился, словно на него пахнуло нечистотами. – Более того – вы вообще считаете, что у человека нет души! С точки зрения нашей веры, это большой грех.

– В вашей вере чересчур большое значение имеет страх человека перед Богом за свои грехи. Но в вечном страхе нельзя быть, это противно человеческой природе. Вы говорили, что человек, который принимает Дзэсусу Кирисито в своем сердце, не боится ничего, даже смерти, ведь все в руках Божьих, даже смерть. Но мы не боимся смерти изначально. Как я могу ее бояться, если знаю, что самое главное во мне не имеет ни начала, ни конца и не может быть разрушено смертью. Именно знаю, а не верю.

– Все это казуистика! – раздраженно ответил да Силва. – Душа в христианской вере тоже вечная.

– Странно…

– Что именно?

– Почему называют вечным то, что имеет начало, но не имеет конца? Получается, что однажды в этом мире появляется душа, которая живет в человеческом теле несколько десятилетий, а затем, уже навечно, уходит в какой-то другой мир, о котором ничего неизвестно. У нас есть другое понятие – ум. Который существует и будет существовать всегда, который не был рожден и поэтому не может умереть.

– А как быть с теми, кто рождается вообще без ума? – насмешливо спросил португалец.

– Все объясняется очень просто. Да, некоторые люди изначально получают все: хорошее здоровье, богатство, прекрасную внешность, добрых и любящих родителей, не прилагая к этому никаких усилий. А у других нет даже шанса выбраться из того болота, в которое они попали при рождении. В том числе и у тех, кто рожден с разными физическими отклонениями. Если все случается по Божьему разумению, то почему люди начинают жизнь в таких неравных условиях? Где справедливость? Вы однажды говорили, что не нужно об этом думать, ведь все в руках Бога. А вот по нашей вере человек сам создает свою жизнь прошлыми мыслями, словами и делами. Так говорил Будда. А еще он сказал: «Если вы хотите знать, что вы делали в вашей прошлой жизни, посмотрите на свое теперешнее состояние, если вы хотите знать свое будущее состояние, посмотрите на свои сегодняшние действия». Человек – творец своей судьбы.

– Получается, что ваша вера отвергает существование верховного существа – Бога?

– Отнюдь. У нас есть много разных божеств.

– Но кто-то же ими управляет! Как я понимаю, ваш Будда – это не совсем Бог. Представляю, что будет с кораблем, на котором нет ни капитана, ни штурмана… Первый же скалистый риф во время шторма – и команда окажется на дне.

Гоэмон слушал эти разговоры, и в голове у него царил сумбур. Он мало что понимал в этих теологических спорах. Юный синоби больше любил, когда португалец начинал рассказывать о морских сражениях, в частности, с японскими пиратами вако, в которых он участвовал. И не только участвовал, но и совершал эпические подвиги. При этом да Силва весьма пренебрежительно отзывался о вако. Мало того, он вообще был невысокого мнения о воинских способностях китайцев и жителей Чипангу. Тогда ямабуси, хитро улыбаясь, однажды сказал:

– Я так понимаю, вы большой мастер меча…

– Ха! – воскликнул да Силва. – Моим учителем фехтования был сам непревзойденный Ахилле Мароццо из Болоньи! Смею заверить вас, я был одним из лучших его учеников.

– Что ж, у вас есть возможность продемонстрировать ваше высокое мастерство. Конечно, мечи будут учебные, деревянные, но это не помеха для настоящего мастера.

– Вы хотите сказать, что мне придется сражаться с вами?! – удивился да Силва.

– Нет, что вы, я слишком стар для таких дел… – (При этих словах Гоэмон едва сдержался, чтобы не рассмеяться.) – А вот мой мальчик, – ямабуси указал на юного синоби, – может составить вам компанию.

– Ваш слуга умеет обращаться с оружием?

Жуан да Силва почему-то утвердился во мнении, что Гоэмон не только находится в ранге ученика, но еще и прислуживает старику. Собственно говоря, почти так оно и было. Обязанностей у подростка и впрямь хватало. Он носил воду, заготавливал дрова, разжигал костер, готовил заварку, долго и тщательно перетирая сухие листики зеленого чая, убирал в пещере, чинил ветхое рубище горного отшельника и при этом постоянно низко (как казалось португальцу – униженно) кланялся старику.

– Немного, – снова улыбнулся старец, словно не заметив, что идзин оскорбил Гоэмона, назвав его слугой. – Надеюсь, вы сможете научить его некоторым приемам.

«Скорее проучить…», – надменно подумал да Силва; он действительно хорошо владел холодным оружием, что не раз доказывал в сражениях.

У ямабуси имелись боккены разных размеров; на этот раз он вручил португальцу и Гоэмону деревянные мечи, в точности повторяющие размеры и очертания самурайской катаны.

– Ну-ка, ну-ка… – Португалец несколько раз с видимым удовольствием махнул деревяшкой, разминая предплечье. – Годится.

Он нависал над Гоэмоном, который принял низкую стойку, как гора.

– Начнем? – спросил да Силва.

– Да, господин, – с подчеркнутым уважением ответил подросток.

Едва он это сказал, как португалец обрушил на него вихрь ударов. Казалось, что против такого напора никто не может устоять, тем более щуплый подросток. Жуан да Силва и впрямь владел мечом весьма недурно, отметил про себя Гоэмон. Но разве мог европеец, тем более не сухопутный ратник, а моряк, для которого упражнения с мечом – не насущная необходимость, а в больше мере забава, сражаться наравне с ниндзя, которого приучали владеть разнообразным оружием едва ли не с колыбели?

Выдержав первый натиск в защите, в основном уклоняясь и отбивая лихие наскоки португальца, Гоэмон неожиданно изменил стойку, и, каким-то хитрым маневром оказавшись сбоку от своего противника, врубил ему боккеном по ребрам, не придерживая руку. Все-таки его уязвили слова идзина, который назвал Гоэмона слугой.

Португалец отскочил, охнул и покривился от боли; а затем удивился. Он никак не ожидал от мальчишки такой прыти. Нужно быть осторожней и изменить ритм, решил да Силва. Этот чертенок и впрямь неплохо машет свой палкой. Однако Гоэмон не дал ему времени построить ход поединка по-новому. В него словно вселился демон. Теперь уже португальцу приходилось отражать невероятно точные и частые удары Гоэмона, с которыми он справлялся до поры до времени, притом с большими трудами.

Финал наступил быстро: подросток вдруг выпрыгнул едва ли не выше головы португальца и с диким криком нанес удар боккеном по горлу. Впрочем, он не ударил, а всего лишь погладил шею да Силвы, но бывалый вояка низко ему поклонился и сказал:

– Достаточно. Я побежден. Поздравляю. Должен признаться, лучшего мастера, чем вы, юноша, мне еще не доводилось встречать.

Ответив поклоном на поклон, Гоэмон скромно удалился готовить чай. Он был доволен собой. Ему очень хотелось сказать португальцу, что во время схватки он мог убить его несколько раз, но юный синоби сдержался.

Ямабуси сидел на камне с непроницаемым лицом и глядел на дальние горы. Но в его глазах плясали веселые искорки. Он был доволен не меньше, чем его ученик.

Глава 7

В тени креста

Гоэмон с большим интересом наблюдал за паучьими боями. Они проходили на рынке Кагосимы – оживленного портового города, служившего резиденцией знатного самурайского рода Симадзу. Город располагался в бухте среди холмов. Он был нарезан на неравные кварталы небольшими многочисленными реками, впадающими в залив, а над бухтой высился конус огромного вулкана Сакурадзима, который время от временами начинал дымиться, и тогда землетрясения выгоняли жителей Кагосимы на улицы.

Город Кагосима славился своей керамикой и пляжами из черного вулканического песка. Сюда приезжали лечиться больные и увечные самураи, чтобы принимать целебные песочные ванны – санумуси. Гоэмона забавляло зрелище человеческих голов, которые торчали из песка, словно капустные кочаны. Они располагались правильными рядами – даже зарывшись по шею в горячий песок, самураи соблюдали военный строй.

Но еще большей известностью владения даймё Симадзу среди простых японцев стали пользоваться из-за паучьих боев. На них приходили смотреть и стар, и млад, и купцы, и путешественники, и португальские моряки, для которых в Чипангу все было в диковинку, а уж сражения пауков – тем более. Паучьи бои начали завоевывать почитателей даже среди самураев – кто-то из военачальников решил, что это зрелище поднимает боевой дух солдат. Так это или нет, точно утверждать нельзя, однако избавиться от дурных мыслей и расслабиться перед жестоким сражением, глядя на поединки пауков, вполне можно было.

Первыми в качестве разминки сражались небольшие черные паучки-прыгуны. Они очень напоминали борцов сумо – так же высоко, с угрозой, поднимали поочередно длинные конечности кверху, чтобы казаться крупнее, так же двигались на дощечке по кругу, сторожа каждое движение противника, а затем бросались друг на друга, стараясь вытолкнуть с «ристалища». При этом, естественно, в ход шли самые разные приемы, вплоть до болезненных укусов.

Затем наступил черед серьезных схваток. Здесь уже владельцу паука-победителя полагался серьезный денежный приз, а зрители заключали пари и горячились так, словно от того, какой паук окажется победителем, зависела чья-то жизнь. Теперь в качестве поля битвы выступала обычная неокоренная древесная ветка длиной в два сяку, закрепленная одним концом в стойке.

Что касается самих бойцов, то они впечатляли размерами. По сравнению с ними пауки-прыгуны казались малявками. На черных туловищах этих пауков виднелись поперечные или продольные ярко-желтые полосы, которые указывали, что они ядовитые. Своей раскраской эти пауки напоминали самураев в воинском облачении и дрались они всегда ожесточенно.

Тем не менее Гоэмон смотрел на захватывающее зрелище вполглаза. Его больше интересовал христианский священник в черной сутане, который присоединился к зевакам и смотрел на бои пауков с огромным интересом. Для него это было в новинку – языческая экзотика. Юноша знал, что где-то рядом со священником находится один из синоби, обладающий непревзойденной ловкостью рук. Он должен был украсть кошелек святого отца, глубоко упрятанный под сутаной. Иезуит, которого звали Комэ ди Торрес, был настоятелем католического храма, построенного на средства даймё Симадзу Такахиса в Кагосиме.

Сутана на священнике была новенькой, с иголочки, сшитая из недорогого, но прочного материала. Гоэмон ухмыльнулся, вспомнив рассказ Жуана да Силвы о вояже преподобного Франсиско Ксавье в Киото. Он надеялся получить аудиенцию у императора или сёгуна и, заручившись их поддержкой, развернуть миссионерскую деятельность по всей Чипангу. Но его надеждам не суждено было осуществиться. То, что он увидел, неприятно поразило преподобного. Вместо роскошных дворцов, выложенных золотом и драгоценными камнями, как живописал какой-то венецианский путешественник, побывавший в Срединной империи и наслушавшийся там сказок о Нихон, Франсиско Ксавье увидел груды развалин и пепелища – следы недавней войны и пожарищ, дотла уничтоживших столицу, которая представляла собой почти полностью вымерший город.

Чтобы расположить императора к своей персоне, Франсиско Ксавье вошел в столицу в облике нищенствующего монаха, надев на себя грязный дырявый мешок и подпоясавшись простой веревкой. В таком неприглядном виде он ходил по пустынным улицам Киото, рассчитывая вызвать у жителей столицы жалость к себе и интерес к своим проповедям. Но этого не произошло. Они не восприняли его обращения к ним, а внешний облик патера вызывал у них лишь чувство брезгливого отвращения. Пробыв в Киото одиннадцать дней, Ксавье вынужден был покинуть столицу, так и не добившись встречи ни с императором, ни с Асикага Ёситэру, юным сёгуном, ни с истинным правителем Нихон – советником сёгуна Хосокавой Харумато.

После этого всем иезуитам было предписано основательно изучить обычаи и нравы японцев, чтобы в будущем не попадать впросак, а в особенности тщательно следить за одеждой – жители Нихон, даже самые бедные, терпеть не могли грязь и неопрятных людей…

В сражении пауков наступил самый ответственный момент. Толстая самка паука с тремя полосами на спинке – две ярко-желтые и одна (ближе к голове) белая – победила всех своих соперников и вступила в бой с пауком-самцом немалых размеров, у которого характер и впрямь был самурайский. Только полоски у него были не поперек спины, а вдоль, и всего две, хотя и ядовито-желтые. Он тоже выиграл много схваток, бросаясь в бой без подготовки, – своего рода ритуального танца – нимало не заботясь о последствиях своего поступка, и все время выигрывал, вгрызаясь ядовитыми жвалами в тело противника.

Но с боевой самкой такие номера не проходили. Холодно поблескивая глазами, – их у нее было восемь – она встречала самца-самурая довольно неожиданно – мигом сплетала на его пути крепкую паутину. Паук пытался подобраться к ней и так, и эдак, но все время его встречали клейкие и очень прочные нити, готовые в любой момент сплестись в смирительную рубашку.

Такая тактика боя несколько озадачила паука, что сказалось на его быстроте. Со стороны даже могло показаться, что он начал задумываться, прежде чем совершить очередной лихой наскок на предполагаемую жертву. Зрители неистовствовали; на эту пару было заключено слишком много крупных пари, и каждый из любителей паучьих боев мечтал о том, что именно ему улыбнется удача. Комэ ди Торрес едва не поддался искушению поставить небольшую сумму на какого-нибудь паука, но все-таки сдержался, однако зрелище, от которого так и несло духом язычества, ему понравилось, и он был поглощен им всецело.

Все шло к тому, что самка победит своего противника. Она совсем сбила его с толку своей защитой. Наконец паук, изрядно разозлившись, бросился вперед в образовавшееся окошко в «щите», который сплела самка, и попался – отверстие оказалось примитивной ловушкой. Паучиха мигом набросила на него аркан и закрепила концы нити, паук в ярости рванулся вперед, в то время как ему нужно было отступить, и в дальнейших событиях он уже исполнял роль сверчка, угодившего в паутину. С одной лишь разницей – паук и в спеленатом состоянии был чрезвычайно опасен. Малейшая неосторожность со стороны самки, и ей пришлось бы несладко; все-таки паук был сильнее ее и опаснее.

Что касается зрителей, то они неистовствовали. Бой получился просто выдающимся. Все глазели на древесную ветку – поле боя, не отрываясь. В этот момент с каждого из них можно было снять штаны, и никто этого не заметил бы.

Наконец и помощник Гоэмона явил ему свой лик. До этого сколько юноша ни приглядывался к толпе, но так и не смог его вычислить. Казалось, что ловкий синоби был бесплотным духом. Глядя на Гоэмона, он подмигнул ему, широко улыбаясь, – мол, все в порядке, твоя очередь выходить на сцену.

Гоэмон не стал тянуть; набросившись на синоби, как ястреб (при этом он едва не сшиб иезуита), он сцепился с ним, и великолепная парочка начала кататься по площади, награждая друг друга тумаками, притом очень увесистыми, если глядеть со стороны. На самом деле это была всего лишь имитация ударов, хотя после каждого из них противники охала да ахали.

Здесь нужно отметить, что Гоэмон все-таки получил фингал под глазом и несколько синяков на лице – так было уговорено заранее. Для его тренированного тела такие удары были просто легкими щелчками. А вдобавок к синякам и ссадинам он приготовил для Комэ ди Торреса еще один сюрприз. Когда кошелек оказался в руках Гоэмона, а мнимый вор вырвался из его цепких объятий и дал деру, юноша раскусил наполненный свежей кровью рыбий пузырь (который держал во рту) и размазал ее по лицу.

– Господин, это ваше, – сказал Гоэмон, с поклоном протягивая иезуиту его кошелек. – Вор пытался вас обокрасть…

Комэ ди Торрес был поражен – какой честный малый! Но как сильно он пострадал! Иезуит от всей души поблагодарил Гоэмона за его благородный поступок. А благодарить и впрямь было за что – в кошельке лежала крупная сумма в золоте, которую прислали из католической миссии в Гоа[44]. Достав из тайников сутаны кусок ткани, исполнявшей роль носового платка (в Кагосиме всегда было влажно и душно, и Комэ ди Торрес сильно потел), он занялся лицом благородного юноши.

Во время этого занятия у него вдруг прорезалась интересная мысль: «А не предложить ли бедному малому (судя по одежде, юноша был близок к нищете) место слуги?» До недавнего времени в услужении у Комэ ди Торреса находился японец средних лет, который с горем пополам изъяснялся на португальском и который добросовестно исполнял все хозяйские дела как в доме миссионера, так и в церкви. Но несколько дней назад со слугой случилась беда: он решил искупаться в шторм, заплыл слишком далеко и утонул. По правде говоря, волнение было небольшим, и плавал слуга превосходно, да, видать, Господь рассудил по-своему.

Иезуит очень удивился бы, увидев исполнителя «Божьей воли». Это был все тот же ловкий воришка-синоби. Слуга Комэ ди Торреса сильно мешал исполнению замысла ямабуси по успешному внедрению лазутчика клана Хаттори к португальцам, поэтому он должен был исчезнуть, притом безо всяких подозрений. Утонул, со всяким может случиться…

– Ты понимаешь наш язык? – на всякий случай спросил иезуит по-португальски.

Ему меньше всего хотелось, чтобы слуга, который постоянно путается под ногами, знал португальский язык – чужие уши в своем доме лучше не заводить. В крайнем случае слуга должен понимать всего несколько наиболее важных в услужении слов и фраз, которые он изучит поневоле. Глава миссии в Кагосиме всегда отличался осторожностью и старался не наделать таких глупостей, как преподобный Франсиско Ксавье, ныне покойный.

Ксавье, предшественник Комэ ди Торреса, считал, что японцы очень приятные в общении, в большинстве своем добрые и бесхитростные люди удивительной чести, которые ценят ее больше всего на свете. Однако, столкнувшись с действительностью, он понял, что это несколько не так. Правда, слишком поздно. Ничто человеческое японцам не было чуждо: и зависть, и месть, и стяжательство, и жадность, и властолюбие, и измена, и другие пороки. Правда, не в такой мере, как в Европе, – у Чипангу были свои особенности – тем не менее.

– Господин, простите, я не понял… – кланяясь, ответил Гоэмон, надев на себя маску честного и бесхитростного малого.

– Идем со мной, – успокоившись, иезуит приятно улыбнулся и перешел на японский. – Твоя одежда порвалась, нужно ее починить, да и голоден ты небось.

– Спасибо, господин, спасибо, я недавно ел, – ответил Гоэмон, при этом судорожно сглатывая голодную слюну.

Он был уверен, что Комэ ди Торрес, который смотрел на него острым проницательным взглядом, обязательно это заметит. Так оно и случилось. Иезуит снисходительно улыбнулся, – ох уж эти японцы! Гордости им точно не занимать – и сказал:

– Я настаиваю. Доброе дело не должно остаться без вознаграждения. А еще у меня есть предложение… – Комэ ди Торрес уже принял решение и решил не откладывать разговор в долгий ящик. – Если тебе нужна хорошая работа, то считай, что она у тебя уже есть. Мне требуется помощник. Ты будешь сыт, получишь новую одежду, свой угол, и я буду тебе платить. Конечно, не очень много, – добавил он поспешно, – наша церковь небогата…

Иезуит специально сказал, что ему нужен не слуга, а помощник. Он уже знал, что услужение чужестранцам не прельщает японцев. Для этого они слишком независимы. Служить можно и должно – императору, князьям и прочим высокопоставленным самураям, что считается высокой честью, но не «южным варварам», как называли жители Нихон португальцев.

Гоэмон для виду чуток поколебался, чтобы не потерять лицо (Комэ ди Торрес уже знал эту особенность японцев, поэтому колебания юноши принял снисходительно и повторил свое предложение), а затем с радостью согласился на предложение иезуита. Еще бы Гоэмону не радоваться – замысел ямабуси по внедрению лазутчика клана Хаттори в католическую миссию был исполнен без сучка и задоринки.

«Наблюдать издали бесполезно. Тебе нужно стать тенью намбандзина, – наущал ямабуси Гоэмона, когда они прощались (к тому времени уже было решено, что юный синоби должен внедриться в католическую миссию, расположенную в Кагосиме). – По здравому размышлению, самое удобное и безопасное место для наблюдения – в тени креста. Значит, сначала надо проникнуть в жилище намбандзина, а затем и в его мысли. Смотри, изучай, запоминай. Для нас важна каждая мелочь…»

Спустя месяц Гоэмон полностью обжился в доме иезуита. Слуга, который был до него, не очень утруждал себя уборкой помещений; его метелка не заглядывала в дальние углы и в неудобные места, где уже завелась паутина. Юный синоби буквально вылизал и дом, и церковь, которые заблистали, словно их покрыли лаком. Комэ ди Торрес не мог нарадоваться на нового слугу. Юноша, казалось, читал мысли иезуита и исполнял все с похвальной быстротой и скрупулезностью.

Для Гоэмона любое задание было по плечу. Обычно недоверчивый Комэ ди Торрес даже поручил ему покупать продукты. И был несколько озадачен, когда оказалось, что сумма, которую Гоэмон потратил на то количество съестного, что раньше закупал прежний слуга, оказалась почти на треть меньше. Видимо, часть денег прилипала к ладоням безвременно усопшего. После этого доверие иезуита к Гоэмону возросло многократно, и в их отношениях некоторая напряженность возникала лишь в одном вопросе – новый слуга оказался совершенно неспособен к восприятию португальского языка. Он выучил всего несколько слов, на которые мог откликаться даже умный пес.

Тем не менее новый слуга как-то умудрялся угадывать желания своего хозяина, и Комэ ди Торрес в конечном итоге успокоился, здраво рассудив, что и сам он не шибко разбирается в японском и может общаться со своей паствой в основном на бытовом уровне, что сказывалось на качестве проповедей.

Гоэмон, хорошо изучивший поведение идзинов на примере Жуана да Силвы, читал мысли хитроумного иезуита, словно самые простые иероглифы. При всей своей доброте (больше показной) иезуит был жаден, поэтому юноша покупал продукты у лавочника, которого клан Хаттори внедрил в Кагосиму в качестве лазутчика. Лавочник снизил ему цены до минимума. Этот ход оказался верным, и Гоэмон стал пользоваться полным доверием Комэ ди Торреса. Вскоре иезуит так привык к юноше, что Гоэмон и впрямь стал его тенью. Он сопровождал Комэ ди Торреса везде.

Иезуит страдал болями в пояснице, особенно в зимний период, ведь его дом, построенный по японскому образцу, не отапливался, и юноша порекомендовал своему хозяину купание в горячих источниках, которые находились неподалеку от селения Идзуми. Гоэмон знал, что многие старики после посещения источников бегали, как молодые, – вода в них обладала большой целительной силой. Комэ ди Торрес послушался своего слугу и был поражен эффектом от лечения в горячих источниках. Мало того, он еще и налюбовался всласть живописными окрестностями Идзуми, а также журавлями, которые прилетели сюда на зимовку. Иезуит испытал не только большое моральное удовлетворение, но избавился и от болей в спине, а Гоэмон получил щедрый подарок – новое кимоно и гета, деревянные сандалии, подогнанные по его ноге, что было дороже, нежели просто купить эту обувь у торговца.

Затем, уже летом, Комэ ди Торрес решил отправиться в район озера Икэда, где местные неофиты строили католическую церковь. Естественно, он взял с собой и Гоэмона. Услышав о поездке, юноша быстро сбегал на рынок, в кузнечную мастерскую, где ему выковали трезубую острогу. Заплатил он за нее из своих денег.

– Зачем? – удивленно спросил иезуит; острога было весьма приличного размера.

– Будем ловить большую рыбу, господин, – ответил Гоэмон.

Комэ ди Торрес недоуменно пожал плечами и на этом его разговор со слугой закончился. По приезде первый день выдался суматошным: нужно было внести изменения в план церкви, передать строителям немного денег, которые иезуит получил из Гоа на строительные дела, ну и, понятное дело, прочитать проповедь. Зато следующим утром святой отец решил отдохнуть от трудов праведных и отправился на озеро Икэда, красоты которого ему расписывал местный падре. С ним пошел и Гоэмон, прихватив свою острогу и большой мешок.

В качестве проводника с ними отправился новообращенный католик – старик, которого звали Такуми. Он был беден, как библейский Иов. Наверное, Такуми решил приобщиться к новой вере, чтобы хоть как-то поправить свое финансовое положение. По крайней мере, местный священник подкармливал бедолагу, что дорогого стоило. Когда Такуми был моложе, то владел горшечной мастерской, но его сгубила страсть к азартным играм, особенно к тем, которые власть запрещала. Как следствие он проиграл мастерскую, дом и все имущество, семья от него отказалась, и Такуми влачил жалкое существование.

По дороге Такуми рассказал легенду, которую он считал чистой правдой. Будто бы в озере живет чудовище по имени Исси. В давние времена на берегах озера паслась кобыла, которую звали Исси. Однажды самурай похитил у нее жеребенка, и Исси, вне себя от горя, прыгнула в озеро и превратилась в чудовищного зверя. С тех пор она прячется в мрачных глубинах, но иногда выплывает на поверхность, все еще пытаясь разыскать свое дитя. Когда это случается, в центре Икэды появляется глубокая воронка. Местные женщины считают, что зверь способен принести несчастье, и запрещают своим детям играть на берегу озера. Что касается взрослых, то для них Исси не являлась помехой. В озере водилось много рыбы, поэтому лодок на его просторах было немало.

Озеро и впрямь выглядело потрясающе красивым. Комэ ди Торрес расположился на заботливо подстеленной Гоэмоном циновке и принялся полдничать, отдавая должное доброму саке. Такуми получил большой колобок и сел в сторонке, а Гоэмон отказался от еды. Он разделся до набедренной повязки и нырнул в озеро с острогой в руках. Гоэмон не появлялся на поверхности так долго, что иезуит даже забеспокоился: уж не утонул ли и этот слуга?! Это было бы очень печально – Гоэмон преподобному понравился, он подходил ему по всем статьям.

Но вот голова юноши показалась на серебряной озерной глади (день выдался погожим и легкий ветерок гулял лишь по вершинам холмов, окружавших озеро), и Комэ ди Торрес облегченно вздохнул. Знал бы он, что все его волнения напрасны… Юный синоби мог находиться под водой до пяти минут. А при соответствующей предварительной подготовке, включающей медитацию, и больше.

Гоэмон снова нырнул. И снова потянулось томительное ожидание. Неожиданно озеро забурлило, и Гоэмон вынырнул на поверхность, обвитый каким-то морским чудовищем.

– А-а-а! – завопил от ужаса Такуми. – Спасайтесь, это Исси! – крикнул он иезуиту и побежал прочь от берега с такой скоростью, словно у него за спиной выросли крылья, хотя до этого не шел, а плелся, цепляясь своими гета за каждый камешек.

Нужно отдать должное Комэ ди Торресу. Он вскочил на ноги, но первой его мыслью было не убежать, а как-то помочь бедному юноше. У преподобного имелся большой нож, который японцы называли танто, но с ним супротив чудища не пойдешь. Иезуит растерянно осмотрелся по сторонам и, заметив вблизи выброшенную волнами окоренную ветку какого-то дерева, которая вполне могла заменить дубину, схватил ее и храбро бросился на помощь Гоэмону. Ведь что ни говори, а в его жилах текла кровь воинственных предков – многих поколений идальго, среди которых были и знаменитые мореплаватели, и жестокие конкистадоры.

Но помощь юноше не понадобилась. Обвитый чудовищем, он самостоятельно выбрался на берег и только тогда иезуит понял, что это огромный угорь толщиной с бревно и длиной не менее брасы[45]. Гоэмон насадил его на острогу, ударив несколько ниже головы, но угорь продолжал сопротивляться. Будь у юноши кости скелета послабее, они бы точно затрещали от «объятий» угря. Оказавшись на песке, Гоэмон еще какое-то время боролся со своей непокорной добычей, пока угорь, надышавшись воздуха, не ослабел и не развил свои кольца.

– Уф! – сказал Гоэмон, падая на горячий песок рядом с уловом, который все еще извивался, как большая змея; при этом юноша старался держаться подальше от пасти угря, усеянной небольшими, но острыми зубами. – Похоже, Исси – это просто большой угорь. Мне рассказывали, что здесь они вырастают до огромных размеров. Так что я поймал, можно сказать, малыша.

– Хорош малыш, ничего не скажешь… – Иезуит в изумлении покрутил головой, глядя на рыбину, а затем, вспомнив, что он по-прежнему сжимает в руках импровизированную дубинку, отбросил ее в сторону.

Тем не менее от острого взгляда юноши не укрылся этот жест. Он понял, что его хозяин не испугался и готов был прийти к нему на помощь, и от этого в душе ниндзя проснулись к Комэ ди Торресу добрый чувства. Если раньше он считал иезуита просто объектом, за которым он обязан следить и выведывать всевозможные тайны намбандзинов, то теперь Гоэмон готов был его защищать, как самурай своего сюзерена.

Конечно, прикажи дзёнин убить священника, он сделал бы это, не колеблясь ни единого мгновения. Но, похоже, клан Хаттори не желал осложнений с иноземцами, а скорее наоборот – хотел иметь с них какую-то выгоду. Какую именно, про то Гоэмону знать не полагалось; да юный гэнин и не собирался вторгаться в высокие сферы.

Отдыхая (угорь все-таки здорово его умотал), Гоэмон предался воспоминаниям. В этот момент ему на ум почему-то пришел Жуан да Силва. Пленник многому его научил. Штурман даже растолковал Гоэмону, как ориентироваться в море, когда нет компаса. Он рассказал, как пользоваться астролябией и буссолью, а также простейшим прибором, который назывался «арбалет»; с его помощью можно было измерять высоту солнца в зените по отношению к горизонту. Нарисовал да Силва на бумаге и оснащение португальского парусного судна, объяснив любознательному юноше название мачт и парусов. Все эти знания, вроде бы и ненужные, Гоэмон откладывал в памяти, как в копилке, а ямабуси лишь поощрял его любопытство.

«Лишние знания, не тяжелая котомка путешественника, за плечами их не носить, – говорил он Гоэмону. – Гляди, когда и понадобятся…».

Но главным в общении с португальцем юный синоби считал не то, что да Силва обучил его двум языками – португальскому и латыни, а то, что под его чутким руководством Гоэмон наконец стал превосходным стрелком. Жуан да Силва, наверное, обладал даром великого наставника. Он лишь показал юному синоби, как обращаться с оружием, чтобы можно было зарядить его побыстрее, и как правильно целиться. Именно с меткостью у Гоэмона и были проблемы, но благодаря подсказкам португальца пули из аркебузы ложились точно в цель, невзирая на расстояние до нее.

Прощание с Жуаном да Силвой получилось трагическим. Он получил обещанный ямабуси кошелек с золотом и в сопровождении двух синоби покинул плато с пещерой, где ему пришлось пробыть почти два года. А спустя несколько дней пришла печальная весть: в горах прошли сильные дожди, и селевый поток смыл и португальца, и его сопровождающих в пропасть. Такие беды в горах иногда случались, хотя Гоэмон не мог взять в толк: как это опытные ниндзя не предусмотрели подобного развития ситуации и не приняли соответствующие меры? Горы не прощают ошибок, а проводники португальца были опытными гэнинами, немало повидавшими на своем веку.

И только когда пришло время прощаться с ямабуси перед поездкой в Кагосиму, юноша получил ответ на свой вопрос. Горный отшельник полез в свой заветный сундучок, чтобы дать Гоэмону денег на дорогу, и зоркий глаз юного синоби подметил там очень знакомый кошелек. На нем виднелся черный, изрядно потертый оттиск печати бывшего владельца (Гоэмон ни в коей мере не думал, что ямабуси заказывает себе кошельки; скорее всего, он находился среди добычи какого-нибудь ронина-разбойника, которому угораздило встретиться на узкой дорожке с монахом-сохэем). И как раз именно этот кошелек с золотыми монетами получил португалец перед тем, как оставить свое горное узилище.

Гоэмону все стало понятно. Он подозревал нечто подобное, но не мог в это поверить. За два года юноша сильно привязался к португальцу, который относился к нему весьма доброжелательно и стал для него кладезем интереснейших знаний. Он страстно желал, чтобы идзину сохранили жизнь, но с другой стороны Гоэмон понимал, что это вряд ли возможно – клан Хаттори тщательно оберегал свои тайны. Юноша сильно обрадовался, когда ямабуси отпустил португальца на все четыре стороны, но, увы, его радость оказалась недолгой…

Юный ниндзя ничего не сказал своему наставнику. Дело сделано, и ворошить его уже не стоит – поздно. Гоэмон даже постарался не подавать виду, что ему все известно, хотя от пытливого взгляда ямабуси мало что могло укрыться. И только по истечении времени он вдруг понял, что это было еще одним испытанием его стойкости и верности традициям «демонов ночи». Конечно же, горный отшельник намеренно показал ему содержимое сундучка. Он совершенно не сомневался, что Гоэмон заметит знакомый кошелек…

Запеченный на костре угорь оказался потрясающе вкусным. Этому способствовали еще и приправы – какие-то пахучие травки, которые Гоэмон нашел неподалеку от берега озера. В травах юный синоби разбирался не хуже какого-нибудь знаменитого лекаря. Ученики школы Ига-рю обязаны были не только уметь тайно проникать в стан врага и сражаться, но и при надобности лечить свои раны, а также выживать в лесу при полном отсутствии пищи.

В общем, отдых удался на славу. Комэ ди Торресу казалось, что он сбросил гору с плеч. И в который раз иезуит одобрил свое спонтанное решение взять юношу в услужение. Гоэмон был выше всяких похвал. Вот только жаль, что он не христианин. Как преподобный ни настаивал, а юноша упрямо отказывался сменить веру. Но время терпит. Капля камень точит. Падре, принадлежащий к Обществу Иисуса, которое возглавлял генерал Игнасио де Лойола, умел ждать.

Сложив куски угря в предусмотрительно захваченный мешок, Гоэмон поторопился вслед своему хозяину. При этом он нагнулся и подобрал дубину, с которой Комэ ди Торрес хотел броситься ему на выручку. Она была похожа на посох ямабуси, довольно увесиста, но главным, что привлекло внимание юного ниндзя, было своеобразное навершие – завитки бывшего корня. Если хорошо присмотреться и слегка пофантазировать, то в нем можно было различить смеющегося Будду. Гоэмон загорелся идеей доработать посох, чтобы изображение Будды полностью проявилось, и покрыть его лаком.

Так они шли вдоль озера, наслаждаясь вечерней тишиной и покоем, пока не добрались до скалы, которая поднималась из воды и нависала над тропой как чудовищная Исси. Такуми по-прежнему плелся где-то далеко позади. Гоэмон обернулся, чтобы окликнуть его, и в этот момент заметил, что на скале, спрятавшись среди чахлых кустиков, притаился человек. И он целился в преподобного из лука!

Все дальнейшее произошло настолько стремительно, что Комэ ди Торрес не успел опомниться. Сюрикен Гоэмона мелькнул в воздухе, как серебряная рыбка, и лучник, схватившись за горло, в котором торчала острая металлическая звездочка, практически беззвучно рухнул под ноги иезуиту. Кровь била ключом из перерезанной артерии и мигом образовала на земле красную лужу. Пока Комэ ди Торрес приходил в себя от неожиданности, из кустов, растущих по обочинам тропы, выскочило два человека явно разбойного вида. Один из них держал в руках устрашающего вида нагинату, а другой – обычную дзе, дубинку, но окованную металлом.

Не обращая внимания на Гоэмона (видимо, разбойники надеялись, что слуга даст деру; а то, что их товарищ лежит на земле с сюрикеном в горле, до них пока еще не дошло), они бросились к Комэ ди Торресу, который не сплоховал, – он выхватил свой танто и встал в оборонительную позу. Конечно же, супротив нагинаты его нож, несмотря на внушительные размеры, был совсем ничтожным оружием. Но решительность падре несколько озадачила разбойников и они на мгновение приостановились.

Этого времени для Гоэмона оказалось вполне достаточно. Он ворвался между иезуитом и разбойниками как вихрь. Всего два удара найденной на берегу дубиной – и негодяи оказались повержены; навершие в виде Будды раскололо одному из них череп, а второго погрузило в долгий сон.

Когда приплелся Такуми, все было кончено. Комэ ди Торрес дрожащими руками пытался вернуть свой танто в ножны, а Гоэмон совершенно бесстрастно очищал дубину от крови и мозгов пучком травы. Бедного Такуми совсем переклинило: он только блеял что-то неразборчивое, глядя на поверженных разбойников. Но еще больше его поразил сюрикен. Видимо, он знал, кто использует это оружие. Во взгляде, который он бросил на Гоэмона, мелькнул ужас. В ответ юноша мягко улыбнулся Такуми и сказал, обращаясь к иезуиту:

– Нам нужно уходить, господин. И как можно быстрее.

– Да-да, конечно…

Теперь уже Такуми шел – скорее бежал – впереди. За ним поспешал и преподобный. Гоэмон немного задержался – для того, чтобы забрать сюрикен и свернуть шею третьему разбойнику, пребывавшему в беспамятстве. Он ни в коем случае не должен был оставлять никаких следов. Конечно, Гоэмона беспокоил Такуми, который узнал то, что ему не следовало знать. Но это уже забота его напарника, все того же ловкого воришки, который помог юному синоби втереться в доверие к Комэ ди Торресу.

Глава 8

Гоа

Изрядно потрепанная штормами трехмачтовая каракка[46] «Санта-Катарина» уверенно держала курс на Гоа. Огромные белые паруса при смене галса хлопали, словно выстрел из аркебузы над самым ухом, и Гоэмон вздрагивал, хотя и пытался заставить себя держаться невозмутимо. Море было для него непривычной стихией, и он с невольным страхом посматривал на буруны по правому борту, которые вскипали у берегов какого-то безымянного острова. Капитан португальского судна старался по возможности держать «Санта-Катарину» поближе к суше (мало ли что может случиться с кораблем, лучшие годы которого далеко позади), но изобиловавшие коварными рифами и мелкими островками воды на пути каракки часто заставляли его уходить в открытое море, где можно было ждать не только непредсказуемого появления коварных тайфунов, но и жестоких японских пиратов вако.

В один из дней Комэ ди Торрес вдруг засобирался в дальний путь. По какой-то срочной надобности ему нужно было посетить главную миссию ордена монахов-доминиканцев, к которому он принадлежал. Она располагалась в Гоа, столице Португальской Индии. Где находится этот город, Гоэмон даже не мог представить; ему казалось, что это край света, хотя иезуит и говорил ему, что до Европы плыть в три раза дольше. А еще иезуит рассказал юноше, что полстолетия назад Гоа был частью Биджапурского султаната, которым правила династия Адиль Шахов. Португальский флот под командованием генерала Афонсу д’Албукерки отбил Гоа у султана Юсуфа Адиль Шаха, и территория Гоа стала частью португальской короны.

Исторические подробности мало волновали Гоэмона. Юношу сильно смущало предложение Комэ ди Торреса сопровождать его в Гоа. Это никак не входило в планы молодого ниндзя, да и ямабуси, который присматривал за своим учеником, тоже был озабочен. Горного отшельника одолевали дурные предчувствия (в отличие от Гоэмона, которому идея познать мир, по здравому размышлению, очень понравилась), но принимать решение нужно было срочно, и он через тюнина клана Хаттори передал юному гэнину приказ следовать (и следить) за Комэ ди Торресом везде.

Старец прекрасно понимал, что шанс проникнуть в главный храм идзинов (а в Гоа кроме миссии доминиканцев теперь уже находился и архиепископ) дано не каждому лазутчику клана Хаттори, и упустить его непростительно. Гоэмон был очень наблюдательным, и ямабуси не сомневался, что информация юноши будет ценной и обязательно понадобится в будущем.

Комэ ди Торрес очень привязался к молодому человеку после поездки на озеро Икэда. Его восхитило даже не мужество Гоэмона, который ввязался в смертельную схватку с тремя (тремя!) разбойниками, а его фанатичная преданность долгу. Ведь он мог просто сбежать, предоставив Комэ ди Торресу самому решать свои проблемы. Ан, нет, юный слуга грудью встал на защиту своего хозяина. Притом сражался он, как воин, закаленный в боях. Это иезуит как бывший конкистадор знал точно.

Преподобный не стал интересоваться, откуда у Гоэмона такие познания в военном деле. Ему уже было известно, как самураи воспитывают своих детей, он знал, кто такие ронины, и предполагал, что юноша принадлежит к какому-нибудь обедневшему роду, относящемуся к воинскому сословию Чипангу. Комэ ди Торрес не стал расспрашивать Гоэмона о его прежней жизни, так как уже понял, что гордость у молодого человека стоит на первом месте и он вряд ли откроет ему свою душу. Кроме того, он оставил до поры до времени и свои попытки обратить юного язычника в истинную веру.

Комэ ди Торрес твердо решил сделать Гоэмона своим телохранителем, предложив достойное вознаграждение. Ему крайне нужен был во враждебном окружении язычников верный человек. Его миссионерская деятельность в Чипангу со временем начала наталкиваться на глухое сопротивление, притом не столько владетельных князей и народа, сколько буддийских монахов, которые вполне справедливо видели в христианских проповедниках соперников, покушающихся на основы их бытия и на доходы храмов.

Предложение иезуита несколько спутало планы ямабуси. Да и Гоэмон был не в восхищении от того, что Комэ ди Торрес знает о его способностях. Ему хотелось по-прежнему представляться недалеким малым, который служит хозяину за миску риса и одежду, не более того. Но былого не воротишь, и планы приходилось менять на ходу. Когда Комэ ди Торрес дал юноше деньги, чтобы тот купил себе хотя бы танто, ямабуси прислал Гоэмону его ниндзя-то. Кагосима не Киото, где право носить меч имели немногие, здесь нравы были попроще, да и народ, опасаясь нападения пиратов вако, вооружался чем мог и как мог, а князья Симадзу смотрели на все это сквозь пальцы…

Каракка не спеша забралась на гребень высокой волны и вдруг резко ухнула вниз, да так, что сердце замерло в груди. Гоэмон судорожно схватился за веревочную лестницу, по которой бегали, как обезьяны, португальские матросы, когда работали с парусами, и услышал смех над ухом. Он обернулся и увидел ухмыляющуюся физиономию соотечественника Андзиро, который давно принял христианство и теперь носил новое имя – Пауло де Санта Фе. В свое время он сбежал в Гоа от гнева даймё, где и был крещен.

Андзиро пользовался большим уважением Комэ ди Торреса, ведь он был одним из спутников преподобного Франсиско Ксавье, первого из монахов-доминиканцев, ступившего на землю Чипангу. Андзиро принял и последний вздох папского нунция, который умер в декабре 1552 года на острове Сянган близ Кантона. Франсиско Ксавье направлялся в Срединную империю с намерением и там основать христианскую миссию.

Новообращенный католик Пауло де Санта Фе, несмотря на свою спесь, был человеком недалеким. Но Гоэмон относился к нему настороженно и вел себя с Андзиро, как низший с высшим.

– Что, испугался? – весело спросил Андзиро.

– Да, господин… – кланяясь, вежливо ответил Гоэмон.

– Разве это шторм? Это просто легкий ветерок! Вот когда мы вместе с преподобным Франсиско Ксавье… – и Андзиро в который раз принялся рассказывать Гоэмону перипетии, связанные с появлением папского нунция в Хондо.

Юный ниндзя бесстрастно смотрел на Андзиро, но его взгляд проходил сквозь тело соотечественника, будто тот был стеклянным. Гоэмон напрочь отключил восприятие окружающей действительности и медитировал стоя. Голос Андзиро постепенно растворялся в шуме волн, да и сам шум затихал, в конечном итоге превращаясь в звенящую пустоту.

– …что с тобой?!

Андзиро уставился на Гоэмона, выпучив глаза с испугу. Юноша тряхнул головой, возвращаясь к действительности, и ответил:

– Извините, господин, мне стало дурно… Я немного полежу.

Андзиро покачал головой; странный какой-то слуга у преподобного. Слова лишнего из него не вытащишь. Все молчит и молчит. А глаза пустые и временами (как сейчас) бывают просто страшными.

Гоэмон ушел в свою каюту на корме. Собственно говоря, это была крохотная кладовка, где хранились канаты, куски парусины, толстые нитки, вымбовки и прочие предметы, необходимые на парусном судне, о назначении которых Гоэмон не имел ни малейшего понятия. Кладовкой заведовал парусный мастер, но по просьбе Комэ ди Торреса капитан «Санта-Катарины» предоставил ее в распоряжение Гоэмона.

Этим поступком преподобный высказывал благорасположение к своему слуге-телохранителю, и Гоэмон был ему благодарен. Что ни говори, а перспектива спать под открытым небом, на палубе судна, пусть и при вполне благоприятной температуре, не очень привлекала юного синоби. По ночам часто шли тропические ливни, а когда их не было, сон постоянно нарушали брызги, когда при смене галса волны с силой начинали биться о борт. И вообще, это был не ночной отдых, а сплошная маята.

Поначалу Гоэмона сильно заинтересовала каракка, потому что прежде таких суден он не видел. Да и вообще ему не приходилось когда-либо встречать не то что морские, но даже большие речные суда, кроме длинных вместительных лодок, на которых купцы возили свои грузы по рекам Хондо. Каракка напоминала луковицу – ее борта были закруглены и загибались внутрь. Гоэмон быстро смекнул, что такая форма борта затрудняла абордаж; попробуй забраться на палубу по куполообразной поверхности, да еще и под огнем команды судна. Уж кому-кому, а пиратам вако вооруженная пушками каракка (их было около двадцати) точно не по зубам.

Как на взгляд Гоэмона, судно казалось просто огромным, и команда на нем была большая. Длина каракки насчитывала сотню шагов, а ширина – двадцать пять. На носу и корме судна высились внушительные надстройки с зубцами – как у крепости. Они были предназначены для стрелков – аркебузиров и арбалетчиков. Но больше всего поразила Гоэмона бочка на самой высокой мачте. Вернее, даже не бочка, а матрос, который торчал в ней в светлое время суток. Бочка называлась «вороньим гнездом, а матрос – впередсмотрящим.

Это был исключительно мужественный человек. Несколько раз «Санта-Катарину» трепали шторма, и Гоэмон с ужасом глядел на храбреца, который болтался на большой высоте в сизом мареве из соленых брызг и клочьев черных грозовых туч. Страшный грохот ревущего моря заглушал все звуки, и на месте матроса в «вороньем гнезде» Гоэмон точно кричал бы от страха, несмотря на всю свою незаурядную подготовку к разным ситуациям, а этот удалец орал какую-то веселую песню и хохотал как сумасшедший, явно наслаждаясь своим полетом над бездной.

Впрочем, Андзиро немного просветил юношу, объяснив, что им пока везет, так как еще ни разу не было настоящего шторма, когда небо и море превращаются в единое целое, корабль становится просто неуправляемой щепкой, и только молитва может спасти людей от неминуемой гибели.

Наверное, молитвы, которые Комэ ди Торрес долго читал перед отправлением «Санта-Катарины» в долгий путь, и впрямь помогли добраться до Гоа без особых приключений. Ясным ранним утром судно на тихом ходу вошло в гавань Гоа, находившуюся в устье реки, и пришвартовалось к деревянной пристани, на которой царило столпотворение. К судну сразу же кинулся всевозможный портовый сброд: грузчики, попрошайки, калеки, мелкие торговцы не пойми чем, падшие женщины, предлагавшие матросам сладострастные утехи за мизерную плату, возчики, которые доставляли товары по назначению, и просто любопытный, праздношатающийся люд, для которого прибытие в Гоа столь великолепного судна было событием ярким и незаурядным.

Все эти люди, галдящие на разные лады, были настолько пестро и разнообразно одеты, настолько отличались от сдержанных японцев, что у Гоэмона голова пошла кругом. Ему показалось, что он попал на представление уличного театра с огромной сценой, расположенной у подножья прежде грозных оборонительных стен и башен города, ныне изрядно порушенных войнами и неумолимым временем.

Суден в порту было множество, большей частью китайские джонки[47], суденышки других типов, разных размеров сампаны – лодки-плоскодонки, и португальская военная каракка чуть поменьше, нежели «Санта-Катарина», у которой меняли сломанную мачту и порванные паруса. Видимо, это были последствия тайфуна, отголоски которого слышались до сих пор – небо на западе клубилось черными тучами, которые кромсали гигантские молнии.

Комэ ди Торрес практически не имел багажа, за исключением молитвенника и небольшого количества личных вещей, поэтому ему не понадобилась повозка, и он, миновав таможенный пост, где его приветствовали с большим почтением, направился вместе с Андзиро и Гоэмоном к монастырю Святого Франциска Ассизского, где располагалась миссия монахов-доминиканцев. Определив своих помощников на постой, он немедля отправился на аудиенцию к архиепископу.

Андзиро тоже ушел из миссии (он сказал, что ему нужно помолиться в одном из храмов), а Гоэмон, бесцельно потыкавшись из угла в угол в отведенной ему крохотной келье, вышел на свежий воздух. В помещении было душно, и привыкший к свободе и свежему воздуху юноша чувствовал себя как зверь, посаженный в клетку. От нечего делать он решил познакомиться с городом, благо никаких иных указаний от хозяина ему не поступало.

Рядом с монастырем высился новый собор, к которому примыкал двухэтажный дворец архиепископа, где в данный момент находился Комэ ди Торрес. Дом бога, которому поклонялся иезуит, впечатлял размерами, но камни, которые пошли на его строительство, явно были взяты из разрушенных зданий. Одно из них – индуистский храм – находилось неподалеку. Судя по всему, это было большое величественное строение с обширным садом, но теперь от него остались лишь часть фундамента, мелкие обломки и чахлые фруктовые деревья в окружении кустарников и чертополоха.

Недлинная улица привела юношу на площадь перед великолепным дворцом, входом в который служили огромные ворота, представлявшие собой два мощных столба из черного камня, к которым были прикреплены резные створки, окованные медью. Сверху столбы связывались деревянной перекладиной, на которой искусный мастер изобразил какое-то чудище. Дворец был старинный, очень красивый, и в нем, похоже, находился главный начальник Гоа, потому что его охраняли португальцы-аркебузиры в латах. Неподалеку стояли и другие официальные здания, но с дворцом они не шли ни в какое сравнение.

Немного побродив по узким кривым улочкам Гоа, Гоэмон добрался до местного рынка… и едва не задохнулся от разнообразных запахов, которые обрушились на него горной лавиной. Чего только ни было на лотках торговцев! Ваниль, карри, мускатный орех, имбирь, перец, гвоздика, кардамон и другие пряности высились горками в больших керамических мисках, и тонкая ароматная пыль забивалась в ноздри, вызывая непреодолимое желание хорошо прочихаться. Рядом со специями лежали кучи кокосовых орехов, ананасы, папайя, орехи кешью и много других плодов, названия которых Гоэмон не знал.

На рынке он не стал задерживаться, проскочил это место как можно быстрее, потому что его изощренное обоняние сильно страдало, хотя и дальше было на что посмотреть. За лотками с фруктами, орехами и пряностями шли лавки с различными товарами, нередко заморскими. Особое внимание юного ниндзя привлек оружейный ряд, в частности, странного вида кинжалы, клинки которых были похожи на языки пламени. Но Гоэмон поторопился уйти подальше от этого вместилища незнакомых, раздражающих запахов и звуков. Он забрался на крепостную стену и полной грудью вдохнул свежий воздух. Море блистало перед ним, как драгоценная бирюза, ласковые волны тихо накатывались на золотой песок побережья, и их тихий шепот успокаивал не хуже, чем длительная медитация…

Следующий день принес Гоэмону зрелище, которое потрясло его до глубины души. Комэ ди Торрес опять занялся своими богоугодными делами, и юноша был предоставлен самому себе. Но скучать ему не пришлось, не дал Андзиро. Он заскочил в келью Гоэмона и потащил его за собой.

– Куда? – удивленно спросил Гоэмон, поражаясь энергии этого уже немолодого человека.

– На площадь! Ты увидишь там такое…

Андзиро был сама таинственность. Он не удосужился объяснить, что значит «такое», но юный синоби не стал сопротивляться, пошел вслед за Андзиро, поддавшись влиянию коварного демона любопытства.

Главная площадь города у крепостных стен полнилась народом. Казалось, на зрелище сбежались все жители Гоа и матросы судов, которые находились в порту. Площадь примыкала к верхнему уровню оборонительных стен, поэтому и гавань, и суда смотрелись как на ладони. День выдался ясный, но солнце, как показалось Гоэмону, излучало не золотой, а какой-то тревожный красноватый свет. Может, тому причиной была легкая дымка, парившая над морем, а возможно, надвигался очередной тайфун. Юноша уже подметил, что в такие моменты предметы начинали терять привычные очертания, воздух уплотнялся, становился гуще, и солнце прикрывалось полупрозрачной накидкой, цвет которой менялся от красноватого до фиолетового.

Эти изменения замечали только самые опытные моряки, к которым принадлежал и капитан «Санта-Катарины», который тут же начинал гонять матросов, чтобы они хорошенько закрепили все снасти и были готовы в любой момент спустить паруса, потому как свирепый шторм мог налететь внезапно, в любой момент.

Толпа живо обсуждала событие, которое происходило у нее на глазах. Посреди площади высились четыре помоста, и в каждый из них был воткнут столб. Приглядевшись, Гоэмон понял, что помосты – это дрова, и что их должны скоро зажечь, потому что возле каждой кучи суетились монахи, обкладывая ее низ сухим хворостом и связками соломы. Юноша не успел спросить Андзиро, что это значит, как вдруг раздались крики, большей частью радостные, словно в праздничный день, но некоторые возгласы были испуганными, и на площадь вступила странная процессия.

Впереди шли монахи-доминиканцы, которые несли какой-то флаг. Среди них Гоэмон заметил и преподобного Комэ ди Торреса. Дальше два священника тащили большой деревянный крест. Святые отцы были тщедушными, и казалось, что они не смогут удержать свою тяжелую ношу, она упадет, и размозжит голову кому-нибудь из тех, кто выступал в процессии. Следом за священниками понуро плелись четыре странные фигуры, одетые, на взгляд юноши, совершенно нелепо. Они были босыми, их платье состояло из черных и белых полос, плечи прикрывали желтые накидки с изображением красных крестов, на головах торчали высокие бумажные колпаки с нарисованными на них демонами и языками пламени, а в руках все четверо держали большие восковые свечи. За ними несли несколько черных гробов, которые подсказали Гоэмону, что предстоящее зрелище не будет иметь с праздником ничего общего.

Замыкали процессию священники и монахи. По сторонам колонны грузно топали португальские солдаты в полном панцирном облачении. Их грозный вид заставил толпу затихнуть, но ненадолго. Едва четверых странно одетых людей подняли на помосты и привязали к столбам, как снова раздались крики, но трудно было понять, чего было в них больше – жалости, осуждения или удовлетворения от предстоящего сожжения. А что четверых несчастных будут сжигать, Гоэмон уже сообразил. Вот только он никак не мог понять, за что их присудили к такой страшной казни.

Словно подслушав его мысли, Андзиро забормотал над ухом:

– Это еретики, отступники от веры. Вон те – индусы, а другие двое – марраны[48].

– Кто такие марраны? – спросил Гоэмон.

– Это иудеи, принявшие христианскую веру.

– И чем они провинились?

– Сменили белье в субботу.

Гоэмон тупо уставился на Андзиро. Он никак не мог уловить смысл сказанного. И потом, что это за вера, если, сменив белье, можно попасть на костер?! Наконец он не выдержал напора мыслей и громко сказал:

– Но это же глупость! Как можно судить человека за поступок, который ни в коей мере не затрагивает веру?!

– Тише! – зашипел Андзиро, испуганно оглядываясь по сторонам. – Помолчи, если не хочешь попасть в руки святой инквизиции! Еще как затрагивает. Если марран поменял белье в субботу, значит, он только делает вид, что истинный христианин, а на самом деле исповедует веру отцов.

Молодой ниндзя не стал углубляться в дебри верования марранов. Не знал он и что такое инквизиция, но дальше расспрашивать Андзиро не стал. Это его не касалось. Однако из разговора со своим соотечественником он вынес твердое убеждение: с идзинами нужно ухо держать востро. Это значило, что теперь он будет осторожней вдвойне. Если за грязное исподнее монахи потащили людей на костер, то что сделают с ним, вдруг Комэ ди Торрес узнает, кем на самом деле является его верный слуга?

Тем временем каждому осужденному забили в рот деревянный кляп, чтобы их крики не смущали людей, собравшихся поглазеть на удивительное действо (это была первая казнь еретиков в Гоа), и костры подожгли. Гоэмон не стал дожидаться, пока отвратительный запах горелой живой плоти отравит ему легкие, и незаметно покинул галдящую площадь. Он вышел за пределы крепостных стен, удалился подальше от Гоа, и бросился в море как был – в одежде. Ему казалось, что он пропитался запахами возбужденной толпы, от которой несло мертвечиной, и ему хотелось от него отмыться.

Гоэмон долго плавал, а затем еще дольше просто лежал на воде, бездумно глядя в небо. Оно не несло угрозы, и было почти таким же, как над Хондо, но все равно чужим. Там, в вышине, правили другие боги, они наблюдали за ним с полным безразличием, и юноша ощущал себя одиноким, покинутым и несчастным.

Глава 9

Пираты Вако

Китайская трехмачтовая джонка, капитан которой подрядился доставить Комэ ди Торреса, Гоэмона, Андзиро и еще десяток монахов в Хондо, по сравнению с караккой казалась большим корытом, разделенным водонепроницаемыми перегородками на трюмы для грузов и пассажирские каюты. На четырехугольном носу у нее были нарисованы черной краской огромные глазищи, а на широкой приподнятой корме извивался красный дракон. Художник попытался изобразить его агрессивным и злобным, но у него получилась крупная добродушная ящерица, с ужасом взирающая на морскую пучину, которая во время шторма стремилась подобраться к ее хвосту.

Джонка так и называлась – «Красный дракон», о чем сообщал огромный иероглиф на одном из парусов. Они были прямоугольными и представляли собой замызганные циновки, для большей прочности прошитые бамбуковыми рейками. Несмотря на свой вполне мирный и безобидный вид, на носу джонки торчали обитые металлом шипы, поэтому судну, протараненному «Красным драконом», завидовать не приходилось. Кроме этой защиты, джонка имела еще и две небольшие пушки – в последние годы уж больно расшалились японские пираты вако.

Несмотря на свой непрезентабельный вид, джонка была вполне надежным и крепким судном, хотя и могло показаться, что ее слепили на скорую руку. Она оказалась легкой и быстрой в ходу, а в трюмах было сухо, не как у каракки, хотя насос для откачки воды на борту имелся – на всякий случай. Весь фокус такой надежной водонепроницаемости заключался в темно-коричневом смоляном варе, которым покрыли подводную часть джонки.

Матросы гордились своим быстроходным судном и почему-то именовали его «хунг-ту». Несколько позже Гоэмон узнал, что так называются джонки северных провинций Чжунго. Южные джонки – из Кантона – были меньших размеров, имели округлый корпус и скверную мореходность. Но главным внешним отличием «хунг-ту» от джонок южных провинций Срединной империи было наличие на корме балкончика.

Путешествие не заладилось с самого начала. Вместо того чтобы плыть, пользуясь отличной погодой, китайцы вдруг причалили к одному из множества островков, попадавшихся на пути. Там они сначала принесли жертву какому-то своему божеству, а затем долго бросали жребий, спрашивая его, можно ли плыть дальше и долго ли будет дуть попутный ветер. Первая остановка прошла вполне благополучно, и джонка не задержалась на островке надолго, но когда спустя двое суток китайцы высадились на очередной остров, чтобы снова принести жертву и устроить гадание, Комэ ди Торрес устроил скандал. Он заплатил за дорогу немалые деньги и потребовал от капитана продолжить плавание, так как благоприятный для поездок в Хондо сезон заканчивался.

Однако китаец был упрям, как бык. «Простите, господин, но у нас такой обычай», – сказал он твердо, при этом подобострастно улыбаясь и кланяясь. Пришлось преподобному помолиться своему Богу, чтобы тот вразумил язычников и чтобы их гадание было положительным. На удивление Гоэмона, молитва подействовала, и джонка, пользуясь сильным попутным ветром, полетела над волнами, и впрямь как тот дракон, который нарисован был у нее на корме.

Затем последовал еще один остров, где капитан принес в жертву своему идолу не только рис, фрукты и рисовое вино, но и петуха. (Гоэмон думал, что куры в клетках представляли собой запас продуктов, а они оказалось жертвенными птицами.) Здесь уже китайцы оторвались по полной. Они долго читали молитвы, зажигали благовонные свечи, затем еще дольше обсуждали, что подсказывает им жребий, и только к ночи, когда ветер стал совсем свежим и грозил перерасти в шторм, они все же покинули остров, так как опасались, что волны выбросят джонку на берег или разобьют ее о рифы.

Но и на этом страдания преподобного не закончились. Очередная остановка принесла ему сногсшибательный сюрприз – китайцы решили перезимовать в Чжунго. Комэ ди Торрес готов был вырвать остатки своих редеющих волос. Но капитан был глух к его увещеваниям. Он лишь сказал, что окончательное решение примет в Гуанчжоу. Ветер по-прежнему был попутный, и «Красный дракон» прибыл в порт как раз накануне дня памяти святой Марии Магдалины[49]. Иезуит устроил пышный молебен, а затем, оставив мягкость и обходительность (видимо, вспомнил свои молодые годы, когда был конкистадором), стал в резком тоне угрожать капитану, что пожалуется на его самоуправство вице-королю Португальской Индии графу Редонду, и если джонка не выйдет немедленно в море, его и команду «Красного дракона» ждут большие беды.

Наверное, капитан был наслышан о деяниях «белых варваров» под командованием генерала Афонсу д’Албукерки, которые при осаде Гоа вырезали всех мужчина, защищавших крепость, а их женщин взяли себе в жены. А поскольку «Красный дракон» в основном базировался в Малакке, где как раз и находился граф Редонду, то капитан решил не искушать судьбу. Запасшись водой и продуктами, а также деревом для починки джонки, печальный капитан взял курс на Циндао. Он будто предчувствовал опасность, которая подстерегала судно и команду впереди…

Гоэмон покинул свою каюту с утра пораньше. Неизвестно, каких пассажиров возил капитан «Красного дракона», но в каюте стоял запах хлева, и бедный юноша, привыкший к чистоплотности, только силой воли заставлял себя уснуть. Первое время он даже ночевал на палубе, но когда среди ночи на джонку неожиданно обрушился тайфун и высокая волна едва не смыла юного ниндзя за борт, Гоэмон решил понапрасну не рисковать и опять вернулся на свою циновку рядом с Андзиро, который храпел во сне так, будто его душили демоны.

Вчера солнце садилось за чистый горизонт, а это значило, что день обещался быть тихим и солнечным. Впрочем, тишина-то как раз для джонки и не была нужна. Ей требовался свежий ветер с кормы или хотя бы с левого борта, чтобы можно было идти галсами. А сейчас он еле шевелил длинный вымпел на мачте. «Наверное, китайцы опять начнут “высвистывать” ветреную погоду», – решил Гоэмон. Кормчему «Красного дракона» принадлежала редкая белая раковина, которую все матросы считали священной и с помощью которой он вызывал попутный ветер. Раковина-свисток называлась «юсуань». Матросы считали, что в ней обитают духи, повелевающие морскими стихиями. Гоэмон знал, что такие раковины ценятся как драгоценные камни и обычно хранятся в монастырях. В связи с этим кормчего можно было считать очень богатым человеком.

А чтобы уберечься в шторм, китайцы пускали на воду сделанные из бумаги маленькие кораблики. Матросы верили, что они смогут отвлечь на себя злых духов моря, в то время как у джонки появится шанс уйти от опасности. На «Красном драконе» даже был мастер по этой части; он делал кораблики про запас, потому что во время шторма было не до этого.

Гоэмон лишь посмеивался, глядя на эти детские штучки. В Хондо существовало иное поверье на этот счет. И оно, по мнению юноши, было куда надежней корабликов. Во время сильного шторма морякам могла помочь только рыжая кошка, принесенная в жертву морским богам. Но где найдешь такую кошку на джонке? Вместо рыжей кошки на «Красном драконе» хозяйничал огромный серый котище с полосатым хвостом. Как подметил Гоэмон, кот был на вторых ролях после капитана. Все относились к нему с большим уважением и почитанием, потому что он предсказывал погоду.

Один из матросов, который с грехом пополам знал японский язык, уже просветил его на этот счет. Оказывается, если серый разбойник по выходу из порта начнет мяукать, то путешествие будет трудным. Когда он устраивал игрища на палубе, значит, нужно ждать ветер в корму и дождь в лицо. Если кот садился спиной к огню, жди шторма, а ежели он моет свою черную мордочку над ушами, то начнутся обильные дожди. Ну и ко всему прочему серый котище был непревзойденным крысоловом – уж чего-чего, а крыс на джонке хватало.

Они проникали на судно в порту при погрузке товаров, и кот каждое утро выкладывал на палубу для всеобщего обозрения с десяток грызунов, которых повар джонки ненавидел всей душой, так как они портили продукты в кладовой. Таким образом, котище подтверждал свою незаменимость и полезность перед своим главным хозяином – капитаном судна, за что ему всегда перепадали на камбузе самые вкусные куски… все тех же крыс, только хорошо поджаренных. Не пропадать же добру, тем более что мясо на судне было явлением редким. А еще повар делал поджарку из толстых гусениц, которые подавались с рисом; у неприхотливых китайцев они считались деликатесом.

Конечно, для Комэ ди Торреса и монахов повар готовил отдельно, большей частью рис и рыбу. Несмотря на желание как можно ближе познакомиться с образом жизни язычников, их еда для христиан была чересчур экзотической и не лезла в рот.

Камбуз находился на носу джонки под навесом и был самым грязным и зловонным местом на судне. Собственно, как и сам повар (которого португальцы называли кок), который всегда ходил замызганным. Что, впрочем, было понятно: попробуй приготовить обед для нескольких десятков человек при бортовой качке и отсыревших дровах и остаться чистым. Посреди камбуза находился большой котел, вмурованный в печь, сложенную из дикого камня, рядом с печью стояли бочки для воды, колода для рубки дров и разделки мяса, полки с горшками, котелками и мисками, валялись чем-то набитые мешки, и высилась поленница дров. Пол в камбузе был посыпан песком, который меняли на свежий очень редко (если вообще когда-нибудь меняли), поэтому и вид он имел соответствующий.

Оказалось, что не только Гоэмон был ранней птичкой – посреди джонки, под мачтой, собрались в кружок монахи, и преподобный Комэ ди Торрес вел с ними беседу. Он наставлял их, как нужно себя вести в Хондо, и рассказывал, как живут японцы. Это было интересно, и Гоэмон насторожил уши. Разговор шел на португальском, а поскольку его никто из матросов не знал, то он был вполне откровенен. Гоэмона преподобный не опасался; он по-прежнему был уверен, что тот не способен к обучению языкам и знает лишь несколько португальских слов.

– …Люди в Чипангу благородны, учтивы и чрезвычайно воспитаны, и в этом они намного превосходят все другие известные нам народы. – Комэ ди Торрес умел говорить гораздо интересней, нежели Жуан да Силва, и Гоэмон, внимательно прислушиваясь к его речам, постепенно совершенствовал свое знание португальского языка. – Они умны от природы, хотя науки в Чипангу развиты довольно слабо, поскольку жители этой страны – самая воинственная и драчливая нация на свете. Начиная с пятнадцатилетнего возраста все мужчины, и богатые, и бедные, независимо от общественного положения и рода занятий, вооружены мечом или кинжалом. Более того, каждый мужчина, благородного происхождения или низкого, имеет такую неограниченную власть над своими сыновьями, слугами и другими домочадцами, что может, если того пожелает, убить любого из них без малейшего повода и завладеть его землей и добром. Они являются полновластными хозяевами своей земли, хотя часто сильнейшие объединяются, чтобы противостоять своим сюзеренам, которые в результате не всегда вольны поступать, как того хотят. Чипангу поделена между многочисленными правителями, поэтому страну разрывают бесконечные междоусобные войны, процветает измена, и никто не чувствует себя в безопасности даже в своем собственном поместье.

– Говорят, в Чипангу много золота и серебра… – сказал один из монахов.

– Глупости! Население страны настолько бедно, что трудно даже представить, на какие скудные средства живут князья и самураи. Даже при условии, что вассал служит сюзерену бесплатно, все равно доход последнего чрезвычайно мал. Должен сказать вам, что одежда, еда, обряды, поведение и обычаи жителей Чипангу так резко отличаются от принятых в Европе и у других известных нам народов, что создается впечатление, будто они специально все это придумали, чтобы только не походить ни на кого другого. Когда мы прибыли в Чипангу вместе с преподобным Франсиско Ксавье, то оказались в положении малых детей, которым приходится учиться всему заново: как принимать пищу, сидеть, вести беседу, как одеваться, демонстрировать хорошие манеры и тому подобное. Это совершенно иной мир, другой образ жизни, обычаи и законы. Многое из того, что в Европе считается вежливым и достойным, здесь воспринимается как невероятное оскорбление и обида. И наоборот, то, что здесь является общепринятым и без чего невозможно никакое светское общение с японцами, в Европе оценивается как нечто низкое и недостойное…

На палубе появился капитан, изрядно облысевший толстяк в цветастом халате. Зевнув и потянувшись, он почтительно поклонился преподобному и, громко пуская ветры, отправился на нос, чтобы справить нужду. Гальюн на джонке был весьма удобным; он имел сиденье, и его окружала сетка, за которую можно было держаться во время шторма.

Проводив капитана неодобрительным взглядом, Комэ ди Торрес продолжил:

– Люди в Чипангу привыкли жить так, как хотят, поскольку и мужчины, и женщины с детства воспитаны в абсолютной свободе. Детям разрешается делать все, чего те пожелают; родители ни в чем их не сдерживают, не бьют и не бранят. Помимо всего прочего, они никогда не обсуждают свои дела лично – только через посредника. Даже отец и сын никогда не интересуются делами друг друга, не обсуждают никакие проблемы, не дают друг другу советы и ни о чем не предупреждают – все делается исключительно через третьих лиц. Поэтому всякое серьезное деловое общение с ними очень замедлено и затруднено. Местные обычаи и законы так необычны и так противоречат здравому смыслу, что научить их жить в соответствии с нашими законами чрезвычайно трудно…

Наконец на палубу выбрался и кормчий. Посмотрев на уныло обвисшие паруса, он выругался, смачно сплюнул и снова нырнул в свою каюту на корме – за «волшебным» свистком, раковиной «юсуань». Спустя небольшой промежуток времени над морской гладью, которую едва шевелил легкий бриз, разнеслись замысловатые рулады – уж что-что, а свистел кормчий мастерски. Пока он высвистывал нужную погоду, сменилась рулевая вахта. Руль на джонке значительно отличался от своего собрата на каракке. Он весь был в отверстиях. Благодаря этому усовершенствованию джонка была куда маневренней португальского судна.

Как ни удивительно, но ветер подул! Правда, не совсем с той стороны, с которой нужно, тем не менее судно довольно уверенно пошло правым галсом, хотя это и приближало его к группе зеленых островков, вызывавших у капитана вполне обоснованное опасение. Обычно за такими островками прятались суда пиратов вако, подстерегающие добычу. Вооружившись большим круглым стеклом, заключенным в бронзовую оправу, капитан джонки начал пристально вглядываться в неумолимо приближающиеся острова. Тревога толстяка передалась и его кормчему; он что-то прокричал, и матросы, до этих пор ползающие по палубе, как сонные мухи, вдруг засуетились, забегали и начали выносить из трюма оружие.

Оно было настолько необычным, что у Гоэмона отвисла челюсть от изумления. Тяжелый металлический шар с шипами на длинной веревке, на другом конце которой находилась петля для кисти руки, цеп, похожий на тот, которым обмолачивали рис в Хондо, только трехзвенный, массивная цепь, состоящая из нескольких цилиндрических звеньев, выполненных из металла и соединенных с помощью металлических колец… Конечно же, в арсенале китайцев были и луки, и несколько примитивных аркебуз, и копья, и мечи шириной в ладонь (только в отличие от катан они были короткими), и знакомые Гоэмону гоу – парные крюки, очень похожие на кусаригаму. Оружие вызвало в нем повышенный интерес, и он мысленно прикидывал, как можно им пользоваться.

И все же юного синоби больше всего заинтересовали манипуляции капитана со стеклом. Он, как бы случайно, приблизился к китайцу и с огромным удивлением увидел, что стекло было очень толстым и вогнутым, а до островов, которые рассматривал капитан и которые находились на приличном расстоянии, казалось, можно дотронуться рукой.

Гоэмон начал искать Андзиро, человека бывалого, дабы навести у него справки, что это за странное стекло, однако найти новообращенного католика Пауло де Санта Фе он так и не успел. Со стороны левого борта послышался поистине бычий рев, в котором Гоэмон различил лишь одно слово – «Вако!». Это подал трубный глас капитан, что было для юного ниндзя совершенно неожиданным – обычно толстяк разговаривал высоким писклявым голосом, странным для его внушительной комплекции. Наверное, страшная опасность каким-то образом огрубила голосовые связки капитана, и он начал отдавать команды едва ли не густым басом.

Востроглазый юноша и без увеличительного стекла увидел, как из-за островков выметнулись три небольшие, но юркие джонки и под всеми парусами понеслись к судну. Видимо, пираты поджидали именно «Красного дракона», точно зная, что в его трюмах лежат тюки китайского шелка, который в Хондо ценился очень высоко. Жадный капитан не стал довольствоваться только тем, что ему перепало от щедрот преподобного Комэ ди Торреса в качестве платы за проезд, а решил поправить свои финансовые дела еще и торговлей. Похоже, в Малакке, где грузился «Красный дракон», были шпионы пиратов, которые сообщили им о ценном грузе.

Юный ниндзя бросился в свою каюту и вооружился своим ниндзя-то. Он был наслышан о вако. Для пиратов было безразлично, кто им попадал в руки – китаец, кореец или японец. Обычно участь пленников оказывалась незавидной; спасались от смерти лишь те, за кого могли заплатить выкуп, и то не всегда. Остальных бедолаг, невзирая на их национальную принадлежность, пираты пускали на дно или устраивали жестокие казни. Поэтому Гоэмон не строил иллюзий на свой счет.

Он точно знал, что в случае пленения его ждет верная гибель – за жителей провинций Ига и Кога пираты вако никогда не требовали выкуп. Это было смерти подобно – кланы ниндзя расставаться с деньгами не любили и не прощали, когда их соплеменников продавали как скот. Участь пиратского капитана, сдуру рискнувшего позариться на выкуп за людей кланов, была незавидной. Его преследовали везде, где бы он ни находился, и месть ниндзя была страшной.

– Сын мой, не делай этого! – в испуге возопил Комэ ди Торрес, увидев, что Гоэмон присоединился к матросам, которые приготовились отражать атаку пиратов. – Ты погубишь себя и нас!

Он собрал всех монахов в тесный кружок и они, опустившись на колени, истово молились за счастливое избавление от «исчадий ада», как именовал преподобный приближающихся вако. В ответ Гоэмон промолчал, лишь вежливо поклонился ему и отвернулся. Преподобный успел поймать взгляд своего слуги, и его будто окатило ледяной водой; глаза Гоэмона казались замороженными, и в них таилось нечто такое, от чего хотелось немедленно убежать.

Тем временем пиратские джонки окружили «Красного дракона». Пыхнули дымом две пушки на его борту, но ядра не причинили юрким суденышкам пиратов никакого вреда. Зато отличились лучники китайцев; не без удивления Гоэмон отметил про себя, что матросы стреляли мастерски, и пока дело дошло до абордажа, многие вако были поражены стрелами. Китайские луки отличались от японских большими размерами. Били они соответственно значительно дальше, да и манера стрельбы китайцев несколько отличалась от той, к которой привык юный синоби. Однако он не успел присмотреться как следует к китайским лучниками, потому что на палубу с ревом и свистом хлынула толпа пиратов вако, среди которых Гоэмон не без удивления заметил и китайцев.

А дальше все завертелось, смешалось и ниндзя-то в руках Гоэмона начал собирать кровавую жатву. Нужно сказать, что матросы сражались мужественно. Они понимали, что смерть их ждет в любом случае, но если им удастся отбиться от вако, то оставшиеся в живых счастливчики обязательно позаботятся о семьях погибших.

Молодой ниндзя превратился в вихрь. Вскоре вако обратили на него более пристальное внимание, особенно после того, как первая абордажная команда была частично уничтожена, частично выброшена за борт, а веревки с крючьями, связывающие два судна, – пиратское и предполагаемой жертвы – были перерублены. Последовал приказ капитана флотилии вако заняться Гоэмоном вплотную, и на него обрушился град стрел. Он мигом сорвал крышку люка и начал орудовать ею как щитом. А затем, словно в него вселился демон, синоби отбросил тяжелую и неудобную деревяшку и начал отбивать летящие в него стрелы мечом. Причем делал это с такой скоростью, что потрясенному Комэ ди Торресу (монахов пираты не тронули; уж непонятно, из каких соображений) показалось, будто его слуга раздвоился.

Тогда вперед выступил капитан пиратов, взяв самый тугой и мощный лук. Видимо, он был отменным стрелком. Пират тщательно прицелился, пустил стрелу и в полной уверенности, что она уж точно достигнет цели, победоносно ухмыльнулся. Каким же были его ярость и разочарование, когда Гоэмон не стал отбивать стрелу мечом, а вдруг поймал ее рукой, разломал на две части и с демонстративной небрежностью швырнул половинки в сторону вако!

Это уже было чересчур. Пираты, обозленные донельзя, снова ринулись на абордаж, совершенно не обращая внимания на град стрел, которыми их снова встретила команда «Красного дракона». Одна из джонок вако снова умудрилась зацепиться за более высокий борт «Красного дракона» абордажными крючьями, и пираты полезли на его палубу как муравьи. Гоэмон опять показал себя выдающимся бойцом. У него совсем не было страха, лишь упоение боем. Он рубил врагов своим ниндзя-то, швырял сюрикены, при этом ни разу не промахнулся, а затем поднял один гоу, валявшийся на палубе, и его действия стали еще эффективней.

Увы, Гоэмон не учел коварство пиратского капитана. Пока шла свалка, два вако тихо подкрались к юноше сзади и набросили на него прочную сеть. Для ниндзя такая уловка была привычной. Но и пираты были мастера своего дела. Они уже поняли, что близко к себе Гоэмон их не подпустит, поэтому вако бросили сеть с некоторого расстояния, а когда юный ниндзя запутался в сети, кинулись на него с двух сторон, чтобы добить беспомощную жертву.

Но не тут-то было. Освобождаться от сети Гоэмона научили еще в юном возрасте. Он мигом крутанулся вокруг своей оси, тем самым запутав пиратов в их собственную сеть, а затем бросился в воду, потащив вако за собой. Море в этом месте было неглубоким, однако освобождаться от сети пришлось долго. Сначала Гоэмон расправился с пиратами, которые совсем ошалели от подобного поворота событий и мало что соображали, а затем ему пришлось сражаться с прочной сетью, сплетенной на совесть из крученых шелковых нитей. Хорошо, что он ниндзя-то удержал в руках, и теперь было чем разрезать коварную ловушку.

Гоэмон очень долго находился под водой, дольше, чем когда либо, даже во время самых жестких тренировок; ему едва хватило сил, чтобы подняться на поверхность. Когда он вынырнул на поверхность, оказалось, что течение отнесло его далеко от места сражения. Это не испугало юношу, он мог плыть хоть сутки, днем и ночью, в любых водах. И все-таки страх посетил его душу, когда он бросил взгляд на сцепившиеся намертво джонки. Там произошли удивительные изменения.

На джонки надвигалось какое-то немыслимое плавучее чудище. С виду оно было похоже на трехэтажную крепость с металлической крышей, утыканной острыми шипами, и бортами, покрытыми металлическими плитами. Нос этого устрашающего плавательного средства представлял собой голову дракона, которая изрыгала пламя. Чудо-корабль в данный момент приводился в движение веслами, но имел также две мачты и два прямоугольных паруса. Гоэмон видел только один его борт, поэтому смог подсчитать, что с этой стороны у него десять длинных весел и одиннадцать портов, откуда выглядывали пушки. Они находились на верхней палубе. На средней палубе вдоль борта выстроились лучники, а гребцы располагались в нижнем этаже.

«Да ведь это мэкурабун[50], “слепой корабль”!» – вспомнил Гоэмон рассказы старого айна Хенаукэ, которому пришлось и в морях побывать. Старик считал его непобедимым, хоть он и был слишком тихоходным. Действительно, кто мог противостоять такой сильной крепости? Даже суда португальцев не справились бы с мэкурабуном. Его не брали ни пушечные ядра, ни зажигательные стрелы.

В горячке боя никто из сражающихся не заметил чудо-корабля. Он приблизился к джонкам, удивительно шустро для такой махины развернулся и окутался густым пороховым дымом. Грохот орудийных выстрелов больно ударил по ушным перепонкам Гоэмона; он даже поморщился. Вскоре корабли были укрыты столь плотной дымовой завесой, – пушки мэкурабуна грохотали, не умолкая, – что ниндзя перестал что-либо различать. Главное, он не мог понять, какой стороне – «Красному Дракону» или пиратам – помогают корейцы. А что это были именно они, указывали вымпелы на мачтах.

Немного подумав, Гоэмон обернулся и поплыл к ближайшему острову. Возвращаться назад было опасно и бессмысленно. Он решил не искушать судьбу, которая пока была к нему благосклонна.

Глава 10

Остров

Остров был оконечностью скалистой гряды, которая тянулась до самого горизонта. Множество мелких островков казались ожерельем из зеленых нефритовых бусин, нанизанных на невидимую нить. Вокруг все было зеленым, только разных оттенков: и лес, и кустарники, и скалы, оплетенные лианами, – лимонником и диким виноградом, и даже вода. Несмотря на то, что море, где находился остров, называлось Желтым, вода в нем была зеленоватая с небольшой примесью желтизны. Только узкая полоска песчаного пляжа, на которую выбрался Гоэмон, имела ослепительно-белый цвет. Он приник к ней, словно дитя к материнской груди, и забылся на некоторое время, ощущая благостное тепло, которое медленно заполняло тело, как горячая вода чашку с заваркой.

Он изрядно умаялся, пока плыл до острова. Расстояние, на первый взгляд небольшое, оказалось гораздо длиннее, чем он предполагал. Мало того, к усталости от боя добавился еще и страх, который юноша никак не мог унять при всей своей отменной физической и психологической подготовке. Несколько раз вблизи от себя он замечал плавники больших акул, и тогда его сердце словно кто-то сжимал железной рукой. Конечно, он намеревался сражаться до последнего, благо верный ниндзя-то был под рукой, но Гоэмон столько наслушался разных страшилок про свирепых акул-убийц, что суеверный ужас перед беспощадными монстрами морских глубин мешал ему здраво мыслить.

К счастью, акулы не обращали на него никакого внимания. Возможно, потому, что в этих местах Желтое море, или Хуан-хай, как его называли китайцы, изобиловало рыбой. Однако Гоэмон успокоился, лишь оказавшись на мелководье. Когда он брел по мелкой воде, ноги у него дрожали и подкашивались, и юноше казалось, что белая полоса песчаного пляжа не приближается, а стоит на месте.

Немного отдохнув, Гоэмон поднялся и принялся исследовать остров. Он искал людей – хоть кого-нибудь. Ему не хотелось думать, что остров необитаем, а раз так, то сюда никто не заглядывает, разве что пираты. Перспектива влачить жалкую жизнь отшельника посреди желтого моря до конца своих дней его совсем не устраивала; уж лучше сдаться пиратам в плен, а там – как повезет.

Пляж, на который он выбрался, находился в небольшой бухточке, окруженной высокими скалами. Его можно было покинуть только по воде, обогнув далеко уходящие в море рифы, но Гоэмон предпочел карабкаться по скалам; одна мысль о том, что он опять увидит акулий плавник, приводила его в трепет.

На скалы юноша взобрался без особых проблем. Для него такие восхождения были не в новинку, и Гоэмон со стороны напоминал белку, так быстро он преодолевал подъем, благо в этом ему помогали еще и прочные лианы. Очутившись на вершине скалы, молодой ниндзя осмотрелся и застонал в отчаянии: остров оказался достаточно обширным, но на нем он не заметил ни единого человеческого жилища. Конечно, оставалась надежда, что хижины прячутся в лесу, но Гоэмон сразу отбросил эту глупую мысль – у берегов острова и на море не видно ни одной лодки. А островные жители просто не могут не быть рыбаками.

Тем не менее мрачный юноша отправился в обход своих «владений». У него был практичный ум, который немедленно занялся построением будущего – Гоэмон даже не думал сдаваться на милость случая. Он впитал с молоком матери прописную истину, что судьбу и время нужно терпеливо ждать. Пока есть жизнь, есть и надежда. А умирать Гоэмону почему-то совсем не хотелось.

Пробираясь по лесу, он нашел бамбуковую рощу, и это открытие сильно его ободрило. На худой конец, он соорудит плот и постарается добраться до материка. Гоэмон заметил, что «Красный дракон» не сильно удалялся от берега, значит, шанс убраться с острова у него есть, притом немалый. Тут была лишь одна проблема: юноше никогда не доводилось управлять ни лодкой, ни плотом (а уж строить его – тем более), так как в провинции Ига все реки были горными и местные жители обычно преодолевали их по подвесным мостам. Что касается стороны, в которой находился материк, то это не было для Гоэмона сложной задачей – уроки навигации от Жуана да Силвы не пропали даром.

Обойдя весь остров, Гоэмон с горечью констатировал, что первое впечатление не было ошибочным – остров и впрямь оказался необитаем. Но с другой стороны, в лесу хватало разной живности, росли орехи, которые уже начали сбрасывать созревшие плоды, а что касаемо моря, то юноша не сомневался, что рыбы и различных моллюсков в нем полным-полно. Так что голодная смерть ему не грозила. Конечно, это его мало утешило, но выбирать не приходилось.

Близилась ночь. Строить шалаш было поздно, и Гоэмон залез на дерево, чтобы переночевать в его ветвях. Он очень надеялся, что до утра дождя не будет, хотя это вряд ли – климат в районе Желтого моря изобиловал осадками и тайфунами. Ночевать на деревьях ему было не впервой, и сильно уставший Гоэмон, привязавшись к древесному стволу лианой, уснул так крепко, будто у него под боком находилась не жесткая ветка, а мягкое татами.

Ему повезло – ночь выдалась тихая и сухая. Лишь где-то вдалеке громыхали грозы, да волны бились о рифы с пушечным грохотом. Видимо, тайфун прошел стороной, и острову достались лишь его отголоски.

Первым делом нужно было подкрепиться. Гоэмон не без опаски немного понырял вблизи от берега – поближе к рифам, и вскоре пировал устрицами, благо их спокойно можно есть сырыми. Впрочем, юному ниндзя и не такое доводилось употреблять в пищу, когда наставник учил его искусству выживания в любых условиях. А устрицы можно подавать даже к столу даймё.

Затем Гоэмон принялся сооружать жилище. Он не стал делать это на берегу, потому что там всегда было чересчур влажно, а юноша как истинный горец предпочитал возвышенности и сухой воздух. Он нашел подходящую горушку, откуда хорошо просматривался весь остров и море, и стал строить настоящий дом, только очень скромных размеров.

С шалашом, который был гораздо проще в изготовлении, он связываться не стал. Тропические ливни и сильные ветры, на которые Желтое море было слишком щедро, за пару недель превратят его шалаш в сито, и спать он будет на постоянно мокрой подстилке. Или ему придется все время ремонтировать шалаш. Поэтому Гоэмон решил строить надежный и прочный дом.

Он установил четыре столба, связав несколько стеблей бамбука, а пол поднял почти на высоту своего роста, что исключало сырость в доме. Строительного материала у него хватало – бамбук рос на острове повсеместно. Юноша лихо рубил своим ниндзя-то не очень толстые стволы, что было для него в качестве тренировки, но вот таскать связки бамбука на гору ему приходилось в поте лица. К вечеру он соорудил лишь каркас домика, скрепив все детали строения прочными лианами, а стены и крышу оставил на следующий день.

Ближе к вечеру в зарослях бамбука с ним случилось происшествие, едва не стоившее ему жизни. Он уже приготовился срубить очередной ствол, как неожиданно где-то внутри у него прозвенел звоночек сильной тревоги. Все дальнейшее произошло молниеносно. Мысль еще не вполне сформировалась в голове Гоэмона, а он уже нанес удар мечом. Его с детства учили чутко прислушиваться к своему животному инстинкту, который изначально заложен в самой человеческой сущности. И наступил момент, когда это остро отточенное годами тренировок оружие сработало. Гоэмон нанес удар ниндзя-то наобум, не видя цели, и когда к его ногам упала огромная змея, он почувствовал, как в горле образовался ком. С трудом проглотив его, юноша опасливо отошел на два шага в сторону и присмотрелся к обезглавленному гаду.

Он и впрямь избежал смертельной опасности. Даже без головы змея продолжала судорожно извиваться. Ее окраска была зеленой, под цвет бамбукового ствола, с желтыми и белыми вкраплениями на чешуе. От головы по бокам тянулись две желтые полоски с голубоватым блеском, а хвост был светло-коричневого цвета с красным оттенком. Это была бамбуковая змея. Обычно она охотилась по ночам, а днем могла часами висеть на древесной ветке, зацепившись за нее хвостом. Так ей удавалось подкарауливать мелких птиц и даже востроглазых ящериц.

Змея могла укусить Гоэмона в шею, и тогда ему оставалось лишь умереть – яд распространялся по телу очень быстро. Будь ранка от укуса на руке или ноге, его можно было удалить, сделав надрез и высосав отравленную кровь. Но змеиный «поцелуй» в шею был смертоносным, чем и отличалась бамбуковая змея, таившаяся в ветвях деревьев, а не в траве, как другие ядовитые гады.

После этого случая Гоэмон удвоил осторожность. Особенно, когда заготавливал широкие пальмовые листья, чтобы приспособить их в качестве крыши. Ведь кроме бамбуковых змей на острове могли быть и другие опасности, которые не характерны для Хондо и о которых он не имел понятия. Гоэмон доверился инстинкту и какое-то время, пока не привык, вел себя в лесу, как пугливый олень – шарахался от всех непонятных звуков и явлений.

К концу дня домик был готов. Крыша из пальмовых листьев получилась на загляденье, а стены юноша сплел из того же бамбука, только тонкого. Конечно, они были сплошь в щелях, и домик продувался насквозь, зато спать в нем будет прохладно. Если Гоэмону все же придется зимовать на острове (а зимы в Желтом море холодные; это он узнал от болтливого сверх всякой меры Андзиро, который постоянно вываливал на него кучу разных нужных и ненужных сведений), то тогда он утеплит стены.

Оставалось последнее и самое главное: соорудить очаг и добыть огонь. Для Гоэмона это не представляло проблемы. Он сложил возле домика целую печь из дикого камня на глине и даже обустроил над ней навес. А вот по поводу очага в самом жилище ему пришлось немного поломать голову. Конечно, можно было обойтись и без него, но очаг должен был напоминать ему о далекой родине, согревая в холодную зиму и наполняя душу приятными воспоминаниями. Гоэмону хотелось, чтобы он был красивым, но как это сделать, если кругом только грубые камни?

Решить задачу помог случай. Гоэмон нашел место в одной из бухт, где можно было охотиться на угрей, и неожиданно наткнулся на морскую черепаху. Несомненно, это была большая удача! Мало того, что черепаха обеспечила его мясом на несколько дней, так еще она имела и превосходный толстый панцирь немалого размера. Гоэмон соорудил деревянную подставку, водрузил ее посреди домика, закрепил на ней панцирь (он был очень красив!), насыпал на дно песка (чтобы импровизированный очаг не прогорел), для страховки положил поверх подсыпки тонкие каменные плитки и занялся заготовкой древесного угля.

Дело это для него было хорошо знакомым и несложным. Он вырыл яму в виде лодки, сложил туда древесину, поджег ее и засыпал землей, предварительно сделав отверстия, через которые выходил дым. Спустя две недели у него уже было несколько корзин древесного угля. Корзины он сплел из гибкого высокого кустарника, названия которого Гоэмон не знал.

Что касается самого огня, то этот процесс был еще проще. Гоэмона научили добывать огонь многими способами. Это было жизненно необходимо, поэтому в ка-дзюцу, методах обращения с огнем, ему уделялось особое внимание. Любой синоби должен был уметь извлекать его с помощью самых разнообразных подручных средств. А уж использовать огонь с толком в своем тайном искусстве лазутчика – тем более.

Гоэмон делал нагэ-тэппо – зажигательные гранаты, в которые иногда подмешивался магний, чтобы ослепить преследователей. Он умел составлять зажигательные смеси для стрел, мог устраивать дымовые завесы и ставить в нужных местах долго не гаснущие сигнальные огни, был способен поджечь любое строение так, что оно сгорало очень быстро, мастерил фонарики со свечой внутри, погасить который было очень трудно; Гоэмон даже умел выдувать огонь, как фокусник.

Юный синоби добыл огонь с помощь приспособления, где главную роль играл шнур, которым он подвязывал свои штаны, гибкой лозины и двух сухих окоренных палок из твердого дерева. Одна из них была тонкой и заостренной на конце, а вторая представляла собой толстое полено, в котором он вырезал углубление, куда подсыпал немного сухой древесной трухи. Гоэмон сделал небольшой лук из лозины, натянул в качестве тетивы шнур, захлестнул петлей тетивы тонкую палку и вставил ее одним концом (тупым) в отверстие, а заостренным – в накладку. Нажав на накладку посильней, он начал двигать луком туда-сюда параллельно земле, и своеобразное сверло быстро завертелось. Вскоре из углубления повалил дым, появились искры, и Гоэмон зажег костер. А спустя некоторое время он с большим удовольствием съел рыбу, испеченную на угольях.

В дальнейшем ему уже не нужно было прилагать лишних усилий; угли в очаге тлели постоянно, днем и ночью. Гоэмон надеялся, что рядом с островом пройдет какое-нибудь судно, хотя, конечно, надежда была очень слабой. Для такого случая он приготовил кучу хвороста на вершине горы, которую собирался поджечь, едва на горизонте появятся паруса, чтобы подать сигнал бедствия. Главная проблема этой затеи заключалась в том, что, даже заметив дым над островом, вряд ли какой капитан рискнет направить к нему свой корабль (разве что военный), потому что это может быть приманкой для простаков, которой нередко пользовались пираты вако.

Домик получился на загляденье. Гоэмон даже сплел татами, и его сон был крепче, чем дома. Еды у него хватало. Он сделал мощный тугой лук (опять-таки пригодился шнур для подвязки штанов), а в качестве наконечников для стрел приспособил острые клешни краба; уж чего-чего, а крабов в прибрежных водах хватало. Кроме лука Гоэмон смастерил на крупную дичь и копье, острый наконечник которого для большей прочности обжег на костре.

Остров изобиловал различными птицами, но Гоэмон как истинный гурман предпочитал охотиться на фазанов, мясо которых в клане Хаттори считалось деликатесом. Птиц он запекал в угольях, обмазав толстым слоем глины. Мясо получалось нежным, сочным и было очень питательным. Так роскошествовать Гоэмон не привык, поэтому даже немного поправился, несмотря постоянную возбужденность и тревогу в ожидании какого-нибудь чуда, способного перенести его из этого благодатного острова в суровые, но родные края. Он не очень надеялся на чудеса, но ему хотелось в них верить.

Особенно разнообразным был подводный мир. Немного освоившись в этой несколько необычной для него среде, Гоэмон испытал потрясение, когда отправился на другую сторону острова, где море было глубже, и в нем не присутствовала желтая взвесь, характерная для мелководья, по которому он выбрался на берег. Оранжевые морские звезды, рыбки-бабочки, мелкие окуньки, раскрашенные так пестро, что в глазах рябило, заросли мягких кораллов всевозможных видов, размеров и расцветок – фиолетовые, малиновые, желтые, белые… – стайки анчоусов, словно отлитых из серебра, морские анемоны золотого цвета, потрясающе красивые морские улитки, раковины (продай Гоэмон их в Хондо, он сразу же стал бы богатым человеком), колонии разноцветных морских губок…

Но все это было для услады глаз. Практичный Гоэмон недолго любовался подводными красотами. У него была более конкретная, жизненно важная задача – добыть себе пропитание. Это было совсем не просто. Пока Гоэмон не сплел сеть из тонких лиан. До этого он ловил лишь угрей, которые возле острова по размерам были большими, чем в озере Икэда. Поэтому он охотился только на молодняк, который, к сожалению, был слишком юрким. Лишь когда Гоэмон смастерил острогу, дело пошло на лад, хоть и со скрипом – найти небольшого угря было сложно. В основном попадались огромные зубатые экземпляры, которые запросто могли утащить юного ниндзя в мрачные подводные пещеры.

С сетью рыбалка пошла на лад. Гоэмон ставил ее таким образом, чтобы перекрыть рыбе выход из бухты в открытое море, и начинал бегать по мелководью, а также хлопать по воде веником из пальмовых листьев, тем самым поднимая большой шум. Глупая рыба стремилась побыстрее убраться с мелководья и попадала в сеть. Обычно хватало одного улова, чтобы обеспечить себе и обед, и ужин.

А когда Гоэмон сделал очки, чтобы смотреть в воде, как на суше, подводная охота стала гораздо эффективней. Оправу для очков юноша вырезал из дерева, а на линзы пошли прозрачные чешуйки черепашьего панциря, которые пришлось немного подшлифовать для большей прозрачности. Он приклеил их к оправе клеем, который сварил из рыбьих костей в глубоком панцире небольшой черепахи, бросая в воду раскаленные камешки.

Все эти заботы отвлекали его от тревожных мыслей о своем будущем. Приближалась осень, когда плавание по Желтому морю становилось опасным из-за сильных штормов. Редко какой капитан отваживался выйти в рейс, который в любой момент мог стать последним. А уж когда наступала зима с ее холодными северо-западными ветрами, то движение по морю и вовсе прекращалось. Разве что рыбаки выходили в море, и то недалеко от берега.

По здравому размышлению, все сводилось к тому, что ему придется зимовать на острове. Стараясь выбросить эти мысли из головы, Гоэмон часами медитировал и тренировался, благо с продуктами он не испытывал никаких затруднений. Море было даже излишне щедрым, а в лесу у него не существовало конкурентов – за все то время, что он пробыл на острове, Гоэмон не нашел ни одного следа какого-нибудь более-менее крупного хищника. Островная живность бегала буквально под ногами, так много ее было. Иногда казалось, что те же фазаны совсем не боятся человека. Это наводило Гоэмона на грустные размышления; значит, люди или совсем не посещали остров, или делают это чрезвычайно редко.

Но всего лишь один день перевернул с ног на голову представления юного ниндзя о том, что, скорее всего, остров никогда не видел человека и вряд ли можно дождаться здесь какого-нибудь судна. Посетив одну из глубоководных бухт, чтобы поохотиться на какую-нибудь большую рыбу, потому как на мелководье ему попадалась в основном мелюзга, Гоэмон неожиданно наткнулся на странное явление. На одной из скал, обступивших бухту, он заметил ступени, явно сделанные руками человека, хотя они и были хорошо замаскированы под естественные образования. Ступени поднимались по голым камням на высоту в три человеческих роста, а затем исчезали в густой бахроме из лиан и дикого винограда.

Будь Гоэмон в другом месте и в другое время, он никогда бы не обратил внимания на ступени. Тем более, что увидеть их можно было, лишь основательно включив фантазию. Но на острове из-за тревожных ожиданий чуда, пусть и несколько сглаженных медитациями, все его чувства сильно обострились, и он подмечал малейшие нюансы в окружающей обстановке. Немного поколебавшись, Гоэмон решительно тряхнул головой, словно утверждая свое решение, и полез по ступенькам наверх.

Они вели к пещере, скрытой за густой зеленой растительностью. Вход в нее напоминал нору крупного животного. Гоэмон пролез внутрь и поразился размерам пещеры. Она напоминала трюм каракки. И весь ее пол был заставлен корзинами, мешками и сундуками разных размеров. В пещере было достаточно светло, так как солнце стояло напротив скал и его лучи пробивались сквозь щели в лиственной занавеси. Открыв один из сундуков, самый маленький, юный синоби едва не задохнулся от волнения: он был почти доверху наполнен серебряными монетами!

Сомнений не оставалось – это был тайный склад пиратов вако. В других сундуках Гоэмон нашел немного золота в кошельках, но большей частью там лежало разнообразное оружие, серебряная посуда и китайский фарфор, который дорого ценился на родине Гоэмона. А в корзинах и мешках хранилась одежда, в основном китайские шубы и халаты, украшенные шитьем, с разрезами на боку, и шелковые ткани – все, что награбили пираты за сезон и что пользовалось большим спросом на Хондо. «Значит, вако скоро должны явиться на остров, чтобы забрать добычу для продажи перекупщикам», – подумал Гоэмон.

От этой мысли он почему-то не ощутил никакой радости. Если до этого в нем еще теплилась надежда, что вако могут оставить его в живых и даже пригласить в пиратское сообщество, то теперь она сгорела синим пламенем. Вако просто не могут оставить в живых человека, которому известно местонахождение их тайника. Даже если Гоэмон поклянется самой страшной клятвой, что он понятия не имеет о пещере, все равно веры ему не будет.

Долго задерживаться в пещере пиратов Гоэмон не стал. Он лишь взял себе одежду и оружие, а также кошелек с золотыми монетами. Конечно, на острове деньги не нужны, но юноша все-таки лелеял надежду, что ему удастся добраться хотя бы до материка. Впрочем, по здравому размышлению, это было не менее опасно, нежели сдаться пиратам. На плоту далеко не уплывешь, а самое близкое побережье материка – это земли Чосон. Корейцы плохо относились к японцам из-за пиратов вако, которые часто нападали на их селения. Поэтому Гоэмон и не торопился делать плот, тем более что моряк из него был никудышный.

С одеждой ему повезло. В одном из сундуков он нашел полный наряд синоби: куртку-доги с множеством карманов, пояс, штаны, ножные обмотки, носки-таби, прочную матерчатую обувь на кожаной подошве с выделенным большим пальцем и капюшон-дзукин. С помощью капюшона синоби мог скрыть лицо, использовать его для фильтрации питьевой воды (капюшон был пропитан дезинфицирующим раствором), а также в качестве защитной маски от дыма в случае пожара и для перевязки ран. Вся одежда была бурого цвета, который хорошо сочетался с темнотой ночи, а на отвороте куртки черными нитками был вышит какой-то цветок в круге.

Это открытие заставило Гоэмона призадуматься. Похоже, тайник принадлежал человеку, который прошел школу ниндзюцу. Мало того, он явно был самураем, о чем свидетельствовала вышивка, представлявшая собой камон. В этом не было ничего из ряда вон выходящего; Гоэмон знал, что многие дзи-самураи (деревенские самураи) провинции Ига обучаются тем же наукам, что и молодежь клана Хаттори, и нередко в тех же самых школах ниндзюцу. Таким образом дзёнин клана привлекали их на свою сторону, что помогало в борьбе против карательных отрядов сёгуна. Деревенские самураи входили в кланы, обитавшие в горах и на побережье, жили охотой и рыболовством и нередко образовывали отряды разбойников.

Случалось, что дзи-самураи примыкали и к вако, и даже становились капитанами пиратских шаек. Видимо, тайник принадлежал одному из таких авантюристов. И если он действительно синоби, то человек, прошедший школу ниндзюцу, непременно заметит посещение пещеры чужаком, ведь Гоэмон не маскировал свои следы. Да и какой смысл в маскировке, если он забрал одежду, золото и оружие?

Из оружия Гоэмон выбрал кинжал и превосходный лук, явно изготовленный чужеземным мастером. Он был меньше японских луков, что хорошо на охоте в лесу, и очень тугой (юноша едва натянул тетиву, хотя и не был обижен силой). Лук сделали составным, склеив из тонких слоев разных пород деревьев и сухожилий и покрыв его влагостойким лаком, а рога были костяными, с красивой резьбой. В пещере нашлись и стрелы, чему Гоэмон сильно обрадовался: одно дело – его поделки, которые не отличались идеальными формами из-за отсутствия необходимых инструментов и материалов, а другое – изделия оружейного мастера.

Кинжал-тандзе был о двух клинках по обе стороны рукояти. Он был хорош в руках знатока ножевого боя из-за непредсказуемости фехтовальных приемов, что в сражении стоит дорогого.

Кроме того, Гоэмон прихватил еще кагинаву – «кошку» ни длинной веревке, которая всегда могла пригодиться не только в хозяйстве, но и в бою, а также топорик. Он был небольшим, так как его использовали в качестве метательного оружия (правда, очень редко), но в хозяйстве все сгодится. К сожалению, не удалось отыскать любимое оружие Гоэмона – сюрикены. Или пират-самурай не умел ими пользоваться, или носил с собой, что более вероятно. В буйном пиратском сообществе ухо всегда нужно держать востро, чем-нибудь недовольные вако могли и капитана отправить за борт, а что может быть лучше при неожиданной схватке на ограниченном пространстве, нежели сюрикены?

Гоэмон возвратился в свое жилище с тяжелым сердцем. Но уже к вечеру врожденный и приумноженный годами тренировок стоицизм вернул все на круги своя. Он решил действовать по обстоятельствам. И потом, кто сказал, что пират, хозяин тайника, обязательно должен появиться на острове? Не исключено, что он уже отправился на зимовку в Хондо, а возможно, его джонку потопили корейцы или китайцы, и тогда морской разбойник уже смотрит на свои сокровища с небес.

Как бы там ни было, а приближались холода (уж они-то точно придут на остров), и Гоэмон занялся утеплением своего домика. Работа эта была несложной и привычной. Таким делом осенью занимались и в его деревеньке. Зимы в горах морозные, и чтобы хоть как-то сохранить тепло в домах, их стены снаружи обкладывали снопами рисовой соломы.

На острове рисовых полей не наблюдалось, поэтому пришлось довольствоваться пальмовыми листьями. Гоэмон сшивал их лианами и не складывал стопкой, как снопы, а подвешивал, крепко привязывая к стенам. За неделю его домик трудно было узнать. Он превратился в копну пальмовых листьев, которая с некоторого расстояния сливалась с окружающей растительностью, что юношу вполне устраивало – вместе с утеплением получилась и отменная маскировка.

Так минул нагацуки[51] – «месяц долгих ночей». Море штормило все чаще, и ловить рыбу приходилось все трудней и трудней. Хорошо, что шторма выбрасывали на берег груды съедобных моллюсков, морских ежей, кальмаров, а однажды Гоэмону здорово повезло – море преподнесло ему подарок в виде большой серой акулы. Ее ранил какой-то морской хищник покрупней, и высокие волны вынесли обессилевшую акулу едва ли не к подножьям скал, ограничивавших пляж.

Толстая и хорошо упитанная акула в длину была около десяти сяку. Увидев ее на песке, Гоэмон даже заурчал, как кот над плошкой со сметаной, – это же сколько мяса ему подвалило! Запас на целую зиму! Когда он начал разделывать акулу, она еще была жива, и юношу спасла от ее острых, как пила, зубов лишь отменная реакция. Он отпрыгнул от нее, словно ошпаренный, и некоторое время с невольным страхом разглядывал хищницу, которая ворочалась на песке, будто впервые увидел. Но это был ее последний – предсмертный – порыв и вскоре она затихла.

Акулье мясо Гоэмон подкоптил и завялил. Хорошо, солить было чем: на одном пляже он нашел озерко, из которого за лето соленая вода испарилась, и на дне остался толстый осадок бурой морской соли. Поэтому его запасам влажность не грозила, тем более что куски вяленого мяса он подвесил в домике на стропила, а вытопленный из акулы жир (для светильника) залил в «бочки» – толстые чурбаки из бамбука. Кроме мяса, юный ниндзя усиленно заготавливал и рыбу – в основном вялил. Короткие дни не тянулись, а летели, и Гоэмону часто приходилось доделывать работу при свете костра.

Пираты появились неожиданно. Вечером Гоэмон долго и пристально рассматривал море вокруг острова и лег спать со спокойной душой. Он уже не верил, что в этот период какой-нибудь капитан отважится на путешествие по Желтому морю. Значит, придется зимовать. А по весне, когда откроется судоходство, он все-таки рискнет сделать плот и постарается доплыть до Циндао, хотя это и гораздо дальше, чем до полуострова, населенного корейцами.

Все-таки китайцы относились к японцам более спокойно, нежели корейцы, хотя и им доставалось от вако. По крайней мере, его вряд ли сразу убьют, а там будет видно. Может, удастся откупиться и договориться с каким-нибудь капитаном, чтобы он отвез его в Хондо, вспомнил Гоэмон о деньгах, которые лежали в кошельке и о монетах в пещере. Ведь если забрать сокровища пиратов вако, то он станет богатым и знатным человеком.

Увы, Гоэмон забыл старинную пословицу, что богатство и знатность, полученные нечестным путем, исчезают, как облако. Но жизнь быстро напомнила ему об этом. Однажды, где-то в средине каминадзуки[52] – «месяца без богов» – он проснулся и, как обычно, первым делом отправился на свой наблюдательный пост, на вершину наиболее высокой горы, благо она находилась неподалеку. Бросив по уже устоявшейся привычке первый взгляд на бухту, где находилась пещера, Гоэмон обомлел – неподалеку от берега покачивалась на волнах джонка!

В том, что это судно пиратов вако, он совершенно не сомневался.

Глава 11

Один в море

Умей тень передвигаться самостоятельно, она была бы похожа на Гоэмона. Наступил мягкий осенний вечер и многочисленное птичье царство устроило шумный концерт перед тем, как отправиться на покой. Ветер затих, прибой шумел негромко – ластился к берегу, словно кошка к хозяину, и опутанный лианами девственный лес погрузился в полумрак. Юный синоби буквально растворился в нем, временами превращаясь в какое-то неясное пятно на фоне деревьев. Несмотря на то, что прежде он уже несколько раз обшарил весь остров (правда, больше побережье), передвигаться по практически незнакомой местности было сложно, тем более – в лесу, который местами стоял сплошной стеной.

Тем не менее под ногами Гоэмона не захрустела ни одна сухая ветка, не зашелестела трава и не дрогнула ни единая ветка кустарника. Даже какая-то птичка, самозабвенно выводившая свои рулады на низкорослом деревце, до которого рукой было подать, не заметила юношу; он появился на миг, как тень, и тут же бесшумно растаял.

Гоэмон следил за пиратами. Их было немного, чуть больше двух десятков, – видимо, самые доверенные подручные пиратского капитана. Похоже, как и предполагал юный синоби, они прибыли на остров, чтобы забрать награбленное из тайника. Судно, которое стояло на якоре, представляло собой небольшую двухмачтовую японскую джонку. Она была гораздо прочней китайских посудин, обладала хорошей мореходностью и маневренностью и могла выдержать любой шторм.

На берег, к досаде Гоэмона, сошли не все. Двух матросов капитан оставил на судне. Джонка тащила за собой лодку, на которой пираты и добрались до берега.

У юного синоби даже мысли не возникло сдаться на милость пиратов. Поначалу он испугался, что вако найдут домик, а затем бросятся искать и его хозяина. Но это были глупые опасения – пираты дальше бухты никуда идти не собирались. Возможно, они и хотели убраться с острова как можно быстрее, но в той стороне, где находилась Нихон, небо было черным, и его кромсали молнии. Похоже, там бушевал сильный шторм, и пираты решили обождать, пока море не успокоится.

Несколько человек занялись костром, а другие принялись ловить рыбу сетью. Наверное, они хотели пополнить свои запасы, пользуясь случаем. Вскоре это предположение Гоэмона подтвердилось: с джонки привезли бочки, и рыбу начали солить прямо на берегу. Кроме того, пираты пополнили запасы воды, для чего им пришлось тащиться с небольшими бочонками до ближайшего водопада. Водоносов было трое, они прошли буквально в двух шагах он Гоэмона, и он мог убить всех быстро и бесшумно, но что делать с остальными? Сражаться против двух десятков хорошо вооруженных головорезов, конечно же, он не мог. Нужно было ждать ночи…

Затаившись на высоком дереве, Гоэмон наблюдал за пиратами. Капитана он сразу выделил из общей массы, хотя одеждой он не сильно отличался от остальных. Все вако были одеты в невообразимое старье, уж непонятно почему. Наверное, чтобы не марать кровью жертв добротное платье, в котором им предстояло появиться в родных краях.

Прежде всего, капитан отличался тем, что носил кожаную безрукавку. С точки зрения неискушенного наблюдателя, это мелочь, но Гоэмон лишь многозначительно хмыкнул; он знал, что такая безрукавка выдержит даже удар мечом, потому что сделана из толстенной кожи буйвола, вычиненной особым способом. Похоже, капитан не доверял даже своим самым близким товарищам и опасался коварного удара в спину. А еще у пояса он носил катану в ножнах, и по тому, как она были подвешена, Гоэмон сразу определил, что вожак пиратов – не просто самурай, а еще и человек, знакомый с ниндзюцу.

Такие подробности обычно не бросаются в глаза – каждый воин носит меч, как ему удобно, – однако юноша знал, что самурай цепляет катану к поясу таким образом, чтобы можно было снести голову врага первым ударом, а для синоби важнее всего, чтобы меч не мешал ему передвигаться в узостях и ни за что не цеплялся. И капитан пиратов держал свой клинок именно так. На Хондо опытные кансё, шпионы сёгуна, по этому признаку могли раскрыть его истинную сущность, что для синоби обычно заканчивалось в лучшем случае виселицей, но на судне ему нечего было опасаться – кругом свои. К тому же, как предполагал Гоэмон, пиратам вряд ли известно, что их предводитель – не просто самурай, а еще и «демон ночи», – ниндзя никому не раскрывает, кто он на самом деле.

Несмотря на спокойную обстановку, капитан пиратов явно был встревожен. Он с подозрением оглядывал скалы и лесные заросли, при этом его лицо слегка подергивал нервный тик. Что-то его пугало, видимо, он нюхом чувствовал присутствие на острове посторонних. Гоэмон не думал, что от него исходит дурной дух, потому что перед выходом на тропу войны (а то, что ему придется воевать, дабы выжить, сомнений у него не было) он хорошо вымылся и натер тело травами, отбивающими любой запах. Скорее всего, капитан обладал потрясающей интуицией, что было неудивительно для адепта ниндзюцу.

Наконец он не выдержал и поднялся в пещеру, не сумев справиться с волнением. Но там все оказалось на месте (точнее – почти все; Гоэмон, как мог, постарался замаскировать следы своего присутствия), и капитан возвратился на пляж в более бодром расположении духа. И все равно какая-то червоточинка у него внутри осталась. Время от времени по лицу капитана-самурая пробегала тень, и тогда его желтые, как у рыси, глаза снова начинали внимательно осматривать окрестности бухты, останавливаясь на горизонте, откуда по-прежнему доносились приглушенные расстоянием раскаты грома. Капитан хищно скалил зубы, тихо ругал погоду и, заложив руки за спину, продолжал мерить шагами белую песчаную полоску пляжа, углубившись в свои мысли, которые нельзя было назвать светлыми, судя по выражению на его физиономии.

Высмотрев все, что ему было нужно, Гоэмон поторопился вернуться в свой домик. Он узнал главное: пираты будут ночевать на берегу. Они даже переправили на пляж бочонок сакэ, чтобы провести вечер весело и приятно. Наверное, им надоела постоянная качка, и вако захотели хоть ненадолго почувствовать под ногами земную твердь.

Гоэмон забрал все оружие, кошелек с золотыми монетами и оставил свое жилище, как он надеялся, навсегда. Но странное дело: в душе юный ниндзя чувствовал печаль. Он рвался покинуть остров, и в то же время ему было жаль бросать любовно построенный своими руками домик, запасы продуктов и даже татами, на котором ему снились удивительные сны, совсем не похожие на те, что он видел по ночам в своей деревеньке. В этих снах ему открывались удивительные страны, о которых рассказывал Жуан да Силва, только еще краше. Казалось, они лежат на облаках, и Гоэмон, замирая от страха, поднимался к ним, как птица, хотя у него и не было крыльев…

Юный синоби плыл настолько бесшумно и ловко, что от него даже круги по черной воде не расходились. Временами его тела касались какие-то большие рыбины, и он молил всех богов, чтобы это были не акулы. А еще больше Гоэмон боялся наткнуться на ядовитую медузу. Его уже однажды ужалила медуза, притом именно в этой бухте. Он тогда еле выбрался из воды и на берегу упал без чувств. Выздоровел Гоэмон быстро и после горячо возблагодарил богов за то, что ему довелось столкнуться всего лишь с медузой-корабликом, которая держалась на воде за счет плавательного пузыря. У людей после соприкосновения с ядовитыми щупальцами этой медузы начинаются сильные боли, лихорадка и проблемы с дыханием, из-за чего они теряют сознание. По рассказам матросов Гоэмон знал, что в Желтом море водятся и настоящие убийцы, такие как медуза «морская оса», от которых человек погибает спустя короткое время.

Однако все обошлось, и он в конечном итоге добрался до джонки без приключений. На судне горел фонарь и он служил ему путеводной звездой. Борта джонки не были высокими, но ему пришлось подниматься со стороны кормы, потому что пираты, оставленные на вахте, продолжали бражничать, расположившись под мачтой. Гоэмон буквально взлетел наверх по веревке, предварительно зацепившись кагинавой за какое-то строение на корме. Крюки «кошки» он обернул тряпками, чтобы не выдать себя стуком.

Пиратам показалось, что черная фигура выросла из-под палубы. Суеверные пьянчужки от ужаса вытаращили глаза, но и охнуть не успели, как ниндзя-то пропел две короткие песни, и вако отправились на встречу к своим усопшим предкам. Гоэмон не стал мешкать. Он выбрал якорь, стараясь чтобы ворот скрипел как можно тише (для этого ему пришлось «смазать» вал остатками сакэ из кувшина), и поднял малый парус – на носу. Утренний бриз со стороны берега только начинал дуть, и джонка медленно и долго раскачивалась, пока набирала ход, но Гоэмон надеялся на течение, которое шло мимо острова в нужном ему направлении.

Как поднимать паруса, он знал – присмотрелся за время путешествия. Но управляться с рулем еще нужно было научиться. А пока Гоэмон надеялся лишь на ветер, который постепенно усиливался, и вскоре юноша почувствовал, что джонку потащило не носом, а бортом. Течение! Он бросился к рулю и попытался развернуть судно, чтобы оно не опрокинулось. Однако не тут-то было. Руль упрямо не хотел его слушаться – наверное, от обиды, что его держал какой-то чужак. И лишь когда Гоэмон изо всех сил навалился на румпель, джонка неохотно повернул свой нос по ходу течения, но опять-таки она шла как-то боком.

Тогда юноша, догадавшись, в чем дело, закрепил румпель и занялся парусом – пока только одним. Прежде всего, нужно было хорошо его закрепить, а то он болтался на ветру, как белье, развешенное для просушки. Ставить второй парус Гоэмон побоялся. Ему для начала с одним бы справиться. Закрепив парус, он бегом вернулся на место рулевого и стал учиться ходить галсами. Спустя какое-то время джонка пошла гораздо быстрее, и юный ниндзя, облегченно вздохнув, вытер рукавом кимоно пот со лба. А затем радостно завопил, подняв руки к небу – у него получилось! Он покинул злополучный остров!

Что будет дальше, Гоэмон особо не задумывался. Когда конь уже над пропастью, поздно натягивать вожжи. Так говорили деревенские старики. Дело сделано, и теперь многое зависело не столько от него лично, сколько от судьбы…

Море штормило. Казалось, штормам не будет конца. Едва показывалось солнце, порывы ветра резко стихали, волны успокаивали свой бег, и Гоэмон отваливался от непокорного румпеля, чтобы хоть немного отдохнуть и перекусить, как спустя час-другой очередная черная туча заволакивала горизонт, ветер усиливался, пушечными раскатами громыхал гром, и столбы молний начинали бить почти рядом с джонкой. Волны играли судном, как глупый малыш игрушкой. Они вертели его вокруг оси, бросали с одной волны на другую, а иногда подставляли бортом под огромный водяной вал, и только отчаяние, придававшее Гоэмону энергии, заставляло свежеиспеченного мореплавателя прикладывать титанические усилия к длинному рычагу румпеля, чтобы развернуть джонку носом к высоченной волне.

Судно могло утонуть тысячу раз. Уж неизвестно, какая сила удерживала ее на поверхности бушующего моря. Хорошо, джонка была новой постройки, и ее сделали на совесть. Сначала плавание было вполне приятным. Гоэмон даже сумел поставить второй парус и, несмотря на изменчивый нрав коварного ветра, который менял направление по многу раз за сутки, он все-таки продвигался к своей цели.

Прокладывать курс для него не составляло труда. К сожалению, компас на судне отсутствовал. Наверное, капитан забрал его с собой, уж непонятно по какой причине. Возможно, он опасался, что вахтенные могут угнать джонку. Но, скорее всего, причина, по которой капитан так сильно берег компас, была другая. Видимо, компас на джонке был китайский, самый точный, а потому очень дорогой. А если учесть, что китайцы украшали его драгоценностями и золотом, то компас и вовсе представлял собой огромную ценность, которую самурай не мог доверить двум державшим ночную вахту беспечным прохиндеям, любителям сакэ, которая закончилась для них столь печально.

Днем юноша ориентировался по Солнцу, а ночью – по звездам. Солнце всегда всходило в той стороне, где находилась его родина, а движение звезд строго подчинялось небесным законам. Гоэмон часто с благодарностью вспоминал штурмана Жуана да Силву, который научил его своей профессии, пусть и в изрядно упрощенном виде, и временами печалился, что португальца нет в живых. Иногда в душе юного синоби даже просыпалось нехорошее чувство к ямабуси, приказавшему убить да Силву, но спустя какое-то время, горестно повздыхав, Гоэмон с унынием соглашался со своими же доводами, что Учитель был прав.

Тайны клана Хаттори остаются тайнами многие десятилетия потому, что их тщательно охраняли, иногда ценой собственной жизни. Да и что такое судьба какого-то идзина, если дело касается возможного вторжения чужеземцев в Нихон? Побывав вместе с преподобным Комэ ди Торресом в Гоа и увидев сожжение еретиков, смышленый юноша понял, что за сладкими речами внешне добрых и благочестивых идзинов скрываются бессердечие и огромная жестокость. Святые отцы были не лучше ронинов-разбойников, но последние хоть не скрывали своей кровавой сущности.

Запасы еды на джонке оказались совсем мизерными. Вот почему пираты в первую очередь занялись на острове ловлей рыбы. А воды и вовсе не было, если не считать двух небольших баклаг. Зато сакэ хватало; пей, хоть залейся. Когда закончилась вода, еще до начала ливней и штормов, Гоэмон пытался утолить жажду этим напитком. Испив чашку, он хмелел и на некоторое время забывал про воду, но затем жажда еще больше начинала донимать юношу – сушила губы и железными когтями рвала внутренности. И когда пролились капли первого дождя, он был на седьмом небе от счастья. Вытащив пустые бочки на палубу, юный ниндзя не успокоился, пока они не наполнились доверху. В конечном итоге проблема с водой была решена.

Затем на горизонте вместе с грозовыми тучами нарисовался голод. Гоэмон попытался ловить рыбу, благо на джонке нашлись рыболовные снасти с крючками разных размеров, но, как на зло, или рыбак из него был никудышный, или тот район Желтого моря, по которому шло судно, оказался скудным на рыбные запасы. Тогда Гоэмон взялся за лук (поначалу он хотел оставить его на острове, но привязанность к любому оружию, впитанная с молоком матери, превозмогла прагматичность).

Однако и его охотничьи успехи оставляли желать лучшего – небо над судном было пустынным. Ему лишь раз повезло, хотя трудно считать везением огромного баклана, мясо которого отвратительно воняло рыбой. Но Гоэмон был рад и этому. К тому же он подбил птицу первым выстрелом, что сильно потешило его самолюбие. Каким ветром занесло баклана столь далеко от берега, можно было только предполагать, но юношу такие мысли мало волновали. Он поджарил птицу, благо у повара джонки нашлись не только древесные угли, но и запасное огниво, и распределил мясо на несколько дней.

Во время этого процесса Гоэмон в очередной раз мысленно поблагодарил старого айна Хэнауке, бывшего морского скитальца, который рассказывал ему, как превратить несъедобных морских птиц едва не в деликатес. Старик будто знал, какие приключения выпадут на долю юного синоби. Гоэмон снял с добытого баклана шкурку вместе с подкожным слоем жира (неприятный запах был именно от него), удалил пищевод и желудок и обрезал нижнюю часть туловища выше основания хвоста. А затем долго вымачивал тушку баклана в соленой морской воде, прежде чем насадить ее на вертел и подвесить над жаровней. К сожалению, у него не было соевого соуса, но мясо и так получилось превосходным (особенно если учесть, что Гоэмон только силой воли сдержал себя, дабы не начать есть его полусырым).

А потом началась борьба со штормами, когда было не до мыслей о еде. Иногда Гоэмону казалось, что еще немного – и ему конец, но джонка, как добрый боевой конь, стряхнув с себя очередную волну, упрямо рвалась вперед, хотя на самом деле из-за хмурого неба, закрывавшего и солнце и звезды, Гоэмон полностью утратил ориентиры и теперь не знал, куда держит курс его посудина. Он даже разразился гневными упреками в свой адрес: ну зачем, зачем он так безрассудно поступил, убежав с острова?! Ведь в уютном домике можно было преспокойно дождаться следующего мореходного сезона в тепле и полном довольствии, а там… там было бы видно, что и как.

Вся проблема заключалась в том, что с весны и до начала месяца нагацуки в Желтом море дули юго-восточные ветры, которые помогал судам доплыть из Индии через Малаккский пролив в Чжунго и Нихон. А с конца месяца каминадзуки и до весны чаще всего дули противоположные ветры, наполнявшие паруса тех судов, которые хотели тем же путем вернуться обратно в Гоа или Малакку. Гоэмон как раз и попал в переплет из-за ветров, которые дули с северо-запада, против хода джонки. Ему нужно было идти галсами, чтобы выдерживать нужное направление, но как это сделать, если очередной ураган сорвал и унес главный – большой – парус? А тот, который был на передней мачте, изрядно потрепали ураганы, и он мог в любой момент просто рассыпаться, превратиться в рваную циновку.

Отчаянная борьба за жизнь настолько вымотала юношу, пусть и очень выносливого, но непривычного к морю, что, когда на судно в очередной раз обрушился огромный водяной вал, у него уже не было ни сил, ни воли, чтобы сопротивляться злому року. Удар получился страшным. Джонка все-таки не выдержала; она заскрипела, затрещала, но не перевернулась, а просто начала разваливаться. Гоэмон сидел на палубе, скрестив ноги и держа в руках свой ниндзя-то, и мысленно молился; скорее медитировал. Пришел его смертный час, а значит, нужно встретить его достойно, как подобает синоби.

Гоэмон не боялся, нет. Просто внутри у него все застыло, сжалось, он оцепенел, а голова совершенно очистилась от всех мыслей. В какой-то момент ему даже показалось, что он воспарил над морем и над ним засверкали лазурные небеса. А потом хлынула еще одна мутная волна, и Гоэмон оказался в бушующем море среди обломков джонки.

Глава 12

Португальский галеон

В начале ноября 1563 года по Восточно-Китайскому морю гордым лебедем плыл огромный трехпалубный галеон. Он держал курс на Малакку. День выдался благоприятный; последний шторм закончился утром, и отмытое ливнем до нестерпимого блеска солнце, разогнав тяжелые ржаво-серые тучи, угнездилось посреди голубого неба, чтобы всевидящим оком оглядеть свои морские владения. Достаточно сильный ветер дул с кормы, туго надувая белые паруса с огромными красными крестами, и галеон уверенно сминал своим тяжелым корпусом все еще высокие волны, недавние отголоски сильного волнения морской пучины.

Галеон новой постройки носил имя «Мадре Деуш»[53]. Его сделали из очень прочного первосортного индийского тика, гораздо меньше подверженного гниению, нежели другие древесные породы, он был ниже и длиннее, чем каракка, поэтому более устойчив, быстроходен и гораздо маневренней. Две передние мачты несли прямые паруса, задняя – косой, латинский, а длинный бушприт нес парус-блинд. Сильно изогнутый и вытянутый вперед форштевень заканчивался искусно выполненной резной фигурой Девы Марии, носовая надстройка галеона была отодвинута назад и не нависала над форштевнем, как у каракки, а кормовая надстройка, – высокая и узкая – размещалась на срезанной корме. Она имела несколько ярусов, в которых размещались каюта маэстрэ – кормчего, каюты офицеров и помещения для пассажиров. Корма была украшена вычурной резьбой и узкими балконами.

На вооружении галеона находилось около тридцати орудий разных калибров – от трехфунтовых до пятидесятифунтовых – и полсотни аркебуз для стрельбы через бойницы с кормы и верхних этажей носовой надстройки. Орудия стояли над и под главной палубой, из-за чего были значительно сокращены помещения для перевозки грузов. Зато пираты вако, встретив «Мадре Деуш», предусмотрительно убирались прочь, потому что галеон своими орудиями мог быстро потопить их, не доводя дело до абордажа.

Пользуясь хорошей погодой, капитан галеона граф Антониу де Фаро, розовощекий крепыш с пегой бородкой, развлекался беседой с искателем приключений (точнее, просто авантюристом) Фернаном де Алмейдой, который возглавлял наемных солдат, охрану галеона. Они сидели на палубе, под тентом, и с удовольствием потягивали доброе вино – выдержанную португальскую мадейру из запасов капитана.

Фернан де Алмейда был фидалго[54] – отпрыском одной из обедневших ветвей знатного дворянского рода Португалии. Все его достояние составляло небольшой пустующий замок, клочок скудной каменистой земли, отданной крестьянину в аренду, да добрый меч, творение оружейных мастеров Толедо. Меч был фамильной ценностью; де Алмейда получил его после гибели на поле брани среднего брата, которому оружие досталось от старшего, тоже безвременно усопшего. Фернану недавно исполнилась четверть века, но он уже считался ветераном, потому что воевал начиная с шестнадцати лет.

Галеон, оставив свой груз вместе с купцами и монахами в Кагосиме, поторопился как можно быстрее убраться с Чипангу, потому что осеннее ненастье начало набирать силу. А уж какие ураганы бушуют в Желтом и Восточно-Китайском морях в этот период, Антониу де Фаро знал не понаслышке. «Ревущие широты», препятствующие галеону на его пути в Кагосиму, теперь помогали кораблю, подталкивая его с кормы. По правде говоря, капитан польстился на хороший куш, предложенный ему купеческим сообществом. В иных обстоятельствах он никогда бы не рискнул оказаться возле Чипангу в ноябре.

Теперь Антониу де Фаро был в отличном настроении; ему осталось загрузиться в Малакке и отправиться на родину. А уж груз, который будет спрятан в трюмах «Мадре Деуш», принесет ему просто баснословную прибыль, тем более что к своему прежнему капиталу он добавит еще и плату купцов за фрахт и на эти деньги накупит гораздо больше ценных колониальных товаров, нежели предполагал раньше.

Подогретый вином, капитан ударился в воспоминания о своем отце, который положил начало благополучию семейства графов де Фаро. Его отец служил под командованием генерала Афонсу д’Албукерки, который штурмом взял Малакку.

– …Султан Малакки проигнорировал ультиматум, присланный д’Албукерки и стал укреплять город перед новыми сражениями. Было удвоено количество пушек на мосту и защитных сооружениях, усилены палисады вокруг города, а по всему побережью были разбросаны отравленные шипы растений. – Тут Антониу де Фаро весело рассмеялся. – Этим дикарям, воюющим босыми, невдомек было, что на ногах наших латников и казадорес[55] башмаки на толстой кожаной подошве.

Капитан сделал повелительный жест, и смуглый слуга-индус наполнил кубки. Отхлебнув несколько глотков мадейры, он продолжил:

– Тем не менее некоторые капитаны кораблей, скажем так, были не на высоте. Они испугались штурмовать столь внушительную твердыню. Но среди них не было моего отца! Он полностью поддержал генерала, который созвал общий совет капитанов и офицеров и разъяснил им все выгоды от немедленного захвата Малакки. Д’Албукерки объяснил, что со взятием Малакки будет разрушена арабская монополия на торговлю пряностями, что в свою очередь приведет к упадку Венеции, которая получала их через Каир. А значит, венецианские купцы будут вынуждены закупать пряности в Португалии.

Затем он сказал, что султан Малакки за время полученной передышки сможет значительно укрепить город, а также нанять новых солдат для его защиты, и тогда взять крепостные сооружения будет очень трудно. Но третий его довод был просто неотразимым и наиболее понятным. Генерал-хитрец добавил, что если придется штурмовать город с более значительными силами, то и захваченную добычу надо будет делить на большее количество частей. Именно третий пункт в его речи оказался наиболее убедительным, и все заревели: «На штурм! Вперед! За короля Мануэля!»

Фернан де Алмейда хохотнул; да уж, для небогатых португальских дворян последний пункт в речи д’Албукерки был что елей на сердце.

– В общем, решение о новом штурме Малакки было принято, и начались активные приготовления. Д’Албукерки понял, что для взятия города необходимо захватить мост, вокруг которого развернулись основные бои во время первого штурма. Самую большую джонку из тех, которые ему предоставили китайские купцы, он перестроил в многопалубную плавучую крепость. На всех палубах джонки были сооружены щиты и навесы для защиты солдат и матросов от стрел и ядер противника. Верхняя палуба этой плавучей крепости даже при полной загрузке судна была выше моста, что позволило бы португальцам легко уничтожить защитников моста и затем произвести высадку десанта. Так оно и случилось, правда, со второго захода. Джонке удалось прорваться к мосту, и наши солдаты начали сверху расстреливать его защитников.

Ветер неожиданно изменил направление, галеон резко лег на другой галс, отчего содержимое кубков выплеснулось на стол, и Антониу де Фаро беззлобно выругался.

– Как бы нас не догнал очередной ураган, – сказал он озабоченно. – В этих морях шторма – даже для моего галеона нелегкое испытание. Они здесь опасней, чем в океане. А уж что здесь творится зимой! – Капитан поднял глаза к небу, словно призывая в качестве свидетелей высшие силы. – Так о чем это я?.. Ах, да, вспомнил. Особенно сильное сопротивление малайцы оказывали возле соборной мечети, обороной которой руководил принц Ахмад. В конечном итоге он был ранен и начал отступление. Тогда отряд под командованием да Лимы, помощником которого был мой отец, бросился преследовать принца, но малайцы нанесли удар с тыла, и отряд оказался в окружении. Узнав об этом, Д’Албукерки лично повел в бой роту латников. Ему удалось прорвать окружение и соединиться с отрядом да Лимы, а затем объединенные силы без особого труда смогли пробиться на свои позиции. Слава Господу нашему, что в этом жестоком бою моего отца (он был вторым офицером на флагманской каравелле «Флор дель мар») всего лишь ранили, а не убили, как многих других, и он смог получить причитающуюся ему долю воинской добычи, после чего дела нашего семейства значительно поправились…

Его рассказ прервал крик впередсмотрящего, который сидел в «вороньем гнезде» на фок-мачте:

– Человек за бортом!

– Это что-то новое, – с удивлением сказал Антониу де Фаро и поторопился на полубак, где уже начали собираться матросы.

Вслед за ним пошел и Фернан де Алмейда.

Картина, которая открылась его взору, потрясала воображение, в общем-то, сухопутного человека, коим являлся де Алмейда до того, как его нанял граф в качестве командира отряда солдат-наемников, без которых в плавание по южным морям не отправлялся ни один португальский корабль. Среди высоких волн, по-прежнему отплясывающих дьявольский танец, виднелась широкая доска, на которой лежал человек. Доску болтало туда-сюда, но человек удивительным образом держался на ней, будто был приклеен. Лишь когда галеон подошел ближе, оказалось, что он привязан к своему плавательному средству, явно обломку какого-то судна.

– Вот такой иногда бывает судьба моряка, – философски заметил капитан «Мадре Деуш». – Не хотят принимать его морские глубины. М-да… – Он набожно перекрестился и с чувством сказал: – Пусть Господь упокоит его душу…

Его примеру последовали и матросы. Только Фернан де Алмейда по-прежнему напрягал свое чрезвычайно острое зрение, всматриваясь в потерпевшего кораблекрушение. Ему показалось, что он шевельнулся. Однако спустя какое-то время Фернан де Алмейда решил, что ему показалось. Но тут человек на доске с усилием поднял голову и посмотрел на галеон. Живой!

– Он жив! – вскричал де Алмейда. – Нужно поднять его на борт!

– Кажись, это китаец, – недовольно сказал Антониу де Фаро, который тоже более-менее детально рассмотрел человека на доске. – Чтобы он очутился на борту, нужно лечь в дрейф, а затем спустить шлюпку. Но я этого не позволю!

– Почему?!

– Потому что на море чересчур сильное волнение. Шлюпка может опрокинуться, и мои люди пойдут на корм рыбам из-за желтолицего язычника. Нет, для меня столь большой риск неприемлем.

– Сеньор капитан! Не нужно спускать шлюпку. Я прошу лишь об одном: постарайтесь подойти к этому человеку как можно ближе правым или левым бортом. И мне нужен канат подлинней.

– Что вы задумали?

– Я просто выну его из воды. Подсеку, как рыбу.

У капитана от удивления глаза полезли на лоб.

– И вы готовы рискнуть из-за какого-то язычника?! – спросил он изумленно.

– Он человек, и не факт, что язычник. Нам это неизвестно. Господь наш учил спасать не только души заблудших, но и их тела, а в морской пустыне – тем более.

Последнюю фразу де Алмейда сказал больше для матросов и солдат-наемников, которые напряженно вслушивались в его диалог с капитаном. И нужно сказать, что решение Антониу де Фаро оставить потерпевшего кораблекрушение на произвол судьбы они приняли с недовольством. Некоторые даже начали ворчать. Немало натерпевшись от штормов, каждый из них живо представил себя на месте этого несчастного. Каково было бы ему увидеть корму удаляющегося галеона в тот момент, когда в душе загорелась искра надежды на близкое спасение…

Капитан бросил быстрый взгляд в их сторону, понял состояние матросов, ругнулся и громко приказал:

– Все к парусам! Поворот оверштаг! – А когда матросы разбежались по своим местам, он беззлобно сказал, обращаясь к фидалго:

– Дьявол бы вас побрал! Сколько хлопот на ровном месте. Что ж, сеньор, ваша взяла. Желаю удачи.

Фернан де Алмейда кивком головы поблагодарил его и начал готовиться к своему опасному трюку. Он разделся до исподнего, один из матросов обмотал его канатом, как паук своими нитями кузнечика, угодившего в его паутину, и ему осталось лишь ожидать, когда галеон окажется в нужном месте.

Большего всего де Алмейду опасался, что его может затащить под днище корабля. Значит, надо точно выбрать момент прыжка в воду. Плавать он умел превосходно. К тому же в детстве Фернан часто прыгал со скал. Он родился в селении, расположенном на высоком берегу реки Мондегу, которая брала начало в горах Серра-да-Эштрела. Среди сельских юнцов высшим шиком считалось броситься в бурные волны реки, минуя в полете острые отроги скал, переплыть реку и немедленно вернуться обратно.

Это было нелегкое и опасное испытание. Ледяная вода в Мондегу схватывала тело клещами, а чтобы прыжок получился удачным, нужно было прыгать с разбега и какое-то время лететь ласточкой над полого опускающейся к реке скалой, иначе существовала вполне определенная вероятность оказаться не в воде, а на острых каменных выступах, что иногда и случалось. Это заканчивалось гибелью мальчика, взрослые запрещали своим детям искушать судьбу таким опасным развлечением, но их все равно тянуло на берег Мондегу, как магнитом. Прыжок в реку со скал был последним «подвигом», после которого старшие ребята принимали подростка в свой круг.

Волны приняли фидалго с какой-то странной готовностью, будто давно его ждали. И сразу же начали приятно качать, словно это было не море, а детская колыбель. Вода оказалась вполне терпимой, даже приятной, и куда теплей, нежели в Мондегу, но де Алмейде было не до сравнений. Несколько сильных взмахов – и он оказался рядом с потерпевшим кораблекрушение. Тот находился в забытьи.

Нежданной находкой оказался молодой парень явно азиатской наружности, но точно не индус. Его кожа была гораздо светлее и не желтой, как у китайцев; бедолага казался сильно загорелым. Чтобы не свалиться с обломка доски, азиат привязался к нему поясом и каким-то чудом сохранял равновесие, ведь он запросто мог оказаться под своим импровизированным плавательным средством и тогда просто захлебнулся бы. В его правой руке был крепко зажат меч в ножнах. Почему он так вцепился в него, можно было только гадать. Наверное, меч для потерпевшего кораблекрушение был очень дорог. Это фидалго, сам солдат до мозга костей, понимал.

Фернан де Алмейда острым кинжалом мигом перерезал пояс (он оказался очень длинным), им же крепко привязал к себе азиата и крикнул:

– Тяните! Да побыстрее!

Дальше началось то, чего фидалго сильно опасался. Ему уже доводилось слышать от матросов о каре за серьезный проступок, которая называлась килеванием. Провинившегося матроса привязывали к канату, пропущенному через оба нок-рея, и протаскивали с одного борта на другой под днищем судна. Можно только представить, как тяжело приходилось нарушителю под килем, когда острые ракушки, которыми обрастало днище, терзали его, трепещущего от страха и задыхающегося от недостатка воздуха. Де Алмейда боялся, что волны затащат его и азиата под галеон, который продолжал движение, и тогда ему придется испить полной чашей все страдания, которые выпадают на долю тех, кого наказали килеванием.

Но все обошлось как нельзя лучше. За его подъемом из воды следил сам капитан. Он очень уважал фидалго и как командира наемников, и как приятного собеседника, что в длительном плавании очень ценно. Матросы, понукаемые Антониу де Фаро, старались изо всех сил. Де Алмейда взлетел над водой, как большая рыбина, которую подсек искусный рыболов. При этом он больно стукнулся о борт. Оказавшись на палубе, Фернан сначала потеребил, а затем похлопал спасенного по щекам, чтобы привести его в чувство, но все оказалось тщетно.

Однако когда фидалго попытался забрать у азиата меч (что оказалось совсем непросто; он вцепился в него мертвой хваткой), тот вдруг открыл глаза и молвил несколько слов, судя по интонации, угрожающих.

– Фух! – облегченно вздохнул де Алмейда, сел на палубу рядом с азиатом и перекрестился. – Спасен! Возблагодарим Господа нашего! Прибудем в Малакку, обязательно поставлю большую свечу в храме Девы Марии за ее помощь в чудесном спасении этого язычника. А то, что он не христианин, видно по этому амулету, – фидалго указал на открытую грудь юноши.

На шее молодого человека на шелковом витом шнуре висела небольшая ивовая чурка с многочисленными насечками.

– Но прежде чем он встанет на ноги, – продолжал фидалго, – нужно дать ему вина и растереть генуэзской аква-витой[56]. У меня осталось немного… Орланду! – подозвал он одного из наемников. – Принеси заветный кувшин. Он в моей каюте под койкой.

Когда спасенного напоили подогретым вином со специями и хорошо растерли крепкой настойкой, он наконец полностью пришел в себя и принял сидячее положение, по-прежнему не выпуская меча из рук. Пока длились эти «медицинские» процедуры, матросы живо обсуждали «эпический подвиг» Фернана де Алмейды, восхищаясь его храбростью, а наемники, с которыми он немало съел соли в походах и побывал не в одном сражении, лишь посмеивались. Уж они-то знали, что их командир никогда не бросит человека в беде, даже если это солдат другого полка.

Все их разговоры потерпевший кораблекрушение (а это был Гоэмон) слышал, но помалкивал, стараясь не выдать, что он знает португальский язык. Даже в этой ситуации юный ниндзя не забывал наставлений своего Учителя – ни друг, ни враг не должен знать, кто ты и что умеешь. Ямабуси был сто раз прав, когда на первых порах едва ли не из-под палки заставлял его учить чужие языки под руководством Жуана да Силвы. Теперь он, хоть и здорово потрепанный приключениями, снова «демон ночи», лазутчик в стане врага. Ведь его задание никто не отменял, а идзины ему никто, чужаки.

И в то же время Гоэмона переполняла радость – он спасен! А еще юный синоби был очень благодарен молодому идзину, который ради его спасения сильно рисковал. Ему понравилось лицо португальца – открытое, добродушное. По всему было видно, что идзин – воин, а не какой-то там купец или монах. В его несколько спутанном сознании начало вызревать крепнуть чувство, которое японцы называли «гири» – долг чести. Он обязан этому идзину своей жизнью, а значит, должен ему служить, как сюзерену.

Постепенно эта мысль всецело завладела Гоэмоном. С трудом поднявшись, он встал на одно колено, с поклоном протянул ему свой меч, держа его в двух руках, и сказал по-японски:

– Господин, моя благодарность не знает границ. Вы спасли меня, а значит, мой меч и моя жизнь принадлежат вам.

– Что он говорит? – растерянно спросил де Алмейда.

– Сейчас узнаем, – ответил капитан и обернулся к слуге-индусу, который почтительно держался за спиной своего господина. – Мукеш, переведи, что сказал этот китаец!

– Сахиб, это не китаец…

– Да ну! А кто же он?

– Житель Чипангу.

– Забавно! Мы тут улепетываем из Кагосимы от осенних штормов под всеми парусами, а эти гордецы, оказывается, гораздо шустрее нас. Вишь, куда его занесло. Каким, интересно, ветром? И что он сказал?

Мукеш был не просто слугой, а еще и толмачом. Индус важно выпятил подбородок и степенно ответил, сообразуясь с моментом:

– В знак благодарности за свое спасение он предлагает сахибу свой меч.

– Что это значит?

– Спасенный отдает свою жизнь в руки сахиба. Его благодарность не знает границ. Теперь он слуга сахиба до скончания века.

– Сеньор, вы слышали?! – вскричал Антониу де Фаро, обращаясь к фидалго. – Вам удивительно повезло! Прямо посреди моря в этих варварских краях вы нашли верного слугу. Он отдаст за вас свою жизнь, не задумываясь. Уж поверьте мне – жители Чипангу умеют держать слово.

– И что мне теперь делать? – несколько растерянно спросил Фернан де Алмейда у Мукеша.

– Принять меч, а затем вернуть… с поклоном, – ответил индус. – И сказать: «Да будет так».

Фидалго сделал все по подсказке Мукеша, и дело было сделано. Гоэмон, получив обратно свой меч, обрадовался, но продолжал стоять перед теперь уже своим господином в коленопреклоненной позе.

– Скажи ему, чтобы он поднялся, – обернулся фидалго к индусу.

Тот перевел, и Гоэмон встал, правда, с трудом. Он оказался одного роста с Фернаном, чему тот сильно удивился. Фидалго, который уже встречался с жителями Чипангу, знал, что почти все они низкорослые, а самый высокий был ему по плечо. Да и черты лица нового слуги были не совсем характерны для японца.

– Прежде всего, нужно его накормить, а затем переодеть, – деловито сказал Фернан де Алмейда, входя в роль господина. – В этих лохмотьях он выглядит ужасно.

– Пить. Я хочу пить, – по-японски сказал Гоэмон.

– Дайте ему воды, – перевел индус.

Воду принесли. Гоэмон жадно приник к кувшину и выпил его до дна. Когда стихия носила молодого ниндзя по волнам, самым страшным врагом для него стала жажда. Конечно, он умел стоически терпеть разные невзгоды, но жажда оказалась сильнее его железной воли. Временами Гоэмона одолевало что-то наподобие безумия; отчаявшись, он уже готов был напиться соленой воды, но внутренний голос, очень похожий на голос Учителя, предостерегал, что в таком случае смерть неизбежна. Жажда жизни и слова сэнсэя возвращали ему способность здраво мыслить, и Гоэмон закрывал глаза, чтобы не смотреть на заманчиво плещущееся море воды, которую нельзя пить.

От верной смерти его спасали тропические ливни. Когда начиналась гроза, он переворачивался на спину (это был еще тот трюк; у обломка был смещен центр тяжести, и Гоэмон потратил много времени, чтобы приноровиться к своему плавательному средству) и, широко открыв рот, ловил дождевые струи. Именно струи, потому что с неба лило так, будто где-то наверху находился огромный водопад.

Когда он утолял жажду, начинались муки голода. Но они были терпимы. Однажды на пути Гоэмона встретилась большая медуза, похожая на гриб с толстой бахромчатой ножкой. Он вспомнил, что такой вид медуз старый айн Хэнауке называл «хрустальным мясом» и они вполне съедобны. Только нельзя было употреблять в пищу и даже касаться ее щупалец. Их касание не было смертельным, как у медузы-кораблика, оно лишь обжигало тело, но все равно приятного в этом было мало.

Он съел всю медузу за исключением щупалец, что называется, за один присест. И сутки после этой непривычной для него трапезы ему не хотелось ни есть, ни пить.

Гоэмона носило по морю несколько дней. Он потерял им счет, да и не вел его. Непонятно, что еще, кроме надежды выжить, держало юношу на обломке джонки. Он не боялся смерти; для ниндзя она так же естественна, как и сама жизнь. Смерть – это всего лишь переход в другое состояние. И потом, чтобы облегчить и ускорить встречу с иным миром, он мог воспользоваться своим ниндзя-то, за который держался мертвой хваткой даже тогда, когда джонка развалилась, и его накрыли бушующие волны.

Все его последующие действия были неосознанными, чисто механическими. Он сумел найти подходящий обломок и привязался к нему своим поясом, совершенно не представляя, что будет с ним дальше и зачем он это делает. Человек в его положении – уже не жилец. Это Гоэмон понимал хорошо даже в состоянии стресса. Какое чудо может его спасти? Сезон для мореплавателей фактически закончился, суда стоят в порту, а на доске далеко не уплывешь. Тем более, что он вообще не представлял, куда несут его ветры и течение. Островов в южных морях хватало, но шанс, что волны принесут его к одному из них, у Гоэмона был совершенно мизерный. Возможно, так оно и случится в конечном итоге спустя недели или даже месяцы, но к доске будет привязано уже его безжизненное тело.

Тем не менее внутри у него теплился огонек надежды. И когда он увидел огромный корабль, а затем бородатое лицо идзина, то почувствовал даже не радость, а огромное облегчение, что не сдался на милость стихии. В этот момент ему на ум пришла пословица: «Не страшно отступать, страшно не продолжать борьбу». Он боролся и победил!

Но его спасение, конечно же, было чудом, к которому непосредственное отношение имел его спаситель, рискнувший спуститься на канате в бушующее море ради какого-то неизвестного азиата. Гоэмон был преисполнен благодарности к храброму идзину. Его клятва верности португальцу была совершенно искренна. У него даже в мыслях не было обмануть идзина, хотя для ниндзя обман всегда считался всего лишь одним из видов тайного оружия. Каноны ниндзюцу предполагали нерушимость обетов только между членами своего клана.

Тем временем небо снова затянули тучи, и подул сильный ветер. Приближался очередной шторм.

Глава 11

Турецкие пираты

Как зачарованный, Гоэмон бродил вслед за своим господином, которого звали Фернан, по большому рынку Малакки. Он даже не мог предположить, что в мире есть столько прекрасных вещей! Рынок Нисики в Киото не шел с ним ни в какое сравнение. Шелковые, шерстяные и бумажные ткани всевозможных расцветок, слоновая кость и поделки из нее, фарфор, превосходное заморское стекло и зеркала, изделия, расписанные искусными мастерами и покрытые лаком, резные фигурки божеств из ценных пород деревьев, чеканные кувшины и кубки, красивые бусы и ожерелья, браслеты, жемчуг, сердолик, рубины, янтарь, кораллы, среди которых почетное место занимали самые дорогие и редкие – черные огромные морские раковины, розовая вода, благовония, чай, мускатный орех, перец, гвоздика, рис, острые малайские крисы – кинжалы с пламевидными клинками, которые вызывали жгучий интерес у Гоэмона, не говоря уже о прочем холодном оружии, представленном оружейниками в потрясающем разнообразии и изобилии. А некоторые товары вообще представляли для него загадку.

Гоэмон глазел – и поражался. И не только тому, что лежало на прилавках, лотках и в многочисленных лавках. На рынке было чересчур многолюдно по сравнению с Нихон, пережившей кровопролитную Столетнюю войну, которая не закончилась и до сих пор. Народу было много, и все в таких пестрых одеждах, что у молодого ниндзя в глазах рябило. Казалось, что боги опрокинули на рынок Малакки огромную корзину с цветочными лепестками.

Что касается его нового одеяния, то оно, во-первых, было ношеное, во-вторых, не по размеру, а в-третьих, представляло собой костюм индуса, любезно подаренный ему Мукешем, толмачом капитана Антониу де Фаро: длинная куртка, узкие штаны в обтяжку и дурацкий тюрбан с пером, который почему-то никак не хотел держаться на голове. Обычно индусы не подпоясывали куртку, но Гоэмон нашел кусок тонкой бечевки и соорудил из него пояс – для того чтобы пристроить свой ниндзя-то.

Цвет одежды Гоэмона больше напоминал покойницкий саван – желтовато-серый, но выбирать не приходилось, и он смиренно вышагивал за Фернаном де Алмейдой, мысленно благодаря господина, что тот хотя бы не заставил его таскать тяжести. Для этого вслед за ними топали два носильщика-малайца с большими корзинами, нагруженными специями, – фидалго делал последние покупки перед тем, как отправиться на родину, благо капитан выплатил ему оставшуюся половину жалованья. Гоэмон мнил себя телохранителем Фернана де Алмейды, но фидалго, скорее всего, просто жалел его, считая полным доходягой, хотя ниндзя быстро вернул свои физические кондиции, только вес пока не набрал.

После рынка Фернан де Алмейда отправился на корабль, чтобы отнести покупки, а Гоэмону дал несколько мелких монет и сказал, что тот может гулять до вечера. Объяснялись они больше жестами, но молодой синоби успешно делал вид, что быстро учится новому языку, и уже начал понимать некоторые слова и фразы, поэтому он все «понял», и они расстались.

Правда, у Гоэмона возникло подозрение, уж не хочет ли господин, чтобы его новоиспеченный слуга сбежал. Видимо, он не показался фидалго, потому как предстал перед ним, когда переодевался в одежду Мукеша, в виде скелета, перевитого мышцами и жилами. Наверное, де Алмейда решил, что дешевле избавиться от нового слуги, нежели откармливать. А еще фидалго несколько смущал взгляд спасенного; он был холодный, неподвижный и острый, как сталь его меча, и в нем не просматривалось обычной для слуг покорности господину.

Но Гоэмон даже не думал о том, чтобы нарушить свою клятву. Ему предстояла поездка на родину господина, а где лучше всего разузнать все тайны идзинов, как не в их логове? Скорее всего, Комэ де Торреса поглотила пучина, значит, у Гоэмона перед преподобным уже нет никаких обязательств. Но остался приказ дзёнина – внедриться к идзинам и узнать их замыслы по отношению к Нихон. И его он обязан выполнить любой ценой.

Запахи сандалового дерева и пальмового масла, пряностей и камфары, несмолкающий шум на узких улицах Малакки, дым многочисленных жаровен, на которых готовились неизвестные Гоэмону блюда, поразили его тонкое обоняние, которое уже восстановилось после длительного скитания по волнам, и острый слух. Но была там и рыба, и юный синоби с удовольствием перекусил, сидя в тени под тростниковым навесом. Вместо тарелки у него был пальмовый лист, но это его не смущало. Зато рыба, политая острым соусом, имела превосходный аромат и вкус.

Дальнейшие блуждания Гоэмона по Малакке были данью любознательности. На его пути встречались люди разных национальностей: европейцы, арабы, китайцы, малайцы, индусы и многие другие народности, о существовании которых он не имел понятия. Буддистский храм соседствовал с мечетью, а на высоком холме, господствующем над городом, стояла церковь Девы Марии. Там Гоэмону уже приходилось бывать – Фернан де Алмейда по прибытии в порт молился в церкви и просил Деву Марию поспособствовать счастливому возвращению на родину.

А причина замолвить слово перед святой и впрямь оказалась очень веской – как узнал Гоэмон из разговоров матросов и офицеров, в океане рыскали английские и голландские пираты, поджидавшие суда с восточными пряностями, ценившимися на вес золота. И эти морские разбойники были куда опасней вако. Несмотря на грозный вид галеона, вооружение у него было слабоватое для серьезных морских сражений, ведь он больше был купеческим судном, а не военным кораблем. Суда англичан и голландцев строились меньших размеров, но они имели много дальнобойных орудий и нападали на португальские галеоны скопом, поэтому отбиться от них было тяжело.

Поднялся Гоэмон и на холм Букит Чина, где находился большой колодец, обнесенный каменной стеной. Он снабжал водой всю Малакку. Опять-таки из разговора толмача Мукеша с капитаном «Мадре Деуш» (индус просто напичкан был разными историческими подробностями) юный синоби не без интереса узнал, что в середине прошлого века китайский император отправил в Малакку свою дочь Ханг Ли По для брака с султаном Мансуром Шахом. В качестве резиденции султан Мансур подарил ей Букит Чина – Китайский холм. Слуги Ханг Ли По выкопали на холме колодец для ее нужд, который даже в самую сильную засуху никогда не пересыхал.

С холма открывался прекрасный вид на порт и реку, делившую город на две половины. Она имела такое же название, как и город, – Малакка. По реке сновали многочисленные лодки, а в порту царило настоящее столпотворение. Суда – в основном джонки с нарисованными на носу огромными глазами – все прибывали и прибывали; многие капитаны собирались зимовать в Малакке, и лишь некоторые, в том числе Антониу де Фаро, собирались отправиться домой, поэтому купцы и военные корабли стояли очень тесно, борт о борт. Арабы вообще соорудили из своих дхау[57] что-то наподобие большой деревни на воде, соединив суда мостками и натянув на палубах шатры. Малазийцы держались несколько поодаль от основной массы судов; их проа[58] были малых размеров по сравнению даже с дхау, но имели большие габариты за счет балансира. Гавань Малакки была недоступна самым свирепым штормам, поэтому суда набивались в нее, как рыбий косяк в небольшую сеть.

Под холмом, над котором возвышалась церковь Девы Марии, располагался мощный форт А’Фамоса. Со слов капитана «Мадре Деуш», форт был возведен по приказу генерала Афонсу д’Албукерки за четыре месяца, сразу после завоевания Малакки португальцами. На строительстве трудились сотни рабов и военнопленных, перетаскивая камни для стен из разрушенных дворцов и мечетей. Форт окружал весь холм. Городом и фортом командовал капитан, который подчинялся вице-королю Индии. Его заместителем был капитан порта. Местные жители и другие нехристиане подчинялись прежнему начальству, которое надзирало и над непортугальскими судами.

Все суда, идущие через пролив, должны были заходить в Малакку и платить пошлину. Те из них, кто пытался пройти мимо, тайком, перехватывались и топились португальскими патрульными кораблями.

В форте находилась крепость, где размещался капитан, больницы, склады, казармы и четыре смотровые башни, одна из которых была четырехэтажной. Другие башни служили складами боеприпасов, жилищем капитана и квартирами для офицеров. Остальную часть форта занимали пять церквей, купеческие лавки, площадь, зал собраний и дома португальцев, надежно укрывшихся за каменными стенами. Форт был вооружен морскими кулевринами[59] и полукулевринами, снятыми с кораблей, а на стенах днем и ночью стояла стража. В А’Фамосу вели четверо въездных ворот; самые главные именовались Порта де Сантьяго.

Все эти сведения Гоэмон откладывал в голове непонятно зачем; скорее по привычке запоминать окружающую действительность до мельчайших подробностей. Так гласили каноны ниндзюцу. Синоби не может знать, что и где с ним приключится, и в случае опасности должен действовать, не раздумывая, мгновенно, в любой местности и в любое время дня и ночи. Он обязан знать то место, где находится, как свои пять пальцев, ведь если придется убегать и прятаться, то будет не до этого. Малейшая оплошность (даже небольшой камешек, попавший под ноги там, где, по идее, должен быть гладкий пол) может стоить жизни.

Но больше всего озадачило Гоэмона то, что в Малакке было очень мало последователей Будды. Здесь главенствовал ислам. Со слов учителя юноша знал о верованиях разных народов; он как лазутчик в стане идзинов просто обязан был это знать. Тем не менее нравы почитателей ислама в Малакке сильно отличались от рассказов ямабуси. Они пили вино и ели свинину, что запрещалось исламом, и были мало привержены церемониям и ритуалам своей веры. Гоэмон даже не мог понять, когда жители Малакки работают; они днями и ночами предавались увеселениям, что для аскетической натуры Гоэмона было непривычно и даже дико…

Галеон покинул Малакку на следующий день. Когда был поднят якорь, Гоэмон вдруг почувствовал, как больно сжалось его сердце, и в голове послышался печальный звон. В этот момент ему показалось, что кто-то безжалостно обрубил пуповину, которая все еще связывала его с Нихон. Прежде чем отправиться в плавание к далеким берегам Португалии, вся команда и наемные солдаты во главе с капитаном Антониу де Фаро и Фернаном де Алмейдой долго молились в церкви Благовещения, которая находилась в форте. Собственно говоря, это была даже не церковь, а маленькая капелла, поэтому молебен состоялся на открытом воздухе, так как всех она вместить не могла.

– Меня мучают дурные предчувствия, – мрачно сказал де Алмейда, когда галеон вышел в открытое море.

Капитан внимательно посмотрел на небо и горизонт, затем послюнявил большой палец, выставил его повыше, чтобы точно определить откуда дует ветер, и ответил:

– Шторм точно будет, но нескоро. Вы намекаете на тайфун?

Он уже знал, что командир наемников обладает удивительной способностью предугадывать события, и совсем не удивился его заявлению. Мало того, графу даже было известно, почему совсем молодой фидалго уже ходит в ветеранах и как он умудрился во всех сражениях отделаться лишь несколькими легкими ранениями.

Плавание в Чипангу длилось долго, и за это время они успели переговорить о многом. Фернан де Алмейда оказался приятным собеседником. Он был грамотен (что весьма необычно для португальского дворянина из провинции), начитан и обладал острым умом. Его суждения по разным вопросам хоть и не блистали особой новизной, но были весьма занимательными. И самое главное – он каким-то образом чувствовал опасность и всегда был готов ее отразить. Этот странный талант («уж не от нечистого ли?» – иногда с опаской думал капитан) не раз спасал ему жизнь во время баталий.

Однажды, ни с того, ни с сего, он попросил капитана дать залп по островку в Желтом море, почти скрытому густыми зарослями тропического леса. Несколько озадаченный, де Фаро, человек решительный и быстрый в действиях, исполнил просьбу без промедления и лишних расспросов. Каким же было его удивление, когда в зарослях острова раздались вопли, затем прогремел оглушительный взрыв, полыхнул огонь, и показались джонки пиратов вако, прежде замаскированные древесными ветками! Похоже, ядро попало в пороховой погреб одной из джонок, от нее загорелись еще две, поэтому пиратами стало не до нападения на галеон, хотя сил у них хватало.

– Нет… не знаю, – сказал де Алмейда. – Погода не по моей части. Просто на душе почему-то тревожно.

– И что бы вы посоветовали?

– Быть настороже. И главное – держите своих маринеро и груметов[60] в тонусе. А уж я своих лежебок буду гонять до седьмого пота. А то они чересчур расслабились в благословенной Малакке.

– Что ж, резонно…

После слов де Алмейды капитан и сам встревожился. Погода, конечно же, ожидалась скверная на всем пути следования от Малакки до порта назначения. Но это издержки осеннего плавания. Конечно, он рискнул выйти в рейс слишком поздно, однако в случае сильных штормов галеон может укрыться в портах по пути следования – в Каликуте, Адене, Ормузе, Малинди…

Но плавание шло своим чередом, даже шторма не сильно докучали, и капитан успокоился, чего нельзя было сказать об фидалго. Однако он искусно прятал свои чувства в беспечной болтовне. Теперь за столом господ прислуживал Гоэмон, потому что Мукеш посчитал его по статусу ниже своей достойной персоны. Но юный синоби даже и не думал спорить. Скорее, наоборот – ему очень хотелось знать, о чем говорят идзины. А разговоры их были чрезвычайно интересными.

Капитан, просоленный ветрами многих морей и двух океанов, рассказывал, будто на Суматре есть чудо великое – пигмеи ростом с четырехлетнего младенца, и все они косматы, словно козлы, а на Яве с великим удовольствием едят белых жирных людей. Но еще интересней было узнать, что на границах Срединной империи живут «златозубые», вблизи от них находится город Мянь, а в нем две башни: одна крытая золотом, другая – серебром. И хорошо бы сделать рейс на Яву, где полным-полно дешевого перца, мускатных орехов и гвоздики. Из разговоров Гоэмон выведал, что остров Тапробана[61] богат золотом и камфарой, Ява – рубинами, а на Суматре имеется шелк и разные ароматические смолы.

Но больше всего Гоэмона потрясли истории о разных чудесах. Это же столько нужно было иметь мужества, чтобы решиться на плавание по неведомым морям! Капитан, изрядно выпив мадейры, рассказывал о чудовищных осьминогах, о смерчах, ломавших борта кораблей, о загадочном морском епископе, появлявшемся из волн со светящейся митрой на голове, о каннибалах… А еще он едва ли не шепотом, как самую большую тайну, описывал сказочные острова Бразил и Антил, где растут драгоценные деревья, где много пряностей и где гигантские муравьи перетаскивают золотые слитки в глубокие пещеры.

Слушая его, недоверчивый Фернан де Алмейда лишь снисходительно посмеивался, но у Гоэмона от всего этого голова шла кругом; он даже потерял покой и сон. Впрочем, нормально поспать в форпике, расположенном в носовой части галеона, где находился кубрик команды «Мадре Деуш», ему все равно не удавалось.

В кубрик спускались по доске, на которую корабельный плотник набил несколько поперечных планок-ступеней. При этом нужно было беречь голову из-за низко укрепленных бимсов, особенно во время шторма. Люк в палубе представлял собой простую дыру, и просмоленный парус, которым его прикрывали, давал лишь слабую защиту от брызг, перелетавших через фальшборт. Поэтому при малейшем ветре в кубрике было ужасно мокро, а во время шквала вода врывалась в него потоками, подобно водопаду. Вид кубрика напоминал темницу, там было исключительно грязно, и от этого обстоятельства Гоэмон сильно страдал.

Высота кубрика была чуть больше пяти сяку, но даже в это пространство вторгались две толстые поперечные балки, скреплявшие корпус судна, и матросские сундуки, через которые иногда приходилось переползать. Посередине стояли две квадратные деревянные колонны, а между ними, подвешенный к ржавой цепи, покачивался фонарь, горевший день и ночь. Между колоннами находилась матросская кладовая, которая содержалась в чудовищном беспорядке. Время от времени ее чистили и окуривали дымом.

Но особенно худо приходилось обонянию Гоэмона. Воду, которая скапливалась в трюмах, каждое утро откачивали, но все равно ее протухшие остатки испускали отвратительный, пронизывающий весь корабль смрад. Кроме того, вся подводная часть корпуса галеона для защиты от гниения и морских червей была пропитана вонючей смесью из дегтя и серы. Еще более отвратительный запах имела краска для наружной обшивки из растертого в порошок древесного угля, сажи, сала, серы и смолы. А еще поверх этой краски наносилось покрытие из сосновой смолы или древесного дегтя, смешанного с шерстью животных.

Таким же составом, вызывающим зуд в носу, пропитывались шпили, релинги, мачты и прочие палубные приспособления. Внутренняя поверхность днища корабля обрабатывалась свинцовыми белилами, а надводная часть корпуса покрывалась клеевой краской, в состав которой входили деготь, скипидар и воск. Даже бегучий такелаж регулярно смолили. Все это вместе с чадом кухни, вонью гальюнов и запахом немытых человеческих тел смешивалось в одурманивающие миазмы.

И все же самым плохим было то, что маринеро и груметы не чувствовали себя в тесном форпике хозяевами. Кубрик кишел клопами, черными и рыжими тараканами, блохами и крысами. Из-за всего этого корабельные офицеры предпочитали квартировать на юте. Там же устроились и наемные латники Фернана де Алмейды. Они считали ниже своего достоинства спускаться в кубрик. К сожалению, для Гоэмона на юте места не нашлось, и он с тоской вспоминал крохотную кладовку на борту джонки «Красный дракон».

Гоэмон мысленно благодарил скверную погоду, благодаря которой грязные и небритые матросы галеона, ни днем, ни ночью не снимавшие своих одежд, могли помыться под проливным дождем на верхней палубе, что они делали с удовольствием, благо было достаточно тепло. Пресная вода на корабле считалась большой ценностью, и использование ее для мытья расценивалось как преступление. Можно было лишь ежедневно слегка смачивать ею горло. Утоляли жажду вином, и то в основном офицеры; маринеро и груметы получали спиртное в небольших количествах, в основном в медицинских целях, для профилактики от разных болезней, поэтому они отводили душу лишь в портовых тавернах и харчевнях. Что касается привычки пить чай, то Гоэмону стоило о ней забыть, возможно, навсегда.

Но человек привыкает ко всему, и вскоре юноша выучил, как называются части корабля, его оснастка и такелаж, разобрался в чинах офицеров и профессиях матросов, и даже заставил себя не замечать скверные запахи, переполнявшие галеон. Он по-прежнему изображал полное незнание португальской речи, поэтому офицеры и матросы беседовали в его присутствии совершенно свободно, делясь между собой самым сокровенным.

По вечерам, когда лил дождь, свободные от вахты матросы собирались в кубрике и травили байки. Пристроившись на матросском сундуке, там, где потемней, Гоэмон жадно вслушивался в эти разговоры. Особенно его поразила история пирата Антониу де Фариа, которая в какой-то мере была похожа на его собственную.

Де Фариа пиратствовал в южных морях. Однажды он решил отправиться в Сиам перезимовать и с выгодой продать награбленное. Но тут начался шторм, прогнившие канаты рвались, как нитки, и перегруженные добычей корабли (а их у де Фариа было уже четыре) понесло на скалы. Они разбились, унося на дно пиратов и пленных. Из девятисот пятидесяти человек, находившихся на кораблях, до необитаемого острова добралось чуть больше полусотни. Когда рассвело, оставшиеся в живых пираты увидели, что весь берег острова завален трупами и обломками кораблей. Ужас и отчаяние охватили их.

Но в этот момент появился Антониу де Фариа в красном китайском халате, который он снял с одного из мертвецов, и произнес краткую речь о том, что если Господь счел нужным покарать пиратов, то скорбеть и обижаться не следует. Потери их составляют примерно пятьсот тысяч крузейро[62], следовательно, в ближайшем будущем надо добыть шестьсот тысяч. Пираты сразу воодушевились и занялись похоронами товарищей и спасением того, что выбрасывало море.

Так прошло две недели. Помощи свыше все не было, и голодные пираты бродили по берегу, ожидая смерти. Наконец Бог явил свое благословение несчастным разбойникам: к острову приблизилась небольшая джонка, вошла в реку и пришвартовалась к высокому берегу. Когда команда джонки сошла на берег и занялась заготовкой пресной воды и стиркой, пираты бросились на оставленное судно, подняли якорь и отплыли быстрее, чем команда успела сообразить, что произошло. А когда сообразила – было поздно. На всякий случай пираты выстрелили по ограбленным из пушки и отправились ужинать.

В трюме они нашли много товаров и продуктов, а также мальчика лет двенадцати, сына хозяина корабля. Антониу де Фариа был в прекрасном настроении и обещал любить мальчика, как собственного сына, чтобы утешить его за потерю отца. Мальчик начал слезно просить пиратов, чтобы ему позволили прыгнуть за борт, и он попытается доплыть до острова. Но его не отпустили. Тогда мальчик сказал, указав на небо: «Всесильный запрещает убивать и грабить. Его божественное правосудие вас жестоко покарает». Сказав это, мальчик забился в угол и отказался от еды. Спустя какое-то время он умер.

Поначалу обстоятельства пиратам благоприятствовали, особенно после того, как они встретились с кораблем под командованием Киай Панжана, китайца по происхождению, в команде которого было тридцать португальцев, китайцы, малайцы и японцы. Объединив силы, Антониу де Фариа снова принялся грабить купеческие суда, притом весьма успешно. Однако в августе 1542 года у берегов Южного Китая его корабли снова попали в сильнейший шторм, и Мендеш Пинту, один из капитанов Антониу де Фариа, потерял из виду корабль своего вожака. Последнее, что он услышал, был его крик: «Господи, смилуйся над нами!», отчего заключил, что корабль де Фариа разбился о рифы. Судно же самого Мендеша Пинту спустя какое-то время тоже потерпело крушение у берегов Китая. Он чудом спасся, но попал в китайскую тюрьму, которая для пиратов была горше смерти.

Гоэмон невольно сравнил свою судьбу с похождениями Антониу де Фариа. Ведь и он оставил на необитаемом острове пиратов, умыкнув их джонку. И тоже был наказан за свой поступок, когда шторм разрушил судно. Только ему повезло, что его подобрал галеон. Но везение не может продолжаться долго, это Гоэмон тоже знал. Хорошее не случается два раза подряд, как говорили старики.

От этих мыслей становилось тревожно на душе, и Гоэмон старался использовать затишье перед очередным ливнем, чтобы выбраться на палубу и побыть наедине с мраком ночи. Если хорошая погода держалась долго, его душа освобождалась от мрачных предчувствий, и он предавался воспоминаниям, улетая мыслями в свою деревню…

Ночь выдалась лунной и на удивление тихой. Паруса обвисли и лишь редкие порывы ветра ласкали прежде упругую, а ныне дряблую кожу дракона, тащившего галеон вперед. Гоэмон при всем том был натурой поэтической, и ему не чужды были гиперболы. Иногда паруса и впрямь казались юноше белым драконом, который сражается с бесчисленным количеством черных демонов, встающих на его пути, особенно ночью, во время штормового ненастья.

Практически полный штиль, неожиданно воцарившийся над океаном, был явлением необычным для этих широт и в это время года, но Гоэмон не задумывался о столь высоких материях, которые непременно встревожили бы графа Антониу де Фариа, опытного капитана, который безмятежно храпел в своей каюте. Юноша радовался возможности немного отдохнуть от смрада, витавшего в кубрике, и хотел, чтобы тихая сухая погода продержалась как можно дольше. Вдыхая полной грудью свежий воздух, он стоял, облокотившись о фальшборт, и мечтательно смотрел на полную луну. Она была огромной и казалась очень близкой; протяни руку – и достанешь. Вчера галеон покинул гостеприимный порт Малинди и теперь приближался к Джезаир-эль-Комра[63] – Лунным островам, как называли их арабы.

В этих местах существовало сильное течение, которое тащило корабль в нужном направлении. И оно уже давало о себе знать – несмотря на штиль, галеон потихоньку продвигался вперед.

Какой-то непонятный стук и шорохи на противоположном борту заставили Гоэмона оторваться от созерцания ночного светила. Мечтательно вздохнув, он пересек палубу – и оторопел; над фальшбортом вдруг показалось НЕЧТО, похожее на большую тыкву! Ступор молодого синоби длился считанные мгновения. Ниндзя-то словно сам выскочил из ножен, и первым же ударом невиданное чудо было подсечено под корень. За бортом что-то тяжело плюхнуло в воду, но едва первая тыква исчезла с поля зрения Гоэмона, как на ее месте выросла вторая, однако теперь уже вместе с кривой саблей внушительных размеров. Ниндзя-то снова сверкнул холодным лунным блеском, и очередное «чудо» скрылось за бортом. И только в этот момент юноша сообразил, что на галеон пожаловали незваные гости – турецкие пираты, а тыква – это чалма.

– Тревога! Пираты! – закричал Гоэмон сначала на своем родном языке – по запарке, а потом уже повторил на португальском.

Галеон мгновенно ожил. Впередсмотрящий в «вороньем гнезде», которого убаюкала тихая теплая ночь, и он задремал, проснулся и, увидев с высоты, что «Мадре Деуш» окружают небольшие гребные суда, заорал, словно оглашенный, благо голос у него был, как военная труба. Забегал и вахтенный офицер, которого тоже заворожила ночь. По его приказу кто-то из маринеро ударил в корабельный колокол, а затем раздались трели боцманской дудки. И наконец послышался хриплый спросонку рык капитана де Фариа и команды Фернана де Алмейды, который подгонял своих латников.

А сражение шло своим чередом. Османы посыпались на палубу, как горох. Их суда – галиоты, фусты и бергантины – по сравнению с галеоном казались стаей шакалов, напавшей на слона[64]. Но все они, кроме паруса, имели весла, поэтому отсутствие ветра для них не являлось помехой, их было много, к тому же пиратам из-за разгильдяйства впередсмотрящего удалось приблизиться к галеону вплотную, из-за чего португальцы не могли применить корабельные орудия. Оставалось только отчаянно сражаться и надеяться, что ветер усилится и галеону удастся оторваться от пиратской своры.

Гоэмон дрался в каком-то упоении. Он засиделся в тесном кубрике, кроме того, на палубе можно было только медитировать, и то в ночное время, а что касается тренировок, то о них ему вообще пришлось забыть. Ведь для идзинов все его движения покажутся странными и смешными, а ему не хотелось выставлять себя в качестве дешевого бродячего актера. Поэтому схватка с турецкими пиратами высвободила огромный запас энергии, накопившийся в нем за время путешествия на галеоне.

Какое-то время перевес был на стороне турок. Их было слишком много, а марониры и груметы, которые выскочили на верхнюю палубу раньше наемников, хоть и умели обращаться с оружием, но не в такой степени, как пираты. И только когда в бой вступили закованные в броню латники де Алмейды, положение выровнялось. Сверкая кирасами и шлемами, они плотной стеной наступали на османов, среди которых редко кто был в защитном вооружении, и то больше в кольчужных рубахах или панцирях из буйволовой кожи.

Тем не менее турки и не думали убираться с галеона. Слишком ценный приз нечаянно угодил в их сети, и они не хотели с ним расставаться ни под каким видом. Захватить португальский галеон – это было для них эпическим подвигом. И они уже находились чересчур близко к цели, чтобы дать задний ход. Тем более что начал заниматься рассвет, и уже виден был расклад сил, который склонялся не в пользу португальцев.

Ниндзя-то Гоэмона порхал, как ласточка. Кривые сабли османов были тяжелее и длиннее, чем его меч, и юный ниндзя в который раз мысленно благодарил старого ямабуси, который гонял его до седьмого пота, когда они сражались на боккенах. Он опережал врагов на какое-то мгновение, но этого было достаточно, чтобы ниндзя-то в очередной раз пропел заупокойную песнь. Несколько раз Гоэмону попадались очень серьезные противники, и от верной гибели его спасали только отменная реакция и невероятная гибкость.

Наконец турки обратили на него особое внимание, потому что он нагромоздил вокруг себя кучу трупов, и юношей занялся самый опытный из рубак. Судя по тому, что время от времени турок зычно командовал на своем языке, он был капитаном одного из галиотов и руководил абордажной командой. Да и его воинское облачение – дорогой панцирь с золотой насечкой, которая хорошо просматривалась в лунном свете, и шлем с высоким гребнем и загнутыми спереди и сзади полями – подсказывали Гоэмону, что перед ним боец непростой, бывалый.

Осман двигался, как кот – быстро и бесшумно. Его огромная сабля-клыч[65], расширенная на конце, разила словно молния. Гоэмону приходилось проделывать настоящие акробатические трюки, чтобы уйти от молниеносных ударов. Вскоре он понял, что ему не выстоять супротив рослого и мощного пирата. Турок был чересчур опытным бойцом, а длинный клыч пирата доставал Гоэмона даже тогда, когда он считал, что ушел на достаточную дистанцию, чтобы избежать смертельного удара. На теле юноши уже кровенили несколько неглубоких порезов, но это было только начало. Начало конца.

В какой-то момент, в очередной раз отбившись от пирата, Гоэмон нащупал футляр с сюрикенами, и остро отточенная звездочка пошла в цель. Конечно, убить сюрикеном такого здоровенного быка, как рослый осман, юный ниндзя и не помышлял. Для этого нужно было попасть точно в артерию на шее, что в суматохе сражения не представлялось возможным. Тем более что Гоэмон давно не упражнялся с сюрикенами. А это нужно было делать каждый день. Хорошо, хоть футляр с ними не ушел на дно, остался в набедренной повязке, когда развалилась джонка, и Гоэмон оказался в бушующем море.

Сюрикен врезался в щеку пирата. От неожиданной ошеломляющей боли он даже пошатнулся, а затем схватился за шип, который торчал возле носа, чтобы выдернуть его. Этих драгоценных мгновений, когда все внимание турка было сосредоточено на жалящем шипе, Гоэмону хватило, чтобы упасть на палубу, юлой подкатиться под ноги пирату и подрезать ему сухожилия на ногах. Осман упал со страшным грохотом; по крайней мере, так показалось юному ниндзя. Гоэмон выпрыгнул высоко вверх и с яростным воплем: «Киай!!!» отрубил пирату голову, хотя тот и пытался парировать его удар, но не успел.

Заметив, что предводитель повержен, пираты завыли, как стая голодных волков, однако панике не поддались, а начали сражаться с удвоенной энергией, тем более что они получили подкрепление. Кроме тех судов, что уже были крепко связаны с галеоном абордажными крюками, подоспел еще один галиот и две фусты, и их команды полезли на крутой борт «Мадре Деуш», как саранча.

Расправившись с предводителем пиратов, Гоэмон поискал глазами своего господина. Фернан де Алмейд и его латники сражались блистательно. В принципе, у них не было иного выхода; они точно знали, что в случае поражения пойдут рыбам на корм. Турецкие пираты отличались особой жестокостью, и если у их английских и голландских собратьев по разбойному ремеслу еще можно было выпросить помилование, – хотя бы за выкуп – то османы не знали жалости и не ведали снисхождения. Люди другой веры были для них мусором.

И надо же было такому случиться, чтобы в тот момент, когда Гоэмон увидел Фернана де Алмейду, с ним произошел неприятный казус. Палубу заливали потоки крови, она стала скользкой, и чтобы удержаться на ногах, нужно было прикладывать немало усилий. По этой причине противники часто падали, барахтались, сцепившись врукопашную, душили друг друга и добивали ножами. Даже тяжелораненые пытались помочь товарищам, на последнем издыхании нанося удары мечом или саблей уже в лежачем положении.

Такая же неприятность приключилась и с де Алмейдой. В самый неподходящий момент, отбивая выпад турка, закованного в броню (пираты бросили против латников всех, кто имел защитное вооружение), он поскользнулся и упал. Прикрыть его было некому, каждый наемник уже имел противника (а то и двух), с которым приходилось сражаться в полную силу. Тут уже не до помощи командиру, когда твоя жизнь висит на волоске.

Противник де Алмейды радостно вскричал и поднял свою кривую саблю для решающего удара. Не раздумывая, Гоэмон пустил в направлении пирата целый рой сюрикенов, нимало не заботясь, что его самого могут сразить. Но, похоже, вступить с ним в бой в этот момент желающих не нашлось. Пираты видели гибель своего капитана и решили до поры до времени не связываться с таким сильным бойцом.

Гоэмоном на этот счет сильно не обольщался; он понимал, что пауза будет продолжаться недолго, – головорезам, которые занялись разбойным ремеслом, жизнь не настолько дорога, чтобы цепляться за нее изо всех сил. Они ни во что ее не ставили, так же, как и жизни своих жертв. Конечно, всем пиратам хотелось разбогатеть, изрядно пограбив в южных морях, но их фанатичная вера не предполагала праздновать труса; иншаллах – на все Божья воля.

На удивление, почти все сюрикены достигли цели. Пират был утыкан ими так, словно наткнулся на дикобраза с его длинными иглами. К сожалению, ни одно попадание сюрикена не было смертельным, но осман заревел от боли и, как слепой, начал бестолково размахивать своим клычем во все стороны, забыв о де Алмейде, который скользил по доскам палубы и все никак не мог встать на ноги. Гоэмон подскочил к пирату и мигом прекратил его страдания, вогнав ниндзя-то прямо в незащищенное панцирем горло.

– Теперь я твой должник! – вскричал Фернан де Алмейда, который все видел. – Лихо!

Неизвестно, чем бы закончилось сражение португальцев с турецкими пиратами, но едва де Алмейда произнес свою тираду, как налетел шквал невероятной силы. Похоже, его предвестником служил необычный штиль, благодаря которому гребные суда пиратов сумели тихо подобраться к сонному галеону. Паруса корабля стали тугими, и он мощно рванул вперед, как застоявшийся жеребец, потащив за собой суденышки османов. Раздались испуганные крики пиратов, они начали покидать палубу галеона и рубить веревки, связывающие галиоты и фусты с «Мадре Деуш», и вскоре о недавнем сражении напоминали лишь абордажные крюки, впившиеся в борт португальского корабля, да мертвые тела, разбросанные по палубе, густо окрашенной кровью в алый цвет.

Гоэмон доковылял до веревочной бухты и сел, опираясь о свой ниндзя-то. Его вдруг охватила сильная усталость. Все-таки он еще не совсем оправился от скитаний по морю. Но в душе юного синоби расцветали лилии – он победил! В первом настоящем бою он не пас задних, а сражался наравне с опытными воинами! Гоэмон углубился в свои переживания. Он не замечал суеты, которая воцарилась на галеоне по причине надвигающейся бури. Он вообще ничего не замечал, отключившись от действительности. В этот момент Гоэмон казался себе оперившимся птенцом чайки, который впервые стал на крыло и поднялся над необъятным океаном до самых небес.

Глава 12

Лижбоа

Подстрекаемый любопытством, Гоэмон бесцельно слонялся по улицам и площадям Лижбоа[66]. Так идзины называли свою столицу. Она поразила юношу с первого взгляда – когда галеон вошел в устье реки Тежу и с величавой неторопливостью направился к пристани. На первый взгляд было непонятно, река это или еще океан, потому что Тежу, делая большой плавный изгиб вокруг Лижбоа, разливалась широкой дельтой. И только хорошо присмотревшись, можно было увидеть противоположный берег.

Город раскинулся на семи холмах. Впрочем, плотнее всего застроен был только один; на остальных стояли небольшие домики, издали напоминая игральные кости, кучно брошенные рукой опытного игрока на зеленый бархат, да несколько церквей. Дома сбегали к реке стройными рядами, начинаясь от мощной крепости, венчавшей самый высокий холм. Все они были розовато-пастельных тонов и вместе с красными черепичными крышами придавали городу праздничный вид.

Фернан де Алмейда, с волнением глядя на приближавшуюся столицу Португалии, гордо сказал Гоэмону, нимало не заботясь, поймет он его или нет:

– Лижбоа основан самим Одиссеем! Великий, славный город! Отсюда навстречу славе уходили каравеллы Вашку да Гамы, Бартоломео Диаша, Афонсу д’Албукерки… Дьявол меня побери! Почему я родился так поздно?! Быть первым всегда почетно. А главное, что все первооткрыватели озолотились. Нам же: тем, кто теперь каждодневно рискует жизнью, достаются жалкие крохи! В основном все загребают под себя купцы-марраны. Проклятье!

В ответ Гоэмон лишь молча кивал, поддерживая познавательный для него разговор. Имена перечисленных персон ни о чем юноше не говорили, за исключением Афонсу д’Албукерки. Он перестал делать вид, что португальский язык дается ему с большим трудом. После сражения с турецкими пиратами его «обучение» пошло очень быстро, на удивление капитана «Мадре Деуш» и де Алмейды. Правда, Гоэмон нещадно коверкал слова (хотя и мог говорить по-португальски почти чисто), но понять его можно было.

Он решил, что дальше притворяться тупым нет смысла. Иначе что это будет за слуга, которому господин свои приказы должен объяснять едва не на пальцах? Но все равно лучше иногда делать вид, что чего-то не понимаешь. Это дает время, чтобы обдумать ситуацию и дать верный ответ или начать действовать не в ущерб себе.

Прежде всего Гоэмон побывал на рынке Лижбоа. Он начинался в порту и проникал во все городские улицы, словно щупальца гигантского кальмара. Столица Португалии торговала с утра и до ночи, везде и всем, что душа пожелает. Колониальные товары грудами высились на временных лотках, под навесами и в приличных лавках, откуда выглядывали лица самого разного цвета кожи – от белого, слегка тронутого загаром, до иссиня-черного, как южная ночь. Солидными торговцами большей частью были португальцы, которым принадлежали лавки, марраны, несмотря на свое богатство, скромно ютились под навесами (они в основном занимались оптовой торговлей, приносившей большой гешефт), а мориски – мавры, принявшие христианство, торговали с лотков.

Гоэмона не особо впечатлило количество и разнообразие экзотических товаров; он уже повидал много рынков в разных странах. Но две улицы поразили его до глубины души. Это были Золотой и Серебряный ряды. Золотую улицу сплошь занимали лавки ювелиров, а на Серебряной теснились лавки серебряных вещей. Такого количества изделий из драгоценных металлов юноша нигде не встречал. Улицы сразу же очаровали юного ниндзя малиновым звоном сотен молоточков. Это трудились ювелиры, прямо в своих лавках. День с утра выдался хмурым, но стены домов, которые стояли по сторонам улиц, светились от разнообразных изделий из золота и серебра.

А когда выглянуло солнце, Гоэмону пришлось зажмуриться. На тот момент он как раз добрался до Золотого ряда. Улица была узкой, извилистой, как и многие другие в Лижбоа, дома были о двух-трех этажах, поэтому солнечные лучи заглядывали в ювелирные ряды только ближе к обеду. Но когда это случалось, над городом появлялось сияние. А тем, кто в этот момент решил что-то прикупить или просто поглазеть на изделия португальских ювелиров, приходилось закрывать глаза ладонями, потому как многочисленные золотые кубки, кувшины, блюда, ожерелья испускали такое яркое свечение, что больно было смотреть.

Чтобы потренировать ноги, изрядно утратившие силу по причине бездействия во время длительного плавания на «Мадре Деуш», Гоэмон покинул улицы Лижбоа и быстрым шагом направился к крепости на вершине холма. Собственно говоря, это был неприступный замок с высокими зубчатыми стенами и многочисленными башнями. Крепость так и называлась – Замок Святого Георгия. Как рассказал Фернан де Алмейда, раньше в замке находился мавританский эмир – до того как первый король Португалии Афонсу Энрикеш захватил его с помощью крестоносцев. Квартал от реки Тежу до Замка Святого Георгия назывался Алфамой.

Там всегда – со времен владычества мавров – жили ремесленники и торговцы. Однако с течением времени состоятельные марраны начали переселяться в новые, богатые районы Лижбоа, и в Алфаме осталась одна беднота. Гоэмон едва не заплутал в хитросплетении узких улочек, переулков и лестниц квартала, пока наконец не увидел совсем близко крепостные стены. На улицах Алфамы беспрепятственно бродили козы и свиньи, голосистые матроны ругались так, что в ушах закладывало, а молодые мамаши, сидя под стенами своих хибар на чем придется, кормили детей грудью, совершенно не стесняясь прохожих, и Гоэмон не знал, куда глаза деть от стыда. Обнаженное женское тело до сих пор было для него табу, хотя иногда мужское естество брало свое, и его дух испытывал странное томление.

В крепость, конечно же, его не пустили. Да он туда и не рвался. Пятьдесят лет назад (опять-таки, по словам де Алмейды) здесь находилась резиденция короля Португалии, пока он не перебрался во дворец Байше, и теперь Замок Святого Георгия служил в качестве арсенала.

Гоэмон выбрал удобный пригорок, посмотрел на гавань – и сначала восхитился, хотя и бывал здесь несколько раз, а затем ужаснулся. Когда галеон входил в порт, взгляд юноши был прикован к великолепному виду столицы Португалии. Он не обращал особого внимания на столпотворение судов в порту, местами стоявших борт о борт. Но теперь, когда его взор окинул всю панораму обширной гавани Лижбоа, Гоэмона едва не хватил столбняк. Ему вдруг стали совершенно понятны несколько туманные объяснения ямабуси, касающиеся главной цели его внедрения к идзинам. Бывший монах-сохэй явно действовал не по своему уразумению, а по воле ламы – настоятеля монастыря Нэгородзи.

Похоже, монахи опасались не только того, что монахи-доминиканцы постепенно завладеют умами верующих в Будду. Они боялись, что чужеземцы захватят Нихон точно так же, как в недалеком прошлом Гоа – силой, а не с помощью своей веры и сладких речений. С проповедями еще можно было бороться при помощи слова, но луки и мечи войск сёгуна против дальнобойных орудий и аркебуз идзинов бессильны. Гоэмон понял, что их опасения далеко не беспочвенны.

Гавань была забита судами самых разных размеров и предназначений. Большинство из них были купеческими, но они мало отличались от военных. На купцах стояли такие же орудия, как и на королевских галеонах, разве что их было поменьше. А уж военные корабли вообще выглядели очень грозно и были огромных размеров. По сравнению с ними большущий, на взгляд Гоэмона, галеон «Мадре Деуш» выглядел букашкой. «Что если вся эта армада направится к берегам Нихон?!» От этой мысли сердце юноши заледенело…

Он долго рассматривал суда идзинов, а затем, чтобы успокоиться, перевел взгляд на башню-форт, построенную на отмели посреди Тежу. Она служила маяком и крепостью, защищавшей монастырь, построенный на берегу. Фернан де Алмейда называл башню Торри де Белен. Увидев ее, он даже прослезился от радости. Наверное, башня для фидалго была чем-то вроде путеводной звезды, которая способствовала его возвращению на родину. Ее украшали изображения канатов, раковин, цепей, ажурные балконы и башенки, а на зубчатых стенах виднелись рельефные изображения рыцарских гербов.

В башне и впрямь было что-то мистическое. Гоэмон это почувствовал, когда галеон проплывал мимо нее – какое-то странное волнение, будто башня предостерегала его от чего-то или что-то подсказывала. Но что именно, он так и не понял. Может, потому, что был иноземцем и не понимал языка образов, которые складывались на поверхности воды благодаря отражению башни в реке.

Что касается монастыря (он назывался Жеронимуш), то Фернан де Алмейда, после того как ступил на мостки причала, первым делом купил в торговых рядах огромную свечу (Гоэмону как слуге была предоставлена сомнительная «честь» тащить ее, поэтому юноша точно знал, что она тяжеленная) и отправился в монастырскую капеллу Святого Иеронима, чтобы поблагодарить своих богов за их милости, благодаря которым он вернулся домой живым и невредимым.

Монастырь поразил воображение Гоэмона. Такой красоты он еще не встречал. На вид хрупкие и ажурные, а на самом деле мощные колонны поддерживали высокий свод, украшенный барельефами. По углам крыши капеллы зловеще скалились статуи каких-то крылатых чудовищ – точь-в-точь таких же демонов, как в сказках, которые Гоэмону в детстве рассказывала мать Морико. И везде присутствовала красивая резьба по камню, сплетающаяся в воздушные кружева.

Поторчав немного под стенами Замка Святого Георгия, юный ниндзя начал спускаться вниз. Он направлялся в «байти» – нижний город, расположенный на берегу Тежу. Гоэмон предполагал, что своего господина, который не появлялся на постоялом дворе двое суток, он может найти в одной из многочисленных таверн нижнего города.

Фернан де Алмейда быстро и с большой выгодой распродал пряности, которые купил в Малакке, и теперь пропивал золотые, полученные за товар. Гоэмон, который всегда относился неодобрительно к расточительности, втихомолку припрятал один из кошельков с монетами господина, потому как предполагал, чем могут закончиться его походы по злачным местам. В этом вопросе идзин был похож на некоторых самураев, спускавших свое жалованье на падших женщин, игру в кости и на сакэ в харчевнях до последнего зернышка риса.

А платили им немного, в особенности ближним самураям, отвечающим за охрану порядка в городе. Они получали в лучшем случае двадцать коку[67] риса в год. И это на большую семью! – жен, детей, стариков, слуг… Дальние самураи из провинции, сопровождавшие даймё в походах, имели годовой доход до трехсот коку. И только у старших самураев, которые занимали почти все важные должности, выступали посланниками и представителями клана и являлись церемониальной охраной князя, годовой доход составлял около шестисот коку. К тому же его размер зависел от должности и знатности рода.

Внешне Гоэмон мало чем отличался от жителей Лижбоа. Только слегка раскосые глаза выдавали в нем азиата (при ближайшем рассмотрении), да странного вида меч у пояса. Что касается его лица, то физиономии разной степени смуглости были у многих жителей столицы Португалии; добрая половина мужчин Лижбоа связала свою жизнь с океаном и дальними плаваниями в южных морях, где нещадное солнце и ветры красят и дубят кожу не хуже, чем это делают кожемяки.

Одежда, которую прикупил ему Фернан де Алмейда, едва они оказались на берегу, было ношеная, но такая же, как у многих других португальцев: белая рубашка (ее называли камис), темно-коричневые чулки-кальсес, узкий жилет-корпесуэло, к которому тесемками привязывались короткие штаны, и хубон – куртка под цвет чулок с высоким стоячим воротником. Форму штанам и куртке, согласно моде, придавали туго набитые ватой подкладки, которые сильно стесняли движения. По этой причине Гоэмон все время дергался, стараясь приспособиться к иноземному одеянию. Он словно пытался выползти из него – как змея, которая меняет свою старую кожу.

Фернана де Алмейду он, конечно же, нашел в таверне. А где еще может обретаться человек, месяцами болтающийся по морям-океанам и наконец ощутивший под ногами земную твердь? Конечно, Гоэмону пришлось немало потрудиться, заглядывая в каждую таверну, встречавшуюся на пути. А питейных заведений в нижнем городе на каждой улице было несметное число. Но в еще большем количестве встречались здесь падшие женщины. Завидев стройного «красавчика», как именовали они Гоэмона, они набрасывались на него толпой, как пчелы на мед, предлагая такой набор «услуг», что его уши не только горели от стыда, но, казалось, удлинились и стали как у кролика.

Единственным спасением от такого внимания было мигом заскочить в открытую дверь ближайшей таверны. Рассмотрев бражничавших гуляк и убедившись, что господина там нет, Гоэмон осторожно выглядывал наружу, дабы убедиться, что женщины нашли другой объект для атаки, а затем совершал отчаянный рывок к соседней таверне, благо она находилась совсем рядом.

Гоэмон подоспел как раз вовремя. Де Алмейда был мертвецки пьян, но каким-то чудом держался на ногах вполне крепко. Поначалу он даже не узнал Гоэмона, приняв его за кого-то другого. А когда наконец до него дошло, кто стоит перед ним, фидалго обнял юношу и полез к нему лобызаться.

– Друг! Ты настоящий друг, парень! Ты мне как брат! – бормотал де Алмейда; он так расчувствовался, что даже пустил слезу.

«Похоже, плакать на земле своей родины вошло у него в привычку», – снисходительно подумал Гоэмон. Он ни в коей мере не осуждал его за это и не презирал, хотя синоби имел право пускать слезу только тогда, когда нужно было обмануть врага, усыпив его бдительность мнимой покорностью. Юный ниндзя видел своего господина в деле и точно знал, что тот сражается как истинный самурай.

Такое уважение к слуге проснулась у Фернана во время боя с турецкими пиратами. От него не укрылось, что Гоэмон спас ему жизнь, рискуя своей. А когда горячка сражения схлынула, на юношу вылился целый поток славословий; все матросы и капитан видели, как он дрался и сколько османов полегло под ударами его ниндзя-то. Дальнейший путь до самого Лижбоа стал для Гоэмона настоящим праздником. Все маринеро и груметы почтительно приветствовали его, а наемники де Алмейды вообще приняли юношу в свою компанию и щедро угощали добрым вином.

– Господин, вам пора уходить, – сказал Гоэмон, взяв де Алмейду под локоть.

– Ни в коем случае! Давай выпьем… эй, амиго! – Фернан схватил за рукав подростка, обслуживающего столы. – Принеси нам вина!

– Нет! – резко сказал Гоэмон, теряя терпение. – Вам хочется спать в луже, как свинья?

– Как свинья… – Фидалго тупо уставился на юношу. – А что, это чертовски интересная мысль! – Он вдруг громко расхохотался, а затем, отсмеявшись, продолжил: – Лежишь себе среди милых, приветливых свинок, почесываешь бока, и тебе глубоко плевать, что думает об этом общество, сплошь состоящее из циничных притворщиков. И ростовщиков… будь они прокляты! Это из-за них я покинул свой замок и отправился воевать, чтобы рассчитаться с долгами…

Ему сильно хотелось еще выпить и поговорить, но Гоэмон тащил его за собой, как муравей кокон гусеницы – Фернан де Алмейда был крупнее японца. Юноша заметил, что за одним из столов назревает крупная ссора, которая в портовых тавернах очень быстро перерастала в выяснение отношений при помощи оружия.

Увы, до начала схватки покинуть таверну они не успели. Раздалась грубая брань, и клинок навахи – большого складного ножа, обагрился кровью. Ранение было легким – всего лишь неглубокий порез, но затем события развернулись нешуточные. Все клиенты таверны, словно одновременно, сошли с ума. Раздался звон клинков, дикие вопли, стоны раненых, грохот опрокинутых столов и скамеек… Вскоре все дрались с необычайной яростью и азартом, будто на портовых гуляк напал жестокий враг. Среди них были люди разных сословий, в том числе и дворяне, но запал у всех был одинаковый. Горячая южная кровь в их жилах, к тому же изрядно подогретая вином, взяла верх над здравым рассудком.

На Фернана де Алмейду тоже напали, но он даже не успел обнажить свой меч. Гоэмон жестким «ударом змеи» в область сердца отправил одного из нападавших в глубокий обморок, а второму припечатал свой башмак к подбородку с такой силой, что бедолага по пути к противоположной стене харчевни свалил с полдесятка драчунов.

– Ходу, сеньор, ходу! – яростно вскричал Гоэмон и с такой силой рванул на себя фидалго, что они вылетели из таверны, будто ошпаренные.

И вовремя – к таверне уже бежали стражники алькайда, командовавшего охраной рынка, а также улиц «бейти». У стражников чутье на драки было, как у хороших ищеек. В разборки они обычно не вмешивались (чтобы не попасть под горячую руку), зато потом отыгрывались на задержанных по полной. Никому из матросов, торговцев и жителей Лижбоа, схваченных за поножовщину в присутственном месте, не улыбалась перспектива отведать тюремной баланды и понюхать запах прелой соломы, полной вшей, которая служила постелью узникам Замка Святого Георгия. Приходилось платить, и немало, чтобы избежать судебных разбирательств и тюремного заключения. (Нужно заметить, что удар навахой – если, конечно, он не заканчивался смертью – не считался таким уж страшным преступлением, как богохульство, к примеру.)

Гоэмон об этом знал, поэтому постарался увести господина как можно дальше от таверны, хотя тот и рвался вернуться, чтобы кого-то за что-то наказать. Юноше совсем не хотелось рисковать последним кошельком с золотыми, потому как тот, что висел у пояса фидалго, был практически пуст.

Следующим утром он застал де Алмейду в мрачных раздумьях. Перед ним на столе лежал его кошелек и с десяток золотых монет – все, что осталось у фидалго после длительного загула.

– Вина… – мрачно сказал де Алмейда, не поднимая головы. – Возьми деньги и принеси мне вина.

– Я уже принес, – ответил Гоэмон и поставил кувшин на стол.

Фернан сумрачно взглянул на юношу, но ничего не сказал. Схватив кувшин, он жадно прильнул к нему, как теленок к коровьему вымени, и не отрывался от горлышка, пока не опустошил сосуд до половины.

– Увы, – молвил фидалго, – сказка закончилась. Вместе с деньгами. Нужно как-то перебиться зиму, а там снова на корабль – и в южные моря. Чем еще может заработать фидалго, кроме как своим мечом?

– Но вы ведь хотели вернуться в родное селение…

– Да, черт побери, да! Я намеревался уплатить долг ростовщику, чтобы вернуть закладную на свой замок. Деньги, прямо скажем, небольшие, но этого, – он указал на монеты, – точно не хватит. А если учесть, что еще и проценты набежали… О-о, дьявол! – Де Алмейда со стоном схватился за голову. – Все, о замке можно забыть. Будем считать, что я проиграл его в кости. Все-таки это более благородно, чем просто пропить свое имущество.

Гоэмон промолчал. Проблемы господина его мало касались. Дело Гоэмона – держать слово, а значит, служить честно. Что он и делает. Все остальное – кров для слуги, его одежда, пропитание – это заботы господина. Но он был огорошен, услышав продолжение речи де Алмейды:

– Такие дела, Мачадо… – Это прозвище, которое постепенно стало новым именем Гоэмона, переводилось как «топор»; оно прилипло к нему после сражения с пиратами, где ниндзя проявил себя как потрясающий боец. – Прямо скажем – хуже некуда. И все по вине моей невоздержанности! Дурья башка! – Фернан постучал себя кулаком по голове. – Не мозги, а мякина. Все пропил… Все! Дьявол! В общем, скажу так: мне довелось спасти тебя от верной смерти в море, а ты оказался моим добрым ангелом во время сражения с османами, поэтому я до сих пор хожу по грешной земле живым и здоровым. Так что мы с тобой квиты. Я освобождаю тебя от клятвы быть моим слугой. Клянусь в этом крестом Господним! – Де Алмейда с торжественным видом выставил перед собой меч рукоятью вверх, и получилось подобие креста. – По-иному будет просто несправедливо и грешно. Ты теперь свободен, как ветер, и можешь лететь на все четыре стороны, куда пожелаешь. Нужные бумаги я тебе выправлю, на это деньги найдутся. Если решишь возвращаться на родину, весной наймешься матросом на судно, которое идет в Малакку или в Гоа, а там до Чипангу рукой подать.

– Благодарю вас, сеньор, – вежливо поклонился Гоэмон.

Но радости, присущей подневольному человеку, который нежданно-негаданно получил свободу, он почему-то не почувствовал. Это что же, господин бросает его, как хозяин слепого котенка в омут? Как ему выжить в чужой стране, где заработать деньги, чтобы прокормиться, чем платить за ночлег?

– Ты чем-то недоволен? – посмотрев на Гоэмона, спросил несколько озадаченный фидалго.

Несмотря на привычно невозмутимый вид юноши, де Алмейда уже немного разобрался в замкнутом характере своего нечаянного слуги.

– Я всем доволен. Но думаю, что вам все-таки нужно навестить родные места, – сдержанно ответил молодой ниндзя.

– С этим?! – Фидалго резко отшвырнул в сторону пустой кошелек. – Я еще не совсем сошел с ума от пьянки!

– И все же вы еще достаточно богаты, чтобы исполнить задуманное…

С этими словами Гоэмон полез за пазуху, достал оттуда увесистый кошелек, туго набитый золотыми монетами, и положил его на стол перед Фернаном.

– Это… это что?! – опешил фидалго.

– Ваши деньги. Простите меня, сеньор, за неподобающее поведение, но я решил, что кошельку с деньгам будет гораздо безопасней лежать не в сундуке на постоялом дворе, а в моих одеждах. Я слышал, что в Лижбоа много воров…

– Не верю глазам своим… – Фернан де Алмейда распустил завязки кошелька, и золотой поток хлынул на изрядно покромсанную ножами столешницу. – И правда, золото… Господь услышал мои молитвы! Я спасен! Мачадо, мы сейчас идем в таверну и обмоем это великое чудо добрым португальским вином!

– Нет! – резко сказал Гоэмон.

Он мигом собрал монеты, рассыпанные по столу, и вернул кошелек на прежнее место – себе за пазуху.

– Не понял… – Де Алмейда смотрел на него, вытаращив глаза от дикого удивления. – Ты что сейчас сделал?

– Спасаю вас, сеньор, от непоправимой глупости. Пропить последние деньги большого ума не надо. А затем влачить жалкое нищенское существование. Я же предлагаю купить лошадей, как ваша милость намеревалась ранее, и отправиться в ваше родное селение. Лучше зимовать в своем родовом замке, нежели на постоялом дворе в Лижбоа, в этой конуре. Тем более, что вас в любой момент могут отсюда вышвырнуть – как только закончатся деньги.

– Положи кошелек на стол… – В голосе фидалго появились угрожающие нотки, и он потянулся к мечу. – Иначе!..

Гоэмон не изменил позы; он стоял расслабленно, но его правая рука медленно поползла вниз, к поясу, туда, где в складках одежды находился футляр с сюрикенами. От де Алмейды не укрылось это движение; он посмотрел в глаза юноше и увидел там холодную острую сталь. Фидалго уже знал, что сюрикены – это очень опасное оружие, которым его слуга умеет пользоваться в совершенстве, что и продемонстрировал в бою с турецкими пиратами.

Позже он рассказал де Адмейде, что это за странные звездочки и даже попытался научить его управляться с ними. Однако у Фернана ничего не получилось. Сюрикены летели куда угодно, только не в цель. В отличие от Гоэмона, который мог с двадцати шагов пригвоздить сюрикеном таракана к мачте. Кроме того, де Алмейда уже убедился, что Мачадо исполнит все его приказы, даже с риском для собственной жизни, но никогда не потерпит насилия над своей личностью. И уж тем более не простит никому, если будет задета его честь.

– А, чтоб тебя!.. – Фидалго с досадой швырнул меч на постель и осушил кувшин до дна. – Чертов упрямец! – Он умолк и задумался, а затем, после длительной паузы, мрачно сказал: – Может, ты и прав… Конечно же, прав! А я сукин сын!

И Фернан де Алмейда принялся бичевать себя, посыпая голову пеплом, каяться в грехах и последними словами ругать обуревавшие его дурные страсти. Похоже, вино в кувшине было чересчур крепким и сильно ударило ему в голову. Гоэмон терпеливо ждал, когда закончится этот душевный порыв, навеянный винными парами. Он уже много раз был свидетелем таких моментов. После громогласных раскаяний де Алмейда обычно засыпал, а утром следующего дня опять торопился в ближайшую таверну, чтобы утолить иссушающую его жажду.

Но в этот раз все пошло по-иному. Выдохшись, фидалго решительно сказал:

– Все, баста! Мы прямо сейчас идем на лошадиный торг.

Фернан де Алмейда знал толк в лошадях. Он долго и придирчиво выбирал, зато в конечном итоге им достались две ладно скроенные симпатичные лошадки лузитанской породы. Они были невысокого роста, хорошо объезжены, обладали спокойным и дружелюбным нравом, что больше всего импонировало Гоэмону. В свое время он здорово натерпелся от злобных лошадей Хондо, которые кусались, как собаки, и постоянно пытались лягнуть наездника. Кроме того, как объяснил фидалго, лошади лузитанской породы прекрасно прыгают через любые препятствия и могут передвигаться по горным тропам, а им предстоял путь в горах, где о хороших дорогах можно только мечтать.

Они покинули Лижбоа после обеда. Погода стояла превосходная: ярко светило солнце, дул тихий ветер, охлаждая разгоряченные лица, в зарослях кустарника перекликались какие-то птички… Правда, голоса их были какими-то тоскливыми, словно они прощались с путниками и предупреждали о грядущих опасностях.

Дорога поднималась на холмы, и Гоэмон увидел, как от королевского дворца к кафедральному собору направляется пышная процессия: впереди шли монахи разных орденов, которых в столице идзинов было великое множество, за ними, блистая ярко начищенными кирасами, следовали рыцари, после них важно выступали духовные лица, обступившие носилки с великолепным балдахином… Вслед за носилками ехал на белом коне человек с копьем в руках и в рыцарских одеждах, украшенных перьями и бриллиантами. Когда процессия проходила мимо, жители Лижбоа и солдаты становились на колени. В самом конце процессии шли музыканты, и веселая, совсем не церковная мелодия, была слышна не только всей столице Португалии, но и нашим путникам, хотя они и находились далековато.

– В носилках покоится ковчег с Телом Христовым, – сказал де Алмейда, будто подслушав невысказанный вопрос Гоэмона, который уже готов был сорваться с губ, и набожно перекрестился. – А рыцарь на белом коне – святой Георгий, покровитель Португалии. Это добрый знак. Теперь я уверен, что дорога сложится для нас удачно.

Гоэмон мрачно улыбнулся. Он не верил в чужих богов, и тем более в связанные с ними предзнаменования.

Глава 13

Лесные разбойники

Путь от Лижбоа до города Коимбры и впрямь оказался легким и приятным. Дорога находилась в превосходном состоянии и полнилась путниками. Некоторые из них передвигались в каретах и на повозках, многие предпочитали езду верхом, но еще больше было пеших, которые брели неизвестно куда и зачем. Погода стояла чудесная, почти летняя, только ночи были прохладными (Гоэмон все никак не мог взять в толк: если это в Португалии зима, то что же тогда представляет собой лето?), и Фернан де Алмейда заливался соловьем, расписывая красоты родного края и вдаваясь в разные исторические подробности. Настроение у фидалго было приподнятым, и Гоэмон понимал его – что может быть лучше после долгой и опасной дороги возвращения под родной кров?

Особенно понесло фидалго, когда они оказались в Коимбре.

– Видишь вон то великолепное здание неподалеку от кафедрального собора? – показал де Алмейда. – Это университет. – Тут он хохотнул. – Я проучился в нем ровно три месяца и сбежал на войну. И все из-за колокола на университетской колокольне, который студиозы называли «козой». Он звонил, будто блеял. Студиозы люто ненавидели «козу», потому что именно этот колокол будил их на лекции. Что касается меня, то я терпеть не могу вставать рано. Уже после того, как я сбежал из Коимбры, студиозы похитили этот колокол и бросили в реку. Жаль, что меня не было среди них…

Город и впрямь был красив. На каждом шагу встречались живописные руины старинных построек (как объяснил фидалго, здесь когда-то жили древние римляне), крутые улицы резко поднимались в гору, и в начале или конце каждой стояли церковь или собор. В Коимбре было так много богоугодных заведений, что казалось, жители города большую часть времени проводят в их стенах. А если учесть еще и несколько монастырей, то, похоже, город был самым святым местом у идзинов.

Все то, о чем рассказывал де Алмейда, ниндзя впитывал, как губка. Он должен собрать как можно больше сведений о стране «южных варваров», чтобы его отчет перед ямабуси был наиболее полным.

Переночевав на одном из постоялых дворов Коимбры, они отправились дальше. Теперь их путь лежал в горы. Уже ближе к обеду дорога стала напоминать козью тропу, а тревожно шепчущие лесные заросли напоминали о неведомых угрозах, таившихся в чаще. Фернан де Алмейда вдруг стал неразговорчивым, подобрался и приказал Гоэмону держать оружие на подхвате.

– В этих местах шалят монфи, – объяснил он свое состояние.

– Кто такие монфи? – полюбопытствовал Гоэмон.

– Мориски, мавры-христиане, которые вернулись к своей мусульманской вере. Часть их бежала в горы, где они построили свои новые святыни, а другие стали пиратами. Лучше бы с ними не встречаться… Среди разбойников-монфи попадаются настоящие звери. Содрать кожу с монаха для них любимое занятие.

– Но мы не монахи…

– Слабое утешение… – Фернан де Алмейда криво ухмыльнулся.

Чем больше они отдалялись от Коимбры, тем более глухими становились места. Сначала они находили приют в небольших селениях, похожих на крепости, но когда показались заснеженные вершины гор Серра-да-Эштрела, постоялые дворы стали большой редкостью. Приходилось выбиваться из сил, чтобы добраться засветло до очередного населенного пункта. Особенно доставалось лошадям. Перед сном Гоэмон делал им массаж, хотя этот процесс и занимал почти два часа. Но лузитанские лошадки заслужили своей выносливостью такую благодарность со стороны седоков.

Делать массаж животным Гоэмона научили, едва он сел в седло. Езда на лошади не была главной дисциплиной в ниндзюцу, но хорошо подготовленный синоби должен был уметь делать все то, что делали самураи. А лошадь для самурая была важнейшим богатством. Позволить себе содержать лошадей мог только состоятельный самурай. Поэтому ниндзя, иногда маскирующиеся под богатых самураев, обязаны были владеть искусством верховой езды.

Сначала Гоэмон давал лошади понюхать свои руки, потом слегка похлопывал ее по шее и давал понюхать руки снова. Почувствовав на руках человека собственный запах, животное обычно успокаивалось и расслаблялось. Массаж он начинал с легких поглаживаний, следуя руками за всеми выпуклостями тела. Исходная точка находилась за ушами, затем юноша постепенно переходил от одного участка тела к другому в следующей последовательности: шея, плечо, грудь, спина, круп, передняя нога, задняя нога. Закончив с одной стороны, переходил на другую и массировал лошадь в той же последовательности.

На следующий день лошадки выглядели бодро и даже игриво, будто и не было позади нелегкого пути по совершенно скверной дороге. Фидалго удивлялся, но помалкивал. Де Алмейда уже привык, что его слуга – настоящий кладезь разнообразных знаний, о которых он не имеет понятия. Впрочем, слуга номинальный; фидалго не забыл, что освободил Гоэмона от его клятвы. Теперь юноша был ему скорее оруженосцем, нежели слугой, хотя прежние обязанности тот по-прежнему исполнял безотказно.

Под вечер седьмого дня, после того как они покинули Коимбру, им повезло примкнуть к небольшому купеческому каравану. По крайней мере, так думал обрадованный Фернан. Караван следовал в Гуарду, куда держали путь и фидалго с Гоэмоном. Больше всего радовало и успокаивало де Алмейду то, что караван сопровождала охрана в количестве десяти вояк. Именно вояк, потому что это не были профессиональные солдаты, а всего лишь собресальенте – резервисты, обычно снаряжавшиеся за свой счет.

Гоэмон не разделял радости, которой буквально светился фидалго. Юноша сразу подметил, что собресальенте обращаться с оружием как должно не умеют. Оно было в ненадлежащем состоянии – грязное, нечищенное, а опытный, бывалый воин просто не может позволить себе такого небрежения. Ведь от оружия зависит его жизнь. Что толку от тупого меча или боевого топора без петли на конце рукояти, которая не позволит потерять оружие в сражении?

Ко всему прочему собресальенте были чересчур шумными; они наперебой рассказывали о своих героических подвигах, и от этих историй даже Фернан де Алмейда морщился, как от дурного запаха, – они были чистейшим враньем. Но он благоразумно помалкивал, потому что охрана каравана представляла собой настоящий сброд. Уж в этом такой опытный солдат, как фидалго, разобрался быстро. Он хорошо знал цену собресальенте, которые обычно выступали, как шакалы, подбирающие на поле боя падаль – грабили поверженных солдат противника, не брезгуя даже рваной и замаранной в крови одеждой.

Конечно, дорогое оружие, панцири, кошельки с монетами доставались латникам и пехотинцам-казадорес, но и того, что оставалось, вполне хватало, чтобы удовлетворить жажду наживы неприхотливых собресальенте, набранных в основном из городской бедноты и бродяг. Иногда их нанимали для сопровождения караванов, но только в крайнем случае, когда не было под рукой более подходящих кандидатур. Купец, который решался на такой шаг, сильно рисковал.

Каждую ночь начальник охраны (доверенный человек купца, единственный, кто был настоящим знатоком военного дела) выставлял стражу. Но толку от нее было мало. Из-за этого Гоэмон потерял покой и сон. Он вообще спал очень чутко, но теперь и вовсе превратился в один обнаженный нерв. Что-то ему не нравилось в окружающей обстановке, однако что именно, он понять не мог. Места здесь были чужими, незнакомыми, даже враждебными; лес, и тот шумел не так, как в Хондо, а голоса птиц казались непохожими, хотя многие из представителей пернатого царства Португалии водились и в Нихон.

Ночь в любом лесу наполнена звуками. То подаст голос ночная птица, то ветер пробежится по верхушкам деревьев и они недовольно зашумят, заскрипят, уронят на землю немного листьев, то хрустнет сухая ветка, и приходится гадать, уж не враг ли подкрадывается к биваку? Хотя это, скорее всего, кто-нибудь из лесных обитателей, ведущих ночной образ жизни.

Изощренный слух Гоэмона сортировал разные звуки, будто складывал сюрикены в чехол – один за другим, в строгом порядке, вдобавок еще и прикладывая к каждому звуку объяснение его происхождения. Точно так же работало и его обоняние. Когда караван располагался на ночь, молодой ниндзя пытался увести де Алмейду несколько дальше от слуг купца и погонщиков каравана, а в особенности от собресальенте, которые воняли, как стадо свиней. Но фидалго лишь отмахивался. Он быстро нашел с купцом общий язык, и они бражничали у костра до полуночи, а затем Фернан там же и засыпал, закутавшись в плащ.

Гоэмон старался держаться несколько в стороне, куда свет костра, который горел всю ночь, не доставал. Это был или куст, или камень, или ложбинка. А на подходах к этому месту он расставлял примитивные, но очень действенные сигнальные ловушки, – вбивал в землю колышки и низко над землей натягивал тонкие шнуры, образующие хитрую паутину. В темноте шнуры трудно заметить, и любой, кто вздумает приблизиться к Гоэмону незамеченным, обязательно зацепится за них и грохнется на землю.

Эта ночь выдалась чересчур шумной – поднялся сильный ветер. Чем ближе караван подходил к Гуарде, тем холоднее становилось. В горах дыхание зимы начало ощущаться гораздо сильнее, нежели на равнине. Поэтому люди жались ближе к костру, где было теплее. Лишь Гоэмон не изменил своему обычаю, лег спать в отдалении от всех. Тренировки под руководством ямабуси сделали его организм малочувствительным к холоду. Молодой ниндзя мог поддерживать комфортную температуру тела даже в мороз. Он долго не мог уснуть; какое-то беспокойство шпыняло его, как заноза в пятке, и молодой ниндзя безуспешно пытался понять, почему так тревожно на душе.

Юноша задремал лишь после полуночи, однако его сон был неглубоким и полным кошмарных сновидений. Проснулся он мгновенно, будто и не спал. Неподалеку от его лежки сначала раздался шум, а затем падение тяжелого тела, которое завершилось тихой руганью на незнакомом ему языке. Ниндзя-то словно сам прыгнул в руку Гоэмона. Даже не сильно напрягая зрение, он увидел, что в его сигнальной ловушке запутался какой-то человек.

Молодой ниндзя скользнул к нему быстро и бесшумно – как змея, которая собралась нанести свой смертоносный укус. Но, видать, боги неизвестного были к нему в этот момент благосклонны: возле костра раздался дикий вопль, а затем на бивак обрушились настоящие демоны, на взгляд Гоэмона, – все черные, страшные, в каких-то немыслимых одеждах, пестрых и рваных. Человек, зацепившийся за шнуры, выпутался из ловушки и присоединился к шайке разбойников, которые напали на людей купца. Он так и не заметил юношу, хотя прошел от него в двух шагах.

Гоэмон не стал дожидаться, пока доберутся и до него. Он быстро шмыгнул к ближайшему дереву и взлетел по стволу наверх, как белка. Устроившись среди ветвей, юноша стал наблюдать картину, достойную кисти какого-нибудь гениального живописца.

Разбойники устроили настоящее побоище. Особенно досталось собресальенте. Тех, кто пытался сопротивляться, подняли на копья, а тем, кто сдался на милость победителей, перерезали горло кривым ножом. Были убиты почти все караванщики, но что касается самого купца, то его оставили в живых, лишь связали и бросили в сторону, как рисовый сноп. Наверное, разбойники надеялись получить за купца большой выкуп. Что касается фидалго, то его схватили сонным. Де Алмейда, изрядно подогретый добрым португальским вином с пряностями, спал, как младенец, и окончательно проснулся лишь тогда, когда его стали вязать. Наверное, разбойники сообразили, что им в руки попался дворянин, и они взяли фидалго с собой, чтобы «поразвлечься» – живьем содрать кожу с него или поджарить на костре.

Лежа рядом с купцом, все еще под действием винных паров, он никак не мог взять в толк, что с ним случилось, и сыпал тысячи проклятий на головы негодяев, осмелившихся нарушить его сон. Но разбойникам было не до него. Они сноровисто вьючили лошадей, и вскоре кавалькада сошла с проторенной дороги, возле которой находился бивак, и по тропе направилась в глубь леса. Вслед за разбойниками последовал и Гоэмон. У него даже мысль не мелькнула оставить идзина в плену и спасаться в одиночку.

До лагеря разбойников было около часа ходу. Вскоре показались костры, и раздались приветственные крики. Оставшиеся в лагере монфи (что это были беглые мавры, Гоэмон уже не сомневался) радовались, как дети, особенно оружию, захваченному у собресальенте. Костры запылали еще ярче – похоже, по случаю разбойной удачи готовился пир, благо продуктов в караване было много, в том числе и две бараньи туши, которые купец купил в селении по пути. Их было три, но одну уже съели, а остальные две, немного присолив, оставили про запас.

Купца разбойники отделили от остальных пленников и даже устроили на мягких одеялах, а другие несчастные (их было всего четверо, и среди них де Алмейда) продолжали валяться на земле, словно коконы гусениц. Фидалго по-прежнему свирепо ругался, но его голос стал хриплым и в нем начали проскальзывать нотки страха. Наверное, он наконец сообразил, какую судьбу ему уготовили монфи.

Несколько разбойников занялись жарким, поместив нанизанные на вертел туши баранов над кострами, а другие, перебрасываясь шуточками, притащили из лесу четыре лесины, обрубили их в нужный размер, вкопали в землю, – рядышком, на небольшом расстоянии друг от друга, – и начали обкладывать дровами. Глядя на эти приготовления, Гоэмон вдруг вспомнил другую картину, точь-в-точь похожую на ту, что разворачивалась у него перед глазами, – сожжение португальцами еретиков в Гоа. Только здесь не было процессии во главе с монахами-доминиканцами. Судя по всему, и морисков, вернувшихся в веру отцов, ждал костер, и теперь они мстили своим поработителям. Видимо, зрелище корчащихся на костре белых людей было для них наипервейшим развлечением.

Нет, только не де Алмейда! Он не должен умереть! Нельзя сказать, что Гоэмон сильно привязался к фидалго, но он понимал, что без сеньора шанс вернуться в Нихон у него совсем мизерный. Гоэмон полез в свою дорожную сумку и нащупал там гранаты нагэ-тэппо, которые он готовил втайне от Фернана. Если с порохом у него не было проблем, то с магнием, который давал яркую, слепящую вспышку, ему пришлось повозиться, пока он не нашел в одной из аптек Лижбоа горькую английскую соль, которую лекари прописывали как слабительное.

Все дальнейшее уже было делом техники. Соль он довел до нужной кондиции благодаря различным алхимическим ухищрениям, которые знал назубок, а корпуса гранат, похожие на небольшие колобки, вылепил из глины и обжег на костре для прочности. Насыпав в глиняные сосудики смесь из пороха и того, что получилось после его ухищрений с английской солью (это был не совсем магний, но все равно порошок давал яркую вспышку), он вставил фитили, пропитанные горючим составом, и спрятал нагэ-тэппо в сумку. Гоэмон не знал, найдет ли он применение гранатам в стране идзинов, и больше делал все по устоявшейся привычке быть готовым к любым поворотам в своей жизни. Оказалось, что его старания не пропали зря.

Укрывшись в ложбинке, он развел крохотные костерок из сухого мха и поджег толстый шнур, который долго тлел и от которого можно было поджигать фитили нагэ-тэппо. А затем бесшумно двинулся по кругу на ту сторону поляны, где находились пленники, предназначенные к закланию на костре. Но вскоре ему пришлось остановиться – на краю поляны, под высоким деревом, таился дозорный. Гоэмон напряг зрение и увидел, что это высокий, хорошо вооруженный мавр, который одним глазом следил за событиями, которые разворачивались возле костров, а другим – за зарослями.

Молодой ниндзя покривился в досаде; мимо этого стража незаметно проскользнуть не удастся. Он знал, что жизнь в природной среде усиливает способности человека слышать и видеть то, что не дано городскому жителю, оглохшему от уличной суеты и не способного различать мельчайшие детали в окружающей обстановке. Поэтому лазутчики клана Хаттори, внедрившиеся в город, раз в год удалялись в горы, где наедине с природой восстанавливали свои навыки. Конечно, все это происходило под разными благовидными предлогами для окружающих, но в обязательном порядке.

Порывшись в сумке, Гоэмон достал мусуби-нава – шнур, сплетенный из конских волос, с небольшим грузом на одном конце. Это приспособление было предназначено для опутывания рук и ног противника на расстоянии и для устройства ловушек. Пока Фернан де Алмейда шатался по тавернам, пропивая свои золотые, Гоэмон трудился, как пчела. Он чувствовал себя неуютно без таких помощников, как нагэ-тэппо, мусуби-нава и другие предметы, составлявшие арсенал ниндзя.

Мавр ходил мягко, как большая кошка. Иногда он резко останавливался и прислушивался к лесным звукам. Похоже, слух у него был отменный. Но он так и не смог услышать ниндзя, который поднялся на дерево и устроился на толстой ветке, которая нависала над маршрутом разбойника. Ждать пришлось долго. Гоэмон уже начал беспокоиться за исход своего предприятия, потому что пленников потащили к столбам и начали привязывать. Но вот мавр прошел немного дальше и очутился как раз под той веткой, на которой затаился молодой ниндзя.

Над лесом появился лунный диск, все осветилось, но даже самый зоркий взгляд не смог бы различить юношу, распластавшего на ветке. Он буквально слился с деревом и смотрелся как небольшой нарост.

Мавр ощутил удавку на шее лишь тогда, когда его резким движением подняли в воздух. Несколько мгновений он конвульсивно дергался, пытаясь освободиться от петли, но затем Гоэмон сделал еще один рывок, и у разбойника сломались шейные позвонки. Сначала ниндзя хотел убить стража разбойников ножом, но мавр был слишком крупный и мог крикнуть перед смертью и тем самым всполошить монфи. Пришлось использовать более надежное в таких случаях приспособление – мусуби-нава. Крепкая волосяная петля сдавила голосовые связки, и мавр смог лишь тихо просипеть.

Дальнейшие события происходили в бешеном темпе. Гоэмону нужно было спешить, потому что разбойники, разгоряченные вином, с гоготом окружили плотной толпой место казни и уже готовились поджечь дрова, сложенные под ногами пленников, чтобы утолить свои кровожадные инстинкты страшным зрелищем горящей живой плоти. Ниндзя быстро метнул в толпу с десяток нагэ-тэппо, раздались взрывы, сопровождавшиеся яркими вспышками магния, за которыми последовали дикие вопли разбойников. Оглушенные и ослепшие, они пытались убежать подальше от места казни. Монфи падали, ушибались, сталкивались, при этом хватаясь за оружие, нанося мечами и ножами удары направо и налево. Кто-то был убит, кто-то ранен, и, казалось, что всеобщий вопль достиг небес.

Возможно, профессиональные солдаты не были бы столь подвержены панике, как бывшие мориски. Но мавры, отказавшись от новой для них веры, чувствовали себя не очень спокойно, поэтому они решили, что это по их души явился дьявол из преисподней, о котором так много говорили священники. А иначе как можно объяснить страшный грохот и адское пламя, лишившие их зрения? Можно представить, какой ужас испытали жестокие, но простодушные и наивные мавры, когда начали взрываться нагэ-тэппо…

Уворачиваясь от совсем ошалевших разбойников, Гоэмон, никем не замеченный (что и не удивительно), прорвался к столбам и быстро перерезал веревки, которыми были привязаны пленники. Приказав им молчать, он потащил их за собой к коновязи. Лошади, напуганные взрывами, волновались почти как люди, при этом лягались и кусались, но освобожденные пленники, чудом избежавшие страшной участи, не обращали на это ни малейшего внимания. Они быстро нашли своих лошадей и уселись в седла, благо голодные разбойники в предвкушении пира не удосужились их расседлать, оставив все это на потом.

Пока пленники искали своих лошадей, Гоэмон быстро перерезал чембуры, которыми остальные животные были привязаны к коновязи – длинному сучковатому бревну, закрепленному между двух высоких пней. Наверное, поляна, где происходило действо, служила монфи разбойничьим логовом, потому что неподалеку от коновязи виднелись примитивные хижины, где можно было укрыться от зимней непогоды. Убедившись, что бывшие пленники уже нашли тропу (благо она была совсем рядом) и стараются двигаться тихо, чтобы не привлечь к себе внимания разбойников («Похоже, это уже покомандовал де Алмейда, бывалый солдат», – с одобрением отметил Гоэмон), ниндзя бросил еще две нэго-тэппо, на этот раз к коновязи.

Взрывы и огонь сильно напугали лошадей, и они бросились врассыпную. Часть из них поскакала к тропе, а добрая половина обезумевших животных ринулась на бестолково суетящуюся толпу монфи. Раздались ужасающие вопли тех, кто попал под копыта лошадей, стоны и крики ушибленных, лошадиное ржание, временами переходящее в визг, когда животные в ярости грызли разбойников, встававших у них на пути… в общем, на поляне творилось настоящее сумасшествие.

А что же купец? Пожалуй, он был единственным, кто не потерял голову в бедламе, сотворенном Гоэмоном. Купец сразу сообразил, что судьба предоставляет ему уникальный шанс избежать горькой участи. Он и до этого пытался развязать руки или хотя бы ослабить узлы, а когда началась заваруха и разбойникам стало не до него, дело пошло гораздо быстрее, и вскоре купец освободился от веревок. Хитрый торгаш не стал подниматься, а покатился кулем к ближайшим зарослям. Оказавшись под деревьями, он вскочил на ноги… и оказался в воздухе, куда его подняла за шкирку сильная мускулистая рука.

Проделывая свои штуки, востроглазый Гоэмон заметил манипуляции купца и решил, что его тоже стоит спасти. Конечно, этот идзин-торгаш не очень импонировал ему своей спесью, и еще совсем недавно ниндзя даже не мыслил из-за него рисковать, но теперь риск был минимальным, к тому же в будущем купец мог быть весьма полезен де Алмейде. Усадив купца, совсем ошалевшего от неожиданности, на круп лошади позади себя, и успокоив его несколькими словами, Гоэмон с удовлетворением ухмыльнулся, выехал на тропу и поскакал вслед фидалго и другим пленникам.

Он был чрезвычайно доволен собою. Его распирала гордость, и юноша очень сожалел, что никто из клана Хаттори не узнает, какой он устроил переполох. Все было сделано в лучших традициях синоби. Гоэмон победил большое количество врагов, даже не вынув из ножен ниндзя-то.

Глава 14

Монсанту

В Гуарде Фернан де Алмейда долго не задержался. Оставив на попечение местного купечества спасенных от верной гибели купца и его слуг, готовых от благодарности целовать руки смущенному Гоэмону, фидалго привел в порядок свои чувства двумя кувшинами крепкого вина, упившись в стельку, переночевал на постоялом дворе, и утром вместе с юношей выехал на горную дорогу, которая вела в его родное селение.

Гуарда была расположена выше, чем любой другой город в Португалии. Из-за своего высотного расположения и близости к границе с Испанией город был оборонительным пунктом, что и объясняет происхождение его названия (слово «гуарда» по-португальски означало «стража»). Однако наиболее характерной его чертой являлись все-таки не мощные стены и башни, а красота и безмятежность горных пейзажей, наряду с чистым и свежим воздухом. Гоэмон вдыхал его полной грудью, и густой воздух вливался внутрь, как самое лучшее сакэ, опьяняя и приводя в восторг.

Временами, закрыв глаза, юноша представлял себя не в далекой земле идзинов, а на родине, в провинции Ига, и от этого на душе становилось радостно и тепло. С гор Серра-да-Эштрела, покрытых снежными шапками, дул холодный ветер, который пробирал до костей, но Гоэмон не кутался в теплый кафтан на овечьем меху, который купил ему де Алмейда в какой-то лавке, а наоборот – подставлял разгоряченную грудь свежему ветру, совершенно не ощущая его ледяного дыхания.

Все здания в Гуарде были гранитные, внушительные с виду. Они словно вырастали из земли, гармонично вписываясь в гористый пейзаж. Мрачной скалой высился массивный кафедральный собор Се-да-Гуарде, высокая башня Торре-де-Менажем, охранявшая замок, казалась несокрушимой твердыней, под стать ей была и башня Торре-де-Феррейруш, и замшелые крепостные стены, возведенные три века назад королем Саншу I, и даже гранитные дома еврейского квартала, каждый из которых мог быть маленькой крепостью при нападении врагов.

Все это рассказывал юноше Фернан де Алмейда, хотя язык у него после вчерашних излияний ворочался плохо. Но он знал, что Гоэмон очень любознательный, и фидалго хотелось доставить ему удовольствие. Что ни говори, а Мачадо уже второй раз выступил в роли его ангела-хранителя.

Прежде чем оказаться на горной дороге, им пришлось проехать еврейский квартал. Он представлял собой лабиринт узких, вымощенных булыжником улиц, по обеим сторонам которых стояли небольшие гранитные дома-крепости. На дверях домов были вырезаны какие-то загадочные знаки и кресты.

– А вот здесь, – сказал де Алмейда, указывая на один из еврейских домов – двухэтажный, с балкончиком, украшенный резьбой по камню, – произошла очень неприятная история для королевской династии. В этом доме проходили тайные встречи короля дона Жуана I с прекрасной еврейкой, дочерью местного сапожника. От этой связи у короля появились незаконнорожденные дети, которые потом принесли трону много хлопот.

– Дом небедный, – заметил Горэмон. – Не очень похоже, что здесь жил простой сапожник.

Де Алмейда хохотнул.

– У тебя, парень, соколиный глаз, – сказал он одобрительно и по ходу огрел плеткой нахального пацаненка, вертевшегося под ногами лошади. – И впрямь, раньше на этом месте стояла хибара. Жуан I осыпал отца своей возлюбленной поистине королевскими щедротами, и появился новый дом. А папаши еврейки стал богатым купцом и переселился в Лижбоа…

По пути им встречались небольшие селения, расположенные на склонах гор, которые жались поближе к замкам. В одном из них Фернан де Алмейда специально остановился, чтобы отведать козленка, зажаренного на вертеле, и сыр кейжу-да-серра.

– Поверь мне, лучшего сыра, чем кейжу-да-серра, ты не найдешь на всем свете, – утверждал фидалго, усиленно работая челюстями. – А уж козленок, запеченный на углях, и вовсе деликатес, который редкость даже на столе короля. Потому что он пасся в горах Серра-да-Эштрела, где травы сладкие, как мед. Да ты попробуй, попробуй!

Мясо козленка и впрямь оказалось превосходным. Что касается сыра, то Гоэмон не разделял восторгов фидалго. Тофу, соевый сыр его родины, был гораздо вкуснее. Но юноша благоразумно промолчал и лишь кивнул, соглашаясь с идзином.

Прикупив в селении копченого мяса и колбасок, они двинулись дальше. Вскоре дорога стала похожа на горную тропу. Вот тут-то лузитанские лошадки и показали себя во всей красе. Они прыгали, как горные козлы, через провалы и большие колдобины, легко взбирались на крутые склоны, и бестрепетно преодолевали участки дороги, которые шли по самому краю пропасти. Гоэмону пришлось собрать все свое мужество, потому что даже с его подготовкой вид бездонных ущелий вызывал пусть и не страх, но какой-то спазм, затруднявший нормальное дыхание.

Что касается фидалго, то он чувствовал себя великолепно. Де Алмейда даже насвистывал веселые мотивчики и поплевывал в пропасть. Здесь находились его родные места, и он был уверен, что ничего плохого с ним не случится. В горах он вел себя куда уверенней, нежели в море.

Горы Серра-да-Эштрела были разделены речными долинами на множество небольших равнин и хребтов с острыми зазубренными гребнями, похожими на огромную пилу. Собственно говоря, слово «серра» и переводилось как «пила». Горы сплошь поросли дубами, буком и сосной. Как эти деревья ухитрились пустить корни в сплошные камни, оставалось для Гоэмона загадкой, хотя он тоже был, как и фидалго, горным жителем. Но в Хондо горы покрывал слой плодородной земли.

В Серра-да-Эштрела было полно разной живности. Востроглазый Гоэмон не раз замечал в зарослях лис, куниц и диких котов, а в одной из низинок волчья стая из семи особей неторопливо перебралась через неглубокий ручей и потрусила дальше, совершенно не опасаясь двух всадников. Впрочем, юноша знал, что звери чувствуют, когда на них идет охота, а сейчас ни он, ни тем более фидалго не горели желанием развлечься истреблением зверей.

Иногда на деревьях, чуть выше человеческого роста, встречались глубокие царапины. Это медведь точил свои острые когти. А под дубами словно крестьянин прошелся мотыгой – вся земля была взрыхлена. Похоже, в горах было много диких кабанов, любителей желудей. Однажды им встретилась даже рысь – великолепный, матерый самец. Он с величавым спокойствием сидел на скальном отроге как раз над дорогой, по расцветке почти сливаясь с камнями, – наверное, поджидал добычу. Решив, что и люди, и лошади ему не по зубам, он злобно зашипел, обнажив внушительные клики, поднялся и неторопливо направился в заросли.

В родное селение португальца они прибыли на второй день. Фернан нетерпеливо подгонял свою лошадь, чтобы добраться в Монсанту (так называлось родное селение де Алмейды) к вечеру, но все равно им пришлось заночевать в пути. До селения оставалось всего ничего, однако ехать ночью по горной дороге было чистым безумием. Как ни рвался фидалго побыстрее оказаться в родных местах, однако здравый смысл взял верх, и они разбили бивак под кроной толстенного дуба, благо плотный и мягкий дерн под ним не был порушен свиными рылами.

Ночная тишина в горах была звенящей. Гоэмон лежал возле затухающего костра, по привычке вслушиваясь в каждый шорох, но мыслями был далеко от этих мест – в родной деревне. Путешествие в горах разбудило глубоко упрятанное в глубине его души чувство любви и привязанности к Хондо, и Гоэмон печально размышлял, удастся ли ему когда-нибудь увидеть мать Морико, братьев, отца… И старого Хенаукэ, который почему-то был для него ближе, чем кто-либо из родственников. Юноша крепко сжал в руке амулет инау, словно он был нитью, соединяющей его с Нихон, и уснул. В эту ночь сны не тревожили Гоэмона.

– …Ты только глянь! Посмотри, как здорово! – восхищался де Алмейда, словно увидел Монсанту впервые. – Такого ты нигде не увидишь!

Действительно, селение и впрямь впечатляло. Оно находилось на краю горы (как объяснил фидалго, она называлась Mons Sanctus – Святая гора, откуда и пошло название селения), и представляло собой каменный лабиринт из огромных валунов, между которыми каким-то чудом были построены разнокалиберные домики с красными черепичными крышами и даже прорезаны узкие улочки. Двух одинаковых домов в Монсанту найти было невозможно. Валуны служили стенами и даже крышами домов.

А над селением возвышался замок. Гоэмон покачал головой – ой-ей! Взять его штурмом была еще та задача. Тропа, которая вела к воротам замка, круто забирала вверх и вилась среди нагромождения валунов. Ее могли защищать десяток воинов хоть против сотни осаждающих. Что касается остальных трех стен замка, то они были построены над обрывами.

– Как тебе мое фамильное гнездышко? – горделиво подбоченившись, спросил Фернан де Алмейда.

– У меня нет слов, чтобы выразить свое восхищение, сеньор.

– Да уж… Между прочим, замок построил орден тамплиеров. Это место им определил сам король Афонсу Энрикеш для защиты границы от сарацин. Гигантские камни Монсанту произвели большое впечатление на Гуалдима Паиша, Великого магистра ордена тамплиеров. Именно по его приказу начали строить крепость. Было это в двенадцатом веке от Рождества Христова… – Тут фидалго зычно рассмеялся. – А спустя два столетия в Монсанту начали травить байки, что где-то в крепости спрятаны сокровища рыцарей ордена Христа. Чушь собачья! – фыркнул он. – Будучи мальцом, я облазил все щели в замке. И нашел лишь изъеденный ржавчиной нож и несколько серебряных монет.

– А копать не пробовали? – деликатно поинтересовался Гоэмон.

– Ха! – воскликнул де Алмейда. – Хорошенькое дельце! Здесь лопата больше чем на ширину ладони в землю не входит. Сплошной камень. Хорошая земля только внизу, на равнине, по которой мы недавно ехали. Там находятся поля и огороды местных крестьян. Однако и на полях полно камней.

– Но крепость и впрямь сильная…

– Еще какая сильная! Ни замок, ни селение никто не мог взять. В Монсанту существует удивительная легенда. Во время осады замка и селения маврами, которая длилась семь лет, одна из женщин предложила не есть последнюю корову и последний мешок ржи, а хорошо накормить животное зерном и сбросить его на головы осаждавших. Опешившие враги решили, что запасов в селении вполне достаточно, чтобы держаться сколь угодно долго, и сняли осаду. С того времени жители Монсанту каждый год, третьего мая, в день Святого Креста, устраивают празднества в честь победы женской мудрости над врагом. Помню, мать к этому празднику делала кукольную коровку, а торжественная процессия жителей селения, одетая в праздничные одежды, приносила в замок белый горшок с цветами. После соответствующего ритуала куклу и горшок сбрасывали со стен замка. И начиналось веселье! Накрывались столы, выкатывались бочки с вином, на вертеле жарился упитанный бычок… эх, какие были времена, и как давно это было!

Фернан де Алмейда и Гоэмон въехали в селение и начали подниматься вверх по одной из кривых узких улочек. Изнутри селение произвело на юношу сильное впечатление. Мощь гигантских валунов, рядом с которыми он чувствовал себя букашкой, подавляла. Камни присутствовали везде: взгромоздившись на крыши зданий, в стенах, камнями вымостили улицы, из них вырубили ступеньки и лестницы, а на некоторых, особенно больших валунах, даже умудрились построить дома, похожие на крепостные башни. И в то же время (у Гоэмона от этого зрелища глаза полезли на лоб) прямо из мостовой, как ему показалось, росли деревья; правда, их было немного.

– Это все мелочи, – весело сказал фидалго, заметив удивление Гоэмона при виде деревьев. – Летом в Монсанту полно цветов. Как женщины умудряются выращивать их на камнях, для меня всегда было загадкой.

Гоэмон думал, что они сразу направятся в замок, но ошибся. Юноша заметил, что де Алмейда, всю дорогу чувствовавший себя превосходно, когда они въехали в селение, как-то сник. Что-то его тревожило, снедало изнутри. Когда они оказались возле небольшой церкви, фидалго сказал наигранно бодрым голосом:

– А не заехать ли нам сначала к Гомешу?

– Кто это? – спросил Гоэмон.

– Мой арендатор. Отдохнем у него и узнаем, что тут творится. А то я ведь не был в Монсанту целых три года…

Они миновали большой крест в два человеческих роста, вырубленный из скалы, остатки которой служили ему подножьем, и оказались на крохотной площади. Удивительно, но улицы селения были практически пусты, если не считать немногочисленных детей, беспечно играющих прямо на проезжей части. Правда, Гоэмон чувствовал, что за ними наблюдают – в основном через окна.

Гомеш построил свой дом между двух замшелых громадных валунов, служивших стенами. Валуны стояли как бы клином, и передняя стена дома едва вмещала дверь. Дом был двухэтажным, судя по окну над дверью. Из-под одного из валунов росла лоза дикорастущего винограда, а на втором висел фонарь, прицепленный к ржавому железному крюку.

Фидалго несколько раз грохнул кулаком по дверному полотну и крикнул:

– Эй, хозяин! Встречай гостей!

Ответом ему была тишина. «Наверное, хозяев нет дома», – решил Гоэмон. Но де Алмейда думал иначе. В этот раз он пнул дверь ногой, да с такой силой, что стекла в окне задребезжали.

– Гомеш, сукин сын! Открывай! Я слышу, как ты сопишь за дверью!

Звякнул засов, и на пороге дома появился плотный крепыш, обладатель небольшого животика. Глядя на его хитрую физиономию, Гоэмон подумал: «Пройдоха! Могу побиться об заклад!»

– Хозяин… – На лице Гомеша появилась буря чувств. – Хозяин! Как я рад видеть вашу милость. Ах, сеньор… Живой… – Он схватил руку де Алмейды и начал ее лобызать. – Ум-м… Ум-м…

– В своем ли ты уме, Бартоломеу?! – сердито спросил фидалго, вырывая руку из цепкого захвата Гомеша. – Оставь это. И потом, что значит – живой?

– Так ведь в прошлом году, весной, в Монсанту приехал еврей-ростовщик и объявил во всеуслышание, что вы сложили голову на поле брани за нашего доброго короля Себаштиу.

– Как видишь, все это враки! Я живее всех живых. И ты по-прежнему должен мне немало денежек.

– То, что последние два года выдались неурожайными, вам, видимо, неизвестно, – с постной миной на лице сказал Гомеш. – Однако долг есть долг, и я бы его заплатил. Но… – Тут он горестно вздохнул и развел руками. – Все дело в том, что у нас теперь другой хозяин. И аренду я должен платить ему.

– Не понял… Что значит – другой хозяин?

– Вы должны были ростовщику деньги, некую сумму, и нашелся сеньор, который оплатил ваш долг… с процентами. Так что теперь замок и земельный надел, который я арендую, принадлежат ему.

– Тысяча чертей! – взвился, как ужаленный, де Алмейда. – Как посмел этот проклятый марран, этот гнусный ростовщик, распоряжаться земельным наделом, который мои предки получили от самого короля Жуана Первого?! И кто этот наглый сеньор, который покусился на мой замок и мою землю?

– Сеньор Мигел Диаш.

– Диаш?! – Лицо де Алмейды стало мрачнее грозовой тучи. – Знакомая личность… Я вышвырну этого пса из Монсанту, клянусь святыми угодниками! Он занял его незаконно!

– Не так это просто… – пробормотал Гомеш.

– Это еще почему?

– В замке сильная стража. Наемники. Вас просто туда не пустят. Штурмом замок не взять, а судиться с сеньором Диашем – дорогое удовольствие.

Фернан де Алмейда скрипнул зубами и насупился. Гоэмон с удовлетворением отметил, что идзин, при всей своей взрывной и непредсказуемой натуре, способен совладать со своими эмоциями, а значит, трезво мыслить. Спустя какое-то время его мнение подтвердилось.

– Надеюсь, Бартоломеу, ты нас накормишь, – сказал фидалго после длительного раздумья.

– А как же, сеньор! – обрадованно засуетился Гомеш. – Сочту за честь!

Вскоре стол в светлице на втором этаже ломился от еды (похоже, последние два года были не таким уж и неурожайными, как плакался арендатор), и незваные гости, изрядно проголодавшиеся за дорогу, приступили к трапезе с таким усердием, будто ничего не ели несколько дней. Что и неудивительно: нелегкая и опасная дорога, чистый горный воздух, запах сосновой хвои и увядающего разнотравья могли заставить свершить грех чревоугодия даже богобоязненного монаха, который истово постится и ест только черствый хлеб, запивая его водой. На столе лоснились боками зажаренные на вертеле каплуны, в кувшине плескалось крепкое ароматное порто, так что ни о каком посте не могло быть и речи, хотя наступила пятница, когда добрый христианин должен забыть о скоромной пище и вине.

– Превосходное вино, Бартоломеу! – воскликнул повеселевший фидалго; он обладал удивительной способностью жить текущим моментом, напрочь выметая из мыслей грядущие и уже свершившиеся неприятности. – Не припоминаю, чтобы в наших местах водилось нечто подобное. Все больше кислятина.

– Это подарок от моего куманька. Он живет на берегу реки Дору. А там виноград особый. Он растет на скалах и слышит шум реки. Поэтому порто получается таким крепким и ароматным. Прошлый год был особенно удачным для виноделов.

Де Алмейда немного помялся, но затем все-таки спросил:

– А как поживает сеньорита Гразиела?

Бартоломеу несколько смутился, замялся, а затем ответил, невинно хлопая ресницами:

– Не понимаю, о ком вы спрашиваете… Ну я пойду, сеньор. Прикажу, чтобы вам приготовили комнату.

– Стоять! Не прикидывайся стоптанным башмаком! Я говорю о сеньорите Гразиеле Гимарайнш да Коста.

– Тут такая история… – Гомеш бочком, словно краб, двинулся к двери мелкими шажками. – В общем, она помолвлена с сеньором Мигелем Диашем. Но сеньорита Гразиела носила траур по вас, как и должно, целый год!

– Что-о?! Три тысячи чертей! – взревел фидалго. – Мало того, что этот негодяй с помощью ростовщика-крючкотвора завладел моим замком, так он еще отнял у меня и невесту! Убью-у!!! – Он схватил табурет, который стоял поблизости и, вне себя от гнева, швырнул в сторону Гомеша; наверное, в этот момент бедняга-арендатор показался ему в облике его врага Мигела Диаша.

Гомеш оказался на удивление проворным. Несмотря на некоторую неуклюжесть и животик, он так шустро нырнул в дверной проем и закрыл за собой дверь, что ему могли позавидовать уличные акробаты. Табурет с грохотом ударился о стену и рассыпался на составные части.

– Вот прямо сейчас пойду и прикончу Диаша! – Фидалго вскочил на ноги и начал надевать свой широкий военный пояс с мечом и кинжалом. – Разгоню стражников, – поди набрал каких-нибудь свинопасов – а его самого выпотрошу, как кабана. Мачадо, кирасу!

– Сеньор, я бы не советовал торопиться… – Гоэмон холодно глядел на приготовления фидалго.

Фернан де Алмейда в бешенстве повернулся к нему, но сразу и остыл; уж он-то знал, что с Мачадо нельзя обращаться, как с обычным простолюдином. Серьезный, отчужденный вид азиата не располагал к ссоре, тем более оскорблениям в его адрес. Мало того, фидалго быстро сообразил, что у Гоэмона есть какой-то план.

– Говори, – буркнул он и одним духом выпил полную кружку, вмещавшую добрую пинту[68] крепкого вина.

– Вам для начала неплохо бы встретиться и побеседовать с сеньоритой Гра-зи-елой… – Имя бывшей возлюбленной фидалго Гоэмон выговорил с трудом.

– С какой стати?! Она предала меня!

– Согласитесь, что женщина не может ждать жениха с того света. Ведь ей сообщили, что вы погибли. Но жизнь продолжается… а тут подвернулся этот сеньор Мигел Диаш, как я понимаю, богатый господин.

– Я все равно его убью!

– Это ваше право. Но в любом деле всегда должен присутствовать трезвый расчет. Вы же не хотите, чтобы вас посчитали преступником и объявили в розыск?

– Только этого мне и не хватало… – буркнул Фернан де Алмейда.

– Вам нужно хорошо отдохнуть, привести себя в порядок… – При этих словах фидалго машинально провел рукой по щеке, изрядно заросшей щетиной. – и завтра нанести сеньорите визит. А что касается Мигела Диаша, то наступит и его черед. Я уверен, что ему уже доложили о вашем прибытии, значит, из замка его не выманить. Придется найти способ побеседовать с ним без лишних свидетелей.

– Отдохнуть… Что ж, в этом есть резон, – неохотно согласился фидалго, которого все еще обуревали страсти. – Бартоломеу!

– Слушаю, ваша милость! – Гомеш осторожно заглянул в слегка приоткрытую дверь.

– Где моя постель?

Спустя несколько минут де Алмейда уже спал. Он обладал замечательной солдатской привычкой засыпать где угодно, на чем угодно и в любой удобный момент, независимо от внутреннего состояния и окружающей ситуации, – даже если будут грохотать пушки. Что касается Гоэмона, то он решил побеседовать с Гомешем. Бартоломеу, напуганный гневом сеньора, охотно рассказывал все, о чем его расспрашивал юноша. Он решил, что Гоэмон – слуга де Алмейды, поэтому, чувствуя родственную душу, выкладывал ему разные сведения как на духу. Тем более, что крепкое порто не только способствовало хорошему настроению, но и развязывало язык. Из его болтовни ниндзя узнал много интересного и поучительного.

На другой день, с утра пораньше, фидалго принял ванну и тщательно побрился. Собственно говоря, обычную винную бочку, наполненную теплой водой, назвать ванной было трудно. Гомеш приготовил ее именно для сеньора. Его семья обходилась глубоким деревянным корытом. Но мыться в корыте для де Алмейды было оскорблением, поэтому сообразительный арендатор выкатил из винного подвала большую бочку.

Когда Фернан покончил с водными процедурами, от него за десять шагов несло крепким винным запахом (между прочим, не лишенным некоторой приятности). Гомеш предложил Гоэмону искупаться после господина, но ниндзя отказался. Для него это было неприемлемо, и случись такой казус в Нихон, Бартоломеу не сносить бы головы. Но юноша уже привык, что у идзинов все не так, как в его родных краях, поэтому смирил свою гордыню и на предложение хозяина дома ответил вежливым отказом.

Его тело и так было чистым, потому что он купался почти во всех горных речушках и водопадах, встречавшихся на пути. Вода в них, естественно, была ледяной, но закаленный организм юноши был нечувствителен к холоду. Однажды де Алмейда попробовал последовать его примеру и встал под упругие струи водопада, но тут же, как ошпаренный, выскочил на берег. При этом он честил Гоэмона на все заставки, но тот лишь ухмылялся. Его забавляла изнеженность идзина, хотя тот и был храбрым воином.

Глядя на расфуфыренного де Алмейду, который натянул на себя свой лучший костюм, купленный по прибытии в Лижбоа, юноша сказал:

– Сеньор, вам лучше бы хорошо вооружиться и надеть кирасу.

– Это еще зачем? Я здесь дома! Кто в наших краях посмеет тронуть представителя семейства де Алмейда?

– Судя по тому, что я узнал про Мигела Диаша, он бесчестный человек.

– Я это знаю с детства! Мы всегда были соперниками. Он трус и негодяй!

– Но вам не все известно, сеньор. Наш любезный хозяин рассказал, что после вселения Диаша в замок в окрестностях Монсанту появилась шайка разбойников, которая грабит торговцев и крестьян. Да и его наемники шалят, обижают крестьян.

– Эка невидаль: горы Серра-да-Эштрела и разбойники! – фыркнул де Алмейда. – В наших местах они были всегда. Между прочим, я не какой-то там торговец, а дворянин. Пусть попробуют на меня напасть!

– Вот и я об этом, – продолжал гнуть свою линию Гоэмон. – Чтобы встретить врага достойно, нужно позаботиться о хорошей защите. Кираса в пути не будет лишней. Ехать нам недолго, но если слухи, которые ходят среди жителей Монсанту, соответствуют действительности, то Мигел Диаш может позаботиться, чтобы никогда с вами не встречаться. Тем более, что его права на ваш замок сомнительны.

Фернан де Алмейда внимательно посмотрел на серьезное лицо Гоэмона, немного подумал, затем сумрачно кивнул и сказал:

– Давай кирасу… Только начисть ее, чтобы она блестела, как солнце!

– Уже сделано.

– И ты, конечно же, заранее знал, что я соглашусь с твоими доводами…

– Истинный воин всегда должен быть настороже.

Сам Гоэмон вооружился так, будто его ожидало серьезное сражение. Перед отъездом из Лижбоа он попросил у фидалго денег и купил в оружейном ряду превосходный сарацинский лук. Он был полностью сделан из рогов антилопы. Небольшой, но мощный лук стрелял далеко, а выпущенные из него стрелы могли пробить любую кольчугу. Сарацинский лук был приспособлен для стрельбы с лошади, что больше всего импонировало Гоэмону.

Кроме лука, меча, нагэ-тэппо и сюрикенов, он взял еще и кудзари-тигирики – цепь с двумя железными гирьками на концах. Гири он прикупил у старьевщика все в том же Лижбоа, а цепочку ему продал какой-то прохвост, скорее всего, мелкий портовый воришка. Он предлагал Гоэмону кучу разных вещиц по очень низкой цене, но юноше приглянулась только прочная цепочка. Гирьки были с ручками в виде колец, так что прикрепить их к цепи не составило особого труда. Это сделал за малую плату кузнец, который все выспрашивал у Гоэмона, зачем ему такая странная вещь.

Знал бы он, что кудзари-тигирики – очень опасное оружие, особенно в опытных руках. А ниндзя управлялся с ними блестяще. Гирьки летели туда, куда он направлял их, и возвращались к нему, будто Гоэмон был большим магнитом.

Дорога до асьенды[69], где жила семья сеньориты Гразиелы Гимарайнш да Коста, рассеяла опасения Гоэмона. Она шла среди полей, по равнине, и только местами встречались россыпи огромных валунов и лесные заросли. Ниндзя был постоянно настороже, но ничто не подсказывало ему о грядущей опасности. Тем не менее он немного успокоился только возле ворот усадьбы бывшей возлюбленной фидалго.

Что касается самого де Алмейды, то ему было наплевать на возможное нападение разбойников; мыслями он был возле Гразиелы и всю дорогу составлял проникновенную речь, которая не затронула бы ее честь и в то же время имела обличительный уклон. Как она могла променять Фернана де Алмейду на это ничтожество, Мигела Диаша?! И главным посылом предстоящих ему риторических упражнений было: «Вернись ко мне, я все прощу!»

У ворот асьенды, окруженной высоким забором, благодаря которому был виден лишь второй этаж дома с двумя балконами, их встретил привратник, здоровенный верзила, вооруженный увесистой дубиной. Скорее всего, он был еще и стражем. Привратник ходил туда-сюда, как пес на цепи, и что-то тихо напевал. Фидалго надменно посмотрел на него сверху вниз и сказал:

– Открывай ворота!

– С какой стати? – поинтересовался страж. – Мой сеньор не ждет сегодня никаких гостей. Мне приказано держать ворота взаперти.

– Тогда пойди и скажи своему господину, что к нему прибыл с визитом дон Фернан де Алмейда! Да побыстрее, увалень!

– Прошу не судить меня строго, но я должен огорчить высокочтимого сеньора, – с нескрываемой насмешкой ответил привратник. – Именно вас и не велено пускать… даже на порог.

– Что-о?! – Де Алмейда схватился за рукоять меча. – Да как ты смеешь, скотина?! За такую наглость я сейчас порежу твою тушу на куски!

– Меня предупреждали, что сеньор де Алмейда не в меру горяч, поэтому не взыщите, но мне придется кликнуть подмогу…

Надрывать голосовые связки ему не довелось. Ворота отворились, и перед фидалго в полном боевом облачении встали несколько человек. Похоже, они давно были наготове, прячась за воротами. Гоэмон, взглянув на них, мысленно расхохотался. Крепкие крестьянские парни легко управлялись с любым сельскохозяйственным инструментом, но только не с оружием. Их кольчужные рубахи были надеты косо-криво, копья они держали, как вилы, а тот, у кого был единственный на всю компанию меч, держал его с таким видом, будто боялся порезаться. Вместо того чтобы охватить фидалго и Гоэмона полукольцом, как того требовала воинская тактика, горе-солдаты сбились в кучу и каждый из них старался, чтобы впереди оказался не он, а кто-то другой.

Оно и понятно – сражаться с дворянином никому из них не хотелось. Это все равно что пойти на верную смерть. Но приказ господина обязывал хотя бы изобразить воинственность. Вот они и старались. Правда, этого нельзя было сказать о привратнике. Он явно прошел воинскую службу и намеревался вступить в схватку на полном серьезе. Его длинная дубина, окованная на толстом конце железом с острыми стальными шипами, была весьма опасным оружием даже для тяжеловооруженного рыцаря.

Гоэмон достал лук, наложил стрелу на тетиву и с нехорошим спокойствием пристально уставился на верзилу. Тот немного занервничал, но все равно не стушевался. Фидалго достал свой меч и уже готов был атаковать, но тут раздался женский крик:

– Стойте! Остановитесь, прошу вас, дон Фернан!

Из ворот выбежала стройная черноволосая сеньорита. «Похоже, это бывшая возлюбленная фидалго», – понял Гоэмон. Он убрал лук и почтительно склонил голову. Тем временем сеньорита Гразиела налетела на бедолаг, которые изображали солдат:

– Все пошли прочь! А ты чего стоишь, как столб?! – набросилась она на верзилу. – Оглох, что ли?

– Но госпожа, мне приказано…

– Пошел вон! Здесь я приказываю!

Привратник пожал плечами и неохотно последовал за остальными, которые были без памяти рады, что отделались так легко. Девушка обернулась к де Алмейде.

– Я рада, что вы живы… – тихо сказала она, виновато опуская глаза.

– Спасибо хоть на этом, – процедил сквозь зубы фидалго и бросил меч в ножны. – Как же так, сеньорита? Почему меня встречают здесь как врага? Это так вы свою радость выражаете?

– Отец приказал… Я не вольна в своих действиях.

– Жаль, что ваш отец уже стар и я не могу вызвать его на поединок. Моя честь задета, и я просто обязан требовать удовлетворения. Но я знаю, кто стоял за доном Диего да Коста, когда тот отдавал приказание слугам не пускать меня и на порог своего дома. И он поплатится за это!

– Нет! Вы не сделаете этого, дон Фернан!

– Почему?

– Потому что я так хочу!

– Ах, да, я и забыл, вы ведь помолвлены с Мигелем Диашем… Какая печальная участь для женщины – стать вдовой, так и не вкусив прелестей семейной жизни.

– Дон Фернан, не заставляйте меня думать, что вы глупец! Убив Диаша, вы станете изгоем. Люди альгвасила[70] будут охотиться на вас, как на дикого зверя. Или вы забыли, что Мигел Диаш – дальний родственник алькальда[71]?

– Я все помню. Но мне уже терять нечего… – Де Алмейда горько улыбнулся. – Диаш забрал у меня все: мой замок, мои земли, невесту и даже заберет мое честное имя, если я не вызову его на поединок.

– Простите меня, дон Фернан… – По лицу сеньориты Гразиелы покатились слезы. – Мне сказали, что вы погибли… Я год носила по вас траур. Мое бедное сердце разрывается от боли… но я уже ничего поделать не могу. Вы верно сказали – я помолвлена с Мигелем Диашем. Что-либо изменить невозможно. Поздно… Это мой крест и нести его я буду сама. Не делайте мне еще больнее своим безрассудством. Иначе я просто умру, лишив себя жизни. Прощайте, дон Фернан…

Фернан де Алмейда был черен, как ночь. Когда отзвучали последние слова Гразиелы, он молча повернул коня и медленным шагом поехал прочь. За ним последовал и Гоэмон. Но прежде, чем развернуть свою лошадку, он вдруг тихо обронил, обращаясь к девушке:

– Запомните, сеньорита – надежда умирает последней. Не торопите ее. И главное – не торопитесь связать себя брачными узами. Ждите!

В обращенных на Гоэмона черных глазах Гразиелы, которые полнились слезами, словно мелькнул проблеск молнии. От юноши исходила волна какой-то странной энергии, которая окунула ее бедное исстрадавшееся сердечко в животворящий эликсир. Она долго смотрела вслед двум всадникам, и в ее душе постепенно вызревало решение, которое совсем не понравилось бы коварному Мигелу Диашу…

Гоэмон ехал, покачиваясь в седле, и размышлял. Ему еще не довелось испытать любовь к противоположному полу, к тому же в Нихон отношения мужчины и женщины были несколько иными, нежели среди идзинов, тем не менее он искренне сочувствовал своему господину. Казалось, что де Алмейда за короткое время постарел на добрый десяток лет и даже ссутулился.

«Зря мы сюда ехали, – с огорчением думал Гоэмон. – Можно было предположить, что ничего хорошего из этого визита не выйдет. Мудро говорят наши старики, что опавшая хризантема никогда не вернется на куст. Хотя… Мне показалось, что сеньорита Гразиела вовсе не в восхищении от предстоящего замужества. Я бросил ей конец каната, и теперь только от нее зависит, спасется она или нет…».

Глава 15

Засада

Идзины часто ставили Гоэмона в тупик своими непредсказуемыми поступками. То, что сделал де Алмейда, с точки зрения юноши, было не просто глупостью, а унижением. Зачем посыпать незажившую рану солью? Но самым скверным был не отказ владельца асьенды принять господина в своем доме и не то, что сказала фидалго сеньорита Гразиела. Главным было другое: как дон Диего да Коста и его домочадцы узнали о возвращении Фернана де Алмейды «с того света»? Ведь расстояние от Монсанту до асьенды неблизкое. И почему хозяин асьенды настроен так враждебно по отношению к фидалго? Что за этим кроется?

Конечно же, старого сеньора предупредили о возможном появлении де Алмейды в его владениях. Гоэмон даже знал, кто это сделал. И это могло означать только одно – возвращение в Монсанту не будет таким мирным и безоблачным, как путь к асьенде. Ниндзя по причине своей молодости совсем мало разбирался в человеческих страстях. Его учили полностью отключать свои эмоции, всегда быть уравновешенным и невозмутимым. Но даже он со своим малым опытом в разных житейских ситуациях сообразил, что коварный замысел Мигела Диаша состоял в том, чтобы сначала унизить своего соперника, а потом…

Что должно случиться потом, Гоэмон просчитал еще утром. И теперь превратился в один обнаженный нерв, высматривая засаду. Дабы принять первый удар на себя, ниндзя опередил сеньора, что не соответствовало этикету отношений между господином и слугой, но де Алмейда не обратил на это ни малейшего внимания. Он ехал, потупившись, и при этом что-то шептал – наверное, продолжал мысленный разговор со своей бывшей возлюбленной. Гоэмон даже не пытался его растормошить напоминанием о возможном нападении. Это было бесполезно – воинственный дух фидалго ослаб, словно после тяжелой болезни.

Небольшая рощица среди скал мирно пламенела в лучах заходящего солнца. До Монсанту оставалось совсем немного, и можно было перевести дух, – уж здесь-то точно ничего дурного не может случиться – но этот совершенно мирный пейзаж Гоэмону почему-то совсем не понравился. Медленным движением, стараясь не менять положения в седле, он достал лук и стрелу и постарался держать оружие так, чтобы оно не просматривалось с рощицы, которая находилась слева. С правой стороны опасности можно было не ждать; там тянулась луговина, на которой могла спрятаться разве что лягушка.

Стрелок притаился на возвышенности, за валуном. Возможно, Гоэмон и не заметил бы его, – уж больно ловко тот маскировался – но разбойника выдал блеск полированного ствола аркебузы. Последние солнечные лучи сыграли со стрелком плохую шутку, послав несколько «зайчиков» в сторону всадников.

Дальнейшие действия Гоэмона были выверенными до мелочей и слаженными. Со стороны могло показаться, что он одновременно наложил стрелу на тетиву, поднял лук, прицелился и выстрелил. Все произошло настолько быстро, что де Алмейда поначалу ничего не понял. Он все-таки заметил действия своего слуги, хотя и был в расстроенных чувствах, но разобрался в ситуации только тогда, когда с уступа на каменную россыпь у подножья скалы грузно упало человеческое тело, а рядом с ним – длинноствольная аркебуза, обладающая большой точностью при стрельбе.

А затем уже стало не до размышлений. Из лесочка выметнулись разбойники верхом на лошадях и набросились на фидалго и Гоэмона. Все они были в масках и одеты в черные костюмы. Наверное, для того, чтобы наводить страх на своих жертв. Однако на этот раз разбойники сильно просчитались. Сверкнул ниндзя-то Гоэмона, и один из нападавших с криком вылетел из седла. Второго разрубил едва не до седла де Алмейда. Но остались еще четверо.

Один из них, на мощном гнедом жеребце, в кирасе и шлеме, схлестнулся с фидалго, а трое остальных, опасаясь длинного меча де Алмейды, решили прежде всего покончить с его слугой, а затем уже помогать своему товарищу, который, похоже, был у них главарем. Судя по большим серебряным шпорам работы искусного мастера, он принадлежал к дворянскому сословию и не исключено, что был даже рыцарем. Но это заметил только Фернан; для Гоэмона такие тонкости пока были недоступны.

Справиться с тремя противниками, один из которых был вооружен топором, а двое других – тяжелыми тесаками, Гоэмон с его легким, стремительным ниндзя-то, конечно же, не мог. Тогда он бросил меч в ножны и достал из сумки кудзари-тигирики. Разбойники несколько опешили, когда ниндзя стал с большой скоростью вращать гирьками, словно мельница крыльями. Впрочем, они быстро разобрались, что это всего лишь кистень – оружие опасное, но хорошо знакомое, – и набросились на юношу, как гончие псы на зайца. Обозленные гибелью трех товарищей, разбойники были уверены, что со слугой фидалго они справятся быстро.

Зря они так думали. Одна из гирек вдруг изменила направление движения и ударила в лоб разбойнику, вооруженному топором, притом с такой силой, что его череп раскололся, как гнилой орех. Но двое других уже неслись на Гоэмона во весь опор, остановить их было нечем, да и невозможно, и не нырни он вовремя под брюхо лошади, его распластали бы острыми тесаками, как большую рыбину.

И закружилась карусель. Разбойники сообразили, что юноша мастерски владеет кистенем, и уже не пытались взять его нахрапом. Они старались нападать одновременно, с двух противоположных сторон. Лузитанская лошадка Гоэмона лишь всхрапывала от негодования, когда он рвал удилами ее губы, чтобы вовремя развернуться и отбить очередное нападение. Кудзари-тигирики вращались так быстро, что издавали свист, гирьки практически не были видны, но теперь хитрое оружие Гоэмона больше отпугивало разбойников, нежели приносило пользу.

Тогда он сменил тактику. Юноша вдруг остановил лошадь и начал поглаживать ее по шее, успокаивая. Ему нужно было, чтобы она стояла, не двигаясь. Кружившие вокруг него разбойники несколько озадачились его действиями, но, заметив, что юноша оставил кистень в покое и не стал вынимать меч из ножен, снова напали, считая, что он просто устал и смирился со своей участью.

Невидимые в полете сюрикены ужалили их неожиданно, мигом заставив забыть об атаке. Гоэмон не надеялся таким образом сразить кого-нибудь из разбойников наповал, потому что на них были надеты жилеты из толстой кожи с высокими воротниками. Да и низкая посадка в седлах не предполагала удобную цель, тем более что объект находился в движении. У одного из разбойников стальная заноза застряла в щеке, а другому все-таки пробила жилет и воткнулась в тело. Правда, неглубоко, но болезненно.

Недолгое замешательство среди противников Гоэмон использовал с наибольшей эффективностью. Его ниндзя-то словно сам выпорхнул из ножен и избавил разбойника с сюрикеном в щеке от горестей по поводу изуродованной физиономии, отделив ему голову от туловища. Увидев такое дело, третий противник Гоэмона вдруг повернул коня и умчался прочь. Юноша потянулся было за луком (он не любил оставлять дело незаконченным), но тут его внимание привлек звон мечей – де Алмейда и предводитель разбойников увлеченно рубились, ничего не замечая вокруг.

Гоэмон бросился к своему господину на выручку, но фидалго крикнул:

– Не вмешивайся! Он мой!

Однако насладиться победой ему не удалось. Поняв, что остался в одиночестве против двух сильных противников, главарь шайки поднял своего жеребца на дыбы, в воздухе развернулся и последовал за своим подручным, который уже смотрелся как букашка, ползущая по луговине.

– Сукин сын! Все-таки смазал жиром пятки! – Де Алмейда перевел дух. – Трус! – Он погладил свою лошадку по шее, блестевшей от пота. – Увы, нам его не догнать… Хороша ты, малышка, ах, как хороша, да вот беда – с андалузским жеребцом тебе не тягаться… Нужно поймать лошадей разбойников. Хоть какая-то польза будет от нашей поездки…

Поймать удалось четыре лошади. Пятая сбежала. Фидалго немного подумал и сказал:

– Продадим только двух лошадей. Остальных оставим себе – как трофей. Имеем полное право. Выберем лучших… к примеру, вон тех двух жеребцов. Это ведь андалузы, боевые кони, они стоят очень дорого. Но в Монсанту их не поведем – зачем нам лишние слухи и пересуды? Есть тут у меня одно местечко…

Этим местом оказался асьенда с большим коралем – загоном для животных. Добираться до асьенды пришлось около двух часов. Уже совсем стемнело, но дорога, по которой они ехали, была широкой, хорошо укатанной и утоптанной. «Похоже, по ней ездили не только повозки, но и пастухи гоняли стада овец», – решил Гоэмон. Другой одомашненной живности по дороге в Монсанту они не встречали. В дальнем конце кораля виднелись какие-то строения, а возле ворот светилось оконце небольшого пастушьего домика.

Когда фидалго и Гоэмон приблизились к домику, их встретил угрожающий рык. Ниндзя, обладавший превосходным ночным зрением (к тому же светила луна), схватился за рукоять своего меча. Огорожа была невысокой, большой пес вполне мог ее перепрыгнуть, а внутри кораля, скаля внушительные клыки, на путников злобно рычали… два огромных волка! Таких зверюг размером с доброго теленка Гоэмону еще не приходилось встречать.

Заметив его жест, де Алмейда улыбнулся и сказал:

– Успокойся, это эштрела, местные пастушьи собаки. Они могут порвать человека только тогда, когда он попытается залезть в кораль. То, что псы похожи на волков, это шутки моего старого доброго друга Вашку Гонсалвеша, владельца скотоводческой асьенды. Он специально завел себе овчарок такого окраса, чтобы разные злодеи, вознамерившиеся похитить его барашков, испугались до того, как попытаются свершить задуманное. Вашку уже немолод, он не только мой друг, но и наставник. Он научил меня многому. Это единственный человек, которому я могу доверять всецело.

– Что за чертовщина! – вдруг раздался чей-то хриплый, словно простуженный, голос. – Только я собрался выпить доброго винца и помянуть Фернана, непутевого отпрыска славного семейства де Алмейду, а он тут как тут. Живой! Живой вопреки всем россказням и вполне здоровый, как я погляжу.

Из темноты выступил седобородый мужчина преклонных лет, который держал в руках короткоствольный мушкетон. Гоэмон уже знал, что это за оружие. Мушкетоны имели с левой стороны металлическую скобу, которая цеплялась за крюк, закрепленный в нижней части перевязи, идущей через левое плечо. Благодаря этому приспособлению мушкетон свободно висел с правого бока всадника, стволом вниз, позволяя управлять лошадью, что особенно ценно не только для кавалеристов, но и для конных пастухов. При необходимости мушкетон можно было быстро схватить и произвести выстрел.

– Ах, дядюшка Вашку… Как я рад вас видеть! – С этими словами фидалго соскочил с лошади и крепко обнял пастуха.

– Ну вот… вогнал старика в слезу… – Вашку протер глаза свободной рукой. – Расчувствовался, как престарелая донна. – Тут он перевел взгляд на Гоэмона, поклонился и сказал: – Прошу в мое скромное жилище, сеньоры! Сегодня у меня праздничный ужин! И пусть только попробует кто-нибудь сказать, что старый Вашку Гонсалвеш не в состоянии знатно угостить своих друзей!

– Благодарим за приглашение… но прежде нужно позаботиться о лошадях. – Де Алмейда похлопал по крупу своей лошадки.

– Ну, это понятно…

– Понятно, да не все. Дядюшка, нам нужно этих четверых коней, – указал фидалго, – спрятать в вашей конюшне… до поры до времени. Да так, чтобы никакая ищейка об этом не пронюхала.

– Сеньор, неужели вы стали конокрадом? – Старик нахмурился.

– Как вы могли такое подумать?! Лошади – это наш трофей… – И Фернан де Алмейда рассказал о нападении разбойников.

– Так-так… – Старый Вашку внимательно осмотрел андалузов и задумчиво молвил: – Знакомые лошадки… Мне уже доводилось их видеть… под седлом у стражников Мигела Диаша.

– Ах, негодяй! – вскипел фидалго. – Ну, доберусь я до него…

Лошадей заперли в конюшне, псы немного порычали и успокоились, тем самым успокоив и овечек, сбившихся в овчарне в тесный гурт, хлопнула дверь пастушьего домика, звякнул тяжелый засов, и на равнине, окруженной горами, наконец восстановилось спокойствие. Лунное сияние высвечивало огромные валуны, разбросанные по равнине там и сям, темные островки рощиц и прожилки речушек, оживлявших своим блеском несколько мрачноватый ночной пейзаж, и выбеленные снегом вершины гор Серра-да-Эштрела.

На границе между Португалией и Испанией, пролегающей по горному хребту, воцарилась настороженная тишина, которую лишь изредка нарушал отдаленный грохот снежных лавин.

Глава 16

Ростовщик-марран

Иногда, чтобы попасть туда, куда нужно, приходится возвращаться назад. Так случилось и с фидалго. Посоветовавшись с мудрым Вашку Гонсалвешем, он первым делом решил навестить ростовщика, которому под залог займа выдал закладную расписку на владение фамильным замком семейства де Алмейда в Монсанту в случае своей гибели или каких-либо иных обстоятельств, которые не позволят ему отдать занятые деньги. Срок выплаты займа должен был истечь только к концу года, и фидалго имел полное право потребовать вернуть все на круги своя, тем более что деньги для погашения долга и процентов по нему у него были.

Оставалось всего ничего – принудить ростовщика расторгнуть сделку с Мигелем Диашем и выгнать старого недруга де Алмейды из замка, забрав у него закладную. Фидалго не очень верил в благоприятный исход намеченного предприятия, ему больше импонировала хорошая драка, которая закончилась бы добрым ударом меча, после которого Мигел Диаш отправится в ад – к праотцам. Но Гоэмон обнадежил Фернана, что у него есть отличный план и обрисовал его в общих чертах, не вдаваясь в некоторые важные детали.

Ростовщик-марран жил в Гуарде, и Фернан вместе с Гоэмоном, ведя в поводу двух коней, захваченных у разбойников (фидалго хотел продать их подальше от Монсанту), снова уподобились горным козлам, пробираясь в пограничный город-крепость по уже знакомой и чертовски скверной дороге. Злой фидалго, пока ехали, ругался так, что даже лошади на него испуганно косились и всхрапывали. В отличие от него, Гоэмон принял новое испытание стоически и даже иногда втихомолку радовался, любуясь великолепными горными видами, открывающимся за очередным поворотом дороги.

Конечно, Фернану де Алмейде очень хотелось повидаться с Мигелем Диашем, чтобы подержать его за горло, но, к счастью, Гоэмону не пришлось самому отговаривать фидалго от этой преждевременной и глупой затеи. В этом вопросе ему здорово помог Вашку Гонсалвеш, изрядно поднаторевший в таких делах – у него самого едва не отобрали асьенду за долги, и старику пришлось долго судиться. Он доходчиво растолковал Фернану, как нужно поступить, и почему так, а не иначе, – не нахрапом, как хотел действовать де Алмейда, – и тот скрепя сердце согласился с его доводами.

В Гуарду они прибыли в пятницу вечером, еще засветло. Так распланировал Гоэмон. Что он собирается делать, дабы найти общий язык с хитрым ростовщиком, де Алмейда не знал и очень удивился, когда они, оставив лошадей на постоялом дворе, отправились к дому маррана.

Гоэмону хватило немного времени, чтобы определиться, как действовать дальше. К сожалению, двухэтажный дом ростовщика находился в глубине двора, не так, как другие дома в еврейском квартале, выстроившиеся в ряд по сторонам улицы. Двор был небольшим (скорее просто дворик), но имел две неприятные особенности – высокий каменный забор и сторожа, здоровенного пса. Он был поменьше, чем эштрела, но злобностью мог потягаться с овчарками старого Вашку.

Высмотрев все, что было нужно, Гоэмон сказал:

– А теперь не грех немного отдохнуть… до полуночи. Затем мы сюда вернемся.

– Зачем? И почему в полночь?

– Узнаете в свое время, – отрезал ниндзя.

Фидалго не обиделся, мало того, с пониманием кивнул: меньше болтай о задуманном – и тогда все получится. Этот принцип ему втолковали еще в детстве.

Когда стемнело, Гоэмон переоделся во все темное. Этот костюм он приобрел у старьевщика в Лижбоа за несколько медных монет. Он не стеснял движений, что для ниндзя было очень ценно, но потерял свой первоначальный черный цвет, став практически серым. Из-за этого никто не хотел его покупать, а для Гоэмона он был сущей находкой. Юноша немного переделал его, пришив несколько карманов, куда можно был спрятать футляр с сюрикенами и прочие принадлежности синоби, которому предстоит выход на задание.

Возле ворот ростовщика Гоэмон надел закрывающую лицо черную маску с нарисованным белой краской изображением оскаленного черепа (при виде зловещей маски де Алмейда вздрогнул) и надел таби, которые смастерил самолично. Затем он полез в один из карманов, достал оттуда несколько шариков мяса и перебросил их через забор. Мясо было нашпиговано смесью разных хитрых травок, вызывающих крепкий сон.

Когда вместе с фидалго он ехал по горам в Монсанту, то иногда останавливался, замечая знакомые растения, и срывал, чтобы засушить, – на всякий случай. Оказалось, что случай подвернулся до того, как высохли растения, и гораздо раньше, чем он думал. Судя по аппетитному чавканью за забором, пес принял нежданное приношение с благодарностью и съел его с большим аппетитом. Наверное, ростовщик не кормил своего верного стража на ночь, чтобы тот не спал. Вскоре всякое движение в дворике прекратилось, и Гоэмон взлетел на забор, будто подброшенный невидимой силой.

Де Алмейда, который наблюдал за его действиями, даже несколько опешил. Забор был высотой почти в два человеческих роста; похоже, богатый ростовщик-марран сильно опасался за свои деньги, на которые могли позариться воры или разбойники. Сам Фернан остался на улице; для него нашелся укромный уголок, где была густая тень.

Пес спал, похрапывая во сне, как человек. Гоэмон благожелательно улыбнулся – он не желал зла животному, верному другу человека, оставил его в живых, – и тенью метнулся к дому. Войти в него незаметно можно было только одним способом – через балкон второго этажа. Ниндзя еще с вечера заметил, что узкая дверь там была слегка приоткрыта. Наверное, в доме хорошо топили, а домочадцы ростовщика любили свежий воздух. Балкон был узким и предназначался не для отдыха, а для обороны дома; с него удобно было обстреливать не только двор, но и большой участок улицы.

Высоко подпрыгнув, он схватился за лепные украшения балкона и спустя считанные мгновения оказался в комнате, которая оказалась девичьей спальней. Но она была пуста. Похоже, вся семья ростовщика собралась где-то в одном месте, и Гоэмон знал, по какой причине, – в углу лежала кучка белья, конечно же, грязного. Время перевалило за полночь, и наступила суббота, а значит, ростовщик-марран тайно исповедует свою древнюю веру, которая предписывала менять белье именно в этот день, что и следовало доказать.

Наверное, даже призрак шумел бы больше, чем ниндзя. Казалось, что юноша не шел, а плыл, плавно обтекая препятствия, встречающиеся на его пути. И это почти в полной темноте! Он спустился на первый этаж и услышал тихие голоса. Гоэмон заглянул в просторную комнату, откуда они доносились, и понял, что застал семью ростовщика за молитвой. Язык, на котором она произносилась, был ему незнаком, а молитва к христианской вере не имела никакого отношения; уж это Гоэмон мог точно определить.

Немного послушав и понаблюдав за действом, которое свершалось за плотно закрытыми окнами, ниндзя подошел к входной двери и, тихо отодвинув засов, очутился во дворике. Там он проделал ту же процедуру с другим засовом, только на воротах, представлявших собой широкую дубовую дверь, окованную металлом, и тихо позвал:

– Сеньор!

Де Алмейда возник перед ним совершенно бесшумно; оказывается, и идзины, когда нужно, умеют ходить тихо.

– Семья ростовщика сменила белье и в данный момент все молятся, – доложил Гоэмон своему господину. – Но не так, как христиане.

– Какая чудная ночь… – Фидалго хищно оскалился; теперь ему до конца стал понятен коварный замысел Гоэмона. – Благодарю тебя, мой ангел-хранитель! Теперь мне есть о чем потолковать с ростовщиком…

Они проникли в дом и какое-то время наблюдали в приоткрытую дверь за многочисленными членами семьи маррана. Все это время тот что-то бубнил, глядя на длинный пергаментный свиток, который держал в руках. Наконец де Алмейде надоело играть роль стороннего наблюдателя и он, жестом приказав Гоэмону оставаться в дверях, зашел в комнату и развязно сказал, обращаясь к ростовщику по-испански:

– Буэнас ночес[72], сеньор д'Эсия!

Гоэмон уже знал, что ростовщика зовут Абрахам д'Эсия и что он бежал в Португалию от преследований испанских властей, поэтому не удивился, что фидалго заговорил с ним на испанском языке. При крещении ростовщик получил имя Пабло, но оно фигурировало только в официальных документах.

Окажись сейчас перед хозяином дома тот, кому он читал молитвы, и то, наверное, он был бы не так сильно ошеломлен. Что касается домочадцев д'Эсии, то их обуял ужас, для описания которого нет слов. Де Алмейда был в кирасе и с мечом у пояса, и семейство ростовщика-маррана решило, что за ними пришел сам коррехидор[73] со своим отрядом, чтобы бросить всех в подвалы инквизиции, откуда выход был только один – на костер.

Но замешательство длилось недолго. Сыновья Абрахам д'Эсии (их было трое, все высокие, крепкие парни) схватились за ножи и с отчаянностью обреченных бросились к де Алмейде. Они решили умереть, но не попасть в руки палачу инквизиции. И тогда в комнате появился Гоэмон – как демон смерти. Несколько коротких и точных ударов, и юноши упали без чувств. Тут женская половина семейства маррана заголосила и запричитала так, что уши заложило. Больно уж вид ниндзя был страшен – череп с живыми глазами в прорезях маски.

– Прекратите визжать! – рявкнул де Алмейда. – Иначе всю улицу разбудите! Это мой слуга. А ваши чересчур шустрые парни живы, не переживайте так сильно. Скоро очнутся… – Он был уверен, что Гоэмон всего лишь обездвижил домочадцев ростовщика. – А вы, сеньор д'Эсия, давно должны были понять, что к вам зашел на огонек не представитель закона, а друг. Просто старый друг, проездом через Гуарду в Монсанту… Надеюсь, вы понимаете, что нам есть о чем поговорить.

– Да-да, конечно… – все еще трясясь от страха, ответил ростовщик. – Покиньте нас, все покиньте! – приказал он домочадцам, заметив, что сыновья начали приходить в сознание.

– Пусть закроют ворота на засов, – сказал фидалго.

– Вы слышали? Шломо, займись воротами!

Семейство Абрахама д'Эсии освободило помещение, и ростовщик сказал:

– Присаживайтесь, сеньор… и вы тоже, – робко обратился он к Гоэмону, который торчал у двери страшным пугалом.

– Он постоит, – ответил де Алмейда. – А нам рассиживаться недосуг.

– Может… вина?

– Я же сказал: мы спешим! – резко сказал фидалго.

Он никуда не спешил. Ему просто не хотелось долго оставаться в доме вероотступника, а тем более – делить с ним пищу. Но дело есть дело, ведь от ростовщика многое зависит, и ради этого придется немного потерпеть. Но только немного!

– У меня, любезный сеньор д'Эсия, – продолжил он, – к вам только один вопрос: как могло случиться, что вы не дождались меня и передали закладную на замок первому попавшемуся, который оплатил мой долг?

– Сеньор де Алмейда, в этом нет моей вины!

– Да ну? – Фидалго иронично ухмыльнулся.

– Сеньор Мигел Диаш предъявил мне двух свидетелей, которые под присягой заявили, что вы погибли в бою. Почему я не должен был верить такому уважаемому сеньору, родственнику самого алькальда? Наконец, не так уж много было желающих завладеть вашим замком. Это чтобы не сказать, что их совсем не было… за исключением сеньора Диаша. А мне терять большую сумму денег совсем не резон. В последнее время дела пошли совсем плохо, я на грани разорения…

– Эту песню, сеньор д'Эсия, вы пойте кому-нибудь другому, – резко сказал де Алмейда. – Сразу оговорюсь, чтобы вы успокоились: деньги у меня есть, и я свой долг оплачу. По большому счету, я мог бы этого и не делать… – Фидалго бросил многозначительный взгляд на пергаментный свиток, который лежал на небольшом столике, впопыхах прикрытый куском белого полотна; при этих словах марран побледнел и задрожал, как осиновый лист. – Впрочем, ладно. Пусть вопросами веры занимаются те, кому положено по долгу службы. А я человек вольный. Однако мой вопрос нужно решить положительно! Диаш должен убраться из замка!

– Сеньор, но это невозможно! Как это сделать?

– Невозможно достать до неба. И то в горах Серра-да-Эштрела бывают случаи, когда человек ходит выше облаков. Срок по моей закладной еще не истек, а значит, дело только за вами.

– Сеньор Диаш не отдаст закладную! Разве что за очень большие деньги…

– Отдаст, как миленький отдаст. За те же деньги, что заплатил вам. И подпишет все, что ему предложат. Это моя головная боль. А вы готовьтесь завтра… где-то после обеда, отправиться в небольшое путешествие.

– Куда?

– В Монсанту. Ведь Мигела Диаша в Гуарду не притащишь, разве что на аркане, а это нежелательно. И кстати, вам неплохо бы немного развеяться на свежем воздухе (в Монсанту он просто целебный, уверяю вас!), и я предоставляю вашей милости такую великолепную возможность.

– Что ж, если вы настаиваете… – Ростовщик тяжело вздохнул, а затем робко, с дрожью в голосе, спросил: – Надеюсь, все это… – он обвел руками комнату, – останется между нами?

– Мое молчание будет зависеть от исхода нашего предприятия, – грубо отрезал фидалго. – И если оно не выгорит, уже не мне, а вам придется выложить кругленькую сумму, чтобы компенсировать мой материальный и моральный ущерб. Да, да, именно вам, мой любезный кредитор!

Ростовщик в отчаянии всплеснул руками, но промолчал. Он был всецело во власти Фернана де Алмейды…

На следующий день они отправились в обратный путь. Лошадей продали быстро – андалузы всегда были нарасхват, к тому же фидалго не стал сильно задирать цену. Абрахам д'Эсия прихватил с собой и двух сыновей, которые вооружились куда как серьезней, нежели ночью. Они всю дорогу ехали молча, бросая нехорошие взгляды на Гоэмона (теперь он был в обычной одежде и без маски), не могли забыть, как тот уложил их за считанные мгновения, словно щенков, но их враждебность ни в малейшей мере не волновала ниндзю.

Ростовщик был мрачен, сосредоточен и что-то тихо бормотал себе под нос, а Фернан де Алмейда по своей привычке насвистывал веселые мелодии. Его скверное настроение, с которым он ехал в Гуарду, значительно улучшилось. Теперь фидалго, как все импульсивные люди, был окрылен надеждой. Хотя до нее было гораздо дальше, чем от Монсанту до Рима. Но это понимал только ниндзя, потому что ему предстояло выполнить вторую, самую сложную, часть плана, которая могла стоить жизни Гоэмону…

Оставив ростовщика и его сыновей на попечение Вашку Гонсалвеша, фидалго и Гоэмон направились к Гомешу, который встретил их кучей новостей.

– …Стражники Мигела Диаша уничтожили шайку разбойников! – захлебываясь от переизбытка информации, тарахтел Бартоломеу. – Пятерых убили! Всех похоронили на старом кладбище!

Де Алмейда и Гоэмон переглянулись. Фидалго кисло улыбнулся: ах, Мигел Диаш, сукин сын! Опередил! И здесь все обернул в свою пользу. Теперь он будет выглядеть в глазах жителей Монсанту как герой и защитник.

– Кто видел похороны? – спросил де Алмейда.

– Все селение!

– Лица мертвецов были открыты?

– Зачем? Никому это не было интересно. Все разбойники – люди пришлые, кто их знает? Стражники из замка зашили тела в мешки, гробовщики выкопали общую могилу…

– А что местный священник?

– Исполнил обряд, как положено. Все-таки христиане, хоть и сучьи дети.

– Насколько мне известно, разбойников обычно сбрасывали в пропасть, как собак. Но копать для них могилу (это в нашей-то землице, где сплошные камни!), читать над ними молитвы… По-моему, это чересчур. С какой стати падре проникся к этим падшим душам такой сильной христианской любовью? Он что у нас, стал святым? Это на него не похоже. Или за мое отсутствие в Монсанту прислали другого священника?

Гомеш хитро ухмыльнулся и ответил:

– Нет, сеньор, падре все тот же; он служит в нашей церкви уже более двадцати лет. Но ваш вопрос, сеньор, что называется, попал не в бровь, а в глаз. Народ тоже удивился. Но потом все объяснилось. Оказалось, что похороны заказал… сам Мигел Диаш! Это поступок истинного христианина! Так решило все общество.

– Прониклись, выходит… – Фидалго скептически ухмыльнулся. – Заказал, значит, хорошо заплатил. Наш добрый старый падре без пожертвований на церковные нужды и шагу не ступит. Тем более в таком деле, как отпевание отъявленных негодяев. С чего бы Мигел Диаш так сильно расщедрился? Никто в селении не задавался таким вопросом?

Гомеш смущенно потеребил шапку, которую держал в руках (он снял ее при появлении своих гостей), и ответил:

– Ну, в общем, были слухи… разные. Всем ведь не угодишь. Сколько людей, столько и мнений. Но кто мы, а кто сеньор Мигел Диаш?

– Это точно, – пробормотал де Алдмейда. – Вы зарабатываете свой кусок хлеба в поте лица, а этот негодяй, не прикладывая особых усилий, загребает чужое…

На этом разговоры о «благородном» поступке Мигела Диаша были закончены. Бартоломеу понимал, что эта тема для Фернана де Алмейды неприятна, поэтому закрыл рот на замок, лишь отдал распоряжение, чтобы готовили обед для сеньора и его странного слуги. Гомешу были непонятны отношения Гоэмона и фидалго; иноземец (это Бартоломеу уже сообразил) держался чересчур независимо – не так, как обычный слуга, а скорее как оруженосец, притом благородного происхождения.

После обеда Гоэмон сказал де Алмейде:

– Сеньор, мне нужна абордажная «кошка» и длинная, прочная, но не очень толстая веревка, которая способна выдержать вес двух человек.

– Понял. Тебе нужно лассо. Это не проблема. Что касается «кошки»… В селении есть отличный кузнец, я попрошу Гомеша, чтобы тот сделал заказ.

– «Кошка» и веревка должны быть готовы уже завтра к обеду!

– Будут, – твердо пообещал фидалго.

Ниндзя объяснил ему, сколько в «кошке» должно быть крюков, какой формы и какой длины, и отправился в свой закуток, чтобы приготовить все необходимое для задуманного предприятия. Оно было настолько сложным, что Гоэмон даже заколебался, усомнившись в своих способностях, и испытал невольный страх. Но потом он вспомнил наущение первого Учителя, которое тот вдалбливал в головы учеников школы ниндзюцу едва не на каждом занятии: «Когда человек мертв, он ничего не боится. Синоби, который прошел все девять ступеней ниндзюцу, – это трижды мертвец. Каждый из вас умер, впервые оказавшись в додзё[74]. Поэтому смерть вам не страшна. Вы уже отдали свои жизни нашему клану, чтобы он жил и процветал. За это вам честь и слава. Запомните мои слова!»

Конечно, в данный момент о клане Хаттори не шла речь, он мог бы просто постоять в сторонке, но его судьба тесно переплелась с судьбой идзина, от которого зависело возвращение Гоэмона на родину. Значит, ему не придется решать проблемы де Алмейды, а сражаться за свое будущее. На том Гоэмон и остановился.

Ему нужно было «всего лишь» незаметно, под покровом ночи, проникнуть в замок, найти закладную записку де Алмейды, затем связать Мигела Диаша и спустить его вниз, к подножью замковой стены, где своего недруга примет фидалго. А потом они должны добраться до кораля Вашку Гонсалвеша и при свидетелях вместе с ростовщиком принудить Диаша вернуть замок, выполнив все процессуальные формальности. Когда Гоэмон изложил свой план Фернану де Алмейде, тот посмотрел на него безумным взглядом, долго молчал, а затем спросил:

– Ты в своем уме?! В замке стражников, как вшей в одеялах Бартоломеу Гомеша. Тем более, что Диаш знает о моем появлении в Монсанту и уже принял меры, чтобы отправить меня на тот свет, да промашка вышла. Я уверен, что стража на стенах замка усилена, и пробраться внутрь может разве что бесплотный призрак.

– Я попробую, – коротко, но веско ответил Гоэмон.

– Тогда пойдем вместе!

– Нет! Извините, сеньор, но в этом деле вы будете мне только помехой.

Де Алмейда не стал спорить. Он уже знал, что переупрямить Гоэмона невозможно. Мало того, фидалго убедился, что его номинальный слуга – великолепный воин, владеющий потрясающе эффективными приемами боя. Значит, и впрямь не нужно ему мешать. А когда выгорело дело с ростовщиком, тоже по задумке Гоэмона (и откуда тот знал, на чем можно подловить хитрого маррана?), де Алмейда и вовсе поверил, что у них все получится.

Операция, затеянная Гоэмоном, в какой-то мере напоминала то задание, которое ему пришлось выполнять в Киото. Но одно дело – найти ценный старинный свиток в пустом доме, пусть и принадлежащем самураю, а другое – отыскать закладную расписку в замке, где полно вооруженной стражи, да и сам Мигел Диаш, по рассказам Вашку Гонсалвеша (расспрашивать де Алмейду о его злейшем враге Гоэмон не стал; тот не мог быть беспристрастным), тоже был далеко не подарок. Новому владельцу замка не пришлось повоевать, но с оружием он управлялся лихо, судя по рассказам Гомеша. Собственно, как и все дворяне Португалии, которых с детства приучали быть воинами.

Поэтому Гоэмон готовился к ночной вылазке с большой тщательностью. «Кошку» и впрямь изготовили к обеду, и ниндзя мысленно согласился, что местный кузнец хорошо знает свое дело. Он словно догадывался, для чего понадобится его изделие. Юноша обмотал крюки тряпками, чтобы металл не звякнул о камни, и привязал к «кошке» лассо. Его сплел сам Вашку Гонсалвеш, добавив для крепости конский волос. На этом лассо можно было безбоязненно спустить с крепостной стены даже лошадь.

Ночь, как по заказу, выдалась ветреная и темная. Луна спряталась в плотном слое облаков, а порывы ветра заглушали любой шум, который производил Гоэмон. Впрочем, шумел он не больше, чем обезьяна, взбирающаяся на дерево. Мягкие таби сами находили удобную опору, сильные пальцы цепко хватались за выпуклости в каменном обрыве, а эластичные, хорошо растянутые мышцы без особых усилий подтягивали сухое жилистое тело юноши к подножью замковой стены.

Фернан де Алмейда, оставшийся внизу, даже протер в изумлении глаза несколько раз; Гоэмон, как только начал подниматься по обрыву, мгновенно исчез, будто растворился в камне. Темная бесформенная одежда и плавные движения ниндзи сделали его совершенно незаметным на фоне мрачных скал.

Гоэмон решил штурмовать замок с самой неподходящей (с точки зрения его защитников) стороны – где крепостная стена из-за обрыва казалась неприступной. Ночная стража там практически не появлялась; наемники Мигела Диаша сторожили самое слабое место в защите замка – ворота. Возле ворот были зажжены факелы, освещавшие тропу, а в башне сидели аркебузиры, готовые продырявить любого, кто вздумает потревожить покой их господина. Кроме того, во дворе замка был зажжен костер, возле которого грелись стражники, а заодно поджаривали кусок мяса на вертеле и пили вино; наверное, для бодрости духа. Похоже, Мигел Диаш ублажал своих наемников как только мог.

Оказавшись под стеной замка, Гоэмон долго прислушивался, не шагает ли наверху стражник, а затем точным и сильным движением забросил «кошку» наверх. Она зацепилась сразу же. Подергав веревку несколько раз, чтобы убедиться в ее надежности, ниндзя начал карабкаться наверх с немыслимой скоростью. Он будто убегал от кого-то. Это было оправданно. Случись, что его каким-то чудом могли заметить, он должен оказаться наверху раньше, нежели будут предприняты какие-то меры.

Но на нешироком уступе, тянувшемся вдоль стены, не оказалось ни единой души. Окна замка были черны, только в одном теплился огонек. Гоэмон, благодаря де Алмейде, знал расположения коридоров и комнат в замке как свои пять пальцев. Похоже, светилось окно спальни. Видимо, Мигелу Диашу не спалось. Для Гоэмона это не было чем-то необычным. Он знал, что человек всегда предчувствует беду, только не может истолковать ее предзнаменование.

Он смотал лассо, перекинул его через плечо и по узким каменным ступенькам бесшумно спустился со стены. Гоэмон не пошел через центральный вход, предполагая, что он заперт, а направился к боковой стене замка. Там должна была находиться поварня, если верить разъяснениям де Алмейды, окно которой никогда не закрывалось.

Фидалго не ошибся; даже при новом хозяине замка нравы его обитателей не изменились. Окно оказалось слегка приоткрытым, потому что в поварне было жарко, под вмурованным в каменную кладку котлом тлели уголья, а в самом котле аппетитно булькала похлебка. Видимо, она предназначалась для караула, чтобы наемники могли с утра пораньше плотно подкрепиться перед сном. Повар спал здесь же, на широкой скамье, подложив под голову какие-то тряпки. Наверное, его не разбудил бы и выстрел из аркебузы; он храпел так, что, казалось, стены поварни сотрясаются. Поэтому Гоэмон прошел мимо него, совершенно не остерегаясь.

Поднявшись на второй этаж, ниндзя быстро отыскал спальню Мигела Диаша. В коридоре горели две свечи – наверное, освещали путь в нужное место; вдруг сеньору приспичит среди ночи. Гоэмон подошел к двери и прислушался. Недруг де Алмейды и впрямь не спал; слышно было, как шуршат книжные страницы. Видимо, он читал какой-то рыцарский роман, чтобы освободиться от дурных мыслей. Оставалось выяснить главное: заперта дверь в спальню или нет?

Если да, то это значительно усложняло все дело. В этом случае Гоэмону придется ждать, пока Мигел Диаш не выйдет из спальни, чтобы посетить перед сном отхожее место. Что это обязательно случится, он не сомневался – на примере де Алмейды; идзины пили слишком много вина, которое настоятельно просилось наружу, особенно ночью. А если дверь не заперта… что ж, тогда все будет гораздо проще.

Конечно, были и другие варианты выманить Мигела Диаша из его норы, но это уже на крайний случай. Гоэмон мог устроить поджог на первом этаже, и тогда хозяину замка поневоле пришлось бы разбираться, что случилось. А еще у Гоэмона были отмычки; любой синоби владел искусством открывать замки не хуже какого-нибудь опытного вора. Но он сделал их сам, что называется, на колене, из подручных материалов, поэтому немного сомневался в их пригодности.

В клане Хаттори отмычки для синоби изготавливал поистине гениальный мастер. Они подходили к любым замкам. Умели делать отмычки и сами синоби. Но это была кустарщина, которая не шла ни в какое сравнение с изделиями прославленного мастера.

Ниндзя посмотрел в замочную скважину и убедился, что ключа в ней нет. Неужели дверь заперта на засов? Это было совсем худо. Видимо, придется устраивать поджог… Все еще во власти дурных предчувствий, Гоэмон тихо нажал на дверное полотно… и оно поддалось! Мигел Диаш не закрыл дверь на замок!

Какой роман читал недруг де Алмейды, можно было только предполагать. Но то, что в нем явно говорилось о нечистой силе, можно сказать с уверенностью. Когда в спальню вихрем влетела странная черная фигура с маской в виде черепа, Мигела Диаша обуял дикий ужас. Он оцепенел, а его язык стал как деревянный. Диаш не мог произнести ни единого внятного слова, только тихо и невразумительно мычал. Его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а тело начала сотрясать крупная дрожь.

Чтобы прекратить страдания хозяина замка и чтобы он не сошел с ума, Гоэмон «усыпил» его легким ударом и бросился искать закладную. Поиски продолжались недолго. Просторная спальня, судя по всему, служила и кабинетом. В ней находились (кроме дивана, на котором спал Диаш) большой письменный стол, на нем шкатулка и принадлежности для письма, у стены шкафчик с книгами (видимо, негодяй был заядлым книгочеем, как это ни странно), рядом со столом стояло удобное кресло, большая картина, изображавшая всадника на фоне битвы, висела рядом с распятием, а под ней располагалась резная деревянная подставка для разнообразного оружия, среди которого особо выделялись отделанная серебром и золотом длинноствольная аркебуза и рыцарский меч в богатых ножнах.

Закладная находилась в шкатулке. Она лежала под ворохом каких-то документов. Но Гоэмон узнал ее сразу, хотя и не умел читать, по оттиску перстня де Алмейды. Тем не менее, чтобы не рисковать, он бросил шкатулку в свою сумку, а затем занялся Мигелем Диашем. Он заткнул ему рот деревянным кляпом и связал так, что хозяин замка превратился в гусеничный кокон. Выглянув в коридор и убедившись, что он по-прежнему пуст, ниндзя взвалил Диаша себе на закорки и быстрым шагом направился в отхожее место. Там находился наиболее безопасный выход из замка.

Отхожее место фамильного замка де Алмейды представляло собой крохотную комнатку в четырехугольном эркере, выступающем из стены. В полу комнаты находилось отверстие, через которое отходы жизнедеятельности уходили в свободный полет к подножью скалы. К отверстию прилагался и массивный деревянный стульчак. Гоэмон сдвинул его в сторону, одним концом прикрепил к нему лассо, а вторым, с «кошкой», обвязал Диаша, который уже очнулся, но от страха боялся даже дернуться и держал глаза закрытыми. Ему казалось, что нечистый тянет его в ад.

Тело Мигела Диаша протиснулось в отверстие с трудом – для него оно было узковатым. Хорошо, хоть он был хлипкого телосложения, не в пример де Алмейде. Гоэмону даже пришлось проталкивать Диаша, встав ему на плечи. Все дальнейшее пошло гладко, как по маслу. (Или по той субстанции, которой были обильно смазаны края отверстия). Когда Мигел Диаш оказался внизу, де Алмейда отвязал его и подергал за веревку – мол, все в порядке. Для юркого Гоэмона отверстие оказалось впору, и вскоре он без особых проблем присоединился к фидалго, который тихо ругался, пытаясь пучком сухой травы очиститься от налипшего на него кала.

Вскоре они спустились в селение, к лошадям, которые находились под опекой одного из пастухов Вашку. Мигелу Диашу развязали ноги и тащили его на веревке, как барана на бойню. Пристроив его на лошадь, предварительно закрыв глаза повязкой и надежно привязав к седлу, они уселись на своих коней и спустя какое-то время подъехали к коралю. Там их уже ждал с большим нетерпением и опаской старый Гонсалвеш, который не верил в безумный план Гоэмона. Увидев четверых всадников, он облегченно вздохнул.

– Ну надо же… – Приглядевшись к Диашу, он расплылся в широкой улыбке. – Удалось! Только простите меня, сеньоры, но от вас несет как из выгребной ямы…

– Так оно и есть, – благодушно ответил де Алмейда. – Скажи своим парням, пусть они нагреют побольше воды, чтобы мы могли сами искупаться и отмыть нашу добычу.

– Будет сделано, – заверил Вашку. – Это недолго.

– И найди сеньору Диашу какую-нибудь одежду… поприличней, чем его нижнее белье.

– Само собой…

Проблемы с гигиеной они уладили только к утру, когда начало светать. Абрахам д'Эсия так и не уснул, сидел, надувшись, как сыч, над спящими сыновьями. Он все пытался найти выход из очень сложного и опасного положения, в котором очутился из-за своей жадности, и никак не мог его найти. В то, что Фернан де Алмейда не донесет на него святой инквизиции, ростовщик-марран почти поверил – фидалго он знал как человека слова. Но Абрахама д'Эсию обуревали сильные сомнения по поводу Мигела Диаша. Он сомневался, что тот простит ему оскорбление, которое получит, возвратив закладную на замок де Алмейде.

Правда, ростовщик надеялся, что Мигел Диаш не такой идиот, чтобы выйти из хорошо укрепленного замка по первому зову фидалго, а значит, он умоет руки: нет клиента – нет и неприятностей. И впрямь, с какой стати Диашу расставаться с таким аппетитным куском собственности, полученным за бесценок? (Конечно же, Абрахам д'Эсия поимел с этого хороший гешефт, но кто об этом знает?) К счастью, он понятия не имел о плане Гоэмона, иначе просто умер бы от страха. Похитить дворянина и под нажимом заставить его отдать закладную – это прямой путь на эшафот. Тем более, что Мигел Диаш состоял в родственных отношениях с алькальдом.

Но когда Абрахам д'Эсия увидел своего бывшего клиента, то обмер. Мало того, что от Мигела Диаша дурно пахло, так его еще и одели в рваный кафтан и штаны конного пастуха с кожаными вставками, которые сидели на нем, как на корове седло. Что касается фидалго, то он полностью сменил одежду и натерся полынью. Гоэмон, тоже одетый в чистое, решил не показываться на глаза честной компании, которая расположилась в просторном помещении сыроварни. Там был большой стол, за который все и уселись. Любознательный ниндзя наблюдал за процессом через щель, устроившись в соседнем помещении.

– Что все это значит? – угрюмо спросил Диаш.

– Вы должны вернуть то, что у меня украли, – резко сказал де Алмейда.

– Это вы о чем, любезный? – нагло ухмыляясь, спросил Мигел Диаш, который кипел от ярости, но старался сдерживать себя.

Мало того, что его нагло выкрали среди ночи, так еще и вываляли в дерьме, спустив на веревке через отверстие в отхожем месте!

– Сеньор Диаш, – наконец заговорил и ростовщик, который на какое-то время лишился дара речи. – Дело в том, что… м-м… как бы это сказать… в общем, наша с вами сделка не совсем правомерна. Мы слегка поторопились. До конца года право на владение замком имеет его законный владелец, сеньор де Алмейда. – И тут же быстро добавил: – Конечно, если он возвратит мне свой долг. А я, в свою очередь, верну эти деньги вам.

– Замок мой! – раздельно, с нажимом, ответил Диаш. – Никто не может отменить нашу сделку насильно. Меня не волнует ее правомерность; это ваша проблема, д'Эсия. Советую вам обратиться в королевский суд… если, конечно, вы осмелитесь. Что касается сеньора де Алмейды, то он ответит за нанесенное мне оскорбление. Да, ответит! – Он злобно ощерился. – Уж я об этом позабочусь.

– Я всегда готов принять ваш вызов, – ответил де Алмейда. – Но прежде чем уважаемый Абрахам д'Эсия обратится в суд, как вы советуете, мне хотелось бы знать, кто лжесвидетельствовал, что я убит, и где находятся эти негодяи. Ведь только по этой причине вами была выкуплена моя закладная.

– Где эти люди, мне неизвестно. Меня не интересуют судьбы разных бродяг… – Тут он выразительно посмотрел на фидалго. – И потом, ваша долговая расписка, сеньор де Алмейда, находится в замке… в надежном месте. Так что мы в данный момент никак не можем производить какие-либо действия, связанные с вашей закладной. Вам придется вернуть меня в замок, а после мы поговорим… – Мигел Диаш откровенно издевался над де Алмейдой.

– Что касается закладной, то вот она… – Жестом фокусника фидалго достал закладную из шкатулки, которая стояла на столе, прикрытая мешком. – Поэтому все зависит только от вашей подписи… любезный. Которая будет подтверждена оттиском той печати, которая находится на безымянном пальце вашей левой руки.

– Нет! Вы ничего от меня не получите! – взорвался Диаш, увидев свою шкатулку. – Хоть убейте!

– Между прочим, в шкатулке есть несколько прелюбопытнейших документов, которые – я в этом уверен – заинтересуют королевский суд. Кстати, здесь лежат и две расписки неких господ. Это ваши лжесвидетели. В расписках указано, по какому адресу их искать, а также сколько и за что они получили свои тридцать сребреников.

– Вряд ли вы их найдете, – криво осклабился Мигел Диаш. – Они, знаете ли, покинули Португалию.

– Думаю, что на тот свет. И не без вашей помощи. Я угадал?

Диаш выразительно промолчал.

– Ну да ладно… – Фернан де Алмейда поерзал, устраиваясь на жесткой скамье поудобней. – Не суть важно. Это всего лишь маленький камешек на весы богини правосудия. Но у меня еще есть в запасе целый валун. Тут про вас ходят легенды, как вы лихо справились с шайкой разбойников. И все селение знает, где вы их похоронили и даже устроили отпевание. С чего бы? А загадки никакой здесь нет. Это были ваши люди, стражники из замка, убил их я и мой слуга, но главарь шайки и еще один негодяй сбежали. Мы вызовем из Гуарды коррехидора с его людьми, они вскроют могилу, и жители Монсанту легко опознают мертвых разбойников как ваших бывших наемников. Мало того, в качестве трофея мы захватили лошадей тех, кто на нас напал, и оказалось, что на животных стоит характерное клеймо, по которому легко определить их хозяина. Как вам мой камень?

– Ваши догадки не стоят выеденного яйца! Мне на них плевать! Я не слежу за своими наемниками – что там они делают в свободное от службы время!

– Надеетесь на своего родственника, алькальда? Это веский довод… Значит, полюбовно нам не договориться?

– Нет!

– Что ж, придется мне побеседовать с вами наедине. Так сказать, по душам. Вас, наверное, смущает уважаемый Абрахам д'Эсия? Пожалуйста, оставьте нас ненадолго, – обратился фидалго к ростовщику. – Отдохните, подкрепитесь чашей доброго вина…

Потупившись, мрачный ростовщик покинул сыроварню. От страха он то покрывался холодным потом, то начинал дрожать, словно в лихорадке. Абрахам д'Эсия уже понял, в какую скверную историю угодил, которая могла закончиться для него весьма печально. И де Алмейда и Мигел Диаш были большими упрямцами, кроме того, между ними явно присутствовала давняя неприязнь, а это значило, что дело добром вряд ли закончится.

Тем временем Фернан подал знак, и в помещение вошел Гоэмон. На нем был все тот же темно-серый костюм, в котором он впервые появился перед Диашем, а на лице скалила зубы зловещая маска-череп. Ниндзя предполагал, что Мигел Диаш заупрямится, поэтому предложил фидалго свои услуги. Он заверил де Алмейду, что после «разговора» с ним Диаш станет шелковым.

Увидев своего похитителя, Мигел Диаш в страхе вскочил и прижался к стене. Он уже понял, что на лице этого страшного человека маска, но его неподвижные глаза прожигали насквозь, притом не раскаленным прутом, а ледяной сталью. Гоэмон спокойно подошел к нему и нанес несколько резких и коротких тычков кончиками пальцев, жестких, как железные штыри, в область груди и живота. Мигела Диаша пронзила дикая боль, он открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика послышалось лишь тихое сипение.

– У вас совсем немного времени, чтобы принять разумное решение, – размеренным голосом сказал Гоэмон. – Я буду считать до ста. Все это время вас будет терзать страшная боль. Потом сердце не выдержит, разорвется на части, и вы умрете. И даже самый опытный лекарь признает, что вас хватил удар. А следующей ночью мы отвезем тело к отхожему месту замка, и вы будете лежать там, пока вас не заметит стража. Или кто-нибудь из жителей Монсанту. Но, думаю, раньше это сделают дикие звери или бродячие псы. Если согласны подписать бумаги, дайте знак – закройте три раза глаза. Это единственное движение, которое вам под силу. – Ниндзя начал считать: – Раз, два, три, четыре…

У Мигела Диаша потекли слезы, и он, хоть и с трудом, но все-таки мигнул три раза. Фернан де Алмейда, глядя на его муки, на миг почувствовал угрызение совести, но затем вспомнил свидание с Гразиелой и нападение разбойников, которых послал Диаш, чтобы убить его, и быстро избавился от временной слабости. Он успел повидать за свой недолгий век столько жестокостей, что мучения врага были для него всего лишь мелким, незначительным эпизодом и чаще всего мигом мстительного торжества.

Гоэмон снова несколько раз прошелся по корпусу Мигела Диаша рукой-копьем, и тот медленно сполз по стене, жадно хватая широко открытым ртом стылый утренний воздух – очаг в сыроварне еще не разжигали. Ниндзя поднял его и усадил на скамью.

– Ну что, займемся делом? – как ни в чем не бывало, спросил де Алмейда, усаживаясь напротив.

– Д-да…

– Зови ростовщика, – сказал фидалго, обращаясь к Гоэмону.

Неслышно ступая ногами, обутыми в мягкие таби, тот вышел из сыроварни. Мигел Диаш проводил его взглядом, в котором застыл ужас…

С формальностями покончили быстро. Для придания договоренностям большей значимости и достоверности в качестве свидетелей сделки были приглашены Вашку Гонсалвеш и трое его пастухов. Абрахам д'Эсия на глазах собравшихся получил деньги от де Алмейды и, демонстративно пересчитав, передал их Мигелу Диашу. (При этом ему пришлось добавить и свои – тот самый гешефт, который он получил, нарушив уговор и передав закладную Диашу.)

То, что он расстается с деньгами, уже мало волновало ростовщика-маррана. Его больше страшило будущее. Абрахам д'Эсия был уверен, что Мигел Диаш начнет мстить. Но он также понимал, что и фидалго не подарок. А если учесть, что родственников у де Алмейды хватало даже среди придворных короля, то неизвестно, кто из них двоих опасней и кто может взять верх.

Абрахам д'Эсия решил сделать ставку на Фернана де Алмейду. Когда они остались одни, он спросил:

– Что вы собираетесь делать, сеньор?

– В данный момент Вашку Гонсалвеш собирает людей, и мы пойдем выгонять из замка наемников Диаша. Он будет с нами, и им поневоле придется открыть ворота. Не оставят же они своего кормильца в качестве заложника.

– Верное решение, – одобрил ростовщик. – Но что будет дальше?

– Дальше… Г-м… М-да… – Де Алмейда смешался и задумался.

Он был небольшим мыслителем и чаще всего жил одним днем, не шибко задумываясь о будущем, но тут ему пришло в голову, что все свое золото он отдал ростовщику, а на что жить? Ведь даром никто его кормить не будет. А нужно еще и как-то содержать замок. Арендная плата за землю, которая причитается ему от Гомеша, – это смешные деньги.

– Я хочу предложить вам хороший выход из создавшегося положения, – мягко сказал ростовщик, хорошо понимая, какие мысли обуревают фидалго в данный момент.

– Что, продать вам замок?! Никогда!

– Нет, нет, вы неправильно меня поняли! Я предлагаю сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

– Каким образом? – Взгляд де Алмейды был холодным и подозрительным; после фортеля с продажей закладной Мигелу Диашу, у него не было никакого доверия к ростовщику.

– Все очень просто. Во-первых, нужно удалить из замка людей сеньора Диаша. А во-вторых, сдать замок в аренду… жителям Монсанту!

– Зачем он им? – искренне удивился фидалго. – И потом, где прикажете мне жить?

– Жителям Монсанту нужен замок для защиты от разбойников. Слишком много их расплодилось в последнее время в пограничных районах. Староста селения наберет молодых парней и поставит в замке вооруженную охрану. В случае нападения на селение у жителей Монсанту будет свое войско и надежная крепость, где можно укрыться. Между прочим, крестьяне заплатят хорошие деньги за аренду. А это уже кое-что. Что касается лично вас… я не думаю, что вашу милость прельщает прозябание в этой глуши. С деньгами, полученными за аренду замка, вы преспокойно можете жить в Лижбоа… или еще где.

– Интересное предложение…

– Оно тем более интересное, что выводит вас из-под удара Мигела Диаша. Вы хорошо его знаете, он не простит вам того, что вы над ним совершили. Сеньор Диаш очень мстительный тип.

– Это точно… – пробормотал де Алмейда.

– Он наберет целое войско, чтобы с вами рассчитаться. Но супротив целого селения сеньор Диаш не пойдет. Это будет нарушение закона, и тогда ему не поможет даже его родственник алькальд. Захват чужого замка и разорение селения – это мятеж против короны.

– Я согласен! – выпалил фидалго и почувствовал, что в этот момент у него словно гора с плеч свалилась. – Но прежде нужно разобраться с теми, кто засел в замке…

Вашку Гонсалвеш собрал довольно приличное войско – с полсотни молодых парней и мужчин. Часть из них вооружилась аркебузами и арбалетами (житель гор – прежде всего охотник), у многих были топоры и копья, и лишь староста и двое его сыновей имели мечи. Фернан де Алмейда удивился и даже возгордился таким количеством людей, решивших вступиться за его честь.

Но Вашку быстро привел его в чувство. Наемники Мигела Диаша, да и он сам, немало залили сала за шкуру крестьянам, и жители Монсанту горели желанием отомстить за все обиды. Тем более, что намерения земляков де Алмейды не входили в противоречие с законом и в какой-то мере освящались присутствием сеньора, возглавившего их ополчение. Что касается спора между господами, то он волновал крестьян меньше всего.

Мигел Диаш тупо смотрел под ноги, не обращая внимания на любопытные взгляды крестьян. Он был повержен, раздавлен, обесчещен. Даже гнев куда-то ушел, оставив лишь огромную усталость. И только когда мимо прошел Гоэмон, – на этот раз без маски, хотя и в черных одеждах, – Диаш невольно шарахнулся в сторону. Он испытывал ужас от одного только вида этого страшного человека…

В поход на замок выступили после того, как были завершены все формальности по аренде. Известие о том, что теперь замок станет им защитой и что теперь они сами будут заботиться о своей безопасности, а не сеньор, которому до них нет никакого дела, так сильно обрадовало крестьян, что они готовы были носить де Алмейду на руках. Что касается Абрахама д'Эсии, то он довольно потирал руки и затаенно улыбался. За идею и за то, что он составил необходимый документ, ему щедро заплатили и крестьяне, и фидалго. Эти деньги покрыли всего его издержки, связанные с закладной. А что может больше согреть черствую душу ростовщика, чем хороший гешефт?

Глава 17

Осада мальты

Свежим утром 18 мая 1565 года Гоэмон стоял на стене города-крепости Бирги, главного оплота рыцарей ордена Святого Иоанна (госпитальеров) на Мальте и вместе с остальными солдатами удивлялся и ужасался мощи огромной армады турецкого султана Сулеймана I, которая подковой охватила огромное морское пространство и неуклонно приближалась к острову. Рядом с ним пристроился и Фернан де Алмейда. Теперь он и его бывший слуга служили наемными аркебузирами в войске Великого магистра Ордена госпитальеров Жана Паризо де ла Валетта.

Гоэмон смотрел и пытался понять странные поступки богов, которые управляют человеческими судьбами. Казалось, еще немного – и какое-нибудь купеческое судно понесет его к берегам Нихон. Но боги дернули не за ту нить, и судьба так хитро обернулась, что в данный момент он держит в руках аркебузу и должен сражаться не на жизнь, а насмерть за идзинов. Которым ничем не обязан! Разве что одному из них – де Алмейде, но свой долг чести перед ним он уже искупил.

Все началось с гонца, которого прислал ростовщик-марран Абрахам д'Эсия. Прошло около двух недель с тех пор, как фидалго победил своего давнего врага и отнял у него замок. Все это время Фернан де Алмейда относительно трезвым был только с утра. Победа и почитание жителей Монсанту, которое ветреному фидалго до сих пор и не снилось, вскружили ему голову, и он задался целью проверить содержимое всех винных погребов, находившихся в селении, благо каждый его житель считал за честь угостить доброго и храброго господина своим лучшим вином. Впору было торговать пустыми кувшинами, занимавшими едва ли не половину просторной комнаты, которую любезно предоставил в распоряжение фидалго Вашку Гонсалвеш.

Суровый с виду малый отдал де Алмейде пакет и сразу же пустился в обратный путь. Ни к еде, ни к вину он даже не притронулся. По некоторым приметам Гоэмон определил, что гонец – соплеменник Абрахама д'Эсии. Он уже знал, что евреи, даже став марранами, едят только особую пищу и стараются не садиться за стол к христианам. Этот обычай для Гоэмона было непонятным, ведь боги разделили людей по цвету кожи, но не по дарам матери-Земли. Сам ниндзя мог питаться любыми, даже не вполне съедобными, продуктами и не находил в этом ничего дурного.

Прочитав бумагу, которую прислал ростовщик, де Алмейда мигом протрезвел.

– Ах, сукин сын! – вскричал он и подхватился на ноги. – Все-таки нашел способ, как мне отомстить!

– Диаш?.. – спросил Гоэмон.

– А то кто же.

– Собрал отряд и направляется в Монсанту?

– Хуже! Гораздо хуже. Он натравил на меня Святую эрмандаду!

– Извините, сеньор, но что это такое?

– Эрмандада – это ищейки инквизиции! Мигел Диаш составил на меня донос, и, как пишет ростовщик, отряд во главе с монахом-доминиканцем через день-два будет в Монсанту. Дьявол! Что же делать?!

– Бежать, – раздался голос от порога; это в комнату тихо вошел Вашку Гонсалвеш.

Он слышал почти весь разговор де Алмейды и Гоэмона.

– Куда?! – возопил фидалго, в отчаянии хватаясь за голову. – Эти псы везде меня найдут!

– В Португалии – да, вполне возможно. Но вам нужно перебраться в Испанию, благо граница рядом. В Лижбоа, куда вы хотели отправиться весной, путь для вас заказан. Пока ищейки эрмандады догадаются, куда вы делись, наступит весна и суда отправятся в плавание. А в море никто вас не достанет.

– Что ж, в Испанию, так в Испанию… – Де Алмейда обреченно вздохнул.

– Я дам проводника, который знает все потайные тропы на перевале, и вы свободно минуете пограничную стражу, – деловито сказал старый асьедадо. – А за время вашего отсутствия в родных местах я постараюсь найти нужных людей, которые имеют вес в обществе и которые могут замолвить за вас словечко. У вас в Лижбоа много влиятельных родственников, и я знаком с некоторыми из них. Уверен, что они не захотят, чтобы славное имя семейства де Алмейда оказалось в протоколах святой инквизиции. Они должны помочь и помогут. Но только не в том случае, когда вы окажетесь в каземате инквизиции и святые отцы под пыткой заставят вас признаться во всех мыслимых и немыслимых грехах и преступлениях против веры. Так что в данный момент побег самое то…

В конечном итоге после череды небольших приключений Фернан де Алмейда и Гоэмон оказались в Кадисе, где намеревались наняться на какое-нибудь судно, которое идет в Гоа или Манилу. Капитаны португальских галеонов нередко заходили в Кадис, чтобы пополнить команду разным портовым сбродом для черной работы, которой брезговали маринеро и груметы. Там же иногда они нанимали и аркебузиров.

Кадис называли Серебряной Чашей – Tacitade Plata. Это был большой порт, откуда испанские каравеллы и галеоны уходили покорять Африку и Новый Свет и возвращались с трюмами, доверху набитыми серебром и золотом. Город и порт были многолюдными, и де Алмейда вполне закономерно считал, что легче будет отыскать иголку в стоге сена, нежели беглецов от инквизиции в Кадисе. Тем не менее он оказался неправ. К азарту ищеек эрмандады Мигел Диаш присоединил еще и свое чувство мести. Видимо, оно и привело его в Кадис.

Фернан де Алмейда и Гоэмон жили скромно, стараясь поменьше общаться с людьми, хотя на постоялом дворе, где они нашли приличную комнату, это не всегда удавалось. Особенно в таверне, где они столовались; она считалась одной из лучших в портовом районе Кадиса и привлекала к себе внимание не только любителей плотно и вкусно поесть и хорошо выпить, но и полицейских ищеек. К счастью, в таверне они нашли и друзей, которые вовремя предупредили их о том, что португальским дворянином и его слугой заинтересовалась святая инквизиция. Де Алмейда и Гоэмон едва успели покинуть постоялый двор, как туда ворвались солдаты эрмандады. Единственным спасением для них было побыстрее наняться на любой корабль и в качестве кого угодно, благо мореходный сезон в Средиземном море уже начался.

Так они оказались на галере вербовщиков ордена госпитальеров, которые нанимали пехотинцев для защиты острова от османов. Им положили неплохое жалованье, тем более что де Алмейда был дворянином и ему сразу же предложили офицерскую должность. И когда Мигел Диаш прибыл со сворой ищеек инквизиции в порт, галера уже прошла Гибралтарский пролив и взяла курс на Мальту.

Гоэмон насторожил уши: фидалго вел интересную беседу с аркебузиром, которого звали Франсиско Бальби де Корреджо. Ему было под шестьдесят, но с оружием он управлялся весьма сноровисто и стрелял очень точно. Гоэмона вообще удивляли рыцари идзинов; многие из них были далеко не молоды, в особенности Великий магистр, которому уже исполнилось семьдесят лет. Несмотря на столь преклонный возраст, он был очень быстр в движениях и носил на себе груду железа – боевое облачение – с легкостью молодого человека.

Рассказывал Бальби:

– …В прошлом году Матюрен Лескот, которого все зовут кабальеро дез Ромегас, один из капитанов Ордена (еще тот мародер), захватил четыре больших турецких судна. Лучше бы он этого не делал! Конечно, добыча была знатной. На одной из галер нашли много жемчуга, янтаря и золота на общую сумму восемьдесят тысяч венецианских дукатов[75]. Восемьдесят тысяч! Рыцари готовы были носить кабальеро на руках – казна Ордена изрядно опустела, а тут такая удача. И все было бы хорошо, да вот беда: суда перевозили сто пятьдесят молодых невольниц, собранных со всего света, которые принадлежали главному евнуху гарема Сулеймана. Кабальеро дез Ромегас, сам того не ведая, запустил руки не только в казну султана, но и в его гарем! Кроме того, на захваченных судах находилась Мирма, дочь султана от его одалиски Роксоланы, паши Каира и Александрии, а также няня дочери Сулеймана, которые возвращались из паломничества в Мекку. Большего оскорбления Орден не мог нанести османам, даже если бы очень постарался. И вот результат… – Аркебузир указал на флот османов, который рос на глазах, превращаясь в спрута, готового удавить остров своими огромными щупальцами.

– Да-а, отбиться от такой армады трудно… – сказал де Алмейда; в его голосе звучала тревога. – Чтобы не сказать – невозможно.

Гоэмон затаенно улыбнулся. Он понял, о чем сейчас думает его бывший господин: «Дьявол! Надо же так опростоволоситься – попасть из огня да прямо в полымя!».

– Людей у нас маловато, – продолжал фидалго.

– Это точно. В гарнизоне всего около шестисот рыцарей Ордена, тысяча двести испанских солдат, двести греческих и сицилийских добровольцев и еще пятьсот моряков, которые сошли на берег с кораблей. Кроме того, Великий магистр освободил от рабства полтысячи гребцов с галер и приказал их вооружить. Бывшие рабы будут драться с османами не хуже наемных солдат. Им совсем не улыбается перспектива сменить гребную банку орденского корабля на такую же, но во флоте Сулеймана, где к гребцам относятся хуже, чем к собакам. Помимо этого из жителей острова сформировали ополчение численностью шесть тысяч человек. К сожалению, на море туркам противопоставить нечего. Большую часть кораблей Ордена отправили на Сицилию, а снятыми с них орудиями усилили вооружение крепости. На Мальте осталось лишь несколько галер под командованием адмирала Пьетро дель Монте. Но толку с них… – Франсиско Бальби перевел взгляд на приближающиеся к острову вражеские корабли и тяжело вздохнул.

Тут послышались тревожные возгласы солдат, которые указывали в сторону суши. Фернан де Алмейда обернулся и увидел густой дым, поднимавшийся к чистому безоблачному небу.

– Не нужно паниковать, – сказал Бальби. – Магистр приказал перевезти все собранное зерно в крепость, а оставшиеся неубранными посевы сжечь, дабы лишить османов возможности пополнять продовольствие на острове. Кроме того, отравлены все колодцы вокруг цитаделей. Кавалерия Ордена отведена в старую столицу острова Мдину, чтобы действовать в тылу у турок.

Спокойствие на стенах бастиона воцарилось быстро; офицеры разъяснили солдатам, что горит на суше, и все снова занялись тревожным созерцанием приближающейся турецкой армады…

Фернан де Алмейда смахнул с лица пот и в недоумении уставился на руку, которая была в крови.

– Это не ваша кровь, сеньор, – успокоил его Гоэмон.

Они только что отбили очередной штурм османов и отдыхали в тени. Янычары лезли на стены с каким-то непонятным остервенением, и мечи рыцарей работали как один слаженный механизм – быстро и беспощадно. Каждый удар мечом закованного в броню госпитальера заканчивался предсмертным криком, и очередное тело османа летело вниз, где уже громоздились горы трупов.

Де Алмейде и Гоэмону тоже пришлось принять участие в этой дикой рубке, потому что перезаряжать аркебузы было некогда. Около двух десятков янычар все-таки сумели забраться на стену форта, и как раз в том месте, где находились аркебузиры де Алмейды. Они сражались с отчаянностью обреченных, при этом от их кривых ятаганов погибло семь человек (с самого начала). Но когда в дело вступил фидалго, который управлялся с мечом не хуже любого из рыцарей Ордена, а затем к нему присоединился и Гоэмон со своим ниндзя-то, янычары потерпели сокрушительное поражение, а двое из оставшихся в живых с криком: «Аллагу акбар!» прыгнули со стены.

Их отправили защищать форт Сент-Эльмо, артиллерия которого контролировала два узких скалистых залива; один из них являлся входом в Большую Бухту и порт, а второй – в бухту Марсамшет. Форт был очень ответственным участком обороны Бирги, но, к сожалению, изрядно оторванным от главной цитадели. Сразу после высадки турок ла Валетт усилил гарнизон Сент-Эльмо отрядом из четырехсот солдат под командованием Пьера де Массюза, а также рыцарями-добровольцами. Среди солдат находились и пятьдесят аркебузиров под командованием Фернана де Алмейды. В отличие от рыцарей Ордена, ему не очень хотелось отправляться на защиту форта; будучи достаточно опытным воином, он понимал, что османы нанесут свой первый удар именно туда, навалятся на Сент-Эльмо всей своей мощью. Но у солдат (тем более – наемников) не спрашивают, где бы им хотелось воевать, поэтому пришлось подчиниться приказу.

Что касается Гоэмона, то ему все было интересно и ново. Он совершенно не испытывал страха перед османами. Наоборот – ему хотелось проверить себя в серьезном бою. (Стычки с турками-пиратами и португальскими разбойниками ниндзя не считал настоящим сражением.) А еще он намеревался посмотреть, чего стоят идзины как воины.

Бои шли днем и ночью. В лагерях, разбитых возле укреплений госпитальеров, османы разводили по ночам большие костры, и вокруг было светло, как днем. Это обстоятельство позволяло артиллеристам и аркебузирам фортов Сент-Эльмо и Сент-Анджело, где находилась резиденция Великого магистра, вести прицельный огонь по османам круглосуточно. Турки тоже бомбардировали позиции рыцарей Ордена почти круглые сутки, за исключением времени, когда они молились. Обстрелы сменялись яростными приступами, которые защитники Бирги с успехом отбивали, нанося войскам султана ощутимые потери.

Защитники Сент-Эльмо удерживали свои позиции месяц. В ночь на 20 июня в Биргу на лодке переправился рыцарь де Медран. Он передал Великому магистру послание от коменданта форта с предложением эвакуировать гарнизон, так как шансов удержать бастион уже не оставалось, а солдаты, по его мнению, могли бы принести больше пользы при обороне Биргу и Сенглии.

Ответ ла Валетта оказался на редкость жестким: «Вы давали клятву, вступая в Орден. Вы клялись своей честью, что принесете свои жизни в жертву в любое время, тогда, когда это понадобится. Нашим братьям в Сент-Эльмо настало время пожертвовать собой». Когда де Медран отправился обратно в обреченный форт, к нему присоединились пятнадцать рыцарей и пятьдесят солдат, готовых разделить участь товарищей. Узнав о своей судьбе, некоторые рыцари из гарнизона Сент-Эльмо предложили атаковать турок и встретить смерть в открытом бою. Посланным от них в Биргу делегатам Великий магистр сказал, что слава рыцаря не в красоте гибели, а в хорошо выполненной работе воина.

В результате огня осадных орудий османов внешние стены и укрепления форта превратились в развалины, и спустя несколько дней туркам удалось подобраться к самым его стенам. Они снова решили пойти на приступ, однако нападение было плохо подготовлено, осадные лестницы оказались короткими, и рыцарям удалось отбить атаку, забросав нападавших камнями и поливая их кипящей смолой. Командующий турецкой армией сераскер Лала Мустафа-паша был в ярости.

Он привел к Мальте тридцать тысяч солдат и тринадцать тысяч корсаров, которыми командовал знаменитый пират Тургут-раис, прозванный Драгутом. К берегам Мальты подошла армада, насчитывающая сто тридцать галер, семь галиотов, четыре галеаса и свыше пятидесяти транспортного дхау под командованием опытнейшего адмирала Пиала-паши, не считая около сотни более мелких пиратских кораблей. Сераскер обещал султану, что возьмет крепости Ордена максимум за три недели при таком численном превосходстве, но что-то явно пошло не так, как мыслилось. Его знаменитые янычары не могут взять даже слабо защищенный форт Сент-Эльмо!

И тогда Мустафа-паша погнал на приступ четыре тысячи исламских воинов-фанатиков – айяларов, одурманенных гашишем. Они не знали страха и стремились принять смерть в бою. Айялары бросились на приступ при свете факелов и фальшфейеров, и стало светло, как днем. Безо всякого защитного вооружения, нередко голые до пояса, фанатики были вооружены только небольшими круглыми щитами и ятаганами. Они выли, как одичавшие псы, а их безумные глаза наводили ужас. Уже поверженные, не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой, айялары и впрямь кусались, как собаки, пытаясь добраться до горла раненых защитников форта, если кто-то из них падал рядом. Но и этот бешеный натиск был отбит с большим уроном для османов.

Израненный командир форта Луиджи Бролья сдал командование арагонскому рыцарю Мельхиору де Монсеррату, но тот вскоре был убит мушкетным выстрелом. Провансальский рыцарь Пьер де Массуэ Веркуаран, которого все звали «полковник Мас», а также молодые рыцари Хуан де Гуарес и Миранда, три столпа обороны форта, были тяжело ранены и не могли больше стоять, но продолжали биться своими двуручными мечами сидя. Видя столь бедственное положение форта, ла Валетт послал новых добровольцев. Недостатка в волонтерах не было, в бой их вел знаменитый корсар Ромега. Но когда они попытались пробиться в форт, добровольцев остановил огонь батареи с мыса Виселиц и турецких патрульных лодок.

А защитники форта продолжали сражаться. У них даже мысль о сдаче не появлялась. Де Гуарес сложил свою голову под вражескими ятаганами, полковник Мас был изрублен на куски, убиты были многие храбрые рыцари. 23 июня весь турецкий флот присоединился к обстрелу Сент-Эльмо. Два капеллана госпитальеров, Виньерон и де Самбрана, бывшие в форте с самого начала осады, исповедали и причастили оставшихся рыцарей и солдат. Затем они спрятали драгоценные святыни, подожгли часовню форта и стали бить в колокол. Это стало сигналом для защитников Бирги, что Сент-Эльмо пришел конец. Но янычары и спаги ворвались внутрь форта через три пролома в стене лишь тогда, когда рыцари израсходовали весь запас пороха и пуль. Оставшиеся в живых госпитальеры и солдаты – их было не больше сотни – отчаянно защищались, но что они могли сделать против османов, которые задавили их количеством?

Гоэмон предвидел такой оборот событий и даже продумал путь отхода из форта. Ниндзя не праздновал труса, сражался храбро, но не собирался сложить голову за идзинов, которые были для него совершенно чужды, хотя он и стал на время одним из них. По крайней мере, если судить по одежде. Что касается его несколько экзотической внешности, то де Алмейда представил Гоэмона как горца с Богом забытого высокогорного португальского селения, чем и объяснялась нелюдимость ниндзя, принимаемая защитниками форта за излишнюю стеснительность недалекого малого.

Гоэмон, как истинный христианин, даже обзавелся нательным крестом, купленным по случаю в Кадисе. Это была всего лишь одна из разновидностей маскировки, к которой часто прибегали синоби. В этом он не видел ничего зазорного; перевоплощение в другую личность ни в коей мере не затрагивало его веру. Главное, что на груди, под рубахой, он всегда носил свой амулет – инау. Что касается де Алмейды, то португалец к некрещеному «христианину» отнесся спокойно. Фернан уже настолько сдружился с Гоэмоном, что смотрел на его «чудачества» сквозь пальцы. Находясь рядом с Мачадо, фидалго чувствовал себя гораздо спокойней, уверенней и вдвое сильней.

Когда на небольшой площади посреди форта завязалась последняя, самая жестокая сеча, неистовый в бою Фернан де Алмейда хотел присоединиться к рыцарям, отчаянно отбивающимся от турок. Но Гоэмон придержал его за рукав и сказал ровным голосом:

– Сеньор, это конец. Мы сделали в форте все, что могли. Умереть никогда не поздно, тем более что позади нас бастионы Бирги, которые тоже кому-то нужно защищать. И потом, кто-то ведь должен доложить Великому магистру о славных делах его рыцарей.

Какое-то время де Алмейда прожигал Гоэмона насквозь бешеным взглядом. Для него, в отличие от юноши, битва с османами была сражением за веру. При всем его легкомысленном отношении к святым отцам и церкви он все-таки был истинным христианином. Неизвестно, чем бы закончилась их размолвка, но тут в разговор вступил аркебузир Франсиско Бальби. На него страшно было смотреть: в лохмотьях, прокопченный насквозь черным пороховым дымом, загорелый до черноты – словно обожженный на костре, с повязкой на голове, через которую проступала кровь, Бальби смотрелся выходцем из ада. Он сдружился с де Алмейдой и они всегда держались вместе.

– А парнишка прав, сеньор, – сказал Бальби. – Мы не рыцари и не имеем защитного облачения, поэтому янычары зарежут нас, как свиней, быстро и бестолку. Нужно уходить отсюда. Но как это сделать? Мы в мышеловке.

– Не совсем, – возразил Гоэмон. – Сеньор Бальби, вы не побоитесь прыгнуть со стены форта в воду?

– Что за вопрос… – Старик попытался улыбнуться, но это ему не удалось, и на его лице появилась гримаса, похожая на волчий оскал. – Кто вырос возле моря, тот плавает, как дельфин. В юности я прыгал с самых высоких скал, которые только мог найти на Сицилии.

– Вам придется вспомнить молодость, – сказал Гоэмон. – Следуйте за мной. Быстрее! – Он заметил, что турки уже начали обращать на них внимание.

Оставив все свои сомнения и колебания, де Алмейда последовал за Гоэмоном без лишних размышлений. Его давно удивляла практичность и находчивость юноши, который мог выкрутиться из любого, самого сложного положения. Фидалго знал, что Гоэмон слов на ветер не бросает, а значит, появилась надежда уберечь шею от острого турецкого ятагана. Пробираясь среди мертвых тел, заваливших площадку у гребня стены, он вдруг ни с того, ни с сего вспомнил о неверной Гразиеле, и у него защемило под сердцем; в этот момент Фернану почему-то показалось, что разговор, который они вели на асьенде, еще не закончен, и обязательно должен иметь продолжение.

– Здесь! – сказал Гоэмон, когда они оказались в самом дальнем конце форта.

В этом месте крепостная стена поднималась прямо из воды. Она была очень высокая, а если смотреть сверху, то прибой, который облизывал замшелые камни, казался настолько далеким, что прыгать в море было чистым безумием.

– Да-а… – Фидалго, посмотрев вниз, невольно отшатнулся. – Высоковато… А, была, не была! Спаси нас, Господи… – Перекрестившись, он сильно оттолкнулся от гребня стены и прыгнул.

Нужно сказать, что не только высота стены представляла опасность для пловцов. В море у ее подножья было много хаотически разбросанных каменных глыб, поэтому перед прыжком требовалось найти глубокое место и попасть в него, что представляло определенную сложность. Тем не менее фидалго вполне благополучно плюхнулся в воду, лишь немного отбив себе живот. За ним последовал и Франсиско Бальбо. Старик и впрямь свою молодость провел не зря. Он так точно и тихо вошел в воду, что Гоэмон даже поцокал языком от восхищения. А затем прыгнул и сам. Для подростков клана Хаттори прыжки в воду с высоких скал были развлечением.

Едва они немного отплыли от форта, как на стене показалось еще несколько фигур. Это были оставшиеся в живых мальтийские ополченцы. Они тоже знали, где находится путь к спасению. К сожалению, не у всех прыжки получились удачными. Из четверых человек, последовавших за аркебузирами, двое разбились на камнях. Спустя какое-то время все пятеро (среди них был и знаменитый мальтийский пловец Тони Бахадо) уже выходили на берег у бастионов Бирги. Фидалго сразу же отвели к ла Валетту, и он, выступив перед собранием старших рыцарей, небесталанно живописал подвиги защитников форта.

Чересчур красноречивым Фернан де Алмейда стал не от хорошей жизни; он прекрасно понимал, что всех, кто покинул форт, могут обвинить в трусости. Но Великий магистр и рыцари оказались великодушными. Защитники форта Сент-Эльмо и так здорово помогли обороне Бирги, сковав значительные силы сераскера Мустафы-паши. Когда рыцари ушли, ла Валетт попросил фидалго, чтобы он и остальные оставшиеся в живых побольше рассказывали солдатам о героизме защитников форта. Де Алмейда не возражал; он отлично осознавал, что такие рассказы поднимут боевой дух.

И только когда Фернан покинул здание, где располагался магистр, он сообразил, почему их не казнили как трусов. Ла Валетт был еще тем хитрецом. Он хорошо понимал, что смерть пятерых человек ничего не изменит в весьма сложной обстановке. Тем более, что аркебузиры сражались до конца и ушли, когда у них закончились боеприпасы, а без них в разрушенном форте им делать было нечего. А вот героические сказки последних защитников форта (естественно, изрядно приукрашенные по вполне понятной причине) будут весьма полезны для общего дела.

Впрочем, не исключено, что Великий магистр оставил им жизнь и по другой причине. И мальтийцы, и команда де Алмейды не бросили оружия в форте. Оно стало бесполезным в Сент-Эльмо, но в Бирге аркебузы были на вес золота, благо пороха и пуль там хватало. Плыть с тяжеленной аркебузой – еще тот труд, но никто даже не подумал утопить оружие.

Им дали на отдых и чтобы привести себя в порядок чуть менее суток. За это время случилось страшное, то, что раньше никогда не позволяли себе делать османы со своими противниками-рыцарями. Разъяренный сераскер Мустафа-паша, который потерял при штурме Сант-Эльмо восемь тысяч своих лучших воинов, а также предводителя корсаров Тургут-реиса, приказал всем пленным рыцарям, кроме девяти, немедленно отрубить головы. Тела трех казненных прибили к деревянным крестам и пустили вплавь через вход в гавань к форту Сант-Анджело. Двух из них опознали; это были итальянцы Мортелли и Сан Джорджио. Кроме того, Мустафа-паша приказал поднять на копья в форте Сент-Эльмо головы полковника Маса, Миранды и де Гуареса и развернуть их лицом к Сан-Анджело.

Ла Валетт расценил этот варварский жест как объявление войны на уничтожение. В тот же день все турецкие пленные в Бирге, и в форте Сент-Анжело были обезглавлены. Их головами зарядили два самых больших орудия-василиска и по команде Великого магистра сделали несколько залпов в сторону турецких позиций. Крики ужаса и злобы из лагеря мусульман показали, что удар достиг цели. После этого никто из противников не давал и не просил пощады…

Ночь была не настолько темна, как хотелось Гоэмону. Большие костры по-прежнему горели у бастионов Бирги; отражаясь от крепостных стен, свет разбивался в воде на мелкие фрагменты, вместе с волнами уходя далеко в море, и ниндзя опасался, что темный силуэт его головы могут заметить дозорные османов, которые патрулировали выход из залива. И не только его – неподалеку от юноши плыли тридцать лучших мальтийских пловцов во главе с Тони Бахадо.

Это была идея Гоэмона – перенести сражение на море, где турки чувствовали себя хозяевами. Собственно говоря, началось все с того, что Великий магистр приказал соорудить в море перед островом Сенглеа, где находился один из бастионов Бирги, палисад в виде частокола из толстых, заостренных сверху кольев. Они вколачивались в дно и скреплялись железными обручами. Палисад перегородил залив, тем самым создав труднопреодолимое для турок препятствие с северной стороны Бирги.

Пришлось Мустафа-паше отправить к палисаду пловцов с топорами и кирками. Когда они уже начали валить колья, неожиданно появились юркие мальтийцы с ножами в зубах, которых послал адмирал дель Монте, командовавший обороной Сенглеа. Они с детства чувствовали себя в море как рыба в воде. Рукопашная быстро завершилась позорным бегством турок. На следующий день османы снова попытались убрать частокол. Они прибегли к помощи канатов, которыми обвязали торчавшие из воды колья. Оставалось только выдернуть их прямо с берега. Но ловкие мальтийцы снова совершили быстрый заплыв и перерезали канаты.

Наблюдая за тем, как мальтийские пловцы управились с османами, Гоэмон вдруг поймал себя на мысли, что в схватке на воде они ни в чем не уступают синоби. А значит, с ними можно сделать вылазку, которая будет полной неожиданностью для турок. Он поделился своим планом с де Алмейдой, а тот, в свою очередь, доложил кому следует. Разрешение на дерзкую авантюру было получено без промедления. Что касается пловцов, то они горели желанием помочь осажденным рыцарям, потому как ненависть к мусульманам мальтийцы впитали с молоком матери. Так что с их стороны никаких возражений не последовало, скорее наоборот – все пловцы обрадовались и воодушевились, хотя затея была чрезвычайно опасной.

Руководить отрядом мальтийцев назначили Гоэмона. На этом настоял фидалго. Уж он-то знал способности своего бывшего слуги. Решено было под покровом ночи напасть на турецкие суда, доставившие десант к укреплениям госпитальеров, которые находились недалеко от берега…

Транспортные дхау вырастали из темноты, как рифы. Гоэмон еще на берегу распределил пловцов по группам, и теперь каждая из них выбирала себе объект для атаки. Суда стояли кучно, сцепившись перекидными мостками, и представляли собой почти одно целое, что сильно облегчало задачу отряду Гоэмона. Мальтийцы появлялись из воды и бесшумно лезли на низкие борта судов, словно чудища из морских глубин. Охрана, которую турки оставили на дхау, была малочисленной; кроме того, почти все турки спали. Гоэмон просил мальтийцев не шуметь, делать свое дело тихо, но разве могли удержаться горячие южане от боевого клича: «Отомстим за Сант-Эльмо!»? Они яростно набросились на османов, совсем потерявших головы от неожиданности, и спустя короткое время все турки были зарезаны.

А дальше наступил черед Гоэмона. Он развязал просмоленный водонепроницаемый мешок, который таскал все это время на плечах, и, приказав мальтийцам возвращаться, начал готовиться к поджогу судов. Для синоби это была привычная операция, не представлявшая собой особых затруднений. На каждом дхау имелся запас пороха, оставалось лишь поднести к нему огонь. Открыв бочонки с порохом, ниндзя пристроил к каждому по гранате. Фитили гранат он сделал не короткими, как обычно, а длинными – чтобы иметь возможность убраться подальше от судов, когда они загорятся. Закончив эту работу, Гоэмон уселся под мачтой и стал мысленно отсчитывать минуты.

Он терпеливо прождал около часа. За это время, по его расчетам, пловцы должны были миновать опасную зону и приблизиться к одному из бастионов, в стене которого имелась потайная дверь; через нее они и вышли на задание. Проблем с огнем не было, хотя Гоэмон и прихватил с собой огниво, – на всех дхау горели сигнальные фонари. Взяв один из них, ниндзя, перебегая по мосткам с одного судна на другое, поджег фитили, а затем бросился в море и поплыл прочь от дхау с максимально возможной скоростью.

Спустя какое-то время на одном из суден раздался первый взрыв, который расцвел ярким цветком на фоне темной ночи. А затем начали взрываться бочки с порохом и на других дхау. Вскоре транспортные суда османов запылали настолько ярко, что Гоэмону пришлось прибегнуть к уловке с дыхательной трубкой, которую он приготовил заранее именно на такой случай, так как огонь высветил морскую гладь на большое расстояние. Над морем стало светло почти как днем.

Гоэмон нырнул и, держась под водой на глубине около полуметра, поплыл в нужном направлении. Иногда он ненадолго выныривал, чтобы проверить ориентиры, а затем снова погружался и продолжал неторопливо, чтобы не сбить дыхание, двигаться в направлении Бирги…

На следующий день мальтийских пловцов чествовали как героев. А Гоэмон даже удосужился аудиенции у самого Великого магистра. «Это, скорее всего, подсуетился Фернан де Алмейда, – сообразил ниндзя, – наверное, фидалго рассчитывал не только на благодарность от Ордена, выраженную словами, но и на кое-что посущественней, овеществленное в звонких золотых монетах». Ведь замысел операции созрел в голове Гоэмона, да и группой пловцов он командовал. Так что надежда на золотой дождь из рук ла Валетта все-таки присутствовала.

Так близко Великого магистра юноше еще не приходилось видеть. На бастионах он появлялся часто, но его всегда плотно окружали рыцари, оберегая от опасностей, поэтому детально рассмотреть ла Валетта ниндзя не имел возможности.

Гоэмон уже знал от де Алмейды, что магистр был гасконцем. Для юноши это слово ни о чем не говорило, в отличие от фидалго, который заявил, что все уроженцы Гаскони – авантюристы и отважные бойцы. Удлиненное лицо ла Валетта с высоким лбом мыслителя обрамляла борода, он был голубоглазым, а его пышные, несмотря на возраст, каштановые кудри изрядно обсыпали заморозки седины. Едва их взгляды столкнулись, Гоэмон почувствовал ментальный удар. Ему показалось, что взгляд Великого магистра достиг самых потаенных уголков его души.

Это состояние Гоэмону было знакомо. Так обычно смотрел на него ямабуси, который обладал магическими способностями. Неужели и вправду, как поговаривали солдаты, Жан де ла Валетт – маг и целитель?! О нем много чего рассказывали. В молодости он изучал медицину, работал в госпитале (это было его рыцарское служение Ордену), затем записался матросом во флот и спустя недолгое время стал офицером на одной из галер госпитальеров.

Все тот же Франсиско Бальби, большой любитель потрепаться в свободное от службы время, рассказал де Алмейде (а Гоэмон подслушал) романтическую историю, приключившуюся с будущим Великим магистром. Будто бы сераскер Мустафа-паша был влюблен в одну родосскую красавицу, а она, как нарочно, отдала свое сердце ла Валетту. Как и все рыцари ордена госпитальеров, он, конечно же, соблюдал обет безбрачия, но вот к обету целомудрия, как и многие его товарищи, относился менее строго. Между ним и прекрасной дамой вспыхнула страсть, однако романтическая история закончилась трагически. Возлюбленная ла Валетта вместе с другими жителями Родоса однажды была захвачена в плен янычарами и попала в руки Мустафы-паши.

Потеряв любимую, ла Валетт целиком посвятил себя делу Ордена. За одиннадцать лет морской военной службы он воевал с янычарами, участвовал в рейдах против корсиканских и сарацинских пиратов, промышлявших в Средиземноморье. И что характерно – он ни разу не был ранен. Его не брала ни сабля, ни шпага, ни пуля, ядра летели мимо, а морская волна всегда была опорой его судну. В 1522 году вместе с другими рыцарями он участвовал в битве за Родос, где Орден потерпел поражение от стотысячной турецкой армии султана Сулеймана.

После неудачи на Родосе рыцари поддержали Крестовый поход испанцев на Северную Африку и захватили крепость Триполи, где ла Валетт некоторое время был губернатором. Но как только в этом регионе наступили более спокойные времена, неугомонный Жан де ла Валетт снова отправляется в море – вслед за счастливой звездой, которая светила ему только в сражениях. За семнадцать лет он прошел путь от галерного матроса до адмирала мальтийского орденского флота и был избран Великим магистром. Это событие произошло примерно за девять лет до осады Мальты.

Как странно иногда переплетаются нити человеческих судеб! Спустя полвека клубок небесной пряжи, состоящей из мистических обстоятельств, пылкой юношеской любви, злосчастной участи девушки, разбойного набега турецкого сераскера на Родос и неисчислимого количества опасных приключений, сплелся в покрывало Судьбы, которая свела ла Валетта с его давним врагом под стенами Бирги.

Так думал Гоэмон, стоя с почтительным видом перед гроссмейстером – так называли ла Валетта рыцари. Тот сидел в кресле с высокой спинкой и внимательно разглядывал невозмутимое лицо юноши, словно вырезанное из темного камня. Вид магистра был усталым, но его голубые глаза светились на загорелом лице, как два драгоценных сапфира – молодо и ясно.

– Мне кажется, Мачадо Родригеш, что ты не португалец… – наконец то ли спросил, то ли констатировал магистр.

Когда в Кадисе вербовщик наемников вносил данные Гоэмона и де Алмейды в реестр, срочно понадобилась фамилия юноши. Гоэмон вспомнил про штурмана Жуана Родригеша да Силву, которого сильно уважал, и решил взять его фамилию.

– И меч у тебя странный, – продолжал ла Валетт. – Позволь полюбопытствовать? – И он требовательно протянул руку.

О, эти идзины! Они не знают, что меч для ниндзя превыше всех земных благ. Меч – это фамильная реликвия, его передавали из поколения в поколение как величайшее сокровище. Он являлся воплощением чести ниндзя, его воинской доблести и отваги. Разве можно отдавать свою честь в чужие руки?

Но выбирать не приходилось: Великий магистр в Бирге – это Закон. Юноша без особой охоты передал ножны с мечом ля Валетту и застыл в глубоком поклоне. Магистр с интересом посмотрел на юношу, но ничего не сказал. Он достал меч из ножен – и тихо воскликнул от удивления.

– Какое превосходное оружие! – сказал ла Валетт. – Никогда не приходилось видеть что-либо подобное. Откуда оно у тебя?

– Не знаю, – ответил Гоэмон.

– То есть?.. – удивился гроссмейстер.

– Я спасся от верной гибели благодаря сеньору Фернану де Алмейде. Мой корабль затонул во время сильного шторма, и меня носило по морю на обломке судна много дней. Меч был при мне. И с той поры я утратил память. Антониу де Фаро, капитан галеона «Мадре Деуш», который подобрал меня в Восточно-Китайском море, утверждает, что я родом из Чипангу.

Врать было опасно. Поэтому Гоэмон сказал полуправду, которая зачастую выглядит достоверней правды. В клане Хаттори случаи потери памяти были, чаще всего от сильных ударов по голове, так что он знал, о чем идет речь. Как держать себя в разговоре с гроссмейстером, Гоэмон предварительно обговорил с фидалго – чтобы не было разнобоя в их рассказах.

– Даже так! – поразился ла Валетт. – Удивительный случай…

Он не стал спрашивать, почему юноша стал Мачадо Родригешем; крещеные язычники всегда получали новые, «цивилизованные», имена и фамилии. По этой причине Гоэмон не стал особо прятать свой нательный крест, и ла Валетт его заметил. Конечно, он в какой-то мере обманул этого великого человека, но угрызений совести не чувствовал. Для синоби обман – это всего лишь один из способов маскировки. Разве можно винить ящерицу-хамелеона, что она меняет цвет кожи, приспосабливаясь к окружающей обстановке? Это ее естественное состояние.

– Твои боевые заслуги старшие братья оценили очень высоко, – сказал магистр, возвращая Гоэмону меч. – Операция была проведена блестяще. Мальтийские пловцы под твоим командованием сожгли большое количество вражеских судов, при этом не потеряв ни единого человека. Мне также известно, как храбро вы вместе с Фернаном де Алмейдой сражались в форте Сант-Эльмо. Поэтому отныне ты получаешь временный офицерский статус и будешь командовать мальтийскими пловцами. У вас будет много разных задач… – С этими словами ла Валетт открыл шкатулку, достал оттуда массивную золотую цепь с мальтийским крестом и повесил ее на шею юноши. – Это награда. Когда закончится осада Мальты, – а мы обязательно победим! – и у тебя появится такое желание, милости прошу в наш Орден… в качестве сержанта. Я буду первым, кто даст тебе рекомендацию.

– Благодарю, монсеньор, за высокую честь. – Взволнованный Гоэмон поклонился.

Признание его заслуг столь выдающимся полководцем дорогого стоило!

Они расстались, довольные друг другом. Это было заметно по лицу магистра. Гоэмон не знал, как к нему обращаться, и перед аудиенцией посоветовался с де Алмейдой. Дело в том, что члены ордена госпитальеров называли своих товарищей «братьями». Но Гоэмон не имел такого права.

Фидалго думал недолго. Он вдруг весело осклабился и сказал:

– А назови ла Валетта монсеньором! Доставь удовольствие старику.

Гоэмон последовал его совету и теперь мысленно благодарил де Алмейду. Фидалго разъяснил ему, что обращение «монсеньор» относится к принцам королевского двора. Поэтому для старого воина это слово будет сродни предсказанию будущей коронации как правителя Мальты. А то, что Гоэмон ляпнул «монсеньор» невпопад, можно будет списать на его иноземное происхождение и незнание этикета.

Гоэмон вышел на площадь Бирги, посмотрел вверх и прислушался. Стояла удивительная, даже пугающая, тишина, небо очистилось до невероятно прозрачной голубизны и юноше на миг показалось, что нет никакой войны и что он сейчас пойдет в порт, сядет на первый попавшийся корабль и отправится в далекое путешествие к Нихон. Ниндзя прикрыл веки, и ему послышалось, как за бортом галеона плещутся волны и под натиском сильного ветра гудят тугие паруса.

Увы, эта идиллия длилась недолго. Устрашающе громыхнули мощные осадные орудия османов, раздались крики: «Алла!..», небо снова затянуло черным пороховым дымом, и турки пошли на очередной приступ бастионов Бирги. Великая осада Мальты продолжалась…

Вместо эпилога

21 июня 1567 года в узкое горло пролива, который вел к гавани города Кагосимы, медленно и величественно входил красный галеон «Падре Франсиско» под флагом Португалии. С правой стороны от него поднимался вверх большой столб дыма и слышался приглушенный расстоянием грохот. Это пробудился вулкан Сакурадзима. Он был отделен от города проливом, и жители Кагосимы смотрели на довольно частое природное явление без опаски и особого интереса. Большинство из них по указке князя Симадзу стали христианами, поэтому надеялись, что милостивый Бог икокудзинов защитит их от разных напастей.

Гоэмон стоял у борта галеона и волновался так, как никогда прежде. Удивительно, но из глаз, помимо его воли, даже потекли слезы! А ведь Гоэмона отучили плакать еще в младенчестве. Украдкой оглянувшись – уж не заметил ли кто из матросов или пассажиров галеона эту временную слабость – он быстро смахнул соленые капли с лица и постарался успокоиться, хотя это было довольно сложно.

Он сильно изменился с тех пор, как покинул родину. Даже ростом стал выше, не говоря уже о внешности, и в плечах раздался. Да и костюм его был чисто европейским, словно у какого-нибудь испанского гранда, – черный с серебром. А на груди ярко светилась золотая цепь с мальтийским восьмиконечным крестом. И команда, и пассажиры галеона с уважением посматривали на нелюдимого рыцаря-госпитальера Мачадо Родригеша, кем они считали Гоэмона. А у кого еще может быть такая значимая награда? Тем более, что у его пояса висел большой двуручный рыцарский меч, подарок самого ла Валетта. Свой ниндзя-то Гоэмон держал в багаже.

Осада Мальты, которая была снята 8 сентября 1565 года, в день праздника Рождества Богородицы, когда к рыцарям-госпитальерам наконец прибыла помощь от дона Гарсии, испанского вице-короля Сицилии, была до сих пор у всех на слуху. Защитники Мальты одержали полную победу, и весь христианский мир вздохнул с облегчением – турецкая угроза была отражена. В знак признательности заслуг Великого магистра испанский король Филлип II прислал ла Валетту меч и кинжал с золотыми рукоятками, усыпанными бриллиантами.

Грозный повелитель османов был посрамлен в глазах всего цивилизованного мира; девятитысячный гарнизон Мальты смог разбить целую армию, тридцать пять тысяч турок! Взбешенный Сулейман приказал снарядить в 1566 году еще одну военную экспедицию на Мальту. Но по странному стечению обстоятельств весной в Стамбуле взлетел на воздух арсенал, и взрыв уничтожил большую часть кораблей, стоявших поблизости. Многие христиане усмотрели в этом руку Господа, но Гоэмон, слушая эти нелепицы, лишь мрачно посмеивался. Уж он-то точно знал причину столь трагического для турок происшествия.

Жан ла Валетт в счастливой суматохе празднований великой победы не забыл про странного аркебузира из Чипангу по имени Мачадо Родригеш, который проявил себя как выдающийся воин и большой хитрец. После поджога транспортных дхау Гоэмону не раз приходилось заниматься разведкой и различными диверсиями. Благодаря мальтийцам из отряда под его командованием, которые знали остров как свои пять пальцев, все задания гроссмейстера он выполнял с честью. Именно такой человек и нужен был ла Валетту для некой тайной миссии.

И Гоэмона, и Фернана де Алмейду за их боевые заслуги не только щедро наградили, но и пообещали осыпать золотом и милостями. Им всего лишь (всего лишь!) нужно было пробраться в столицу Турции, связаться с агентами Ордена и попытаться сделать все возможное и невозможное, чтобы османы и думать забыли про Мальту, потому что все ее крепости разрушены огнем турецкой артиллерии и нужно время, чтобы их восстановить.

Де Алмейда лишь покрутил головой – нет, ничего не выйдет. Гоэмон крепко сжал его плечо и твердо ответил: «Монсеньор, мы это сделаем!» Фидалго даже ужаснуться не успел тому, что сказал юноша, как аудиенция у Великого магистра была закончена, и их вежливо, едва не под руки, отвели к адмиралу Пьетро дель Монте, который должен был обеспечить будущих диверсантов транспортным средством, деньгами и всем необходимым для опаснейшего задания в Стамбуле.

Гоэмон больше недели готовил все, что ему было необходимо. Естественно, с помощью местных ремесленников-умельцев, которые работали на него с большим усердием, денно и нощно, ибо это был приказ самого ла Валетта. Конечно же, мастера работали по указаниям и под руководством Гоэмона. И когда наконец все было готово, впервые за время пребывания в земле идзинов Гоэмон почувствовал себя настоящим синоби. Ему сделали новые сюрикены, кусаригаму, острые металлические когти на ступни – ашико, и на руки – шуко, которые помогали с большой скоростью взбираться на деревья и стены, «кошку»-кагинаву и даже фукибари.

Оказалось, что алхимики госпитальеров знали множество сильнейших ядов, а один из оружейников рыцарей владел искусством изготовления духовых трубок, позаимствованным у народов Востока, с которыми Орден вел свои дела.

Но главным были, конечно же, взрывные устройства, крайне необходимые для диверсии. Защитники Бирги встречали атакующих янычар не только огнем из орудий, аркебуз и мушкетов, но и зажигательными снарядами. Они представляли собой небольшие гранаты в виде керамических горшочков, наполненных легкогорючими смесями и снабженных запалом. Фитили горшочков поджигались и специально обученные солдаты метали их на большое расстояние. Гранаты взрывались, и огонь, который трудно было потушить, охватывал большую площадь.

Другое приспособление в виде трубы извергало огонь. Оно было снабжено механизмом, выбрасывавшим два небольших железных или бронзовых цилиндра, наполненных порохом, которые в свою очередь, взрываясь, выстреливали пулями, поражая добрый десяток янычар.

А затем наступил черед перевоплощения и маскировки. Фернан де Алмейда и Гоэмон должны были исполнять роль рабов-гребцов на парусно-гребной фелуке. Быстроходное юркое суденышко имело пять пар весел и косой парус. Команда состояла из греков, которые хорошо знали турецкий язык, а капитаном фелуки адмирал дель Монте поставил настоящего турка-мусульманина, который служил Ордену верой и правдой много лет.

Все прошло наилучшим образом. Фелука в суматохе подготовки османов к новому походу на Мальту не вызвала у портовой стражи никаких подозрений. В стамбульской гавани Золотой Рог, разделившей столицу османов пополам, таких суденышек было великое множество; они исполняли посыльные функции, а также служили в качестве легкого транспортного средства, чтобы турки могли перебираться с южной половины Стамбула на северную, и наоборот.

Первая ночь ушла у Гоэмона на разведку, а через сутки пороховые склады арсенала со страшным грохотом взорвались. Когда это случилось, фелука уже вошла в пролив Босфор и взяла курс на Средиземное море. Глядя на зарево, охватившее полнеба, Гоэмон в некотором удивлении покачивал головой – задание оказалось гораздо легче, чем он предполагал. Охрана арсенала оказалась далеко не на высоте; да и чего было опасаться солдатам в столице собственного государства? К тому же дисциплина у конных тюфекчи – турецких мушкетеров – всегда хромала, в отличие от пехоты янычар…

Жан ла Валетт и впрямь не поскупился на награды. Гоэмон и Фернан де Алмейда уезжали с Мальты приятно отягощенные мешочками с золотыми дукатами. Ниндзя решительно отклонил предложение гроссмейстера стать одним из братьев Ордена, а что касается фидалго, то об этом он даже не помышлял. Де Алмейда любил свободу, вольный ветер и ни в коей мере не хотел запирать себя в каменном мешке монастырских или крепостных стен.

После некоторых размышлений и колебаний они отправились в Лижбоа. Для Гоэмона там начинался путь в Нихон, а фидалго надеялся на помощь влиятельных родственников, чтобы снять с себя наветы Мигела Диаша. Для этого он заручился рекомендательным письмом самого Великого магистра, который живописал подвиги ревностного христианина Фернана де Алмейды на ниве защиты христианских ценностей. А после победы над армией Сулеймана имя «ла Валетта» очень многое значило. Он считался спасителем Европы от мусульман.

Но все обошлось куда проще и гораздо счастливей, нежели думал фидалго. Оказалось, что Вашку Гонсалвеш времени даром не терял. Козни Мигела Диаша были разоблачены, а затем он был арестован коррехидором как главарь шайки разбойников и под пыткой дал нужные показания. Этому поспособствовало то обстоятельство, что алькальд, родственник Диаша, потерял свою должность из-за дворцовых интриг (де Алмейда подозревал, тут не обошлось без помощи его высокопоставленных родственников).

Но главный подарок ждал Фернана де Алмейду, когда он приехал в Монсанту. Дон Диего да Коста расторг помолвку своей дочери с Мигелем Диашем, и бедняжка Гразиела уже вознамерилась куковать без мужа до старости, тем более что фидалго исчез неизвестно куда, как в один из весенних дней 1567 года он неожиданно нарисовался у ворот асьенды. Тут-то она и вспомнила слова странного слуги де Алмейды, которые тот обронил на прощанье: «Запомните, сеньорита – надежда умирает последней. Не торопите ее».

Погулять на свадьбе Гоэмону не пришлось; он торопился к отплытию галеона «Падре Франсиско» в Чипангу. Будучи в Лижбоа, ниндзя купил себе место на корабле в качестве пассажира и внес задаток – часть оплаты за проезд. Расстались они с фидалго как братья; де Алмейда даже прослезился от переизбытка чувств. А сеньорита Гразиела неожиданно поцеловала Гоэмона, чем смутила его до чрезвычайности.

И вот он почти дома. Понаблюдав за тем, как переправили на берег его багаж, ниндзя ступил на дощатый причал Кагосимы с огромным душевным трепетом. Ему вдруг показалось, что это всего лишь сон. Но он длился недолго. Где-то неподалеку послышался мелодичный звон, Гоэмон встрепенулся, посмотрел в ту сторону и увидел… ямабуси, Учителя, с дорожным посохом в руках! Приветливо улыбаясь, старец время от времени потряхивал посохом, и перезвон колокольчиков, закрепленных в навершии посоха, вплетался в шум и гам порта, взбудораженного прибытием большого торгового судна «южных варваров».

Ямабуси подошел к Гоэмону, они обменялись поклонами, и горный отшельник буднично сказал, будто расстался со своим учеником всего несколько дней назад:

– Я ждал тебя завтра. Но кораблю помог попутный ветер, и вот ты здесь… Иди за мной.

Позвав носильщиков, Гоэмон поручил им свои вещи и неторопливо, с достоинством, как подобает человеку зрелому, заслуженному, пошагал вслед ямабуси. Он удивлялся: как старец узнал о его прибытии?! Впрочем, это было неважно. Главное, что он на родной земле, а все остальное – мелочи. Гоэмон шел, и его голова слегка кружилась от знакомых запахов, среди которых, на удивление, присутствовал даже запах сакуры, хотя она уже давно отцвела.

Трехстишие хокку сложилось в его голове совершенно неожиданно:

Вновь прилети весной!

Дом родной не забудь,

Ласточка, в дальнем пути!

Сноски

1

Ниндзюцу – тайное клановое боевое искусство, содержащее в себе комплексы знаний и умений по осуществлению диверсий и террора, методы проведения партизанских операций, разведку с использованием всех способов добывания и анализа информации. Жителям средневековой Японии акции ниндзя (адептов ниндзюцу) представлялись проделками демонов.

2

Хондо – остров Хонсю.

3

Сёгун – в японской истории так назывались люди, которые управляли (в отличие от императорского двора в Киото) Японией большую часть времени с 1192 года до периода Мэйдзи, начавшегося в 1868 году. Правительство сёгуна называлось бакуфу («палаточный лагерь» – место расположения полководца).

4

Синоби, синоби-но-моно – тот, кто крадется (яп.). Слово «ниндзя» в том виде, к которому мы привыкли, стало популярным сравнительно недавно – в конце девятнадцатого века. До этого момента чаще всего употреблялось «синоби». Японцы называли синоби «демонами ночи».

5

Сюрикен – дословный перевод: «лезвие, скрытое в руке»; японское метательное оружие скрытого ношения. Представляло собою небольшие клинки, изготовленные по типу повседневных вещей: звездочек, игл, гвоздей, ножей, монет и т. д.

6

Фукибари – духовое ружье, стреляющее отравленными стрелами. Трубки ружья могли быть разного размера – от совсем малого (чтобы спрятать во рту), до охотничьих фукибари длиной около 1,5 м.

7

Пагода – буддийское или индуистское сооружение культового характера. В Японии пагода представляет собой многоярусную башню, используемую в качестве храма.

8

Гэнин – «нижний ниндзя»; рядовой лазутчик, нижняя ступень в иерархии ниндзя.

9

Дзёнин – «высший ниндзя». Дзёнин заключал договоры с нанимателями, разрабатывал планы работы секретной службы, направлял деятельность зачастую мало связанных друг с другом «спецгрупп». Дзёнин был хранителем и воплощением традиций школы (рю) ниндзюцу, посвященный во все тонкости шпионской работы. Имя дзёнина было строго засекречено. Это гарантировало его безопасность, так как никто из рядовых лазутчиков, даже под пытками или позарившись на щедрую взятку, не мог рассказать врагу о нем ничего определенного.

10

Токонома – представляет собой неглубокую нишу в стене помещения, где располагается или традиционная японская гравюра, или свиток с каллиграфически написанным изречением, девизом или стихотворением, а также курильница с благовониями и часто икебана – небольшая цветочная композиция. Самого почетного гостя усаживают спиной к токонома.

11

Самураи – в феодальной Японии светские феодалы, начиная от крупных владетельных князей (даймё) и заканчивая мелкими дворянами; в узком и наиболее часто употребляемом значении – военно-феодальное сословие мелких дворян.

12

Хокку – трехстишие; жанр традиционной японской лирической поэзии вака (букв. «японская песнь»), известный с XIV века. Современное название – хайку.

13

Моммэ – японская единица веса. Один моммэ – примерно 3,75 г.

14

Тюнины представляли среднее звено в иерархии ниндзя. Это командиры небольших отрядов, как правило, в 30–40 человек. Тюнины решали конкретные задачи, осуществляя непосредственное руководство во время операций, ведали вопросами по налаживанию явок, вербовке осведомителей, тренировке личного состава, передавали приказы дзёнина рядовым синоби.

15

Сэнсэй («рожденный раньше»; старший, учитель) – в Японии вежливое обращение к значительному лицу или старшему по возрасту человеку.

16

Намбандзины – южные варвары (яп.); так японцы называли португальцев, первых из европейцев, посетивших Японию, из-за того, что их корабли приходили с юга. Кроме того, португальских моряков они считали грубыми и неучтивыми.

17

Нихон, Ниппон – начало Солнца (яп.); так японцы издревле называли свою страну.

18

Айны – древнейшее население Японских островов. Ни своим обликом, ни своей культурой айны не похожи ни на какой другой народ Восточной Азии. Ближе всего они к белой расе. На протяжении 650 лет айны воевали с японцами-захватчиками и были окончательно сломлены лишь к концу XVII века.

19

Бусидо – «путь воина» (яп.) – кодекс самурая, свод правил, рекомендаций и норм поведения истинного воина в обществе, в бою и наедине с собой, воинская мужская философия и мораль, уходящая корнями в глубокую древность.

20

Сакэ, нихонсю – национальный японский алкогольный напиток крепостью от 14,5° до 20°. Многие ошибочно именуют этот напиток рисовым вином или рисовой водкой, что в корне неправильно. Сакэ по технологии производства можно сравнить с пивом. Основу напитка традиционно составляют два ингредиента – вода и рис.

21

Катана – длинный японский меч (дайто).

22

Тайдзюцу – японское искусство ближнего боя без оружия.

23

Бу – денежная единица Японии из серебра и золота, проба которой постоянно ухудшалась. Серебряный бу был 975-й пробы и весил 2,6 г.

24

Танка – пятистрочная японская стихотворная форма (основной вид японской феодальной лирической поэзии), являющаяся разновидностью жанра вака.

25

Ронин – деклассированный самурай феодального периода Японии (1185–1868 гг.), потерявший покровительство сюзерена либо не сумевший уберечь своего господина от смерти.

26

Ронингаса – шляпа бродяг-самураев, прикрывавшая все лицо и по форме напоминающая абажур старинных ламп. Ронигаса имела впереди частые отверстия, через которые можно было смотреть.

27

Кимоно – до начала XIX века японцы так называли любую одежду.

28

Кусаригама – японское холодное оружие. Состоит из серпа (кама), к которому с помощью цепи (кусари) крепится ударный груз (фундо). Длина рукояти серпа может достигать 60 см, а серпа – до 20 см. Серп расположен перпендикулярно к рукояти, он заточен с внутренней, вогнутой стороны и заканчивается острием. Цепь крепится к другому концу рукояти или же к обуху серпа. Ее длина около 2,5 м.

29

Ри – древняя японская мера длины; один ри равнялся 3927 м.

30

Кэн – японская мера длины; один кэн – 1,81 м.

31

Дзори – сандалии, сплетенные из соломы или молодых побегов бамбука.

32

Камон – оригинальный знак рода, семьи или человека, достаточно известного, чтобы иметь личный символ. Этот знак не являлся гербом в общем смысле этого слова, так как не представлял собой геральдическую эмблему рода. Камон – это стилизованное изображение цветов, растений, животных, перьев и т. п., обычно вписанных в окружность. Традиционно камон имели двухцветную окраску.

33

Коннитива – добрый день (яп.); японское приветствие. Применяется ко всем, независимо от статуса собеседника.

34

Нэцкэ – миниатюрная скульптура. Использовалось в качестве подвесного брелока на традиционной японской одежде, которая была лишена карманов.

35

Сяку – старинная японская мера длины; 1 сяку = 10 сун = 30,3 см.

36

Тофу – «соевый творог» – пищевой продукт из соевых бобов, богатый белком. Обладает нейтральным вкусом, что является одним из преимуществ тофу и позволяет универсально использовать его в кулинарии.

37

Хитирики – старинный японский инструмент из группы гобоев. Несмотря на свою миниатюрность, хитирики воспроизводит насыщенный и громкий звук. Представляет собой двойную трость и корпус цилиндрической формы с отверстиями; его звук подобен кларнету.

38

Тё – японская мера длины; один тё – примерно 109 м.

39

Стража Овцы – время между 13 и 15 часами. До принятия григорианского календаря в Японии время исчислялось по «стражам», которые соответствовали 12 знакам зодиака китайского гороскопа и назывались их именами.

40

Нагината – японское холодное оружие с длинной рукоятью овального сечения (именно рукоятью, а не древком) и изогнутым односторонним клинком. Длина рукояти около 2 м, клинка – около 30 см. Является аналогом европейской глефы, но значительно легче. Была излюбленным оружием сохэев, монахов-воинов.

41

Икокудзин – человек из другой страны (яп.). Так японцы называли вообще всех иностранцев. Сокращенно – идзин. Когда в начале XVII века до Японии добрались английские и голландские авантюристы, их стали называть комодзин – красноголовые люди.

42

Чипангу – так назвал Японию великий путешественник Марко Поло. Это название прижилось и у португальцев.

43

Рё – вес монеты составлял около 15 г. Первые золотые монеты Японии (кон. XV – кон. XVI в.) назывались «кошу кин». Единицы измерения для этих монет были следующими: рё, бу = ¼ рё, шу = ¼ бу. Форма монет – овальная или прямоугольная.

44

Гоа – с 1510 года столица Португальской Индии. В Гоа находилась миссия иезуитов, отсюда вел свою миссионерскую деятельность Франсиск Ксавье (св. Франциск Ксаверий), здесь же он и похоронен.

45

Браса – старинная португальская мера длины; примерно 2,2 м.

46

Каракка – большое парусное судно XV–XVI вв., распространенное во всей Европе. Отличалось исключительно хорошей по тем временам мореходностью. Размеры каракки были самыми разнообразными. Для трехмачтовых каракк конца XV – нач. XVI в., таких как нао Христофора Колумба «Санта-Мария» и корабли Магеллана, типичной была длина 20–30 м, а водоизмещение – 100–200 тонн.

47

Джонка – традиционное китайское и японское парусное судно для плавания по рекам и вблизи морского побережья. Отличительные черты джонки – паруса из бамбуковых рей и циновок в форме четырехугольника, а также приподнятые нос и корма. Паруса можно сворачивать наподобие жалюзи. Массивный руль заменяет киль.

48

Марраны – термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков. Марраны, тайно продолжавшие исповедовать иудаизм, являлись главным объектом преследований испанской инквизиции.

49

День памяти святой Марии Магдалины – 22 июля (5 августа).

50

Мэкурабун – так японцы называли кобуксон, средневековый корейский броненосец. Первые записи о кобуксонах были сделаны между 1413 и 1415 гг. в «Анналах династии Чосон». Мэкурабун мог нести на борту более 30 пушек, которые имели собственные имена: Чхон («Небо»), Чи («Земля»), Хен («Черный»), Хван («Коричневый») и Сын («Победа»). Сын, самая легкая пушка, стреляла на 200 м, а Чхон, самая мощная, – на 600 м. Пушки Хен и Хван были орудиями среднего класса и обычно стреляли огненными стрелами. Во время боя мэкурабун направлялся прямо на строй неприятельских кораблей и пробивал им борта своим тараном.

51

Нагацуки – сентябрь в японском календаре.

52

Каминадзуки – октябрь по японскому календарю.

53

Мадре Деуш (Madrede Deus) – Матерь Божия (порт.).

54

Фидалго – португальский дворянин; то же, что в Испании идальго («сын значительного лица»). Различие такое же, как в написании дворянского титула «дон» (исп.) и «дом» (порт.).

55

Казадорес – легковооруженные пехотинцы (порт.).

56

Аква-вита – живая вода (лат.); крепкий алкогольный напиток, появившийся в XIII веке на территории Скандинавии. Для его изготовления использовали исключительно пшеничный спирт. Аква-виту настаивали на душистых травах и специях. Его крепость составляла 38–50°.

57

Дхау (дау, доу) – общее название разных арабских судов (багала, бателла, самбук, зарук и т. д.) с латинским парусным вооружением. Эти легкие, но прочные суда строили из тикового дерева, растущего в Индии.

58

Проа – узкое длинное судно с балансиром в виде бревна на одном из бортов. Балансир связан с корпусом двумя деревянными балками. Балансир находился всегда на наветренном борту. Управлялся проа рулевым веслом, которое при повороте переносили на нос, и, таким образом, нос становился кормой, а корма – носом. Парус имел форму низкого треугольника, трапеции или прямоугольника.

59

Кулеврины, полукулеврины – длинноствольные артиллерийские орудия различных калибров. Применялись в европейских армиях и на флотах в XV–XVII вв. для стрельбы на дальние расстояния.

60

Маринеро – обученные матросы; матросы высшей статьи. Груметы – палубные матросы; к разряду груметов относились также корабельные мальчики (юнги).

61

Тапробана – остров Цейлон.

62

Крузейро – золотая португальская монета; первая чеканка крузейро из гвинейского золота относится к 1457 году, когда португальцы стали ввозить золото из Гвинеи и Золотого Берега.

63

Джезаир-эль-Комра – Коморские острова. В арабских источниках они часто назывались Малыми Лунными островами, в противоположность Мадагаскару, который именовался Большим Лунным островом.

64

Галиот – представлял собой уменьшенную галеру с 16–20 веслами на борт. Типичный галиот имел длину 27 м, ширину 3 м (при осадке менее 2 м) и мачту, на которой нес один латинский парус. Артиллерийское вооружение галиота состояло из одной 16 или 24-фунтовой пушки и нескольких вертлюжных пушек калибром поменьше. Экипаж: капитан, примерно 80 гребцов, 60 солдат и канониры. Фуста – такое же судно, как галиот, только меньших размеров, с 10–15 гребными скамьями на борт. Количество гребцов – около 60 чел., солдат – 30–40 и несколько канониров. Бергантина – узкий и быстрый корабль с 10–15 веслами на борт. Экипаж бергантины состоял из 30 гребцов и 20 солдат. Вся ее артиллерия состояла из нескольких вертлюжных пушек. Венецианская бергантина имела в длину 16 м, в ширину 2 м. Иногда бергантины называли бригантинами. Вариантом бергантины была саэттия – еще более узкая и скоростная лодка, использовавшаяся для курьерских целей.

65

Клыч, кылыч – сабля с изогнутым клинком и елманью – расширением в верхней трети клинка от острия. Клычи XVI века отличались значительной длиной клинка (до 90–100 см). Массивная елмань позволяла использовать клычи против воинов в доспехах высокой степени защиты.

66

Лижбоа – город Лиссабон.

67

Коку – традиционная японская мера объема, примерно равен 180,4 литра (150 кг). Это среднее количество риса, потребляемое взрослым человеком в течение года. Число коку риса являлось основной мерой богатства и служило денежным эквивалентом в средневековой Японии. Размер жалованья самурая и доходность провинций определялись в коку.

68

Пинта – старинная мера емкости для жидких тел; имеет разные значения в пределах 0,47–0,9 л. Здесь имеется в виду английская имперская пинта, равная 0,57 л.

69

Асьенда – крупное частное поместье в Испании и Португалии.

70

Альгвасил – в Испании и Португалии младшее должностное лицо, ответственное за выполнение приказов суда и трибуналов. Альгвасилу подчинялись алькальды и исполняли роль полицейских.

71

Алькальд – в средневековой Португалии и Испании времен Реконкисты административная и военная должность, соответствующая воеводе на Руси.

72

Спокойной ночи (исп.).

73

Коррехидор – исправник; административная и судебная должность в городах и провинциях феодальной Португалии и Испании.

74

Додзё – «место, где ищут путь»(яп.). Изначально это место для медитаций и других духовных практик в японском буддизме и синтоизме. Позже этот термин стал употребляться для обозначения места, где проходят тренировки в боевых искусствах.

75

Дукат – высокопробная золотая монета, которая чеканилась с 1284 года в Венеции и получила широкое распространение по всей Европе. Вес дуката 3,5 г.

Content

Виталий Гладкий
Ниндзя в тени креста

Глава 1 Гоэмон

Глава 2 Схватка в харчевне

Глава 3 Киото

Глава 4 Фокусник

Глава 5 Ниндзя-то

Глава 6 Португалец

Глава 7 В тени креста

Глава 8 Гоа

Глава 9 Пираты Вако

Глава 10 Остров

Глава 11 Один в море

Глава 12 Португальский галеон

Глава 11 Турецкие пираты

Глава 12 Лижбоа

Глава 13 Лесные разбойники

Глава 14 Монсанту

Глава 15 Засада

Глава 16 Ростовщик-марран

Глава 17 Осада мальты

Вместо эпилога

Сноски